# Дестроер 1 - 10

Мерфи, Сапир Уоррен

1 Создан, Разрушитель, 1973 г. 2 Проверка смерти, январь 1972 г. 3. Китайская головоломка, март 1972 г. 4. Исправление мафии 1978 года 5. Доктор Землетрясение, сентябрь 1972 г. 6. Терапия смерти, декабрь 1983 г. 7. Бюст Союза, 1973 год. 8. Погоня на высшем уровне, 1974 год. 9. Щит убийства, апрель 1973 г. 10-й террористический отряд 1973 г. 1 Created, the Destroyer 1973 2 Death Check Jan-1972 3 Chinese Puzzle Mar-1972 4 Mafia Fix 1978 5 Dr. Quake Sep-1972 6 Death Therapy Dec-1983 7 Union Bust 1973 8 Summit Chase 1974 9 Murder's Shield Apr-1973 10 Terror Squad 1973


Разрушитель. 1. Созданный


Этот роман - художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются продуктом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными событиями, местами или людьми, живыми или мертвыми, является полностью случайным.


(Примечание редактора: Когда мы решили переиздать эту книгу, Чиун, Мастер синанджу, чьи подвиги описаны в этой серии, сказал нам, что он напишет предисловие. Мы не могли найти никого, кто сказал бы ему "нет", и мы не осмеливались поступить иначе.)


ПРЕДИСЛОВИЕ


Чиуном, Правящим мастером синанджу.


ТЫ ЧИТАЕШЬ ЛОЖЬ


Не верьте тому, что вы читаете в этой книге. Им уже слишком поздно все исправлять, и вам не следует поощрять этих людей к попыткам.


Эта книга называется "переиздание", что, по-видимому, является новым издательским словом Pinnacle для обозначения тонкой ткани лжи и искажений, которая повторяется по крайней мере один раз.


Ты знаешь, что когда эта предполагаемая книга была первоначально напечатана, в ней отсутствовала даже моя фотография? Так что теперь они исправляют ситуацию. Хах! Быстро. Повернись назад. Посмотри на обложку еще раз. Видишь? Бледный кусочек свиного уха, показанный там, бесспорно, похож на моего ученика Римо. Обратите внимание на морщинки слабости вокруг глаз. Обратите внимание на слюнявые губы, показывающие ленивость существа. Обратите внимание на большой белый нос, эталон уродства для цивилизованных людей во всем мире.


Но, подождите. Кто этот азиат на обложке? Кто этот старик?


Я знаю, что задумали эти люди. Они пытаются обмануть вас, заставив поверить, что это лицо Мастера, в попытке обманом заставить некоторых людей купить этот сборник литературного утиного помета.


НЕ ДАЙТЕ СЕБЯ ОДУРАЧИТЬ


Это не мой портрет. Лицо, которое они изображают, - жестокое, суровое, злое лицо. Где любовь, доброта, общая мягкость, которая присуща моему лицу? (Для редакторов Pinnacle: «выражение лица» означает, как кто-то выглядит.-Чиун.)


В ЭТОЙ КНИГЕ СОДЕРЖИТСЯ ЕЩЕ БОЛЬШЕ


Я ненадолго появляюсь в этой дрянной рукописи. Писака Мерфи описывает меня как учителя каратэ. Называть искусство синанджу каратэ - все равно что называть полуденное солнце фонариком. Вот и все для Мерфи.


Я собираюсь рассказать вам кое-что об этой книге. Она называется Созданный, разрушитель. Все знают, что ее настоящее название "Чиун встречает бледный кусок свиного уха".


И затем они называют Мастеров Синанджу убийцами. Мы не убийцы, а ассасины. Если бы в Америке были компетентные ассасины, а не самодеятельные любители, ваша цивилизация была бы более упорядоченной. Но чего вы можете ожидать от страны, которая сняла бы свои прекрасные дневные сны, чтобы показать толстяков, орущих о Гейтуотере? Я не забуду их за это.


И еще один… о, зачем беспокоиться? Пытаться исправить типичный набор ошибок Мерфи - все равно что пытаться вычерпать океан ложкой.


ПОЗДРАВЛЯЮ


К счастью, из-за канцелярской ошибки со стороны the scribbler я создал своих собственных последователей, которые получают крупицы компенсирующей правды, чтобы остановить эту порочную пропаганду. Если вы среди них, вам очень повезло. Вы осознали всю прелесть этой серии, то есть меня.


Но не пишите мне в Pinnacle, ибо тогда вы подвергнете себя всевозможным просьбам о разном мусоре, который исходит от этого издателя.


Когда у тебя есть Чиун, тебе больше ничего не нужно.


ПОСЛЕДНИЙ ОБМАН


Pinnacle Books предложила Мерфи шанс исправить некоторые ошибки в этой куче мусора. Я предупреждал его, что лучше бы ему этого не делать: его вероломство должно остаться нетронутым на протяжении веков как демонстрация того, как низко некоторые люди опускаются только для того, чтобы обогатиться.


Вместо этого, по доброте душевной, я предложил помочь разобраться с этим предисловием. Он сказал, что они напечатают его в том виде, в каком я его написал, я не доверяю этим людям.


Пусть они знают сейчас, что я прочитаю каждое слово на этих страницах.


Вы читаете английский перевод моих замечаний. Он не так хорош, как настоящий язык, но это лучше, чем ничего. Когда вы закончите с тем, что я говорю, ВЫБРОСЬТЕ ЭТУ КНИГУ. Это не принесет тебе ничего хорошего.


С умеренной терпимостью к тебе,


Я навсегда,


Чиун


Мастер синанджу.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Все знали, почему Римо Уильямс должен был умереть. Начальник полицейского управления Ньюарка сказал своим близким друзьям, что Уильямс был жертвой групп по защите гражданских прав.


«Кто когда-нибудь слышал о полицейском, отправляющемся на стул ... и за убийство наркоторговца? Может быть, отстранение от должности ... может быть, даже увольнение ... но стул? Если бы этот панк был белым, Уильямс не получил бы стул ».


Обращаясь к прессе, шеф полиции сказал: «Это трагический инцидент. Уильямс всегда имел хорошую репутацию полицейского».


Но репортеров не обманули. Они знали, почему Уильямс должен был умереть. «Он был сумасшедшим. Господи, ты не мог снова выпустить этого сумасшедшего на улицы. Как он вообще попал в полицию? Избивает человека до полусмерти, оставляет его умирать в переулке, роняет свой значок в качестве улики, а затем надеется выйти сухим из воды, крича "подстава". Чертов дурак ».


Адвокат защиты знал, почему его клиент проиграл. «Этот проклятый значок. Мы не могли обойти это доказательство. Почему он не признался, что избил того бродягу? Несмотря на это, судья никогда не должен был отдавать ему кресло ».


Судья был совершенно уверен, почему он приговорил Уильямса к смерти. Это было очень просто. Ему сказали.


Не то чтобы он знал, почему ему так сказали. В определенных кругах вы не задаете вопросов о приговорах.


Только один человек понятия не имел, почему приговор был таким суровым и таким быстрым. И его недоумение прекратилось бы в 11:35 той ночью. После этого это не имело бы никакого значения.


Римо Уильямс сидел на койке в своей камере и курил сигареты. Его светло-каштановые волосы были коротко выбриты на висках, где охранники должны были установить электроды.


Серые брюки, выдаваемые всем заключенным в тюрьме штата, уже были разрезаны почти до колен. Белые носки были свежими и чистыми, за исключением серых пятен от пепла, который он уронил. Он перестал пользоваться пепельницей за день до этого.


Каждый раз он просто бросал докуренную сигарету на серый крашеный пол и наблюдал, как угасает ее жизнь. Она даже не оставляла следа, просто догорала медленно, едва заметно.


В конце концов охранники открывали дверь камеры и просили заключенного убрать окурки. Они ждали снаружи камеры, Римо между ними, пока заключенный подметал.


И когда Римо вернут, не останется никаких следов того, что он когда-либо курил там или что сигарета погасла на полу.


Он не мог оставить в камере смертников ничего, что могло бы остаться. Койка была стальной, и на ней не было краски, на которой можно было бы даже нацарапать его инициалы. Матрас заменили бы, если бы он его порвал.


У него не было шнурков, чтобы что-либо где-либо завязать. Он не мог даже разбить единственную лампочку над головой. Она была защищена стеклянной пластиной со стальной оплеткой.


Он мог разбить пепельницу. Это он мог сделать, если бы захотел. Он мог нацарапать что-нибудь в белой эмалированной раковине без пробки и с одним краном.


Но что бы он написал? Совет? Записку? Кому? Для чего? Что бы он им сказал?


Что ты делаешь свою работу, тебя повышают, и однажды темной ночью они находят в переулке мертвого наркоторговца на твоем участке, и у него в руке твой значок, и они не дают тебе медаль, они попадаются на подставу, и ты получаешь стул.


Это ты оказываешься в доме смерти - месте, куда ты хотел отправить так много людей, так много бандитов, панков, убийц, лжецов, толкачей, отбросов, которые охотились на общество. И тогда люди, правильные и добрые, ради которых ты потел и рисковал своей шеей, восстают в своем величии и поворачиваются против тебя.


Что ты делаешь? Внезапно они посылают людей к председательству - судей, которые не даруют смерть хищникам, но даруют ее защитникам.


Ты не можешь написать это в раковине. Поэтому ты зажигаешь еще одну сигарету и бросаешь горящий окурок на пол и смотришь, как он горит. Дым завивается и исчезает, не успев подняться на три фута. И затем окурок гаснет. Но к тому времени у вас есть еще один, готовый зажечь, и еще один, готовый бросить.


Римо Уильямс вынул изо рта сигарету с ментолом, поднес ее к лицу так, чтобы он мог видеть красные угольки, пропитанные ароматом мяты, затем бросил ее на пол.


Он взял новую сигарету из одной из двух пачек, лежавших рядом с ним на коричневом шерстяном одеяле. Он посмотрел на двух охранников, стоявших к нему спиной. Он не разговаривал с ними с тех пор, как два дня назад попал в камеру смертников.


Они никогда не прогуливались утренними часами, разглядывая витрины и ожидая, когда их назначат детективами. Их никогда не подставляли в переулке с толкачом, у которого, как у трупа, не было при себе нужных вещей.


Они возвращались домой ночью и оставляли тюрьму и закон позади. Они ждали своих пенсий и утепленного коттеджа на пятом году жизни. Они были клерками правоохранительных органов.


Закон.


Уильямс посмотрел на только что зажженную сигарету в своей руке и внезапно возненавидел ментоловый привкус, который был похож на вкус "Викс". Он оторвал фильтр и бросил его на пол. Затем он зажал неровный конец сигареты между губами и глубоко затянулся.


Он затянулся сигаретой и откинулся на спинку койки, выпуская дым к цельному оштукатуренному потолку, который был таким же серым, как пол, стены и перспективы тех охранников в коридоре.


У него были сильные, резкие черты лица и глубоко посаженные карие глаза, в уголках которых появлялись морщинки, но не от смеха. Римо редко смеялся.


Его тело было крепким, грудь глубокой, бедра, возможно, немного широковаты для мужчины, но не слишком велики для его мощных плеч.


Он был кирпичиком линии в старшей школе и убийством при защите. И все это не стоило воды из душа, которая уносила пот в канализацию.


Итак, кто-то забил.


Внезапно лицевые мышцы Римо напряглись, и он снова сел. Его глаза, сфокусированные без определенного расстояния, внезапно различили каждую линию на полу. Он увидел раковину и впервые по-настоящему увидел твердый серый металл решетки. Он раздавил сигарету носком ботинка.


Ну, черт возьми, они не забили… не через его слот. Они никогда не проходили через середину линии. И если он оставил только это, он оставил что-то.


Он медленно наклонился вперед и потянулся к сгоревшим окуркам на полу.


Заговорил один из охранников. Он был высоким мужчиной, и его униформа была слишком тесна в плечах. Римо смутно помнил, что его звали Майк.


«Это будет очищено», - сказал Майк.


«Нет, я сделаю это», - сказал Римо. Слова выходили медленно. Сколько времени прошло с тех пор, как он говорил в последний раз?


«Вы хотите чего-нибудь поесть ...?» голос охранника затих. Он сделал паузу и посмотрел в конец коридора. «Уже поздно, но мы могли бы вам что-нибудь принести».


Римо покачал головой. «Я только закончу уборку. Сколько у меня времени?»


«Около получаса».


Римо не ответил. Он стер пепел своими большими квадратными руками. Если бы у него была швабра, дело пошло бы лучше.


«Есть ли что-нибудь, что мы можем тебе предложить?» - Спросил Майк.


Римо покачал головой. «Нет, спасибо.» Он решил, что охранник ему нравится. «Хочешь сигарету?»


«Нет. Я не могу здесь курить».


«Оу. Ну что, хочешь пачку? У меня есть две пачки».


«Не смог этого вынести, но все равно спасибо».


«Должно быть, у тебя тяжелая работа», - солгал Римо.


Охранник пожал плечами. «Это работа. Ты знаешь. Не то что отбивать ритм. Но мы все равно должны следить за этим».


«Да», - сказал Римо и улыбнулся. «Работа есть работа».


«Да», - сказал охранник. Наступила тишина, тем более громкая, что ее однажды нарушили.


Римо попытался придумать, что сказать, но не смог.


Охранник заговорил снова. «Священник будет здесь через некоторое время.» Это было почти вопросом.


Римо поморщился. «Больше власти ему. Я не был в церкви с тех пор, как был служкой при алтаре. Черт возьми, каждый панк, которого я арестовываю, говорит мне, что он был служкой при алтаре, даже протестанты и евреи. Может быть, они знают что-то, чего не знаю я. Может быть, это поможет. Да, я увижусь со священником ».


Римо вытянул ноги и подошел к решетке, на которую он положил правую руку. «Это адский бизнес, не так ли?»


Охранник кивнул, но оба мужчины отступили на шаг от решетки.


Охранник сказал: «Я могу позвать священника прямо сейчас, если хочешь.»


«Конечно», - сказал Римо. «Но через минуту. Подожди».


Охранник опустил глаза. «У нас не так много времени».


«У нас есть несколько минут.»


«Хорошо. Он все равно будет здесь без нашего звонка».


«Это рутина?» Последнее оскорбление. Они попытались бы спасти его смертную душу, потому что это было прописано в уголовном кодексе штата.


«Я не знаю», - ответил он. «Я здесь всего два года. За это время у нас никого не было. Послушай, я пойду посмотрю, готов ли он».


«Нет, не надо».


«Я вернусь. Просто дойди до конца коридора».


«Конечно, продолжай», - сказал Римо. Спорить не стоило. «Не торопись. Мне жаль».


ГЛАВА ВТОРАЯ


В тюрьме штата ходила легенда о том, что приговоренные к смертной казни обычно ели более сытную еду в ночь казни, чем начальник тюрьмы Мэтью Уэсли Джонсон. Сегодняшний вечер не стал исключением.


Начальник тюрьмы попытался сосредоточиться на вечерней газете. Он прислонил ее к нетронутому подносу с ужином на своем офисном столе. Загудел кондиционер. Ему пришлось бы присутствовать при казни на электрическом стуле. Это была его работа. Какого черта не звонил телефон?


Джонсон посмотрел в иллюминатор. Ночные катера медленно двигались вверх по узкой черной реке к сотням пирсов и доков, усеявших близлежащее морское побережье, их огни мигали кодами и предупреждениями приемникам, которые редко бывали там.


Он взглянул на часы. Осталось всего двадцать пять минут. Он вернулся к "Ньюарк Ивнинг Ньюс". Уровень преступности рос, предупреждала статья на первой полосе. Ну и что, подумал он. Он растет с каждым годом. Зачем постоянно помещать это на первую полосу, чтобы возбудить людей? Кроме того, теперь у нас есть решение проблемы преступности. Мы собираемся казнить всех полицейских. Он подумал о Римо Уильямсе в камере.


Давным-давно он решил, что его беспокоит запах. Не от ужина с замороженным ростбифом, к которому он до этого не притрагивался, а от предвкушения ночи. Может быть, если бы он был чище. Но был запах. Даже с вытяжным вентилятором был запах. Горящая плоть.


Сколько их было за семнадцать лет? Семь человек. Сегодня будет восемь. Джонсон помнил каждого из них. Почему не зазвонил телефон? Почему губернатор не позвонил с отсрочкой приговора? Римо Уильямс не был бандитом. Он был полицейским, черт возьми, полицейским.


Джонсон перелистал внутренние страницы газеты в поисках криминальных новостей. Мужчина обвиняется в убийстве. Он прочитал статью в поисках подробностей. Поножовщина с участием негра в Джерси-Сити. Он, вероятно, доберется до этого человека. Драка в баре. Это было бы квалифицировано как непредумышленное убийство. Там нет смертного приговора. Хорошо.


Но сегодня вечером здесь был Уильямс. Джонсон покачал головой. К чему пришли суды? Были ли они в панике из-за этих групп по защите гражданских прав? Разве они не знали, что каждая жертва должна приводить к еще большей жертве, пока у тебя ничего не останется? Казнить полицейского за убийство панка? Должно ли было за десятилетием прогресса последовать десятилетие закона о самосуде?


Прошло три года с момента последней казни. Он думал, что все меняется. Но быстрота предъявления Уильямсу обвинения и суда, быстрое отклонение его апелляции, и теперь этот бедняга ждет в доме смерти.


Черт возьми. Зачем ему нужна была эта работа? Джонсон посмотрел через свой широкий дубовый стол на фотографию в рамке в углу. Мэри и дети. Где еще он мог достать 24 000 долларов в год? Поделом ему за поддержку политических победителей.


Почему этот ублюдок не позвонил с просьбой о помиловании? Скольких людей они ожидали, что он поджарит за 24 000 долларов?


На частной линии его телефона цвета слоновой кости загорелась кнопка. Облегчение отразилось на его широких шведских чертах. Он поднес трубку к уху. «Джонсон слушает», - сказал он.


«Рад застать тебя здесь, Мэтт», - раздался знакомый голос по телефону.


Где, черт возьми, вы думали, я буду, подумал Джонсон. Он сказал: «Рад слышать вас, губернатор. Вы не представляете, насколько хорошо.»


«Мне жаль, Мэтт. Прощения не будет. Даже отсрочки».


«О», - сказал Джонсон; его свободная рука скомкала газету.


«Я прошу об одолжении, Мэтт».


«Конечно, губернатор, конечно», - сказал Джонсон. Он сдвинул газету с края стола в корзину для мусора.


«Через несколько минут монах-капуцин и его эскорт будут в тюрьме. Возможно, сейчас он направляется в ваш офис. Пусть он поговорит с этим, как его там, Уильямсом, тем, кто умрет. Пусть другой человек станет свидетелем казни с контрольной панели ».


«Но с панели управления очень мало видно», - сказал Джонсон.


«Какого черта. Пусть он все равно остается там».


«Это противоречит правилам разрешать...»


«Мэтт. Давай. Мы больше не дети. Пусть он остается там.» Губернатор больше не спрашивал; он рассказывал. Взгляд Джонсона переместился на фотографию его жены и детей.


«И еще кое-что. Этот наблюдатель из какой-то частной больницы. Государственный департамент учреждений дал им разрешение на получение тела этого Уильямса. Какое-то исследование криминального разума, что-то вроде доктора Франкенштейна. У них там будет машина скорой помощи, чтобы забрать это. Оставьте сообщение у ворот. У них будет письменное разрешение от меня ».


Начальником Джонсоном овладела усталость.


«Хорошо, губернатор. Я прослежу, чтобы это было сделано».


«Хорошо, Мэтт. Как дела у Мэри и детей?»


«Прекрасно, губернатор. Просто прекрасно».


«Что ж, передай им мои наилучшие пожелания. На днях я остановлюсь».


«Прекрасно, губернатор, прекрасно».


Губернатор повесил трубку. Джонсон посмотрел на телефон в своей руке. «Иди к черту», - прорычал он и швырнул его на рычаг.


Его ненормативная лексика напугала его секретаршу, которая только что тихо проскользнула в кабинет походкой, которую она обычно приберегала для прохождения мимо групп заключенных.


«Здесь священник и еще один мужчина», - сказала она. «Мне привести их?»


«Нет», - сказал Джонсон. «Пусть священника отведут вниз, чтобы он увидел заключенного, Уильямса. Пусть другого мужчину сопроводят в дом смерти. Я не хочу их видеть».


«А как насчет нашего капеллана, смотритель? Разве это не странно...?»


Перебил Джонсон. «Весь этот чертов бизнес с тем, чтобы быть государственным палачом, странный, мисс Скэнлон. Просто делайте, что я говорю».


Он развернулся в кресле, чтобы посмотреть на кондиционер, нагнетающий прохладный, свежий, чистый воздух в его офис.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Римо Уильямс лежал на спине с закрытыми глазами, тихо барабаня пальцами по животу. Что вообще такое смерть? Как сон? Ему нравилось спать. Большинству людей нравилось спать. Зачем бояться смерти?


Если бы он открыл глаза, он увидел бы клетку. Но в своей личной тьме он на мгновение почувствовал себя свободным, свободным от тюрьмы и людей, которые хотели его убить, свободным от серых решеток и резкого верхнего света. Темнота была мирной.


Он услышал мягкий ритм шагов по коридору, громче, громче, громче. Затем они остановились. Послышались голоса, зашуршала одежда, звякнули ключи, а затем со щелчком открылась дверь камеры. Римо моргнул от желтого света. Монах в коричневой рясе, сжимающий черный крест с серебряным Христом, стоял в дверях камеры и ждал. Темный капюшон скрывал глаза монаха. Он держал распятие в правой руке, левая, по-видимому, была спрятана под складками его одежды.


Охранник, отступив от двери камеры, сказал Римо: «Священник».


Римо сел на койке, вытянув ноги перед собой. Он прислонился спиной к стене. Монах стоял неподвижно.


«У тебя есть пять минут, отец», - сказал охранник. Ключ снова щелкнул в замке.


Монах кивнул. Римо указал на пустое место рядом с ним на койке.


«Спасибо», - сказал монах. Держа распятие, как пробирку, которую он боялся расплескать, он сел. Его лицо было жестким и изрезанным морщинами. Его голубые глаза, казалось, ожидали от Римо удара, а не спасения. Капельки пота на его верхней губе отразили свет от лампочки.


«Ты хочешь быть спасенным, сын мой?» спросил он. Это было довольно громко для такого личного вопроса.


«Конечно», - сказал Римо. «А кто не знает?»


«Хорошо. Ты знаешь, как проверить свою совесть, совершить акт раскаяния?»


«Смутно, отец. Я...»


«Я знаю, сын мой. Бог поможет тебе.»


«Да», - сказал Римо без энтузиазма. Если бы он покончил с этим быстро, возможно, у него было бы время для еще одной сигареты.


«Каковы твои грехи?»


«Я действительно не знаю».


«Мы можем начать с нарушения заповеди Господа не убивать»..


«Я не убивал».


«Сколько людей?»


«Включая Вьетнам?»


«Нет, Вьетнам не в счет».


«Это не было убийством, да?»


«На войне убийство не является смертным грехом».


«Как насчет мира, когда государство говорит, что вы сделали, но вы этого не делали? Как насчет этого?»


«Ты говоришь о своем убеждении?»


«Да.» Римо уставился на свои колени. Это может продолжаться всю ночь.


«Что ж, в таком случае...»


«Хорошо, отец. Я признаюсь в этом. Я убил человека», - солгал Римо. Его брюки из свежей серой саржи даже не успели протереться на коленях.


Римо заметил, что капюшон монаха был идеально чистым, к тому же безупречно новым. Была ли это улыбка на его лице?


«Позарился на чью-либо собственность?»


«Нет».


«Украденный?»


«Нет».


«Нечистые действия?»


«Секс?»


«Да».


«Конечно. В мыслях и поступках».


«Сколько раз?»


Римо почти попытался оценить. «Я не знаю. Достаточно».


Монах кивнул. «Богохульство, гнев, гордыня, ревность, обжорство?»


«Нет», - сказал Римо довольно громко.


Монах наклонился вперед. Римо мог видеть пятна табака на его зубах. Легкий, едва уловимый запах дорогого лосьона после бритья донесся до его ноздрей. Монах прошептал: «Ты чертов лжец».


Римо отпрыгнул назад. Его ноги коснулись пола. Его руки взметнулись вверх, как будто для отражения удара. Священник продолжал неподвижно наклоняться вперед. И он ухмылялся. Священник ухмылялся. Охранники не могли видеть этого из-за капюшона, но Римо мог. Государство сыграло с ним свою последнюю шутку: перепачканный табаком, ухмыляющийся, ругающийся монах.


«Ш-ш-ш», - сказал человек в коричневой мантии.


«Ты не священник», - сказал Римо.


«И ты не Дик Трейси. Говори потише. Ты хочешь спасти свою душу или свою задницу?»


Римо уставился на распятие, серебряного Христа на черном кресте и черную пуговицу у ног.


Черная кнопка?


«Послушай. У нас не так много времени», - сказал человек в мантии. «Ты хочешь жить?»


Слово, казалось, выплыло из души Римо. «Конечно».


«Встань на колени».


Римо одним плавным движением опустился на пол. Койка была на уровне его груди, подбородок находился выше угловатых складок халата, обозначавших колени.


Распятие приблизилось к его голове. Он посмотрел на серебристые ступни, пронзенные серебряным гвоздем. Рука мужчины обхватила живот Христа.


«Притворись, что целуешь ноги. ДА. Ближе. Вот черная таблетка. Проглоти ее зубами. Продолжай, но не откусывай от нее ».


Римо открыл рот и сомкнул зубы вокруг черной кнопки под серебряными ножками. Он увидел, как заколыхалась мантия, когда мужчина встал, закрывая обзор охраннику. Таблетка выпала. Он был твердым, вероятно, пластиковым.


«Не разбивай скорлупу. Не разбивай скорлупу», - прошипел мужчина. «Засунь это в уголок рта. Когда тебе на голову наденут шлем, чтобы ты не мог пошевелиться, сильно вгрызи в таблетку и проглоти ее целиком. Не раньше. Ты слышишь?»


Римо подержал таблетку на языке. Мужчина больше не улыбался.


Римо свирепо посмотрел на него. Почему все важные решения в его жизни были навязаны ему, когда у него не было времени подумать? Он проглотил таблетку языком. Яд? В этом нет смысла. Выплюнь это? Что потом?


Терять нечего. Проигрывать? Он не выигрывал. Римо попытался попробовать таблетку, не позволяя ей прикоснуться к зубам. Вкуса не было. Монах навис над ним. Римо положил таблетку под язык и произнес очень быструю и очень искреннюю молитву. «Хорошо», - сказал он.


«Время вышло», - прогремел голос охранника.


«Да благословит тебя Бог, сын мой», - громко сказал монах, осеняя себя крестным знамением с распятием. Затем, шепотом: «Увидимся позже».


Он вышел из камеры, склонив голову, держа перед собой распятие, а в левой руке сверкала сталь. Сталь? Это был крюк.


Римо положил правую руку на койку и поднялся на ноги. Казалось, слюна хлынула ему в рот. Ему ужасно хотелось проглотить. Зажать таблетку. Под языком. Прямо там, где он есть. Хорошо, теперь глотай… осторожно.


«Все в порядке, Римо», - сказал охранник. «Пора идти».


Дверь камеры была открыта, по одному охраннику с каждой стороны. Крупный светловолосый мужчина и обычный тюремный капеллан ждали в центре камеры смертников. Монах ушел. Римо проглотил еще раз, очень осторожно, зажал таблетку языком и вышел им навстречу.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Гарольду Хейнсу это не понравилось. Четыре казни за семь лет, и внезапно государству пришлось прислать электриков, чтобы они повозились с блоком питания.


«Обычная проверка», - сказали они. «Вы не пользовались им три года. Мы просто хотим убедиться, что это сработает».


И теперь это просто звучало неправильно. Бледное лицо Хейнса склонилось к серой панели регулятора высотой в голову, когда он поворачивал реостат. Краем глаза он на мгновение взглянул на стеклянную перегородку, отделяющую диспетчерскую от кабинетной.


Генераторы заработали на полную мощность. Резкий желтый свет слегка потускнел, когда электричество утекло в комнату с креслами.


Хейнс покачал головой и снова убавил подачу сока. Генераторы возобновили свое низкое, злобное гудение, но звучали как-то не так. В этой казни не было ничего правильного. Было ли это трехлетним увольнением?


Хейнс поправил свою серую хлопчатобумажную форму, накрахмаленную почти до болезненных складок. Этот был полицейским. Итак, Уильямс был полицейским. Ну и что?


Хейнс видел, как четверо отправились в путь в его кресле, а Уильямс был его пятым. Он сидел в кресле, слишком окаменевший, чтобы говорить или двигать кишечником, а затем оглядывался по сторонам. Храбрые сделали это, те, кто не побоялся открыть глаза.


И Гарольд Хейнс позволил бы ему подождать. Он отложил бы включение напряжения до тех пор, пока начальник не бросит сердитый взгляд в сторону диспетчерской. И тогда Гарольд Хейнс помог бы Уильямсу, убив его.


«Что-то случилось?» - раздался голос.


Хейнс внезапно развернулся, как будто учитель застукал его за игрой с самим собой в комнате для мальчиков.


Невысокий темноволосый мужчина в черном костюме, с серым металлическим атташе-кейсом в руках, стоял у панели управления.


«Что-то случилось?» мягко повторил мужчина. «Ты выглядишь немного взволнованной. Лицо раскраснелось.»


«Нет», - отрезал Хейнс. «Кто вы такой и что вам здесь нужно?»


Мужчина слегка улыбнулся, но не пошевелился в ответ на резкий вопрос.


«В офисе начальника тюрьмы тебе сказали, что я приду».


Хейнс быстро кивнул. «Да, верно, они сделали.» Он повернулся обратно к пульту управления, чтобы произвести последнюю проверку. «Он будет здесь через минуту», - сказал Хейнс, взглянув на вольтметр. «С того места, где мы находимся, вид невелик, но если подойти к стеклянной перегородке, то все будет хорошо видно».


«Спасибо», - сказал темноволосый мужчина, но не двинулся с места. Он подождал, пока Хейнс займется своими игрушками смерти, затем осмотрел стальные заклепки у основания крышки генератора. Он сосчитал про себя: «Один, два, три, четыре… вот оно».


Он аккуратно установил атташе-кейс у основания панели, где он касался пятой заклепки в ряду. Заклепка была ярче остальных, и на то была веская причина. Она была не стальной, а магниевой.


Мужчина небрежно обвел взглядом комнату, Хейнса, потолок, стекло, и когда он, казалось, сосредоточился на кресле смертника, его правая нога незаметно прижала атташе-кейс к пятой заклепке, которая сдвинулась на восьмую дюйма.


Раздался слабый щелчок. Мужчина отошел от панели к стеклянной перегородке.


Хейнс не слышал щелчка. Он поднял взгляд от циферблатов на панели управления. «Вы из штата?» он спросил.


«Да», - сказал мужчина и, казалось, был очень занят, наблюдая за креслом.


Через две комнаты от нас доктор Марлоу Филлипс налил крепкого скотча в стакан для воды, затем поставил бутылку виски обратно в белый шкафчик для лекарств. За несколько мгновений до этого он повесил трубку. Это был надзиратель. Он почти закричал, когда надзиратель сказал ему, что ему не придется проводить вскрытие Уильямса.


«Очевидно, Уильямс обладает некоторыми необычными характеристиками», - сказал ему начальник тюрьмы. «Какая-то исследовательская группа хочет заполучить его тело. Не спрашивай меня, в чем все это заключается. Будь я проклят, если знаю. Но я не думал, что ты будешь возражать.»


Разум? Филлипс вдохнул прекрасный аромат алкоголя, нашептывающий успокаивающие послания всей его нервной системе. Он был тюремным врачом почти тридцать лет. Он провел тринадцать вскрытий убитых на электрическом стуле мужчин. И он знал - неважно, что говорилось в книгах, или в государстве, или в его собственных знаниях и умениях, - что их убил не стул, а нож для вскрытия.


Электрический разряд оглушил их, парализовал, разрушил их нервную систему и поставил их на грань смерти. Они умрут. Спасти их было невозможно. Но вскрытие, в течение нескольких минут после поражения электрическим током, действительно завершило работу, он был убежден.


Доктор Филлипс посмотрел на бокал в своей руке. Так началось тридцать лет назад. Его первое вскрытие, и «мертвец» дернулся, когда скальпель вошел в его плоть. Это никогда не повторялось, но и не должно было повториться. доктор Филлипс был убежден. Так это и началось. Всего один глоток, чтобы забыться.


Но не сегодня вечером. Всего один бокал, чтобы отпраздновать. Я свободен. Пусть кто-нибудь другой убьет бедного полумертвого ублюдка или позволит ему дожить свои последние несколько минут целым и невредимым. Он залпом допил виски и вернулся к аптечке.


Вопрос застрял у него в голове: что необычного в Уильямсе? Его последнее обследование не выявило никаких отклонений, за исключением высокой толерантности к боли и исключительно быстрых рефлексов. В остальном он был совершенно нормален.


Но доктор Филлипс не мог беспокоиться о таких мелочах. Он снова открыл аптечку и потянулся за лучшим лекарством в мире.


На самом деле это была не миля. Для этого она была слишком короткой. Весь проклятый коридор был слишком коротким. Римо шел позади надзирателя. Он чувствовал близость охранников позади себя, но не смотрел на них. Его мысли были заняты таблеткой. Он продолжал глотать и глотал, держа таблетку зажатой под языком. Он никогда не знал, что может создать столько слюны.


Его язык онемел. Он едва чувствовал таблетку. Была ли она все еще там? Он не мог дотянуться рукой, чтобы узнать наверняка. Уверен? В чем был уверен? Может быть, ему следует рассказать об этом. Может быть, если бы он мог увидеть это снова. И если бы он увидел это, что тогда? Что бы он с этим сделал? Покажите это начальнику тюрьмы и попросите его провести анализ? Может быть, он мог бы сбегать в аптеку в Ньюарке или сесть на самолет до Парижа и пройти обследование там? Да, это было бы прекрасно. Может быть, начальник тюрьмы пошел бы на это. И охранники. Он забрал бы их всех с собой. Сколько их там было, трое из них, четверо, пятеро? Сотня? Это было целое государство против него. Впереди маячила последняя дверь.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Римо сел в кресло в одиночестве. Он никогда не думал, что сделает это. Он держал руки на коленях. Может быть, они не казнили бы его электрическим током, если бы знали, что он никогда не пошевелит руками по собственной воле. Ему захотелось помочиться. Гигантский потолочный вытяжной вентилятор шумно жужжал у него над головой.


У каждой руки был охранник, и они положили его руки на подлокотники кресла, и они привязали его руки к подлокотникам кресла металлическими ремнями, и Римо удивился, что он позволил им сделать это так легко, как будто хотел им помочь. И ему захотелось закричать. Но он этого не сделал и позволил им пристегнуть его ноги к ножкам стула еще большим количеством ремней.


А затем он закрыл глаза и покатал таблетку под левым глазным зубом, чтобы удобнее было ее раскалывать.


Он позволил им закрепить на его голове маленький металлический полушлем, напоминающий сеть ремней внутри футбольного шлема. Лента внутри шлема прижимала его лоб к спинке деревянного стула. Прикосновение к его шее было холодным, холодным как смерть.


А затем Римо Уильямс сильно вгрызся в таблетку, достаточно сильно, чтобы хрустнуть зубами, но они не хрустнули. И сладкая теплая слизь заполнила его рот и смешалась со слюной, и он проглотил всю сладость и ракушки, которые были у него во рту.


Затем он весь согрелся и стал сонным, и, казалось, больше не имело значения, что они собирались его убить. Итак, он открыл глаза и увидел их, стоящих там, охранников, начальника тюрьмы, и был ли это служитель или священник? Это определенно не было похоже на монаха. Может быть, так оно и было. Возможно, это было то, что они всегда делали с казнями: дать человеку почувствовать, что у него есть шанс, чтобы он пошел на это добровольно.


«У тебя есть какие-нибудь последние слова ... ?» Это был голос начальника тюрьмы? Римо попытался покачать головой, но она была прикована к креслу. Он не мог пошевелиться. Была ли это таблетка или ремни, которые удерживали его? Внезапно вопрос стал захватывающим. Когда мягкая, теплая темнота окутала его, Римо решил, что когда-нибудь он должен разобраться в этом вопросе. Он проспит до завтра.


Гарольд Хейнс, его посетитель, о котором теперь совершенно забыли, смотрел сквозь стеклянную перегородку, ожидая, что начальник тюрьмы разозлится. На этот раз репортеров не пустили, и несколько стульев в комнате были пусты. В завтрашних газетах будет всего несколько абзацев, и имя Гарольда Хейнса не будет упомянуто. Если бы присутствовали репортеры, были бы большие истории, рассказывающие обо всем, даже о человеке, который переключал рубильники, Гарольде Хейнсе. Начальник тюрьмы не двигался. Уильямс тоже. Он казался расслабленным. Был ли он без сознания? Его глаза были закрыты. Его руки были безвольны. Ублюдок был без сознания.


Что ж, Хейнс разбудил бы его, все в порядке. Было бы постепенное нарастание тока, затем полная сила.


Теперь Хейнс тяжело дышал, поток ласкал, пробуждал, затем медленно нарастал до кульминации и финального прилива сока в небеса. Он почувствовал жар собственного дыхания, когда страж отступил от кресла и кивнул в сторону диспетчерской. Хейнс медленно повернул сдвоенные реостаты. Генераторы загудели. Тело Уильямса резко выпрямилось в кресле. Хейнс медленно ослабил реостаты. Он уже почти ощущал слабый сладковатый запах горелой свинины, щекочущий носы тех, кто находился в комнате.


Страж снова кивнул. И Хейнс бросил еще один заряд в Уильямса, когда загудели генераторы.


Тело снова дернулось, затем осело на сиденье. Хейнс, задыхаясь от потрясающего чувства свободы, отключил подачу сока и позволил генераторам заглохнуть. Все было кончено.


Он заметил, что его посетитель ушел. Он продолжал щелкать выключателями, отключая цепи. Он был разгневан плохими манерами своих посетителей, плохим освещением в прессе, плохим звуком генераторов. Что-то, очень многое, было не так. Завтра, пообещал он себе, он собирается разобрать всю панель управления, чтобы посмотреть, что с ней не так.


Тело Римо Уильямса мирно обмякло в кресле. Его голова, склонившаяся к плечу, со стуком упала на грудь, когда охранники освобождали его обмякшее тело от бинтов. Доктор Филлипс, который вошел в комнату после того, как действие электрического тока закончилось, небрежно приложил стетоскоп к груди Уильямса, констатировал его смерть и ушел.


Служители исследовательского центра немедленно получили разрешение начальника тюрьмы на перемещение тела. Они осторожно подняли тело Уильямса на носилки на колесиках, затем накрыли его простыней. Охранникам показалось довольно странным, что служители в белых одеждах поспешили перенести тело, как будто мертвые не могли ждать.


Сопровождающие довольно официально положили руки Уильямса на пряжку его ремня. Но когда они быстро толкали носилки по темным тюремным коридорам, руки соскользнули с носилок, так что его распростертое тело стало похоже на ныряльщика, приступающего к деловой части полуприбыли. Санитары подтолкнули носилки, простыни на которых едва волочились по земле, к двери, ведущей на погрузочную площадку во дворе тюрьмы.


Там ждала новенькая машина скорой помощи "Бьюик" с открытыми дверцами. Санитары подняли носилки на колесиках в машину скорой помощи, затем закрыли двери автомобиля, окна которого были затемнены. Окна по бокам также были затемнены. Внутри темноволосый мужчина, который стоял рядом с Хейнсом в рубке управления, сбросил одеяло с колен, как только двери со щелчком закрылись. В правой руке он держал наготове шприц. Левой он включил верхний свет, затем наклонился над телом и разорвал серую тюремную рубашку. Он осторожно нащупал пятое ребро, затем вонзил иглу сквозь плоть в сердце Римо. Он осторожно нажимал на поршень, медленно, равномерно, пока вся жидкость не вылилась в тело Римо.


Он вытащил иглу, осторожно удерживая ее на пути входа.


Когда оно было извлечено из тела, он отбросил его в угол, затем поднял руку к потолку и снял кислородную маску на трубке. Он мог слышать шипение кислорода, который начал перекачиваться в тот момент, когда маска была снята с крепления на потолке.


Он надвинул маску на все еще бледное лицо Римо, затем подождал, глядя на часы. Через минуту он прижался ухом к груди Римо. На его губах медленно появилась улыбка.


Он выпрямился, снял маску, вернул ее на место в кронштейне, убедился, что подача кислорода отключена, затем постучал в окно за головой водителя.


Двигатели скорой помощи кашлянули, и большой "Бьюик" тронулся в путь.


Примерно в пятнадцати милях от тюрьмы машина скорой помощи остановилась на боковой дороге. Один из сопровождающих, сменивший свою белую одежду на гражданский костюм, выбрался с переднего сиденья и подошел к припаркованной машине, на крыло которой прислонился мужчина с крюком вместо левой руки, небрежно курящий сигарету.


Человек с крючком передал ключи дежурному, бросил сигарету, затем потрусил к задней части машины скорой помощи. Он постучал в дверь и ровным тоном произнес: «Макклири».


Двери распахнулись, и он шагнул в транспортное средство одним плавным движением, почти как большая кошка, ныряющая в пещеру.


Темноволосый мужчина закрыл двери. Макклири быстро прошаркал к месту рядом с телом, все еще неподвижным на черной коже носилок. Макклири повернулся к другому мужчине и сказал: «Ну?»


«У нас есть победитель, Конн», - сказал темноволосый мужчина. «Я думаю, у нас есть победитель».


«Никто не выигрывает в этом наряде», - сказал человек с крюком. «Никто не выигрывает.»


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Воздух в машине скорой помощи был насквозь пропитан слабительными для приема внутрь, когда машина проезжала мимо. «Вероятно, из-за высокого содержания кислорода», - подумал про себя Макклири.


Он сосредоточился на человеке на поднятых носилках в середине машины скорой помощи и радовался каждому движению вверх-вниз большой груди, прикрытой простыней. Это был тот самый человек. Он может быть ответом.


«Включите свет», - сказал Макклири.


«Ты уверен, Конн? Мне сказали, что нет огней.»


«Огни», - повторил Макклири. «Всего на минуту».


Темноволосый мужчина пошевелил рукой, и внезапно помещение залилось ярким желтым свечением. Макклири моргнул, а затем сфокусировался на лице, высоких скулах, закрытых глазах, веках, которые скрывали темно-карие круги, гладкой белой коже, отмеченной лишь едва заметным шрамом на подбородке.


Макклири моргнул, и Макклири уставился на него. Он уставился на самый большой банк, в котором он когда-либо был. Это нарушало все правила, которым его когда-либо учили, относительно всех яиц в одной корзине. Это было неправильное решение, но это было единственное решение.


И, если бы дышащее человеческое тело на носилках работало, работало бы гораздо больше. Гораздо больше людей жило бы на земле, которую они любили. Величайшая нация на земле могла бы выжить так, как ей было предназначено выжить. И все это могло бы остаться с дремлющим телом с закрытыми веками, мерцающим при ярком свете на оттенок темнее, чем нормальная кожа мужчины. Эти веки. Макклири видел их раньше. И тогда на них тоже засиял свет.


Только это был солнечный свет, жаркое солнце Вьетнама, и морской пехотинец спал под деревянным каркасом серого дерева.


Макклири тогда служил в ЦРУ. Одетый в армейскую форму, он поднялся на холм в сопровождении двух морских пехотинцев.


Это было безвыходное военное время. Через несколько месяцев он должен был вернуться домой. Но прямо сейчас у Макклири было задание.


В маленькой деревне на американской границе вьетконговец устроил штаб-квартиру. Цель ЦРУ: проникнуть в главное здание связи и захватить записи, список основных сторонников Вьетконга в Сайгоне.


Если бы фермерский дом, который был определен как центр связи для вьетконговцев, подвергся обычной атаке, когда люди медленно продвигались вперед, коммунисты могли бы сжечь свои списки контактов. ЦРУ хотело получить списки.


Макклири разработал план, согласно которому полная рота морских пехотинцев должна была атаковать здание, при этом никто не искал укрытия, что было почти атакой камикадзе. Макклири надеялся, что это произойдет достаточно быстро, чтобы не тратить время на запись или что-то еще.


Морские пехотинцы придали ему компанию. Но когда он подошел к капитану, командовавшему подразделением, капитан просто кивнул на покрытую брезентом груду, на которой сидели два морских пехотинца, баюкая на руках своих М-ль.


«Что это?"» Спросил Макклири.


«Ваши записи», - небрежно сказал капитан. Он был маленьким, худощавым человеком, которому удавалось сохранять форму выглаженной даже в боевых условиях.


«Но нападение? Ты не должен был начинать его до моего прихода сюда».


«Ты нам не был нужен», - сказал капитан. «Забирай свои записи и уноси отсюда свою задницу. Мы сделали свою работу».


Макклири начал что-то говорить, затем повернулся и пошел к брезенту. После 20 минут листания толстых пергаментов с китайскими надписями Макклири улыбнулся и кивнул в знак уважения капитану морской пехоты.


«Я сделаю доклад с выражением благодарности ЦРУ», - сказал он.


«Ты сделаешь это», - угрюмо сказал капитан.


Макклири взглянул на фермерский дом. На его высохших глинобитных стенах не было отметин от пуль.


«Как ты вошел? Со штыками?»


Капитан поднял шлем правой рукой и почесал волосы на виске. «И да, и нет».


«Что ты имеешь в виду?»


«У нас есть этот парень. Он делает такие вещи.»


«Какие вещи?»


«Нравится эта сделка с фермерским домом. Он их выполняет».


«Что?»


«Он приходит и убивает людей. Мы используем его для одиночных нападений на позиции, для работы в ночное время. Он, э-э, просто производит, вот и все. Это намного проще, чем составлять случайные списки ».


«Как он это делает?»


Капитан пожал плечами. «Я не знаю. Я никогда не спрашивал его. Он просто делает это».


«Я думаю, он должен получить за это Почетную медаль Конгресса», - сказал Макклири.


«Для чего?» спросил капитан. Он выглядел смущенным.


«За то, что сам добыл эти чертовы записи. За убийство… скольких людей?»


«Я думаю, там было пятеро.» Капитан все еще выглядел смущенным.


«За это и за убийство пяти человек».


«Для этого?»


«Конечно».


Капитан пожал плечами. «Уильямс делает это постоянно. Я не знаю, что такого особенного в этот раз. Если мы сейчас устроим шумиху, его переведут. В любом случае, он не любит медали ».


Макклири уставился на капитана, ища следы лжи. Их не было.


«Где он?» - Спросил Макклири.


Капитан кивнул. «У того дерева».


Макклири увидел эту бочкообразную грудь в развилке дерева, шлем, натянутый на голову. Он взглянул на фермерский дом, скучающего капитана, а затем снова на человека под деревом.


«Следи за этими записями», - сказал он, затем медленно подошел к дереву и встал над спящим морским пехотинцем.


Он сбросил шлем с головы с достаточной ловкостью, чтобы не нанести травму.


Морской пехотинец моргнул, затем лениво открыл эти веки.


«Как тебя зовут?» - Спросил Макклири.


«Кто ты?»


«Майор», - ответил Макклири. Он носил листья на плечах для удобства. Он видел, как морской пехотинец смотрел на них.


«Меня зовут, сэр, Римо Уильямс», - сказал морской пехотинец, начиная подниматься.


«Оставайся там», - сказал Макклири. «Ты получил записи?»


«Да, сэр. Я сделал что-нибудь не так?»


«Нет. Ты думаешь сделать карьеру в морской пехоте?»


«Нет, сэр. Моя заминка заканчивается через два месяца».


«Что ты собираешься делать, когда выйдешь?»


«Возвращайся в полицейское управление Ньюарка и толстей за письменным столом».


«Это пустая трата хорошего человека».


«Да, сэр».


«Ты когда-нибудь думал о вступлении в ЦРУ?»


«Нет».


«А ты бы хотел?»


«Нет».


«Ты не передумаешь?»


«Нет, сэр.» Морской пехотинец был почтителен с угрюмостью, которая дала Макклири понять, что "сэр" - это короткие удобные слова, просто чтобы избежать осложнений или вовлеченности.


«Это Ньюарк, штат Нью-Джерси», - спросил Макклири. «Не Ньюарк, штат Огайо?»


«Да, сэр».


«Хорошая работа».


«Спасибо, сэр», - сказал морской пехотинец и закрыл глаза, не потрудившись потянуться за шлемом в качестве тени.


Это был последний раз, когда Макклири видел эти крышки закрытыми. Это было очень давно. И прошло много времени с тех пор, как Макклири работал в ЦРУ.


Уильямс так же мирно спал под действием наркотиков. Макклири кивнул темноволосому мужчине. «Хорошо, выключи свет.»


Внезапная чернота была такой же ослепительной, как и яркость.


«Дорогой сукин сын, не так ли?"» Спросил Макклири. «Ты проделал хорошую работу».


«Спасибо».


«Есть сигарета?»


«Ты когда-нибудь носишь их с собой?»


«Не тогда, когда я с тобой», - сказал Макклири.


Двое мужчин рассмеялись. И Римо Уильямс издал низкий стон.


«У нас есть победитель», - снова сказал темноволосый мужчина.


«Да», - сказал Макклири. «Его боль только начинается.» Двое мужчин снова рассмеялись. Затем Макклири тихо сидел и курил, наблюдая, как сигарета разгорается оранжево-красным светом при каждой его затяжке.


Через несколько минут машина скорой помощи свернула с простой двухполосной дороги на магистраль Нью-Джерси, шедевр шоссейной инженерии и скуки от вождения. Несколько лет назад у него были лучшие показатели безопасности в Соединенных Штатах, но растущий контроль политиков над дорогой, ее персоналом и полицией штата превратил его в одно из самых опасных высокоскоростных шоссе в мире.


Машина скорой помощи с ревом умчалась в ночь. Макклири выкурил еще пять сигарет, прежде чем водитель притормозил и постучал в окно позади себя,


«Да?» Спросил Макклири.


«До Фолкрофта осталось всего несколько миль».


«Хорошо, продолжайте», - сказал Макклири. Много больших шишек ждали, когда эта посылка прибудет в Фолкрофт.


Путешествие длилось сто минут, когда машина скорой помощи съехала с асфальтированной дороги, и ее колеса начали взбивать гравий. Машина скорой помощи остановилась, и человек с крюком выпрыгнул из задней двери машины скорой помощи. Он быстро огляделся. Никого не было видно. Он повернулся лицом к передней части большого "Бьюика". Над головой маячили высокие железные ворота, единственный вход в высокие каменные стены. Над воротами в октябрьском лунном свете поблескивала бронзовая вывеска. Ее мрачные буквы гласили: Фолкрофт.


Внутри машины скорой помощи еще один стон.


И, вернувшись в тюрьму, Гарольд Хейнс понял, что было не так. Свет не погас, когда умер Римо Уильямс.


В этот момент «труп» Римо Уильямса вкатывался через ворота Фолкрофта, и Конрад Макклири подумал про себя: «Мы должны повесить табличку с надписью "Оставьте всякую надежду, вы, кто входит сюда».


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


«Он уже в медицинском?» - спросил мужчина с лимонным лицом, сидящий за безупречно чистым столом со стеклянной столешницей, за его спиной темнел тихий Лонг-Айленд-Саунд, а компьютерные розетки ждали у его пальцев, как металлические дворецкие разума.


«Нет, я оставил его лежать на лужайке, чтобы он мог умереть от переохлаждения. Таким образом, мы сможем завершить работу государства», - прорычал Макклири. Он был истощен, опустошен ошеломляющим истощением напряжения.


Он терпел это напряжение в течение четырех месяцев - от организации стрельбы в Ньюарк-аллее до казни прошлой ночью. И теперь начальник подразделения Гарольд В. Смит, единственный человек в Фолкрофте, который знал, на кого все на самом деле работают, этот сукин сын со своими бухгалтерскими отчетами и компьютерами, спрашивал его, должным ли образом он присматривал за Римо Уильямсом.


«Ты не должен быть таким обидчивым, Макклири. Мы все были в напряжении», - сказал Смит. «Мы все еще не вышли из затруднительного положения. Мы даже не знаем, сработает ли наш новый гость. Ты знаешь, это совершенно новая тактика для нас ».


У Смита был замечательный способ объяснить то, о чем вы были полностью осведомлены. Он сделал это с такой небрежностью и искренностью, что Макклири захотелось разбить компьютерные розетки своим крючком и размазать их по безупречному серому костюму Смита. Макклири, однако, только кивнул и сказал: «Должен ли я сказать ему, что это займет всего пять лет?»


«Боже, мы сегодня в отвратительном настроении», - сказал Смит в своей обычной профессорской манере. Но Макклири знал, что он его достал.


Пять лет. Такова была первоначальная договоренность. Через пять лет вышел из бизнеса. Именно это сказал ему Смит пять лет назад, когда они оба уволились из Центрального разведывательного управления.


На Смите был тот же самый проклятый серый костюм. Который выглядел чертовски странно, потому что они вдвоем находились на моторной лодке в десяти милях к востоку от Аннаполиса в Атлантике.


«Через пять лет все это должно завершиться», - сказал Смит. «Это ради безопасности нации. Если все пойдет хорошо, нация никогда не узнает о нашем существовании и конституционное правительство будет в безопасности. Я не знаю, санкционировал ли это Президент. У меня есть один контакт, которого вам не разрешено знать. Я ваш контакт. Больше никто. Все остальные глухи, немы и слепы ».


«Ближе к делу, Смитти», - сказал Макклири. Он никогда не видел Смита таким потрясенным.


«Я выбрал тебя, потому что у тебя нет реальных связей с обществом. Разведен. Нет семьи. Никаких перспектив когда-либо ее завести. И ты также, несмотря на некоторые одиозные недостатки характера, ... ну, довольно компетентный агент.»


«Прекрати нести чушь. Что мы делаем?»


Смит уставился на пенящиеся волны. «Эта страна в беде», - сказал он.


«У нас всегда какие-нибудь неприятности», - сказал Макклири.


Смит проигнорировал его. «Мы не можем справиться с преступностью. Это так просто. Если мы живем в рамках конституции, мы теряем всякую надежду на равенство с преступниками или, по крайней мере, с организованными. Законы не работают. Головорезы побеждают ».


«Какое нам до этого дело?»


«Это наша работа. Мы собираемся остановить головорезов. Единственные другие варианты - полицейское государство или полный крах. Ты и я - третий вариант».


«Мы выступаем под названием CURE, проект психологических исследований, спонсируемый Фондом Фолкрофта. Но мы собираемся действовать вне закона, чтобы покончить с организованной преступностью. Мы собираемся сделать все, за исключением реального убийства, чтобы поменяться ролями. А затем мы распадаемся ».


«Никаких убийств?» Спросил Макклири.


«Никто. Они считают, что мы и так достаточно опасны. Если бы мы не были в таком отчаянии в этой стране, нас с тобой здесь бы не было ».


Макклири хорошо видел влагу в глазах Смита. Значит, он любил свою страну. Ему всегда было интересно, что двигало Смитом. Теперь он знал.


«Ни за что, Смитти», - сказал Макклири. «Мне жаль».


«Почему?»


«Потому что я вижу, как всю нашу компанию, всех, кто знает об этой штуке с CURE, переправляют на какой-нибудь дерьмовый остров в Тихом океане после того, как мы закрываем магазин. Любой, кто что-нибудь знает об этом, будет мертв. Ты думаешь, они рискнут, пока мы с тобой будем писать наши мемуары? Ни в коем случае, Смитти. Ну, не я, детка.»


Смит напрягся. «Ты уже внутри. Извини».


«Ни за что».


«Ты знаешь, что я не могу отпустить тебя живым».


«Прямо сейчас я могу выбросить тебя за борт.» Макклири сделал паузу. «Разве ты не видишь, Смитти? Это уже началось. Ты убиваешь меня, я убиваю тебя. Никаких убийств, да?»


«Внутренний персонал разрешен. Безопасность.» Его рука была занята в кармане куртки.


«Пять лет?» Спросил Макклири.


«Пять лет».


«Ты знаешь, я все еще верю, что наши кости будут белеть на песке на каком-нибудь тихоокеанском острове».


«Такая возможность существует. Так что давайте не будем упоминать о трудностях в нашем разделе. Только я и ты. Другие выполняют свою работу, не подозревая. Достаточно хорошо?»


«А мы привыкли смеяться над камикадзе», - сказал Макклири.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


На это ушло более пяти лет. КЮРЕ обнаружил, что преступность крупнее, организованнее, чем самые сильные подозрения Вашингтона.


Целые отрасли промышленности, профсоюзы, полицейские управления, даже законодательное собрание штата контролировались синдикатами. Политические кампании стоили денег, и преступность их получала. Сверху пришло слово: «ЛЕКАРСТВО для продолжения операций на неопределенный срок».


Фолкрофт обучил сотни агентов, каждый из которых знал особую работу, но ни один не знал ее цели. Некоторые были распределены в правительственные учреждения по всей стране. Под прикрытием людей из ФБР, налоговых инспекторов или инспекторов по зерну они собирали обрывки информации.


Специальный отдел создал сеть информаторов, которые передавали неосторожные слова из джиновых заводов, игорных заведений, публичных домов. Агентов учили использовать пятидолларовую купюру или даже взятку большего размера. Завсегдатаи баров, сутенеры, шлюхи, даже клерки на кассах невольно внесли свой вклад в CURE, забирая мелочь у парня в квартале, или мужчины в офисе, или той дамы, которая пишет книгу. Несколько слов за несколько баксов.


Букмекер из Канзас-Сити думал, что продался конкурирующему синдикату, когда за 30 000 долларов рассказал, как работают его боссы.


Толкач из Сан-Диего, который каким-то образом так и не был осужден судом, несмотря на многочисленные аресты, всегда держал в кармане десятицентовики для долгих телефонных звонков, которые он делал из автоматов.


Яркий молодой юрист вырос в нечестном профсоюзе Нового Орлеана, продолжая выигрывать дела, пока однажды ФБР не получило таинственный отчет на 300 страницах, который позволил Министерству юстиции предъявить обвинения лидерам профсоюза. Яркий молодой адвокат внезапно стал очень неуклюжим в суде. Осужденные профсоюзные рэкетиры не получили шанса на месть. Молодой человек просто покинул штат и исчез.


Высокопоставленный полицейский чиновник в Бостоне попал впросак на ипподроме. Богатый житель пригорода, пишущий роман, одолжил ему 40 000 долларов. Все, что молодой автор хотел знать, это кто из полицейских был в чьем блокноте. Конечно, он не стал бы называть имен. Но они были ему нужны, чтобы прочувствовать его работу.


И за всем этим стояло ИСЦЕЛЕНИЕ. Информация в миллионах слов, бесполезная информация, большие прорывы, ложные зацепки хлынули в Фолкрофт, якобы направляясь к людям, которых никогда не было, к корпорациям, которые существовали только на бумаге, к правительственным агентствам, которые, казалось, никогда не выполняли государственную работу.


В Фолкрофте армия клерков, большинство из которых думали, что работают на Налоговую службу, записывала информацию о деловых сделках, налоговых декларациях, отчетах по сельскому хозяйству, азартным играм, наркотикам, обо всем, что могло быть запятнано преступностью, а также о том, чего, по их мнению, быть не могло.


И факты были загружены в гигантские компьютеры в одном из многих закрытых участков холмистой местности Фолкрофта.


Компьютеры сделали то, что не удавалось ни одному человеку. Они увидели закономерности, возникающие из явно не связанных между собой фактов, и благодаря их схемам широкая картина преступности в Америке выросла перед глазами руководителей Фолкрофта. Начало раскрываться то, как организованное беззаконие.


ФБР, Министерство финансов и даже ЦРУ получили специальные отчеты, удачные зацепки. И КЮРЕ действовала по-разному, там, где правоохранительные органы были бессильны. Криминальный авторитет из Таскалузы внезапно получил документальное доказательство того, что коллега, человек, с которым он разделял преступления в Алабаме, планировал захват власти. Коллега получил таинственную информацию о том, что вор в законе планировал его устранить. Это закончилось войной, которую оба проиграли.


Крупный местный стрелок из Нью-Джерси сменил командование, когда внезапные вливания больших денег привели к тому, что честные повстанцы победили у урн для голосования в союзе. Это также привело к тому, что человек, который подсчитывал голоса, тихо удалился на Ямайку.


Но вся операция была медленной, убийственно медленной. ЛЕЧЕНИЕ нанесло свои удары, но не нанесло по-настоящему завершающих ударов по гигантским синдикатам, которые продолжали расти, процветать и протягивать свои денежные щупальца во все сферы американской жизни.


Внедрение агентов в определенные сферы - особенно в столичный район Нью-Йорка, где "Коза Ностра" работала более слаженно и эффективно, чем любая гигантская корпорация, - было подобно выпуску голубей в стаю ястребов. Информаторы исчезли. Глава специального подразделения сети информаторов был убит. Его тело так и не было найдено.


Макклири научился жить с тем, что он называл «месячными".» Подобно агонии месячных у женщины, Смит ругал ее каждые тридцать дней.


«Вы тратите достаточно денег», - говорил он. «Вы используете достаточно людей и оборудования. Вы тратите на магнитофоны больше, чем армия на оружие. И все же рекруты, которых вы нам приводите, не справляются с этой работой ».


И Макклири дал бы свой обычный ответ. «Наши руки связаны. Мы не можем применить силу.»


Смит усмехался. «В Европе, где, как вы, возможно, помните, мы добились большого успеха в борьбе с немцами, нам не нужна была сила. ЦРУ использует очень мало силы против русских и делает это довольно хорошо. Но вы… у вас должны быть пушки против этих хулиганов ».


«Вы очень хорошо знаете, сэр, мы имеем дело не с хулиганами.» Макклири начал бы закипать. «И вы чертовски хорошо знаете, что в Европе за нами следовали армии против немцев, и целый военный истеблишмент ждал нас против русских. И все, что у нас здесь есть, - это эти чертовы компьютеры».


Смит выпрямлялся за своим столом и властно командовал: «Компьютеры были бы достаточно хороши, если бы у нас был подходящий персонал. Найдите нам людей, которые знают, что они делают».


Затем он отправлял свои отчеты наверх, говоря, что компьютеров недостаточно.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


В течение пяти лет распорядок был одним и тем же, пока однажды весенним утром в два часа ночи, когда Макклири пытался усыпить себя второй пинтой ржаного виски, Смит не постучал в дверь его номера в Фолкрофте.


«Держись подальше», - крикнул Макклири. «Кто бы ты ни был».


Дверь медленно открылась, и рука змеей потянулась к выключателю. Макклири сидел в шортах на большой фиолетовой подушке, зажав бутылку между ног.


«О, это ты», - сказал он Смиту, который был одет так, словно был полдень, в белую рубашку, полосатый галстук и неизменный серый костюм.


«Сколько у тебя серых костюмов, Смитти?»


«Семь. Протрезвись. Это важно».


«Для тебя важно все. Скрепки, копирка, объедки от ужина.» Он наблюдал, как Смит оглядывает комнату: разнообразную порнографию, написанную маслом, фотографии и эскизы, шкаф высотой 8 футов, заставленный бутылками ржаного пива, подушки, разбросанные по полу, и, наконец, розовые шорты Макклири.


«Как вы знаете, у нас были проблемы в районе Нью-Йорка. Мы потеряли семь человек, не найдя ни одного тела. Как вы знаете, у нас проблема с человеком по имени Максвелл, на которого у нас даже нет ни строчки.»


«Правда? Это интересно. Мне было интересно, что случилось со всеми этими людьми. Забавно, что мы их не видели поблизости.»


«Мы собираемся не высовываться в Нью-Йорке, пока не будет готово наше новое подразделение».


«Больше корма».


«Не в этот раз.» Смит закрыл за собой дверь. «Нам дали разрешение, весьма избирательное, но тем не менее, разрешение применять силу. Лицензию на убийство».


Макклири выпрямился. Он поставил бутылку. «Самое время. Всего пятеро мужчин. Это все, что мне нужно. Сначала мы заберем твоего Максвелла. А затем и вся страна».


«Там будет один человек. Вы завербуете его на этой неделе и разработаете программу его обучения через тридцать дней».


«Ты не в своем чертовом уме.» Макклири вскочил с подушек и заходил по комнате. «Ты не в своем чертовом уме», - заорал он. «Один человек?»


«Да».


«Как ты втянул нас в эту сделку?»


«Вы знаете, почему у нас никогда раньше не было такого персонала. Наверху боялись. Они все еще боятся. Но они считают, что один человек не может причинить большого вреда, а если и причинит, то его легко устранить».


«Они чертовски правы, он не причинит большого вреда. От него также не будет много пользы. Он не произведет достаточного всплеска, чтобы его стереть. И когда он это получит?»


«Ты вербуешь другого».


«Ты хочешь сказать, что у нас даже нет одного в режиме ожидания? Мы предполагаем, что наш человек неуничтожим?»


«Мы ничего не предполагаем».


«Тебе не нужен мужчина для этой работы», - прорычал Макклири. «Тебе нужен Капитан Марвел. Черт возьми, Смитти.» Макклири поднял бутылку, а затем швырнул ее в стену. Она обо что-то ударилась и не разбилась, только усилив его гнев. «Черт возьми, Смитти. Ты что-нибудь знаешь об убийстве? А ты?»


«Я был связан с этими проектами раньше».


«Ты знаешь, что из пятидесяти человек у тебя может получиться один наполовину компетентный агент для такого рода работы? Один из пятидесяти. И я должен получить одного из одного».


«Убедитесь, что вы получили хороший», - был спокойный ответ Смита.


«Хороший? О, он должен быть хорошим. Он должен быть драгоценным камнем».


«У вас будут лучшие условия для его обучения. Ваш бюджет на персонал неограничен. У вас может быть пять ... шесть инструкторов».


Макклири откинулся на спинку дивана, прямо на куртку Смита. «Не смог бы сделать это меньше чем с двадцатью».


«Восемь», - сказал Смит.


«Пятнадцать».


«Девять».


«Одиннадцать».


«Десять».


«Одиннадцать», - настаивал Макклири. «Телесный контакт, движения, блокировки, вооружение, условия, коды, язык, психология. Не смог бы сделать это менее чем с одиннадцатью инструкторами. На все полный рабочий день, и тогда это заняло бы не менее шести месяцев ».


«Одиннадцать инструкторов и три месяца».


«Пять месяцев».


«Хорошо, одиннадцать человек и пять месяцев», - сказал Смит. «Вы знаете какого-нибудь агента, который подошел бы для этого? Кто-нибудь в ЦРУ?»


«Не тот супермен, которого ты хочешь.»


«Сколько времени, чтобы найти его?»


«Возможно, никогда его не найду», - сказал Макклири, роясь в винном шкафу. «Убийцами не становятся, ими рождаются».


«Мусор. Множество мужчин, клерков, лавочников, кто угодно, становятся убийцами на войне».


«Они не превращаются в убийц, Смитти. Они узнают, что были убийцами. Они такими родились. И что делает эту проклятую штуку такой крутой, так это то, что вы не всегда найдете их с оружием. Иногда действительно хорошие люди испытывают отвращение к насилию. Они избегают его. В глубине души они знают, кто они такие, как алкоголик, который делает один глоток. Они знают, что означает этот напиток. То же самое и с убийством ».


Макклири растянулся на диване и начал открывать новую бутылку. Он махнул Смиту, как бы отпуская его. «Я постараюсь найти такую».


На следующее утро Смит сидел в своем кабинете и пил четвертую порцию алка зельтерской, запивая третью таблетку аспирина, когда в комнату, подпрыгивая, вошел Макклири. Он подошел к витрине и уставился на звук.


«Чего ты хочешь?» Смит зарычал.


«Я думаю, что знаю нашего человека».


«Кто он? Что он делает?»


«Я не знаю. Я видел его однажды во Вьетнаме».


«Возьми его», - сказал Смит. «А ты убирайся отсюда», - добавил он, отправляя в рот еще одну таблетку аспирина. Он небрежно крикнул в спину Макклири, когда тот направлялся к двери: «О, вот новая загвоздка. Еще одна мелочь, которую наверху хотят получить от вашего человека.» Он повернулся к окну. «Человек, которого мы получаем, не может существовать», - сказал он.


Ухмылка Макклири испарилась, сменившись изумлением.


«Он не может существовать», - повторил Смит. «Никто не может отследить. Он должен быть человеком, которого не существует, для работы, которой не существует, в организации, которая не существует».


Он наконец поднял глаза. «Есть вопросы?»


Макклири начал что-то говорить, передумал, развернулся и вышел.


На это ушло четыре месяца. И теперь у CURE был свой человек, которого не существовало. Он умер прошлой ночью на электрическом стуле.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Первое, что увидел Римо Уильямс, было ухмыляющееся лицо монаха, смотрящего на него сверху вниз. Над лицом вспыхнул белый свет. Римо моргнул. Лицо все еще было там, все еще ухмылялось ему сверху вниз.


«Похоже, у нашего малыша все получится», - сказал человек с лицом монаха.


Римо застонал. Его конечности казались холодными и свинцовыми, как будто он проспал тысячу лет. Запястья и лодыжки горели от боли там, где электрические ремни опалили его плоть. Во рту у него пересохло, язык стал как губка. Тошнота поднялась из желудка и окутала мозг. Он подумал, что его тошнит, но наружу ничего не вышло.


В воздухе пахло эфиром. Он лежал на чем-то вроде стола. Он повернул голову, чтобы посмотреть, где находится, затем подавил крик. Его голова казалась пригвожденной к доске, и он только что вырвал часть своего черепа. Медленно он позволил голове вернуться в то положение, в котором она, казалось, была пробита. Что-то завопило в его мозгу. Его обожженные виски кричали.


Бабах. Бабах. Бабах. Он закрыл глаза и снова застонал. Он дышал. Слава Богу, он дышал. Он был жив.


«Мы дадим ему успокоительное, чтобы ослабить последействие», - раздался другой голос. «Через несколько дней он будет как новенький».


«И как долго без успокоительного?» - раздался голос монаха.


«Пять, шесть часов. Но он будет в агонии. С успокоительным он сможет ...»


«Никакого успокоительного.» Это был голос монаха.


Прокол начал двигаться по его черепу, словно парикмахерский массаж волос десятипенсовыми гвоздями и чайными барабанами. Бабах. Бабах. Бабах. Римо снова застонал.


Казалось, прошли годы. Но медсестра сказала ему, что прошло всего шесть часов с тех пор, как он пришел в сознание. Его дыхание было легким. Его руки и ноги казались теплыми и вибрирующими. Боль в висках, запястьях и лодыжках начала притупляться. Он лежал на мягкой кровати в белой комнате. Послеполуденное солнце проникало через единственное большое окно справа от него. Снаружи мягкий ветерок раскачивал разноцветные осенние деревья. Бурундук пробежал по широкой гравийной дорожке, которой, казалось, никто не пользовался. Римо был голоден. Он был жив, слава Богу, и он был голоден.


Он потер запястья, затем повернулся к медсестре с каменным лицом, сидящей в кресле в ногах его кровати, и спросил: «Меня покормят?»


«Не в течение сорока пяти минут.»


Медсестре было около сорока пяти. Ее лицо было жестким и изборожденным морщинами. На ее мужеподобных руках не было обручального кольца. Но ее груди красиво подчеркивали белую униформу. Ее ноги, скрещенные выше колен, могли бы принадлежать шестнадцатилетней девушке. Ее упругий зад, подумал Римо, был всего в одном прыжке с кровати.


Медсестра взяла журнал мод, лежавший у нее на коленях, и начала читать его таким образом, что он скрывал ее лицо. Она поерзала на сиденье и распрямила ноги. Затем она скрестила их снова. Затем она отложила журнал и уставилась в окно.


Римо поправил свою белую ночную рубашку и сел в постели. Он расправил плечи. Это была обычная больничная палата, белая, одна кровать, один стул, одна медсестра, одно бюро, одно окно. Но на медсестре не было шляпы, которую он узнал, а окно представляло собой всего лишь лист проволочного стекла.


Он закинул правую руку за шею и перекинул край ночной рубашки через левое плечо. Этикетки не было. Он откинулся на спинку кровати в ожидании еды. Он закрыл глаза. Кровать была мягкой. Было хорошо быть живым. Быть живым, слышать, дышать, чувствовать, обонять. Это была единственная цель жизни: жить.


Его разбудил спор. Это был монах с крюком против медсестры и двух мужчин, которые оказались врачами.


«И я не буду нести ответственности за здоровье этого человека, если в течение двух дней он будет есть что угодно, кроме безвкусной пищи», - взвизгнул один из врачей. Медсестра и другой врач одобрительно кивнули в поддержку своего коллеги.


Монах был без капюшона. На нем были темно-бордовый свитер и коричневые брюки. Вопли, казалось, отражались от него. Он положил свой крюк на край металлической кровати. «И я говорю, что не прошу тебя нести ответственность. Я несу ответственность. Он будет есть как человеческое существо».


«И умрешь, как собака», - вставила медсестра. Священник ухмыльнулся и чиркнул ее своим крюком под подбородком. «Ты милый, Рокки», - сказал он. Она яростно отвернула свое лицо.


«Если этот человек съест что-нибудь, кроме паблума, я пойду к начальнику отдела Смиту», - сказал первый доктор.


«И я пойду с ним», - сказал второй доктор.


Медсестра кивнула.


Монах сказал: «Хорошо, идите. Прямо сейчас.» Он начал прогонять их к двери. «Передайте Смитти мою любовь».


Когда они ушли, он запер дверь. Затем он подтащил к кровати поднос на колесиках из кухни. Он пододвинул стул медсестры и открыл один из серебряных сосудов на подносе. В нем были омары, четыре штуки, из разрезанных красных брюшек которых сочилось масло.


«Меня зовут Конн Макклири», - сказал он, накладывая ложкой двух омаров на тарелку и передавая ее Римо.


Римо поднял металлическое устройство для взлома и сломал когти. Он зачерпнул сочное белое мясо маленькой вилкой и проглотил, даже не прожевывая. Он запил это большой порцией золотистого пива, внезапно оказавшейся перед ним. Затем он принялся за разделку лобстера на части.


«Полагаю, тебе интересно, почему ты здесь», - услышал Римо голос Макклири.


Римо потянулся за вторым омаром, на этот раз раздавив клешню руками и высасывая мясо. Стакан был наполовину наполнен скотчем. Он выпил дымчатую коричневую жидкость и подавил жжение пенящимся пивом.


«Я полагаю, вам интересно, почему вы здесь», - повторил Макклири.


Римо окунул белый кусок мяса омара в емкость с жидким сливочным маслом. Он кивнул Макклири, затем поднял сочащееся мясо омара над головой, почувствовав масло на языке, когда подносил кусочек ко рту.


Макклири начал говорить. Он говорил за кусочками омара, за пивом и продолжал говорить, когда пепельницы наполнились и солнце село, заставив его включить свет.


Он говорил о Вьетнаме, где молодой морской пехотинец проник на ферму и убил пятерых вьетконговцев. Он говорил о смерти и жизни. Он говорил о ЛЕЧЕНИИ.


«Я не могу сказать вам, кто управляет этим сверху», - сказал Макклири.


Римо покатал бренди на языке. Он предпочитал менее сладкий напиток.


«Но я твой босс. У тебя не может быть настоящей личной жизни, но в твоем распоряжении будет множество женщин. Деньги? Без вопросов. Только одна опасность: если вы окажетесь в месте, где можете заговорить. Тогда это выбывает из игры. Но если вы будете следить за собой, проблем возникнуть не должно. Ты доживешь до хорошей, зрелой пенсии ».


Макклири откинулся на спинку стула. «Не так уж невозможно дожить и до пенсии», - сказал он, наблюдая, как Римо что-то ищет на подносе.


« Кофе?» - Спросил Римо.


Макклири открыл крышку высокого графина, чтобы сохранить его содержимое горячим.


«Но я должен предупредить вас, что это грязная, отвратительная работа», - сказал Макклири, наливая Уильямсу чашку дымящегося кофе. «Реальная опасность в том, что работа убьет тебя изнутри. Если у тебя выдастся свободная ночь, ты лишишься рассудка, чтобы забыться. Никому из нас не нужно беспокоиться о выходе на пенсию, потому что… ладно, я буду с тобой откровенен ... никто из нас не проживет так долго. Пансионат джаз - это просто куча дерьма».


Он посмотрел в холодные серые глаза Римо. Он сказал: «Я обещаю тебе ужас на завтрак, давление на обед, напряжение на ужин и отягощение на сон грядущий. Твои каникулы - это те две минуты, когда ты не оглядываешься через плечо в поисках какого-нибудь капюшона, который можно было бы надеть тебе на затылок. Ваши бонусы - это, возможно, пять минут, когда вы не выясняете, как кого-то убить или уберечься от того, чтобы тебя убили ».


«Но я обещаю тебе вот что.» Макклири понизил голос. Он встал и потер свой крюк. «Я обещаю тебе вот что. Однажды Америке, возможно, никогда не понадобится лекарство из-за того, что мы делаем. Возможно, однажды дети, которых у нас никогда не было, смогут в любое время пройти по любой темной улице, и, возможно, отделение для наркоманов будет не единственным их концом. Когда-нибудь Лексингтон не будет заполнен четырнадцатилетними попрыгунчиками, которые не могут дождаться очередной иглы, и молодых девушек не будут перегонять, как скот, из одного публичного дома в другой ».


«И, может быть, честные судьи смогут сидеть за чистыми скамьями, а законодатели не будут отбирать средства на предвыборную кампанию у игроков. И все члены профсоюза будут справедливо представлены. Мы ведем борьбу, в которой американский народ слишком ленив, чтобы сражаться - возможно, борьбу, в которой он даже не хочет победы ».


Макклири отвернулся от Римо и подошел к окну. «Если ты проживешь шесть месяцев, это будет потрясающе. Если ты проживешь год, это будет чудо. Это то, что мы можем вам предложить.»


Римо добавлял сливки в кофе, пока он не стал очень светлым.


«Что ты скажешь?"» услышал он вопрос Макклири. Римо поднял глаза и увидел отражение Макклири в окне. Его глаза покраснели, лицо напряглось. «Что ты говоришь?» Макклири повторил.


«Да, конечно, конечно», - сказал Римо, потягивая кофе. «Ты можешь на меня рассчитывать.» Это, казалось, удовлетворило тупого копа.


«Ты подставил меня?"» Спросил Римо.


«Да», - без эмоций ответил Макклири.


«Ты убил парня?»


«Да».


«Хорошая работа», - сказал Римо. Когда Римо поинтересовался, есть ли сигары, он мимоходом поинтересовался, когда Макклири окажется на электрическом стуле из-за внезапного отсутствия друзей.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


«Невозможно, сэр», - Смит зажал специальный телефон-шифровальщик между ухом и плечом своего серого костюма от Brooks Brothers. Свободными руками он помечал бумаги, составляя график отпусков.


Сильный, мрачный дождь хлестал по проливу Лонг-Айленд позади него, принося неестественно ранние сумерки.


«Я ценю ваши трудности», - сказал Смит, подсчитывая дни, которые компьютерный клерк хотел провести ближе к Рождеству. «Но мы давным-давно выработали политику в отношении Нью-Йорка. Никаких масштабных операций.»


«Да, я знаю, что комитет Сената будет расследовать преступление. ДА. Это начнется в Сан-Франциско. ДА. И перемещайтесь по стране, и мы снабдим вас информацией, а вы снабдите Сенат информацией; да, чтобы сенаторы выглядели хорошо. Я понимаю. Сенат нужен Наверху для многих других вещей. Верно. ДА. Хорошо. Что ж, я хотел бы помочь тебе, но нет, не в Нью-Йорке. Мы просто не можем провести опрос. Может быть, позже. Скажи наверх, не в Нью-Йорке ».


Смит повесил трубку.


«Рождество», - пробормотал он. «У всех должен быть выходной на Рождество. Почему бы не провести разумный и удобный месяц март? Рождество. Бах.»


Смит чувствовал себя хорошо. Он только что отказал не слишком высокому начальнику по телефону со скремблером. Смит снова воссоздал сцену для удовольствия своего разума: «Я хотел бы помочь, но нет.» Каким вежливым он был. Каким твердым. Каким гладким. Как замечательно. Было хорошо быть Гарольдом У. Смитом таким, каким он был Гарольдом У. Смитом.


Он насвистывал фальшивое исполнение «Рудольфа, красноносого северного оленя», отказываясь от рождественских каникул после рождественских каникул.


Телефон с шифратором зазвонил снова. Смит ответил и небрежно пропел: «Смит, 7-4-4». Внезапно он выпрямился, его левая рука метнулась к телефонной трубке, правой он поправил галстук и отрывисто проблеял «Да, сэр».


Это был голос с безошибочным акцентом, сообщавший кодовый номер, который никому не требовался, чтобы узнать его.


«Но, сэр, в этой области есть особые проблемы ... Да, я знаю, что вы уполномочили новый тип персонала… да, сэр, но он не будет готов в течение нескольких месяцев… опрос практически невозможен при… очень хорошо, сэр, я ценю вашу позицию. Да, сэр. Очень хорошо, сэр.» Смит аккуратно повесил трубку скремблера, широкого телефона с белой точкой на трубке, и пробормотал себе под нос: «Чертов ублюдок».


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


«Что теперь?"» Вяло спросил Римо. Он прислонился к параллельным брусьям в большом, залитом солнцем спортзале. На нем был белый костюм с белым шелковым поясом, который, как ему сказали, был необходим для того, чтобы выучить некоторые вещи, которые он не мог произнести.


Он поиграл с поясом и взглянул на Макклири, который ждал у открытой двери в дальнем конце спортзала. Специальный полицейский пистолет 38 калибра свисал с крючка.


«Еще одна минута», - позвал Макклири.


«Я не могу дождаться», - пробормотал Римо и провел плетеной сандалией по полированному деревянному полу. Она зашипела и оставила слабую царапину, которую можно было устранить полировкой.


Римо внезапно втянул носом воздух. Аромат увядающих хризантем защекотал его ноздри. Это был запах не спортзала. Он принадлежал китайскому борделю.


Он не потрудился разобраться в этом. Было много вещей, о которых он перестал думать. Думать не стоило. Не с этой командой.


Он тихо присвистнул про себя и уставился на высокий широкий потолок, поддерживаемый толстыми металлическими балками. Что бы это было сейчас? Еще одна тренировка с оружием? За две недели инструкторы показали ему все - от винтовок Маузера до пистолетов с трубкой. Он отвечал за их разборку, сборку вместе, знал, где их можно заклинивать; знал дальности стрельбы и точность. А потом были позиционные учения.


Лежишь, положив руку на пистолет, затем хватаешь и стреляешь. Осторожный сон, когда твои веки наполовину закрыты и ты не выдаешь себя первым движением тела. Это было больно. Каждый раз, когда мышцы его живота подергивались, как это бывает у любого, кто пытается переместить руку в определенное положение лежа, толстая палка ударяла его по пупку.


«Лучший способ», - весело сказал инструктор. «Ты действительно не можешь контролировать мышцы своего живота, поэтому мы тренируем их для тебя. Мы не наказываем тебя; мы наказываем твои мышцы. Они научатся, даже если ты этого не сделаешь ».


Мускулы научились.


А затем приветствие. В течение нескольких часов они заставляли его практиковаться в непринужденном приветствии и стрельбе из пистолета, когда инструктор двигался, чтобы пожать руку.


И снова и снова одни и те же слова: «Подойди поближе. Поближе, идиот, поближе. Ты не отправляешь телеграмму. Двигай рукой, как будто собираешься пожать. Нет, нет! Пистолет очевиден. Вы должны сделать три выстрела, прежде чем кто-нибудь вокруг вас поймет, что вы настроены враждебно. Теперь попробуйте еще раз. Нет. С улыбкой. Попробуйте еще раз. Теперь слегка подпрыгни, чтобы отвести взгляд от своей руки. Ах, хорошо. Еще раз.»


Это стало автоматическим. Однажды он опробовал это на Макклири на занятиях по стратегии, которые Макклири выбрал для себя сам. Римо вошел с приветствием, но когда он поднял холостой пистолет, чтобы выстрелить, ослепительная вспышка ослепила его глаза. Он не знал, что произошло, даже когда Макклири, смеясь, поднял его на ноги.


«Ты учишься», - сказал Макклири.


«Да, выглядит именно так. Как получилось, что ты заметил?»


«Я этого не делал. Это сделали мои мышцы. Тебя научат этому. Твои рефлекторные действия быстрее, чем твои сознательные.»


«Да», - сказал Римо. «Я не могу дождаться.» Он потер глаза. «Чем ты меня ударил?»


«Ногти».


«Что?»


«Ногти.» Он протянул руку. «Видишь ли, я...»


«Неважно», - сказал Римо, и они перешли к входам в квартиры и замкам. Когда сеанс закончился, Макклири спросил: «Одиноко?»


«Нет, это мяч», - ответил Римо. «Я хожу на занятия. Там только мы с инструктором. Я ложусь спать, а утром меня будит охранник. Я встаю, и официантка приносит мне еду. Они не хотят со мной разговаривать. Они боятся. Я ем один. Я сплю один. Я живу один. Иногда я задаюсь вопросом, не было ли бы кресло лучше ».


«Судите сами. Вы были в кресле. Вам это понравилось?»


«Нет. В любом случае, как ты меня вытащил?»


«Легко. Таблетка была наркотиком, который парализует тебя, делая похожим на мертвеца. Мы перемонтировали электрическую систему кресла. Когда один из наших парней нажал на выключатель, напряжение упало ровно настолько, чтобы сгореть, но не убить. После того, как мы покинули это место, таймер поджег всю панель управления, чтобы не осталось следов. Это было легко ».


«Да, легко для тебя, но не для меня».


«Не переживай, ты здесь.» Постоянная улыбка Макклири исчезла. «Но, может быть, ты прав. Кресло могло бы быть лучше. Это дело одиночества».


«Ты говоришь мне.» Римо издал смешок. «Послушай. Когда-нибудь я буду выходить на задания. Почему я не могу пойти в город сегодня вечером?»


«Потому что, когда ты пройдешь через эти врата, ты никогда не вернешься».


«Это не объяснение.»


«Ты не можешь позволить, чтобы тебя видели поблизости. Ты знаешь, что произойдет, если нам когда-нибудь придется тебя бросить.»


Римо хотел бы, чтобы холостой пистолет, пристегнутый к его запястью, был настоящим. Но тогда он, вероятно, все равно не смог бы выстрелить против Макклири. Может быть, всего на одну ночь, одну ночь в городе, немного выпить. Это был современный замок, но у него были свои слабые места. Что они с ним сделают? Убить его? Они слишком много вложили. Но тогда с этой командой, кто знал, что, черт возьми, они сделают?


«Ты хочешь женщину?» - Спросил Макклири.


«Какого рода, один из тех кубиков льда, которые убирают мою комнату или доставляют мне еду?»


«Женщина», - сказал Макклири. «Какая тебе разница? Переверни их с ног на голову, и они все одинаковые».


Римо согласился. И после того, как все закончилось, он поклялся, что это будет последний раз, когда он позволит Кюре заниматься заготовкой для него.


Незадолго до обеда, когда он мыл руки в маленькой ванной, примыкающей к его комнате, раздался стук в дверь.


«Войдите», - крикнул Римо. Он подставил руки под прохладную воду, чтобы смыть мыло без запаха, которое предоставила КЮРЕ.


Вытирая руки белым полотенцем без опознавательных знаков, он вошел в комнату. То, что он увидел, было совсем не плохо.


Ей было под тридцать, на несколько лет моложе Римо. Атлетически развитая грудь подчеркивала ее синюю униформу клерка. Ее каштановые волосы были собраны в модный "конский хвост". Юбка кружилась вокруг ее довольно плоских бедер. Ее ноги были просто немного толстоватыми.


«Я увидела номер вашей комнаты и время на табло», - сказала она. Римо узнал акцент Южной Калифорнии. По крайней мере, так он написал бы в одном из тестов на распознавание речи.


«На доске?"» Спросил Римо. Он уставился в ее глаза. Чего-то не хватало. Они были голубыми, но потускневшими, как линзы маленьких японских ручных фотоаппаратов.


«Да, доска», - сказала она, не отходя от двери. «Это та комната?»


«Э-э, да», - сказал Римо, бросая полотенце на кровать. «Да, конечно».


Ее лицо озарилось улыбкой. «Мне нравится, когда я это делаю, когда меня раздевают», - сказала она, глядя на его широкую мускулистую грудь. Римо бессознательно втянул живот.


Она закрыла за собой дверь и, прежде чем добралась до кровати, уже расстегивала блузку. Она повесила блузку на деревянный столбик кровати и завела руки за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер.


Ее живот был белым и плоским. Ее груди мягко выпирали из чашечек бюстгальтера, но не настолько, чтобы показать, что она не была упругой. Соски были красными и уже затвердевшими.


Она надела бюстгальтер поверх блузки, повернулась к Римо и сказала: «Давай, у меня не весь день впереди. Мне нужно вернуться в codes через сорок минут. Это мой обеденный перерыв ».


Римо заставил себя отвести взгляд, затем сбросил полотенце с кровати. Он сбросил брюки и свою нерешительность.


Она ждала его под простынями к тому времени, как он расшнуровал ботинки. Он осторожно приподнял простыни и забрался в постель. Она завела одну его руку себе за спину, другую между ног и прошептала: «Поцелуй мою грудь».


Все было кончено за пять минут. Она ответила с животной яростью, странно, без искренней страсти. Затем она выбралась из постели прежде, чем Римо был действительно уверен, что у него была женщина.


«С тобой все в порядке», - сказала она, натягивая свои белые трусики.


Римо лежал на спине и смотрел в белый потолок. Его правая рука была зажата между головой и подушкой. «Откуда тебе знать? Ты пробыл здесь недостаточно долго».


Она засмеялась. «Я хотела бы, чтобы у нас было больше времени. Может быть, сегодня вечером».


«Да. Может быть.» сказал Римо, «но я обычно получаю инструкции ночью».


«Какого рода?»


«Обычный».


Римо взглянул на девушку. Она снова надевала лифчик в голливудском стиле. Она держала его перед собой остриями вниз, затем наклонилась вперед, опуская груди в чашечки.


Она продолжала говорить: «Я не знала, какой работой ты занимаешься. Я имею в виду, я никогда раньше не видела на доске номер, подобный твоему».


Римо прервал ее. «Что это за доска, о которой ты говоришь?» Он уставился в потолок. От нее сильно пахло дезодорантом.


«О. В комнате отдыха. Если вы хотите отношений, вы указываете свою комнату и кодовый номер на доске. Появляется номер мужчины и женщины, и клерк просто сопоставляет их. Предполагается, что ты не знаешь, с кем будешь этим заниматься. Говорят, если ты знаешь, то можешь стать серьезным и все такое. Но через некоторое время ты можешь посчитать цифры и подождать, чтобы вставить свои. Подобно тому, как у женщин перед номерами всегда стоит ноль, у мужчин первые номера нечетные. У тебя девять. Я это вижу впервые ».


«Какой у меня номер?»


«Девять-один. Ты хочешь сказать, что не знал этого? За то, что кричал...»


«Я забыл».


Она продолжала болтать. «Это хорошая система. Лидеры групп поощряют это. Никто не вмешивается, и все довольны.»


Римо взглянул на нее. Она снова была одета и направлялась к двери в своих туфлях на низком каблуке. «Минутку», - сказал Римо, ухмыляясь. «Ты не собираешься поцеловать меня на прощание?»


«Поцеловать тебя?» спросила она как раз перед тем, как хлопнуть дверью. «Я даже не знаю тебя.»


Римо не знал, смеяться ему или просто лечь спать и забыть об этом. Он не сделал ни того, ни другого. Он поклялся никогда больше не заниматься любовью в Фолкрофте.


Это было больше недели назад, и теперь ему не терпелось приступить к выполнению заданий. Не то чтобы ему нравилась эта работа. Он просто хотел выбраться из Фолкрофта, выбраться из уютной маленькой тюрьмы.


Он снова стукнул тапочкой по полу спортзала. Вероятно, для тапочек была какая-то причина. Для всего была причина. Но ему больше было наплевать. «Ну, как насчет этого?» - крикнул он Макклири.


«Подождите минутку. А, вот и он».


Когда Римо поднял глаза, он чуть не рассмеялся. Но шаркающая фигура, вошедшая внутрь, была слишком жалкой для смеха. Он был около пяти футов ростом. Белая униформа с красным поясом свободно висела на его очень тощем теле. Несколько белых прядей волос мягко обрамляли его изможденное восточное лицо. Кожа была сморщенной, как старый желтый пергамент.


Он тоже был в тапочках и нес две толстые доски, которые глухо хлопали при его шаркающей походке.


Макклири, почти почтительно, пристроился позади мужчины. Они остановились перед Римо.


«Чиун, это Римо Уильямс, твой новый ученик».


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Чиун поклонился. Римо просто уставился на него. «Чему он собирается меня научить?»


«Чтобы убивать», - сказал Макклири. «Быть неуничтожимой, неостановимой, почти невидимой машиной для убийства».


Римо запрокинул голову к потолку и громко выдохнул. «Давай, Конн. Прекрати это. Кто он? Чем он занимается?»


«Убийство», - спокойно сказал Макклири. «Если бы он захотел, ты был бы мертв сейчас, не успев моргнуть».


Запах хризантемы был сильным. Значит, он исходил от Китаезы. Убийство? Он выглядел как амбулаторный пациент из дома престарелых.


«Хочешь застрелить его?» - Спросил Макклири.


«Почему я должен? В любом случае, он недолго пробудет в этом мире».


Чиум оставался бесстрастным, как будто не понимал разговора. Большие руки, сложенные на толстой деревянной обшивке, демонстрировали вздувшиеся вены. Лицо, даже раскосые карие глаза, не выражали ничего, кроме вечного спокойствия. Это было почти насильственное спокойствие перед лицом недавнего предложения. Римо взглянул на тускло-серый револьвер Макклири. Затем он снова посмотрел в глаза. Ничего.


«Дай мне взглянуть на револьвер 38-го калибра». Он снял револьвер с крючка Макклири. Револьвер тяжело лег на его ладонь. В голове Римо автоматически прокрутились навыки владения пистолетом, которые ему вдалбливали во время тренировок. Дальность стрельбы, обычная точность, процент осечек, попадание. Чиун был бы покойником.


«Чан собирается за чем-то прятаться или что?"» Спросил Римо. Он крутанул ствол. Темные гильзы. Вероятно, дополнительный капсюль.


«Это Чиун. И нет, он будет гоняться за тобой в спортзале.»


Крюк Макклири уперся ему в бедро. Это был знак того, что у него припасена шутка. Римо уже несколько раз видел «предшествующий». Они научили его искать предшествующее в каждом человеке. Инструкторы говорили, что оно есть у каждого, нужно просто научиться находить его. Крюк на бедре принадлежал Макклири.


«Если я прикончу его, я выйду отсюда на неделю?»


«Ночь», - ответил Макклири.


«Так ты думаешь, я мог бы это сделать?»


«Нет. Я просто скуп, Римо. Не хочу, чтобы ты слишком волновался.»


«Ночь?»


«Ночь».


«Конечно, - сказал Римо, - я убью его.» Он держал револьвер близко к телу, примерно на уровне груди, где, как его учили, стрельба была наиболее точной и оружие безопаснее всего держать быстрыми руками спереди.


Он направил ствол в хрупкую грудь Чиуна. Маленький человечек оставался неподвижным. Слабая улыбка, казалось, позолотила его лицо.


« Сейчас?» - Спросил Римо.


«Дай себе шанс», - сказал Макклири. «Позволь ему начать с другого конца зала. Ты был бы мертв сейчас, прежде чем нажал на курок».


«Сколько времени требуется, чтобы нажать на курок? У меня преимущество инициатора».


«Нет, ты этого не делаешь. Чиун может перемещаться между моментом, когда твой мозг решает выстрелить, и движением пальца на спусковом крючке».


Римо отступил на шаг. Его указательный палец мягко лег на спусковой крючок. Все пистолеты этого типа калибра .38 имели спусковой механизм с волосками. Он перевел взгляд с глаз Чиуна на его грудь. Возможно, именно с помощью гипноза глазами Чиун мог замедлять свои движения. Один инструктор сказал, что некоторые выходцы с Востока могут это делать.


«Это тоже не гипноз, Римо», - сказал Макклири. «Так что ты можешь посмотреть ему в глаза. Чиун. Положи доски. Это будет позже».


Чиун опустил доски на пол. Он двигался медленно, но его ноги, казалось, оставались неподвижными, когда туловище опускалось на пол. Доски не издавали ни звука, когда касались деревянного пола. Чиун встал, затем отошел в дальний угол спортзала, где у стены висели белые маты с хлопчатобумажной набивкой. Когда Чиун отступал, Римо для верности вытянул руку. Ему не нужно было держать пистолет близко, чтобы защитить его.


Белая униформа старика была светлее, чем маты. Тем не менее, с расцветкой проблем не возникло. Послеполуденное солнце отразилось от красного кушака. Римо прицелился чуть выше него. Он тянулся к стволу, и когда Чиун корчился в луже крови на полу, Римо подходил на пять шагов ближе и всаживал две пули в седые волосы.


«Готов?» - Крикнул Макклири, отступая назад от того, что должно было стать моделью стрельбы.


«Готов», - крикнул Римо. Значит, Макклири не потрудился проверить старика. Возможно, это был один из частых тестов. Может быть, этот старик, неспособный говорить по-английски, жалкий в своей немощи, был жертвой, предложенной посмотреть, убьет ли Римо. Что за свора ублюдков.


Римо прицеливался по стволу вместо буквы «V». Никогда не доверяй прицелу чужого оружия. Расстояние составляло сорок ярдов.


«Вперед», - крикнул Макклири, и Римо дважды нажал на спуск. Хлопковые ошметки полетели от матов, когда выстрелы прогремели там, где только что был Чиун. Но старик приближался, двигаясь быстро, боком по полу спортзала, как танцор с ужасным зудом, забавный маленький человечек в забавном маленьком путешествии. Покончи с этим сейчас.


В спортзале раздался еще один выстрел. Забавный маленький человечек продолжал приближаться, то ползком, то прыгая, шаркая, но двигаясь. Дайте ему опережение. Удар!


И он продолжал приближаться. В пятидесяти футах от нас. Подождите тридцать. Сейчас. По спортзалу прогремели два выстрела, и старик внезапно начал медленно ходить, шаркая, с какой он вошел в спортзал. Патронов не осталось.


Римо в ярости метнул пистолет в голову Чиуна. Старик, казалось, поймал его в воздухе, как бабочку. Римо даже не видел, как двигались его руки. Едкие пары отработанного пороха заглушили аромат хризантем, когда старик вернул пистолет Римо.


Римо взял его и протянул Макклири. Когда крюк приблизился, Римо уронил револьвер на пол. Он приземлился с хрустящим звуком.


«Подними это», - сказал Макклири.


«Наполни это».


Макклири кивнул старику. Следующее, что Римо осознал, он лежал ничком на полу, внимательно разглядывая деревянный настил спортзала. Это даже не причинило боли, он упал так быстро.


« Ну что, Чиун?» Римо услышал, как Макклири спросил.


На изящном, если не сказать хрупком, английском Чиун ответил: «Он мне нравится.» Голос был мягким и высоким. Определенно восточный, но с резкими британскими нотками. «Он убивает не по незрелым и глупым причинам. Я не вижу ни патриотизма, ни идеалов, но вижу веские причины. Он убил бы меня ради ночного развлечения. Это веская причина. Он более умный человек, чем вы, мистер Макклири. Он мне нравится ».


Римо поднялся на ноги, прихватив с собой пистолет. Он даже не знал, куда попал, пока не попытался притворно поклониться Чиуну.


«Дааа», - воскликнул Римо.


«Задержи дыхание. Теперь наклонись», - приказал Чиун.


Римо выдохнул. Боль прошла. «Все мышцы, поскольку они зависят от крови, зависят от кислорода», - объяснил Чиун. «Сначала ты научишься дышать».


«Да», - сказал Римо, передавая револьвер Макклири. «Скажи, Конн, зачем я тебе нужен, если он у тебя? Я не думаю, что тебе нужен кто-то еще ».


«Его кожа, Римо. Чиун может почти исчезать, но он не невидим. Ты слышишь, как свидетели говорят, что видели желтое пятно человека возле каждого задания, которое мы выполняем? Газеты устроили бы настоящий праздник с Фантомом Востока. И прежде всего, Римо, » Макклири понизил голос, « мы не существуем. Ни ты, ни я, ни Чиун, ни Фолкрофт. Эта организация никогда не была выше задания, выше наших жизней. Боюсь, что большинство твоих заданий сохранят все в таком виде. Вот почему особенно важно, чтобы ты никогда не заводил здесь дружбу ».


Римо посмотрел на Чиуна. Коричневые прорези оставались бесстрастными, несмотря на явную улыбку. Голова Макклири была склонена, как будто его ужасно интересовали доски у ног Чиуна.


«Для чего нужны доски?"» Спросил Римо.


Макклири только хмыкнул, отвернулся от Римо и направился к двери. Его синие мокасины шаркали походкой, похожей на походку Чиуна. Он не пожал руку и не попрощался. Римо не увидит его снова, пока ему не придется убить его.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Гарольд Смит обедал в своем офисе, когда зазвонил прямой шифратор. Он мало чем отличался от двух других телефонов на большом столе из красного дерева, кроме маленькой белой точки в середине ручки приемника.


Смит положил ложку йогурта с черносливом на белое фарфоровое блюдо на серебряном подносе. Он вытер рот льняным носовым платком, как будто ожидал важного посетителя, и поднял трубку.


«Смит, 7-4-4», - сказал он.


«Что ж», - раздался слишком знакомый голос.


«Что "Ну», сэр?"


«А как насчет агитации в Нью-Йорке?»


«Боюсь, очень незначительный прогресс, сэр. Мы не можем пройти мимо Максвелла».


Смит бросил носовой платок на поднос и рассеянно начал ложкой лепить рулеты из сливового йогурта. В долине слез, которая была его жизнью, наверху никогда не забывали добавить несколько грозовых ливней, а потом удивляться, почему он промок.


«А как насчет персонала нового типа?»


«Сейчас мы готовим человека, сэр».


«Сейчас?» голос зазвучал громче. «Готовим его? Сенат прибывает в Нью-Йорк очень скоро, и он не может приехать, пока Максвелл все еще работает. Исчезает слишком много свидетелей. Нам нужен опрос, и если Максвелл останавливает это, тогда остановите Максвелла ».


Смит сказал: «У нас есть только инструктор-рекрутер, способный в этой области ...»


«Итак, черт возьми. Какого черта ты там делаешь наверху?»


«Если мы пошлем нашего инструктора, у нас будет только стажер».


«Тогда пошли стажера.»


«У него не было бы ни единого шанса.»


«Тогда пошли своего вербовщика. Мне все равно, как ты это сделаешь».


«Нам нужно еще три месяца. К тому времени наш стажер будет готов.»


«Вы устраните Максвелла в течение одного месяца. Это приказ».


«Да, сэр», - сказал Смит и повесил трубку. Он разломал остатки йогурта и опустил ложку в сероватую смесь.


Макклири или Уильямс. Один неподготовленный, другой единственная ниточка к новому материалу. Возможно, Уильямс смог бы это провернуть. Но если он потерпит неудачу, то никто. Смит уставился на телефон с белой точкой, а затем на междугородние линии Фолкрофта.


Он снял трубку местного телефона. «Специальное подразделение», - сказал он в трубку и стал ждать. Полуденное солнце сверкало на водах пролива Лонг-Айленд.


«Специальное подразделение», - ответил голос.


«Позвольте мне поговорить с...» Голос Смита затих. «Неважно», - сказал он. Затем он повесил трубку и уставился на воду, пока принимал решение.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Римо обнаружил, что апартаменты Чиуна намного больше его собственных, но при этом так набиты разноцветными безделушками, что напоминали переполненный сувенирный магазин.


Пожилой Азиат заставил Римо сесть на тонкую циновку. Стульев не было, а стол, за которым они ели, был высотой по щиколотку. Чиун сказал, что согнутые ноги придают больше тонуса, чем ноги, свисающие со стула.


Целую неделю Чиун только разговаривал. Прямых инструкций по его ремеслу не поступало. Чиун допытывался, а Римо уклонялся. Чиун задавал вопросы, а Римо отвечал на них другими вопросами.


Возможно, пластическая хирургия замедлила темп тренировок. Хирурги вправили перелом в носу Римо и удалили плоть из-под скул, чтобы они выглядели выше. Электролиз отодвинул линию роста волос.


Его лицо все еще было в бинтах, когда за одним из приемов пищи он спросил Чиуна: «Когда-нибудь ел кошерный хот-дог?»


«Никогда», - сказал Чиун. «И именно поэтому я живу так долго.» Он продолжал: «И я надеюсь, что вы никогда больше не будете есть кошерные хот-доги или любую другую гадость, которую вы, жители Запада, бросаете в свои желудки».


Римо пожал плечами и отодвинул лакированную черную миску с белой полупрозрачной рыбьей мякотью. Он знал, что вечером может заказать настоящую еду.


«Я вижу, ты никогда не откажешься от своих вредных привычек, насколько позволяет твой рот.»


«Макклири пьет».


Лицо Чиуна просветлело, когда он поднял кусочек беловатой рыбы. «Ах, Макклири. Это очень особенный человек. Очень особенный человек».


«Ты тренируешь его?»


«Нет, я этого не делал. Но это сделал достойный знакомый. И он проделал отличную работу, учитывая, что работал с человеком, подобным идеализму мистера Макклири. Очень трудно. К счастью, у вас не возникнет подобных проблем ».


Римо пожевал несколько зерен риса, которые не были испорчены прикосновением к рыбе. Странный свет просачивался сквозь оранжевые экраны.


«Полагаю, мне не следует спрашивать, но как ты избежал бремени этого идеализма?»


«Тебе не следовало спрашивать», сказал Римо. Может быть, сегодня вечером ему подадут отборные ребрышки.


Чиун кивнул. «Итак. извините за любопытство, но я должен знать своего ученика».


Внезапно Римо осознал, что последний кусочек риса коснулся рыбы. Он бы выплюнул его, но он сделал это накануне, и Чиун разразился лекцией о ценности пищи. Это длилось полчаса, тридцать минут скуки. Римо сглотнул.


«Я должен знать своего ученика», - повторил Чиун.


«Послушай, я здесь уже шесть дней, и все, что мы делаем, это разговариваем. Можем ли мы продолжить то, что должны делать? Я знаю о восточном терпении. Но у меня его нет».


«В свое время, в свое время. Как ты избежал этого?» Чиун начал жевать рыбу, и Римо знал, что на пережевывание уйдет по меньшей мере три минуты.


«Ты предполагаешь, что у меня когда-то был этот идеализм».


Чиун кивнул, продолжая жевать.


«Хорошо», - тихо сказал Римо. «Я всю свою жизнь был членом команды, и единственное, к чему это привело, был электрический стул. Они собирались сжечь меня. Я пошел на сделку, и когда я проснулся, это было похоже на ад. Я здесь, как и эта рыба, и это Ад. Все в порядке?»


Когда Чиун закончил жевать, он сказал: «Я вижу, я вижу. Но одно переживание не убивает мысль. Мысль остается. Она только скрыта. Тебе пора учиться. Но когда чувства твоего детства вернутся, будь осторожен ».


«Я запомню это», - сказал Римо. Может быть, стейк будет лучше, чем ребрышки.


Чиун слегка поклонился и сказал: «Убери еду. Мы начинаем».


Когда Римо отнес миски к раковине, разрисованной пурпурными и зелеными цветами вокруг раковины, Чиун пробормотал. Он закрыл глаза и поднял голову, как будто смотрел на темные небеса.


«Я должен научить тебя убивать. Это было бы очень просто, если бы убийство заключалось в том, чтобы просто подойти к своей жертве и нанести ей удар. Но в твоем ремесле не всегда так. Вы обнаружите, что это сложнее, и поэтому ваше обучение будет более сложным ».


«К сожалению, требуется много лет, чтобы вырастить эксперта. И у меня не так много лет, чтобы обучать тебя. Однажды мне дали человека из вашего Центрального разведывательного управления и сказали подготовить его за две недели для назначения в Европу. Я умолял, что у меня недостаточно времени; что он не готов. Они не слушали. И он прожил всего две недели. Жаль, что в вашем Центральном разведывательном управлении больше нет центрального разведывательного управления».


«Они, однако, обещали мне больше времени проводить с тобой. Сколько еще, никто из нас не знает. Мы постараемся узнать как можно больше за эти первые несколько недель, а затем сможем вернуться, если останется время, к началу и специализироваться ».


«Прежде чем ты сможешь чему-либо научиться, ты должен знать, что ты изучаешь. Все искусства защиты - это применение верований дзен.» Римо улыбнулся.


«Ты знаешь Дзен?» Спросил Чиун.


«Конечно. Бороды, задницы и черный кофе.»


Чиун нахмурился. «Их учение - это не дзен; их чепуха».


«Ты увидишь», - продолжил он. «Все искусства защиты… дзюдо, каратэ, кинг-фу, айки… основаны на философии мгновенного действия, когда требуется действие. Но это действие должно быть инстинктивным, а не заученным. Оно должно исходить естественным образом от человека, от его существа. Это не ваш покров, который вы можете снять, а ваша кожа, которую вы не можете. Это может показаться очень сложным, мистер Римо, но это станет более понятным ».


«Самым важным во всех ваших тренировках будет ваше дыхание».


«Конечно», - сухо сказал Римо.


Чиун проигнорировал шутку.


«Если ты не научишься правильно дышать, ты научишься ничего не делать должным образом. Это самое важное, и ты должен практиковать правильное дыхание до тех пор, пока оно не станет инстинктивным. Обычно дальнейшее обучение ожидает этого времени. В этих условиях он не может ».


Он встал и подошел к черному лакированному шкафу, из которого достал метроном из черного металла. Он поставил его на стол между собой и Римо.


Для Римо последовал самый скучный день в его жизни. Чиун объяснил различные дыхательные техники и порекомендовал курс из двух вдохов, двух задержок дыхания и двух выдохов для Римо.


Римо практиковался в этом весь день, пока щелкал метроном и говорил Чиун. Он уловил только часть того, что говорил древний азиат: ки-ай, дыхание духа, соединяющее ваше дыхание с дыханием вселенной, чтобы соединить силу вселенной с вашей силой.


Задержи дыхание, увещевал Чиун. Направь его вниз, в пах, вниз, за комплексом нервов, которые контролируют эмоции ... вниз, вниз, вниз.


Успокой эти нервы. Спокойные нервы делают спокойного человека, а спокойный человек не испытывает страха. Пока вы дышите, медитируйте. Очистите свой разум от мыслей и впечатлений извне. Затем то, что внутри вас… ваша миссия… может привлечь все ваше внимание.


Он шел все дальше и дальше до самого вечера. Затем он сказал Римо: «У тебя все получается очень хорошо. И ты уже хорошо ходишь. Равновесие и дыхание. Мало что еще. Завтра мы специализируемся».


На следующее утро Чиун объяснил разницу между искусствами самообороны: разницу между «до», способом; и «джитсу», техникой.


«Ты изучал дзюдо в армии», - Это был полувопрос, - сказал Чиун.


Римо кивнул. Чиун нахмурился. «Тогда есть чему разучиться».


«Ты научился падать?» спросил он.


Римо кивнул, вспоминая технику падения в дзюдо: удар, перекат и шлепок рукой, чтобы ослабить силу падения.


«Забудь об этом», - сказал Чиун. «Вместо того, чтобы падать, как манекен, мы учимся падать, как кухонное полотенце».


Они двинулись к матам на полу спортзала. «Это айки-до, мистер Уильямс», - сказал он. «Это чистое и простое искусство защиты. Искусство убегать, не быть раненым и возвращаться к бою. Дзюдо - это система прямых линий; в айки мы бы подражали кругу. Перебросьте меня через плечо, мистер Уильямс ».


Римо обошел Чиуна, схватил его за руку и перекинул крошечного человечка через плечо. Техника дзюдо требовала, чтобы Чиун ударился о маты, перекатился и отбил удар рукой, чтобы свести к нулю силу падения. Вместо этого он ударил, как мяч, перекатился, крутанулся и оказался на ногах лицом к Римо, все одним движением.


«Это то, чему ты должен научиться», - сказал Чиун. «Теперь обхвати меня сзади».


Римо подошел к Чиуну сзади, затем схватил его за грудь, прижимая его руки к бокам.


В дзюдо есть много ответов на эту атаку, все они жестокие. Ударьте головой назад в лицо нападающего; поверните свое тело в сторону и вонзите локоть в горло нападающего; наступите на подъем ноги противника; наклонитесь и обхватите лодыжки нападающего своими ногами, подтянитесь и нанесите ответный удар в живот.


Чиун не пробовал ни одно из них.


Римо упрямо начал оказывать большее давление. Он почувствовал, как Чиун вздрогнул и его мышцы напряглись. Чиун протянул руку и положил по одному на каждое запястье Римо. С устойчивым, равномерным нажимом: он просто развел руки Римо в стороны ... на дюйм ... на два дюйма… пока, наконец, они не оторвались друг от друга. Чиун развернулся, поднырнул под мышку Римо и перекинул его через спину в кучу на краю мата.


Римо сидел там, ошеломленный.


Чиун сказал: «Ты забыл сделать бросок».


Римо медленно поднялся. «Как, черт возьми, ты это сделал? Бог свидетель, я сильнее тебя.»


«Да, ты такой, но твоя сила редко направляется из одной точки в другую. Вместо этого она расходится из твоих мышц во многих направлениях. Я просто сконцентрировал свою ничтожную силу в сайка танден, нервном центре живота, а затем направил ее через руки наружу. Я мог бы таким образом разорвать руки десяти человек, и ты мог бы сделать то же самое с двадцатью мужчинами, когда научишься. И ты научишься.» Он продолжил упражнение.


Три утра спустя Чиун сказал Римо: «С тебя хватит айки. Это искусство защиты, и ты не должен быть защитником. Ты должен научиться атаковать. Мне сказали, что у нас осталось не так много времени, поэтому мы должны поторопиться ».


Он подвел Римо к стойкам для ударов в конце спортзала. Пока они шли, он объяснил: «На Востоке существует много видов атакующих искусств, и все они превосходны, если хорошо их выполнять. Мы должны, однако, сосредоточиться на одном, а каратэ, безусловно, самое универсальное ».


Они стояли внутри прямоугольника, образованного четырьмя Y-образными столбами высотой по плечо.


Чиун продолжил: «История о зарождении каратэ повествует о том, что много лет назад крестьяне китайской провинции были разоружены своим злым правителем. В то время жил Дхарма, положивший начало науке дзен. И он знал, что его люди должны быть в состоянии защитить себя. Поэтому он созвал их на собрание ».


Пока он говорил, Чиун устанавливал сосновые блоки толщиной в дюйм в Y-образные столбы.


«Дхарма сказал своему народу, что они должны защищаться. Он сказал: "Мы потеряли наши ножи, поэтому превратите каждый палец в нож".…» И кончиками пальцев Чиун скользнул к одной сосновой доске. Две ее половинки со стуком упали на пол.


«И Дхарма сказал: "У нас больше нет булав, поэтому каждый кулак должен быть булавой"...» И, сжав кулак, Чиун ударил, расколов доску во второй Y-образной стойке.


Чиун встал перед третьей стойкой. «Без копий каждая рука должна быть копьем», - процитировал он и нанес удар жесткой рукой, расколов третий блок на две части. Он на мгновение замер, глядя на прочную Y-образную стойку два на четыре, с которой упали две половинки доски.


Он глубоко вдохнул. «И Дхарма сказал: "Преврати каждую раскрытую ладонь в меч!"…» Последние слова были почти выкрикнуты в сильном выдохе воздуха. И раскрытая ладонь Чиуна метнулась вперед, ее бок ударился о борт "два на четыре" с грохотом, подобным винтовочному выстрелу. А потом столба там не было. Он кувыркался и падал, отрезанный ровно в трех футах от своего основания.


Чиун повернулся к Римо. «Это искусство открытой руки, которое мы знаем как каратэ и продолжаем сегодня. Ты научишься этому».


Римо поднял сломанную верхнюю часть формы два на четыре и посмотрел на ее расколотый край. Он должен был признать это. Чиун производил впечатление. Что могло бы остановить этого маленького человечка, если бы ему вздумалось убить? Кто мог бы не пасть перед этими ужасающими руками?


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Во время обучения айки Римо научили основным точкам давления на теле. Чиун сказал ему, что их сотни, но только около шестидесяти представляли какую-либо практическую ценность и только восемь были надежными убийцами.


«Это те восемь, на которых ты сосредоточишься», - сказал Чиун.


После обеда Римо нашел в спортзале два манекена в натуральную величину, установленных на пружинных основаниях. Они носили белую спортивную форму, но у них были нарисованы красные пятна на обоих висках, адамовом яблоке, солнечном сплетении, обеих почках, основании черепа и месте, которое, как он узнал позже, было седьмым главным позвонком.


«Есть одна форма рук в каратэ. Она является основой всех остальных», - начал Чиун, когда они сели на маты лицом к манекенам. Он раскрыл руку ладонью вверх и растопырил все пальцы. «Большой палец должен быть взведен, - сказал он, - так же, как курок пистолета. Должно быть тянущее движение, распространяющееся обратно на ваше предплечье. Это, в свою очередь, - продолжил он, « приводит к разгибанию - выталкиванию вперед - вашего мизинца. Три центральных пальца слегка согнуты на концах, и вся кисть слегка изогнута ».


Он привел свою руку в нужное положение. «Почувствуй мое предплечье», - сказал он Римо. Римо так и сделал. Это было похоже на плетеную веревку.


«Не усилие, а напряжение создает эту прочность», - сказал Чиун. «И не сила, а это напряжение делает руку таким оружием».


Он подвел Римо к манекенам и начал инструктировать его наносить залпы ударов руками… правой, левой; низко, высоко; снова и снова.


Хотя манекены были плотно набиты волокнами веревки, он обнаружил, что руки Римо практически не пострадали от удара.


Однажды Чиун остановил его. «Ты пытаешься довести свои удары до конца. В каратэ нет продолжения. Вместо этого используется щелкающее движение.» Он достал из кармана пачку бумажных спичек. «Зажгите одну, мистер Римо», - сказал он.


Римо зажег ее и держал на расстоянии вытянутой руки. Чиун повернулся к ней лицом, поднял руку на уровень плеча, затем с сильным выдохом ударил вниз. Как раз перед тем, как его рука коснулась пламени, оно перевернулось и снова взметнулось вверх. Пламя, казалось, взметнулось вслед за ним в вакууме, вызванном молниеносным движением Чиуна, и спичка погасла.


«Это движение и действие, к которым нужно стремиться», - сказал Чиун.


«Я не хочу тушить пожары. Я хочу ломать доски», - сказал Римо. «Когда я смогу это делать?»


«Ты уже можешь», - сказал Чиун. «Но сначала, практика.»


Он заставил Римо часами работать на манекенах. Ближе к вечеру он показал ему другие приемы каратэ. Как он узнал, ручной меч, который Римо впервые показали, назывался шуто. Его можно было проводить весь день, не утомляясь.


Позвольте руке слегка согнуться назад в запястье. Это ручной поршень -шотэй - и используется для нанесения ударов в подбородок или горло. Хиракен сделан таким же образом, но средние пальцы сгибаются сильнее. Это весло… «очень хорошо для боксирования ушей и разрыва барабанных перепонок», - объяснил Чиун.


Булава, сформированная путем скручивания ручного меча в кулак, называется тэцуи. «Есть и другие, но это те, о которых тебе нужно знать», - сказал Чиун.


«Когда ты научишься искусству распространять свою силу через свои руки и ноги, ты также научишься распространять ее через неодушевленные предметы. В руках эксперта все вещи становятся смертоносным оружием.» Он показал Римо, как делать ножи из бумаги и смертоносные дротики из скрепок. Сколько еще он мог бы показать Римо, осталось без ответа. Однажды в три часа ночи в покои Чиуна вошел охранник. Несколько мгновений он тихо разговаривал с Чиуном.


Старик склонил голову, затем кивнул Римо, который был в сознании, но неподвижен.


«Следуй за ним», - сказал он своему ученику.


Римо поднялся с тонкого, как солома, матраса для сна и обулся в сандалии. Охранник, казалось, нервничал. Он, очевидно, знал, что находится в одной из комнат специального подразделения.


Когда Римо приблизился к нему, он попятился к двери. Римо кивнул ему, чтобы тот показывал дорогу.


Ветер от Звука разорвал тонкую белую тунику Римо, когда он шел за охранником по одной из каменных дорожек. Ноябрьская луна бросала жуткий свет на затемненные здания. Римо сдерживал дыхание, чтобы ограничить воздействие холода. Но к тому времени, как он и охранник добрались до главного административного зала, он хлопал себя по рукам, чтобы согреться.


Охранник был одет в толстую шерстяную куртку, которую он не расстегнул, даже когда они вошли в здание и поднялись на два пролета в лифте самообслуживания. Их остановили двое охранников, и человеку Римо пришлось дважды предъявить свои пропуска, прежде чем они достигли дубовой двери с латунной ручкой. Забавно, что теперь Римо заметил неловкие позы охранников. Они подняли руки, почти приглашая, чтобы их бросили.


Бессознательно Римо записал, что в них будет легко проникнуть.


Надпись на двери гласила: «Личное».


Охранник остановился. «Я не могу войти сюда, сэр».


Римо проворчал подтверждение и повернул латунную ручку. Дверь распахнулась наружу, а не в комнату. Судя по его инерции, Римо рассудил, что его нельзя пробить пистолетным выстрелом, разве что из "Магнума" калибра 357.


Худощавый мужчина в синем халате прислонился к столу красного дерева, потягивая из белой дымящейся чашки. Он смотрел в темноту и на разбрызгиваемый луной звук.


Римо захлопнул за собой дверь. Пуля калибра 357 не проникла внутрь.


«Я Смит», - сказал мужчина, не оборачиваясь. «Я ваш начальник. Не хотите ли чаю?» Римо буркнул "нет".


Смит продолжал вглядываться в темноту. «К настоящему времени ты должен знать большую часть своего бизнеса. У тебя есть доступ к оружию. Вы заберете дроп-пойнты и линии связи у клерка в 307 этом здании. Конечно, вы уничтожите письменные материалы. Одежда с калифорнийскими этикетками будет в 102. У вас будут деньги. Идентификация предназначена для Римо Кейбелла. Конечно, вы знаете, что необходимо называть по имени в случае внезапного вызова.»


Смит говорил так, как будто зачитывал список имен.


«У нас есть вы как независимый писатель из Лос-Анджелеса. Это необязательно. Вы можете это изменить. Метод, конечно, ваш собственный. Вы прошли обучение. Мы хотели бы дать тебе больше времени, но...»


Римо ждал у стола. Он не ожидал, что его первое задание будет таким. Но тогда чего он ожидал? Мужчина продолжал монотонно бубнить. «Ваше задание требует убийства. Жертва находится в больнице Восточного Гудзона в Джерси. Сегодня он упал со здания. Вероятно, его толкнули. Вы допросите, а затем устраните его. Вам не понадобятся наркотики для допроса. Если он все еще жив, он поговорит с тобой.»


«Сэр», - перебил Римо. «Где я могу встретиться с Макклири? Предполагается, что он будет сопровождать меня на моем первом задании».


Смит опустил взгляд на чашку. «Вы встретитесь с ним в больнице. Он жертва».


У Римо перехватило дыхание. Он отступил на шаг по мягкому ковру. Он не мог ответить.


«Он должен быть устранен. Он при смерти, испытывает боль и находится под действием наркотиков. Кто знает, что он скажет?»


Римо выдавил из себя эти слова. « Может быть, мы сможем что-нибудь урвать?»


«Куда бы мы его привели?»


«Туда, куда ты меня привел».


«Слишком опасен. У него было удостоверение личности пациента из Фолкрофта. Мы уже получили сообщение от полиции Восточного Гудзона, где произошло падение. Теперь есть прямая связь с нами. Один из врачей сказал полиции, что пациент был эмоционально неуравновешен, и, насколько нам известно, полиция Восточного Гудзона квалифицировала это как попытку самоубийства ».


Смит покрутил чашку. Римо предположил, что он что-то увидел в чае. «Вы, если он все еще жив, допросите его по Максвеллу. Это ваше второе задание».


«Кто такой Максвелл?»


«Мы не знаем. Он предоставляет нью-йоркскому синдикату то, что мы считаем идеальной услугой по убийству. Как, где и когда мы не знаем. Вы покончите с Максвеллом как можно быстрее. Если вы не сделаете это за одну неделю, не ждите от нас больше никаких сообщений. Возможно, нам придется закрыться и реорганизоваться в другом месте ».


«Тогда что мне делать?»


«Ты можешь сделать две вещи. Ты можешь продолжить после Максвелла. Это необязательно. Или ты можешь поселиться на некоторое время в Нью-Йорке. Почитай личные данные в "Нью-Йорк Таймс". Мы свяжемся с вами, когда потребуется, через них. Мы будем подписывать наши сообщения "R-X" - для рецепта, для ЛЕЧЕНИЯ ».


«А если я добьюсь успеха?»


Мужчина поставил чашку чая на стол, не оборачиваясь. «Если вы добьетесь успеха в течение недели, все будет как обычно. Отдохните и следите за временем. Мы свяжемся с вами.»


«Что я делаю за деньги?»


«Возьми с собой достаточно сейчас. Когда мы свяжемся с тобой снова, мы передадим тебе больше.» Он продиктовал номер телефона. «Запомни этот номер. В чрезвычайных ситуациях - только в чрезвычайных ситуациях - вы можете связаться со мной непосредственно по этой линии между 2:55 и 3:05 каждый день. Ни в какое другое время ».


«Почему ты говоришь мне затаиться, если я упущу Максвелла?» Римо должен был задать вопрос. События развивались слишком быстро.


«Последнее, чего мы хотим, это чтобы ты просматривал каналы вверх и вниз, а затем однажды приехал в Фолкрофт. И ты провалил миссию Максвелла. Одна миссия, один учебный центр, это действительно не имеет значения. Но эта организация не может быть раскрыта. Вот почему ваше первое задание на Макклири является обязательным. Это связующее звено с нами, и мы должны разорвать эту связь. Если вы потерпите неудачу в этом…» Мужской голос затих. «Если ты потерпишь неудачу в этом, нам придется заполучить тебя. Это наш единственный клуб. Также ты знаешь, что если ты кому-нибудь расскажешь, мы тебя заполучим. Я обещаю это. Я приду сам. Макклири в больнице в роли Фрэнка Джексона. Вот и все. До свидания ».


Мужчина повернулся, чтобы пожать руку, затем, очевидно, передумал и скрестил руки на груди. «В этом бизнесе нет смысла заводить друзей. Кстати, поторопись с Макклири, ладно?» Римо увидел, что глаза мужчины покраснели. Он ушел в комнату 307.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Два детектива из Восточного Гудзона тихо поднялись в лифте "Ламоника Тауэрс" на двенадцатый этаж, уровень пентхауса.


Тишина подъема лифта, казалось, заглушила их речь. Детектив-сержант Гроувер, круглый мужчина, показал кончик погасшей сигары и наблюдал за мелькающими цифрами. Детектив Рид, «Длинный Изможденный Рид», как его называли в отделе по расследованию убийств, провел карандашом по отметкам в маленьком черном блокноте.


«Он должен был упасть как минимум с восьмого этажа», - сказал Рид.


Гроувер проворчал что-то в знак согласия.


«Он не стал бы говорить».


«Ты упал на восемь этажей, ты собираешься говорить?"» Спросил Гроувер. Он коснулся безукоризненно отполированной панели кнопок пухлым волосатым пальцем. «Нет, он не собирается говорить. Он ничего не скажет. Он даже не доберется до больницы ».


«Но он мог говорить. Я слышал, как он что-то говорил одному из людей с носилками», - сказал Рид.


«Ты слышал. Ты слышал. Отстань от меня, ты слышал.» Кровь прилила к складкам лица Гроувера. «Итак, ты слышал; мне не нравится все это дело. Ты слышал ».


«Так чего ты хочешь от меня?» Заорал Рид. «Это моя вина, что мы должны поговорить с владельцем "Ламоника Тауэрс»?"


Гроувер стер пятно с полированной панели кнопок. Они были командой почти восемь лет, и оба знали об опасности башен Ламоника.


Это был роскошный жилой дом, подходящий для самых престижных районов Нью-Йорка, однако застройщик выбрал Восточный Гудзон. Он принес городу налогооблагаемую недвижимость на сумму 4,5 миллиона долларов, высотой в двенадцать этажей. Башни Ламоника сбалансировали муниципальный бюджет и снизили налоги горожан. Это был политический актив, который удерживал одну партию у власти почти десять лет. Он возвышался, белый и великолепный, среди серых трехэтажных домов, которые теснились у его основания.


И мэр издал строгие инструкции полицейским силам:


Патрульная машина должна была кружить вокруг башен двадцать четыре часа в сутки. Ни один полицейский не должен был входить без разрешения самого мэра. Любой экстренный вызов должен был получать высший приоритет.


-И если мистер Норман Фелтон, владелец, который жил в 23-комнатном пентхаусе, позвонит в штаб-квартиру, полицейское управление Восточного Гудзона будет к его услугам - после того, как департамент сначала уведомит мэра, который, возможно, сможет что-то сделать лично для мистера Фелтона, чьи политические взносы были щедрыми.


Гроувер провел рукавом пальто по панели и отступил назад, чтобы осмотреть свое сияние. Пятно исчезло.


«Ты должен был связаться с мэром», - сказал Рид, когда двери лифта открылись.


«Я должен был. Я должен был. Его не было дома. Чего ты хочешь?»


Румянец выступил на пухлых щеках Гроувера. Он в последний раз осмотрел панель, затем вышел из лифта и ступил на темно-зеленый ковер фойе с глубоким ворсом. Когда двери лифта закрылись, он внезапно понял, что нет кнопки, чтобы вызвать его обратно.


Он толкнул Рида локтем. Они могли идти только вперед, к единственной белой двери впереди них с большим металлическим глазом в центре. Дверь была без выступа и ручек.


Хорошо освещенное фойе было похоже на газовую камеру без окон, за исключением того, что они не могли даже заметить отверстие, через которое таблетка могла бы упасть в кислоту.


Фойе беспокоило Рида меньше всего. «Мы даже не дозвонились до шефа», - проворчал он.


«Ты можешь заткнуться?» Спросил Гроувер. «А? Просто заткнись?»


«Мы будем разоблачены так же точно, как ты родился».


Гроувер схватил пригоршню широких синих этикеток Reed's и яростно прошептал: «Мы должны это сделать. Внизу тело. Я знаю этих богатых людей. Не волнуйся. С нами все будет в порядке. Шеф ничего не может поделать. За нами стоит закон. Все в порядке ».


Рид покачал головой, когда Гроувер постучал в белую дверь. Стук был приглушенным, словно плоть соприкоснулась с прочной сталью. Гроувер снял шляпу и подтолкнул Рида локтем, чтобы тот сделал то же самое. Рид возился со своим черным блокнотом, но сумел сохранить свою фетровую шляпу. Гроувер пожевал окурок сигары.


Дверь открылась быстро, но тихо, скользнув влево, открывая дворецкого в черном, высокого и внушительного.


Они сожалеют, что побеспокоили мистера Фелтона, сказал Гроувер дворецкому, но они должны его увидеть. На тротуаре перед Ламоника Тауэрс был найден мужчина. Были основания полагать, что он выпал из одной из квартир.


Гроувер и Рид мгновение страдали под пристальным взглядом дворецкого. Затем он сказал: «Пожалуйста, войдите».


Он провел их в большую комнату размером с банкетный зал. Детективы даже не заметили, как за ними тихо закрылась дверь. Они уставились на богатые белые шторы, частично закрывавшие панорамное окно длиной в пятьдесят футов. Вдоль боковой стены тянулся темный диван с богатой обивкой. Комната была освещена непрямым белым освещением, которое казалось рассеянным прожектором для художественной выставки. Современные картины, каждая в разной яркой обстановке, окружали комнату, как часовые, напоминающие о том, что два выпускника средней школы попали в мир, отличный от Восточного Гудзона.


Черный Steinway доминировал в дальнем углу комнаты. Стулья были произведениями скульптуры, плавно перетекающими в мраморной простоте линии, которые гармонировали с декором комнаты. Через панорамное окно мужчины могли видеть красные отблески заходящего солнца, отражающиеся от бортов пассажирских судов, пришвартованных в гавани Нью-Йорка.


Гроувер издал низкий, долгий свист и внезапно пожалел, что не дождался встречи с шефом. Сигара у него во рту казалась обвинительным актом против его воспитания. Он засунул его, мокрым и липким концом вперед, в карман своего пальто.


Рид просто продолжал засовывать свой блокнот в шляпу.


Наконец, дворецкий вернулся.


«Мистер Фелтон примет вас, джентльмены. Если вы последуете за мной, пожалуйста, не курите».


Когда дворецкий открыл дверь в кабинет, Гроувер понял, что совершил ошибку. Это был не тот человек с Восточного Гудзона, с которым он привык иметь дело, не мэр, которого он знал как адвоката-мошенника, или ведущий городской врач, который однажды, будучи пьяным, неловко лишил жизни младенца.


Это был человек другой породы, который сидел в кресле вишневого дерева, скрестив ноги под кашемировым халатом, с тонким томиком на коленях. Его седеющие волосы, безукоризненно ухоженные, казалось, подчеркивали сильное, мрачное лицо. Его глаза были светло-голубыми и неподвижными.


Аура величия и элегантности, казалось, пронизывала его существо, как будто его присутствие придавало достоинство заставленным книгами стенам. Он казался таким, каким должен быть мужчина, но никогда им не был.


«Мистер Фелтон», - сказал дворецкий, - «два джентльмена из полиции».


Мистер Фелтон кивнул, и дворецкий провел их в кабинет. Слуга поставил два стула у колен Фелтона. Справа от него стоял полированный дубовый письменный стол. Позади него были задернуты шторы.


Мистер Фелтон кивнул. Дворецкий ушел. Гроувер нерешительно сел. Рид последовал за ним.


«Мы сожалеем, что беспокоим вас», - сказал Гроувер. Мистер Фелтон поднял руку в успокаивающем жесте. Гроувер поерзал на стуле. Его брюки внезапно стали горячими и туго смятыми. «Я не знаю, с чего начать, мистер Фелтон».


Седовласый мужчина наклонился вперед и благожелательно улыбнулся. «Продолжай», - мягко сказал он.


Гроувер взглянул на блокнот Рида и кивнул.


«Около часа назад перед этим зданием был найден мужчина. Судя по тому, как было раздавлено его тело, мы думаем, что он выпал из одной из этих квартир.»


«Вы имеете в виду, кто-то видел, как он упал», - спросил Фелтон тоном, предполагающим скорее утверждение, чем вопрос.


Гроувер наклонил голову, как человек, внезапно увидевший открытую дверь там, где ее раньше не было. «Нет, нет», - сказал он. «Никто не видел, как он упал. Но мы видели много таких поршней, и я почти уверен, прошу прощения, что он вышел из этого здания ».


«Я не совсем уверен», - сказал достойный владелец.


Рид уничтожил свой блокнот дрожащими руками. Гроувер снова сглотнул, его горло внезапно пересохло, как летний тротуар. Он начал что-то говорить, но движение рук Фелтона оборвало его.


«Я не почти уверен, я уверен», - сказал Фелтон.


Два детектива сидели неподвижно. Фелтон продолжил: «В этом здании было несколько семей, которые принимали довольно… как бы это сказать... довольно странных типов. У нас есть тщательный процесс отбора, прежде чем сдавать квартиру, но, как вы, мужчины, знаете, вы не всегда можете быть уверены в качестве арендатора. Я полагаю, что мужчина прыгнул или…» Фелтон опустил голову, как будто испытывая силу, чтобы выдавить из себя эти слова. Он посмотрел в моргающие глаза Гроувера и сказал: «Боже, прости меня, я думаю, что его, возможно, толкнули».


Фелтон уставился на тонкий томик стихов у себя на коленях. «Я знаю, как ужасно это может звучать для вас, отнятие человеческой жизни. Но это возможно, вы знаете. Такие случаи есть ».


Если бы на карту не была поставлена их работа, Гроувер и Рид были бы в истерике от смеха, услышав, как кто-то рассказывает двум детективам из отдела убийств, что убийства действительно существуют в мире. Но чего можно было ожидать от такого утонченного человека, который родился с серебряной ложкой во рту и отгородился от мира сборниками стихов?


Фелтон продолжал. «Час назад я был на балконе своей квартиры, наклонился и смотрел вниз на улицу внизу, когда увидел, как падает мужчина. Он упал с балкона восьмого этажа. Мы с моим дворецким спустились туда, но это пустая квартира. Некоторое время она пустовала. Там никого не было. Если мужчину толкнули, значит, нападавший сбежал. Я собирался добровольно поделиться этой информацией, но я был так взволнован, что мне пришлось вернуться сюда на несколько минут, чтобы восстановить самообладание. Какая ужасная вещь ».


«Да. Мы знаем, как вам, должно быть, тяжело, сэр», - сказал Гроувер.


«Грубо», - согласился Рид.


«Ужасный и пугающий», - продолжил Фелтон. «И подумать только, что тот, кто толкнул этого человека… если его толкнули… , возможно, сейчас живет в этом самом здании».


Фелтон посмотрел в глаза двум детективам. «Боюсь, мне придется попросить вас о большом одолжении. Я уже сказал Биллу, и он согласился».


«Билл?» Спросил Гроувер.


«Да. Мэр Далтон. Билл Далтон».


«О, да», - сказал Гроувер. «Конечно».


«Тот человек, который был на улице. Мертвый».


«Он не мертв», - сказал Гроувер.


«О».


«Он будет через некоторое время, но это еще не так. Хотя, знаете, сэр, он довольно плох».


«О, как ужасно. Но это может помочь нам. Я хочу, чтобы вы выяснили, кто он такой, откуда он, как можно скорее. По возможности до полуночи. У нас есть чрезвычайно хорошие рекомендации и прошлое всех людей, живущих здесь. Если есть какая-то связь, мы могли бы ее найти ».


Детективы кивнули. «Мы уже начали обычную проверку», - сказал Гроувер.


«Сделай это чем-то большим, чем рутина, и я увижу, что ты будешь хорошо вознагражден».


Гроувер развел своими толстыми руками, как будто отталкивал вторую порцию клубничного песочного пирога. «О, нет. Мы ничего подобного не хотим. Мы просто счастливы...»


У Гроувера не было возможности закончить свой отказ. Фелтон плавно достал два конверта со страниц сборника стихов. «Моя визитка здесь, джентльмены», - сказал он. «Пожалуйста, позвони, как только что-нибудь узнаешь».


Когда дворецкий вернулся, выпроводив двух полицейских, он сказал: «Вы могли бы пройти блефом. Вам не нужно было подкупать их».


«Я не подкупал их, глупец», - сказал Фелтон, бросая стихи на стол. Он поднялся со стула и потер руки.


Дворецкий пожал плечами. «Что я сказал, босс? Что я сказал?»


«Ничего, Джимми. Я немного расстроен».


«О чем беспокоиться?»


Фелтон бросил холодный взгляд на Джимми. Затем он повернулся к нему спиной и направился к занавескам, закрывающим балкон. «Откуда он взялся?»


«Что?»


«Ничего, Джимми. Приготовь мне выпить».


«Правильно, босс. И один для меня».


«Да, конечно. Один для тебя.»


Фелтон раздвинул шторы и вышел в сумеречный воздух, на двенадцатый этаж над Восточным Гудзоном, в созданное им здание.


Он смахнул немного рассыпанной земли с опрокинутой пальмы в горшке своей белой бархатной туфелькой. Она издала царапающий звук по белым плиткам балкона. Он подошел к краю, оперся руками на алюминиевые перила и вдохнул свежий воздух, дующий с Гудзона.


Воздух там был чистым. И он заплатил за каждый кирпич, чтобы подняться так высоко на прохладный освежающий бриз. Здесь не было сажи, не то что на улицах нижнего Ист-Сайда за рекой с толкающимися толпами, торговцами, фабриками и матерями, орущими на детей - когда матери были дома. У Фелтона такое случалось редко.


Конечно, были ночи. Он чувствовал прикосновение к плечу, поднимал глаза и видел свою мать и чувствовал запах алкоголя. Позади всегда был человек, очерченный светом коридора. Ему больше негде было встать. Это была маленькая квартира. Одна комната. Одна кровать. Он был в ней.


Она подталкивала его локтем, и он выходил в коридор. «Эй, оставь подушку», - кричала она. И он оставлял ее, выходил в коридор и сворачивался калачиком возле двери. Зимой он брал с собой пальто.


Тогда он тоже жил на верхнем этаже. Но на Деланси-стрит в нижнем Ист-Сайде верхний этаж был низом социальной лестницы, даже без шлюхи вместо матери. В нижнем Ист-Сайде не было лифтов. Подняться наверх означало пройти пешком.


Иногда она запирала дверь. И тогда он не мог прокрасться утром в квартиру, чтобы надеть куртку, почистить зубы или причесаться. Он ходил в школу с волосатой пылью пола в коридоре, все еще оседающей на его спине. Но никто из учеников не смеялся.


Однажды кто-то попробовал это. Норман Фелтон решил это в переулке с помощью разбитой бутылки. Мальчик был крупнее, на целых полфута, но размер никогда не беспокоил Нормана. У каждого были слабые места, а на больших они были больше. Тем больше места для палки, камня, разбитой бутылки.


К тому времени, когда ему исполнилось четырнадцать, Норман Фелтон отсидел два срока в исправительной колонии. Он направлялся к третьему, когда один из спящих партнеров его матери оставил бумажник у него в штанах. Норман, направляясь к раковине, взял бумажник и вышел из комнаты. Это был не первый раз, когда он брал бумажник рядом с кроватью своей матери, но это был первый раз, когда он был настолько полон. Двести долларов.


Это было слишком, чтобы делиться этим с мамой, поэтому Норман Фелтон в последний раз спустился по лестнице многоквартирного дома. Он был сам по себе.


Его успех не был мгновенным. Он просадил двести долларов за две недели. Ни одна фирма не взяла бы на работу четырнадцатилетнего мальчика, даже когда он сказал, что ему семнадцать. Он пытался пробиться к букмекерам, но даже они не хотели брать детей в качестве раннеров.


Он потратил свой последний никель на хот-дог и обгладывал его, берег, ласкал, прогуливаясь по Пятой авеню, впервые на его памяти испытывая страх, когда крупный мужчина, выходящий из особняка, налетел на него и сбросил последнюю еду Нормана на тротуар.


Не раздумывая, он обрушился на взрослого. Прежде чем он нанес второй удар, на него набросились два гиганта, избивая его.


Когда он пришел в сознание, он находился на большой кухне, где суетились слуги. Привлекательная женщина средних лет, украшенная драгоценностями, вытирала ему лоб.


«Ты, конечно, знаешь, с кем сразиться, малыш», - сказала она.


Норман моргнул.


«Это было настоящее шоу перед моим домом.» Он огляделся. Там было больше красивых женщин, чем он когда-либо видел в своей жизни.


«Что вы думаете, девочки?» спросила женщина средних лет. «Он знает, с кем сразиться?» Девочки засмеялись.


Женщина сказала: «Малыш, ты ведь никому об этом не расскажешь, верно?»


«Мне некому рассказать», - сказал Норман.


Женщина покачала головой, недоверчиво улыбаясь. «Никто?»


«Никого не поймал», - повторил Фелтон.


«Где ты живешь?»


«Вокруг.»


«Где-то поблизости?»


«Где я смогу найти место для жизни».


«Я тебе не верю, малыш», - сказала женщина и снова вытерла ему лоб.


Так Норман Фелтон начал свою карьеру в самом модном доме Нью-Йорка. Из него получился хороший мальчик на побегушках для хозяйки, и он понравился девочкам. Он держал рот на замке и был умен.


Позже он узнал, кто ударил его хот-дог прямо на улице. Это был Альфонсо Дедженерато, глава "Бронкс рэкетсз".


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


«Они все хотят вас, мистер Мороко», - говорил Норман. В следующий раз это всегда гарантировало пятерку. Мороко смеялся. «Ты тоже это знаешь, малыш».


Затем Норман вел Морроко либо в комнату Нормы, либо Кэрол. Он возвращался вниз, зная, чем будут заниматься девочки.


Первым делом нужно было возбудить Морроко. Это могло занять двадцать или тридцать минут. Вся его мощь была у него в голове. Затем, приложив огромные усилия, девушка могла покончить с этим. Ее стоны были бы настоящими. Только это было не возбуждение, это было напряжение.


Затем последовали щедрые похвалы, рассказывающие Морроко, каким замечательным человеком он был. Это, объяснила Миссис, было тем, за что он заплатил. И вот так они зарабатывали пятьдесят долларов за ночь у Вито Мороко.


Он занимался рэкетом, говорили девушки. Но он не был торпедой. В этом не было денег. Все, что он делал, это доставлял деньги из одного места в другое и держал рот на замке. Он был человеком с сумками. И он никогда не терял ни пенни и никогда ни словом не обмолвился о своем бизнесе.


Он работал на Альфонсо Дедженерато, у которого были ракетки из Бронкса. Иногда у него было, по словам девушек, сто тысяч долларов.


Норман выполнял поручения по дому и держал ухо востро. Он наблюдал за людьми. Он наблюдал за Мороко. Он увидел адмирала из Вашингтона, который заплатил девушке, чтобы она танцевала вокруг него обнаженной и посыпала его пудрой.


Он видел священника, который просил, чтобы его выпороли. Он видел мужчин, которым нужны были две женщины, и тех, кто не мог справиться с дюжиной. Он видел одиноких и напуганных.


И он побежал по своим поручениям. Забери ящик самогона здесь, женщину там; доставь и то, и другое. Убедись, что у Дейзи был ее порошок. Никогда не называй мистера Джонсона по имени. Мистер Фельдштейн оценил небольшой поклон при приветствии.


Он понравился жене. «Мужчинами управляют их яйца, их животы и их страхи», - говорила она Норману. «Сначала они боятся. Затем они голодны. Когда оба эти чувства уходят, они идут за тем, что я им даю ».


Норман слушал. Но она была неправа. Он быстро это усвоил.


Мужчинами руководит их эго; гордость сильнее жизни, еды, секса. Мужчина лишен этой гордости только тогда, когда ее у него выбивают. Оставленные в покое, человеческие существа являются слугами своей гордыни перед своими телами. Все остальное проистекало из гордыни.


Он видел это в Джонсоне, в Фельдштейне и в Мороко. Он видел это в блестящих пуговицах адмирала. Люди были слабыми, гордыми и лгали самим себе. И в этом была их слабость. Это была и слабость Миссис. Он доказал это.


Норману Фелтону было семнадцать, и он прожил у хозяйки три года, когда она спросила: «У тебя были женщины?»


«Да».


«Которая из девушек?»


«Ни один из них. Я получаю свое снаружи».


«Почему?»


«Твои девушки грязные. Все равно что купаться в канализации».


Хозяйка рассмеялась. Она откинула голову назад и издала резкий смешок, от которого обессиленно прислонилась к одной из ламп на кухне, где они разговаривали.


Но когда она увидела, что Норман не смутилась и не испугалась, она перестала смеяться и начала кричать. «Убирайся отсюда к черту. Убирайся отсюда, крысиное отродье. Я подобрал тебя из сточной канавы, ты, крысиный отброс. Убирайся отсюда ».


Кухарка попятилась к своей плите. Одна из девушек вбежала на кухню и в ужасе остановилась. Хозяйка, впервые на чьей-либо памяти, плакала.


А перед ней, тихо посмеиваясь, стоял Норман, мальчик на побегушках.


Итак, он победил, но у него не было работы, образования и мало денег. Что он выиграл?


Норман Фелтон вышел в промозглый дождливый полдень с сорока пятью долларами в кармане и планом. Человек должен был выжить. Если бы он не смог, он бы умер. Одна потерянная жизнь. Его жизнь была такой же ценной, как и следующая. Даже больше. Она принадлежала ему.


Итак, Вито Морроко, который никогда в жизни не пропускал доставку, хороший человек с оружием и мускулами, в ту ночь, выходя от хозяйки, встретил бывшего мальчика на побегушках.


Он встретил его в проходе, ведущем от бокового выхода на улицу. Никто не мог видеть, кто вошел или вышел.


Норман Фелтон стоял в проходе. «Ну и дела, мистер Мороко», - сказал он. «Я рад, что увидел вас. Я в отчаянии».


«Я слышал, тебя уволили, парень», - сказал Морроко. Слово «отчаянный» заставило его встрепенуться. Норман внезапно осознал, каким большим был Вито. Рука так и не покинула карман. Холодные карие глаза, казалось, пронзали волю Нормана. Губы со шрамом изогнулись в усмешке.


«Чего ты хочешь, малыш? Плавник?»


Воздух в холодном коридоре казался удушающе спертым. Норман нащупал металлическую полоску в собственном кармане. Она была такой чертовски маленькой. Он заметил, что взгляд Вито переместился на его карман. Это было сейчас или никогда.


«Нет, мистер Мороко. Мне нужно больше».


«О», - сказал Морроко. В его кармане тоже была выпуклость.


«Да. У меня есть план, как мы оба можем разбогатеть.»


«Мы, малыш? Мы? Почему ты?»


«Это вот так. Я видел, как много парней приходили к хозяйке. Но никогда никого похожего на вас, мистер Мороко. Я имею в виду, я знаю, может быть, сотню баб, которые очень сильно этого хотят, но нет парня, настоящего парня, который может им это дать. И я слышал, как бабы из "Миссис" говорили, что они были бы готовы заплатить тебе, если бы ты не заплатил им ».


Вито внезапно улыбнулся. Его холодные карие глаза потеплели. Его рука начала высвобождаться из кармана.


«Да, мистер Мороко», - сказал Норман. «Хозяйка позволяет вам быть с собой только тем девушкам, которые хорошо выполняют свою работу. Вот почему мне каждый раз приходилось водить вас в специальные заведения. Те, кто заслуживают тебя.»


«Да?» Вито, казалось, не мог в это поверить.


«Да, и я прикидывал, не мог бы я свести тебя с женщинами и получить, может быть, процентов двадцать».


Вито посмеивался. Шрам комично пересекал его губу крест-накрест. Зубы в золотых коронках сияли в бледном свете коридора. Его рука была вынута из кармана, возле лба, он откидывал назад шляпу.


«Без дерьма», - сказал Вито. «Ты умный парень, и ты мне нравишься, но у меня есть другие…» Вито Морроко, тридцати семи лет, главный бэгмен синдиката, так и не закончил предложение. Он не смог. Острое металлическое лезвие было у него в горле.


Потекла кровь, и Вито, давясь, покатился по полу коридора, размазывая красные пятна по серому бетону. Норман лихорадочно пытался добраться до кошелька, поискать пояс с деньгами, обшарить карманы. Вито перекатывался и брыкался. Умирая, он был почти непосильным для молодого Нормана Фелтона.


Одним прыжком Норман приземлился обеими ногами на покрасневшую грудь Вито, когда тот снова перевернулся. Изо рта Морроко вырвался поток воздуха и крови, и он был беспомощен.


Норман получил три тысячи долларов за это первое убийство.


Это был последний раз, когда он забирал свои деньги у жертвы. Больше раз, чем он мог сосчитать, ему платил кто-то другой.


И на эти деньги он купил одежду, дом и респектабельные манеры. Он женился на респектабельной женщине с хорошим воспитанием, и после пяти лет брака, в результате которого родилась дочь, он обнаружил, что воспитание было лишь поверхностным. Когда миссис Фелтон была обнаженной, она была такой же, как любая другая шлюха, идущая в постель с другим мужчиной.


И Фелтон убил без оплаты. Без единого цента. И это было в первый раз.


Фелтон отступил от перил и снова вдохнул свежий воздух Гудзона. Сегодня он снова убил без всякой выгоды, на этот раз, чтобы остаться в живых.


Откуда, черт возьми, взялись эти люди? В прошлом году он был вынужден избавиться от одного ищейки обычным способом по контракту, но сегодня этот человек подобрался так близко, так чертовски эффективно близко, что только по счастливой случайности Фелтону и двум его приспешникам удалось перекинуть его через ограду на улицу прямо в полицейское расследование.


Дыхание Фелтона стало тяжелым. Он больше не замечал чистоты воздуха. Синие вены вздулись у него на лбу, и он сжал кулаки.


Кто-то охотился за ним, и это был не дилетант. Они забрали одного из его лучших людей.


«Не любитель», - пробормотал он, а затем его мысли были прерваны, когда Джимми, дворецкий-телохранитель, вышел на террасу со скотчем и водой.


«Тони Бонелли внутри».


«Сам по себе, Джимми?»


«Да, босс, сам по себе. Я думаю, он напуган».


Фелтон опустил взгляд на светло-янтарную жидкость в своем стакане. «Его послал Виазелли?»


«Верно. мистер Большой собственной персоной».


«Ты думаешь о том же, о чем и я, босс?»


«Я не знаю», - сказал Фелтон. «Я не знаю.» Он повернулся и пошел в кабинет, неся полстакана своего напитка.


Худой мужчина с сальными волосами и впалыми щеками сидел на краешке стула у письменного стола. На нем был синий костюм в тонкую полоску и желтоватый галстук. Он крутил в руках носовой платок. Он сильно вспотел, несмотря на кондиционер.


Фелтон подошел к креслу и встал над Тони, который почти корчился на своем месте.


«В чем дело, в чем дело?"» Быстро сказал Тони. «Мистер Большой послал меня сюда. Он сказал, что ты хотел о чем-то поговорить».


«Не для тебя, Тони. Для него», - сказал Фелтон и медленно вылил остаток своего напитка на черные блестящие волосы Тони.


Когда Тони попытался вытереть голову носовым платком, Фелтон сильно ударил его один раз по лицу.


«Теперь давай поговорим», - сказал Фелтон и жестом показал Джимми, чтобы тот поставил стул под ним.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Секретарша в приемной больницы Восточного Гудзона бессознательно выпрямилась, выпятив грудь, когда увидела, что этот прекрасный экземпляр направляется к ее столу.


Он шел так, как ни один мужчина, которого она когда-либо видела, с грацией танцора и в то же время уверенными, сильными движениями спортсмена. Каждое движение, казалось, процветало в спокойной мужской дисциплине, которая, как она только что знала, могла творить чудеса на матрасе.


На нем был хорошо скроенный серый костюм на трех пуговицах, белая рубашка и коричневый галстук, которые соответствовали глубокому очарованию его глаз. Она не знала, улыбалась ли она слишком широко, когда он позволил своим сильным рукам опуститься на ее стол.


«Здравствуйте. Я Дональд Макканн», - сказал он.


«Я могу что-нибудь для тебя сделать?"» спросила она. Его портной был великолепен.


«Да, есть. Я страховой агент и, честно говоря, я в безвыходном положении».


Казалось, он знал, что она сделает для него все; эти прекрасные глаза просто знали это.


«О», - сказала она. Супервайзер не появится до 6:30 утра, у нее было полчаса. Что с ней происходило? Что было у этого мужчины?


«Да», - сказал он, наклоняясь вперед. «Я отвечаю за страховку здания. И я слышал, что кто-то упал с него».


Она кивнула. «О да, Джексон. Он в палате 411, неотложная помощь.»


«Могу ли я увидеть его?»


«Боюсь, что нет. Тебе придется подождать до часов посещений, а затем получить разрешение у охраны. Он пытался покончить с собой. Они не хотят, чтобы он это делал ».


Мужчина казался разочарованным. «Ну, я думаю, мне просто придется подождать до часов посещений.» Он ждал, как будто ожидая чего-то. Может быть, он уйдет. Она не хотела, чтобы он уходил.


«Это очень важно?» - спросила она.


Теперь он был на расстоянии поцелуя от ее губ. «Да».


«Может быть, я смогу позвать сюда охрану, и вы могли бы зайти на минутку.» К черту надзирателя.


Он так красиво улыбался. «Все будет в порядке?» - спросила она.


«Прекрасно», - сказал он.


«Я позвоню ему. Ты заходи в один из этих лифтов и держи дверь открытой, чтобы ему пришлось спуститься другим. Ночная медсестра сейчас берет перерыв. Я буду держать охрану здесь, пока не уйду ... примерно двадцать минут. Затем я позвоню на этаж, и ты задержишь там лифт. Когда поднимется другой, спускайся сюда, ко мне. Тогда я ухожу. Но не говори ни единой душе. Обещаешь?»


«Я обещаю.» У него были такие красивые глаза. Только когда он исчез в лифте, секретарша поняла, что ее муж все еще будет в постели, когда она вернется домой. Она что-нибудь придумает позже.


Римо нажал кнопку четвертого этажа и наблюдал, как закрываются двери лифта. Значит, Чиун был прав. Некоторые женщины могли чувствовать, что мужчина контролирует свое тело. Их могло привлечь то, что он называл очарованием хиа чу, зная внутри, что у этого человека было такое идеальное время и ритм, а также высокоразвитые чувства, что он мог возбуждать их каждый раз.


«Мужчина может любить. Женщины живут. Они подобны скоту, который кормит тело. Их главная забота - это их безопасность, питание и счастье. Преданность, которая в сознании мужчины считается любовью, на самом деле является инстинктом женщины к защите. Она завоевывает эту защиту, имитируя любовь. Она, а не мужчина, несет ответственность за жизнь человеческой расы. Самый мудрый выбор.»


Но почему Чиун был так уверен? Сам он никогда не звал женщин в Фолкрофт. Но он сказал: «По-твоему, она откликнется.»


Римо не собирался использовать метод Чиуна. Но с другой стороны, все пошло не так, как он ожидал, после встречи со Смитом, того чаепития в картотечном шкафу в Фолкрофте.


Как КЮРЕ со всем этим превосходящим персоналом мог быть настолько глуп в отношении методов специального подразделения. Конечно, они не должны были знать многого, но невежество, с которым он столкнулся, просто выйдя отсюда, было за гранью разумного.


Сначала они хотели снабдить его громоздким револьвером. Затем специалист по вооружению продемонстрировал множество самодельных пистолетов, дротиков-ручек, колец для сбрасывания яда - всего того, что было в фильмах Чарли Чана.


Его научили, как работают эти устройства, чтобы он знал, с чем ему, возможно, придется столкнуться. Но носить с собой арсенал было все равно что носить рекламу. Он сказал "нет", и клерк по вооружению пожал плечами. Если бы он хотел заручиться невольным союзником, то потребовал бы капли одного из этих инструментов. Но что касается его самого, Римо знал, что его руки могли выполнять всю необходимую работу без осложнений со стороны местных быков.


Он сохранил удостоверение личности Римо Кейбелла и попросил увеличить его только на одну вещь: деньги. Его ассигнования составляли 3000 долларов. Он попросил 7500 долларов и получил их. Тысяча мелкими купюрами, а остальное сотнями.


Это было неправильно, слишком много для задания, как ему сказали. Это просто привлекло бы к нему внимание. Но тогда они верили, что он будет работать с КЮРЕ до конца своей жизни.


«Бери только то, что тебе нужно.» Что ж, если бы он был так одержим желанием оставаться незамеченным, он никогда бы не воспользовался услугами администратора. Он вошел бы через отделение неотложной помощи больницы и выглядел бы так, как будто ему там самое место. Это была еще одна вещь, которой научил его Фолкрофт. Римо улыбнулся, подумав о том, как нужно выглядеть так, как будто ты принадлежишь этому миру, о том, как задавать вопросы, о манерах, о походке. Тем не менее, они продолжали говорить: «Овладей этим, и ты сможешь забыть большую часть остального, чему мы учим».


Что ж, он мог забыть большую часть того, чему они учили. Он не собирался снова оказаться в камере смертников за то, что выполнял свою работу, или ждать, как Макклири, когда кто-то из своих прикончит его. У Римо это было. Мир научил его, и его чуть не убили, прежде чем он научился. Не снова ... никогда больше.


Через два дня он требовал каплю наличных, говоря, что он на хвосте у Максвелла, затем отправлял каплю запиской, к которой не мог даже приблизиться, а затем всю оставшуюся жизнь выполнял последний приказ организации: «Исчезни».


Но сначала Макклири. Когда Макклири уберут с дороги, никто больше не побеспокоит его. Дверь лифта медленно, почти бесшумно открылась.


В коридоре было тихо в предрассветной темноте. На свободном столе ночной медсестры горела настольная лампа. Римо шел по коридору. Он бесшумно скользил на резиновых подошвах... 407, 409, 411... без охраны. Не сбавляя шага, он вошел в комнату. Он уже осмотрел зал. Но если бы кто-то находился в тени, его ровный шаг и быстрое появление могли бы сбить их с толку относительно комнаты, в которую он вошел.


Он закрыл за собой дверь. Он решил, что у Макклири, вероятно, будет сломано ребро при падении. Все, что ему нужно было сделать, это нажать на одно из них в сердце, и никто не подумает об убийстве. В комнате было темно, если не считать маленькой лампочки над головой Макклири. Свет отражался от металлического предмета на кровати. Это был крюк. В комнате пахло эфиром. Подойдя ближе, он увидел трубки, тянущиеся к темной форме, похожие на полосы толстых спагетти.


Одна нога была в сцеплении. Он провел рукой по теплой влажной повязке, пока не нащупал гипс вокруг грудной клетки. Он не хотел его расколоть. Это оставило бы следы. Он должен был бы отрегулировать это, осторожно, бережно, чтобы грудная клетка поворачивалась и…


«Привет, приятель», - послышался слабый голос. Это был Макклири. «Это чертовски удачный способ установить личность. Вы даже не посмотрели на лицо.»


«Заткнись», - сказал Римо.


«У меня есть зацепка по Максвеллу».


«Да, конечно. Конечно. Одну минуту».


«Ладно. Ты хочешь прикончить меня, не получив зацепки, это твое дело. Но я думаю, ты собираешься расколоть штукатурку. Плохое доказательство.»


Почему он не заткнулся? Почему он не заткнулся? Как он мог убить его, когда тот говорил и знал, что происходит? Руки Римо осторожно оставили пластырь нетронутым. Он должен был вернуть их обратно. Он должен был это сделать.


«У меня есть способ получше», - сказал Макклири.


«Заткнись», - сказал Римо.


«Иди сюда», - сказал Макклири.


Римо взглянул на руку с крюком. Она была свободна. Другая была в гипсе. Итак, Макклири собирался нанести крюк сзади, когда Римо наклонился вперед. Хорошо. Позволь ему. Тогда он просто врежет ему по горлу, вырвет пару трубок и к черту весь этот бардак. Он был бы свободен.


«Хорошо», - сказал Римо. Он наклонился вперед, балансируя, чтобы поймать крюк сзади взмахом правой руки.


Лицо Макклири тоже было полностью забинтовано. Видны были только его губы.


«Я не смог проникнуть», - сказал Макклири. «Но я добрался до человека по имени Норман Фелтон. Ему принадлежит квартира, из которой меня вчера выставили. Это Фелтон с буквой "Ф", как у Фрэнка. Он посредник Максвелла. Синдикат знает его, но многие из них думают, что он устранитель. Только настоящие лучшие парни должны знать о Максвелле. Неудивительно, что мы так и не смогли получить о нем ни строчки ».


Крюк оставался неподвижным. Римо сосредоточился на нем краем глаза.


«Я видел Фелтона всего минуту. Меня вышвырнули из его пентхауса. Этот проклятый крюк зацепился за диван, и он набросился на меня с парой головорезов, прежде чем я успел опомниться. Думаю, я получил одного из них ».


Римо увидел, как поднимается крюк. Он был готов к этому, но он просто опустился обратно.


«Головорезы вышли из стен. Следите за стенами, они обитаемы. Все они скользят в разные стороны. Прежде чем они вышли, я приказал Фелтону отойти к окнам в сад, которые ведут на его террасу. Он был напуган, но не настолько, чтобы говорить. Потребуйте наркотики по капле, я не думаю, что он сломается от боли ».


«Фелтон довольно классный. К настоящему времени он миллионер и использует это как прикрытие. Я даже не думаю, что местные быки знают, что он занимается рэкетом. У него только один интерес. Это его дочь Синтия. Она учится в Брайарклиффе, этом модном колледже в Пенсильвании. Сомневаюсь, что она знает, чем папа зарабатывает на жизнь. Я не знаю, как ты мог бы использовать ее, но это его слабость. Может быть, ты мог бы использовать ее, чтобы сломить его.»


Крюк слегка сдвинулся, но только слегка. Затем все замерло.


«Думаю, я довольно сильно облажался. Я знал, что нам никогда не следовало преследовать Максвелла. Недостаточно фактов. Это фатально в нашем бизнесе. Но мы были привязаны к работе. Теперь ты должен покончить с ним. Я не знаю как, но попробуй то, чего я не делал. Я попытался пойти прямо на него, и я просто еще одна жертва ».


«Удачи, Римо. Пусть кто-нибудь отслужит за меня мессу».


Римо повернулся и начал уходить.


«Куда ты идешь?"» Прошипел Макклири. «Ты должен кое-что закончить».


«Нет», - сказал Римо.


«Ради Бога, Римо, ты должен. Я не могу пошевелиться. Я накачан наркотиками. Они забрали мои таблетки. Я не могу сделать это сам. Римо. У тебя была правильная идея. Просто надави на грудную клетку. Римо. Римо!»


Но дверь палаты 411 в больнице Восточного Гудзона медленно закрылась, и стало тихо, если не считать скрежета крючка по гипсу.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Римо провел в баре несколько часов. Секретарша пробормотала что-то о своем муже, допила свой напиток и ушла. Он был единственным, кто пил. Бармен просто снова наполнял его стакан всякий раз, когда он кивал. Куча купюр впитывала пролитую жидкость. В баре было темно и слегка перегрето. Он был слишком большим и слишком пустым.


Иногда бармен жаловался на то, что бизнес пришел в упадок, когда бурлеск неподалеку закрылся. Это был туристический бар, которому пришлось перейти на местный, и он не смог переключиться. Цены по-прежнему составляли восемьдесят центов за порцию. Бармен так и не выкупил ни одной, как это было принято в Нью-Джерси.


Больница находилась примерно в десяти кварталах отсюда. Это было неподходящее место для проживания, как его учили, и это было неправильное занятие. Но он был там, и он пил, и он продолжал пить, пока не купил бутылку и не принес ее в гостиничный номер, где его не раскусили бы за наличные.


Римо кивнул, и стакан наполнился двойной порцией импортного канадского виски. Он даже не стал регистрироваться в отеле. Он продолжал бы пить до тех пор, пока не перестал бы думать, пока не перестал бы чувствовать или знать, и тогда его, несомненно, прокатили бы, а затем бросили в тюрьму, и тогда КЮРЕ нашла бы его, и они положили бы всему этому конец.


Они проделали бы хорошую быструю работу, так же быстро, как на электрическом стуле, может быть, и быстрее. И тогда приговор судьи был бы приведен в исполнение, и да смилуется Господь над его душой. Римо снова кивнул, и стакан снова наполнился, и еще несколько холмов снова исчезли, и по освещенным белым часам над баром было час дня или что-то в этом роде, или это был час ночи или что-то в этом роде?


На улице было солнце, слишком много солнца и света. Люди играли при свете, не так ли? Они были дневными людьми. И виски было хорошим. Оно делало свое дело. «Виски», - пробормотал Римо, - «может содержать небольшое количество цианида, любое количество мышьяка и различных токсичных химикатов без каких-либо вкусовых следов».


«Что, сэр?» - спросил бармен.


«Токсичные химикаты», - сказал Римо.


Бармен, чьи сальные седеющие волосы придавали ему вид разорившегося итальянского графа, сказал: «Нет, это хороший напиток. Мы его не разбавляем. Вы пьете лучшее».


Римо поднял бокал. «За лучшее. За Чиуна».


«К чему, сэр?»


«Возьми деньги».


«Все это?»


«Нет. просто чтобы выпить».


Бармен небрежно забрал дополнительную купюру. Он никогда не пройдет тест на ИЗЛЕЧЕНИЕ.


«Что, сэр?»


«Другой».


«Ты это не закончил».


«Я вернусь. Вернись. Вернись. Вернись. Вернись.» Может быть, ему следует убить бармена, тогда он был бы в безопасности в тюрьме. Может быть, жизнь. Жизнь. Жизнь. Но тюремные стены не остановили КЮРЕ. О, нет. Не команду. Защищайте команду. Команда должна быть в безопасности всегда.


«Вы играли в команде, сэр?»


«Я играл на лучшем".» Проклятый табурет". Римо схватился за бортик перекладины. «Никто никогда не проходил через центр линии. Я потерял три зуба, но никто никогда не проходил через центр линии. Ha, ha. До сих пор. Я открываю врата для них всех.» О, Римо, ты такой гениальный. Ты такой умный. Я никогда не знал, что ты такой умный. «Они все сейчас проходят через это».


«Да», - сказал бармен, делая еще более небрежный выпад. «Они все сейчас проходят.»У него было злобное итальянское лицо. Это было не шотландское, ирландское, индийское, немецкое или бог знает какое еще лицо, как красивое лицо Римо. Оно было уродливым. Уродливым, как лицо Римо.


Итальянцы: образ людей, склонных к преступности, является неподобающим и не должен приниматься членами CURE. У американцев итальянского происхождения один из самых низких показателей преступности на душу населения в Соединенных Штатах. Существование организованной преступности и активное участие в ней лиц итальянского происхождения искажает картину. Однако существует культурная черта - недоверие к власти, - которая появилась в 1940-х годах. Это было принесено в основном сицилийцами, народом, часто оккупируемым иностранными державами. Имидж итальянского преступника был усилен освещением в новостях менее трехсот человек, которые участвуют в высших эшелонах организованной преступности.


Другими словами, они попались. Римо помнил лекцию почти полностью. Он помнил слишком многое. Стакан снова наполнился.


«Минутку», - сказал он, хватая бармена за руку. «Это было плохо сделано.» Он хлопнул по руке, и три мокрые купюры упали в лужу.


«Вы допустили ошибку, оставив участок влажным, чтобы купюры слиплись. Держите его сухим. Секрет в сухости. У вас больше возможностей для манипуляций с сухим объектом. Вот, посмотрите на это.»


Римо достал из кармана несколько сухих десяток. Он сделал быстрый рывок, изумивший бармена, затем быстро сунул купюры в карман рубашки бармена. «Смотри. Сухо».


Бармен смущенно улыбнулся и пожал плечами, повернув ладони вверх. Итальянский жест.


Римо отвесил ему пощечину. Треск эхом прокатился по пустому бару. Мужчина отшатнулся от полки с бутылками. Они звякнули, но не упали. Он прижал левую руку к правой щеке.


«Никогда больше не пытайся проделать со мной такую небрежную работу», - сказал Римо. Мужчина подождал несколько мгновений, тяжело дыша и уставившись на Римо, который улыбнулся и кивнул. Затем бармен проверил купюры в своем кармане и обнаружил, что они исчезли. Руки клиента просто двигались слишком быстро. Даже пьяный, скорость была ослепительной.


«Мускулы. Я тренирую твои мускулы. Хочешь попробовать еще раз?» Римо предложил сухие счета, но бармен просто отступил.


«Я должен вызвать полицию», - заныл бармен, направляясь к той части стойки, где, по мнению Римо, находилась барная палка.


«Во что бы то ни стало, сделай это», - сказал Римо. «Но сначала еще один дубль, мой неуклюжий мужчина с нетренированными мышцами».


«На подходе двойной», - сказал бармен, возвращаясь к Римо. Он держался поближе к стойке, подставив под нее левую руку - реклама оружия. К тому времени, как он добрался до Римо, его темп и равновесие свидетельствовали о том, что он занесет какую-нибудь палку по дуге над стойкой в голову Римо.


Бармен остановился, палка взмахнула. Так же быстро, как она двигалась вниз, рука Римо двинулась вверх. Его рука ударила по середине палки, останавливая ее, но действуя как ось, относительно которой верхняя часть палки продолжала двигаться. Палочка треснула, и бармен быстро прижал размахивающую руку к груди. Вибрация ужалила.


Римо кивнул, требуя еще выпить, и с тех пор его никто не беспокоил. Может быть, он мог бы совершить турне по стране, демонстрируя трюки. Тогда КЮРЕ больше сомневалась бы в том, стоит ли его убивать.


Черт с ним. Судья приговорил его к смерти, и он собирался умереть. Хорошая мысль пришла в голову Римо. Он слез со стула и пошел в мужской туалет. Выйдя, он плюхнулся в кабинку и жестом подозвал бармена, который принес его выпивку и все его деньги. Не пропало ни цента. Римо поставил мужчине десятку.


Сначала бармен отказался принять его, но затем медленно, осторожно уступил прихоти Римо. «За твою честность», - настаивал Римо. Затем он начал серьезно пить.


Он очнулся за тем же столиком. Кто-то тряс его за плечо. Бармен кричал: «Не прикасайся к этому парню. Он убийца», и тряска продолжалась.


Римо поднял глаза. В баре стало темнее. Его голову словно сжали в тисках, желудок существовал только из-за боли в нем. И его вот-вот стошнит. И тряска прекратилась.


Римо поднял глаза, на мгновение, пробормотал "Спасибо" и, спотыкаясь, побрел в ванную, где его целую вечность рвало, пока он не увидел открытое окно. Стоя на цыпочках, он быстро втягивал свежий воздух в легкие, затем все быстрее и глубже, пока его тело не стало потреблять вдвое больше кислорода, чем потребляет бегущий человек. В основание паха, задержи, полностью, всю сущность своего существа, в основание паха, задержи, полностью, всю сущность…


Его голова все еще болела, когда он восстановил дыхание. Римо плеснул немного воды на лицо, расчесал волосы и потер заднюю часть шеи. Он гулял на свежем воздухе в течение часа или около того, а затем ел, что-то вроде… как рис.


Бармен и человек, который разбудил его, разговаривали, когда он забирал свои деньги со стола.


«Ты довольно быстро приходишь в себя, Джонни», - сказал молодой человек, качая головой. «Я думал, ты выползешь».


Римо заставил себя улыбнуться. Он спросил бармена: «Я вам что-нибудь должен?»


Бармен попятился, слегка подняв руки в защитной позе. Он покачал головой. «Нет, ничего. Все в порядке. Прекрасно».


Римо кивнул. Бармен, казалось, был слишком напуган, чтобы проверить его документы. Они были в порядке, и тонкая полоска скотча на его бумажнике не была потревожена, когда он проверял свои наличные.


«Я слышал, ты полон трюков», - сказал молодой человек. «Каратэ?»


Римо пожал плечами. «Ка-что?»


Молодой человек улыбнулся. «Из того, что я слышал, ты показывал здесь приемы карате этим утром».


Римо выглянул наружу. Было темно. Свет от вывески редакции газеты освещал улицу. Он никогда больше не должен так себя показывать. Его бы запомнили в баре, возможно, надолго.


«Нет, я ничего подобного не знаю.» Он кивнул молодому человеку и сменившему его бармену. «Что ж, спокойной ночи», - сказал он и направился к двери.


Он услышал, как бармен пробормотал что-то о том, что он «дикий», и молодой человек ответил: «Дикий? А как насчет парня, который перерезал себе горло в больнице этим утром? Только одна рука, и та с крюком на ней, и он все еще перерезает себе горло. Я имею в виду, если человек хочет покончить с собой…» Римо продолжал идти.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Местная газета подробно описала это. «Человек убивает себя со второй попытки; Прыжок не удался, крюк сработал.» Они ничего не упустили.


Мужчина, психически больной из нью-йоркской лечебницы, которая считала его достаточно излеченным для амбулаторного лечения, вчера выпрыгнул из двенадцатиэтажного здания на авеню Ист, сообщила полиция.


Они сказали, что его круглосуточно охраняли, никого не пускали в палату. «Чудесно», - сказали врачи о том, как он якобы вспорол себе горло крюком, который заменил ампутированную руку.


«Удивительно, что он смог это сделать», - сказал представитель больницы. «Он был в ударе, и ему, должно быть, потребовались огромные усилия, чтобы добиться такого сильного давления за крюком. Где есть воля, там есть и способ », - заявил представитель.


Детективы Гровер и Рид категорически заявили: «Это было самоубийство».


Тем временем еще одна жертва самоубийства приходила в себя в медицинском центре Джерси-Сити. Милдред Ронкази, 34 года, проживающая на Мануэль-стрит, 1862.…


Ренио выбросил проклятую бумагу в мусорное ведро. Затем он поймал такси. Этот псих, Макклири. Этот идиот, этот дурак. Этот проклятый дурак.


«Что тебя сейчас задерживает?"» Спросил Римо водителя. Таксист перегнулся через заднее сиденье. «Красный свет», - сказал он.


«О», - ответил Римо. И он был спокоен, когда такси высадило его у церкви Святого Павла, где он выполнил поручение, затем поймал другое такси, которое доставило его в Нью-Йорк.


Римо не спал той ночью. Он не отдохнул утром. Он просто бродил, пока не добрался до телефонной будки на пересечении 232-й улицы и Бродвея в Бронксе. Сильный, холодный осенний ветер дул над парком Ван Кортленд. Дети играли в подсыхающей траве. Солнце было оранжевым и садилось. Было три часа дня. Он вошел в телефонную будку и закрылся от ветра. Группа негритянских мальчиков дралась в пестрой униформе. Они отбивались друг от друга и наваливались друг на друга. Внимание Римо привлек маленький мальчик без шлема, но с курчавыми волосами. Из-под его левого глаза текла кровь. Очевидная травма колена вынудила его прихрамывать, когда он бежал трусцой к линии из защитной группы.


Он увидел, как один из больших защитников команды противника что-то крикнул и указал на мальчика. Мальчик закричал в ответ и замахал руками в непристойном жесте. Квотербек передал мяч большому защитнику, который последовал за его вмешательством в центр линии. Чудесным образом нападение прекратилось прямо на месте маленького мальчика. Когда нагромождение рассеялось, появился маленький мальчик без шлема, с большим порезом и еще более широкой ухмылкой. Идиотская ухмылка тупого чернокожего ребенка, который не знал достаточно, чтобы убраться с дороги. КЮРЕ должен был заполучить этого парня. Он и Макклири. Вперед, команда, вперед.


Римо медленно набрал специальный номер. Ему сказали, что между пятью тремя и пятью попозже звонок раздастся на местной линии в Фолкрофте. Смит должен был ответить кодовым сигналом 7-4-4.


Римо услышал жужжание и случайно увидел, как маленький негр ответил на очередной вызов другим непристойным жестом. Снова погружение. Снова нагромождение. И мальчик встал с отсутствующим зубом, но ухмылка была на месте.


Довольно скоро зубов больше не будет. Римо хотелось заорать: «Малыш, ты глупый ребенок. Все, что ты получишь, это медные зубы и проломленную голову.»


«7-4-4», - голос Смита прервал мысли Римо.


«О. Здравствуйте, сэр. Уильямс. Я имею в виду 9-1».


Голос был ровным. «Это была хорошая работа в больнице. Все концы зашиты. Очень аккуратно».


«Тебе это действительно понравилось, не так ли?»


«И да, и нет. Я бы предпочел, чтобы это был я, я знал этого человека ... но это к делу не относится. У нас есть только три минуты. Что-нибудь?»


Бросок начался еще раз, на этот раз большой самец в новой форме и блестящем шлеме поехал прямо на парня, который даже не побледнел. Он врезался в него, но наглец поднырнул на высоту бедер, протаранил его ноги позади себя и поехал. Прекрасный подкат.


«Что-нибудь есть?» Повторил Смит. Парень хлопнул себя по колену и попытался сделать вид, что его ковыляет обратно к кучке. Но на этот раз это была наступательная кучка. Он выстоял. Маленький тупой ребенок с окровавленным лицом, без шлема, ничего, кроме куска кишок где-то там, устоял. Никто не прошел. Они не смогли перелезть через его дыру.


Они не могли сломить его, и где-то было что-то стоящее, и если бы весь проклятый мир с его прогнившими судьями и скользкими политиками, его мошенниками и императорами попытался пройти через эту щель, они бы уперлись в стену, которая не сдвинется ни для кого. Ни на дюйм. И это чего-то стоило, даже если ничего другого не было. До конца своей жизни этот ребенок не забудет, что он что-то сделал, и не важно, какие повороты преподнесет ему мир, у него это будет.


И у Макклири это было. У него это было с избытком. И если его сейчас там не было, то ему и не нужно было быть. Потому что Макклири держался. И этот маленький негритенок удержался. И вот в чем все это было, весь этот прогнивший вонючий мир.


И Чиун был неправ. Вьетнам был неправ. Ты не позволил кому-то разрушить твой дом, и если ты умер на пороге, значит, ты был мертв. Но ты стоял там, и никто не проходил мимо, и не имело значения, что ты чихнул во время бури, если никто не записал это или не заплатил тебе. Ты сделал это. Ты. Ты был жив. Ты жил, ты умер, и это было все.


«Есть что-нибудь? Есть зацепки?» Голос Смита был громким «Скоро нас отключат»,


«Да. У меня есть зацепка. В течение пяти дней у тебя будет голова Максвелла в ведре».


«Что? Ты говоришь жестоко».


«Ты слышал, что я сказал. Ты получишь его голову или мою».


«Мне не нужны твои. Будь осторожен. Ты взял слишком много денег. Честно говоря, я не ожидал ...»


Линия оборвалась.


Римо вышел из телефонной будки. Парень сидел в стороне, держась за голову.


«Ранен?» Спросил Римо.


«Нет, совсем немного.»


«Тогда почему она кровоточит?»


«Я получил удар».


«Почему ты не носишь шлем?»


«Шлем?» мальчик рассмеялся. «Они стоят денег».


Римо полез в карман и протянул парню двадцатидолларовую купюру. «Ты тупой ублюдок», - сказал Римо и ушел. Ему нужно было побриться.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Фелтон знал, что у страха есть точка убывающей отдачи. Дрожащий итальянец перед ним не мог быть напуган больше, чем он был в тот момент, дрожа в кресле в кабинете Фелтона.


С этого момента большее количество угроз только уменьшит страх, а действия могут каким-то странным образом устранить его. Он видел слишком много людей, которые боялись побоев до первого удара, боялись умереть, пока не увидят, как палец сжимается на спусковом крючке.


«Мы собираемся задержать вас ненадолго», - сказал Фелтон.


Бонелли застонал. «Почему я? Почему я?»


«Просто. Ты шурин Кармине Виазелли. Вы, люди, сильны для семьи».


Бонелли соскользнул со стула на колени. «Но никто не возвращается, когда они у тебя есть. Пожалуйста, на могиле моей матери, пожалуйста».


Джимми, дворецкий, стоявший за освобожденным креслом Тони, усмехнулся. Фелтон бросил на него злобный взгляд. Улыбка исчезла, но большие руки Джимми с грубыми костями начали потираться друг о друга, как у человека, предвкушающего трапезу.


«Ты будешь в безопасности», - сказал Фелтон, откидываясь на спинку кожаного кресла и закидывая одну ногу на другую, так что его коленная чашечка оказалась на уровне носа гостя. «Пока я в безопасности, ты будешь в безопасности».


«Но я пришел свободным. Никто не приводил меня. Почему вдруг, спустя двадцать лет, это? Почему?»


Фелтон быстро скрестил ноги и наклонился вперед. Вены вздулись на его массивной шее. Он посмотрел вниз на гладко причесанную голову Бонелли и заорал: «Потому что ты не даешь мне ответов!»


«Что ты хочешь знать? Если я узнаю, я скажу тебе. Честно. Клянусь могилой моей матери.» Он вытащил серебряную медаль из-под рубашки и поцеловал ее: «Клянусь».


«Хорошо. Кто преследует меня и почему? К чему такое давление? Кто от этого выиграет, кроме твоего шурина?»


«Может быть, какой-то другой синдикат?»


«Который из них? Все улажено. Ты скажи мне, Тони. Ты скажи мне, что все не решено за столом переговоров или на какой-нибудь чертовой гвинейской кухне. Ты скажи мне, а? Ты собираешься мне сказать?»


Тони пожал плечами, проситель в храме, чей бог знал только гнев.


«Скажи мне, что это копы, Тони, скажи мне. Расскажи мне об одноруких копах, которые приходят убивать. Расскажи мне о них. Расскажите мне о сотруднике налоговой службы, который рыщет по моей свалке в Джерси-Сити, расскажите мне, чем он занимается. Или о барменах, которые заставляют людей интересоваться переездом в башни Ламоника. Скажи мне, что это копы, когда подсевший на крючок торпедо говорит, что хотел снять квартиру в Башнях, а затем вцепляется мне в горло. Скажи это мне, Тони.»


На лбу Фелтона выступили капли пота. Он поднялся со стула. «Расскажи мне».


«Кармайн их не посылал. Я клянусь».


Фелтон развернулся всем телом и с криком наклонился. Его руки молотили воздух. «Ты их не посылал?»


«Нет».


«Я знаю, что ты их не посылал».


Рот Бонелли открылся. Он недоверчиво разинул рот.


«Я знаю, что ты их не посылал», - снова крикнул Фелтон. «Вот что меня беспокоит. Кто? Кто?»


«Пожалуйста, Фелти, я не знаю».


Взмахом руки Фелтон отпустил своего гостя: «Джимми, отведи его в мастерскую. Он не должен пострадать. Пока.»


«Нет. Пожалуйста. Не магазин, не магазин. Пожалуйста.» Тони сорвал медаль со своей шеи, умоляя о пощаде. Большие руки Джимми схватили гостя за мягкие плечи в тонкую полоску и подняли на ноги.


«Уберите его отсюда», - сказал Фелтон, как человек, просящий, чтобы панцири омара наконец убрали с его тарелки. «Уберите его отсюда».


«Верно, босс», - засмеялся Джимми. «Давай, Тони, детка, мы собираемся отправиться в путешествие. Да. Да.»


Когда раздвижная дверь со щелчком закрылась, Фелтуа подошел к бару cabinet и налил себе в стакан солидную порцию скотча. Его замок был взломан. В башне были дыры. И впервые Норман Фелтон не атаковал.


Он залпом допил напиток, скорчил рожу человека, непривычного к обильному питью, налил еще, посмотрел на него, затем вернул наполненный жидкостью стакан в шкаф. Что ж, теперь он нападет. Он не знал где, но он знал, как и все животные джунглей, что есть время убивать или быть убитым, есть время, когда ожидание означает только отсчет минут до смерти.


Он снова вышел на балкон и стал смотреть на огни на мосту Джорджа Вашингтона, который соединял два великих восточных штата.


Он правил в качестве чемпиона в этих штатах почти двадцать лет. И за десять лет ему ни разу не приходилось использовать собственные мускулы, пока… он не взглянул на разбитый пальмовый горшок ... до сегодняшнего вечера.


Он создал систему контрактных торпед и торпед-субподрядчиков. Имея всего четырех постоянных клиентов, которые могли купить наемных убийц, и имея идеальный способ избавляться от тел, он беспрепятственно правил в тиши Ламоника Тауэрс.


Но один из его постоянных клиентов, О'Хара, купил его прямо в гостиной. Один удар, взмах крюка, раскрытая голова и двадцать пять процентов с вершины, вершина системы.


Фелтон уставился на свои руки. Теперь их было трое: Скотти в Филадельфии, Джимми здесь, Мошер в Нью-Йорке. Многомиллионная система, и на нее напал невидимый враг. Кто? Кто?


Рука Фелтона сжалась в кулак. Пришлось бы нанимать. Мошер залег бы на дно и приходил только по сигналу. Джимми остался бы в Башнях.


Это было бы снова как в сороковые, когда ничто не могло остановить его, ничто, ни вшивый прогнивший мир, ни копы, ни ФБР, ни синдикат, ничто не могло остановить его. Когда его руками и умом его команда сделала Виазелли, сопляка, главным на востоке; сделала второсортного банкира королем и удержала его там.


Фелтон глубоко вдохнул чистый прохладный ночной воздух, и впервые за эту ночь на его лице появилась улыбка. Во внутреннем дворике раздался телефонный звонок.


Фелтон вернулся в свой кабинет и поднял черную трубку, стоявшую на столе из красного дерева. «Да?»


«Привет, Норм», - раздался голос, - «Это Билл».


«О, привет, мэр».


«Послушай, Норм, я просто звоню по поводу того самоубийства. У него было удостоверение личности амбулаторного больного из санатория Фолкрофт. Это в Рае, Нью-Йорк. Когда-нибудь слышал об этом?»


«О, он был психически неуравновешен».


«Да. Похоже на то. Я лично разговаривал с тамошним директором, доктором Смитом. И, Норм, я предупредил его, что, если он выпустит кого-нибудь из пациентов, которые сошли с ума, ответственность ляжет на него. Кстати, с Гроувером и Ридом все было в порядке, не так ли? Они прямо сейчас у меня здесь. Они дали мне наводку на этого Фолкрофта ».


«Они были прекрасны», - сказал Фелтон. «Просто великолепны, Билл».


«Хорошо. Все, что я могу для тебя сделать, просто позвони».


«Я сделаю это, Билл, и нам тоже придется как-нибудь поужинать».


«Хорошо, пока».


Фелтон дождался щелчка, затем набрал номер.


Голос в конце сказал: «Резиденция Марвина Мешера.»


«Это Норман Фелтон. Пожалуйста, соедините мистера Моэшера с линией».


«Конечно, мистер Фелтон».


Он напевал, ожидая в своем кабинете.


«Привет, Марв. Ты мастер жидов?»


«Э», - раздался голос с конца. «Ничего... а ты?»


«У нас проблемы».


«У нас всегда проблемы».


«Ты знаешь, где Скотти?»


«Дом в Филадельфии».


«Возможно, нам снова придется кого-то нанимать».


«Что? Одну минуту. Позвольте мне закрыть дверь. Это еще и добавочный телефон. Просто на всякий случай».


Наступила минута молчания. Затем Мошер снова: «Дела налаживаются?»


«Да».


«Я думал, мы очистили рынок».


«Новый рынок».


«Виазелли расширяется?»


«Нет», - сказал Фелтон.


«Кто-то расширяется?»


«Я так не думаю».


«Что говорит О'Хара?»


«Он скончался сегодня утром».


«Мое нутро».


«Мы пока не будем никого нанимать. Есть некоторые вещи, которые мы должны выяснить».


«Поговорить с мистером Виазелли?»


«Пока нет. Он послал представителя для предварительных переговоров».


«И?»


«И он все еще говорит».


«Тогда это может быть мистер Виазелли, который ...?»


«Я так не думаю. Я не уверен».


«Норма».


«Да».


«Давай уйдем на пенсию. У меня есть хороший дом в Грейт-Нек, жена, семья. С меня хватит. Ты знаешь. Зачем искушать судьбу?»


«Я хорошо платил тебе последние двадцать лет?»


«Да».


«Ты много работал за последние десять?»


«Ты знаешь, что это было ничем».


«Джимми, Скотти и О'Хара несли ваш груз?»


«Скотти тоже не работал».


«Он собирается сейчас».


«Норм, я хочу попросить тебя об одолжении. Позволь мне уйти в отставку?»


«Нет».


«Хорошо.» Голос Моэшера звучал смиренно. «Как мы собираемся это сделать?»


«Сначала наземные работы. Есть место под названием Ф-О-Л-К-Р-О-Ф-Т. Фолкрофт. Это санаторий в Рае».


«Да?»


«Узнай, что это такое. Попробуй снять комнату».


«Хорошо, Норм. Я вернусь к тебе.»


«Марв? Я бы не звонил, если бы ты мне не был нужен.»


«Забудь об этом, Норм. Я многим тебе обязан. Я устрою тебе шумиху завтра».


«Любовь к семье».


«Зама газунт».


Фелтон положил трубку и хлопнул в ладоши. Частный санаторий. Никакого правительственного учреждения, за которым можно было бы спрятаться. Вот и все.


В ту ночь он сделал еще два телефонных звонка. Один Анджело Скоттикио в Филадельфию; а второй Кармине Виазелли


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


"Паоли Локал" трясся на своих древних гусеницах по сельской местности Пенсильвании. Римо Уильямс смотрел из пыльного окна на пригороды Филадельфии, дюйм за дюймом занимающие одно из самых эксклюзивных мест в Америке.


Это была фешенебельная магистральная местность, окружающая гетто, в которое превратилась Филадельфия. Здесь аристократы нации отступили для последней битвы с бедняками. Поколение назад они сдали Филадельфию простым людям.


Был унылый, сырой день, холодное серое напоминание о том, что человеку следует отсиживаться в своей пещере у теплого костра. Это напомнило Римо о его школьных днях, о его обязанностях старосты класса, централи очереди в старшей школе и неудаче после двух лет учебы в колледже.


Ему никогда не нравилась школа. Возможно, дело было в школах, в которые он ходил. И теперь он собирался посетить лучшую женскую школу в стране: Брайарклифф, без рекламы Вассара или Рэдклиффа или инноваций Беннингтона. Стайка умных баб, и он собирался убедить одну из них привести его домой к папочке.


Римо закурил сигарету, когда увидел, что другие игнорируют знак "Не курить". Он был осторожен, чтобы не вдыхать дым в свой дыхательный паттерн.


Чиун был прав. Надавите на него, и он вернется. Это была все та же старая история. Римо снова затянулся. Дома, большинство из них двухэтажные кирпичные, имели индивидуальность, газоны и просто дышали старыми деньгами. Дома.


Ему вспомнились слова Макклири. «Ни дома, ни семьи, ни увлечений. И ты всегда будешь оглядываться через плечо».


Сигарета была хорошей. Римо поиграл с пеплом и проанализировал свои ошибки. Он никогда не должен был оставаться в этом районе после визита к Макклири, никогда не должен был играть в игры с барменом, никогда не должен был приближаться к той регистраторше больницы. Белая куртка почти в любой больнице обеспечила бы ему анонимность и проход в любую палату. Однако это было сделано. На этом все. Кончено. Вероятно, ничего смертельного.


Теперь все, что ему нужно было сделать, это убить Максвелла, кем бы, черт возьми, он ни был. Фелтон был ключом, но его убежище казалось неприступным. Дочь Фелтона будет его паспортом. Он, несомненно, держал свою дочь в полном неведении об организации Максвелла. Иначе он не отправил бы ее в Брайарклиффский колледж. Она, вероятно, понятия не имела, чем Фелтон зарабатывал на жизнь, сказал Макклири.


Брайарклифф. У нее должны быть мозги, настоящие мозги. О чем бы он с ней поговорил? Каковы были бы ее интересы? Ядерная физика, социальная демократия против авторитарного государства, Флобер, его недостатки и будущее в новой художественной форме романа?


Он был просто Римо Уильямсом, бывшим полицейским, бывшим морским пехотинцем и наемным убийцей на полную ставку. Сравнил бы он эффективность удавки со скоростью ножа, обсудил бы локоть как орудие убийства, уязвимые места трахеи, способы взлома замков, движения? Как он собирался начать разговор с девушкой из Брайарклиффа? Это была не какая-нибудь секретарша или официантка.


Размышления Римо внезапно были прерваны. Кто-то пристально смотрел на него. Это была девушка слева от него. Ее взгляд вернулся к книге, когда он поднял глаза. Римо улыбнулся. Даже у самых блестящих были свои эротические зоны. Женщина есть женщина есть женщина. Дирижер выкрикнул: «Брайарклифф. Город и школа. Брайарклифф».


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Фелтон медленно оделся в своей главной спальне. Он защелкнул подвязки на своих черных носках. Он надел темно-синие брюки, затем туго затянул шнурки на своих черных блестящих трусах cordovans. Он повернулся, чтобы посмотреть в зеркало в полный рост. Его грудь, обтянутая майкой, выпятилась полностью. Неплохо для мужчины пятидесяти пяти лет.


Он уставился на свою толстую шею и крепкие руки, соединенные массивными плечами. Он все еще мог согнуть десятипенсовый гвоздь в пальцах, все еще раздавливать кирпич в руках.


Джимми бесшумно вошел в комнату, неся перед собой в своих больших руках шкатулку красного дерева. Фелтон заметил его в зеркале, стоящего позади него, на добрых восемь дюймов выше его самого.


«Я говорил тебе принести шкатулку?»


Джимми широко улыбнулся. «Нет».


«Тогда зачем ты принес это?» Фелтон повернулся, чтобы увидеть свой профиль сбоку. Он согнул руки. Его трицепсы стали большими и мощными. Он прижал правую руку к левой и вытянул их перед собой. Вид в зеркале был великолепной демонстрацией загорелых, перекатывающихся мышц.


«Зачем ты принес шкатулку?»


«Подумал, что тебе это понадобится».


Фелтон заложил руки за спину и склонил голову набок, как будто смотрел на приближающегося быка, матадора Фелтона, превосходного, победоносного.


«Нужен?»


Джимми пожал плечами. «Это удобно, босс».


Фелтон смеялся, смеялся зубами, в которых никогда не было полости, показывая десны, которые никогда в жизни не доставляли ему хлопот.


«Сейчас!"» Крикнул Фелтон. «Сейчас!»


Джимми попятился, перевернув начищенную до блеска шкатулку красного дерева на кровати. «Прошло десять лет, босс. Десять лет».


«Сейчас», - сказал Фелтон, бросая последний взгляд в зеркало. «Сейчас».


Джимми скрутил свое крупное тело, как пружину. Фелтон держал правую руку за спиной, а левой махал перед собой, широко расставив пальцы и растопырив ладони. Он еще раз украдкой взглянул в зеркало, и Джимми прыгнул.


Фелтон поймал удар, выбросив левое плечо с выпрямленной рукой в атаку. Никакой утонченности. Никакого рычага воздействия. Только чистая мощь.


Крупная техасская фигура Джимми, казалось, вот-вот обхватит мужчину поменьше, но на пике своего порыва Джимми издал стон и перестал двигаться вперед.


Большая ладонь Фелтона была у него на груди. Ее нельзя было сдвинуть с места. Фелтон резко дернул запястьем. Джимми замахал руками и закричал, когда его тело отскочило назад.


Как кошка из джунглей, Фелтон двинулся вперед, схватив Джимми за руки, не давая ему врезаться спиной в пол. Он взревел: «Все еще держишь это?»


«У тебя все еще есть это, босс. У тебя все еще есть это. Тебе следовало пойти в профессиональный футбол».


«Я оставляю это для вас, техасцев, Джимми», Сказал Фелтон с громким смехом, дернув Джимми за руку, отчего костлявый мужчина поднялся на ноги.


Джимми тряхнул головой, чтобы избавиться от паутины. «Мы готовы, босс?»


«Мы готовы. Принеси мне шкатулку.» Фелтон намеренно отказывался смотреть на деревянный контейнер, пока не застегнул белую рубашку, не надел черный вязаный галстук, не подошел к своему столу и не достал из ящика наплечную кобуру из серой кожи, похожей на замшу.


Затем он кивнул, чтобы коробку открыли. Джимми осторожно поднял крышку. На белой замше лежали три синих револьвера из оружейного металла.


«О'Харе его не понадобится», - сказал Джимми. «Могу я взять два?»


«Нет», - сказал Фелтон. «Тело О'Хары в гараже?»


«Да. Тайно. За этим следят те же ребята, которые присматривают за Тони».


«Когда мы вернемся сегодня вечером, мы избавимся от О'Хары и его револьвера и позволим Тони уйти».


«Не проще ли было бы, босс, просто сообщить об убийстве О'Хары? Я имею в виду, что будет забавно избавиться от него вот так».


«И пусть местные знают, что моему шоферу проломили череп? Я не хочу, чтобы эту квартиру считали последним пристанищем того подсевшего парня. Нет, мы должны избавиться от нашей собственной ».


Фелтон пристегнул наплечную кобуру. Джимми пожал плечами и достал из конверта в крышке коробки шесть официальных карточек из многослойного пластика. Это были разрешения на ношение оружия. Один для Нью-Джерси, один для Нью-Йорка, по два на троих мужчин, одному из которых его разрешение больше не понадобится. Джимми положил разрешения на покрывало. Они лежали там, как карточки для игры в пенни, старые фотографии их владельцев в углу.


Джимми - резкое, вытянутое лицо. Фелтон - гладкий, с волнистыми волосами, яркая голубизна его глаз сияет даже на черно-белой фотографии с почтовой марки. О'Хара - широкое, ухмыляющееся лицо, у которого теперь был прокол в черепе.


Это были специальные разрешения, выданные финансисту и промышленнику Норману Фелтону и телохранителям Джеймсу Робертсу и Тимоти О'Хара.


Они были особенными, потому что пистолеты были особенными. Каждое разрешение означало, что баллистический тест пистолета был зарегистрирован в Вашингтоне. Пуля, выпущенная через ствол каждого пистолета, имела баллистическую маркировку ствола, которая идентифицировала ее источник так же точно, как отпечатки пальцев. Единственный раз, когда пули прошли через стволы трех пистолетов, это когда проводились баллистические тесты.


Фелтон поднял свой пистолет, и Джимми отпустил пружинный переключатель, который открыл потайной ящик на дне коробки. Там было еще семь пистолетных стволов и маленький шестигранный ключ.


Каждый из них установил новые стволы на свои пистолеты, стволы, баллистические маркировки которых были известны только трупам.


Фелтон размышлял вслух. «Джимми… Мошер никогда не был предназначен для этого бизнеса, как ты и я. Он заставил бы нас всех жить за счет того, что мы зарабатываем на свалках.» Джимми только ухмыльнулся. Фелтон игриво ударил Джимми по плечу, и Джимми притворился, что блокирует удар. Они оба ухмылялись.


«Нет, сэр», - сказал Джимми, крепко сжимая ствол своего револьвера. «Вы должны любить свою работу».


«Мне это не нравится, Джимми, но это необходимо. Это нечто естественное, очень естественное, что делают некоторые из нас. Фелтон на мгновение задумался, затем сказал: «Это естественно и необходимо. Это джунгли, Джимми. Никто никогда ничего нам не давал ».


«Никто нам ничего не давал, босс».


«Мир сделал нас такими, какие мы есть. Ты знаешь, я мог бы стать врачом, юристом, даже ученым».


«Ты был бы величайшим», - сказал Джимми.


«Я был бы хорошим.»


«Все, что ты делаешь, босс, хорошо. Честно».


Фелтон пожал плечами. «Так и должно быть. Кто сделает это за нас?» Он подскочил к длинному шкафу рядом с зеркалом в полный рост и раздвинул две дверцы шкафа в противоположных направлениях.


В шкафу, занимавшем всю длину парусника в комнате, был ряд костюмов, которые по количеству могли бы посрамить "Роберт Холл". По качеству это был Сэвилл-Роу.


Фелтон продолжал листать синие костюмы в поисках пиджака, который подходил бы к его брюкам. Единственный способ, которым он мог это определить, - найти один без штанов. После восьми костюмов он сказал "к черту это" и взял пиджак.


«Джимми?»


«Да, босс».


«Ты хороший человек».


«Спасибо, босс. Что послужило причиной этого?»


«Ничего. Я просто хотел это сказать».


«Ты не боишься, что с Виазелли что-то пойдет не так?»


«Нет. Не Виазелли».


«Тот парень с крючком?»


Фелтон застегнул синюю куртку, которая идеально сочеталась с его брюками, за исключением того, что он знал, что она не подходит к этим брюкам.


Джимми знал, что лучше не настаивать на своем. Когда Фелтон будет готов говорить, он заговорит, и не раньше. Джимми положил револьвер в карман пиджака.


Позже тем же вечером Фелтон был в настроении поговорить. Джимми сидел за рулем жемчужно-серого Rolls Royce Silver Dawn, заменяя О'Хару. Он проехал по мосту Джорджа Вашингтона, его огни на высоких проволоках сверкали, как на итальянском фестивале, его пролет тянулся до Нью-Йорка, как огромный акведук древнего Рима, за исключением того, что по нему шли люди, а не вода.


«Ты знаешь», - сказал Фелтон, глядя на Нью-Йорк с заднего сиденья. «Мне было жаль, что я пропустил Вторую мировую войну».


«У нас была своя война, босс».


«Да, но Вторая мировая война была войной, большой войной. Это чертовски важно, что кто-то должен пойти в инженерную школу на Гудзоне, чтобы научиться вести войну».


«Ты мог бы сделать это лучше, босс».


Фелтон нахмурился. «Может быть, на стороне войны не лучше, но я бы знал достаточно, чтобы присматривать за русскими».


«Разве мы не знали?»


«Мы знали, но я бы знал лучше. Я бы присматривал за Англией, Францией, Китаем, the works. Вот в чем суть игры, Джимми. Вне семьи у тебя нет друзей. Нет такой вещи, как друзья. Только родственники ».


«Вы - единственная семья, которая у меня когда-либо была, босс».


«Спасибо тебе, Джимми», Сказал Фелтон.


«Я серьезно. Я бы умер за тебя или мисс Синтию».


«Я знаю это, Джимми. Ты помнишь, как появился тот подсевший парень?»


«Да, босс. Я был прямо за ним».


«Ты когда-нибудь видел, чтобы парень так двигался раньше?»


«Ты имеешь в виду на себя?»


«Нет. Нет, не так сильно. Просто то, как он двигался. Он пришел, не сообщив телеграфом, что идет дальше».


«И что?»


«Передают ли бойцы удары по телеграфу?»


«нехорошие.»


«Почему бы и нет?»


«Их учат», - предположил Джимми.


«Это верно».


«И что?»


«Итак, кто преподает?»


«Парни могут научиться этому во многих местах», - сказал Джимми. Фелтон несколько мгновений молчал.


Он спросил: «Кажется, в последнее время нанести удар стало сложнее?»


«Да, вроде того».


«Это вина прислуги? Им становится хуже?»


«Примерно то же самое. Знаете, молодые панки, у которых есть оружие, они все испортят, если вы не поведете их за нос».


«Но в чем была их большая проблема?»


«Они сказали, что поразить их цели становится все труднее».


«Но что еще?»


«Я не знаю. Больше ничего».


«Нет. Есть что-то еще».


Джимми свернул на Вест-Сайд-драйв, направляясь в центр Нью-Йорка. Он перестроил машину в правую полосу. Это был приказ Фелтона. Когда выполняешь задание, подчиняйся проступкам. Никакого мусора, никакого безделья, никакого превышения скорости или двойной парковки. Это всегда работало хорошо.


«Есть кое-что еще, Джимми».


«Ты поймал меня, босс».


«Во-первых, в них было трудно попасть. А во-вторых, они никогда не наносили ответного удара. Ни один из тех придурков, которых мы наняли, никогда не был застрелен или даже ранен».


Джимми пожал плечами и посмотрел в сторону выхода на 42-ю улицу. Разговор был выше его сил. Босс работал над очередной своей идеей.


«Почему ни один из этих парней не был вооружен?» Спросил Фелтон.


«Многие люди не носят оружия», - сказал Джимми, сворачивая на съезд, который вел вниз с эстакады.


«Люди, проверяющие операции Виазелли или мои?»


«Значит, они глупы».


«Глупый? Нет, у них есть шаблон. Шаблоны и глупость не сочетаются. Но тот парень с крючком был изменением от шаблона. Если мы думали, что этот крючконосый ублюдок быстр, следите за тем, что будет дальше. Я это чувствую. Я это знаю ».


«Ты имеешь в виду, что они станут лучше».


«Я не думаю, что мы увидим что-то лучшее. Я не думаю, что есть что-то лучше. Но остерегайтесь команд. Команды-убийцы».


«Как у нас было в сороковых?»


«Как у нас было в сороковых.» Фелтон откинулся на спинку своего сиденья.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


Швейцар отеля Royal Plaza на 59-й улице недалеко от Центрального парка был удивлен, когда хорошо одетый пассажир "Роллс-ройса" настоял, чтобы швейцар припарковал его машину, чтобы его шофер мог сопровождать его.


Швейцар быстро согласился. С пассажирами "Роллс-ройса" не спорят.


Фелтон убедился, что Джимми следует за ним, прежде чем они оба вошли в шикарный вестибюль Plaza с его тяжелыми креслами с позолоченными гребнями, тяжеловесными растениями и женоподобным администратором.


Пистолет и наплечная кобура аккуратно помещались под костюмом, и Фелтон и его водитель не привлекли особого внимания, когда вошли в лифт.


«Четырнадцатый этаж», - сказал Фелтон.


Джимми сунул правую руку в карман своей черной униформы, чтобы поправить оружие. Фелтон бросил на него быстрый неприязненный взгляд, который сказал ему, что этот ход был неправильным.


Позолоченные двери лифта открылись в маленькое фойе. На каждом втором этаже был коридор с комнатами. Но Фелтон посоветовал Виазелли, когда тот арендовал этаж в Royal Plaza, реконструировать вход, устранив коридор в пользу входа в виде коробки с глазками.


Фелтон ждал в фойе и подмигнул Джимми, который улыбнулся в ответ. Они оба знали расположение этажей и знали, что один из телохранителей Виазелли прямо сейчас разглядывает их через одностороннее зеркало слева от них. Фелтон поправил галстук перед зеркалом, и Джимми сделал непристойный знак своему отражению средним пальцем.


Дверь открылась. Мужчина в темном костюме в тонкую полоску и голубоватом шелковом галстуке пригласил их войти.


Они прошли спокойно, как команда танцоров, никогда не проявляя эмоций и не ускоряя темп, в большую, хорошо освещенную, обставленную мебелью гостиную, заполненную клубами серого дыма и достаточным количеством мужчин в деловых костюмах, чтобы начать конференцию.


Только это не было условностью. И когда Фелтон и Джимми остановились посреди комнаты под безвкусной люстрой, разговоры внезапно прекратились и начался шепот.


«Это он», - донесся шепот. «Хех, это он. Да. Шшш. Не так громко, он тебя услышит.»


Ухоженный маленький человечек с черной итальянской сигарой в узелке, зажатой между тонкими темными губами, подошел к Фелтону и Джимми, помахав тонкой костлявой правой рукой и сверкнув кривой улыбкой.


«А? Зайдите, мистер Фелтон?»


Фелтон тщетно пытался вспомнить имя этого человека. Он сдержанно улыбнулся, узнавая.


«Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?»


«Спасибо, нет».


Мужчина прижал одну из своих рук к груди, как будто сдерживая кровоточащее сердце, чтобы оно не вырвалось наружу на золотисто-желтый ковер. «Мне неприятно упоминать об этом, но он», - сказал мужчина, слегка поклонившись Джимми, - «здесь не место для водителей. Ты же знаешь, там будет встреча».


«Я не знал», - сказал Фелтон, взглянув на часы.


«Он должен уйти».


«Он остается».


Выразительные руки маленького человека раскрыты ладонями наружу, его плечи сгорблены. «Но он не принадлежит».


«Он остается», - сказал Фелтон без выражения.


Улыбка, которая никогда не была улыбкой, исчезла, когда тонкие темные губы сжались над желтыми зубами. Правая рука накрыла лицо своего владельца знакомым латинским жестом. «Мистеру Большому будет что сказать по этому поводу.»


Фелтон снова взглянул на часы.


Маленький человечек отошел к группе соотечественников, сгрудившихся вокруг дивана. Они слушали его, бросая косые взгляды на Фелтона и его шофера.


Джимми был занят тем, что разглядывал каждого в этой группе.


Внезапно в комнате раздался шорох, когда все сидящие вскочили на ноги, а те, кто стоял, бессознательно выпрямили спины. Все они посмотрели в сторону больших двойных дверей, которые были распахнуты.


Мужчина в консервативном сером костюме и принстонском галстуке в полоску встал в дверном проеме и позвал: «Мистер Фелтон».


Фелтон и Джимми прошли через гостиную к дверям, чувствуя на себе взгляды мужчин за их спинами. Джимми остановился у дверей, когда вошел Фелтон. Джимми ждал, как часовой, а затем своими холодными серо-голубыми теннессийскими глазами обвел взглядом всю комнату.


Двойные двери всегда очаровывали Фелтона. Они были украшены позолотой и обращены в гостиную. Но с другой стороны, они были из прекрасного, старого, промасленного дерева, пригодного для офиса любого руководителя.


Воздух тоже был другим. Вы могли дышать, не вдыхая дым от дюжины сигар. На полу не было коврового покрытия, и оно заскрипело, когда Фелтон подошел к концу длинного стола красного дерева, за которым сидел ухоженный джентльмен, уставившийся на шахматную доску.


У него были глубокие, дружелюбные карие глаза на твердом, благородном римском лице. Его руки были ухожены, но не отполированы. Его волосы были длинными, седеющими на висках, но консервативно зачесанными с пробором на левую сторону.


У него были женские губы, полные и чувственные, но в нем не было ничего женственного. Позади него на стене висели фотографии статной матроны и восьми детей, его семьи.


Он не поднял глаз от шахматной доски, когда Фелтон сел в кресло у его локтя.


Фелтон осмотрел лицо на предмет старения, руки на предмет дрожи, движения тела на предмет нерешительности. Их не было. Виазелли все еще был сильным человеком.


«Какой ход ты бы сделал, Норман?"» Спросил Виазелли. Его голос был ровным, произношение оксфордским превосходным.


«Я не разбираюсь в шахматах, Кармайн».


«Позволь мне объяснить это тебе. На меня нападают черная королева и черный слон. Я могу уничтожить королеву. Я могу уничтожить слона. Губы Виазелли сомкнулись» и наступила тишина.


Фелтон скрестил ноги и уставился на фигуры на шахматной доске. Они ничего для него не значили. Он знал, что Виазелли хочет услышать комментарий. Он его не даст.


«Норман, почему бы мне не уничтожить ферзя и слона?»


«Если бы я понимал шахматы, Кармайн, я бы сказал тебе.»


«Ты был бы достойным противником, если бы научился игре».


«У меня есть другие игры».


«Жизнь - это не предел твоих усилий, Норман, а их протяженность».


«Жизнь такая, какой я ее делаю».


«Тебе следовало быть итальянцем».


«Тебе следовало быть евреем».


«Это следующая лучшая вещь.» Теплая улыбка появилась на лице Виазелли, когда он обдумывал положение на доске. «Чего я никогда не мог понять, так это твоей привязанности к южанам».


«Какая нежность?»


«Джимми из Техаса».


«Всего лишь служащий».


«Просто? Мне это никогда таким не казалось».


«Внешность обманчива».


«Видимость - это все, что есть».


«У меня есть твой шурин», - сказал Фелтон, стремясь покончить с философией.


«Тони?»


«Да».


«Ах, это возвращает нас к проблеме черной королевы и черного слона. Должен ли я уничтожить их?»


«Да», - сказал Фелтон, - «но не тогда, когда ты в меньшинстве».


«В меньшинстве?»


«Только ты, я и твой человек. Вы в меньшинстве», - сказал Фелтон, кивая консервативно одетому джентльмену у двери.


«И все мои люди в гостиной?»


«Вечернее развлечение для Джимми».


«Я так не думаю, но, тем не менее, ты не черная королева и не черный слон. Ты моя белая королева, самая могущественная фигура на доске. Для тебя стать черным было бы катастрофой для меня, учитывая, что я подвергаюсь нападению ».


«Я тоже подвергаюсь нападению».


Виазелли оторвал взгляд от доски и улыбнулся.


Фелтон положил руку на стол. «С кем мы сражаемся?»


«Я рад, что ты сказал "мы", Норман.» Виазелли мягко хлопнул в ладоши. «Я рад, и все же я не знаю. Комитет Сената прибудет в наш район, вероятно, через две недели. Тем не менее, мы находимся под наблюдением вот уже пять лет. Готовится ли Сенат настолько заблаговременно? Нет, я так не думаю. И расследования были другими. Вы заметили. С ФБР и налоговиками расследования закончились бы в суде. Но эти пять лет, когда люди вынюхивали что-то, не закончились в суде ».


«Вы упомянули расследование Сената?»


«Да. Сенат прокладывает свой путь на восток через всю страну и скоро будет здесь. Внезапно вокруг стало больше людей, которые вынюхивают.»


«Это объясняет увеличение числа целей в последние месяцы».


«Я думаю, да. Но есть кое-что еще, что странно. На тебя напали?»


Фелтон кивнул. «Еще одна семейная ссора между вами за гинеи?»


Щеки Виазелли покраснели, но он не выказал никаких других эмоций. «Нет», - сказал он. «У нас новый противник. Я не знаю, кто или что он. А ты?»


«Возможно, я узнаю через пару дней».


«Хорошо. Я тоже хочу знать. Теперь ты можешь вернуть Тони».


«Может быть».


Кармайн замолчал. У него был способ молчания, который он мог использовать более эффективно, чем слова. Фелтон знал, что возобновление разговора даст Кармайну преимущество. И все, что нужно было Кармайну, несмотря на чувства Фелтона о том, как много он сделал для этого человека и как сильно тот в нем нуждался, чтобы Фелтон сделал первый шаг, и он был бы потерян.


Так было двадцать лет назад, только тогда у Виазелли не было своей штаб-квартиры в отеле Royal Plaza.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ


Это была задняя часть продуктового магазина, которым отец Виазелли зарабатывал на жизнь. Вместо причудливых шахматных фигур из резной слоновой кости Виазелли склонился над деревянным ящиком, на котором были нарисованы черные и белые квадраты. Он размышлял о дешевых деревянных деталях, когда вошел Фелтон.


В комнате доминировали вылупившиеся летом мухи. Виазелли поднял глаза.


«Садись», - сказал он. «Я хочу поговорить о деньгах».


Фелтон встал. «Что второсортный специалист по числам знает о деньгах?»


Виазелли двинул пешку вперед. «Я знаю, что идет война. Я знаю, что многое еще предстоит получить. Я знаю, что ты многого не получаешь».


«Я получаю достаточно».


«Две тысячи за работу на контрактной основе? Этого достаточно для умного еврейского мальчика?»


«Это больше, чем зарабатывают глупые гинеи».


Виазелли переместил слона с противоположной стороны доски.


«Сегодня, да. Завтра?»


«Альфонсо не собирается позволять тебе создавать что-то еще. Кровь или нет, он тебе не доверяет. Я слышал».


«А если Альфонсо мертв?»


«Джакомо забирает это».


«А если Джакомо мертв?»


«Луи».


«А если Луи мертв?»


Фелтон пожал плечами. «Потребовалась бы чума, чтобы убить так много».


«А если Луи мертв?» Виазелли сделал ход конем, ставя под угрозу слона, которого он вывел с другой стороны.


Фелтон снова пожал плечами. «Ты привел меня сюда, чтобы скоротать время дня?»


«А если Луис мертв?"» Виазелли повторил.


«Кто-то другой».


«Кто еще?»


«У того, у кого есть яйца».


«Флаэрти. Флаэрти взял бы верх?»


«Нет, он не макаронник».


«Кто я такой?»


«Макаронник, но это не значит, что ты собираешься захватить все произведения только потому, что твое имя заканчивается на "Я"».


Виазелли выдвинул еще одного коня. «Это хорошее начало», - сказал он. Он снова поднял взгляд от доски. «Послушай, что ты за еврей, если все время работаешь на кого-то другого?»


«Ты хочешь, чтобы я работал на тебя?»


Виазелли передвинул своего ферзя. До мата оставался один ход. Он продекламировал: «Ты убиваешь Альфонсо. Ты убиваешь Джакомо. Ты убиваешь Луи. Тогда ...»


«Что потом?» - Спросил Фелтон.


«Тогда кто собирается убить тебя?»


«Ты».


«Чем? Ты будешь единственным, у кого есть артиллерия. Во всяком случае, единственным, у кого есть хоть какие-то мозги. Весь синдикат будет дезорганизован».


«Тогда почему бы мне не стереть тебя с лица земли и не взять власть в свои руки», - спросил Фелтон.


«Потому что ты не макаронник. Каждый мафиози охотился бы за тобой. Они не доверяют никому, кроме своих. Ты был бы опасен».


«А ты бы не стал?»


«Я один из них. Они научатся жить со мной. Особенно если я смогу снова наладить отношения».


Он долго и пристально смотрел на Фелтона. «Какое у тебя теперь будущее? Сражаются две гинеи, и в итоге ты умираешь из-за денег. Пара паршивых тысяч. Разве еврей может умереть таким образом?»


«Мертвый есть мертвый».


«Но ты можешь жить. И на вершине кучи».


«И ты не обманываешь меня?»


«Ты будешь моей королевой. Моя самая мощная фигура. Дважды пересечь мою королеву?»


«Как насчет твоих торпед?»


«У меня их не будет».


«Те, кого ты унаследуешь».


«Я отсылаю их прочь, Чикаго, Фриско, Новый Орлеан. Вы будете моей армией. Единственный способ сделать этот бизнес прибыльным без проблем - отделить тех, кто зарабатывает деньги, от тех, кто создает проблемы. Никто из тех, кто работает на меня, не будет носить оружие. Ты будешь выполнять всю эту работу. Тебе платят не работой, а зарплатой и процентом от выручки. Избавьтесь от Альфонсо, Джакомо и Луиса, и вы начнете с миллиона долларов ».


«Хотел бы я разбираться в шахматах».


«Ты мог бы стать мастером», - сказал Виазелли.


Но у Фелтона не было времени на шахматы. С Восточной стороны он поймал Мошера, парня, который мог стоять весь день и стрелять из пистолетов по мишеням. Анджело Скоттикио он застал в баре, планирующим дешевое ограбление, которое принесло бы ему меньше ста долларов. Тимоти О'Хара вышел из доков, где специализировался на мелком воровстве армейского снаряжения. Джимми Робертс был ковбоем, которому не повезло, с большим техасским ртом, который застал его с пистолетом в руке, слушающим молодого человека плотного телосложения, который только что нанял его в качестве убийцы.


«Вы будете моими генералами», - сказал Фелтон четверке. «Пока мы действуем как военная машина, мы выживем, победим и разбогатеем. По-настоящему разбогатеем».


«Нас тоже могут убить», - проворчал Моэшер.


«Только до тех пор, пока мы не избавимся от тех, у кого хватит сил убить нас».


Первым жертвой стал Альфонсо Дедженерато, глава "Бронкс рэкетсз", который предпочел жить в неприступном особняке на Лонг-Айленде. Но его не было в его особняке, когда к нему подошел нанятый торпедист по имени Норман Фелтон с четырьмя другими мужчинами.


Альфонсо был в постели с хористкой в ее квартире в верхнем Ист-Сайде с видом на Ист-Ривер. Он знал, что находится в безопасности, потому что только его племянник Кармине Виазелли знал, где он. Он нашел бы Ист-Ривер довольно холодной, если бы не свинцовое успокоительное, введенное пятью молодыми людьми, и согревающая компания милой и почти мертвой хористки.


Джакомо Джанинни был тихим человеком, который никогда не играл с хористами. Он был строго деловым. По хорошей рекомендации Кармине Виазелли, скорбящего племянника Альфонсо, он тайно встретился с торпедо, чтобы спланировать месть Альфонсо. Он встретил молодого торпедо на крыше пентхауса. Торпеда унесла с собой еще четырех человек, каждый из которых отчаянно пытался помешать Джакомо спрыгнуть с крыши.


А затем Фелтону позвонил Виазелли. «Они знают, что это ты, Норман», - сказал он.


«Тогда они, черт возьми, тоже будут знать, что это ты, буби.»


«Все не так плохо», - сказал Виазелли. «Остался только Луис. Но он ожидает тебя. На этот раз никаких сюрпризов. Но есть одна вещь. Заставь тело исчезнуть».


«Почему?»


«Тогда у меня есть сила в переговорах. Мой народ восприимчив к тайнам».


Луи жил на яхте и никогда ее не покидал. У него была телефонная связь и скоростные катера, на которых он выполнял свои приказы и переводил деньги.


Для Фелтона это было невозможно. Он просто ждал, чтобы его убили, просто ждал, когда Луис соберет торпеды, чтобы выполнить задание. Затем Луис совершил ошибку. Он тихо пришвартовал свою яхту на берегу реки Хакенсак в Джерси-Сити, недалеко от автомобильной свалки.


Шла Вторая мировая война. Хлам, сталь, металл были востребованы. Луис пришвартовал свою яхту, и в течение пятидесяти пяти минут Фелтон заплатил в четыре раза больше, чем стоила верфь и ее оборудование для переработки хлама. Это был каждый цент, который он мог собрать. Но что хорошего в деньгах без жизни?


Это был очень простой план, когда бывший владелец свалки объяснил, как работает машина. И когда Фелтон увидел машину, он смеялся без конца. «Джентльмены, » сказал он своим четырем генералам, « наше будущее создано».


Той ночью корпус яхты был разорван какой-то ракетой. На следующий день Джимми позвонил на яхту по мегафону, чтобы узнать, хотят ли они отремонтировать корпус.


«Мы не можем покинуть судно», - последовал ответ.


«Тебе не обязательно уходить. Мы отбуксируем тебя на берег и починим, пока ты стоишь в доке».


Через десять минут люди на яхте согласились.


Краны на свалке были выдвинуты на место. Тяжелые стальные тросы были прикреплены к передней и задней части корабля. Краны начали поднимать и тянуть. Они рывком подняли яхту по скользкой от воды грязевой взлетно-посадочной полосе на вершину склона, который внезапно обрушился вниз, к большому дому из бетонных блоков, укрепленному стальными плитами. Яхта и ее команда скользнули в блок-хаус и так и не вышли.


На следующий день Фелтон получил еще один звонок от Виазелли. «Великолепно. Я говорил тебе миллион долларов? Пусть будет два миллиона долларов. Как ты это сделал? Команда, яхта и все остальное ».


«Я не трачу все свое время на шахматы», - ответил Фелтон. Следующие несколько лет были легкими. Мошер, отличный стрелок, проделал большую часть работы, устранив свидетелей против Виазелли. Их тела исчезли.


О'Хара продолжал вербовать, следил за всеми молодыми торпедами, пытающимися развиваться в мафии Виазелли. Он нанимал их один раз, а затем устранял. Скоттичио построил небольшую империю в Филадельфии, снова под контролем Фелтона.


Джимми неуклюже выполнял приказы своего босса. Это было намного безопаснее, чем ездить верхом на быках брамы. Фелтону удавалось поддерживать чистоту. Его имя не всплыло ни в одном расследовании; он держался подальше от линии фронта; он построил респектабельную жизнь.


Только его четверо людей знали что-либо об операции Фелтона. И они не хотели говорить. Тайна держала их всех на вершине кучи.


Это была выгодная сделка для всех. И теперь Фелтон смотрел на Виазелли, размышляющего над причудливыми шахматными фигурами в отеле "Роял Плаза", и задавался вопросом, как долго продлится эта прибыль.


«Ты все еще моя белая королева, Норман», - сказал Виазелли, положив руки на длинный стол красного дерева. «Больше никого нет».


«Это мило», - сказал Фелтон, наблюдая, как Виазелли делает последний ход к мату. «Тогда кто такой Максвелл?»


Виазелли вопросительно посмотрел на него. «Максвелл?»


Фелтон кивнул. «Кто бы ни напал на нас, он имеет какое-то отношение к Максвеллу. Сегодня днем я убил человека, которого интересовал только этот Максвелл».


«Максвелл?» Виазелли озадаченно уставился на доску. Вступали ли в игру новые фигуры?


«Максвелл?» Фелтон повторил.


Виазелли пожал плечами. Фелтон приподнял бровь.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ


Было легко попасть в комнату наедине со студенткой Брайарклиффа, намного легче, чем пробраться в бордель. Не то чтобы Римо когда-либо пробирался в бордель. Просто мадам были намного проницательнее, чем деканы женских факультетов. Они должны были быть такими. Они имели дело с более сложными вещами, чем интеллектуальное развитие нового поколения женщин.


Римо просто сказал декану женского факультета, что пишет статью для журнала, посвященного метафизике разума. Он не был уверен, что это значит, но декан, грузная, похожая на корову матрона с волевым носом и волосатым подбородком, согласилась предоставить ему возможность побегать по кампусу до одиннадцати вечера, когда, конечно, правила приличия диктовали, что женский кампус должен быть свободен от мужчин. В то время, сказала декан женского факультета, нежно поглаживая карандаш, Римо мог бы отчитываться перед ней в ее каюте, и она помогла бы ему просмотреть примечания к статье.


Таким образом, Римо оказался в Фейервезер-холле, делая заметки, которые ему никогда не понадобятся, в дешевом блокноте, который он намеревался выбросить, в то время как дюжина молодых, несносных, громких, восторженных девушек выкрикивали свое мнение на тему «Каково отношение женщины к Космосу?».


У всех у них было свое мнение. Все они столпились на диване, на котором сидел Римо. Руки, улыбки, голоса атаковали его. И каждой девушке он задавал один и тот же вопрос: «А как тебя зовут?» И каждый раз он не получал желаемого ответа. Наконец, он спросил: «В этом общежитии есть еще девушки?»


Они покачали головами. Затем один сказал: «Нет, если не считать Синти».


Римо оживился. «Синти? Кто такая Синти?»


«Синти Фелтон.» Девушка рассмеялась. «Ломающий кривые, молотилка».


«Это некрасиво», - сказал другой студент.


«Ну, это правда», - сказал другой, защищаясь.


« И где она?» - Спросил Римо.


«В ее комнате, где же еще?»


«Я думаю, ее мнение тоже стоит услышать. Прошу прощения, девочки. Какая у нее комната?»


«Второй этаж, первый поворот направо», - ответил хор. «Но ты не можешь подняться. Правила.»


Римо вежливо улыбнулся. «Но у меня есть разрешение. Спасибо.»


Он поднялся по ступеням, отполированным за полвека блеском, натертым тысячами ног жен президентов и послов, сияющим в сумеречном полумраке от дешевых старых ламп. Вы могли бы разлить традицию, окружающую Файервезер Холл, по бутылкам, настолько она была сильна.


Это был запах, чувство. Традиции? Римо улыбнулся. Кто-то должен был с чего-то начать, должен был как-то заложить традицию, и если между первоначальной глупостью и ее окончательной никчемностью прошло достаточно лет, это, сэр, была традиция. Где он слышал это определение традиции? Выдумал ли он это?


Первая дверь справа была открыта. Он увидел письменный стол, на нем плескался свет, а из-под него торчала довольно грубая ножка. Рука, на конце которой было пять коротких пальцев с обкусанными ногтями, выдвинулась из-за верхней полки стола, которая скрывала ее владельца.


«Привет», - сказал Римо. «Я пишу статью для журнала.» Это было чертовски интересное знакомство с женщиной, которую ему предстояло убедить отвести его домой к папочке.


«Что ты здесь делаешь?» Ее голос был смесью подросткового писка и хрипотцы матроны.


«Я пишу статью».


«О».


Она подвинула свой стул так, чтобы видеть Римо. То, что она увидела, был большой, красивый мужской силуэт в дверном проеме. Он увидел другого представителя поколения моральных крестоносцев: девушку в синей юбке и коричневом свитере, в белых теннисных туфлях. Ее лицо было приятным, или могло бы быть приятным, если бы она накрасилась. Но на ней ничего не было. Ее волосы были дико растрепаны, как пшеничное поле на ветру. Она грызла кончик карандаша. На ее свитере была пуговица с надписью «Теперь свобода».


«Я беру интервью у студентов.»


«Э-э-э».


«Я бы хотел взять у вас интервью.»


«Да».


Римо заерзал. Ему почему-то нужно было переступить с ноги на ногу. Он попытался сосредоточиться на ее сущности, проявить свою мужественность, как учил Чиун, но каким-то образом его разум столкнулся с чем-то не совсем женским. У нее были груди, бедра, глаза, рот, уши, нос, но сущность женщины, женственность, каким-то образом была вытянута из нее.


«Могу я взять у вас интервью?»


«Конечно. Садись на кровать.» В устах любой другой женщины это могло бы прозвучать как приглашение. Исходящее от девушки перед ним предложение сесть на кровать было логичным, потому что в комнате был только один стул, и она сидела на нем.


«Как тебя зовут?"» - Спросил Римо, показывая блокнот.


«Синтия Фелтон».


«Возраст?»


«Двадцать».


«Домой?»


«Восточный Гудзон, Нью-Джерси. Суровый городок, но папе он нравится. Садись».


«О, да», - сказал Римо, опускаясь на голубоватое одеяло. «И давайте посмотрим, как, по-вашему, эта женщина связана с космосом?»


«Метафизически?»


«Конечно».


«По сути, женщина является носительницей ребенка в антропоидном обществе, ограниченном, с одной стороны, обществом как таковым, это эмпирически верно, скорее сказать… вы все это отрицаете?»


«Конечно, конечно», - сказал Римо, увеличивая темп своих каракулей, чтобы не отставать от непостижимых академических глупостей своего предмета. В конце интервью он признал, что не понял всего, что ему сказали, но хотел бы получить дальнейшее объяснение некоторых тонкостей.


Синтии было жаль, но на следующий день у нее был полный рабочий день.


Писательница умоляла, чтобы только она могла помочь распутать этот метафизический узел.


«Нет», - был ответ, - «определенно нет».


Возможно, тогда, спросил писатель, она позавтракала бы с ним.


Нет, снова был ответ, у нее был полный график.


Тогда, возможно, спросила писательница, она дала бы ему фотографию своих голубых, очень голубых глаз.


Зачем, спрашивалось, ему понадобилась фотография ее голубых, голубых глаз?


Потому что, был ответ, это были самые голубые глаза, которые когда-либо видел писатель.


«Чепуха», - последовал ответ.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ


Синтия должна была быть в ресторане в 9:15. С любой другой женщиной опоздание не было бы чем-то необычным. Но с этими типами, преследующими социальные цели, они жили почти как мужчины. Пунктуальный, эффективный.


Если Макклири не смог проникнуть, в пентхаусе должны быть ловушки. Во что, черт возьми, он мог ввязаться?


Римо вертел в пальцах стакан с водой, стоявший перед ним. Каким-то образом Вьетнам был другим. Ты всегда мог вернуться к своему собственному снаряжению. Ночью ты знал, что кто-то другой стоит на страже, если тебя нет. Там была защита.


Римо пил воду, в которой было слишком много химикатов. В этом рэкете не было никакой защиты. Никакого отступления. Никакой группы. Всю оставшуюся жизнь он всегда будет атаковать или отступать. Он поставил стакан и уставился на дверь. Он мог бы сейчас выйти, просто покинуть ресторан и затеряться навсегда.


Римо заставил себя отвести взгляд от двери. Я прочитаю газету, сказал он себе. Я прочитаю газету от первой страницы до последней, и когда я закончу, я покину этот ресторан, поеду в Нью-Джерси, найду мистера Фелтона и посмотрю, что может сделать человек Максвелла.


Римо читал слова, которые ничего не значили. Он постоянно сбивался с места, забывая, какой абзац прочитал. Прежде чем он закончил главную статью, кто-то выхватил газету у него из рук.


«Сколько времени тебе требуется, чтобы прочитать газету?» Это была Синтия, в блузке, юбке и с широкой чистой улыбкой, сминающая газету, когда она стояла у стола. Она уронила свернутую бумагу на проходящий мимо поднос, напугав официанта, у которого так и не было шанса бросить на нее неприязненный взгляд, потому что она не потрудилась взглянуть на него, ожидая реакции.


Она села и положила на стол два толстых тома.


«Я умираю с голоду», - объявила она.


«Ешь», - сказал Римо.


Синтия наклонила голову в притворном изумлении. «Я никогда не видела, чтобы кто-то был так рад меня видеть. У тебя на лице такая ухмылка, как будто я только что пообещал тебе сто лет здоровой жизни ».


Римо кивнул и откинулся на спинку сиденья. Он открыл ей меню.


Изящный маленький Брайарклифф-младший, чей разум был создан только для эстетических удовольствий, выпил апельсиновый сок, стейк с вафлями, шоколадное мороженое, два стакана молока и чашку кофе с двумя булочками с корицей.


Римо заказал жареный рис.


«Как необычно», - воскликнула Синтия. «Ты увлекаешься Дзен?»


«Нет. Просто пожиратель света».


«Как увлекательно.» За последней булочкой с корицей она начала говорить. «Я думаю, твоя история должна быть о сексе», - сказала она.


«Почему?»


«Потому что секс жизненно важен. Секс реален. Это честно».


«О», - сказал Римо.


«В этом смысл жизни.» Она наклонилась вперед, размахивая булочкой с корицей, как бомбой. «Вот почему они разрушают секс. Придают ему смысл, которого у него никогда не должно было быть».


«Кто такие "они"?»


«Структура. Структура власти. Вся эта чушь о любви и сексе. Любовь не имеет ничего общего с сексом. Секс не имеет ничего общего с любовью. Брак - это фарс, разыгрываемый властной структурой над массами ».


«Они?»


«Правильно. Они».


Она злобно впилась зубами в булочку. «Они даже зашли так далеко, что говорят, что секс нужен для размножения. Это, слава Богу, сейчас вымирает. Секс есть секс», - сказала она, разбрызгивая крошки. «Это ничто иное.» Она вытерла рот. «Это самый фундаментальный опыт, в котором может участвовать человек, верно?»


Римо кивнул. Это должно было быть слишком просто. «И в браке это становится самым фундаментальным из всего», - сказал он.


«Дерьмо».


«Что?»


«Дерьмо», - небрежно сказала Синтия. «Брак - это дерьмо».


«Разве ты не хочешь жениться?»


«Для чего?»


«За фундаментальный опыт.»


«Это только затуманивает проблему».


«Но твой отец. Разве ты не хочешь сделать своего отца счастливым?»


«Почему ты не упомянул мою мать?» Спросила Синтия, ее голос внезапно стал холодным.


Что бы ты ни сказал, говори это быстро. Сбей ее с толку. Сделай это дико. Римо выпалил слова: «Потому что я не верю, что она существует. Если бы это было так, она должна была бы быть женщиной. И в мире есть только одна женщина. Ты. Я люблю тебя. Римо схватил ее за руки» прежде чем она смогла высвободить ими нервную энергию.


Это была рискованная уловка, но она сработала. Румянец залил ее лицо, она уставилась в стол. «Это довольно неожиданно, не так ли?» Она оглядела комнату, как будто в мире были агенты, следящие за ее личной жизнью. «Я не знаю, что сказать».


«Скажи: "Пойдем прогуляемся"!»


Ее голос был едва слышен. «Пойдем прогуляемся».


Римо отпустил ее руки. Прогулка оказалась полезной. Синтия говорила. Она не могла перестать говорить, и разговор всегда возвращался к ее отцу, его профессии и его квартире.


«Я не знаю, что он делает с акциями, но он определенно зарабатывает много денег», - сказала она, когда они проходили мимо ювелирного магазина на Уолнат-стрит. «Тебя не волнуют деньги, Римо. Это то, что мне в тебе нравится.»


«Но твой отец - единственный, кто заслуживает похвалы. Должно быть, это ужасное искушение, когда у тебя много денег, играть в »плейбоя"."


«Не папа. Он сидит в той квартире. Как будто он боится выходить в жестокий и порочный мир».


Римо кивнул. В воздухе стоял слабый запах подгоревшей кофейной гущи. Холод поздней осени пробирался сквозь его куртку. Полуденное солнце давало свет, но не грело.


В конце квартала мужчина уставился в другое окно. Он был высоким и крепко сложенным. Он дважды проходил мимо Римо и Синтии с тех пор, как они покинули отель.


«Пойдем», - сказал Римо, дергая Синтию за руку. «Давай пройдем этим путем.» Через четыре квартала Римо узнал, что Синтия редко жила дома, что стены в квартире были очень гладкими, что она никогда не знала свою мать и что дорогой папочка был слишком нежен и добр к прислуге. Римо также знал, что за ними следят.


Они гуляли и разговаривали. Они задержались у деревьев, они сидели на камнях и говорили о жизни и любви. Когда стало темно и невыносимо холодно, они вернулись в номер Римо в отеле.


«Что бы ты хотел на ужин?"» Спросил Римо.


Синтия поиграла с циферблатами телевизора, затем поудобнее устроилась в шезлонге. «Стейк. Редкий. И пиво».


«Хорошо», - сказал Римо, снимая трубку белого телефона. Пока он вызывал обслуживание номеров, Синтия оглядела комнату, обставленную в бесхарактерном стиле двадцатого века. Достаточно ярких цветов, чтобы нарушить атмосферу больницы, но недостаточно, чтобы бросаться в глаза. Это была комната, спроектированная комитетом для проживания обычного человека.


Римо пробормотал заказ в службу обслуживания номеров и наблюдал, как Синтия подтянула колени к подбородку. Ей нужно было что-то сделать со своими растрепанными волосами.


Как только Римо положил трубку, раздался звонок, как будто, когда он возвращал трубку, сработал звонок. Римо пожал плечами и улыбнулся Синтии. Она улыбнулась в ответ.


«У них, наверное, закончился стейк», - сказал он. Он поднял трубку. Низкий голос на другом конце произнес: «Мистер Кейбелл?»


«Да», - сказал Римо. Он попытался представить лицо, которое принадлежало телефонному голосу. Вероятно, это был персонаж, который следил за ними. Фелтон охранял свою дочь?


«Мистер Кейбелл. Это очень важно. Не могли бы вы немедленно спуститься в вестибюль?»


«Нет», - сказал Римо. Он бы посмотрел, как далеко зайдет этот звонивший-


«Речь идет о твоих деньгах».


«Какие деньги?»


«Когда вы вчера оплачивали свой счет в баре, вы, очевидно, просадили 200 долларов. Это менеджер. Он у меня в офисе.»


«Я рассчитаюсь утром».


«Я бы предпочел, чтобы мы уладили это сейчас. Мы не любим брать на себя ответственность».


«Управляющий, вы говорите?»


Римо знал, что он был тактически зажат. Он был в комнате с врагами снаружи. Они знали, где его достать. Возможно, Макклири был прав насчет того, что негде приклонить голову. В любом случае, он больше не атаковал неожиданно. Два дня на работе, и он упустил свое главное преимущество.


Он заметил, что его рука на трубке была влажной. Он вспотел. Он глубоко дышал, втягивая кислород глубоко в живот. Ну, вот он и здесь. Сейчас или никогда. Номер один для CURE. Он потер ладонью о штанину. Возбуждение охватило его тело.


«Хорошо. Я сейчас спущусь».


Он повесил трубку, подошел к шкафу и достал чемодан. Внутри него было сложенное пальто, которое он носил накануне. Он провел рукой вниз по подкладке левого рукава, пока не нащупал длинный тонкий металлический предмет. Тщательно закрывая Синтии обзор, он снял его и сунул в маленькую прорезь на поясе. Пентатол натрия. Если бы точки давления не смогли ослабить речь, это помогло бы.


«Мне придется отлучиться на несколько минут», - сказал он. «Это контакт для рассказа».


«О», - сказала Синтия, демонстрируя раздражение. «Это, должно быть, замечательный контакт. Это, должно быть, величайшая история в твоей жизни, если ты вот так выбегаешь отсюда.»


«Так и есть, моя дорогая, так и есть.» Римо поцеловал ее, но она сердито попятилась. «Я сейчас вернусь», - сказал он.


«Меня может не быть здесь, когда ты вернешься».


Римо пожал плечами и открыл дверь. «Такова жизнь».


«Иди к черту», - сказала она. «Если ты не вернешься, когда я закончу ужин, я ухожу».


Римо послал ей воздушный поцелуй и закрыл дверь. Когда она щелкнула, ослепительная вспышка света пронеслась в его мозгу, и зеленый ковер фойе поднялся ему навстречу.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ


Он пришел в себя на заднем сиденье затемненной машины. Человек, который следил за ним в тот день, сидел слева от него, сжимая револьвер в правой руке. На нем была остроконечная шляпа, вполне подходящая для продавца. Она почти скрывала лицо, вполне подходящее для немецкого мясника.


Впереди улыбался худой мужчина в шляпе-хомбурге. Затем была видна толстая шея водителя. Очевидно, они припарковались в пригороде. Римо заметил деревья, но не огни в близлежащих домах.


Римо тряхнул головой, не столько для того, чтобы прояснить ее, сколько чтобы сообщить своим похитителям, что он проснулся.


«Ага», - сказал человек в шляпе. «Наш гость проснулся. Мистер Кейбелл, вы не представляете, как мы ужасно сожалеем, что с вами произошел тот несчастный случай там, в отеле. Но ты же знаешь, какие скользкие полы в отелях. Чувствуешь себя лучше?»


Римо притворился почти полной инвалидностью.


Человек в шляпе продолжал. «Мы не скажем вам, зачем мы привели вас сюда. Мы просто объясним несколько фактов.» Он поднес сигарету к губам. В его правой руке не было оружия.


«Мы похитили вас, мистер Кейбелл. Мы все могли бы отправиться на электрический стул за это, верно?»


Римо моргнул.


«И если бы мы убили тебя, мы не могли бы получить худшего наказания. Но хотим ли мы убить тебя?»


Римо был неподвижен.


«Нет», - ответил мужчина на свой собственный вопрос. «Мы не хотим вас убивать. Не обязательно. Чего мы хотим, так это дать вам 2000 долларов».


Свет от сигареты мужчины осветил его улыбающееся лицо. «Ты возьмешь это?»


Римо заговорил. «Поскольку ты настаиваешь и поскольку ты приложил столько усилий, что мне оставалось делать, кроме как согласиться?»


«Хорошо», - сказал человек под шляпой. «Мы хотим, чтобы ты провел его обратно в Лос-Анджелес, откуда ты приехал».


Он поднял левую руку - там тоже не было оружия - и потушил сигарету. «Мы хотим, чтобы вы немедленно возвращались в Лос-Анджелес», - сказал он. Его голос внезапно стал резким.


«Если ты этого не сделаешь, мы убьем тебя. Если ты упомянешь об этом какой-нибудь душе, мы убьем тебя. Если ты вернешься, мы убьем тебя. Мы будем наблюдать за тобой долгое, долгое время, чтобы убедиться, что ты выполнишь свою сделку. А если ты этого не сделаешь, мы убьем тебя. Понимаешь?»


Римо пожал плечами. Он почувствовал, как пистолет уперся ему в ребра. Он небрежно приподнял локоть чуть выше него. «Это совершенно ясно и справедливо, - сказал он, - за исключением одной вещи».


«Что это?» спросила хомбурга.


«Я собираюсь убить вас всех.» Его левый локоть опустился на запястье немецкого мясника, и его левая ладонь выхватила пистолет. Его правая рука ударила по отметине под шляпой, между ухом и глазом. Его левая рука сунула рукоятку пистолета мяснику под нос, и водитель повернулся, чтобы встретить плоский удар прямо в основание черепа. Хрустнуло несколько костей. Римо мог это почувствовать. Как деревянные блоки в Фолкрофте.


Он слышал, как упрекает Чиун. Быстро-точный, аккуратный, аккуратный. Метка. Римо аккуратно вырубил мясника, затем скользнул на переднее сиденье. Он осмотрел водителя, вжавшегося в угол руля. Изо рта у него текла кровь. Он так и не пришел в себя.


Он посмотрел на Хомбурга. Возможно, его удар был неудачным. Он ощупал голову мужчины, проведя кончиками пальцев по виску. Он мог чувствовать отделенные кости, сочащуюся теплую жидкость, текущую из глаз. Не повезло, черт возьми, Хомбург тоже был мертв.


Он вернулся на заднее сиденье, где мясник пытался освободиться. Он схватил руку и подождал несколько мгновений. Затем он заломил руку мяснику за спину и поднимал до первого звука боли.


«Фелтон», - прошептал Римо в ухо цвета цветной капусты с растущим из него пучком волос. - «Фелтон". Когда-нибудь слышал о нем?»


«О-о», - взвизгнул мясник.


Римо поднял руку выше. «Да, да. Да».


«Кто он?»


«Я никогда его не видел. Он босс Скотти».


«Кто такой Скотти?»


«Парень, с которым ты разговаривал. Скоттичио».


«С хомбургой?»


«Да. Да. Шляпа».


«Фелтон сказал ему прийти сюда?» Спросил Римо, дергая руку выше.


«Боже. Пожалуйста. Ооо. Да. Это то, что сказал Скотти. Что Фелтон сказал ему, что он боится, что кто-то может пытаться побеспокоить его дочь. Это та девушка, с которой ты был. Мы должны были присматривать за ней ».


Рука поднялась. «Теперь за твою жизнь. Максвелл».


«Что?»


Рука поднялась выше, мышцы плеча и сухожилия начали рваться. «Максвелл».


«Не знаю его. Не знаю его. Не знаю его. Боже мой.»


Щелчок. Рука поднялась над головой мясника, и он повалился вперед. Римо потянулся к своему поясу. Игла была погнута к чертовой матери, подумал Римо. Он не лгал.


Римо посмотрел на часы. Прошло сорок минут с тех пор, как он покинул гостиничный номер. Он не мог быть далеко.


Он забрался на переднее сиденье, просунул руки под плечи Хомбурга и с ворчанием перенес его через заднее сиденье. Затем он проделал то же самое с водителем. Перемещать их было грубее, чем убивать. Он вытащил ключи из замка зажигания, затем выпрыгнул из машины. В багажнике автомобиля, который, как он заметил впервые, был темным Кадиллаком, он нашел брезент. Он снял его, закрыл багажник и вернулся к машине. Он накинул его на два трупа, затем наполовину откинул для еще одного обитателя. Он повалил мясника на кучу так, чтобы его жирное лицо торчало вверх. Затем он убил его, накрыл всех троих брезентом и завел машину.


Он обнаружил, что находится на боковой дороге, и быстро нашел дорогу, которая привела его обратно в город. Он припарковал машину на главной магистрали. Полиции повезло в ту ночь. Никто из них его не остановил. Римо запер машину и положил ключи в карман. Кто знал, что они откроют?


ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ


«Ты ублюдок», - крикнула Синтия, когда Римо открыл дверь. «Ты гнилой, грязный ублюдок».


Ее девичье личико покраснело от гнева. Ее обычно растрепанные волосы разметались вокруг головы, как расколотая плетеная корзина.


Она стояла, уперев руки в бедра, рядом с кроватью, на которой были разбросаны его стейк, салат и картофель. Ее помада испачкала зеркало над комодом. Очевидно, она написала несколько сообщений, вычеркнула их, когда придумала что-нибудь получше, а затем решила отчитать его лично.


«Ты свинья. Ты бросил меня здесь и ушел пить».


Римо не мог себя контролировать. Он подавил смех, который перерос в широкую ухмылку.


Младшая Брайарклифф взмахнула правой рукой с раскрытой ладонью, целясь в улыбающееся лицо Рерно. Прежде чем Римо смог остановиться, его собственная левая рука поднялась, чтобы встретить удар, а правая направилась к ее солнечному сплетению прямо, плашмя, кончики его смертоносных пальцев сомкнулись на цели.


«Нет», - отчаянно закричал он, но даже дернувшись назад и уменьшив свой выпад, он не смог остановить его. «Нет», - снова закричал он, когда Синтия подалась вперед в его объятия, ее глаза закатились, рот открылся.


Она шевельнула губами, как будто пытаясь что-то сказать, затем упала на колени. Римо подхватил ее под мышки и удержал. Он начал тащить ее к кровати, увидел беспорядок там и осторожно опустил ее на серый ковровый пол.


Он промахнулся мимо ребер и солнечного сплетения. Удар только выбил у нее дыхание. Римо опустился коленями на ковер и склонил свою голову к ее. Он раздвинул ее губы большими пальцами, затем медленно вдохнул ей в рот, одновременно нажимая и отпуская на ее живот.


Синтия начала извиваться. Римо поднял голову и остановил искусственное дыхание. К черту его руки. К черту его рефлексы.


«Дорогая, с тобой все в порядке?» мягко спросил он. Она открыла глаза, красивые, голубые, ищущие. Она снова пошевелила губами, затем глубоко вздохнула. Она подняла руки и обхватила плечи Римо. Она запрокинула голову и притянула его к себе.


Римо крепко поцеловал ее, заставляя опустить голову обратно на ковер. Она нашла его правую руку и потерла ее о свой живот, двигая вверх к груди. Когда Римо нежно подул ей в ухо, она застонала. Затем она прошептала: «Дорогой, я хочу, чтобы ты был первым».


Римо был первым. В клубке объятий, слез и стонов Римо входил и выходил на ковре.


«Я никогда не думала, что это будет так», - сказала Синтия. Ее блузка была закинута за голову, лифчик свисал с кровати, а Римо лежал на ее юбке, баюкая ее молодое тело в своих объятиях.


«Да, дорогая», - сказал Римо. Он поцеловал текущие слезы на ее розовых щеках, сначала с одной стороны, затем с другой.


«Это было ужасно», - всхлипывала она.


«Так, так», - сказал Римо.


«Я никогда не думала, что это будет так. Ты воспользовался мной.» Синтия втянула воздух дрожащими губами на грани очередного срыва со слезами.


«Прости, дорогая. Я просто так сильно люблю тебя», - сказал Римо, сохраняя тембр своего голоса низким и успокаивающим.


«Все, чего ты когда-либо хотел от меня, был секс».


«Нет. Я хочу тебя. Всего тебя метафизического, космологического.»


«Секс. Это все, чего ты хотел».


«Нет. Я хочу жениться на тебе.»


«Тебе придется», - твердо сказала Синтия, поток слез иссяк.


«Я хочу».


«Забеременею ли я?»


«Разве ты не знаешь?"» Недоверчиво спросил Римо. «Я думал, ты так много знаешь о такого рода вещах».


«Нет, я не хочу».


«Но разговор за обедом.»


«Все в школе так говорят, и теперь…» Ее тело дрожало, нижняя губа тряслась, глаза закрылись, потекли слезы, и Синтия Фелтон, олицетворение секса, чистого, незапятнанного и элементарного, заорала: «Я больше не девственница».


До рассвета Римо продолжал говорить ей, как он ее любит. До рассвета она продолжала требовать заверений. Наконец, когда взошло солнце и кости стейка на кровати приобрели коричнево-красный оттенок, Римо сказал: «Хорошо. С меня хватит».


Синтия моргнула. «С меня хватит», - прорычал Римо. «Сегодня утром я подарю тебе обручальное кольцо. Ты оденешься, и мы поедем в Нью-Джерси, где я попрошу твоей руки у твоего отца. Сегодня вечером. Сегодня вечером.»


Синтия покачала головой. Волосы в виде плетеной корзины качнулись, как задние рессоры "Фольксвагена". «Нет, я не могу».


«Почему бы и нет?»


«Мне нечего надеть.» Она опустила голову и уставилась на ковер.


«Я думал, тебя не волнует одежда.»


«Не вокруг кампуса».


«Мы пойдем в любой магазин, который тебе понравится».


Майор философии на мгновение задумался, как будто размышляя об истинности настоящей любви, о значении всего этого, затем сказал: «Давай сначала достанем кольцо».


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ


«Что вы имеете в виду, говоря о трех тысячах долларов?» Это был голос Смита, резкий и злой.


Римо зажал телефон между плечом и подбородком, потирая руки для кровообращения в холодной телефонной будке Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке.


«Правильно, три штуки. Мне это нужно для кольца. Я в Нью-Йорке. Мы съездили в гости. Она настояла на »Тиффани"".


«Она настояла на "Тиффани"?»


«Да».


«Почему это должно быть от Тиффани?»


«Потому что она так хочет».


«Три тысячи"…» Смит задумался.


«Смотри», - сказал Римо, стараясь, чтобы его голос не доносился за пределы кабинки. «Мы потратили тысячи и еще не проникли в это место. Всего лишь с паршивым кольцом я собираюсь ввалиться в вальс, а ты скулишь из-за жалких трех штук?»


«Три штуки - это не так уж мало. Секундочку, я хочу кое-что проверить. У Тиффани. У Тиффани. У Тиффани. Хммм. Да, мы можем ».


«Что?»


«У вас там будет учетная запись для оплаты, когда вы прибудете».


«Нет наличных?»


«Ты хочешь получить кольцо сегодня?»


«Да».


«Сделай это с помощью заряда».


«И помни», - продолжил Смит. «У тебя осталось всего пару дней».


«Верно», - сказал Римо.


«И еще кое-что. Когда помолвки расторгаются, девушки часто возвращают кольцо, если они...»


Римо повесил трубку и прислонился спиной к стеклянной стене. Он чувствовал себя так, словно кто-то выпустил из него кишки.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ


Это была первая мелодия, на которой Римо проехал по мосту Джорджа Вашингтона в такси. Когда он был ребенком в приюте Святой Марии в Ньюарке, у него никогда не было денег. Когда он был полицейским, у него никогда не было такого желания.


Но всего за двенадцать минут до этого на Пятой авеню в Нью-Йорке он остановил такси и сказал: «Восточный Гудзон, Нью-Джерси».


Водитель сначала отказывался, пока не увидел 50-долларовую купюру. Затем он заткнулся и поехал через весь город по Вест-Сайд-драйв прямо на новую нижнюю палубу моста, которую шутники назвали "Марта Вашингтон".


Синтия продолжала смотреть на свое обручальное кольцо квадратной огранки весом 2,5 карата, двигая своими тугими длинными пальцами взад-вперед, как медленное горизонтальное движение йо-йо, придавая своим глазам уверенность в том, что она выполнила свою главную цель в жизни - она получила своего мужчину.


Ее обычно растрепанные волосы были уложены в широкий гребень, который слегка возвышался над головой, обрамляя ее точеные черты лица.


Легкий намек на тушь скрывал недостаток сна и, казалось, придавал ей соблазнительную зрелость. Она пользовалась помадой достаточно темного оттенка, чтобы выглядеть скромно, но женственно.


Блузка с оборками подчеркивала ее длинную, грациозную лебединую шею. На ней был изысканный костюм из коричневого твида. Темные нейлоновые чулки подчеркивали красоту ее ног, которые были уместны только обнаженными. Она была одета до зубов, и она была прекрасна.


Она позволила своей руке с кольцом найти ладонь Римо и, наклонившись к нему, прошептала ему на ухо. Нежный аромат дразнил ноздри Римо, когда Синтия сказала: «Я люблю тебя. Я потеряла свою девственность, но я завоевала своего мужчину ».


Затем она снова взглянула на свое бриллиантовое кольцо. Римо продолжал смотреть на приближающиеся Частоколы через направляющие провода моста. Тусклые, зловещие сумерки без намека на солнце опустились на джерсийскую сторону Гудзона.


«Если хорошенько присмотреться, то иногда можно увидеть это, когда на улице солнечно», - сказала Синтия.


«Что?»


«Башни Ламоники. В них всего двенадцать этажей, но иногда их можно увидеть с мостика.» Она сжала его руку, как собственность.


«Дорогая?»


«Да», - сказал Римо.


«Почему у тебя такие грубые руки? Я имею в виду, что это забавное место для мозолей.» Она перевернула его руку. «И на кончиках пальцев тоже».


«Я не всегда был писателем. Мне приходилось работать руками.» Он быстро сменил тему на светскую беседу, но его мысли были заняты другим. Его мысли были о трех мужчинах под брезентом на заднем сиденье припаркованного "Кадиллака" в Пенсильвании. Они были людьми Фелтона, и если Фелтон знал, что они мертвы, он знал бы, что это сделал Римо. Лучшая надежда Римо заключалась в возможности того, что тела еще не были найдены. Его размышления были прерваны восклицанием Синтии: «Разве это не прекрасно?»


Они ехали по ухабистому извилистому бульвару, который тянулся вдоль верхнего края Джерси-Палисейдс. Примерно в полумиле перед ними возвышались двенадцатиэтажные белые башни Ламоника.


«Ну, не так ли?» Синтия настаивала.


Римо хмыкнул. Красивый? Он работал меньше недели и уже допустил достаточно ошибок, чтобы провалить всю операцию. Это красивое здание, вероятно, станет его могилой.


Он убил трех человек, импульсивно, глупо. Убил, как ребенок, новым набором игрушек, которые ему пришлось использовать. Неожиданность, его самое важное оружие, он растратил. После Макклири Фелтон, должно быть, заподозрил, что кто-то попытается связаться с ним через его дочь. Он послал тех троих, чтобы защититься от этого. И Римо убил их. Даже если тела еще не были найдены, неспособность троих мужчин доложить Фелтону, возможно, уже привела в действие его нервную систему оповещения.


Римо должен был взять деньги у троих мужчин и отправиться с ними прямо в Ламоника Тауэрс, признавшись в любви Синтии и спросив Фелтона, не он ли послал этих троих мужчин. Это был бы его выход, и Фелтон не был бы готов к атаке.


Римо посмотрел налево, в темный туман, опускающийся над Нью-Йоркской гаванью. Фелтон, должно быть, уже установил свою защиту. В ту минуту, когда Римо бросит дочь Фелтона, даже ради пачки сигарет в магазине, Фелтон набросится на него. Мужчина, который так усердно защищал бы девственную плеву своей дочери, не оставил бы шрамов на ее памяти кровью ее поклонника. Пока он был с Синтией, Римо был в безопасности. Но когда он ушел…


«Я тоже тебя люблю», - сказала Синтия.


«Что?»


«Ты только что сжал мою руку. И я сказал, что тоже люблю тебя».


«Да. Конечно. Я люблю тебя.» Римо снова сжал ее мягкую руку. Если бы он мог использовать Синтию в качестве щита, вплоть до того момента, пока не остался бы с Фелтоном один на один, не вывел бы его на ниточку к Максвеллу, возможно, у него был бы шанс.


«Дорогой,» Синтия прервала его мысли.


«Да».


«Моя рука. Ты причиняешь ей боль».


«О. Прости, милая.» Римо скрестил руки на груди, как много раз видел, делал Чиун. Он почувствовал, как на его губах появляется легкая улыбка. У Чиуна была поговорка для этой ситуации в его певучей восточной манере: «Плохая ситуация - это ситуация ума. Есть две стороны, и пока столкновение не закончится, для человека, который может думать за обе стороны, не существует такого понятия, как плохое положение ».


Это казалось глупым, когда Чиун, слегка сморщив пергаментное лицо, повторял это снова и снова. Но теперь это имело смысл. Если Фелтон не сможет убить его в присутствии Синтии, то именно Фелтон будет беспомощен, а у Римо будет первый ход. И если он считал невозможным оставить Фелтона наедине без защиты приспешников, он всегда мог попросить отца и сына побеседовать в присутствии Синтии. Римо мог делать это вдали от Башен, где стены двигались, и никто не мог быть уверен, что он один. И Синтия могла бы поддержать его просьбу не впутывать в это слуг и приспешников Фелтона.


Римо мог предложить поужинать в ресторане. Синтии безумно нравилось питаться вне дома. Конечно, как свидетеля ее пришлось бы устранить. КЮРЕ не одобрял свидетелей.


Римо внезапно заметил, что Синтия пристально смотрит на него, как будто что-то почувствовав. Он отключил свой разум, размеренно дыша, чтобы эмоциональный ответ на вопрос, который, как он был уверен, должен был прийти, все не разрушил. Чиун однажды сказал: «Женщины и коровы одновременно чувствуют дождь и опасность».


«Ты выглядишь так странно, дорогой», - сказала Синтия. В ее голосе прозвучали холодные нотки. Она склонила голову набок, как будто увидела новый штрих на старой картине.


«Я думаю, просто нервничаю из-за встречи с твоим отцом», - сказал Римо, мягко касаясь ее плеча своим, когда он придвинулся, доминируя, близко к ней, удерживая ее голубые глаза в ловушке своего взгляда. Он поцеловал ее и прошептал: «Неважно, как все пройдет, я люблю тебя.»


«Не будь глупой», - сказала Синтия. «Папа просто полюбит тебя. Ему придется полюбить, когда он увидит, как я счастлива. Я счастлива. Я чувствую себя красивой, обаятельной и желанной. Я никогда не думал, что когда-нибудь буду чувствовать себя так ».


Синтия вытирала следы помады с его губ, когда такси остановилось у Ламоника Тауэрс.


«Ну, милая, давай познакомимся с твоим отцом», - сказал Римо.


«Ты полюбишь папу», - сказала Синтия. «Он действительно очень понимающий. Почему, когда я позвонил из Филадельфии и сказал ему, что он собирается встретиться со своим будущим зятем, он был действительно доволен. "Приведи его прямо сюда", - сказал он. "Я очень сильно хочу встретиться с ним».


«Он действительно так сказал?»


«Его точные слова.» Она передразнила голос своего отца. «Я очень сильно хочу встретиться с ним».


В голове Римо зазвенел тревожный звоночек. Голос Фелтона звучал чересчур нетерпеливо. Он усмехнулся.


«Почему ты смеешься?»


«Ничего. Это своего рода внутренняя шутка, между мной и им самим».


«Я ненавижу внутренние шутки, когда я не внутри».


«Внутри не очень приятно находиться», - сказал он.


Они вышли из такси, Римо вывел Синтию на тротуар.


Швейцар не узнал ее и был поражен, когда она сказала: «Привет, Чарли».


Он моргнул и сказал: «О, мисс Синтия. Я думал, вы все еще в школе».


«Нет, я не такая», - сказала Синтия приятно и без всякой необходимости. Фойе было просторным и ярким, с легким и плавным современным дизайном, сочетающимся в гармонии цветов и движения.


Ковер в фойе был мягким, но не слишком податливым, и Римо чувствовал себя так, как будто он шел по густо заросшей свежескошенной траве. Воздух тоже был чистым, поскольку невидимые кондиционеры закачивали свой продукт с угольной фильтрацией.


«Нет, не те лифты», - сказала Синтия. «У нас есть особый. Он сзади».


«О, я должен был догадаться», - сказал Римо.


«Ты на что-то злишься».


«Нет», - сказал он. «Вовсе нет».


«Ты есть».


«Я не такой».


«Ты не думал, что у нас столько денег, и ты злишься, потому что внезапно обнаружил, что я чертовски богат».


«Почему я должен злиться на это?»


«Потому что ты думаешь, что это компрометирует тебя, заставляет выглядеть охотником за приданым».


Римо согласился бы на ее объяснение. «Ну...» - сказал он.


«Давай не будем это обсуждать», - сказала Синтия, доставая из сумочки ключи. Как часто делают женщины, она спорила с обеими сторонами и злилась, потому что одна из них проиграла.


«Теперь послушай», - сказал Римо, повысив голос. «Ты начал...»


«Видишь, я говорил тебе, что ты сумасшедший».


«Я не сумасшедший, черт возьми, но собираюсь им стать», - заорал Римо.


- Тогда почему ты кричишь? - тихо спросила Синтия.


Она не ожидала ответа. Она порылась в сумочке и достала специальный ключ на серебряной цепочке. Ключ, вместо того чтобы быть отштампованным из плоского металла, заканчивался круглой трубкой, которую она вставила в круглое отверстие сбоку от полированной стальной двери лифта. Римо видел этот ключ раньше. Он взял один подобный ему среди других из загоревшегося "Кадиллака", в котором погибли три человека.


Синтия держала ключ вправо около десяти секунд, затем повернула его влево еще на десять, затем вынула. Дверь лифта открылась, чего Римо никогда раньше не видел. Его не потянуло в сторону. Он врезался в стену.


«Вы, вероятно, думаете, что в этом лифте есть что-то странное», - сказала она.


«Вроде того», - признал Римо.


«Ну, папа идет на эти странные крайности, чтобы не пускать нежелательных элементов в здание и особенно в нашу квартиру. Если он тебя не ждет, тебе придется воспользоваться ключом. Этот лифт ходит только на наш этаж. Используя это, нам не нужно ждать в комнате ».


«Комната?"» Спросил Римо.


«Да. Специальная комната, в которой ты должен ждать, пока Джимми, дворецкий, посмотрит в одностороннее зеркало, чтобы увидеть, кто ты такой. Я наблюдал за ним однажды, когда был маленьким.»


Она положила свой палец с кольцом на широкую грудь Римо. Он почувствовал мягкое, настойчивое давление. «Пожалуйста, не считай папу эксцентричным. У него были такие трудные времена после смерти матери».


«Что произошло?»


«Что ж, рано или поздно тебе придется узнать.» Дверь лифта закрылась за ними, и они поднялись, сначала медленно, затем быстро, бесшумно, кабели и шестерни безукоризненно сцепились в плавном концерте действий.


«Мама, - сказала Синтия, - встречалась с другим мужчиной. Мне было около восьми. Мы никогда не были близки, мама и я. Она больше беспокоилась о том, как она выглядит, чем о том, как она себя ведет. Как бы то ни было, однажды папа застал ее с мужчиной. Я был в гостиной. Он сказал им обоим уйти, и они ушли. И больше мы их никогда не видели. С тех пор он не был прежним. Я думаю, именно поэтому он так защищает меня, когда дело касается меня ».


«Ты хочешь сказать, что после этого он установил все эти специальные устройства безопасности?»


Синтия сделала паузу. «Ну, нет, не совсем. У него было все это, сколько я себя помню. Но, ну, он всегда был чувствительным, и это только делало его еще более чувствительным. Не думай о нем плохо. Я люблю его ».


«Я испытываю к нему величайшее уважение», - сказал Римо, а затем очень небрежно добавил ровным тоном, очень ровным тоном: «Максвелл».


«Что?»


«Максвелл».


«Что?» Синтия выглядела озадаченной.


«Я думал, ты сказал Максвелл», - сказал Римо. «Разве ты этого не говорил?»


«Нет. Я думал, ты это сказал».


«Сказал что?» - Что?" - спросил Римо.


«Максвелл».


«Я никогда не слышал ни о каком Максвелле, а ты?»


Синтия покачала головой и улыбнулась. «Просто кофе и машина. Я не знаю, как мы к этому пришли.»


«Я тоже», - сказал Римо, пожимая плечами. Гамбит сработал, но ничего не дал.


На занятиях в Фолкрофте инструктор заставил его попрактиковаться в том, чтобы вставлять имя или проверочное слово в конце предложения. Римо сказал инструктору, что это самая глупая вещь, о которой он когда-либо слышал, после того, как спросил человека, не шпион ли он.


И инструктор ответил, что ему следует как-нибудь попробовать спросить именно об этом, очень небрежно, как будто запрашивая совпадение, и посмотреть, что получится. «Следи за глазами», - нараспев произнес инструктор.


Римо наблюдал за глазами Синтии, и они оставались голубыми, ясными, красивыми и бесхитростными.


Дверь лифта открылась, на этот раз снизу, исчезая из виду. Синтия пожала плечами: «Что-ты-можешь-сделать-с-папочкой?» - и вошла в большую библиотеку, великолепно обставленную мебелью из тонкого дуба, с видом на Нью-Йорк из большого внутреннего дворика, выложенного белой плиткой, с починенным пальмовым горшком в углу.


«Вот оно, » просияла Синтия, « разве это не прекрасно?»


Римо осматривал стены, его глаза искали трещины, изменение оттенка краски, смещенный книжный шкаф, намек, любой намек на то, куда сдвинулись стены. Ничего.


«Да, - сказал он, - очень красивый».


«Папа, - закричала она, - я дома, и он со мной».


Римо прошел в центр комнаты, держась спиной на равном расстоянии от трех стен. Внезапно он пожалел, что не захватил с собой револьвер.


Дверь лифта бесшумно поднялась наверх, закрывая лифт. Она почти идеально сливалась с белой стеной, единственной, свободной от книг. Если бы он не знал, что лифт был там, Римо никогда бы не увидел шва. Это то, что Макклири имел в виду, говоря о движущихся стенах. Рядом с невидимой дверью лифта была настоящая дверь, вероятно, та, что вела к главному лифту. Это было устроено так, что человек, прячущийся за этой дверью, был бы утиным супом для того, кто выходит из скрытого лифта.


Итак, стены сдвинулись.


«В библиотеке, папа. Мы воспользовались специальным лифтом», - крикнула Синтия.


«Иду, дорогая.» Голос был тяжелым.


Фелтон вошел в комнату через очевидную дверь. Римо смерил его взглядом. Среднего роста, но плотного телосложения, с массивной шеей. На нем был серый костюм, и он прятал руку сбоку под пиджаком. Вероятно, это была одна из лучших работ по сокрытию наплечной кобуры, которую Римо когда-либо видел. Плечи костюма были сильно подбиты, чтобы оставить драпировку на груди. Под этой драпировкой с левой стороны был спрятан револьвер.


Римо так пристально искал пистолет, что не заметил, как рот Фелтона открылся от изумления.


«Что?» Фелтон закричал.


Пораженный, Римо быстро развернулся, встав в оборонительную позицию на цыпочки. Но Фелтон не кричал на Римо. Он кричал на Синтию, его бычья шея покраснела.


«Что ты сделал с собой? Что ты сделал?»


«Но, папочка», - захныкала Синтия, подбегая к большому мужчине и обнимая его за мощные плечи, - «Я так прекрасно выгляжу».


«Ты выглядишь как уличная гуляка. Ты прекрасно выглядишь без помады».


«Я не похож на уличного бродягу. Я знаю, как выглядят уличные бродяги».


«Ты что?» - Прогремел Фелтон. Он поднял руку.


Синтия закрыла лицо руками. Римо подавил инстинктивное желание вмешаться. Он просто наблюдал, тщательно оценивая Фелтона. Это был хороший момент для изучения ходов своего противника и поиска «предшествующего», контрольного признака, который был у всех мужчин и выдавал их намерения.


И у Фелтона был один. За мгновение до того, как он повысил голос во второй раз, его правая рука нервно метнулась к затылку, чтобы пригладить невидимый завиток. Возможно, это была просто нервозность, но в ней были все признаки разгадки. Римо будет следить за этим.


Фелтон ждал, его большая рука была занесена над головой. Синтия дрожала. Римо чувствовал, что больше, чем следовало.


Фелтон опустил руку. «Я не собирался бить тебя, дорогая», - сказал он умоляющим голосом.


Синтия задрожала еще сильнее, и Римо понял, что она намекает на это; знал, что ее отец был именно там, где она хотела, и она не собиралась отпускать его с крючка, пока не получит то, что хотела.


«Я не собирался тебя бить», - снова сказал Фелтон. «Я не бил тебя с тех пор, как тебе было восемь и ты однажды убежал.»


«Давай, ударь меня. Ударь меня, если тебе от этого станет лучше. Ударь свою единственную дочь».


«Дорогая, я не был».


Она выпрямилась и опустила руки на бедра. «И устраивает сцену перед моим женихом, когда ты встречаешься с ним в первый раз. Он, должно быть, думает, что мы просто великолепны».


«Мне жаль», - сказал Фелтон. Он повернулся к Римо со взглядом, который перерос в чистую ненависть - ненависть человека, который не только боялся врага, но и был смущен перед ним.


Римо хватило одного взгляда в его глаза, и он понял, что тела в Кадиллаке были найдены. Фелтон знал.


«Так рад тебя видеть», - сказал Фелтон, его голос подавлял ненависть. «Моя дочь сказала мне, что тебя зовут Римо Кейбелл».


«Да, это так, сэр. Я рад познакомиться с вами. Я много слышал о вас. Римо не пошевелился» чтобы пожать руку.


«Да, я представляю, что у вас есть», - сказал Фелтон. «Вам придется извинить эту маленькую сцену, но я испытываю отвращение к губной помаде. Я знал слишком многих женщин, которые пользуются этой краской для губ».


«О, папочка, ты такой ханжа».


«Если бы ты, моя дорогая, сняла помаду, я был бы признателен тебе за это.» Тон Фелтона был с трудом сдерживаемым огромным желанием закричать.


«Римо так нравится, папочка».


«Я уверен, что мистеру Кейбеллу и его присутствию здесь безразлично, красишь ты лицо или нет. Я уверен, что ты бы больше нравился ему без этого, не так ли, мистер Кейбел?»


У Римо было сильное желание уколоться, потребовать еще более густую помаду, больше туши для ресниц, косметических мазков над обоими глазами. Но он подавил это.


«Я думаю, Синтия прекрасна с помадой или без нее».


Синтия вспыхнула. Она сияла, как любая женщина, которой сделали комплимент.


«Я бы с удовольствием сняла помаду, папа, если ты снимешь это».


Фелтон опустил взгляд. Он отступил назад и, как невинный ягненок, спросил: «Что?»


«Ты снова это носишь».


«Пожалуйста, дорогая».


«Нет необходимости носить такое в доме.» Она оглянулась на Римо, ее красивая шея, белая и гладкая, казалось, улавливала и формировала свет с потолка.


«У папы иногда бывает много денег, и это позволяет ему получить разрешение на оружие. Но это не настоящая причина, по которой он носит оружие ».


«Нет?» Спросил Римо.


«Нет», - сказала Синтия. «У него есть один… Мне неприятно это говорить ... потому что он читает так много этих дрянных детективных книжек.» Она повернулась к своему отцу. «Я серьезно».


«Я не носила это десять лет, дорогая».


«А теперь ты, должно быть, прочитал еще одну из тех книг, которые раньше тебя так интриговали. И я думал, что ты изменил свой вкус к чтению.» Она говорила с притворным гневом, но с теплотой, когда запустила руку в пиджак своего отца и вытащила пистолет цвета gun metal blue, который она держала на расстоянии вытянутой руки, как вонючую дохлую мышь.


«Я отдам это Джимми и попрошу его убрать это туда, где он будет знать, что это в безопасности», - авторитетно заявила она.


Она прошла мимо громады мужчины в дверном проеме и ушла, когда Римо крикнул: «Не уходи сейчас».


Но она ушла, и Римо остался наедине с Фелтоном, безоружным Фелтоном, чтобы быть уверенным, но тем, кто мог рассчитывать на подкрепление от стены, которая двигалась.


Римо почувствовал, как вечерний воздух, холодный и промозглый, дует с патио ему в спину. Он вежливо улыбнулся Фелтону, который теперь поставил Римо в такое положение, когда он мог убить его, вне поля зрения Синтии.


Фелтон угрюмо кивнул. Он начал говорить, когда из глубины квартиры раздался голос Синтии: «Дядя Марвин. Дядя Марвин, что ты здесь делаешь?»


«Просто нужно кое-что сказать твоему отцу, вот и все. Нужно ему кое-что сказать и бежать».


Фелтон, его широкие плечи сгорбились до ушей, большие руки нащупали край дубового стола позади него, его зад оперся на полированную столешницу, посмотрел на Римо.


«Это Марвин Мошер, на самом деле не дядя, но он работает на меня. Он близок к Синтии.» Тон Фелтона, обращенный к Римо, был почти заговорщицким.


«Какого рода работой ты занимаешься?"» Спросил Римо.


«У меня много интересов. Думаю, у вас тоже должно быть.» Фелтон не сводил глаз с Римо, когда в комнату вразвалку вошел толстый лысеющий мужчина с крупными чертами лица.


«Новый сотрудник?» - Спросил Моешер.


Фелтон покачал головой, но глаза оставались неподвижными.


«У меня есть кое-что личное, о чем я должен рассказать».


«О, я думаю, мы можем говорить довольно свободно в присутствии этого молодого человека. Он очень заинтересован в нашем бизнесе. Возможно, ему захочется посмотреть на нашу деятельность в Джерси-Сити.» Фелтон откинул воображаемую прядь волос.


Это был показатель, подумал Римо.


«Хотели бы вы это увидеть?» Спросил Фелтон.


«Не совсем сейчас», - сказал Римо, - «Мы все собирались скоро поужинать. Это то, что планировала Синтия».


«Ты мог бы вернуться через полчаса».


Моэшер согласился. «Полчаса, что такое полчаса?» сказал он, пожимая плечами и тоном голоса, указывающим на то, что полчаса - самая никчемная единица времени, которую только можно вообразить. «Полчаса», - повторил он.


«Я бы предпочел сначала поужинать», - сказал Римо.


Стальные глаза Фелтона снова остановились на Римо. «Мистер Мошер был в отпуске. Он только что вернулся из санатория Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк».


Не двигайся. Контролируй дыхание. Пустой разум. Никаких проявлений эмоций. Римо продемонстрировал большую заботу о том, где бы присесть.


Он выбрал один из стульев рядом с тем местом, где Фелтон облокотился на стол.


«Он нашел это интересным, верно, Марвин?»


«О, » сказал Римо, « это дом отдыха или что-то в этом роде?»


«Нет», - сказал Моэшер.


«Что это?"» Спросил Римо.


«Я думаю, это может быть тем, что я думал», - сказал Мошер, и Фелтон кивнул.


«Как ты думаешь, что это было?» - Спросил Римо.


«Санаторий», - сказал Моэшер. «И у меня есть несколько очень интересных вещей, чтобы сказать об этом».


Римо поднялся со стула. «Хорошо», - сказал он. «Может быть, я съезжу на вашу операцию в Джерси-Сити, мистер Фелтон. Синтия, вероятно, все равно пробудет там всю ночь. И мы можем поговорить об этом санатории ».


Фелтон сказал Моэшеру. «Я не могу сейчас уйти, Марвин. Ты забирай его. Позже я услышу от тебя о твоем замечательном отдыхе в Фолкрофте».


Правая рука Фелтона метнулась под выступ стола и нажала скрытую кнопку. Дверь секретного лифта бесшумно опустилась. Фелтон быстро прокричал: «Рад видеть тебя здесь, Джеймс. Мы гадали, когда ты вернешься из магазина.» Это был очевидный сигнал человеку, одетому в униформу дворецкого, который вышел из секретного лифта. Он слушал Фелтона, Римо и Мошера, просто ожидая, когда его позовут. Дворецкий сказал «Очень хорошо, сэр» и отошел в другой конец комнаты, пытаясь выглядеть занятым.


«Марв. Отведи мистера Кейбелла вниз на этом лифте. Он ведет прямо в подземный гараж».


Направляясь к лифту вместе с Моэшером, Римо смерил взглядом костлявого дворецкого, который прошел мимо него. Он был высоким и поджарым, а также носил спрятанный пистолет. Его рука была под мышкой жилета.


Римо был рад войти в лифт первым. Он стоял спиной к стене лифта, стене, которая, как он надеялся, тоже не двигалась.


На главной панели было всего три кнопки, PH для пентхауса, одна с пометкой M, вероятно, для основного этажа, а другая с пометкой B, по-видимому, для подвала. Или был ли специальный подвал для таких людей, как Римо? Мошер кивнул Фелтону, и дверь лифта закрылась. Мошер был на добрых четыре дюйма ниже Римо, его шея слоями облегала безвкусный, блестящий коричневый костюм.


Он нажал одним из своих толстых пальцев на кнопку с надписью B, затем повернулся. «Машина в специальном гараже в подвале», - сказал он.


«Что это за машина?"» Спросил Римо. «Максвелл»?"


Толстяк потянулся рукой к своему безвкусному пиджаку, демонстрируя одну из самых неряшливых раздач, которые Римо когда-либо видел. Римо мог видеть, как напряжение закрадывается в толстый череп при упоминании Максвелла.


Ванна медленно повернулась, убирая руку со своего пиджака. Рука была пуста. Он улыбнулся толстогубой улыбкой.


«Нет», - сказал он категорично, - «Это Кадиллак».


Римо кивнул. «Хорошая машина. Я катался в такой прошлой ночью».


Приземистый мужчина кивнул, но ничего не сказал. Он демонстрировал все характеристики человека, готового убить, почти как учебник.


Его можно было использовать в качестве демонстрационной модели. Он избегал смотреть в глаза своей жертве, нервно переминался с ноги на ногу, ему было трудно поддерживать разговор. Римо знал, что произойдет. Вытащил пистолет, прицелился и бесшумно выстрелил. Это должно было произойти скоро. Бисеринки пота собрались в складках на лбу ванночки.


И Римо должен был идти с ним, по крайней мере, пока они не выйдут из этого проклятого лифта, который мог быть подключен к звуку, телевидению или ядовитому газу. Он должен был идти с Моэшером, пока они не останутся одни, и он мог бы попытаться получить от него наводку на Максвелла.


Римо окинул Моэшера оценивающим взглядом. Он подумал, что с этой банкой куриного жира будет просто. Римо не мог представить, чтобы маленький комочек с опущенными глазами делал что-нибудь компетентно.


Он не мог себе этого представить, пока дверь лифта не открылась, и они оба не вышли в подземный гараж. Там не было окон, и Римо не мог видеть, где находится дверь. Единственный источник света в этом районе отбрасывал скорее серую пелену, чем яркость на жемчужно-серый "Роллс-ройс" и черный "Кадиллак".


К тому времени, когда Римо смог представить, что Мошер делает что-то правильно, было слишком поздно, и Римо понял, что совершил кардинальную ошибку. Он нарушил первое правило, вбитое в него в Фолкрофте: гордость. Никогда не думай, что ты настолько хорош, что тебя нельзя победить.


Сейчас от пословиц было мало толку, когда он смотрел на затянутое глушителем дуло "люгера", который Мошер держал на расстоянии вытянутой руки в пухлых пальцах. И теперь карие глаза смотрели на него, и ноги больше не шаркали.


Рука тоже была твердой. И Мошер выбрал правильное расстояние. Двенадцать футов - достаточно близко для предельной точности, достаточно далеко, чтобы предотвратить выпады.


Маленькая посудина двигалась так бесшумно и плавно, а Римо был так уверен в себе, что теперь Римо был всего в нескольких шагах от вспышки из дула, а затем и от смерти.


Единственной картиной, которую мог вызвать в воображении Римо, был Чиун, двигающийся боком, по-крабьи, убегающий от смертоносного града пуль Римо в спортзале в тот первый день. Они обсудили технику, но обучение Римо было слишком коротким, чтобы он овладел им в совершенстве.


Моэшер заговорил: «Хорошо, болван. Откуда ты? Кто тебя послал?»


Римо мог бы ответить умно, мог бы отпустить резкое замечание. Он мог бы сделать это и быть мертв. Но поскольку тяжелый сырой воздух подвала, казалось, замораживал его легкие, руки становились влажными, а глаза заволакивала пелена, которую мог вызвать только подавленный ужас, он решил действовать по правилам. Делай то, что ему было поручено делать.


«Для чего это оружие?"» удивленно спросил он. Он двинулся вперед, медленно, слегка пошатываясь, поскольку движение его рук, поднятых над головой, скрывало его движение.


«Я собираюсь рассказать об этом мистеру Фелтону», - сказал Римо, все еще излучая страх. Он снова взмахнул руками над головой, на этот раз сделав полный шаг.


«Еще один шаг, и ты умрешь», - сказал Моэшер. Пистолет не дрогнул.


«Я родом из Максвелла», - сказал Римо.


«Кто такой Максвелл?» Мошер улыбнулся.


«Убей меня, и ты никогда не узнаешь. Не раньше, чем он придет за тобой сам».


Это был блеф, и Мошер не купился. Римо увидел, как прищурились карие глаза, и понял, что выстрел, беззвучная мертвая ракета, вылетит из ствола. Сейчас. Полное истощение мышц было самым быстрым способом.


Раздался выстрел пистолета, и крепкое тело Римо рухнуло на цементный пол гаража. Тело лежало неподвижно, и Мошер, не совсем уверенный, начал ли Римо падать до того, как его ударили, подошел ближе, чтобы всадить пулю в мозг. Он сделал два вразвалку шага вперед, медленно поднял пистолет и прицелился в левое ухо молодого человека. Он подошел на шаг слишком близко.


Он нажал на спусковой крючок, но уха там больше не было. В одно мгновение тело было неподвижно, в следующее мгновение оно было в воздухе. Нога Римо отбросила руку Мошера с пистолетом прочь. Он выстрелил дважды, но пули ударились о потолок, раскалывая цемент, как взрыв гравия.


Римо оказался на спине Моэшера, его левая рука просунулась под мышку толстяка, чтобы упереться в толстую шею. Его правая рука прижимала правую руку противника вверх, пока "люгер" не опустился.


Римо сконцентрировал давление, затем прошептал в ближайшее ухо: «Максвелл. Кто такой Максвелл?»


Ванна проворчал проклятие. Он попытался высвободить шею. Римо был удивлен, насколько легко это оказалось. Когда он был полицейским, он никогда не умел грамотно пользоваться захватом. Но полиция никогда не рассказывала о постоянном давлении в своем кратком шестинедельном учебном курсе.


«Максвелл. Где он?»


«Ааааа».


Ванна сопротивлялась. Римо усилил давление левой рукой, вниз, вниз, вниз. Треск! Позвоночник не выдержал. Мошер обмяк. Римо нанес последний удар. Голова просто опустилась еще ниже в ужасной безвольной покорности.


Поэтому Мошер тоже не стал говорить. Римо встал и позволил телу упасть. Это было слишком близко. Чрезмерная самоуверенность могла убить.


Толстые губы Моэшера раскрылись, и струйка крови потекла по его левой щеке. Его открытые карие глаза были ошеломлены, затуманены смертью, ничего не видя.


Его нельзя было оставить там.


Римо огляделся вокруг и увидел только машины, в которых можно было спрятать тело. Они не годились. Позже может быть неловко объяснять, что случилось с дорогим старым дядей Марвином, если они с Синтией сели в ту машину.


Он увидел дверь в углу гаражной ограды. Он подошел к ней. Внутри была большая коммерческая стиральная машина и сушилка, очевидно, для жителей Ламоника Тауэрс. Римо взглянул на сушилку, белую и безупречно чистую в углу. Жестокая улыбка появилась на его губах.


Он протащил тяжелое тело Мошера по полу гаража к сушилке и одной рукой распахнул дверцу. Тело было большим, но отверстие для одежды имело двадцать четыре дюйма в диаметре, достаточно большое даже для крупного тела. Римо засунул голову и плечи Моэшера в сушильное отделение, крутил их до тех пор, пока они не повернулись набок, освобождая место для остальной части тела. Он засунул туда ноги Моэшера. Он заметил, что на нем носки из аргайла. Щелчком ногтей он вскрыл артерию на шее Моэшера. Затем он вытер руки о брюки Моэшера.


Он захлопнул круглую дверцу со стеклянным фасадом и поискал кнопку запуска. «Этот дешевый ублюдок, Фелтон», - пробормотал он. «Монетный автомат. Для людей, которые живут в его многоквартирном доме».


Он потянулся к карману, затем сказал: "К черту это". Он не собирался вкладывать свои собственные деньги в чертову прачечную Фелтона.


Римо снова открыл круглую дверцу и запустил руку глубоко в машину, пока не нащупал карманы. Он сунул руку внутрь и вытащил всю мелочь Мошера. Хорошо. У него было много десятицентовиков.


Римо снова захлопнул дверцу, затем опустил шесть десятицентовиков в прорезь для монет. Машина со стоном заработала, цилиндр завертелся, нагрев усилился. Римо положил в карман оставшийся четвертак и три пенни, затем отступил назад и стал наблюдать за ускоряющимся вихрем одежды и плоти.


Розовая пленка затуманила круглое окно. Это была кровь. Центробежная сила вращающегося цилиндра вытеснила бы кровь из тела Мошера через перерезанную артерию. Жара высушила бы его, и за шестьдесят центов Мошер был на пути к превращению в мумию.


«О, Римо, ты ублюдок», - тихо сказал Римо самому себе. Он насвистывал, направляясь обратно к лифту. Теперь вернемся на двенадцатый этаж.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


На двери частного лифта был установлен замок того же типа, что и на первом этаже. Римо полез в карман куртки за ключами, которые он забрал у водителя прошлой ночью. Он оглянулся на гараж и увидел "Люгер".


Римо рысцой вернулся к тому месту, где он одолел Моэшера на цементном полу. Он подобрал черный пистолет. Нужен ли он ему? У Фелтона не было бы сомнений по поводу того, что случилось с Моэшером. Не было бы причин не носить оружие сейчас.


Римо провел пальцами по твердой черной рукоятке с потным хватом. Макклири всегда говорил: «Не слушай всего, что Чиун говорит тебе об оружии. Оно все еще хорошее. Носи его и используй».


И Чиун, когда Римо, наконец, поговорил с ним позже, утверждал, что оружие портит искусство.


Римо взглянул на ствол, тусклый, цвета оружейной стали. Чиуну было больше семидесяти лет, Макклири разлагался. Римо швырнул пистолет в темный угол. Оружие действительно доставляло удовольствие от всего этого.


Трубчатый ключ, повернутый сначала вправо, затем влево, сработал в двери лифта.


Римо нажал кнопку с надписью PH. Подъехав, он поправил куртку, помятую в потасовке внизу. Он затянул галстук и в полированной кнопочной панели с тремя остановками увидел достаточно очертаний своей головы, чтобы поправить волосы.


Лифт остановился, но дверь не открылась. Конечно, подумал Римо, там была какая-то кнопка, чтобы открыть ее. Он проигнорировал то, что Синтия сделала ранее, чтобы открыть ее.


Он снова осмотрел панель. Три кнопки. Больше ничего. Его глаза блуждали по двери, металлической двери. Ничего. Снова к панели. Он собирался нажать рукой на всю дверную панель, чтобы посмотреть, откроется ли она от легкого нажатия, когда к машине донеслись голоса.


Лифт был сконструирован так, что человек, стоящий в нем, когда он находился на уровне пентхауса, мог слышать сигнальные команды из библиотеки. Римо заколебался. Это был голос Синтии. Она протестовала. «Он совсем не такой. Он любит меня».


Голос Фелтона: «Тогда почему он взял тысячу долларов, которые я ему предложил?»


«Я не знаю. Я не знаю, что ты ему сказал, или даже угрожал ли ты ему».


«Не будь глупой, моя дорогая. Он взял деньги, потому что я сказала ему, что он не получит больше, если женится на тебе. Ему были нужны только твои деньги, дорогая. Я защищала тебя. Можешь ли ты представить, что произошло бы, если бы ты вышла за него замуж, а затем узнала, на что он был похож? Когда он взял деньги, я сказала дяде Марвину отвести его и посадить в автобус ».


«Мне все равно. Я люблю его.» Синтия рыдала.


Римо не хотел пока говорить Фелтону, что он лжец, не перед Синтией. Для этого у него будет достаточно времени позже. Он достал бумажник и пролистал банкноты. У него было около тысячи двухсот долларов. У Смита случился бы сердечный приступ.


Он скатал тысячу долларов в комок и положил на место бумажник. Он толкнул лицевую сторону двери, и, как он и предполагал, она скользнула вниз, и он вошел в библиотеку.


Фелтон выглядел так, как будто его только что лягнул в живот мул; Синтия выглядела так, как будто получила отсрочку от стула.


Римо швырнул тысячу долларов на ковер и, заставив себя не рассмеяться, величественно объявил: «Я люблю Синтию. Не твою грязную наживу».


«Римо, дорогой», - воскликнула Синтия, подбегая к нему. Она обвила руками его шею и яростно поцеловала в щеки и губы. Римо уставился на Фелтона сквозь шквал нежности.


Фелтон был явно потрясен. Он смог только ответить Римо пристальным взглядом, затем выпалил: «Моэшер? Где Моэшер?»


«Он собирался посадить меня в автобус. Затем он решил прокатиться один.» Римо улыбнулся, и улыбка тут же погасла на теплых ищущих губах.


К ужину Фелтон восстановил самообладание. Они ели при свечах. Джеймс, дворецкий, прислуживал. Фелтон сказал, что у горничной был выходной, и он лично приготовил ужин. Римо ответил, что у него расстройство желудка, и он не смог съесть ни кусочка.


Предварительные приготовления были окончены. Оба мужчины знали это. И каждый знал, что единственное, что осталось, - это выяснение отношений между ними - личное выяснение отношений. Они оба поймут, когда придет время для этого. И это было не то. Ужин был похож на рождественское перемирие на поле боя, и Фелтон сыграл роль гордого отца.


«Синтия, вероятно, сказала тебе, что мы очень богаты», - сказал он Римо. «Она рассказала тебе, как я заработал свои деньги?»


«Нет, она этого не делала. Мне было бы интересно знать».


«Я - старьевщик».


Римо вежливо улыбнулся. Синтия пробормотала: «О, папочка».


«Это правда, моя дорогая. Каждый пенни, который у нас есть сегодня, получен от мусорного бизнеса.» Казалось, он был полон решимости рассказать свою историю и начал ее без принуждения.


«Американцы, мистер Кейбелл, являются самыми плодовитыми производителями хлама в мире. Они ежегодно выбрасывают на многие миллионы долларов довольно хорошие и вполне пригодные товары, потому что покупка новых вещей для них почти психологическое принуждение».


«Как маньяк-убийца или патологический лжец», - услужливо подсказал Римо.


Фелтон проигнорировал прерывание.


«Впервые я заметил это в годы войны. Как американцы, даже столкнувшись с дефицитом, выбрасывали многие продукты, у которых все еще был длительный срок службы. В какой-то мере я извлек из этого выгоду. Я наскреб все, что мог, и купил свалку ».


«Вы когда-нибудь были на свалке, мистер Кейбелл, чтобы что-нибудь купить? Это невозможно. Вокруг могут быть сотни того, что вам нужно, но никто не знает, где это найти».


«Я решил привнести какую-нибудь организацию в мусорный бизнес. Я нанял специалистов для контроля за операциями. Одна команда ничего не делала, кроме как покупала и ремонтировала старые стиральные машины и сушилки для белья. Совершенно хорошую стиральную машину можно было купить как ненужную за пять долларов. Мы бы чинили ее до тех пор, пока она не стала бы как новая. Но вместо того, чтобы продавать ее обратно частному покупателю, мы заставляем ее работать на нас. В течение сороковых годов я открыл более семидесяти пяти автоматических прачечных по всему столичному региону - все они были оснащены вышедшими из строя стиральными машинами и сушилками. Поскольку у меня не было больших инвестиций в оборудование, я мог брать меньше, чем любой из моих конкурентов. Каждый раз, когда я слышал об открытии где-нибудь новой прачечной самообслуживания, я убирал свое барахло и открывался как можно ближе к нему. Снижая его цены, я мог вывести его из бизнеса. Затем, когда он ликвидировался, я смог купить его совершенно новое оборудование за бесценок. Это оказалось очень прибыльным ».


Фелтон улыбнулся. «Для вас это может показаться особенно порочным и жестоким, мистер Кейбелл. Но это порочный и безжалостный мир».


«Я заметил», - сказал Римо. Фелтон продолжал:


«С помощью выброшенных автомобилей я также чувствую, что внес некоторый вклад в нашу экономику. Возможно, это глупое отношение, но каждый человек думает, что то, что он делает, важно».


«Я управляю автомобильной свалкой в Джерси-Сити. Это самая большая свалка в мире. Это также, насколько я могу судить, единственный, который организован так же, как универмаг ».


«Мы катаемся на сломанной машине, которую купили всего за несколько долларов. Машина, возможно, была почти полностью разбита в результате аварии, но удивительно, что сейчас многое сохранилось даже после полной потери. Автомобиль перемещают из секции в секцию двора. Снимаются пригодные для использования крылья; вынимаются окна; сиденья вынимаются в другой секции; то же самое происходит с такими предметами, как рулевые колеса, фары и двери. Каждый из этих предметов тщательно разложен по полочкам, и я осмелюсь предположить, что если вы пойдете на этот склад и попросите заднюю дверь и ручку багажника к "Плимуту" 1939 года выпуска, мои люди сделают это для вас менее чем за пять минут. Конечно, за такого рода услуги мы можем взимать премиальные тарифы.»


Римо кивнул и улыбнулся. «Как вы думаете, у вас может быть что-нибудь на складе для моего "Максвелла" 1934 года выпуска?»


Прежде чем Фелтон успел что-либо сказать, Синтия сказала: «Ну вот, ты снова возвращаешься к этой глупой истории с Максвеллом».


Фелтон холодно посмотрел на Синтию. Обращаясь к Римо, он сказал: «Я не знаю, найдутся ли у нас какие-нибудь запчасти для вашего "Максвелла". Может быть, ты захочешь съездить туда со мной и посмотреть?»


Римо с готовностью согласился, несмотря на протест Синтии, что они все должны провести ночь вместе, знакомясь.


«Нет, дорогая», - сказал Фелтон. «Для нас с мистером Кейбеллом это был бы шанс поговорить как отец и сын».


Фелтон уронил вилку, когда Римо сказал: «Он прав, дорогой, нам нужно поговорить наедине. И поскольку мы собираемся стать такими близкими друзьями, возможно, я даже смогу убедить его называть меня Римо ».


Римо улыбнулся улыбкой хорошего сына, и Фелтон, который за ужином не уступал Синтии в аппетитности, решил, что он слишком объелся для десерта. Джимми, дворецкий, хрипло сказал: «Мне убрать тарелки?»


Он смотрел на Римо все время еды, ненавидя его за убийство Скоттикио и Моэшера, и в какой-то момент Римо показалось, что он заметил набежавшую слезу в уголке глаза Джимми.


«Жизнь сурова», - прошептал он дворецкому. Ответа он не получил.


«Мне не хочется десерта», - снова сказал Фелтон.


Синтия швырнула ложку. Ее красивое лицо исказилось детской яростью. «Ну, черт возьми, я верю».


«Но, дорогая», - сказал Римо.


«Но, милое дерьмо», - сказал студент философии из Брайарклиффа.


Фелтон моргнул. «Что за язык!»


«Язык, черт возьми. Ты не оставишь меня здесь».


Джимми попытался успокоить девушку как старого друга. С его губ не слетело ни слова. Его губы приоткрылись, и Синтия крикнула: «Ты тоже заткнись».


«Дорогая», - сказал Римо.


«Если кто-то уходит, мы все уходим. Вот и все».


Римо откинулся на спинку стула, играя с краем полной тарелки. Синтия стала стервозной. Ну ладно, ладно. Ему нужен был щит. Пока она была с ним, Фелтон ничего не делал.


Он взглянул на сердитую громаду мужчины, доминирующего в конце стола. Или стал бы?


Синтия добилась своего. Они вчетвером молча спустились на частном лифте в подвал, где забрались в "Роллс-ройс". Римо прислушался, но не услышал звука сушилки. Шестьдесят центов в наши дни не так уж много значат, подумал он.


Джимми вел машину, Фелтон сидел рядом с ним, а Синтия опиралась на Римо сзади. Прежде чем забраться в машину, Фелтон заглянул в окно черного кадиллака, высматривая Моэшера.


Синтия продолжала игриво целовать Римо. Римо видел, как Фелтон наблюдает за ними в зеркало заднего вида, его лоб морщился при каждом прикосновении губ Синтии к щекам Римо.


«Ты знаешь», - прошептала она. «Я никогда не видела двор в Джерси-Сити. Мне тоже отчасти интересно. Я люблю тебя.»


«Я тоже тебя люблю», - сказал Римо, глядя в затылок ее отца. Он мог бы убить их обоих сейчас. Легко. Но Максвелл. Они привели его к Максвеллу.


Машина подпрыгивала на бульваре Кеннеди. Изрытое колеями безобразие, которое называлось главной магистралью округа. Они катили мимо трущоб, мимо участков аккуратных двухэтажных зданий, мимо ярко освещенных стоянок подержанных автомобилей, на Джорнал-сквер, центр Джерси-Сити.


На Коммунипоу-авеню машина повернула направо. Еще больше обшарпанных зданий, еще больше стоянок подержанных автомобилей, затем машина повернула налево, по шоссе 440.


«Мы почти на месте», - сказал Фелтон.


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Машина мчалась по шоссе 440, внезапно лишенному конструкции. Затем поворот направо, и они оказались на гравийной дороге, подпрыгивающей во внезапной обволакивающей темноте.


Машина остановилась у ворот из гофрированной стали. Свет фар заиграл на треугольной желтой вывеске, которая гласила: «Охраняется детективным агентством Ромб.»


Свет погас. Римо услышал вдалеке стрекотание сверчков. «Мы на месте», - сказал Фелтон.


Римо произнес безмолвную молитву одному из тысяч богов Чиуна. «Вишну, сохрани меня».


Он открыл дверцу машины и ступил на твердый гравий. Он захрустел. Воздух с близлежащей реки обдал его прохладой. Ночные звезды были скрыты облаками. Он почувствовал слабый запах горелого кофе, исходящий откуда-то. Он потер руки.


Позади себя он услышал, как Фелтон предупреждал свою дочь, что в окрестностях много крыс. Хотела ли она приехать? Нет, решила она. Она останется в машине. «Держите окна закрытыми», - посоветовал он.


Двери снова открылись, затем закрылись.


«Пошли», - сказал Фелтон, приближаясь к воротам. Дворецкий буркнул что-то в знак согласия. Римо знал, что они оба вооружены.


«Да», - сказал Римо. «Поехали».


Фелтон отпер ворота и открыл их. Они застонали, как металл, пострадавший от непогоды. Римо попытался задержаться, чтобы быть последним. Но они ждали.


«После тебя», - сказал Фелтон.


«Спасибо», - ответил Римо.


Они шли по гравийной дороге, Фелтон впереди, Джимми позади, Римо в центре. Фелтон подробно объяснил, как работает верфь, и указал, где хранятся различные автомобильные запчасти разных лет и разных марок.


Хруст их шагов звучал так, словно наступала армия. Римо не мог видеть Джимми, но он чертовски уверен, что мог смотреть на затылок человека перед собой. Фелтон был без шляпы.


Они продолжали маршировать сквозь ночь по дороге. Римо слышал, как неподалеку журчит вода, как пульсируют огни на реке.


В ту минуту, когда рука Фелтона поднималась к его затылку в обличающем жесте, Римо двигался. Это была вся свобода действий, которую он мог предоставить.


Темная громада бетонного сооружения вырисовывалась впереди, как гигантский дот на берегу моря.


«Это сердце нашей операции», - сказал Фелтон. Римо подошел ближе. К бункеру вела бетонная лента дороги, спускавшаяся под уклон. На ленте была припаркована полуразрушенная машина, под колесами - блоки.


«Когда мы заканчиваем разборку автомобиля, то, что остается, отправляется в этот процессор, а оттуда выходит куб металлолома, который мы продаем сталелитейным заводам. Мы заработали много денег во время войны, не так ли, Джимми?»


«Да», - сказал Джимми. Он был рядом с Римо.


«Вот где…» Рука Фелтона потянулась к затылку… «Там, где мы храним наших Максвеллов! Сейчас!»


Римо наклонился вперед, когда медленный ленивый удар исходил от дворецкого. Он потянул его, как детскую забаву, и рухнул на землю.


Никакой самоуверенности. Посмотри, что они делают. Может быть, Максвелл здесь.


«Отличный удар, Джимми. Я думаю, мы поймали ублюдка. Мы наконец-то поймали его».


Римо увидел, как начищенные черные туфли Фелтона приблизились к его губам. Затем он почувствовал резкий удар по подбородку. Фелтон пнул его.


Он не двигался.


«Я думаю, ты убил его.» сказал Фелтон. «Чем ты его ударил?»


«Моя рука, босс. У меня все еще не получилось хорошенько в него выстрелить».


«Он тот самый», - сказал Фелтон со смирением. «Он заполучил Скоттикио и Моэшера».


«Я бы хотел, чтобы он был жив, чтобы отправиться в машину.» Фелтон пожал плечами. «Я чувствую усталость, Джимми. Мне больше все равно. Подготовь его».


Римо почувствовал, как большие костлявые руки Джимми обхватили его грудную клетку и приподняли. Его потащили, шаркая ногами, к наклонному концу бетонного блока. Сквозь полуоткрытые глаза он увидел, как Фелтон прошел в другой конец здания.


Двери мусорного вагона были открыты, и Джимми на мгновение поставил Римо на свое костлявое колено, а затем швырнул его головой вперед на коврик, где раньше было переднее сиденье. Римо услышал стон двигателей, не автомобильных. Джимми убрал блок перед передним правым колесом автомобиля. Подойдя к задней части автомобиля, он наклонился, чтобы нанести последний удар. Римо Уильямс ждал достаточно долго.


Левой рукой он схватил большое костлявое запястье и щелкнул им, тихо, быстро. Джимми закричал бы, если бы правая рука Римо всего за долю секунды до этого не врезалась костяшками пальцев ему в солнечное сплетение, выбив из него воздух и звук. Римо левой рукой разбил носовую кость, и Джимми отключился.


Римо выскользнул из-под обмякшего тела Джимми, затем втолкнул Джимми в машину, на место, предназначенное для Римо. Римо бесшумно подбежал к задней части машины и вытащил еще один блок из-за заднего колеса.


Двигатели, которые слышал Римо, застонали громче, и у подножия бетонного пандуса на гидравлических поршнях поднялась стальная дверь. Он открыл стальной отсек, который, как смог разглядеть Римо в тусклом свете, был достаточно велик, чтобы вместить сразу несколько машин.


Римо отпустил аварийный тормоз в машине, подтолкнул ее, затем сел Джимми на голову и осторожно съехал с холма в гигантскую коробку.


Когда машина затормозила у торцевой стены, Римо рванулся к свободе. Он чуть не споткнулся, услышав, как гигантская стальная дверь медленно опускается с отвратительным шипением.


Римо слышал звуки с другого конца гигантского бетонного дота. Он бесшумно передвигался на носках, как призрак, скользящий по кладбищу с мягким покрытием.


Выглянув из-за стены, он увидел Фелтона, раздетого до белой рубашки, его пиджак валялся на земле, обливаясь потом над приборной панелью.


Фелтон крикнул: «Все в порядке, Джимми? Ты его настроил?»


Римо обошел здание. «У меня все готово, Фелтон. Все готово».


Фелтон потянулся за пистолетом. Одним быстрым движением Римо выбил револьвер у него из рук. Он встал за спиной Фелтона и бешено закружил его по кругу, двигая его, как катящуюся бочку, по бетонному тротуару рядом с дробилкой бетона и стали.


Это было похоже на ведение баскетбольного мяча. Удары Фелтона были дикими и сокрушительными. Он был слишком стар для этого дела, слишком стар.


К тому времени, как Римо довел Фелтона до другого конца, стальная дверь закрылась. Фелтон развернулся и замахнулся. Римо принял удар на свою левую руку и раскрошил Фелтона мягким ударом в висок.


Фелтон рухнул на бетон. И Римо увидел, что из-под стальной двери что-то торчит. Это была нога. Джимми попытался выскользнуть. У него это не получилось. Стальная дверь разрезала его, как раскаленная проволока, проходящая через сыр. Кончик ботинка, казалось, дергался, не от импульсов, которые были отсечены, а как организм, первобытный, без интеллекта.


Римо еще раз стукнул Фелтона по виску, затем вернулся к панели управления. Это была простая панель, но Римо ее не понимал.


Там был правый рычаг с градациями, передний рычаг, верхний рычаг, рычаг входа и автоматическое управление.


Римо схватился за рычаг входа. Затем это поразило его, как электрический разряд. Он начал смеяться. Он все еще смеялся, когда услышал, как тяжелая стальная дверь с шипением начала открываться.


Он подобрал пистолет Фелтона, затем подошел к пандусу на другом конце бетонного блока. «Максвелл», - продолжал повторять он. «Максвелл.» Фелтон был там, где он его оставил, его руки гротескно широко раскинуты над бетонной подъездной дорожкой.


Джимми скатился вниз по склону после того, как дверь оторвала ему ногу. Но шипение открывающейся двери погнало его дальше. Используя свою одну ногу, культю и две руки, Джимми прыгал и полз, как ужасный, искалеченный краб, вверх по склону, пытаясь сбежать. В слабом лунном свете Римо мог видеть ужас, глубоко запечатлевшийся на его лице.


Римо взвел курок пистолета Фелтона и спокойно выпустил пулю в здоровую ногу Джимми. Пуля развернула Джимми, и Римо сделал шаг на подъездную дорожку и пнул большого техасца обратно в бокс по ноге, которая ему больше не принадлежала.


Затем Римо поднял Фелтона и швырнул его вниз по бетонному склону. Римо подбежал к пульту управления и отодвинул рычаг входа. Тяжелая стальная дверь с шипением закрылась снова, и внутри блокгауза загорелся свет. Через что-то вроде тяжелого пластикового глазка Римо мог заглянуть внутрь. Фелтон не двигался. Джимми тоже.


Фелтон достаточно скоро придет в себя. Римо полез в карман рубашки и закурил сигарету. Он еще раз взглянул на панель управления, снова пробормотал «Максвелл» с улыбкой и уселся курить свою сигарету. Так вот оно что.


На четвертой затяжке он услышал царапанье по пластиковому щитку. Ему потребовалось намеренно долгое время, чтобы повернуться. Когда он повернулся, там было лицо Фелтона, прижатое к пластиковому окну.


Волосы старика были растрепаны. Он что-то кричал. Римо не мог разобрать слов.


Осторожно, одними губами Римо сформировал слово: «Максвелл».


Фелтон покачал головой.


«Я знаю, что ты не знаешь», - крикнул Римо.


Фелтон выглядел отчаянно озадаченным.


«Вот еще один», - крикнул Римо. «Макклири?»


Фелтон покачал головой.


«Ты его тоже не знаешь, да?» Звонил Римо. «Я не думал, что ты узнаешь. Он был просто парнем с крючком. Думай о нем, когда тебя раздавят до смерти. Думай о нем, когда ты украшаешь капот чьей-то машины. Думай о нем, потому что он был моим другом.»


Римо отвернулся от Фелтона, который отчаянно царапал пластиковое окно, и осмотрел идиотскую панель. Он пожал плечами. Он услышал приглушенную мольбу о пощаде. Но не было пощады ни к Макклири, ни к другим агентам КЮРЕ, ни к Америке.


Он был создан разрушителем, и это было то, что он должен был делать. Он нажал на рычаг с надписью "Автоматический", и машина со стоном приступила к работе, ее гигантские гидравлические прессы создавали давление в сотни тысяч фунтов на движущуюся стену. И Римо знал, что он не просто работал на работе, он жил своей ролью в жизни, выполняя то, для чего был рожден.


Это заняло не более пяти минут. Сначала передняя стена вдавилась, чтобы раздавить содержимое блокгауза, затем боковая стена придвинулась, чтобы раздавить с другой стороны, затем крыша медленно опустилась, и все было кончено. Когда все гидравлические стенки вернулись в нормальное положение, Римо заглянул в пластиковое окно. Все, что он увидел, был металлический куб площадью четыре квадратных фута. Автомобиль и два человека, теперь всего лишь кусок металлолома.


Римо огляделся в поисках какого-нибудь орудия. Он увидел ржавый лом, прислоненный к одной из внешних стен блокгауза.


Он медленно подошел к ломику, поднял его, затем вернулся к панели. Он не знал, как выключить свет, не говоря уже о машине. Кто-нибудь найдет куб утром. Вероятно, его отправили бы вместе с остальным металлоломом.


Римо снял маленький металлический значок с верхней части панели управления. Это был товарный знак. Это было все, куда смог проникнуть единственный агент КЮРЕ.


Надпись гласила: «Стальной редуктор Максвелла. »Максвелл Индастриз", Лима, О."


Синтия не слишком возражала против того, что папа решил остаться в скотленд-ярде. Ей все равно хотелось побыть с Римо наедине, и она была счастлива, что они наконец-то поняли друг друга.


Она даже не возражала, что папа не пришел домой к завтраку. Римо лично позвонил из Ламоника Тауэрс доктору Смиту в Фолкрофт. Он позвонил с кровати Фелтона, пока Синтия спала рядом с ним.


«Что?"» Сказал Смит.


«Вот кем был Максвелл», - повторил Римо. «Фелтон был боссом».


«Невозможно».


«Хорошо, это невозможно», - сказал Римо.


Последовала долгая пауза.


«Сколько может стоить один из них?»


«Откуда мне знать, черт возьми?»


«Просто интересно», - сказал Смит.


«Смотри. Я знаю, где мы можем купить такой по дешевке».


«О, неужели?»


«У моей подруги теперь есть такой. Она продаст его мне дешево. Сто миллиардов долларов», - крикнул Римо в трубку, затем повесил трубку.


Он ласкал зад своей партнерши по постели, когда зазвонил телефон.


«Это Виазелли», - сказал человек на другом конце провода. «Я просто хотел поблагодарить Нормана за освобождение моего шурина Тони».


«Это Кармине Виазелли, верно?"» Спросил Римо.


«Это верно. Кто это?»


«Я сотрудник мистера Фелтона, и я рад, что вы позвонили».


Римо продолжил: «Мистер Фелтон позвонил мне сегодня рано утром и сказал, что я должен попытаться связаться с вами. Он хотел увидеть вас сегодня вечером. Что-то вроде Максвелла».


«Где я должен встретиться с ним?»


«У него свалка на шоссе 440. Это первая улица прямо от Коммунипоу-авеню. Он будет там».


«В котором часу?»


«Около девяти часов.» Римо почувствовал, как Синтия прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Она заснула в чистоте. «Еще лучше, мистер Виазелли. лучше сделать это в десять часов ».


«Хорошо», - раздался голос из телефона.


Римо повесил трубку.


«Кто это был, дорогой?» Сонно спросила Синтия.


«Человек, занимающийся бизнесом».


«Какое дело, дорогой?» - пробормотала она.


«Это мое дело».


ПОСЛЕСЛОВИЕ


Когда вы в последний раз видели героя? Не один из тех безмозглых отверженных из притона для бездельников, которые заполняют книжные полки: "Истребитель", "Экстинктор", "Потрошитель", "Слэшер", "Чистильщик", "Калека", "Икс-Найер", все те же серии, с их одинаковыми обложками, их одинаковыми сюжетами и их теми же идиотскими ведущими-пулеметчиками, которые считают, что лучший способ решить проблему - это снять ее.


Нет. Настоящий герой, спасающий жизни, жаждущий разума в современном мире.


Не Тарзан, он не поможет. Он в Африке. Не Док Сэвидж, он был в тридцатые и сороковые. Не Джеймс Бонд. Он остался позади на рубеже десятилетий.


Для семидесятых и восьмидесятых годов это слово есть. Это Разрушитель.


Почему Разрушитель? Почему возникает феномен, при котором писатели, редакторы, литературные агенты, рекламщики - люди, которые имеют дело со словами и которые, как вы думаете, разбираются в них лучше, - следят за этими историями Римо Уильямса и его учителя корейского Чиуна с той же страстью и верой, которые привили лишь немногие, такие как Холмс и Ватсон?


Почему эта ... эта ... серия книг в мягкой обложке получила такие высокие отзывы от таких авторитетных изданий, как "Нью-Йорк таймс", "Пентхаус", "Виллидж Войс" и "Кресельный детектив", журнал для фанатиков мистики?


Честность.


Не обращайте внимания на то, что книги о Разрушителе написаны очень хорошо, очень забавны, очень быстры и очень хороши.


Разрушитель честен перед сегодняшним днем, перед миром и, самое главное, перед самим собой.


И кто такой Разрушитель? Кто это новое поколение Суперменов?


Просто грустный, забавный, привыкший быть человеком, но-теперь-не-совсем Римо. Мудрый Римо, чья любимая фраза: «Таков бизнес, милая».


Что это? Герой, которому не нравится убивать? Не какой-нибудь сумасшедший, который уничтожает все, что движется, с наслаждением причмокивая губами?


Нет, Римо не обладает бездушной простотой пулемета для решения мировых проблем. Он использует свои руки, свое тело, самого себя. Что он говорит словами «это бизнес, милая», так это то, что ты знала, что работа по борьбе со злом была опасной, когда ты бралась за нее.


Но кто-то должен наказать этих растлителей душ, а реальность обошла правительство, полицию, средства массовой информации и школы и выбрала Римо.


И кто он такой, чтобы спорить с реальностью?


Другой кулак, поддерживающий Разрушителя, - это философия.


Да, это верно. Философия.


Это не просто невероятно нарисованные второстепенные персонажи, которые написаны настолько реалистично, что вы видите их на улице каждый день. Не только «будущая актуальность» сильных историй книг, даже несмотря на то, что Разрушитель опередил СМИ в таких темах, как радикальный шик, голод во всем мире, разрядка и мыльные оперы. И не только это, но Разрушитель делает это лучше благодаря более точному просмотру. Чиун рассказывал правду в мыльных операх задолго до появления статьи на обложке журнала Time. Когда литераторы били себя в грудь над борьбой «благородного краснокожего человека», Римо был по уши в движении и рассказывал несколько красноречивых истин об «индейцах из Гарлема, Гарварда и Голливуда".»


Нет. Что здесь отличается, так это философия Синанджу, этой запретной деревни в Северной Корее - она реальна, - которая породила Чиуна и столетия мастеров-убийц, предшествовавших ему. Философия, взятая из его ранней истории, истории голода и лишений, настолько жестоких, что его жители становились убийцами за плату, чтобы младенцев не пришлось топить в заливе.


Это как бы душит тебя, не так ли?


Чиун тоже. Он расскажет тебе об этом. И расскажет тебе об этом. И расскажет тебе об этом. И он расскажет тебе о других вещах.


Чиун о западной морали:


«Когда кореец подходит к концу своей веревки, он закрывает окно и убивает себя. Когда американец подходит к концу своей веревки, он открывает окно и убивает кого-то другого. Надеюсь, это просто еще один американец ».


Чиун о старых подругах:


«Каждые пять лет белый человек меняется. Если ты увидишь ее снова, ты убьешь ее в своих глазах. Это последнее воспоминание о том, что ты когда-то любил. Морщины похоронят это. Усталость задушит его. На ее месте будет женщина. Девочка умирает, когда появляется женщина ».


Чиун в Синанджу:


«Живи, Римо, живи. Это все, чему я тебя учу. Ты не можешь ослабеть, ты не можешь умереть, ты не можешь состариться, пока твой разум не позволит тебе сделать это. Твой разум больше, чем вся твоя сила, мощнее, чем все твои мускулы. Прислушайся к своему разуму, Римо. Он говорит тебе: "Живи».


Философия. Это делает невероятные вещи, которые они делают, только этой стороной возможного.


И в нем говорится, что Римо и Чиун не пустые, хладнокровные убийцы. И они не фантастические картонные пришельцы с другой планеты, обладающие силами и способностями и т.д. и т.п.


Они всего лишь двое-немного-больше-чем-человеческие существа.


Чиун, должно быть, перевоплотился в еврейскую маму каждого из нас. Римо - живое воплощение стиля 1970-х, присущего каждому мужчине.


Чиун когда-нибудь перестанет ворчать о том, что Римо - бледный кусок свиного уха, и признается в любви, которую он к нему испытывает?


Получит ли Римо когда-нибудь единственное, чего он действительно хочет, - дом и семью?


Продолжайте читать и увидите. Разрушитель сегодня, заголовки завтра.


Римо Уильямс, Разрушитель, не создавал мир, в котором живет. Он просто пытается изменить его. Лучший способ, который он знает.


И для величайшего в мире убийцы это бизнес, милая.


-Рик Мейерс,


мертворожденный плод


в глазах синанджу.


***********************************************


* Название: #002 : ПРОВЕРКА НА СМЕРТЬ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Это было очень быстрое убийство.


Прикоснитесь иглой к левой руке. Вдавите большой палец между левым бицепсом и трицепсом, чтобы накачать вену. Ах, вот оно. Удалите воздух из шприца. Затем введите. Полная. Медленно выдвиньте поршень до упора.


Выполнено.


Извлеките иглу и дайте ему снова упасть рядом с шахматным столиком, куда он упал за несколько мгновений до этого. Его голова ударилась о полированный паркетный пол, и убийца не мог не поморщиться, хотя человек с огромной передозировкой героина не нуждается в сочувствии.


"Знаешь, моя дорогая", - сказал человек с иглой. "Некоторые люди платят за это. Я имею в виду, что они на самом деле платят за то, чтобы сделать это с собой".


"Ты не должен был делать это таким образом. Ты мог бы сначала отдать его мне. Я хотела его сегодня вечером".


Она сказала это, глядя прямо в глаза убийце, пытаясь заставить его смотреть на нее, а не на мужчину на полу. На ней были черные сетчатые чулки, прикрытые до колен начищенными черными ботинками. У нее была помада цвета засохшей крови. Вот и все. В левой руке она держала хлыст, и когда она топала ногами, ее обнаженные груди подрагивали.


"Ты будешь меня слушать?" потребовала она.


"Шшш", - сказал мужчина, положив руку на запястье человека на полу. "Ах, да. Он, должно быть, в экстазе. Возможно, это неплохой способ уйти, если действительно подумать об этом. ТССС."


Наступила тишина. Затем мужчина сказал: "Очень быстрая и эффективная работа. Он мертв".


"Он мертв, а как насчет меня? Ты хоть раз подумал обо мне?"


"Да, моя дорогая. Одевайся". Человек, который когда-то был известен как доктор Ханс Фрихтманн, был занят тем, что вдавливал теперь пустую иглу для подкожных инъекций в левую руку мертвеца в трех других местах, едва не задев роковое входное отверстие. Когда тело было найдено, отверстия показали бы, что жертве потребовалось четыре попытки, чтобы найти вену. Любитель. Это помогло бы объяснить массовую передозировку. Не идеально, но может сойти.


Женщина в сапогах не двигалась. Теперь она заговорила. "Как насчет... ты знаешь, ты и я? Нормально".


"Ты и я не были бы нормальными". Он устремил на нее свои бледно-голубые глаза. "Одевайся и помоги мне справиться с этим несчастным".


"Черт", - сказала она.


"Я не нахожу твою тотальную американизацию подходящей", - холодно сказал он. "Одевайся". Она сердито тряхнула головой, и ее густые черные волосы каскадом рассыпались по обнаженным плечам, когда она повернулась и пошла прочь.


Задолго до рассвета они положили тело за стол в офисе Brewster Forum, некоммерческой организации, описанной как "проводящая исследования оригинальной мысли". Это был кабинет директора службы безопасности, и когда этот человек был жив, это был его кабинет.


Голова упала вперед на промокашку, и шприц был осторожно опущен под правую руку, костяшки пальцев которой на мгновение поднялись на несколько дюймов над ворсом ковра, а затем замерли - очень неподвижно - над иглой.


"Ах, вот и все. Хорошо. Идеально", - сказал мужчина.


"Позорное расточительство", - добавила женщина, которая теперь была одета в элегантный твидовый костюм и модную вязаную шапочку, туго натянутую на голову.


"Моя дорогая. Наши работодатели очень хорошо платят нам за то, чтобы мы разработали для них план завоевания мира. Этот идиот встал у нас на пути. Следовательно, его смерть не была напрасной. Это просто требование нашей профессии ".


"Мне все еще это не нравится. Мне не нравятся планеты на сегодняшний вечер. Против нас играет какая-то сила".


"Чушь", - сказал мужчина. "Вы выписали ему чек на человека?"


"Да. Это был вздор, когда они почти поймали нас? Это был вздор, когда ...?" Ее голос затих, когда они вышли из офиса.


Но проверка личности не производилась. А под воротником сильно накрахмаленной рубашки директора службы безопасности были завернутые в ткань негативы, плотно пришитые на место.


Покойный директор службы безопасности пришил их туда предыдущим вечером в ответ на смутно ожидаемое чувство опасности. Закончив, он вернул иголку с ниткой в шкафчик для шитья своей жены, поцеловал ее, солгал во спасение о вечере развлечений и продвижении в мире, дважды проверил, все ли его страховые полисы по-прежнему на виду на их комоде, и покинул их маленький дом со всей наигранной беспечностью, на которую был способен, не рискуя показаться очевидным.


Питер Маккарти планировал выяснить, что именно означали эти негативы. За восемнадцать лет работы, будучи маленьким винтиком в федеральном следственном механизме, он впервые почувствовал, что его работа важна.


Восемнадцать лет на работе, с деньгами и льготами, и они были одной из первых семей в квартале, у которой появился цветной телевизор, и Джинни каждый год получала новое пальто, и дети ходили в приходские школы, и за универсал было почти заплачено, и годом ранее все они отправились в круиз на Багамы. Черт возьми, 18 000 долларов в год плюс не облагаемая налогом доплата в размере 4000 долларов для Питера Маккарти, чья итоговая оценка в средней школе была на "отлично".


Когда он уходил из своего дома, он задавался вопросом, не была ли история со страховыми полисами излишне мелодраматичной. В конце концов, это, вероятно, окажется просто чьим-то маленьким грязным хобби. Грязно, но на самом деле не важно. Он чувствовал возбуждение.


Позже тем вечером, когда он положил предплечья на подлокотники кресла, рассматривая элемент последнего хода в незнакомой ему игре, Питер Маккарти понял, что нашел что-то важное. Но было слишком поздно.


Когда его тело было найдено на следующее утро, его тихо доставили в ближайшую государственную больницу, где команда федеральных патологоанатомов из пяти человек провела восьмичасовое вскрытие. Другая команда изучила вещи Маккарти с микроскопической тщательностью, сняв подкладку с его куртки, расстегнув всю его одежду, вскрыв обувь и, в конце концов, обнаружив негативы.


Отчет о вскрытии и негативы были отправлены для дальнейшего анализа в психиатрическую клинику в проливе Лонг-Айленд. Там негативы должным образом перерабатывались в отпечатки, проверялись на тип пленки и источник проявления, затем отправлялись в другой отдел для воспроизведения и программирования, затем в другой отдел, который отправлял их в другой отдел, который, наконец, доставлял их вручную в офис, где со счетом сидел мужчина с озлобленным лицом. Обработка заняла два часа.


"Давайте посмотрим на них", - прорычал мужчина с лимонным лицом. "Не видел ничего подобного со времен колледжа. Конечно, в колледже мы тоже никогда не платили 1900 долларов за распечатку".


Когда он закончил с последним из двенадцати отпечатков, каждый размером с большую журнальную страницу, он кивнул, что предъявитель может уходить. "Обработайте их мелко для переноса и уничтожения. Подойдет растворимый в воде ".


"Негативы тоже?"


"Нет, только отпечатки. Убирайся".


Затем мужчина с горьким лицом забарабанил по полированным бусинам абака и развернул свое высокое темное кресло лицом к проливу Лонг-Айленд.


Он наблюдал ночь на саунде, темную и тянущуюся далеко к Атлантике, которую он пересек молодым человеком в О.С.С., К Атлантике, на берегах которой ему дали последнее задание, которое ему не понравилось, и он сначала отказался, и все еще задавался вопросом о таких моментах, как этот.


Питер Маккарти был мертв. Согласно результатам вскрытия, убит. И негативы. Они подтвердили те смутные намеки на неприятности в Brewster Forum, и что касается Соединенных Штатов, Brewster Forum был тяжелым. Очень тяжелым.


Он снова прокрутил картинки в уме, затем внезапно отвернулся от вида темноты и звезд и нажал кнопку на металлической панели, расположенной в том месте, где на столе обычно находился верхний ящик.


"Да?" - раздался голос.


"Скажите программисту, чтобы он выдал мне совпадение на фоне, прикрепленном к картинкам. Пусть это сделает компьютер. Я не хочу, чтобы кто-то играл в игры. Я единственный, кто видит совпадения".


"Да, сэр".


"Я мог бы добавить, что если я услышу о том, что какая-либо из этих фотографий используется для развлечения, полетят головы. Ваша в частности".


"Да, сэр".


Через четырнадцать минут тридцать секунд по щелчку секундомера хронографа фотографии в пронумерованных конвертах прибыли, прикрепленные к резюме в пронумерованных конвертах.


"Уходите", - сказал мужчина с горьким лицом, проверяя номер на конверте, содержащем фотографию пухлого мужчины средних лет в черном плаще, который был занят тем, что гладил темноволосую женщину с дикими глазами, одетую только в длинные чулки и сапоги.


Он просмотрел резюме. "Да, я так и думал. Он чертов гомосексуалист. Черт возьми". Он положил резюме обратно в конверт, а фотографии - в их конверты и запечатал их все. Затем он повернулся обратно к темноте пролива Лонг-Айленд.


Мертвый оперативник. Неприятности на форуме Брюстера. Фотография гомосексуалиста, играющего с явно обнаженной женщиной.


Да или нет, подумал он. Римо Уильямс. Разрушитель. Да или нет. Решение должен был принять он, ответственность - нести он.


Он снова подумал о Питере Маккарти, который последние восемь лет работал на федеральное агентство, о существовании которого он даже не подозревал. И теперь он был мертв. Его семья навсегда будет нести позор человека, который умер от передозировки наркотиков, причиненной самому себе. Соотечественники Маккарти никогда не узнают, что он умер, выполняя свой долг. Никому никогда не будет дела. Следует ли позволить мужчине умереть так безжалостно?


Вернитесь к столу. Нажмите кнопку приема.


"Да, сэр. Рановато для звонка", - послышался голос.


"Для меня уже поздно. Скажи рыбнику, что нам нужно еще морского ушка".


"Я думаю, у нас еще немного осталось в морозилке".


"Съешь это сам, если хочешь. Просто сделай заказ на добавку".


"Вы босс, доктор Смит".


"Да, это я". Гарольд В. Смит обернулся на звук. Морское ушко. Человек мог бы возненавидеть его запах, если бы знал, что это значит.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и в спортзале было темно, лишь вкрапления света пробивались из окон под потолком, где вскоре после того, как рабочие нанесли первый слой черной краски, лопнули крошечные пузырьки краски. Тренажерный зал, бывшая баскетбольная площадка школы загородных друзей Сан-Франциско, был построен так, чтобы ловить послеполуденное солнце над Тихим океаном, и когда потенциальный арендатор сказал владельцу, что он сдаст его только в том случае, если окна будут затемнены, он выказал некоторое удивление. Он показал больше, когда ему сказали, что ему никогда не следует посещать тренажерный зал , пока там находится посетитель. Но арендная плата была хорошей, поэтому на следующий день краска попала на окна. И, как сказал владелец мужчине: "Я буду держаться подальше. За такие деньги это меня не касается. Кроме того, что ты можешь делать в спортзале, что в наши дни запрещено законом. Хе, хе."


Поэтому, естественно, однажды он спрятался на маленьком балконе и стал ждать. Он увидел, как открылась дверь и вошел жилец. Полчаса спустя дверь снова открылась, и жилец ушел. Странным было то, что владелец не слышал ни единого звука. Ни скрипа пола, ни дыхания, ничего, кроме биения собственного сердца. Только звук открывающейся и закрывающейся двери, и это было странно, потому что спортзал школы Country Friends был естественным проводником звука, местом, где не было такого понятия, как шепот.


Человек по имени Римо знал, что на балконе кто-то есть, потому что, помимо всего прочего, он начал в тот день работать над звуком и зрением. Обычно водопроводные трубы и насекомые оказывались достаточными. Но в тот день на балконе раздавалось тяжелое нервное дыхание - нечто вроде фырканья при потреблении кислорода людьми с избыточным весом. Так что в тот день Римо работал над переездом в тишине. В любом случае, это был неудачный день, между двумя из бесчисленных пиков тревоги.


С другой стороны, сегодня был пиковый день, и Римо тщательно запер три двери на этаже спортзала и одну на балкон. Он был настороже уже три месяца, с тех пор как в отель прибыл пакет с исследованиями. Никаких объяснений. Только материалы для чтения. На этот раз это был Брюстер Форум, что-то вроде аналитического центра. Назревают какие-то неприятности. Но Римо пока не звонили.


Римо чувствовал, что наверху не все в порядке. Все его тренировки научили его, что нельзя достигать пика каждую неделю. Ты достигаешь пика. Ты планируешь достижение пика. Ты работаешь ради этого. Достижение пика каждый день просто означает, что этот пик становится все ниже, и ниже, и ниже.


Вот уже три месяца состояние Римо достигало пика каждый день, и его глаза с трудом приспосабливались к темноте спортзала. Верно, не до уровня обычных людей или даже, если уж на то пошло, людей, которые хорошо видят в темноте. Но он был меньше, чем должен быть, меньше, чем его учили быть.


В спортзале пахло десятилетней давности грязными носками. Воздух был сухим и на вкус напоминал старые словари, хранящиеся на чердаках поздним летом. Пылинки танцевали в мельчайших лучах, исходящих от пятен на черной краске. В дальнем углу, где с потолка свисали гниющие веревки, жужжала муха.


Римо дышал ровно и расслабил центральную часть своего существа, чтобы унять пульс и расширить то, что, как он узнал, было спокойствием внутри него. Спокойствие, о котором европеец, и особенно американец, европеец забыл или, возможно, никогда не знал. Спокойствие, из которого исходила личная сила человека - та сила, которая была передана машине, которая


очевидно, все делалось быстрее и качественнее. Машина опустила индустриального человека до уровня использования менее семи процентов его способностей по сравнению со средним показателем в девять процентов для примитивов. Римо вспомнил лекцию.


На пике своего развития Римо, который восемь лет назад был официально казнен на электрическом стуле за преступление, которого не совершал, только для того, чтобы возродиться для работы в организации, которой не существовало, - на пике своего развития этот человек, Римо, мог использовать почти половину силы своих мышц и чувств.


От сорока пяти до сорока восьми процентов, или, как сказал его главный инструктор, "момент, когда тьмы больше, чем света". Эта поэтичная фраза была переведена для "наверху" как максимальная рабочая мощность 46,5 плюс-минус 1,5.


Теперь Римо чувствовал, как темнота в спортзале сгущается по мере того, как пик приближается день ото дня. Оставалось только смеяться. Столько усилий, столько денег, столько опасности даже при создании организации, и теперь наверху единственные два чиновника в стране, которые точно знали, что он сделал, разоряли его. Быстрее, чем Seagrams Seven и Schlitz chasers, без такого большого удовольствия.


Организацией было CURE. Это не фигурировало ни в одном правительственном бюджете, ни в каком отчете. Уходящий президент устно сообщил об этом следующему вступающему в должность президенту.


Он показал ему телефон-шифратор, по которому тот мог связаться с главой CURE, а затем позже, когда они улыбались миру с заднего сиденья лимузина, направлявшегося на инаугурацию, доверительно сообщил:


"Так вот, не волнуйся насчет той группы, о которой я тебе вчера рассказывал. Они все делают очень тихо, и только двое из них знают, что, черт возьми, они делают.


"Просто какой-нибудь газетчик, который случайно раздобудет какую-нибудь чертову информацию, обнаружит нечестного прокурора. Или во время судебного разбирательства всплывет какая-нибудь улика, и окружной прокурор выиграет дело, которое шло коту под хвост. Или кто-то, о ком вы просто никогда бы не подумали, пойдет и передаст улики государству и даст показания. Это просто дополнительное маленькое преимущество, чтобы сделать все более выполнимым ".


"Мне это не нравится", - прошептал избранный президент, демонстрируя толпе свою знаменитую пластиковую улыбку. "Если публично выяснится, что правительство Соединенных Штатов нарушает те самые законы, которые делают его правительством Соединенных Штатов, прямо тогда и там вы можете с таким же успехом признать, что наша форма правления неработоспособна".


"Ну, я ничего не говорю? А ты?"


"Конечно, нет".


"Ну, в чем проблема?"


"Мне просто это не нравится. Как бы я остановил это?"


"Вы просто делаете телефонный звонок, и двое мужчин, которые знают об этом, уходят в отставку".


"Этот телефонный звонок каким-то образом приводит в действие что-то или кого-то, кто их убивает, не так ли".


"Я так думаю. У них на этой штуке больше гарантий, чем до сих пор у дяди Люка. Послушай, есть две вещи, которые ты можешь сделать с этой группой. Позволь ей делать то, что она делает. Или останови ее. Вот и все ".


"Но ты сказал, что я могу предлагать задания?"


"Ага. Но они все равно битком набиты. И в любом случае, они берут только то, что либо ставит под угрозу конституцию, либо с чем страна не может справиться никаким другим способом. Иногда забавно выяснить, в каких вещах они замешаны, а в каких нет. Через некоторое время у тебя это получается довольно хорошо ".


"Прошлой ночью я думал, что, если человек, который руководит этой группой, решит захватить власть в стране?"


"У тебя всегда был телефон".


"Предположим, он замышляет убийство президента?"


"Ты единственный, кто может одобрить использование одного человека, который мог бы это сделать. Другого человека, который знает об этой организации. Только одного человека. Это гарантия. Черт возьми, я знаю, что ты шокирован. Ты бы видел мое лицо, когда глава этой группы лично встретился со мной. Президент ничего мне не сказал перед тем, как его застрелили. Точно так же, как вы не скажете своему вице-президенту ". Он повернулся и улыбнулся толпе. "Особенно вашей".


Он улыбнулся вымученной улыбкой и торжественно кивнул людям с его стороны машины. Телохранители секретной службы пыхтели рядом.


"Прошлой ночью я думал, что, если глава этой организации умрет?"


"Будь я проклят, если знаю", - сказал техасец.


"Честно говоря, это откровение пугает меня", - сказал президент, поднимая брови, голову и руки, как будто только что заметил близкого друга в толпе незнакомцев. "Я не чувствовал себя в своей тарелке с тех пор, как ты рассказал мне об этом".


"Вы можете остановить это в любое время", - ответил техасец.


"Тот единственный человек, который у них есть, должно быть, довольно хорош. Я имею в виду того, кто ходит на задания".


"Я не знаю наверняка. Но из того, что тот маленький парень сказал мне в тот день, они используют его не только для упаковки мусора".


"Позвольте мне совершенно ясно прояснить одну вещь. Мне не нравится все это дело".


"Мы не просили вас вступать в должность", - сказал техасец с улыбкой.


Итак, Римо Уильямс молча стоял в спортзале, чувствуя, как его покидает физическая подготовка. Он глубоко вздохнул, затем почти незаметным движением скользнул в темноту и оказался на балконе. На нем были черные теннисные туфли, чтобы не было видно его ног, футболка, выкрашенная в черный цвет, чтобы белизна рубашки в темноте не нарушала равновесия яркости. Его шорты были черными. Ночь переходит в ночь.


Он перебрался с перил балкона на верхнюю часть баскетбольного щита. Он осторожно сел, зажав правую руку между ног и вытянув ноги над кольцом внизу. Забавно, подумал он. Когда он был полицейским в двадцать с небольшим, он бы пыхтел, пробежав квартал, и, вероятно, к тридцати пяти годам ему пришлось бы устроиться на кабинетную работу или столкнуться с сердечным приступом. Тогда это было здорово. Просто зайдите в любой бар, который вы хотели, в свободное от дежурства время. Съешьте пиццу на ужин, если хотите. Потрахайтесь, когда у вас была возможность.


Но это было, когда он был жив. И когда он был официально жив, не было таких вещей, как пиковые периоды с рисом, рыбой и воздержанием. На самом деле, ему действительно не нужно было соблюдать режим. Он часто думал об этом. Вероятно, он мог бы преуспеть и при неполной загрузке. Но один мудрый кореец сказал ему, что ухудшение состояния тела подобно камню, катящемуся с горы. Так легко начать, так трудно остановить. И если бы Римо Уильямс не смог остановиться, он был бы очень мертв.


Он опустил ботинки на край, ощущая, как они упираются в заднюю панель. Если вы знаете, как ощущаются предметы, их масса, движение и сила, вы могли бы использовать это как свою силу. В этом был секрет силы. Не бороться с ней. И не бороться с ней было лучшим способом бороться с людьми, когда приходилось.


Римо встал на бортик и выровнял положение пола, чтобы сохранить равновесие. Ему следовало изменить высоту обруча, потому что рано или поздно он задействовал бы мышечную память вместо правильного использования баланса и рассудительности. Когда он впервые выучил упражнение, он полтора дня наблюдал за кошкой. Ему сказали стать кошкой. Он ответил, что предпочел бы стать кроликом, чтобы иметь возможность потрахаться, и как долго будет продолжаться это обучение дингалингу?


"Пока ты не умрешь", - сказали ему.


"Ты имеешь в виду пятьдесят лет".


"Это может занять пятьдесят секунд, если вы недостаточно хороши", - сказал корейский инструктор. "Следите за кошкой".


И Римо наблюдал за котом и на несколько мгновений подумал, действительно подумал, что он мог бы стать котом.


Теперь Римо Уильямс позволил себе свою личную маленькую шутку, которая послужила сигналом к началу упражнения.


"Мяу", - прошептал он в тихом, темном спортзале.


Он стоял на краю, выпрямившись, а затем его тело упало вперед, ботинки с усилием вцепились в край, голова наклонилась вперед, ботинки взлетели вверх, край усилился, тело устремилось прямо вниз, волосы и голова нацелились прямо в пол - как темный нож, падающий в темное море.


Его волосы коснулись лакированного пола и вызвали сальто туловища, темная фигура в почерневшем спортзале завертелась в пространстве, кроссовки быстро-ракетно развернулись, выгибаясь дугой, и упали, устойчиво стоя на деревянном полу.


Блат. Звук эхом разнесся по спортзалу. Он выдержал последнее мгновение, когда его волосы касались волос, а затем позволил мускулам взять верх, мускулам кошки, которая перемещает тело в воздухе и ставит ноги на пол. Упражнение, которое тело могло выполнить только тогда, когда разум был тренирован, обучен нарушать равновесие другого животного.


Римо Уильямс услышал шум в спортзале, звук своих кроссовок, падающих на пол. Он не был идеален.


"Черт", - пробормотал он себе под нос. "В следующий раз это будет моя голова. Из-за этого тупого ублюдка меня еще убьют, с его чертовым пиковым периодом".


И он вернулся на балкон и заднюю панель, на этот раз, чтобы сделать все правильно. Без звука, когда его кроссовки коснулись пола.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Солнце отражалось от чешуи рыбы, играло на воде и согревало крытый деревянный пирс оптового рыбного рынка Джузеппе Брешиколы, который выдавался в залив Сан-Франциско, как грязные игрушечные палочки на синей тарелке.


В ресторане "Бресикола" рыбой не пахло: от него пахло рыбой и звучало рыбой, от шлепков макрели, наваленной на макрель, до скрежета стали по чешуе. Внутренности в гигантских бочках за считанные секунды начали неизбежное разложение. Свежая морская вода захлюпала по покрытому чешуей дереву. И Бресикола улыбнулся, потому что его друг снова навестил его.


"Я не сообщу тебе приказов сегодня, мистер человек, изучающий время. Не сегодня". Он игриво ткнул своего друга в голову. Как мило этот мальчик двигался. Как танцор. Как у Вилли Пепа. "Сегодня ты не получишь приказов".


"Что ты имеешь в виду, не сегодня", - спросил друг, который был шести футов ростом и крепкого телосложения. Он игриво поскреб коричневыми ботинками по дереву, изображая небольшой танец без движения. Это были хорошие туфли, туфли за 50 долларов. Однажды он купил десять пар обуви за 100 долларов, а затем выбросил их в залив, но на следующий день все, что он сделал, это снял деньги со своего счета и купил новые туфли. Итак, он выбросил это из головы, и выбрасывание обуви означало только то, что вам нужно было взять на себя труд купить еще.


"Это морское ушко", - сказал Бресикола. "Мы получили еще один заказ из Нью-Йорка. Только что".


"И что?"


"Итак, в последний раз, когда я рассказываю тебе об абалоне, мы не виделись целый месяц".


"Ты думаешь, абалон имеет какое-то отношение к моей работе здесь?"


"Вы думаете, может быть, Джузеппе глуп, мистер человек, изучающий время?"


"Нет. Многие люди глупы. Особенно на востоке. Но не ты, пайсан. Не ты".


"Возможно, это как-то связано с фондовым рынком, да?"


"Если бы я сказал "да", ты бы мне не поверил".


"Я верю всему, что ты говоришь. Всему".


"Это фондовый рынок".


"Джузеппе ни на минуту в это не верит".


"Я думал, ты сказал, что поверишь мне?"


"Только если ты поступаешь разумно. Фондовый рынок не имеет смысла".


"Морское ушко не имеет смысла? Изучение времени не имеет смысла?"


"Ничто не имеет смысла", - настаивал Бресикола.


Очень хорошо, подумал специалист по изучению времени, потому что сейчас было не время подавать сигналы. Это был бы очень хороший способ покончить с собой. Сначала потеря вашей вибрационности, затем вашей осознанности, затем вашего равновесия, и вскоре вы были просто нормальным, хитрым, сильным человеческим существом. И этого было бы недостаточно. Почти недостаточно.


Он выпил с Брешиколой бокал острого красного вина, составил планы на ужин без определенной даты, а когда уходил, решил, что давно пора избавиться от человека, изучающего время.


Он будет существовать до тех пор, пока на его карточку American Express не будет куплен билет на самолет и пока дорожные чеки на 800 долларов не будут обналичены. Он будет существовать всю дорогу от Сан-Франциско до аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке. Он заходил в мужской туалет, ближайший к стойке "Пан Американ", искал пару синих замшевых туфель, указывающих на то, что владелец отдыхал на унитазе, ждал, пока комната опустеет, затем упоминал, что писсуары никогда не работали и что он надеется, что когда-нибудь американцы смогут поучиться сантехнике у швейцарцев.


Из-под закрытой дверцы комода выглядывал бумажник, и бумажник человека, изучающего время, отправлялся в качестве обмена. Мужчина внутри не открывал дверь, чтобы посмотреть, кому достался бумажник. Ему сказали, что открыть дверь означало потерять работу. Была даже более веская причина. Если он хотя бы мельком увидит человека, у которого был бумажник, он лишится жизни.


Римо Уильямс вложил бумажник исследователя времени в руку, высунувшуюся из-под двери, и выхватил другой бумажник таким быстрым движением, что человек в кафе понял, что произошла подмена, по изменению оттенка кожи.


Вот и все для человека, изучающего время. Римо Уильямс вышел из мужского туалета в небольшой коктейль-бар на втором уровне, откуда он мог оглянуться вниз, чтобы убедиться, что синие замшевые туфли покинули терминал, не оглядываясь.


В баре было темно, скрывая полдень, вечная утроба, выдача нервно-паралитических препаратов, которые Римо Уильямсу не разрешалось пить, потому что он был на пике. Он заказал имбирный эль, затем проверил бумажник.


Печати не были сломаны. Он проверил кредитные карточки и клапан бумажника на предмет иглы, которая, как он был уверен, принесет мгновенную смерть. Вместе с кредитными карточками была маленькая карточка с номерами телефонов, которые не были телефонными номерами. Суммируя числа в серии, Римо узнал, что:


1) Сообщение "Срочно связаться со мной" было таким же. Чикагский набор номера для молитвы. (Это пришлось бы изменить из-за ухудшения качества телефонной связи.)


2) Следующая проверка на тренировку с Чиуном, его учителем корейского языка, была назначена через шесть недель в тренажерном зале Plensikoff на Грэнби-стрит, Норфолк, Вирджиния. (Черт возьми, Чиун мог долго оставаться в живых.)


3) Встреча с назначением состоялась в порту Александрия в 8 часов вечера, лицом к лицу, с самим -о, нет - Гарольдом В. Смитом.


4) Теперь он был Римо Пелхэмом. Бывший полицейский. Родился и вырос в Бронксе. Средняя школа Девитта Клинтона, где он помнил только футбольного тренера Дока Видемана, который его не помнил. Член парламента во Вьетнаме. Начальник промышленной безопасности на заводе в Питтсбурге. Семьи нет. Никакой мебели, но книги и одежду доставят через два дня в Brewster Forum, который только что назначил его директором по безопасности с зарплатой 17 000 долларов в год.


Он просмотрел листок и запомнил его. Затем он сложил его и бросил в остатки своего имбирного эля. Через десять секунд он растворился, сделав напиток мутным. Кто-то хотел, чтобы Римо смог избавиться от бумаги, проглотив ее. Было две причины, по которым он не проглотил бы это - во-первых, оно было на вкус как клей; во-вторых, он не глотал вещи, которые ему кто-либо присылал.


Он поехал на такси в Нью-Йорк с женщиной, которой Нью-Йорк не нравился, она не знала, зачем она его посещает, и никогда не посетит его снова. Так много людей, у которых на уме только одно. Не так, как в Трое, штат Огайо. Слышал ли мистер Пелхэм о Трое, штат Огайо?


"Да, я знаю Трою, штат Огайо", - сказал Римо Пелхэм. "Коэффициент интеллекта там равен двум сотням. Это суммарно для всех".


Мистеру Пелхэму не обязательно было оскорблять. Мистер Пелхэм мог бы сказать ей, что он из Нью-Йорка, вместо того чтобы переходить к оскорблениям. В конце концов, она была уверена, что не у всех в Нью-Йорке было только одно на уме.


Мистер Пелхэм сообщил женщине, что родился в Бронксе и принял близко к сердцу все, что говорилось о Нью-Йорке. Он любил свой родной город.


Миссис Джонс тоже любила Нью-Йорк, она просто подшучивала, и в каком отеле остановился мистер Пелхэм?


"Пока не уверен. Я собираюсь на Риверсайд Драйв".


"Это красиво?"


Римо повернулся к женщине для более пристального изучения. Он должен избавиться от нее. Теперь он решал, хочет ли он этого.


Она была полной женщиной с четкими чертами лица, блондинкой с карими глазами под густыми синими тенями для век. На ней был опрятный костюм, пошив и материал которого Римо оценил в 250 долларов в крупном магазине в Кливленде или в 550 долларов в Нью-Йорке. Кольцо было трехкаратным - если оно безупречно, камень прекрасный.


Туфли источали утонченное богатство дорогой кожи. Жена фабриканта или видного гражданина отправилась за покупками в Нью-Йорк, и, если это было удобно, несложно накрыть для себя.


Оценка одежды и снаряжения была одной из его худших программ во время обучения. Но он был достаточно хорош, чтобы доверять самому себе. Одежда не только указывает на богатство, но и говорит вам, во что человек хочет, чтобы вы поверили. Это могло бы помочь тебе справиться.


Римо Пелхэм ответил на вопрос: "С Риверсайд Драйв открывается вид на Гудзон. Это красиво".


"Где на Риверсайде, Мак?"


"Куда угодно", - сказал Римо водителю.


"Вы тоже, леди?"


"Если бы я никому не мешала", - сказала она.


Римо Пелхэм ничего не сказал. Он ничего не сказал, когда расплачивался с водителем на углу 96-й улицы и Риверсайд Драйв и медленно выходил из такси. Он не обернулся и не предложил помочь женщине с багажом.


Римо Пелхэму не нужен был багаж. Как и полудюжине других имен, под которыми он жил. Он подошел к низкой каменной стене и уставился на Гудзон, мерцающий в жаркий сентябрьский день.


За той рекой, за разрушающимися доками Хобокена, в городе Ньюарк, судили молодого полицейского, который был признан виновным в убийстве и казнен в тюрьме штата. Молодой полицейский, проглотивший таблетку от священника, который совершил последние обряды и пообещал ему не вечную жизнь, а пожизненное заключение. Он принял таблетку, отключился на электрическом стуле и проснулся, чтобы услышать историю от человека с крюком вместо руки. История была такой:


Американская конституция не работала и с каждым годом оставалась безрезультатной. Преступники, пользуясь гарантиями конституции, с каждым днем увеличивались в количестве и силе. Следующим шагом стало полицейское государство. Классическое восприятие Макиавелли хаоса, а затем репрессий.


Должно ли правительство отменить конституцию? Или позволить стране развалиться на части? Был третий вариант. Предположим, что организация вне правительства уравняла шансы? Организация, которая не могла бы выйти за рамки конституции, потому что организация никогда бы не существовала?


Если бы ее никогда не существовало, кто мог бы сказать, что конституция не сработала? И когда шансы были бы более равными, несуществующая организация тихо закрыла бы лавочку. Закрыть лавочку было бы очень легко. Только четыре человека знали наверняка, что сделал КЮРЕ - высшее выборное должностное лицо; Гарольд В. Смит, который был руководителем операции; Конрад Макклири, человек с крючком, который был вербовщиком, и теперь, последнее дополнение, молодой полицейский Римо Уильямс, который официально умер прошлой ночью на электрическом стуле.


Это было высокое избранное должностное лицо, которое дало добро на то, что собирался сделать Римо. Что он должен был сделать, так это убить. Когда все остальное терпело неудачу, он убивал.


"Но почему я?" - Спросил Римо.


"Много чего", - ответил Макклири, вербовщик. "Я видел вас в действии во Вьетнаме. По словам психиатра, который не знал, зачем он тестировал молодого полицейского, у вас есть навязчивая идея назначить наказание, мстительная мания, как он это назвал. Честно говоря, я думаю, что он пустозвон. Я хочу тебя, потому что видел, как ты двигаешься ".


Это было хорошее объяснение. Последовала невероятно сложная тренировка под руководством Чиуна, пожилого корейца, который мог убить ногтем и в чьих пергаментных руках все становилось смертельным оружием. И затем Римо снова увидел человека с крюком. Он видел, как тот умирал, и у него был приказ убить его.


Это было восемь лет назад, и теперь у него не было даже старого пиджака. Все было новым; ничто не имело ценности. Гудзон выдохнул свое зловоние цивилизации в Атлантику, гигантскую канализацию цивилизации, которая превратила все в канализацию.


"Это, безусловно, прекрасная река", - сказала женщина.


"Леди, - сказал Римо Пелхэм, - у вас хороший вкус в заднице".


Когда он начал уходить, она закричала: "А как же мой багаж? Ты не можешь оставить меня здесь с этим багажом. Я приехала с тобой. Ты мужчина! Вы должны что-то сделать с этим багажом ".


И Римо позаботился о багаже, большом тяжелом чемодане и маленькой коробке для лепки, перебросив их через темную каменную стену на Вестсайдское шоссе в сорока ярдах ниже, где они разбились о крышу проезжающего "Кадиллака".


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Мужчина с озлобленным лицом сидел вне досягаемости прожектора, скрестив ноги, положив левый локоть на маленький круглый столик, правая рука покоилась на сгибе противоположного локтя. На нем был серый костюм, белая рубашка и серый галстук. В его очках без оправы иногда отражался свет, как и в аккуратно зачесанных волосах с прямой пробором в микрометр.


Он не двигался с места в течение пятнадцати минут, ни тогда, когда чувственная танцовщица напрягалась в потном экстазе за пределы своих бус, ни тогда, когда радостный энтузиазм бросал долларовые купюры на пол или запихивал их в ее украшенные драгоценными камнями чашечки для груди. Дым вился к потолку. Подносы со сладостями парили над головами снующих официантов. Звенящее возбуждение бузуки захватило аудиторию своими ритмами, радостью и воплями жизни. Мужчина не двигался.


Один мужчина двинулся, почти проплывая сквозь темную толпу к столу мужчины с горьким лицом.


"Ты очевиден, как миска с мусором в магазине "Тиффани"", - сказал человек, известный как Римо Пелхэм.


"Рад вас видеть. Я хочу поздравить вас с избранием на должность директора по безопасности Brewster Forum".


"Ты сидишь здесь как каменный. Тебе не кажется, что кто-то может задаться вопросом, что человек, который ведет себя как бальзамировщик, делает в порту Александрия? Разве не очевидно, что ты здесь, чтобы с кем-то встретиться?"


"Ну и что?"


"Так что делай вид, что тебе весело. В конце концов, разве мы не играем разочарованного в сексе руководителя, который часто посещает подобные заведения ради острых ощущений от вуайеризма?"


"Что-то вроде этого. Что еще лучше, уровень шума здесь был проверен ".


"Ты не похож на вуайериста", - настаивал Римо. "Тебя даже не интересуют женщины".


"Я заинтересован в том, чтобы выбраться отсюда. Теперь послушай - черт возьми, почему, черт возьми, у меня с тобой столько проблем? Послушай". Смит наклонился вперед, когда новая танцовщица вышла в центр зала под бурные аплодисменты.


"Ты выглядишь расстроенным".


"Да. Слушай. Завтра в 11 утра ты встретишься с мужчиной на пароме Стейтен-Айленд, отходящем от Бэттери. На нем будет галстук в сине-красную полоску, а в руках у него будет серый сверток размером с портфель. Он тяжелый, потому что в нем хранятся документы, растворимые в воде. Фотографии и биографии. Ты можешь вытащить документы сухими из воды, используя восточную головоломку на веревочках, которую, по словам Чиуна, ты знаешь. "


"Как Чиун?"


"Черт возьми, ты будешь слушать?"


"Ты не расскажешь мне, как Чиун?"


"С ним все в порядке".


"Он беспокоился о своих артериях".


"Я не знаю о его артериях. Он всегда в порядке. Теперь послушайте. Важный момент. Брюстер Форум имеет первостепенное значение для страны, возможно, для всего мира. Ваш предшественник был одним из наших на низком уровне. Он был убит, хотя это было прикрыто как самоубийственная передозировка героина. Он на что-то наткнулся."


"Что?"


"Мы не уверены. Порнографические фотографии высшего персонала форума. Фотографии подлинные. Но все равно все это звучит неправдоподобно. Вы увидите это, когда познакомитесь с персоналом. И сверьте четвертое резюме с фотографиями 10, 11 и 12 ".


"Звучит так, будто это не по моей части", - сказал Римо.


Смит проигнорировал прерывание. "Обычно мы подозреваем шантаж. Но это тоже ничего не значит. Зачем шантажисту воздействовать на весь персонал Brewster Forum? Есть и другие, более состоятельные, более очевидные жертвы. Нет, в этом есть что-то большее ".


"Все еще звучит так, будто это не по моей части".


Смит посмотрел в спокойные карие глаза Римо. "Не поймите меня неправильно. Брюстер Форум очень, очень важен".


Он заговорщически наклонился вперед. "План завоевания мира. Вы увидите в стенограмме, которая прилагается к фотографии. Мой начальник не хочет, чтобы эта работа прекращалась. Но если это нужно остановить, мы остановим. Это ты. Если ты сможешь выяснить, кто ответственен за секс-фотографии, ну и отлично. Если вы сможете исправить этот беспорядок без ущерба для работы Форума, еще лучше. Но ваша миссия состоит в том, чтобы установить факт смерти каждого из ведущих сотрудников Brewster Forum, как в группе, так и по отдельности, по одночасовому звонку, если это необходимо. Никаких промахов. Смерть как абсолютная уверенность ".


Перебил Римо. - Я как-то читал что-то подобное. Мы собираемся уничтожить их, чтобы спасти?"


"Не прикидывайся милым", - сказал Смит. "Над чем бы они там ни работали, мой начальник обеспокоен тем, что это может попасть в руки врага. Возможно, кто-то планирует шантажировать наше правительство. Это могло бы объяснить те фотографии. Это сделало бы их дорогими. Но другие агенты планируют разобраться с фотографиями. Мы просто хотим быть готовы действовать в случае, если они окажутся пустыми, и Форум окажется под угрозой ".


"Сколько у меня времени?"


"Мы не знаем. Мы думаем, что выиграли немного времени, потому что Маккарти, он был директором службы безопасности, пришел с негативами. Если эти фотографии действительно связаны с этим, это может означать, что их все нужно переделать. Это займет некоторое время. Кстати ...."


"Я знаю, что означает "кстати"".


"Кстати. Когда вы получите посылку от человека на пароме, он, вероятно, захочет поговорить с вами. Спросит вас о вашей работе. На вас даже могут напасть. Если это так, ты знаешь, что делать ".


"Да, я знаю, что делать. Я также знаю, что у тебя есть отвратительная маленькая привычка убираться в доме каждый раз, когда ты даешь мне добро. Кто этот парень?"


"Не твое дело".


"Может быть, я просто возьму посылку".


"Может быть, так и будет. Когда увидишь его, упомяни, что собираешься заняться фотографией, потому что знаешь, что мог бы сделать отличные снимки горизонта Нью-Йорка ".


"Хорошо. Теперь позвольте мне сказать вам "кстати". Я просто забираю посылку ".


"Ты мог бы принести нам много пользы".


Римо откинулся назад и улыбнулся, позволяя своим карим глазам блуждать от роскошной фигуры, блестящей и ритмично извивающейся на полу, до очень жесткого, необычно напряженного для небюджетного месяца Гарольда В. Смита, операционного руководителя CURE.


"Положи доллар ей в лифчик".


"Что?" - спросил Смит.


"Положи доллар ей в лифчик".


"Я не буду".


"Ты будешь".


"Ты хочешь сказать мне, что другие вещи зависят от твоего удовлетворения от того, что ты ставишь меня в неловкое положение?"


"Кстати, я не знаю". Римо ухмыльнулся.


"Хорошо. Доллар, ты сказал".


Римо наблюдал, как Смит достал из бумажника доллар и, держа его, как живого жука, протянул над танцполом. Женщина, чья молочно-белая кожа блестела от пота, подставила плечо шимми под доллар, и Смит уронил его, затем быстро повернулся обратно к столу, делая вид, что никогда не был замешан ни в чем столь грязном. Банкнота лежала на пульсирующем бело-розовом холмике.


"Запихни это внутрь".


"Я не буду".


"Хорошо. До свидания".


"Все в порядке".


"Пять долларов".


"Пять. Теперь смотри сюда ...."


"Пять".


"Хорошо. Пять. Ты просто любишь тратить деньги".


Смит смял в руках пятидолларовую купюру и с быстротой "покончи с этим" наклонился к женщине, которая подошла, чтобы грудью встретить его деньги. Он не видел, как его спутница тоже протянула руку с деньгами, и под прикрытием этого движения скользнула рукой за украшенные драгоценными камнями чашечки груди и защелкнула металлическую удерживающую ленту, перевернув бюстгальтер, чашечки и все остальное вокруг руки Смита.


Груди выпятились. Смит ахнула. Толпа зааплодировала. Женщина замахнулась на голову Смит, потянувшись к лифчику.


"Мы можем потерять нашу лицензию, ты, тупой ублюдок", - закричала она, снова попав в лоб одному из самых влиятельных людей в стране, который отчаянно пытался удержать свои очки, пытаясь встать из-за стола.


И человек, известный как Римо Пелхэм, проплыл к двери, говоря всем, мимо кого проходил: "Вы никогда не узнаете по внешнему виду. Вы никогда не знаете. Шокирует, на что способны эти дегенераты".


ГЛАВА ПЯТАЯ


Носильщик посылки вполне мог дожить до вечера. Возможно, он даже спас жизни своих коллег. Конечно, не было никакой опасности со стороны человека, который упомянул о своей любви к фотографии и небу Нью-Йорка.


Но человек с серым пакетом что-то сказал. С усмешкой он сказал: "Мы знаем, что в пакете с водой. И мы знаем, что не можем его открыть. Итак, вы собираетесь открыть это для нас. Вы знаете, почему вы собираетесь открыть это для нас?"


"Нет", - солгал Римо. Он видел двух крупных мужчин, одного чернокожего, а другого белого, которые притворялись, что развалились на сиденьях позади них. "Красивый горизонт, ты не находишь?" Он глубоко вдохнул почти пригодный для дыхания воздух между Стейтен-Айлендом и Нью-Йорком.


"Вы собираетесь открыть посылку, потому что хотите спасти свою жизнь. Оглянитесь назад".


"И оставить красоту чаек и башен-близнецов торгового центра Эмпайр Стейт Билдинг? Мой маленький остров под солнцем?"


Римо слегка отжался от перил второй палубы парома и смотрел, как белые бурлящие водовороты уносятся обратно к Манхэттену. Затем он почувствовал две сильные руки на каждой из своих рук. Он снова посмотрел на человека с серым пакетом и насмешкой и сказал:


"Вы не поверите в это. Но я дам вам всем шанс выжить".


Мужчина в это не поверил. Мужчина считал, что разговаривает с шутником.


Итак, человек, который интересовался фотографией, отправился с крупными мужчинами и мужчиной с пакетом в магазин красок на Стейтен-Айленде. В тот день магазин был закрыт, но его открыл для них толстый мужчина. С помощью пистолета.


Человек, который любил фотографию, попытался. Он сказал: "Послушай. Ты просто посыльный. Ты отдаешь посылку мне, я просто посыльный. Я отдаю ее кому-то другому. Почему мы должны ссориться из-за этого?"


Мужчина с посылкой снова усмехнулся. "Вы ошибаетесь во всем. Я не просто ваш посыльный. С ним произошел несчастный случай. Вы не просто посыльный. Мне сообщили иное. Похоже, ты проиграл ".


"Последний шанс передумать", - сказал Римо.


"Извините", - сказал другой. "Нам придется рискнуть".


Римо отслеживал движения своих четырех противников. Двое крупных мужчин явно были в хорошей форме; он почувствовал, как легко они держались на ногах, когда они провожали его с парома. Мужчина с посылкой однажды был в хорошей форме. Невысокий мужчина, открывший дверь, был очень толстым и никогда не был в хорошей форме. Но он компенсировал это. У него был курносый револьвер. Курносый револьвер хорош для одной вещи. Работа на близком расстоянии. То, что он теряет в бою, он приобретает в компактности. Нелегко протянуть руку, схватить ствол и цилиндр и одним движением отбить падающий курок.


Двое здоровяков остались позади Римо, когда мужчина положил серый сверток на прилавок. Толстяк остался у закрытой двери.


"Что ж", - сказал мужчина, который держал посылку.


"Это посылка, а не имитация?"


"Это посылка".


"Если это имитация, я могу пострадать".


"Это посылка".


"Эти штуки имеют свойство взрываться".


"Открой это".


Римо осторожно снял прозрачную ленту с концов серой упаковки. Через отверстия в углах торчали четыре узелка на тонкой красной бечевке. Узлы были симметричными. Когда Римо смотрел на них пристально, освободив свой разум, он почти мог почувствовать внутреннюю гармонию человека, который их завязал. Это была настоящая упаковка. Чиун завязал узлы.


"Что-то не так, Пелхэм?"


"Откуда вы узнали, что меня зовут Пелхэм?"


"Развяжи пакет".


"Откуда вы узнали, что меня зовут Пелхэм?"


"Развяжи пакет, и я тебе скажу".


"Я думаю, ты намереваешься убить меня".


Мужчина снова усмехнулся. "Это верно. Но мы можем убить тебя быстро. Прилично. Или мы можем убить тебя медленно и мучительно. Как твоего посланника. Вот так".


Он кивнул, и двое здоровяков обхватили голову Римо руками и начали сжимать. Толстяк с курносым пистолетом захихикал. Человек с пакетом наблюдал, ожидая увидеть боль и капитуляцию в глазах жертв.


Но капитуляции не было. Только вспышка презрения и гнева. Мужчина опустился на руки, быстро, прежде чем его успели поднять. В ближнюю коленную чашечку чернокожего вошел локоть, пробив коленную чашечку через сустав, перевернув тело вверх тормашками, так что афроамериканец с треском врезался в стойку. В пах белого человека вонзился единственный твердый палец, раздробив яичко и подбросив мужчину в воздух, а затем отбросив назад к пирамиде из банок с красной краской, которая поймала потрясенное тело и сдалась, разбросав банки по полу.


Толстяк попытался нажать на спусковой крючок. Он все еще пытался, когда его мышцы перестали получать сигналы. Они перестали получать сигналы, потому что что-то было не в порядке с остатками его позвоночника. Целый позвонок был у него в горле.


Двух здоровяков рвало на пол. Мужчина, который держал посылку, только что ахнул. Когда он увидел, что ставшие жесткими карие глаза заглядывают в его разум и питаются его страхом, когда он внезапно почувствовал запах собственной смерти, он помочился.


"Откуда вы узнали, что меня зовут Пелхэм?"


"Мне сказали".


"Кем-то в Фолкрофте?"


"Я никогда не слышал о Фолкрофте".


"Кто тебе сказал?"


Мужчина отодвинулся от пакета за прилавок магазина красок. Теперь он спокойно сказал: "За тобой человек с пистолетом".


Этот человек был профессионалом. Он мог потерпеть неудачу, восстановить самообладание, а затем попробовать очень старый трюк, который почти всегда срабатывал. Трюк предполагал, что человек, к которому он применялся, был настолько поглощен напряженностью разговора, что отключил свое восприятие других вещей.


Это было верно для большинства людей. Но большинство людей не стояли часами в пустых спортзалах, уворачиваясь от трех размахивающих ножей, подвешенных на веревках к потолку, в то время как от них ожидали, что они будут кричать, сколько дверей позади них открывалось и закрывалось, когда они открывались и закрывались. При достаточной практике это неизгладимо тренировало восприятие, так что требовался сознательный акт воли, чтобы отключить его. Оно не отключалось во время напряжения. Но откуда было знать об этом человеку за прилавком?


Он был так ужасно увлечен пистолетом, который доставал из-за прилавка, что просто предположил, что трюк сработает. Он знал, что это не сработает, когда его запястье перестало функционировать, и он потерял сознание.


Римо навсегда прекратил конвульсии двух спортсменов. Затем он усадил толстяка за прилавок, где ему и место. Он забрал у всех троих их бумажники. Он доставал бумажник из кармана мужчины с посылкой, когда мужчина пошевелился. У Римо возник еще один вопрос: "Что случилось с посыльным?"


Мужчина больше не боялся смерти, поскольку она, как он знал, стала неизбежной. "Я убил его. Я выколол ему глаза. Я наслаждался этим ". Он усмехнулся.


Римо наклонился и сжал его сломанное запястье достаточно сильно, чтобы почувствовать, как одна сломанная кость соприкоснулась с другой. С воплем мужчина снова потерял сознание.


Когда мужчина пришел в себя несколько минут спустя, его голова болела сильнее, чем запястье. Его глаза выпучились от ужаса, когда он понял, что его голова зажата сверху и снизу между двумя металлическими пластинами электрической машины для смешивания краски. Краем глаза он увидел, как Римо переключил переключатель "вкл.". Затем он почувствовал, как его голова отделилась от шеи, и больше он ничего не видел.


Римо оглянулся на место происшествия. Владелец магазина красок был ограблен и подвергся жестокому нападению. Прохожему, который пытался остановить ограбление, засунули голову в смеситель для краски. Хорошо. Тогда кто убил двух грабителей? Кто украл их кошельки? К черту все это. Пусть "Дейли Ньюс" разбираются в этом. Они были хороши в такого рода вещах.


Римо взял серую коробку, сунул бумажники четырех убитых мужчин в карман плаща и запер за собой дверь.


Он зашел в магазин канцелярских товаров, принес полоску коричневой оберточной бумаги и сделал упаковку из четырех бумажников. Он адресовал его доктору Гарольду В. Смиту, санаторий Фолкрофт, Рай, Нью-Йорк, и отправил по почте в маленькое почтовое отделение.


Смит читал газеты. Он знал, какие трупы отдали бумажники. Позже Римо выяснит, кто они такие.


На пароме обратно в Нью-Йорк двум девятилетним мальчикам-близнецам, которые играли пальчиками в "бах-бах", дали поиграть курносыми "Смит-и-Вессонами" 38-го и 32-го калибров - оба без патронов.


Когда их потрясенная мать спросила, откуда у двух мальчиков оружие, они не смогли толком описать этого человека.


"Он был милым и - я не знаю - он был просто взрослым".


"Да. Он был настоящим взрослым, мамочка".


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Когда Римо увидел первую фотографию, он начал хихикать. Затем рассмеялся. Затем хохот, затем встряхивание с такой силой, что он чуть не уронил всю упаковку в раковину мотеля, где он распутывал завязки в соответствии с инструкциями, которым его научили много лет назад.


Под биографией доктора Абрама Шултера на полстраницы, доктора медицины, доктора философии, члена Американского колледжа хирургов, дипломата Американского неврологического общества, Нобелевского лауреата, пионера в области хирургии головного мозга, была фотография доктора Шултера в действии.


Он был обнажен, хрупкий мужчина с широкой счастливой улыбкой, прелюбодействующий с темноволосой девушкой. К его спине был привязан игрушечный жираф, крупный пушистый жираф, на котором дети любят притворяться, что они едут верхом, и так же очевидно, что он сидит на нем верхом.


Доктор Шултер улыбался, как будто понял что-то очень забавное. Возможно, подумал Римо, он больше любил жирафа.


На двух других снимках доктор Шултер: А) садится на игрушку, а девочка садится на него; Б) садится на игрушку, которую смонтировала девочка.


Продолжение биографии: "Доктор Шултер. Ведущий специалист по мозговым волнам. Женат 20 лет, двое детей, активен в профессиональных сообществах, Американской ассоциации художников, Национальном фонде для детей с нарушениями развития. Серьезных политических связей нет. Высший уровень допуска к секретной информации".


Затем Римо просмотрел другие фотографии и биографии.


Доктор Энтони Дж. Ферранте, эксперт по биологической обратной связи, чем бы, черт возьми, это ни было, стоял в рубашке для каратэ без штанов для каратэ. Ему не нужны были штаны, чтобы защитить свою скромность, потому что на пути камеры стояла девушка. Она стояла на коленях. Очевидно, та же девушка, которая обучала нейрохирурга секретам жирафа, теперь демонстрировала доктору Ферранте секрет другого рода. Доктор Ферранте демонстрировал перед камерой удар карате. Его лицо было мрачным и сосредоточенным. Каратэ, подумал Римо, может быть серьезным занятием.


Доктору Роберту Бойлу, аналитику биологических циклов, нравилась старая добрая миссионерская поза. Это было неудивительно, поскольку доктор Бойл был священником-иезуитом.


Доктор Нильс Брюстер, выдающийся глава Brewster Forum и автор знаменитой книги "Динамика мира, изучение агрессии и сдерживания", обнаружил новый уровень сдерживания. Он был закован в цепи.


Доктор Джеймс Рэтчетт, биохимик, был одет официально. В цилиндре, черной накидке с открытым передом. Его порола черноволосая девушка, которая появлялась на всех фотографиях. На двух других фотографиях Рэтчетт занимался сексом с девушкой. Он сбросил плащ, и на его спине все еще были видны сердито вздувшиеся рубцы от хлыста.


Но в биографии доктора Рэтчетта была записка, написанная от руки. Это был почерк Смита.


"Доктор Рэтчетт - печально известный гомосексуалист".


Римо просмотрел фотографии три раза. К концу первого раунда смешки сменились скукой. На каждой фотографии девушка была одна и та же. Римо пожалел о своих лишь поверхностных познаниях в фотографии, но снимки выглядели очень хорошо освещенными и позированными, как будто прекрасный модный фотограф разыграл сцену для драмы - блики, взрывные лучи, тени.


Это были великие умы, которых Америка предпочла бы видеть мертвыми, чем.... Чем что? Смит сказал, что не знает, чем что?


Римо разложил фотографии рядами на раковине мотеля, выложенной коричневой плиткой. Он широко открыл глаза, затем пробежался взглядом по рядам фотографий, часто моргая, превращая свои глаза и мозг в гигантскую стробоскопическую систему, неизгладимо фиксирующую каждую деталь, каждую тень в своем мозгу. Он выполнил упражнение дважды, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Выполнено. Он был на пике слишком долго. Обычно одного раза было бы достаточно.


Слова Смита повторились Римо, когда он бросал фотографии в раковину мотеля, держа в руках последний машинописный лист, который представлял собой расшифровку разговора, рассказанного ему Смитом:


"Все, что мы знаем, это что-то не так. Мы ни при каких обстоятельствах не можем позволить, чтобы усилия этих людей были использованы какой-либо другой властью. Мы даже пока не знаем, является ли тот, кто продюсирует эти фотографии, международным или преступным. Мы просто не знаем. Мы знаем, что хотим, чтобы эти научные способности были немедленно лишены тех, кто занимается тем, что там, черт возьми, происходит. Это означает, что они должны быть устранены по команде. И это означает, что вы должны их настроить ".


И другие слова вспомнились Римо: "Глупость - это свойство человечества, невежество - начало мудрости, мудрость - знание о невежестве". Это был Чиун, его инструктор.


У Чиуна всегда была толика мудрости, которая, казалось, ничего не значила, пока однажды она тебе не понадобилась." Теперь это что-то значило.


Его держали в максимальной боевой готовности в течение трех месяцев, пока КЮРЕ пыталось выяснить, что оно защищает, и при первых признаках того, что оно в опасности, они послали свое оружие, чтобы иметь возможность уничтожить его по команде.


"Блестяще", - сказал себе Римо, наливая воду в раковину. Он наблюдал, как фотографии становятся белыми, затем отделяются, затем растворяются и превращают воду в раковине в молоко. "Блестяще".


И он играл с идеей, с которой играл почти каждый месяц. Выполняется. Он никогда не смог бы снова стать полицейским, у него не было прошлого. Но он мог бы попасть в команду или даже на работу, где никого не волновало прошлое. Может быть, продавцом. Может быть, открыть где-нибудь магазин после того, как купит лекарство для связки. Магазин. Жена. Семья. Дом.


А потом однажды он мог отнять у человека машину или разрешить спор в баре, и делал это чуть-чуть чересчур хорошо, и КЮРЕ находил его. И на этом все, потому что к тому времени появился бы другой, точно такой же, как он, и если бы этот человек пришел разносить почту или молоко, Римо был бы мертв. Если думающий мужчина хочет заполучить тебя достаточно сильно, он тебя заполучит. Как мало людей осознали свою уязвимость... ну, а зачем им это? Никто за ними не охотился.


Итак, фотографии теперь были ликвидны, и Римо Уильямс вытащил пробку и позволил им спуститься в канализацию, где их смоет в канализацию, а затем в реки, и тогда их никогда больше не увидят. Счастливые, блядь, картинки.


Римо прочитал стенограмму. "Разговор между А и Б два года назад. В - другое агентство, та же команда. А - глава XXX".


Даже в запечатанном конверте CURE приняла меры предосторожности, чтобы разорвать связи.


"А) То, что мы делаем, - это берем традиционные части, чтобы составить новую сумму. Междисциплинарный подход к старой ситуации, динамике конфликта.


"Б) Вы пытаетесь выяснить, почему у людей возникают конфликты с другими людьми, верно?


"А) Возможно, в некотором смысле. Видите ли, человек как животное покорил мир. Покорил других животных. На самом деле с легкостью, хотя сегодня отдельный человек в этом не уверен. Покончив с этим, человек обратился к единственному оставшемуся вызову. Завоевание других людей. История войн показывает это. Ну, почему одни люди должны побеждать, а другие быть завоеванными? Какова динамика этого? В этом наша проблема. Если бы вы знали, вы могли бы победить любую армию в мире сегодня с армией меньшего размера. Можно сказать, простой маленький план завоевания мира, который я уверен, что какой-нибудь политик или милитарист пришел бы в восторг. Но вы видите, что план действительно не имеет значения, потому что завоевание бессмысленно, пока вы не определите арию завоевателя как "завоеванный".


"Б) У вас есть план завоевания мира?


"А) Боже милостивый, только не говори мне, что ты один из таких. Если бы кто-то сказал тебе, что он открыл атом, ты бы сразу выбежал, чтобы попытаться использовать его в электрической лампочке или бомбе?


"Б) Этот маленький план завоевания мира? Ты его осуществил?


"А) Какая разница? Это лишь незначительный побочный продукт нашей основной работы здесь, в XXX.


"Б) Не могли бы вы объяснить эту второстепенную функцию?


"А) Нет, не сейчас. Только когда мы будем готовы, и то в рамках всего комплекса нашей работы. В противном случае, вы можете представить, какие люди у нас здесь были бы, я бы сначала закрыл форум ".


Конец стенограммы.


Римо снова наполнил таз водой и позволил расшифровке пройти путь фотографий, сначала до белизны, затем до частиц, затем до растворения.


Это был ответ на одно из "почему". Ответом был Нильс Брюстер, глава Brewster Forum, который имел в своих руках "маленький план завоевания мира". Брюстер остановил бы все, если бы подумал, что военные или правительство вступают в дело. Это объясняло, почему форум был функцией ЛЕЧЕНИЯ. Вероятно, потому, что лучше, чем любая другая группа в мире, CURE могла наблюдать за чем-то или кем-то так, чтобы никто не знал - ни те, кто находится под наблюдением, ни те, кто ведет наблюдение.


А потом появились фотографии. И это указывало на то, что каким-то образом была задействована какая-то другая сила. Приближалась. И Соединенные Штаты не могли допустить, чтобы этот маленький план завоевания мира достался кому-то другому. И поэтому все вовлеченные, все, кто мог знать, должны умереть - если это окажется необходимым.


Римо выдернул пробку из раковины, и вода молочного цвета исчезла. Может быть, спортивный магазин в Де-Мойне, подумал Римо, или бар в Трое, штат Огайо. Та женщина в такси дала бы ему рекомендацию. Бар был бы милым. Пока клиент не пустил себе пулю в голову, а затем забрал деньги из кассы, чтобы представить это как ограбление.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Римо не поверил в это.


Он проехал мимо знака с надписью "Брюстер Форум", въехал в милую маленькую деревушку, затем через деревню, затем мимо пустого знака, который, как он прочитал в зеркале заднего вида, был "Брюстер Форум".


Он развернулся на гравийной дороге и поехал на арендованной машине обратно. Шикарные маленькие домики, некоторые с широкими зелеными лужайками, другие скрыты кустарником, ухоженные тротуары и дороги, теннисные корты, поле для гольфа всего на одну четверку и круг маленьких, причудливых коттеджей.


Августовское солнце благословляло холмистую местность Вирджинии. Мужчина в синих шортах-бермудах и старой серой рубашке медленно крутил педали по асфальту, ритмично попыхивая трубкой. Это был маленький, худощавый мужчина с добрым и вдумчивым лицом, которое Римо сразу узнал. Человек с жирафом. Римо затормозил машину.


"Сэр", - позвал он доктора Абрама Шултера.


Мужчина на велосипеде, казалось, испугался и остановился, чуть не перевернувшись. Он был единственным человеком на улице. Он посмотрел на Римо, затем указал на себя.


"Я?" - спросил ведущий нейрохирург в мире.


"Да, - сказал Римо, - я ищу Брюстер Форум".


"Ах, да. Конечно. Зачем еще тебе быть здесь? ДА. Натуральные. Очень естественно ".


"Это форум Брюстера?


"Да. Вы пропустили знаки?"


"Нет".


"Тогда что заставило вас поверить, что это не Брюстер Форум?"


"Ну, я ожидал каких-то заборов или чего-то в этом роде".


"Для чего?"


Римо не смог ответить на этот вопрос. Что он мог сказать? Потому что вы делаете что-то настолько сверхсекретное, что вы умрете прежде, чем ваша страна передаст вашу работу кому-либо еще?"


Даже не забор. То, что, вероятно, было самым приоритетным секретным проектом в стране, и даже не забор.


"Ну, чтобы не пускать людей", - ответил Римо.


"Из-за чего?" - вежливо спросил сукин сын, который любил трахать игрушечных жирафов.


"Вон из этого места", - сказал Римо едва ли дружелюбно.


"Почему мы должны хотеть никого не пускать?"


"Я не знаю", - вынужден был сказать Римо.


"Тогда зачем нам забор?"


Римо пришлось пожать плечами.


"Это интересный вопрос, который ты задал, сынок", - сказал доктор Шултер. "Почему человек постоянно стремится установить границы? Это для того, чтобы не пускать людей или просто определить, кого следует не пускать?"


В духе гадости, которую, как знал Римо, он не должен был себе позволять, он зарычал. "Последнее, конечно. Это очевидно для любого, кто сажает помидоры". И он уехал, оставив мужчину ломать голову, с трубкой, которая теперь яростно работала у него во рту.


Римо поехал обратно к группе коттеджей, припарковавшись возле выложенной камнем дорожки, которая вела к большому белому зданию с зелеными ставнями, затененному большими дубами. Новизна зданий указывала на то, что они были построены с расчетом на близость к высоким деревьям.


Римо прошел по каменным плитам до двери здания и постучал. В пятидесяти ярдах от него виднелась посыпанная гравием подъездная дорожка, которая вела к кольцу коттеджей, но он предпочел пройтись пешком - роскошь, которую он позволял себе крайне редко. Просто делал что-то, потому что ему так захотелось. Почти как человек.


Латунный молоток был выполнен в виде символа мира - круга с контуром бомбардировщика "фантом" внутри. По крайней мере, так это всегда выглядело для человека, которым теперь был Римо Пелхэм, посланный заменить Питера Маккарти.


Дверь открылась, и на дверной ручке появилась маленькая девочка с косичками, круглыми розовыми щечками, улыбкой и танцующими глазами.


"Здравствуйте", - сказала она. "Меня зовут Стефани Брюстер. Мне шесть лет, и я дочь доктора Нильса Брюстера, который, очевидно, мой отец, поскольку я его дочь ".


"Очевидно", - сказал Римо. "Я Римо Пелхэм, мне тридцать два года, и я ваш новый полицейский из Брюстер Форум. Я занимаю место человека, который ушел".


"Вы имеете в виду, что вы наш новый офицер безопасности. Чтобы заменить мистера Маккарти, у которого был передоз на прошлой неделе?"


"ПЕРЕДОЗИРОВКА?"


"Да. Он принял передозировку героина. Вы бы назвали это проблемой с наркотиками? Я имею в виду, если один человек принимает передозировку и умирает, является ли это проблемой? Очевидно, для него это не проблема ".


Римо присмотрелся повнимательнее. Ладно, она не была карликом. Возможно, на ней был установлен динамик.


Стефани Брюстер озорно улыбнулась. "Ты шокирован, потому что я добавила новое измерение к реальности. Шестилетним девочкам не полагается быть настолько осведомленными. Но я очень осведомлена. Преждевременно осознаю, говорят они, и из-за этого я столкнусь с проблемами, когда вырасту, если не научусь приспосабливаться к своей собственной группе сверстников. Так говорит папа. Только моя старшая сестра Ардат, которой пятнадцать лет, так же осведомлена, и она приспособилась. Следовательно, я должен приспособиться. Верно?"


"Думаю, да", - сказал Римо.


"Ты хотел бы увидеть моего папу?"


"Да, я бы так и сделал".


"Я покажу тебе, где он, если ты сначала сыграешь со мной во фрисби".


"Почему бы тебе сейчас не показать мне, где твой папа, а потом мы поиграем во фрисби?"


"Потому что, если мы сначала поиграем во фрисби, тогда мы точно поиграем во фрисби. Но если это будет позже, тогда, может быть, мы поиграем во фрисби. Реальность намного более значима, чем обещание, тебе не кажется? Особенно обещание от кого-то старше восьми ".


"Я сам никогда не доверял никому старше восьми", - сказал Римо. Когда ты подавлен, ты подавлен.


"У тебя есть фрисби?"


"Нет, боюсь, что нет".


"Но ты сказал, что поиграешь со мной во фрисби, и если у тебя нет фрисби, как мы можем играть во фрисби вместе?" Ее тонкие брови нахмурились, а рот опустился. Ее голубые глаза наполнились слезами. Она топнула ногой. "Ты сказал, что сыграешь со мной во фрисби, а ты не играешь во фрисби. Ты сказал, что будешь играть, а у тебя нет фрисби. И как мы можем играть во фрисби, если у тебя его нет? У меня нет фрисби."


Затем Стефани Брюстер закрыла глаза и заплакала, как шестилетняя девочка, которой она и была. И Римо поднял ее, прижал к себе и пообещал ей летающую тарелку, но ей придется перестать тереть глаза, потому что это вредно для них.


"Я знаю", - всхлипнула Стефани Брюстер. "Сетчатка чувствительна к давлению".


"Не хотели бы вы выучить корейскую пословицу?"


"Что?" - осторожно спросила Стефани, цепляясь за свое несчастье, чтобы подношение не сравнялось по ценности со слезами, которые она проливала.


"Ты должен тереть глаза только локтями".


"Но ты не можешь тереть глаза локтями".


Римо улыбнулся. И Стефани рассмеялась. "Понятно. Я понимаю. Ты не должен тереть глаза".


"Это верно".


"Ты мне нравишься. Пойдем, отведи меня в офис".


Римо вошел в кабинет рядом с гостиной. И он пришел в ужас, узнав, что именно здесь Нильс Брюстер проделал большую часть своей работы, что разбросанные повсюду бумаги были размышлениями Брюстер Форума и, без сомнения, содержали тот маленький план завоевания мира. Ни ворот, ни замков, и шестилетняя девочка, которая сказала,


"Я пока этого не понимаю, но ты можешь прочитать. Но оставь бумаги в том же порядке. Папа привередливый".


Оставь их в том же порядке. Ее отец мог умереть за эти бумаги, потому что он был привередлив и оставил их в том же порядке. Римо почувствовал тошноту.


Но он заставил себя думать о миллионах людей и их жизнях. Он растянул тысячи людей на дорогах, улыбаясь, держась за руки, в каждом доме в Америке, в каждой семье, в каждой толпе. И он знал, что, если поступит сообщение, он выполнит свой долг и убьет - даже если это будет славный, блистательный Нильс Брюстер, и даже если его смерть разобьет вдребезги это восхитительное дитя, Стефани.


Римо повезло, что вскоре он встретил Нильса Брюстера, и эта встреча значительно облегчила его возможное назначение.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Нильс Брюстер не был закован в цепи, как для своего портрета обнаженной натуры. На нем была синяя рубашка с короткими рукавами, брюки-чинос и кроссовки. Его волосы разлетелись вокруг головы, как подхваченное торнадо перекати-поле.


Стефани ушла, чтобы рассказать матери о новом директоре службы безопасности, и оставила Римо в единственном большом здании в комплексе, где могла располагаться лаборатория. Этого не произошло. Это был зрительный зал, теперь заполненный людьми, столпившимися вокруг столов.


Первое, что доктор Брюстер сказал Римо, было: "Ш-ш-ш".


"Я Римо Пелхэм, новенький..."


"Я знаю, я знаю. ТССС".


Он повернулся, и Римо последовал за ним. Это был шахматный турнир, позже Римо узнал, что в "Брюстер Форуме" был не только шахматный турнир, но и инструктор по шахматам, профессионал тенниса, профессионал гольфа, учитель пения, инструктор каратэ, музыкальный дирижер, своя маленькая газета, издаваемая для двадцати трех человек, которые могли понять, что происходит на форуме, включая, к ужасу Римо, русского, и тренера по прыжкам в воду.


"Мы предоставляем то, в чем люди нуждаются или о чем просят", - сказал ему Брюстер позже.


"Никаких лыж?"


"Погода здесь не та. Мы отправляем наших людей, которые хотят учиться, в лыжную школу Big Boulder на озере Хармони. Они обучают естественным техникам, лучшему методу обучения. Вы сразу же учитесь параллельно ".


"Это мило", - сказал бы Римо, на мгновение задумавшись, не Нильс Ли Брюстер изобрел самую красивую аферу двадцатого века.


Но в тот день это были шахматы. Пухлый мужчина с выпученными карими глазами и дергающимися запястьями играл в эндшпиль с громадой седовласого мужчины, который навис над доской, как тяжелоатлет, готовящийся к рекордному подъему. Толстяком был доктор Джеймс Рэтчетт, гомосексуалист в плаще, против иезуита с миссионерской позицией.


Рэтчетт заметил Римо и указал изящным пальцем. "Кто это?" - спросил он. Это была очевидная уловка, чтобы отвлечь внимание отца Бойла от доски, потому что на часах с двумя кнопками время отца Бойла истекало.


"Новый директор службы безопасности", - прошептал Брюстер.


"Наше новое плоскостопие", - съязвил Рэтчетт.


"Ш-ш-ш", - сказал Брюстер Римо, прежде чем Римо что-либо сказал.


"Вы ирландец, как и наш покойный мистер Маккарти?"


Римо ничего не сказал. Он просто уставился на доску.


Римо учили шахматам, и ему это не нравилось. Его учили шахматам не из-за сложности ходов и не из-за концентрации, которой они требовали. Его учили шахматам просто для того, чтобы он понимал, что каждый ход меняет доску. Это было то, о чем люди склонны забывать в жизни; что каждый ход каким-то образом меняет ситуацию и что предвзятые действия требуют гибкости, чтобы быть оправданными. По сути, шахматы научили Римо смотреть. Теперь он оглядел комнату и увидел любителя каратэ, на этот раз в одежде, внимательно наблюдающего за ним. Другим заинтересованным наблюдателем был мужчина в темном костюме и темном галстуке, который, как позже узнал Римо , был инструктором по шахматам.


"Я задал тебе вопрос, коп", - сказал Рэтчетт. "Ты ирландец, как и наш покойный мистер Маккарти?"


"Ш-ш-ш", - сердито сказал Брюстер Римо, который молчал.


"Когда я буду говорить с вами, вы ответите мне", - сказал Рэтчетт, пыхтя в своем кресле. "Ответьте мне".


"Я не думаю, что я ирландец", - сказал Римо. Это был мягкий тон, который использовался для того, чтобы избавиться от назойливых вопросов и вопрошающих.


"Ты не думаешь, что ты ирландец. Ты не думаешь. Разве ты не знаешь? В конце концов, я думал, что все ирландцы знают, что они ирландцы. Иначе, почему все эти милые малыши были бы полицейскими и священниками? Теперь я играю против священника, ты знаешь ".


Отец Бойл не поднял глаз, но переместил свою ладью из неактивного угла в центр доски. Обычно это был бы неплохой ход. Но теперь это был плохой ход, потому что у Рэтчетта было больше людей, атакующих площадь, чем у священника, защищающегося. При таких обстоятельствах священник бы сдался.


Рэтчетт внезапно притих и сосредоточился на доске со всем своим вниманием. Отец Бойл оглянулся через плечо и протянул руку Римо. "Привет, я Боб Бойл. Мы все здесь немного чокнутые. Я думаю, это функция интеллекта ".


"Я Римо Пелхэм", - представился Римо, пожимая протянутую руку. Что ж, приятный или нет, священник согласился бы с остальными, если бы об этом стало известно. Римо не был судьей, просто оперативником.


"Ш-ш-ш", - сказал Нильс Брюстер.


"Прекрати это, Нильс", - сказал священник.


"Он не должен никому мешать", - огрызнулся Брюстер в ответ. "Во-первых, мне не очень нравится его присутствие здесь. Если бы нам не требовалось федеральное финансирование, я бы не допустил его на территорию. Вы знаете, какие они, весь фашистский менталитет ".


"Ты самый большой фашист, которого я когда-либо встречал, Нильс. А также худший сноб. А теперь прекрати это".


Рэтчетт, покраснев, сердито поставил фигуру на доску, усилив давление на клетку, находящуюся под угрозой.


"Что здесь происходит?" - закричал он. "Почему я должен терпеть эти унижения от полицейского? Каждый раз, когда я двигаюсь, кто-то кричит. Кричит. Вопли", - голос Рэтчетта повысился, как у довольного ястреба. Его руки яростно трепетали. Его толстое лицо покраснело.


"Вы, ирландские ублюдки, объединились, чтобы победить меня. Вот почему вы здесь. Это заговор - это все, на что вы, ирландцы, годитесь. Почему бы тебе не перестать прятаться, пытаясь расстроить меня. и вести себя как мужчина? Скажи Бойлу, как действовать. Продолжай. Продолжай. Доведи свое вероломство до конца. Продолжайте.


"Смотрите все. Коп собирается помочь отцу Бойлу сыграть в шахматы. Коп, который играет в шахматы ". Рэтчетт высокомерно осуждающе рассмеялся и огляделся в поисках одобрения. Не найдя ничего в обращенных к нему лицах, он усилил свою ярость.


"Я требую, чтобы вы рассказали отцу Бойлу, как победить. Ему может понадобиться ваша помощь. Любой, кто верит в Бога, может воспользоваться любой помощью, которую он может получить. Продолжайте. Прямо сейчас. Никаких протестов. Есть два возможных способа, которыми он может выиграть. Я предполагаю, что вы разбираетесь в шахматах. Отец Бойл не разбирается. Скажите ему, как."


Это были три месяца пика, которые достались Римо, три месяца пребывания там, где он не должен был оставаться ни морально, ни физически. Это, и форум Брюстера, и эти сумасшедшие, и то, что ему сказали, что он должен организовать смерть этих безобидных придурков, только потому, что их гениальность может привести их не в тот коридор.


Итак, Римо совершил ошибку. Еще до того, как он понял, что делает, он сказал:


"Есть три способа, которыми отец Бойл может победить вас. Первые два требуют ошибки с вашей стороны. Но третий он может сделать в одиночку. Его конь на вашей ладье 3, раскрывающий шах ферзем. Это задушенный помощник через три ".


Римо говорил мягко, почти как нежный момент проповеди. Сначала Рэтчетт собирался рассмеяться, затем его лицо стало непроницаемым. Было очевидно, что он не заметил этого движения. И когда это движение стало очевидным для других в аудитории, раздались негромкие звуки. И отец Бойл начал смеяться, полным, сердечным смехом, и другие засмеялись вместе с ним, и Рэтчетт побелел. Раскалился добела. Если бы человек мог стать ненавистным, доктор Джеймс Рэтчетт был ненавистью.


Римо не смеялся, потому что знал, что его следует отшлепать. Лекции были для взрослых, а побои - для мужчин. Но порка предназначалась для маленьких мальчиков, которые из гордости бросали вызов, из-за которого их так легко могли убить. Глупо. Глупо, подумал Римо. Вы вошли как тупой полицейский, и, чтобы никто случайно не заметил в вас реальную опасность, вы изо всех сил старались дать им понять, что, возможно, вы не были такими уж тупыми. Коп, ладно, но коп, за которым нужно присматривать. Самый неопытный новичок не сделал бы такой глупости. Преподнеси сюрприз, и ты отдашь свою жизнь. Как лекция была вбита в него, и насколько логичной она была:


"Вы должны изолировать то, что вы хотите сделать. Большинство личных нападений терпят неудачу, потому что они пытаются сделать слишком много, не последним из которых является завоевание уважения вашей цели ". Это были слова Чиуна, инструктора.


"Это глупо", - ответил Рерно. "Никто бы так не поступил".


"Большинство людей так и делают", - тихо сказал Чиун. "Они выпендриваются перед своей жертвой. Это потому, что они хотят не столько причинить вред другому человеку, сколько заставить другого признать их превосходство. Вы видите это даже среди призовых бойцов. Как глупо.


"Если ты не усвоишь другого урока, усвои этот, и он поможет тебе выжить больше, чем любой другой. Самый опасный человек - это тот, кто не кажется опасным. Повторяй это за мной".


"Хорошо", - сказал Римо, подражая писклявому пению пожилого корейца. "Самый опасный человек - это тот, кто не выглядит опасным. Повторяй это за мной".


"Оооо", - сказал Чиун, схватившись за грудь. "Оооо". И Римо вскочил на ноги с маленьких подушек, на которых они сидели, и придвинулся, чтобы поддержать пожилого мужчину.


"Опусти меня, пожалуйста. Пожалуйста. Лягте мне на спину". Чиун снова застонал, и Римо осторожно просунул руки под мышки Чиуна и медленно положил белую, покрытую инеем голову на подушку.


"Сейчас я не выгляжу опасным", - сказал Чиун с явной болью.


"Нет, ты этого не сделаешь", - нежно сказал Римо.


"Хорошо", - сказал Чиун, тыча пальцем в заднюю часть грудной клетки Римо, превращая его в беспомощного калеку на полу. Ощущение было такое, словно плоскогубцы отрывали его нижнее ребро от позвоночника, причиняя такую боль, что Римо не мог ни закричать, ни даже застонать.


Когда вечность момента закончилась и Римо смог кричать, затем дышать, а затем лежать, дрожа, Чиун сказал: "Я причиняю тебе эту боль, чтобы ты помнил. Никогда не будь опасен в глазах мужчин, с которыми планируешь сразиться. Никогда. Я причиняю тебе боль, потому что люблю тебя. ДА. Любовь. Настоящая любовь - это делать то, что хорошо для человека. Ложная любовь делает только то, что заставляет этого человека любить тебя. Любовь, которую я испытываю к тебе, проявляется в этой боли, которую я причиняю тебе. Боль - это твой урок, который лучше всего усвоить ".


Когда Римо смог говорить, но еще не встал, он сказал:


"Ты, желторотый ублюдочный ублюдок. Прекрати боль".


"Я люблю тебя слишком сильно, чтобы остановить боль".


"Ты никчемный подонок. Прекрати причинять боль".


"Нет, сын мой".


Затем Римо пустил в ход свои эмоциональные легкие. "Ты похож на китайца". Он знал, что Чиун ненавидел китайцев почти так же сильно, как жителей соседней деревни.


"Ты не должен искушать меня лишить тебя твоего урока. Я слишком много дал тебе, чтобы лишиться дара. Видишь ли, я никогда больше не смогу притвориться слабым и застать тебя врасплох. Я, в какой-то мере, отдал тебе частичку своего будущего, частичку своей жизни. Я дал тебе знание о том, что я опасен ".


"Я всегда знал, что ты опасен, маленький ублюдок из желтого Фарфора".


"Ах, но не таким образом".


"Хорошо, хорошо. Мне жаль. Я научился. Прекрати боль, пожалуйста".


"Настоящая любовь этого не допускает".


"Тогда ненавидь меня", - сказал Римо. "Ради всего святого, ненавидь меня и прекрати эту гребаную боль".


"Нет. Подарок есть подарок".


"Твоя щедрость убьет меня, ты, жуткий, рыбоедский ублюдок. Когда прекратится боль?"


"Она может быть у тебя до конца твоих дней. Это подарок на всю жизнь. Ребрышки могут быть такими".


Боль уменьшалась, но продолжалась изо дня в день, и изо дня в день Римо умолял Чиуна сделать то, что он должен, чтобы остановить это. Каждую ночь он прерывал сон Чиуна, чтобы рассказать ему. И на второй неделе Чиун, который мог вынести почти все, кроме потери сна, сдался.


Римо толкнул его локтем в предрассветной темноте. "Мне все еще больно, ты, ублюдок".


И Чиун устало сел на своем коврике и сказал Римо: "Мне жаль, сын мой. Но я не люблю тебя так сильно. Мне нужно поспать". И он надавил пальцами на основание позвоночника Римо, прокладывая путь к болевому ребру, а затем, ударив по болевому месту, боль ушла, и Римо почувствовал невероятное облегчение, от которого у него чуть не навернулись слезы на глаза.


"Спасибо. Спасибо вам", - сказал он.


И Чиун сказал: "Мне жаль, сын мой. Мне жаль, что мне пришлось это сделать. Но я бы долго не прожил без сна. Я старый человек. И я люблю тебя только частью своей жизни. Не всей ". Он лег на свой коврик и, прежде чем снова погрузиться в сон, сказал: "Прости меня".


И Римо со смехом простил. Но, стоя сейчас над шахматной доской, он не простил бы себя. И он понял, что был недостоин подарка, который преподнес ему Чиун. Глупо. Глупо. Глупо, подумал Римо. Ты тупой, идиотский ублюдок. Ты вошел в эту комнату нулем, и теперь ты часть проклятой динамики этого места, с друзьями и врагами, и выполнить это будет намного сложнее, если поступит приказ уничтожить их.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Человек, когда-то известный как доктор Ханс Фрихтманн, видел этот шаг. Ничего нового. Ничего новаторского. Довольно стандартно. Ничего такого, чему нельзя было бы научиться. Тем не менее, для своей цели и в контексте, блестяще. На этот раз они не прислали Маккарти. Подозревали ли они, что Маккарти не был жертвой случайной передозировки, что он был убит?


На этот раз все было по-настоящему. Могли ли они знать о нем и его дочери? Возможно, но сомнительно. Более вероятно, они знали о Маккарти как о жертве убийства. И все же, где были легионы мужчин в начищенных ботинках, чистых рубашках и с честными лицами школьников? Несомненно, было бы все это для полного подавления.


Ну, возможно, нет. Возможно, этот человек, Римо Пелхэм, был лучшим, что у них было. Странно, что он каким-то образом ускользнул от людей, которые встретили его на пароме. Доктору Хансу Фрихтманну придется разобраться с ним. Чем скорее, тем лучше.


Он подождал, пока все покинут зал, затем отправился к дому Рэтчетта. Рэтчетт ушел первым, возмущенно пыхтя.


Он немного погулял со своей дочерью по обсаженной деревьями дорожке и через сладко журчащий ручей к дому Рэтчетта, этому покрытому белой штукатуркой непристойному сооружению в форме яйца, этому новому дизайну, который только американец мог назвать искусством. Только американец или француз. Как мудро было со стороны каждого спрятать его за холмом, невидимым для чувствительных глаз.


"Из него получился бы фантастический любовник", - сказала дочь.


"Моя дорогая, для тебя все, что угодно, - фантастическая постель", - устало сказал он.


"Ничего".


"Что исключено? Пожалуйста, дайте мне знать. Я куплю один".


"Я бы не стал трахаться с черным".


"То есть черный человек? Черная собака или черная лошадь - это другое?"


"Это не то же самое".


"Нет, это не то же самое. Что делает тебя таким?"


"Наблюдение за людьми, загнанными в духовки, и за тем, как в чьем-то доме горят лампы с абажурами из человеческой кожи, может способствовать некоторым отклонениям у маленькой девочки".


"Да. Это. Ну, это были времена".


"И у меня есть свои времена, отец".


"Да, я полагаю, что так оно и есть".


"Я хочу этого мужчину. Я должен заполучить его".


"Пока нет".


"Это всегда еще не время. Каждый день еще не время. Вчера еще не было. Завтра еще не будет. Я устал быть обделенным. Всегда обделенным. Меняя имена, меняя дома. Все время. Выполняется. От американцев, британцев, французов и русских. Теперь даже от наших собственных людей в Германии и, да поможет нам Бог, от евреев. Мне противно убегать от евреев. Я хочу рассказать всему миру, кто мы такие. Мы должны гордиться. Мы нацисты".


"Тихо".


"Нацисты. Нацисты. Nazis, Seig heil."


"Тихо".


"Я получу его?"


"Да. Но не сейчас".


"Нацист, нацист, нацист ... доктор Ханс Фрихтманн из Треблинки, Бухенвальда и различных других мест окончательного решения. Доктор Ханс ...."


"Хорошо. Хорошо. Ты можешь забрать его".


"Когда?"


"Скоро".


"И с фотографиями тоже?"


"Я не знаю".


"Мне нравится быть звездой, папочка. Мне нравится видеть твое лицо, когда ты меня фотографируешь. Это лучшая часть ".


"Хорошо. Теперь иди домой, дорогая. Я должен увидеть доктора Рэтчетта", - устало сказал он.


"Я уйду. Тебя тошнит, когда я делаю все это?"


"Да".


"Это лучшая часть".


Он наблюдал, как его дочь счастливо зашагала прочь, положив в карман еще одну победу, затем вошел в дом доктора Джеймса Рэтчетта. Рэтчетт еще не вошел в свое особое место, но резал темный кусочек, который выглядел как сушеный жевательный табак, но на самом деле был гашишем. Клин был размером с костяшку домино, и он наблюдал, как пухлые пальцы Рэтчетта работают бритвой по лезвию, нарезая щепки в маленькой бронзовой чашечке трубки. Все остальные щепки прошли мимо.


"Чудовище, - сказал Рэтчетт, - я даже не могу набить свою трубку".


"Бедняга. Как они могли допустить, чтобы это случилось с тобой? Вот, я приготовлю тебе трубку". Они сидели в гостиной Рэтчетта, драматическом черно-белом фильме. За камином, окаймленным двумя изогнутыми слоновьими бивнями, было место, куда, как он знал, войдет Рэтчетт.


Задняя часть камина представляла собой одинокую темно-красную щель. Белые клыки окружали ее и сами были окружены черным кругом. Рэтчетт был единственным человеком на Brewster Forum, который не понял символа своего замысла. Но ведь болезнь человека неизменно скрыта от его души.


"Этот полицейский сделал очень хороший ход", - сказал он, набивая трубку для Рэтчетта.


"Если бы я знал, что этот коп знал то, что он знал, я бы никогда


я играл таким образом против Бойла. Ты знаешь, что я лучший


игрок, чем это ".


"Я знаю".


"Это не будет учитываться на турнире, не так ли?"


"Боюсь, что так и должно быть".


"Так не должно было быть. Бойлу помогли".


"Ты предложил разрешить это".


"Этот Бойл. Я мог бы победить его в любой день недели. В любой день".


"Да, ты можешь".


"Я мог бы убить его".


"Для чего?"


"За то, что сделал это со мной".


"Он тебе ничего не сделал".


"Он последовал совету того полицейского, того ночного сторожа, которому внезапно разрешили играть в наших турнирах".


"Да, он последовал совету. Но кто его дал? Вы видели, как он смеялся над вами?"


"Он не смеялся".


Он ухмыльнулся и начал смеяться. Все это время он знал, что ты всего лишь играешь с Бойлом, и он знал, что ты можешь победить его в честной игре. Но он увидел, что может победить тебя единственным доступным ему способом, воспользовавшись твоим великодушием по отношению к Бойлу и обратив его против тебя ".


"Да. Единственный способ, которым он мог меня победить. Унизить меня".


"Конечно, и все смеялись вместе с ним".


"Ублюдки".


"Они ничего не могут с этим поделать. Пока этот человек здесь, они будут смеяться над тобой".


"Ерунда. Они знают, что он всего лишь полицейский".


"Тем больше они будут смеяться".


"Нет".


"Да. Когда они увидят тебя. Они будут смеяться внутри".


"Ты чудовище, раз говоришь мне это".


"Я твой друг. Друг говорит правду".


"Ты все еще зверь".


Он протянул Рэтчетту трубку и ответил: "Возможно, мне не следовало говорить вам. В конце концов, есть только один способ унизить его, и вы бы не опустились до этого".


"Каким способом?"


"Твои друзья на мотоциклах. Твое, как ты их называешь, грубое ремесло. Представь полицейского, который не может остановить хулиганов".


"Ты прав. Я бы этого не сделал. Нильс был бы в ярости. Абсолютной язве".


"Откуда ему знать, что это ты?"


"Я бы никогда не опустился так низко. Никогда". Доктор Джеймс Рэтчетт улыбнулся. "Сейчас я в подходящем настроении. Не хотели бы вы присоединиться ко мне на моем месте? Поделитесь трубкой мира?"


"Спасибо, нет, мне нужно домой".


"Кроме того, - сказал доктор Рэтчетт, - даже если Нильс узнает, как он сможет заменить доктора Джеймса Рэтчетта?"


"В самом деле, как он мог?"


"Конечно, я бы никогда не опустился так низко".


"Конечно".


"Будь в офисе завтра в полдень", - сказал Рэтчетт со смешком и нырнул между слоновьими бивнями в соседнюю комнату.


Человек, когда-то известный как доктор Ханс Фрихтманн, улыбнулся в спину Рэтчетту, затем покинул яйцевидный дом. Он увидит то, что увидит. Он очень хорошо знал, что некоторые шахматные ходы могут быть очень разрушительными. Особенно те, которые поначалу казались блестящими.


Этот человек, Римо Пелхэм, совершил серьезную ошибку. Если повезет, это будет фатальная ошибка. И к тому времени, когда они пришлют еще одного на смену ему, люди, разработавшие план завоевания мира, будут находиться под контролем другой державы, которая будет знать, как использовать этот план. И доктор Ханс Фрихтманн ушел бы.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Нильсу Брюстеру пришлось бы покончить с этим. Он не позволял собирать мусор на кухне. Вовремя оплачивал счета. Ходил к дантисту, когда у него заболели зубы. Больше не было причин откладывать это. Он сделает это. Покончи с этим.


"Пришлите Римо, как там его," - сказал Нильс Брюстер в свой интерком и тут же почувствовал себя вполне удовлетворенным его честностью.


Его офис выходил окнами на круг, зеленую массу, окруженную черным гравием. По краю круга стояли белые коттеджи форума, которые служили одновременно офисами и жилыми помещениями для высшего руководства форума. Дальше, за кольцом коттеджей, можно было увидеть более традиционные лабораторные и офисные здания, где работали наемники. Вид на круг был фрагментирован через маленькие, уютные, отделанные деревом окна в кабинете Брюстера, что делало мир похожим на шахматную партию. Деревья были посередине доски, а небо - вражеской территорией.


Дальнюю стену кабинета Брюстера украшал белый диван, а на стенах висели оригинальные картины, в основном геометрические формы в дневных тонах. На полу лежал коврик с белым медведем: "моя маленькая прихоть, Господь свидетель, я получаю так мало поблажек". Эта маленькая поблажка обошлась более чем в 12 000 долларов. Это было оплачено одним из финансирующих фондов, который ежегодно выпускал отчет, показывающий, как это сделало жизнь человечества лучше, особенно чернокожего человечества. По какой-то причине 12 000 долларов были связаны с пониманием черной ярости.


Офис был приятным и теплым. Именно таким его задумал Нильс Брюстер, обстановка отражала теплоту, мудрость и понимание одетого в твидовый халат мужчины, который его занимал.


Когда Римо вошел, он увидел халка. Он видел, как он попыхивает трубкой, поглощенный тем, что он Нильс Брюстер, доктор философии, Чикагский университет, директор Brewster Forum, автор нескольких книг, которыми владели несколько тысяч, несколько сотен прочитали и семь или восемь поняли. Он увидел, что халк собирается терпеть его.


"Рад вас видеть", - промурлыкал доктор Брюстер низким массачусетским бормотанием, от которого на букве "С" потрескивала слюна. "Вы Римо . . . Римо. . . ."


"Римо Пелхэм".


"Это верно. Наш полицейский, играющий в шахматы. Ну, что я могу для вас сделать?"


"Ну, прежде всего, я хотел бы знать, что вы здесь делаете?"


"Почему?"


"Потому что я не могу понять, что я должен здесь делать, пока не узнаю, чем ты здесь занимаешься, не так ли?"


"Неважно".


"Не возражаешь?"


Римо неподвижно стоял перед столом, ожидая, когда ему предложат сесть. Предложения не поступило, так что он все равно сел.


"Правильно, не бери в голову". Брюстер сказал это с улыбкой.


"Почему я не должен возражать?"


"Просто потому, что ты бы не понял".


"Испытай меня".


"Я бы предпочел этого не делать".


"Я бы предпочел, чтобы ты это сделал", - сказал Римо.


"Действительно сейчас", - сказал Брюстер, закидывая ногу на ногу и втягивая дым из зажженной трубки. "Ты бы предпочел, чтобы я это сделал. Ну, ты знаешь, что единственная причина, по которой ты здесь, - это правительственный грант? Ты приходишь с ним. Я не хочу делать твое пребывание здесь неприятным, но ты нежеланный гость. Уже вчера вечером своим нецивилизованным поведением на шахматном турнире вы посеяли разногласия среди моих сотрудников. Я могу обойтись без этого. Я также могу обойтись без твоего увиливания от попыток обеспечить безопасность для вещей, которые не нуждаются ни в безопасности, ни в защите ".


"Понимал ли это Маккарти?"


"Ради всего святого, Маккарти был полицейским".


"Кто такой мертвый полицейский".


"Верно. Мертвый полицейский". Брюстер произнес это так, как будто его попросили помолиться за усопший кусок ростбифа. "Угнетающее насилие, то есть насилие в ответ на насилие, порождает еще большее насилие. Яркий пример - Маккарти. Вы понимаете, о чем я говорю?"


"Я думаю, вы пытаетесь сказать, что Маккарти сам себя убил".


"Верно. Ты умнее, чем я думал. Теперь давай рассмотрим это предположение немного дальше. Давайте предположим, что насилие - это очищающее средство, что это - попытайтесь следовать за мной - естественное и необходимое явление, и что попытка обуздать его или перенаправить приводит к еще более разрушительным обстоятельствам в базовой геометрической прогрессии интенсивности, интенсивности, которую мы не можем сейчас измерить, но которую мы в конечном итоге будем использовать в качестве ориентира, во многом подобно квадрату E, равному MC. Ты понимаешь?"


"Да. Ты полон дерьма".


"Действительно? Как?"


"Неважно. Я действительно не думаю, что смогу тебе это объяснить".


Брюстер расплылся в довольной улыбке, какой бывает у отца, когда его шестилетний сын бросает ему вызов в шашки.


"Ты не можешь мне этого объяснить?"


"Нет. Нет, я не могу", - сказал Римо, и он не улыбался и не наслаждался тем, что говорил. "Я могу только сказать, что насилие обладает всеми достоинствами пореза на плоти. Сделано, чтобы вылечить - излечить - это хорошо. Сделано, чтобы навредить, это плохо. Сам акт ни хорош, ни плох. Просто болезненный ".


"Но разве вы не понимаете, мистер Пелхэм, что применение насилия во благо или во вред невозможно. Нет хорошего или плохого ". Доктор Брюстер сидел, прижав конечности к телу, и улыбался так, как будто у него был живот, полный теплого молока.


"Ты полон дерьма", - сказал Римо.


"И ты еще один фашистский функционер, который капает праведность, пока я не скрещу твою ладонь с серебром. Хорошие парни и плохие парни. Закон и порядок против людей в черных шляпах. Это не тот путь, мистер Пелхэм ".


"По-другому и быть не может, доктор Брюстер", - сказал Римо, и у него задрожала челюсть. Черт возьми, это был пик. Прошло больше трех месяцев, и он уже трещал по швам. Сижу здесь, пытаюсь вразумить этого сумасшедшего либералиста. Брюстер все еще говорил:


"Пожалуйста. Мы действительно просто не можем позволить себе это здесь, из всех мест. Я готов обсуждать все, что вы пожелаете, но, пожалуйста, без чрезмерной реакции. У тебя есть работа, которую нужно делать, такая, какая она есть, и у меня есть работа, которую нужно делать. Мы здесь вместе, давай воспользуемся этим по максимуму ".


"Что заставляет вас думать, что Маккарти был убит?" Сказал Римо, снова успокоившись.


"Я знал, что ты вернешься к этому. Я думаю, его убили, потому что он не из тех людей, которые употребляют героин. Чтобы употреблять героин, у тебя должно быть элементарное недовольство своей ролью в жизни. У Маккарти никогда не хватало воображения, чтобы быть неудовлетворенным. Он был из тех медведей в салуне, Рыцарей Колумба, которые беспокоятся о закладных. Действительно, очень милый парень. И, честно говоря, я предпочитаю его тебе. Маккарти был реалистом ".


"И зная или полагая, что он был убит, вы никому не поделились своими подозрениями?"


"И это место кишит типами из правоохранительных органов?"


Брюстер решительно затянулся своей трубкой, человек, который видел мир в ясном свете, в то время как остальные путались в тумане. Римо Пелхамс из мира, который ничего не понимал, даже в таком элементарном предмете, как насилие.


Через английские стеклянные окна офиса донесся отдаленный рев, который довольно быстро стал громче, чем симфония изрыгаемых выхлопных газов, которые въехали в круг, а затем все вокруг маленького голубого фонтана.


Мотоциклисты выглядели как беженцы из СС. На них были черные кожаные куртки, кепки с высокими козырьками и свастики на спинах. Однако, в отличие от эсэсовцев, они были небриты, и в их костюмах не было единообразия: зеленые, красные, желтые и черные, украшенные лентами, знаменами и черепами, кожаные детали ниспадали на до блеска отполированный хром.


Брюстер подошел к окну. Римо последовал за ним. Из коттеджей, домов-офисов, которые окружали круг, вышли директора департаментов "Брюстер Форум". Там были отец Бойл и профессор Шултер. Там был Ферранте, а справа был Рэтчетт. И там была пятая. Она пришла из самого дальнего коттеджа. Молодая женщина, которой могло быть двадцать или тридцать. Ее высокие скулы и сильный аристократический нос не имели возраста. Ее темные волосы ниспадали на плечи, как королевская мантия. Ее губы глубоко врезались в молочно-гладкую кожу.


Пока ее коллеги топтались у своих дверей, она подошла к краю гравийной дорожки. Лидер мотоциклистов прицелился в нее и бросился сломя голову, резко свернув в последний момент.


Она улыбнулась. Римо подумал, что ее это забавляет.


Другой велосипедист объехал ее сзади, а она по-прежнему не двигалась. Стая снова с ревом развернулась, и на этот раз вожак въехал в занос, из-за чего у ее ног посыпался гравий. Все еще улыбаясь, она повернулась и спокойно пошла обратно в свой офис.


Римо улыбнулся про себя. Она была редкостью. Если бы она попыталась сбежать, группа набросилась бы на нее, как свора собак. Но она подождала, пока лидер временно отключит агрессию, соскользнув в занос, а затем просто ушла. Она исчезла как объект атаки. Неплохое представление.


Теперь Рэтчетт вразвалку подошел к лидеру так быстро, что казалось, будто он вприпрыжку бежит. Его волосы развевались за спиной, а крошечные пальчики возбужденно щекотали воздух на самых дальних концах рук. Он прошептал что-то на ухо главарю, украшенное золотым кольцом, который схватил Рэтчетта за воротник вельветовой рубашки и начал выкручивать, в то время как лицо Рэтчетта порозовело, затем покраснело. Когда Рэтчетту удалось достать из кармана пачку банкнот, рука ослабла. Рэтчетт поцеловал запястье руки у своего горла; затем лидер отпустил его, и он встал, как маленький мальчик, прячущий свои интимные места в общественном душе.


Лидер зашагал по тротуару, его ботинки стучали галунами по асфальту, ботинки его последователей добавляли поддержки галонам, галонам, галонам по направлению к офису Брюстера.


Брюстер повернулся к Римо. "Сейчас я не хочу никаких неприятностей. Помните, что насилие порождает еще худшее и т.д. Мы можем просто игнорировать все это ".


Римо вернулся к своему креслу.


"Эй, коп", - крикнул главарь банды. "Выходи сюда".


Римо театральным шепотом сказал Брюстеру: "Я ничего не делаю, сидя прямо здесь".


"Хорошо".


"Эй, Пелхэм. Ты натурал. Выходи сюда". Лидер был выше шести футов шести дюймов ростом и массивен. Но основная масса была массой штангиста. Его походка была позой. Его вызов был позой. Мистер шесть футов шесть дюймов выиграл большинство своих сражений, принимая угрожающие позы. Его главным оружием был страх в сердцах робких.


Теперь он кивнул, и последователь бросил какой-то предмет - да, это был камень, рассудил Римо, как раз перед тем, как он врезался в окно и ворвался в естественный ритм носа Брюстера. Брюстер развернулся, ахнул, вскрикнул и зажал нос. Затем он посмотрел на свои руки. Они были в крови, стекавшей по запястьям на твидовый пиджак.


"О, нет. Ублюдки. Мой нос".


Действительно, нос был сломан, быстро распространяющийся красный шарик, из которого вытекло большое количество крови. Сломанным он был, трагичным это не было.


"Он сломан, вот и все", - сказал Римо. "Держи руки подальше от него. Опасен может быть только осколок".


"О, нет. Боль. Кровь. Ты офицер службы безопасности. Сделай что-нибудь. Я приказываю это. Я даже даю разрешение. Сделай что-нибудь. Вызови полицию. Вызовите врача ".


"Вызвать репрессивные, создающие проблемы контрсилы?"


"Не будь таким умником, Пелхэм. Я истекаю кровью. Выйди туда и поколоти подонков. Если у тебя есть пистолет, используй его. Убей маленьких ублюдков ".


Римо подошел к окну. Банда из семи человек становилась все более беспокойной. Их следующим шагом было бы войти в офис Брюстера, и это могло бы привести к повреждению файлов Брюстера и работы форума. Римо пришлось бы выйти и работать при свидетелях.


"Извините меня", - сказал он Брюстеру. "Я буду только мо


Он толкнул дверь во внутренний двор и постоял там минуту, говоря себе: неважно, сколько месяцев он был на пике, ему лучше не поскользнуться и не убить одного из этих ушастиков.


Наконечник головы принял секундное замешательство Римо за страх.


"Иди сюда, ты, педерастический ублюдок", - позвал он.


Римо подошел к нему, оценивая расстояние, ровно в трех с половиной футах, точное расстояние для удара носком ноги в коленную чашечку.


"Вы звали меня, сэр?" - спросил он Шестифутового роста, когда остальные полдюжины велосипедистов выстроились за своим лидером. Слева направо в ряду они несли цепи, разводной ключ, нож, цепь, цепь и нож.


Лидер встал в позу. Он продемонстрировал свой рост и вес.


Рэтчетт был далеко во дворе и мастурбировал, потирая руки в карманах брюк. Никто из его коллег не заметил, их взгляды были прикованы к Римо.


"Да, я звонил тебе, педик. Что ты об этом думаешь?"


"Что я думаю о чем, сэр?" Римо подтянул правую руку ближе к боку и слегка повернул ее ладонью вперед. Ногти были бы хороши для двух глазных яблок, когда второй ряд сделает свой ход.


"Ты педик. И тебе нравится обманывать людей в играх".


"Совершенно верно, сэр", - сказал Римо. Он слегка согнул левый локоть. Он должен быть уверен, что локоть попадет в нос; еще дюйм ниже, и удар может оказаться смертельным.


"Тебе нравится создавать проблемы".


"Совершенно верно, сэр", - сказал Римо. Он вытянул пальцы на левой руке, затем прижал большой палец к ладони, почти как при взведении курка револьвера.


Мистер шесть футов шесть дюймов был сбит с толку. "Ты педик", - настаивал он.


"Что ж, сэр", - сказал Римо. "Мне действительно понравилась наша беседа, но я должен заниматься своим делом. Если только вы не хотите спросить меня о чем-то еще".


"Ты педик. Фея. Педик. Тебе нравится быть таким?" Рост шесть футов шесть дюймов уже приходил в отчаяние. Пора покончить с этой чепухой.


"Нет, мне не нравится быть таким", - сказал Римо. "Знаешь, что мне нравится?"


"Что?"


"Мне нравится, когда меня обзывают такие говнюки, как ты. Потому что это оправдывает все те болезненные вещи, которые я собираюсь с тобой сделать. И эти какашки, которые вьются вокруг тебя, как мухи вокруг свиной задницы ".


Рэтчетт в жутком возбуждении вцепился в свой орган.


"Я больше не хочу смотреть на твое уродливое прыщавое лицо или слышать эту отрыжку, которую ты называешь словами. Теперь шагни вперед, дерьмо. Шагни вперед на дюйм, и я вылечу тебя так, что ты больше никогда не сможешь ходить без того, чтобы боль не напоминала тебе обо мне. Давай. Всего на дюйм ".


Лидер рассмеялся. Но его последователи этого не сделали. Они ждали, и их молчание кричало на него и обвиняло его, и, наконец, в отчаянии он шагнул вперед, всего на один дюйм, а затем он сделал что-то очень быстрое, что, казалось, вонзило нож ему в коленную чашечку, а затем был рывок, а затем небо, а затем этот ужасный разрыв, и он смотрел на небо, и оно стало темным, затем черным, затем ничего.


С остальными Римо обошелся довольно легко. Ногти правой руки позаботились о глазном яблоке каждого на цепочке и ноже на правом конце лески.


Локоть справился с чейном слева, и Римо был доволен, когда удар аккуратно размозжил нос, как сухарик, не соскользнув к потенциально смертельной верхней губе. Ребро его левой руки ударило, как бейсбольной битой, по лбу луг ренча, второго слева, и он рухнул ничком.


Это не годилось. Пятеро из них были повержены, а Римо все еще не двигался с места. Все, что осталось, это нож и цепь посередине.


Если бы Римо поднял руки и крикнул "бу", они бы повеселились. Но Римо нуждался в них. Он не хотел, чтобы это выглядело слишком просто. Он отступил на шаг, поощряя нож и цепь к нападению. Он двигался между ними двумя, делая выпады, блокируя, делая так, чтобы все это выглядело очень жестко, а потом внезапно ему стало насрать, кто смотрит, и он раздробил барабанные перепонки каждому из них.


Итак, они были там, семеро из них стонали на гравии. Рэтчетт трайт, Брюстер, который подошел к двери, был на грани крика благодарности, и Римо, державшийся за голову. Римо держался за голову, потому что он собрал немного крови у одного из семерых и вылил ее себе на голову, чтобы показать рану. Затем, все еще согнувшись, он заставил свой разум сосредоточиться на своих кровеносных сосудах - наружу, внутрь, циркулируя сильными мыслями об огне, угнетении, палящем солнце, забирающем его жидкости, и, наконец, смог работать до седьмого пота.


"Я люблю тебя. Я люблю тебя", - завопил Рэтчетт. Затем он побежал внутрь, вероятно, подумал Римо, чтобы сменить штаны.


"Эта ода все еще бовидная", - крикнул Брюстер через свой сломанный нос. "Пни хиба или собтида".


"Ты ударишь его", - сказал Римо.


"Я врач", - сказал Брюстер и исчез в помещении.


За исключением их лидера, чья коленная чашечка внезапно превратилась в желе, велосипедисты были способны уехать. Они несли мистера Шесть футов шесть дюймов.


Затем произошло нечто очень удивительное. Сотрудники Brewster Forum - лица на фотографиях - собрались вокруг Римо, как школьники. Там был Ферранте. И Шултер. Был даже инструктор форума по шахматам, который сказал что-то о "игре как-нибудь".


Но Римо не обращал внимания. Он искал ту, кого там не было, черноволосую красавицу, которая исчезла в последнем коттедже, как только закончился бой.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Был полдень, и, как он делал каждый день, Римо проверил "Набери молитву" в Чикаго. Преподобный Сминстерсхуп все еще читал псалмы.


Книга Бытия начала бы обратный отсчет времени подготовки. Экклезиаст дал бы Римо день, чтобы закончить свое задание. Второзаконие означало, что все планы вылетят в трубу, стереть это место с лица земли и разделиться.


Но Псалмы просто означали еще один день максимальной готовности. Да, хотя он прошел через долину смерти, он не мог расслабиться, позволить напряжению разрядиться, восстановить свои силы. Он боялся только того, что зло будет уменьшаться с каждым днем. Уже сейчас, если бы он рискнул упасть с высоты, он знал, что не просто издал бы звук, он, вероятно, получил бы сотрясение мозга.


Итак, он произнес номер в магнитофонную запись. Номер был из его телефонной будки с кодом города, помещенным последним, традиционный способ уничтожить как можно больше ссылок, даже если эти ссылки были на ваших собственных людей, отслеживая входящие телефонные звонки людей, которых они не знали.


И он повесил трубку, не вернув трубку на место, а положив руку с телефоном на рычаг. Он держал ее там пять минут, ни с кем не разговаривая. После первого гудка, перед тем как звонок включился в первый звонок, Римо отпустил подставку.


"Это я", - сказал он, и этого было достаточным удостоверением личности. Когда-то у него был номер, но он никак не мог его запомнить, и Смит в конце концов сказал ему забыть его. "Послушайте, я говорил со всеми, кроме этой женщины. И я не верю фотографиям. Возможно, фотографии были подделаны?"


"Нет. Мы получили оригинальные негативы. Мы с самого начала сравнили зернистость. Почему вы спрашиваете?"


"Я просто хотел быть полезным".


"Не будь полезным. Фотографии - не твоя главная цель здесь. Ты договорился о ... о том, что может понадобиться?" Даже по телефону с шифрованным кодом, который нельзя было прослушивать, Смит был осторожен.


"Все готово", - сказал Римо. "Это место для общения. Каждый вечер все мальчики собираются в комнате отдыха. Дай мне пять минут, и я смогу настроить кондиционер так, чтобы он выполнял свою работу ".


"Как насчет отдельных лиц?"


"Здесь тоже проблем нет. Я могу заговорить их всех до смерти".


"Это должно быть забавно? Что, черт возьми, с тобой происходит. Ты становишься... неуравновешенным".


Римо знал, что это второе худшее слово в словаре Смита. Худшим было "некомпетентный".


"Я хочу сойти с пика".


"Нет".


"Почему нет?"


"Потому что ты на работе".


"Я теряю самообладание".


"Не говори со мной, как в спортзале. Доведи это до предела. Просто оставайся в форме".


"Я соскальзываю".


"Ты справишься".


"Я медленно схожу с ума".


"Ты всегда был таким".


"Кажется, я становлюсь некомпетентным".


"Поможет ли один день?"


"Да".


"Однажды все может быть в порядке. ДА. Примите это, если вам это нужно. Но не делайте из этого большой день. Мы не знаем, что могут придумать родственные агентства, и когда вам, возможно, придется переехать ".


"Хорошо". Римо сменил тему, прежде чем у Смита появился шанс передумать. "Вы получили посылку, которую я вам отправил? Бумажники?"


"Да. Мы работаем над ними, но их трудно отследить. Кстати...."


"Больше никаких "разными путями"".


"Кстати", - настаивал Смит. "Вы выяснили, чем они там занимаются? Я имею в виду... их маленький план?"


"Ты бы не понял, если бы я тебе сказал", - сказал Римо, вешая трубку. Он был уже на полпути к тому, чтобы стать интеллектуалом, главным ингредиентом которого было наличие кого-то рядом, чтобы быть неинтеллектуальным.


Возможно, в этом и был смысл форума. Тщательно продуманная суета. Римо не верил, что кто-либо из ученых Брюстерского форума, вплоть до его основателя, мог разработать план захвата телефонной будки. Ни один из ученых не дал даже намека на выполнение какой-либо работы, которую правительство могло бы счесть важной. И Римо поговорил со всеми ними, за исключением темноволосой красавицы, доктора Деборы Хиршблум.


Как ни странно, они ему уже нравились. Очень умно, Римо. Теперь все, что тебе нужно сделать, это влюбиться в доктора Дебору Хиршблум. Это было бы действительно умно.


Возможно, если бы его учили разжигать ненависть. Профессиональные футболисты делают это. Почему не он? Потому что, милая, тебя учили разжигать пустоту. Начни ненавидеть, и это следующая лучшая вещь после любви за то, что делает тебя некомпетентным. Черт, следующее, что ты узнаешь, ты будешь человеком. И тогда посмотри, куда пойдут все эти замечательные деньги. Коту под хвост. Все эти деньги, которые были потрачены на то, чтобы сделать тебя тем замечательным ничтожеством, которым ты являешься. Человеком, который может держать свою руку вытянутой, абсолютно неподвижной и ни разу не дрогнувшей, в течение пятидесяти трех минут. Давайте послушаем это в честь гениев, которые управляют этой страной. Давайте послушаем это в честь КЮРЕ. Тише. Тише. Тише.


Пребывание на пике творит чудеса с психическими процессами. Да, Римо, поговори сам с собой. Давай послушаем это для КЮРЕ. Тише. Тише. Тише.


Вы слышали о правой руке, не знающей, что делает левая. Ну, наши кутикулы не знают, что делают наши костяшки. Давайте послушаем это для ЛЕЧЕНИЯ. Тише. Тише. Тише.


Ладно, приятель, притормози. Та дама в машине видела, как ты смеялся про себя. Притормози. Распредели кислород. Возвращайся в ту комнату, которую тебе дали во время тренировки. Ты помнишь комнату. Тихая комната. Вспомни каждую деталь, каково это было. Тихая комната. Черный ковер. Диван.


"Ты всегда можешь мысленно вернуться в эту комнату", - сказал Чиун. "Это твоя безопасность, твое убежище. Когда твоему разуму или телу понадобится отдых, возвращайся. Здесь ты в безопасности. И здесь тебя любят. Никто не может войти, кого ты не приглашаешь. Просто отправь свой разум обратно сюда ".


И Римо вернулся в комнату и просто сел рядом с Чиуном, как сидел раньше. И его разум остыл, и к нему вернулась часть сил. Лицо женщины было знакомым. Или так оно и было? Людей узнают скорее по тому, как они ходят или держат голову, чем по чертам лица. Черты лица - это всего лишь окончательное доказательство узнавания.


Это было жесткое лицо, очень старое, тридцати пяти лет, под гладкими льняными волосами. Она положила обнаженную руку на оконный проем автомобиля с откидным верхом.


"Привет, парень. Как дела?"


"Я вас знаю?"


"Нет, но я знаю тебя. Шахматная партия. Ты не мог меня видеть. Великолепный ход".


"О", - сказал Римо.


"Я Анна Сторс. Дочь доктора Сторса, шахматистка, я также президент ассоциации дочерей Брюстер-форума".


"Здесь много дочерей?"


"Да, но никто не похож на меня".


"Это мило", - сказал Римо.


"Я думаю, ты симпатичный. Давай."


"Давай что?"


"Ты знаешь".


"Нет".


"Почему нет?"


"Я девственница".


"Я тебе не верю".


"Ладно, я не девственник", - согласился Римо.


Он мог видеть, как она скользит глазами по его телу, задерживаясь на паху.


"Ты бы сделал это за плату?" спросила она.


"Нет".


"Почему нет?"


"Ты думаешь, что ты симпатичный, не так ли?"


Она улыбнулась ровнозубой улыбкой, привлекательной, но жесткой улыбкой. Она высокомерно откинула голову назад. "Я знаю, что я милая, коппер".


Она сменила тактику, уколов самолюбие, выставив себя суровым призом, совсем как героиня милого маленького романа, который Римо когда-то читал. Он наклонился к машине.


"Наплевать на кого-то, - сказал он, - значит извиниться. Я приношу извинения. У меня назначена встреча".


И он отправился в круг Форума, чтобы попытаться разыскать доктора Хиршблум, закончить подготовку к ней, прежде чем он возьмет свой замечательный выходной.


Странно с ее стороны. Все остальные ученые искали его после инцидента с велосипедной бандой. Отец Бойл был первым собеседованием и на удивление трудным решением. Как и большинство иезуитов, он сделал карьеру, не походя на священника, в то же время глубоко исповедуя свою веру.


Он сидел, положив свои большие ноги на свой очень маленький стол. Римо научился не доверять людям, которые сидят, положив ноги на стол. Обычно это была уловка мошенников из одной большой и счастливой семьи, пытающихся показать себя жуликами.


Но Римо был готов простить и забыть в случае с Бойлом, тем более что Бойл был единственным мужчиной на шахматном турнире в первый вечер, который вел себя как человек.


Теперь Римо поймал себя на том, что смотрит на гигантские подошвы гигантских ботинок на героических ногах преподобного Роберта А. Бойла, S. J. Сорбонна. Антрополог M.I.T.. Исследователь классической литературы. Математик. Директор по анализу биоциклов в Brewster Forum.


Римо прокрутил в голове порнографические фотографии Бойла. Да, на них были показаны его гигантские ступни. Римо видел их, запомнил, но они не были зарегистрированы. Его восприятие ускользало. Это был трехмесячный пик. Он разваливался на части.


"Ну?" Бойл выпрямился за столом и смотрел на Римо.


"Ну и что?"


"Мне было интересно, что ты думаешь о нашем дурдоме".


"Отличное место для посещения. Я бы не хотел здесь жить".


"На это мало шансов. Ваше присутствие здесь, похоже, оказывает пагубное влияние на тишину нашего маленького дома отдыха. Во-первых, выставить Рэтчетта дураком на шахматном турнире. А потом вчерашнее шоу с этими хулиганами ".


"Это то, за что мне платят", - лаконично ответил Римо. Перестань быть милым парнем, подумал он. Будь ублюдком. Тогда я смогу придумать способ убить тебя без каких-либо сожалений.


"Мне придется задать вам много вопросов", - сказал Бойл.


"Есть ли какая-то причина, по которой я должен на них отвечать?"


Если Бойл и слышал, то проигнорировал его. "Мне нужно знать, где вы родились и где выросли. Ваше происхождение. Все обычные даты и годовщины. Когда ты попал в тюрьму ".


В голове Римо вспыхнул сигнал тревоги. Тюрьма? Что знал Бойл... что он мог знать ... о Трапезе? Он заставил себя успокоиться. "Тюрьма?" небрежно спросил он. "Что заставило тебя подумать, что я был в тюрьме?"


"По моему опыту, - сказал Бойл, его холодные голубые глаза бесхитростно смотрели в жесткое лицо Римо, - люди, которые так вспыльчивы и так эффективно жестоки, обычно видели клетку изнутри. По крайней мере, в этой стране. В моей мы назначаем их премьер-министрами ".


"Что ж, это против тебя", - ответил Римо. "Никогда не был в тюрьме. По крайней мере, не в этой жизни". Что технически было правдой.


Бойл сделал пометку в желтом блокноте огрызком карандаша, который держал в своих больших розовых руках каменщика. Он снова поднял глаза. "Мы продолжим?"


"Можете ли вы назвать мне причину, по которой мы должны?"


Бойл подошел к небольшому холодильнику в углу своего кабинета. Римо отказался от выпивки, и Бойл налил себе полный стакан ирландского виски. Воздержание от алкоголя не входило в число его обетов.


"Конечно. Это позволит мне остаться здесь на работе и не участвовать в игре в приходское бинго еще на год ".


"Достаточно справедливо".


К тому времени, когда стакан виски был осушен, Римо узнал, что анализ биоциклов - это изучение ритмов в жизни мужчин. Бойл утверждал, что существуют бессознательные ритмы, определяющие поведение.


"Если мы сможем выделить эти индивидуальные ритмы, мы сможем понять поведение. Возможно, даже предсказать или контролировать его".


Бойл показал Римо столбчатую диаграмму. "Видишь эту линию?" спросил он, указывая на вертикальную полосу. "Несчастные случаи на 10 000 часов вождения в токийской таксомоторной компании".


"Теперь эта строка", - сказал он, указывая на более короткую полосу. "Несчастные случаи на 10 000 часов шесть месяцев спустя. В чем разница?"


"Они, вероятно, наняли немецких хакеров. Ты когда-нибудь видел, как японцы водят?"


Искренний смех исказил томатное лицо Бойла. "Нет. Те же водители. Но компания проанализировала циклы их жизнедеятельности и предупредила их, чтобы они были осторожны в дни, которые мы называем "критическими". Всего лишь это, и уровень несчастных случаев сократился вдвое. Следуйте за мной? "


"Возможно. Что за циклы существуют? Они действительно контролируют людей? Ты действительно веришь в эту чушь собачью?"


Бойл продолжал объяснять, что после полувекового исследования ученые выделили три цикла: 23-дневный эмоциональный цикл, 28-дневный физический ритм и 33-дневный интеллектуальный цикл. Но теперь, с компьютерами, наука может обрабатывать огромные объемы данных об огромном количестве людей. "Если мы введем в механизм достаточно фактов, мы сможем обнаружить совершенно новые циклы и ритмы. Ритмы любви. Или ненависти ".


"Почему ты хотел поговорить со мной?"


"Наше основное исследование здесь - насилие. Ты первый жестокий мужчина, который у нас здесь за многие годы. Редкость. Кто-то, кто не интеллектуализирует все до смерти ".


"Ты изучал Маккарти? Человека, которого я заменил?"


"Да, я это сделал. Ты знаешь, что он был убит, не так ли".


Бойл был вторым человеком, который сказал Римо, что Маккарти был убит. Он непонимающе посмотрел на священника. "Нет, я не знал. Я думал, что он покончил с собой".


"Чушь собачья, если воспользоваться вашим словом. В день, когда Маккарти был убит, с ним произошло очень редкое явление. Его эмоциональный, физический и интеллектуальный циклы совпали на пике. Это должен был быть самый яркий день в его жизни. Мужчины не совершают самоубийств в такие дни ".


"Кто мог хотеть его убить?" Спросил Римо, внимательно наблюдая за лицом Бойла. "Насколько я смог выяснить, он ни в чем не был замешан. Не похоже на шантаж ... или порнографический ролик ".


Бойл вообще никак не отреагировал. "Будь я проклят, если знаю, кто его прикончил. Но я надеюсь, вы выясните, кто это был. Маккарти был порядочным человеком".


Бойл начал задавать Римо череду длинных, в общем-то безобидных вопросов о его жизни. Римо придерживался фальшивой биографии фальшивого Римо Пелхэма. Всякий раз, когда Бойл приближался к истинному прошлому Римо, к КЮРЕ, к его миссии, Римо лгал. Это заняло больше часа.


Римо обнаружил, что у него четвертый день эмоционального цикла, 18-й день интеллектуального цикла и 15-й день физического цикла. "Это объясняет вчерашний день", - сказал Бойл. "Для тебя это был день физического кризиса. Середина цикла. Ты переходил от периода подъема к периоду спада и был нервным. Если бы все это случилось завтра, ты бы повернулся спиной и ушел. К несчастью для этих бедных хулиганов ".


"Для них? Возможно, я был ранен".


"Я скорее сомневаюсь в этом", - сказал Бойл.


Выйдя во двор из офиса Бойла в коттедже, Римо был озадачен. Значит, они изучали насилие на Форуме. Подумаешь. Возможно, маленький план Брюстера по завоеванию мира включал в себя заговаривание вашего врага до смерти. Они, черт возьми, не собирались разгадывать цикл каждого и сражаться только тогда, когда ритмы были на нашей стороне.


И порнографические фотографии. Это была еще одна загадка - голубые глаза Бойла не дрогнули, когда Римо упомянул шантаж или грязные фотографии. Римо был убежден, что Бойл ничего не знал об этих фотографиях. И все же он, очевидно, позировал для них. Действительно позировал, потому что фотографии были профессионально освещены и сняты с разных ракурсов. И теперь он ничего об этом не знал.


Если поступит сообщение, Бойла придется убить один на один. Вручную. У него не было повторяющихся привычек, мало хобби, и он редко покидал свой коттедж. Это должен был быть несчастный случай в доме. Возможно, что-то с электрическим шнуром. Если поступит сообщение. Римо надеялся, что этого не произойдет.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Когда Римо был мальчиком, у него была фантазия вырасти и стать великим белым охотником. Все, что осталось от фантазии, исчезло, когда носорог атаковал и раздавил прикованного шакала своим 3000 фунтами веса. От шакала не осталось и следа.


Римо продолжал зачарованно смотреть фильм, пока менялся объектив камеры и носорог удалялся вдаль. Затем в фильме появился доктор Абрам Шултер, его длинные редкие черные волосы выбивались из-под пробкового шлема. Он нес маленькую черную коробочку, но она казалась большой в его птицеподобных руках.


Он направился к носорогу, крича на ходу. Время от времени он останавливался и махал шлемом, пытаясь привлечь внимание близорукого зверя. Когда до него оставалось не более тридцати ярдов, он остановился и снова начал кричать.


Наконец, носорог бросился в атаку. От его копыт земля под камерой завибрировала, когда он с грохотом понесся с правой стороны экрана к тщедушной фигурке Шултера, беззащитно стоявшего с левой стороны экрана. Шултер поднял глаза, казалось, наблюдал за носорогом долю секунды, затем щелкнул выключателем на верхней панели коробки. Носорог остановился, как будто наткнулся на невидимую стену.


Он остановился как вкопанный и стоял там, в десяти ярдах от Шултера. Не двигаясь. Пленка исчезла; на следующих кадрах было видно, как носорог лежит и ест траву, а Шултер сидит у него на спине. Зверю было наплевать меньше.


Римо был впечатлен, но не смог удержаться от ухмылки и мысли: "этот чудак смонтирует что угодно, игрушечных жирафов, носорогов, что угодно". Матери по соседству запирают своих резиновых утят.


Зажегся свет. Одетый во врачебный халат, Абрам Шултер, доктор медицины, Ph.D., сотрудник, дипломат, пионер того-то и того-то и всего остального, подошел к Римо в туфлях на рифленой подошве и начал поднимать жалюзи, чтобы впустить солнечный свет в затемненный офис.


"И вот что мы делаем", - сказал он, как будто фильм все объяснял.


"Ты хочешь сказать, что ты дрессировщик носорогов?"


"Дрессировщик носорогов? Нет, почему я должен им быть? О да, я понимаю. Небольшая шутка. Да, да. Очень хорошо. Очень хорошо в


Он продолжал: "Нет, нет. Электронная стимуляция мозга. Коробка в моей руке была радиоприемником. Она посылала сигнал, стимулирующий альфа-волны в мозге носорога. То есть такой мозг, какой у него есть. Альфа-ритмы приносят внутренний покой. Не думаю, что тебе было бы интересно?"


Шултер отошел от окна и сел по другую сторону кофейного столика лицом к Римо. Он взял сигарету из деревянной коробки на столе и закурил. Его руки были сильно испачканы никотином, и, как все заядлые курильщики, он не предложил Римо сигарету.


Римо наклонился вперед и все равно взял одну, хотя на пике это было нарушением его правил. Он прикурил от зажигалки на столе, а затем положил зажигалку и коробку обратно на сторону стола Шултера. Он глубоко затянулся, осторожно, чтобы дым не изменил ритм его дыхания, выдыхал ровно два удара, а затем посмотрел на Шултера.


"Я не носорог. Я даже не игрушечный жираф. Чего ты от меня хочешь?"


"Ну, ты знаешь. Я видел тебя во дворе с этими глупо выглядящими придурками. Я имею в виду. Такое насилие. Я подумал, что тебе, возможно, захочется обрести внутренний покой. А ты бы хотел?"


"Могу ли я?"


"Конечно. Все, что мне нужно было бы сделать, это вставить электроды в ваш череп. На самом деле очень просто ".


"Кто-нибудь когда-нибудь предлагал засунуть ногу тебе в задницу?"


Шултер вздохнул. "Очень распространенный ответ. В этом нет ничего необычного". Он быстро затянулся сигаретой, затем наклонился вперед, взял коробку из-под сигарет, повертел ее в руке, как бы изучая, а затем положил точно в центр стола. Он проделал то же самое с зажигалкой.


"Ну, в любом случае", - сказал он. "Я просто подумал, что стоит спросить. Чего бы я действительно хотел, так это стимулировать поток ваших мозговых волн. На самом деле все очень просто".


"Какого рода стимуляция?" - спросил Римо.


"Просто фотографии мелькали на экране", - сказал Шултер.


"Почему я?" Спросил Римо.


"Почему бы и нет? Ты здесь новенькая. Я прикончил всех остальных". Шултер исчез в большом шкафу на другом конце комнаты и вышел оттуда с металлическим шлемом и кассетой с пленкой, которую он вставил в кинопроектор.


К металлическому шлему был прикреплен длинный шнур, который Шултер подключил к консольной панели на другой стороне комнаты.


Он щелкнул двумя переключателями, и в верхней части консоли с жужжанием загорелся круглый глазок осциллографа.


"На самом деле шлем - это индукционный микрофон", - сказал Шултер, передавая его Римо. "Вместо звука он улавливает крошечные электрические импульсы из вашего мозга. Они видны на прицеле, - сказал он, указывая на консоль, - а также на бумажной ленте. Для ведения записей".


Римо пощупал шлем. Он видел подобный раньше. Его надели ему на голову, когда он был пристегнут ремнями к электрическому стулу в тюрьме штата Нью-Джерси.


Шултер все еще объяснял. "Вы надеваете шлем и смотрите на экран. Через определенные промежутки времени появляются картинки, и на пленке записывается изменение структуры мозга в результате стимула. Совершенно безвредно".


Римо пожал плечами и сел в кресло. Он осторожно натянул шлем на голову и посмотрел на экран. В его голове промелькнул ритуал Чиуна. Чиун сидел в позе лотоса и напевал одну-единственную устойчивую низкую ноту, которая, как он утверждал, снимала напряжение с мозга и тела. Римо подозревал, что это стимулировало частоту успокаивающих мозг альфа-волн, возможно, через прямую вибрацию челюстной кости относительно полости мозга, заставляющую мозг производить их.


Шултер сел за пульт спиной к Римо. Осциллограф был полностью разогрет, и его жужжание эхом разносилось по комнате. Шултер щелкнул другим переключателем, и фильм включился. Римо очистил свой мозг от всего, что его отвлекало, и попытался воспроизвести низкую, напевную ноту, которую он много раз слышал от Чиуна.


На экране высветилась картинка. Поле цветов, колышущихся на ветру, птицы, летящие над головой в небе. Контрольный фильм, вероятно, для того, чтобы получить типичную реакцию испытуемого на отдых, с которой можно было бы сравнить остальных.


Римо напевал, его звук был замаскирован осциллографом.


Через двадцать секунд цветочная сцена сменилась всплеском красного. Камера снова потускнела, и красное оказалось пятном крови на груди мертвеца в белой рубашке, его глаза открыты, на лице идиотская ухмылка.


Римо хмыкнул.


На следующем снимке китайские коммунисты методично расстреливали корейских крестьян, стоящих у стены.


Римо хмыкнул.


Четвертая сцена показала съежившегося ребенка, а затем дородного мужчину, который шлепает маленького ребенка, сильно, достаточно сильно, чтобы голова ребенка моталась взад-вперед.


Римо хмыкнул.


Шултер щелкнул переключателем, и проектор остановился. Другие переключатели выключили консоль. Ученый встал и посмотрел на длинную нитку бумажной ленты в своих руках. Римо встал и снял шлем.


"Я прошел?"


Пораженный, Шултер поднял глаза. "О, да. ДА. На самом деле довольно хорошая. Очень стабильная."


Римо попытался ухмыльнуться. "Может быть, тебе следовало показать мне какую-нибудь порнографию. Плети и сапоги. Ты знаешь. Это могло бы помочь".


Реакция Шултера была вообще никакой. Если бы шлем был у него на голове, ничего бы не изменилось. Порнография была для него просто словом. Он ничего не знал. Ничего о порнографии. Ничего об игрушечных жирафах. Ничего о черноволосой женщине с дикими глазами, в сапогах и с кнутом.


"Возможно, мы проведем тест еще раз. Чаще всего это к лучшему".


"Ну, возможно, в другой раз, доктор".


Шултер рассеянно махнул Римо, чтобы тот убирался из коттеджа, все еще изучая бумажную ленту. Когда Римо уходил, он поднял глаза, уставившись на широкую спину начальника службы безопасности. Римо улыбался. И напев.


Если придет время, подумал он, с Шултером будет легко. Выключатель проводки на шлеме и трагический случай в лаборатории, совершенно отличающийся от того, который чуть не постиг другого ученого из Brewster Forum, Файва минлейтера, от рук Римо Пелхэма.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Один дюйм и одна пятидесятая секунды. Смерть была так близка к Энтони Дж. Ферранте, директору отдела исследований биологической обратной связи в Brewster Forum.


Рерно постучал в дверь белого коттеджа с именем Ферранте и толкнул дверь, когда раздался голос "войдите".


Стол напротив двери был пуст, когда вошел Римо. Его глаза осмотрели комнату в поисках Ферранте.


Слышал ли он звук? Или он почувствовал бесконечно малое изменение давления, когда воздушная масса переместилась к его левому уху?


Римо повернулся влево на подушечке левой ноги. Его правая нога вытянулась за спину, а тело опустилось в глубокий присед, как раз вовремя, чтобы увидеть, как рука метнулась к нему в ударе карате.


Не было времени думать, не было необходимости думать. Мысли о часах тренировок сделали защиту автоматической, а ответный удар инстинктивным. Левая рука Римо метнулась к голове сбоку, чтобы поймать и отразить удар по запястью. Его правая рука уже убралась к бедру и, не останавливаясь, сложилась в классический прием ручного копья и двинулась вперед к левой почке человека, которого Римо еще не видел.


Дыхание Римо вырвалось в яростном крике "ай-и-и", когда его железная рука метнулась к своей цели. Когда он завершил свой смертоносный ход, Римо скорее почувствовал, чем увидел, как рука его противника остановилась на своем нисходящем пути, прежде чем вступить в контакт. Мужчина отвел свой удар.


Атака инстинктивна, запускается позвоночником, ее сообщение обходит мозг и поступает непосредственно к мышцам. Но отменить атаку? Это акт интеллекта, принадлежащий мозгу, а мозг был недостаточно быстр, чтобы остановить руку Римо, расслабить скрученные веревкой мышцы его руки, смягчить силу этих нежно изогнутых пальцев, которые могли бы раздробить шлакоблоки в порошок.


Мозг Римо сделал все, что мог, за одну пятидесятую секунды. Это изменило направление движения его руки на дюйм. Ручное копье скользнуло по тазовой кости его противника, мимо уязвимой почки, и врезалось в деревянную вешалку для одежды, стоявшую рядом с нападавшим. Пальцы ударяются о дерево с треском фарфорового блюда, раскалывающегося на каменном полу. Верхняя часть вешалки пьяно замерла, затем упала на пол, ее деревянная подставка толщиной в два дюйма раскололась под действием убийственной силы руки Римо.


Его противник посмотрел на вешалку. Римо впервые взглянул на нападавшего и увидел крепкого мужчину средних лет, одетого в классические дзюдоги с черным поясом, низко обернутым вокруг талии. У него был цвет лица, похожий на промасленные оливки. Темные круги окружали его глаза, казавшиеся еще темнее по контрасту с его блестящей лысиной. Это был Ферранте.


Левая рука Римо вытянулась и поймала в ловушку правую руку Ферранте. Его большой палец проник в нервный узел на тыльной стороне кисти, как раз рядом с основанием указательного пальца. Движение принесло мучительную боль и немедленное подчинение.


Мужчина закричал. "Прекрати это. Я Ферранте". Его глаза встретились с глазами Римо с болью, смущенной правдой.


Римо сжал еще раз, затем отпустил руку. "Кем, черт возьми, это делает тебя? Грабитель в резервации


"Я не собирался тебя бить", - сказал Ферранте, потирая поврежденную руку. "Я просто хотел посмотреть, насколько ты хорош. После вчерашнего". Он посмотрел на сломанную вешалку для одежды. "Ты хорош".


Римо отступил, чтобы дать мужчине возможность выйти из угла за дверью. Он дышал глубоко, медленно, чтобы снять напряжение, позволить своему телу избавиться от героического выброса адреналина, наполнившего его мышцы.


Ну, вот и все. Если бы пришло сообщение, Ферранте умер бы в спортзале от перелома шеи, полученного в результате неправильного падения в дзюдо. Римо получил бы огромное удовольствие, столкнув его со стены.


Ферранте медленно вернулся к своему столу, все еще потирая руку, не сводя глаз с Римо и изрыгая извинения. Римо начал испытывать жалость к любителю каратэ, к его боли, к его смущению. Он задавался вопросом, что бы подумал Ферранте, если бы увидел порнографические фотографии, на которых он был одет только в верхнюю часть своей формы для дзюдо. Если бы он их еще не видел.


Ферранте все еще говорил, все еще извинялся. "Послушай, это было глупо. Как насчет того, чтобы мы забыли, что это произошло, и начали все сначала? Тебе, наверное, интересно, почему ты здесь. Чем мы здесь занимаемся ".


Римо хмыкнул. Он еще не был готов простить и забыть.


"То, чем мы здесь занимаемся, - это изучение разума. Как это работает. У каждого из нас своя дисциплина. Моя - биологическая обратная связь. По сути, это означает использование принципа "боль-удовольствие" для обучения людей регулировать свои непроизвольные функции организма. Например, мы добились большого успеха в обучении людей замедлять частоту пульса. Если их пульс становится слишком высоким, они получают небольшой удар электрическим током. Когда частота их пульса приближается к цели, они получают приятный электронный импульс ".


"Что в этом хорошего?" Спросил Римо.


"Ну, с медицинской точки зрения, это очень важно. Мы могли бы помочь спасти жизни людей, которых беспокоят нарушения сердечного ритма. Астматики могли бы научиться волевым образом выходить из серьезных приступов дыхания. Психосоматические заболевания можно практически искоренить ". Теперь он проникся теплотой к своей теме.


Продолжая говорить, Римо подумал, что Чиуна следовало послать сюда, чтобы он исследовал это место. Пожилой кореец со своими рыбьими головами, рисом и Дзен мог бы дать всем этим большим мозгам побегать за их деньги. Во время тех долгих тренировок он вспомнил, как Чиун замедлял сердцебиение, пока оно не стало почти незаметным, и учащал дыхание, пока не показалось, что он мертв. Чиун сказал Римо, что отец Чиуна мог остановить кровотечение, просто подумав об этом. "Разум", - сказал он. "Ты не можешь контролировать тело, пока не контролируешь разум".


"Где ты научился этому?", - вмешался в мысли Римо Ферранте.


"Сделать что?"


"Дело с теми говнюками во дворе".


"Повсюду. Заочные курсы. Часовая тренировка каждый месяц, хочу я того или нет. Помогает держать меня в форме ".


Теперь Ферранте восстановил самообладание. Все еще одетый в неуместный костюм дзюдоиста, он был во многом всемирно известным ученым.


Он показал Римо оборудование, с которым работал, и Римо подумал, что научное оборудование везде, в каждом проекте, вероятно, взаимозаменяемо. Эти мошенники, вероятно, обмениваются им между собой, как подержанными книгами. Там было кресло с ручным захватом, через который испытуемого поражали незначительным электрическим током, если он не реагировал, и другой шлем, похожий на шлем Шултера, через который волны удовольствия проходили индукцией в мозг.


Ферранте предлагал протестировать Римо. Что ж, я у него в долгу. Я дам ему что-нибудь пожевать. Он сидел в кресле, и его пульс в состоянии покоя был шестьдесят восемь. По словам Ферранте, если скорость повысится, он получит легкий шок от захвата руки. Снижение скорости вызовет импульс удовольствия через шлем, который он надел на голову Римо.


Ферранте установил метроном на шестьдесят пять ударов в минуту. "Это цель, - сказал он Римо, - но не расстраивайся, если у тебя ничего не получится. Вряд ли у кого-то получится".


Тикал метроном, Ферранте держал Римо за запястье, проверяя пульс, а Римо вспоминал трюк, которому его научил Чиун. Установите свой собственный ритм, устраните внешние импульсы, ускорьте свое дыхание, чтобы оно соответствовало желаемой частоте сердечных сокращений, и позвольте гипервентиляции легких замедлить сердцебиение, наполняя кровь кислородом.


"Готова?" - спросил Ферранте. "Я буду измерять твой пульс по ходу движения, чтобы ты могла попытаться приспособиться".


"Насколько силен шок?" Спросил Римо. "Я боюсь электрических стульев".


"Беспокоиться не о чем", - сказал Ферранте. "Больше похоже на жужжание, чем на настоящий шок. Начинай .... сейчас".


Метроном отстукивал шестьдесят пять ударов в минуту, и Римо настроил свое дыхание в соответствии с ним.


"Шестьдесят восемь", - позвал Ферранте. Римо тихо вдохнул и выдохнул.


"Шестьдесят шесть".


Римо закрыл глаза на метроном и выкинул его ритмы из головы. Он выбрал новый, более низкий ритм и приспособил к нему свое дыхание.


"Шестьдесят четыре". Ферранте был в восторге. Римо вздохнул.


"Шестьдесят".


"Пятьдесят девять".


Римо решил объявить перерыв, когда его пульс снизился до сорока двух. Ферранте не знал, радоваться ему или огорчаться, или его обманули.


"Это невероятно", - сказал он. "Я никогда не видел ничего подобного".


"Я же говорил тебе, что боюсь электрических стульев. И у меня низкая переносимость боли".


А потом был Рэтчетт. У Римо так и не было шанса выяснить, что сделал Рэтчетт или как до него добраться, потому что Рэтчетт отказался открыть дверь своего коттеджа, который, в отличие от других высокопоставленных сотрудников, он использовал только как офис, предпочитая жить в своем доме из яичной скорлупы в нескольких сотнях ярдов от него.


"Уходи", - крикнул он. "Ты мне не нравишься".


"Я думал, ты хотел меня видеть", - сказал Римо закрытой двери.


"Если я никогда тебя не увижу, это будет слишком скоро. Уходи".


"Должен ли я предположить, доктор Рэтчетт, что я вам не нравлюсь?"


"Вы будете в пределах возможного, мистер Пелхэм, если предположите, что я вас ненавижу. А теперь уходите, пока я не вызвал копа. Кто-нибудь из ваших будет знать, как с вами поступить".


Римо повернулся и ушел. С Рэтчеттом тоже было бы легко, если бы раздался звонок. Он не понимал, что кто-то другой вызовет Рэтчетта раньше, чем это сделает КЮРЕ.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Позже в тот же день руководители отдела персонала Brewster Forum провели свою обычную еженедельную встречу в офисе Брюстера. Доктор Дебора Хиршблум отсутствовала.


Ферранте говорил о новом директоре службы безопасности. "Итак, по сути, он трус. Ужасно боится боли. Одна только угроза поражения электрическим током вызвала невероятное колебание частоты его пульса".


Он сел. Смешок Абрама Шултера нарушил тишину. "Неадекватные данные, профессор Ферранте. Неверный анализ неадекватных данных. Мистер Пелхэм бесстрашен. Хладнокровно! Анализ мозговых волн показал, что у него не было абсолютно никакой реакции ни на один из внешних раздражителей. Вообще никакой ".


"Вероятно, " прорычал Рэтчетт, "вы не смогли подключить машину. Кто-нибудь из вас считал, что интеллект Пелхэма, вероятно, просто слишком низок, чтобы адекватно реагировать на эмоционально заряженные, но в то же время интеллектуально мощные стимулы?"


"Это ваше ощущение?" Спросил Бойл. "Что Пелхэм обладает низким интеллектом?"


"Конечно", - сказал Рэтчетт. "Разве это не очевидно? И подумайте о его выступлении во дворе с той ужасной бандой. Это признак интеллекта?"


Бойл улыбнулся. "Я мог бы предположить, что для того, чтобы прогнать их, требуется больше ума, чем для того, чтобы вызвать их сюда".


Рэтчетт покраснел. Бойл продолжал. "Я бы сказал, что интеллект мистера Пелхэма чрезвычайно высок. Он также очень изворотлив и подозрителен. Он отвечает вопросом на вопрос. Это еврейский трюк - извини меня, Абрам, - но это также признак человека, привыкшего к интеллектуальной экономии, который всегда ищет выгоду, прежде чем выдать кво ".


Нильс Брюстер все это время спокойно слушал, посасывая трубку, сложив руки на своем толстом животе, его нос был забинтован больше, чем было действительно необходимо. Если у Брюстера и был секрет его успеха, то он заключался в следующем: его способность доминировать в группе, держать ее расколотой, без лидера и неспособной бросить вызов его авторитету. Наконец он заговорил.


"Что ж, - сказал он, - полагаю, это решает дело. Наш новый полицейский либо очень умен, либо очень глуп. Он либо трус, либо абсолютно бесстрашен". Он посмотрел на них всех и усмехнулся. "Еще одна победа интеллектуального анализа".


"Это звучит любопытно, как спор о том, храбра ли акула, потому что она нападет на все, независимо от того, насколько велика, или труслива, потому что предпочитает питаться калеками, больными и умирающими. Или лев умен, каким он показывает себя, выслеживая добычу, или глуп, на что указывает его иррациональное поведение в клетке в зоопарке?


"Факт в том, что, как все вы уже должны знать, акула не является ни храброй, ни трусливой. А лев не является ни умным, ни глупым. Они существуют вне этих концепций. Они инстинктивны, и эти слова бессмысленны, когда их применяют. Кому-нибудь из вас когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, наши тесты бессмысленны для мистера Пелхэма, потому что они предназначены для нормальных людей? Вам когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, мистер Пелхэм подобен животному, демонстрирующему модели поведения, которые когда-то мы охарактеризовали бы как умные, в другой раз как глупые; в один момент как храбрые, в другой раз как трусливые? Вам когда-нибудь приходило в голову, что доктор Пелхам может быть инстинктивным существом или человеком, запрограммированным действовать как инстинктивное существо? И что, чтобы изучить его и понять, мы должны подойти к нему так, как подошли бы к полевому зверю? "Приходило ли что-нибудь из этого кому-нибудь из вас, гениев?" Он откинулся на спинку стула и занялся своей трубкой и тем, что был Нильсом Брюстером. Больше никто не произнес ни слова. Он быстро затянулся своей трубкой, довольный тем, что снова выиграл день, а затем продолжил:


"Честно говоря, я не знаю, почему кого-то из нас волнует этот Римо Пелхэм. Конечно, нет. Но - чисто академически, конечно - я думаю, что его, пожалуй, лучше всего оценивать по стандартам инстинкта. Через его бессознательное. Похоже, это прерогатива доктора Хиршблума. Я предлагаю нам просто забыть о нем и позволить ему продолжать делать то, что здесь делает полицейский. Оставьте его доктору Хиршифу, если она заинтересована.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Но было очевидно, что доктор Хиршблум не хотел иметь дело с американцем. Бобби из new Brewster Forum осыпал маленькую еврейку типичной колониальной экспансивностью, которую американцы считают очаровательной, а вежливость люди понимают как неуместную фамильярность.


Джеффри Хокинс, инструктор по прыжкам с парашютом на Брюстерском форуме и бывший младший офицер Королевской морской пехоты Ее Величества, отказался удостоить хотя бы взглядом свою ученицу или того невероятного американца, который настаивал на попытке назначить ей свидание.


Хокинс сидел в "Пайпер Каб", его парашют был подушкой позади него, а ноги вытянуты по ширине маленького одномоторного самолета.


Это была его работа, ежедневный труд, - обучать всех сотрудников Форума, желающих прыгнуть с парашютом, искусству прыжков с парашютом. К счастью, эта невероятно разношерстная команда грубого технологического гиганта, которой Георг III позволил проложить свой грубый путь к независимости, не осмелилась терпеть явное и ежедневное презрение Хокинса.


В прыжках с парашютом участвовала только израильтянка, которая, несомненно, должна была продолжить свое обучение. Что было довольно неплохо, поскольку у нее хватило порядочности не пытаться завести разговор с Джеффри Хокинсом. Либо она знала свое место, разбиралась в приличиях, либо ей нечего было сказать. Что для еврейки было невероятным достоинством. К сожалению, так мало других людей разделяли ее способность воздерживаться от разговоров.


Как у того типично немецкого зануды, который притворялся другой национальностью. Он дал Хокинсу 5000 долларов, чтобы тот проследил, чтобы Римо Пелхэм не приземлился живым. Но тогда он настоял на том, чтобы попытаться оправдать это перед Хокинсом.


Джеффри Хокинсу не требовалось оправданий. Нужно было жить. И в любом случае, это не было бы убийством. Убийство - это когда ты лишаешь жизни англичанина. Выживание - это когда ты забираешь жизнь у американца. А общественное здравоохранение - это когда убирают ирландцев.


Однако было немного обидно, что этот Пелхэм не был австралийцем. Тогда можно было бы знать, что он настоящий преступник. Или семя преступника, что в любом случае было одним и тем же.


Даже в Британии джентри потеряли из виду, кто они такие. Мир сошел с ума, и Британия сошла с ума вместе с этим. Эта трогательная привязанность и уважение к Америке, нации, у которой когда-то был ирландский президент. Шотландцы ходят как люди. Валлийцев каждый день посвящают в рыцари. И все они называют себя британцами. Когда только англичане были англичанами!


Солнце село над душой Британской империи.


"Привет, приятель. Как ты починишь эту штуку?"


Это был американец. Он собирался прыгнуть с высоты 13 000 футов, одну минуту находиться в свободном падении, затем открыть парашют и приземлиться. Он никогда раньше не летал с парашютом.


Пять тысяч долларов за это? Джеффри Хокинс мог бы заработать свои деньги, позволив этому деревенщине из колоний просто попробовать свободное падение. Но это было бы недостаточно тщательно. Тор разрезал ножные ремни под кожаными соединениями, так что, когда парашют откроется, если он откроется, он поднимется из плечевого ремня безопасности, и Римо Пелхам продолжит спускаться из своего парашюта на землю. "Эй, приятель. Как ты надеваешь эту штуку?"


Джеффри Хокинс перешел к финансовым страницам. Если бы кто-то мог должным образом инвестировать свои 5000 долларов, он мог бы превратить их в довольно значительную сумму.


"Привет. Ты с усами и газетой. Как эта штука застегивается?"


"Империал Кемикал Индастриз" встала. Хорошо. Если бы кто-то вложил деньги в Imperial Chemical Industries, он мог бы помочь не только цивилизованной промышленности, но и самому себе. Это была хорошая инвестиция для самого себя.


Наконец-то еврейка помогла ему. Никакого характера, подумал Хокинс. Она отказалась разговаривать с американцем, отвернулась от него, проигнорировала его уговоры и безвкусную мольбу, но теперь она повернулась, чтобы помочь ему с парашютом. Ремни для ног, плечевые ремни, кольцо для разрывного шнура, правильное положение ремня безопасности.


Закончив, она снова отвернулась. "Тринадцать тысяч футов", - сказала она Хокинсу.


"Ммм", - ответил он, потому что как инструктор по прыжкам, он должен был.


"Мы готовы", - сказала она. Американец, который вскоре должен был умереть, сидел рядом с ней.


Немцы были правы. Но они были так грубы в этом. Если бы кто-то обнажил немца до души, он достиг бы сути бестактности. Даже то, как Хан сунул конверт Джеффри Хокинсу. Как будто он тайно залезал в интимные места Хокина.


"Да, сэр, это будет весело", - сказал американец. Его карие глаза сияли. На его лице не было волос. Он стучал, как автомат для игры в пинбол в сельской местности Вирджинии. Он бы раскачивался во всех направлениях.


Двигатели взревели, требуя мощности, и легкий самолет затрясло.


Войска Ее Величества, согласно "Таймс", все еще находились в Адене у Персидского залива. Повезло Адену. Но это была Америка, которая так упрямо настаивала на том, чтобы действовать в одиночку, и ежедневно расплачивалась за это.


Еврейка наконец смягчилась. Она что-то объясняла американцу. Хокинс слушал из-за "Таймс".


"Самолет набирает высоту 13 000 футов. Это одноминутное свободное падение. Немедленно потяните за шнур. Просто следуйте за мной. Я прослежу, чтобы ваш шнур был натянут. Ты очень глуп, пытаясь сделать это в первый раз ".


"Послушай, милая, не беспокойся обо мне".


"Ты невероятно глуп".


"Это был единственный способ, которым я мог поговорить с тобой".


"Как я уже сказал, ты невероятно глуп".


Теперь эти двое орали, чтобы заглушить моторы.


"Я хочу поговорить с вами", - сказал американец.


"Ваши ножные ремни слишком ослаблены".


"Когда мы сможем собраться вместе?"


"Я занят в этом году. Попробуйте меня в следующем году в то же время".


Внезапно раздался ее голос: "Мистер Хокинс! Кто дал ему этот парашют?"


Она делала это снова. Разговаривала с Джеффри Хокинсом без того, чтобы к ней обратились первой. Он проигнорировал ее.


"Не могли бы вы опустить эту бумагу? Вы не можете позволить этому человеку прыгнуть в этот желоб".


Положи бумагу? Что за наглость.


Внезапно темные колонки мелкого шрифта исчезли. Бумага разлетелась в стороны. Американец вырвал ее у него из рук.


"Прошу прощения", - сказал Джеффри в своей самой презрительной манере, рассчитанной на то, чтобы заставить американца съежиться в извинениях.


"Все в порядке", - ответил американец. "Она разговаривает с вами".


"Я вполне способен различать такие слуховые феномены, как женская речь. Мне не нужна ваша помощь.


"Тогда почему ты ей не ответил?"


"Вряд ли это та тема, которую я хотел бы обсуждать с вами", - сказал Джеффри Хокинс американскому полицейскому. "Теперь почитайте мою "Таймс", если хотите".


"Кто дал ему этот парашют?" - спросила девушка. "А ты?"


"Я не сержант снабжения. Я не раздаю парашюты".


"Ну, он не может выпрыгнуть из самолета по этому парашюту".


"Он, конечно, не может прыгать без него", - сказал Хокинс, который подумал, что это невероятно забавно, стоит повторить англичанину.


"Неудивительно, что британская армия обошлась без ваших услуг", - сказала девушка.


Этого было достаточно. Джеффри должен был бы поколотить ее. Он ударил ее тыльной стороной ладони по лицу. По крайней мере, он попытался. Но казалось, что какой-то быстрый воздушный поток закрутил его руку в воздухе, не причинив вреда.


"Придержи свой язык, еврейка", - сказал он, наблюдая, как его рука метнулась к борту самолета.


"Не вешай мне лапшу на уши, Хокинс. Ты сбросил на него неисправный парашют?"


"Ответь ей", - сказал американец.


Пилот прервал его. "Мы приближаемся к цели на 13 000 футов", - крикнул он. Хорошо, это все уладило бы. Чтобы прыгнуть с высоты 13 000 футов, нужно было находиться в самолете, который набирал высоту почти вертикально, и прыгал в зените. Это был единственный практичный способ, поскольку, если бы самолет выровнялся на высоте 13 000 футов, всем понадобился бы кислород. Таким образом, самолет находился на этой высоте так недолго, что кислород был не нужен.


"Прыгайте, доктор Хиршблум, если собираетесь", - сказал Хокинс. Дверь у его ног открылась, и девушка привстала. Перелезая через вытянутые ноги Хокинса, она сказала: "Не позволяй ему прыгнуть в этот желоб". Она повернулась к американцу: "Не прыгай".


Она поставила ботинок на стойку, подождала мгновение и ушла.


"Ты прыгаешь, Янки? Или ты собираешься быть типичным и ждать, пока компьютер сделает это за тебя?"


"Не думаю, что я прыгну", - сказал американец. Порывистый ветер из открытой двери трепал его каштановые волосы.


"Что ж, это твой выбор", - сказал Хокинс. "Вот, почему бы тебе не взглянуть? Ты узнаешь, на что это похоже в следующий раз. Или ты боишься посмотреть".


"Я знаю, как выглядит земля, милая", - сказал американец.


"Еврейка совершает интересный прыжок", - сказал Хокинс, выглядывая за дверь. "Она совершает совершенно особенное свободное падение".


Американский коп пожал плечами, перешагнул через ноги Джеффри и выглянул наружу. Джеффри Хокинс уперся плечом в спину американца, уперся ногами в сиденье и сильно, сокрушительно сильно толкнул. И ничего не произошло


"Ты хочешь прыгнуть со мной?", - сказал американец, поворачиваясь.


Джеффри Хокинс нажал снова, и на этот раз ему это удалось. Слишком успешно. Он обнаружил, что его собственная энергия, с помощью американца, отбросила его головой вперед к наружным стойкам крыла, а затем он оказался снаружи самолета, падая на пронизывающем холодном ветру, с американцем, крепко вцепившимся ему в горло.


Они быстро разогнались, затем достигли максимальной скорости и оказались в свободном падении. Американец улыбался и напевал "Янки Дудл".


Джеффри попытался оттолкнуть его. 5000 долларов были такими же хорошими, как и у него. Но удар ни к чему не привел. На самом деле, правая нога отключилась, а затем онемела. Руки американца, казалось, парили, затем метнулись, затем нырнули вперед и назад. И несмотря на все усилия Джеффри Хокинса, он не смог освободить колониала, который просто улыбался, напевал и двигал руками этими необычными способами. Джеффри попытался нанести удар карате по переносице американца.


Но когда его рука начала двигаться, она онемела, а затем.... Черт возьми. Левый седок парашюта соскользнул с бесполезной левой руки. Затем американец справился с основной пряжкой на нагрудном ремне, и она была снята, а Джеффри внезапно развернулся и отвернулся от американца. Затем другой ремень с правой руки гонщика был снят с внезапно онемевшей правой руки, и только его ноги остались пристегнутыми к неоткрытому парашюту. И затем Джеффри снова развернуло, на этот раз лицом вперед, и он почувствовал, как парашют дернулся у него между ног, и он нырнул головой вперед к земле, без парашюта и без использования конечностей. Он попытался перевернуться, но был лишь легкий шлепок по спине, и он остался лежать лицом вниз, плывя вниз.


Боже! У него не было парашюта. С него сняли парашют. Затем он почувствовал, как его подбрасывает вверх, и когда они спускались, американец оказался лицом к лицу с ним. Он застегивал пряжку на груди. На нем был парашют Джеффри. Он улыбался и все еще напевал.


Джеффри увидел, как к нему сунули сверток цвета хаки. Это был неисправный парашют американца. Затем американец крикнул: "Это бизнес, милая. Вспомни меня Генриху Восьмому".


Красно-белое вещество выскочило из спины американца и поднялось вверх, а затем превратилось в раздувающийся купол открытого парашюта. Американец, казалось, поднимался, а затем становился все дальше и дальше от гонщиков, совершая плавный спуск.


Джеффри Хокинс, бывший офицер Королевской морской пехоты Ее Величества, прибыл в пышную сельскую местность Вирджинии примерно в тот же момент, что и неисправный парашют. Парашют с грохотом отскочил и снова был пригоден для использования.


Джеффри Хокинс этого не сделал. И не был.


К тому времени, как Римо приземлился, доктор Хиршблум ушел.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Брюстер Форум предоставил Римо комнату в двухэтажном доме, расположенном в центре лабораторного комплекса форума и так же в центре, вне поля зрения любого из частных домов. Это называлось домом для рабочих.


"Если вы заблудитесь, просто спросите дом работников", - сказал директор спортзала.


"Ты хочешь сказать, что мы здесь живем".


"Не мы. Я суперинтендант. У меня есть дом. Работники низшего звена пользуются домом рабочих. Уборщицы, водители, уборщики, офицер службы безопасности ".


"Ладно, - сказал Римо, - все будет в порядке". В его комнате ему разрешалось одеваться стоя, если он стоял на кровати, и, если он хотел, прыгать прямо из душа на свои простыни. Он также мог воспользоваться двумя верхними ящиками комода, нижние из которых были закрыты пружинными блоками матраса.


На самом деле дело было не в том, что комната была такой маленькой, а в том, что кровать была такой большой. Она была выброшена из одного из частных домов и, как и вся мебель в доме для рабочих, не предназначалась для этой комнаты. Римо мог бы сделать сальто на матрасе, которого, по его мнению, хватило бы на три обычные кровати.


"Один этот матрас стоил 1400 долларов", - призналась ему одна из горничных. "Мы всегда покупаем мебель и прочее, что людям не нужно. Это действительно хороший материал, только иногда это выглядит немного забавно ".


Естественно, Римо не мог выполнять свои более экзотические упражнения в спортзале Форума, предполагая, что продолжающееся поддержание пика не слишком истощило его способности, чтобы вообще их выполнять.


Но он всегда мог тренироваться в кровати на спине, и этого могло быть достаточно. Он уставился в потолок и сосредоточился на длинной дороге, которая вилась по внутренней стороне стен санатория Фолкрофт, где он проходил свое первое обучение. Он мысленно ступил на черную гравийную дорожку и почувствовал влажность воздуха, доносящегося со стороны пролива Лонг-Айленд, и почувствовал затхлый послевкусие горелых вчерашних листьев, и он ушел. Пять быстрых миль сегодня.


Глядя на Римо в постели в Brewster Forum, можно было бы увидеть только подергивание мышц ног и регулярное движение грудной клетки в такт тяжелому дыханию. На самом деле, именно дыхание сделало пробежку стоящей, и когда он приблизился к последнему кругу, он начал бежать, напрягая онемевшие ноги, хватая ртом воздух и толкая, толкая, толкая. Он всегда мог быстро проехать последний круг. Но этим утром ноги просто не слушались, и не удалось собрать энергию, необходимую для спринта. Он не допускал мысли, что он, возможно, не сможет закончить последний круг, хотя и не знал наверняка, как он сможет это сделать, и боль стала невыносимой. У него не было столько проблем с тех пор, как он впервые начал бегать.


Он так и не узнал, сможет ли закончить. Раздался стук в дверь его комнаты в доме работников Брюстер Форума. Римо услышал это и, не желая открывать дверь в измученном состоянии, отправился выздоравливать. К счастью, он был в постели, и процесс оказался полным пустяком. Откажитесь от всех нервов, чувств и мышц, отбросьте все средства контроля. Станьте овощем. Воздействие на организм было подобно удару электрическим током в воде. Хитрость заключалась в том, чтобы делать все одновременно, потому что сердце могло пропустить удар, и если остальная часть системы все еще выполняла тяжелые физические нагрузки, оно могло не уловить этот удар.


Но это произошло, и Римо, весь в поту, но дышащий так, словно только что пробудился ото сна, открыл дверь. Он знал, что при нормальном дыхании, отсутствии покраснения от жара пот будет выглядеть как вода.


Мужчина в дверях был позднего среднего возраста, но его лицо было мясистым с резкими морщинами, странно не нарушаемыми круглыми очками в металлической оправе. На нем был темный летний костюм с белой рубашкой и черным галстуком, и он изобразил поистине механическую улыбку, такой невеселой, какой Римо не видел со времен последней президентской кампании.


"Извините", - сказал мужчина с нотками мужества в голосе. "Я Мартин Сторс, ваш инструктор по шахматам. Я не знал, что вы были в душе. Прошу прощения".


"Нет", - сказал Римо. "Я пытался открыть раковину".


"И он взорвался?"


"В некотором смысле".


"Я не думаю, что ты можешь пригласить меня войти?" Он смотрел


в комнате, заполненной кроватями. "Больше похоже на кровать с комнатой


обойти это, нет?"


"Да".


"Ужасно. Ужасно. Человек с вашим талантом и способностями живет в такой комнате, как эта, рядом со слугами".


"Со мной все в порядке".


"Ужасно. Это должно быть объявлено вне закона. Работа в сфере безопасности в любом месте мира - почетная профессия, требующая высочайших способностей, мужества и дисциплины. И они поместили тебя сюда. Я поговорю об этом с Брюстером ".


"Он поместил меня сюда".


Сторс сменил тему. "Я пришел пригласить вас к себе домой ради чести сыграть с вами в игру, и если вы также окажете мне честь, я был бы признателен за вашу компанию за ужином. Я упоминал об игре на днях, когда ты закончил с этими свиньями на мотоциклах, но ты, вероятно, меня не слышал ".


"В любом случае, спасибо, у меня свидание".


"Так скоро?"


"Ну, это своего рода бизнес. Один из сотрудников. Доктор Хиршблум".


"Ах, Дебора. Удивительно. Она редко с кем встречается. Если только не учитывать, что это мозговой центр, и то, что наполняет резервуар в основном, - это слова и еще раз слова ". Казалось, он был очарован своей шуткой.


"Я не уверен, что это такое".


"Хах, никто другой тоже. Ты мне нравишься. Мы должны поиграть".


"Еще раз спасибо, но как-нибудь в другой раз. Сейчас я направляюсь кое к кому на встречу".


"Ах. Извините меня, конечно. Приглашение открыто".


Римо еще раз поблагодарил его и закрыл дверь. Он оделся


в белых брюках и синей спортивной рубашке. Его два


костюмы висели в ванной, дверца шкафа не имела


достаточно места, чтобы открыться.


Сторс ждал внизу. Он извинялся. Он не хотел мешать Римо Пелхэму. Он не был таким напористым, как некоторые люди. Он был не из тех, кто напорист на протяжении полутора миль ходьбы до круга коттеджей. Он дал это понять нескольким лаймам.


"Видите ли, я происхожу из культуры, которая ценит неприкосновенность частной жизни так же, как ценит истинную роль полицейского. Сегодня в этой стране царит насилие, потому что полицию не уважают. Порядок не соблюдается. Теперь, в моей стране, ни одного полицейского никогда не заставили бы жить в помещениях для прислуги, когда в доме живет инструктор по гольфу. Да?"


"Да, что?" - спросил Римо, заметив, как неожиданно быстро для лета наступила ночь. Или это было его воображение или, что еще хуже, потеря связи со временем, ощущениями и осязанием. Он сделал ходьбу на носках так плавно, что знал, что Сторс этого не заметил, и таким образом успокоил себя, что все еще может делать особые вещи и поэтому ему не нужно беспокоиться о своих чувствах. Была ночь.


"Да, вы согласны со мной?"


"Конечно", - сказал Римо. Он начал работать пальцами, тренируя ловкость, играя на скорость. Вы разделили координацию рук, затем сыграли кончиком пальца о кончик пальца, при этом ногти руки просто соприкасались, а затем отступали. Сделано достаточно быстро, это выглядело как нервная молитва.


"Мы живем в ужасные времена. Нет?"


"Это всегда ужасное время".


"Не всегда. И не везде".


"Можно и так сказать".


"Тебе должно нравиться это место. А чтобы нравиться это место, ты должен быть родом из места, которое не такое уж приятное, да?"


"Ты спрашиваешь меня, откуда я?"


"Нет, нет. Конечно, нет. Я имею в виду, если ты не захочешь мне сказать".


"Я не особенно".


"Хорошо. Ты обнаружишь, что я не из любопытных. Я просто тот, кто уважает совершенство. Я уважал твою игру в шахматы. Где ты научился играть?"


"От Делфурма Брески, адвоката из Джерси-Сити", - сказал Римо, придумав имя, которого, как он знал, не могло существовать.


"Тогда вы из Джерси-Сити. Замечательный город".


"Джерси-Сити, замечательный город?"


"Ну, это пошло на спад с тех пор, как у тебя был тот замечательный мэр".


"Кто?"


"Фрэнсис Хейг".


"Этот бродяга был диктатором".


"Да. Ужасный человек. Вы долго работали в Джерси-Сити?"


"Нет".


"Короткая мелодия?"


"Нет".


"Ах. Ты никогда там не работал. Что ж, я не из тех, кто ищет резюме человека при первой встрече с ним. Особенно того, кто мне нравится и уважается, кто подвергся насилию со стороны власть имущих. Я здесь только для того, чтобы предложить свою помощь ".


Римо проработал плечи и шею, используя Сторса в качестве фольги. Если бы он мог выполнять контрольные упражнения чуть ниже уровня осведомленности Сторса, это была бы хорошая проверка обратной связи.


"Знаешь, есть некоторые цивилизации, которые обожают мужчин


от насилия".


"Да. Большинство", - сказал Римо. "Остальные становятся вассальными государствами".


"Верно. Ты светский человек", - сказал Сторс, радостно хлопая Римо по спине. К сожалению, Римо в то время выполнял быстрые отжимания в умственном прыжке во время прогулки. Удар Римо по спине был первым, которого Сторз когда-либо ударил в ответ.


- Ты выглядишь удивленным, - сказал Римо.


"Нет. Ничего. Я просто подумал, что у меня болит рука".


"Это случится, если ты будешь повсюду хлопать людей по спине".


"Это был знак уважения. Сегодня ужасно, что нас не уважают там, где мы должны уважать. В моей стране у нас всегда есть уважение. Это то, что делает мою страну великой. Всегда отлично, несмотря ни на что ".


"Что это за страна?"


"Швейцария".


"Прекрасная страна. Лучшая внешняя политика в мире".


"Да. Его горы - это его внешняя политика".


"Очень хорошо сказано", - сказал Римо.


Сторс отмахнулся от этого как от пустяка.


"Странно, - сказал Римо, - но горы действуют как барьеры, а вода - как канал. Посмотрите на Англию. Маленький остров, который решил использовать свою воду не как барьер, а как средство для создания империи. Теперь они в значительной степени вернулись на свой остров ".


"Британцев переоценивают".


"Одно время они неплохо справлялись. Для маленького острова".


"Ну", - сказал Сторс, повысив голос. "Ну. Кого, черт возьми, они когда-либо побеждали? Наполеон? Он был больным человеком. Умирающий человек. Они избили его, когда он умирал. Нет. Британцы заставляют других сражаться за них ".


"Они неплохо проявили себя в Первой и Второй мировых войнах".


"Они не выиграли те войны".


"Они их не потеряли".


"Они не имели к ним почти никакого отношения. Америка и Россия выиграли те войны. Британцы были похожи на французов, маленькие подхалимы, добивающиеся ваших благосклонностей. Британцы используют вас. Они смеются над тобой за твоей спиной. Разве ты этого не видишь?"


"Я никогда не знал, что над Америкой смеялись".


"Посмешище для всего мира. Конечно, ничего за


"Конечно, нет", - сказал Римо. "Должно быть, приятно приехать из страны, защищенной горами, страны, которая ни оказывает помощь, ни получает ее, страны, единственная функция которой - быть мировой счетной палатой".


"Это милая маленькая страна", - сказал Сторс. "Не великая страна, но приятная. Я горжусь тем, что называю ее домом".


"Что привело тебя сюда?"


"Это прекрасная работа и место для работы. Хорошие условия для меня, чтобы растить мою дочь. Прекрасные. То есть, если вы не полицейский, нет?"


"Нет", - сказал Римо, который закончил свои мысленные приседания и теперь увидел, что в коттедже Хиршблумов горит свет. "Спокойной ночи и спасибо, что проводил меня".


"Это честь. Я уважаю вас. Смотрите под ноги. Здесь кроется зло. Этот трагический несчастный случай с Хокинсом. Я рад, что теперь у нас есть настоящий мужчина в качестве офицера службы безопасности.


"Настоящий мужчина?"


"Да. Я не люблю позорить мертвых, но Маккарти был справедлив... ну, клерком. Тебе нужен мужчина для этой работы. Спокойной ночи. Скоро мы должны играть ".


"Мы сделаем".


И Римо не увидит его снова, пока не победит его за шахматным столом, имея только короля и ферзя, против ферзя, короля, двух коней, ладьи и слона. Это был бы блестящий ход, который ни один шахматный мастер никогда не смог бы выполнить так хорошо.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Человек, когда-то известный как доктор Ханс Фрихтманн, сидел в одном из отделанных пеной кресел аудитории Брюстер Форум и смотрел еженедельное любительское шоу. Они меняли программу от недели к неделе. На прошлой неделе это был отец Бойл с гитарой; за неделю до этого профессор Ферранте с элегической поэзией. Они никогда не называли это любительским шоу и сначала пытались продавать билеты. В первую неделю они продали восемь, на следующей неделе шесть, а затем они прекратили взимать плату.


Он мог видеть, что среди пропавших были новый директор службы безопасности и доктор Дебора Хиршблум. Что ж, это было уже что-то. Это было, несомненно, лучшее представление, чем у доктора Джеймса Рэтчетта, его магии, а теперь и его гипноза.


Он был откровенно обеспокоен. История с автохулиганами - это одно. Но как он избежал падения с самолета и сумел убить Хокинса в процессе? Он желал только, чтобы его работа была закончена. Чтобы он мог покинуть это проклятое место.


Голос Рэтчетта вернул его внимание к сцене.


Доктор Шултер сидел в кресле в центре сцены. Жирное тело Рэтчетта застыло перед сидящей фигурой. Потребовалось шесть минут, чтобы усыпить Шултера, и можно было почувствовать скуку от кашля и вздохов движущихся тел, поскольку только вежливость удерживала персонал форума на своих местах.


"Черные омуты опалесцирующих ночей и глубочайшие из глубинных побегов. Ты спускаешься, блэк-уорд, во тьму и спокойный сон", - мурлыкал голос Рэтчетта. Несколько покашливаний вызвали надменный осуждающий взгляд Рэтчетта и обратно на тарабарщину. Странно, что химик-теоретик, окруженный великими психиатрами и психологами, пытается развлечь их гипнозом. И такой дилетантский гипноз.


Ну что ж. Опасности шпионажа в это десятилетие были разными. Смерть от скуки была возможной. Он слышал, как Рэтчетт призывал вернуться в ужасные времена. Какими были ужасные времена? Давайте посмотрим. Капитуляция была плохой, русская оккупация - еще хуже. Удаление яичек у треммена щипцами? Совсем неплохо, особенно когда перед ним стоял этот профессор-еврей. Профессор-еврей, который пытался исключить его из медицинской школы в Гамбурге из-за предполагаемых садистских действий. Что плохого в садизме? Действительно. Если вы не смотрели на это с небрежной еврейской сентиментальностью или через розовый фильтр еврейского блудливого ребенка, христианской этики. Садизм был хорош. Это было проявлением естественной враждебности до такой степени, что она приобрела свой собственный смысл, свою собственную красоту. Нацистская партия знала это.


Нацистская партия. Единственная здоровая, честная сила в его сознании. И то, как эти тощие, волосатые юнцы осмелились назвать американское правительство фашистским и нацистским. Как они смеют? Американское правительство - не что иное, как лицемерные отбросы, прокладывающие себе путь сквозь историю, одержимые внутренним благополучием и международным общественным мнением. Как они смеют называть это нацистским? Он мог бы показать им нациста. Они должны увидеть нациста! Они должны увидеть того еврейского профессора. Почему этот семитский ублюдок не кричал? Это была плохая часть. Он не кричал. ДА. Это было ужасное время. Ужасно. Как на сцене.


Шултер искал в своем гипнотическом прошлом ужасное время. Затем он вскочил на ноги, пританцовывая вокруг сцены. Скип и еще один прыжок. И его куртка полетела на пол, за ней последовали рубашка, майка. Расстегни брюки и выйди. Затем опустись на костлявые колени. Белый свет сцены отражался голубым от его вспотевшей спины. "Хлыст", - закричал он. "Женщина с хлыстом. Хлыст. Хлыст".


Рэтчетт тяжело дышал. "Кнут", - хором повторил он. "Кнут", издавая негромкие сосущие звуки своими пухлыми губами.


Персонал не был уверен, что произошло дальше. Никто не мог вспомнить точно. Но когда новый директор по безопасности расспросил всех на следующее утро, история была такой:


1) Шоу с гипнозом затронуло то, о чем лучше не говорить и что на самом деле не касается Римо Пелхэма.


2) Доктор Нильс Брюстер вывел обоих мужчин из транса, выскочив на сцену и подражая голосу Рэтчетта.


3) Все были странно встревожены этим эпизодом, и действительно, перестаньте беспокоить людей.


Однако они были бы обеспокоены - еще больше, когда узнали, какую ужасную цену доктору Рэтчетту придется заплатить за свой драматический успех.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Поскольку Римо был выброшен из самолета при попытке поговорить с доктором Хиршблум, для него не было слишком большой цены за то, чтобы увидеть ее. Он даже поговорил бы с Нильсом Брюстером.


Брюстер был высокомерен, как будто в том трагическом происшествии с инструктором по прыжкам в воду был виноват Римо.


"Нет", - сказал Нильс Брюстер через забинтованный нос. "Никаких запросов от доктора Хиршблума. Почему вас это так интересует?"


"Почему в твоем голосе радость?"


"Не отвечай вопросом на вопрос. Мне сказали, что именно так ты ведешь разговор".


"Четверо из пяти руководителей отделов хотят поговорить со мной.


Пятый - нет. Почему?"


"Это твой ответ?" Спросил Брюстер.


"Да", - сказал Римо.


"Я говорил тебе, что ты никогда не поймешь о нас".


"Ну, я собираюсь ее увидеть".


"У тебя нет моего разрешения".


"Как мне ее получить?"


"Ты этого не сделаешь".


"Ты знаешь, что если я щелкну тебя по носу вот этим указательным пальцем, - сказал Римо, поднося указательный палец очень близко к белым бинтам, - я могу причинить тебе всевозможную боль?"


"И ты вылетишь на своей заднице прежде, чем пульсация утихнет".


"Что, если ночью на него упадет кирпич неизвестно откуда?"


"Ты вылетишь на своей заднице прежде, чем она коснется земли".


"Что, если я научу тебя поступать с людьми так, как я поступил с теми головорезами на мотоциклах?"


"Мне скоро шестьдесят, чувак".


"Я мог бы научить тебя проделывать это по крайней мере с двумя людьми".


"Молодые люди?"


"Молодые люди".


Доктор Нильс Брюстер набрал номер своего телефона и сказал в трубку: "Дебора, я подумал, что вы хотели бы сделать вводный отзыв о Римо Пелхэме, новом сотруднике службы безопасности. У остальных есть и ... о. Да, конечно. Конечно, я понимаю. Он вернул телефон в трубку.


"Она сказала, что была занята чем-то другим. Но у вас есть мое разрешение. Я буду отрицать это позже, но, конечно, будет слишком поздно. По крайней мере, вы не рискуете своей работой. Итак, когда мы начнем ..." Брюстер делал резкие движения в сторону молодых лиц и молодых животов, уклоняясь от очень быстрых ударов молодых спортсменов, которых он теперь разорвал бы на части, если бы маленькие придурки осмелились отпускать умные комментарии на дороге, или в ресторанах, или где бы то ни было. Любой


"Через две недели".


"Две недели?" Брюстер выглядел обиженным, обманутым.


"Ну, сначала тебе нужно привести себя в форму. Пробегай четверть мили в день в течение недели, затем полмили на следующей неделе".


"Что-нибудь еще?"


"Нет. Это все".


"Кстати, что у вас за школа нападения? Каратэ, кунг-фу, дзюдо?"


"Вау, ту", - сказал Римо, придумав самое идиотское имя, какое только смог придумать.


"Вау, ты? Никогда не слышал об этом".


"Вот почему это так хорошо работает. Как ты думаешь, что-нибудь действительно хорошее можно было бы продать в спортзале или в книге?"


"Вау, ту", - повторил доктор Нильс Брюстер, стипендиат факультета социологии Фавершема, доктор философии Чикагского университета, автор книги "Человек как враждебная среда".


"Вау, ту", - снова сказал он, и в том месте, где рождаются сны, он увидел, как последний парень его старшей дочери в агонии рухнул на пол.


Теперь Римо был в ее коттедже. Комары и моль устроили массовый митинг у ее окна, и Римо безуспешно отмахивался от них, ожидая ее ответа. Он постучал снова.


"кто это?"


"Ваш офицер безопасности, Римо Пелхэм".


"Чего ты хочешь?"


"Я хочу с тобой поговорить".


"По поводу чего?"


"Я не хочу говорить здесь".


"Приходи завтра".


"Могу я увидеть тебя сейчас?"


"Нет".


"Ты занят?"


"Ты уйдешь!" Это был не вопрос.


"Я просто хочу с тобой поговорить".


Наступила тишина, и жуки хлынули в подкрепление. Стояла невыносимая жара виргинского лета, мертвящая, требующая пота ночь, которая гудела от местных насекомых. И она не ответила.


"Я не уйду, пока ты не поговоришь со мной".


"Брюстер знает, что вы беспокоите одного из его ученых?"


"Да".


"Он этого не делает. Это ложь. Оставь меня в покое".


"После того, как ты поговоришь со мной".


Он услышал приближающиеся к двери шаги. Она открылась, и Дебора Хиршблум предстала перед ним с невеселой терпимостью родителя, отказывающегося поддаваться на манипуляции из-за выходок ребенка. Ее лицо было осунувшимся, но спокойным, подчеркивающим его тонкие плавные линии. Ее глаза были черными драгоценными камнями в обрамлении гладкой, молочно-белой кожи, украшенной веселыми веснушками. Ее ненакрашенные губы были плотно сжаты, ничего не позволяя стоящему перед ней Римо.


"Все в порядке. Что?"


"Я хотел бы с вами поговорить. Могу я войти?"


"Уже поздно".


"Я знаю. Могу я войти?"


Она пожала плечами и жестом пригласила Римо войти. На ней была простая блузка цвета хаки и простые шорты цвета хаки. Она была голой, и ее офис в коттедже был таким же пустым, если не считать книг, сложенных стопками до потолка, и шахматного набора, открытого на маленьком столике, рядом с лампой. Там были металлическая раскладушка и два стула. Она села на койку, но с такой скованностью, что это явно не было приглашением.


"Могу я сесть?" Спросил Римо, кивнув на стул.


Она позволила это.


"Как вы знаете, другие главы отделов форума брали у меня интервью". Она не ответила. Римо продолжил: "И я удивился, почему вы этого не сделали".


"Потому что я не заинтересован".


"Мне было, ну, вроде как интересно, почему".


"Потому что один человек, избивающий семерых нелепых хулиганов, - это не совсем тот внушающий благоговейный трепет научный феномен, которым, очевидно, считают мои коллеги".


"Тогда ты кое-что знаешь о насилии".


"Я учусь у тебя, и мне это ничему не нравится. Я знаю, что Хокинс спустился с твоим парашютом, а ты со своим. Я знаю, что он пытался убить тебя и умер за это ".


"Вы израильтянин, не так ли?"


"Да. Ты это знаешь".


"И насилие оскорбляет вас?"


"Да".


"Разве не все израильтяне должны служить в армии?"


"Да".


"И насилие все еще оскорбляет вас?"


"Конечно, почему бы и нет?"


"Потому что вы, люди, не смогли бы выжить без насилия. Не будучи жесткими. Арабы могли бы добиться мира, не сделав ни единого выстрела. У вас, людей, был бы еще один холокост ".


"Мистер Пелхэм, к чему вы клоните? Что, поскольку люди, которые, к сожалению, сделали наше уничтожение национальной целью, превосходят нас численностью в сто пятьдесят к одному, мне должно нравиться то, что я должен делать, чтобы выжить? Для выживания тоже нужно копать отхожие места. Но вам не обязательно любить копать отхожие места. Чего вы на самом деле хотите? Вас не волнует, что насилие оскорбляет меня. Это вас не интересует. Чего вы хотите?"


"Ну, у меня проблема, и ты способствуешь этому. Видишь ли, я отвечаю за защиту всех здесь присутствующих. И все так много переезжают, особенно ты, что, чтобы действительно быть уверенным, что я могу обеспечить надлежащую безопасность, я должен в целом знать, где я могу связаться с тобой, когда ты мне понадобишься. Это нападение на форум, совершенное бандой мотоциклистов, может быть предзнаменованием грядущих событий. Я не уверен, что они это сделают, но если эти люди попытаются снова, я хочу убедиться, что они не смогут связаться ни с кем из высшего персонала ".


"В английском языке есть слово, мистер Пелхэм, которое прекрасно описывает то, что вы только что сказали. Оно одновременно острое по определению и многозначительное по сути".


Римо знал, что открывает дверь. "Какое слово?" спросил он, готовясь к заслуженным последствиям.


"Чушь собачья", - сладко сказал доктор Хиршблум.


"Это несправедливо, Дебора".


"Это твое имя, Римо, это чушь собачья, если ты будешь отрицать это до самой могилы. Они звали тебя. Они бросают тебе вызов. И они тебя поймали. Или, как вам будет угодно, вы их получили ".


"Сначала они напали на меня, чтобы добраться до вас. Конечно, вы знаете о подобной ситуации. Россия нападает на нас через Израиль ".


"Почему вы должны переводить все на международный уровень? Вы сидите здесь, спрашиваете мое расписание, очевидно, не для того, чтобы защитить меня, потому что вы знаете, что я не нуждаюсь в вашей защите. Так зачем еще тебе знать, где ты можешь со мной связаться, кроме как для того, чтобы причинить мне вред? Верно?"


"Чушь собачья".


"Хах. мистер Пелхэм...."


"Римо, помни".


"Хорошо, Римо. Спокойной ночи".


"Дебора, я хотел бы увидеть тебя снова".


"Я уверен, что ты это сделаешь. Но, пожалуйста. Не таким пугающим образом, как на днях, и не таким раздражающим, как сегодня".


"Пугающий? Ты был напуган? Ты не казался испуганным?"


"Теперь я в ужасе, потому что теперь я знаю, что у тебя даже было время посмотреть на меня и другие пейзажи". Дебора сидела спокойно, но холодная официальная улыбка придавала этому значение. Это не изменилось, и Римо осознал, что личный контроль развивается у людей, когда они часто сталкиваются с опасностью. Они развивают его, или они умирают, или им невероятно везет.


"Хорошо. У меня было время осмотреться. Предположим, что это так. Предположим, что моя защита действительно была нападением. Предположим все эти вещи ".


"Тогда предположим, мистер Пелхэм, что вы не полицейский".


"Хорошо, предположим, что так".


"Тогда ты, должно быть, кто-то другой".


"Тогда я нечто другое".


"Тогда я не чувствую себя комфортно. Я не чувствую себя комфортно, видя подход к атаке, который я узнаю, а затем видя добавленную потрясающую способность делать вещи, которые я вообще не узнаю. Я действительно испугался вчера днем, мистер Пелхэм. И я боялся вас. Я боюсь вас и сейчас ".


"Странно для психиатра".


"Я тоже устал, мистер Пелхэм. Спокойной ночи. Я не знаю, для чего вы на самом деле здесь. Возможно, это даже для того, чтобы быть, как вы говорите, офицером безопасности. Но я видела подобное раньше. Когда я была маленькой девочкой, волонтером из Америки. Он научил нас этому набору, и два дня назад я увидела его на тебе ".


Чиун в Израиле? Невозможно. Сет? Не Чиун обучал сету, явно неуклюжей постановке ног, из-за которой кажется, что ты вот-вот отступишь назад, когда на самом деле ты двигаешься вперед. Это был не Чиун. Первые дни тренировок после поражения электрическим током были.... Конечно, сет. Конн Макклири. Конн Макклири в Израиле?


Дебора поднялась, чтобы проводить Римо к двери. Римо снова сел.


"Этот человек, он тебе нравился?" Спросил Римо.


"На самом деле, вся деревня любила его. Но сейчас он мертв, и эта судьба ожидает всех нас. На самом деле вопрос только в том, когда. И к продлению этого срока мы все преданы, не так ли?"


"Где умер этот человек?"


"Вы, кажется, очень заинтересованы в этом человеке. Почему?"


"Возможно, я знал его".


"Если бы ты это сделал, мне бы больше не пришлось тебя бояться, потому что он был хорошим человеком. Это то, что мы все запомнили о нем больше всего. Он был хорошим человеком. То, чем он зарабатывал на жизнь, не так часто привлекает хороших людей. Он был редкостью. И он умер. И я полагаю, что он, вероятно, умер раньше, чем следовало. Потому что хорошие люди часто не живут долго в некоторых ситуациях ".


Теперь ее голос звучал мягче, и Римо уловил надлом, дрожь эмоций сильнее, чем можно было ожидать, воспоминание, которое навсегда останется слишком свежим.


"Этот хороший человек, - сказал Римо, - он потерял руку?"


"Да", - сказала Дебора.


"И его звали Конн Макклири?"


"Да", - сказала Дебора и закрыла дверь, которую открыла. "Вы знали его тогда?"


"Да", - сказал Римо. "Я знал его".


"Значит, вы работали в американской разведке?"


"Нет, нет", - сказал Римо. "Я знал его. Я знал его когда-то".


"Вы знаете, как он умер?"


"Да".


"Они сказали, что это было в больнице".


"Это было. Это было. В больнице".


И лицо Деборы осветилось улыбкой, теплом и нежностью, тонкой радостью, которую люди, способные понимать красивые вещи, дарят своему окружению.


"Это забавно, и, поскольку ты помнишь Конна, так типично", - сказала она, садясь на стул лицом к Римо. "Когда он приехал в нашу деревню, это было незадолго до обретения независимости, когда напали пять арабских армий, и у нас в деревне была, я думаю, одна винтовка на пятерых мужчин или что-то в этом роде. Я был очень молод".


"Конечно", - сказал Римо.


"Конечно", - рассмеялась Дебора. "Ну, он вызвался проводить специальную подготовку для людей, я не имею права раскрывать, какую, и мы все ждали его. Встревоженный. Все были встревожены. Мой дядя говорил: "Когда американец приедет сюда, он покажет вам всем, что такое технология. Подождите и увидите. Американская организация. "Предполагается, что это большой секрет, и, естественно, все знают об этом и ждут его прибытия. Как комитет по приветствию его тайного въезда в нашу деревню. Ну, его везут на заднем сиденье машины, и я не знаю, знаете ли вы, насколько ценной была для нас тогда машина, но вы можете себе представить, а Конн на заднем сиденье, и вы никогда не догадаетесь ...."


"Он был пьян", - как ни в чем не бывало сообщил Римо.


Дебора захохотала и хлопнула Римо по колену. В ее глазах появились слезы, и она с трудом пыталась говорить сквозь смех.


Римо быстро добавил: "Конечно. Я говорил вам, что знал Конна Макклири".


И его небрежная манера говорить это заставила Дебору в истерике схватиться за стол, чтобы удержаться на ногах. "Пьян", - наконец сказала она. "Он был пьян в отключке. Вы бы видели выражение лица дяди Дэвида. Он продолжал спрашивать водителя, тот ли это человек, и водитель продолжал кивать. Позже мы выяснили, что он пил с тех пор, как его уволили из Токио, кажется, это было за месяц до этого. Пьян? От него воняло. Я имею в виду, когда его выносили, все отступили назад, от него так ужасно пахло ".


"Конн Макклири", - сказал Римо.


"Он был единственным в своем роде. Ему потребовалось три дня, чтобы осознать, где он находится".


"Тогда, должно быть, было большое давление".


"Ну, на самом деле не так уж много для нас. Наши тренировки были предназначены для чего-то другого. Я думаю, мы все верили, что победим. Хотя это было страшно, и я был в то время ..."


"В конце концов, молодая девушка".


"Конечно. В противном случае я была бы старухой, а не невероятно привлекательной, красивой молодой женщиной, которой я являюсь сейчас ".


"Конечно. Ты знаешь, что ты прекрасна".


"Давай. Прекрати это. Я рассказал тебе историю Макклири. Теперь ты расскажи мне одну ".


"Ну, в первый раз, когда я увидел Конна, - сказал Римо, удобно планируя опустить детали, - было.... Нет, дай подумать. В первый раз".


"Нет. Во второй раз", - сказала Дебора. "В первый раз ты мне не скажешь, и все в порядке. Так что расскажи мне вторую мелодию".


Хорошо. Значит, она верила, что он был из ЦРУ или ФБР. Ну и что? Этого следовало ожидать от той работы, которой они здесь занимались в любом случае. Во всяком случае, он раньше использовал ЦРУ в качестве прикрытия.


"Хорошо", - сказал Римо. "Я приходил в себя на больничной койке, а он вкатил этот великолепный ужин с омарами и выпивкой".


"Для кого-то на больничной койке?"


"Мы говорим о Конне Макклири".


"Да", - кивнув, согласилась Дебора.


"И он раскладывает это прекрасное блюдо, оскорбляет доктора и медсестру, велит мне доедать. И он выпивает всю выпивку".


"Конн Макклири", - сказала Дебора, расставляя знаки препинания.


"Но это еще не половина дела. Я никогда не знал человека, который надолго отходил бы от бутылки. Удивительно, что он дожил до двадцати одного".


"Египтяне продвигаются вверх по Негеву. Мы близко к этому".


"Где?"


"Неважно. Ты дашь мне закончить? Кроме того, ничего из этой чепухи о том, где. Почитай мою официальную биографию, если хочешь знать, где."


"Держу пари, они не там, где надо".


"Прекрати это дерьмо, Римо. Просто остановись и послушай. Потому что, если вы хотите поиграть со мной в вопросы и ответы, я могу пойти к доктору Брюстеру и пожаловаться на отвратительное вмешательство со стороны вас, людей типа агентов, и он изобьет вас до полусмерти. Хах."


"Хорошо. Больше никакого дерьма".


"Хорошо. Мы рядом с местом действия, и Конн отчаянно собирает медные трубки. Дядя Дэвид говорит: "Ха. Вот видишь. Секретное оружие. Я тебе говорил. ТЕХНОЛОГИЯ. Американская технология". И Конн ведет себя очень скрытно. Никто не может приблизиться к тому месту, где он готовит свою технологию. Однажды я последовал за ним. И там, за какими-то камнями, обложенный мешками с песком... позвольте мне сказать вам, что мы забиты мешками с песком... у нас должна быть такая защита на Суэцком канале сегодня ... Похоже, что он превратил Синай в мешковину. Ради этого он приказал всем детям очистить всю деревню от мешков с песком. И мой дядя Дэвид руководил этим. Мешки с песком для секретного оружия нашей деревни. Ну, поскольку это настолько сверхсекретно, никому не разрешается смотреть. Но я смотрю. Я знала, что он не накажет меня. Я была его любимицей, но он любил всех детей ".


"Мошенники любят детей?"


"О да. Я полагаю, это была его большая любовь. И я полагаю, что он пил из-за того, что у него никогда не было детей. Он рассказывал нам истории на ночь. Мы все любили его ".


"Конн? Дети?"


"Заткнись. Дай мне закончить. Я переползаю через мешки с песком и заглядываю. Вот он с чашкой под этой медной трубкой, которая вся скручена и подсоединена к маленькому бойлеру. Он сделал глоток, и я не могу описать, как он ждал, пока кап-кап-кап с чашкой. Этот взрослый мужчина, согнувшийся в этой невероятной жаре, которую еще больше нагрели мешки с песком, защита нашей деревни, между прочим, просто ждет кап, кап, кап ".


Римо покачал головой. "Да, это Конн. Но я не могу представить, чтобы он лишил защиты деревню из-за этого".


"Ну, мешки с песком на самом деле были не так уж важны, и он знал, что в течение получаса каждый мешок, который он получал, будет заменен. У нас не было недостатка в песке".


"Все же скажи мне. Что там произошло, что заставило его так ненавидеть арабов?"


"Что ты имеешь в виду?"


"Ну, однажды я слышал, как он назвал арабов злобными подлыми животными. Для Конна обычно было достаточно слова "ублюдок"".


"Я не понимаю".


"Ну, он, должно быть, видел какое-то арабское зверство, которое действительно задело. Вы знаете, что он был рядом".


Дебора копалась в прошлом, и ее лицо было воплощением сосредоточенности. "Нет, нет. Не рядом с нашей деревней. Как вы знаете, мы были на юге, и единственная опасность исходила от египетских завсегдатаев. И с ними все было в порядке. Нет. Конн никогда не имел дела ни с кем, кроме арабов в нашей деревне. И они прекрасные люди. Некоторые, к сожалению, в то время уехали ".


"Что, прости?"


"Конечно. Мы хотели построить страну, а не создавать проблему беженцев. Как вы знаете, мы были беженцами 2000 лет. Некоторые ушли, потому что думали, что мы проиграем, и они не хотели быть там, когда это произойдет. Другие думали, что смогут вернуться и вернуть свои собственные дома плюс наш. А некоторые боялись нас. Но мы никогда не выгоняли их. Никогда. Особенно из нашей деревни. И, конечно, некоторые остались. Например, вице-президент Кнессета. Он араб. Вы знали об этом?"


"Нет, я этого не делал".


"Римо, это кое-что говорит мне о тебе".


"О чем это тебе говорит?"


"Кое-чем из того, чем ты не являешься".


Римо принял заявление и никак его не прокомментировал. Дебора сменила тему. "Я не могу представить ни одного зверства, которое он мог бы увидеть".


"Он был неистовым, Дебби. Могу я называть тебя Дебби?"


"Нет. Дебора. Что могло привести его в ярость?" Внезапно она прижала руку ко рту. Она покачала головой, но в ее глазах был смех. "О, этот человек, он невозможен. Невозможен".


"Что это?"


"Ты знаешь Конна Макклири?"


"Да".


"И я рассказал тебе о перегонном кубе?"


"Да". Римо вопросительно посмотрел на Дебору. Предполагалось, что он сможет кое-что выяснить, и теперь он очень этого хотел.


"Да ладно. Ты знал Конна. Каковы были его точные слова?"


Римо вспомнил, и если бы он так не старался, он знал, что вспомнил бы. "Я не могу вспомнить точно".


"Не могли бы дегенеративные отбросы освежить вашу память?


"Да. Это верно. Именно так он их назвал".


"Ну, тогда, какое величайшее злодеяние на земле для Конна Макклири?"


"Убийство детей?"


"Это трагедия, Римо. Я говорю о Макклири. Зверство".


"Зверство? Дегенеративные подонки?" Он сделал паузу, затем задал почти как вопрос, но это был не вопрос. Он знал.


"Они забрали его все еще?"


Дебора положила руку на плечо Римо. "Египетские ВВС разнесли его вдребезги. Это было бесчеловечно. Они видели мешки с песком, я имею в виду, это было очевидно с воздуха. "Стиллер" сменил цвет, и эта чертова штука светилась ночью. Они ударили по ней из всего, что у них было. "Спитфайры". Вся эта штука. Но, как вы знаете, если вы бомбите кадры, вы не бомбите укрепления или города. Он, должно быть, спас деревню. Но кадры были уничтожены ".


И Дебора, и Римо сказали в унисон: "Дегенеративные отбросы общества".


"Римо, ты бы видел его. Это было все, о чем он говорил в течение нескольких дней. Дегенеративные отбросы общества. Он записался добровольцем на фронт Негева, но его не приняли. Затем он ушел, и я предполагаю, что ваш конфликт с русскими начал накаляться. Шпионская война. И он вернулся к вам на службу. Где, я уверен, вы с ним познакомились ".


"Тише, тише", - сказал Римо.


"И теперь я знаю, почему ты здесь, и я не боюсь. Друг". Она протянула руку, и Римо взял ее.


"Друг", - сказал он. И он наклонился вперед и поцеловал ее в губы. И она поцеловала его.


Она тихо сказала: "Не сегодня". Что на самом деле никогда нельзя сказать, не причинив боли тому, кто тебя хочет.


"Ладно, - сказал Римо, - не сегодня".


"Ты увидишь меня завтра?"


"Я думаю, что смогу это сделать".


"Ты полон дерьма. Ты справишься".


"Возможно", - сказал Римо. И он завел руку ей за спину и притянул к себе, вставая. Они оба стояли, не разжимая губ, и Римо провел рукой по ее блузке, а затем по груди, которую он с жаром прижал.


"Ты ублюдок", - прошептала она. "Я действительно не хотела этого сегодня вечером".


"Почему?"


"Потому что я не хочу, чтобы это было так. Не ты приходишь и тогда... не так. Завтра вечером".


"Ты не хочешь меня?"


"Я хотел тебя с того момента, как ты произнес имя Конна. Твое лицо тогда было прекрасным. Ты проявил доброту, и я здесь так одинок. И на мгновение мы больше не были одни".


"Меня чуть не убили в круге, когда я смотрел на тебя".


"Ты глупый мужчина. Выглядит. Как и любой мужчина. Я просто смотрю на тебя".


"Ты начинал как внешность".


"Римо. Я хочу тебя сегодня вечером. Очень сильно. Но, пожалуйста, я не хочу, чтобы ты приходил и забирал меня. Я не хочу, чтобы ты думал, что можешь просто войти и взять меня ".


"Это было то, чего ты боялся?"


"Нет. Конечно, нет. Я же сказал тебе. Завтра вечером".


"Я мог бы забрать тебя сейчас".


"Да".


"И тебе бы это не понравилось?"


"Я бы с удовольствием. Но, пожалуйста".


Внезапно зазвонил телефон. Это был резкий, настойчивый звонок, и Римо потянулся, чтобы вырвать шнур из стены, но Дебора добралась до телефона первой и вырвалась у него из рук. Она играла в щит с телефоном, пока говорила.


"Да", - сказала она. "Да. Да. Черт возьми. Ты уверен? Это обязательно должно быть так? ДА. Мне очень жаль. Да, да. Конечно. Конечно."


Она повесила трубку и склонила голову набок. "Ничто так не защищает целомудрие, как телефон. Завтра, Римо".


И Римо согласился, как джентльмен. Он осторожно взял телефон в ладонь левой руки и не по-джентльменски правой рукой провел ребром ладони вниз и насквозь, сломав трубку и каретку. Затем он разделил гребаные внутренности на визжащую кучу цветных проводов.


"Завтра", - сладко сказал он и бросил две половинки великой американской технологии на пол.


Дебора улыбнулась. "О, ты большой пугающий мужчина. Ты такой устрашающий". И она подошла к нему, поцеловала и потащила его, как маленького мальчика, к двери. "О, ты такой ужас. Взламываешь телефоны и избиваешь мотоциклистов. О, ты такой ужасный". Она игриво ткнула его кулаком в живот, решительно поцеловала в губы, развернула его к двери, где насекомые все еще пытались собрать кворум, и закрыла дверь, избавившись от самого совершенного человеческого оружия в арсенале нации, как от маленького игрушечного волчка.


И Римо это понравилось. Он сказал себе, что не будет думать о том, как впервые по-настоящему встретил Макклири, который выдавал себя за священника в камере смертников Римо и предложил таблетку жизни на конце креста, Макклири, который подстроил его предполагаемую смерть только для того, чтобы доставить его в то, что мир считал санаторием, чтобы начать обучение, которое никогда не закончится, Макклири, который совершил невероятно глупую ошибку, став уязвимым, Макклири, который, будучи уязвимым, должен был быть убит.


Макклири. Первое задание Римо Уильямса и единственное, которое он не смог выполнить. Макклири, который закончил тем, что выполнял работу Римо, используя свою скрюченную руку, чтобы вырвать трубки из собственного горла на больничной койке. Макклири - тупой ублюдок, который верил, что правильно умереть ради завтрашнего дня, когда такие, как он, не будут нужны. Макклири, который своей смертью впустил Римо Уильямса в его новую жизнь так же надежно, как если бы бинты, прикрывающие его смертельные раны, теперь связывали Римо.


Римо Уильямс, который с тех пор не пропустил ни одного задания. Римо Уильямс. Кто, если бы Dial-a-Prayer в Чикаго произнес что-нибудь из Второзакония в тот полдень, навестил бы той ночью Дебору, вывел бы ее на тихую прогулку. И убил бы ее.


Но добрый преподобный не читал из Второзакония, и Смит дал ему выходной, день от пика. И это был хороший теплый август Вирджинии. Он проведет завтрашний день с Деборой, и он сделает день прекрасным. Это было больше, чем у многих людей.


Но затем доктор Нильс Брюстер обнаружил тело доктора Джеймса Рэтчетта.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Доктор Джеймс Рэтчетт всегда представлял, что его смерть будет драматичной.


В юности у него были видения совершенно белых больничных коек, на которых он прощал людей. Умирая, он простил своих родителей, затем свою сестру. Иногда он фантазировал о том, как умирает с проклятием, вырывая трубку из своей распухшей руки и отказываясь от жизни.


Его мать немедленно перерезала бы себе вены, у его сестры осталась бы неизгладимая рана на всю жизнь. А его отец? Будь проклят его отец. Даже в фантазиях он не мог представить, что его отец был бы очень заинтересован в чем-либо, чем занимался Джеймс. Даже в фантазиях его отцу позвонили бы в его офис на Уолл-стрит, сообщение приняла бы его подтянутая, привлекательная секретарша. Она скажет ему об этом в 6:30 той ночью за коктейлем, прежде чем удалиться в их квартиру.


"Ты говоришь, вырвал это у него из руки?", - спросил бы его отец. "Проклял меня на смертном одре? Хммм. Никогда не знал, что маленький Джеймс способен на это".


Джеймсу было девять, когда у него появились эти фантазии. Когда ему было четырнадцать, у него были другие фантазии. Это был его отец на больничной койке, и Джеймс вырывал трубку из руки своего отца, потому что он только что понял, какой грязной, волосатой, гротескной свиньей он был.


В четырнадцать лет Джеймс готовил отвары. Он раздавал их друзьям. Однажды он дал отвар соседскому мальчику, на пять лет младше его. Мальчик был в коме три дня, и Джеймса отправили туда, где люди следили за тем, чтобы вы не варили яды для питья младшим мальчикам.


Они отправили его в школу Билси, Дорчестер, Англия, где приличные молодые английские джентльмены проходили гомосексуальную фазу. Для Джеймса это была не фаза. Отказавшись от химического оборудования и химикатов, он запретил себе теоретизировать о них. Он продолжил это в политехническом институте Ренсселера в северной части штата Нью-Йорк, где у него было все необходимое оборудование, но он по-прежнему увлекался теорией, поскольку она была намного чище и аккуратнее.


Он получил научную степень в Гарварде и докторскую степень по теоретической химии в M.I.T. Его выпускная диссертация принесла ему международную известность, а его вечерние занятия принесли ему три условных срока за содействие преступности несовершеннолетних. Отсрочка исполнения двух последних приговоров обошлась ему чрезвычайно дорого, истощив его наследство. Это означало, что он не мог продолжить работу над докторской степенью по математике. Ему пришлось бы преподавать. Преподавание означало постоянное общение с людьми, возможно, до пяти часов в неделю.


Затем появился Брюстер Форум. Он мог спроектировать свой собственный коттедж. Конечно, доктор Брюстер понимал, насколько различны вкусы людей, и почему бы не быть разумным? И доктор Джеймс Рэтчетт нашел дом, а иногда даже аудиторию для своего гипноза, которому он научился в детстве, ошибочно полагая, что это гарантирует ему бесконечных любовниц.


Но гипноз предыдущей ночи оставил злобное гложущее воспоминание о чем-то,что вот-вот должно было быть вспомнено, но не желало всплывать в памяти. Это был крик "готов или нет, я иду", а затем ничего не последовало.


Итак. Он бы вырвал это из своей памяти. Чтобы сделать это, нужно быть готовым. Вы не хватаете мысль, как маленького мальчика за шею. Вы дразните ее, уговариваете. Игнорируйте это. Вы чувствуете себя очень комфортно без этого, а затем оно прыгает вперед, чтобы присоединиться к вечеринке.


Доктор Джеймс Рэтчетт разделся и оставил свою одежду за пределами своей особой комнаты. Эта комната была шедевром инженерного искусства - в форме белой чаши, обитой со всех сторон белым винилом, поверх слоя воды, который покрывал полы и закругленные стены так высоко, как только мог дотянуться человек. Знакомые Рэтчетта называли это место его утробой, но он думал о нем как о своем логове.


В комнату он принес свою трубку с кусочком гашиша. Трубка загорелась, когда он нажал кнопку, и Рэтчетт глубоко втянул дым в легкие и задержал дыхание. Он осознал свои конечности: насколько они были далеки и как он задерживал дыхание. Он задержал дыхание навсегда, и его голова ничего не чувствовала. В его голове было совсем не то, что он чувствовал, и он просто выпустил воздух, потому что ему так захотелось. Но ему и не нужно было. Он мог бы задерживать воздух часами. ДА. И снова глубоко. Боже, как это было круто. Он прислушался к прохладе комнаты и ощупал винил на потолке глазами, и внезапно его белая утроба стала очень забавной. Вот он оказался в водяной мишени.


"Миш-меш", - сказал он и истерически рассмеялся. "Миш-меш", - повторил он снова, жалея, что в комнате нет никого, кто мог бы оценить юмор шутки.


И обтянутая винилом дверь открылась. И это была женщина. ДА. Действительно женщина. Возможно, она пришла затянуться. Возможно, он предложил бы ей немного. Но он вообще не стал бы с ней разговаривать. Никаких разговоров.


О, она тоже была раздета, и у нее в руках был хлыст, а там, где у него была фишка, у нее было просто коричневато-светлое пятно. Он бы показал ей. У него не было бы эрекции. Он никогда не мог. Но потом она что-то делала, и у него что-то было. И тогда он сделал еще одну затяжку, а затем .... Оборвал. Крик. Покойся с миром.


Доктор Джеймс Рэтчетт схватился за свой онемевший от жжения пах, но там не было ничего, кроме теплой влажной крови, хлещущей влажной кровью, разбрызгивающейся вокруг него по белому винилу, делая стояние скользким, и он упал, и схватился, отчаянно ища что-нибудь, чтобы остановить кровь.


"Оооо, оооо", - крики вырывались из его легких, когда он скользил по своей комнате к двери. Дотянуться до нее. Выйти. Справка. Но дверь была заперта, и доктор Джеймс Рэтчетт скользнул обратно к центру комнаты и обнаружил, что не может даже прокусить себе путь наружу, поскольку он вгрызался в винил все сильнее и сильнее, а затем его зубы проделали дыру в виниле, и вода хлынула внутрь, смешавшись с его кровью, и он расплескался в розовой луже, в агонии красной смерти.


И тогда он вспомнил, где видел ее, и кто сделал снимки, и почему она теперь убила его.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Нильс Брюстер был весь в поту. Его волосы цвета перекати-поля слиплись от влаги. Его руки размахивали, а рот яростно двигался, выкрикивая какие-то звуки в адрес Римо. Он остановил Римо на гравийной подъездной дорожке возле коттеджа Деборы как раз в тот момент, когда солнце над головой перевалило за полдень. У Римо был выходной.


"Оооо. Оооо. Ого", - сказал ведущий мировой авторитет в области динамики враждебности, человек, написавший то, что многие считали окончательной работой о массовых убийствах. "Ух... ух ... ух", - добавил он, а затем рухнул к ногам Римо.


Это была настоящая паника. Римо опустился на колени и позволил Брюстеру прийти в себя. Опасности шока не было.


Вскоре Брюстер открыл глаза. "Рэтчетт. Ооо. Аааа. Ого".


Было бы бесполезно говорить Брюстеру успокоиться. Только идиоты дают такого рода советы паникующим людям. Сказать кому-то успокоиться, когда он был в панике, означало сказать ему, что вы не осознавали серьезности ситуации. То, что ситуацию нельзя улучшить паникой, не имело большого значения. У человека было что-то настолько потрясающее, что он не смог это передать. Не терять голову, когда он потерял свою, только дай ему понять, что он не достучался до тебя, и заставь его стараться еще усерднее с меньшим успехом.


Итак, Римо сделал то, что считал правильным, хотя и не хотел, чтобы Дебора увидела это из своего окна, если она там стояла.


Он повторил отчаянный вопль Брюстера. "Оооо. Ааааа. Ого", - крикнул он, глядя Брюстеру прямо в глаза.


Римо присоединился к Брюстеру в его истерике, чтобы довести


Брюстер возвращается с ним к согласованности.


- Рэтчетт, - выдохнул Римо.


"Рэтчетт", - выдохнул Брюстер. "Мертв".


"Рэтчетт мертв", - простонал Римо.


"Рэтчетт убит. Кровь".


"Рэтчетт был убит. Там много крови".


И Брюстер кивнул и сказал: "Я только что был у него дома. Его особое место. Он был мертв. Кровь и вода. Он был мертв. Ты".


"Я".


"Да. Сделай что-нибудь".


"Хорошо. Я что-нибудь сделаю".


"Стены. Заборы. Пулеметы. Помогите нам".


"Да, да. Конечно. Помочь тебе. Пулеметы. Заборы. Стены".


"Да. Найдите убийц. Найдите их. Убейте их. Уничтожьте их. Разбомбьте их".


"Да".


"Но не сообщай об этом полиции".


"Нет, нет. Конечно, нет".


"Хорошо", - сказал Нильс Брюстер. Его глаза расширились, он поднялся на ноги. "Мы уходим сейчас".


Он все еще пошатывался, когда они переходили по маленькому мостику через ручей, и Римо мягко направлял его, слегка надавливая на локоть.


"Это его дом?" - спросил Римо, глядя на большое белое яйцо с окнами.


Брюстер кивнул. "Я не видел его этим утром. У нас была назначена встреча на 9 часов, и он всегда пунктуален. Я просто хотел объяснить ему, что, по моему мнению, его гипноз зашел достаточно далеко и что нам следует поискать какую-то другую форму его художественного самовыражения. Но он не появился и не отвечал на телефонные звонки. Поэтому я пришел сюда. У него есть специальная комната, очевидная имитация его концепции утробы. И он был там, и дверь была заблокирована снаружи ".


Солнце играло над домом, когда они приближались к нему, как будто варило его для яичного салата на обед.


"Мне это нравится", - сказал Римо.


"Это никому не нравится".


"Мне это нравится. Я думаю, что это отличная идея для дома".


"Это гротеск", - сказал Брюстер.


"Это твое мнение".


"Это мнение всех на форуме Брюстера".


"Нет, это не так".


"Нет? Кому это нравится?"


"Мне это нравится".


"Ах, ты. Ну, я говорю обо всех".


"Я кто-то".


"Ты наш офицер безопасности".


"Но я кое-кто".


"Да. Хорошо. Если вы хотите посмотреть на это с другой стороны. Он там. Я ничего не трогал ". Брюстер стоял у входа. Дверь была приоткрыта.


Римо кивнул. "В подобной ситуации действительно трудно удержаться от паники", - сказал Брюстер. "Возможно, вы не заметили, но я был на грани паники. К счастью, я обладаю невероятным самоконтролем. Но это довело меня до предела ".


"Хорошо", - тихо сказал Римо. Как и большинство жертв паники, Брюстер не помнил своих действий. Он даже не помнил, как упал в обморок. "Оставайся здесь, Нильс".


"Зовите меня доктор Брюстер". Он прислонился к дверному косяку, все еще дрожа. "Мы были бы в ужасном положении, если бы я был из тех, кто теряет голову", - сказал он.


"Да, доктор Брюстер, мы бы так и сделали", - сказал Римо.


"Зовите меня Нильс", - сказал Брюстер. Римо ободряюще улыбнулся и прошел в гостиную. Он заметил камин, ведущий в особое убежище Рэтчетта. Там был Рэтчетт, обнаженный, его тело наполовину покрыто розовой лужей воды и крови. Его лицо превратилось в окончательно застывшую маску ужаса. Римо протянул руку, осторожно, чтобы не расплескать жидкость, и перевернул Рэтчетта. Вот и все, как они это сделали. Теперь они напали на ученых, и, чтобы спасти их, возможно, придется их убить. Если он сейчас позвонит в полицию, следующим отрывком из "Набирай молитву" вполне может быть Второзаконие. Римо осторожно отступил назад и взял телефон Рэтчетта. Это был уязвимый телефон. Но он не занимался бизнесом.


Он набрал справочную, узнал номер доктора Деборы Хиршблум и набрал его. Телефон зазвонил. И зазвонил. И зазвонил. Римо невидящим взглядом поднял глаза к потолку, невидящим взглядом уставился в пол и нетерпеливо присвистнул. И тут зазвонил телефон.


"Черт", - сказал он и повесил трубку.


Он вышел на улицу.


"Шокирующе, не так ли?" - сказал Брюстер.


"Что?" - спросил Римо, все еще думая о телефонном звонке.


"Ты выглядишь расстроенным".


"О. Да. Шокирующая сцена. Ужасно".


"Если бы ты был так же знаком с насилием и его динамикой, как с человеческой формой самовыражения, если бы ты был так же знаком с ним, как я, возможно, тебе было бы легче, сынок".


"Полагаю, да", - сказал Римо. Черт возьми, ее не было дома. Это был его выходной. И он планировал провести его с ней. Весь день и всю ночь. И теперь ее не было дома.


Доктор Брюстер полез за чем-то в карман и достал трубку и разорванный кисет с табаком. "Как, черт возьми, это произошло?" сказал он, глядя на разорванный кисет так, как будто он его предал. "Мои штаны тоже грязные. Должно быть, я задел что-то". Он раскурил трубку.


"Насилие - странная вещь", - сказал доктор Брюстер, размышляя о дыме. "Многие люди так и не научились принимать его как часть жизни".


Она должна была быть дома. Ладно, может быть, она просто вышла за чем-то. Может быть, она просто прикалывалась. Играла в игру. Или, может быть, она передумала. Сука. Маленькая израильская сучка передумала.


Двое мужчин вернулись в центр форума, ученые разговаривали, размышляли, объясняли, разглагольствовали, рассматривая элементы жизни и смерти в интеллектуальной перспективе. Римо Уильямс планировал. Если бы она просто пыталась заставить его ждать, он был бы очень небрежен. Сказал бы, что не был уверен во времени. Она опоздала? О. Или, может быть, он исчезнет на некоторое время и сам опоздает. Нет. Он увидит ее и скажет, что она незрелая.


"Видите ли", - объяснил Брюстер. "Несмотря на то, что вы полицейский, вы не до конца приняли факт насилия как неотъемлемую часть человеческой жизни. Вы не смирились с совершенно очевидным фактом, что человек - убийца. И его величайшая добыча - это сам человек. Хищник. Лишь на позднем этапе развития он стал травоядным. Чрезмерная реакция на насилие в более отсталых американских общинах - это вспышка сублимации насилия. Которое на самом деле не является болезненным. Насилие - это здорово, по-человечески. Жизненно важно ".


Может быть, он назвал бы ее жидкой и просто ушел. Но что, если бы она рассмеялась, когда он это сказал? Хуже того, что, если бы ей было больно? Он извинился бы и обнял ее. Но если бы ей действительно было больно, она бы ему не позволила. Нет. Не Дебора. Она бы рассмеялась. Прямо ему. Ему в лицо. Тогда бы он рассмеялся. Тогда все было бы в порядке.


"Я знаю, что это сложно, сынок, но, как я объяснял какому-то генералу или другому, нет, конгрессмену, я полагаю ... ну, в любом случае, одна из этих вещей. Я сказал ему, что, возможно, полицейские, подобные вам, наименее способны справиться с насилием и поэтому их привлекает это как профессия. Вы знаете, что именно так мы получаем финансирование?"


"Что?" - спросил Римо.


"Как мы получаем финансирование, сынок", - объяснил доктор Брюстер. "Ты эксплуатируешь их маленькие мечты или страхи. Неважно".


"О чем ты говоришь?" Спросил Римо. Он позаботится о Деборе позже. "Мне было трудно понять".


"Наше финансирование, сынок. Способ получить финансирование - это решить, чего ты хочешь, а затем добавить то, что может понадобиться правительству. В качестве запоздалой мысли. Например, наше исследование о жизни сообщества в бою ".


"Да?"


"Что ж, это оплатило эксперименты Шултера на животных и этнические исследования Бойла".


"Понятно", - сказал Римо. "А твой маленький план завоевания мира?" Он небрежно обронил это упоминание.


"На это куплено поле для гольфа, аудитория и еще около пяти лет практически все, что мы захотим. Я не знаю, почему я тебе так доверяю. Я просто доверяю. Я хорошо разбираюсь в мужчинах ".


Он, подумал Римо, как и большинство людей, которые этим не занимаются, очень плохо судит о себе. Сейчас он доверял, потому что чувствовал себя в безопасности. Очевидно, он воспринял озабоченность Римо Деборой как шок от убийства Рэтчетта и больше не чувствовал угрозы со стороны кого-то, кто, возможно, был выше паники.


"Есть ли план завоевания мира?"


"Да, конечно. Вы могли бы завоевать мир с 50 000 человек. При условии, что остальной мир захочет быть завоеванным. Ха. Видите ли, для этого требуется сотрудничество проигравших. Но мы не собираемся включать это в какое-либо исследование по крайней мере в течение трех лет, по крайней мере, до тех пор, пока у нас не появится другой источник финансирования. Ваша работа у нас в безопасности еще три года ".


Так что, в конце концов, это была просто афера. Все федеральные фонды, секретность, работа КЮРЕ, смерти Маккарти, Хокинса и Рэтчетта - все это было сделано только для того, чтобы позволить этим безобидным ничтожествам продолжать считать дни за днями, накачивать носорогов наркотиками и замедлять сердцебиение. Чертова суета.


"Я полагаю, Дебора работала над этим планом".


"Не называйте ее Деборой. Она доктор Хиршблум. Лично я не возражаю, но вы знаете, как некоторые из этих врачей становятся. Нет, на самом деле, она ни в малейшей степени не была заинтересована. В последнее время у меня сложилось впечатление, что ее не интересует ничего, кроме шахмат. Прекрасный ум. Но, боюсь, очень непродуктивно ".


"Э-э-э", - сказал Римо, который внезапно заметил, что ходит в своей прежней манере, естественной походкой своей юности и ранней зрелости. Теперь его пик быстро падал. Теперь несколько раз в день он был вынужден мысленно возвращаться в свою маленькую комнату, где ждал Чиун. Но эффект проходил все быстрее и быстрее. Его жизненные силы убывали.


Брюстер бессвязно рассказывал о своем плане завоевания мира. Конечно, это можно было бы осуществить, если бы каждого солдата в армии можно было довести до двадцати процентов боеспособности. Римо шокировал тот факт, что средний мужчина использовал менее десяти процентов? Но, по словам Брюстера, еще никто не достиг двадцати процентов. Он даже не был уверен, что человеческое существо может выжить, используя двадцать процентов своих возможностей. Так что, в некотором смысле, форум действительно приносил правительству прибыль. Блестящий план, который был невыполним. Генералам нравятся такого рода вещи.


Римо попытался сосредоточиться на комнате, но тротуар все еще сильно стучал по его пяткам. Он втянул кислород глубоко в пах, но все еще чувствовал одышку. Он подумал о Деборе и на мгновение испытал радостное возбуждение. Он понял. Ее не интересовала работа в Brewster Forum, потому что она пришла работать не в Brewster Forum.


Она была агентом, все верно. Ее самообладание доказывало это, даже когда она боялась его. И она начинала влюбляться в него. Отчуждение их жизней было разрушено, и оба разделили первые порывы узнавания кого-то. Вот почему все так хорошо развивалось прошлой ночью.


И Конн Макклири был ключом. Израильтяне не позволили Конну вести его священную войну против арабов после того, как они осквернили святость его стилла, потому что, проще говоря, Конн Макклири был в Израиле не для того, чтобы сражаться с арабами или даже обучать людей сражаться с арабами.


Конн Макклири, мастер персональной атаки, обучал людей искать другого врага. И это также объяснило бы, почему он вызвался добровольцем и почему Дебора не назвала настоящее название своей деревни, и почему, если это было так секретно, присутствие арабов никоим образом не обязывало.


Эта маленькая деревня была первой тренировочной площадкой для агентов, которые следили за теми, кто обрабатывал людей в печах, сдирал человеческую плоть для абажуров, отрывал гениталии плоскогубцами, ставил эксперименты на младенцах, женщинах и мужчинах, чтобы узнать, сколько времени требуется для возникновения шока при отрыве органа или когда женщине связывают ноги во время родов. Деревня была тренировочным полигоном для людей по выслеживанию нацистов, и Дебора шла по следу одного из них.


И этот человек, должно быть, убийца, тот, кто сообщил о смерти Маккарти, а теперь и Рэтчетта. Потому что они каким-то образом помешали его плану заполучить компрометирующие фотографии сотрудников Форума. Но зачем ему были нужны эти фотографии? Вероятно, чтобы шантажировать персонал, чтобы тот выдал ему маленький план завоевания мира. Что ж, шутка была в его пользу. План завоевания мира был мистификацией, всего лишь способом Брюстера получить больше федеральных средств.


У Римо был бы хороший выходной. И если бы Дебора попросила его об этом, он помог бы организовать похищение или убийство того, за кем она охотилась. Он показал бы ей, насколько он хорош. А потом они занимались любовью.


"Вы знаете, - сказал Римо доктору Брюстеру, - сегодня прекрасный день". Они были в телефонной будке на углу. Я сейчас выйду".


"Ты не собираешься звонить в полицию или что-то в этом роде. Я имею в виду, что ты собираешься делать?"


"Я позабочусь об этом", - заверил Римо.


"Ты уверен, что сейчас с тобой все в порядке? Раньше ты был сильно шокирован, сынок. И я бы не хотел, чтобы ты делал что-то, что могло бы тебя смутить или что-то в этом роде. Не многие люди могут смириться с насилием, которое мы видели сегодня, и я хочу, чтобы вы знали, что я не держу на вас зла за это ".


"Спасибо", - сказал Римо. "Но я думаю, что смогу с этим справиться".


Брюстер по-отечески положил руку на плечо Римо. "Я уверен, что ты сможешь, сынок. Я уверен, что ты сможешь. И если полиции понадобится дополнительная информация, я буду прямо здесь".


"О, я думаю, у меня есть большая часть необходимой им информации", - сказал Римо. "Кто-то отрезал доктору Рэтчетту пенис, и он умер от шока, вызванного потерей крови, когда барахтался в розовой луже запекшейся крови. Они узнают наверняка, когда извлекут его легкие при вскрытии ".


Доктор Нильс Брюстер глубокомысленно кивнул и рухнул на гравий перед кабинкой в глубоком обмороке. Римо убрал трубку с того места, где она упала рядом с головой Брюстера. Он все еще был зажжен и мог поджечь волосы перекати-поля.


И в тот день добрый преподобный сообщил Римо несколько восхитительных новостей. Он не только был не в себе, но и должен был уехать. Немедленно. Римо произнес номер на магнитофон и стал ждать. Доктор Брюстер блаженствовал в стране аута.


Мимо проехала машина, и водитель предложил помощь. Это была Анна Сторс, блондинка с жестким лицом. Римо сердито отмахнулся от нее, и с жестким блеском в глазах она вдавила педаль газа и умчалась.


Римо тихонько присвистнул про себя, удерживая рычаг локтем. Возможно, когда-нибудь он установит рекорд по удерживанию трубки, не двигаясь. Книга рекордов Гиннесса: Римо Уильямс, три часа пятьдесят две минуты. Давайте послушаем это ради чистой жизни и дорогостоящего обучения. Но как кто-то мог позировать людям на секс-фотографиях без их ведома? Гипноз? Слишком сильно. Слишком сильно. Должно быть, это наркотики.


Раздался первый звонок, и Римо отпустил подставку.


"Что теперь?" Голос Смита звучал сердито. Это означало, что он был счастлив.


"Я бы хотел остаться на день. Здесь".


"Нет".


"У меня есть кое-что, над чем я работаю".


"Нет", - сказал Смит. "Просто делай то, что ты должен делать".


"С одним из присутствующих здесь людей произошел несчастный случай".


"Все в порядке. Не имеет значения".


"Я знаю об этом маленьком плане".


"Забудь об этом".


"Разве тебе не интересно?"


"Если я увижу тебя через год или около того, ты сможешь рассказать мне все об этом".


"Ну, почему ты так внезапно ушел?"


Наступила тишина. А затем Смит сказал спокойным, но полным боли голосом: "Вы спрашиваете меня "почему"?"


"Мне жаль. Мне действительно жаль".


"Я тоже. Я отнесу это к чрезмерно длинному пику".


"Ну и пошел ты", - сказал Римо. "Вы, придурки, установили пик, не я".


"Смотри. Отдыхай".


"Я не уйду, пока не узнаю причину. Я хочу остаться еще на один день".


"Если хочешь знать, этим занялось другое агентство. Помнишь малярный цех? Что ж, он стал международным, и они работают с союзником. Через двадцать четыре часа это место будет кишеть агентами. Сейчас мы не нужны. Итак, если вы вдруг почувствуете необходимость оказать какую-то общественную услугу, которая не входит в ваши обязанности, почему бы вам не помочь с вывозом мусора?"


"Я хочу этот дополнительный день".


"Почему?" Смит начинал раздражаться.


"Тебя бы удивило, если бы я сказал, что хочу переспать". Римо использовал жесткие выражения, чтобы Смит не заподозрил привязанности.


"Кто-нибудь особенный?"


"Один из ученых".


"Не та ли это фея?"


"Нет. доктор Хиршблум".


"Римо". Голос Смита внезапно стал резким и властным. "Держись от нее подальше. Она наш союзник, и она будет работать с нашими людьми, чтобы расхлебать этот бардак. Она укажет на цели ".


"Она будет работать лучше, если ее хорошо трахнуть".


"Оставь ее в покое".


"А как насчет секс-фотографа?"


"Все это часть одного и того же. Шантаж против правительства. Говорю вам, это в надежных руках. А теперь убирайтесь оттуда, пока вас не арестовали за праздношатание. Мы закрываем этот номер. Мы свяжемся с вами. Вы заблудитесь, пока мы этого не сделаем. Это приказ ".


Римо повесил трубку. К черту Смита и к черту Кюре. Он оставался и проводил свой день с Деборой. Вот и все. Неповиновение. Он достиг пика слишком надолго. Если бы он ошивался поблизости, они бы преследовали его, чтобы подставить. Но подстава - это не доведение до конца, и он не был той частью, которую легко заменить. Или был?


Что ж, если уж на то пошло, он не мог придумать лучшей причины для ухода. Конрад Макклири выбрал патриотизм. Римо Уильямс выбрал женщину. Возможно, в другой раз он чувствовал бы себя по-другому. Но сегодня было сегодня, и был август, и он собирался передать это Деборе, а затем пойти в ресторан Хенричи в Дейтоне, штат Огайо, на ужин в среду вечером, и продолжать посещать ужины в среду вечером, пока они его не найдут.


Повинуясь импульсу, он снова набрал Dial-a-Prayer. Запись повторила его: "Номер, по которому вы дозвонились, не рабочий".


Быстро.


Снаружи Брюстер приходил в себя. Первые слова, которые он сказал Римо, как только тот восстановил равновесие, были "С тобой все в порядке, сынок?"


"Да, Нильс. Спасибо тебе" . .


"Тебе нужна помощь?"


"Я...." Римо сделал паузу. "Не смог позвонить в полицию".


"Все в порядке. Я понимаю. Ты прошел через ад. Быть офицером безопасности - очень трудная работа".


"Я не знаю, смогу ли я продолжать эту работу. Не сейчас".


"Да, ты можешь", - твердо сказал Брюстер. "Потому что мы удваиваем твою зарплату. Ты первый полицейский, достаточно подходящий для этой работы. И все. Не говори "нет". Я знаю мужчин. Ты первый, кто достаточно хорош для Брюстер Форум. Я позвоню в полицию ".


Римо поблагодарил доктора Брюстера, который сунул десятицентовик в телефонную трубку и набрал номер экстренной помощи, указанный на табло над прорезями для монет. Он подмигнул Римо, сделал правой рукой знак "о'кей" и начал что-то бессвязно бормотать в трубку.


Римо помахал Брюстеру, который дико жестикулировал свободной рукой, крича в трубку: "Мертв. Аааа. Мертв. Оооо. Справка. Мертв. Форум Брюстера. Кровь."


И Римо побрел прочь, переступая с ноги на ногу, теряя равновесие и смеясь над собой. Прилив расслабленности мог бы объяснить, почему он собирался вступить в первый период затемнения в своей жизни.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Человек, когда-то известный как доктор Ханс Фрихтманн, осмотрел новые негативы. Освещение было не таким хорошим, как на других, но сойдет. И набор был завершен. Он приложит все усилия, чтобы ни один неграмотный коп не украл их, как Маккарти, должно быть, сделал с первым комплектом. Ничтожная ирландская жизнь ради блестящего плана. Забавно, как блоха может засорить отличный двигатель.


"Ну, неважно. Еврейка была последней. К животным можно было бы почти привязаться, если бы они не были такими надоедливыми.


Средний немец этого не понял. Они пожинали плоды, но они не хотели знать о грязной работе. Они почти избавили мир от евреев, и оценил ли мир это? Как они ожидали, что от евреев избавятся, если не травя их газом и сжигая?


О, конечно, все дома ликовали, когда ты был на вершине и им не пришлось пачкать свои милые ручонки. Но когда ты проиграл, это был шок. Никто не был политиком. Не тогда, когда ты проиграл. Но они приветствовали вас, когда вы побеждали. Ожидали ли они, что евреи исчезнут без массовых убийств? Просто пожелав? Конечно, это было неприятно. Это была цена, которую нужно было заплатить. Было даже несколько евреев, которых он спас бы, если бы мог. Некоторых он уважал больше, чем немцев. Но если вы начали делать исключение здесь и исключение там, то где вы были? Евреи. Все кончено.


Он не просил, чтобы евреи были в этом мире. Он не отправлял их туда. Не делал их такими, какими они были. Он строил лучший мир. И если для этого требовались какие-то неприятности, то это делали определенные храбрые люди. Никто не видел Германии, которую видел он, и не жил в Германии, в которой жил он. Хаос. Беспорядок. "Дер Фюрер" положил этому конец и вернул Германии ее душу.


Но немцы подвели партию и нацию. Потому что они не были достойны своего наследия. Небольшая неприятность, и они рухнули, а потом каждый из маленьких лицемеров бегал вокруг, говоря, что он не знал, что ему жаль. Что ж, они были недостаточно сильны, чтобы знать, только чтобы пожинать плоды. Они могли знать. Доказательства были налицо.


Куда, по их мнению, отправились все евреи, которые исчезли в товарных вагонах? К Гроссингеру?


Он должен был смеяться над этим. Даже генералы в своих машинах и со своими причудливыми слугами. Отворачивали головы, корчась в конвульсиях, чтобы не видеть крови, через которую ему приходилось проходить ежедневно. И он был врачом. Но он был немцем и нацистом.


Их чистые руки. Свиньи. Смотрят на него свысока. Как они смеют, эти генералы? Он вспомнил ночь у Хорхера в Берлине. Это был отпуск из лагеря в Польше. Он послал выпить молодому штабному офицеру, сидевшему со своей подругой за соседним столиком. Напиток вернулся нетронутым.


"Что? Офицер Африканского корпуса отказывается выпить? Я никогда не слышал о таком".


Он сказал это со всей возможной теплотой. В конце концов, все они были немцами, особенно при новом порядке. Он окончил медицинскую школу, сын плотника. Так что офицер, очевидно, принадлежал к аристократии. Но что это значило сейчас? В новой Германии все они были одним целым. Одна раса. Раса господ.


"Вы не разделите выпивку с коллегой-офицером?" спросил он. И высокомерная свинья ответила:


"С коллегой-офицером я бы так и сделал".


Это сделало свое дело. "Ты думаешь, тебе здесь так хорошо, ты ешь лучшую еду, пьешь лучшие вина. Почему ты так хорошо живешь? Из-за меня".


Офицер пытался игнорировать его. Но нельзя игнорировать человека, который отказывается, чтобы его игнорировали.


"Я вижу, ваша подруга ест деликатно. В наших лагерях у нас нет такой роскоши, как деликатесы. Мы должны вырывать золотые зубы из голов евреев, потому что Германии нужны деньги. Чтобы заплатить вам и поставить вино на ваш стол. Отечеству нужны волосы еврейских детей и одежда подвергшихся обработке людей.


"Как ты думаешь, кто ставит еду на этот стол? Это я. Убивая низшие расы, чтобы вы могли жить в своем хрупком комфорте. Знаете ли вы, каково это - вырвать чьи-то яички? Но я должен, поэтому мы узнаем больше о репродукции для вашего удобства.


"Эй, леди высокого класса! Ты когда-нибудь видела столько людей в канаве, что кровь просачивается сквозь землю, которая ее покрывает? Это хорошо сочетается с твоим шоколадным муссом? А? Как это проходит?"


Они, конечно, ушли. Сбежали, оставив грязную работу людям, достаточно сильным, чтобы ее выполнять. Естественно, в ту ночь его арестовали за нарушение общественного порядка и строго отчитали за распущенный язык. Но врачей было мало. И эсэсовцы понимали, несмотря на то, что говорили о них после войны.


Он положил негативы обратно в конверт. С ними у него был как раз тот клин, который он мог подарить своим новым работодателям, которые, по стечению обстоятельств, тоже строили великий новый мир. С ними можно было бы легко начать эффективно работать. О, не для того, чтобы получить что-то важное сразу, а для того, чтобы заставить ученого посетить город в другой стране и просто поговорить о разных вещах. Эти фотографии могут поработить величайшие умы Америки на всю их жизнь.


Идеальный план. Почти разрушенный тем ирландским полицейским, но спасенный. Новый полицейский? Что ж, он был чем-то большим. Удачливее Маккарти и лучше. Но он все еще был всего лишь полицейским, и в любом случае было слишком поздно что-либо предпринимать. Доктор Ханс Фрихтман позволил себе немного пожалеть о том, что его не будет рядом достаточно долго, чтобы преподать Римо Пелхэму последний постоянный урок.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Сначала была записка.


Деборы не было дома. Дверь была не заперта, в коттедже ее не было, а на столе лежала записка, запечатанная в конверт с именем Римо. Сука. Маленькая еврейская сучка. Та маленькая шлюха, за которую Римо был готов умереть, просто чтобы трахнуться. Она, вероятно, отдала это за шекели.


Смит был прав. Он опускался так быстро, что был неспособен к правильному суждению. Она дала ему почувствовать и обошла его. Быстро и аккуратно.


Что ж, он найдет ее. Он найдет мисс Квик и Аккуратность и сломает ей руку. Просто чтобы ты знала, детка, ты не настолько хороша. Нет. Неважно. Он прочтет записку и уйдет. И если он когда-нибудь увидит ее снова, он убьет ее, потому что она узнает его.


Он разорвал конверт, не потрудившись включить свет, но читая при свете послеполуденного солнца, слабо пробивающегося через окна.


"Дорогой Римо".


О, какой же маленькой говнючкой она была. Пизда.


"Я никогда не говорил тебе, почему я особенно любил Конна Макклири".


Потому что он трахнул тебя, когда тебе было три. "Я был уродливым ребенком со множеством веснушек. Молодежь, как ты знаешь, может быть жестокой". В отличие от женщин.


"Другие дети мучили меня из-за моих веснушек. Моим детским прозвищем на иврите был эквивалент дерьмового лица".


Даже тогда они знали.


"Однажды Конн услышал это замечание. И он выглядел удивленным. "Ты знаешь, - сказал он, - что женщина без веснушек подобна ночи без звезд?" И, конечно, другие дети сказали: "а как насчет девочки?" И он сказал им, что девушка с веснушками подобна заре жизни, красоте нового дня, и она так прекрасна, что, подобно сияющему солнцу, некоторые люди не могли сразу разглядеть эту красоту. Думаю, с этого все и началось. Я просто всегда верила, что буду красивой, и ничто так не может покончить с реальностью, как это. С этого, конечно, у меня разболелась голова. Конн, вероятно, был в сумке, я не помню. Но такие разговоры легко воспринимать. В любом случае, Римо, я вырос в доме, куда время от времени уходил мой отец. И хотя они не хотели для меня такой жизни, я последовал ей. Думаю, я должен был следовать ей. Может быть, я хотел следовать ей. Вы видите достаточно цифр, вытатуированных на руках людей, и слышите достаточно историй, и вы знаете, что вы должны делать.


"Это то, что привело меня сюда. Один из них. Вы когда-нибудь слышали о Хансе Фрихтманне? Мясник из Треблинки? Здесь, на Форуме.


"Я не должен был тебе этого говорить, но это не имеет значения. Я уже совершил так много ошибок с тех пор, как встретил тебя, что сообщение тебе об этом в печати, вероятно, не будет иметь значения. Я люблю тебя, Римо. И если бы я увидел тебя снова, я был бы безнадежно влюблен. И поскольку ты тот, кто ты есть, а я тот, кто я есть, этого не могло быть. Возможно, я обманываю себя, полагая, что вы не вводили меня в заблуждение. Если это так, я приветствую вас. Но тогда это заблуждение о твоей любви я буду лелеять до последней долгой ночи без звезд.


"Я думаю, все мы несем свою историю как крест, а свои судьбы как дураки. Но иногда мы должны поддаваться логике. И логика нашей ситуации такова, что наша любовь уничтожила бы нас. Если бы мы только могли стряхнуть наши обязанности, как старую пыль. Но мы не можем. Бешеные собаки все еще бродят по миру, и ради тех, кого мы любим, мы должны искать их, постоянно борясь за то, чтобы сохранить нашу человечность, несмотря на необходимость сражаться с собаками как с собаками.


"Мы дали друг другу всего час и обещание. Давай дорожить этим часом в тех маленьких уголках, которые делают нас добрыми. Ты добрый и действительно очень нежный. Не позволяй своим врагам когда-либо разрушить это, дорогая. Ибо так же верно, как течет Иордан, мы, если сохраним эту доброту, встретимся снова в то утро, которое никогда не кончается. Это наше обещание, которое мы сдержим. Я люблю тебя, Римо.


"Дебора".


Ну и черт. Это женщина для тебя. Конечно, она любила его. Как еще она могла назвать его добрым, и умным, и нежным? Полная глупость всего этого. Римо перечитал письмо еще раз и почувствовал себя очень хорошо. Затем он разорвал его, потому что предупреждения были мерами предосторожности, и поджег клочки спичкой. Она, очевидно, заканчивала свое задание, и Римо, как он с болью понимал, только мешал бы этому. Итак, проще всего было поехать в Дейтон, а затем купить билет до Чикаго, и там найти кого-то, кто отдаленно похож на вас и у кого есть паспорт. Затем добрый и обходительный Римо Уильямс что-нибудь сделал бы с бедным ублюдком, покинул страну и направился в Израиль, в тот город в Негеве.


Он пойдет туда, найдет ее родителей и будет ждать. Он скажет ее родителям упомянуть какую-нибудь фразу из записки. И она прибежит домой. КЮРЕ все равно найдет его. Что ж, он что-нибудь придумает. Все эти размышления и контрдумывания в любом случае доставляли беспокойство. Черт возьми, может быть, он просто найдет ее сейчас, и они оба куда-нибудь поедут.


Римо смотрел, как сгорает последний клочок бумаги, и, выходя из коттеджа, случайно налетел на дверь. К черту это. Все натыкались на двери.


Теперь он устал, очень устал. Солнце иссушило его, и ходьба истощила его. Он споткнулся на дорожке. Он слишком долго и сильно нажимал, и теперь он сбегал. Теперь он вспотел по-настоящему. Настоящий пот от послеполуденной жары. Он снова споткнулся.


Он поднял глаза и увидел кабинет Брюстера. Он немного отдохнет там, а затем уйдет. Стефани была у двери, но ему не хотелось разговаривать. Он попытался погладить ее по голове. Но необъяснимым образом его рука промахнулась, и он упал во весь рост на ковер с белым медведем. Он дополз до дивана и взобрался на него. В прохладе кондиционера он задремал. Выходим.


Затем был сон. Это был глубокий, бессознательный уход. И были сны.


Чиун, его пожилой корейский инструктор, говорит: "Не проходи этот пункт. Не проходи этот пункт. Не проходи этот пункт".


И другие голоса, восточные голоса. И Чиун говорил другим голосам, что он еще не перешел черту, поэтому они должны отойти. И Чиун был одет в черную мантию и черную повязку на голове, и он жестом показывал, что Римо должен идти в свою специальную комнату и оставаться там. Он должен оставаться там, пока все не будет в порядке. Чиун будет сидеть с ним. Римо просто работал слишком усердно и слишком долго. Римо должен пойти в комнату, и Чиун сядет с ним и поговорит с ним.


И поскольку в данный момент он не делал ничего важного, кроме смерти, Римо решил пойти в комнату, где ждал Чиун. Он всегда мог умереть. Это говорил Чиун. Забавно, он думал, что говорил это. Но это говорил Чиун. Римо мог умереть позже, если бы захотел. Он мог умереть в любое время, когда захочет. Обещаешь? ДА. Чиун обещал.


Итак, Римо ушел. В комнате было очень холодно, а Чиун выглядел очень злым и суровым. Он был здесь не для того, чтобы наказать Римо, а чтобы спасти его. Но ты обещал, что я могу умереть?


Ты не можешь умереть.


Я хочу умереть.


Вы не можете. Есть вещи, которые вы должны сделать, потому что ваша жизнь драгоценна.


Оставь меня в покое. Я хочу умереть. Ты обещал.


Но сейчас ты в комнате, Римо, и вот ты здесь


не разрешается умирать.


Ты лжец.


Да, я солгал тебе. Я причинил тебе боль.


Да, это так.


Я сделаю тебе еще больнее. Потому что я с тобой в этой комнате, и я собираюсь сделать тебе еще больнее. Ты почувствуешь сильную боль.


Я не хочу причинять боль.


Послушай. Ты умираешь. Но я не позволю тебе умереть, Римо. Я подготовил эту комнату, чтобы ты не умер. Вот почему мы вместе подготовили эту комнату. Твою комнату, Римо. Она сохраняет твою молодость. Без чуда покоя ты прожил целую жизнь за три месяца. Ты старик, Римо. Все, что ты отнял своей волей и своими усилиями, было отнято обратно, потому что ты использовал это слишком долго. Но смотри. Мы сделаем трюк. Пойдем со мной и сделаем трюк. Увидишь огонь. Это горячо. Горячий. Мы пройдем сквозь огонь. Фокус в огне. Приходи. Да, это больно, но приходи. Я пойду с тобой. Сейчас. В огонь.


И он поджаривался заживо, испытывая невероятную, сверкающую боль, которая опаляла его плоть. Пламя обожгло его ступни и лизнуло ноги, затем со свистящим ревом охватило все его тело.


И Римо Уильямс стоял, крича в офисе с кондиционером, а маленькая Стефани Брюстер была рядом с ним. В комнате слабо пахло жасмином, и от холода Римо затрясло. Было ли это его воображением, остатками сна, или он действительно почувствовал запах горящей плоти?


Римо потер лоб и почувствовал, как что-то осыпалось ему на глаза. Это были обугленные волосы на бровях, скрученный белый пепел, который растирался в порошок в его пальцах.


Стефани перестала испытывать ужас и начала хлопать. "О, сделай это снова. Сделай это снова. Замечательно".


"Что?" - спросил Римо.


"Я не знал, что ты творишь магию".


"Какая магия?"


"Ты просто ложишься и закрываешь глаза, а потом ты загораешься почти как лампочка. О, это было потрясающе. Потрясающе. Очень необычно. Это излишне. Что-то не очень необычное. Это необычно ".


"Как долго я был здесь?"


"Ну, у меня не было с собой секундомера. Но я бы предположил, что прошло две или три минуты. Ты выглядел очень усталым, когда вошел, а потом ты упал, и у тебя были холодные руки, и я подумал, что у тебя сердечный приступ. Но я не знал, что ты творил магию ".


"Да, малыш. Таков бизнес. Послушай. Я опаздываю на встречу. Скажи своему отцу, что я ухожу в отпуск и, возможно, не вернусь, потому что форум слишком суров для меня. Понятно?"


"Я это запишу", - сказала Стефани. Своими неуклюжими шестилетними руками она водила карандашом по нескольким листкам бумаги для заметок, почерком, напоминающим чей-то рисунок веревки.


"Я перефразировала", - объяснила она, начиная с первой страницы, которая содержала полслова. "Чувство неадекватности побуждает Римо Пелхэма подать в отставку".


"У тебя все получится, свитс".


"Ну?"


"Ну и что?"


"Ты не собираешься поцеловать меня на прощание?" И Римо Уильямс поцеловал Стефани Брюстер на прощание, и она сморщила нос, объяснив, что у него было горячее лицо.


"Таков бизнес, парень", - сказал Римо с легким сердцем и ушел, шурша своей очень сухой одеждой, на встречу в Дейтоне. Привет Израилю, ждать возвращения агента домой? Римо усмехнулся. Он никогда бы не выбрался из Чикаго. Что ж, маразм есть маразм.


Его тело болело, как от очень сильного солнечного ожога, но это была приятная боль. Он хорошо дышал и двигался, расслабленный и живой. Он пожелал Деборе всего наилучшего и предположил, что с ней все будет хорошо, потому что, в конце концов, ей очень повезло. Она умерла бы во Второзаконии. Таков бизнес.


И все же он почувствовал небольшое желание перечитать записку еще раз, всего лишь еще раз. Но она сгорела дотла, и это было к лучшему. Он расслабится, сойдет с ума в Дейтоне, немного прелюбодействует и, возможно, начнет понемногу через неделю или две. Возможно, они переведут Чиуна к нему на одну из тренировочных программ. Вероятно, ему это понадобится.


Машина скорой помощи подъехала к нему с другой стороны круга. Это не мог быть Рэтчетт. Его дом был в другой стороне.


Затем было тело.


Машина скорой помощи замедлила ход, и патрульный, ехавший впереди, крикнул: "Вы, должно быть, Пелхэм".


"Да", - сказал Римо.


"Вы офицер службы безопасности. Вы хотите встретиться со мной в морге?"


"Ну, я вроде как занят", - сказал Римо и, увидев, как лицо молодого полицейского исказилось от шока, почувствовал себя несколько глупо. "Я тут кое-что проясняю. Я буду с тобой позже. У меня был тяжелый день ".


"Она тоже", - сказал патрульный, кивая в сторону приемного отделения скорой помощи. "Еще один передоз. Ваш второй за месяц. Я думал, что у вас здесь, наверху, есть мозги, а не наркоманы. Послушайте. Вы должны добраться до морга, потому что мы выясняем отношения с ФБР. Эй, что случилось с вашим лицом?"


"Я подошел слишком близко к плите".


"О, секундочку". И водителю он сказал: "Подождите минутку".


Полицейский встал с сиденья, бочком подошел к Римо и конфиденциальным тоном, который водитель не мог слышать, сказал: "Послушайте, что бы они ни говорили, ФБР делает все возможное, чтобы присвоить себе репутацию. Ты знаешь, о чем я говорю ".


Римо кивнул.


"Они сказали нам, что если кто-нибудь увидит тебя, передать, чтобы ты встретила их в морге. Я знаю, что они делают. Они хотят увести тебя подальше от фотографов на тринадцатой зеленой. Там мы нашли тело. Пошли они к черту. Ты офицер службы безопасности. Если ты доберешься туда быстро, ты все еще можешь встретиться с репортером. Понимаешь, что я имею в виду. Я имею в виду, что они приходят сюда, чтобы подзаработать или что-то такое, что мы можем сделать не хуже, а они ведут себя так чертовски мило, как будто им не нужны заслуги. Понимаете, что я имею в виду?"


Римо понял.


"Как это заставляет нас выглядеть, верно? А ты. Ты офицер службы безопасности. Мы оба вместе не зарабатываем того, что зарабатывают эти ублюдки. Верно? Все, что у нас есть, - это наше уважение. Верно?"


Римо кивнул. "Я хотел бы увидеть тело".


"Она психиатр. Ты бы поверил в это? Психиатр с передозировкой лошадьми? Что за сборище придурков. Эй, поосторожнее с этими плитами, парень. Ты выглядишь ужасно ".


"Тело".


"Конечно. Но она завернута".


"Просто взглянуть?"


"Конечно. Эй, пока не начинай".


Водитель покачал головой. "Как ты думаешь, куда я спешу, чувак?"


Когда они добрались до задней части, патрульный признался, что водитель всю гонку был ленив. Он открыл двери и с наигранным цинизмом молодых полицейских сказал: "Вот и все".


Римо увидел простыню, прикрывающую существо на складных носилках. Он знал, что это Дебора. Он протянул руку в машину скорой помощи и осторожно, очень осторожно откинул простыню, контролируя каждый нерв, чтобы его руки не оторвались. Он мог чувствовать, как дрожь энергии проходит через него, и он направил ее с точностью, которая, как он знал, ему нужна, и он почувствовал, как что-то поднимается в нем, что-то натренированное и все же неподвластное обучению.


И он увидел неподвижное лицо, закрытые глаза и веснушки, которые осветили его ночь одиночества, и губы, которые теперь были неподвижны, и руки, которые больше никогда не будут двигаться. Он протянул руку и взял ее за руку. В свете лампочки над головой он увидел на ее руке нечто, что сдавалось, либо из-за химических веществ, которые, как он знал, были в ней, либо из-за жизни, которой в ней больше не было. Бледно-голубой прямоугольник, который выглядел так, как будто был нарисован карандашом в виде яйца малиновки. Когда-то это были аккуратные маленькие цифры, которые раса хозяев использовала для составления списка человеческих существ, которых они считали недочеловеками, даже драгоценных детей, которые на краткий миг зажгли бы жизнь, а зажегши ее, могли привести в движение то, что сведет старые-престарые счеты.


Он сжал ее руку. Она была твердой, неподатливой. Он нежно разжал пальцы и вынул предмет, который она сжимала. Он посмотрел на него, затем положил в карман рубашки. Дебора должна была привести наших агентов к убийце. Теперь, после смерти, она приведет Римо к высшей расе, которая считала себя суперменами.


Что ж, тогда он дал бы им знать, что это такое. Тот, кто не был уверен в том, откуда он взялся, потому что его оставили в католическом сиротском приюте, тот, кто, насколько он знал, содержал семена всех рас. Он мог даже быть чистокровным немцем. Если так и должно быть, подумал Римо, должны ли они наложить какой-то особый арест на порочность, пусть это насладится в нем сейчас. Древнее писание Чиуна вспыхнуло у него в голове: "Я сотворенный Шива, разрушитель, смерть, разрушитель миров". Они познали бы разрушителя.


А затем Римо в последний раз закрыл звезды и мог бы поклясться, что аккуратно закрыл двери машины скорой помощи. Он был очень аккуратен в этом, делая это очень медленно, чтобы казаться небрежным.


Но грохот и треск двери, и вдавленный красный крест, и оседающая на колеса машина скорой помощи заставили водителя выбежать из кабины. Патрульный закричал, и Римо пожал плечами.


"Эти гребаные психи, что они здесь притащили", - крикнул патрульный водителю, сердито уставившись на Римо. "Они все чокнутые. Даже полицейский. Зачем ты это сделал, а?"


Но он не двинулся к Римо. И Римо снова извинился и ушел. Он надеялся, что прибудет раньше ФБР. Он ничего не имел против ФБР.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


Человек, когда-то известный как доктор Ханс Фрихтманн, сидел за своей шахматной доской, уставившись на эндшпиль, исход которого был предрешен. Шахматы были бальзамом для ума, ума, который мог это оценить.


Он надел свой смокинг и был в тапочках, приличествующих человеку, который проделал тяжелый рабочий день. Кто мог ожидать, что маленькая еврейка работала на ту мстительную банду, которая не знала, что Вторая мировая война закончилась? Они были безумны. И теперь, когда она была мертва, за ним придет другой. Но он исчезнет. Фотографии позволили бы русским контролировать ученых на Форуме, и это было его миссией. Он выполнил свою работу. Естественно, это не было бы оценено должным образом, но благодарность была за те дни, когда я был молодым человеком.


Он снова посмотрел на доску. Остался только король против его черного короля, ферзя, двух коней, ладьи и слона. Но до того, как лекарство подействовало, еврейка сказала, что, как бы плохо все ни выглядело, выход есть. Выхода, конечно, не было.


Он собирался расставить фигуры для новой игры, когда дверь в его кабинет распахнулась. Она бесшумно распахнулась на петлях, затем ручка с треском врезалась в стену.


Это был сотрудник службы безопасности форума Брюстера, выглядевший так, как будто он вылез из духовки.


"Привет, Сторс", - сказал Римо человеку, который был инструктором по шахматам на форуме Брюстера. "Я пришел за своей партией".


"Ну, не прямо сейчас", - сказал Сторс.


"О, да. Сейчас все в порядке". Он вошел и закрыл за собой дверь.


"Чего ты хочешь?" - спросил инструктор по шахматам. "Это чушь в такой поздний час. Ты выглядишь ужасно".


"Я хочу сыграть в шахматы".


"Что ж, - сказал Сторс со вздохом, - если вы настаиваете. Позвольте мне взять вашу куртку".


Римо снял его сам, и при этом тонкие волокна отделились, а рукав был порван. Он заметил, что его руки покраснели и распухли.


В центре комнаты на голом паркетном полу на металлической подставке стояла шахматная доска. К столу были прикреплены два дубовых стула с тяжелыми подлокотниками.


"Садитесь, мистер Пелхэм, я поставлю доску".


"Нет, эта концовка игры в порядке. Я возьму белыми".


"Вы не можете выиграть, имея только короля".


Римо сунул руку в карман рубашки и достал белого ферзя, которого рука Деборы отдала ему после смерти. "У меня есть ферзь", - сказал он. "Этого будет достаточно".


Римо положил руки на подлокотники кресла. Под правым предплечьем он чувствовал холод металла, передающего тепло от его руки к креслу. Он поднял своего короля, чтобы осмотреть фигуру, и, делая это, опустил взгляд на подлокотник кресла. Он увидел три маленьких металлических кольца, вделанных в дерево, с маленькими отверстиями, диаметром с иголки, в центрах. Вот и все, подумал Римо. Нокаутирующий укол.


Сторс занял свое место напротив Римо. "Интересный вывод", - сказал он. "К нему пришли через кремниевое отверстие. Вы знакомы с сицилийским?"


"Да, конечно. Он сражался на стороне нацистов. В его обязанности входило подсчитывать количество изнасилований младенцев, совершенных гитлеровскими головорезами".


Римо улыбнулся и подавил желание протянуть руку и раздавить адамово яблоко Стора пальцами. Время для этого. Дебора была здесь. Она сидела в этом кресле и смотрела в глаза Сторсу, ненавидя его и то, за что он выступал, но была там, потому что этого требовал долг. Она проиграла игру. А затем и свою жизнь. Жизнь ушла. Но Римо мог спасти игру. И он мог придать ее жизни и ее смерти хотя бы столько смысла.


"Твой ход, Сторс", - сказал Римо, и Сторс продвинул пешку на одну клетку вперед. "Пешки", - сказал он. "Маленькие человечки на шахматной доске. Но они могут стать боевыми фигурами, самыми опасными в игре ".


"Особенно когда, подобно нацистам, они воюют против женщин и детей. Тогда они становятся по-настоящему разрушительными".


Лицо Сторса было красным. Он собирался что-то сказать, когда в комнату вошла его дочь. На ней были короткая красная юбка и белый свитер без лифчика. Сквозь материал были видны потемневшие соски. Когда она увидела Римо, она облизнула верхнюю губу, и в ее глазах появился дикий блеск, как будто внутри вспыхнул свет, и через крошечные отверстия в ее глазу засверкали точечки


"Анна, у нас нежданный гость. Пожалуйста, приготовьте что-нибудь освежающее".


"Конечно, отец", - сказала она и снова посмотрела на Римо. "Чего бы ты хотел?"


"Подойдет все, что есть у вас в доме. Кровь ребенка. Кусочки абажура с цианидом. Героиновая шипучка. То, к чему ты привыкла ". Замешательство сменилось глупостью на ее лице. Сторс сказал: "Наш гость - очень забавный человек. Просто приготовь все как обычно. И поторопись".


"Кажется, вы, мистер Пелхэм, - сказал Сторс после ухода его дочери, - хотите поговорить о нацистах".


"Меня всегда завораживало безумие", - сказал Римо.


"Нашим единственным безумием было то, что мы проиграли".


"Я рад видеть, что это мы", - сказал Римо. "Вы проиграли, потому что потратили свою энергию, атакуя ненужные цели. Это отвратительная жесткость. Настоящая твердость исходит от американцев, которые не топят печи из ненависти. Вот почему мы побеждаем. Такие говнюки, как вы, безумные ненавистники, всегда проигрывают ".


"Это, мой дорогой мистер Пелхэм, потому что победители пишут историю", - сказал Сторс, и Римо увидел, как он вытянул указательный палец вперед, чтобы коснуться кнопки на подлокотнике своего кресла. Он знал, что иглы сейчас вонзятся в предплечье Римо, накачав его наркотиками, усыпив.


Со сколькими они это сделали? Делали ли они когда-нибудь это с человеком, который мог реагировать достаточно быстро, чтобы ловить мух в воздухе большим и указательным пальцами? Все свелось к этому: к Римо Уильямсу и его ужасным талантам, против этого злого человека, этого злого продукта чудовищных ошибок.


Рука Сторса сжала подлокотник стула. Римо сосредоточил свое восприятие на своем правом предплечье. Он почувствовал уколы на коже. Действие казалось застывшим в замедленной съемке. Сначала три иглы коснулись кожи. Кожа прогнулась перед ними, как зефир, отказывающийся от палочки. Иглы настаивали. Затем кожа разрушилась и уступила, окружив кончики игл. Теперь иглы должны проникнуть в руку и выпустить наркотический сок. Затем жертва должна отреагировать, потирая руку.


Таков был сценарий для жертвы. Но в кресле сидел Римо Уильямс, и он не был ничьей жертвой. Его рука незаметно поднялась, затем отдернулась, и он потер внутреннюю сторону правого предплечья. Он почувствовал легкое головокружение и увеличил скорость ритмов своего тела, чтобы поглотить то, что могло быть лишь незначительной дозой. Его голова упала вперед на грудь.


"Значит, ты побьешь меня, да?" - услышал он голос Сторса. Стул Сторса отодвинулся от стола. Римо слышал, как тот обошел вокруг него. Он был врачом. Он смотрел в глаза Римо. Плотно сомкнув веки, Римо сфокусировал взгляд на реактивном самолете в небе его воображения, за много миль отсюда. Он почувствовал, как опытный большой палец приподнял его веко. Внезапный свет должен был сузить зрачок. Но реактивный самолет в ярком полуденном небе уже сделал это, и Сторс позволил веку опуститься с удовлетворенным ворчанием.


"Он под действием", - крикнул Сторс. "Я выполняю данное тебе обещание".


"Встань", - сказал он Римо. Это была команда, и Римо встал. "Открой глаза и следуй за мной". С самоуверенным высокомерием Сторс повернулся к Римо спиной и пошел прочь. Он отодвинул длинную бархатную портьеру, открывая дверь. Он повернул ручку и вошел, отступив в сторону, чтобы пропустить Римо.


Глаза Римо были устремлены прямо перед собой, но его периферийное зрение окинуло комнату одним взглядом. Он видел эту комнату раньше. На сексуальных фотографиях. У левой стены стояла металлическая кровать, покрытая белыми атласными простынями. В правой части маленькой комнаты стояла камера на штативе и лампы с отражателями. За кроватью стояла Анна. Ее грудь вздымалась, задевая ткань свитера, когда она смотрела на Римо. "Я ждала тебя долгое время", - сказала она.


Сторс захлопнул дверь и запер ее. "Раздевайся", - скомандовал он. "Все они". Римо машинально разделся, глядя прямо перед собой, как Анна стянула свитер через голову, ее светлые локоны с трудом пробились сквозь них. Ее отвисшие груди подпрыгнули, когда их освободили от свитера. Она ответила на пристальный взгляд Римо, протянув руку назад и расстегнув верхнюю пуговицу юбки, просунула пальцы за пояс и медленно спустила его по бедрам, пока он беззвучно не упал на пол. На ней не было нижнего белья, только длинные черные чулки, удерживаемые черным поясом с подвязками, и черные лакированные сапоги выше колена.


Римо был голым, его одежда была свалена в кучу на полу перед ним. "Ложись на кровать", - приказал Сторс, и Римо растянулся поперек койки на спине. Анна подошла к кровати рядом с ним и склонилась над ним, соски ее грудей едва касались его обнаженной груди. "У меня есть кое-что особенное для тебя", - сказала она. Она шагнула к маленькому столику рядом с кроватью, затем снова в поле зрения Римо. В руках она держала черный парик. Она провела длинными прядями волос по животу Римо, его гениталиям, затем вниз по ногам. Затем она надела их на голову, заправив под них свои светлые волосы.


Она села на кровать рядом с Римо и взяла со столика тюбик губной помады. Она сунула кончик закрытой помады в рот, затем наклонилась над Римо и позволила слюне из своего рта капнуть ему на грудь. Затем она сняла крышку с губной помады и накрасила губы темно-красным поверх собственного бледного цвета. Она снова потянулась к столу.


Теперь кнут, подумал Римо.


Убить их сейчас? Это было бы легко. Но он хотел, чтобы они насладились своей победой, прежде чем он превратит ее в смерть.


"Отец, ты готов? Я больше не могу ждать".


Сторс, который заряжал камеру, сказал: "Продолжайте. Но быстро. Мы потратили много времени".


Теперь хлыст. Он мастерски скользнул по животу Римо и оставил на коже красный рубец. Еще раз. На этот раз ближе к его мужскому естеству. И еще раз. Затем она бросила хлыст поперек кровати и склонила голову над Римо. Темные пряди волос заиграли на его теле, а затем она оказалась на нем, нанося на него жирную помаду, постанывая от страсти.


Римо позволил себе ответить. Он хотел эту женщину. Не для того, чтобы насладиться ею. Но чтобы наказать ее. Он узнал секреты от Чиуна. Этот извращенный нацистский зверь был без ума от крепкого молодого полицейского, но она собиралась быть уничтоженной суррогатной матерью восьмидесятилетнего корейца, который считал, что женщины не более податливы, чем гитары. Неправильные струны породили дисгармонию. Это просто вопрос того, чтобы дернуть за правильные струны.


Ниточками для черноволосой женщины в сапогах были боль, страдание и пытка. Это доставляло ей удовольствие. Римо давал ей это, пока она не была в экстазе, а затем давал ей больше, пока экстаз не превращался в боль, и больше, пока мягкое эротическое прикосновение не превращалось в горький скрежет роула.


Ее добровольный акт унижения разжигал огонь. "Он готов. Скажи ему, чтобы забрал меня".


"Заберите ее", - сказал Сторс.


"Я хочу изнасилования", - завопила дочь.


"Изнасиловать женщину", - сказал Сторс.


И это было все, что нужно было Римо, и он повалил ее на кровать с такой силой, что с нее слетел парик и врезался в нее, скрутив ее тело так, что позвоночник вывернулся.


Она застонала, а Сторс продолжал делать снимки. Какой процесс привел его к этому, подумал Римо, когда он мог спокойно фотографировать и переживать извращения своей дочери? Римо знал. Это было похоже на любой другой хоррор. Это было сделано незаметно, шаг за шагом, индивидуальные подлые действия были встроены в шаблон привычки, требовали подчинения, вплоть до финального акта... окончательная сумма ... была запрошена частями. Пока не было способа остановить это.


"Сильнее". Голос Анны вкрался в его разум. Сильнее. Быстрее. Глубже. Он рассмотрел свои пальцы. Затем пальцы ног. В то время как его тело заставляло кровь перекачиваться, его разум отрицал эту кровь и думал о других частях тела, других функциях. Это был секрет Чиуна.


"Еще", - крикнула она. "Еще".


Он вонзился в нее, надавливая коленями, приподнимая ее и опуская вниз. Она застонала в экстазе.


Римо двигался сильнее. Быстрее.


Она застонала. Снова экстаз.


Сильнее. Быстрее. Сконцентрируйся на коленных чашечках.


Теперь она стонала непрерывно. Но экстаз уступал. Это была капитуляция перед болью.


Римо двинулся дальше. Сильнее. Быстрее. Его разум ощутил сильно огрубевшую кожу на кончиках его пальцев.


Ее стоны становились все громче. Теперь ей было больно. Страдание. Скоро она закричит "стоп", и Римо, находящемуся под действием наркотиков, придется подчиниться.


Он тяжело навалился вперед на ее тело и ударил своим мускулистым плечом ей в рот, выбив передние зубы. Сильно. Не давая ей выкрикнуть команду остановиться.


Ее голос был приглушен из-за его плеча.


И Римо продолжал. Сильнее. Еще жестче. Теперь пальцы ног. Он почувствовал, как они впиваются в деревянный пол для твердой опоры. Теперь она использовала свои руки. Пытаясь оттолкнуть его. Он прижал ее сильнее.


Сторс перестал фотографировать. Теперь он был просто зрителем. Нацисты убивали путем группового изнасилования. Сторс наблюдал, как его дочь постигла та же участь, смерть, которой предостерегла банда из одного человека.


Затем крикнул Сторс. "Остановись".


Римо остановился. А сука лежала в полубессознательном состоянии, изо рта и паха текла кровь.


"С тобой все в порядке, дорогая?", - спросил Сторс.


Она медленно села, в ее глазах была ненависть. "Позволь нам убить этого ублюдка, отец. Больно".


"Мы так и сделаем. Но сначала мы с мистером Пелхэмом должны закончить нашу игру. Проявите пленку. Я вам позвоню".


Римо приказали одеться, а затем Сторс повел его обратно в шахматную комнату. Он приказал Римо сесть, а сам занял свое место по другую сторону стола.


Он обратился к Римо: "Кто ты?"


"Римо Пелхэм".


"Кто рассказал тебе обо мне?"


"Дебора Хиршблум".


"Что она тебе сказала?"


"Что ты был нацистом".


"Зачем ты пришел сюда?"


"За деньги. Я мог бы получить от тебя деньги".


"Хорошо. Мы сыграем в небольшую игру. Ты проснешься и покажешь мне, как ты можешь победить, а затем снова ляжешь спать. Повторяй за мной. Вы проснетесь, чтобы поиграть в .game, а затем отправитесь спать ".


"Я проснусь, чтобы поиграть, а затем снова лягу спать".


"Снова засыпаю, когда я щелкаю пальцами. Просыпаюсь, когда я щелкаю пальцами".


И Сторс щелкнул пальцами.


"Быстрая игра", - сказал он, улыбаясь.


"Быстрая игра", - сказал Римо.


"Все еще думаешь, что сможешь победить?" - спросил Сторс, уверенный в своих навыках, уверенный в своей победе.


"Да", - сказал Римо. Он взял ферзя с доски. Ферзь Деборы. "Следи за ферзем", - сказал Римо.


"Я наблюдаю".


"Это мой ход", - сказал Римо, поднимая ферзя и ставя его на зеленое войлочное основание на ладони. Его пальцы согнулись, чтобы удержать его за основание, прижав к ладони. Затем его темно-карие глаза, в которых, казалось, не было зрачков, впились в глаза Сторса, и Римо сказал: "Это пара в одном". Римо перевернул королеву на ладони правой руки, а затем, повернув запястье, двинул ее вперед. Его ход, величайший ход в истории шахмат, поставил белую точку в правом глазу Стора, а затем толчок через глазницу в мозг, и там оказался Сторз с зеленым фетровым моноклем на месте, где должен был быть его правый глаз, и с него начали свисать красные ленточки. Тело Сторса конвульсивно дернулось, и его пальцы щелкнули, щелкнули, щелкнули, потому что это было последнее сообщение, отправленное его мозгом перед тем, как Римо сделал ход, белая королева в глаз ублюдка.


Римо посмотрел на него, затем улыбнулся одними губами.


"Шах и мат", - сказал он. И ушел.


Остальное было легко.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Анна Сторс все еще была обнажена. Она как раз укладывала негативы Римо в металлическую картотеку с другими негативами, когда Римо вошел в фотолабораторию.


Она подняла голову, и ее глаза широко раскрылись от ужаса, когда она увидела его там.


"Он проиграл", - сказал Римо.


Она попыталась пнуть его, но Римо, смеясь, проигнорировал это усилие и заломил ее левую руку за спину. Затем он прошептал ей на правое ухо: "Твой отец сказал прямо перед тем, как я убил его, что единственное, что ему действительно нравилось, это видеть, как ты выступаешь. Но он никогда не хотел показывать этого, потому что ты могла остановиться".


Затем он убил ее и оставил ее тело распростертым на гигантской сушилке для фотографий. Пот на ее обнаженном теле зашипел, когда он бросил ее на барабан из нержавеющей стали. Затем Римо сжег негативы и поджег дом.


Выходя, он взял пончик из буфета и ушел за несколько минут до прибытия первой пожарной команды.


Вечерняя прохлада охладила воздух, и внезапно стало невероятно холодно для августа, затем жарко, затем Римо ничего не почувствовал и просто продолжал идти.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


Ростбиф в Henrici's в Дейтоне был хорош. Последние два вечера среды все было хорошо, и Римо смотрел из окна вниз, на долину Майами, на мигающие огни на окраинах Дейтона и далекие маленькие городки, окружающие его. Ресторан находился на верхнем этаже отеля и для Дейтона предлагал изысканные блюда. В Нью-Йорке это была бы просто еще одна хорошая еда.


Он нарезал сочную красную говядину, которая слегка дрожала, выделяя красноватую лужицу, которая растекалась по горке картофельного пюре, делая его основание розовым. Хорошая говядина, как кто-то однажды сказал, подобна сытной женщине. Ее нужно есть со вкусом. Кто это сказал? Очевидно, это был не Чиун, который, хотя когда-то и допускал, что все женщины красивы, но не все мужчины способны это видеть, также считал, что красная говядина подобна тонкому яду. Ты наслаждался своим уничтожением, потому что это было удобно и медленно.


Римо наслаждался говядиной. На самом деле Чиун, возможно, очень хорошо разбирается в яде. Регулярное пребывание в определенном месте определенной ночью, в определенном месте, которое знал кто-то другой, делало тебя идеальной подставой для этого кого-то другого. Говядина могла быть отравлена. Он мог быть отравлен так, что его отравитель даже не видел его. КЮРЕ было хорошо в этом. На самом деле, если бы захотело, отравитель мог бы даже не знать, что это яд. Разрывайте ссылки везде, где только можете.


Но он был жив, и каждый прожитый им день, вероятно, означал, что его держали там, чтобы он тушился. Наказанием было бы ожидание смерти. Однако, если бы он подождал, это также показало бы им, что ему снова можно доверять.


Что он на самом деле такого плохого сделал? Огрызнулся? Это можно отнести к длительному пику. Важно было не то, что он сказал, а то, что он сделал. А то, что он сделал, - это следовал приказам. Он направился к койке Деборы, а затем отправился в Дейтон.


Как он попал в Дейтон, он забыл. Был путь, усталость, изнуряющая жара, а затем, насколько он помнил, он был в аэропорту Дейтона, недалеко от Вандалии, с невероятным солнечным ожогом, с деньгами, которые, должно быть, были обналиченными дорожными чеками, и без документов. Вероятно, он автоматически выполнил необходимую процедуру перехода.


Он заметил, насколько ослабел, но остальные ежедневно совершенствовали его. Когда он вернется к тренировкам, он будет вполне готов к этому. Но он никогда больше не позволит им поддерживать его на таком уровне. Он объяснил бы это, если бы когда-нибудь снова добрался до Смита.


Дебора, конечно, получила своего мужчину. Он знал, что она получит, но это была небрежная работа. Он услышал об этом в баре. Ссора отца и дочери. Но почему женщина выбрала самоубийство путем высушивания фотографий? Забавно, это звучало как то, что он мог бы сделать. Израильтяне должны были быть немного аккуратнее. Да, он мог бы это сделать. Нет, это просто было недостаточно быстро. Для наказания этого было бы достаточно. Но Римо, однако, не занимался наказаниями.


Когда-нибудь, если они когда-нибудь встретятся, он расскажет Деборе, какой неряшливой она была.


Он окинул взглядом долину, простиравшуюся на многие мили. Ночь была ясная, но звезд не было, и по причинам, которые он не мог понять, он чувствовал себя глубоко потерянным, как будто нашел что-то столь необходимое в своей жизни, а затем потерял это, не зная, что это было.


Именно тогда Римо создал оригинальную линию sentence и почувствовал гордость за нее. Он подумал о веснушках Деборы и сказал себе, ожидая, что когда-нибудь публично воспользуется этим в своих интересах: "Девушка без веснушек подобна ночи без звезд".


Римо оглядел ресторан в поисках женщины с веснушками. Ему пришлось попробовать свою оригинальную линию. Он увидел только мужчину в костюме и с портфелем. Причина, по которой он увидел только это, заключалась в том, что мужчина стоял в трех дюймах от него.


"Наслаждаешься жизнью? Приятные мысли?" - спросил мужчина. Это был горький тонкий голос. Римо поднял глаза. Он принадлежал горькому, исполненному ненависти лицу.


"Добрый вечер. Садитесь. Я удивлялся, почему вы заставили меня так долго ждать".


Римо наблюдал, как Гарольд В. Смит пересел по другую сторону стола. Он положил свой портфель на колени.


Смит заказал сэндвич с сыром на гриле. Официантка сказала: "У нас есть кое-что с помидорами, беконом и...."


"Просто жареный сыр", - сказал он.


"И сделать это неприятным", - добавил Римо. Ах, у официантки были веснушки. Он бы опустошил ее.


Официантка спрятала улыбку во всем, кроме уголка рта.


"Проваливай", - сказал Смит девушке и, повернувшись к Римо, сказал: "Боже, ты в прекрасном настроении. Тебе понравилось в твоей последней деловой поездке?"


"Не совсем".


"Я никогда не знал, что тебе нравится быть фрилансером".


"Что?" Римо выглядел смущенным.


"Ты забыл маленькие детали?"


"Я не понимаю, что ты имеешь в виду".


Смит перегнулся через стол и пристально вгляделся в лоб Римо, где его содранная кожа все еще была натянутой и блестящей, а брови только начинали отрастать.


"Ну, в отчетах сказано, что это было там, так что, полагаю, я куплюсь на это. И у меня есть объяснение Чиуна".


"Купить что?" Смит улыбнулся, и Римо понял, что ему не следовало спрашивать.


"Когда к тебе вернулась память? Я имею в виду полностью?"


"Вот что я тебе скажу, - сказал Римо, - ты расскажешь мне, как я получил этот солнечный ожог, потому что я уверен, что ты знаешь, а я скажу тебе, когда ко мне вернется память".


"Ты скажешь мне, когда к тебе вернется память".


"В аэропорту Дейтона".


"Примерно так", - сказал Смит. Он огляделся вокруг и сказал, чтобы никто не слышал: "Вы оставили свой бумажник в моей комнате этим утром". Он вручил Римо потрепанный бумажник, в котором, как знал Римо, было указано, кто он такой, куда пойдет и что ему следует искать, чтобы узнать, где он снова встретится со Смитом.


"А как насчет солнечного ожога?"


"Когда-нибудь спроси Чиуна. Я даже не могу этого понять, не говоря уже о том, чтобы быть в состоянии это объяснить".


Смит оглядел изысканную обстановку и добавил: "Знаете, если бы столы не стояли так близко друг к другу, я бы хотел посмотреть, как вы будете есть в следующий раз в автомате".


"Ты бы так и сделал", - сказал Римо, кладя свой бумажник и новое "я" в карман нового костюма, который он купил за наличные.


Официантка вернулась, ставя перед Смитом сэндвич с сыром на гриле.


"Знаешь, - сказал Римо, когда она наклонилась к нему, - девушка без веснушек подобна ночи без звезд".


"Я знаю", - сказала она. "Мой парень говорит мне это".


И Смит явно обрадовался очевидному падению Римо.


"Я клянусь в этом", - сказал Римо Смиту. "В мире нет оригинальной реплики. Что бы ты ни придумал, это было придумано раньше. Это придумал я. Это было мое ".


"Чушь", - сказал Смит со спокойным удовлетворением, наблюдая, как еще одна душа возвращается с облаков на повседневный уровень недовольства. "Наш общий друг постоянно пользовался этим. Маленькие девочки, пожилые женщины, все, кого он мог одурачить. Когда он был достаточно трезв, чтобы говорить ".


И Римо, который знал, о ком говорил Смит, уронил вилку в картофель и сказал с шипами возмущения: "Я помню каждое слово, которое когда-либо говорил мне этот парень. И он никогда не говорил мне об этом ".


"Если ты так говоришь", - сказал Смит, откусывая от желтой слизи своего сэндвича.


И Римо откинулся назад. "Меня не волнует, если ты мне не веришь. По крайней мере, я знаю, что в моем сердце есть поэзия. Ты знаешь. Сердце, чувствительность, люди, человеческие существа".


Сейчас ему не хотелось есть, и он наблюдал за долиной Майами, движущимися огнями машин, точками огней, которые были далекими домами.


"Хорошо. Я действительно верю, что ты изначально это придумал. Это возможно. Теперь доедай свой ужин. Мы за это платим".


Римо продолжал смотреть в темноту, ожидая, когда к нему придет подобное вдохновение, чтобы он мог проявить себя в этом вопросе. Но вдохновения не было.


Уоррен Мерфи, Ричард Сапир


Китайская головоломка


Разрушитель – #3


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Он не хотел кофе, чая или молока. Он даже не хотел подушку для головы, хотя стюардесса BOAC видела, что он явно дремлет.


Когда она попыталась подсунуть белую подушку под его круглую шею, двое мужчин помоложе отбросили ее и жестом указали ей на заднюю часть самолета, затем на переднюю. В любом направлении, лишь бы подальше от мужчины с закрытыми глазами и руками, сложенными на коричневом кожаном портфеле, пристегнутом наручниками к его правому запястью. Она не чувствовала себя комфортно рядом с этой конкретной группой выходцев с Востока. Не с их суровыми лицами, их цементные губы, очевидно, с детства настроенные никогда не улыбаться.


Она считала их китайцами. Обычно китайцы были самыми приятными, часто обаятельными, всегда умными. Эти люди были каменными.


Она прошла в капитанскую каюту, мимо переднего камбуза, где отщипнула кусочек булочки с корицей и проглотила ее. Она пропустила обед в своей диете для похудения, а затем сделала то, что делала всегда, когда пропускала обед. Она съела что-то жирное, чтобы утолить нарастающий голод. Тем не менее, соблюдение диеты и небольшие нарушения режима питания, хотя на самом деле она не сбавляла килограммы, сохраняли ее достаточно стройной, чтобы удержаться на работе.


Булочка была вкусной, какой-то особенно сладкой. Неудивительно, что китайский джентльмен попросил добавки. Возможно, они были ее любимыми. Сегодня впервые подали булочки с корицей. Их даже не было в обычной накладной для меню.


Но они ему понравились. Она видела, как загорелись ее глаза, когда их подали. А двум мужчинам, которые отбросили подушку, было приказано отдать ему свои булочки.


Она открыла дверь передней кабины своим ключом и заглянула внутрь.


"Обед, джентльмены", - сказала она пилоту и второму пилоту. "Нет", - ответили они оба. Капитан сказал: "Мы скоро будем над Орли. Что вас задержало?"


"Я не знаю. Должно быть, сейчас такое время года. Почти все там дремлют. У меня была неприятная проблема с подушками. Здесь ужасно жарко, не так ли?"


"Нет, все в порядке", - сказал второй пилот. "С тобой все в порядке?"


"Да. Да. Просто немного тепло. Ты знаешь". Она отвернулась, но второй пилот не слышал, как она закрыла дверь. Была веская причина, по которой она не закрыла дверь. Внезапно она оказалась спящей, лицом вниз на полу кабины, ее юбка задралась до самого зада. И в этих странных узорах, которые приветствуют неожиданное, первой мыслью второго пилота была глупость. Ему стало интересно, не выставляет ли она себя напоказ пассажирам.


Ему не стоило беспокоиться. Из 58 пассажиров 30 миновали все заботы мира, а большинство остальных были в панике.


Второй пилот услышал женский крик. "О, нет. О, нет, господи. Нет. нет. Нет".


Мужчины теперь тоже кричали, и второй пилот отстегнулся и перепрыгнул через тело стюардессы, ворвавшись в обтянутый сиденьями корпус самолета, где молодая женщина дала пощечину маленькому мальчику и продолжала бить его, требуя, чтобы он очнулся; где молодой человек ошеломленно шел по проходу; где девушка отчаянно прижимала ухо к груди мужчины средних лет; и где двое молодых китайцев стояли над телом пожилого китайского джентльмена. Они вытащили пистолеты.


Где, черт возьми, были другие тушеные блюда? Черт возьми. Одно было сзади. Спал.


Он почувствовал, как самолет накренился и начал пикировать. Они заходили в аварийную ситуацию.


Не в силах придумать ничего другого, он крикнул пассажирам, что они совершают вынужденную посадку и что им следует пристегнуть ремни безопасности. Но его голос едва ли произвел впечатление. Он бросился обратно к началу, толкнув ошеломленного, бредущего мужчину на сиденье. Пожилая пара неподалеку даже не подняла глаз. Они, по-видимому, тоже дремали во время игры.


Он сорвал микрофон стюардессы с крючка в маленьком отсеке рядом с передним сиденьем и объявил, что они совершают аварийную посадку в аэропорту Орли и что всем следует пристегнуть ремни безопасности.


"Сейчас же пристегните ремни безопасности", - твердо сказал он. И он увидел, как женщина сначала пристегнула спящего мальчика, по лицу которого она била, а затем возобновила свои пощечины, пытаясь разбудить его.


Самолет снижался сквозь туманную ночь, зафиксированный на правильном пути радиомаяком, которому пилот безошибочно следовал. После приземления самолету не разрешили подрулить к главному терминалу, а приказали следовать в ангар, где ждали машины скорой помощи, медсестры и врачи. Как только он открыл дверь, ведущую на ступеньки платформы, второго пилота оттолкнули двое мужчин в серых костюмах с револьверами в руках. Они ворвались в самолет, расталкивая двух пассажиров. Когда они добрались до китайского джентльмена, они вернули свои револьверы в кобуры, и один из них кивнул одному из молодых китайцев, и они вдвоем снова побежали обратно по проходу, врезавшись в медсестру и врача, сбив их с ног, и продолжили спускаться по платформе.


Аэропорт покинули только люди, доставленные в морг или больницу той ночью. Выжившим разрешили улететь только в полночь следующего дня. Им не разрешалось просматривать газету или слушать радио. Они отвечали вопросом на вопрос, пока все вопросы и ответы, казалось, не слились в непрерывный поток слов. Они разговаривали с белыми людьми, с желтыми людьми, с черными людьми. И очень немногие из вопросов имели смысл.


Как и газетный заголовок, который им наконец разрешили увидеть:


ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ЧЕЛОВЕК В ПОЛЕТЕ УМИРАЮТ От БОТУЛИЗМА


Нигде, заметил второй пилот, в газете не упоминался китайский джентльмен или два его помощника, даже в списке пассажиров.


"Знаешь, милая, - сказал он жене, трижды прочитав газетные сообщения, - эти люди не могли умереть от ботулизма. Конвульсий не было. Я рассказывал тебе, как они выглядели. И, кроме того, вся наша еда свежая ". Он сказал это в своей маленькой лондонской квартирке.


"Что ж, тогда вам следует пойти в Скотленд-Ярд и рассказать им".


"Это хорошая идея. Что-то здесь не так".


Скотленд-Ярд был очень заинтересован его историей. Как и два американских парня. Всем было так интересно, что они хотели слушать эту историю снова и снова. И просто чтобы второй пилот не забыл, они выделили ему отдельную комнату, которая все время оставалась запертой. И не позволяли ему выходить. Или звонить его жене.


Президент Соединенных Штатов сидел в большом мягком кресле в углу своего главного офиса, положив босые ноги на зеленую подушку перед собой, его взгляд был прикован к предрассветному Вашингтону - для него это были прожекторы на лужайке Белого дома. Его карандаш постукивал по пачке бумаг, лежавшей у него между коленями и животом.


Его ближайший советник подводил итоги в профессорской манере мисс. В комнате пахло затяжным дымом сигар директора ЦРУ, который ушел час назад. Советник говорил гортанным голосом немецкого детства, бубня о возможностях и вероятностях международных последствий и о том, почему все было не так плохо, как казалось.


"Не годится преуменьшать то, что произошло. В конце концов, убитый был личным эмиссаром премьер-министра. Но важно то, что визит премьер-министра в эту страну затянулся. Во-первых, эмиссар не был отравлен над американской территорией. Он сел на самолет в Европе и должен был пересесть в Монреале, в эту страну. Из-за этого очевидно, что премьер-министр не верит в причастность кого-либо из наших людей. Это очевидно, потому что он выразил готовность направить другого человека для завершения подготовки к его визиту в эту страну ".


Советник улыбнулся.


"Более того, господин Президент, премьер-министр посылает близкого друга. Коллегу. Человек, который был с ним в долгом походе, когда они отступали от Чан Кайши, и друг, который был с ними в их мрачные дни в пещерах Йенаня. Нет, я абсолютно и твердо верю, что они знают, что мы не несем ответственности. Если бы они считали иначе, они бы сейчас не посылали генерала Лю. Его присутствие на этой миссии является их подтверждением того, что они верят в нашу добрую волю. Итак, поездка премьер-министра пройдет, как и планировалось ".


Президент выпрямился и положил руки на стол. В Вашингтоне стояла осень, и кабинеты, в которые он входил и в которых работал, всегда были теплыми, как подрумяненный хлеб. Но сейчас стол был холодным на ощупь.


"Как именно прибывает Лю?" - спросил Президент.


"Они не дадут нам знать".


"Это не звучит так, как будто они переполнены доверием к нам".


"Мы точно не были их надежными союзниками, господин Президент".


"Но если бы они сообщили нам маршрут, тогда мы могли бы также предложить защиту".


"Честно говоря, сэр, я очень рад, что мы не знаем о маршруте генерала Лю. Если мы не знаем, то мы не несем ответственности за него, пока он не прибудет в Монреаль. Мы узнаем из польского посольства здесь о времени его прибытия. Но он приедет. Позвольте мне еще раз подчеркнуть, что они сообщили нам, что он приедет, в течение одного дня после трагедии ".


"Это хорошо. Это показывает, что они не изменили политику". Стол все еще был холодным на ощупь, а руки президента были влажными. "Хорошо. Хорошо", - сказал он. Но в его голосе было мало радости. Он добавил, подняв глаза: "Люди, которые отравили китайского эмиссара? Кем они могли быть? У нас нет абсолютно никаких зацепок от нашей разведки. Русские? Тайвань? Кто?"


"Я удивлен, господин Президент, что разведка не прислала целую библиотеку о том, кто мог пожелать китайскому премьеру не посещать Соединенные Штаты". Он достал из своего портфеля папку толщиной с русский роман.


Президент поднял левую руку ладонью вперед, давая советнику знак отложить доклад.


"Мне не нужна история, профессор. Мне нужна информация. Сегодня трудно найти информацию о том, как можно взломать китайскую систему безопасности".


"Это пока недоступно".


"Ладно, черт возьми, тогда я решил". Президент поднялся со своего стула, все еще сжимая пачку заметок, которая лежала у него на коленях. Он положил бумаги на полированное дерево своего стола.


"На одном уровне мы продолжим обычные процедуры разведки и сотрудников местной службы безопасности. Просто продолжайте".


Советник поднял вопросительный взгляд. "Да?"


"Это все. Больше я ничего не могу вам сказать. Я рад, что пользуюсь вашими услугами, вы справляетесь так хорошо, как никто другой. Вы хорошо справляетесь, профессор. Спокойной ночи ".


"Господин Президент, мы хорошо работали вместе, потому что вы не утаиваете относящуюся к делу информацию. В такое время оставлять меня в недоумении было бы контрпродуктивно".


"Я согласен с вами на 100 процентов", - сказал Президент. "Однако сама природа этой области не позволяет мне делиться ею с кем бы то ни было. И я сожалею. Я не могу объяснить дальше. Я действительно не могу."


Советник кивнул.


Президент смотрел, как он выходит из комнаты. Дверь со щелчком закрылась. Через два часа резкие лучи прожекторов снаружи погаснут, когда их заменит солнце, все еще припекающее над Вашингтоном ранней осенью.


Он был один, как и каждый лидер любой нации, когда нужно было принимать трудные решения. Он снял трубку телефона, которым пользовался только один раз с момента своей инаугурации.


Не было необходимости набирать номер, хотя на телефоне был циферблат, как на любом другом телефоне. Он ждал. Он знал, что на его конце не раздастся гудок. Его не должно было быть. Наконец он услышал ответ сонного голоса.


Президент сказал: "Здравствуйте. Извините, что разбудил вас. Мне нужны услуги этого человека… это серьезный кризис… Если вы спуститесь ко мне, я объясню более подробно… Да, я должен встретиться с вами лично ... и приведите его, пожалуйста. Я хочу с ним поговорить… Что ж, тогда скажите ему, чтобы он был готов к немедленному обслуживанию… Хорошо. Прекрасно. Да. На данный момент это было бы неплохо. Да, я понимаю, это просто предупреждение. Не обязательство. Ты приведешь его в боевую готовность. Спасибо. Ты не представляешь, как отчаянно мир нуждается в нем сейчас ".


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо.


Он только что зашнуровал облегающую черную хлопчатобумажную униформу вокруг ног, когда в его номере в отеле Nacional в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико, зазвонил телефон.


Он взял трубку левой рукой, в то время как правой заканчивал чернить лицо пробкой. Телефонистка сказала ему, что только что был междугородний звонок от компании Firmifex в Саусали-то, Калифорния. Женщина из Firmifex сказала, что партия товаров длительного пользования прибудет через два дня.


"Да, хорошо". Он повесил трубку и сказал одно слово: "Идиоты".


Он выключил свет, и в комнате стало темно. Через открытое окно дул морской бриз с Карибского моря, не охлаждая Пуэрто-Рико, но унося его прочь и перераспределяя часть осеннего тепла. Он вышел на открытый балкон с круглыми перилами из алюминиевой трубы, поддерживаемыми изогнутыми металлическими спицами.


Он был около шести футов ростом, и единственным намеком на мускулы была небольшая толщина на шее, запястьях и лодыжках, но он перепрыгнул через перила на выступ, как будто это была горизонтальная спичка.


Он прислонился к скользкой от моря кирпичной стене отеля Nacional, вдыхая ее соленую влагу и ощущая прохладу выступа у своих ног. Кирпичи были белыми, но вблизи в темноте раннего утра казались серыми.


Он попытался сосредоточиться, вспомнить, что нужно протискиваться в здание, а не удаляться от него, но телефонный звонок вывел его из себя. В 3:30 ночи ему позвонили, чтобы сообщить о поставках продукции. Что за дурацкое прикрытие для предупреждения. С таким же успехом они могли бы дать рекламу в прайм-тайм. С таким же успехом они могли бы привлечь к нему внимание.


Римо посмотрел вниз на девять этажей и попытался разглядеть старика. У него не получилось. Только темнота тропического кустарника, прорезанная белыми дорожками, и прямоугольное пятно на месте бассейна, на полпути между отелем и пляжем.


"Ну?" - донесся снизу высокий восточный голос.


Римо спрыгнул с выступа, поймав его руками. На мгновение он завис там, болтая ногами в пространстве. Затем он начал раскачивать свое тело взад-вперед, поднимая угол стены, ускоряя свое раскачивание, а затем он разжал пальцы и отпустил.


Раскачка тела отбросила его к стене отеля, где босые пальцы ног скользнули по гладкому белому кирпичу. Его пальцы, напряженные, как когти, вцепились в поверхность камней.


Нижняя половина его тела снова отскочила от стены отеля, и когда она начала втягиваться обратно, он разжал руки, и его тело упало. Снова его ноги затормозили спуск, упершись в стену отеля, и снова его мощные, покрытые древесным углем пальцы, похожие на когти, надавили на стену отеля "Насьональ".


Его пальцы нащупали слизистую карибскую влагу на стене. Если бы он попытался удержаться, даже на мгновение, он бы упал навстречу своей смерти. Но он помнил предписание: секрет внутри, а не внизу.


Разум Римо яростно сконцентрировался на положении своего тела. Оно должно продолжать двигаться, постоянно, но его сила всегда должна быть направлена внутрь, преодолевая нисходящее притяжение природы.


Он скорее почувствовал запах, чем дуновение ветерка, когда снова оттолкнулся ногами от стены и пролетел еще пять футов, прежде чем пальцы ног и рук замедлили его спуск к стене.


На мгновение он задумался, действительно ли он готов. Были ли его руки достаточно сильны, а расчет времени достаточно точен, чтобы преодолеть гравитацию с помощью техники бессвязного раскачивания, усовершенствованной в Японии ниндзя - воинами-волшебниками - более десяти веков назад?


Римо вспомнил историю о человеке, который упал с 30-го этажа небоскреба. Когда он проходил 15-й этаж, кто-то внутри крикнул: "Как дела?" "Пока все хорошо", - ответил он.


Пока все идет хорошо, подумал Римо.


Теперь он двигался ритмично, в неотразимой манере раскачиваться, падать, заходить и медленно прижиматься к стене. Затем повторите. Размах, падение, заход и замедление у стены, бросая вызов гравитации, бросая вызов законам природы, его гладкое мускулистое тело спортсмена использует свою силу и время, чтобы направить свою силу внутрь, к стене, вместо того, чтобы падать вниз, где ждала смерть.


Он был уже на полпути вниз, буквально отскакивая от стены, но тяга вниз становилась все сильнее, и, когда он оттолкнулся от стены, он усилил давление мышцами ног вверх, чтобы противодействовать тяге.


Черное пятнышко в черной ночи, профессионал, творящий профессиональную магию, спускающийся по стене.


Затем его ноги коснулись изогнутой черепичной крыши крытой дорожки, и он расслабил руки, изогнулся и перекатил свое тело в сальто, бесшумно приземлившись босыми ногами на бетонную плиту позади затемненного отеля. Он сделал это.


"Жалко", - послышался голос.


Мужчина качал головой, теперь это было отчетливо видно из-за прядей длинной белой бороды, спускавшихся с его лица, и тонких, почти детских волос, обрамлявших его лысеющую восточную голову. Белизна волос была подобна оправе, мерцающей на раннем утреннем ветерке. Он выглядел как умирающий от голода, восставший из могилы. Его звали Чиун.


"Жалко", - сказал человек, чья голова едва доставала до плеча Ре-мо. "Жалко".


Римо ухмыльнулся. "Я сделал это".


Чиун продолжал печально качать головой. "Да. Ты великолепен. Соперничать в мастерстве с тобой может только лифт, который доставил меня вниз. Тебе потребовалось девяносто семь секунд". Это было обвинение, а не утверждение.


Чиун не посмотрел на часы. Ему это было не нужно. Его внутренние часы были безукоризненно точны, хотя, приближаясь к восьмидесяти, он однажды признался Римо, что ошибается в расчетах на целых 10 секунд в день.


"К черту девяносто семь секунд. Я сделал это", - сказал Римо.


Чиун вскинул руки над головой в безмолвном воззвании к одному из своих бесчисленных богов. "Самый ничтожный муравей в мире может сделать это за 97 секунд. Делает ли это муравья опасным?" Ты не ниндзя. Ты ничего не стоишь. Кусок сыра. Ты и твое картофельное пюре. И твой ростбиф, и твой алкоголь. За девяносто семь секунд можно взобраться на стену ".


Римо взглянул на гладкую белую стену отеля, не нарушенную ни выступами, ни поручнями, блестящую каменную плиту. Он снова ухмыльнулся Чиуну. "Чушь собачья".


У пожилого азиата перехватило дыхание. "Залезай", - прошипел он. "Иди в комнату".


Римо пожал плечами и повернулся к двери, ведущей в затемненную заднюю часть отеля. Он придержал дверь открытой и повернулся, пропуская Чиуна вперед. Краем глаза он увидел, как парчовое одеяние Чейна исчезло на вершине крыши над дорожкой. Он собирался взобраться наверх. Это было невозможно. Никто не мог взобраться на эту стену.


Он на мгновение заколебался, неуверенный, стоит ли пытаться отговорить Чиуна. Ни в коем случае, понял он, быстро вошел внутрь и нажал кнопку лифта. Свет показал, что лифт находится на двенадцатом этаже. Римо снова нажал на круглую пластиковую кнопку. Индикатор по-прежнему показывал 12.


Римо скользнул в дверной проем рядом с лифтом, ведущий к лестнице. Он побежал, перепрыгивая через три ступеньки за раз, пытаясь засечь время. Прошло не более 30 секунд с тех пор, как он расстался с Чиуном.


Он на полной скорости помчался вверх по лестнице, его ноги бесшумно ступали по каменным плитам. С разбегу он распахнул дверь, ведущую в коридор девятого этажа. Тяжело дыша, он подошел к двери, остановился и прислушался. Внутри было тихо. Хорошо, Чиун все еще взбирался. Его восточной гордости будет нанесен удар.


Но что, если бы он упал? Ему было восемьдесят лет. Предположим, что ее скрюченное тело лежит кучей у основания стены отеля?


Римо взялся за дверную ручку, повернул, толкнул тяжелую стальную дверь обратно в комнату и ступил на ковер. Чиун стоял посреди комнаты, его карие глаза впились в темно-карие глаза Римо. "Восемьдесят три секунды", - сказал Чиун. "Ты даже для подъема по лестнице ничего не стоишь".


- Я ждал лифта, - неубедительно солгал Римо.


"Истина не в тебе. Даже в твоем состоянии никто не устает, катаясь на лифте".


Он повернулся спиной. В его руке была адская туалетная бумага.


Чиун достал из ванной рулон туалетной бумаги и теперь раскатывал его по толстому ковру на полу отеля. Он разгладил его и затем вернулся в ванную. Он вернулся со стаканом воды в руке и начал лить ее на бумагу. Дважды он ходил в ванную, чтобы снова наполнить стакан, пока, наконец, туалетная бумага не пропиталась водой.


Римо закрыл за собой дверь. Чиун подошел и сел на кровать. Он повернулся, чтобы посмотреть на Римо. "Тренируйся", - сказал он. Почти про себя он добавил: "Животным не нужно тренироваться. Но тогда они не едят картофельное пюре. И они не совершают ошибок. Когда человек теряет инстинкт, он должен восстановить его практикой".


Со вздохом Римо посмотрел на 15-футовую мокрую туалетную бумагу. Это была древняя восточная техника тренировки, адаптированная к 20 веку. Бегите по кусочкам мокрой бумаги, не разрывая ее под ногами. Или, следуя стандартам Чиуна, не сминая ее. Это было древнее искусство ниндзюцу, приписываемое Японии, но заявленное Чиуном для Кореи. Практикующих ее называли людьми-невидимками, и легенда гласила, что они способны исчезать в клубах дыма, или превращаться в животных, или проходить сквозь каменные стены.


Римо ненавидел это упражнение и смеялся над легендой, когда впервые услышал ее. Но потом, много лет назад, в спортзале, он шесть раз выстрелил в упор в Чиуна, когда старик бежал к нему по полу. И все пули пролетели мимо.


"Тренируйся", - сказал Чиун.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Никто не слышал выстрелов на Джером-авеню в Бронксе. Это было оживленное время дня, и только когда черный лимузин с задернутыми занавесками с хрустом врезался в одну из опор, поддерживающих линию метро на Джером-авеню, люди обратили внимание, что водитель, по-видимому, кусал руль и что из его затылка хлестала кровь. Мужчина на переднем пассажирском сиденье положил голову на приборную панель, и, похоже, его рвало кровью. Занавески на окнах заднего сиденья автомобиля были задернуты, а двигатель автомобиля продолжал гудеть при включенном приводе колес.


Серая машина с четырьмя мужчинами в шляпах быстро подъехала сзади. Мужчины выскочили из машины, выхватив пистолеты, и бросились к черному автомобилю, который крутился, никуда не двигаясь, опираясь на колонну, его нос вдавился в бетонное основание, удерживающее почерневшие от копоти стальные опоры надземки метро.


Один из четырех мужчин схватился за ручку задней двери. Он потянул, затем потянул еще раз, затем потянулся к ручке передней двери, которая также не открывалась. Он поднял свой курносый автоматический пистолет над ручкой и выстрелил, затем просунул руку через разбитое окно и отпер заднюю дверь.


Это все, что смогла вспомнить Мейбл Кац с Осирис-авеню, 1126, что сразу за углом, за магазинчиком деликатесов. Она снова тщательно объяснила это привлекательному молодому человеку, который не был похож на еврея, но имел имя, которое могло им быть, хотя ФБР было не совсем подходящим местом для молодого адвоката-еврея. Все остальные в квартале разговаривали с подобными мужчинами, поэтому миссис Кац тоже разговаривала. Хотя ей действительно нужно было вернуться домой, чтобы приготовить Марвину ужин. Марвин неважно себя чувствовал, и, конечно, не должен был остаться без ужина.


"Мужчины впереди выглядели китайцами или японцами. Может быть, вьетконговцами", - бойко предположила она.


"Вы видели, как кто-нибудь выходил из машины?" - спросил мужчина.


"Я услышал грохот и увидел, как какие-то люди подбежали к машине и отстрелили замок. Но на заднем сиденье никого не было".


"Вы видели кого-нибудь, кто выглядел, ну, подозрительно?"


Миссис Кац покачала головой. Что уже было подозрительным, когда люди стреляли, и машины разбивались, и люди задавали вопросы? "С двумя ранеными мужчинами все будет в порядке?"


Молодой человек покачал головой. "Итак, вы видели здесь кого-нибудь с Востока, кроме двух мужчин на переднем сиденье?"


Миссис Кац снова покачала головой.


"Ты когда-нибудь видел здесь кого-нибудь с Востока?"


Она снова покачала головой.


"А как насчет прачечной через дорогу?"


"О, это мистер Панг. Он из нашего района".


"Ну, это по-восточному".


"Если ты хочешь называть его так. Но я всегда думал, что "восточный" означает, ну, знаешь, далекий и экзотический".


"Вы видели его возле машины?"


"Мистер Панг? Нет. Он выбежал, как и все остальные. И на этом все. Меня теперь покажут по телевизору?"


"Нет".


В тот вечер ее не показывали по телевизору. На самом деле, сюжет длился всего несколько минут, и в нем не упоминалось о том, как окрестности внезапно наводнили всевозможные следователи. Это было? называлась "убийство на войне тонг", и ведущий рассказывал об истории войн тонг. Ведущий даже не упомянул всех людей из ФБР по соседству или о том, что кто-то на заднем сиденье исчез.


Миссис Кац была раздражена, когда увидела шестичасовые новости. Но она была не так раздражена, как человек, за которого она голосовала. Его ближайший советник тоже был раздражен:


"Он должен был сесть на автофургон, потому что это был самый безопасный способ добраться сюда. Как он мог просто исчезнуть?"


Главы департаментов сидели почти по стойке смирно со своими одинаково катастрофическими отчетами. Это был длинный деревянный стол и долгий мрачный день. Они были там с раннего полудня, и хотя неба не было видно, их часы показывали, что в Вашингтоне наступила ночь. Через полчаса посыльные принесли новые донесения.


Ближайший советник президента указал на мужчину с бульдожьим лицом через стол. "Расскажите нам еще раз, как это произошло".


Мужчина начал декламацию, читая по лежащим перед ним записям. Автомобиль генерала Лю выехал из каравана примерно в 11: 15 утра, и за ним последовали люди из службы безопасности, которые отчаянно пытались вернуть его на магистраль. Машина генерала ехала по Джером-авеню в Бронкс, и другая машина встала между его машиной и машиной охраны. Сотрудникам службы безопасности удалось перехватить машину генерала Лю в 11:33 утра, сразу за городским полем для гольфа. Автомобиль врезался в одну из стальных опор "el", когда сотрудники службы безопасности добрались до нее. Генерал исчез. Его водитель и помощник были мертвы, убиты выстрелами сзади в голову. Тела были доставлены в близлежащую больницу Монтефиоре для немедленного вскрытия и извлечения пуль, которые сейчас проверяются баллистиками.


"Хватит", - заорал советник президента. "Меня не волнуют скучные полицейские подробности. Как мы можем потерять человека, находящегося под нашей защитой? Потерять! Мы потеряли его полностью. Его никто не видел? Или людей, которые его похитили? Как далеко отстали ваши люди?"


"Длиной примерно в два автомобиля. Между ними встала другая машина".


"Просто встал между ними?"


"Да".


"Кто-нибудь знает, куда поехала эта машина или кто был в ней?"


"Нет".


"И никто не слышал выстрелов?"


"Нет".


"И затем вы нашли двух мертвых помощников генерала Лю, а генерала Лю не было, верно?"


"Правильно".


"Джентльмены, мне не нужно снова подчеркивать, насколько это важно или насколько глубоко обеспокоен Президент. Я могу только сказать, что рассматриваю это как невероятную некомпетентность".


Ответа не последовало.


Советник посмотрел через длинный стол на маленького, почти хрупкого мужчину с лимонным лицом и большими очками. Он ничего не сказал, только делал заметки.


"Вы", - сказал помощник. "У вас есть какие-нибудь предложения?"


Головы повернулись к мужчине. "Нет", - сказал он.


"Могу ли я быть настолько польщен, чтобы узнать, почему Президент пригласил вас на эту встречу?"


"Нет", - ответил мужчина так невозмутимо, как будто у него попросили спички, а их не было.


Директора за столом уставились на него. Один прищурился, как будто увидел знакомое лицо, затем отвел взгляд.


Напряжение спало, когда дверь открылась для получасового посыльного. Советник президента замолчал и забарабанил пальцами по стопке получасовых отчетов, лежащих перед ним. Время от времени pcone зажигался перед одним из директоров, и он передавал полученную информацию. Ни один из них не зажигался перед маленьким человеком с лимонным лицом в конце стола.


На этот раз посыльный наклонился и что-то прошептал помощнику. Помощник кивнул. Затем посыльный подошел к мужчине с выражением эмоций на лице и что-то прошептал ему, и мужчина ушел.


Он проследовал за посыльным по устланному ковром коридору и был препровожден в большой темный кабинет с единственной лампой, отбрасывающей свет на большой письменный стол. Дверь за ним закрылась. Он мог видеть даже сквозь тени беспокойство на лице человека за столом.


"Да, господин Президент?" сказал мужчина.


"Ну?" сказал Президент.


"Я хотел бы отметить, сэр, что я считаю все это дело довольно необычным. Для меня было невероятным нарушением нашего операционного контракта не только появиться в Белом доме, но и принять участие во встрече, где, я полагаю, на мгновение меня узнали. Конечно, человек, который узнал меня, обладает предельной честностью. Но то, что меня вообще должны были увидеть, перечеркивает почти все причины нашего существования ".


"Никто не знал твоего имени, кроме этого человека?"


"Дело не в этом, господин Президент. Если о нашей миссии станет известно или даже возникнут достаточно широкие подозрения, тогда нас вообще не должно было существовать. Теперь, если вы не считаете происходящее достаточно важным для того, чтобы мы закрыли наши операции, я хотел бы уйти ".


"Я действительно считаю происходящее достаточно важным для вас, чтобы рисковать всей вашей операцией. Я бы не пригласил вас сюда, если бы не знал". Его голос был усталым, но не напряженным, сильным голосом, который терпел, терпел и терпел и не дрогнул. "То, с чем мы имеем дело сегодня, - это вопрос мира во всем мире. Так это или нет. Это так просто ".


"С чем я имею дело, сэр, - сказал доктор Гарольд В. Смит, - так это с безопасностью Конституции Соединенных Штатов. У вас есть армия. У вас есть военно-морской флот. У вас есть Военно-воздушные силы, и Федеральное бюро расследований, и Центральное разведывательное управление, и казначеи, и инспекторы gram, и таможенники, и все остальные. Все они действуют в рамках Конституции".


"И они потерпели неудачу".


"Что заставляет тебя думать, что мы можем сделать что-то лучше?"


"Он", - сказал Президент. "Тот человек".


Доктор Гарольд В. Смит сидел молча. Президент продолжил: "Мы поддерживали связь с польским послом здесь, через которого мы ведем дела с Пекином. Если мы не найдем генерала Лю в течение одной недели, мне сообщили, что, как бы сильно премьер ни хотел посетить эту страну, он не сможет. Он это сделал.его националистические элементы тоже. И он должен разобраться с ними. Мы должны найти генерала Лю ".


"Тогда, сэр, что нам нужно от того человека, которого вы упомянули?"


"Из него получился бы наилучший из возможных телохранителей, не так ли? Мы не смогли защитить генерала Лю количеством. Возможно, потрясающим качеством".


"Разве это не то же самое, что повесить лучший в мире замок на дверь пресловутого сарая, когда лошадь ушла?"


"Не совсем. Он собирается присоединиться к поискам. Мы собираемся найти генерала Лю".


"Сэр, я страшился этого момента. То есть тогда, когда я не жаждал его".


Доктор Гарольд В. Смит сделал паузу, тщательно подбирая слова, не только потому, что находился в присутствии президента Соединенных Штатов, но и потому, что сильная честность, заложенная в юности, требовала самовыражения в зрелом возрасте.


Он знал, что именно из-за этой честности ему много лет назад доверил это дело другой президент. Смит тогда работал в Центральном разведывательном управлении и прошел три собеседования с начальством за одну неделю. Все трое сказали ему, что не знали о его возможном назначении, но один, близкий друг, признался, что это было президентское задание. Смит сразу же с грустью отметил ненадежность своего друга. Не в письменном виде, а в постоянном анализе, который проводит хороший администратор. Ясным солнечным утром его попросили проанализировать его три интервью. Это был первый раз, когда он разговаривал с президентом Соединенных Штатов.


"Ну?" спросил молодой человек. Его копна песочного цвета волос была насухо причесана. Его костюм был светло-серым и аккуратным. Он стоял, слегка сутулясь из-за повторяющейся травмы спины.


"Ну и что, господин Президент?"


"Что вы думаете о людях, которые задают вам вопросы о вас самих?"


"Они сделали свою работу, сэр".


"Но как бы вы их оценили?"


"Я бы не стал. Не для вас, господин Президент".


"Почему бы и нет?"


"Потому что это не входит в мои обязанности, сэр. Я уверен, что у вас есть люди, разбирающиеся в таких вещах".


"Я президент Соединенных Штатов. Ваш ответ по-прежнему отрицательный?"


"Да, господин Президент".


"Спасибо. Хорошего дня. Кстати, вы только что потеряли работу. Каков ваш ответ сейчас?"


"Добрый день, господин Президент".


"Доктор Смит, что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что могу приказать вас убить?"


"Я бы помолился за нашу нацию".


"Но ты не сказал бы мне, о чем я спрашивал?"


"Нет".


"Хорошо. Ты победил. Назови свою работу".


"Забудьте об этом, господин Президент".


"Вы можете идти", - сказал молодой красивый мужчина. "У вас есть неделя, чтобы передумать".


Неделю спустя он снова оказался в том же кабинете, снова отказываясь дать Президенту оценку, о которой тот просил. Наконец Президент заговорил.


"Хватит игр, доктор Смит. У меня для вас очень плохие новости". В его голосе больше не было вкрадчивости. Он был честным и испуганным.


"Меня собираются убить", - предположил Смит.


"Может быть, вы пожалеете, что не были. Сначала позвольте мне пожать вам руку и выразить мое глубочайшее почтение".


Доктор Смит не отнял у него руку.


"Нет", - сказал Президент. "Я думаю, вы бы этого не сделали. Доктор Смит, в этой стране будет диктатура в течение десятилетия. В этом нет сомнений. Макиаелли отметил, что в хаосе существуют семена диктатуры. Мы вступаем в хаос.


"По конституции мы не можем контролировать организованную преступность. Мы не можем контролировать революционеров. Есть так много вещей, которые мы не можем контролировать ... не по конституции. Доктор Смит, я люблю эту страну и верю в нее. Я думаю, что мы переживаем трудные времена, но они пройдут. Но я также думаю, что нашему правительству нужна помощь какой-то внешней силы, чтобы выжить как демократии ".


Президент поднял глаза. "Вы, доктор Смит, возглавите эти внешние силы. Вашим заданием будет работать вне рамок конституции, чтобы сохранить процесс правления. Там, где есть коррупция, покончите с ней. Там, где есть преступление, остановите его. Используйте любые средства, какие пожелаете, за исключением лишения человеческой жизни. Помогите мне защитить нашу нацию, доктор Смит ". В голосе президента слышалась боль.


Смит долго ждал, прежде чем ответить. Затем он сказал: "Это опасно, сэр. Предположим, я стремлюсь к власти, чтобы контролировать нацию?"


"Я не совсем подобрал тебя на улице".


"Понятно. Я полагаю, сэр, у вас есть какая-то разработанная программа для демонтажа этого проекта в случае необходимости?"


"Ты хочешь узнать об этом?"


"Если я возьмусь за это задание, то нет".


"Я так не думал". Он передал доктору Смиту портфель. "Ваши бюджетные процедуры, инструкции по эксплуатации, все, о чем я мог подумать, есть в этих заметках. Там много деталей. Тематические статьи для вас и вашей семьи. Приобретение собственности. Наем персонала. Это будет трудно, доктор Смит, поскольку никто, кроме нас двоих, об этом не знает ".


Президент добавил: "Я расскажу своему преемнику, а он расскажет своему преемнику, и в случае вашей смерти, доктор Смит, ваша организация автоматически распадется".


"Что, если вы умрете, сэр?"


"Мое сердце в порядке, и у меня нет намерения совершать убийство".


"Что, если вас убьют, хотя это и не входило в ваши намерения?"


Президент улыбнулся.


"Тогда вам придется рассказать об этом следующему президенту".


Итак, холодным ноябрьским днем доктор Смит сообщил новому президенту Соединенных Штатов о своей организации.


И на этот раз все, что сказал президент, было "Стреляй. Ты имеешь в виду, если я хочу, чтобы ты кого-то уничтожил, любого, я могу просто сказать об этом?"


"Нет".


"Хорошо. Потому что, конечно, я бы отправил всех вас, людей, за сарай поиграть в маргаритки".


И этот Президент рассказал об этом этому президенту, показав ему телефон, по которому можно было связаться со штаб-квартирой секретной организации КЮРЕ. И он предупредил его, что единственное, что может сделать президент, - это распустить организацию или попросить о чем-то в рамках ее миссии. Он не мог приказать создать миссию.


И теперь другой президент задавал этот вопрос.


Если бы не лампа на столе, было темно, и теперь президент задал вопрос, потому что человек перед ним колебался.


"Ну?" спросил он.


"Я бы хотел, чтобы ваши люди в правительстве могли выполнить эту работу".


"Я бы тоже хотел, чтобы они могли. Но у них ничего не вышло".


"Я должен серьезно подумать о роспуске организации", - сказал Смит.


Президент вздохнул. "Иногда очень трудно быть президентом. Пожалуйста, доктор Смит".


Президент наклонился к яркому свету на своем столе и развел указательный и большой пальцы на ширину карандаша. "Мы так близки к миру, доктор Смит. Так близки".


Смит мог видеть усталое мужество на лице президента, стальную дисциплину, подталкивающую человека к его цели мира.


"Я сделаю то, о чем вы просите, господин Президент, хотя это будет трудно. Разоблачение этого человека в качестве телохранителя или даже следователя может привести к тому, что кто-то, кто знал его при жизни, узнает его голос".


"Пока он был жив?" сказал Президент.


Смит проигнорировал невысказанный вопрос. Он встал, и Президент встал вместе с ним. "Удачи, господин Президент". Он пожал предложенную руку, как много лет назад не смог пожать руку другого президента и с тех пор много раз сожалел об этом. Поворачиваясь, чтобы выйти за дверь, он сказал: "Я назначу этого человека".


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Римо был на пике. Он мог видеть, как старый кореец ищет малейшую морщинку на туалетной бумаге и, не найдя ни одной, удивленно поднимает глаза. Он тренировал Римо уже почти целый год, с тех пор как из-за просчета Римо три месяца подряд оставался на пике формы.


Римо не стал дожидаться комплимента, которого не последовало. За семь лет прерывистых тренировок комплименты были редкостью. Римо оделся, сняв костюм ниндзя и надев жокейские шорты, белую футболку, а поверх них брюки и зеленую спортивную рубашку. Он сунул ноги в сандалии, затем расчесал свои короткие волосы. За последние семь лет он привык к своему лицу, к высоким скулам, более прямому носу, к линии волос, которая еще немного поредела. Он почти забыл лицо, которое у него было раньше, до того, как его обвинили в убийстве, которого он не совершал, и отправили на электрический стул, который не совсем сработал, хотя все остальные, кроме его новых работодателей, думали, что это сработало.


"Достаточно хорошо", - сказал Чиун, и Римо моргнул. Комплимент? От Чиуна? Он странно вел себя с августа, но комплимент за то, что он сделал что-то правильно после стольких неудач, был невероятно странным.


"Достаточно хороша?" Спросил Римо.


"Для белого человека, правительство которого достаточно глупо, чтобы признать Китай, да".


"Пожалуйста, Чиун, только не это снова", - раздраженно сказал Римо. Чиуна возмущало не то, что Америка признала Красный Фарфор, его возмущало, что кто-либо признает какой-либо Фарфор. И это стало причиной инцидентов.


Римо не мог плакать, но чувствовал, как влага подступает к глазам.


"Даже для корейца, папочка?" Он знал, что Чиуну нравится это название. Когда Римо использовал ее в те первые дни, когда ожоги все еще были у него на лбу, запястьях и лодыжках, куда были вмонтированы электроды, Чиун упрекнул его. Возможно, дело было в шутливом тоне голоса; возможно, дело было в том, что Чиун не верил, что он выживет. Это было в те далекие дни, когда Рено обнаружил первых людей, которые также верили, что, будучи полицейским Ньюарка, он не стрелял в того толкача в переулке.


Он знал, что это не так. И тогда началась вся его сумасшедшая жизнь. С монахом, пришедшим, чтобы совершить над ним последний обряд, с маленькой пилюлей на конце его креста, спрашивающим его, хочет ли он спасти свою душу или свою задницу. И пилюля у него во рту, и последний путь к креслу, и откусывание пилюли, и потеря сознания, думая, что именно так всех приговоренных приводили к креслу, лгали им, что они будут спасены.


А затем проснуться и обнаружить других, которые знали, что его подставили, потому что они подставили его. На самом деле это была часть цены, которую он заплатил за то, что остался сиротой. У него не было родственников, и, не имея их, по нему бы никто не скучал. И это также было частью цены, которую он заплатил за то, что был замечен в эффективном убийстве нескольких партизан во Вьетнаме.


И вот он проснулся на больничной койке с выбором. Просто начни немного тренироваться. Это был один из тех прекрасных маленьких шагов, которые могли привести к чему угодно. К путешествию в тысячу миль, любовному роману на всю жизнь, великой философии или жизни, полной смерти. Всего один шаг за раз.


И вот CURE, организация, которой не существовало, получила своего человека, которого не существовало, с новым лицом и новым мышлением. Именно разум, а не тело, сделал Римо Уильямса Ремо Уильямсом. Был ли он Римо Кейбеллом, или Римо Пелхэмом, или всеми другими Ремо, которыми он когда-либо был. Они не могли изменить ни его голос, ни его мгновенную реакцию на свое имя. Но они изменили его, ублюдки. Шаг за шагом. И все же он помог. Он сделал этот первый шаг и сделал, пусть и со смехом, первые вещи, которым его научил Чиун. Теперь он уважал пожилого азиата так, как не уважал никого другого из тех, кого когда-либо знал. И ему было грустно видеть, что Чиун так не по-чиуновски реагирует на разговоры о мире с Китаем. Не то чтобы Римо это волновало. Его учили не беспокоиться о таких вещах. Но было странно, что такой мудрый человек мог поступать так глупо. И все же тот же мудрый человек однажды сказал:


"Человек всегда сохраняет последние детские глупости. Сохранять их все - болезнь. Понять их - мудрость. Отказаться от них всех - смерть. Это наши первые семена радости, и у нас всегда должны быть растения для полива ".


И в гостиничном номере, через много лет после того, как прозвучала эта первая мудрость маленького отца, Римо спросил:


"Даже для корейца, папочка?"


Он увидел, как старик улыбнулся. И подождал. А затем медленно произнес: "Для корейца? Я чувствую, что должен честно сказать "да".


Римо продолжал настаивать.


"Даже для деревни Синанджу?"


"У тебя большие амбиции", - сказал Чиун.


"Мое сердце тянется к небу".


"Для синанджу ты в порядке вещей. Просто в порядке вещей"


"С твоим горлом все в порядке?"


"Почему?"


"Я думал, тебе было больно это говорить".


"Несомненно, так и было".


"Для меня большая честь, папочка, быть твоим сыном".


"Еще один момент", - сказал Чиун. "Человек, который не может извиниться, вообще не мужчина. Мое плохое настроение прошлой ночью было вызвано облегчением от моего страха, что тебе будет больно. Ты отлично спустился по стене. Даже если это заняло у тебя 97 секунд ".


"Ты отлично справился, папочка. И даже быстрее".


"Любой болван может сделать идеальный ап, сын мой". Чиун снова подхватывал эти еврейские слова. Он узнал их от пожилых еврейских дам, с которыми ему нравилось беседовать, обсуждая их общие интересы: их предательство детьми и личные страдания, вытекающие из этого.


Миссис Соломон была последней работой Чиуна. Они встречались каждый день за завтраком в ресторане с видом на море. Она повторяла, как ее сын отправил ее в Сан-Хуан на каникулы и не позвонил, хотя она ждала у телефона весь первый месяц.


Чиун признался бы, что его самый любимый сын, каким он был 50 лет назад, совершил невыразимый поступок. И миссис Соломон в разделяемом шоке поднесла бы руку к лицу. Она занималась этим последние полторы недели. А Чиун так и не сказал ей о невыразимой вещи.


К счастью, подумал Римо, никто не смеялся над этой парой. Потому что наверняка раздался бы смех с дополнительной грудной полостью.


До этого почти дошло в тот день, когда молодой пуэрториканец-помощник официанта осудил миссис Соломон за то, что она сказала, что рогалики не свежие. Помощник официанта был чемпионом острова в среднем весе среди любителей и просто работал в "Насьональ", пока не стал профессионалом.


Однажды он решил, что не хочет быть профессионалом. Примерно в это время он увидел, как на него надвигается стена, а недоеденный бублик летит в море.


Миссис Соломон лично зарегистрировала жалобу на молодого хулигана, напавшего на прекрасного, теплого, милого старика. Чиун стоял там с невинным видом, когда санитары скорой помощи выносили потерявшего сознание помощника официанта из столовой в машину скорой помощи.


Как молодой человек напал на пожилого джентльмена? спросили в полиции Пуэрто-Рико.


"Я думаю, наклонившись", - сказала миссис Соломон. Это было определенно то, что она подумала. В конце концов, мистер Паркс, конечно, не стал бы перегибаться через стол и швырять человека в стену. Да ведь он был достаточно взрослым, чтобы быть ее... ну, дядей.


"Я имею в виду, тот молодой человек фыркнул, и следующее, что я увидел, ну, я думаю, он как будто поцеловал стену и упал обратно. Это было очень странно. С ним все будет в порядке?"


"Он поправится", - сказал полицейский.


"Это мило", - сказала миссис Соломон. "Это, безусловно, поднимет настроение моему другу".


Ее друг поклонился в своей восточной манере. И миссис Соломон подумала, что это просто восхитительно для мужчины, несущего бремя сына, который совершил невыразимый поступок. Римо был вынужден прочитать Чиуну еще одну лекцию. Они стали более частыми с тех пор, как президент объявил о планах посетить Красный Китай.


Они сидели на пляже, когда небо Карибского моря стало красным, затем серым, затем черным, и когда Римо почувствовал, что они одни, он зачерпнул пригоршню песка, просеял его сквозь пальцы и сказал: "Маленький папа, нет человека, которого я уважал бы так, как тебя".


Чиун сидел спокойно в своих белых одеждах, как будто подсчитывал содержание соли в своем организме на день. Он ничего не сказал.


"Бывают моменты, которые причиняют мне боль, папочка", - сказал Римо. "Ты не знаешь, на кого мы работаем. Я знаю. И зная это, я знаю, как важно, чтобы мы не привлекали к себе внимания. Я не знаю, когда закончится это переобучение и мы расстанемся. Но когда ты со мной… Что ж, нам очень повезло, что помощник официанта думает, что он на чем-то поскользнулся. В Сан-Франциско нам тоже повезло в прошлом месяце. Но, как вы сами мне сказали, удача дается, но ее и забирают. Удача - наименее верное из всех событий *"


Волны издавали ровные шлепающие звуки, и воздух начал остывать. Чиун тихо произнес что-то, похожее на "квинч".


"Что?" - спросил Римо.


"Кветчер", - сказал Чиун.


"Я не знаю корейского", - сказал Римо.


"Это не корейское, но в любом случае подходящее. Миссис Соломон использует это слово. Это существительное".


"Я полагаю, ты хочешь, чтобы я спросил тебя, что это значит".


"Это не имеет значения. Каждый есть то, что он есть".


"Хорошо, Чиун. Что такое кветчер?"


"Я не знаю, так ли хорошо это переводится на английский".


"С каких это пор ты учишься у раввина?"


"Это идиш, а не иврит".


"Я не собираюсь прослушивать тебя на роль Скрипача на крыше".


"Кветчер - это тот, кто жалуется, беспокоится и нудит по малейшему пустяку".


"Этот помощник официанта месяцами не будет ходить без костылей".


"Этот помощник официанта больше не будет оскорблять меня. Я преподал ему бесценный урок".


"Что он никогда не должен выходить из равновесия, когда ты в одном из своих настроений?"


"Что он должен относиться к пожилым с уважением. Если бы больше молодежи уважало пожилых людей, мир был бы гораздо более спокойным местом. Это всегда было проблемой цивилизации. Отсутствие уважения к возрасту ".


"Ты хочешь сказать, что я не должен так с тобой разговаривать?"


"Ты слышишь то, что услышишь, а я говорю то, что скажу. Это то, что я тебе говорю".


"Возможно, мне придется прекратить это обучение из-за того, что произошло", - сказал Римо.


"Ты будешь делать то, что ты будешь делать, а я буду делать то, что я буду делать".


"Неужели ты не сделаешь то, что сделал?"


"Я приму во внимание твою нервозность из-за пустяка".


"Эти футболисты были никем?"


"Если кто-то хочет беспокоиться, он не найдет недостатка в предметах".


Римо развел руками. Непобедимое невежество было непобедимым невежеством.


Позже зазвонил телефон. Вероятно, сигнал к отбою. Из 10 предупреждений в год, если Римо действовал один раз, это было много.


"Да", - сказал Римо.


"В девять вечера в казино. Твоя мать будет там", - сказал голос. А затем в трубке щелкнуло.


"Что за черт?" Вопросительно спросил Римо.


"Ты что-то сказал?"


"Я сказал, что кучка идиотов ведет себя довольно странно".


"По-американски", - радостно сказал Чиун.


Римо не ответил.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Казино было похоже на большую гостиную с тревожными приглушенными звуками и приглушенным освещением. Римо прибыл в 9 часов вечера. Он посмотрел на часы 45 минутами ранее и проверял, насколько близко он может подойти к расчетным минутам. Сорок пять минут были идеальными, потому что уложились ровно в три коротких времени - единицы звучания, на которых Римо строил свое суждение.


Он посмотрел на секундную стрелку своих часов, когда вошел в казино. У него было 15 секунд перерыва. Что было хорошо. Не так, как у Чиуна, но все равно хорошо.


Римо был одет в темный двубортный костюм со светло-голубой рубашкой и темно-синим галстуком. Манжеты его рубашки были застегнуты на две пуговицы. Он никогда не носил запонок, поскольку посторонний металл, свисающий с его запястья на нитях, никогда не поддавался контролю.


"Где разрешены самые маленькие ставки?" - Спросил Римо пуэрториканца в смокинге, чей апломб свидетельствовал о том, что он там работал.


"Рулетка", - сказал мужчина, указывая на два стола вдоль стены, окруженных группой людей, идентичных другим группам людей, окружающим другие столы. Римо легко продвигался сквозь толпу, замечая карманника за работой и небрежно оценивая его технику. Его движения были слишком резкими; он едва соответствовал требованиям.


Его уши уловили спор о размере ставок, и по его характеру он был совершенно уверен, что в нем замешан доктор Смит.


"Минимальная ставка - один доллар, сэр", - повторил крупье.


"Теперь я купил эти фишки по 25 центов, а вы продали их мне, заключив таким образом взаимный контракт. Ваша продажа фишки по 25 центов обязывает вас разрешать ставки по 25 центов".


"Иногда мы делаем. Но сейчас мы этого не делаем, сэр. Минимальная ставка составляет один доллар".


"Возмутительно. Позвольте мне поговорить с менеджером".


Двое мужчин из казино за столом о чем-то шепотом переговорили.


Наконец, один из них сказал: "Если хотите, сэр, можете обналичить свои фишки прямо сейчас. Или, если вы все еще настаиваете, можете поставить фишки по 25 центов".


"Хорошо", - сказал мужчина с горьким лицом. "Продолжайте".


"Ты собираешься сейчас сделать свое пари?"


"Нет, - сказал мужчина, - сначала я хочу посмотреть, как работает стол".


"Да, сэр", - сказал крупье, назвал все ставки и крутанул колесо.


"Добрый вечер, сэр", - сказал Римо, наклоняясь над доктором Смитом и очень осторожно отряхивая его пиджак. "Проигрываете?"


"Нет, я на семьдесят пять центов впереди. Разве ты не знаешь, что как только кто-то начинает выигрывать у них, они пытаются изменить правила?"


"Как давно ты здесь?"


"Через час".


"О". Римо притворился, что достает из кармана пачку банкнот, которую только что извлек из кармана доктора Смита. Он просмотрел ее. Там было больше двух тысяч долларов. Римо накупил кучу фишек за 25 долларов. На две тысячи долларов. Он покрыл ими стол.


"Что вы делаете?" требовательно спросил доктор Смит.


"Заключаю пари", - сказал Римо.


Шарик подпрыгнул, завертелся и со звоном остановился. Крупье почти мгновенно начали собирать фишки и выплачивать ставки. Римо почти сравнял счет.


И снова он разложил свои деньги на ставки. Он сделал это еще пять раз, поскольку увидел, как доктор Смит хорошо контролирует гнев. Поскольку Римо, очевидно, был сумасшедшим, крупье не установили для него лимит казино в 25 долларов за номер. Итак, на шестом броске у Римо было 100 долларов на 23-м номере, когда он выпал, и он собрал 3500 долларов на ставку.


Он обналичил свои фишки и вышел в сопровождении доктора Смита. Они вошли в ночной клуб отеля, где было очень шумно и где, если бы они сели впереди и повернулись лицом к шуму, они могли бы поговорить, не находясь над головой. Разговор в шум обеспечивал отличную звукоизоляцию.


Когда они уселись, чтобы все глаза, очевидно, смотрели на подпрыгивающие груди, купающиеся в неоновых и невероятных металлических костюмах, доктор Смит сказал:


"Ты дал тому человеку 100 долларов чаевых. Стодолларовые чаевые. На чьи деньги, как ты думал, ты ставил?"


"О, - сказал Римо, - я, черт возьми, чуть не забыл". Он достал из кармана пачку банкнот и отсчитал 2000 долларов. "Это были твои деньги", - сказал он. "Вот".


Смит похлопал себя по карману, почувствовал, что там пусто, и взял деньги без дальнейших комментариев. Он сменил тему.


"Тебе, наверное, интересно, почему я встречаюсь с тобой напрямую, не устанавливая разрывов в цепочке".


Римо как раз задавался этим вопросом. Изначально он собирался опубликовать объявление в утренней газете, после чего сесть на рейс в аэропорт Кеннеди - первый после шести часов утра. Затем он шел в мужской туалет, ближайший к стойке Pan Am, ждал, пока он опустеет, а затем говорил что-нибудь сам себе о цветах и солнечном свете.


В одной из туалетных кабинок выдавали бумажник. Он проверял бумажник, чтобы убедиться, что печать на нем все еще цела. Если это было не так, он убивал человека в кабинке. Но если печать не была сломана, он обменивал свой текущий бумажник и уходил, даже не показав мужчине своего лица. Затем он открывал новый бумажник и получал не только свою новую личность, но и место встречи со Смитом.


Это был первый раз, когда Смит связался с ним напрямую.


"Да, мне было интересно".


"Ну, у нас нет времени обсуждать это. Ты встретишься с китаянкой в аэропорту Дорваль в Монреале. Твоим прикрытием будет то, что ты ее телохранитель, назначенный секретной службой Соединенных Штатов. Ты останешься с ней, пока она ищет генерала Лю. Ты поможешь ей найти его, если сможешь. Осталось всего шесть дней, чтобы сделать это. Когда роды! Лю найден, ты останешься с ним и также будешь защищать его жизнь, пока они оба благополучно не вернутся в Китай ".


"И?"


"И что?"


"Какое у меня задание?"


"Это твое задание".


"Но я не обучен быть телохранителем. Это не входит в мои функции".


"Я знаю".


"Но вы были тем, кто подчеркнул, что я должен только выполнять свои функции. Если бы я хотел сделать что-то еще для правительства, вы предложили бы мне добровольно помогать собирать мусор. Это то, что вы сказали".


"Я знаю".


"Доктор Смит, все это глупо. Некомпетентно".


"В некотором смысле, да".


"В каком смысле, нет?"


"Мы находимся на небольшом расстоянии от начала мира. Прочного мира для человечества".


"Это не причина переключать мою функцию".


"Это не тебе решать".


"Это чертовски прекрасный способ меня убить".


Смит проигнорировал его. "И еще кое-что".


"Что еще?"


Рев трубы прекратился, когда на сцену выплыл новый номер с мягкой музыкой в другом аспекте раздевания. Двое мужчин за столом молча смотрели вперед, пока рев не возобновился.


"Ты возьмешь с собой Чиуна. Вот почему я встречаюсь с тобой здесь. Он будет твоим переводчиком, поскольку говорит как на кантонском, так и на мандаринском диалектах".


"Извините, доктор Смит, это все портит. Ни за что. Я не могу принять Чиуна. Не в том, что связано с китайцами. Он ненавидит китайцев почти так же сильно, как японцев".


"Он все еще профессионал. Он был профессионалом с детства".


"Он также был корейцем из деревни Синанджу с детства. Я никогда раньше не видел, чтобы он ненавидел, до этого случая с приездом китайского премьера в США, но я вижу это сейчас, и я знаю, что он также научил меня тому, что компетентность уменьшается с гневом ". В словаре Римо некомпетентность была самым мерзким словом. Когда твоя жизнь зависит от правильного хода, величайшим грехом является "некомпетентность".


"Послушайте, - сказал Смит, - азиаты всегда воюют между собой".


"В отличие от кого?"


"Хорошо. Но его семья уже давно заключает китайские контракты".


"И он их ненавидит".


"И он все равно взял бы их деньги".


"Из-за тебя меня убьют. Тебе пока не удалось. Но ты справишься".


"Ты берешься за задание?"


Римо на мгновение замолчал, когда еще больше молодых, хорошо сформированных грудей, обрамлявших хорошо сформированные задницы, увенчанные хорошо сформированными лицами, прошествовали в каком-то симметричном танцевальном па под медный рев труб.


"Ну?" сказал Смит.


Они взяли человеческое тело, прекрасное человеческое тело, и упаковали его в мишуру, огни и шум, и выставили его напоказ непристойным. Они нацелились на самую низость человеческого вкуса и попали точно в цель. Был ли этот мусор тем, за что он должен был отдать свою жизнь?


Или, может быть, это была свобода слова? Должен ли он был встать и отдать честь за это? Он все равно не особенно хотел слушать большую часть сказанного. Джерри Рубин, Эбби Хоффман, преподобный Макинтайр?


Что такого ценного было в свободе слова? Позволить им разглагольствовать просто не стоило его жизни. А конституция? Это была просто куча фальсификаций, которым он никогда полностью не доверял.


Он был - и это было секретом Римо - готов жить ради CURE, но не умирать за это. Умирать было глупо. Вот почему они дали людям форму для этого и включили музыку. Вам никогда не приходилось вести людей в спальню или на изысканный ужин.


Вот почему у ирландцев были такие замечательные боевые песни и отличные певцы. Например, как его звали, певец со слишком громкими усилителями в том клубе на третьей авеню. Брайан Энтони. Он мог заставить вас захотеть маршировать со своими песнями. Вот почему, как знал любой сотрудник разведки, ИРА не могла сравниться с Мау-Мау или любой другой террористической группой, не говоря уже о Вьетконге. Ирландцы видели благородство в смерти. Так они и умерли.


Брайан Энтони и его громкий счастливый голос, и вот Римо слушал этот рев, когда его сердце могло бы воспарить вместе с "мальчиками в зеленом". Вот для чего хороша смерть. О чем поют, и ни о чем другом.


"Ну?" снова спросил Смит.


- Чиун выбыл, - сказал Римо.


"Но тебе нужен переводчик".


"Достань другую".


"С него уже сняли подозрения. У людей китайской разведки есть его и ваше описание как сотрудников секретной службы".


"Отлично. Ты действительно принимаешь меры предосторожности, не так ли?"


"Ну? Ты возьмешься за это задание?"


"Не собираешься ли ты сказать мне, что я могу отказаться, и никто не подумает обо мне хуже?"


"Не говори глупостей".


Римо увидел супружескую пару из Сенека-Фоллс, Нью-Йорк, которую он видел раньше со своими детьми. Это была их ночь греха, две недели их жизни, словно драгоценный камень вписанные в месяц их жизни. Или на самом деле все было наоборот, эти две недели только усилили их истинное наслаждение? Какая разница? У них могли бы быть дети, у них мог бы быть дом, а у Римо Уильямса никогда не было бы ни детей, ни дома, потому что слишком много времени, денег и риска ушло на его продюсирование. И тогда он понял, что это был первый раз, когда Смит попросил - попросил, а не приказал - его взять задание. И для Смита это задание что-то значило, возможно, для тех людей из Сенека Фоллс. Возможно, для их детей, которым еще предстоит родиться.


"Хорошо", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказал доктор Смит. "Вы не представляете, как близка эта нация к миру".


Римо улыбнулся. Это была грустная улыбка, улыбка типа "О-мир-ты-посадил-меня-на-электрический-стул".


"Я сказал что-то смешное?"


"Да. Мир во всем мире".


"Ты думаешь, мир во всем мире - это смешно?"


"Я думаю, что мир во всем мире невозможен. Я думаю, что ты забавный. Я думаю, что я забавный. Пойдем сейчас. Я провожу тебя до твоего рейса".


"Почему?" - спросил Смит.


"Итак, ты возвращаешься живой. Тебя только что подставили для убийства, милая".


ГЛАВА ШЕСТАЯ


"Откуда ты знаешь, что меня подставили?" - Спросил Смит, когда их такси мчалось по многополосному шоссе в аэропорт Сан-Хуан.


"Как дела у детей?"


"Дети? Что делают...? О".


Римо видел, как напряглась шея водителя. Он продолжал насвистывать ту же скучную мелодию, которую начал, как только они выехали из "Насьональ". - Он, несомненно, думал, что свист покажет, что он расслаблен и беззаботен и совсем не вписывается в ту обстановку, которую Римо видел сначала в казино, а затем в ночном клубе. Они все телеграфировали, точно так же, как сейчас телеграфировал водитель. Что касается них, то они никогда не спускали глаз с Римо или Смита, продолжая двигаться так, как будто Римо и Смит находились в одной из точек эллипса. Этому ощущению Чиун научил чувства Римо. Римо практиковался в универмагах, беря предметы и держа их в руках, пока не почувствовал это чувство у менеджера или продавца. На самом деле трудной частью было не чувствовать, когда ты являешься объектом пристального внимания. Это было знание, когда тебя не было.


Водитель насвистывал свой классический "телеграф". Одна и та же мелодия с одинаковой высотой звука снова и снова. Он отвлек свои мысли от звука; это был единственный способ, которым он мог воспроизводить один и тот же звук снова и снова. Его шея была красной от темных выбоин, похожих на крошечные лунные кратеры, заполненных потом и грязью. Его волосы были густо смазаны жиром и зачесаны назад жесткими черными палочками, которые выглядели как каркас рассадника для зародышей.


Новые алюминиевые фонари на шоссе прорезают влажность, как подводные фонарики. Это было на Карибах, и было чудом, что залитые бетоном фундаменты крупных американских отелей не заплесневели вместе с волей людей.


"Мы подождем", - сказал доктор Смит.


"Нет, все в порядке", - сказал Римо. "Машина в безопасности".


"Но я думал..." - сказал Смит, взглянув на водителя.


"С ним все в порядке", - сказал Римо. "Он покойник"..


"Я все еще чувствую себя неловко. Что, если ты промахнешься? Ну, хорошо. Теперь мы скомпрометированы. Тот факт, что за мной следят, показывает, что нас знают. Я не уверен, как много знают эти люди, но я не верю, что это все. Если вы понимаете. "


Голова водителя начала подергиваться, но он ничего не сказал, давая понять, что не слушает разговор позади себя. Его рука медленно потянулась к микрофону двусторонней рации, который Римо заметил, садясь в такси. Он был уверен, что она выключена.


Римо наклонился вперед над сиденьем. - Пожалуйста, не делай этого, - ласково сказал он, - или мне придется вырвать твою руку из сустава.


"Что?" - спросил водитель такси. "Ты с ума сошел или что-то в этом роде. Мне нужно позвонить диспетчеру".


"Просто сверни на боковую дорогу, никому ничего не говоря. Твои друзья последуют за тобой".


"Эй, послушайте, мистер. Я не хочу неприятностей. Но если вы этого хотите, вы можете их получить".


Его черные глаза метнулись к зеркалу, затем снова к дороге. Римо улыбнулся в зеркало и увидел, как мужчина убрал правую руку с рации к поясу. Оружие.


Это был новый вид такси, который сейчас внедряется в Нью-Йорке, с пуленепробиваемым стеклом, которое водитель может установить на место нажатием кнопки возле своей двери. Двери запирались спереди, и только маленький микрофон и щель для денег соединяли водителя и его пассажиров.


Римо увидел, как колено водителя дернулось и коснулось скрытого переключателя. Пуленепробиваемый щиток быстро поднялся на место. На задних дверях щелкнули замки.


Пуленепробиваемое окно имело один недостаток. Оно проходило внутри металлической дорожки.


"Я тебя плохо слышу", - сказал Римо и пальцами снял алюминиевую направляющую с кузова кабины. Стекло опустилось, и Римо осторожно поставил его у ног Смита.


Римо снова наклонился вперед. "Послушай, парень, - спросил он, - ты можешь вести машину только левой рукой?"


"Да", - сказал водитель. "Видишь?" И правой рукой он размахивал курносым пистолетом 38-го калибра.


Смит казался слегка заинтересованным.


"Это мило", - сказал Римо, схватив правой рукой плечо водителя и ткнув большим пальцем в скопление мышц и нервов. Водитель потерял контроль над своей рукой, затем кистью, затем пальцами, и они разжались, тихо уронив пистолет на покрытый резиновым ковриком пол.


"Правильно", - сказал Римо, словно разговаривая с ребенком. "Теперь просто сверни там, где тебе положено сворачивать, чтобы машины сзади могли устроить нам засаду".


"Ух ты", - простонал водитель.


"Послушай", - сказал Римо. "Если они доберутся до нас, ты останешься в живых. Сделка?"


"Э-э-э", - ответил водитель сквозь стиснутые зубы.


"Да, я думал, ты так и почувствуешь". Он снова сжал плечо водителя, вызвав крик боли. Смит выглядел расстроенным; ему не нравились подобные действия, за исключением письменных отчетов. "Таков уговор", - сказал Римо водителю. "Ты останавливаешься там, где этого хотят твои друзья. И если мы умрем, ты останешься в живых. Хорошо?"


Он ослабил давление на плечо, и водитель сказал: "Хорошо. Договорились, гринго".


"Ты уверен, что это разумно?" Спросил Смит.


"Зачем убивать того, кого тебе не нужно?"


"Но он враг. Возможно, нам следует просто избавиться от него, схватить машину и бежать?"


"Ты хочешь, чтобы я сейчас вышел и позволил тебе разобраться с этим?"


"Нет", - сказал доктор Смит.


"Тогда, если бы вы могли, сэр, заткнуться".


Прямо перед зеленым знаком, направляющим их в аэропорт, водитель повернул направо на то, что казалось длинной черной неосвещенной дорогой, пронизывающей туманное зеленое болото. Он проехал милю, затем свернул на грунтовую дорогу под нависающими деревьями. Была темно-зеленая туманная ночь.


Он заглушил двигатель. "Здесь ты умрешь, гринго".


"Это место, где один из нас умирает, компанеро", - сказал Римо. Он понравился Римо, но не настолько, чтобы он не отправил его в нокаут, отпустив плечо, наклонившись вперед и сильно ударив указательным пальцем в солнечное сплетение. Ладно, подумал Римо. Подойдет как минимум на две минуты.


Два седана начали подъезжать к ним сзади, припарковавшись в десяти футах позади кабины, бок о бок.


Римо мог видеть в зеркале их приближающиеся фары, а затем они остановились. Он грубо пригнул голову Смита к полу. "Оставайся на полу", - прорычал он. "Не пытайся помочь".


Он выскользнул из правой дверцы. Из каждой машины высыпали четверо мужчин, одна группа приблизилась к задней части кабины слева, другая справа. Римо стоял за кабиной, между шеренгами из восьми человек, положив руки за спину на багажник кабины.


"Вы все арестованы", - сказал он. Восьмерка остановилась.


"В чем обвиняют?" один из них ответил на чистом английском. В свете фар Римо разглядел, что это высокий плотный мужчина с костлявым лицом, в шляпе с короткими полями. Его ответ показал, что он лидер группы. Это было то, что Римо хотел знать. Он нашел ему применение.


Мужчина повторил: "В чем вас обвиняют?"


"Безрассудная смерть", - сказал Римо. Он перенес свой вес обратно на руки, затем с толчком рук и прыжком его нижняя часть тела пронеслась в воздухе. Отполированный носок его правого ботинка врезался в адамово яблоко первого мужчины справа от него. Его ноги коснулись земли, руки все еще лежали на багажнике такси, и, не останавливаясь, он развернулся на багажнике машины и повторил действие, замахнувшись левой ногой на ближайшего к нему слева мужчину. Этот ботинок тоже был крещен в кадыке. Действие произошло так быстро, что оба человека упали одновременно с перерезанным горлом, смерть была на подходе.


Римо выбрался из багажника такси между рядами из трех человек, и шестеро мужчин бросились в атаку. Один из них выстрелил, но Римо промахнулся, и пуля угодила в живот человеку, напавшему с другой стороны. Он покачнулся, а затем тяжело упал.


Оставшиеся мужчины двигались вместе в калейдоскопе рук, ног и тел, размахивая руками, тянулись к Римо. В ближнем бою они побросали оружие, надеясь использовать свои руки. Но их руки захватывали только воздух, и Римо двигался по ним, следуя классическим образцам 1500-летней давности, как будто путешествуя по другому измерению пространства и мелодии. Их руки сомкнулись на ak. Их выпады обволакивали друг друга. Ни один из них не задел Римо, и он пронесся сквозь них, демонстрируя древние секреты айки, искусства побега, но айки стал смертельным благодаря игре машины для убийства.


Он проломил череп здесь, пробил почку там, локтем размозжил висок, превратив его в осколки кости.


Шестеро были повержены и с ними покончено. Двое остались, включая лидера. Теперь Римо двигался прямо и быстрее, потому что, если они восстановят самообладание, они поймут, что он - явная мишень для их пуль. Продолжая наносить удары, он отправил в нокаут двух оставшихся мужчин ударами Мракена по голове сбоку.


Он прислонил двух живых людей к задней стенке кабины и позвал "Доктора Смита".


Голова Смита появилась в заднем стекле кабины, затем он выбрался через дверь, которую Римо оставил открытой.


"Посмотри вокруг", - сказал Римо. "Узнаешь кого-нибудь?"


Смит посмотрел на двух мужчин, которых Римо прислонил к багажнику такси. Он покачал головой. Затем он обошел вокруг, в свете фар двух машин, переворачивая мужские тела носком ботинка, иногда наклоняясь ближе, чтобы разглядеть лицо. Он вернулся к Римо.


"Я никогда не видел никого из них", - сказал он.


Римо протянул руку и прикоснулся большими пальцами к вискам двух мужчин и поочередно сжал их. Затем оба застонали: путь в сознание.


Он позволил главарю заметить человека слева от себя. Затем Римо подпрыгнул в воздух и со всей силы обрушил стальной локоть на макушку мужчины. Так же быстро Римо достал из кармана серое кровавоватое вещество, которое держал в руке.


"Ты хочешь пойти вот так?"


"Нет", - сказал лидер.


"Хорошо. Кто тебя послал?"


"Я не знаю. Это был просто контракт из штатов".


"Спокойной ночи", - сказал Римо и отправил мужчину в его вечный путь, заехав коленом ему в правую почку.


Они со Смитом подошли к передней части кабины. Водитель застонал.


"Можем ли мы оставить его в живых?" Спросил Смит.


"Только если мы его наймем".


"Я не могу этого сделать", - сказал Смит.


"Тогда я должен убить его".


"Я знал, что это нужно было сделать, но..."


"Ты уничтожаешь меня, милая. Как ты думаешь, что означают те цифры, по которым я звоню?"


"Я знаю. Но это были цифры".


"Они никогда не были числами".


"Хорошо. Делай то, что ты должен делать. Мир во всем мире".


"Это всегда так легко сказать", - сказал Римо. Он посмотрел в черные глаза водителя. "Мне жаль, компанеро".


Затуманенный разум чалого начал сортировать тот факт, что гринго все еще жив, и он сказал: "Ты заслуживаешь жизни, гринго. Ты заслуживаешь".


"Спокойной ночи, компанеро", - тихо сказал Римо.


"Спокойной ночи, гринго. Может быть, в другой раз, за выпивкой".


"В другой раз, мой друг". И Римо отсалютовал водителю смертью.


"Вы уверены, что он мертв?" Спросил Смит.


"Дело твое", - сказал Римо, вытолкнул тело водителя из машины и сел за руль. "Садись", - грубо сказал он.


"Ты не должен быть грубым".


Римо завел машину и, объезжая две припаркованные машины, выехал задним ходом на дорогу, ведущую в аэропорт, объехав несколько тел. Он набрал скорость и свернул на дорогу, ведущую в аэропорт. Он водил машину не так, как другие мужчины, либо слишком быстро, либо двигался медленно. Он поддерживал ровный, как у компьютера, темп на пружинах, которым не доверял, и с двигателем, в мощность которого мало верил.


В машине пахло смертью. Не разложившейся смертью, а запахом, который Римо научился распознавать. Человеческим страхом. Он не знал, исходило ли это от водителя, или это пришло сейчас от Смита, который спокойно сидел на заднем сиденье.


Подъезжая к аэропорту, Смит сказал: "Это бизнес, от которого иногда тошнит".


"Они бы сделали с нами то же самое. Тебя тошнит от того, что мы живем за счет чужих смертей. Я увижу тебя снова, или я не увижу", - сказал Римо.


"Удачи", - сказал Смит. "Я думаю, мы начинаем без элемента неожиданности".


"Что заставило тебя в это поверить?" - Спросил Римо и громко рассмеялся, когда Смит взял свой багаж и удалился.


Затем Римо поехал обратно в "Насьональ".


Ему все равно пришлось бы встретиться с Чиуном. И, возможно, ему было бы легче умереть на боковой дороге.


Но опять же, как сказал ему маленький отец: "Умирать всегда легче. Жизнь требует мужества".


Хватило ли у Римо смелости сказать Чиуну, что он сыграет важную роль в установлении мира с Китаем?


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Она была очень маленькой девочкой в очень большом сером пальто, из которого выглядывали ее изящные руки, теряющиеся в необъятности манжет. Обе руки сжимали маленькую красную книжечку.


Она носила очки в большой круглой оправе, которые подчеркивали ее овальное лицо цвета яичной скорлупы и делали его еще более хрупким и привлекательным. Ее черные волосы были аккуратно зачесаны назад и разделены пробором посередине.


На вид ей было не больше 13 лет, и ее определенно укачивало в воздухе и, вероятно, она была напугана. Она сидела в передней части самолета BOAC, не двигаясь, решительно глядя вперед.


Римо и Чиун прибыли в аэропорт Дорваль в Монреале менее чем на полчаса раньше. Чиун первым сел в самолет, прикрываясь деловым костюмом и золотым значком, удостоверяющим личность. Как только они прошли мимо стюардессы, Чиун указал на больную маленькую девочку и сказал:


"Это она. Это зверь. Ты можешь чувствовать их запах".


Он подошел к девушке и сказал что-то на языке, который, как предположил Римо, был китайским. Девушка кивнула и ответила. Затем Чиун произнес что-то, что, очевидно, было ругательством, и показал девушке свое удостоверение.


"Она тоже хочет увидеть твою, эта маленькая шлюха из свинарника. Возможно, чтобы украсть ее. Все ее люди - воры, ты же знаешь".


Римо показал свое удостоверение и улыбнулся. Она посмотрела на фотографию в его удостоверении, а затем на Римо.


"Никогда нельзя быть слишком осторожным", - сказала она на превосходном английском. "Не могли бы вы, пожалуйста, показать мне комнату для женщин? Я довольно больна. Но я преодолею это. Точно так же, как я преодолеваю грубость и реакционное поношение вашей бегущей собаки ".


"Навоз из навоза", - ответил Чуин. Его карие глаза полыхнули ненавистью.


Девушке удалось подняться, и Римо помог ей спуститься по ступенькам трапа, пока она барахталась под пальто. Чиун неловко последовал за ней. На нем были черные американские ботинки, а борода была коротко сбрита. Он шокировал Римо тогда, в Национальном университете в Сан-Хуане, когда Римо впервые задал этот вопрос. Но Римо должен был знать, что сейчас Чиун не должен его шокировать.


"Я тоже умею читать по-английски", - сказала девушка. "Чтобы уничтожить империализм, нужно знать его язык".


"Хорошая мысль", - сказал Римо.


"Ты можешь быть железным тигром в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной перспективе ты бумажный тигр. Люди - это железный тигр в долгосрочной перспективе".


"С этим не поспоришь", - сказал Римо. "Это дамская комната", - сказал он, указывая на указатель, который она пропустила, когда шла от трапа.


"Спасибо", - сказала она и протянула ему маленькую красную книжечку. "Дорожи этим всю свою жизнь".


"Конечно", - сказал Римо, беря пластиковую книжку. Затем она развернулась, как на параде, и, все еще кутаясь в просторное серое пальто, промаршировала в дамскую комнату. Римо мог бы поклясться, что видел, как она доставала туалетную бумагу из кармана, прежде чем войти.


"Ты уже читаешь пропаганду этого маленького распутного соблазнителя", - сказал Чиун, торжествующе и в то же время презрительно глядя на книгу.


"Она всего лишь ребенок, Чиун".


"Тигрята могут доить. Дети самые злобные".


Римо пожал плечами. Он все еще был благодарен за то, что Чиун пришел. И все еще удивлен. В конце концов, был инцидент в Сан-Франциско.


Они медленно приводили в порядок разум и тело Римо после чрезмерного напряжения, которое почти переросло в истощение, когда президент объявил о предстоящем визите премьер-министра Китая.


Чиун уже был встревожен, потому что Чудесный мир Диснея был вытеснен для президента. Римо работал над своим глубоким дыханием, глядя на мост Золотые ворота, пытаясь представить себя бегущим по его подвесным полосам и дышащим соответственно.


Чиун привел Римо в форму очень хорошо и очень быстро, что было неудивительно, поскольку он посвятил подобным вещам свою жизнь, начав собственное обучение в 18 месяцев. Когда он начал тренировать Римо, он сообщил ему, что тот опоздал на 26 лет, чтобы заняться чем-то серьезным, но он сделает все, что в его силах.


Мысленно Римо спускался по дальней стороне моста Золотые Ворота, когда услышал крик.


Он быстро вплыл в гостиную. Чиун издавал враждебные, восточные звуки у телевизора, из которого Президент говорил в своей обычной скучной и точной манере, всегда казавшейся более искренней, когда он воздерживался от попыток показать теплоту или радость.


"Спасибо и спокойной ночи", - сказал президент, но Чиун не позволил изображению ускользнуть и ударом ноги разбил кинескоп, при этом основной кинескоп взорвался сам по себе, прежде чем осыпать комнату осколками.


"Для чего ты это сделал?"


"Ты дурак", - сказал Чиун, и его жидкая бородка затрепетала. "Ты бледнолицый дурак. Ты слабоумный. И твой президент. Белый - цвет болезни, а ты болен. Больной. Все вы."


"Что случилось?"


"Случилось глупое. Случилось глупое. Ты глупый".


"Что я сделал?"


"Тебе не нужно было ничего делать. Ты белый. Этого поступка достаточно".


И Чиун вернулся к консоли, чтобы левой рукой разбить деревянную крышку набора, а правой вдавил правую стенку, в результате чего левый угол шкафа поднялся, как шпиль. За это он ударил себя локтем, разбив его вдребезги.


Он встал перед расщепленной проводкой, деревом и осколками стекла и торжествующе плюнул на это.


"Премьер-министр Китая посещает вашу страну", - сказал он и снова сплюнул.


"Чиун. Где твое чувство равновесия?"


"Где чувство чести в вашей стране?"


"Ты хочешь сказать, что ты за Чан Кайши?"


Чиун снова плюнул на остатки телевизора. "Чан и Мао - два брата. Они китайцы. Китайцам нельзя доверять. Ни один мужчина не должен доверять китайцу, который хочет сохранить брюки и рубашку. Дурак."


"Ты имеешь что-то против китайцев?"


Чиун спокойно раскрыл ладонь и посмотрел на свои пальцы. "Боже, ты сегодня очень восприимчив. Мои тренировки пошли тебе на пользу. Ты воспринимаешь даже самую слабую вибрацию. Вы воспаряете к предельному пониманию ".


"Хорошо, Чиун. Хорошо. Хорошо".


Но все было не в порядке.


На следующий вечер, проходя мимо третьего китайского ресторана, Чиун сплюнул в третий раз.


"Чиун, ты можешь это вырезать?" Прошептал Римо и вместо ответа нанес ловкий удар локтем в солнечное сплетение, который мог бы отправить обычного человека в больницу. Римо что-то проворчал. От его боли Чиуну, казалось, стало легче, потому что Чиун начал напевать, шаркая ногами, в ожидании следующего китайского ресторана, в который можно плюнуть.


Затем это произошло.


Они были большими, возможно, самыми крупными мужчинами, которых Римо когда-либо видел вблизи. Их плечи были на уровне макушки его головы, и они вытягивались все шире и шире, их тела были прямыми и крепкими, как три больших сигаретных автомата. Их головы размером с хозяйственную сумку соединялись с плечами тем, что с медицинской точки зрения можно было бы назвать шеями, но более точно это были всего лишь раздутые наросты мышечной ткани.


На них были синие блейзеры с нашивками "Лос-Анджелес Бизонз". У одного была короткая стрижка ежиком, засаленная длинная стрижка, и он был афроамериканцем. Они, должно быть, весили почти полтонны.


Они стояли перед стеклянной витриной мебельного магазина и гармонично пели. Очевидно, тренировочный лагерь закончился, и они отправились на ночь в город. Когда в доброй и радостной вере, еще более оживленной выпивкой, они пристали к иссохшему старому азиату, никто из них в то время не собирался завершать его профессиональную футбольную карьеру.


"Привет, брат из третьего мира", - пропел гигант с африканской внешностью.


Чиун остановился, сложив перед собой изящные руки. Он посмотрел на чернокожего человека и ничего не сказал.


"Я приветствую решение президента приветствовать вашего премьер-министра, великого лидера третьего мира. Китаец и чернокожий - братья".


Так закончилась замечательная карьера защитника Бэда Боулдера Джонса. Газеты на следующий день сообщили, что, по всей вероятности, он снова сможет ходить в течение года. Двое его товарищей были отстранены от игры и оштрафованы на 500 долларов каждый. Они оба настаивали в полиции и прессе, что маленький пожилой китаец поднял Бад Боулдер и запустил им в них.


Тренер Харрахан, согласно прессе, сказал, что на самом деле он не был строгим тренером, но такое пьянство губительно для команды. "Это уже навсегда повредило одному из величайших защитных приемов в истории футбола. Это трагедия, усугубленная очевидной ложью".


Пока тренер разбирался со своими проблемами, Римо разбирался со своими. Он увозил Чиуна к чертовой матери из Сан-Франциско в Сан-Хуан, где однажды ночью был вынужден попросить об одолжении, которое, как он думал, Чиун никогда не окажет.


Чиун отдыхал в своих апартаментах, где он числился как мистер Паркс, а Римо - как слуга мисс. Смит только что благополучно вернулся в штаб-квартиру. Единственный способ задать этот вопрос - спросить об этом.


Римо задал ее.


Чиун. Мы должны беречь жизнь китайца и попытаться спасти жизнь другого ".


Чиун кивнул.


"Ты сделаешь это?"


"Да, конечно. Почему бы и нет?"


"Ну, я знаю, как ты относишься к китайскому языку, вот и все".


"Чувствовать? Что можно чувствовать к паразитам? Если наши лорды, которые платят нам за пропитание, хотят, чтобы мы наблюдали за тараканами и защищали их, то мы именно это и делаем ".


Чиун улыбнулся. "Только одна вещь", - сказал он.


"Что это?" Спросил Римо.


"Если мы должны получить какие-либо деньги от китайцев, сначала получите их, прежде чем что-либо предпринимать. Буквально на днях они наняли несколько человек из моей деревни и заставили их выполнять самые опасные задания. Они не только не заплатили им, они попытались избавиться от них ".


"Я не знал, что китайские коммунисты наняли жителей вашей деревни".


"Не коммунисты. Император Чу Ти".


"Чу Ти? Тот, кто построил запретный город?"


"То же самое".


"Что вы имеете в виду, на днях? Это было 500 лет назад".


"День памяти корейца. Просто убедитесь, что сначала нам заплатят".


"Мы сделаем". Римо снова был удивлен, когда Чиун охотно согласился подстричь бороду ради этого задания.


"Когда имеешь дело с паразитами, не имеет значения, как ты выглядишь", - сказал Чиун.


И вот теперь они ждали у дамской комнаты в аэропорту Дор-вал. Поздний сентябрьский дождь барабанил по стеклам и холодил их легкие летние костюмы. Им нужно было бы как можно скорее приобрести осеннюю одежду.


"Она, вероятно, крадет из туалета мыло, полотенца и туалетную бумагу", - сказал Чиун, улыбаясь.


"Она там уже десять минут. Может быть, мне лучше проверить", - сказал Римо.


Итак, достав свой значок специальной службы, который прилагался к удостоверениям личности, выданным Смитом Римо и Чиуну, Римо ворвался в дамскую комнату, объявив: "Инспектор здравоохранения, дамы. Подождите минутку". И поскольку тон был корректным и официально отстраненным, никто не протестовал, а быстро ушел.


. Все, кроме нее. Она складывала бумажные полотенца и засовывала их в свое пальто.


"Что ты делаешь?" Спросил Римо.


"В вашей стране может не быть полотенец или бумаги. Здесь их много. Много. Бумага в каждом киоске".


"По всем Соединенным Штатам в каждом киоске есть бумага".


"В каждой кабинке?"


"Ну, за исключением тех случаев, когда кто-то забывает их заполнить".


"Ага. Тогда мы возьмем немного. Я привез немного с собой из Пекина".


"Туалетная бумага?"


"Готовность к задаче - это выполнение задачи. Тот, кто не готовит задачу, рассматривая ее со многих сторон, обречен споткнуться на одной стороне. Будь готов ".


"Ты девочка-скаут?"


"Нет. Мысли Мао. Где книга?" Она с тревогой посмотрела на него.


"Мы с моим партнером на улице".


"Ты уже прочитал это?"


"Она у меня всего десять минут".


"Десять минут могут стать двумя самыми ценными мыслями председателя Мао. Это могло бы освободить вас от ваших империалистических, эксплуататорских методов. А также от вашей бегущей собаки".


Римо крепко, но нежно схватил молодую девушку за оба плеча.


"Послушай, малыш", - сказал он. "Мне все равно, какими именами ты меня называешь. Если тебе это нравится, хорошо. Но следи за тем, как ты называешь Чиуна. "Бегущая собака" и "империалистический лакей" - неподходящие слова для человека в три-четыре раза старше тебя ".


"Если старое является реакционным и декадентским, его следует похоронить вместе со всеми другими анахронизмами, от которых страдает человечество сегодня".


"Он мой друг", - сказал Римо. "Я не хочу, чтобы ему причинили боль".


"Ваши единственные друзья - это партия и ваша рабочая солидарность".


Молодая девушка сказала это, ожидая одобрения. Она не ожидала двух острых жгучих болей подмышками. Римо продолжал работать большими пальцами, вращая, вдавливая плоть в сустав. Ее нежные миндалевидные глаза почти округлились от боли. Ее рот открылся, чтобы закричать, и Римо зажал ей рот рукой.


"Слушай, малыш, и слушай внимательно. Я не хочу, чтобы ты оскорблял того человека снаружи. Он заслуживает твоего уважения. Если ты не в состоянии выразить это, по крайней мере, ты можешь избежать неуважения. Я бы предположил, что он знает о мире больше, чем вы, и если бы вы просто заткнулись на минутку, вы могли бы кое-чему у него научиться.


"Но сделаешь ты это или нет, меня не касается. Что меня беспокоит, так это отсутствие у тебя хороших манер, и если ты еще раз промолчишь, малыш, я размельчу твои плечи в кашу".


Римо вдавил большой палец правой руки еще глубже и почувствовал, как ее тело напряглось еще сильнее. Ее лицо исказилось от боли.


"Теперь у нас состоялся наш маленький диалог, - сказал Римо, - и мы пришли к нашему революционному консенсусу. Верно?"


Он убрал руку с ее рта. Она кивнула и ахнула.


"Правильно", - сказала она. "Я проявлю уважение к старику. Я сделаю один шаг назад, чтобы позже сделать два шага вперед. Однако мне позволено говорить вам правду? Не опасаясь агрессии?"


"Конечно, малыш".


"Ты говнюк, Римо, как-там-тебя-зовут".


Она начала заново застегивать свое пальто, затрачивая максимум энергии на каждую большую пуговицу. Очевидно, она запомнила его имя по удостоверениям личности, которые предъявили Римо и Чиун.


"Не империалистический, деспотичный, реакционный, фашистский говнюк?"


"Говнюк есть говнюк".


"Хорошо, мисс Лю".


"Меня зовут миссис Лю".


"Ты замужем за сыном генерала?"


"Я замужем за генералом Лю, и я ищу своего мужа".


Римо вспомнил маленькую картинку с инструктажа. Лицо генерала Лю было жестким и обветренным, с резкими чертами, прорезанными горечью многих долгих маршей. Ему было 62 года.


"Но ты же ребенок".


"Я не ребенок, черт бы тебя побрал. Мне 22, и у меня революционное сознание человека в три раза старше меня".


"У тебя тело доктора медицины".


"Это все, о чем вы, декаденты Запада, могли бы подумать".


"Генерал Лю женился на вас не из-за вашей революционной сознательности".


"Да, он сделал, на самом деле. Но ты этого не поймешь". Она с вызовом застегнула верхнюю пуговицу.


"Ладно, поехали. Послушай, я не могу называть тебя миссис Лю по очевидным причинам. Ты тоже не можешь путешествовать под этим именем. Уже доказано, что у нас система, похожая на решето. Как мне тебя называть?"


"Цветок лотоса, говнюк", - сказала она со звонким сарказмом.


"Ладно, не будь смешным", - сказал Римо, придерживая открытой дверь дамской комнаты и встречая ошеломленные взгляды прохожих.


"Мэй Сун", - сказала она.


Чиун ждал, заложив руки за спину. Он мило улыбался.


"Книга", - сказала Мэй Сун.


"Ты дорожишь этой книгой?"


"Это моя самая ценная собственность".


Улыбка Чиуна достигла внешних пределов радости, и он вытянул перед собой руки, в которых были обрывки бумаги и красного пластика - остатки книги.


"Ложь. Это ложь", - сказал он. "Китайская ложь".


Мэй Сун была ошеломлена.


"Моя книга", - тихо сказала она. "Мысли председателя Мао".


"Зачем ты это сделал, Чиун? Я имею в виду, действительно Чиун. Это действительно отвратительно. Я имею в виду, что не было никакой причины так поступать с книгой этой маленькой девочки".


"Ха, ха, ха", - радостно сказал Чиун и подбросил кусочки в воздух, разбросав мысли Мао очень маленькими кусочками по входу в дамскую комнату аэропорта Дорвал.


Мягкие губы Мэй Сун сморщились, а глаза увлажнились.


И Чиун засмеялся еще громче.


"Смотри, Мэй Сун, я достану тебе еще одну маленькую красную книжечку. У нас в стране их полно".


"Эту мне подарил мой муж на нашу свадьбу".


"Ну, мы найдем его и купим тебе другую. Хорошо? Мы купим тебе дюжину. На английском, русском, французском и китайском".


"На русском их нет".


"Ну, неважно. Хорошо?"


Ее глаза сузились. Она уставилась на смеющегося Чиуна и что-то тихо сказала по-китайски. Чиун засмеялся еще громче. Затем он сказал что-то в ответ на том же языке. И Мэй Сун торжествующе улыбнулась и ответила. Каждый ответ, взад и вперед, становился все громче и громче, пока Чиун и миссис Лю не зазвучали так, словно в жестяном котелке воевал тонг.


Они бредили таким образом друг на друга, пожилой мужчина и молодая женщина, когда они выходили из ворот аэропорта Дорваль с билетными кассирами, пассажирами, багажниками, все оборачивались, чтобы посмотреть на двух крикунов. Римо отчаянно желал, чтобы он мог просто убежать, и плелся позади, притворяясь, что не знает этих двоих.


Наверху был балкон, заполненный людьми в три ряда, которые смотрели на трио сверху вниз. Это было так, как если бы у них были места в ложе на представлении.


И Римо в отчаянии заорал на них:


"Мы пойдем на все ради сохранения тайны".


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Доктор Гарольд В. Смит читал отчеты, которые поступали ежечасно. Если бы он пошел домой спать, они были бы сложены стопкой высотой в фут в маленьком сейфе, встроенном в левую часть его стола. Если бы он остался в своем кабинете в санатории Фолкрофт, откуда открывается вид на пролив Лонг-Айленд с побережья Вестчестера, их бы принесли в его кабинет и ассистентка тихонько поставила перед ним.


Этот ассистент считал, что работает над научной программой, настолько засекреченной, что у нее не было названия. У личной секретарши Смита сложилось впечатление, что она работает на Федеральное бюро расследований в специальной команде под прикрытием.


Из 343 сотрудников санатория Фолкрофт большинство считали, что они работают в санатории, хотя пациентов было очень мало. Большая часть сотрудников была уверена, что они знали. Из-за подпольных компьютерных банков они были уверены, что работают на международную научно-маркетинговую фирму.


Один сотрудник, амбициозный молодой гений, попытался взломать компьютерную программу для своего личного использования. Он рассудил, что если ему удастся получить доступ к секретам гигантского компьютерного банка, то он сможет использовать свою информацию, чтобы сколотить состояние на рынке или в международной валюте. В конце концов, к чему такая секретность, если только секреты не стоили целое состояние?


Будучи сообразительным парнем, он понял, что секреты, должно быть, стоят целое состояние, потому что, по самым приблизительным подсчетам, работа Folcroft обходилась в 250 000 долларов в неделю.


Так постепенно он начал соприкасаться с другими аспектами компьютерных операций, в дополнение к разделу, в котором он вполне законно работал.


И в течение года он начал видеть вырисовывающуюся картину - сотни сотрудников, собирающих информацию, профили преступных сетей, шпионаж, мошенничество в бизнесе, подрывную деятельность, коррупцию. Компьютерный портрет нелегальной Америки.


Это определенно не было маркетингом, хотя его небольшая компьютерная функция заставила его поверить в это, поскольку речь шла о Нью-Йоркской фондовой бирже.


Это озадачило его. Это озадачивало его всю дорогу до его нового назначения в Юте. Затем однажды ночью до него дошло, чем именно занимается Фолкрофт. Это пришло ему в голову примерно за 24 часа до того, как он встретил мужчину в Солт-Лейк-Сити. Мужчину по имени Римо.


За день он был третьим сотрудником CURE, который знал, на кого он работает и почему. А потом он оказался переплетенным с амортизаторами на дне шахты лифта, и только двое сотрудников, доктор Смит и человек по имени Римо, знали, на кого они работают и почему. Так и должно было быть.


Теперь ежечасные отчеты показывали, что, возможно, опасность разоблачения снова была неминуемой, чего Смит боялся с самого начала создания CURE много лет назад.


Прошлой ночью он задремал за своим столом и проснулся с первыми проблесками лосося в холодном сером рассвете, венчающем темноту пролива Лонг-Айленд. На его окне oneway, выходящем на звук, по краям скопилась ранняя утренняя роса, хотя его заверили, что с тепловыми окнами такого не произойдет.


Его помощник только что тихо положил перед ним еще один отчет, когда Смит открыл глаза.


"Принесите мне, пожалуйста, мою электрическую бритву и зубную щетку", - попросил он.


"Конечно", - сказал помощник. "Эта специальная секция очистки работает очень гладко, сэр. Я должен сказать, что это первый центр очистки информации, который работает так гладко, не зная, что он делает".


"Бритву, пожалуйста", - сказал Смит. Он перевернул пачки отчетов, лежащие перед ним, и начал просматривать их в хронологическом порядке. Отчеты, по-видимому, были не связанными документами, что и должно было быть. Только один человек должен уметь складывать кусочки вместе.


Продавец автомобильной компании в Пуэрто-Рико рассказал о личной жизни владельца таксомоторной компании. Бухгалтер, полагая, что его подкупила Налоговая служба, обратил внимание на внезапный крупный депозит денег владельцем таксомоторной компании.


Швейцар, где молодая женщина держала своего домашнего пуделя, сказал репортеру газеты, кто заплатил за пуделя.


Перелет из Албании в Лейпциг, затем Париж. Крупные суммы денег, поступающие из Восточной Европы мелкими купюрами. Соответствующее усовершенствование деятельности ЦРУ, на случай, если деньги были платой за расширение шпионажа.


Но деньги поступали через Пуэрто-Рико. И таксомоторную компанию. И Смит вспомнил тела, разбросанные за такси на пустынной боковой дороге недалеко от аэропорта.


А затем тревожные сообщения.


Китайская девушка, прибывающая в аэропорт Дорваль. Встречают пожилой кореец и телохранитель. Телохранитель шести футов ростом, карие глаза, хорошо загорелый цвет лица, среднего телосложения.


И вот она. Фотография. Римо Уильямс, идущий позади Чиуна и девушки.


И если его могла сфотографировать служба расследований Pelnor, которая считала, что обслуживает промышленный аккаунт в Рае, Нью-Йорк, кто еще мог установить надежный контакт с этой троицей и единственным другим сотрудником CURE, который знал, на кого он работает?


Одна эта фотография была подобна наведению пистолета не только на голову Римо Уильямса, но и на саму CURE.


Быть известным. Быть разоблаченным. Броня секретности спала. И обнажился тот факт, что само правительство Соединенных Штатов не могло функционировать в рамках своих собственных законов.


Если Служба расследований Пелнора смогла так легко обнаружить эту троицу, то кто же еще?


Вот она, двое выходцев с Востока, явно орущих друг на друга, и человек, которого публично казнили много лет назад. Аккуратный снимок, очевидно, сделанный не очень длинным телеобъективом.


Лицо Римо Уильямса было изменено с помощью пластической операции, изменены скулы, нос и линия роста волос. Но увидеть их абсолютное оружие, Разрушитель, на обычной фотографии, сделанной простыми частными детективами, заставило и без того тошнотворный желудок Смита скиснуть в ожидании грядущей гибели.


КЮРЕ будет расформировано до того, как его разоблачат. Только двое мужчин будут знать, как они знали раньше, и они не будут знать долго. Смит подготовил механизм уничтожения в тот день, когда вернулся со встречи с президентом.


У него была таблетка. Он звонил жене и говорил, что уехал по делам. Через месяц человек из ЦРУ сообщал миссис Смит, что ее муж пропал при выполнении задания в Европе. Она бы поверила в это, потому что все еще верила, что он работает на ЦРУ.


Смит бросил фотографию в корзину для измельчения позади себя. Корзина зажужжала, и фотография Римо Уильямса исчезла.


Он развернул свое кресло и уставился на звук и плеск волн, разбивающихся о скалы небольшими ритмичными потоками, продиктованными луной, ветром и приливом.


Вода была там до отверждения. Она будет там после отверждения. Это было там, когда Афины были демократией, когда Рим был республикой, и когда Китай стоял в центре мировой цивилизации, известный своей справедливостью, мудростью и спокойствием.


Они упали, а вода продолжала течь. И когда КЮРЕ исчезнет, вода все еще будет.


Смит делал несколько небольших вещей, когда он помещал CURE в destruct. Он позвонит в отдел заработной платы, который переведет примерно половину сотрудников обратно в агентства, в которых, как они думали, они все равно работают, превратит Фолкрофт обратно в настоящий санаторий, а остальных уволит с рекомендациями.


Когда это крупномасштабное увольнение было обработано с помощью компьютера, в один прекрасный день внутри компьютерного комплекса вспыхнул бы бушующий пожар, уничтоживший кассеты и оборудование.


Смит не стал бы свидетелем пожара. Он бы 24 часами ранее оставил записку с приказом отправить коробку в подвал похоронному бюро Maher в Парсиппани, штат Нью-Джерси. Он также не увидит, как выполняется памятка.


Он бы спустился вниз, в угол комнаты с красками, где в углу стояла коробка, немного выше и шире среднего человека. Он снимал легкую алюминиевую крышку, ложился в плотный белый поролон, примерно выдолбленный для фигурки Ms, и снова опускал крышку на себя. Изнутри он защелкивал четыре замка, которые закрывали крышку и делали ее герметичной.


Ему не понадобится воздух. Потому что, когда закроется последний шлюз, он проглотит таблетку и заснет навсегда вместе с организацией, которую он помог создать, чтобы спасти нацию, неспособную спасти саму себя.


Что с Римо Уильямсом? Он бы вскоре умер, если бы план сработал. И это был единственный план, который мог сработать. Ибо, когда Смит поставил план уничтожения на "подготовиться", палач Римо уже был рядом с Римо. Ему было поручено сопровождать его.


Смит получал ежедневные телефонные звонки от Римо через детройтскую систему "Набирай молитву" и "просил Римо немедленно отправить Чиуна обратно в Фолкрофт.


И когда Римо расскажет об этом Чиуну, Чиун выполнит свой смертный контракт, как корейцы выполняли контракты на протяжении веков.


А Римо и Смит унесли бы с собой в могилу потрясающий секрет ЛЕЧЕНИЯ. И когда единственный человек, который вообще знал о ее существовании, звонил из Белого дома, он получал сигнал "занято" на специальной линии, означающий, что CURE больше не существует.


Чиун, который никогда не знал, на кого он работает, кроме того, что это правительство, вероятно, вернется в Корею, чтобы спокойно прожить несколько оставшихся лет.


Волны размеренно бьются о берег.


Мир был близок к миру. Какая фантастическая мечта. Сколько лет мир знал мир? Было ли когда-нибудь время, когда человек не убивал человека, или когда война за безжалостной войной велась не для того, чтобы установить эту границу или исправить это зло, или даже, несмотря на свою крайнюю глупость, для защиты чести нации?


У президента была мечта. И Смиту и Римо, возможно, придется умереть за это. Да будет так. За это стоило умереть.


Было бы здорово иметь возможность сказать Римо, почему он умрет, но Смит не мог решиться раскрыть, как умрет Римо. Если у кого-то было преимущество перед этой самой совершенной машиной для убийства, он сохранял его. Для использования при необходимости.


И тут зазвонила специальная линия от Римо.


Смит поднял трубку. Он внезапно почувствовал глубокую и тревожащую привязанность к этому убийце острот, привязанность, которая возникает в окопе, который ты делил с кем-то на протяжении ... сколько это было сейчас, восьми лет?


"Семь-четыре-четыре", - сказал Смит.


"Ты просто чудо", - послышался голос Римо. "Ты действительно дал мне бизнес. Ты знаешь, что они двое ссорятся?"


"Я знаю".


"Невероятно глупо держать Чиуна за этим занятием. У него выскочила пробка".


"Тебе нужен кто-то, кто может перевести".


"Она говорит по-английски".


"И о чем она говорит китайцу, который может попытаться связаться с ней?" - Спросил Смит.


"Хорошо. Я постараюсь пережить это. Позже сегодня мы покидаем Бостон".


"Мы проверяем ту пуэрториканскую группу. Мы все еще не знаем, кто их отправил".


"Хорошо. Мы собираемся начать осмотреться".


"Будь осторожен. Эта таксомоторная компания доставила на материк очень толстую пачку наличных. Я думаю, это для тебя, 70 000 долларов".


"Это все, чего я стою? Даже с обесцененным долларом?"


"Если это не сработает, ты, вероятно, скоро будешь стоить 100-000 долларов".


"Черт возьми, я стою этого для медицинского шоу. Или спортивного контракта. Что бы это было, если бы все развалилось? 35-летний угловой защитник, который уходит на пенсию в шестьдесят?" Чиун умел играть в подкате. Держу пари, что мог. Это поразило бы их воображение. Восьмидесятилетний подкат весом в девяносто фунтов."


"Прекрати нести чушь".


"Вот что мне в тебе нравится, милая. Ты сама радость".


"До свидания", - сказал Смит.


"Чиун. Девяностофунтовый Алекс Каррас".


Смит повесил трубку и вернулся к отчетам. Все они были плохими и становились все хуже. Возможно, его собственный страх смерти теперь затуманивал его суждения. Возможно, КЮРЕ уже перешел грань компромисса. Может быть, ему следовало приказать Чиуну вернуться в Фолкрофт тогда и там.


Из сейфа с левой стороны своего стола он достал маленький герметичный пластиковый пакет. В нем была одна таблетка. Он положил его в карман жилета и вернулся к отчетам. Римо снова свяжется с нами завтра.


Снова поступали новые сообщения, на этот раз с его бритвой. Телефонная линия Римо была прослушана и прослежена до Рая, Нью-Йорк. Эта информация поступила от помощника диспетчера телефонной компании в Бостоне.


Смит щелкнул кнопкой внутренней связи, чтобы узнать, дома ли еще его секретарша.


"Да, доктор Смит", - раздался голос по внутренней связи.


"О. Доброе утро. Пожалуйста, отправьте записку в отдел доставки. Мы почти наверняка отправим алюминиевую коробку с лабораторным оборудованием в Парсиппани, штат Нью-Джерси, завтра. Я бы хотел, чтобы ее направили через Питтсбург, а затем доставили самолетом ".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гернер сказал своему посетителю, что 70 000 долларов недостаточно.


"Невозможно", - сказал он, направляясь к своему внутреннему дворику, его ноги в бархатных тапочках бесшумно ступали по полевому камню. Он подошел к краю и поставил бокал с шампанским на каменный выступ, отделяющий его от акров холмистых садов, которые превратились в лес, а за ними - река Гудзон, которая вот-вот окутается великолепными яркими красками осени.


"Просто невозможно", - повторил он и глубоко вдохнул ветерок с ароматом винограда, доносящийся из его беседок, расположенных на холмах Нью-Йорка, в стране хорошего вина, потому что виноградные лозы должны бороться за выживание среди скал. Как это похоже на жизнь, что ее качество было отражением ее борьбы. Как это верно для его виноградников, за которыми он лично наблюдал.


Он был уже далеко в среднем возрасте, но физические упражнения и хорошая жизнь сделали его удивительно подтянутым, а его континентальные манеры и безукоризненная одежда обеспечивали ему постоянную компанию в постели. Когда он хотел. Которая всегда была до и после, но никогда во время сбора урожая.


Так вот, эта неряшливая маленькая женщина с кошельком, полным денег, очевидно, какая-то коммунистическая организация и, скорее всего, просто посыльный, хотела, чтобы он рискнул своей жизнью за 70 000 долларов.


"Невозможно", - сказал он в третий раз и поднял стакан с твердого каменного края своего патио. Он поднес ее к солнцу в знак благодарности, и окрашенная пузырящаяся жидкость заблестела, как будто для него было честью быть выбранным для подношения солнцу.


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гернер не повернулся лицом к своей гостье, которой он не предложил шампанского так же, как не предложил ей сесть. Он встретил ее в своей берлоге, услышал ее предложение и отклонил его. И все же она не ушла.


Теперь он слышал, как ее тяжелые ботинки следуют за ним, топая по его внутреннему дворику.


"Но 70 000 долларов - это более чем в два раза больше, чем вы получаете обычно".


"Мадам", - сказал он холодным от презрения голосом. "Семьдесят тысяч долларов - это вдвое больше, чем я получил в 1948 году. С тех пор я не работал".


"Но это важное задание".


"Возможно, для тебя. Не для меня".


"Почему ты не берешь ее?"


"Это просто не ваше дело, мадам".


"Ты утратил свой революционный пыл?"


"У меня никогда не было революционного пыла".


"Ты должен выполнить это задание".


Он чувствовал ее дыхание у себя за спиной, сильный жар нервной потной женщины. Ты мог чувствовать ее присутствие в порах своей кожи. Это было проклятие чувствительности, чувствительности, которая сделала Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руиса Гернера именно Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руиса Гернера. Один раз, по 35 000 долларов за задание.


Он потягивал шампанское, позволяя своему рту отдаться его вибрации. Хорошее шампанское, не очень. И, к сожалению, даже не интересное шампанское, хотя шампанское в любом случае было общеизвестно неинтересным. Скучная. Нравится женщина.


"Массы пролили кровь за успех, который неизбежен. Победа пролетариата над деспотичной, расистской капиталистической системой. Теперь присоединяйтесь к нам в победе или умрите в поражении".


"О, пустышка. Сколько вам лет, мадам?"


"Ты издеваешься над моим революционным пылом?"


"Я шокирован пристрастием к ней взрослых. Коммунизм - это для людей, которые никогда не повзрослеют. Я отношусь к Диснейленду более серьезно".


"Я не могу поверить, что ты сказал такое, ты, который сражался с фашистским зверем".


Он повернулся, чтобы рассмотреть женщину повнимательнее. Ее лицо было покрыто морщинами от многолетней ярости, волосы растрепались во все стороны из-под простой черной шляпы, которую не мешало бы почистить. Ее глаза казались усталыми и усталыми. Это было лицо, которое прожило всю жизнь, полную споров об абсурдности диалектического материализма и классового сознания, вдали от того места, где человеческие существа проживали свою жизнь. Он полагал, что она была примерно его возраста, но казалась старой и изношенной, как будто в ней не было даже искры жизни.


"Мадам, я сражался с фашистским зверем и поэтому имею право говорить об этом. Он идентичен коммунистическому зверю. Зверь есть зверь. И мой революционный пыл угас, когда я увидел то, что должно было прийти на смену гнету фашизма. Это было угнетение таких тупиц, как вы. Для меня Сталин, Гитлер и Мао Цзэдун идентичны".


"Ты изменился, Рикардо".


"Я надеюсь на это, мадам. Люди действительно взрослеют, если только не задерживаются в развитии из-за какого-нибудь массового движения или другой групповой болезни. Я так понимаю, вы знали меня раньше?"


"Ты не помнишь меня?" В ее голосе впервые прозвучала теплота.


"Нет, я не знаю".


"Ты не помнишь осаду в Алькасаре?"


"Я помню это".


"Вы не помните битву при Теруэле?"


"Я помню это".


"И ты не помнишь меня?"


"Я не знаю".


"Мария Делубье?"


Бокал с шампанским разбился о каменную террасу. Лицо Гернера побледнело.


"Мария", - выдохнул он. "Ты?"


"Да".


"Нежная, милая Мария. нет".


Он смотрел на изможденное, холодное лицо со старыми глазами и все еще не мог видеть Марию, молодую женщину, которая верила и любила, которая каждое утро тянулась к солнечному свету, как она тянулась к новому миру.


"Да", - сказала пожилая женщина.


"Невозможно", - сказал он. "Время не разрушает так, не оставляя следов".


"Когда ты отдаешь чему-то свою жизнь, твоя жизнь сопутствует этому".


"Нет. Только если ты отдашь свою жизнь чему-то безжизненному". Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гуэмер мягко положил левую руку на плечо женщины. Он чувствовал грубость материала, твердость кости.


"Пойдем", - сказал он. "Мы поедим. И мы поговорим".


"Ты сделаешь это для нас, Рикардо? Это так важно".


"Мы поговорим, Мария. Нам есть о чем поговорить".


Женщина неохотно согласилась, и во время утренней трапезы из фруктов, вина и сыра она отвечала на вопросы о том, куда она пошла после того, как эта ячейка рухнула, или та революция увенчалась успехом, или эта агитация провалилась, или та преуспела.


И Гуэмер обнаружил, куда сбежала Мария, оставив перед ним только эту бесстрастную женщину. Мария была классической революционеркой, настолько увлеченной массами, структурами власти и политическим сознанием, что забыла о людях. Люди стали объектами. Положительные ответы означали коммунистов, отрицательные ответы означали не коммуниста.


Поэтому ей было легко смешивать нацистов с монархистами, демократами, республиканцами, капиталистами. Для нее они были все одинаковы. Они были "ими". Он также обнаружил, что она никогда не оставалась в стране, где ее революционные усилия увенчались успехом. Те, кто больше всего мечтает о земле обетованной, больше всего боятся пересекать ее границы.


Мария смягчилась, когда пила вино. "А что насчет тебя, Рикардито?"


"У меня есть мои виноградники, мое поместье, моя земля".


"Ни один человек не владеет землей".


"Я владею этой землей в той же степени, в какой любой человек владеет чем-либо. Я изменил эту землю, и эти изменения принадлежат мне. Ее красота - в природе. Которая, я мог бы добавить, прекрасно справляется без помощи революционного комитета ".


"Ты больше не используешь свое умение?"


"Я использую это по-разному. Теперь я творю".


"Когда ты ушел от нас, ты тоже работал на других, не так ли?"


"Иногда".


"Против революции?"


"Конечно".


"Как ты мог?"


"Мария, я сражался за лоялистов по той же причине, по которой многие сражались за фашистов. В то время это была единственная война".


"Но ты верил. Я знаю, ты верил".


"Я верил, моя дорогая, потому что был молод. А потом я вырос".


"Тогда я надеюсь, что никогда не повзрослею".


"Ты состарился, не повзрослев".


"Это жестоко. Но я ожидал бы этого от того, кто мог бы вложить жизнь в склон холма вместо того, чтобы отдать ее человечеству".


Гернер запрокинул свою львиную голову и рассмеялся.


"Действительно. Это просто слишком. Вы просите меня убить человека за 70 000 долларов и называете это служением человечеству".


"Это так. Это так. Они являются контрреволюционной силой, которую мы не смогли одолеть".


"Тебе не кажется странным, что они послали тебя ко мне с деньгами?"


"Когда-то у тебя была репутация".


"Но почему сейчас?"


Женщина обхватила кубок своими грубыми красноватыми руками, как делала, когда была молодой, нежной и красивой, когда вино было не таким уж хорошим.


"Хорошо, Рикардито. Мы будем следовать твоему мышлению, потому что ты единственный, кто способен думать. И все остальные, особенно члены комитета, не могут сравниться с твоей мудростью".


"В вашей организации много людей, которые эффективно устраняют других. Правда?"


"Верно".


"Тогда почему после более чем 20 лет они должны выбирать наемника? Они думают, что я не буду говорить, если меня схватят? Абсурд. Или они планируют убить меня впоследствии? Зачем беспокоиться? Они могли бы заполучить кого-нибудь другого, гораздо дешевле, чем за 70 000 долларов. Кого-нибудь более политически надежного и с меньшей вероятностью нуждающегося в уничтожении. Правда?"


"Верно", - сказала Мария, отпивая еще вина и ощущая его тепло.


"Очевидно, они * выбрали меня, потому что знают, что у них может не получиться со своими людьми. И откуда им это знать? Потому что они пытались раньше и потерпели неудачу. Правда?"


"Верно".


"Сколько раз они пытались?"


"Однажды".


"И что произошло?"


"Мы потеряли восемь человек".


"Они, кажется, забыли мою специальность по убийству одного человека. Самое большее, двух".


"Они не забывчивы".


"Почему тогда они ожидают, что я нападу на компанию?"


"Они этого не делают. Это мужчина. Его имя, насколько мы можем узнать, Римо".


"Он убил восемь человек?"


"Да".


"Из какого оружия? Он должен быть очень быстрым и блестяще выбирать дальность стрельбы. И, конечно, он точен".


"Он использовал свои руки настолько близко, насколько мы можем судить".


Гернер поставил кубок. "Его руки?"


"Да".


Он начал посмеиваться. "Мария, моя дорогая. Я бы сделал это за 35 000 долларов. Он идеально подходит для моего оружия. И прост".


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо- и -Руис Гернер снова запрокинул голову и рассмеялся. "Руками", - сказал он. "Тост за человека, который настолько глуп, что использует свои руки". Они подняли тост снова, но женщина сделала лишь формальный глоток.


"Еще кое-что, Рикардо".


"Да?"


"Я должен сопровождать тебя".


"Невозможно".


"Они хотят убедиться, что все сделано аккуратно. Есть китайская девушка, которую нельзя убивать. Только мужчина и, возможно, его пожилая спутница".


Она достала картинку из сумочки, которую все время носила на руке, даже во время еды.


"Эти мужчины умрут. Определенно кавказец. А эта девушка будет жить".


Гернер взял фотографию двумя пальцами. Очевидно, она была сделана сверху, с помощью телеобъектива. Из-за отсутствия глубины резкости и очевидного флуоресцентного освещения, которое позволило бы открыть f4 ", Гернер оценил объектив в 200 миллиметров.


Восточный мужчина был пожилым, его призрачные руки размахивали над головой Мм в жесте, обращенном к молодой девушке. Позади него появился молодой западный мужчина с выражением разочарования на лице. У него были глубоко посаженные глаза, слегка высокие скулы, тонкие губы и сильный, но не крупный нос. Среднего телосложения.


"Восточный человек - это не кореец?"


"Нет. Она китаянка".


"Я имею в виду мужчину".


"Дай мне посмотреть", - сказала Мария, забирая картинку обратно.


"Я не знаю", - сказала она.


"Без сомнения, для тебя они все на одно лицо, мой друг-революционер".


"Почему это имеет значение?"


"Было бы важно, если бы он был корейцем определенного типа. Но это сомнительно. Сохрани картинку. Она у меня в голове".


В тот день он тихонько насвистывал, доставая длинный черный кожаный футляр в виде трубки из запертого сейфа за фамильным гербом.


Замшевой салфеткой он отполировал кожу до насыщенного черного цвета, затем сложил салфетку и положил на дубовый письменный стол у окна. Он положил кожаный футляр рядом с салфеткой. Послеполуденное солнце отбрасывало белые блики на кожу. Гернер положил руки по обе стороны футляра, и с щелчком он открылся, обнажив приклад "Монте-Карло", сделанный из орехового дерева с глянцевым покрытием, и черный металлический винтовочный ствол длиной в два фута.


Они покоились на пурпурном бархате, как обработанные драгоценности, придающие элегантность смерти.


"Привет, дорогая", - прошептал Гернер. "Мы снова работаем. Ты хочешь? Ты слишком долго отдыхала?"


Он погладил ствол кончиками пальцев правой руки.


"Ты великолепна", - сказал он. "Ты никогда не была более готовой".


"Ты все еще разговариваешь со своим оружием?" Мария смеялась.


"Конечно. Вы думаете, что оружие чисто механическое? Да, вы бы так и сделали. Вы думаете, что люди механические. Но это не так. Они не такие ".


"Я только спросил. Это показалось... как-то… странным".


"Это самое странное, моя дорогая, чего я никогда не пропускал. Никогда. Разве это не странно?"


"Это тренировка и мастерство".


Кровь прилила к аристократическому лицу Гернера, заливая щеки, как в детской книжке-раскраске.


"Нет", - сердито сказал он. "Это чувство. Человек должен чувствовать свое оружие, свою пулю и свою цель. Он должен чувствовать, что стрелять правильно. И тогда траектория пули правильная. Те, кто промахивается, не чувствуют своих выстрелов, не старательно вонзают их в то: цель. Я не промахиваюсь, потому что чувствую свои выстрелы в свою жертву. Ничто другое не важно. Ветер, свет, расстояние. Все бессмысленно. Вам легче промахнуться, взяв свою сигарету из пепельницы, чем мне промахнуться мимо своей цели ".


Затем Гернер приступил к своему ритуалу, оставив оружие в разобранном виде в футляре. Он сел за письменный стол и позвонил своему дворецкому, дернув за матерчатый шнур, свисавший с высоких потолочных балок.


Он тихо напевал, пока ждал, не глядя на Марию. Она никогда не могла понять. Она не могла чувствовать. А не чувствуя, она не могла научиться жить.


Дверь открылась, и вошел дворецкий.


"Спасибо, Освальд. Пожалуйста, принеси мне мои принадлежности". Всего через несколько секунд дворецкий вернулся с другим черным кожаным футляром, похожим на докторский саквояж.


Аккуратно высыпая содержимое пакета на стол, Гернер заговорил. "Те, кто покупает боеприпасы и ожидает единообразия, невероятно глупы. Они покупают приближение и поэтому добиваются приближения. Эксперт должен знать каждую пулю".


Он взял со стола тускло-серую пулю и растер ее между пальцами, чувствуя, как его палец смазывает снаряд. Он уставился на пулю, впитывая ее ощущение, форму, вес и температуру. Он положил ее перед собой справа от стола. Он собрал десятки слизней, по одному за раз, положив большинство из них обратно в черный кожаный мешочек, и, наконец, выбрал еще четыре, которые положил рядом с первым.


Из маленькой деревянной коробки на столе он выбрал гильзу от патрона, подержал ее мгновение, затем положил на место. Он взял другую, подержал ее, покатал между пальцами и улыбнулся.


"Да", - пробормотал он и положил ее вместе с кусочками. Он продолжал, пока у него не получилось пять. "Идеально, - сказал он. "Создано, чтобы быть соединенным вместе. Как мужчина и женщина. Как жизнь и смерть ".


Маленькой серебряной ложечкой он начал аккуратно насыпать белый порошок в каждый патрон. Он бесшумно засыпался по несколько крупинок за раз, придавая каждому патрону заряд взрывчатки. Закончив, он аккуратно поместил по пуле в открытый конец каждой скорлупы, а затем по одной поместил их в хромированное устройство, которое запечатало их с легким щелчком.


"Теперь патрон, пуля, порох - это одно целое. Вместе с изготовителем. Скоро мы будем готовы".


Осторожно вынув ствол винтовки из футляра, он молча подержал его перед собой, посмотрел сквозь него, затем опустил. Он вытащил приклад, взвесил его, удерживая в боевом положении у плеча. С тихим одобрительным бормотанием он поместил ствол поверх приклада и с помощью специального гаечного ключа начал соединять их.


Он встал, одной рукой вытягивая перед собой оружие. "Мы закончили", - сказал он, вставил пулю в патронник и со щелчком передернул затвор.


"Всего пять пуль? Этого будет достаточно для этой работы?"


"Есть только две мишени. Для этой работы достаточно двух пуль. Остальные три - для практики. Мы с моим оружием так долго бездействовали. Достань бинокль. За собой. На полке."


Гернер подошел к окну, глядя на свою долину, холмистые лужайки перед домом, последний цветущий сад справа от него. Осеннее солнце умирало красным над Гудзоном за ее пределами, заливая долину кровью.


Мария взяла с полки бинокль Zeiss Ikon 7x35 и заметила пыль на линзах. Странно. Он боготворил эту винтовку, словно женщину, и позволил прекрасному биноклю собирать пыль. Что ж, когда-то он был очень хорош.


Она подошла к открытому окну рядом с ним и почувствовала послеполуденную прохладу. Где-то вдалеке резко запела птица. Она начисто вытерла линзы бинокля рукавом и не заметила, что это вызвало презрительный взгляд Гернера.


Он посмотрел вперед, в окно. "В двухстах ярдах отсюда, - сказал он, указывая, - есть маленькое пушистое животное. Я не могу разглядеть его слишком отчетливо".


Она поднесла бинокль к глазам. "Где?"


"Примерно в десяти ярдах слева от угла каменной стены".


Она сосредоточилась на стене и была удивлена, что через линзы стена казалась лучше освещенной, чем невооруженным глазом. Она вспомнила, что это характерно для хорошего бинокля.


"Я этого не вижу", - сказала она.


"Оно движется. Теперь оно неподвижно".


Мария оглядела стену, и там на задних лапах, поджав передние, словно прося милостыню, сидел бурундук. Она едва могла разобрать его.


"Я знаю, что ты делаешь", - сказала она, продолжая смотреть. "Ты знаешь, что маленькие животные всегда на этой стене, и когда ты выстрелишь, они спрячутся, и ты скажешь, что подстрелил их".


Мария почувствовала выстрел винтовки у своего левого уха, как раз перед тем, как она увидела, как бурундук перевернулся, как будто его ударили веслом по голове, комок оранжевого меха отскочил назад, скатился за стену, затем снова появился в поле зрения, ноги были такими же, как и раньше, но без головы. Ноги дрожали. Белое пятно на животе все еще пульсировало.


"Эта птица", - тихо сказал Гернер, и Мария снова услышала болезненный треск винтовки, и внезапно в стае темных птиц далеко, возможно, в 300 ярдах, одна упала. И она не подняла бинокль, потому что знала, что у него тоже нет головы.


"Еще один бурундук", - сказал Гернер, и винтовка щелкнула, а Мария ничего не увидела, отчасти потому, что перестала смотреть.


"Это возможно, только если цель живая", - сказал Гернер. "В этом секрет. Нужно чувствовать жизнь цели. Нужно чувствовать, как она входит в орбиту твоей жизни. И тогда промаха быть не может ".


Он прижал винтовку к груди, как бы благодаря инструмент.


"Когда мы выступим против этого дурака, этого Римо, который использует только свои руки?" он спросил.


"Завтра утром", - сказала Мария.


"Хорошо. Мое оружие не может ждать". Он нежно сжал его двумя своими большими руками. "Цель, живая цель, отдается тебе. Мы хотим, чтобы живая цель сделала это с нами. Секрет в том, что ты делаешь это с жертвой ". Его голос был ровным, глубоким и вибрирующим. Мария вспомнила, как это было 30 лет назад, когда они занимались любовью.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Семьдесят тысяч долларов. Как они докатились до такой цены? Римо повесил трубку телефона-автомата и вышел на Адамс-стрит.


Солнце оживило Бостон, очень мертвый город с тех пор, как первый поселенец спроектировал грязный, мрачный мегаполис, и до этого сентябрьского полудня, когда воздух был теплым с легким намеком на растущую прохладу.


Он делал утреннюю зарядку за рулем взятого напрокат автомобиля, всю ночь ехал из Монреаля под шум Чиуна и юной миссис Лю. В какой-то момент, когда он восстанавливал дыхание, миссис Лю дала волю слезам гнева. Чиун наклонился вперед и прошептал на ухо Римо: "Им это не нравится. Хе-хе".


"Чиун, ты можешь вырезать это сейчас?" Сказал Римо.


Чиун рассмеялся и повторил фразу по-китайски, которая вызвала его гнев.


"Мое правительство направило меня сюда, чтобы официально установить личность моего мужа", - сказала Мэй Сун по-английски. "Они отправили меня сюда не для того, чтобы я терпела издевательства со стороны этого реакционного, назойливого старика".


"Я покажу тебе, сколько мне лет в постели, малышка. Хе-хе".


"Ты отвратителен, даже для корейца. Ты все еще помнишь свою последнюю эрекцию?"


Чиун издал воинственный вопль, а затем разразился словесными восточными оскорблениями.


Римо съехал на обочину. "Хорошо, Чиун. Со мной впереди".


Мгновенно успокоившись, Чиун пересел на переднее сиденье и сердито поерзал. "Ты белый человек", - сказал он. "Как заплесневелое сухое зерно. Белый".


"Я думал, ты злишься на нее, а не на меня", - сказал Римо, сворачивая на магистраль, по которой проносились машины, большинство из которых больше не контролировались водителями. На скорости 65 миль в час в комфортабельном автомобиле с мягкими пружинами оператор целился, а не вел машину.


"Ты опозорил меня перед ней".


"Как?"


"Приказывая мне прямо перед собой, как собаке. У вас нет чувств к реальным людям, потому что вы не люди. И перед ней".


"Все белые мужчины такие", - сказала миссис Лю. Вот почему им нужны такие беговые собаки, как вы, чтобы работать на них".


"Черт", - сказал Римо, подводя итог ситуации.


Он потерял две из трех машин, следовавших за ним, съехав с проезжей части. Но последняя машина все еще была у него на хвосте. Одной рукой Римо развернул красную целлофановую обертку с упаковки леденцов от кашля, лежавшей на приборной панели. Он разгладил ее, как мог, затем поднес к глазам, вглядываясь сквозь нее, пока вел машину в предрассветной темноте.


Он продолжал смотреть через красный фильтр целых две минуты, когда начал выжимать из машины максимум. Шестьдесят пять. Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто. Когда он добрался до вершины холма с машиной преследования примерно в 400 ярдах позади него, он увидел то, что искал. Как только он преодолел подъем, он выключил фары и уронил кусок красного целлофана. Его глаза, теперь нормально функционирующие в темноте, четко видели съезд с Бостона, и без огней на скорости 90 миль в час Римо проскочил поворот, а затем начал снижать скорость, не нажимая на тормоз.


В зеркало заднего вида он мог видеть машину преследования - ее водитель, ослепленный темнотой, несся вперед по автостраде в сторону Нью-Йорка. Прощай, машина номер три.


"Барни Олдфилд", - сказал Чиун. "Настоящий Барни Олдфилд. Вам когда-нибудь приходило в голову, что ваша жизнь была бы безопаснее, если бы вы остановились и вступили в бой, мистер Барни Олдфилд?"


"Ты можешь пристегнуть ремень безопасности".


"Я сам себе ремень безопасности. Но это потому, что я могу контролировать свое тело так, как полагается цивилизованным людям. Возможно, тебе следует пристегнуть ремень безопасности. Хе-хе".


"Безрассудное, невнимательное вождение", - сказала миссис Лю. "Знаете ли вы, что при езде на таких скоростях бензин расходуется быстрее, чем при езде на более низких скоростях? Кроме того, я хочу найти своего мужа, где бы он ни был, а не вознести его на небеса раньше".


"Черт", - сказал Римо, и это было последнее, что он сказал, пока они не добрались до Бостона. Он подумал, разумно ли было с его стороны стряхнуть с себя подозрения. Но его миссия заключалась в том, чтобы найти генерала Лю, а не подвергать опасности жену генерала. Его последователи снова заберут его, если уже не забрали, и он хотел встречи на своих условиях, когда его решения не будут искажены из-за опасности для девушки.


Итак, он был в Бостоне, было сразу после полудня, и было несколько волнующе сознавать, что кто-то считает, что твое убийство стоит 70 000 долларов. Но когда он возвращался в свой отель, смутный гнев начал нарастать. Всего 70 000 долларов?


На баскетболиста недавно подали в суд за то, что он покинул команду, команда утверждала, что он стоил 4 миллиона долларов. Четыре миллиона за него и его жизнь, и только 70 000 долларов за смерть Римо. В вестибюле отеля Римо почувствовал, что внимание сосредоточено на нем. Оно было не сильным, и гнев почти притупил его чувства. Собирая дополнительный ключ от номера, он заметил неряшливую женщину в черном платье и шляпе, читающую газету. Но ее глаза не скользили по колонкам.


Может быть, ему следует продавать билеты? На мгновение он подумал о том, чтобы собирать гонорары со всех, кто следует за ним, Чиуном и девушкой. Может быть, подойти к женщине и сказать: "Э-э, смотри. На этой неделе мы в моде. В субботу мы собираемся в Фенуэй Парк, и вы не сможете следить за нами без билета в тот вечер. Я рекомендую хорошее место в боксе, чтобы вы могли воспользоваться ножом или даже своими руками, если кто-то из нас окажется поблизости от КПЗ ".


Но Римо был обучен лучше, чем этому. Никто никогда не выдавал знания, что за ним следят. Никто ничего не выдавал. Как сказал Чиун в первые недели тренировок в Фолкрофте, когда запястья Римо все еще болели от электрического стула:


"Страх - это нормально для тебя. Но никогда не вызывай его у своей жертвы. Никогда не проявляй к нему свою волю. Никогда не позволяй ему даже знать о твоем существовании. Ничего не отдавай ему от себя. Будь подобен странному ветру, который никогда не дует ".


Она звучала как любая другая из множества загадок, которые Римо не понимал, и ему потребовались годы в его профессии, прежде чем он смог усовершенствовать навык чувствовать, что люди наблюдают за ним. Некоторые люди испытывали это время от времени, обычно в многолюдных ситуациях.


Для Римо это было повсюду, все время. Например, в вестибюле отеля Liberty. И внешне безобидная пожилая леди, поставившая точку на Римо.


Римо направился к лифту. Жалкие 70 000 долларов. Машина остановилась на седьмом этаже. Баскетболист стоимостью четыре миллиона долларов.


Дверца машины закрылась за ним. Когда лифт начал подниматься, он взлетел в полном прыжке, его грудь вытянулась, чтобы задеть девятифутовый потолок. И он снова упал, ведя воображаемый баскетбольный мяч, с тихим победным криком.


Однажды он видел Лью Алсиндора в игре, и в том прыжке Римо обошел бы его. В большинстве прыжков он бы так и сделал, подумал Римо. В чем Лью Алциндрик преуспел лучше Римо, так это в том, что стал выше ростом. И, конечно, нашел работу получше. Во-первых, не только с пенсионными пособиями, но и с выходом на пенсию.


Римо задавался вопросом, когда наступит этот последний день, найдут ли они когда-нибудь следы его тела. "Вот в чем дело, милая", - сказал он себе и отпер дверь в свою комнату.


Чиун сидел посреди комнаты, скрестив ноги, и радостно напевал себе под нос мелодичную безымянную песенку, которую он использовал, чтобы выразить радость по поводу какого-нибудь радостного события. У Римо сразу возникли подозрения.


"Где Мэй Сун?" спросил он.


Чиун поднял глаза почти мечтательно. На нем были его белые одежды радости, одно из пятнадцати изменений, которые он принес с собой. У Римо был саквояж, девушка принесла все в карманах пальто, а у Чиуна был паровой чемодан.


"С ней все в порядке", - сказал он Римо.


"Где с ней все в порядке?"


"В ее ванной".


"Она принимает душ?"


Чиун вернулся к своему мурлыканью.


"Она принимает душ?"


"Ооооо, хуммммм, ооооо… ни... шу... хммммммм".


"Чиун, что ты с ней сделал?" Требовательно спросил Римо.


"Как ты и предлагал, я позаботился о том, чтобы она не сбежала".


"Ты ублюдок", - сказал Римо, выбегая через смежную дверь. Он снял три комнаты, центральную из которых занимала миссис Лю. Дверь в ванную была заперта снаружи.


Римо открыл ее. И увидел ее.


Она свисала с карниза душевой занавески, связанная, как животное, которого приводят в деревню на пир. Ее запястья были связаны полосками, оторванными от простыней, и привязаны вместе к хромированной душевой штанге. Ее ноги были привязаны таким же образом к душевой штанге, а тело изогнулось буквой "u", когда она смотрела в потолок, рот был заткнут кляпом, густые черные волосы ниспадали на пол, одежда лежала кучей у ванны. Она была обнаженной.


Ее глаза были красными от гнева и страха, и она умоляюще посмотрела на Римо, когда он распахнул дверь.


Римо быстро развязал ей ноги и осторожно положил их на край белой ванны, затем развязал ей руки. Когда ее руки были свободны, она вцепилась ему в горло, пытаясь впиться ногтями в плоть. Но Римо поймал ее руки левой, а правой развязал кляп.


"Подожди", - сказал он.


Она прокричала что-то по-китайски.


"Теперь подожди минутку. Давай поговорим", - сказал он.


"Говори, фашистское чудовище? Ты связал меня".


"Я этого не делал".


"Это сделала твоя бегущая собака".


"Он потерял голову. Он больше так не поступит".


"Не принимай меня за ребенка, чудовище. Я знаю хитрости. Твой партнер издевается надо мной. Ты дружелюбен, а потом убеждаешь меня в достоинствах капитализма. Вы делаете это, потому что убили генерала Лю, а теперь хотите, чтобы я присоединился к вашей капиталистической клике и составил ложное донесение в Китайскую Народную Республику".


"Это не розыгрыш", - сказал Римо. "Мне жаль".


"Слово капиталиста. Как я могу доверять кому-либо, не обладающему общественным сознанием?"


"Я не лгу". Римо видел, как ее тело расслабилось и настроилось на тихую враждебность к нему. Он отпустил ее запястья. Она опустила руки и, казалось, потянулась за своей одеждой, когда сделала движение для удара исподтишка, от которого Римо увернулся, даже не пошевелив ногами и не изменив выражения лица.


"Ублюдок", - сказала она, теперь еще злее, потому что промахнулась. "Я сейчас покидаю эту страну и возвращаюсь в Канаду, а затем домой. Ты можешь остановить меня, убив меня, как ты сделал с моим мужем. Но мое исчезновение станет последним доказательством, в котором нуждается мое правительство, вероломства вашей страны ".


Римо наблюдал, как она натягивает свои грубые белые трусики из материала, который не подошел бы ни одной американке или японке.


Теперь миссия была провалена. Его отстранили от обычных обязанностей, назначили телохранителем, чтобы предотвратить то, что только что произошло - или что-то похуже, - и теперь он наблюдал, как Мэй Сун готовится уйти, а спокойствие доктора Смита и президента растаяло в пылу ее гнева.


Поскольку он уже не работал, он выйдет из строя еще больше. Это была сумасшедшая игра с мячом, и если бы питчеру внезапно поручили играть на первой базе, то, черт возьми, он бы сделал это так, как считал нужным.


Пока Мэй Сун застегивала лифчик сзади, Римо подошел к ней вплотную и расстегнул его. Она попыталась освободиться, ударив ногой ему в пах, но Римо развернул ее и, смеясь, отнес в спальню и опустился с ней на коричневое покрывало, вдавливая ее в матрас, в то время как ее руки бешено колотили его по голове.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


В другой комнате Чиун развлекался, читая подробный анализ, доказывающий, как мало "Нью-Йорк таймс" понимает о беспорядках внутри Китая. В статье на первой странице говорилось о милитаристских элементах, стремящихся помешать визиту премьер-министра в Америку, и о желании "более стабильного руководства" Китая - Чиун фыркнул при этом - укрепить отношения с Соединенными Штатами.


В Вашингтоне президент все еще планировал поездку премьер-министра, сообщила Times, но ходили слухи, что он опасался, что Китайцы отменят ее.


Чиун отложил газету. Пресса постепенно начинала узнавать об исчезновении генерала Лю. Это могло быть серьезно.


Но отменить поездку? Нет, если китайцы подумают, что есть какой-то способ выманить хотя бы один доллар у дураков, которые управляют Соединенными Штатами.


Его внимание отвлек шум из комнаты Мэй Сун, и он навострил ухо, чтобы прислушаться.


Внутри Римо прижал ее колени своим телом, а левой рукой сковал ее запястья наручниками над головой. Ее мягкое, гладкое лицо сейчас исказилось, зубы были крепко стиснуты, губы поджаты, глаза сузились, превратившись в маску чистой ненависти. "Зверь, зверь, зверь", - кричала она, и Римо улыбнулся ей сверху вниз, чтобы она увидела его спокойствие и поняла его, чтобы знать, что его потребность не сделала его слабым и что он полностью контролирует ситуацию.


Ее тело было бы его инструментом. Ее ненависть и жестокая борьба были бы использованы в его целях, а не в ее, потому что в борьбе она потеряла контроль, и все, что ему нужно было сделать, это использовать это.


Его правая рука скользнула под ее гладкие ягодицы и аккуратно разорвала трусики из грубой ткани. Пальцами он начал разминать мышцы ее ягодиц, сохраняя при этом бесстрастное выражение лица. Его рука скользнула к ее пояснице, а затем снова вниз, к другой щеке, усиливая напряжение нижней части тела.


У него мелькнула мысль поцеловать ее в губы, но сейчас это было бы неправильно. Он делал это не ради забавы. Чиун отнял у него даже это. Он совершил невозможное. Он сделал секс скучным.


Это было на ранней тренировке, на этот раз месячной, в гимнастическом зале PlensikofPs в Норфолке, штат Вирджиния, в небольшом здании на Грэнби-стрит, о котором знала лишь горстка людей, а не заброшенный склад.


Все началось с лекций, сухих загадок и вопроса Римо: "Хорошо, когда я могу заняться сексом?"


Чиун говорил об оргазме, который был основным требованием для отношений, только когда ничто другое не скрепляло их. Чиун сидел на полу спортзала в голубом кимоно цвета яйца малиновки с вышитыми на нем желтыми птицами.


"Когда я трахнусь?" Римо снова спросил.


"Я вижу, мы превысили вашу обычную концентрацию внимания в две минуты. Могло бы это привлечь ваше внимание, если бы сюда вошла обнаженная женщина?"


"Возможно", - сказал Римо. "Но у нее должны быть большие сиськи".


"Американский ум", - сказал Чиун. "Тебя следует подвергнуть дистилляции и разлить по бутылкам как американский ум. А теперь. Представь женщину, стоящую здесь".


"Я знал, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой", - сказал Римо. Деревянный пол спортзала был твердым, и у него онемела одежда. Он переступил с ноги на ногу и увидел, что Чиун бросил на него неодобрительный взгляд. Послеполуденный солнечный свет проникал сквозь запыленные окна спортзала, и Римо мог следить за мухой в его свете, пока она не исчезала между окнами, а затем снова появлялась на свету.


"Ты концентрируешься?"


"Да", - сказал Римо.


"Ты лжешь", - сказал Чиун.


"Хорошо. Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сделал?"


"Посмотри на женщину, стоящую обнаженной перед тобой. Нарисуй ее контур. Посмотри на ее грудь. Ее бедра, место соединения ног. Ты видишь?"


Римо потакал старику. "Да, я вижу ее".


"Делай сам", - скомандовал Чиун.


Римо придумал.


"Но ты не так смотришь. На что похоже ее лицо?"


"Я не вижу ее лица".


"Ах, очень хорошо. Ты не можешь видеть ее лица, потому что именно так ты видишь женщин. Безликая. Теперь попробуй увидеть ее лицо. Я нарисую его для тебя. Просто. И я расскажу тебе, что она чувствует, стоя там без одежды. Как ты думаешь, что она чувствует?"


"Холодная".


"Нет. Она чувствует именно то, что ее учили чувствовать с детства. Это может быть смущение, или возбуждение, или страх. Возможно, власть. Но ее чувства по поводу секса носят социальный характер. И это ключ к пробуждению женского тела. Через ее социальное воспитание. Понимаете, мы должны ".


Римо насчитал еще двух мух в воздушном бою. Верхний свет был всего один, но он был слабым, мало что делающим, но высвечивающим информацию об их присутствии.


Затем он почувствовал пощечину.


"Это важно", - сказал старик.


"Черт", - сказал Римо, чувствуя, как у него защипало щеку. Он слушал лекцию до тех пор, пока не заныла щека, то есть примерно полчаса, и он узнал, как дать волю чувствам женщины, выбрать подходящее время, контролировать себя и как использовать свое тело как оружие против ее.


В следующий раз, когда у него был секс, женщина была в экстазе, а Римо не был доволен. Он попробовал еще раз с кем-то другим. На этот раз для него это было как упражнение, хотя для его партнерши это было безумное наслаждение. Еще одна попытка убедила его, что Чиуну удалось лишить его удовольствия от секса и превратить его всего лишь в еще одно оружие.


И теперь, в номере бостонского отеля, он использовал это оружие, чтобы напасть на разум и тело молодой китаянки с маленькими, но изысканно симметричными грудями.


Он позволил ей извиваться под ним, пока на ее лбу не выступила испарина, а дыхание не участилось, и все это время он массировал основание ее позвоночника. Когда Римо почувствовал, что ее теплое, пышное тело с каждым движением уступает все меньше, принимая тот факт, что он неотразимо лежит на ней, принимая, по крайней мере, его присутствие, потому что она не могла с этим бороться, присутствие империалиста-кавказца, собирающегося совершить изнасилование, человека, которого она ненавидела, он перестал массировать основание ее позвоночника и щеки и медленно провел кончиками пальцев вниз по ее правому бедру к коленной чашечке, очень медленно, чтобы она не подумала, что это намеренное движение.


Она покорно смотрела на него тусклыми глазами и поджатым ртом, ничего не говоря, но все ее мышцы наконец ожили и согрелись от напряжения.


Он пристально посмотрел ей в глаза и положил правую руку на коленную чашечку, как будто она больше не двигалась, как будто они оставались так день за днем, утомительными. От нее пахло свежестью, чем-то неподвластным розливу, здоровой жизнерадостностью юности. Ее кожа была золотистой и мягкой, лицо круглое и гладкое, как яичная скорлупа, глаза темно-черные. И тогда Римо увидел это в ее глазах, это слабое желание, чтобы его рука снова двинулась вверх по ее бедру.


И он сделал это, но нерешительно и даже медленнее, чем раньше. Но, снова опустившись на колено, он опустил его быстрее и немного жестче, затем к внутренней стороне бедра, устойчивыми плавными теплыми движениями, всегда не доходящими до ее сути. Темные ободки, венчающие ее золотистые холмики, образовали более острые края, и Римо опустил рот к их концентрическим кругам, затем провел языком линию вниз к ее пупку, не прекращая при этом медленных ритмичных движений по нежной внутренней стороне бедра.


Он видел, как расслабились ее губы. Она позволяла брать себя, даже если ей это не нравилось. Это то, что она говорила себе. Но она лгала себе. Она хотела его.


Римо все еще держал ее маленькие запястья у нее над головой. Он нарушил привычку брать ее силой. Если бы он отпустил, она была бы обязана своим воспитанием попытаться вырваться. Итак, он держал их. Но легко.


Правой рукой он погладил ее груди, затем пупок, предплечья, внутреннюю поверхность бедер, прежде чем, наконец, добрался до ее увлажненной эссенции. Она стонала: "Ты белый ублюдок. Ты белый ублюдок".


Затем проникновение, но не полностью, оттягивание, ожидание, когда она потребует. И она потребовала. "Черт бы тебя побрал, я хочу этого", - простонала она, ее темные глаза почти исчезли под верхними веками.


Теперь он отпустил ее запястья и обеими руками снова начал массировать ее ягодицы, увеличивая давление, увеличивая проникновение, оказывая максимальное давление на ее орган чувств, доводя ее до оргазма, удерживая лишь на мгновение пика, затем расслабляясь под обычные, хо-хо-хо, истерические крики женщины.


"Ах, - завопила Мэй Сун, закрыв глаза в экстазе, - К черту Мао. К черту Мао", и Римо внезапно полностью отодвинулся и встал. При других обстоятельствах он бы остался, но сейчас ему нужно было, чтобы она следовала за ним, не будучи уверенным, что он когда-нибудь захочет ее снова. Итак, он оставил ее измученной на диване и застегнул брюки, выполнив полностью одетый.


И тут он увидел Чиуна, стоявшего в дверях и качавшего головой.


"Механическая", - сказал он.


"Какого черта тебе нужно?" Сердито сказал Римо. "Ты даешь мне 25 точных шагов, которым нужно следовать, а потом называешь это механическим".


"Всегда есть место для артистизма".


"Почему бы тебе не показать мне, как это делается?"


Чиун проигнорировал его. "Кроме того, я думаю, что делать это в присутствии другого человека отвратительно. Но вы, американцы и китайцы, в любом случае свиньи".


"Ты просто шедевр", - сказал Римо, который наслаждался меньшим пылом в своем сексе, чем мужчина через дорогу собирался насладиться смертью Римо.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Я должен поговорить с тобой, Чиун", - сказал Римо. Он закрыл за собой дверь, оставив Мэй Сун все еще лежать, измученную и опустошенную, поперек кровати.


Чиун сел на покрытый серым ковром пол, скрестив ноги перед собой в позе лотоса. Его лицо было безучастным.


Римо сел перед ним. Теперь он мог, если бы захотел, сидеть часами, годами работая над концентрацией и контролем над телом, Он был выше Чиуна, но, когда они сидели, их глаза были на одном уровне.


"Чиун", - сказал Римо. "Тебе придется вернуться в Фолкрофт. Прости, но от тебя слишком много хлопот".


И тут Римо уловил что-то, чего, он был уверен, не уловил. Он не мог точно определить это. Не в Чиуне. В любом другом человеке он бы определил подготовку к нападению или решение атаковать. Но в Чиуне это было невозможно. Во-первых, Римо знал, что Чиун устранил любые телепатические движения, по крайней мере, настолько, насколько был способен, вплоть до первой вспышки подготовки, которую иногда можно было заметить по глазам, но чаще по движению позвоночника. Большинство людей, сведущих в этом ремесле, научились ничего не выдавать своими глазами, но сдвиг в позвоночнике был подобен вывешиванию вывески.


И Римо, если бы он не знал, что Чиун не подавал знаков, и если бы он не знал, что Чиун питал к нему глубокую привязанность, поклялся бы в тот момент, в гостиничном номере в Бостоне, с закрытыми дверями и опущенными жалюзи, что Чиун только что решил убить его.


"Тебя что-то беспокоит", - сказал Чиун.


"Правда в том, Чиун, что ты стал невозможным.


Ты собираешься провалить это задание своей чепухой о китайцах. Я никогда раньше не видел тебя менее совершенной, а теперь ты ведешь себя как ребенок ".


"Смит приказал тебе отправить меня обратно?"


"Теперь не расстраивайся. Это просто профессиональное решение".


"Что я спрашиваю, так это приказал ли Смит вернуть меня?"


"А если я скажу тебе, что он это сделал, тебе от этого станет легче?"


"Я должен знать".


"Нет. Смит ее не заказывал. Я хочу ее".


Чиун деликатно поднял правую руку, давая понять, что хочет высказать свою точку зрения и что Римо должен внимательно выслушать.


"Я объясню тебе, сын мой, почему я делаю то, чего ты не понимаешь. Чтобы понять действия, нужно понять человека. Я должен рассказать тебе о себе и моем народе. И вы узнаете, почему я делаю то, что я делаю, и почему я ненавижу китайцев.


"Многие люди подумали бы обо мне как о злом человеке, профессиональном убийце людей, человеке, который учит других людей убивать. Пусть будет так. Но я не злой человек. Я хороший человек. Я делаю то, что должен делать. Это наш образ жизни в Синанджу, способ, необходимый нам для выживания.


"Ты родом из богатой страны. Даже самые бедные страны запада богаты по сравнению с моей родиной. Я рассказал тебе кое-что о моей деревне Синанджу. Она бедна, насколько вы не понимаете, бедна. Земля может прокормить только треть семей, которые там живут. Это в хорошие годы.


"Прежде чем мы нашли способ выжить, мы уничтожали половину наших девочек при рождении. Мы печально сбрасывали их в залив и говорили, что отправляем домой, чтобы они возродились в лучшие времена. Во время голода мы отправляли детей мужского пола домой таким же образом, ожидая другого времени, более благоприятного для рождения. Я не верю, что, сбрасывая их в залив, мы отправляем их домой. И я не верю, что большинство наших людей верят в это.


Но матери легче сказать это, чем сказать, что она отдала своего ребенка крабам и акулам. Это ложь, чтобы сделать горе более терпимым.


"Представьте Китай как тело, а Корею как руку. В подмышечной впадине находится Синанджу, и в эту деревню правители Китая и правители Кореи ссылали людей. Принцы королевской крови, которые предали своих отцов, мудрецы, волшебники, которые творили зло. Однажды, я думаю, в вашем 400-м году и в наш день соловьев, в нашу бедную деревню пришел человек.


"Он не был похож ни на одного мужчину, которого мы когда-либо видели. Он выглядел совсем по-другому. Он был с острова за полуостровом. Из Японии. Он был до ниндзюцу, до каратэ, до всего. На своем собственном острове он был проклят, приняв свою мать за женщину. Но он был невиновен. Он не знал, что она была его матерью. Но они все равно наказали его, выколов ему глаза бамбуковыми палками".


Голос Чиуна задрожал, когда он изобразил напыщенность: ""Мы бросаем тебя на съедение отбросам этой отбросной страны", - сказал японский капитан бедному слепому человеку. "Смерть слишком хороша для тебя". И слепой ответил".


Голос Чиуна теперь излучал честность. Его глаза поднялись к потолку.


"Послушайте", - сказал мужчина. "Вы, у кого есть глаза, не видите. Вы, у кого есть сердца, не знаете милосердия. Вы, у кого есть уши, не слышите, как волны набегают на вашу лодку. Вы, у кого есть руки, не утешаете.


"Горе тебе, когда твое жестокосердие вернется и ни один голубь не отметит его мирный след. Потому что теперь я вижу новый народ синанджу. Я вижу людей, которые разрешат ваши мелкие споры. Я вижу людей из людей. Я вижу добрых людей, навлекающих свой гнев на ваши глупые ссоры. С этого дня, отправляясь в Синанджу, приноси деньги на войны, в которых ты не можешь участвовать. Это налог, который я взимаю с тебя и со всех тех, кто не из этой деревни. Заплатить за услуги, которые ты не можешь сделать сам, потому что ты не знаешь благочестия".


Чиун, очевидно, был очень доволен историей.


"Теперь, сын мой", - обратился он к Римо. "Скажи мне, что ты думаешь об этой истории. Правдиво".


Римо сделал паузу.


"Правда", - сказал Чиун.


"Я думаю, это то же самое, что дети, возвращающиеся домой. Я думаю, что люди Синанджу стали профессиональными убийцами, потому что у них не было другого способа заработать на жизнь. Я думаю, что история - это просто еще один способ сделать сделку с дерьмом более приемлемой ".


Лицо Чиуна сузилось, нормальные морщины превратились в каньоны, его карие глаза горели. Его губы превратились в злобные тонкие линии. Он прошипел: "Что? Это правда? Ты не передумаешь?"


"Если мне суждено потерять твою привязанность, папочка, из-за того, что я говорю правду, тогда я потеряю ее. Я не хочу, чтобы между нами была ложь, потому что то, что у нас было, умирает вместе с ложью. Я думаю, что ваша история о синанджу - это миф, придуманный для объяснения реальности ".


Лицо Чиуна расслабилось, и он улыбнулся. "Я тоже так думаю. Хе, хе. Но ты почти солгал, потому что не хотел меня обидеть. Хе, хе. Это прекрасная история, не так ли?"


"Это прекрасно".


"Что ж, вернемся к делу. В 1421 году император Чу Ти нанял нашего мастера, человека, за счет которого живет деревня".


"Один человек?" - Спросил Римо.


"Это все, что нужно. Если мужчина достаточно хорош, это все, что нужно, чтобы поддержать слабых, бедных и престарелых в деревне, всех тех, кто не может постоять за себя. И наш мастер привез с собой в Китай меч Синанджу длиной семь футов из тончайшего металла. Его задачей было казнить архитекторов и строителей Тай-хо Тянь, тронного зала, потому что они установили секретные проходы и знали их ".


Перебил Римо. - Зачем ему понадобился меч? - спросил я.


"Рука предназначена для нападения. Но меч предназначен для казни".


Римо кивнул.


"Он выполнял свои обязанности в точности. Во второй половине дня после завершения строительства Таи-хо Тянь Император созвал всех архитекторов и строителей к секретному проходу, где, по его словам, они получат свою награду.


"Но его не было там, чтобы вознаградить их. Только мастера. Вааа, меч переместился вправо. Вааа, меч переместился влево. Вааа, меч опустился, и едва ли кто-нибудь из присутствующих увидел лезвие или понял, что происходит. Вааа."


Чиун держал в двух руках большой воображаемый меч. Это должен был быть воображаемый меч, потому что никакой семифутовый меч не мог двигаться так быстро с таким небольшим усилием.


"Чтоаа. И он оставил меч там, среди тел, чтобы вернуться за ним после того, как ему заплатят. Но прежде чем ему заплатили, император пригласил его на ужин. Но мастер сказал: "Я не могу. Мои люди голодны. Я должен вернуться с их продуктами питания". Это правда, которую я говорю, Римо.


"И император дал мастеру отравленный фрукт. И мастер был беспомощен".


"Разве у вас, людей, нет защиты от яда?"


"Есть только одна. Не есть. Знай свою пищу. Это тоже твоя слабость, сын мой. Хотя никому не нужно пытаться отравить тебя, потому что ты ежедневно отравляешь себя. Пицца, хот-доги, ростбиф, картофельное пюре, кожица домашней птицы. Фу-у-у. В любом случае, мастер очнулся в поле, из-за своей огромной силы, только онемевшим. Пешком, слабый и без своих сил, он вернулся в Синанджу. К тому времени, как он прибыл, они снова отправляли новорожденного домой."


Чиун опустил голову. Он уставился в пол.


"Для меня потерпеть неудачу - значит отправить детей домой. Я не могу этого сделать, даже если бы вы были заданием. На сегодняшний день я мастер".


"Это твоя проблема, Чиун, не моя". Голос Римо был холоден.


"Ты прав. Это мое крутое дело".


"А как же архитекторы и строители? Почему они заслужили смерть?"


"Это цена, которую приходится платить за работу на китайцев".


"И Синанджу тоже заплатил эту цену", - сказал Римо. Он был вне себя от гнева, в водовороте разочарования, неспособный нанести удар по чему-либо, что не причинило бы ему еще большей боли. Он всегда знал, что Чиун профессионал и, если понадобится, Римо пожертвует собой. Но ему не нравилось это слышать.


"Каждый всегда платит свою цену. Ничего не бывает бесплатно", - сказал Чиун. "Ты платишь за это сейчас. Ты разоблачен, тебя узнали, твое величайшее оружие - внезапность - исчезло. У вас нет детей, чьи жизни зависят от вашего служения, нет матерей, которые лгали бы самим себе из-за того, что вы потерпели неудачу. Ваши навыки могут обеспечить вам хорошую жизнь. Идите. спасайтесь ".


Тоска, которую испытывал Римо, сменилась новой болью, болью от того, что рассказываешь хорошему другу то, чего не рассказываешь даже самому себе. Он наклонился вперед, надеясь избежать рассказа Чиуну.


"В чем дело, Чиун? Разве у тебя нет этого, чтобы убить меня?"


"Не говори глупостей. Конечно, я бы убил тебя. Хотя смерть была бы для меня легче".


"Я не могу отказаться от этого задания", - сказал Римо.


"Почему?"


"Потому что, - сказал Римо, - у меня тоже есть дети. И их отправляют домой героин, война, преступность, люди, которые думают, что взрывать здания, стрелять в полицейских и нарушать законы нашей страны до тех пор, пока они никого не защитят. Дети, которым это причиняет вред, - мои дети. И если у нас есть шанс, что когда-нибудь у нас не будет войн, и наши улицы будут безопасными, и детей не будут травить наркотиками, и мужчин не будут грабить другие мужчины, тогда в тот день я сбегу. Тогда, в тот день, я сложу меч моей нации. И до этого дня я буду делать свою работу ".


"Ты будешь делать свою работу, пока тебя не убьют".


"В этом весь бизнес, милая".


"В этом весь бизнес", - сказал Чиун.


И затем они улыбнулись, сначала Чиун, затем Римо, потому что почувствовали тот первый легкий намек, который говорит вам, что кто-то следит за вами, и было бы хорошо сейчас снова использовать свои тела.


Раздался стук в дверь.


"Входите", - сказал Римо, поднимаясь с пола. Приятно было размять ноги. Дверь открылась, впуская женщину, которую он демонстративно не заметил, заметив его в вестибюле. Теперь она была одета как горничная.


"Здравствуйте, сэр", - сказала она. "У вас неисправен кондиционер. Нам придется выключить его и открыть окно".


"Конечно", - сладко сказал Римо.


Женщина, подававшая больше сигналов, чем система громкой связи на Центральном вокзале, протопала в комнату и подняла жалюзи. Она не смотрела ни на одного из мужчин, но была напряжена, запрограммирована и даже вспотела.


Чиун скорчил гримасу, выражающую почти шок от некомпетентности установки. Римо подавил смешок.


Женщина открыла окно, и Чиун с Римо одновременно заметили снайпера на другой стороне улицы, в комнате этажом выше их. Это было так же просто, как если бы женщина посветила фонариком в комнату напротив.


Римо взял ее руки в свои.


"Боже, я не знаю, как тебя за это благодарить. Я имею в виду, здесь становилось душно".


"Все в порядке", - сказала женщина, пытаясь освободиться. Римо слегка надавил на ее большие пальцы и заглянул в глаза. Она избегала его взгляда, но больше не могла избегать их.


"Все в порядке", - повторила она. "Я была рада помочь". Ее левая нога начала нервно притопывать.


"Я хотел бы позвонить на стойку регистрации и поблагодарить их за вашу помощь", - сказал Римо.


"О, нет. Не делай этого. Это часть услуги". Женщина была настолько погружена в свое напряжение, что отключила свои чувства, чтобы они не взорвались. Римо отпустил ее. Она не оглядывалась, когда выходила из комнаты, а бежала туда, куда должна была бежать.


Римо хотел их обоих, вместе. Он не хотел никаких трупов в своей комнате или загромождения коридора. Но если он отнесет их в их комнату, аккуратные, готовые, то, возможно, немного перекусит. Он не ел со вчерашнего дня.


Она ввалилась в дверь, та с треском захлопнулась за ней, и она исчезла. Римо подождал мгновение, затем сказал Чиуну:


"Знаешь, я мог бы поужинать морепродуктами сегодня вечером".


"Снайпер был в Синанджу", - сказал Чиун.


"Да, я так и думал. Знаешь, я почувствовал, как он зонирует пространство через жалюзи". Римо взялся за дверную ручку.


"Невероятно эффективно, - сказал Чиун, - за исключением, конечно, случаев, когда это невероятно неэффективно. Когда жертва, а не стреляющий, контролирует отношения. Изначально это было сделано со стрелами, ты знаешь".


"Ты еще не научил меня стрелять".


"Если ты будешь жив через несколько недель, я сделаю это. Я займу его", - сказал Чиун, медленно раскачиваясь, как будто уклоняясь и дразня конец длинного, медленного копья.


"Спасибо", - сказал Римо, открывая дверь.


"Подожди", - сказал Чиун.


"Да?" - сказал Римо.


"Вчера мы ели морепродукты".


"Ты можешь взять овощи. Я буду лобстера".


"Я бы хотел утку. Утка будет вкусной, если ее правильно приготовить".


"Я ненавижу утку", - сказал Римо.


"Научись любить это".


"Увидимся позже", - сказал Римо.


"Подумай об утке", - сказал Чиун.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Рикардо Де Эстрана-и-Монтальдо-и-Руис Гернер был мертвецом. Он положил свое любимое оружие на мягкую кровать позади себя и сел в кресло у окна, сентябрь пробирал до костей, Бостон шумно ухал ему вслед снизу.


И он уставился на улыбающегося корейца, который теперь неподвижно сидел в позе лотоса в комнате напротив. Гернер видел открытые жалюзи, чувствовал присутствие своих жертв еще до того, как они были открыты, видел их, затем начал устанавливать связь между пулей и черепом цели. Сначала это казалось проще простого, потому что были вибрации, это чувство между ним и тем, во что он стрелял, и оно было сильнее, чем когда-либо прежде.


Цель разговаривала с Марией, а затем Мария ушла, но сильное чувство корейца пересилило чувство его основной жертвы и потребовало, чтобы кореец был убит первым. И вот, Гернер прицелился, прикоснувшись воображаемым копьем, которым была его винтовка, к желтому лбу, но промахнулся, и снова потянулся, и не совсем смог удержать копье там, не смог сделать правильный выстрел, просто двигая стволом взад-вперед. И тогда в его руках была всего лишь винтовка, и в течение многих лет, начиная с Синанджу, он не использовал винтовку просто как ружье. Он был в Северной Корее в качестве консультанта, и он посетил ту деревню, и его опередил ребенок, и они извинились, что мастера не было рядом, чтобы показать ему настоящую стрельбу, и за смехотворно малую сумму денег они научили его технике.


Тогда он думал, что они глупые. Но теперь, глядя в прицел своего пистолета, он знал, почему цена была низкой. Они не дали ему ничего, только ложную уверенность, которая теперь означала бы его смерть, теперь, когда он встретил мастера, пропавшего в тот день много лет назад.


Он попытался прицелиться, как при обычном выстреле, но пистолет дрожал. Он не пользовался им так уже много лет.


Он сосредоточился на Мисс пуле, на траектории, заслоняя собой извивающегося корейца, и когда все было готово снова, он приставил воображаемое копье к голове жертвы, но головы там не было, и пальцы Гернера дрожали.


Дрожа, он положил холодное ружье на кровать. Пожилой кореец, все еще в позе лотоса, поклонился и улыбнулся.


Гернер поклонился в знак уважения и скрестил руки на груди. Его главная цель исчезла из комнаты и, несомненно, с минуты на минуту будет у его двери.


Это была неплохая жизнь, хотя, если бы он мог начать жизнь с виноградных лоз, вместо того чтобы заниматься этим бизнесом, тогда, возможно, она могла бы быть лучше.


Конечно, он понял, что это была ложь. Он чувствовал, что сейчас должен помолиться, но почему-то это было бы неправильно, да и о чем ему действительно нужно было просить. Он взял все, что хотел. Он был доволен своей жизнью, он посадил свои лозы и собрал виноград, так чего же еще он мог желать.


Итак, Гернер молча обратился к какому бы то ни было божеству, которое могло находиться где-то там, и поблагодарил божество за все хорошее, чем он наслаждался. Он скрестил ноги, и затем ему в голову пришла просьба.


"Господь, если ты там, даруй мне это. Чтобы не было ни рая, ни ада. Просто чтобы все это закончилось".


Дверь открылась, и, пыхтя, вошла Мария. Гернер не обернулся.


"Ты понял его?" - спросила она.


"Нет", - сказал Гернер.


"Почему бы и нет?" - спросила Мария.


"Потому что он собирается добраться до нас. Это один из рисков нашего бизнеса".


"О чем, черт возьми, ты говоришь?"


"Мы проиграли, Мария".


"Но это всего лишь 50 ярдов".


"Это могла бы быть луна, моя дорогая. Винтовка на кровати. Не стесняйся ею пользоваться".


Гернер услышал, как закрылась дверь. "Не нужно закрывать дверь, моя дорогая. Двери не остановят этих людей".


Мария сказала: "Я не закрыла ...", а затем Гернер услышал хруст кости и тело, отскочившее на кровать, затем врезавшееся в стену рядом с Мм. Он посмотрел налево. Мария, чьи волосы все еще были растрепаны, теперь была пропитана темной кровью, сочащейся из ее проломленного черепа. Она ничего не могла почувствовать, возможно, даже не видела рук, которые совершали казнь. Даже после смерти она выглядела невероятно неопрятной.


У Гернера была еще одна просьба к Богу, и он просил, чтобы Марию судили по ее намерениям, а не по ее делам.


"Привет, парень, как дела со снайперским бизнесом?" - раздался голос сзади.


"Прекрасно, пока ты не испортил ее".


"В этом весь бизнес, милая".


"Если вы не возражаете, не могли бы вы прекратить светскую беседу и покончить с этим?"


"Ну, тебе не обязательно быть сопливым по этому поводу".


"Дело не в этом. Просто я устал иметь дело с крестьянами. А теперь, пожалуйста, делай то, что ты должен делать".


"Если тебе не нравится иметь дело с крестьянами, почему ты не стал придворным камергером, шмук?"


"Я полагаю, что рынок труда в то время находился в депрессии", - сказал Гернер, все еще не поворачиваясь на голос.


"Сначала пара вопросов. Кто вас нанял?"


"Она сделала. Труп".


"На кого она работала?"


"Какая-то коммунистическая группа или что-то в этом роде. Я не уверен, какая именно".


"Ты можешь сделать лучше".


"Не совсем".


"Попробуй".


"Я сделал".


"Старайся усерднее".


Гернер почувствовал руку на своем плече, а затем тиски, сдавливающие нерв и кость, и невероятную боль в правом боку, и он застонал.


"Старайся усерднее".


"Ааааа. Это все, что я знаю. В ее кошельке 70 000 долларов ".


"Хорошо. Я тебе верю. Скажи, как тебе жареная утка в этом городе?"


"Что?" - спросил Гернер, начиная поворачиваться, но так и не закончив. Просто вспышка. Затем ничего.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Римо съехал с нью-Йоркской автострады по тому же маршруту, по которому ехала машина генерала Лю. Это была типичная развязка современного американского шоссе с путаницей знаков, растянутых как бессмысленные миниатюрные рекламные щиты на высоте 25 футов над шоссе, так что, чтобы найти конкретный знак, нужно было прочитать их все.


Это была дань легкомыслию дорожных проектировщиков: если бы Римо не прошел интенсивную тренировку по контролю над разумом и телом, он бы пропустил поворот.


Солнечным осенним днем движение в полдень казалось оживленным, возможно, из-за предобеденной спешки или просто обычного засорения артерии, питающей крупный город мира.


Чиун издавал тихие, задыхающиеся звуки с тех пор, как воздух Нью-Йорка, насыщенный испарениями, разъедающий легкие яд, впервые просочился в кондиционер автомобиля.


"Медленная смерть", - сказал Чиун.


"Из-за нечувствительности эксплуататорского правящего класса к благосостоянию народа. В Китае мы бы не допустили такого воздуха".


"В Китае, - сказал Чиун, - у людей нет машин. Они едят экскременты".


"Ты позволяешь своему рабу много свободы", - сказала Мэй Сун Римо. Троица уселась на переднее сиденье, Мэй Сун между двумя мужчинами, а Чиун как можно дальше прижался к пассажирской двери. Римо не потрудился сменить машину и, честно говоря, надеялся, что за ним следят. Времени на поиски генерала Лю оставалось все меньше, и он хотел установить контакт как можно скорее.


Римо не нравилось, что Чиун сидит у окна в таком настроении, хотя большую часть поездки Римо старался избегать машин с эмблемами мира. Римо сосредоточился на исчезновении Лю, надеясь на вспышку вдохновения.


Затем он услышал счастливое мурлыканье Чама и пришел в себя, внимательно оглядываясь по сторонам. Все в порядке. Затем он увидел, что вызвало радость в сердце Чиуна. Справа от них проезжала небольшая иномарка с эмблемой мира.


Когда машина проезжала мимо, Чиун, глядя прямо перед собой, высунул руку в открытое окно, щелкая по чему-то. Римо заметил это в зеркале заднего вида. Звенящее зеркало заднего вида, возвращающееся по дороге, разлетающееся осколками стекла, подпрыгивающее, когда оно исчезает из виду.


Конечно, все произошло так быстро, что водитель другой машины не успел заметить, как призрачная рука Чиуна взметнулась и сорвала зеркало. Впереди Римо увидел, как водитель в некотором замешательстве огляделся и покачал головой. Чиун замурлыкал еще громче, с радостным удовлетворением.


Итак, Римо всю обратную дорогу до Нью-Йорка высматривал машины с плакатом мира. Однажды он попытался помешать Чиуну. Он подошел совсем близко, когда проезжал мимо машины с надписью "мир", затем в последний момент отвернулся, увидев, как близко он мог подойти к тому, чтобы одурачить Чиуна.


В итоге у Римо на коленях оказалось зеркальце бокового обзора. Чиуну это понравилось, особенно когда оно отскочило от Римо и приземлилось на руки Мэй Сун.


"Хе, хе", - сказал Чиун, одержав полную победу.


"Держу пари, ты гордишься собой", - сказал Римо.


"Гордишься только тогда, когда побеждаешь достойного противника. Совсем не гордишься. Хе-хе. Совсем не гордишься".


Это унижение продолжалось с Чиуном всю дорогу до rurnoff в Нью-Йорке, лишь изредка сопровождаясь "хе-хе, совсем не гордый".


Римо следовал маршрутом, который, как он знал, выбрал генерал Лю. Он проехал под надземным поездом на Джером-авеню, мимо поля для гольфа Мошолу, в многолюдный деловой район, затененный в лучах дневного солнца черными закопченными железнодорожными путями, затемняющими всю улицу. Магазины скобяных изделий, деликатесов, супермаркеты, еще несколько ресторанов, две химчистки, прачечные, магазины конфет и игрушек. Затем Римо свернул с авеню в двух кварталах от того места, где исчез генерал Лю, и объехал окрестности на машине. Это были чистые аккуратные здания, максимум в шесть этажей высотой, все кирпичные, и все на удивление тихие для Нью-Йорка.


И все же Римо знал, что Нью-Йорк на самом деле не один город, а географическое скопление тысяч провинциальных кварталов, каждый из которых духовно так же далек от очарования Нью-Йорка, как Санте-Фе, штат Нью-Мексико.


В этих кварталах - а иногда всего один многоквартирный дом составлял квартал - был свой этнический состав: итальянцы, ирландцы, евреи, поляки; доказательство того, что в плавильном котле на самом деле ничего не плавилось, а вместо этого несмешанные частицы счастливо плавали в общем рагу.


Дома по обе стороны Джером-авеню, между Гранд-Конкорс, главной магистралью Бронкса, и началом надземки, были одинаковыми. Аккуратные, не выше шести этажей. Полностью кирпичная. И все же были небольшие отличия.


- Чиун, - сказал Римо, - ты знаешь, что я ищу?"


"Не уверен".


"Ты видишь то, что вижу я?" Спросил Римо. "Нет".


"Что вы думаете?" "Это окраина большого города". "Заметили какие-нибудь отличия от одного квартала к другому?" "Нет. Это одно место повсюду. Хе, хе. Чиун знал, когда он придумывал фразу на английском, и подчеркивал ее смехом, который на самом деле не был смехом. "Посмотрим", - сказал Римо.


Вмешалась Мэй Сун. "Очевидно, что здесь живет средний уровень ваших правителей. Ваша тайная полиция и армия. Пилоты ваших ядерных бомбардировщиков".


"Низший пролетариат", - сказал Римо.


"Ложь", - настаивала она. "Я не верю, что массы живут в зданиях, подобных этим, с уличными фонарями на углах и магазинами поблизости под этим воздушным поездом".


Римо припарковал машину перед зданием из коричневого кирпича с входом в стиле тюдоров и двумя рядами очень тонко подстриженной зеленой изгороди, обрамлявшей ступени, ведущие ко входу. "Подожди здесь", - сказал он Мэй Сун и жестом пригласил Чиуна следовать за ним.


"Я почти уверен, что знаю, как исчез генерал Лю", - прошептал Римо Чиуну, когда они отходили от машины.


"Кем ты себя возомнил, Чарли Чан?" - спросил Чиун. "Ты не обучен такого рода вещам".


"Тихо", - сказал Римо. "Я хочу, чтобы ты наблюдал".


"Точно, Шерлок, хе-хе".


"Где ты это подцепил?"


"Я смотрю телевизор в Фолкрофте".


"О, я не знал, что у них там есть телевизор".


"Да", - сказал Чиун. "Мои любимые сериалы "Край ночи" и "Как вращается мир". Они такие красивые".


На Джером-авеню Чиуну тоже все стало ясно. Прогуливаясь по оживленному торговому району, они привлекали любопытные взгляды прохожих, продавца фруктов, студентов в куртках средней школы Девитт Клинтон, полицейского, собирающего еженедельную десятину с букмекера.


Они остановились перед участком, на котором стояли надгробия без опознавательных знаков и невероятно богато украшенный ангел из белого мрамора, несомненно, заказанный семьей, которая слишком поздно пришла в себя после первого шока от потери.


Свежий запах травы с муниципального поля для гольфа стал благословенным даром, сказав им, что трава жива и здравствует в некоторых районах Нью-Йорка.


Послеполуденная жара, неожиданная для сентября, тяжело ложилась на липкий асфальт.


Поезд прогрохотал над головой, разбрызгивая металлические искры там, где его колеса соприкасались с рельсами.


"Чиун, генерал Лю никогда не покидал Джером-авеню в этот момент. Сообщений о том, что его видели, не поступало, но в этом районе не может быть, чтобы пара мужчин, один из которых азиат в форме, могли просто уйти. Должно быть, его затолкали в другую машину в паре кварталов отсюда и куда-то увезли."


Римо окинул взглядом улицу. - И ты не сворачиваешь там, - сказал он, кивая на север, - сам того не желая. Не от каравана машин. Его водитель, должно быть, свернул, генерал Лю понял это и застрелил его. И, возможно, другого мужчину тоже. Но с кем бы они ни работали, генерала поймали раньше, чем остальная часть каравана смогла догнать. "


"Может быть, он заставил своего водителя свернуть", - предположил Чиун.


"Нет, ему не пришлось бы. Это были его собственные люди. Он, знаете ли, генерал".


"И вы знаете о внутренней политике Китая столько же, сколько таракан знает об атомной инженерии".


"Я знаю, что человек генерала - это человек генерала".


"Вы также знаете, почему генерал в бронированной машине может застрелить двух своих людей, а затем не выстрелить в того, кто заставляет его выйти из машины?"


"Может быть, все произошло слишком быстро. В любом случае, Чиун..." Римо остановился. "Я понял. Этот поезд над головой, ты знаешь, куда он идет? В Чайнатаун! Вот и все. Они загнали его в поезд до Чайнатауна ".


"Неужели никто не заметил банду мужчин, садящихся в поезд? Неужели никому не показалось странным видеть, как китайский генерал борется в метро?"


Римо пожал плечами. "Просто детали".


"Тебе все кажется ясным, потому что ты не знаешь, что делаешь, сын мой", - сказал Чиун. "Возможно, генерал Лю уже мертв".


"Я так не думаю. Тогда зачем такие большие усилия, чтобы убить нас?"


"Отвлекающий маневр".


Римо улыбнулся. "Тогда им лучше поднять цену".


"Они так и сделают", - сказал Чиун. "Особенно теперь, когда мир узнает, что ты еще и знаменитый всезнающий детектив".


"Хватит твоих соплей", - сказал Римо. "Ты просто завидуешь, потому что я разобрался, а ты не смог. Мы едем в Чайнатаун. И найдем генерала Лю".


Чиун поклонился в пояс. "Как пожелаешь, достойнейший сын номер один".


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


В Китае начались проблемы. Новые слухи о смерти Мао. Журналисты разглагольствуют о внутренней борьбе в Пекине. Все они разглагольствовали, и никто из них не знал, что китайская военная группировка распространяла слух о том, что Америка намеревалась саботировать мирные переговоры, убивая эмиссаров. В конце концов, если бы они могли отправить людей на Луну, разве они не могли бы защитить эмиссаров.?


Так рассуждали в Китае. Так шептались. И вот, в стране, где о важных решениях стало известно только после того, как они были реализованы, люди начали двигаться до того, как наступил мир.


Римо прокомментировал это в такси по дороге в Чайнатаун. Он оставил арендованную машину у отеля в мидтауне, в котором они зарегистрировались, и вызвал такси.


Он был уверен, что ответ находится в Китайском квартале. Он был уверен, что исчезновение генерала Лю как-то связано с беспорядками в Китае. Но он больше не был так уверен в том, что найдет его. Иголка в стоге сена, и осталось всего четыре дня до того, как китайцы отменили поездку премьера.


Римо был уверен, что премьер-министру в целях безопасности следует приехать в Америку сейчас, без всяких договоренностей. О внезапной поездке объявили только тогда, когда он был в полете.


"Благодарю вас, господин государственный секретарь", - сказал Чиун.


"Вы думаете, что народ Китая поддержит одного из своих любимых генералов, гниющего в американской тюрьме?" Спросила Мэй Сун.


"Люди в американских тюрьмах живут лучше, чем вы, рисоводы", - прокомментировал Чиун Мэй Сун.


Водитель такси постучал в окно. "Это оно", - сказал он.


Римо огляделся. Улицы были освещены веселыми огнями, а торговцы продавали пиццу, горячие сосиски и маленькие итальянские пирожные.


"Это Чайнатаун?" Спросил Римо.


"Фестиваль Сан-Дженнаро. Во время него открывается маленькая Италия".


Римо пожал плечами и заплатил водителю, как ему показалось, чрезмерную плату за проезд. Он ничего не сказал, но ему было противно. Как он собирался найти кого-нибудь - или быть найденным - в этой толпе итальянцев?


Теперь он мрачно пробирался по середине улицы, щурясь, чтобы заслониться от яркого света гирлянд над головой. Мэй Сун последовала за ним, бросая оскорбления через плечо Чиуну, который кричал на нее в ответ. Их шум был оглушительным для Римо, хотя никто не должен был этого заметить. Наспех возведенные фанерные будки, загромождавшие и без того узкие улочки, привлекали толпы итальянцев, а восточные непристойности, которые Чиун и Мэй Сун выкрикивали друг другу, звучали в этом гаме не иначе, как теплые приветствия, которыми обмениваются давно потерянные родственники из Кастелламаре.


Никто не должен был заметить двух кричащих азиатов, но кто-то заметил. Молодой китаец с длинными блестящими волосами шел впереди них, опираясь на шест, поддерживающий навес итальянской кабинки zeppole, и открыто пялился на них. На нем была оливково-серая куртка армейского образца с красными звездами на каждом плече и кепка в стиле Мао, из-под которой свисала масса длинных прилизанных волос.


Это был третий раз, когда они проходили мимо него на фестивальном участке Пелл-стрит в двух кварталах. Он подождал, пока все трое пройдут мимо него, и тогда Римо услышал, как он крикнул. "Ва Чинг".


"Вау Цзин".


Крик эхом прокатился по улице, затем его подхватили другие голоса и прокричали в ответ. "Ва-чинг". Ва-чинг. Ва-чинг."Ва-чинг".


Римо замедлил шаг, а Мэй Сун решительно двинулась вперед, когда Чиун поравнялся с ним.


"Что это значит?" Спросил Римо.


"Что?"


"Что бы они ни кричали".


"Они кричат "Вау Цзин". Это означает "Китайская молодежь", - сказал Чиун.


Они шли по фестивальной зоне, и улица перед ними внезапно погрузилась в темноту. А затем Римо увидел, как из переулка в 40 ярдах перед ними вышли еще четверо молодых людей. На них были те же костюмы, что и на мужчине, который шел за ними по пятам, - полевые куртки с красными звездами и кепки.


Они направились к Римо, Чиуну и Мэй Сун, и Римо почувствовал, как первый юноша подбирается к ним сзади.


Он взял Мэй Сун за руку и быстро, но плавно повел ее за угол, на узкую боковую улицу. Улица была ярко освещена, но тиха. Тишину нарушал только гул кондиционеров в трехэтажных кирпичных зданиях желтовато-коричневого цвета, окаймлявших узкую улочку, а сами здания служили стеной, заглушавшей крики итальянских орд всего в квартале от отеля.


Все прошло лучше, чем надеялся Римо. Возможно, они собирались найти печенье с предсказанием среди всех этих феттучини. Но он должен был уберечь девушку от опасности.


Они ступили на тротуар и пошли по извилистой улице, обогнули поворот, когда Римо резко притормозил. Улица заканчивалась в 100 футах впереди, проходя через неосвещенный переулок в Бауэри. Позади них он услышал приближающиеся шаги.


Он резко остановил Мэй Сун. "Пойдем, - сказал он, - мы собираемся поесть".


"У тебя или у бегущей собаки есть деньги? У меня их нет".


"Мы выставим счет за это Народной республике".


Девушка по-прежнему ничего не замечала. Она привыкла к тому, что Римо водит ее за нос. Чиун, конечно, ничего не стал бы телеграфировать, и Римо надеялся, что он сам не выдал их осведомленности о слежке.


Когда они небрежно поднимались по лестнице в ресторан "Империал Гарден", Римо сказал девушке: "Когда грянет революция и ваша банда захватит власть, примите закон, переводящий все ваши рестораны на уровень улиц. Здесь всегда приходится подниматься на пролет или спускаться на пролет. Это как город под городом ".


"Упражнение полезно для пищеварения", - сказала она. Чиун фыркнул, но ничего не сказал.


Ресторан был пуст, и официант сидел в глубине зала за кабинкой в глубине зала, просматривая анкету участника скачек. Не дожидаясь, Римо прошел к кабинке в середине ряда с левой стороны. Он усадил Мэй Сун на стул, затем жестом пригласил Чиуна сесть рядом с ней. Сам втиснулся с противоположной стороны серого пластикового стола. Повернувшись боком, он мог наблюдать как за входной дверью, так и за дверями, ведущими на кухню в задней части ресторана.


Чиун улыбался.


"Что тут смешного?"


"Редкое угощение. Китайский ресторан. Вас когда-нибудь морили голодом из семи блюд? Но, конечно, люди без чести не испытывают реальной потребности в пище".


Ответ Мэй Сун был прерван появлением официанта рядом с ними.


"Добрый вечер", - сказал он на чистом английском. "У нас нет спиртного".


"Все в порядке", - сказал Римо. "Мы пришли поесть". "Очень хорошо, сэр", - сказал он, кивая Римо. Он также кивнул Мэй Сун и слегка повернул голову, приветствуя Чиуна. Римо видел, как Чиун поднял глаза на официанта, и улыбка, которая была на них, исчезла. Официант повернулся к Мэй Сун и разразился лепетом по-китайски.


Мэй Сун тихо ответила ему. Официант что-то пробормотал, но прежде чем Мэй Сун смогла ответить, Чиун прервал их мелодичный диалог. Пародируя их китайскую песенку, он что-то сказал официанту, лицо которого вспыхнуло, он повернулся и быстро пошел на кухню в задней части ресторана.


Римо наблюдал, как он протискивается через вращающиеся двери, затем повернулся к Чиуну, который тихонько посмеивался с самодовольной ухмылкой.


"Что все это значило?" Спросил Римо.


Чиун сказал: "Он спросил эту шлюху, что она делала со свиньей корейцем".


"Что она сказала?"


"Она сказала, что мы принуждаем ее к проституции".


"Что он сказал?"


"Он предложил позвонить в полицию".


"Что ты сказал?"


"Только правда". -


"Что это?"


"Что ни одну китаянку нельзя принуждать к проституции. Для них это естественно. Как кража туалетной бумаги. Я также сказал ему, что мы будем есть только овощи, и он может вернуть мертвых кошек в холодильник и продать их завтра вечером вместо свинины. Это, казалось, расстроило его, и он ушел. Некоторые люди не могут посмотреть правде в глаза."


"Что ж, я просто рад, что ты справился с ней так приятно".


Чиун кивнул в знак согласия и сложил руки перед собой в молитвенной позе, безмятежно сознавая, что ни одно неверное или недоброе слово не слетело с его губ.


Римо наблюдал за входной дверью через плечо Мэй Сун, пока говорил с ней. "Теперь запомни. Держи ухо востро в ожидании любого сигнала, всего, что выглядит подозрительно. Если мы правы, люди, у которых есть генерал, находятся где-то здесь, и они могут захотеть добавить тебя в свою коллекцию. Это дает нам шанс найти его. Может быть, совсем небольшой шанс. Но шанс есть".


"Председатель Мао. Тот, кто не ищет, не найдет".


"Я был воспитан, веря в это", - сказал Римо.


Она улыбнулась легкой теплой улыбкой. "Ты должен быть осторожен, капиталист. В тебе могут таиться семена революции, готовые прорасти".


Она вытянула ногу вперед и коснулась коленом колена Римо под столом. Он чувствовал, как она дрожит. С тех пор, как она была в гостиничном номере в Бостоне, она старательно проводила время, сигнализируя Римо прикосновениями и потираниями. Но Римо реагировал на них холодно. Ее нужно было держать рядом и послушной, и лучший способ - заставить ее ждать.


По проблеску отвращения в глазах Чиуна Римо понял, что официант возвращается. Римо наблюдал за ним в зеркало над входом, как он сердито шел обратно по этажу к ним, держа в вытянутой руке три обеденные тарелки.


Он остановился у стола и положил одну из них перед Римо. "Для вас, сэр".


Он положил вторую перед Мэй Сун. "И для прекрасной леди".


Он уронил третью головоломку на стол перед Чиуном, и маленькие капли разбрызгались по столешнице.


"Если бы мы вернулись через год, - сказал Чиун, - эти капли все еще были бы здесь. Китайцы, знаете ли, никогда не моют столы. Они ждут землетрясения или наводнения, чтобы смыть грязь. То же самое и с их телами ".


Официант ушел, возвращаясь на кухню.


Мэй Сун сжала ногу Римо обеими руками под столом. Как всегда делают женщины в таких ситуациях.чтобы отказаться от обладания наглыми ногами, она начала неуместно болтать.


"Выглядит аппетитно", - сказала она. "Интересно, это кантонский или мандаринский?"


Чиун понюхал тарелку с обычной заливной массой из бесцветных овощей. "Мандаринский, - сказал он, - потому что он пахнет псиной. Кантонский - птичьим пометом".


"Люди, которые едят сырую рыбу, не должны придираться к цивилизации", - сказала она, отправляя овощи в рот ложкой.


"Цивилизованно ли есть птичьи гнезда?"


Они снова включились. Но Римо не обращал на них внимания. В зеркале над головой он мог видеть сквозь круглые дверные окошки кухню, где официант разговаривал с молодым человеком, который заметил их на улице. Мужчина жестикулировал, и на глазах у Римо он сорвал с головы свою кепку и нахлобучил ее официанту на лицо.


Официант кивнул и почти побежал обратно через вращающиеся двери. Проходя мимо их столика, он что-то пробормотал себе под нос.


"Что он сказал?" Римо спросил Чиуна. Чиун все еще ковырялся ложкой в овощах. "Он назвал меня свиньей".


Пока Римо наблюдал, официант снял трубку телефона и набрал номер. Всего три цифры. Длинная и две коротких. Это был экстренный номер полиции Нью-Йорка.


Но почему копы? Если только ему не сказали попытаться разлучить девушку с Римо и Чиуном? Что может быть лучше, чем попросить полицию схватить их и утащить девушку в суматохе? Римо не мог слышать слов официанта, сказанных шепотом в трубку, но он наклонился и прошептал Чиуну. "Нам придется разделиться. Отведи девушку обратно в отель. Убедись, что за тобой никто не следит. Оставайся с ней. Никаких звонков, никаких посетителей и не открывай дверь никому, кроме меня. Чиун кивнул.


"Давай, мы уходим", - сказал Римо девушке, высвобождая свою ногу из ее. "Но я еще не закончил".


"Мы купим сумку с драконом, чтобы забрать ее домой". Полиция может оказаться полезной. Она может подстроить все так, что любой контакт с девушкой должен был осуществляться через Римо.


Они подошли к стойке, где официант как раз вешал трубку.


"Но ты еще не выпила свой чай?" сказал он. "Мы не хотим пить".


"А твое печенье?"


Римо перегнулся через прилавок и схватил его за руку выше локтя. "Хочешь узнать свою судьбу? Если ты попытаешься помешать нам выйти через эту дверь, у тебя будет сломано ребро. Может ли твой непостижимый разум постичь это?"


Он полез в карман и бросил десятидолларовую купюру на стеклянный прилавок. "Сдачу оставьте себе".


Римо первым спустился по каменной лестнице на улицу. При их появлении пятеро мужчин в полевых куртках, которые бездельничали, прислонившись к зданию на другой стороне улицы, направились к ним.


Спустившись по лестнице, Римо сказал Чиуну: "Ты можешь пройти по тому переулку в конце улицы и поймать такси. Я догоню тебя позже".


Римо сошел с тротуара на улицу, когда Чиун грубо взял Мэй Сун за руку и повел направо, в сторону Бауэри. Римо должен был прикрывать Чиуна достаточно долго, чтобы тот успел добежать до переулка. Никто не мог догнать Чиуна в темноте, даже с девушкой в качестве лишнего багажа.


В этот момент официант ступил на верхнюю ступеньку и крикнул: "Стой, вор!" Пятеро мужчин на мгновение подняли на него глаза. Римо посмотрел через плечо направо. Чиун и девушка исчезли. Исчезли. Как будто земля разверзлась и поглотила их.


Пятеро молодых китайцев тоже увидели, что их цель исчезла. Они посмотрели вверх и вниз по улице, затем тупо посмотрели друг на друга, а затем, словно желая выместить на чем-то свою ярость, набросились на Римо.


Римо был осторожен, чтобы не причинить им вреда. Когда прибыла полиция, он не хотел, чтобы улица была завалена телами. Слишком много осложнений. Поэтому он просто двигался среди них, уворачиваясь от их ударов руками и ногами. Официант все еще кричал наверху лестницы.


Как раз в этот момент патрульный автомобиль свернул на узкую улочку. Его вращающийся красный фонарь отбрасывал полосы света на здания по обе стороны улицы. Молодые китайцы увидели это и бросились наутек, в конец улицы и узкий переулок, где машина не могла за ними проехать.


Полицейская машина подъехала к Римо и остановилась, взвизгнув шинами на мощеной булыжником улице.


Когда двое полицейских выскочили на улицу, официант крикнул им: "Это он. Держите его. Не дайте ему уйти".


Двое полицейских стояли рядом с Римо. "Что все это значит, Мак?" - спросил один из них. Римо посмотрел на него. Он был молод, светловолос и все еще немного напуган. Римо знал это чувство; он испытывал его в те первые дни службы в полиции. Еще тогда, когда был жив.


"Будь я проклят, если знаю. Я вышел из ресторана, и на меня набросились пятеро головорезов. И теперь он орет как сумасшедший".


Официант подошел к ним троим, все еще стараясь держаться подальше от Римо. "Он ударил меня, - сказал он, - и убежал, не заплатив по счету. Эти молодые люди услышали, как я кричал, и попытались остановить его. Я хочу выдвинуть обвинения ".


"Полагаю, нам придется задержать вас", - сказал второй полицейский. Он был старше, ветеран с седыми прядями на висках под фуражкой.


Римо пожал плечами. Официант улыбнулся.


Полицейский постарше усадил Римо на заднее сиденье патрульной машины, в то время как офицер помоложе помог официанту закрыть магазин.


Они вернулись к машине и скользнули на переднее сиденье, в то время как коп постарше сел рядом с Римо. Римо заметил, что он сел так, чтобы его пистолет был сбоку от Римо. Стандартная процедура, но было приятно знать, что поблизости все еще есть профессиональные полицейские.


Здание участка находилось всего в нескольких кварталах отсюда. Римо прошел между двумя полицейскими и встал перед длинным дубовым столом, напоминающим все те, перед которыми он стоял сам с заключенными на буксире.


"Дело о нападении, сержант", - сказал патрульный постарше лысому офицеру за столом. "Мы этого не видели.


У вас есть кто-нибудь из команды, чтобы разобраться с ней? Мы хотим вернуться до того, как фестиваль закончится ".


"Отдай их Джонсону сзади. Он свободен", - сказал сержант.


Римо хотел побыть здесь достаточно долго, чтобы убедиться, что у полиции есть запись его адреса. Чтобы его можно было отследить. Давным-давно ему было дано два разрешенных способа справиться с арестом.


Он мог сделать все, что требовалось для физического воздействия. Конечно, об этом не могло быть и речи, поскольку он добровольно собирался оставить свое имя и адрес, и ему не нужно было, чтобы 30 000 полицейских искали его в отеле.


Или, наоборот, ему разрешили один телефонный звонок. Он мог позвонить по номеру в Джерси-Сити.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Жан Боффер, эсквайр, 34 года и дважды миллионер, сидел на коричневом плюшевом диване в гостиной своего пентхауса, глядя на 71 квадратный ярд светло-зеленого коврового покрытия, которое было постелено в тот день.


Он снял свою фиолетовую вязаную куртку и осторожно извлек из ее внутреннего кармана маленький электронный пейджер, который должен был сигнализировать ему всякий раз, когда звонила его частная телефонная линия.


Он носил пейджер в течение семи лет, и он до сих пор не издал ни одного звукового сигнала.


Но он был миллионером дважды, потому что был готов носить его постоянно, и потому что, если бы когда-нибудь зазвонил частный телефон, он был бы готов сделать все, что нужно. Сам того не зная, он был личным советником профессионального убийцы.


Как раз в тот момент, когда он держал пейджер в руке, тот зазвонил, и он понял, что за семь лет он ни разу не слышал такого звука, который он издавал. Это был отрывистый, пронзительный писк, но в тот момент он был заглушен звонком его личной телефонной линии, который тоже звонил.


Он протянул руку, осторожно, не совсем зная, чего ожидать, и снял трубку белого телефона без циферблата. Звуковой сигнал замолчал.


"Привет, - сказал он, - Любитель".


"Я слышал, вы хороший юрист", - произнес голос, который должен был сказать "Я слышал, вы хороший юрист".


"Да. Я думаю, что лучшая", - это было то, что Джин Боффер, эсквайр. было велено сказать.


Боффер ловко сел на диване и аккуратно положил книгу по судебной медицине на кофейный столик.


"Что я могу для вас сделать?" - небрежно спросил он.


"Меня арестовали. Вы можете меня освободить?"


"Есть ли какой-нибудь набор залогов?"


"Если бы я хотел выйти под залог, я бы заплатил его сам. Что вы можете сделать, чтобы добиться прекращения всего дела?"


"Расскажи мне, что произошло".


"Меня подставили. Ресторан в Чайнатауне. Владелец говорит, что я напал на него, но он полон дерьма. Сейчас у меня забронирован номер ".


"Какой ресторан? Владелец все еще там?"


"Да, он здесь. Его зовут Во Фат. Ресторан "Империал Гарден" на Дойерс-стрит".


"Держи владельца там, пока я не приеду. Пошаливай. Скажи копам, что хочешь выдвинуть встречные обвинения. Я буду там через 20 минут ". Он сделал паузу. "Кстати, как тебя зовут?"


"Меня зовут Римо".


Они повесили трубку одновременно. Боффер посмотрел на свою жену, которая надела большие наушники pilot, слушала частную стереосистему концерна и красила ногти лаком. Он помахал ей рукой, и она сняла наушники.


"Пойдем, мы собираемся перекусить".


"Что мне надеть?" На ней был белый брючный костюм с отделкой из золотой парчи. Он подошел бы для капитанского ужина в круизе по Багаме.


"Мы остановимся и купим тебе походную куртку. Давай, поехали".


Его машина ждала внизу, и он сел за руль и направил дорогую машину на север по бульвару Кеннеди к подъезду к туннелю Холланд. Они были в туннеле, прежде чем кто-либо из них заговорил.


"Это кейс, не так ли?" спросила его жена, разглаживая воображаемые складки на своем белом брючном костюме спереди.


"Просто нападение. Но я думал, это был предлог для ужина".


Он выехал из туннеля, улыбаясь про себя, как делал всегда, когда видел невероятную вывеску Администрации порта над головой, которая выглядела как взбесившаяся миска со спагетти.


Он въехал на машине в Чайнатаун, улицы которого теперь были темными и пустыми, усеянными кусочками цеппелина и корками пиццы.


Он остановился перед затемненным рестораном "Империал Гарденс".


"Но это заведение закрыто", - сказала его жена.


"Минутку". Он поднялся по ступенькам ко входу на второй этаж Императорских садов. Ресторан был затемнен, и только слабый свет от ночника мощностью 2 Вт горел в задней части главной обеденной зоны. Он заглянул внутрь через стекло, отметив в свете расположение столов вокруг кухонной двери.


Левой рукой он ощупал дверь сбоку, пытаясь найти наружную обшивку петель. Их не было.


Он спустился по ступенькам, перепрыгивая через три за раз, и вернулся в машину. "Мы поедим через 15 минут", - сказал он жене, которая подкрашивала губы.


Полицейский участок находился всего в трех кварталах отсюда, и он, оставив жену в машине, зашел внутрь и подошел к сержанту за дубовым столом длиной 30 футов.


"У меня тут клиент", - сказал он. "Римо кое-что".


"О да. Он в комнате детектива. Хун и какой-то китаец орут друг на друга. Идите прямо туда и поищите детектива Джонсона". Он махнул в сторону комнаты в конце большой открытой комнаты.


Он вошел через качающиеся деревянные ворота к открытой двери. Внутри он увидел троих мужчин: один был китайцем; другой, сидевший за пишущей машинкой и старательно выводивший двумя пальцами отчет, очевидно, был детективом Джонсоном. Третий мужчина сидел на жестком деревянном стуле, прислонившись спиной к картотечному шкафу.


Через дверной проем Боффер мог видеть, что кожа на его скулах стала немного бледнее и туже - след пластической операции. Темно-карие глаза мужчины подняли взгляд и на мгновение встретились с глазами Бойлера. Взгляд задержался на всех. Но не на его новом клиенте. Его глаза были темно-карими и холодными, такими же бесстрастными, как и его лицо.


Боффер постучал в открытую дверь. Трое мужчин посмотрели на него.


Он вошел внутрь. "Детектив Джонсон, я адвокат этого человека. Вы можете ввести меня в курс дела?"


Детектив подошел к двери. "Заходите, советник", - сказал он, явно удивленный фиолетовым костюмом в полоску. "Не знаю, почему вы здесь? Ничего особенного. Во Фат говорит, что ваш клиент напал на него. Ваш клиент выдвигает встречные обвинения. Им обоим придется подождать предъявления обвинения утром ".


"Если бы я мог минутку поговорить с мистером Во Фатом, возможно, я смог бы все прояснить. Это скорее недоразумение, чем уголовное преступление".


"Конечно, продолжай. Во Толстый. Этот человек хочет с тобой поговорить. Он юрист".


Во Фат встал, а Боффер взял его за локоть и отвел в дальний конец комнаты. Он пожал ему руку.


"Вы управляете прекрасным рестораном, мистер Жирный".


"Я слишком долго в бизнесе, чтобы позволить на себя нападать".


Боффер проигнорировал его. "Жаль, что нам придется вас закрыть".


"Что значит "закрыться"?"


"В вашем заведении допущены очень серьезные нарушения, сэр. Наружные двери, например, открываются внутрь. Очень опасно в случае пожара. И очень незаконно".


Во Фат выглядел смущенным.


"И потом, конечно, есть план рассадки. Все эти столы возле кухонных дверей. Еще одно нарушение. Я знаю, что вы управляете прекрасным заведением, сэр, но в интересах общества мы с моим клиентом должны будем обратиться в суд с официальной жалобой и добиться вашего закрытия в связи с угрозой здоровью ".


"Теперь нам не следует торопиться", - сказал он в своем самом маслянистом стиле.


"Да, мы должны. Мы должны немедленно снять обвинения с моего клиента".


"Он напал на меня".


"Да, сэр, он, вероятно, так и сделал. В ярости от того, что его поймали в ресторане, который является настоящей огненной ловушкой. Это будет очень интересное дело. Огласка в газетах может на какое-то время повредить вашему бизнесу, но я уверен, что это пройдет. Как и истории о вашем нападении на клиента ".


Во Фат поднял руки вверх. "Все, что ты захочешь".


Детектив Джонсон только что вернулся в комнату с двумя синими листами, использованными для бронирования.


"Вам это не понадобится, детектив", - сказал Боффер. "Мистер Жирный решил снять обвинения. Это был просто плохой характер с обеих сторон. И мой клиент тоже их снимет".


"Мне подходит", - сказал детектив. "Меньше бумажной работы".


Римо встал и уже сделал несколько шагов к двери, плавно скользя.


Боффер повернулся к Во Фату. "Это верно, не так ли, сэр?"


"Да".


"И я не угрожал тебе и не делал никаких предложений, чтобы склонить тебя к этому действию". Он прошептал: "Скажи "нет"".


"Нет".


Боффер снова повернулся к детективу. "И, конечно, я оговариваю то же самое для моего клиента. Этого хватит?"


"Конечно. Каждый может пойти".


Боффер повернулся к двери. Римо ушел. Его не было снаружи, в главном помещении участка.


У его жены было опущено окно в доме напротив. "Кто был этот сумасшедший?" - спросила она.


"Какой сумасшедший?"


"Какой-то мужчина только что выбежал. Он просунул голову и поцеловал меня. И сказал что-то глупое. И испортил мою помаду".


"Что он сказал?"


"В этом весь бизнес, милая. Именно это он и сказал".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Римо не последовал за ним обратно в отель. Когда Чиун вошел в свою комнату, он сидел на диване, наблюдая за ведущей ночного ток-шоу, которая пыталась проникнуть в скрытое значение женщины с лицом, похожим на отпечаток ноги, которая возвела крики в ранг искусства.


"Где Мэй Сун?" Спросил Римо.


Чиун указал через плечо на ее комнату.


"Кто-нибудь следит за тобой?"


"Нет".


"Кстати, как ты это сделал там, в ресторане? Я имею в виду, исчезнуть?"


Чиун ухмыльнулся. "Если я расскажу тебе, то ты пойдешь и расскажешь всем своим друзьям, и вскоре каждый сможет это сделать".


"Я спрошу девушку", - сказал Римо, направляясь к ее комнате.


Чиун пожал плечами. "Мы взбежали по лестнице и спрятались в дверном проеме. Никому и в голову не пришло посмотреть наверх".


Римо фыркнул. "Подумаешь. Магия. Ха".


Он вышел в соседнюю комнату, и Мэй Сун замурлыкала ему. Она подошла к нему, одетая только в тонкий халат.


"Ваш китайский квартал очень милый. Мы должны вернуться".


"Конечно, конечно. Все, что ты захочешь. Кто-нибудь пытался связаться с тобой с тех пор, как ты вернулся сюда?"


"Спроси своего бегущего пса. Он не дает мне ни свободы, ни уединения. Можем ли мы завтра вернуться в Чайнатаун? Я слышал, что там есть замечательная школа каратэ, которую не должен пропустить ни один посетитель ".


"Конечно, конечно", - сказал Римо. "Кто-нибудь должен попытаться связаться с вами снова. Они, вероятно, смогут привести нас к генералу, так что убедитесь, что я с этим разберусь".


"Конечно".


Римо повернулся, чтобы уйти, но она обежала вокруг и встала перед ним.


"Ты злишься? Тебе не нравится то, что ты видишь?" Она раскинула руки и гордо выпятила свои юные груди.


"Как-нибудь в другой раз, малыш".


"Ты выглядишь обеспокоенным. О чем ты думаешь?"


"Мэй Сун, я думаю, что ты мешаешь мне уйти сейчас", - сказал Римо. Это было не то, о чем он думал. Он думал о том, что она уже пострадала, потому что на столике у ее кровати лежал новый экземпляр "Красной книги Мао", а у нее не было возможности купить ее самой. Должно быть, кто-то тайком принес ее ей. И внезапно ей захотелось вернуться в Чайнатаун и посмотреть на ту замечательную школу каратэ.


Он сказал: "Давай теперь поспим, чтобы пораньше отправиться в Китайский квартал и поискать генерала".


"Я уверена, что завтра ты найдешь его", - счастливо сказала она и обняла Рейно, уткнувшись лицом ему в грудь.


Римо провел ночь, дремля в кресле у двери в ее комнату, достаточно бдительный, чтобы заметить любую попытку Мэй Сун уйти. Утром он грубо разбудил ее и сказал:


"Пойдем, мы собираемся купить тебе кое-какую одежду. Ты не можешь разгуливать по этой стране в этой чертовой шинели".


"Это изделие Китайской Народной Республики. Это хорошо сшитая шинель".


"Но ваша красота не должна скрываться под ней. Вы лишаете массы возможности видеть новый здоровый Китай".


"Ты действительно так думаешь?"


"Да".


"Но я не желаю носить вещи, произведенные в результате эксплуатации страдающих рабочих. Швы, сделанные из их крови. Ткань, сделанная из их пота. Пуговицы из их костей".


"Ну, просто недорогая одежда. Несколько предметов одежды. Мы и так слишком заметны для людей".


"Хорошо. Но только несколько". Мэй Сун подняла палец во время лекции. "Я не буду извлекать выгоду из капиталистической эксплуатации рабского труда".


"Хорошо", - сказал Римо.


В магазине Лорда и Тейлора Мэй Сун обнаружила, что работникам Pucci хорошо платят. Она предпочитала в основном итальянские товары, потому что в Италии была большая коммунистическая партия. Этой верностью рабочему классу стали два платья с принтом, мантия, четыре пары туфель, шесть бюстгальтеров, шесть кружевных трусиков, серьги, потому что они были золотыми и тем самым подрывали денежную систему запада, парижские духи и, чтобы показать, что Китай ненавидит не народ Америки, а ее правительство, клетчатое пальто, которое было сшито на 33-й улице.


Счет составил 875,25 доллара. Римо достал из бумажника девять банкнот по 100 долларов.


"Наличные?" - спросила продавщица.


"Да. Вот как это выглядит. Оно зеленое".


Она позвонила менеджеру этажа.


"Наличными?" - переспросил менеджер этажа.


"Да. Деньги".


Мистер Пелфред, менеджер этажа, поднес одну из купюр к свету, затем протянул руку, требуя другую. Он поднес и эту к свету. Затем пожал плечами.


"В чем дело?" Спросила Мэй Сун у Римо.


"Я плачу за кое-что наличными".


"Разве это не то, чем ты должен заплатить?"


"Ну, большинство покупок совершается с помощью кредитных карт. Вы покупаете все, что хотите, а они делают оттиск вашей карты и высылают вам счет в конце месяца".


"О, да. Кредитные карточки. Экономическая эксплуатация людей с помощью уловок, дающая им иллюзию покупательной способности, но делающая их просто наемными рабами корпораций, которые выпускают карточки ". Ее голос взлетел к потолку магазина "Лорд и Тейлор". "Кредитные карточки следует сжечь на костре вместе с людьми, которые их изготавливают".


"Отлично", - сказал мужчина в двубортном костюме. Полицейский захлопал в ладоши. Женщина, задрапированная в норку, поцеловала Мэй Сун в щеки. Бизнесмен поднял сжатый кулак.


"Хорошо, мы возьмем ваши деньги", - сказал мистер Пелфред.


"Наличные", - крикнул он.


"Что это?" - спросил один из продавцов.


"Это то, что они использовали повсюду. Например, то, что вы вставляете в телефоны на улице и прочее".


"Как при покупке сигарет, только побольше, верно?"


"Да", - сказал продавец.


Мэй Сун надела одно из розовых платьев с принтом, а в универмаге упаковали ее пальто, сандалии и серую униформу. Она вцепилась в руку Римо, опираясь на него и прижимаясь щекой к его сильным плечам. Она смотрела, как продавец складывает пальто.


"Это забавное пальто. Где оно сшито?" - спросила молодая девушка с волосами цвета жареной соломы и пластиковой этикеткой, на которой было написано: "Мисс П. Уолш".


"Китай", - сказала Мэй Сун.


"Я думал, в Китае делают красивые вещи, такие как шелк и прочее".


"Китайская Народная Республика", - сказала Мэй Сун.


"Ага. Чек на чанки. Китайская народная республика".


"Если ты слуга, то будь слугой", - сказала Мэй Сун. "Заверни пакет и держи язык при себе".


"Следующим ты захочешь трон", - прошептал ей Римо.


Она повернулась к Римо, подняв глаза. "Если мы живем в феодальной системе, то мы, выполняющие секретную работу, должны казаться ее частью, верно?"


"Я полагаю".


Мэй Сун исправляюще улыбнулась. "Тогда почему я должна терпеть наглость от крепостного?"


"Послушайте", - сказала мисс П. Уолш. "Я не обязана выслушивать это дерьмо от вас или от кого бы то ни было. Вы хотите, чтобы этот пакет был завернут, тогда следите за своими манерами. Меня никогда раньше так не оскорбляли ".


Мэй Сун собралась с духом и в своей самой властной манере сказала мисс П. Уолш: "Вы служанка, и вы будете служить".


"Послушай, Динко", - сказала мисс П. Уолш. "У нас здесь профсоюз, и мы не обязаны ни от кого терпеть подобное дерьмо. А теперь говори по-хорошему, или получишь этим пальто по лицу ".


Мистер Пелфред рассказывал своему помощнику менеджера о покупках за наличные, когда услышал шум. Он подбежал, хиппи, хиппи, его черные блестящие ботинки стучали по серым мраморным полам, дыхание вырывалось из жирного лоснящегося лица, руки дрожали.


"Будьте добры, пожалуйста", - обратился он к мисс П. Уолш.


"Наблюдательный рот", - завопила мисс П. Уолш. "Стюард", - завопила она. Тощая суровая женщина в твидовом костюме протопала к группе людей, собиравшихся вокруг упаковки пальто. "Что здесь происходит?" спросила она.


"Пожалуйста, не обижайтесь", - сказал мистер Пелфред.


"Я не обязана терпеть это дерьмо от клиентов или от кого бы то ни было. У нас профсоюз", - сказала мисс П. Уолш.


"Что происходит?" - повторила худощавая женщина.


"Возникли небольшие разногласия", - сказал мистер Пелфред.


"Эта покупательница нагадила мне", - сказала мисс П. Уолш, указывая на Мэй Сун, которая стояла прямо и безмятежно, как будто наблюдала за перепалкой между горничными верхнего и нижнего этажей.


"Что случилось, милая?" спросила худощавая женщина. "Что именно произошло?"


"Я заворачивал для нее это забавное пальто, а потом она сказала мне прикусить язык или что-то в этом роде. Она была настоящей аристократкой и нагадила на меня. Просто нагадила на меня".


Тощая женщина с ненавистью уставилась на мистера Пелфреда. "Мы не обязаны с этим мириться, мистер Пелфред. Она не обязана обслуживать этого покупателя, и если ты прикажешь ей, весь магазин закроется. Туго."


Руки мистера Пелфреда затрепетали. "Хорошо. Хорошо. Я сам заверну".


"Вы не можете", - сказала худощавая женщина. "Вы не состоите в профсоюзе".


"Фашистская свинья", - холодно сказала Мэй Сун. "Массы увидели свою эксплуатацию и разрывают цепи угнетения".


"А ты, цветок лотоса", - сказала худощавая женщина, - застегни губу и выкинь свое чертово пальто за чертову дверь, или ты вылетишь в чертово окно вместе со своим сексуально выглядящим бойфрендом. И если ему это не понравится, он пойдет с тобой на свидание ".


Римо поднял руки. "Я любовник, а не боец".


"Ты выглядишь так же, жиголо", - сказала худощавая женщина.


Мэй Сун медленно перевела взгляд на Римо. "Ты собираешься позволить, чтобы на меня сыпались эти оскорбления?"


"Да", - сказал Римо. Ее золотистое лицо порозовело, и с большим холодом она сказала: "Хорошо. Пошли. Забери пальто и платья".


"Ты берешь половину из них", - сказал Римо. "Ты берешь пальто".


"Хорошо", - сказал Римо. Он печально посмотрел на мисс П. Уолш. "Я хотел бы знать, не могли бы вы оказать мне большую услугу. Нам предстоит долгий путь, и если бы вы положили пальто в какую-нибудь коробку, я был бы вам очень признателен. Подойдет все, что угодно ".


"О, конечно", - сказала мисс П. Уолш. "Эй, смотри, может пойти дождь. Я дважды оберну это. У нас в задней комнате есть специальная бумага, пропитанная химикатами. Это сохранит ее сухой ".


Когда девушка-продавец ушла за специальной упаковочной бумагой, а Пелфред с максимально возможной чопорностью прошествовала обратно к лифту, а худощавая женщина с важным видом вернулась в складское помещение, Мэй Сун сказала Римо: "Тебе не нужно было пресмыкаться перед ней".


И на обратном пути в отель она добавила: "Вы - нация без добродетели". Но в вестибюле ей стало теплее, и к тому времени, когда они вернулись в свои комнаты, где Чиун сидел поверх своего багажа, она буквально кипела энтузиазмом по поводу предстоящего визита в школу каратэ, о которой она слышала, и того, как это будет здорово.


Через ее плечо Римо подмигнул Чиуну и сказал ему: "Пойдем, мы возвращаемся в Чайнатаун. Посмотреть демонстрацию карате".


Затем Римо спросил девушку: "Ты хочешь сейчас поесть?"


"Нет", - быстро ответила она. "После школы карате, тогда я поем".


Она не сказала "мы", заметил Римо. Возможно, она ожидала, что его не будет на ужине.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


"Сэр, я должен сообщить вам, что вскоре вы можете перестать верить в наши усилия по этому вопросу".


Голос Смита миновал стадию напряжения и холода и теперь был таким же спокойным, как пролив Лонг-Айленд за его окном, плоский, безмятежный лист стекла, странно нетронутый обычными ветрами и волнами.


Все было кончено. Смит принял решение, которого требовал его персонаж, тот персонаж, за которого покойный президент выбрал его для задания, которого он не хотел, тот персонаж, зародившийся в его юности, до того, как он помнил, и который сказал Гарольду В. Смиту, что есть вещи, которые вы должны делать, независимо от вашего личного благополучия.


Итак, теперь все заканчивалось его собственной смертью. Римо звонил. Доктор Смит приказывал Римо передать Чиуну, чтобы тот возвращался в Фолкрофт. Чиун убьет Римо и вернется в свою деревню Синанджу с помощью Центрального разведывательного управления.


"Вы должны придерживаться этого дольше", - сказал Президент.


"Я не могу этого сделать, сэр. Они втроем собрали вокруг себя толпу. Наша линия была прослушана, к счастью, ФБР. Но если бы они точно знали, кто мы такие, подумайте, как бы они были скомпрометированы. Мы выполняем нашу подготовленную программу, пока не стало слишком поздно. Это мое решение ".


"Возможно ли было бы оставить этого человека все еще работать?" Голос президента теперь дрожал.


"Нет".


"Возможно ли, что что-то пойдет не так с вашими планами по уничтожению?"


"Да".


"Как это возможно?"


"Незначительная".


"Тогда, если ты потерпишь неудачу, я все еще смогу рассчитывать на тебя. Возможно ли это?"


"Да, сэр, но я сомневаюсь в этом".


"Как президент Соединенных Штатов, я приказываю вам, доктор Смит, не разрушать".


"До свидания, сэр, и удачи".


Смит повесил трубку специального телефона с белой точкой. О, снова обнять свою жену, попрощаться с дочерьми, сыграть еще один раунд в гольф в загородном клубе Вестчестера. Он был так близок к тому, чтобы пробить 90. Почему гольф стал таким важным сейчас? Смешное. Но тогда почему гольф должен быть важен в первую очередь?


Может быть, было хорошо уйти сейчас. В Библии сказано, что ни один человек не знал часа своей смерти. Но Смит знал точную секунду. Он снова посмотрел на часы. Осталась одна минута. Он достал контейнер с таблеткой из кармана жилета мисс Грей. Это сделало бы свое дело.


Таблетка была белой и продолговатой формы со скошенными краями, как у гроба. Это делалось для того, чтобы люди знали, что это яд, и не употребляли его. Смит узнал это, когда ему было шесть. Это была своего рода информация, которая оставалась с человеком. За всю свою жизнь он ни разу не воспользовался ею.


Теперь, когда его разум витал в потустороннем мире лиц, слов и чувств, которые, как он думал, он забыл, Смит развернул похожую на гроб таблетку на памятке, которая доставит алюминиевую коробку в Парсиппани, штат Нью-Джерси.


Зазвонил центральный телефон. Смит поднял трубку и заметил, что его рука дрожит, а телефон скользкий от пота.


"У меня для тебя хорошие новости", - раздался голос Римо.


"Да?" - сказал Смит.


"Я думаю, что могу зацепиться за нашего человека. И я иду туда, где он".


"Очень хорошо", - сказал доктор Смит. "Отличная работа. Кстати, вы можете сказать Чиуну, чтобы он возвращался в Фолкрофт".


"Не-а", - сказал Римо. "С ним все будет в порядке. Я знаю, как с ним обращаться".


"Что ж", - сказал Смит. "Теперь он действительно не вписывается в общую картину. Отошлите его обратно".


"Ни за что", - сказал Римо. "Он нужен мне сейчас. Не волнуйся. Все будет хорошо".


"Ну, тогда, - голос Смита был внешне спокоен, - просто скажи ему, что я просил его вернуться, хорошо?"


"Никуда не годится. Я знаю, что ты делаешь. Я говорю ему это, и он вернется, что бы еще я ему ни сказал. В этом он профессионал ".


"Будь таким же профессионалом. Я хочу, чтобы он вернулся сейчас".


"Ты получишь его завтра".


"Расскажи ему сегодня".


"Не договорились, милая".


"Римо, это приказ. Это важный приказ".


На другом конце провода повисла тишина, линия куда-то была открыта. Доктор Смит не мог позволить себе выдать то, что он только что выдал, и все же ему пришлось испытать силу.


Это не сработало. "Черт возьми, ты вечно о чем-то беспокоишься. Я посоветуюсь с тобой завтра. Еще один день тебя не покалечит".


"Ты отказываешься от заказа?"


"Подайте на меня в суд", - раздался голос, и Смит услышал щелчок оборвавшейся связи.


Доктор Смит положил трубку на рычаг, положил таблетку в маленькую бутылочку, убрал бутылочку в карман жилета и позвонил своему секретарю.


"Позвони моей жене. Скажи ей, что я вернусь домой поздно к ужину, затем позвони в клуб и назначь мне тайм-аут".


"Да, сэр. По поводу памятки об отправке товара внизу? Должен ли я отправить ее?"


"Не сегодня", - сказал доктор Смит.


До завтрашнего полудня он ни для чего не был нужен. Единственное, что ему оставалось, - умереть и забрать с собой организацию. Он не мог этого сделать, пока не будет решен первый шаг - смерть Римо. И поскольку ему не нужно было принимать никаких других решений, он пошел бы играть в гольф. Конечно, при всем этом давлении он не побил бы 80. Если бы он мог побить 90, это было бы достижением в нынешних обстоятельствах. Побить 90 сегодня было бы равносильно побитию 80 при других обстоятельствах. Из-за серьезности дня Смит позволил себе маллиган. Нет, два маллигана.


Особенностью доктора Гарольда В. Смита было то, что его честность и непоколебимость, скрепленные сталью до смерти, превращались в маршмеллоу, когда он ставил белый мяч на деревянную мишень.


К тому времени, как доктор Смит встал в прочную стойку на первой мишени, он нанес себе четыре удара за свою неминуемую кончину, нарушил зимние правила из-за более низкой температуры тела и нанес любой удар в радиусе шести футов от кегли. Последнее преимущество все еще ожидало объяснения, но доктор Смит был уверен, что получит его к первому зеленому.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Берной Джексон упаковал револьвер "Магнум" 357 калибра в свой прикрепленный кейс, пистолет, известный как "пушка с рукояткой". Он бы взял настоящую пушку, но она не поместилась бы ни в его прикрепленный кейс, ни на главный этаж додзе каратэ Бонг Ри.


Он хотел бы взять с собой пятерых бойцов из своей собственной организации и, возможно, одного-двух силовиков из организаций в Бруклине и Бронксе.


Чего он действительно хотел, и он очень хорошо знал это, когда вытаскивал мисс Флитвуд на заказ из гаража за углом и по пути подрезал гидрант, так это вообще не ходить в школу.


Когда серый автомобиль стоимостью 14 000 долларов с люком на крыше, стереосистемой, баром, телефоном и цветным телевизором двигался по 125-й улице в направлении Ист-Ривер-драйв, он на мгновение подумал, что если свернет на север, то сможет ехать дальше. Конечно, сначала ему пришлось бы вернуться в свой офис и забрать наличные из потайного сейфа за третьим растением. Что это было? $120,000. Это была лишь малая часть его стоимости, но он был бы жив, чтобы потратить ее. Тогда он мог бы начать все сначала, не торопясь, не торопясь настраиваться. У него были деньги на хорошую операцию с числами, и он знал, как это сделать.


Руль в его руках был скользким от пота, когда он проезжал под железнодорожными путями Пенсильванской центральной железной дороги. Ему было девять, когда он понял, что эти тропы ведут не во все далекие чудесные места мира, а всего лишь в северную часть штата Нью-Йорк с Оссинингом на пути и ужасно большим количеством городов, которые не хотели видеть ниггеров вроде Берноя Джексона.


Его бабушка была такой мудрой: "Мужчина никогда не поступит с тобой правильно, мальчик".


И он поверил в это. И когда он должен был поверить в это больше всего, восемь лет назад, он не поверил. И теперь, как и подобает жизни в Гарлеме, приняв неправильное решение, он собирался умереть за это.


Джексон включил кондиционер на полную мощность, но не почувствовал особого комфорта. Он одновременно замерз и вспотел. Он вытер правую руку о мягкий сухой материал сиденья. Его первый "Кадиллак" был обшит белым мехом - невероятно глупая затея, но именно об этом он мечтал. Мех изнашивался слишком быстро, и за первый месяц машину пять раз подвергали вандализму, даже в гараже.


Теперь его "Флитвуд" был серым, а все хорошие вещи аккуратно спрятаны. Скоро он будет на Ист-Ривет Драйв. И когда он повернул направо, чтобы ехать на юг, в центр города, идти навстречу своей смерти, пути назад уже не было. В этом была большая разница между Гарлемом и белой Америкой.


В белой Америке люди могли совершить серьезную ошибку и отыграться. В Гарлеме твоя первая крупная ошибка была твоей последней крупной. Это казалось таким простым восемь лет назад, когда ему следовало вспомнить совет своей бабушки и руководствоваться собственными убеждениями. Но деньги были такими хорошими.


Он потягивал фирменный напиток "Биг Эппл", три порции скотча по цене двух, когда другой бегун, тогда все они были мелкими, сообщил ему, что его хочет видеть мужчина.


Он намеренно продолжал медленно потягивать свой скотч, не проявляя особого беспокойства. Когда он закончил, с большим усилием сохраняя непринужденный вид, он вышел из бара "Биг Эппл" на холодную Ленокс-авеню, где чернокожий мужчина в сером костюме сел в серую машину и кивнул ему.


"Сладкая заточка?" - спросил мужчина, открывая дверь.


"Да", - сказал Джексон, не подходя ближе, но держа руку в правом кармане куртки за аккуратной "Береттой" 25-го калибра.


"Я хочу дать тебе два номера и 100 долларов", - сказал мужчина. "Первый номер ты разыграешь завтра. Второй номер ты наберешь завтра вечером. Сыграйте всего за 10 долларов и не играйте со своим боссом Дереллио ".


Он должен был спросить, почему он был счастливым получателем. Ему следовало бы с большим подозрением отнестись к человеку, так хорошо знающему его натуру, знающему, что, если бы ему сказали сыграть номер со всеми деньгами, он бы ничего из этого не сыграл. Если бы ему просто дали номер, он бы проигнорировал его. Но если бы ему дали 100 долларов за игру в 10 долларов, он бы рискнул 10 долларами, просто чтобы сделать телефонный звонок более интересным.


Первой мыслью Джексона было, что его подставили, чтобы обыграть банкира. Но не на 10 долларов. Действительно ли человек в машине хотел, чтобы он поставил 100 долларов и еще 500 долларов сверх этого?


Если так, то почему выбрали Sweet Shiv? Свит Шив не собирался вкладывать собственные деньги в то, что он не мог контролировать. Это было для маленьких старушек с их квартирами и их мечтами. Вот какими были цифры в Гарлеме. Мечта. Если бы люди действительно хотели зарабатывать деньги, они пошли бы в the Man's numbers, на фондовый рынок, где шансы были в вашу пользу. Но цифры этого Человека были слишком реальными, это напоминало вам, что у вас нет ничего, на что стоило бы поставить, и вы никогда не выберетесь из грязи.


Однако цифры были чистой воды милой фантазией. Вы купили день мечтаний о том, что бы вы сделали с 5400 долларами за 10 долларов. А за четвертак ты получал продуктов на 135 долларов, или арендную плату, или новый костюм, или хороший вкус, если это доставляло тебе удовольствие. Или что угодно другое.


Ничто и никогда не заменит цифры в Гарлеме. Ничто и никогда не остановит их, если только кто-нибудь не придет с новой мгновенной мечтой, оплачиваемой на следующий день в кондитерской на углу.


Джексон поставил номер и выиграл. Затем он позвонил по другому номеру.


"Теперь, - раздался голос, - делай ставки 851 и 857, поменьше. Сыграй в нее со своим боссом Дереллио и скажи своим игрокам, чтобы они тоже разыгрывали эти номера. И перезвони завтра вечером".


Восемь пятьдесят один окупился, но успех был не таким большим, потому что игроки Джексона ему не доверяли. Джексон знал, что они не считали его ненадежным, но на самом деле они не имели с ним дела.


Когда он снова набрал номер, голос сказал: "завтрашний номер - 962. Скажи своим людям, что у тебя самое сильное предчувствие на свете. И скажи им, что ты можешь взять только столько, что им придется лично обратиться к Дереллио. И разыграй номер без ошибок ".


Игра на следующий день была тяжелой. Масштабной. И когда в дневном дескрипторе parimutuel на предпоследней странице Daily News появилось число 962, Derellio был сломан. Он выиграл 480 000 долларов и не отказался ни от одной из ставок.


На следующую ночь голос сказал: "Встретимся на пароме, идущем в сторону Стейтен-Айленда, который отправляется через час".


На пароме было очень холодно, но мужчина, который был в машине, казалось, не обращал внимания на холод. Он был хорошо одет в пальто с меховой подкладкой, ботинки и полевую фуражку с оторочкой. Он подарил Джексону атташе-кейс.


"Там полмиллиона. Выплатите всем победителям Derellio. И позвоните мне снова завтра вечером".


"Во что ты играешь?" - спросил Джексон.


"Поверишь ли ты, - сказал мужчина, - чем больше я узнаю о том, что я делаю, тем меньше понимаю, почему я это делаю".


"Ты говоришь не как брат".


"Ах, это проблема черной буржуазии, мой друг. До свидания".


"Подожди минутку", - сказал Джексон, прыгая взад-вперед по палубе парома, похлопывая себя по рукам, чтобы согреться, и пытаясь удержать дипломат между ног, - "что, если я прогуляюсь с этим хлебом, чувак?"


"Что ж, - устало сказал мужчина, - я вроде как полагаю, что ты довольно умный. И ты не уйдешь, пока не узнаешь, от кого ты уходишь. И чем больше ты будешь знать, тем меньше тебе захочется гулять ".


"В твоих словах нет смысла, чувак".


"Во мне не было смысла с тех пор, как я взялся за эту работу. Просто точность". Чернокожий мужчина снова попрощался и ушел. Итак, Джексон расплатился с игроками и завладел банком. Если бы они могли дать ему полмиллиона на выброс, они могли бы дать ему миллион для него самого. Кроме того, тогда он ушел бы.


Но он не ушел. Он не ушел, когда получил свой банкролл. Он не пошел, даже когда однажды ночью ему сказали постоять на углу улицы, только для того, чтобы час спустя белый человек сказал: "Теперь ты можешь идти". Дереллио и двое его приспешников были обнаружены со сломанными шеями в соседнем магазине полчаса спустя, а у Милого Шива Джексона внезапно появилась репутация человека, убившего трех человек голыми руками, что значительно повысило честность его розыгрышей номеров. И все, чего это стоило, - это время от времени оказывать небольшую услугу чернокожему чуваку с усталым голосом.


Просто маленькие одолжения. Обычно информация, а иногда это было размещение этого устройства здесь или того там, или предоставление абсолютно непоколебимого свидетеля для судебного разбирательства, или обеспечение того, чтобы у другого свидетеля были деньги, чтобы уехать из города. И в течение года его основной работой было управление информационной сетью, которая простиралась от поля для игры в поло до Центрального парка.


Даже его отпуск на Багамах не был его собственным. Он оказался в классе со старым белым мужчиной с венгерским акцентом, обсуждающим в терминах, которые он не использовал, вещи, которые, по мнению Джексона, знала только улица. Там были названия для таких вещей, как печати, звенья, ячейки, переменные точности. Ему нравились переменные точности. Говоря языком улицы, это было "откуда он родом?" Это было круто.


И затем его сеть в один прекрасный осенний день внезапно очень заинтересовалась выходцами с Востока. Ничего конкретного. Просто все, что может всплыть о выходцах с Востока.


И тут чувак появился снова и сообщил Сладкому Шиву, что теперь он сполна отплатит за свою удачу. Он убил бы человека, чья фотография была в этом конверте, и он убил бы его в додзе каратэ Бонг Ри. Мужчина настоял, чтобы Суит Шив не открывал конверт, пока он не уйдет.


И вот во второй раз Свит Шив увидел лицо, высокие скулы, глубокие карие глаза, тонкие губы. Первый раз это было, когда он стоял на углу, на котором ему сказали стоять в определенное время, и мужчина вышел из магазина, где позже было найдено тело Дереллиоса, и просто сказал: "Теперь ты можешь идти".


Сейчас он снова увидит это лицо, и эта мелодия, Милая Заточка, должна была всадить в него пулю. И Милый Шив, поворачивая на юг, на Манхэттен по Ист-Ривер-Драйв, знал, что он пропадет даром.


Где-то машина, частью которой он был, разваливалась на части. И эта машина принадлежала мужчине. И мужчина решил, что одно из ее маленьких черных колес теперь будет поршнем. И если ты потеряешь маленькое черное колесико, пытающееся стать поршнем, ну, какого черта, одним ниггером больше или меньше?


Свит Шив повернул направо на 14-ю улицу, затем развернулся в середине квартала, вернулся на шоссе Ист-Сайд и направился на север.


У него в кармане было 800 долларов. Он не заехал к себе домой, чтобы забрать наличные, он даже не потрудился опечатать свою машину, когда добрался до Рочестера. Он не оставил бы ничего, по чему кто-либо мог бы его выследить.


Пусть у них будут деньги. Пусть. какой-нибудь незнакомец возьмет машину. Пусть у них будет все. Он собирался жить.


"Детка, - сказал он себе, - они действительно завели тебя".


Он чувствовал себя отчасти счастливым оттого, что ему предстоит прожить еще один день. Он чувствовал себя так до самого выезда на главное шоссе Диган, ведущее к Нью-Йоркскому шоссе и северной части штата. Чернокожая семья сидела у своего заглохшего "Шевроле" 1957 года выпуска, потрепанного остатка автомобиля, который, по-видимому, в последний раз испустил дух. Но Джексон решил, что сможет запустить ее снова.


Он остановил машину, широкие мягкие колеса с их великолепными пружинами и амортизаторами подхватили бордюр, как прутик. Он остановился на траве, которая поднималась до забора, отделявшего Бронкс от Майор Диган в нескольких милях к югу от стадиона "Янки", чернокожего и пуэрториканского Бронкса с умирающими зданиями, изобилующими жизнью.


Он открыл дверь, вышел на затхлый воздух и посмотрел на семью. Четверо подростков играли с консервной банкой, четверо подростков в такой повседневной одежде, что выглядели так, словно их отвергла Армия спасения. Эти четверо подростков, одним из которых 15 лет назад мог быть Милый Шив Джексон, прекратили играть, чтобы посмотреть на него.


Отец сидел у переднего левого крыла, спиной к спущенной лысой шине, на его лице застыла покорность судьбе. Женщина, старая как мир и усталая, как жернова, храпела на переднем сиденье.


"Как дела, брат?"


"Отлично", - сказал мужчина, поднимая глаза. "У вас есть шина, которая подойдет?"


"У меня есть целая машина, которая подойдет".


"Кого я должен убить?"


"Никто".


"Звучит заманчиво, но..."


"Но что?"


"Но я бы не добрался до твоих колес, чувак. У тебя есть компания".


Суит Шив, сохраняя хладнокровие, медленно оглянулся назад. Простой черный седан остановился за его "Флитвудом". Из ближайшего окна на него смотрело черное лицо. Это был чувак, человек на пароме, человек, который дал ему цифры, методы и приказы.


Желудок Джексона превратился в струны. Его руки повисли свинцово, как будто их накрыло электрическим током.


Мужчина посмотрел ему прямо в глаза и покачал головой. Все, что Берной (Сладкий Шив) Джексон мог сделать, это кивнуть. "Йоуса", - сказал он, и мужчина в машине улыбнулся.


Джексон повернулся к мужчине на траве и осторожно вытащил из пачки банкнот в его кармане все, кроме 20 долларов.


Мужчина подозрительно посмотрел на него.


"Возьми это", - сказал Джексон.


Мужчина не двигался.


"У тебя больше ума, чем у меня, брат. Возьми это. Мне это не понадобится. Я покойник".


По-прежнему никакого движения.


Так мило, что Шив Джексон бросил деньги на переднее сиденье "Шевроле" 1957 года выпуска и вернулся к своему "Флитвуду", на счету которого все еще оставался один непогашенный платеж. Жизнь Берноя (Сладкого Шива) Джексона.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Римо Уильямс первым заметил мужчину с "Магнумом" 357 калибра. Затем мужчина с очень большой выпуклостью в костюме от Оскара де ла Рента заметил Римо. Затем мужчина слабо улыбнулся.


Римо тоже улыбнулся.


Мужчина стоял перед школой каратэ Бонг Ри, входным проходом с нарисованной табличкой, призывающей людей подняться на один пролет и что, пройдя по лестнице, они окажутся в одной из ведущих школ самообороны в Западном полушарии.


- Как тебя зовут? - спросил Римо.


"Берной Джексон".


"Как ты хочешь умереть, Берной?"


"Ни за что, чувак", - честно сказал Берной.


"Тогда скажи мне, кто тебя послал".


Берной рассказал историю. Его черный босс. Цифры, которые попали. Затем стоял на углу, недалеко от того места, где были убиты трое мужчин. И информация.


"Тот угол. Там я тебя и видел".


"Правильно", - сказал Римо. "Наверное, мне следует убить тебя сейчас".


Сладкий Шив потянулся за пистолетом. Римо ударил костяшками пальцев по запястью мужчины. Джексон скривился от боли и схватился за запястье. От боли на его большом лбу выступил пот. "Все, что я должен сказать, хонМе, это то, что вы кучка подлых ублюдков. Вы самые подлые, крутейшие ублюдки на этой планете эрф".


"Я надеюсь на это", - сказал Римо. "А теперь проваливай".


Милый Шив повернулся и ушел, а Римо смотрел ему вслед, тихо сочувствуя человеку, который, очевидно, был агентом CURE и не знал об этом. Римо подставили. Берноя Джексона купили. Но каким-то образом они были братьями под кожей, и поэтому Джексон выжил.


Больнее всего было то, что Римо был обречен на смерть. И теперь он никому не мог доверять. Но почему они послали этого Джексона? КЮРЕ должно быть поставлено под угрозу, кроме спасения. Тогда зачем продолжать поиски Лю? Что еще оставалось делать?


Римо вошел в дверь школы каратэ. Он чувствовал, как Чиун следует за ним по скрипучим деревянным ступеням узкой лестницы, обшитой жирной пылеулавливающей зеленой краской. Лампочка наверху лестницы освещала стрелку, нарисованную красной краской. Краска была свежей. Мэй Сун последовала за Чиуном.


"О, как чудесно работать с тобой, Римо", - сказал Чиун.


"Упасть замертво".


"Вы не только детектив и государственный секретарь, но теперь вы становитесь социально осведомленным человеком. Почему вы позволили этому человеку уйти?"


"Проглоти свою слюну".


"Он узнал тебя. И ты позволил ему уйти".


"Высоси цианид".


Римо остановился на верхней площадке лестницы, Чиун и Мэй Сун ждали позади него.


"Ты размышляешь о лестничной клетке или о новом деле социальной справедливости?" Лицо Чиуна было безмятежным.


Это должен был быть Чиун. Римо всегда знал это, но не хотел в это верить. Кто еще мог это сделать? Не тот Джексон. И все же Чиун не уволил его.


О том, что Чиун не смог этого сделать, не могло быть и речи. В голове Римо на мгновение возникла мысль, что Чиун, возможно, воздержался от этого из-за привязанности к Римо. Мысль была столь же мимолетной, сколь и абсурдной. Если Римо придется уйти, Чиун сделает это. Просто еще одна работа.


Затем сообщение не удалось отправить. Оно не дошло до Чиуна. Римо подумал о телефонном звонке Смиту и его настойчивости, чтобы Римо сказал Чиуну возвращаться в Фолкрофт. Конечно, это был сигнал - и Римо его не передавал.


Теперь путь для Римо был ясен. Просто выстрели в хрупкое желтое горло в коридоре, сейчас, когда они прижаты друг к другу. Оглуши его. Убей его. А затем беги. И продолжай бежать.


Это была его единственная надежда.


Чиун вопросительно посмотрел на него.


"Ну что, - сказал он, - должны ли мы жить здесь вечно, чтобы стать элементом пейзажа?"


"Нет", - сказал Римо с тяжестью в голосе. "Мы идем внутрь.


"Вы обнаружите, что это самый привлекательный и полезный опыт - наблюдать за боевыми искусствами", - сказала Мэй Сун.


Чиун улыбнулся. Мэй Сун протиснулась мимо них и открыла дверь. Чиун и Римо последовали за ним в большую белую комнату с низким потолком, солнечный свет проникал через задники больших картин в фасадных окнах того, что когда-то было лофтом. Справа были обычные принадлежности школ каратэ, мешки с песком и черепица для крыши, а также большая коробка, наполненная бобами, используемыми для укрепления кончиков пальцев.


Мэй Сун уверенно подошла к небольшому кабинету со стеклянными окнами и голым столом, за которым сидел молодой мужчина восточного типа в белом свободном костюме для каратэ, подпоясанном красным поясом. Его голова была выбрита почти начисто, черты лица гладкие, выражение спокойное, с тем спокойствием, которое приходит с годами тренировок и многолетней дисциплины.


Чиун прошептал Римо: "Он очень хорош. Один из восьми настоящих красных поясов. Очень молодой человек, которому чуть за сорок".


"Он выглядит на 20".


"Он очень, очень хороший. И дал бы тебе интересное упражнение, если бы ты захотел, чтобы оно было интересным. Его отец, однако, дал бы тебе больше, чем просто интересное упражнение".


"Опасность?"


"Вы оскорбительный молодой человек. Как вы смеете думать, что тому, кого я тренировал столько лет, может угрожать такой красный пояс? Какая оскорбительная глупость. Я отдал тебе годы своей жизни, и ты смеешь так говорить." Голос Чиуна слегка понизился. "Ты очень глупый человек и к тому же забывчивый. Вы забываете, что любой, кого учат чистой атаке, может победить каратэ, даже человек в инвалидном кресле. Каратэ - это искусство. Искусство минимализма. Ее слабость в том, что это искусство убивать только на время, на маленьком отрезке круга. Мы приближаемся к кругу. Они нет ".


Римо наблюдал за Мэй Сун, стоявшей к нему спиной. Азиат в красном поясе внимательно слушал. Затем он поднял глаза, увидев Римо, но сосредоточившись на Чиуне. Он вышел из своего кабинета, все еще глядя на Чиуна, и когда он был в пяти футах от него, его рот открылся, и, казалось, кровь отхлынула от его лица.


"Нет", - сказал он. "Нет".


"Я вижу, мистер Киото, что вы в молодости заслужили свой красный пояс. Ваш отец, должно быть, очень гордится. Ваша семья всегда любила танцевать. Для меня большая честь находиться в вашем присутствии и выражать предельную сердечность вашему достопочтенному отцу. Чиун слегка поклонился.


Киото не двигался. Затем, вспомнив о своих обязанностях, он чрезвычайно низко поклонился плавным грациозным движением, затем быстро попятился, пока не столкнулся с Мэй Сун.


Из самой дальней от окна стены, где висела табличка с надписью "раздевалка", через дверь появилась цепочка мужчин, семь чернокожих мужчин в фаланге, все с черными поясами. Они двигались грациозно и бесшумно, их белая форма для каратэ сливалась друг с другом, создавая массу, которая затрудняла определение.


"Назад, назад!" - вопил Киото. Но они продолжали наступать, пока не окружили Чиуна и Римо.


"Все в порядке, мистер Киото", - сказал Чиун. "Я всего лишь невинный наблюдатель. Даю вам слово, что не буду вмешиваться".


Киото оглянулся на него. Чиун вежливо кивнул, улыбаясь.


Заговорил один из чернокожих мужчин. Он был высоким, шесть футов четыре дюйма, весил 245 фунтов и без дряблости. Его лицо казалось вырезанным из черного дерева. Он ухмылялся.


"Мы, страны третьего мира, ничего не имеем против брата из третьего мира. Нам нужен сигнал".


Римо взглянул на Мэй Сун. Ее лицо застыло, губы были плотно сжаты. Она, несомненно, переживала большее эмоциональное напряжение, чем Римо, который просто собирался делать то, чему его учили. Влюбленная женщина, предающая своего возлюбленного, была аэропортом сигналов.


"Ученый мастер всех искусств, должен ли я понимать, что ты не будешь вмешиваться сам?" - спросил Киото.


"Я отойду в сторону, чтобы понаблюдать за зрелищем, когда все эти люди нападают на одного бедного белого человека. Ибо я вижу, что именно это они и готовы сделать, - Чиун произнес это почти как проповедь, затем, указав дрожащим указательным пальцем на Мэй Сун, добавил: - И ты, вероломная женщина, заманиваешь этого ничего не подозревающего молодого человека в это логово смерти. От стыда."


"Эй, старина. Не жалей никакого хонки. Он наш враг", - сказал человек с лицом цвета черного дерева.


Римо, слушавший обмен репликами, зевнул. Драматизм Чиуна не произвел на него впечатления. Он и раньше видел, как Чиун изображал смирение. Теперь Чиун расставлял их для него, хотя, судя по их чванливости, они не нуждались в настройке.


"Подвинься, - сказал Чиуну главарь, - или мы переедем через тебя".


"Я прошу о милости", - взмолился Чиун. "Я знаю этого беднягу, который вот-вот умрет. Я хочу попрощаться с ним".


"Не позволяй ему, он передаст ему пистолет или что-то в этом роде", - крикнул один из чернокожих.


"У меня нет оружия. Я человек мира и одиночества, хрупкий цветок, брошенный на суровую каменистую почву конфликта".


"Эй, о чем он говорит?" - раздался голос мужчины с самым крупным афроамериканцем, из-под его загорелой головы во все стороны летели пучки скрученных черных сорняков.


"Он говорит, что у него нет оружия", - сказал главарь.


"Для чудака он выглядит забавно".


"Не говори "гук". Он из третьего мира", - сказал лидер. "Да, старина. Попрощайся с хонки. Революция здесь".


Римо наблюдал, как толпа поднимает кулаки к потолку с флуоресцентными лампами, и задавался вопросом, насколько он сократил бы счет за социальное обеспечение в Нью-Йорке. Если, конечно, они не были достаточно компетентны, и в этом случае он снизил бы уровень преступности.


Теперь группа обменивалась необычными рукопожатиями, говоря: "Передай силу, брат".


Римо посмотрел на Чиуна и пожал плечами. Чиун жестом попросил Римо опустить голову. "Ты не представляешь, насколько это важно. Это очень важно. Я лично знаком с отцом Киото. У тебя есть некоторые вредные привычки, которые мешают тебе быть грациозным, когда ты возбужден. Я не исправил их, потому что они выработаются сами собой, и изменить их сейчас означало бы помешать твоей атаке. Но чего ты должен избегать любой ценой, так это полной энергетической атаки, потому что эти привычки обязательно проявятся, и отец Киото услышит о твоем недостатке изящества. Моему товарищу недостает изящества ".


"Боже, у тебя проблемы", - сказал Римо.


"Не шути. Это важно для меня. Возможно, ты не гордишься собой, но у меня есть гордость за себя. Я не хочу смущаться. Это не похоже на то, что смотрели белые или черные мужчины, а желтый человек с красным поясом, отец которого знает меня лично ".


"И это не похоже на то, что я выступаю против Эймоса и Энди", - прошептал Римо. "Эти парни выглядят крутыми".


Чиун бросил быстрый взгляд через плечо Римо на группу, некоторые из которых снимали рубашки, чтобы показать свои мускулы, в пользу Мэй Сун.


"Амос и Энди, - сказал Чиун, - кто бы они ни были. Теперь, пожалуйста, я прошу вас об этом одолжении прямо сейчас".


"Ты окажешь мне услугу взамен?"


"Хорошо. Хорошо. Но помни. Самое главное - не ставить в неловкое положение мои методы обучения".


Чиун поклонился и даже сделал вид, что смахивает слезу.


Он отступил назад, жестом приглашая Мэй Сун и Киото присоединиться к нему. Один из мужчин, снявший рубашку, продемонстрировал прекрасные круглые мускулистые плечи и хороший рельефный живот, усеянный рядами мышц, как стиральная доска. Штангист, подумал Римо. Ничего.


Мужчина с важным видом подошел к Чиуну, Киото и Мэй Сун, давая понять, что им не следует идти дальше.


"Он мой ученик на несколько дней", - открыто признался Чиун Киото, указывая при этом на Римо.


"Вы оставайтесь там, где вы есть. Все вы", - сказал мускулистый мужчина. "Ах, не хочу причинять вреда ни одному брату из третьего мира".


Римо услышал, как Киото фыркнул от смеха.


"Я так понимаю, - сказал Чиун, - что это ученики вашего достопочтенного факультета".


"Они вошли", - раздался голос Киото.


"Войти?" Римо услышал, как охранник спросил у него за спиной. "Мы занимаемся здесь годами".


"Спасибо", - сказал Чиун. "Теперь мы посмотрим, что дают годы обучения в Киото по сравнению с несколькими скромными словами из дома Синанджу. Начинайте, если хотите".


Римо услышал, как Киото застонал. "Почему мои предки должны быть вынуждены быть свидетелями этого?"


"Не волнуйся", - раздался голос черного стража. "Мы сделаем так, чтобы ты гордился. По-настоящему гордился. Черная сила гордится".


"Мое сердце трепещет перед твоей черной силой, - сказал Чиун, - и мое уважение к Дому Киото не знает границ. Горе мне и моему другу".


Семеро чернокожих широко разошлись для удара. Римо приготовился к атаке, его вес был сосредоточен для мгновенного перемещения в любом направлении.


Это было забавно. Здесь Чиун предупреждал его об эффективности, а Римо не нуждался в предупреждении. Чиун впервые увидел своего ученика в действии, и Римо хотел, как мало чего хотел, заслужить похвалу маленького отца.


Нужно заботиться не о внешности, а о результатах. Вот чем тренировки Римо отличались от каратэ, но теперь он беспокоился о внешности. И это могло быть смертельно опасно.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Их было семь, и Римо приготовился действовать направо, наклониться налево, подобрать два, затем вернуться, взять один и продолжить работу оттуда. В этом не было необходимости.


Самый крупный из них, с лицом цвета черного дерева, вступил в круг. Его прическа в стиле афро была подстрижена, как ухоженная живая изгородь, и он стоял, вытянув вперед предплечья с безвольными запястьями. Один из чернокожих позади него, который не практиковал атаку Хищного богомола школы кунг-фу, рассмеялся.


Большие, сильные мужчины редко использовали богомола. Это была атака, которую маленькие мужчины использовали для компенсации. Если бы здоровяк с огненным афро проскользнул мимо атаки Римо, Римо был бы мертв с одного удара.


"Привет, Хрюша", - сказал черный, который смеялся. "Ты выглядишь как педик".


Хрюша двигался быстро для крупного мужчины, вытянув одну ногу, затем нанес удар в голову Римо. Римо был под ударом, вонзая пальцы в солнечное сплетение, затем отступил, чтобы поймать шейку филейного рулета ударом вниз, поднял колено, чтобы разбить лицо и подготовить его к следующему удару с вытянутыми пальцами в висок. Тело ударилось о мат почти бесшумно, на лице все еще было удивление. Левая рука оставалась изогнутой.


Затем появилось шесть, шесть ошеломленных черных лиц с расширенными глазами. Затем кому-то пришла в голову правильная идея напасть всем скопом. Это выглядело как расовый бунт в мантиях для боевых искусств. "Схватите этого ублюдка-хонки. Убей Уайти. Получи Уайти ".


Их крики эхом разнеслись по залу. Римо взглянул на Чиуна, чтобы увидеть, одобряет ли тот. Ошибка. Черная рука приблизилась к его лицу, и он увидел тьму и звезды, но когда он почувствовал, что падает, он увидел белизну коврика, увидел руки и ноги, черные кисти со светлыми ладонями и почувствовал, как чья-то нога приближается к его паху.


Он занес одну руку за коленную чашечку и, используя свое падение, перекинул тело, прикрепленное к колену, через голову. Он ударил ногой в пах и перекатился. Делая это, он вскочил на ноги, поймал афроамериканца и врезался в него, размозжив череп.


Безмолвное тело упало на мат. Обладатель черного пояса начал атаку ударом ноги. Римо схватил мужчину за лодыжку, заведя ее за голову, и резко ударил большим пальцем вверх в спину мужчины, повредив почку и отбросив его в сторону, вскрикнув от боли. Теперь их было четверо, и они не так сильно стремились заполучить Уайти. Один был прямо-таки братским, когда залечивал сломанное колено. Три черных пояса окружили Римо полукругом.


"Все сразу. Атака. На счет три", - сказал один, что имело смысл. Он был очень смуглым, черным как ночь, и его борода была клочковатой. В его глазах не было белков, только черные огни ненависти. На лбу выступили капельки пота. Так открыто демонстрируя свою ненависть, он потерял самообладание.


"Не похоже на фильм, Шафт, не так ли, Самбо?" - сказал Римо. И он рассмеялся.


"Мама", - сказал обладатель черного пояса слева от Римо.


"Это просьба? Или полслова?" Спросил Римо.


"Один", - с ненавистью выкрикнул мужчина.


"Два", - с ненавистью выкрикнул мужчина.


"Три", - выкрикнул мужчина с ненавистью, и он нанес удар ногой, а двое других нанесли прямые удары вперед.


Римо был внизу, под ними, проскальзывая за человеком, который ненавидел. Он развернулся, схватил его за ногу и продолжал толкать к ящику с фасолью, где студенты и преподаватели закаляли кончики пальцев, погружая их в восьмидюймовый слой фасоли. Римо очень быстро запустил руку в коробку, но она не достала до дна.


Она не дошла до дна коробки, потому что под его рукой было полное ненависти лицо. Она больше не вызывала ненависти, потому что, втиснутая в коробку с такой скоростью, она больше не была лицом. Это была мякоть. В глаза были вбиты бобы.


Сверху это выглядело так, как будто обладатель черного пояса, ослабевший до ненависти под давлением страха, жадно пил из коробки, фасоль покрывала его голову. Кровь просачивалась сквозь фасоль, разбухая в ней.


Римо исполнил вальсирующий прыжок к куче плиток, при этом два других черных пояса закружились у него над головой и потянулись к спине. Он взял из кучи две изогнутые серые плитки и начал насвистывать, а уклоняясь от ударов ногами, начал постукивать изогнутыми кирпичиками в такт мелодии.


Он развернулся одним ударом и соединил два кирпича, по одному в каждой руке, между ними оказался афроамериканец. Прямо в середине афро была голова. Два кирпича предприняли героическую попытку встретиться. Но они треснули. То же самое сделала голова в африканском стиле между ними.


Афроамериканец с разинутым ртом полетел головой на мат. Остатки плиток взлетели в воздух. Последний стоящий черный нанес удар локтем, который промахнулся, а затем красноречиво сказал:


"Она такая".


Он стоял там, опустив руки, его лоб покрылся испариной. "Я не знаю, что у тебя есть, чувак, но я не могу этого принять".


"Да", - сказал Римо. "Извини".


"Твоя взяла, милашка", - сказал мужчина, тяжело дыша.


"Таков бизнес, дорогой", - сказал Римо, и когда мужчина сделал последний отчаянный выпад, Римо перерезал ему горло ударом сзади.


Он развязал черные ремни, когда труп, пошатываясь, проходил мимо, и подошел к мужчине со сломанным коленом, который пытался доползти до двери. Он помахал ремнем перед его лицом. "Хочешь быстро выиграть еще одну?"


"Нет, чувак, я ничего не хочу".


"Разве ты не хочешь уничтожить Уайти?"


"Нет, чувак", - закричал ползущий черный пояс.


"Ах, да ладно. Только не говори мне, что ты один из тех, кто приберегает свою воинственность для пустынных переходов метро и классных комнат?"


"Чувак, я не хочу неприятностей. Я ничего не натворил". Ты ведешь себя жестоко".


"Ты имеешь в виду, что когда ты кого-то грабишь, это революция. Но когда тебя грабят, это жестокость".


"Нет, чувак". Черный прикрыл голову, ожидая какого-нибудь удара. Римо пожал плечами.


"Дай ему черный пояс додзе Киото", - пропел Чиун. Римо увидел, как лицо Киото залилось гневом, но он быстро взял себя в руки.


"Если, конечно," - ласково сказал Чиун Киото, - "вы, с многолетним опытом, не потрудитесь преподавать боевые искусства моему скромному ученику всего несколько минут?"


"Это не скромный ученик", - сказал Киото. "И ты обучал его не искусству, а методам синанджу".


"Дому Синанджу приходилось работать только с белым человеком. Но по-своему мы стараемся делать все, что в наших силах, с тем, что нам дано". Черный пояс со сломанным коленом теперь спешил в раздевалку через боковую дверь, которая захлопнулась за ним. Глаза Киото проследили за звуком, и Чиун сказал: "У этого человека инстинкты чемпиона. Я расскажу твоему достопочтенному отцу, как успешно ты преподаешь легкую атлетику. Он будет счастлив, что ты бросил опасные виды спорта ".


Римо аккуратно сложил черный пояс в руках, подошел и протянул его Киото. "Может быть, ты сможешь продать его кому-нибудь другому".


Додзе выглядело так, словно только что вынырнуло из водоворота, который разразился посреди урока. Чиун выглядел счастливым, но сказал: "Жалкое зрелище. Ваша левая рука все еще не разгибается должным образом."


Лицо Мэй Сун было пепельно-бледным.


"Я думал… Я думал… Американцы мягкотелые".


"Так и есть", - хихикнул Чиун.


"Спасибо, что привел меня сюда", - сказал Римо. "Какие еще места вы хотели бы посетить?"


Мэй Сун сделала паузу. "Да", - наконец сказала она. "Я голодна".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Во время долгого похода ничего подобного не было. В дни, когда он прятался в пещерах Йенаня, ничего подобного не было. И в мыслях Мао Цзэдуна не было ответа. Даже в духе Мао ответа не было.


Генерал Лю заставил себя вежливо принять новости от гонца. При пришедших в упадок монархических режимах прошлого зло этих новостей пало бы на голову их носителя. Но это была новая эпоха, и генерал Лю просто сказал: "Вы можете идти и поблагодарить вас, товарищ".


Ничего подобного раньше не было. Он наблюдал, как посыльный отдал честь и удалился, закрыв за собой дверь, оставив генерала Лю в комнате без окон, в которой пахло маслом на металле, были только один стул и кровать и очень плохая вентиляция.


Другие генералы могли бы жить в великолепии, но народный генерал никогда не смог бы возвеличить себя. Другие генералы могли бы жить во дворцах, как военачальники, но не он. Не настоящий народный генерал, который похоронил своих братьев в горах и оставил сестру зимой в снегу, которого в 13 лет призвали на службу на полях Мандарина, точно так же, как его сестру призвали на службу в постели Мандарина.


Генерал Лю был великим полководцем народа, не из-за своей гордости, а из-за своего опыта. Он мог учуять качество дивизии за 10 миль. Он видел, как армии насиловали и грабили, и он видел, как армии строили города и школы. Он видел, как один человек уничтожил целый взвод. Но он никогда не видел того, что видел сейчас. И из всех мест именно в Америке, любящей комфорт.


Он снова посмотрел на записку в своих руках, и так же, как он смотрел на другие записки в течение трех дней, которые он скрывался.


Сначала в Пуэрто-Рико были нанятые гангстеры. Не революционеры, но компетентные. И они потерпели неудачу.


Затем был Рикардо де Эстрана, Монтальдо и Руис Гернер, человек с личным опытом, который никогда не терпел неудачи. И он потерпел неудачу.


И там была уличная банда Ва Чинг. И это провалилось.


И когда оружие и банды потерпели неудачу, появились великие руки с черным поясом по каратэ.


Он опустил взгляд на записку в своих руках. И теперь это тоже не удалось. Все они потерпели неудачу в обеих своих миссиях: устранить тех, кто пытался найти генерала, и привести к нему его невесту, с которой прожил всего один год.


И если генерал Лю и его люди продолжат терпеть неудачу, его народ бросится к ногам миротворцев в Пекине, готовый забыть годы лишений и покончить с революцией до ее завершения.


Разве они не знали, что Мао был всего лишь человеком? Великий человек, но всего лишь человек, а люди стареют, устают и хотят умереть с миром?


Разве они не видели, что этот шаг назад, заключение мира с империализмом, был отступлением как раз тогда, когда битва была выиграна? С победой на устах, стали бы они теперь уступать сыну мандарина, премьер-министру, и сидеть за одним столом с умирающим зверем капитализма?


Нет, если бы генерал Лю мог это остановить. Генерал Лю не обрел бы мира. Премьер недооценил его хитрость, недооценил даже его мотивы.


Он был осторожен, чтобы не позволить увидеть себя в Китае в качестве лидера военной фракции. Он был простым народным генералом, пока премьер не выбрал его для организации безопасного путешествия во время его поездки на встречу со свинским американским президентом. Он незаметно организовал гибель людей в транспортном самолете, и когда это не помешало планам визита премьер-министра, он вызвался сам отправиться в Америку. А затем, переодевшись в западную одежду, он застрелил собственных охранников и в одиночку, незамеченный, проскользнул на поезд, который привез Мм сюда.


Должно было быть легко оставаться незамеченным в течение семи дней отсрочки, данных премьер-министром американцам. Но этому невозможному американцу нельзя было отказать, и даже сейчас он, вероятно, приближался к генералу Лю. Когда его последователи услышат о побеге из додзе каратэ, они упадут духом. Они должны быть укреплены.


Генерал Лю садился на свою жесткую койку. Он трижды просматривал свои планы, обдумывая детали с трех точек зрения. Затем он обращался к своим людям.


А затем, когда он будет готов, он будет действовать тщательно, и когда план окажется успешным, он снова будет держать в своих объятиях Мэй Сун, прекрасный цветок, единственное удовольствие в его жизни за пределами служебных обязанностей.


Этот план не должен провалиться. Даже перед этим невозможным американцем, который в очередной раз возродил древние сказки о древнем Китае. ДА. Сначала он должен дискредитировать сказки.


Генерал Лю поднялся со своей койки и постучал в тяжелую стальную дверь. Мужчина в серой армейской одежде открыл ее. "Я немедленно встречусь с лидерами", - сказал генерал Лю. Затем он с лязгом захлопнул дверь и услышал, как замок встал на место.


Через несколько минут все собрались в маленькой душной комнате. Ранние гости ерзали из-за нехватки свежего воздуха. Некоторые вспотели, и генерал Лю заметил, какими толстыми были лица некоторых, какими вялыми, какими бледными. Они не были похожи на людей долгого похода. Они были похожи на людей Чан Кайши и его мягких бегающих собак.


Что ж, генерал Лю часто вел в бой непригодных людей. Теперь он говорил с ними ... о долгой борьбе, о темных часах и о том, как они были преодолены. Он говорил о голоде и холоде и о том, как они были преодолены. Он обращался к гордости в сердцах людей, стоявших перед ним, и когда они больше не страдали от жары или воздуха, а были охвачены революционным пылом, он поразил свою цель там, где хотел поразить свою цель.


"Товарищи, - сказал он на запрещенном кантонском диалекте, оглядывая комнату и встречаясь с ними взглядом, - мы, которые так многого достигли, как мы можем теперь стать жертвами детской сказки? Разве зима в пещерах Йенаня не была свирепее сказки? Разве армии Чанга и его бегущих собак не были свирепее сказки? Разве современное оружие не более свирепо, чем сказка?"


"Да, да", - раздались голоса. "Верно. Как верно".


"Тогда почему, - спросил генерал Лю, - мы должны бояться сказок Ситянджу?"


Один молодой человек торжествующе сказал: "Никогда не бойся страданий. Никогда не бойся смерти. Никогда не бойся, и меньше всего, сказок".


Но старик, одетый в то, что когда-то было одеждой жителей материка, сказал: "Он убивает, как ночные тигры Синанджу. Вот что он делает".


"Я боюсь этого человека", - сказал генерал Лю, ошеломив свою аудиторию. "Но я боюсь его как человека, а не как сказки. Он грозный человек, но мы и раньше побеждали грозных людей. Но он не ночной тигр из Синанджу, потому что такого не существует. Это всего лишь деревня в Корейской Народной Республике. Вы, товарищ Чен. Вы были там. Расскажи нам о синанджу".


Мужчина средних лет в темном однобортном деловом костюме, со стальным лицом и стрижкой, которая выглядела как случайная стрижка кустарниковыми ножницами, вышел вперед и встал рядом с генералом Лю. Он повернулся лицом к мужчинам, столпившимся в душной комнате.


"Я был в Синанджу. Я говорил с жителями Синанджу. До славной революции они были бедны и их эксплуатировали. Теперь они начинают пользоваться плодами свободы и..."


"Легенда", - перебил генерал Лю. "Расскажи им легенду".


"Да", - сказал мужчина. "Я искал Мастера синанджу. Какого мастера, спрашивали меня люди. Я сказал им "мастера ночных тигров". Такого понятия не существует, сказали они. Если бы оно было, были бы мы такими бедными? И я ушел. И даже испанец, который когда-то работал на нас, сказал, что не смог найти Мастера синанджу. Так почему мы должны верить, что такой мастер существует?"


"Вы клали деньги в карманы людей Синанджу?" - спросил старик, который говорил раньше.


"Я этого не делал", - сердито ответил мужчина. "Я представлял революцию, а не Нью-Йоркскую фондовую биржу".


"Жители Синанджу поклоняются деньгам", - сказал старик. "Если бы вы предложили деньги, а они все равно сказали "нет", я был бы более воодушевлен".


Генерал Лю заговорил. "Американец, о котором мы говорим, - это человек с лицом, бледным как тесто. Стал бы мастер Синанджу превращать бледнолицего в ночного тигра? Даже в легенде ночными тиграми становятся только жители деревни Синанджу".


"Вы ошибаетесь, товарищ генерал. Легенда гласит, что однажды появится мастер, настолько влюбленный в деньги, что за огромное богатство научит бледнолицего, который умер, всем секретам синанджу. Он сделает из него ночного тигра, но самого устрашающего из ночных тигров. Он сделает Мм родственником богов Индии, родственником Шивы, разрушителя".


В комнате воцарилась тишина. И никто не пошевелился.


"И в течение часа, - сказал генерал Лю, - этот Разрушитель, этот мертвец, будет лежать на этой койке. И я предоставлю вам привилегию казнить его легендарное тело. Если, конечно, нашу революцию не придется отменить из-за сказки".


Это разрядило напряжение, и все рассмеялись. Все, кроме старика.


Он сказал: "Белого человека видели с пожилой корейкой".


"Его переводчик".


"Он мог бы быть мастером синанджу".


"Чепуха", - сказал генерал Лю. "Он хрупкий цветок, готовый к погребению". Чтобы избавить старика от великой боли потери лица, генерал Лю поклонился ему по-старинному. "Пойдем, товарищ. Ты слишком много сделал для революции, чтобы не присоединиться к нам сейчас в момент нашей славы". Он сделал знак мужчине остаться. Остальные уверенно переговаривались, проходя через узкую стальную дверь. Они снова были единым целым.


Генерал Лю подошел к двери, закрыл ее и жестом пригласил старика сесть на его койку. Он уселся на единственный стул в комнате и сказал: "Это синанджу. Я тоже слышал легенду, но я в нее не верю ".


Старик кивнул. Его глаза были старыми, как сланец, а лицо - как жесткая кожа.


"Но я столкнулся с другими вещами, в которые мне трудно поверить", - продолжил Лю. "Предположим, что эта сказка, этот Шива-Разрушитель, существует. Говорится ли в легенде о слабости?"


"Да", - сказал старик. "На него влияет луна справедливости".


Лю направил свой гнев на контролирующий стержень, сдерживая бурю внутри себя. Как часто ему приходилось мягко обращаться с архаичной поэзией мысли, которая приковывала его народ к бедности и суевериям. Он заставил себя говорить мягко.


"Есть ли еще какие-нибудь слабые места?"


"Да".


"Как его можно победить?"


Старик сказал быстро и просто: "Яд". Но он осторожно добавил: "Не следует доверять яду. Его тело странное и может со временем оправиться от яда. Яд, чтобы ослабить его, а затем нож или пистолет."


"Ты говоришь, яд?"


"Да".


"Тогда пусть это будет яд".


"У вас есть способ доставить этот яд в его организм?"


Их прервал стук в дверь. Вошел посыльный и вручил Лю записку.


Он прочитал ее и широко улыбнулся старику: "Да, товарищ. Прекрасный, очаровательно деликатный способ доставить этот яд. Она только что поднялась наверх".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


Это была лучшая говядина в устричном соусе, которую Римо когда-либо пробовал. Особый темный вкус, который обостряли ощущения от тонких полосок говядины, купающихся в коричневом сиропе. Римо наколол вилкой из нержавеющей стали еще одну темную полоску и обмакнул ее в устричный соус, затем поднес ко рту, с которого капала вода, где он оставил ее покалывать, живой и восхитительный.


"Я никогда раньше не пробовал ничего подобного этому блюду", - сказал он Мэй Сун.


Мэй Сун сидела за белой скатертью стола напротив него, наконец замолчав. Она, конечно, все отрицала. Она не получала никаких сообщений от похитителей Лю. Она не знала, откуда взялась маленькая красная книжечка в ее комнате. Она отрицала, что ей сказали заманить Римо в школу каратэ.


Она отрицала это по дороге в ресторан. Она отрицала это по пути в дамскую комнату в ресторане, где получила инструкции от пожилой китаянки. Она отрицала все это, даже когда делала заказ на говядину в устричном соусе, и отрицала это, когда внезапно потеряла аппетит и позволила Римо съесть все блюдо целиком.


Римо продолжал есть, просто ожидая, что же выйдет из-за стен. Они пережили четыре крупных штурма, и теперь, кто бы ни держал в плену генерала Лю, он должен нанести открытый удар. Бедный старый ублюдок. Вероятно, где-то в темнице, а теперь его предала жена. Возможно, именно его возраст настроил девушку против него. Или, возможно, это, как сказал Чиун:


"Вероломство - основная природа женщины".


Ответ Римо был типично вдумчивым. "Ты полон дерьма. А как насчет матерей? Многие женщины не вероломны".


"И есть кобры, которые не кусаются. Я расскажу тебе, почему женщины вероломны. Они того же вида, что и мужчины. Хе-хе".


Он усмехнулся так, как только что усмехался, выходя из-за стола на кухню, чтобы убедиться, что в его еде нет кошек, собак, китайцев и прочей нечисти.


"Говядина в устричном соусе особенно вкусна, не правда ли?" - Спросила Мэй Сун, когда Римо доел последний кусочек.


Его охватило чувство тепла, затем глубокое чувство благополучия и чрезвычайное расслабление мышц. Воздух наполнился прохладными запахами, и нежная красота Мэй Сун очаровала все его тело. Сиденья из искусственной кожи превратились в воздушные подушки, а темно-зеленые стены с белыми картинами - в танцующие огоньки, и в мире все было хорошо, потому что Римо был отравлен.


Прежде чем стало слишком темно, Римо протянул руку, чтобы попрощаться с Мэй Сун, таким легким жестом, как засунуть указательный палец левой руки в ее глазницу, чтобы забрать ее с собой. Однако он не был уверен, что добрался до нее, потому что внезапно он оказался в очень глубоком и темном месте, которое кружило людей и никогда не отпускало их. И устричный соус поднимался обратно через горло в рот. Этот восхитительный устричный соус. Когда-нибудь ему придется раздобыть рецепт.


Повар, конечно же, подставлял Чиуну губы. Горячо расспрашивал о качестве своей еды, пока его не сделали разумным, ответственным и вежливым из-за того, что сковорода с горячим жиром, благодаря какой-то таинственной силе, бросила горячие дымящиеся капли в высокомерное лицо повара.


Но никто не откликнулся, чтобы разобраться в неистовых воплях повара. Чиун решил разобраться в этом. Где все были?


Он вышел из кухни, проверяя петли на распашных дверях, проверяя, как быстро двери могут открыться перед официантом, проходящим через них с подносом. Они уступили место очень быстро, и Чиун притворился еще более постаревшим, чем был на самом деле, когда перешагнул через груду битой посуды в главном обеденном зале Императорских садов. Римо и Мэй Сун исчезли.


Бросил бы его Римо вот так?


Конечно, он бы так и сделал. Ребенку нравилось делать подобные вещи, и он часто совершал необъяснимые поступки. С другой стороны, он мог получить сообщение, которое, как он знал, будет сигналом Чиуна к его уничтожению. Что дурачит белых мужчин. Заставить Чиуна уничтожить того, кто, несомненно, был лучшим кавказцем на земле. Попросили бы они его уничтожить Адриана Кантровица, или кардинала Кука, или Билли Грэма, или Леонтину Прайс? Люди, не представляющие никакой ценности вообще?


Нет. Они попросили бы его уничтожить Римо. Дураки. Но такова природа белых людей. Почему всего за тридцать или сорок лет Римо, вероятно, мог бы приблизиться к Чиуну, а если бы обнаружил какую-то скрытую силу, возможно, даже превзошел бы его.


Но стал бы белый человек ждать тридцать лет? О, нет. Тридцать лет для белого человека - это вечность.


Официант подошел и встал между Чиуном и столиком Римо. Чиун убрал официанта из поля зрения, усадив его на стул. Со сломанным плечом. Затем Чиун увидел коричневатый плевок на той стороне скатерти, где сидел Римо. Он спросил официанта, куда ушел Римо. Официант сказал, что не знает.


В зеркалах над входной дверью Чиун увидел, как группа мужчин в одежде китайских официантов вышла из боковой двери в главную столовую и направилась к нему.


Они пришли не для того, чтобы предложить помощь. Они пришли, чтобы поставить людей в неловкое положение. Двое из них сразу же перестали доставлять неудобства Чиуну, потому что им нужно было позаботиться о своих легких. Их легкие нуждались во внимании, потому что были проколоты ребрами.


Посетители закричали и прижались к пластиковым стенам обеденных кабинок, когда один мужчина бросился на Чиуна, размахивая тесаком над головой. Он продолжал наступать. Тесак тоже. То же самое произошло и с его головой. Его голова покатилась. Из его тела хлынула кровь прямо на толпу, которая внезапно перестала быть толпой. Тесак приземлился на стол рядом с супницей с супом вон тон. Голова покатилась и остановилась у ног вице-президента "Мамаронек Хадасса".


И сквозь шум, заглушая все голоса, заговорил Чиун:


"Я Мастер синанджу, глупцы. Как вы смеете?"


"Нет", - завопил официант и испуганно забился в угол кабинки.


"Где мой ребенок, которого ты забрал у меня?"


"Какой ребенок, о, мастер синанджу?" - спросил съежившийся официант.


"Белый человек".


"Он мертв из-за фатальных сущностей".


"Дурачок. Как ты думаешь, мисс Боди могла бы их развлечь? Где он?"


Здоровой рукой официант указал на стену с крупным рельефом города Кантон.


"Жди здесь и ни с кем не разговаривай", - приказал Чиун. "Ты мой раб".


"Да, мастер синанджу".


К барельефу подошел Чиун, и через его блокирующий механизм прошла ужасная быстрая рука, воспламененная во всей ярости своего искусства. Но в ресторане не осталось никого, кто мог бы его увидеть. Только перепуганный раб, который рыдал в углу. И он, конечно же, будет ждать своего хозяина. Мастер синанджу.


Генерал Лю увидел, как его любимый человек шел по проходу в сыром коридоре вместе с остальной группой, старым китайцем и двумя официантами, несущими невозможного.


Он ждал, слушая ежеминутные отчеты о переданном сообщении, поданном яде, съеденном яде, а затем целую вечность, прежде чем невозможный отключился.


Теперь все это стоило того. Он был схвачен и скоро умрет. И она была здесь. Нежный, благоухающий цветок. Единственная сладкая радость в его тяжелой и горькой жизни.


"Мэй Сун", - сказал он и прошел мимо снующих официантов с водой и мимо старика. "Это было так давно, дорогой".


Ее губы были влажны от американской помады для губ, платье из тонкого материала еще роскошнее облегало ее молодое, энергичное тело. Генерал Лю прижал ее к груди и прошептал: "Пойдем со мной. Это было так давно ".


Старый китаец, увидев, как генерал уходит со своей женой, крикнул: "Что нам делать с этим, товарищ генерал?" и нервно потер руки. Воздух в коридоре был очень горячим. Он едва мог дышать.


"Он уже мертв. Прикончите его". И генерал исчез в своей маленькой комнате, таща Мэй Сун за собой.


Затем старый китаец оказался в коридоре с белым человеком, которого держали два официанта. Он кивнул на соседнюю дверь и вытащил из кармана связку ключей. Найдя один специальный ключ, он вставил его в замок деревянной двери.


Она легко открылась, открыв маленькую комнату и алтарь, освещенный мерцающими свечами. Бледный фарфоровый Будда с довольным видом восседал на вершине алтаря. В комнате пахло благовониями, сжигаемыми в память о годах курения благовоний и ежедневных молитвах.


"На полу", - сказал старик. Положите его на пол. И никому ничего не говорите об этой комнате. Вы поняли? Ничего не говорите".


Когда официанты ушли, плотно закрыв за собой дверь, старик подошел к алтарю и поклонился один раз.


В Китае всегда были новые философии, но всегда существовал Китай, и если новый режим с презрением относился к поклонению богам, отличным от материальной диалектики, все равно однажды он примет других богов, точно так же, как все новые режимы в конечном итоге принимали всех старых китайских богов.


Мао был сегодняшним Китаем. Но таким же был и Будда. И такими же были предки старика.


Он достал из кармана своего костюма маленький кинжал и вернулся туда, где лежал белый человек. Возможно, ночные тигры Синанджу больше не принадлежали к богам, и мастер ушел вместе с ними, а Шива, белый Разрушитель, пришел и ушел туда, куда все ушло раньше.


Это был прекрасный нож из стали, добытой в черных лесах Германии, проданный немецким майором за нефрит, во много раз превышающий его стоимость, когда немцы, американцы, русские, британцы и японцы похоронили свои разногласия, чтобы еще больше втоптать лицо Китая в грязь.


Майор отдал нож. Теперь старик сначала вернет его клинку белой расы. Черная деревянная рукоятка была влажной в его ладони, когда старик прижал острие к белому горлу. Он вонзал его прямо, затем разрывал с одной стороны, затем с другой, а затем отходил, чтобы посмотреть, как течет кровь.


Лицо казалось странно сильным во сне, глаза глубоко сидели под закрытыми веками, губы тонкие и четко очерченные. Было ли это лицом Шивы?


Конечно, нет. Он был при смерти.


"Отец и дед, и за ваших отцов, и за их отцов до них", - нараспев произнес старик. "За унижения, которым подвергались эти варвары".


Старик опустился на колени, чтобы вложить всю силу своего плеча за лезвие. Пол был твердым и холодным. Но лицо белого человека становилось розовым, затем красным, как будто налилось кровью перед тем, как кровь была пролита. Между тонкими губами образовалась коричневатая полоска. Старик присмотрелся внимательнее. Было ли это его воображением? Казалось, он чувствовал жар тела, готового умереть. Линия превратилась в темно-коричневую точку на нижней губе, затем в вытянутую лужицу, которая растеклась в стороны, затем в ручей, а затем в поток, когда лицо покраснело, а тело вздымалось, и наружу, на пол, из организма вытекали устричный соус и говядина, а вместе с ними ядовитые эссенции, смешанные с жидкостью организма и пахнущие устрицами и уксусом. Человек должен был быть мертв. Он должен был быть мертв. Но его тело отвергало яд.


"Эй, - завопил старик, - это Шива-разрушитель".


Сделав последнее отчаянное усилие, он занес нож для самого сильного удара, на который был способен. Последний шанс был лучше, чем вообще никакого. Но на вершине удара ножа голос громом наполнил подвал.


"Я Мастер синанджу, глупцы. Как вы смеете? Где мой ребенок, которого я создал своим сердцем, своим умом и своей волей? Я пришел за своим ребенком. Как ты умрешь? Теперь ты должен бояться смерти, потому что это смерть, принесенная Мастером синанджу".


За дверью в маленькую комнату слуги выкрикивали указания. "Там, там. Он там".


Старик не стал ждать.


Кинжал опустился быстро и сильно, со всей его силы. Но он не вонзился прямо вниз. Вместо этого он описал дугу к его собственному сердцу. Это было больно, горячо и шокирующе для его сущности. Но она была верна своей цели, и при всей его боли, вся боль была бы не так страшна, как наказание от Мастера синанджу. Он попытался глубже вонзить нож в собственное сердце, чувствуя, как дрожит его тело. Но он не смог. Да в этом и не было необходимости. Он увидел приближающийся к нему холодный каменный пол и приготовился приветствовать своих предков.


Римо пришел в себя с ударом костлявого колена в спину. Он лежал лицом к полу. Кого-то вырвало на пол. Кто-то также истекал кровью на полу. Чья-то рука резко шлепнула его по шее. Он попытался развернуться, ударив шлепальца в пах, чтобы обезвредить его. Когда у него это не получилось, он понял, что это Чиун дал ему пощечину.


"Ешь, ешь. Жри как свинья. Тебе следовало умереть, это преподало бы тебе самый долгий урок".


"Где я?" - спросил Римо.


Пощечина. Пощечина. "Какое дело тому, кто ест как белый человек?"


Пощечина. Пощечина.


"Я белый человек".


Пощечина. Пощечина. "Не напоминай мне, дурак. Я уже болезненно осознал это. Не ешь медленно. Не пробуй свою пищу. Жуй. Жуй, как канюк. Погрузи свой длинный клюв в еду и вдыхай ". Шлепок. Шлепок.


"Теперь я в порядке".


Пощечина. Пощечина. "Я отдаю тебе лучшие годы своей жизни, а что ты делаешь?"


Римо поднялся на колени. На мгновение, пока его колотили по шее, он подумал, что, возможно, мог бы треснуть Чиуна ремнем в челюсть, но отказался от этой мысли. Поэтому он позволил Чиуну отбиваться, пока Чиун не убедился, что Римо снова нормально дышит.


"И что ты делаешь? После всего моего тщательного обучения? Хах. Ты ешь, как белый человек".


"Это была действительно отличная говядина в устричном соусе".


"Свинья. Свинья. Свинья". Слово пришло вместе с пощечинами. "Ешь, как свинья. Умри, как собака".


Римо увидел старика, лежащего лицом вниз в слое крови, которая уже начала темнеть по краям.


"Ты делаешь старика?" спросил он.


"Нет. Он был умен".


"Он выглядит так", - сказал Римо.


"Он понял, что произойдет. И выбрал мудрый курс".


"Нет никого умнее вас, азиатов".


Последним звонким шлепком Чиун закончил свою работу. - Встань, - приказал он. Римо поднялся, чувствуя себя как тротуар во время гонки "Индианаполис 500". Он моргнул глазами, несколько раз глубоко вздохнул. И почувствовал себя вполне нормально.


"Черт возьми", - сказал он, заметив пятна рвоты на своей рубашке. "Должно быть, у них в еде были нокаутирующие капли".


"Тебе повезло, - солгал Чиун, - что это был не смертельный яд. Потому что, если бы ты думал, что сможешь пережить яд, ты бы никогда не прекратил свои глупые привычки питаться".


"Значит, это был смертельный яд", - сказал Римо, улыбаясь.


"Этого не было", - настаивал Чиун.


Римо широко улыбнулся, поправил галстук мисс и оглядел зал. "Это подвал ресторана?"


"Почему? Ты голоден?"


"Мы должны найти Мэй Сун. Если она с генералом, возможно, она пытается убить его прямо сейчас. Она одна из них, не забывай. И генерал в опасности".


Чиун резко фыркнул, открыл дверь и перешагнул через два тела, лежащие снаружи в коридоре, где пахло мускусом. Римо заметил, что деревянная дверь была отколота от замка.


Чиун двигался бесшумно в темноте, и Римо последовал за ним, как его учили, боковыми шагами по коридору, в точном ритме со стариком перед ним.


Римо остановился, когда Чиун остановился. Быстрым, как наэлектризованный импульс движением руки Чиун ударил по двери, которая распахнулась, на мгновение ослепив Римо светом изнутри. На простой раскладушке возвышалась твердая, желтая, мускулистая спина мужчины. Две молодые ноги обвились вокруг его талии. Его черные волосы были пересечены сединой. Римо увидел подошвы ног Мэй Сун.


"Быстрее, Чиун", - сказал он. "Придумай что-нибудь философское".


Голова мужчины в шоке повернулась. Это был генерал Лю.


"Э-э, привет", - сказал Римо.


Чиун сказал: "У тебя совсем нет стыда? Одевайся".


Генерал Лю быстро отключился от сети и потянулся за автоматом 45-го калибра, лежавшим на простом деревянном стуле. Римо в мгновение ока оказался у кресла, поймал генерала Лю за запястье и выровнял его, чтобы тот не упал.


"Мы друзья", - сказал Римо. "Эта женщина предала тебя. Она в сговоре с теми, кто захватил тебя и держал в плену".


Мэй Сун приподнялась на руках, на ее лице отразилось удивление, затем ужас. "Неправда", - закричала она.


Римо повернулся к ней, и поскольку движение пистолета 45-го калибра было не для него, он не ответил автоматическим движением, но затем услышал треск и увидел, как макушка ее головы врезалась в каменную стену, разбрызгивая кровь и серое вещество, оставляя ее мозг похожим на яйцо, которое вот-вот съедят из скорлупы черепа.


Он выхватил пистолет у генерала Лю.


"Она предала меня", - сказал генерал Лю, дрожа. Затем он упал и зарыдал.


Только пройдя по пекинской улице, Римо понял бы, что слезы генерала были вызваны снятием напряжения и что на самом деле Римо был очень плохим детективом. Он наблюдал, как Лю упал на колени и закрыл лицо руками, тяжело дыша, всхлипывая.


"Бедный ублюдок. Все это, а потом еще и измена жены", - прошептал Римо Чиуну.


Чиун ответил фразой, несущей в себе совершенно особый смысл. "Гонса шмук", - сказал он.


"Что?" - переспросил Римо, на самом деле не расслышав.


"По-английски это означает "очень большая гадость".


"Бедный ублюдок", - сказал Римо.


"Дерьмо собачье", - сказал Чиун.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


На сердце у президента было легче, когда он смотрел выпуск новостей. Его ближайший советник тоже смотрел, проводя указательным пальцем по своим курчавым светлым волосам.


Они сидели в кабинете в глубоких кожаных креслах. Президент был без обуви, и он побарабанил пальцами ног по пуфику. Справа от большого пальца его левой ноги на телевизионном экране было лицо советника, говорящее, что он совершит поездку в Пекин и будет сопровождать премьер-министра обратно в Соединенные Штаты.


"Поездка тщательно спланирована. Все будет рутинно", - нараспев произнес голос по телевизору.


"Обычный случай невероятной удачи", - вставил Президент.


Репортер задал вопрос телезрителю. "Повлияют ли события в Китае сейчас на поездку?" - спросил он.


"Поездка премьер-министра проходит в соответствии с графиком и планами. То, что происходит сейчас в Китае, никоим образом на это не влияет".


Президент зажал лицо своего советника двумя большими пальцами. "Теперь, когда генерал Лю возвращается с вами".


Советник улыбнулся и повернулся к президенту: "Сэр, как нам удалось найти генерала Лю? ФБР, ЦРУ, Министерство финансов - все говорят, что они не имеют к этому никакого отношения. ЦРУ хочет охранять его сейчас ".


"Нет", - сказал Президент. "Все они будут заняты тем, что пытаются выследить тех двух мужчин, которые похитили генерала. Генерал вернется в Пекин с вами. Он будет с двумя мужчинами. Они займут заднюю часть вашего самолета ".


"Я так понимаю, у вас есть какие-то специальные агенты, о которых я ничего не знаю".


"Профессор. Когда-то я мог бы ответить на этот вопрос. Сегодня я даже не уверен. И это все, что я могу сказать ". Президент взглянул на свои часы. "Уже почти восемь часов. Пожалуйста, уходи сейчас".


"Да, господин Президент", - сказал помощник, поднимаясь со своим портфелем. Они пожали друг другу руки и улыбнулись. Возможно, мир, реальный мир, все же может быть достигнут человеком. Однако желание или разгул в парках с символами мира не принесут этого. Это пришло бы, если бы кто-то работал, строил козни и интриги ради мира, точно так же, как кто-то делал для победы в войне.


"Выглядит неплохо, господин Президент", - сказал помощник.


"Выглядит неплохо. Спокойной ночи".


"Спокойной ночи, сэр", - сказал помощник и вышел. Белая дверь закрылась за ним. И президент слушал, как разные люди говорили о втором этапе его экономической политики. Было пять человек с пятью различными мнениями. Это звучало как встреча его экономических советников. Что ж, это была великая страна, и ни один президент не мог причинить ей большого вреда.


Секундная стрелка на его часах обогнула шестерку и направилась вверх мимо семерки, девяти и одиннадцати, затем встретила двенадцать, а кольца не было. Благослови тебя Бог, Смит, где бы ты ни был, подумал Президент.


Затем зазвонила специальная линия, похожая на симфонию колокольчиков, и Президент вскочил со стула и мягко подошел к своему столу. Он поднял трубку специального телефона.


"Да", - сказал он.


"Отвечая на ваш вопрос двухдневной давности, сэр, - раздался лимонный голос, - мы продолжим, но при других обстоятельствах. Что-то не сработало. Я не скажу вам, что именно, но это не сработало. Так что в будущем даже не трудитесь просить об использовании этого человека ".


"Есть ли какой-нибудь способ, которым мы можем сообщить ему о благодарности его народа".


"Нет. На самом деле, ему невероятно повезло, что он остался в живых".


"Я видел его фотографии от агентов, следящих за Мэй Сун. Один из них был убит в школе каратэ. Вашего человека видели".


"Это не будет иметь значения. Он больше не будет так выглядеть после того, как вернется".


"Я действительно хотел бы, чтобы было какое-то признание, какая-то награда, которую мы могли бы ему дать".


"Он жив, господин Президент. Вы хотите обсудить что-нибудь еще?"


"Нет, нет. Просто передай ему спасибо от меня. И спасибо тебе за то, что позволил ему доставить генерала в целости и сохранности к месту назначения".


"До свидания, господин Президент".


Президент повесил трубку. И он предпочел поверить, потому что хотел верить, что в Америке все еще есть такие люди, как Смит, и человек, который работал на Смита. Нация произвела таких людей. И она бы выжила.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


Римо чувствовал себя неуютно.


Пекин вызывал у Мм раздражение. Куда бы они с Чиуном ни отправились со своим эскортом, люди замечали их и пялились. Теперь ему было неловко не от того, что его замечали, не от этого. Их глаза что-то говорили ему, даже в переполненных торговых центрах, на широких аккуратных улицах. Но он не знал, что.


И что-то еще беспокоило его. Они доставили генерала Лю и получили благодарность. Два китайских генерала армии Лю очень внимательно посмотрели на Римо и что-то пробормотали вместе с Лю. И один из них сказал на явно ошибочном английском: "Разрушитель… Шива", что, вероятно, было капитаном флота или кем-то в этом роде.


И в тот же день им официально покажут Дворец культуры трудящихся в Запретном городе в качестве особой чести.


Чиун не был впечатлен оказанной честью. Он был заметно хладнокровен с тех пор, как Римо выразил искреннюю обиду из-за того, что Чиун убьет его. Чиун был эмоционально огорчен тем, что Римо воспринял это таким образом.


Ситуация обострилась после того, как Римо позвонил Смиту и сообщил, что задание выполнено успешно. Смит долго молчал, а затем приказал Римо передать Чиуну, что прилетели его голубые бабочки.


"Ты не можешь придумать сигнал получше этого?" - Спросил Римо.


"Это для твоего же блага. Сообщи об этом Чиуну".


Итак, в тот день в их гостиничном номере Римо решил, что он стиснет зубы раз и навсегда и посмотрит, что получится. Он не был полностью не готов сразиться с Чиуном, учитывая, конечно, что ничто из того, чему его учили, не будет для Чиуна новым и что атака Чиуна будет основана на этом. Но у Римо было секретное оружие, которого старик, возможно, и не ожидал. Правый кросс в челюсть, как учат в команде боксеров CYO из Ньюарка, штат Нью-Джерси. Не идеальное оружие, но у него может быть шанс.


Он приготовился встать посреди комнаты, чтобы Чиун подошел к нему. Затем он тихо сказал: "Чиун, Смит говорит, что прилетели твои голубые бабочки".


Чиун сидел в позе лотоса и смотрел телевизор, размышляя о том, должен ли молодой врач сказать матери жертвы лейкемии, что у ее дочери лейкемия, что задача особенно трудная, потому что у доктора когда-то был роман с этой женщиной, и он не был уверен, его ли это дочь или дочь Брюса Барлоу, владельца городка, в котором они все жили, и которая только что заразилась венерическим заболеванием, возможно, от Констанс Лэнс, с которой был помолвлен отчим доктора, и у которой было слабое сердце, которое мог разрушить любой шок. Кроме того, Барлоу, как Римо понял за два дня приема папаниколау, обдумывал подарок больнице на покупку аппарата для лечения почек, в котором отчаянно нуждалась Долорес Бэйнс Колдуэлл, если хотела дожить до завершения исследования рака до того, как ее лаборатория будет возвращена пока еще не представленному Дэвису Маршаллу, с которым жертва лейкемии познакомилась на каникулах в Дулуте, штат Миннесота.


- Чиун, - повторил Римо, готовый увидеть последний конец света в стерильном отеле с воздухом, похожим на лед, и простынями с тускло-белыми оборками, - Смит говорит, что прилетели твои голубые бабочки.


"Да, хорошо", - сказал Чиун, не отрывая взгляда от телевизора. Римо ждал окончания шоу, но Чиун по-прежнему не двигался. Хотел ли он застать Римо во сне?


"Чиун", - сказал Римо, пока Вэнс Мастерсон размышлял с Джеймсом Грегори, окружным прокурором, о судьбе Люсиль Грей и ее отца, Питера Фенвика Грея, - "твои бабочки внутри".


"Да, да", - сказал Чиун. "Ты повторил это три раза. Тихо".


"Разве это не сигнал для тебя убить меня?"


"Нет, это сигнал для меня не убивать тебя. Тихо".


"Значит, ты бы убил меня".


"Я с удовольствием убью тебя сейчас, если ты не заткнешь свой рот".


Римо подошел к телевизору и ребром ладони взломал заднюю стенку трубки, а Чиун в ужасе наблюдал, как картинка превратилась в светящуюся точку, а затем исчезла. Римо выбежал из комнаты и понесся по длинному коридору. С ходу он мог победить Чиуна. Он спустился по лестнице, прошел по коридору, остановился у открытого окна и смеялся до слез. В тот вечер он прокрался обратно в комнату, а Чиун сидел в той же позе.


"Ты человек без сердца и души", - сказал Чиун. "Или разума. Разгневанный правдой о том, что, как вы знаете, должно быть правдой, вы по глупости мстите тому, кто сделал бы что-то, что было бы для него более болезненным, чем его собственная смерть. И пренебрежительный, потому что я оставлен охранять генерала в соседней комнате, и ты должен это делать ".


- Ты хочешь сказать, что скорее умрешь, чем убьешь меня? - Спросил Римо.


"И от этого тебе становится лучше? Я тебя не понимаю", - сказал Чиун. И он был холоден и отстранен всю дорогу до Пекина.


Теперь, на пекинской улице, Римо понял, что его беспокоило во взглядах людей. "Чиун", - сказал он. "Оставайся здесь и наблюдай за мной. Скажи охранникам, чтобы оставались с тобой".


Римо не стал ждать. Он натянул свой повседневный синий шерстяной свитер поверх светло-коричневых брюк и небрежно вышел на главную улицу с ее редкими машинами, витринами магазинов под огромными плакатами с китайскими иероглифами, мимо рядов фотографий Мао, затем направился прямо к Чиуну и двум гидам. Один из гидов лежал на тротуаре, прижав руки к паху. Другой вежливо и отчаянно улыбался.


"Он сказал, что тебя нельзя отпускать одного", - сказал Чиун, кивая на мужчину, корчившегося от боли на земле.


"Ты смотрел?" Спросил Римо.


"Я видел тебя".


"Ты наблюдал за людьми?"


"Если вы имеете в виду, понимал ли я, что ваша теория исчезновения генерала Лю в Бронксе была нелепой, верна. Никакие двое мужчин никуда его не забирали. Их бы видели. Он исчез один. И, как ты, только что, не вызвала никакого интереса вообще ".


"Тогда, если он исчез один ...?"


"Конечно", - сказал Чиун. "Разве ты этого не знал? Я понял это сразу".


"Почему ты мне не сказал?"


"Вмешиваться в дела шефа Айронсайдса, Перри Мейсона, Мартина Лютера Кинга, Уильяма Роджерса и Фрейда?"


Итак, подумал Римо, Лю не похищали. Он приказал водителям высадиться на Джером-авеню. Затем застрелил их. Затем вышел из машины, сел на поезд и встретился со своими соратниками в Чайнатауне. Он послал людей за Римо, потому что Римо представлял единственную угрозу для его плана саботировать поездку президента. И он убил Мэй Сун, которая знала об этом, прежде чем она смогла рассказать то, что знала. И теперь он вернулся в Пекин, большим героем и большей угрозой, чем когда-либо.


"Вопрос в том, Чиун, что нам делать?"


"Если тебе нужен мой совет, то он таков: не лезь не в свое дело и позволь миру дураков зарубить себя насмерть".


"Я ожидал этого от тебя", - сказал Римо. Может быть, он мог бы рассказать кому-нибудь из американской миссии. Но никто в миссии его не знал. Все, что они знали, это то, что у него были обратные билеты на двоих в аэропорт Кеннеди, и его не следовало беспокоить.


Может быть, позвонить Смиту? Как? У него было достаточно проблем, пытаясь дозвониться ему из Нью-Йорка.


Предоставь это решать китайцам. Но это раздражало его, прямо до глубины души, это раздражало его. Сукин сын застрелил свою жену, и его не волновало, что миллионы могут погибнуть в другой войне. Он хотел этого. Это было плохо. Но хуже всего было то, что он осмелился это сделать. Он думал, что имеет на это право, и это беспокоило Римо до глубины души.


Он оглядел широкую чистую улицу с неряшливо одетыми людьми, спешащими по своим текущим делам. Он посмотрел на чистое китайское небо, не омраченное загрязнением воздуха, потому что люди еще недостаточно продвинулись, чтобы загрязнять воздух, и подумал, что, если бы Лю добился своего, им никогда не был бы дарован дар грязного воздуха.


Чиун, конечно, был прав. Но то, что он был прав, не делало все правильным. Это было неправильно.


"Ты прав", - сказал Римо.


"Но в душе ты этого не чувствуешь, не так ли?"


Римо не ответил. Он посмотрел на часы. Почти пришло время возвращаться на грандиозную экскурсию по Дворцу культуры трудящихся.


Помощник генерала Лю, полковник, подчеркнул, какая это честь. Сам премьер будет там, чтобы встретиться со спасателями народного генерала, сказал полковник.


Совет Чиуна по этому поводу был таким: "следи за своим кошельком".


Запретный город был поистине расточителем. Римо, Чиун и двое их охранников прошли мимо каменного льва, охраняющего Врата Небесного Мира, которые в течение 500 лет были главным входом в город, где когда-то жили императоры и их дворы.


Они прошли через обширную площадь из булыжника к зданию с крышей в виде желтой пагоды, в котором теперь разместился главный музей, но которое раньше было тронным залом. В части площади слева от них Римо увидел молодых и пожилых мужчин, упражняющихся в высокодисциплинированных приемах Тайцзи Цюань, китайской версии каратэ.


Здание было красивым. Даже Чиун, на этот раз, не хотел сказать ничего клеветнического. Но ее содержимое напомнило Римо об одном из тех нью-йоркских аукционных домов, которые, кажется, занимаются исключительно большими и уродливыми фарфоровыми фигурками. Он не слушал бессвязных объяснений о династиях, или тронах, или вазах, или неуклюжих на вид предметах, все из которых свидетельствовали о том, что Китай открыл то-то или что-то еще давным-давно, когда Римо еще красил себя в синий цвет.


К тому времени, как они добрались до центрального хранилища, где их ждали генерал Лайф и премьер, Римо был устно выкрашен в синий цвет и надел столько мундиров, что хватило бы намылить кельтскую армию.


Стоя в центральном хранилище под потолком высотой в пятьдесят футов, Премьер выглядел как фарфоровая витрина. Он был более хрупким, чем его картины. На нем был простой серый костюм эпохи Мао, застегнутый на все пуговицы до шеи, но, хотя костюм был простым, пошив был безупречным.


Он улыбнулся и протянул Римо руку: "Я много слышал о вас. Для меня большая честь познакомиться с вами".


Римо отказался от протянутой руки. "Пожать руку, - сказал он, - значит показать, что у меня нет оружия. Следовательно, пожать руку было бы ложью". Черт с ним. Пусть они с Лю играют в свои чертовы военные игры с президентским штабом; им заплатили за то, чтобы они разбирались с этими коварными ублюдками.


"Возможно, когда-нибудь никому не придется носить оружие", - сказал премьер.


"В таком случае больше не будет необходимости пожимать руки, чтобы показать, что у вас нет оружия", - сказал Римо.


Премьер рассмеялся. Генерал Лю улыбнулся. В своей форме он выглядел моложе, но, с другой стороны, именно для этого и нужна форма. Сделать отвратительный бизнес по убийству обезличенным и институциональным, чем-то отдельным от людей, боли и всех других неприятностей повседневной жизни.


"С разрешения премьер-министра, - сказал генерал Лю, - я хотел бы показать нашим гостям очень интересный экспонат. Я надеюсь, вы двое джентльменов не возражаете, что у нас присутствуют солдаты, но премьер должен быть защищен любой ценой ".


Римо заметил на узкой ступеньке в нескольких футах от себя восьмерых солдат, все они казались довольно старыми для формы рядовых, которую носили. Их пистолеты были направлены на Римо и Чиуна. Что ж, милая, подумал Римо, таков бизнес.


Генерал Лю кивнул с чопорной вежливостью и подошел к стеклянной витрине, в которой хранился инкрустированный камнем меч. Его кожаные ботинки стучали по мраморному полу, а кобура хлопала по боку, когда он шел. В самой комнате было холодно и плохо освещено, загораживая солнечный свет и его радость.


"Джентльмены", - сказал генерал Лю. "Меч Синанджу".


Римо посмотрел на Чиуна. На его лице не было никакого выражения, только вечное спокойствие, которое скрывало колодцы глубже, чем рассуждения Римо.


Должно быть, это был какой-то церемониальный меч, подумал Римо, потому что даже ватуси не смог бы владеть мечом длиной в семь футов, который расширялся до ширины лица, прежде чем резко заканчивался острием. Рукоять была инкрустирована красными и зелеными камнями. На вид она была громоздкой, как мокрый диван. Если бы руки человека были привязаны к этому оружию, его можно было бы забить насмерть, подумал Римо.


"Джентльмены, вы знаете легенду о Синанджу?" Спросил генерал Лю. Римо чувствовал на себе взгляд премьер-министра.


Римо пожал плечами. "Это бедная деревня, я это знаю. Жизнь там тяжелая. И вы, люди, никогда не относились к ним слишком справедливо". Римо знал, что Чиуну это понравилось бы.


"Правда", - сказал Чиун.


"Но ты знаешь легенду? О мастере синанджу?"


"Я знаю, - сказал Чиун, - что ему не заплатили".


"Этот меч, - сказал генерал Лю, - меч мастера синанджу. Было время, когда Китай, слабый при монархической системе, нанимал наемников".


"И не заплатил им", - сказал Чиун.


"Был один мастер синанджу, который оставил этот меч после того, как убил рабов, а затем любимую наложницу императора Чу Ти".


Уголком рта Римо прошептал Чиуну: "Ты не рассказал мне о укромном уголке".


"Ему назначили наложницу, но ему не заплатили", - сказал Чиун вслух.


Генерал Лю продолжал. "Император, осознав, насколько иностранные наемники губительны для китайского народа, изгнал мастера синанджу".


"Не заплатив ему", - сказал Чиун.


"С тех пор мы гордимся тем, что никогда не обращались за услугами к Мастеру Синанджу или его ночным тиграм. Но империалисты наймут любую мразь. Даже создать разрушителя для тогдашних злых замыслов".


Римо увидел, как улыбка исчезла с лица премьер-министра, когда он вопросительно посмотрел на генерала Лю.


"В обществе, где газеты функционируют как рука правительства, сарафанное радио становится достоверной правдой", - сказал генерал Лю. "Многие люди верят, что Мастер Синанджу находится здесь, привезенный американскими империалистами. Многие верят, что он привел с собой Шиву, Разрушителя. Многие люди верят, что американские империалисты стремятся не к миру, а к войне. Вот почему они послали Мастера Синанджу и его творение убить нашего любимого премьера".


Римо заметил, что Чиун посмотрел на Премьера. Чиун слегка покачал головой. Премьер оставался невозмутимым.


"Но мы убьем бумажных тигров Синанджу, которые убили нашего премьера", - сказал генерал Лю, поднимая руку. Стрелки на балконах нацелили свое оружие. Римо поискал глазами витрину, под которую можно было бы нырнуть.


Чиун сказал, глядя на первую строчку: "Последнему мастеру синанджу, стоявшему в этом дворце императоров, не заплатили. Я соберу для него деньги. Пятнадцать американских долларов".


Премьер кивнул. Генерал Лю, все еще держа одну руку в воздухе, другой вынул пистолет из кобуры.


Затем Чиун рассмеялся громким, визгливым смехом.


"Рисоводы и строители стен, слушайте вас сейчас. Мастер Синанджу научит вас смерти". Слова эхом разносились по комнате с высоким потолком, глухо отражаясь от стен и углов и возвращаясь обратно, пока не стало казаться, что голос доносится отовсюду.


Внезапно Чам превратился в размытую линию, его белые одежды развевались вокруг него, когда он двинулся к премьеру, а затем ушел, пересекая линию огня генерала Лю. А затем стеклянная витрина разлетелась вдребезги, и меч, казалось, взлетел в воздух вместе с Чиуном.


Меч свистел и расплывался вместе с Чиуном, чей голос маниакально возвышался в древних, пронзительных песнопениях. Римо уже собирался взбежать на ступеньку, чтобы догнать одного из стрелков и действовать оттуда, когда заметил, что пистолеты больше не направлены ни на него, ни на Премьера, ни на Чиуна.


Двое мужчин вцепились в свое оружие, у одного на штанах расплылось темное пятно, становившееся все шире. Другой просто дрожал, его лицо побелело. Другого рвало. Четверо убежали. Только один все еще целился из винтовки, но приклад был плотно прижат к плечу, у которого не было шеи, только круглая, темная кровоточащая рана на месте головы. Римо заметил, как голова, все еще прищурившая один глаз, покатилась к основанию шкафа, где остановилась и перестала щуриться. И меч, с которого теперь капала кровь, вращался в руках Чиуна все быстрее и быстрее.


Лицо премьер-министра было бесстрастным, когда он стоял, сложив руки перед собой. Генерал Лю произвел два выстрела, которые врезались в мраморный пол, а затем отскочили от стен с глухими ударами, разнесшимися по всему музею. Затем он перестал нажимать на курок, потому что там, где был его палец на спусковом крючке, остался только красный обрубок. А затем сама рука и пистолет исчезли, в то время как меч продолжал со свистом рассекать воздух, а Чиун, казалось, танцевал под ним.


И тут Чиун с воплем лишился гигантского меча. Он стоял неподвижно, опустив руки по швам, и Римо услышал, как меч со свистом устремился к потолку над ним. Римо поднял глаза. Меч, казалось, висел в истории, всего в нескольких шагах от потолка, а затем он опустился, гигантское лезвие медленно поворачивалось, пока в последнем грациозном повороте не вонзилось в поднятое лицо Лю.


Со свистом лезвие рассекло лицо и прошло прямо сквозь тело, остановившись всего в футе от рукояти. Чистый кончик лезвия задел мрамор, а затем сверху начала собираться кровь. Это выглядело так, как будто генерал Лю слишком полно проглотил семифутовый меч Син-андзю.


В устрашающей тишине он пошатнулся, затем упал назад, насаженный на меч, создавая вокруг себя маленькие озера крови на серых мраморных полах. Рукоять, казалось, росла из его лица.


"Пятнадцать американских долларов", - сказал Мастер синанджу премьеру новейшего фарфора. "И никаких чеков".


Премьер кивнул. Значит, он не был частью заговора. Он был одним из миротворцев. Иногда мир был крещен кровью.


"Иногда, по словам Мао, - сказал премьер, - необходимо поднять пистолет, чтобы опустить его".


"Я поверю в это, когда увижу", - сказал Римо.


"О нас?" - спросил премьер.


"О ком угодно", - сказал Римо.


Они проводили премьера к машине на улице, и Чиун взволнованно прошептал Римо:


"Было ли мое запястье прямым?"


Римо, который едва видел Чиуна, не говоря уже о его запястье, ответил: "Чертовски неаккуратно, папочка. Ты бесконечно смущал меня, особенно перед премьер-министром Китая".


И Римо почувствовал себя хорошо.


***


***


***********************************************


* Название: #004: ИСПРАВЛЕНИЕ МАФИИ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Это была идеальная ловушка.


Его посеяли на цветущих полях Турции влажной, теплой весной, и в июле он ненадолго зацвел на задворках Марселя, а теперь его собирали в душную жару конца августа на 27-м пирсе Гудзона, штат Нью-Джерси, "воротах в нацию", как его называли, когда нация искала свою культуру только в Европе.


Теперь, через Европу, она импортировала смерть в кирпичах, слитках и пакетах, которые нюхали, вскрывали кожу или вводили в вены американцев.


Конверт из пергамина, в котором содержался всего один микроэлемент в унции, стоил 5 долларов человеку, который хотел покончить с собой с его помощью. Пластиковый пакет для ланча, достаточно большой, чтобы положить в него кусок торта или сэндвич на школьный ланч, стоил 15 000 долларов, его необработанный кирпич стоил целых 100 000 долларов, а чемодан с ним мог стоить миллионы.


Иногда приходили два чемодана, и, если их конфисковывали власти, новость появлялась на первых полосах национальных газет: изъято 9 или 16 миллионов долларов, самый крупный улов за всю историю, рекордный тайник с наркотиками Nab.


Каждая унция стоила больше, чем золото. А если добавить сумки и саквояжи, фальшивые днища в чемоданах, дыры в статуях, полые каблуки и набитые деньгами пояса, то это тоннами вошло в кровь Америки. Но никогда не больше, чем пара полных чемоданов за один раз. Никогда больше, насколько было известно Министерству финансов, пока умирающий человек не прошептал агенту по борьбе с наркотиками под прикрытием в Кливленде, штат Огайо, о большом.


Когда придет время большой распродажи, вы сможете покупать ее по фунту за две трети от того, что платите сейчас. Когда придет время большой распродажи, мелкие оптовики будут уничтожены. Когда появлялся большой продукт, вы могли получить его в таблетках, во флаконах с сывороткой, в сигаретах, все расфасованное так, как никогда раньше.


Вы могли бы купить франшизу в июне для доставки в сентябре. Вы могли бы получить товар с любым ярлыком, который вы хотели, на обложках устройств. И вы могли бы получить все, что сможете продать, когда придет время большого успеха.


Другой информатор в Сан-Франциско рассказал о крупном преступлении. И в Далласе, и в Майами, и в Чикаго, и в Бостоне, и в Детройте, и в Нью-Йорке сигналы продолжали просачиваться в местные отделы по борьбе с наркотиками, в полицию штата, ФБР и отдел по борьбе с наркотиками Министерства финансов. Сигналы говорили о том, что большое событие грядет в августе, и к тому времени, когда начнется первый футбольный матч в старшей школе, запасов будет достаточно, чтобы включить все кафетерии, офисы, улицы и дома в стране.


Вот насколько большим был the big one.


И это была первая ошибка.


Как отметил помощник генерального прокурора Соединенных Штатов на секретной конференции в Вашингтоне: "То, что делает мафия на этот раз, эквивалентно тому, как вьетконговцы покидают сельскую местность и решают вступить в решительное сражение на море. Джентльмены, нам дали первый реальный шанс в нашей войне с наркотрафиком. Они пришли поиграть на нашем стадионе ".


На международном уровне первые шаги были легкими. Сбор разведданных - это скучный бухгалтерский процесс изучения картинок и графиков, рынков и крупномасштабных перемещений вещей. Чтобы армия могла двигаться куда угодно, должны появиться запасы бензина, людей и грузовиков. В больших масштабах индикаторами могут быть продажа зерна, рост цен на нефть, нехватка сигарет. Без индикаторов ничего серьезного не происходит.


А для крупного рынка героина было множество показателей. Для сбора урожая потребовалось бы сельскохозяйственное производство половины нации, и первым показателем было почти немедленное снижение безработицы и голода в этой стране. Цены на сельскохозяйственный труд выросли. Цены на зерно выросли. Поля, на которых веками выращивалась пшеница, больше не были засеяны пшеницей. Вам не нужно было стоять в пятидесяти милях от Анкары и фотографировать поля, чтобы понять, что пшеница как урожай была заброшена.


Вы могли прочитать об этом в объявлениях New York Times о товарных рынках. Поставки зерна в Турцию. Вы сравнили это с прогнозами погоды для региона, и когда вы обнаружили, что погода для выращивания была очень хорошей, вы поняли, что выращивалось что-то помимо зерна.


Вы могли бы пройтись по продуктовым лавкам Анкары и, увидев рост цен на все продукты, понять, что то, что выращивалось, не предназначалось для употребления в пищу в Турции. Затем вы проверили экспорт сельскохозяйственной продукции из Турции и, не увидев роста, узнали, что их фермеры не экспортируют зерно или фрукты.


Таким образом, даже если бы каналы сбыта наркотиков не распространили информацию о крупном преступлении, правительство Соединенных Штатов все равно знало бы об этом.


"Наконец-то они совершили большую ошибку", - сказал помощник генерального прокурора.


И поскольку Центральное разведывательное управление держало нос на периферии крупных поставок из Турции в Марсель, где клейкий опиум темного цвета перерабатывался в очищенный белый порошок, Государственный департамент оказал давление на Елисейский дворец, чтобы полиция держалась подальше.


"Да, Соединенные Штаты понимали желание Франции избавиться от позора, связанного с тем, что она является расчетным центром для героина.


"Да, Соединенные Штаты понимали, что такой крупный арест оправдал бы Францию.


"Однако понимала ли Франция, что это была уникальная возможность нанести серьезный удар по торговцам наркотиками в Соединенных Штатах; что крупному преступнику нужно было куда-то деваться, и что где-то там должны быть высокопоставленные лица, чьи аресты нанесут ущерб потоку незаконных наркотиков не только в Соединенных Штатах и не только во Франции, но и по всему миру?


"И, конечно, если Франция будет упорствовать в своем плане произвести аресты на героиновых фабриках Марселя, Соединенным Штатам, возможно, потребуется направить Франции публичную ноту протеста, осуждающую ее за вмешательство в план Соединенных Штатов нанести смертельный удар международному наркотрафику. В международной прессе может даже появиться слух о том, что Франция конфисковала героин, чтобы защитить дистрибьюторов в Соединенных Штатах,


"Не было бы намного проще, если бы Францию публично похвалили за ее прекрасное сотрудничество в большом аресте?


"Франция всегда готова сотрудничать? Конечно. Союзники снова и навсегда".


Итак, ловушка была расставлена, хорошая, крепкая и большая, и в то жаркое душное утро на пирсе 27 в Гудзоне, штат Нью-Джерси, ловушка была готова захлопнуться.


Инспектор Винсент Фабиа произнес особую молитву, которую он повторял с весны. "Боже, позволь мне иметь это. Я никогда не попрошу другого. Это. Позволь мне иметь это".


Он помахал частному охраннику у ворот и остановил свой зеленый пикап с деревянными оконными щитками и выкрашенной желтой краской вывеской "Vinnie's Hots-Лучшие собаки на пирсе" перед охранником, который протянул руку, как бы для рукопожатия. Винни высунулся из кабины и схватил протянутую руку левой. Охранник улыбнулся и махнул ему, чтобы он проезжал. Это была улыбка в пять долларов, сумма свернутой банкноты, которую Винсент Фабиа передавал левой рукой и передавал каждый день, за редким исключением, в течение последних трех недель.


Это был маленький "виг", который был правилом жизни в Хадсоне, штат Нью-Джерси. Охранник на воротах, управляющий в магазине здесь, помощник инспектора по санитарии там, чья дружба была необходима, если вы продавали хот-доги из открытого грузовика. И, конечно, если вы продавали хот-доги из грузовика, у вас не всегда были деньги, чтобы заплатить, и вы время от времени оправдывались, обещая удвоить сумму в следующий раз.


Иногда Винсент Фабиа улыбался при мысли о том, что он продает хот-доги, точно так же, как это делал его отец; точно так же, как его отец зарабатывал себе на жизнь в Бостоне, давая деньги ирландским полицейским, которые называли его гинеей и забирали его деньги, бесплатные хот-доги и бесплатные сигареты. Все деньги старика шли на то, чтобы отправить его сына, Винсента Фабиа, в Фордхэм. Винсент Фабиа, который не стал врачом, адвокатом, бухгалтером или профессором, но полицейским, который был полицейским, который, когда слышал итальянские имена, связанные с организованной преступностью, корчился в животе и клялся, что однажды он совершит грандиозный прорыв со своим именем прямо там, подарив миру обе гласные в конце его.


Винсент Фабиа, инспектор Министерства финансов Соединенных Штатов, который подъехал на своем зеленом грузовичке для хот-догов к краю пирса 27 и припарковал его так, как он парковал его последние три недели, начал разогревать в большом котле огромные сосиски, открыл клапаны по бокам грузовика и выглянул наружу на самую красивую сцену, свидетелем которой он был с тех пор, как его жена подарила ему их первенца. сын.


Слева от него "Санта-Изабелла" панамской регистрации, пришвартованная только этим утром, резко выделялась на фоне горизонта Нью-Йорка за Гудзоном. Прямо перед ним было длинное асфальтовое поле, на котором длинной вереницей стояли пустые рамы грузовиков. В течение нескольких дней контейнеры размером с грузовик будут подняты из трюма "Санта-Изабеллы" и аккуратно размещены на кузовах грузовиков. Затем были бы установлены кабины и буровые установки, а запечатанные и запертые контейнеры, к их содержимому по эту сторону Атлантики не прикасались человеческие руки, были бы отправлены в основное русло Америки.


Винсент Фабиа знал, что два контейнера, за которыми он охотился, будут там сегодня. Не потому, что так говорили ему разведданные. Так говорил ему его желудок. "Сегодня тот самый день", - гласило оно, и ни один компьютер не мог сказать инспектору Фабиа иначе. Сегодня был день, которого он и его люди ждали.


О'Доннелл и Макелани работали в трюме. У них были карточки грузчиков. Эстер, Бейкер и Вернер были водителями и помощниками. Они скоро прибудут, чтобы дождаться своего груза, и они будут там в течение всей операции по разгрузке, поскольку в Марселе их контейнеры первыми отправились в трюм. Таким образом, они были бы последними, кто получил бы свой груз, и они слонялись бы вокруг, ожидая и жалуясь, но в основном ждали и наблюдали.


В офисном здании справа от него находились его резервисты, Нидхэм и Виджиано. Они двинулись бы только по приказу Фабии, или если бы Фабия была мертва. Тем временем они сидели там за камерой с телеобъективом и пленкой высокого разрешения, готовые получать идентифицируемые изображения на большом расстоянии.


Вдоль маршрутов 1 и 9 были вытянуты автомобили казначейства без опознавательных знаков. В режиме ожидания, без точного представления о том, для чего это было сделано, находились полиция штата и Гудзон. ФБР было доступно для вызова и "направленного усиления", что было хорошим способом сказать, что если вы что-то напутали, они попытаются это исправить.


Винсент Фабиа, в футболке и брюках-чиносах, навел порядок на своем маленьком пластиковом прилавке сбоку грузовика и добавил свежие салфетки в дозатор.


Он проверил маленький контейнер с горчицей на прилавке и, увидев, что он заполнен только наполовину, наполнил его. Он потушил соус. Он открыл разогреватель для квашеной капусты и перемешал ее.


Лед в безалкогольных напитках был правильно упакован. Он закрыл крышку со льдом. Соломинки были подходящими.


Таким же был его полицейский спецназ 38-го калибра. Как и его маленький транзисторный радиоприемник, который он держал подключенным к левому уху и который он случайно отключал каждый день в течение последних трех недель, чтобы люди слышали, что из него играет музыка. Сегодня на нем не воспроизводилась музыка, и он не был отключен от сети.


"Это выходит первым. Тройная партия", - прохрипел голос по радио.


Фабия щелкнул пальцами, как будто услышал ритм. Три контейнера. Три грузовика, и до этого самыми крупными перевозками были чемоданы. Ритм продолжался.


Из трюма "Санта-Изабеллы" вышел блестящий металлический грузовой контейнер, подсоединенный к концам тросов и цепей, прикрепленных к буровой вышке, закрепленной на корабле.


Контейнеризация. Новый способ доставки. Четыре тягача вошли в ожидающий причал пирса 27. Нидхэм и Виджиано снимали их с помощью телеобъектива для получения улик, номерных знаков, названий компаний, всего.


"Я сказал, никакой горчицы, ты, тупой ублюдок".


Фабия опустила глаза. Грузчик сердито смотрел на него из-за прилавка. Он, не осознавая этого, дал мужчине хот-дог и облил его горчицей, также не осознавая этого.


"Вынь это долбаное радио из уха, и, может быть, ты услышишь людей".


"Да, извини", - сказала Фабия. "Мне жаль".


Я съем это, но мне это не понравится ".


"Я дам тебе еще одно".


"Нет. Я съем это. Но в следующий раз, например, послушай, а?"


"Конечно. Вас понял".


"Понял?"


"Э-э, спасибо. Мне жаль".


"Да. Хорошо".


Расслабься. Это было то, что сказал себе Фабия. Притворись, что это просто еще один облом и расслабься. Не упусти это. К завтрашнему дню вы будете стоять перед телевизионными камерами, а эти грузовики будут позади вас, и все в мире услышат эти две последние гласные в конце вашего имени. Просто расслабьтесь и обратите внимание.


Медленно, мучительно медленно кран поднял первый контейнер на полную высоту, остановился, затем развернулся и опустил контейнер на раму ожидающего грузовика. Немедленно подъехал первый тягач и начал прицепляться к грузовику.


"Разве тебе не нужны твои деньги?"


"Да, конечно", - сказала Фабия.


"Это были два хот-дога, фирменное блюдо. И содовая".


"Доллар пять", - сказала Фабия.


"Должно быть, ты включил какую-то программу".


"Да", - сказала Фабия и улыбнулась. "Отлично".


"Готовится второй контейнер. В партии четыре контейнера", - раздался голос по радио.


Четыре? Винсент Фабиа улыбнулся своему покупателю и убедился, что тот абсолютно точно выполнил заказ правильно. Горчица и соус на одно блюдо, квашеная капуста и горчица на два блюда и одно простое блюдо.


"У тебя есть лук?"


"Нет".


"Почему у тебя нет лука?"


"Мне не звонят достаточно громко для них", - сказала Фабия.


И транзисторный радиоприемник - "высокий, смуглый европеецвесом 275 фунтов, в костюме и галстуке. Стоит возле контейнеров в трюме. Просто смотрит. Думаю, он замешан. Нет причин находиться здесь".


"Если бы они у тебя были, тебе бы за них позвонили".


"Но у меня их нет".


"Почему бы и нет?"


"Потому что они мне не звонят".


И радио: "Это определенно четыре контейнера. И в трюме трое мужчин, которые осматриваются. Хорошо одетые".


"Эй, я просил два, а не четыре". "Извини. Два, верно?" "Правильно. С луком".


"У меня нет лука. Чего ты от меня хочешь?"


"Лук. Ты знаешь, что у всех есть лук. Ты здесь первый парень, который покупает из грузовика, в котором нет лука ".


"У меня нет лука".


Лицо портового грузчика покраснело. "Я знаю, что у вас нет лука. Я говорю, что вы должны купить его, потому что он нравится клиентам. Я бы заплатил на пять центов больше за лук, если бы он у вас был. Некоторым людям просто нравится лук. Это не противозаконно. Никто не говорит, что собакам обязательно класть горчицу и фрикадельки. Эй! Что ты делаешь?"


"Что?" - спросил Винсент Фабиа.


"Что ты делаешь? Я не заказывал ни горчицу, ни фрикадельки".


И радио - "Поднимается номер два, эти люди пялятся на это. Они замешаны. Может быть, мы сможем поймать их с помощью телевизора. Упс."


"Горчица с фрикадельками, верно?" - спросил Винсент Фабиа. "Выкинь это из своей задницы".


Винсент Фабиа пожал плечами, как пожал бы продавец хот-догов, и наклонился в угол своего маленького грузовика, как будто хотел достать еще горчицы. Он прошептал в маленький микрофон. "Ты подобрал колоду вместе с телевизором?"


"Кто-то только что прошел мимо. Это было близко. Я дам вам знать, когда появится что-то новое. Все слишком близко ".


Винсент Фабиа продал 174 хот-дога в то утро и еще восемнадцать к 16:00 того же дня. Он был буквально взмок от пота. Его футболка выглядела так, как будто по ней прошлись из шланга, а брюки были на два тона темнее обычного. Его волосы безвольно свисали мокрыми прядями; глаза были красными. Он чувствовал, что не может ни поднять руки, ни ноги; ему оставалось только удерживать равновесие огромной силой воли. Но когда четыре груженых тягача с эмблемами компании Ocean Wheel Trucking Company начали съезжать с пирса 27, он внезапно понял, что мог бы подняться на Эверест, если бы потребовалось.


Он наклонился в угол кабины, щелкнул выключателем и очень громко сказал:


"Маринованные огурцы. Маринованные огурцы. Я собираюсь купить маринованные огурцы. Должен купить маринованные огурцы. Маринованные огурцы".


И сигнала, начинающего захлопывание ловушки, не было. Он закрыл дверцы своего грузовика и впервые за три недели не потрудился закрыть крышку большой банки из-под горчицы под прилавком, из которой наполнил маленькую баночку-дозатор.


Он засунул полицейский пистолет 38-го калибра за пояс и поиграл репликой, которую мог бы произнести на каком-нибудь праздничном завтраке - о том, что у молодежи есть выбор между добром и злом, и ни одна этническая группа не является особо склонной к каким-либо особым преступлениям, и, возможно, даже о том, что слишком много людей помнят только пойманных итальянских гангстеров, а не итальянских детективов, которые их поймали.


Дураками были мафия и люди, которые имели с ними дело, а не большинство трудолюбивых итало-американцев и других американцев.


У Винсента Фабиа не было возможности произнести свою речь о том, у кого есть мозги, а у кого нет. Его мозги были найдены разбрызганными на сиденье кабины его грузовика с хот-догами в 3 часа ночи на следующее утро, припаркованного недалеко от кладбища на затененной деревьями Гарфилд-авеню в Гудзоне, штат Нью-Джерси. Пороховые ожоги окружали остатки глазницы, а осколки черепа были воткнуты в спинку сиденья.


Незадолго до окончания рабочего дня двое портовых грузчиков были раздавлены насмерть контейнером, который соскользнул с такелажа и рухнул на них в трюме.


И двое офисных работников, которые были любителями фотографии в офисе на пирсе 27, ушли с работы, не взяв свой фотоаппарат. Они так и не вернулись за ним. Что вполне устраивало руководство, потому что у них все равно никогда не было много работы.


Полиция штата и местная полиция оставались начеку до полуночи и, наконец, не получив никакого сигнала, связались с Министерством финансов.


К рассвету они получили сообщение об отмене тревоги с благодарностью за сотрудничество. Им не сказали, в чем заключалась миссия и была ли она успешной.


Их также проинформировали быть начеку при появлении любых грузовиков с прицепами компании Ocean Wheel. Останавливать и обыскивать их. Им не сказали, сколько трейлеров Ocean Wheel и какие у них номерные знаки. Они не видели таких грузовиков.


К 13 часам дня следующего дня в овальном кабинете Белого дома помощник генерального прокурора, координировавший операцию, объяснял генеральному прокурору, директору Федерального бюро расследований, директору Центрального разведывательного управления, министру финансов и очень суровому президенту, что пошло не так.


"Примерно в 4 часа дня мы потеряли контакт с нашим агентом казначейства, и все. Никаких следов. Ничего. Сейчас мы находимся в разгаре тотального поиска". Он стоял в дальнем конце стола для совещаний, перед ним лежала стопка бумаг, желая легкого сердечного приступа. Сойдет даже самый тяжелый.


"Вы сказали, два прицепа с героином. Сколько героина в каждом?" Этот вопрос от директора ФБР.


Помощник генерального прокурора пошевелил губами и что-то пробормотал.


"Я вас не расслышал", - сказал директор ФБР.


"Полностью", - сказал помощник генерального прокурора, выдавив это слово.


"Полный? Спереди назад? Два полных трейлера героина?" Лицо директора было красным, и он почти кричал; было известно, что он никогда не повышал голос на конференции.


"Да", - сказал помощник генерального прокурора.


В овальном кабинете президента Соединенных Штатов раздались стоны.


"Извините меня, джентльмены", - сказал Президент. "Оставайтесь на своих местах. Я вернусь через минуту. Продолжайте это без меня".


Он встал и широкими шагами вышел из комнаты, прошел по коридору, поднялся по лестнице в свои личные апартаменты. Его жена дремала на большой двуспальной кровати, и она осторожно разбудила ее, попросив прощения, но так же твердо настаивая на том, чтобы она вышла из комнаты на минутку.


Когда дверь закрылась, он достал из кармана ключ, отпер ящик комода и достал красный телефон с белой точкой. Он посмотрел на часы, когда снимал трубку. На это следует ответить в это время. Это было.


"Да, сэр", - раздался тонкий голос.


"Вы знаете, что произошло вчера в Хадсоне, штат Нью-Джерси?" - спросил Президент.


"Да", - раздался тонкий кислый голос. "Произошло много всего. Вы, вероятно, имеете в виду груз из Марселя".


"Да. Два грузовика".


"Их было четверо".


"Тогда вы работаете над этим", - сказал Президент.


"Я должен на это надеяться".


"Ты будешь использовать его? Этот человек?"


"Господин Президент. Пожалуйста, приберегите свои советы для футбольных тренеров. Я занят. Теперь вы хотите сказать мне что-нибудь важное?"


"Нет. Нет. У тебя есть все. Я могу что-нибудь сделать?"


"Возможно. Вы могли бы попытаться свести присутствие людей из Казначейства и ФБР в этом районе к минимуму. Это могло бы спасти их жизни ".


"Значит, ты собираешься использовать его?"


"Это справедливое предположение".


"Он сейчас там?" - спросил президент.


"Он заканчивает дело в другом месте. Он скоро будет там".


"Значит, у вас все под контролем?" сказал президент.


"Есть ли что-нибудь еще, что вы хотели бы мне сказать, сэр?"


"Пожалуйста. Это серьезный кризис. Мне было бы легче, если бы вы сказали мне, что у вас все под контролем".


"Сэр, если бы у меня все было под контролем, мы бы его не использовали. Кстати, сэр, я говорил вам, что там было четыре грузовика. Пожалуйста, не передавайте эту информацию никому другому, чтобы они не спросили вас, откуда вы ее взяли, и вы не дали им маленьких конфиденциальных намеков ".


"Я понимаю", - сказал Президент. "Теперь я знаю, что мы разрешим этот кризис. Я считаю, что все под контролем".


"Если вам от этого станет легче, сэр, прекрасно. К сожалению, вы, кажется, думаете, что этот человек - решение проблем, тогда как на самом деле он сам является потенциальной проблемой гораздо большего масштаба".


"Я не понимаю, что вы имеете в виду", - сказал Президент.


"Хорошо", - раздался тонкий голос, а затем щелчок. Президент вернул трубку на рычаг, а телефон в ящик, затем закрыл и запер ящик. На него снова повесили трубку.


Когда он вернулся на конференцию в гораздо лучшем настроении, чем покинул ее, он задавался вопросом, где человек на другом конце провода нашел этого человека, как его на самом деле зовут, где он родился и на что, должно быть, похожа его жизнь.


Но больше всего его интересовало, как его зовут.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо.


Он очень старался не скучать, как будто угроза была очень реальной. Это было необходимо, чтобы получить точную информацию, которую он хотел. Точная информация была тем, что ему было приказано получить, прежде чем он сможет продолжить.


Поэтому, когда краснолицый джентльмен лет пятидесяти небрежно спросил его, не хочет ли он порыбачить, Римо ответил: "Да, именно за этим он и приехал в Нассау".


Затем, когда краснолицый джентльмен сказал ему надеть спасательный жилет для безопасности и настоял на том, чтобы самому застегнуть его, Римо поблагодарил его. И когда румянолицый джентльмен направил маленькую моторную лодку в маленькую бухту, защищенную от пронизывающих бризов Карибского моря, сказал Римо, что спасательный жилет действительно утяжеленный, а пряжки - это действительно усиленные замки, и что одно нажатие ноги румянолицего джентльмена на серую пробку у кормы лодки потопит ее, Римо выказал страх.


Он скривил лицо от напряжения, широко открыл карие глаза и потянул за куртку своими сильными руками. Она не сдвинулась с места. Хорошо. Теперь краснолицый джентльмен чувствовал себя в безопасности. Римо мог сказать это по улыбке.


"Ты ублюдок", - сказал Римо. "Почему ты сделал это со мной?" Румяный джентльмен в серых шортах-бермудах и яркой тропической рубашке скрестил ноги и потянулся к металлическому контейнеру для льда за бутылкой шампанского.


Римо сделал короткое движение к серой пробке, но краснолицый джентльмен поднял палец, показывая, что Римо допустил непослушание. "Э-э, э-э. Помни о пробке. Ты же не можешь плавать со свинцовыми гирями, не так ли?"


Римо покачал головой и откинулся на спинку стула, прислушиваясь. Мужчина откупорил шампанское, достал бокал для шампанского и поставил его на металлический контейнер. Затем он вытащил пробку и налил полный бокал.


Римо, который пытался самостоятельно изучать психологию, предположил, что это было разыгрывание фантазии, своего рода действие-подтверждение события, чтобы усилить его реальность. Ему понравился этот анализ, хотя он не был вполне уверен, что понимает свои собственные слова. Он хотел бы найти кого-нибудь, на ком можно было бы опробовать их, и если они тоже их не поняли, он, возможно, все понял правильно.


"Извините за возлияние, если хотите, - сказал краснолицый мужчина, представившийся Гарри Магруддером, - но, видите ли, это небольшая награда, которую я позволяю себе в кульминационный момент полуторагодичной работы". Человек, который называл себя Гарри Магруддером, осушил бокал, налил себе еще, поставил бутылку шампанского на металлическую полку, отпил из бокала. Чистое тропическое солнце отражалось от края бокала, и от этого шампанское казалось пронизанным солнечными лучами.


"Я бы предложил вам одно, мистер, как бы там ни была ваша фамилия. По-моему, на этой неделе это Катнер; однажды это был Пелхэм, в другой раз Грин, в другой раз Уиллис и бог знает, какие еще имена были в другое время. Но я знаю, что ты не пьешь.


"И ты не куришь. Ты ешь очень мало мяса, но много рыбы. Ты часто останавливаешься у пожилого корейского джентльмена. Время от времени вы занимаетесь сексом, что вызывает у вас некоторые проблемы, потому что женщины, кажется, настаивают на большем. В последнее время вы стали ложиться в постель с женщиной только вечером перед тем, как покинуть какое-то место. Это верно?"


"Нет", - сказал Римо. "Это абсолютно неверно. Вы, должно быть, меня с кем-то путаете".


"Возможно, я вас перепутал с телохранителем того китайского генерала. Вы помните небольшой инцидент в Пекине; слухи о старом корейце, называемом Мастером Синанджу, и его ученике, которого звали Шива, Разрушитель."


"Я ничего не помню", - сказал Римо. "Вы должны мне поверить, мистер Магруддер. Меня зовут Римо Катнер, и я продавец лабораторий чувствительности в Оушен-Сити, Лонг-Айленд. Мы продаем программы успеха корпорациям, университетам, школам, чтобы люди могли лучше использовать свой потенциал. Я простой парень, пытающийся заработать. Я сегодня ходил на рыбалку, а теперь ты пристегнул меня к этой штуке ".


"Я уверен, ты много знаешь о человеческом потенциале. Твой довольно интересный. На самом деле, очень интересный. Так интересно, что я понял, что я миллионер, когда ты во второй раз пересек мой путь ".


Человек, который называл себя Магруддером, снова отхлебнул шампанского и поставил бокал рядом с бутылкой. Он обхватил руками свои красные, загорелые колени.


"Я занимаюсь, скажем так, охранным бизнесом. Я работаю на правительство. Некоторое время назад в небольшом аналитическом центре за пределами Вашингтона произошла очень странная вещь. Кажется, бывший нацист был убит во время шахматной партии. Инструктор по парашютному спорту потерял свой парашют по пути вниз. Банда головорезов была избита одним человеком, а незадолго до этого бывший сотрудник аналитического центра был найден с головой в шейкере для встряхивания банок с краской


"Мой департамент внимательно следил за аналитическим центром, потому что им заинтересовались русские. Ну, короче говоря, нам сказали прекратить поиски пропавшего офицера службы безопасности, некоего Римо Пелхэма. Это была первая зацепка.


"Затем произошел инцидент в Китае, когда наш департамент был отозван из-за исчезновения генерала Лю. Очень интересно, потому что обычно на моем департаменте лежала бы главная ответственность.


"Итак, я и еще несколько человек решили проверить дальше, особенно когда тела - тела, имеющие международное отношение, - очень быстро обнаружились во время того инцидента в Китае. И были другие странные вещи. Внезапное счастливое исчезновение палача "Коза Ностры" в Нью-Йорке. Однажды он был здесь. На следующий день исчез. И мы наткнулись на запись о старом работнике, который покончил с собой в больнице, вырвав трубки своим крюком. Вы должны знать имя этого джентльмена. Его звали Конрад Макклири ".


Человек, назвавшийся Магруддером, допил стакан и налил себе еще, смакуя первый глоток.


"Итак, я проверил. И поверите ли вы, что этот Макклири в тот момент числился работающим на нас, и у нас не было записей о том, чем он занимался.


О, у нас действительно было досье. Оно оказалось фальшивым. Он был в Бангкоке. И глава моего департамента сказал, что неважно, какая-то секретная президентская миссия или что-то в этом роде. Вас интересует эта история?"


"Конечно, мистер Магруддер, но мне бы это понравилось гораздо больше, если бы я мог послушать это вне этого хитроумного устройства".


"Я уверен, что ты бы так и сделал. Вот почему ты в этом участвуешь. У меня, вероятно, даже не было бы шанса закончить свою историю. И я уверен, ты захочешь услышать, чем это закончится. Поэтому я позволяю себе небольшую вольность в виде спасательного жилета, чтобы убедиться, что вы меня выслушаете ".


"Моя жизнь, мистер Магруддер, - это не маленькая свобода. Пожалуйста, выпустите меня из этого. Я всегда боялся утонуть".


Человек, который называл себя Магруддером, слегка хихикнул. "Хорошо. Ты просто продолжай бояться меня, и все будет в порядке".


"Теперь, следуйте за мной, если хотите", - продолжил он. "Я и еще два человека, которым я доверяю, начали вести небольшие заметки. Поначалу ничего особенного, просто заметки об этих странных происшествиях и определенных мелких событиях, которые, казалось, прошли чрезвычайно хорошо для нации без видимой причины. Я полагаю, это было приписано везению. И вот, однажды, мой гениальный ход. Я поставил себя на место молодого президента, которого должны были убить в Далласе.


"Я сказал себе: ты президент, и у тебя проблема".


Магруддер допил бутылку, опрокинув ее в рот, и с плеском выбросил за борт. Он достал из ящика еще одну и на этот раз не стал наливать в бокал для шампанского. Он пил прямо из бутылки.


"Извините за снисходительность, - сказал он, - но полтора года трезвости должны заканчиваться определенной радостью. В любом случае, сказал я, я президент, и у меня проблема. Преступность растет. Если я скажу своей полиции, что никаких задержаний запрещено, мы получим полицейское государство. Если я этого не сделаю, мы получим хаос, а затем, если Макиавели прав, мы все равно получим полицейское государство. Я хочу спасти страну. Так что же мне делать?


"Я понял, что сделал президент. Он решил создать организацию, которой не существовало. Она могла нарушать закон, чтобы обеспечить соблюдение закона, но поскольку ее не существовало, это не поставило бы под угрозу Конституцию.


"Итак, я, президент, создаю эту организацию, и только я и, возможно, мой вице-президент и еще двое мужчин знают об этом. Человек, который руководит ею, и человек, который возглавляет "руку убийцы". Человек, возглавляющий "руку-убийцу", должен знать, потому что он должен нарушать закон, и если бы его схватили и поверили, что он работает на ФБР, или ЦРУ, или что-там-у-вас, то для страны было бы так же плохо, если бы он признался в этом. Видишь, значит, он знает.


"И он знает, что если он попадет в беду, все, что ему нужно сделать, это сказать, что он работает на мафию или что-то в этом роде, и его группа вытащит его. Глава этой руки-убийцы - ты, Римо как-там- тебя. Видишь ли, у того охранника, который исчез из аналитического центра, и у специального охранника китайского генерала были идентичные отпечатки пальцев. И сюрприз, сюрприз - этих отпечатков пальцев не было найдено в файлах ФБР, где хранятся отпечатки пальцев всех сотрудников правоохранительных органов ".


"Мистер Магруддер, чего вы от меня хотите?"


Человек по имени Магруддер хихикнул. "Я рад, что вы спросили об этом. Два миллиона долларов наличными и пятьсот тысяч долларов в год до конца моей жизни. Я знаю, что ваши люди могут это заплатить. Такая организация, как ваша, потратила бы на компьютерную систему больше, чем эта."


"Что заставляет тебя думать, что я смогу достать тебе деньги?"


"Потому что, Римо, есть три конверта со всей историей фактов и мест; любой из них может оказаться в "Нью-Йорк таймс" или "Вашингтон пост", если я не буду делать что-то каждый день в установленное время. Для вашей организации разоблачение означает провал. Прощай то немногое, что осталось от уверенности в способности правительства управлять в рамках закона. Прощай Конституция. Прощай Америка ".


Магруддер засмеялся в свою бутылку шампанского, когда поднял ее, и немного пролилось на его румяное лицо и вниз по толстой шее.


"Вы полны дерьма, мистер Магруддер. Если бы у вас была вся эта информация, у вас было бы больше трех конвертов".


Человек, который называл себя Магруддером, поднял палец. "Ни за что, мой мальчик, ни за что. Что, если кто-то выйдет случайно? Нет. Мне нужно было достаточно, чтобы отпугнуть вас, люди, но не так много, чтобы спровоцировать несчастный случай. Два были бы безопаснее от несчастных случаев, но, возможно, вы бы обнаружили один, оставив мне только один конверт в качестве запаса от смерти. Это было бы слишком мало. Однако четверо напрашивались бы на неприятности. Поэтому я выбрал троих ".


"Давай посмотрим", - сказал Римо. "У твоей тети Харриет в Шайенне есть один, у тебя есть другой и ... третий. У кого третий?"


Ухмылка на мгновение исчезла с толстого красного лица, но затем вернулась.


"Один все равно что сотня, мой мальчик, и я увеличу этот запас прочности, когда вернусь в отель".


"Ты так уверен, потому что у тебя припрятано четыре, или пять, или десять таких конвертов", - сказал Римо. "У тебя не хватит мужества, Хопкинс, прожить один конверт до смерти".


Гарри Хопкинс, человек по имени Магруддер, моргнул. "Итак. Ты знаешь мое имя. Так, так. Поздравляю. Но ты меня не знаешь, сынок. Ты, тощий молодой панк. Ты должен жить по-своему, если хочешь добиться успеха. Здесь всего три конверта. Теперь отвези меня обратно в этот чертов отель и позвони своему боссу. Я хочу, чтобы первый взнос был внесен к завтрашнему полудню ".


Он сделал большой глоток шампанского и презрительно фыркнул. "Шевелись, скинни", - сказал он. "Единственная причина, по которой я оставляю тебя в живых, это то, что ты мой единственный контакт с этой организацией".


Римо потер руки и вздохнул. "Вот тут ты ошибаешься. Я твой второй контакт с организацией".


"Да? Кто первый?"


"Человек, у которого третий конверт", - сказал Римо и улыбнулся.


"Чушь собачья", - сказал Гарри Хопкинс.


"Нет", - сладко сказал Римо. "Позвольте мне описать его вам. Он молчалив, несносен, порочен, безжалостен и совершенно лишен человеческого сострадания ко всему, кроме своей игры в гольф. И при этом он жульничает. Однажды я победил его даже с его форой в четырнадцать пеналов, и как бы сильно он ни ненавидел это, еще больше он ненавидел то, что я потерял мяч для гольфа. Он невероятно скуп. Я имею в виду, скуп. Я думаю, именно поэтому он был выбран ".


"Ты лжешь", - завопил Гарри Хопкинс, - "Ты лжешь. Этому человеку абсолютно можно доверять. Мы даже задавались вопросом, как он попал в бизнес, он был таким честным".


"Я позвонил в колокольчик с дешевым, не так ли?" Спросил Римо.


"Вы больше не получите от меня никакой информации". Хопкинс занес ногу к серой пробке, но внезапно остановился, и у него отвисла челюсть. "Нет", - сказал он.


"Да", - сказал Римо, снимая с руки последний ремень утяжеленного свинцом спасательного жилета. Это был хороший набор замков, но он мог бы взломать их, если бы захотел. Ему и не нужно было. Застежки цепи были прикреплены к нейлоновой ленте, которая гарантированно выдерживала давление в триста фунтов. Это было лучше, чем это. Она выдержала около четырехсот.


"Хочешь выдернуть вилку из розетки, милая?" Спросил Римо. "Я позвонил в "дешево", да?"


"Я знаю человека, у которого был конверт в течение многих лет. Лет. Он никогда бы не предал друга", - сказал Хопкинс. "Он вышел из бизнеса, потому что это было слишком грязно. Он отошел от дел. Он был в этом деле с самого начала, давая мне советы. И я доверяю ему ".


"Притворись, что ты президент, Хопкинс. Кого еще ты бы поставил во главе такой операции?"


Римо встал на носу лодки и подошел к сиденью рядом с серой пробкой. Он посмотрел вниз на потеющего краснолицего мужчину под ним.


Хопкинс в панике поднял глаза, затем медленно пожал плечами. "Не возражаешь, если я выпью еще?"


"Конечно", - сказал Римо. "То, что ты алкоголик, в любом случае послужит прикрытием для твоей смерти".


"Я не алкоголик, и ты убьешь меня, если я выпью еще или нет. Так что... До дна". Римо увидел, как дно бутылки поднялось; красноватые веки закрылись, и из горлышка бутылки поднялись пузырьки воздуха.


"Ладно, значит, ты не алкоголик", - сказал Римо.


"Я не пил полтора года до сегодняшнего дня". Он опустил бутылку между ног. "Скажи мне, - сказал он, - почему я нигде не смог найти на тебе отпечатков пальцев?" Я имею в виду, как вы, люди, это скрывали?"


"Просто", - сказал Римо. "Я покойник. Римо Уильямс. Имя тебе что-нибудь говорит?"


"Что-то мне не припоминается". Бутылка снова поднялась.


"Полицейский казнен за убийство" в Ньюарке?"


Толстяк покачал головой. "Ты действительно мертв?" он спросил.


"Можно и так сказать. Да. Это хороший способ не существовать".


"Лучшего и придумать нельзя", - сказал Хопкинс. "Скажите, почему бы вам не оставить меня в живых, по крайней мере, до тех пор, пока я не отдам вам, ребята, свои записи? Что, если кто-нибудь найдет мои записи и копии писем?"


"Извини, приятель. Здесь нет ни записок, ни ксероксов. Только три письма. Одно я забрал из твоей комнаты. У твоей тети Харриет был второй, и она потеряла его сегодня, когда попала в ужасную аварию. Третий у доктора Гарольда В. Смита. Твой друг. Мой босс. Глава КЮРЕ. Ты выбываешь из игры"


"Можно мне еще бутылку? Еще одну. Я имею в виду последний глоток. Хорошо?"


Римо запустил руку в металлический контейнер, нащупал сквозь лед еще одну бутылку, схватил ее за горлышко и вытащил, когда Хопкинс сделал выпад в пах. Хоплсинс внезапно обнаружил, что сидит прямо там, где был, с бутылкой в руке. Он открыл ее, попытался попасть пробкой в голову Римо, промахнулся, пожал плечами и сказал: "Ты бы все равно убил меня, пил или не пил. Ты знаешь, я мог бы справиться с этим, если бы захотел." Он сделал большой глоток. "Я не алкоголик".


"Как скажешь", - сказал Римо.


Он увидел красивую бухту, поднимающуюся темно-зеленым из чистого ласкового Карибского моря. Рай. Некоторые люди отправились в это место на медовый месяц и позже привезли свои семьи обратно. Люди, которые могли бы жениться и воспроизводить себе подобных.


"Послушай, ты знаешь, я тут подумал", - сказал Хопкинс. "Почему бы тебе не привести меня в CURE. Я довольно умен. Я понял, что что-то происходит. Теперь ты знаешь, что можешь достать меня в любое время, верно? Ты можешь использовать хорошие мозги. Послушай, я не алкаш, что бы тебе ни говорили. Спроси Смита. Ну, не спрашивай его, потому что он думает, что любой, кто выпьет две рюмки, алкоголик. Но я бы справился. Я бы справился. Действительно хорошо ".


Во рту у Римо пересохло, а желудок почувствовал, как отвращение медленно растворяется. Он смотрел не вниз, на лежащего под ним человека, а на плоскую поверхность моря, пока оно не стало изгибаться вдалеке. Теперь люди знали, что мир круглый. И это доказывало это. Это было просто. Это всегда просто, когда кто-то другой делает это за тебя. Хопкинс все еще говорил.


"Хорошо, я понимаю, почему Смит может не хотеть меня. Но если ты контролируешь руку-убийцу . . . . "


"Я рука-убийца".


"Ну, если ты рука-убийца, парень, не мог бы ты подержать лекарство. А? Что на счет этого? А? Нравится идея, не так ли?"


"Это здорово. Допивай свой напиток".


"Сделка? А? Сделка?"


"Нет", - сказал Римо.


"А, ты, наверное, просто какой-нибудь стрелок низкого ранга. В "руке убийцы" должно быть больше одного парня. Примерно столько же шансов, что ты ею окажешься, сколько у меня алкоголиком. Последний глоток. Последнее."


Римо посмотрел вниз на мужчину, который смотрел на свой последний напиток.


"Я мог бы принять это или оставить это, ты знаешь. Я не алкоголик. Прими это или оставь это. Но я собираюсь принять это, потому что ты все равно убьешь меня. До дна".


Когда Римо увидел, как в бутылке погас последний пузырь воздуха, а остатки шампанского вытекли в открытый пищевод Хопкинса, он толкнул его правым коленом, отбрасывая мужчину влево, а правой рукой он протянул руку, схватил за толстую свернутую шею и толкнул наружу, в тепловатую сине-зеленую воду Карибского моря, где он осторожно утопил бьющуюся фигуру.


Если бы кто-нибудь, спрятавшийся в бухте, наблюдал за происходящим, то могло показаться, что Хопкинс упал за борт и Римо потянулся за ним, но было слишком поздно. Несмотря на то, что Римо погрузил руку в воду до подмышки, он не смог дотянуться до него и смог затащить его в лодку только три минуты спустя, когда мужчина всплыл. Но было слишком поздно. Он был мертв. Что ж, коронер сказал, что каждый алкоголик спивается до смерти, если думает, что он не алкоголик. "Они просто не могут сделать ни одного глотка, не так ли, сэр?"


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Для жителей Запада, которых повесили, застрелили, зарезали насмерть или которые замерзли в непроходимых зимой перевалах, есть скорбные баллады, которые поют из поколения в поколение.


Что касается Винни Скалы Палумбо, то от его жены даже не поступало заявления о пропаже человека. Когда вы замужем за Винсентом Альфонсом Палумбо, а он не возвращается с "приятной маленькой работы", вы не хотите, чтобы сотрудники правоохранительных органов знали об этом. Потому что тогда вы тоже можете не вернуться с прогулки в супермаркет или из визита к родственникам.


Если вы отец Винни Палумбо, вы не так уж сильно скучаете по нему, потому что в последний раз вы видели его восемнадцать лет назад, когда он ударил вас трубой по голове из-за спора о пособии.


Если вы Вилли-Сантехник Палумбо, вы определенно не говорите об исчезновении вашего брата, потому что у вас есть очень хорошее представление о том, что с ним случилось.


И если ты Винни Рок Палумбо, ты никому не издаешь шума, потому что ты заморожен внутри кабины своего океанского колесного тягача с прицепом, твое тело как камень, твои глаза - кристаллики льда на белом матовом черепе.


Это действительно была отличная работа. Твой брат сказал: "Проехать на грузовике пару кварталов - это быстрые двести долларов".


И ты ответил: "Ты полон дерьма, Вилли-Сантехник. С какой долей этого дерьма ты гуляешь?"


"Ладно, Винни", - сказал Вилли, Водопроводчик, кашляя сквозь сигарету. "Потому что ты мой брат, триста долларов".


"Пятьсот".


"Пятьсот. Именно столько я собираюсь тебе заплатить".


"Пятьсот авансом".


"Сотня авансом и четыреста позже. Хорошо? У тебя есть карточка водителя?"


"У меня есть карточка водителя. И я не сдвинусь с места, пока не получу триста долларов вперед".


"Хорошо. Поскольку ты мой брат, двести пятьдесят долларов вперед, и для любого другого я бы сказал "нет".


Итак, ты, Винсент Рок Палумбо, одним жарким августовским утром въезжаешь на своей буровой установке на пирс 27, и к 4 часам дня контейнер Ocean Wheel был прицеплен к твоей лошади, и ты медленно выезжаешь. Вы также замечаете, что люди в машинах пристраиваются к вам как хвост, и грузовик с хот-догами начинает отъезжать.


Вы замечаете три патрульные машины местных бандитов в штатском, но не сбавляете темпа, и, не получая никаких сигналов от машины перед вами, в которой сидит ваш брат, вы следуете за ней до склада, где на вашем грузовике появляется новая наклейка с названием "Челси Трак". Очевидно, за вами внезапно перестали следить.


Ты ждешь до темноты, затем снова выезжаешь с тремя другими грузовиками, следующими за тобой, и на этот раз ты следуешь за кем-то другим, не за своим братом, на машине впереди. Вы следуете за ним до въезда на магистраль Нью-Джерси, где он сигнализирует вам свернуть к комплексу нового Гудзонского индустриального парка: два здания и несколько болот. Вам поручено съехать на своем грузовике по пандусу в яму в земле и ждать. Вам сказали не брать с собой никакого оружия, поэтому вы взяли два: 38-й специальный в бардачке и 45-й под сиденьем.


Вы умело паркуете свою установку в правом углу квадратного карьера с металлическими и трубчатыми накладками. Другие мужчины маневрируют своими машинами рядом с вашими, так что вы становитесь частью четырех грузовиков, стоящих бок о бок в одной металлической яме. Вам говорят оставаться в своих грузовиках.


Ты достаешь свой 45-й калибр, на всякий случай. Ты видишь, как водитель рядом с тобой тоже тянется за чем-то. Позади тебя закрываются тяжелые стальные двери, закрывающие пандус. Над грузовиками в яме опускается крыша, состоящая из сборных секций. Вам сказали оставаться на месте, что вы и делаете, но выйдите из кабины, чтобы поболтать с водителем рядом с вами. Он говорит тебе, что получит шестьсот долларов за поездку. Ты проклинаешь своего сукиного брата, Вилли-Сантехника Палумбо.


Темно; нет света. Скоро спички изнашиваются. У одного из мужчин есть фонарик. Вы обыскиваете свое такси. Фонарика нет. В течение нескольких кварталов вы, конечно же, не собирались его покупать, и владельцы грузовиков его не предоставили.


Водитель рядом с вами предлагает вам открыть один из грузовиков, возможно, там был угнан ликер. Ты говоришь "нет", потому что люди вернутся через минуту, а за десятидолларовую бутылку выпивки кто, черт возьми, захочет просадить несколько сотен баксов?


Водитель рядом с вами говорит, что выпивка сейчас не помешала бы, потому что в этом заведении становится прохладно. Вы одеты по-летнему, и действительно становится прохладно. Один из водителей с другой стороны колотит по закрытой секции, где был пандус. Он кричит, чтобы его выпустили. Внезапно ты слабеешь. Что, если они не собираются тебя выпускать?


Это невозможно. У вас есть товар. Кроме того, у вас есть артиллерия, чтобы обеспечить его соблюдение. Если им нужен товар, они должны вернуться.


Ты начинаешь топать ногами и колотить себя по ребрам. Ты в чертовом морозильнике. Когда ты доберешься до Вилли, ты хорошенько его потреплешь.


Один из парней говорит, что они должны пробивать себе путь наружу, а кто-то дальше говорит, что это глупо, потому что они не только под землей, но и там морозильные камеры, и если вы разорвете одну из них, вас отравят газом.


Итак, вы забираетесь в свою кабину, заводите двигатель и включаете обогреватель, пока не услышите стук в окно. Это один из водителей. Он говорит, чтобы спасти всех от отравления угарным газом, они все должны сесть в одно такси и использовать только один обогреватель.


Ты говоришь "о'кей", и они все набиваются к тебе, четверо парней втискиваются в такси. Один из них начинает молиться. По часам, около 6 утра в грузовике заканчивается дизельное топливо, поэтому один из парней говорит, что пойдет за добавкой к другим грузовикам. Он не возвращается. В кабине становится холоднее, даже с телами, и трудно дышать. Вы разыгрываете спички, кому ехать к одному из других грузовиков за топливом. Вы проклинаете себя за то, что не заправились в начале, но тогда никто не ожидал, что пробудете там так долго. Парень, который припарковался рядом с вами, не успевает. Вы все скидываетесь на свои рубашки, так что на нем три летние рубашки.


Когда вы открываете дверь кабины, вы знаете, что он не справится, потому что вы практически можете сократить выбросы угарного газа. Вы выключаете фары, потому что при выключенном двигателе вам как можно больше нужен аккумулятор.


Вы остаетесь наедине с другим водителем, и около полудня, дрожа в такси без рубашки, он просит вас застрелить его. Вы говорите "нет", потому что на вашей душе и так достаточно грехов. Он умоляет. Он говорит, что сделает это сам, если ты этого не сделаешь.


Ты этого не делаешь, и он начинает плакать, и слезы застывают у него на лице. Ты ничего не чувствуешь. Если ты не покончишь с собой и не предложишь это Богу, возможно, он возьмет тебя на небеса или, по крайней мере, в чистилище. Ты всегда планировал загладить свою вину, и ты клянешься, что если ты выйдешь, то пойдешь по прямой.


И тогда ты весь онемеваешь. Тебе очень хочется спать, и ты удивляешься, почему ты всегда боялся смерти.


Так закончилась баллада о Винни Скале Палумбо.


О, замерзла до смерти. О, замерзла до смерти. Жарким августовским днем в Нью-Джерси.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Хрупкого молодого азиата звали Чиун, и Римо Уильямс наблюдал за ним с уважением.


Чиун стоял на комоде возле иллюминатора в каюте, держа в руке блокнот в спиральном переплете.


Он вырвал один лист бумаги, затем держал его на расстоянии вытянутой руки, как грязный подгузник, на полу.


Он разжал пальцы, выпустил бумагу и тихо сказал: "Уходи".


Бумага упала, шлепаясь из стороны в сторону. Когда она была в четырех футах от пола, она остановилась, вонзившись в кончики пальцев Римо.


Римо стянул кончиками пальцев разорванную бумагу и удостоился улыбки Чиуна. "Хорошо", - сказал старый азиат, и улыбка сморщила пергаментную текстуру его лица. "Теперь еще раз".


На этот раз Чиун слегка смял бумагу и поднялся на цыпочки, прежде чем отпустить ее и скомандовать "вперед". Бумага падала быстрее, с меньшим количеством движений из стороны в сторону. Оно упало прямо на пол и лежало там на нейлоновом ковре, как обвинение без ответа.


Чиун сердито уставился на Римо. "Почему?" спросил он.


Римо смеялся. "Я ничего не могу с этим поделать, Чиун. Ты выглядишь так чертовски глупо, стоя там. Я подумал, что ты выглядел бы потрясающе, если бы я напылил тебя золотом и поставил на каминную полку. Потом я не мог не рассмеяться. Люди так делают, ты знаешь ".


"Я хорошо осведомлен, - сказал Чиун своим резким, четким восточным тоном, - что человечество - единственный вид, который смеется. Человечество также единственный вид, который умирает от недостатка кондиционирования. Это может случиться с тобой, Римо, если ты не будешь практиковаться. Этот плавающий удар очень важен и очень полезен, но его нужно выполнять правильно ".


И в двадцатый раз за время круиза на борту "Атлантики" Римо услышал объяснение удара поплавком. Насколько его эффективность зависела от массы жертвы или предмета, по которому наносился удар. Что не было потери энергии между моментом, когда удар был снят с предохранителя, и ударом. Но что, если промахнуться мимо предмета, сила удара может легко вывихнуть плечо нападающего.


"Чиун, - сказал Римо, - я знаю семьдесят восемь различных ударов. Я знаю удары пальцами рук и ног, кистями, суставами, ступнями, локтями и коленями и даже тазовыми костями. На кой черт мне нужен еще один?"


"Потому что ты должен быть идеальным. В конце концов, разве ты не Шива-Разрушитель?" и Чиун захихикал, как это часто случалось с тех пор, как они вернулись из Китая с заданием президента, во время которого Римо считался реинкарнацией одного из индуистских богов, Чиун посмеивался над этим только в разговоре с Римо. Он больше ни с кем не смеялся по очень простой причине. Он поверил в эту историю. Римо Уильямс был Шивой-Разрушителем.


Но он также был учеником Чиуна, и теперь Чиун вырвал из блокнота еще один листок бумаги, поднял его над головой, отпустил и тихо позвал: "Вперед".


Бумага мягко опустилась, а затем это был уже не один лист бумаги, а два, разрезанные вдоль пополам отбивной рукой Римо Уильямса.


Это было бы очень впечатляющим зрелищем, если бы кто-нибудь это увидел. Но их каюты находились на самой верхней палубе "Атлантики". За стеклянной дверью и иллюминаторами палуба была отгорожена как частная веранда, и там было только море.


Под палубой, на которой находились их каюты, была другая палуба, а под ней еще одна палуба, а затем еще и еще, пока вы не оказывались в недрах корабля, и там больше не было иллюминаторов, потому что вы находились прямо у ватерлинии. Там тоже были каюты, только мебель была не из орехового дерева, а из стального с облупленной краской, а на полах не было ковра, а был только линолеум. А на корме корабля, в самой дешевой и скалистой каюте, которую могла предложить "Атлантика", находился доктор Гарольд В. Смит, глава CURE, один из нескольких самых могущественных людей в мире.


Он лежал в своей жесткой кровати, отчаянно пытаясь сфокусировать взгляд на точке на потолке, пока его желудок не пришел в норму. У него была теория, что если бы он мог каким-то образом зафиксировать взгляд на пятне, а затем двигаться, когда пятно двигалось, это уменьшило бы ощущение движения, и он мог бы выжить.


Но на такой глубине корабля движение - это не только раскачивание. Корабль также скользит из стороны в сторону. Затем он скользнул, и пятно переместилось влево. доктор Смит пошел правым бортом и продолжал двигаться правым бортом, пока не перевернулся на живот и отчаянно не потянулся к корзине для мусора.


Черт бы побрал этого Римо Уильямса. Иногда доктор Смит задавался вопросом, действительно ли победа в войне с преступностью стоила того, чтобы с ним мириться.


Доктор Смит связался с Римо в Нассау, где пришвартовался его круизный лайнер, и сказал Римо, что он должен немедленно вылететь обратно в Штаты для получения нового назначения. Римо отказался. Он сказал доктору Смиту, что прошел в финал танцевального конкурса на борту корабля и поэтому ему придется плыть обратно, иначе он упустит свой шанс на золотой кубок. Почему доктор Смит не слетал вниз и не поплыл обратно с ним, предположил Римо.


"Тогда у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить о новом задании", - сказал Римо.


"У меня нет времени путешествовать с тобой по всему миру", - сказал Смит.


"Тогда я не буду рассказывать тебе, что случилось с твоим старым приятелем Хопкинсом и его планом шантажа КЮРЕ. Однажды ты узнаешь об этом, когда получишь по почте секретное письмо с просьбой выплатить тебе сорок три миллиарда долларов единицами."


"Очень забавно", - сказал Смит. "Я знаю, что случилось с Хопкинсом. Я получил отчет".


"О, яйца. Ну, все равно спускайся, и я расскажу тебе, что я сделал с Говардом Хьюзом", - сказал Римо. Он настаивал, докучал и стал упрямым, и, наконец, после того, как он гарантировал, что достанет Смиту хорошую каюту, Смит согласился.


И вот теперь он был здесь, блюл свою молодость и свое будущее и с каждой минутой все больше ненавидел Римо Уильямса.


Но Гарольд В. Смит не добился того, чего добился, уклоняясь от исполнения служебных обязанностей. Его не назначили главой КЮРЕ, правительственного секретного агентства по борьбе с преступностью, потому что ему не хватало характера. Поэтому он медленно поднялся на ноги и, слегка пошатываясь, пересек комнату, чтобы достать из шкафа черный чемодан. Он был сделан из картона, и на нем не было дорожных наклеек. Затем, тщательно заперев за собой дверь, он начал подниматься на пять палуб к каютам Римо Уильямса.


Было уже больше трех часов ночи, и корабль погрузился в сон. Он никого не встретил ни на лестнице, ни в коридорах. Но Римо Уильямса не было в его комнате.


Палубы были более пустынны, чем коридоры сейчас. На палубах было сыро, с моря дул пронизывающий ветер, гнавший по кораблю тонкий туман и пробиравший до костей любого, кто там стоял.


Но Римо Уильямс не был холоден. Он внимательно осмотрел небольшую стену, которая отгораживала его личную часть палубы от остальной части корабля. В поле зрения никого не было, что и должно было быть.


Римо ощутил под руками тяжелую дубовую верхнюю часть палубных перил. Она была пяти дюймов в поперечнике, изогнутая и влажная от морского тумана. Римо скинул парусиновые тапочки и вскочил на поручень. Он постоял там мгновение, ненадежно балансируя, стоя прямо, на высоте семидесяти пяти футов над водой, впитывая в себя океанские волны и позволяя мышцам ног и нервам босых ступней улавливать жесткие ритмы покачивания судна. Затем он побежал, обогнул стену своей веранды; затем спустился по кораблю, балансируя на верхней части палубных перил. Корабль раскачивался, переворачивался и скользил из стороны в сторону, но Римо быстро бежал в своем собственном мире.


Он пробежал несколько шагов прямо вперед, одна нога за другой, его босые ступни так быстро оторвались от мокрых полированных перил, что не успели поскользнуться.


А затем в полном движении он поворачивал свое тело, пока не начинал скользить вбок, перекрещивая одну ногу перед другой, затем позади. На бегу он посмотрел на море и понял, почему у моряков было особое высокомерие, потому что здесь, вдали от суши, посреди чернильно-холодного моря, человек бросал вызов Богу, и только высокомерные могли добиться победы.


Римо добрался до кормы корабля и замедлил ход, чтобы убедиться, что никто не рискнул выйти на палубу. Когда он увидел, что все чисто, он прибавил скорость и продолжил мчаться вокруг дубовых перил, делая поворот и направляясь обратно к носу судна так быстро, как только мог двигаться. Он посмотрел вниз, на закрытый стеклом бассейн.


Обычно там сидел бы дородный мужчина с усами. Он был начальником пожарной охраны со Среднего Запада, полным громких мнений и невежества, и он просидел там почти весь день и всю ночь по пути вниз. Он назвал Чиуна "китайцем", когда подумал, что старик не слышит, но Римо услышал. Позже Римо видел, как он собирал чаевые, которые кто-то оставил на подносе официанта, и поэтому, когда возникла необходимость освободить каюту, чтобы освободить место для Гарольда В. Смита, у Римо был свой кандидат.


Шеф пожарной охраны Среднего Запада в один прекрасный день на пляже Парадайз-Айленд таинственным образом уснул. Он проспал под палящим летним солнцем четыре часа, а когда его разбудили, кожа уже покрылась волдырями. В больнице общего профиля Нассау его лечили от солнечного отравления и сильных ожогов и предупредили о том, что ему нельзя слишком долго находиться на солнце, затем решили оставить его для лечения и наблюдения, после того как он сказал, что был нокаутирован прикосновением к плечу крепкого молодого человека с глубокими карими глазами.


Римо ухмыльнулся, проходя мимо пустого стула, и подумал про себя, что если начальник пожарной охраны давал плохие чаевые, то Смит был еще хуже. Официанты ничего не выиграли от подмены.


Римо бесшумно прошел по одной из стальных перекладин, которые поддерживали изогнутую пластиковую крышу бассейна, затем вернулся на левый борт корабля. Он пробежал еще несколько шагов, быстро скользнул за барьер, отделяющий общественную палубу от его личной веранды, и бесшумно приземлился на палубе перед своей каютой.


Он сунул ноги обратно в тапочки и вошел в каюту через раздвижную стеклянную дверь.


Смит сидел на диване, а Чиун стоял на коленях позади него, нажимая опытными пальцами на сгустки нервов по бокам шеи Смита.


"Спасибо, Чиун", - сказал Смит, отстраняясь, когда вошел Римо.


"Морская болезнь, да?", - сказал Римо.


"Никогда. Я провел в море больше времени, чем ты в трезвом виде", - фыркнул Смит. "Вышел на вечернюю прогулку?"


"Можно и так сказать", - сказал Римо, а затем, поскольку он хотел быть жестоким к этому человеку, который приносил ему бесчеловечные миссии и поручения, он сказал: "Хопкинс сразу понял, что это ты. Как только я сказал "дешево ", он понял ".


"Да, да. Что ж, этого достаточно", - сказал Смит. Он закатил глаза в сторону Чиуна, который, несмотря на свои смертоносные навыки и несмотря на свою любовь к Римо, на самом деле не знал, что такое лекарство и что оно делает, и довольствовался лишь тем, что Римо отправляли на смертельные задания и что это была его работа - следить за тем, чтобы Римо соответствовал поставленной задаче.


Чиун откинулся на спинку дивана, легко соскользнув в позу лотоса и закрыв глаза. Смит встал и открыл свой чемодан. Он сунул руку внутрь, достал блестящий бумажный пакет и протянул его Римо.


"Ты знаешь, что это такое?"


"Конечно, это лекарство. Героин", - сказал Римо, беря пакет в руки.


"Ты знаешь, что люди убили бы меня за это?"


"Милая, есть люди, которые убьют тебя просто ради удовольствия", - сказал Римо.


"Будь серьезен, ладно?" Сказал Смит.


Не обращая внимания на слабый протест Римо, что он говорит серьезно, Смит продолжил: "Прямо сейчас это наша проблема. "Каждый год нелегальные торговцы наркотиками в Соединенных Штатах продают около восьми тонн героина. Большая часть трафика контролируется мафией. Они выращивают мак в Турции, перерабатывают его во Франции или Южной Америке и контрабандой ввозят в страну. Министерство финансов тормозит их. Это их беспокоит. Иногда это приводит к крупному аресту. Но крупный арест - это полный чемодан, может быть, пятьдесят фунтов. И во всей стране мы тратим, может быть, шестнадцать тысяч фунтов в год. На улице это стоит более полутора миллиардов долларов ".


"И что? Наймите больше людей для Министерства финансов", - сказал Римо.


"Мы пытались это сделать. Все было подстроено. И люди из Казначейства были убиты. Товар попал внутрь, Римо. Мы не говорим о полных чемоданах. Мы говорим о четырех грузовиках. Может быть, пятьдесят тонн. Героина хватит, чтобы снабжать нелегальный рынок в течение шести лет. Героина на десять миллиардов долларов!


"А когда мафия вытеснит мелких дилеров, - сказал Смит, - это может стоить вдвое больше".


Римо еще раз посмотрел на перламутровый конверт в своей руке, а затем бросил его обратно в открытый чемодан Смита.


"Что ты хочешь, чтобы я сделал?", - он пожал плечами.


"Вы знаете, где находится Хадсон, штат Нью-Джерси, не так ли? Вы из этого района, не так ли?" - спросил Смит.


"Я из Ньюарка. По сравнению с Ньюарком Хадсон похож на Беверли-Хиллз", - сказал Римо.


"Ну, героин где-то в Гудзоне. Его выгрузили там с корабля. Сотрудники казначейства были убиты, следуя за грузовиками, которые его перевозили. И теперь грузовики с героином находятся где-то в городе, и мы не можем их найти ".


"Откуда ты знаешь, что они все еще там? Знаешь, они могут быть в Питтсбурге".


"Грузовики все еще в Гудзоне. Последнюю неделю мы отслеживали каждое транспортное средство, выезжающее из города. Специальный детектор клубней, разработанный департаментом сельского хозяйства. Один из наших парней адаптировал его, и теперь он работает и как датчик героина. Ничего серьезного из города не ушло ".


"Я никогда не слышал о подобном устройстве", - сказал Римо.


"Как и наше правительство. Мы держали это в секрете. Если мы дадим им знать об этом, через две недели эти чертовы планы по этому поводу появятся в Scientific American, и у мафии будет защита для этого, прежде чем мы даже получим шанс им воспользоваться ".


"Тогда почему бы тебе просто не подождать, пока твой дурацкий детектор клубней не найдет это?", - сказал Римо.


"Потому что, если мы дадим им время, они могут забрать это у всех, и мы никогда не сможем это отследить. Мы хотим найти это до того, как оно попадет в оборот по частям".


"Ладно, - сказал Римо, - кого ты хочешь, чтобы я ударил?"


"Я не знаю. Может быть, никто".


"Это не очередная из тех информационных штучек, не так ли?" - спросил Римо. "Каждый раз, когда я ввязываюсь в одну из них, меня чуть не убивают".


"Не информация", - сказал Смит. "Я хочу, чтобы ты вошел и начал шуметь. Пусть тот, у кого есть наркотики, придет за тобой. Затем выясни, где героин, и уничтожь его. И если кто-нибудь встанет у тебя на пути, уничтожь его. Уничтожь весь проклятый город, если потребуется ".


Римо не видел Смита таким взвинченным с тех пор, как Римо в последний раз заполнял расходный чек.


Смит снова подошел к чемодану. Он достал фотографию. "Это наркоман, Римо. Вот что эти ублюдки с ними делают".


Римо сделал снимок. На нем была обнаженная девушка, возможно, подросткового возраста. Но ее глаза были пустыми и смотрели с болью, а кожа опухла, покрылась язвами и почернела. В правом верхнем углу фотографии были крупным планом вставлены ее руки, и не осталось четкого места, в которое можно было бы ввести шприц для подкожных инъекций.


"Та девушка теперь мертва", - сказал Смит. "Некоторым из них не так повезло".


Он забрал фотографию и положил ее обратно в свой чемодан. Он снова заговорил, теперь спокойнее. "Хадсон - главный пункт въезда. Мы должны думать, что там используются значительные политические рычаги для защиты импорта героина. Полицейские нечестны.


Политики нечестны. Мафия правит городом. Но она зажата, и мы многого не знаем. Мы думаем, что лидера зовут Верильо. Или Гассо. Или Палумбо. Мы просто не знаем ".


"Каким будет мое прикрытие?"


"Ты Римо Барри. У вас с Чиуном квартира в Нью-Йорке. Ты штатный автор журнала Intelligentsia Annual. Не беспокойся об этом, мы только что купили журнал. Это было самое дешевое, что мы могли достать. Приди как журналист и покопайся во всем ".


"Предположим, я откажусь от задания?" Спросил Римо.


"Римо, пожалуйста", - сказал Смит. Это был первый раз за все годы, когда Смит сказал ему "пожалуйста".


Римо просто кивнул. Смит снова полез в чемодан и вытащил толстый отчет, отпечатанный на машинке. "Здесь все данные, все факты, все имена. Просмотрите его. Запомни это. Затем выброси. У тебя развязаны руки, чтобы делать все, что ты хочешь. Пожалуйста, только делай это быстро ".


Это было второе "пожалуйста", и Римо не пытался придумать, что бы такого умного сказать. Он снова кивнул, Смит закрыл чемодан и направился к двери. Не говоря ни слова, он вышел. Он был рад, что не счел нужным говорить Римо, что одной из наркоманок, которой еще не посчастливилось умереть, была родная дочь Смита.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Доминику Верильо не подошли бы хорошие итальянские рестораны. Не подошли бы ни его обширное поместье в Кенсико, штат Нью-Йорк, ни его трехэтажный дом в стиле английских тюдоров в Хадсоне, штат Нью-Джерси. Дома в Палм-Бич тоже не было. За всеми ними наблюдали. Или установили жучки. Маленькие электронные устройства, которые так соответствовали характеру Америки. Аккуратные. Чистые. Техничные. Бесстрастные. И вы не знали, что они не работают, пока не стало слишком поздно.


Но они сработали достаточно хорошо, чтобы Доминик Верильо даже не обсуждал крупные дела в своем офисе. Недостаточно хорошо, чтобы остановить его или даже помешать ему, как только он узнает о них. Но достаточно, чтобы хорошие рестораны, его загородное поместье, его трехэтажный дом или его дом в Палм-Бич были заняты чем-то действительно важным. Недостатком электронного наблюдения было время. Со временем федералы, полиция штата - даже ваше кредитное агентство - могут установить жучки в любом месте, которое вы могли бы построить, купить или арендовать. Со временем.


Но что, если бы вы не дали времени? Если бы вы в течение десяти минут вели свои настоящие дела на новом месте, вы были бы в такой же безопасности, как если бы ошибка никогда не была изобретена.


Итак, в тот ясный день, когда деревья центральной аллеи на Парк-авеню и 81-й улице в Нью-Йорке все еще сияли своей летней зеленью, на восточную сторону улицы начали прибывать такси, останавливаясь одно за другим, высаживая своих пассажиров, которыми неизменно были мужчина средних лет в сопровождении двух молодых людей. Все время с 14:05 до 14:10 небольшая толпа была поглощена поклонами, целованием рук и кивками, пока Доминик Верильо, в черном деловом костюме, белой рубашке и черном галстуке, не сказал:


"Ничего подобного. Не сейчас. Не сейчас".


И поскольку большая часть поцелуев рук и поклонов была адресована ему, это остановило это. Подъехало пять арендованных лимузинов, арендованных за десять минут до этого в пяти разных местах, и группа людей быстро заполнила их.


Доминик Верильо был в переднем лимузине. Это был автомобиль чести, и поэтому с ним также был Пьетро Скубичи, приятный на вид седовласый мужчина из Нью-Йорка в готовом костюме и белой рубашке с поднятым воротником, потому что его жена, которой сейчас семьдесят два года, видела не так хорошо, как раньше.


Пьетро Скубичи был Капо мафиозо в Нью-Йорке и в течение полутора дней мог, если бы пожелал, предъявить восемьдесят два миллиона долларов наличными в бумажных пакетах. Однако в свернутом коричневом бумажном пакете, который он теперь держал на коленях, были жареные перцы на случай, если Доминик Верильо собирался провести встречу в ресторане. Скубичи не любил платить за цены в ресторанах Нью-Йорка, потому что "они все время растут". То, что он был в какой-то степени ответственен за это, не обсуждалось. Это были поступающие деньги. Расплачиваясь, деньги уходили. Он принес свои перцы.


Рядом с ним на заднем сиденье сидел Франсиско Сальваторе, моложе Скубиши, чуть за сорок, в костюме от Пьера Кардена, стильные плавные линии которого, казалось, не могли помяться. У него были скульптурно уложенные волосы, ухоженные ногти и глубокое загорелое лицо. У него были белые, ровные и безупречные зубы, и ему часто говорили, что он мог бы стать киноактером, если бы захотел. Однако он не хотел, потому что в его возрасте зарабатывать то, что зарабатывали Рок Хадсон или Джон Уэйн, означало бы урезать зарплату.


У него не было денег, потому что даже наличные изменили бы облик его костюма. Когда пожилой Скубичи повернулся, чтобы заговорить с ним, он случайно задел засаленным пакетом трикотажную ткань брюк Сальваторе. Если бы осталось темное пятно. Сальваторе притворился, что не заметил этого. Позже, на обратном пути в Лос-Анджелес, он тихо проклинал себя, пока костюм не был снят с него и выброшен в мусорное ведро.


Справа от Скубичи был Филемено Палмуччи - или Толстый О'Брайен - кусок головы, посаженный на изгиб шеи и расширяющийся оттуда к бедрам. Холмик был увенчан серой фетровой шляпой, на полразмера меньше. Толстяк О'Брайен никогда не улыбался и просто смотрел прямо перед собой, как будто намеревался переваривать свои внутренности. Он был из Бостона.


Впереди, конечно же, был дон Доминик Верильо, который созвал их всех вместе. Он стоял вполоборота, лицом к заднему сиденью, и был вежлив и сердечен. Его лицо могло бы украсить обложку журнала BUSINESS MANAGEMENT, но в его речи было больше эмоций, а жесты были более человечными, в отличие от трупоподобных выражений американского руководства высшего уровня.


"Я так понимаю, вы в добром здравии", - сказал Доминик Верильо, улыбаясь.


"Хорошо", - сказал Пьетро Скубичи, который имел право ответить первым. "Жена тоже хороша, хотя сейчас она не слишком хороша".


"Мне жаль это слышать, Пьетро".


"Жизнь есть жизнь, дон Доминик", - сказал Скубичи. "Она начинается слепой и слабой и заканчивается слепой и слабой. Не я создавал жизнь".


"Вы бы сделали это лучше, дон Пьетро", - сказал Франциско Сальваторе, демонстрируя белые зубы.


"Франциско. Бог создал жизнь. Никто не делает ее лучше. Также никто не делает ее хуже", - сказал Пьетро Скубичи. Каким-то образом жир от его жареных перцев, казалось, никогда не пачкал его темный костюм.


"А ты?" - обратился Верильо к Франсиско Сальваторе.


"У меня все хорошо, спасибо вам, дон Доминик. У моей жены все хорошо. У моих детей все хорошо. Это хорошая жизнь на солнце. Вы должны как-нибудь навестить нас".


"Я так и сделаю", - сказал Доминик Верильо. "Я так и сделаю".


"Я тоже в порядке, дон Доминик", - сказал толстяк О'Брайен.


"Это хорошо. Здоровье важнее всего. У нас здесь, в столичном районе Нью-Йорка, хорошая погода. Из хорошей погоды получается хорошее вино, как говорится".


"Хорошее вино тоже делает хорошую погоду", - сказал Пьетро Скубичи и улыбнулся. Все улыбнулись вместе с ним.


И так это продолжалось в караване арендованных лимузинов. Здоровье, погода, семья. Большая дискуссия об инновациях разгорелась, когда Гульельмо Марконне, или Эпплз Доннелли, как его время от времени называли, сказал Витторио Палеллио, что "в Майами-Бич хорошего стейка не найдешь". Они ехали в четвертой машине спереди. Гульельмо Марконне был из Дулута, а Витторио Палеллио - из Майами-Бич.


"У нас отличные стейки", - сказал Витторио Палеллио. "Может быть, вы искали не в тех местах".


"Я искал в нужных местах, дон Витторио".


"Ты смотрел не в тех местах, Гульельмо".


"Я заглянул в Бока-дель-Соль".


"В Бока-дель-Соль не готовят хороших стейков".


"Я заглянул - как называется то место, которое похоже на магазин дешевой мебели?"


"Это весь город, Гульельмо".


"Там я тоже не получил хорошего стейка. И в Бока-дель-Соль я не получил хорошего".


"В Бока-дель-Соль не готовят хороших стейков, Гульельмо".


"Я знаю это. У меня там плохой стейк".


Итак, небольшая беседа состоялась между представителями Далласа и Нового Орлеана, Чикаго и Рочестера, Портленда и Канзас-Сити, Кливленда и Коламбуса, Цинциннати, Луисвилля, Денвера, Финикса, Норфолка, Чарльстона, Лас-Вегаса, Сан-Франциско, Филадельфии и Уилинга.


В центр города отправился караван, который, поскольку арендованные лимузины были разного цвета, не был похож на караван. Только Дон Доминик Верильо знал пункт назначения, и время от времени он приказывал водителю повернуть туда и сюда, всегда соблюдая осторожность, чтобы не потерять машины позади. Наконец, перед небольшим художественным магазином в Гринвич-Виллидж дон Доминик Верильо дал знак своему водителю остановиться.


Он выскочил, открыв дверь Пьетро Скубичи, Франсиско Сальваторе и Толстяку О'Брайену, сказав: "Нет времени на формальности. Нет времени".


Водитель, Вилли, Сантехник Палумбо, тоже выскочил и, проверив пачку банкнот в кармане, побежал в маленький художественный магазин, где были выставлены платья и картины.


Почти сразу, как он открыл дверь, он сказал: "Здесь есть сцена с клубникой, которую я хочу купить за 5000 долларов".


"В заднюю комнату", - сказал дон Доминик Верильо своим гостям. "Просто идите в заднюю комнату".


Каждой остановившейся машине он говорил: "Задняя комната. Задняя комната".


Не прошло и сорока пяти секунд, как он последовал за последним мужчиной в художественный магазин, вывеска над которым гласила "Ева Флинн".


Привлекательный владелец все еще разговаривал с Вилли, водопроводчиком. "О, мой дорогой", - сказала она. "Так много людей одновременно. Это замечательно. Я всегда знала, что это произойдет именно так ".


Ее огненно-рыжие волосы взметнулись, когда она откинула голову назад и уперлась рукой в вытянутое бедро, одетое в забрызганные краской синие джинсы.


"Этот кувшин здесь, у двери", - сказал Вилли, Водопроводчик. "Прямо здесь. Это первое. Вот деньги. Но сначала я хочу знать, наблюдатель Моди . . . моди . . . Как это называется, модерация ".


"Мотивация", - сказала женщина.


"Да. Что это такое и как ты думаешь о себе в отношении, скажем, Goggin".


"Гоген?"


"Да. Он".


"Я рада, что вы спросили", - сказала женщина, нервно мотнув головой в сторону толпы, которая только что прошла мимо нее, направляясь в заднюю комнату, где проходили ее уличные сцены Парижа. "Но ты не думаешь, что я должен им помочь?"


"Нет", - сказал водитель. "Они просто смотрят. Я хочу, чтобы этот питчер был здесь, а ты позаботишься обо мне".


"Конечно. Вы знаете, у меня есть признание. Вы мои первые клиенты. Все так неожиданно ". Она указала на заднюю часть. "Они банкиры?"


"Они из американской "Киванис Интернэшнл"".


"Забавно. Я так не думал. Они казались слишком вежливыми для этого. Ну, теперь вы видите, Гоген видел жизнь, Гоген видел цвет по-другому . . . . " и рыжеволосая художница пустилась в свои объяснения цвета как формы искусства, а Вилли-Сантехник кивнул и мысленно повторил еще четыре своих вопроса. Он использовал бы их, если бы она замедлилась. Ему не пришлось бы их использовать.


В задней комнате дон Доминик Верильо поднял руки, призывая к тишине и показывая, что формальности сбора должны быть отброшены. Он стоял перед темно-зелено-синим изображением ночного парка.


"В прошлом году, когда я посетил вас, я сказал вам всем по отдельности, что наркотики стали серьезной проблемой. Я сказал вам, что мелкие независимые дилеры по всей Америке импортировали и продавали героин. Многие из ваших людей были вовлечены в это. Многие из ваших людей были больше вовлечены в торговлю героином, чем в работу на вас. Многие из ваших собственных людей теряли уважение к вам, потому что они могли продавать товар по более выгодной цене.


"Что бы вы могли купить? Чемодан с этим товаром. Ни у кого из вас никогда не было полного багажника. Качество было ненадежным. Люди продавали вам сахар. Песок. Разрыхлитель для выпечки. Нарезка продуктов стрихнином. Когда получалось чистое вещество, у людей начиналась передозировка. Чтобы получить деньги за свои привычки, наркоманы грабили без разбора. Больше преступлений. Больше полиции. Больше полиции означало, что вам нужно было предоставлять большие площадки, и это было только тогда, когда вы могли заставить их принимать мордидо, откупные. Эта героиновая дрянь убьет нас так же точно, как если бы мы кололись сами ".


Комнату наполнило ворчание согласия. Несколько мужчин нервно выглянули за дверь. Они были в пределах слышимости владельца магазина.


"Не беспокойся о ней", - сказал Дон Доминик.


"Она может слышать", - сказал толстяк О'Брайен.


"Она в своем собственном мире. У такой хорошей артистки кайф другого рода. Мы здесь, чтобы поговорить о лошадях. Когда в прошлом году я рассказывал вам о своих планах в ваших предположительно безопасных офисах и домах, прошло меньше недели, прежде чем об этом стало известно там, где мы не хотели, чтобы это стало известно. Теперь я сказал вам, что собираюсь привезти тонны этого товара. Вы выразили сомнения. Что ж, я готов выполнять заказы ".


"Вы хотите сказать, что это действительно происходит?" - спросил Франциско Сальваторе.


"Готово", - сказал дон Доминик Верильо. "Сорок семь тонн. Он чист на 98 процентов, и мы собираемся поставлять его в таблетках, которые могут расщеплять наркоманы, и в бутылочках с сывороткой, которые выглядят так, будто могут быть лекарством. Мы сможем продавать эту дрянь так дешево, что они смогут курить ее, как во Вьетнаме.


"Вы сможете выжать из этого рынка все соки, и когда вы очистите его от независимых, вы сможете поднять его потолок. Вы будете владеть целыми городами. Я имею в виду, владеть ими. Америка может попрощаться с перламутровым конвертом ".


"Дон Доминик. Дон Доминик. Дон Доминик", - кричали капо. Ретро Скубичи поцеловал руку Доминику Верильо, но дон Доминик знал, что это скорее повод поторговаться за оптовые цены, чем знак уважения.


"И никто из вас этого не знал, не так ли? Сорок семь тонн, и никто из вас этого не знал. Теперь скажите мне, о ком стоит беспокоиться, чтобы подслушать, а о ком не стоит беспокоиться. Скажи мне, что такое безопасное место, а что нет. Я выполню твои приказы сейчас, один раз, и мы встретимся снова через шесть месяцев для получения новых заказов. Таким же образом ".


"У вас, должно быть, большая порция", - сказал Пьетро Скубичи, который первым сделал заказ.


"У меня есть лучшее решение, которое вы можете получить. Лучше не бывает", - сказал Дон Доминик.


И. Скубичи заказал тонну для Нью-Йорка. Семьсот фунтов предназначались Лос-Анджелесу, 200 фунтов - Бостону, 600 фунтов - Детройту, 300 фунтов - Далласу и еще 300 фунтов - Новому Орлеану, 700 фунтов - Филадельфии и тонна - Чикаго. Кливленд хотел 300 фунтов, Колумбус - 100, Цинциннати - 100. Сан-Франциско заказал 200 фунтов, как и Канзас-Сити. По пятьдесят фунтов каждому заказали Денвер, Финикс, Норфолк и Роли, а также Чарльстон, Лас-Вегас и Уилинг.


Дон Доминик Верильо мысленно подсчитал это. Более восьми тысяч фунтов, более четырех тонн. Этого было примерно шестимесячным запасом для всей нации. Он был удовлетворен. Заказы будут расти в размерах по мере того, как он докажет свою способность выполнять.


"Мы доставим его вам", - сказал он. "И на нем будут этикетки ваших местных аптек. Вы не сможете отличить вещество от аспирина, пенициллина или порошка зейдлица. Джентльмены, это серьезное исправление ". Он улыбнулся, как и подобает человеку, который только что продал товаров на 160 миллионов долларов людям, которые перепродали бы их за 800 миллионов долларов.


"Дон Доминик, дон Доминик, Дон Доминик", - снова раздались голоса, и дон Доминик Верильо удостоился лести. Он стоял в дверях и прощался с каждым лично, когда они выходили перед магазином, а затем на улицу, где ждали машины. Художник едва поднял глаза.


Скубичи уходил последним.


"Пьетро", - сказал дон Доминик. "Я любил тебя как отца. Я даю тебе, с величайшим уважением, один совет".


"Семья Скубичи всегда прислушивается к советам дона Доминика Верильо".


"Как я говорил другим, если вы сначала не будете продавать дорого, вы сможете установить свой контроль. Я говорю это для вашего же блага".


"Это хороший совет, если будет вторая партия".


"Есть ли что-то, что заставляет тебя верить, что этого не будет?"


"Я старик, дон Доминик. Кто знает, доживу ли я до второй отправки?"


"Это не то, что тебя беспокоит", - сказал Верильо.


"Если я скажу тебе, что вызывает у меня беспокойство, ты засмеешься. Как смеюсь я. Я думаю, это не стоит твоих ушей".


"Все, что ты скажешь, стоит моих ушей".


Старик медленно кивнул. "Моя Анджела, она верит в звезды. Звезды это-звезды то. Она играет в свои игры. Я слушаю. Ты знаешь, как она сказала, что ты собираешься жениться. И ты сделал. И как умерла твоя жена. И, да благословлю я ее память, она сделала. Ты знаешь, как она говорит, что ты капо всех капо. И ты есть. Может быть, это несчастный случай. Она также сказала, что у тебя прекрасная дочь и у тебя нет детей, так что ты знаешь, что говорят звезды?"


Хватка Дона Доминика на плечах старика усилилась. Но как только хватка усилилась, он взял себя в руки и ослабил хватку.


"Что ж", - продолжил Пьетро Скубичи, перекатывая в пальцах пакетик с жирным перцем. "На этот раз она вышла сумасшедшей. Я говорил вам в прошлом году, что эта штука, возможно, не самая лучшая. Но я соглашаюсь ".


"Да?" - сказал Верильо.


"Ты знаешь, как Анджела говорит, что этот день не тот и нужно ждать, и она говорит ждать вечно, так что ты вообще не жди. Но я соглашаюсь, потому что звезды есть звезды, а бизнес есть бизнес. Но на этот раз Анджела напугана. Она говорит ... ты должен пообещать не смеяться. Она говорит, что ты идешь против бога ".


Дон Доминик не смог сдержать смех и, хохоча, извинился.


"Видишь, это ерунда", - сказал Пьетро.


"Расскажи мне об этом боге".


"Ну, это не похоже на бога, на святого. Это как Бог из старых времен".


"Зевс. Юпитер. Аполлон?"


"Как по-китайски", - сказал Скубичи. "Безумная вещь. Анджела отсылает к одной пожилой леди в Гринвич-Виллидж, потому что звезды Анджела не умеет читать. И возвращается еще большее замешательство. Какое слово используют евреи, когда оплакивают своих мертвых. Сидят на ящиках, не бреются и все такое?"


"Шива", - сказал Верильо.


"Ага. Это он. Только звучит как рукав".


"Шива? Что ж, я буду начеку в поисках любых восточных богов", - сказал Верильо.


Пьетро Скубичи улыбнулся и пожал плечами. "Я говорю вам, что это безумие. Просто иногда Анджела . . . . " и его голос затих, когда двое мужчин вышли из магазина вместе, а Вилли, Сантехник, совершил свою покупку на пять тысяч долларов.


В ту ночь дон Доминик Верильо сделал мысленную заметку поискать бога Шиву в энциклопедии.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Римо Уильямс ждал в спокойной приемной Доминика Верильо, председателя Совета действий Хадсона, и постукивал блокнотом у него на колене. Через одно окно он мог видеть смутные очертания нью-йоркских небоскребов, уходящих ввысь в полуденный смог из угарного газа и фабричных отходов. Через окно напротив него, через просторную, обшитую панелями комнату, он мог видеть Ньюарк, далекое пятно зданий, которые, казалось, сливались вместе в конгломерат отчаяния, но о котором он вспоминал с теплотой.


И он был в Гудзоне, на участке суши между ними, разделенном реками Гудзон и Хакенсак, на открытии Америки. В комнате слегка пахло осиновой сосной, а привлекательная, консервативно одетая женщина за своим столом листала очень толстую и довольно старую книгу.


На стене висела картина с изображением клубники, о которой Римо не знал, что она была куплена накануне за пять тысяч долларов, но если бы ему сказали об этом, он бы поверил. У художника было видение за пределами видимости, контроль за пределами гениальности.


План Римо был прост, как и большинство надвигающихся катастроф, думал он. Он сделает свое присутствие известным в городе. Он будет раздражать, запугивать и оскорблять. Кто-нибудь придет к нему. И что кто-нибудь проговорится. Это был простой процесс. В отличие от киноактеров, люди - храбрые люди и трусливые люди - рассказали бы что угодно, чтобы остановить боль. Таинственная техника допроса русских состояла в нанесении ударов людям; Генрих 8-й приказывал избивать их палками; Чингисхан приказывал избивать их ногами.


Только умственно отсталые Голливуд и Гитлер сочли необходимым использовать раскаленные угли, измельчители органов и средства для снятия кожуры. Профессионалы просто поражают.


И если никто не придет за ним, Римо пойдет за ними. Он начнет с наиболее вероятного кандидата - шефа полиции Брайана Дугана, человека остроумного и теплого, а также вора. По словам КЮРЕ, он заплатил 80 000 долларов за свою работу при предыдущей администрации. Человек не платил столько за то, чтобы навести закон и порядок в городе. И если бы у Дугана не было главной роли, то это был бы Верильо, или Гассо, или Палумбо, или мэр, или местный редактор, или любой из людей, чьи имена назвал ему Смит.


Но это была вторая фаза. Это была первая фаза - интервью и раздражение. И первым в списке был Верильо, который, по словам Кюре, был либо главарем мафии Хадсона и, возможно, всей нации, либо просто невольным жертвой интересов мафии.


Это было что-то вроде сообщения немецкому генеральному штабу о том, что союзники собираются высадиться в Нормандии 6 июня 1944 года. У них были точные время и место. К счастью, у них также было тридцать девять других точных времен и мест, начиная от Норвегии до Балкан и с 1943 по 1946 год. Вот и все, что касается разведданных.


"Я понял это", - сказал секретарь. "Я понял это".


Римо улыбнулся. "Понял что?"


"Шива. Я ищу Шиву". Она начала читать: "Шива. Один из трех главных богов индуизма, также известный как разрушитель". Она подняла глаза.


Римо определенно заинтересовался. Он слышал это слово раньше. "Я слышал, что его тоже называли разрушителем миров". Он произнес медленно, по памяти: "Я - Шива . . . ." но он не мог вспомнить остальную часть этого.


Как только он это сказал, дверь открылась, и бизнесмен с решительным лицом высунул голову из внутреннего офиса.


"Джоан, могу я поговорить с тобой минутку, пожалуйста? О, привет. Вы, должно быть, автор журнала. Я буду у вас через минуту".


"У меня есть для вас Шива прямо здесь", - сказала секретарша.


"Разрушитель миров, я Шива", - сказал Римо. "Что?" - спросил Верильо, его глаза расширились. "Я пытался вспомнить цитату. Теперь она у меня есть. Я создан Шивой-Разрушителем; смерть, разрушительница миров".


"Ты Шива?" - торжественно спросил Верильо. Римо рассмеялся. "Я? Нет. Я Римо Барри. Я журналист, с которым ты разговаривал прошлой ночью".


"О, хорошо. Буду у вас через минуту. Джоан?" Римо наблюдал, как секретарша взяла блокнот и карандаш и исчезла в кабинете. Через пять минут его впустили в офис, и он притворился, что записывает консервированную кукурузу, которой Верильо извергал. Хадсон столкнулся с проблемами всех других городов: убегающей промышленностью, ростом преступности и благосостояния и, конечно же, отсутствием надежды. Но Верильо видел в Хадсоне большую надежду. Он смотрел "Большую надежду" почти полчаса, затем пригласил Римо на ланч в казино на озере.


Он увидел надежду в запеченных фаршированных моллюсках и телятине по-голштински. Когда Римо заказал рис, просто рис, он очень заинтересовался. Почему Римо заказал только рис? Это был восточный обычай? Особая диета? Что это было?


"Вы бы поверили, что я люблю рис, мистер Верильо?"


"Нет", - сказал Доминик Верильо.


"Ты приобретаешь к этому вкус".


"Но когда ты начал это есть, тебе это не понравилось, верно?"


"Мне это не особенно понравилось".


"Тогда почему ты начал?"


"Почему ты начал есть запеченных фаршированных моллюсков?"


"Потому что я любил их".


Римо улыбнулся, а Верильо рассмеялся.


Римо пожал плечами: "Что я могу сказать, кроме того, что ты мафиози?"


Верильо расхохотался. "Вы знаете, если бы это не было так смешно, это было бы серьезно. Я думаю, что итальянское сообщество в целом страдает из-за жадности нескольких мужчин итальянского происхождения. Врачи, адвокаты, дантисты, профессора, продавцы, трудолюбивые люди вроде меня. Я искренне верю, что всякий раз, когда у ФБР появляется нераскрытое преступление, они арестовывают первого итальянца, который попадает им в руки. Я искренне верю в это. Вы итальянец, то есть итальянского происхождения?"


"Возможно, я. Я не знаю. Я вырос в сиротском приюте".


"Где?"


"Я бы предпочел не вдаваться в это. Не слишком приятно не знать, кто твои мать и отец, даже не знать о своей родословной".


"Может быть, это что-то восточное? Какое-то восточное?"


"Я так не думаю. Я полагаю, что Средиземноморье на юге до Германии на севере, от Ирландии на западе до Сибири на востоке. Это своего рода незнание, не так ли?"


"Ты католик?" - Спросил Верильо.


"Ты торгуешь героином?"


На этот раз Верильо не засмеялся. "Я думаю, это оскорбительно. Итак, что вы имели в виду?"


"Я пытаюсь выяснить, состоишь ли ты в мафии и приторговываешь ли героином".


"Это слишком оскорбительно", - сказал Верильо и бросил салфетку в яйцо поверх телятины, одарил Римо ненавидящим взглядом и ушел. Вот и все для Верильо, подумал Римо. Одно посаженное семя.


Начальника полиции Брайана Дугана было не подколоть. Он оставил пятнадцать упоминаний о своем положении в католической церкви, Малой лиге, программе "Почистить-покрасить-привести в порядок" и связях с общественностью. Он очень гордился своей программой по связям с общественностью.


"Мы учим нашу полицию, как лучше с ними обращаться".


Шеф полиции Брайан Дуган сидел за своим столом с портретом Франклина Делано Рузвельта позади него. Это был стол, заваленный трофеями, статуэтками-пресс-папье и американским флагом на маленькой подставке. Изображение Рузвельта потеряло свои краски с течением десятилетий.


"Кто это "они"?" Спросил Римо.


"Ну, ты знаешь. Они. Городские проблемы".


"Я не знаю", - сказал Римо и нарисовал карандашом закорючки в своем блокноте. Он скрестил ноги.


"Ты знаешь. Цветные. Чернокожие. Афроамериканцы".


"Они?"


"Да. Они", - гордо сказал шеф, его красное лицо сияло, ясные голубые глаза мерцали, веснушчатые руки нервно поигрывали сами с собой.


"Я слышал, ваш город становится героиновой столицей страны". Римо наблюдал за голубыми глазами. Они не били.


"Героин - это проблема", - сказал шеф. "Растущая национальная проблема".


"Какая у тебя доля?"


"Что?"


"Какая у тебя доля? Твои грабли?" Тон был небрежным. Шеф не был. Он устремил на Римо пристальный взгляд голубых глаз, его поза излучала целостность, подбородок демонстрировал мужество. Его губы сжались.


"Вы обвиняете меня в причастности к торговле наркотиками?"


Тон был почти идентичен тону бывшего шефа Римо, когда тот был патрульным в Ньюарке и выписывал билеты на патрульную машину, отправленную за рождественской выпивкой для шефа.


"Кто-то же должен прикрывать наркотрафик", - сказал Римо.


"Вы обвиняете меня?" - потребовал ответа шеф.


"Если обувь подойдет, шеф".


"Убирайся отсюда".


Римо не двигался.


"Это интервью подходит к концу", - сказал шеф. "И я хотел бы предупредить вас, что существуют законы против клеветы".


"Только если вы напечатаете неправду", - сказал Римо и улыбнулся. Затем он встал и ушел. Посеяно еще одно семя.


Он вышел из офиса, мимо лейтенанта, который выполнял обязанности клерка-машинистки, вышел в коридор и стал ждать лифта в особой затхлости, которая могла исходить только в полицейском участке. Он мимоходом подумал, была бы нужна его работа, если бы полицейские управления были лучше. Но как они могли бы быть лучше? Они не набирали людей с Марса. Нет, полиция любого города отражала мораль этого города. Не лучше, не хуже. Для получения взятки потребовались двое.


Дверь лифта открылась, и вошел Римо. Это был большой лифт, размером с маленькую кухню, очевидно, ему было добрых четверть века. Он нажал на главный этаж.


Металлическая дверь, похожая на бронзу, закрылась почти мучительно медленно. С кашлем лифт опустился. Он остановился на следующем этаже, чтобы впустить двух детективов и заключенного. Один из детективов, мужчина с осунувшимся лицом, одного роста с Римо, в стандартной фетровой шляпе, увидел Римо и вежливо сказал: "Привет".


Затем троица отошла в тыл, а Римо - вперед. Римо кивнул, прежде чем внезапно понял, почему он узнал детектива, а детектив узнал его.


"Яйца", - подумал Римо и попытался повернуться лицом к двери лифта, надеясь, что детектив просто слегка встревожится, попытается вспомнить лицо, а потом забудет его.


К сожалению, профессия полицейского, особенно детектива, не позволяла случайно запоминать лица. По крайней мере, компетентных. Римо надеялся, что Билл Скорич не развил в себе компетентность.


Римо вспомнил их первый год совместной службы в полиции Ньюарка и то, как Скорич забывал о мелочах и всегда заканчивал разговоры с дежурным сержантом, детективами, лейтенантом и капитаном на короткой ноге. Он никогда не совершал ошибок настолько, чтобы предстать перед шефом.


И все же, хотя отрицательная обратная связь не была лучшим обучающим средством в мире, это, безусловно, было обучающим средством. Либо человек приспособился к насилию, либо он приспособился сам, чтобы больше не было злоупотреблений. Если бы Скорич приспособился, он был бы близок к тому, чтобы стать покойником.


Краем глаза Римо увидел, как Скорич сделал шаг вперед. Он изучал одну сторону лица Римо. Он сделал еще один шаг, таща за собой заключенного на шаг вперед, а детектив на другом конце провода сдвинулся на полшага.


Римо не мог спрятать свое лицо, а затем сбежать, только не в полицейском управлении. Это был бы отличный способ распространить вашу фотографию, особенно после разговора с шефом.


Итак, Римо медленно повернулся к Биллу Скоричу в надежде, что пластическая операция на его скулах и носу сделает свое дело, и он посмотрел Скоричу в глаза, а затем, казалось, смутился. Делая это, он молча молился: "Билл, будь дураком. Давай, детка. Делай это неправильно. Не сейчас ".


Осунувшееся лицо Скорича исказилось в замешательстве, и на сердце у Римо внезапно стало легко. "Пора уходить, Билли, детка", - подумал он. "Вот и все. Красивые. Никто не помнит лица мертвеца. Особенно после пластической операции ".


Затем лицо Скорича озарилось улыбкой, которая быстро сменилась шоком при виде живого мертвеца. И Римо понял, что Скорич знал.


Последнее слово, сказанное детективом Уильямом Скоричем из полицейского управления Ньюарка, было не словом. Это было начало имени.


Звук был "Re. ..."


Используя тело Скорича в качестве щита, вне поля зрения заключенного и другого быка, Римо выстрелил пальцем в солнечное сплетение Скорича, глубоко вогнав палец в сердце, разрывая мышцы и клапаны. И все это всего за то время, которое потребовалось, чтобы сказать "Ре . . . ."


Это был плавающий удар, при котором рука освобождалась от инерции тела и двигалась сама по себе. Преимущество этого заключалось в немедленном прекращении разговора.


Глаза Скорича расширились, и, прежде чем он упал, руки Римо были в его собственных карманах, а блокнот зажат подмышкой. Скорич рухнул на Римо, и Римо позволил отбросить себя к дальней стороне лифта, сказав: "Осторожнее, приятель".


Скорич сбил заключенного с ног, когда тот падал. Фетровая шляпа упала, и другой детектив, вращаясь, как дальний конец цепи для порки, наткнулся на нее, а затем на заключенного, лежащего поверх мертвеца на полу лифта.


Двери открылись на первом этаже. Римо восстановил равновесие, отряхнулся и вылетел из лифта, громко крича: "На меня напал офицер полиции. На меня напали прямо здесь, в штаб-квартире. Вы так обращаетесь с прессой?"


Римо стоял у входа в лифт, указывая на груду тел. Живой детектив пытался подняться и себе, и заключенному одновременно.


"Там", - крикнул Римо. "Это он внизу. Я хочу выдвинуть обвинения, прямо сейчас. Он толкнул меня. " Дежурному лейтенанту потребовалось три минуты, чтобы разобраться в ситуации, десять секунд, чтобы вызвать скорую помощь, и три минуты с педиком, автором журнала "Пинко", чтобы убедить писателя, что на него не нападали, но что детектив упал на него, потому что он был мертв, вероятно, от сердечного приступа.


"Мертв?" - переспросил Римо с открытым ртом и расширенными от ужаса глазами.


"Да. Мертв. Ты знаешь. Что происходит с нами, свиньями, когда мы пытаемся защитить тебя. Еще одна мертвая свинья, приятель".


"Я ... Я не знаю, что сказать", - сказал Римо.


"Просто попробуй присмотреться, прежде чем делать поспешные выводы. Вот и все. Просто попробуй присмотреться. Просто немного, честно присмотреться".


"Я ... Мне жаль", - сказал Римо, и его печаль не была наигранной. Это было очень реально, и когда он покидал станцию, ему очень хотелось выпить, но вы не пьете, когда находитесь на пике, вы не пьете, даже когда выходите из пика. Ты относишься к себе как к алкоголику, потому что таков бизнес.


И когда вы проходите мимо бара и видите свое отражение в витрине, вы рады, что можете отказать себе в том, чего очень хотите. И вы ненавидите лицо, которое смотрит на вас в ответ и движется вместе с вами.


Потому что, Римо Уильямс, ты ниже животного. Ты машина. Животное убивает, чтобы есть и жить. Человек убивает, потому что он напуган или болен, или ему так сказали, а он боится не делать. Но ты, Римо Уильямс, ты убиваешь, потому что для этого была создана машина.


Римо пересек улицу, где рыжеволосый полицейский регулировал движение уверенной рукой, рожденной опытом, и прошел мимо магазина пончиков, где молодежь толпилась у прилавка в своем послешкольном ритуале обжорства. В тот момент ему хотелось бы, чтобы Смит был в его руках, сломал ему руки и сказал Смиту: "Вот на что похожа боль, Смитти. Вот в чем дело, маленькая счетная машинка ". Теперь он знал, почему иногда ненавидел Смита. Потому что они были похожи. Две горошины в одном больном стручке. И они правильно выполняли свою работу.


Молодежь в магазине пончиков игриво толкалась. Молодая чернокожая девушка и молодая белая девушка, крепко прижимая книги к набухающим грудям, хихикали и смотрели на молодого чернокожего мужчину в широкополой шляпе, белой саржевой рубашке и расклешенных брюках, который что-то протягивал им в кулаке. Он тоже смеялся, дразня их.


Он пошевелил сжатым кулаком и, смеясь, запрокинул голову. Две девушки обменялись взглядами, затем снова захихикали. Взгляд говорил: "Должны ли мы?"


Белая девушка потянулась к черной руке, что-то державшей. Рука отдернулась. Она пожала плечами. Рука снова двинулась вперед и раскрылась. В ней был маленький перламутровый конверт. Черный мальчик рассмеялся. Белая девушка выхватила конверт и рассмеялась.


И Римо подумал о фотографии передозировки, которую Смит показал ему на круизном лайнере. И внезапно ему стало не так уж плохо оттого, что он машина.


Следующими были мэр и редактор.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Вилли, Сантехнику Палумбо, сказали не беспокоиться. Ему сказал не беспокоиться дон Доминик Верильо. Ему сказали это дважды за этот день.


Итак, Вилли, Водопроводчик, пошел в бар "Устричная бухта" и выпил три старомодных коктейля, чтобы взбодриться.


Когда водопроводчику Вилли кто-то сказал не беспокоиться, он забеспокоился. Когда дон Доминик Верильо сказал ему не беспокоиться, у него часто возникали проблемы с мочевым пузырем.


Поэтому он провел большую часть дня, помогая себе не волноваться с помощью старомодных "х". И к трем часам дня он уже не так сильно волновался. Он знал, что к полуночи у него не будет забот, если он продолжит в том же духе, но он также знал, что к рассвету он будет обременен переизбытком проблем, если он не отбросит последнюю старомодность и не сделает то, что должен был сделать.


Поскольку водопроводчик Вилли был человеком понимания и компромисса, человеком, который знал, что другие тоже должны жить - его философия лежала в основе взяток, - он не был слишком суров к себе. Он заказал еще один старомодный коктейль и выпил половину, оставив бармену доллар чаевых.


Он вышел на улицу, где его синий Cadillac Eldorado занял ранее пустое место перед пожарным гидрантом, и снял парковочный талон с лобового стекла. Он мог бы получить скидку до 5 долларов с 25 долларов, а парковка в четырех кварталах от отеля обошлась бы ему в 4 доллара. Кроме того, исправленный билет подтвердил его статус перед соотечественниками и самим собой.


Вилли, Водопроводчик, открыл незапертую дверцу своей машины, бросил квитанцию в отделение для перчаток поверх небольшой стопки квитанций. Он получал их раз в месяц, когда оплачивал все свои ежемесячные счета. Водопроводчику Вилли не нужно было запирать свою машину. Только никто не запирал свои машины.


Голубой "Эльдорадо" сиял просто отполированным блеском. Он каждый день полировал машину на автомойке рядом со своим домом, каждый месяц дилер Cadillac проверял двигатель и каждые шесть недель производил его настройку. Его машины никогда его не подводили.


Он был худым человеком с мучительным кашлем, который, каким бы сильным он ни был, не мог даже стряхнуть пепел с кончика вечной сигареты, которую он держал во рту. Он был у дантиста, когда боль была настолько сильной, что он не мог спать, и у доктора дважды - один раз, когда он думал, что слепнет, и другой раз, когда он думал, что умирает. Время от времени он терял сознание.


При этом заболевании он консультировался у аптекаря, который советовал ему обратиться к врачу. Вилли всегда говорил, что обратится, и получал взамен какой-нибудь порошок, или таблетки, или несколько капель.


"Потеря сознания, - однажды объяснил он, - это просто естественный способ сказать вам, чтобы вы притормозили".


Он вставил ключ в зажигание, на мгновение отключился, затем завел машину. Она замурлыкала. Она с грациозной легкостью влилась в поток машин.


Он проехал через коммерческий район, а затем повернул, проезжая мимо двухэтажных частных домов в тени деревьев на две семьи. Он выехал на главный бульвар и повернул налево, направляясь к южной оконечности округа. В пяти кварталах от кирпичных и алюминиевых зданий колледжа Святого Луки, иезуитской школы, построенной в стиле садово-парковой архитектуры двадцатого века, он свернул направо в квартал элегантных домов со старыми дубами и кленами перед фасадами, широких, прочных и богатых. Дома были в стиле тюдоров и колониальном стиле, с естественным маникюром на газонах, а чистота и яркость обеспечивались только дорогостоящим обслуживанием.


Вилли, Сантехник, подъехал к обочине и остановил машину. Он прикурил еще одну сигарету от той, что была у него во рту, затем аккуратно положил тающий окурок в автомобильную пепельницу рядом со стереосистемой.


Он выбросил свои флоришеймы стоимостью 85 долларов на улицу и встал, бросившись за ними. Он глубоко дышал. Он не потерял сознание. Этот маленький триумф остался позади, когда он закрыл дверь своего голубого Эльдорадо.


Он целенаправленно обошел решетку радиатора, осматривая ее, когда проезжал мимо. Возле левой фары было пятно. Вилли достал из кармана пальто синий носовой платок и наклонился, вытирая пятно. Слава богу, оно сошло. Он откашлял какое-то коричневато-красное вещество, которое глубоко въелось в решетку. Вилли опустился на колени и просунул носовой платок в решетку, чтобы достать то, что он откашлял. Решетка очистилась, он поднялся и, почувствовав на мгновение головокружение, стал ждать.


Затем он снова прошел мимо вывески на лужайке с надписью "Розенберг" к ступенькам дома в стиле тюдор с деревянными балками, переходящими в белый цемент с пятнами.


Он позвонил в дверь. На звонок ответила коренастая женщина в трикотажном костюме.


"А, это ты", - сказала она. "Минутку. Я посмотрю, дома ли он".


Вилли, Водопроводчик, услышал, как миссис Эдит Розенберг поднялась по лестнице на второй этаж. Она оставила дверь открытой.


Он услышал, как она постучала. "Гаэтано?" - раздался ее голос.


"Да, миссис Розенберг", - произнес глубокий приглушенный голос.


"Этот ужасный человек здесь, чтобы увидеть тебя снова. Тощий, который кашляет".


"О. Хорошо, пришлите его наверх. Спасибо вам, миссис Розенберг".


"Ты действительно не должен общаться с такими людьми, таким милым мальчиком, как ты".


Милый мальчик, о котором говорила миссис Розенберг, был тихим человеком, который снимал второй этаж, который ужинал по пятницам с Розенбергами, который выслушивал о том, что ее семья недостойна ее и что мистер Розенберг не думает ни о чем, кроме бизнеса.


Славный мальчик, которого знал Вилли, Водопроводчик, был Гаэтано Гассо, силовик Верильо, которого все звали мистер Гассо, у которого не было имени вроде Дакс, Рананас или Водопроводчик, потому что никто не рискнул бы проверить его, даже когда мистера Гассо не было рядом.


Мистер Гассо мог заморозить людей, просто взглянув на них. Мистеру Гассо не нравилось приставлять оружие к лицам людей, а затем нажимать на курок, хотя он бы сделал это, если бы у него не было другого выхода.


Мистеру Гассо нравилось отрывать руки и ноги. Мистеру Гассо нравилось смешивать черепа других людей со стульями и столами, с краями стен, когда это было уместно.


Мистер Гассо любил ломать ребра. Мистеру Гассо нравилось, когда люди давали сдачи. Ему нравилось, когда они давали сдачи кулаками, дубинками или пистолетами. Вместо пистолетов он использовал пистолеты. Но иногда он использовал автомобили. Машины были хороши против оружия. Когда машины въезжали в людей, стоящих у стен, которые использовали оружие, они издавали треск от груди вниз. Затем мистер Гассо доедал то, что оставалось, и вытаскивал осколки стекла из собственного лица.


Однажды он вытащил пулю из своего лица. Но мистер Гассо не перестал пользоваться автомобилями. Однажды, улаживая спор водителей грузовиков, г-н Гассо получил удар кувалдой по лицу от водителя грузовика. Водителя грузовика снова соединили проволокой, и благодаря большому упорству он стал одним из действительно великих баскетболистов на инвалидных колясках, хотя его дриблинг левой рукой никогда не был особенно хорош, потому что в этой руке у него не осталось нервов. Мистер Гассо узнал, что у него сломана челюсть, неделю спустя, когда откусил от рулета "Тутси".


Люди не склонны были шутить с мистером Гассо или отпускать пренебрежительные замечания. Даже те, кто не знал, кто он такой. В ночных клубах и ресторанах для мистера Гассо всегда был свободный столик, хотя он никогда не давал чаевых.


Водопроводчик Вилли не позволял себе верить, даже подозревать, что мистер Гассо ему не очень нравился. Он любил мистера Гассо. Но каждый раз, когда ему приходилось доставлять сообщение мистеру Гассо, он подкреплялся сначала "старомодным". Однажды Вилли потребовалось три с половиной дня, чтобы передать сообщение мистеру Гассо, потому что дон Доминик сказал сделать это, когда у тебя будет время. Однако сегодня он сказал Вилли, что это срочно и что Вилли не стоит беспокоиться.


Миссис Розенберг спустилась по лестнице.


"Он увидит тебя", - сказала она с отвращением и позволила Вилли войти.


Вилли был вежлив с миссис Розенберг. Он горячо поблагодарил ее. Он не был точно уверен, как мистер Гассо относится к своей квартирной хозяйке. Вилли-Сантехник не собирался экспериментировать.


Он поднялся по покрытой серым ковром лестнице на второй этаж и постучал в выкрашенную в белый цвет дверь.


"Войдите", - сказал мистер Гассо.


Вилли вошел, закрыв за собой дверь. Это была хорошо освещенная комната с широкими эркерами, мягкой плюшевой мебелью, 27-дюймовым цветным телевизором и салфетками на всем. Даже покрывало на кровать из белых салфеток. Мистер Гассо сделал салфетки с помощью маленьких крючковатых иголок и каких-то ниток. Излишне говорить, что его странное хобби не вызвало насмешек.


Мистер Гассо иногда дарил салфетки своим знакомым. Когда вы получаете салфетку от мистера Гассо, вы вешаете ее на самый заметный предмет, ближайший к вашей двери, чтобы мистер Гассо случайно не навестил вас и случайно не спросил, что вы сделали с его салфеткой. Или, что еще хуже, не спрашивать.


Мистер Гассо сидел на краю своей застеленной салфеткой кровати в нижнем белье. Его плечи были похожи на цементные бочки, используемые для крепления опор моста. Эти плечи переходили в руки, похожие на стальные балки. Руки заканчивались кулаками размером со стол. Запястий не было, просто гигантские руки, заканчивающиеся гигантскими кистями. Все это было покрыто густыми черными волосами от макушки его громоздкой головы до лодыжек. Его лодыжки, ладони и подошвы ног были единственными частями тела мистера Гассо, не покрытыми волосами - если не считать глазных яблок и языка. У мистера Гассо на губах были волосы.


Его лодыжки выглядели так, как будто кто-то помассировал их средством для депиляции. Или, может быть, он мог бы снять волосы, как длинное нижнее белье, и они плохо сидели на лодыжках.


Мистер Гассо, по-видимому, не испытывал смущения по поводу своих волос на теле. По крайней мере, группа сверстников никогда не подвергала его остракизму за это.


"Так рад видеть вас, мистер Гассо", - сказал Вилли, Водопроводчик.


Мистер Гассо сосредоточился на своем шитье. "Чего ты хочешь?" - спросил он.


"Дону Доминику нужна ваша помощь".


"Почему он не пришел сам?"


"В этом-то и проблема, мистер Гассо. Он считает, что кто-то взялся за крупное дело".


"Он не хочет меня видеть".


"О нет, мистер Гассо. Он был бы рад вас видеть. Правда. Он очень уважает вас, как и все мы, мистер Гассо. Но есть один журналист, с которым он хочет вести себя по-умному. Например, мы следим за ним, и мы даем вам возможность оценить его, а затем, если вы нам понадобитесь, вы знаете ".


"Я знаю", - сказал мистер Гассо.


Вилли-Сантехник улыбнулся очень искренней и честной улыбкой истинной радости.


"Он что-нибудь говорил об этом парне?"


И именно здесь Вилли боролся за контроль над своим мочевым пузырем. Время от времени к мистеру Гассо присылали определенных людей с сообщениями. Иногда сообщение предназначалось для мистера Гассо, чтобы убить хита, но иногда это означало, что мистер Гассо должен был ударить посыльного. Водопроводчику Вилли приходилось быть очень осторожным со словами, чтобы не сказать что-нибудь не то и не пострадать за это. С другой стороны, он мог все сделать правильно и все равно пострадать за это.


Вилли очень медленно произнес:


"Он сказал, что этот парень был бабочкой, так что будь осторожен с крыльями. Вот что он сказал".


Мистер Гассо бросил взгляд своих тусклых карих глаз на Вилли. Вилли широко улыбался.


"Он так сказал?"


"Да, сэр", - сказал Вилли, как будто эта новость не могла иметь никакого отношения к его личной безопасности.


"Хорошо. Вот что ты делаешь. Ты настраиваешь размер и получаешь Утенка Джонни и Винни О'Бойла. Они будут хвостом. И позови Попса Смита, цветного парня. Он мне очень нравится ".


"Ты действительно хочешь, чтобы в этом участвовал ниггер?" - спросил Вилли, Водопроводчик.


"Много ниггеров лучше тебя. Много ниггеров - хорошие люди. Я доверяю Попсу Смиту. Я не доверяю тебе, Вилли-Сантехник. Встречаемся в баре "Монарх" через полчаса".


"Мне нравится Попс Смит. Он мне нравится. Он мне очень нравится. Я позову Попса Смита".


"Закрой дверь, когда будешь уходить, Вилли-Сантехник".


"Ужасно приятно снова вас видеть, мистер Гассо".


"Да", - сказал мистер Гассо, и Вилли мгновенно выскочил за дверь. Он тихо, но быстро закрыл ее и сбежал по ступенькам, поблагодарив миссис Розенберг и сказав, как приятно было встретиться с ней снова; какой у нее прекрасный дом, и разве не те великолепные салфетки у нее на диване, почему у Вилли дома точно такая же.


"Я использую их, потому что это заставляет Гаэтано чувствовать себя нужным", - резко ответила миссис Розенберг. "Добрый день".


"Добрый день, миссис Розенберг", - сказал Вилли, Водопроводчик. Затем мы зашли в его прекрасное "Эльдорадо", а оттуда в бар "Монарх" и выпили старомодный коктейль, который он принес в телефонную будку.


"Привет, О'Бойл. Вилли-водопроводчик. Я хочу, чтобы ты сейчас же был в "Монархе". Не вешай мне лапшу на уши насчет того, что ты в седле. Если вы не выйдете из игры сейчас, возможно, вы никогда не сможете использовать ее снова ".


Вилли, Сантехник, повесил трубку, подождал, пока ее отключат, положил десятицентовик, затем набрал снова.


"Попс Смит ... о, это ты. Это Вилли-Водопроводчик. Тащи свою черную задницу к Монарху сейчас же. Я могу идти что? Ты сейчас придешь? Ты хочешь, чтобы я сказал это Гаэтано? Ты хочешь, чтобы я сообщил ему, что ты послал его нахуй? Да, он хочет тебя. И сделай это быстро."


Вилли повесил трубку и, услышав, что связь прервалась, громко произнес в трубку: "ниггер".


Затем он набрал номер снова. "Джонни? Как дела? Это Вилли, водопроводчик. У меня для тебя есть кое-что хорошее. Я в "Монархе". Да, мистер Гассо хотел бы, чтобы ты пришел. Хорошо, но поторопись, если можешь ".


Затем Вилли повесил трубку и направился к бару, угрожающе оглядел рабочих и чиновников мэрии, игнорируя взгляды двух людей в штатском в дальнем конце бара.


Скоро его будут по-настоящему уважать. Разве он не договорился с водителями грузовиков Ocean Wheels? Разве он не направил их на склад, где мистер Гассо принял руководство? Разве он не держал рот на замке, когда они так и не вернулись, хотя один из них был его братом, а его невестка запустила ему в голову кастрюлей с горячими макаронами, когда брат так и не появился?


Итак, он не знал, где находится крупная партия товара. Вы не могли рассказать всем. Но он знал много вещей. Как будто он знал, что у Верильо был босс и что не Верильо планировал крупный импорт наркотиков.


Вилли, Водопроводчик, знал, потому что при определенных ключевых действиях Верильо закрывал дверь, звонил по телефону, а затем объявлял о своем решении.


Вилли, Водопроводчик, знал, но никому не говорил, пока не наступало подходящее время. Тогда его бы хоть немного уважали.


Он вытащил из кармана пачку банкнот, чтобы бармен и посетители могли поглазеть на него, затем отсчитал две десятки.


"Принеси в бар выпить", - сказал Вилли, Водопроводчик, который в один прекрасный день сделает с совершенным человеческим оружием то, чего Гаэтано Гассо и его отряды никогда не смогли бы сделать.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Римо вышел из такси у мэрии и заметил две машины бандитов, оценивающих его. Дуган или Верильо. Он поставил бы на Верильо. Дуган мог бы использовать своих копов. Упс. На дальней стороне улицы люди в штатском в патрульной машине без опознавательных знаков. Ну, Дуган и Верильо.


"Все хорошо, что хорошо начинается", - подумал он. Поднявшись по истертым ступеням мэрии, он подпрыгнул, остановился, чтобы представить всех и каждого, затем вошел в здание. Справа от него был киоск со сладостями и безалкогольными напитками. Кабинет клерка - крайний справа. Налоговая инспекция - слева. Офис мэра, согласно черно-золотой вывеске в середине двойной лестницы, на один пролет выше.


Он поднялся на один пролет, заглянув в помещения городского совета, где происходили демократия и различные другие виды общественного воровства. Разница между демократией и диктатурой, думал он, в том, что при демократии воры больше склонны к ротации. Но воры при демократии должны быть организованы.


Если он так верил, какого черта он делал на своей работе? спросил он себя.


Он уже знал ответ. То же самое девяносто процентов остального мира делали на своей работе. Он делал свою работу, потому что это было то, что он делал, и никакое исследование его внутренней психики никогда не давало лучшего объяснения.


Он прочитал вывеску "Офис мэра", постучал и вошел. Очень привлекательная седовласая женщина сидела за пишущей машинкой в приемной.


"Могу я вам помочь?" - спросила она.


"Да. Меня зовут Римо Барри. Я журналист. Я пришел на встречу с мэром Хансеном".


"О, да, мы ждали вас", - сказала секретарша, которая, по мнению Римо, должна была давать уроки старения. Она была потрясающей женщиной с белыми волосами, тонкими чертами и живым лицом, которое было молодым, несмотря на морщины.


Она нажала кнопку, и дверь открылась. Появился не мэр, если только мэр внезапно не стал ростом пять футов восемь дюймов и не был сложен как Венера Демило с лицом из тонко обработанного живого мрамора. У молодой женщины были светлые волосы с прядями, темно-карие глаза и улыбка, которая свалила бы с ног монаха.


На ней была черная кожаная юбка и облегающий серый свитер без бюстгальтера, бусы свисали с груди. И впервые с тех пор, как он прошел инструктаж по сексу, этот ежедневный контроль над мышцами и разумом, навязанный ему Чиуном, Римо почувствовал, как в нем поднимается желание.


Он засунул блокнот за ширинку.


"Вы Римо Барри", - сказала женщина. "Я Синтия Хансен, дочь и секретарь мэра. Я рада, что вы пришли".


"Да", - сказал Римо, с удивлением поймав себя на мысли, что мог бы отвести женщину сейчас, в приемной, в офис мэра, а затем сбежать и, вероятно, никогда не быть пойманным.


Думать об этом было нездорово, хотя это была самая приятная идея, которую он лелеял за последние месяцы. Но это был бы очень хороший способ стать совсем мертвым. Он переориентировал свои мысли и глубоко вдохнул содержащийся в воздухе кислород, сосредоточив свое сознание на вечных силах Вселенной. Однако это не сильно повлияло на его эрекцию, и он вошел в ее кабинет, все еще держа прокладку на гениталиях. Затем он разозлился на себя, включил контроль крови, и эрекция прошла.


Хорошо. Он чувствовал себя сильным и ответственным. Очевидно, он оказал похожее воздействие на женщину, потому что через серый свитер стало видно, что она тоже возбуждена.


Он сыграл бы на этом. Он использовал бы ее возбуждение против нее, направляя разговор в те области, в которые она не хотела заходить, но должна была бы зайти, потому что он командовал.


Офис был относительно пуст, если не считать письменного стола, трех стульев, дивана и политических фотографий на стене. Жалюзи были опущены.


Она села на диван и скрестила ноги.


"Ну, - сказала она, поглаживая свои бусы, - с чего мы начнем?"


Вот и все для контроля над кровью и спасения Америки и ее конституции.


"Сюда", - крикнул Римо и оказался на ней, запустив руки в свитер, его тело между ее ног, прижимаясь своим ртом к ее рту, отбросив все, чему его учили. Просто брал. И прежде чем он осознал это, он был в ней, она втянула его. А затем, бац, все было кончено для них обоих. Семисекундный секс. Катастрофа из учебника.


Он почувствовал запах ее духов и прикосновение к гладкой коже ее щеки. Она даже не сняла одежду. Римо тоже.


Он поцеловал ее в щеку.


"Не делай этого", - сказала она. "Это было хорошо. Но не делай этого".


"Да", - сказал Римо, снял с себя одежду и застегнул молнию, пока Синтия Хансен разглаживала юбку.


"Ну, а теперь, - сказала она как ни в чем не бывало, - с чего нам начать?"


"С самого начала", - сказал Римо. "Расскажи мне о Хадсоне".


Он устроился в кресле и начал делать заметки. Синтия Хансен начала свое выступление так, как будто последней минуты не существовало.


Она рассказала, как коррупция была эндемична для Хадсона, как город начал умирать в 1930-х годах при одном боссе и как его заменил другой босс, который был хуже, потому что был неумелым. Она рассказала о двух десятилетиях коррупции, смене правительств, но ничего не изменилось.


Затем, всего восемнадцать месяцев назад, городское правительство было подорвано обвинительными заключениями. Были выборы, возможно, последний раз, когда у Хадсона был шанс искупить свою вину.


Ее отец, Крейг Хансен, столкнулся с другим взломщиком организации и отъявленным головорезом из мафии, но, пожалуйста, не цитируйте ее по этому поводу.


Что ж, ее отец победил, едва победил, и теперь, с новыми выборами на четырехлетний срок, город, возможно, повернул за угол.


"Видите ли, мистер Барри, возможно, он и не сотворил чудес за восемнадцать месяцев, но он принес надежду. Он мечтатель, мистер Барри, в городе, лишенном мечтаний. Он деятель в городе, которым до сих пор управляет исправление. Короче говоря, мистер Барри, Крейг Хансен - последняя надежда этого города. Я думаю, это говорит само за себя ".


"Как он относится к должности мэра героиновой столицы страны?"


"Что ты имеешь в виду?"


"Ты знаешь, навар от крупного импорта героина. Как он к этому относится?"


Синтия Хансен рассмеялась.


"Мистер Барри, вы очень привлекательный мужчина. Но, пожалуйста, это просто абсурд. Да, у нас, как и в других городах, есть проблема с героином. Но мы находим новые и более актуальные способы решения этой проблемы. Центры терапии на витринах магазинов. Мой отец находит более актуальные способы борьбы с общинами меньшинств. Конечно, с имеющимися в его распоряжении средствами и очевидным нежеланием правительства оказывать масштабную помощь прогресс ограничен, но мы чувствуем, что он значим и актуален ".


"А как насчет личной причастности вашего отца к торговле героином?"


Синтия Хансен покачала головой и вопросительно посмотрела на Римо. "Прошу прощения?"


"Ты знаешь, крупная сделка с героином. Насколько нам известно, товар может стоить миллиард долларов. Причастность к этому твоего отца?"


"Кто ты, черт возьми, такой?"


"Ты должен знать. Ты проверил меня".


"Чего ты добиваешься?"


"История о героине".


"Ваш редактор сказал мне, что это должна была быть статья о Хадсоне.


"Так и есть. Героиновая столица Соединенных Штатов".


"Что ж, прошу прощения. Я не могу рассказать вам о героине ничего такого, чего вы не могли бы прочитать ни в одной газете. Теперь, не могли бы вы обсудить некоторые из наших основных городских проблем?"


"Да. Как ты собираешься вывозить героин?"


"Добрый день, мистер Барри", - сказала Синтия Хансен, опустив кулак на диван, на котором они занимались любовью, и поднявшись с него.


Когда она направилась к двери быстрыми сильными шагами, энергичными покачивающимися бедрами, упругой молодой грудью, лицом настолько классическим, что казалось, будто оно сошло с римской стены, Римо взял ее за запястье и перевернул спиной на диван. На этот раз он собирался сделать это лучше.


На этот раз он снял свою одежду и ее. Он осторожно уложил ее на диван. Он был нежным и ласковым и помнил все уловки Чиуна. Он не пренебрег ни тыльной стороной ее коленей, ни внутренней стороной ушей, ни волосами у основания шеи.


Он увлек ее за собой, медленно, но полностью, и когда она была на пике, он довел ее до более высокого пика, а затем еще до более высокого пика, пока она больше не смогла себя контролировать и взорвалась в неистовом пароксизме страсти, конвульсивно содрогаясь по всей длине своего тела.


И Римо приблизил свое лицо к ее уху и нежно прошептал: "А как насчет героина?"


"ГЕРОИН", - простонала она с ликующим облегчением. Римо почувствовал, как ее тело снова задрожало. Он снова неверно оценил время. Еще есть время что-то спасти. Может быть, нежность. Поэтому он прикусил ее правое ухо и прошептал в него: "Ты знаешь, милая. Кто ведет дела?"


"Я просто хотела тебя ради твоего тела, красавчик", - сказала Синтия Хансен с торжествующим смешком. "Свобода женщин освобождает многих из нас".


"Синтия, ты когда-нибудь осознавала, как глупо выглядишь, когда кончаешь?"


"Нет. Я слишком наслаждаюсь этим, чтобы тешить себя обреченными на провал мыслями".


Римо поцеловал ее еще раз, на этот раз по-настоящему, затем оставил ее и оделся в офисе, наблюдая, как она одевается. Ей потребовалось сорок секунд, чтобы надеть свитер без лифчика, трусики и черную кожаную юбку, затем она семь минут наносила макияж.


"Почему бы тебе не прийти завтра примерно в это же время, Римо. Мне нравится твое тело".


"Я не делаю это все время просто так".


"В верхнем правом ящике есть деньги".


Римо рассмеялся. "Почему-то у меня такое чувство, что я могу забеременеть от этого".


Он открыл дверь ее офиса и вышел.


"Увидимся завтра", - крикнула она ему вслед.


"Как насчет интервью с мэром?"


"Его график заполнен. Извините".


"Я увижу его. Не волнуйся".


"Ты придешь завтра?"


"Нет", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказала она. "Приходи завтра и сможешь повидаться с ним пять минут. Приходи сюда в 10 утра и сможешь повидаться с ним в полдень. Мы найдем какой-нибудь способ скоротать время. А теперь закрой дверь. Мне нужно работать ".


Еще одно посеянное семя. Римо улыбнулся про себя, подумав о двойном значении этого слова. Перейдем к редактору.


Редактор Джеймс Хорган сидел, положив ноги на стол, его галстук-бабочка в горошек был расстегнут поверх клетчатой рубашки, и чистил ногти линейкой для макияжа - тонкой стальной полоской, используемой для разделения шрифта в комнате для верстки.


"Конечно, я знаю о массовом импорте героина. Я его импортировал. Я хочу как можно раньше приучить своих детей к этой привычке, а поскольку в наши дни достать этот наркотик так трудно, я подумал, что куплю пожизненный запас. Что-нибудь еще, что ты хочешь знать?"


"Я серьезно, мистер Хорган".


"Ты этого не озвучиваешь". Голос был хриплым скулением, всепроникающим недовольством в поисках чего-то, из-за чего можно было бы быть недовольным. Хорган получил мизинец прямым кончиком по правилу макияжа.


"Хадсон стал героиновой столицей страны. Я верю, что вы - вдохновитель", - сказал Римо.


Хорган поднял взгляд. Его глаза блеснули.


"Ты на рыбалке, сынок. Чего ты на самом деле хочешь?"


"Мне нужны факты".


"Хорошо. Существует рынок сбыта героина. Пока существует рынок, у вас будут люди, которые его продают. Пока это незаконно, оно будет дорогим, а люди, которые его продают, будут преступниками. Теперь, если бы вы могли купить это вещество по рецепту вашего врача, прощай героиновый трафик ".


"Но разве это не привело бы к появлению наркоманов?"


"Вы говорите так, как будто у нас их сейчас нет. Что бы это сделало, так это сделало бы это невыгодным для продавцов, и они перестали бы пытаться подсадить других людей на крючок", - сказал Хорган.


"Разве это не превратило бы Америку в нацию наркоманов?"


"В отличие от?"


"Так вот почему вы импортировали так много героина?"


"Я сам ходил на рыбалку, сынок. У тебя неплохо получается. С другой стороны, у тебя не очень хорошо получается. Ты когда-нибудь работал в газетном бизнесе?"


"Нет", - сказал Римо. "Есть вещи, до которых я бы не опустился даже за деньги".


Хорган расхохотался. "Почему ты думаешь, что нам платят?"


Римо поднялся, чтобы уйти. "Спасибо за интервью", - сказал он. "Я буду иметь вас в виду".


"Э-э, послушай, сынок. Удачи во всем, что ты ищешь, а по пути попробуй разбудить мое городское бюро. Узнай, жив ли кто-нибудь из моих редакторов, и отправь одного из них сюда. Вы можете сказать, что они живы, если пыль не осела на их лицах. И если вы столкнетесь с кем-нибудь, кто умеет писать, скажите ему, что он принят на работу. Вы бы не хотели получить работу, не так ли?"


"Нет, спасибо. У меня есть одно".


Римо вышел в унылую зеленую городскую комнату, покрытую чернильной пылью. Вокруг сдвинутых вместе столов сидела группа мужчин, водя руками над листами бумаги, как зомби.


Физически они были живы.


Снаружи, перед "Хадсон Трибюн" на Хадсон-сквер, Римо подобрал хвосты. Он поехал в Нью-Йорк на такси, а не на автобусе или метро, чтобы его хвостам было легче оставаться с ним.


Он привел их в современный жилой дом в фешенебельном верхнем Ист-Сайде Нью-Йорка.


Он знал, что его хвосты будут повсюду висеть у швейцара с пяти-, десятидолларовыми, может быть, двадцатидолларовыми банкнотами. Конечно, в таком престижном районе ни один швейцар не выдал бы информацию за пять долларов. Возможно, они даже захотят целых пятьдесят. Римо надеялся, что швейцар выложит максимум.


На десятом этаже он вышел из лифта и прошел по устланному ковром фойе к своей квартире.


Войдя, он увидел Чиуна, сидящего перед телевизором, мерцание которого делало его желтое лицо бледным в темноте квартиры.


КЮРЕ купил Чиуну записывающее устройство, которое он взял с собой, когда сопровождал Римо. Таким образом, он мог записывать дневные мыльные оперы вместо того, чтобы пропускать две, пока смотрел одну.


"Это неправильно, - жаловался он, - что все хорошие шоу должны проходить в одно время, чтобы их никто не пропустил. Почему их не показывают одно за другим, чтобы люди могли получать истинное удовольствие?"


Подключив свое записывающее устройство к другому телевизору в квартире, Чиун мог смотреть свои мыльные оперы с полудня до семи вечера. Он издавал негромкие кудахтающие звуки, когда миссис Клэр Вентворт сообщала, что ее дочь жила с доктором Брюсом Бартоном, хотя доктор Бартон не мог оставить свою жену Дженнифер, потому что она умирала от лейкемии, и хотя Лоретта, его дочь, была по-настоящему влюблена в Вэнса Мастермана, который, она не подозревала, был ее отцом, но который, как она думала, был в сговоре с профессором Сингбаром Рамкватом из посольства Пакистана, который украл планы лечения лимфатических узлов, разработке которых Барт Хендерсон посвятил свою жизнь до того, как встретил Лоретту, в которую был влюблен.


Насколько Римо помнил, это было примерно то же самое место, где миссис Вентворт и Вэнс Мастерман были полтора года назад. Он упомянул об этом Чиуну, когда подошел к телефону, стоявшему на столе в гостиной.


"Тихо", - сказал Чиун.


Римо набрал номер, подождал, пока он прозвучит три раза, затем положил трубку на рычаг и достал из ящика пластиковую коробку с отверстиями для динамиков. На белой пластиковой коробке с левой стороны было четыре циферблата, каждый с номерами от одного до девяти.


Повторите, что это была за комбинация? Он знал ее так же хорошо, как свой день рождения, главным образом потому, что это был его день рождения, минус две цифры от года. Он набрал номер, включив флажок "Функция". Когда зазвонил телефон, он поднял трубку и защелкнул на ней коробку, преобразовав бессмысленные крики в человеческий голос.


К сожалению, голос всегда принадлежал Гарольду У. Смиту, и Римо больше нравились эти крики. Наружные телефонные будки стали практически разомкнутыми из-за малоизвестного, но интенсивного прослушивания их службами безопасности. И те, которые не прослушивались, не сработали, факт, который побудил мафию писать письма с угрозами телефонным контролерам. Итак, теперь Римо использовал шифратор.


"Ага", - сказал Римо.


"По-прежнему никаких поставок не поступало, и покупатели по всей стране начинают нервничать. Мы об этом слышали. Как у тебя дела?"


"Хорошо для первого дня. Я вызвал некоторый интерес".


"Хорошо".


"Вы проводите эти детекторы героина по Хадсону?" Спросил Римо.


"Да, но мы ничего не получили. Материал может быть под землей, и если это так, мы бы не стали его забирать. Что не так? У тебя подавленный голос".


"Сегодня я видел старого друга".


"А, эта штука. Да, мы получили отчет об этом. Ну, мы ожидали, что вы можете столкнуться с чем-то подобным ".


"Я рад, что мы это сделали, сукин ты сын", - сказал Римо и повесил трубку. Затем он снова набрал номер, но отключил шифратор и слушал, как в трубке что-то бессвязно пищит.


В 7:35 Чиун выключил последний из своих дневных сериалов и отправил Римо на тренировку. Он отметил, что у Римо дважды был секс из-за определенных изменений в его движениях, и он посоветовал воздержаться от оргазмов на пике.


Они снова выполнили удар флотером, и Чиун снова предупредил их о балансе цели и опасности промаха мимо цели.


В 10:15 вечера Чиун приготовил себе ужин, а Римо принял душ, в отчаянии пробил рукой стену и отправился спать. Скорич был хорошим парнем.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Рэд Пульметтер получил степень магистра в области сельскохозяйственной биологии, в частности, трансмутации штаммов пшеницы. С таким образованием ты либо садился на трактор, либо поступал на работу в Ralston Purina, либо шел работать в одно из правительственных учреждений. Если, конечно, вы не хотели преподавать сельское хозяйство, чего Рэд Пулметтер делать не хотел.


Которую он обычно объяснял самому себе, спрашивая себя, что он делает на Хакенсакских лугах на маленькой платформе, похожей на утиный блайнд, указывая трубкой с алюминиевым корпусом на проезжающие машины и делая заметки. Он делал заметки на мигалках. В основном он делал заметки на овощных грузовиках. Зачем Министерству сельского хозяйства понадобился план транспортировки клубней, было выше его понимания. Глупость правительства.


В этот день он заметил, что правительственные почтовые грузовики везли клубни. Что было странно, потому что должны быть способы доставки моркови получше, чем почтой первого класса. Он пытался объяснить это своему начальнику, но тот был новичком и проявлял большое невежество, когда дело касалось сельского хозяйства. Но политика есть политика, и иногда важно, кого ты знаешь, а не то, что ты знаешь.


Сколько миганий на грузовик? спросил его начальник.


"Около пятидесяти. Я не знаю. Я не думал, что тыквенные пироги или что там у вас есть, так важны".


Спасибо вам, мистер Пулметтер, на этом все.


Вскоре после этого почтовый инспектор также убедился в глупости правительства, когда ему было приказано разрешить Министерству сельского хозяйства проверять всю исходящую почту через специальную машину.


Все сообщения, наконец, дошли до мужчины с лимонным лицом и в очках, сидящего за письменным столом в санатории Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк, за спиной которого в лучах утреннего солнца великолепен пролив Лонг-Айленд-Саунд.


Изучающему взгляду доктора Гарольда В. Смита отчеты показали четкую схему. Героин все еще был спрятан. Но торговые точки были перекрыты. Покупатели требовали этого, и теперь предпринимались попытки вывезти контрабандой небольшие суммы по почте, личными перевозчиками - что у вас есть.


Но покупатели разозлились и подтвердили подозрение. Все это была мафия, а главным мафиози был Доминик Верильо. Убедительное подтверждение. В этом нет сомнений.


Гарольд Смит снял трубку своего специального телефона и набрал номер. Телефон зазвонил, а затем ему ответили. Послышались крики. У Римо либо возникли проблемы, либо он снова играл в игры со скремблером. Почти с каждым месяцем у мужчины проявлялись признаки психологического ухудшения.


Римо не знал этого, но КЮРЕ дважды пытался заполучить людей в качестве дублеров. Тот же метод. Но наркотик, имитирующий смерть, вызвал смерть. Дважды. Лаборатории исследовали его и вернулись с отчетом, что это действительно смертельный яд.


"Может ли человек принять это и остаться в живых?"


"Сомнительно. И если бы он выжил, у вас был бы овощ", - был ответ.


Смит никогда не рассказывал об этом Римо и особенно тренеру Римо, Чиуну. Старик и так слишком много болтал о восточных богах, забирающих тела мертвых людей и стремящихся отомстить злодеям.


Римо был типичным, чрезмерно эмоциональным, духовно потакающим своим желаниям американским мудрецом. В нем не было ничего восточного. Единственное общение, которое он делал, было со своим желудком, половым органом и эго. У него была вся спокойная восточная одухотворенность гамбургера с колой в придачу.


Щелчок по телефону, а затем голос.


"Да. Чего ты хочешь?"


"Это Верильо. Он определенно человек мафии".


"Сейчас 7:30 утра"


"Ну, я не хотел скучать по тебе".


"Ну, ты этого не сделал".


Нажмите.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Дон Доминик Верильо рано утром прибыл в свой офис. Он не поздоровался со своей секретаршей. Он вошел в свой кабинет, закрыл дверь и, не снимая соломенной шляпы, сел за письменный стол и начал рисовать диаграммы и планы со стрелками и прямоугольниками, во многом так, как его учили в школе кандидатов в офицеры во время Второй мировой войны. Он значительно усовершенствовал свою стратегию с тех пор, как был призван в 1945 году в звании майора с тремя боевыми наградами.


Он собирался действовать разумно. Он придержал бы Гаэтано Гассо для сценариста, Римо Барри. Барри что-то знал, был за что-то ответственен или принадлежал чему-то или кому-то. Гаэтано Гассо выяснил бы, что именно.


Однако побеждает обычно тот, кто использует свои резервы последним. Это означало бы сначала послать легковесных людей против старого восточного слуги Римо Барри. Они схватили бы его, заставили бы позвонить Барри. Жизнь гука для информации от Римо Барри.


И если бы это не помогло выудить информацию, тогда Гассо извлек бы ее из плоти Римо Барри. По кусочкам. Вот и все.


Другим капо он говорил: подождите. Да, были проблемы с доставкой. Вскоре появится новый, лучший способ доставки. Подождите. Ваши деньги в безопасности. Вот и все для капо.


Он поднял трубку и набрал номер, извинился за перерыв в процедуре и попросил о встрече по срочному делу. Его голос был нежным и уважительным.


"Я расскажу тебе все, когда доберусь туда. ДА. Ну, я не знаю. Хорошо, встретимся там ".


По пути к своей машине дон Доминик Верильо встретил Вилли, Сантехника Палумбо, на условленном углу. Вилли стоял, кашляя, рядом со своей машиной.


Дон Доминик объяснил, что он хочет сделать, что должен сделать Гаэтано Гассо, что сделали бы другие мужчины.


"Я бы хотел сам разобраться с маленьким чудаком", - сказал Вилли, Водопроводчик, когда услышал, что мистер Гассо не поедет.


"Нет, ты нужен мне здесь".


Вилли, Водопроводчик, поклонился дону Доминику Верильо и, пошатываясь, обошел его машину спереди, чтобы начать доставлять сообщения. Его походка никогда не была хорошей в это время дня из-за того, что он называл "утрами".


Некоторое время он спрашивал людей, страдают ли они также от "утренних приступов" - это доказывало, что потеря сознания при ходьбе по утрам была нормальным явлением. Получив отрицательные ответы и совет обратиться к врачу, Вилли, Сантехник Палумбо, перестал спрашивать людей, бывает ли у них тоже "по утрам".


Верильо посмотрел, как Вилли-Сантехник отъезжает, затем продолжил идти к своей машине. Он поехал в западную часть города, затем через большие каменные ворота и припарковал свой четырехдверный серый Lincoln Continental Mark II перед склепом с крылатой статуей из мрамора.


Он подождал, затем увидел знакомую черную машину, остановившуюся позади его. Он вышел, обошел вокруг и сел на пассажирское сиденье.


Его совещание заняло всего несколько минут. Затем он вернулся к своей машине, открыл дверцу и устроился на мягкой кожаной обивке. Он поднял телефонную трубку, наблюдая в зеркало заднего вида за удаляющейся черной машиной. Он набрал номер своего офиса.


"Привет, Джоан. Сегодня утром я встречаюсь с редактором "Трибюн", шефом Дуганом и мэром Хансеном. Если кто-нибудь позвонит, я перезвоню им сегодня днем ".


Он повесил трубку и поехал через город к задней части здания Tribune, где грузовики загружали первое издание. Это был его город. Его цифры, его шлюхи и его наркотики. И он не собирался сдаваться из-за того, что несколько мелочей пошло не так.


Мозг все исправит, и тогда это будет его страна, точно так же, как это был его город. Он мог рассчитывать на свой блестящий ум, чтобы сделать это. Даже если бы этот разум не был пригоден для членства в Сицилийском братстве.


Но тогда он не был Капо мафиозо, потому что он слушал старых пистолетных питов, их поцелуи рук и вендетты, кодексы того и сего, и всю ту чушь, которую импортировали с Сицилии.


В Америке по-прежнему были лучшие системы убийств, и в Америке были лучшие системы организации. Их нужно использовать. И таким образом можно было стать самым молодым капо-мафиозо за всю историю. Ему был всего пятьдесят один, а он был номером один.


Ну, этот один человек был выше его, но этот человек не считался, не имея квалификации для Сицилийского братства.


Тем временем на другом конце города Водопроводчик Вилли заметил кроткого на вид мужчину со смешным трубчатым устройством, стоящего внутри грузовика и направляющего устройство на людей.


Вилли решил, что ему не нравится кроткий маленький человечек, указывающий этой штукой на его голубой Эльдорадо. Может быть, это как-то повлияет на краску или что-то в этом роде.


Вилли, Сантехник, подъехал к грузовику и припарковался так, чтобы грузовик не мог сдвинуться с места. Затем, оправившись от очередного приступа "the mornings", он вышел из машины и направился обратно к мужчине в грузовике.


"Эй, что ты делаешь в грузовике с этой штукой?" - спросил Вилли, Сантехник.


"Министерство сельского хозяйства. Исследование клубней".


"Эти плитки повредили машины?"


"Нет. Проходит прямо сквозь металл. Собирает разные виды растений. Морковь и прочее ".


"Какого рода вещи?" - спросил Вилли, Водопроводчик.


"О, я не знаю. Морковь. Репа. Маки, я думаю".


"Маки? Ты имеешь в виду те красные штуки в день ветеранов".


"Оставь меня в покое", - сказал мужчина.


"Я просто задаю дружеские вопросы. Если вы хотите узнать о моркови и репе, почему бы вам не пойти на овощной рынок?"


"Не спрашивай меня, парень. Это правительство".


Вилли кивнул и предупредил мужчину, что штука, которой он пользуется, лучше не повредит его "Эльдорадо", иначе мужчина будет "сосать свинцовую трубку".


Затем Вилли, Водопроводчик, осторожно направился обратно к своей машине, записывая обзор моркови, репы и мака как маленький жизненный факт, которым он ни с кем не поделился бы, пока не увидит в этом выгоду.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Теперь это действительно становилось хорошо.


Из этого не было выхода.


Вэнсу Мастерману просто пришлось сказать Лоретте, что он не может жениться на ней, потому что она его дочь. Это освободило бы ее, чтобы выдать профессора Сингбара Рамквата за похитителя лекарства от лимфатических узлов, и тогда Лоретта смогла бы выйти замуж за Барта Хендерсона, и он продолжил бы свою исследовательскую работу. Даже Клэр Вентворт, мать Лоретты, не могла быть недовольна этим, особенно потому, что это давало ей возможность свободно общаться с доктором Брюсом Бартоном.


Но все зависело от того, расскажет ли Вэнс Мастерман Лоретте. Через несколько минут это должно было произойти, и Чиун был более чем счастлив. Счастье он демонстрировал, слегка раскачиваясь взад-вперед, сидя в позе полного лотоса на полу их квартиры в Ист-Сайде. Когда он был действительно вне себя от радости, иногда он напевал. Сегодня Чиун раскачивался и напевал. Экстази.


Он прибавил громкость телевизора, чтобы не пропустить ни слова, а затем стал ждать решения проблем целого сообщества.


Браво!


Это был звонок в дверь.


Кто бы это ни был, ему просто придется подождать. В любом случае, до конца шоу оставалось всего около восьми минут. Чиун мог сказать.


Браааааааааааавк.


На этот раз громкий настойчивый звон дверного звонка угрожал заглушить музыку, скрипки и органы, рыдающие из телевизора.


Пусть он подождет.


Конечно, никогда не следует позволять человеку ждать у входной двери. Это было грубо, а жители Востока не верят в грубость. С другой стороны, восьмидесятилетние корейцы, которые достигли мира с самими собой, не встали и не ушли от великого момента шоу, которое они смотрели в течение семи лет, чтобы довести до этого момента. Вежливость или самодовольство?


Вежливость была обязанностью, и за восемь десятилетий своего пребывания на планете Чиун ни разу не уклонялся от своего долга. Он был готов увильнуть сейчас, готов высидеть Вэнса Мастермана до самого конца, и если кто-то ждал в холле, пока его ноги не пустят корни сквозь ковер, это было бы очень плохо. Люди не должны приходить в гости, когда идут хорошие шоу.


Тупик, к счастью, был разрешен с помощью органной музыки up, slow dissolve, кратковременной тишины, а затем появления на экране леди-сантехника, которая со смехом вымывает пятна из раковин в Нью-Йорке.


Чиун вскочил на ноги и бросился бежать. Выбежал из гостиной, через столовую, по коридору, его длинный парчовый белый халат развевался вокруг лодыжек.


Браааааааааааааааааааавк.


Чиун протянул руку и отпер дверь. Затем он отомкнул предохранительный засов. Затем он пошел снять страховочную цепь, которую, как его заверили, было абсолютно необходимо постоянно держать пристегнутой, если кто-то хочет остаться в живых в Нью-Йорке большую часть дня.


Но предохранительная цепь застряла и не снялась со своего затвора. Итак, Чиун взял цепь в левую руку и, беззвучно выпустив воздух, кончиками пальцев правой руки коснулся поврежденной цепи, опалив одно звено, как будто его разрезали болторезом.


Затем Чиун повернул дверную ручку, слегка приоткрыл дверь, повернулся и помчался обратно по коридору, через столовую, в гостиную и снова принял позу лотоса.


Звучит органная музыка, затем стихает и входит Вэнс Мастерман. "Дорогая, я должен тебе кое-что сказать . . . ."


В коридоре Джонни Утенок, Винни О'Бойл и Попс Смит увидели, как дверь слегка приоткрылась. Они посмотрели друг на друга с подозрением, и Джонни Утенок полез в наплечную кобуру под левой подмышкой и достал пистолет 45-го калибра. Он осторожно коснулся двери левой рукой, затем подождал, пока дверь полностью не отъедет назад, с мягким стуком ударившись о стену. За ней никого.


Трое мужчин вошли внутрь, Джонни Утенок первым, как и подобало его званию, затем О'Бойл, за которым последовал Попс Смит, высокий, шаркающий чернокожий мужчина, чья вечная ухмылка лишь слегка смягчалась шрамом, пересекавшим его лицо от правого глаза до кончика подбородка.


Попс получил это, когда попытался продержаться и продолжить свою небольшую независимую операцию с номерами, несмотря на заявленное желание Мафии завладеть номерами Попса. На всякий случай, конечно, поскольку это просто было нехорошей деловой процедурой - позволять ему выплачивать победителям более высокие коэффициенты, чем это делала мафия, потому что, в конце концов, существовала такая вещь, как нечестная конкуренция, и как человек мог выжить в таком мире, где собаки едят собак. Они разъяснили Попсу этот момент, полоснув его по лицу ножом для линолеума и предупредив, что в следующий раз это будут его гениталии.


Попс, который был крупной рыбой в маленьком пруду, решил стать полностью укомплектованной, хотя и маленькой рыбкой в большом игорном пруду Мафии. Хотя он все еще иногда питал подозрения, что Мафия на самом деле не занимается предпринимательством среди меньшинств и даже временами проявляет фанатизм, он никому не высказывал этого мнения, особенно Гаэтано Гассо, который послал его сюда сегодня.


Теперь Папаша с тревогой заглядывал через плечи Джонни Утенка и Винни О'Бойла. Длинный, устланный ковром холл был пуст. Забавно, что они никого не слышали и не видели у двери.


Утка кивнула Попсу, который защелкнул два замка, которые все еще работали. Попс покачал головой при виде сломанной цепочки замка. Хороший способ покончить с собой в Нью-Йорке, позволить техническому обслуживанию идти таким образом.


Трое мужчин осторожно медленно пошли по коридору, соблюдая своего рода этническую иерархию в мафии: Утенок Джонни первым, за ним ирландец О'Бойл, за ним чернокожий Попс Смит. Несмотря на все их усилия, их ноги издавали негромкие шаркающие звуки по ковру, и Утенок снял свое ружье с предохранителя. Впереди они могли слышать голоса. Забавно, подумал О'Бойл, что пятьдесят баксов швейцару сказали им, что этот придурок был здесь один.


Теперь тихо в столовую. Голоса теперь звучали громче, и О'Бойл тоже достал свой пистолет, полицейский специальный 38-го калибра со спаленными серийными номерами.


Столовая переходила в гостиную через большую арку. Они с облегчением улыбнулись друг другу. Голоса доносились из телевизора, а перед ним, сидя на корточках на полу, восхищенный бледно-серым изображением в ярко залитой солнцем комнате, спиной к ним сидел динк.


"Ты не должен говорить мне ничего такого, что я хотела бы услышать", - донесся женский голос из телевизора. "Динк" раскачивался и напевал.


Джонни Утенок усмехнулся и убрал пистолет обратно в наплечную кобуру. То же самое сделал Винни О'Бойл. Они заметили, что Попс не достал свой пистолет, и это разозлило двух других, потому что он обязательно сказал бы Гассо, как глупо они оба выглядели, когда их пистолеты были направлены в спину пожилому, крошечному азиату, который не мог повредить ничего, кроме глаз, если бы сел слишком близко к съемочной площадке. И Гассо приставал к ним по этому поводу. Может быть, неделями, может быть, месяцами, может быть, вечно.


И ты ничего не мог поделать с иглой Гассо, кроме как принять ее. Может быть, на недели, может быть, на месяцы, может быть, навсегда.


Они вошли в гостиную с паркетным полом, их каблуки с металлическими зазубринами издавали резкие щелчки по полированному дереву.


"Эй, ты", - крикнул Утенок Джонни из-за спины в парчовом белом халате. Он продолжал раскачиваться. Его обитатель продолжал напевать. Утенок Джонни обошел Чиуна и посмотрел сверху вниз в безмятежное восточное лицо. Мирный на вид старик.


"Да, ты", - сказал Утенок Джонни. "Мы хотим поговорить с тобой".


На музыкальном английском Чиун сказал: "Мой дом - твой дом. Чувствуй себя как дома. Я скоро буду с тобой", - и он слегка повернул голову, чтобы заглянуть за правую ногу Утенка Джонни.


Утка посмотрела на двух других мужчин, которые все еще стояли в дверном проеме позади Чиуна, и он пожал плечами. Они ухмыльнулись и пожали плечами в ответ.


"Но я должен сказать вам", - умолял голос Вэнса Мастермана из телевизора. "Я хранил эту тайну в молчании в течение многих лет и . . . ."


"Этот чудак хочет посмотреть свое телевизионное шоу", - сказал Джонни Утенок. "Может быть, мы должны позволить ему".


"Почему бы и нет?" О'Бойл согласился, и Утка убралась с пути Чиуна.


Были два папаши Тайлинга, которые Смиту не понравились. Во-первых, он называл старика придурком. Он ничего не мог сказать о том, где он родился и какого у него цвета кожи.


Папаша упомянул об этом О'Бойлу и Утке. "Не нужно смеяться над стариком. Он просто старый, вот и все".


Чиун услышал голос и слова. За это Попс заслужил себе подарок - дар умирать последним.


К сожалению, Поп потерял все права на подарок позже, когда принял меры по второму, что ему не понравилось.


"Что заставляет тебя думать, что я поверю всему, что ты скажешь?" - заныл женский голос из телевизора.


Чиун продолжал напевать, но его раскачивания стали более ритмичными, как будто он нетерпеливо подстегивал игроков. Скажи ей, сказал он себе. Просто скажи ей, что я твой отец,


Чиун сделал бы это. Римо сделал бы это. Любой мужчина сделал бы это. Но теперь картинка исчезала, и нарастала органная музыка, а Вэнс Мастерман все еще не сказал ей. Чиун вздохнул, глубоко страдальчески вздохнул. Временами Вэнс Мастерман был очень несовершенным человеком.


Если бы только он был больше похож на женщину-сантехника, которая сейчас появилась на экране - мчалась перед камерой, выкрикивая свое послание, демонстрируя свой товар, а затем уходила.


Ах, но у Вэнса Мастермана была трудная жизнь, а мужчины по-разному реагировали на невзгоды. Однажды он сказал это Римо на тренировке.


Они сидели на полу спортзала в санатории Фолкрофт, и Чиун смотрел в лицо Римо. Сначала он отчаялся когда-либо добиться чего-либо от этого сурового, остроумного молодого человека. Но время шло, легенда разрасталась, все изменилось, и Чиун почувствовал к нему сначала доброту, потом уважение, потом почти любовь, и он поделился с ним секретом.


"В мире, Римо, ты обнаружишь, что мужчины будут делать то, что должны делать мужчины. Научись предвидеть мужчин, и ты научишься управлять мужчинами. Научись также не быть ожидаемым. Научись быть похожей на ветер, который дует со всех сторон; тогда мужчины будут смотреть на тебя и никогда не узнают, какое окно своей души закрыть ".


Чиун одним движением поднялся со своего полного лотоса и встал, слегка раздраженный на себя за то, что не понимал, что Вэнсу Мастерману будет трудно раскрыть свой ужасный секрет.


Он повернулся к трем своим гостям. Тот, кто стоял перед ним: ему пришлось, потому что это был способ для неполноценного человека продемонстрировать превосходство. И тот, кто согласился, чтобы Чиун смотрел телевизор. Ему тоже пришлось это сделать, потому что он был глупым человеком, а уступчивость делала ненужными попытки обдумать свое решение. И третий человек, чернокожий, который повысил голос в знак протеста против словесных оскорблений Чиуна. Что ж, это тоже было предопределено. Он защищал себя, защищая Чиуна.


Чиуну придется рассказать Римо об этих очень интересных людях. В последнее время Римо интересовало, почему люди совершают те или иные поступки.


Чиун улыбнулся и спрятал руки в широких ниспадающих рукавах своего парчового белого халата.


"Джентльмены?" сказал он. Это был вопрос.


"Ты закончил смотреть ту мыльную оперу?" Спросил Утенок Джонни.


"Да. На данный момент. Сейчас будет реклама и пятиминутный выпуск новостей до выхода следующей программы. Мы можем поговорить ". Он любезно указал им на места. Они остались стоять.


"Мы пришли не разговаривать, динк", - сказал О'Бойл. "Мы пришли послушать разговор".


"Логопед на следующем этаже", - сказал Чиун.


"Послушайте, мистер Мото, вы просто соглашаетесь с тем, что мы говорим, и вам не причинят вреда", - сказал Джонни Утенок.


"Этот хрупкий старый призрак будет вспоминать тебя только с благодарностью", - сказал Чиун.


Утка кивнула О'Бойлу. "Не спускай с него глаз. Убедись, что он не сбежит". Затем он подошел к телефону, чтобы позвонить по номеру в Хадсоне, по номеру, по которому он никогда раньше не звонил.


Со своего места на полу под столом красного дерева длиной четырнадцать футов в кабинете мэра Крейга Хансена Римо не мог дотянуться до телефона. С ее позиции при Римо Синтия Хансен, дочь мэра, тоже не смогла бы.


"Пусть звонит", - сказал Римо.


"Я не могу позволить этому зазвонить", - сказала она, вкладывая слова ему в ухо вместе с кончиком языка. "Я государственный служащий". Она подчеркнула свои слова, прижавшись обнаженным тазом к обнаженному телу Римо.


"Забудь об обслуживании общественности. Обслуживай частных", - сказал Римо и с интересом вернул удар.


"Когда мне сказали, что работа в мэрии - это просто развращение публики, я никогда не думала, что буду заниматься этим по очереди", - сказала она, протянула руку между ними и схватила Римо. "Теперь отключись, ладно?" - сказала она, слегка сжимая, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.


"Правительство - это не карьера для слабаков", - вздохнул Римо. Он медленно, с любовью вышел и скатился с нее. Синтия Хансен выкатилась из-под стола и голышом прошлепала по ковру стоимостью семьдесят два доллара за ярд, купленному без публичных торгов, к телефону. Она взяла его, откинувшись на спинку коричневого кожаного кресла, за 627 долларов без торгов, положила свои длинные ноги на стол и посмотрела вниз на свой левый сосок, который все еще был твердым от возбуждения.


"Офис мэра Хансена", - сказала она, - "Могу я вам помочь?", сжимая сосок между указательным и средним пальцами правой руки.


Она послушала мгновение, затем протянула трубку, пожав плечами. "Это тебя", - сказала она удивленно, затем снова пожала плечами.


Римо застонал про себя, затем, все еще выпрямившись, поднялся на ноги и обошел стол, пока не оказался между столом и Синтией Хансен. Она опустила ноги, чтобы позволить ему дотянуться до телефона, но затем снова закинула их на стол, зажав Римо посередине.


Римо поднял телефонную трубку и положил ее на плечо. "Это твои деньги", - сказал он и обеими руками слегка приподнял колени Синтии, затем откинул коричневое кожаное кресло назад, так что ее таз оказался обращен к нему. Он медленно наклонился к ней.


"Послушай, Барри", - раздался голос в трубке. "Мы знаем, что ты делаешь".


Римо был в деле и начал нежно поглаживать вперед и назад. "Ставлю пять баксов, что ты этого не сделаешь", - сказал он голосу.


"Да?" - сказал Утенок Джонни.


"Да", - сказал Римо.


"Да? Ну, в любом случае, мы знаем о тебе все, кроме того, кто заставил тебя прийти".


"Ты бы мне не поверил, если бы я тебе сказал", - сказал Римо, нажимая сильнее. "И через пару лет тоже". Он наклонился вперед и своими руками начал манипулировать грудями Синтии.


"Да? Что ж, у нас получилось. Что ты об этом думаешь?"


"Скажи ему, чтобы приготовил тебе отбивную с соусом. Он действительно хорош в этом, но следи за соевым соусом. У него склонность употреблять слишком много ... слишком ... много!" - сказал Римо, и на этом все закончилось.


"Привет, Барри. Ты в порядке?" Поинтересовался Утенок Джонни по телефону.


"Да. Теперь я в порядке", - сказал Римо, тяжело прижимаясь к Синтии Хансен и ожидая, когда прекратится пульсирующая боль.


"Что ж, если ты когда-нибудь захочешь снова увидеть этого придурка, тебе лучше поговорить".


"Что ты хочешь, чтобы я сказал?"


"Кто-нибудь сообщит тебе пароль. Бабочки. Когда этот кто-нибудь сообщит, ты расскажешь ему все, что знаешь. Что ты здесь делаешь, и кто тебя послал, и все такое. В противном случае вы никогда больше не увидите этого придурка ".


Римо вышел и сел голой задницей на стеклянную панель, которая возвышалась над столом.


"Послушай, парень. Откуда мне знать, что он у тебя?"


"Мы поймали его. Мы не шутим".


"Я хочу поговорить с ним", - сказал Римо. "Откуда мне знать, что ты его еще не убил?"


На мгновение воцарилась тишина, затем Утенок Джонни сказал: "О'кей. Вот и он. Но без шуток". Затем, повесив трубку, он крикнул: "Привет, динк. Твой босс хочет с тобой поговорить ".


Следующим на линии раздался голос Чиуна с акцентом, и Римо, глядя сверху вниз на Синтию Хансен, все еще горячую, все еще желанную, перед ним стояло трудное решение.


"Послушай, Чиун. Они все поместятся в морозилку?


"А? Шары. Ладно, положи их в ванну. Заверни их в лед или во что-нибудь еще ".


Затем Утенок Джонни вернулся на линию. "Этого достаточно. Видишь, умник, мы его поймали. Теперь от тебя зависит, выживет он или нет. Помни. Это будет человек, который говорит "бабочки". "


"Да, конечно, приятель. Как скажешь. Сделай мне только одно одолжение, ладно? Скажи старику, чтобы использовал побольше льда и включил кондиционер".


"Что?" - спросил Утенок Джонни.


"Послушай", - сказал Римо. "Я сделаю все, что ты захочешь. Но только сделай для меня одну вещь, ладно? Скажи ему, что я просил использовать побольше льда и включить кондиционер. Хорошо? Хорошо. Спасибо, приятель. Ты никогда не пожалеешь об этом ".


Он повесил трубку. Синтия Хансен лежала с закрытыми глазами, ее соски были вытянуты по стойке смирно, ее ноги все еще обрамляли его стол.


"Итак, на чем я остановился?" - сказал он.


"Ты можешь начать с чего угодно", - сказала она.


Утенок Джонни повесил трубку с выражением недоумения на лице. Реклама закончилась вместе с новостями; органная интерлюдия закончилась; и Лоуренс Уолтерс, психиатр, включился, готовясь разобраться в измученном сознании Беверли Рэнсом, которую терзало чувство вины, потому что она считала себя причиной смерти собственной дочери в железнодорожной катастрофе, поскольку она настояла на отправке девочки в летний лагерь, и пока она не вылечится, она никогда больше не сможет быть настоящей женой Ройала Рэнсома, банкира-миллионера и главного финансового спонсора доктора Рэнсома. Психиатрическая клиника Лоуренса Уолтерса на уровне улицы, рядом с магазином. Чиун снова сидел перед телевизором, пристально вглядываясь в размытое серое изображение, выхватывая изображения из серости, которую подчеркивали солнечные лучи, падавшие на пыльный экран.


Утка посмотрела на Чиуна. "Послушай, динк".


Чиун поднял руку, чтобы предотвратить дальнейшие разговоры.


"Я с тобой разговариваю", - сказал Утенок Джонни. Чиун проигнорировал его. Попс Смит обнаружил, что ему это не нравится. Быть восточным и старым - это нормально, но они были здесь не из-за шуток и заслуживали уважения.


Джонни Утенок кивнул Попсу Смиту, который встал с мягкого кресла с набитым персоналом и обошел Чиуна. "Извини, старина, но мы не валяем дурака", - сказал он и нажал на кнопку выключения телевизора. Это стоило ему услуги, которую он заслужил ранее.


Концентрация Чиуна была нарушена, и он медленно поднялся, трогательно маленький и хрупкий, и огляделся вокруг скорее с печалью, чем со злостью.


Утка сказала: "Я не знаю, о чем, черт возьми, он говорит, но твой босс сказал использовать побольше льда и включить кондиционер".


"Почему ты выключил мое телевизионное шоу?" Спросил Чиун.


"Потому что мы должны ждать здесь телефонного звонка, и мы не собираемся ждать и слушать всю эту глупость", - сказал Джонни Утенок.


Если бы Попс Смит не выключил телевизор, ему было бы о чем подумать, о чем-то, что заставило бы его задуматься, мог ли хотя бы один бедный чернокожий человек добиться большего в своем числовом бизнесе, чем пасовать перед властью мафии. У Попса Смита, возможно, был шанс подумать, что один человек, один бедный, незначительный человек, в конце концов, может быть довольно могущественным и, возможно, сможет победить, даже несмотря на большие шансы.


Но Попс Смит был инструментом, который прервал сагу о докторе Лоуренсе Уолтерсе и его нескончаемой битве с извечными проблемами человечества - суевериями, невежеством и психическими заболеваниями. Итак, череп Попса был раздроблен первым, и у него никогда не было возможности увидеть, как Утенка Джонни каким-то образом оторвало от земли и швырнуло через комнату прямо в озадаченное лицо Винни О'Бойла, а у Попса никогда не было возможности услышать, как хрустнули кости виска под давлением всего двух указательных пальцев, никогда не было возможности подумать про себя, что ему на самом деле не нужно было отдавать свой бизнес Мафии, потому что, возможно, она не была такой уж могущественной, в конце концов.


После смерти он не мог видеть, слышать или думать ни о чем из этого. Он просто лежал на полу с открытыми, но невидящими глазами, а телевизор медленно включался, и доктор Лоуренс Уолтерс говорил, что чувство вины и подавляемая враждебность наиболее разрушительны для человеческой психики.


Сорок пять минут спустя мужчина, известный как Римо Барри, и Синтия Хансен решили, что на сегодня с них хватит.


"О чем был телефонный звонок?" спросила она, поднимая свою прозрачную блузку.


"Сначала надень юбку", - сказал Римо, откидываясь голышом в кресле мэра из коричневой кожи и глядя на улицу, заполненную счастливыми пуэрториканцами, веселыми закусочными и веселыми музыкальными магазинами. "Я всегда был любителем сисек".


"Не будь неделикатным", - сказала она. "Телефонный звонок?"


"О. Несколько хулиганов из наркобизнеса вашего города держали моего слугу в плену. Они сказали, что убьют его, если я не выложу все с потрохами тому, кто сообщил мне пароль".


"Бабочки", - сказала Синтия Хансен.


"Да, это верно", - сказал Римо. "Подслушивающий".


"Ну, а как насчет твоего слуги? Ты не беспокоишься?"


"Только насчет кондиционера. Я знаю, что он не забудет про лед, но ему не нравится, когда в квартире слишком прохладно, поэтому он может забыть о кондиционере".


"О чем, черт возьми, ты говоришь?" Сказала Синтия Хансен, закончив застегивать юбку спереди, ее прекрасные молодые груди дрожали от этого движения. "Возможно, он мертв или подвергается пыткам".


Римо посмотрел на часы на зеркальной каминной полке. "Уже два часа. "Край жизни" только что заиграл. Может быть, мне лучше позвонить ему." Он поднял трубку и набрал номер.


Он подождал несколько мгновений, затем улыбнулся. "Чиун? Да, как дела? Вэнс Мастерман, наконец, разобрался с этим сегодня?


"О, это очень плохо. Мне действительно жаль тебя. Послушай, я подумал, что сегодня вечером лобстер может быть вкусным. Да. Ты знаешь, как его готовят, с винным соусом. Хорошо. Ладно. И Чиун, - важно добавил он, - не забудь про кондиционер.


Римо повесил трубку. "Парень, я рад, что ты заставил меня позвонить. Он забыл кондиционер".


Синтия Хансен просто смотрела, застегивая свою прозрачную блузку.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Но Римо не ужинал дома.


Синтия Хансен предложила подвезти его до метро, но, когда они ехали в ее черном "Шевроле" городского производства, он уставился на ее длинные голые ноги, умело управляющиеся с тормозом и акселератором, а затем поднял глаза и понял, что она повернула зеркало заднего вида, чтобы наблюдать за ним. К тому времени, как они добрались до станции метро на Хадсон-сквер, они снова проголодались друг по другу и решили вместе поужинать у нее дома.


Синтия Хансен жила одна в шестикомнатной квартире на верхнем этаже восьмиэтажного жилого дома, который был одним из лучших в городе. В доме все еще был швейцар и работал лифт, что было редкостью в Хадсоне, а мусору разрешалось лежать неубранным в подвале только один раз - пока Синтия Хансен не наслала на дом поток городских инспекторов, разослав всем повестки, пока владелец, живущий в Грейт-Нек, не решил что-то сделать с мусором.


Но комнаты были похожи на лабиринт, казалось бы, не связанные между собой, как будто их спроектировал пьяный архитектор, и за первые пять минут пребывания в квартире Римо трижды свернул не туда в поисках ванной.


Холодильник Синтии был забит до отказа, но они решили поужинать салями и сыром. Римо не позволил ей нарезать ни то, ни другое ножом, а вместо этого оторвал несколько кусков для них обоих.


И Римо овладел ею на кухне, когда она раскладывала еду на подносе; он овладел ею на паркетном полу гостиной, который был холодным, прижавшись спиной и коленями к кожуре от салями и сырных корок; затем он овладел ею в душе, где они любовно намыливали тела друг друга и использовали друг друга в качестве мочалок. От кухни до гостиной и душа - это было одно из великолепных проявлений прерывистого полового акта, а затем Римо сделал это без прерываний, когда закончил трахать ее на жестком, неподатливом матрасе кровати с балдахином в ее огромной спальне с обоями в синюю бархатную полоску на одной стене.


Потом они лежали обнаженные, бок о бок, на синем бархатном покрывале, и Римо решил, что, поскольку он, похоже, намерен вышибить себе мозги, то с таким же успехом может отказаться от тренировок всю дорогу, поэтому он закурил вместе с Синтией Хансен и сделал мысленную пометку купить мятную жвачку на обратном пути в Нью-Йорк, чтобы Чиун не почувствовал запаха дыма от его дыхания.


"Ты когда-нибудь думал о том, чтобы пойти в правительство?" - Спросила его Синтия Хансен и выпустила кольца дыма к потолку, затем передала сигарету Римо через свое тело.


"С тех пор, как я встретил тебя, я только и делал, что работал в правительстве", - сказал Римо


"Думаю, я могла бы найти для тебя что-нибудь стоящее", - сказала она. "И вообще, сколько ты зарабатываешь в этом дурацком журнале?"


"Хороший год, я мог бы заработать восемь-девять тысяч".


"Я могу достать тебе восемнадцать, и тебе даже не придется появляться".


"Чтобы стать королевским жеребцом?"


"Работать на меня. Делать все, о чем я тебя попрошу".


"Извините. Я не верю в работу для женщин. Это унижает достоинство".


"Ты мужская шовинистическая свинья", - сказала Синтия Хансен. "Я действительно хочу, чтобы ты подумал об этом. У того, что ты делаешь сейчас, не так уж много будущего".


"Что именно?"


"Которая, похоже, разгуливает повсюду, оскорбляет людей, создает проблемы и очень расстраивает людей".


"Такова моя натура", - сказал Римо и попытался выпустить колечко дыма, но потерпел полную неудачу. Раздраженный, он затушил сигарету в пепельнице на столике рядом с кроватью, затем рассеянно взял маленькую фотографию в золотой рамке.


"Твоя мать", - спросил Римо, держа фотографию улыбающейся пары перед Синтией.


"Да. И моего отца".


"Она симпатичная женщина. У тебя ее лицо", - сказал он, и он действительно имел это в виду, потому что мэр Крейг Хансен, другой человек на фотографии, был красивым, безвкусным и бесхарактерным. Его лицо было таким же выразительным, как на граммофонной пластинке.


"Я знаю", - сказала Синтия. "Люди всегда говорят мне, что я похожа на свою мать".


Римо положил фотографию обратно. Она зажгла еще одну сигарету, они выкурили ее, и она снова предложила ему работу в мэрии. "Ты думаешь, что сможешь подкупить меня, ты, коварный торговец героином, ты?" спросил он, а потом стал одеваться, потому что на улице стемнело и пора было возвращаться к Чиуну. Синтия остановила его, предложив ему работу в третий раз, от которой он в третий раз отказался. Затем он взял ее голый зад в свои руки и сказал, что увидится с ней завтра, и Синтия Хансен позволила себе испугаться, что он никогда больше не увидит ее или кого-либо еще. Но она ошибалась.


Серебряная игла Гаэтано Гассо для вязания вспыхивала взад и вперед. Он пристально смотрел на салфетку, над которой работал. Он пробовал новый стежок, и каждый раз было трудно подобрать правильную нитку. Он уже три раза делал это неправильно и начинал выходить из себя. И когда Гаэтано Гассо вышел из себя, у людей были причины для беспокойства.


Он сидел в одиночестве за пустым столом в углу огромного склада, склада, который был абсолютно пуст, за исключением одного автомобиля. Это был автомобиль Гассо, седан Chevrolet 1968 года выпуска, который когда-то был полицейской машиной. Он купил его на аукционе городских автомобилей и получил за 5 долларов, когда у старьевщиков, которые обычно покупали такие машины за 25 долларов, развились серьезные случаи судорог челюсти. Еще за 10 долларов он настроил его в хорошем знакомом гараже на Патерсон-Планкроуд в Секокусе; за 10 долларов он попросил двух детей покрасить его в желтый цвет; а за 25 баксов он сам приобрел хорошие надежные колеса. Было хорошо иметь друга в мэрии.


Это было бесполезно. Он не мог сосредоточиться на салфетке. Это был тот писатель. Этот умник-писатель. Что ж, сегодня вечером он позаботится об этом умном писателе, и он позволил себе улыбнуться такой перспективе. Сначала он обработает его, выяснит, что он на самом деле делал в городе и что случилось с Уткой, О'Бойлом и Попсом, а затем убьет его. Он предвкушал перспективу и потирал свои большие руки. Тогда он мог правильно выполнить этот стежок. Вязание крючком требовало концентрации. Что Римо Барри заплатит за то, что нарушил концентрацию Гаэтано Гассо.


Стальная дверь в передней части склада открылась, и Вилли, Сантехник Палумбо, неохотно просунул голову внутрь и позвал: "Мистер Гассо? Мистер Гассо?"


Гассо встал из-за стола в углу. Водопроводчик увидел его и громко сказал: "Мы достали его для вас, мистер Гассо. Мы его поймали ". Затем на склад вошел Вилли, водопроводчик, за которым следовал незнакомец среднего роста и средней крепкости, за которым следовал Стив Лиллисио, приставивший пистолет к спине незнакомца.


Вилли, Водопроводчик, пропустил двух мужчин вперед себя, запер за ними дверь, затем поспешил вернуться в начало процессии. Он улыбнулся, приближаясь к Гассо, который подошел к столу, и надеялся вызвать ответную улыбку. Ничего.


"Мы поймали его, мистер Гассо. Мы поймали его. Очень просто. Просто подобрали его прямо на улице. Мы поймали его для вас".


Гассо проигнорировал его. Вилли закашлялся. Что-то попало ему в рот, но он не был уверен в позиции мистера Гассо по поводу сплевывания, поэтому проглотил это.


Гассо смотрел на человека посередине. Римо Барри. Он выглядел недостаточно, чтобы вызвать все эти проблемы. Римо Барри тем временем осматривал склад, все вокруг - потолки, полы, стены. Наконец он повернул голову к Гассо.


"Как ты хочешь умереть?" Спросил Гассо.


"За что я хочу умереть? Но я скажу тебе, если ты продолжишь так подкрадываться ко мне, я умру от шока. Тебя достаточно, чтобы напугать кого-нибудь до смерти. Как ты заставляешь расти эти волосы по всему телу? Какая-то растительная пища, верно? Ха?"


Вилли, Сантехник Палумбо, и Стив Лиллисио стояли молча. Было нехорошо так разговаривать с мистером Гассо. Они надеялись, что он скажет им уйти. Они не хотели быть там и видеть, что должно было случиться с этим писателем.


Автор все еще говорил. "Музей естественной истории знает, что вы здесь? Я имею в виду, просто неправильно держать Маргарет Мид в стороне от этого. Последний раз, когда кто-то находил что-то вроде тебя, это было в пещере. Почему у тебя нет волос на зубах? Однажды я видел на витрине нечто, похожее на тебя, и я мог бы поклясться, что на зубах у него были волосы ".


Мистер Гассо собирался заговорить. Его губы шевелились, и Вилли-Сантехник Палумбо надеялся, что он скажет: "Хорошо, Вилли-Сантехник. Иди домой. Ты проделал хорошую работу, теперь иди домой и оставь меня наедине с этим подонком ". Но вместо этого мистер Гассо поговорил с писателем. "Я спросил тебя, как ты хочешь умереть?"


Римо посмотрел на стол и увидел вязание крючком. "Эй, смотри, - сказал он, - вязание крючком". Он взял иголку и нитку. "Это довольно вкусно. На самом деле, парень, это довольно хорошо. Продолжай практиковаться, и довольно скоро они смогут их продавать. Таким людям, как ты, полезно зарабатывать деньги. Заставляет тебя чувствовать себя стоящим, не так ли? Не похоже, что ты кому-то в тягость ".


Он наклонился вперед к Гассо. "Давай", - прошептал он. "Ты можешь рассказать мне. Как у тебя растут все эти волосы? Я никому не скажу. Это не парик, не так ли? Я имею в виду, что парик размером с тело - это слишком. Может быть, какой-нибудь астро-дерн. У тебя болят колени, когда ты бежишь? У тебя есть колени? Трудно сказать. Я имею в виду, я вижу, что у тебя нет запястий, но я не вижу твоих коленей. Если у тебя есть колени."


Он повернулся к Вилли-Водопроводчику. "Да ладно, ты, наверное, знаешь. У этой штуки есть колени? Это важно, так что хорошенько подумай, прежде чем отвечать. Если у нее не будет коленей, это может быть совершенно новый вид. Мы могли бы заработать. Представьте, найти совершенно новый вид ".


Из всего, чего Вилли не хотел, больше всего он не хотел быть втянутым в разговор этого сумасшедшего. Среди прочего, он не хотел показывать ничего, что выглядело бы как улыбка. Он не хотел даже выглядеть так, как будто он слушал.


Итак, его мозг работал быстро, и, наконец, он сказал: "Просто заткнись. Мистер Гассо задал тебе вопрос".


"Вопрос? Ах да, как я хочу умереть?" Римо повернулся и посмотрел на Гассо. "Ну, оружие отчасти лишает удовольствия, и вы могли бы получить увечья, если бы мы использовали ножи. И я бы не хотел, чтобы это произошло, по крайней мере, до тех пор, пока музей не соберет здесь своих людей, чтобы посмотреть на тебя ".


Римо пожал плечами. "Я согласен на все, что ты захочешь. Как насчет дубинок? Твой вид уже пользуется дубинками?"


Вилли-Сантехник наблюдал. Мистер Гассо собирался заговорить. Возможно, он собирался послать Вилли-Сантехника подальше. Губы Гассо шевельнулись, но он снова адресовал свои слова Римо Барри. "Последний парень так говорил, что я вырвал у него руки. После этого он больше не отпускал шуток".


"Думаю, что нет", - сказал Римо...


"Но у меня есть кое-что получше для тебя".


"О? Интересно, что бы это могло быть?" Римо щелкнул пальцами. "Я знаю. Ты собираешься подарить мне салфетку. Все для меня. Эй, парень, это тоже очень мило с твоей стороны. Я знаю, сколько времени вам, людям, требуется, чтобы проделать нечто подобное, пытаясь скоординировать свои пальцы и все такое, и я хочу, чтобы вы знали, что я действительно ценю это ".


Гассо снова заговорил. "Вилли, Водопроводчик, ты можешь идти. Ты тоже, Лилизио". Обращаясь к Вилли, он сказал: "Приходи утром, чтобы ты мог забрать то, что от него осталось, и где-нибудь от этого избавиться".


Он на мгновение остановился, затем спросил: "Вы проверили его на наличие оружия?"


"Да, мистер Гассо", - сказал Вилли, водопроводчик. "У него нет денег".


"Ладно. Убирайся отсюда сейчас же. Этот комик сейчас заговорит и скажет мне, кто его послал ".


Водопроводчик Вилли и Лилизио установили новый мировой рекорд по перелету через склад. Когда дверь со щелчком закрылась за ними, Гассо полез в карман и вытащил латунный ключ. "Это открывает дверь. Если ты сможешь снять это с меня, ты выиграл. Ты можешь идти ". Он положил ключ обратно в карман.


Римо сказал: "Я не собираюсь снимать это с тебя. Ты собираешься отдать это мне".


"Почему?" Спросил Гассо.


"Чтобы я прекратил боль".


Гассо сделал выпад. Его руки-стволы деревьев обхватили Римо вокруг груди, под мышками Римо.


"Сначала я собираюсь выбить из тебя немного соплей, приятель", - проворчал Гассо. "Затем я собираюсь очистить тебя от кожуры, как апельсин". Он сцепил руки за спиной Римо и сжал. Он сжал их на сто процентов, гарантированно сломав ребра и приведя к потере сознания.


Римо потянулся руками за спину и обхватил те части рук Гассо, которые у нормального человека были бы запястьями. Он сосредоточился на своих руках и отключил свой разум, так что для него не существовало ничего, кроме своих рук, и он вспомнил одно из бесчисленных песнопений Чиуна: "Я сотворенный Шива, разрушитель; смерть, разрушительница миров", затем он начал разводить руки Гассо в стороны.


Пальцы Гассо стали скользкими, а затем он почувствовал, что пальцы начали скользить. Одна рука отпустила другую, и его руки разошлись. Раньше такого никогда не случалось. Он взревел и попытался снова сомкнуть руки, но этот панк - этот Барри - схватил его и медленно, как гигантская машина, развел руки Гассо в стороны. Затем руки Гассо были по бокам, затем вытянуты за плечи, и этот панк Римо улыбался ему и продолжал давить. Затем Гассо почувствовал, что мышцы его плеч начинают сдавать. Они рвались, и руки вырывались из гнезд. Боль была невыносимой, и Гассо закричал, леденящий кровь крик, который разнесся по пустому складу, а затем отразился эхом от потолка и стен, подпитываясь собственной интенсивностью и донося даже до улицы, где Вилли, Сантехник Палумбо, как раз закрывал за собой дверь своего "Эльдорадо".


Вилли, Сантехник, на мгновение остановился, услышав крик, затем закрыл дверь. Вилли был осторожен, чтобы говорить правильные вещи, потому что он не знал, может ли Лилизио быть из тех парней, которые рассказывают истории. Поэтому он сказал: "Мне жаль бедного ублюдка. Но он не должен был высмеивать мистера Гассо ".


И Вилли быстро уехал. Он не хотел больше ничего слышать. Ему сказали вернуться утром, чтобы избавиться от того, что осталось, и его желудок скрутило при мысли о том, как это будет выглядеть.


Бедный Римо Барри.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


В человеческом теле двести шесть костей. Это был тот факт, который запомнил дон Доминик Верильо, и он в значительной степени был ответственен за репутацию, которую он имел среди своих подчиненных мафиози за эрудицию и культуру.


Дон Доминик также чувствовал, что у него логический склад ума. Поскольку в человеческом теле было двести шесть костей и поскольку Гаэтано Гассо был - несмотря на свою внешность - человеком, из этого следовало, что в теле Гаэтано Гассо также было двести шесть костей.


И каждый из них был сломан.


Дон Доминик Варильо не был религиозным человеком. Это правда, что он ходил в церковь каждое воскресенье и в каждый священный день по своим обязательствам, но он ходил в качестве инвестиции в бизнес. Как лидер сообщества, он должен вести жизнь лидера сообщества. Он должен быть богобоязненным и религиозным. В его истинном бизнесе как капо мафиозо знание среди его солдат, что он религиозный человек, часто могло компенсировать какую-то конкретную ужасную вещь, которую Верильо, как лидер лидеров, должен был совершить или приказать совершить.


Так что на самом деле он не был религиозным человеком. Но сейчас он перекрестился, глядя на тело того, кто когда-то был Гаэтано Гассо.


Тело, которое всего пятнадцать часов назад было сплошным комом мышц, теперь напоминало желе, медленно тающее внутри плохо сидящей колбасной оболочки в форме человека. Оно было измельчено в кашицу.


Руки были дико раскинуты, и там, где обычно руки изображали только углы, руки Гассо были согнуты в истинные изгибы, что было возможно только потому, что кости, которые обычно придавали рукам жесткость, были сломаны. И сломана. И снова сломана.


То же самое было с ногами, ребрами и головой. Но этого самого по себе было недостаточно, чтобы дон Доминик Верильо благословил себя и осенил себя крестным знамением.


Из центра лба Гассо, подобно ужасной антенне, рос серебряный крючок для вязания, воткнутый сквозь кость в мозг какой-то силой, которую дон Доминик Верильо не мог себе представить. Но этого самого по себе было недостаточно, чтобы дон Доминик Верильо благословил себя.


Что заставило Верильо произнести безмолвную молитву к какому бы то ни было богу, который все еще был свободен и мог сражаться на его стороне, было вот что:


Гаэтано Гассо был обнажен. Белая салфетка, которую он вязал крючком, была аккуратно наброшена на его интимные места. Обычно его белый цвет резко выделялся бы на фоне черных волос, покрывавших тело Гассо с головы до ног. Но сейчас этого не произошло, потому что волосы Гассо больше не были черными. Волосы на его голове, и на его плечах, и на груди, и на животе, и на ногах, и на ступнях, и на руках были белыми. Белоснежные.


И за это дон Доминик Верильо благословил себя. Никто не должен был умирать таким образом. Даже Гаэтано Гассо, который специализировался на ужасных смертях.


Рядом с Верильо стоял Вилли, Сантехник Палумбо, который обнаружил тело тем утром и позвонил Верильо, чтобы тот приехал на склад. Вилли, Водопроводчик, что-то бормотал, и Верильо увидел, что он перебирает четки и перебирает четки.


Он начал перебивать, чтобы сказать Вилли, Водопроводчику, чтобы тот прекратил, но потом одернул себя. Гассо. И никаких известий от трех человек, посланных вчера в квартиру Римо Барри, чтобы вытянуть информацию из старого китайца.


С чем они столкнулись? Возможно, Вилли был прав, когда молился.


Дон Доминик Верильо думал об этом, пока ехал на своем Lincoln Continental обратно в центр города, где в здании Торговой палаты находился его офис.


Он думал об этом, проезжая мимо церкви Святого Александра, старой католической церкви, архитектор которой, казалось, пытался всем что-то сказать, построив византийский храм.


Увидев счетчик, Верильо съехал на обочину и аккуратно припарковал свою машину. Он опустил 10 центов в счетчик, затем пошел обратно к церкви. Внутри было прохладно, благословенная перемена после жары, которая обрушилась на город, даже таким ранним утром. Дон Доминик Верильо скользнул на скамью в самом конце церкви, опустился на колени и уставился на алтарь, который он купил для церкви Святого Александра в память о своей матери.


Слабоумная дочь старого Пьетро предупреждала его. И разве она не была часто права? Разве она не говорила, что он женится, и разве она не говорила, что его жена умрет. Разве она не знала о дочери, о которой больше никто не знал? И теперь она сказала, что он пошел против бога. Так ли это? Существует ли такая вещь, как Шива-разрушитель?


Он подумал о Гассо, седовласом мякише, лежащем на полу склада, и его губы начали шевелиться, произнося бездумные слова детства.


"Отче наш, Сущий на небесах, да святится..." Он уставился на алтарь, его алтарь, и надеялся, что настоящий Бог вспомнит об этом. Он попытался сосредоточиться на изображении Христа там, но его глаза затуманились, и все, что он мог видеть, был Гассо; затем лица тех трех других мужчин, которые исчезли вчера.


"... Да будет воля твоя на земле. . . ." Твоя воля? Чья воля? Верильо подумал о другом лице, лице того писателя, Римо Барри, улыбающемся и суровом. Даже если он бог, он не мой Бог, и ему не следует находиться здесь. Каким богом он вообще может быть? Суеверие старых дам.


Но там был Гассо.


"... Хлеб наш насущный и не веди нас..."


Верильо устремил взгляд на распятие за своим алтарем. Иисус, теперь ты меня слышишь. Может, я и не лучший, но что у тебя есть лучшего? Алтарь. Летний лагерь. Ковровое покрытие в монастыре. Это еще не все, Господи, откуда это взялось. Еще. Это если дела будут продолжаться. Но ничего не будет, Господь, если этот новый парень возьмет верх. Если он заставит всех поверить в эту чушь о боге. Тогда для тебя ничего не будет, Господь.


"... Но избавь нас от зла..."


Дон Доминик Верильо посмотрел на распятие, ожидая знака, что его сделка принята, но он ничего не увидел.


В задней части церкви стоял преподобный Ф. Х. Магуайр, осматривая свою новую церковь. Он был викарием уже в четырех церквях, каждая из которых производила большее впечатление, чем следующая, и эта была великолепна. Это было странно. Внешний мир смотрел на Хадсон так, как будто он населен головорезами мафии, мошенниками и игроками. Это было несправедливо, думал отец Магуайр.


Жители Гудзона построили прекрасные церкви и заполняли их по воскресеньям и святым дням. Пока не было доказано обратное, отец Магуайр был готов принимать их такими, какие они есть. Как вон тот мужчина в последнем ряду. Очевидно, человек, занимающий определенное положение в обществе. И, вероятно, обычный прихожанин церкви. Отец Магуайр пытался прочесть этого человека, глядя на него. Солидный, стабильный, глубоко религиозный - но обеспокоенный. Да, в прищуренных глазах было беспокойство. И его губы шевелились, но не в ритуальных молитвах. Он обращался непосредственно к Богу, и обеспокоенные мужчины делали это чаще всего.


Мы заключили сделку, Иисус, или нет? Ты просто собираешься сдаться и позволить кому-то другому въехать, маскируясь под тебя? Это важно, ты знаешь. Если ты не тот человек, тогда много денег уходит куда-то еще. Пострадает множество вдов, сирот и бедных людей. Из-за тебя. Решись, Иисус. У меня нет времени на весь день.


Отец Магуайр покачал головой, наблюдая за мужчиной на задней скамье. Теперь его губы шевелились, и, несмотря на прохладу церкви, по его лицу струился пот. Он был взволнован. Очевидно, что спор с Богом. Это могло бы быть опасно для веры человека и его души, если бы ему позволили продолжать.


Преподобный Ф. Х. Магуайр был одним из Божьих активистов. Он верил в газеты, лиги боулинга и театральные вечеринки - но только как в средство достижения цели, а не в самоцель. Концом были истерзанные души истязаемых людей, таких как этот симпатичный мужчина на последней скамье.


Отец Магуайр подошел и сел на скамью рядом с Верильо, сложил руки и положил их на спинку сиденья перед собой. Когда Верильо посмотрел на него, он улыбнулся, наклонился к нему и прошептал: "Не отчаивайтесь, сэр. Хотя он действует странными способами, с помощью странных инструментов, Бог совершает Божью работу. Не нам знать как. Не нам понимать все средства. Нам достаточно знать, что тот, кто выполняет Божью работу, пребывает со Христом в триумфе всю вечность, какие бы силы ни были выдвинуты против него.


"Добрый человек сокрушит зло", - сказал отец Магуайр и улыбнулся.


Верильо уставился на него. Отец Магуайр продолжал улыбаться, поэтому Верильо поднялся на ноги, затем протиснулся мимо священника и вышел в проход. Он быстро зашагал. Это превратилось в бегство, через задний двор и вниз по широким ступеням церкви.


Дон Доминик Верильо гордился тем, что никогда не был глупым. И сейчас, направляясь в свой офис, он снова сказал себе это. Когда времена менялись, Дон Доминик менялся вместе с ними. Когда пришло время нанести удар, он нанес удар. Но теперь пришло время бежать. Он убежит.


Он нетерпеливо притопывал ногой, поднимаясь в переполненном лифте к своим офисам в здании Торговой палаты, и пытался казаться беззаботным и приятным, когда здоровался со своей секретаршей.


"Некоторое время я не буду отвечать на звонки", - сказал он ей. Войдя в свой кабинет, он отодвинул картину на стене.


Это было одно из решений Евы Флинн. Это была одна из причин сбежать и не умереть, потому что Ева Флинн дала видение жизни, ради которого стоило жить, поэтому он набрал три номера на распродаже с комбинацией и открыл сейф. Но внутри был просто еще один сейф с кодовым замком. Прежде чем прикоснуться к этому набору, он подошел к своему столу и нажал выключатель, который отключил питание сейфа, затем вернулся, чтобы набрать цифры, которые открывали его.


Он открыл свой пустой почтовый ящик и начал осторожно, аккуратненько вынимать содержимое сейфа и перекладывать его в почтовый ящик. Там были бумаги и деньги. Бумаги были важнее, потому что в них говорилось, от кого Верильо получал приказы, и этого человека нужно защищать любой ценой. Любой ценой. Даже если придется столкнуться с этим Шивой.


Деньги. Что ж, удобные деньги были удобными деньгами, даже несмотря на то, что он мог наложить лапу на миллионы. Всегда было хорошей идеей иметь немного свободных денег, подумал Верильо, вытаскивая пачки по 10 000 долларов и бросая их в свой атташе-кейс. #233;


Затем он закрыл сейф и начал рыться в верхнем ящике своего стола, когда его секретарша, улыбаясь, открыла дверь.


"Мистер Верильо. Это снова парень Шива. Разрушитель миров. Хе, хе. Он говорит, что это важно ".


Верильо откинулся на спинку кожаного сиденья. "Попросите его подождать минутку, пожалуйста. Я сейчас подойду к нему".


Она закрыла дверь, а Верильо достал бумаги из своего атташе-кейса и бросил их в корзину для измельчителя под столом. Он не узнает от Верильо. Дон Доминик защитит мозги. Все бумаги, которые он взял из сейфа, теперь были разорваны в клочья и валялись под столом. Верильо почувствовал облегчение.


Из верхнего правого ящика стола он достал пистолет 38-го калибра и проверил барабан. Он был заряжен. Он почувствовал его холодную тяжесть в руке и улыбнулся про себя. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз держал в руках оружие? Как долго он был на вершине кучи, а другие пользовались оружием? Почему-то это было похоже на старого друга, сидящего у него в руке, тяжелого и смертоносного.


Это уже много раз делало его работу. Это сделает и сейчас. Он попытался вспомнить, скольких он убил раньше, но число ускользнуло от него, поскольку это больше не было частью его прошлого. Он был как кинозвезда-проститутка, которая забыла о борделе. Просто забудь об этом. Он забыл о насилии. Но оно всегда было там. Теперь он взвел курок пистолета, его старый друг, и он ждал.


Вскоре раздался еще один стук в дверь. Верильо выпрямился, затем дверь открылась, и на пороге стоял Римо Барри, говоря: "Верильо, у меня нет вечности".


Верильо был очень осторожен и очень точен, как и всегда, и он осторожно поднял пистолет, убедился, что он на прицеле, затем нажал на спусковой крючок. Он почувствовал лишь долю секунды дискомфорта, когда макушка его головы оторвалась и забрызгала дальнюю стену плотью, костями и хрящами. За долю секунды до того, как все прекратилось, он попытался улыбнуться Римо и сказал себе: "Во имя Отца и . . . ."


Секретарша взвизгнула и упала в обморок. Римо отпустил ее и подошел к столу. Кейс был открыт, но в нем лежали только деньги. Он пошарил под столом, лезвия в корзине для измельчителя были еще теплыми. Верильо ничего ему не оставил.


Он посмотрел на деньги. Стопка за стопкой, по 10 000 долларов в каждой стопке. Он попытался представить, сколько исправлений это означало; сколько жизней было разрушено и исковеркано иглой, которая приносила Верильо эти деньги; он видел вереницу людей, проходящих мимо него - наркоманов, детей, умирающих, мертвых - и он больше не испытывал сочувствия к мертвому телу Верильо с раздробленным черепом, лежащему там. Он набил свои карманы деньгами. Затем он подошел, привел секретаршу в чувство за ее столом и сказал ей, что ей лучше позвонить в полицию. Затем он ушел.


Внизу Римо задавался вопросом, все ли уже закончено. Закончилось ли все со смертью Верильо? Он думал, что нет. Где-то все еще была гора героина, и пока он где-то был, это означало, что люди будут пытаться его продать. Они будут драться за это; они будут убивать за это; и им понадобится Римо Уильямс, Разрушитель.


Римо шел по улице, размышляя, и позади себя услышал вой сирен, направлявшихся, без сомнения, к офису Верильо. Он продолжал идти, а потом оказался перед церковью, прекрасной церковью. Повинуясь импульсу, он зашел внутрь.


Церковь была богато украшена и столь же прекрасна внутри. Сиденья, казалось, были вырезаны вручную, алтарь был великолепен - в честь Меня Иисуса и Бога. Римо чувствовал витающие в воздухе любовь и поклонение, и он думал, что людям полезно иметь богов, которых можно любить. Он нащупал в кармане деньги, и они были там, затем он увидел молодого лысеющего священника, стоявшего в задней части церкви, и он подошел к нему, вытащил деньги из кармана, бросил их на маленький столик и сказал: "Для тебя, отец. Чтобы продолжить Божью работу".


Римо повернулся и пошел прочь, а отец Ф. Х. Магуайр улыбнулся. Он ожидал знака от Бога.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Но дело продвигалось. В Канзас-Сити прибыло десять фунтов, и Жирный Руссо снизил цену, чтобы начать вытеснять конкурентов. Там, откуда это пришло, было бы еще много чего.


И в Вегас прибыло несколько фунтов стерлингов - в казино в центре города и в борделях за пределами стрип-стрит - прошел слух: цена снижается. Независимые дилеры получили известие и начали ловить рыбу, пытаясь выстроиться в ряд с человеком, который контролировал продажи.


И те же истории выходили из Сент-Луиса, Филадельфии, Атланты и Чикаго. Дурь была в ходу. Теперь это была всего лишь струйка ... всего несколько фунтов ... вероятно, вывезенная на частных автомобилях ... но она приближалась.


Ручеек превратился бы в поток, затем в волну, и когда он разделился бы и рассеялся по крупным городам Америки, началась бы большая ошибка, шанс Америки сломать хребет торговле наркотиками был бы упущен.


Союзники Америки теперь тоже были разгневаны. Франция хотела разобраться с этим и теперь демонстративно выражает сожаление по поводу того, что Америка допустила грубую ошибку. Великобритания и Япония тоже. То, что произошло в Америке, произошло и в их странах. Они хотели уничтожить перевозчиков наркотиков. Если Америка не сможет этого сделать, что ж, тогда им, возможно, придется прибегнуть к своим собственным ресурсам.


Был полдень. Римо вернулся в свою нью-йоркскую квартиру и позвонил Смиту по шифровальному телефону.


"Верильо мертв", - сказал Римо.


Смиту было наплевать. "Вы нашли героин?"


"Пока нет".


"Еще нет? Чего ты ждешь?"


"Я жду, когда ты и все твои тупые ищейки Трейси, чтобы найти это"


"Не будь умным. Запасы заканчиваются. Мы не знаем как, и это совсем немного. Но мы должны найти основной источник поставок ".


"Разве смерть Верильо не остановит это?" Спросил Римо.


"Подумай головой. Это остановит это примерно на пять минут, а затем кто-нибудь другой будет двигать это. Что тебе нужно сделать, так это найти это. И быстро. Ты должен действовать быстро ".


"Большое спасибо за отличный совет".


"Попробуй следовать ей для разнообразия".


Это была гонка, но Смит повесил трубку первым. Один гол в его пользу.


Римо оглядел комнату. На диване лежала груда снаряжения, которое он купил в магазине спортивных товаров по пути сюда. Чиун старательно игнорировал это с тех пор, как Римо вошел в дверь. Чиун все еще злился из-за того, что вчера вечером Римо пропустил ужин после того, как Чиун приготовил особенного лобстера.


Чиун теперь сидел на полу, наблюдая за Майроном Брисбеном, психиатром на свободе. "Чиун, - сказал Римо, - ты должен помочь мне с этими телами. В ванной становится отвратительно, даже со льдом ".


Чиун уставился в телевизор и что-то пробормотал Римо. Это прозвучало как "мои артерии. ... напряжение".


"Давай, Чиун, черт возьми", - сказал Римо.


"Я слишком стар для такого рода вещей".


"Ты был не слишком стар, чтобы убить их", - сказал Римо.


"Ш-ш-ш", - сказал Чиун, подняв палец, призывая к тишине, и уставившись в телевизор.


Римо пробормотал что-то о коварстве жителей Востока, особенно корейцев, поднял тяжелый сверток и отнес его в ванную. Он не видел, как Чиун показал язык за спиной Римо.


В ванной комнате Римо посмотрел на три тела, набитые в ванну, вокруг которых плотно лежал колотый лед.


Римо с рычанием уронил свой пакет и разорвал толстую бечевку, которой он был обернут. Из плотной коричневой бумаги он извлек три спортивных мешка и три гидрокостюма для ныряльщиков.


Он вытащил тело, лежавшее первым в группе, из ванны на кафельный пол и начал натягивать черные штаны из поролона поверх костюма мертвеца. Затем он натянул черную резиновую куртку с длинными рукавами, застегнул их на обе молнии. Он натянул на труп резиновый шлем, затем резиновые сапоги снаружи и запихнул тело в одну из спортивных сумок. Он набил полотенце поверх тела, чтобы никто не мог заглянуть в сумку, и запер ее на висячий замок.


Он повторил процесс с двумя другими телами в ванне. Когда он закончил, светло-голубой кафельный пол был покрыт хлюпаньем от воды и тающего льда, но тела были надежно упакованы в брезентовые военные спортивные сумки.


Римо поставил их у раковины и снова вышел в гостиную.


"Ты собираешься помочь мне с этим? - спросил он Чиуна.


Чиун притворился спящим.


Римо понял, когда проиграл. "В следующий раз, когда ты кого-нибудь убьешь, избавься от него. Я даже знать тебя не хочу".


Глаза Чиуна все еще были закрыты, и Римо сказал вслух: "Спящий человек не может смотреть телевизор. Нет смысла тратить электричество", а затем он подошел и выключил телевизор.


Римо вернулся в ванную. Он закинул одну спортивную сумку на плечо, подхватив тело внутри плечом за талию и аккуратно уравновесив его там. Он схватил остальные сумки за центральные ручки, по одной в каждой руке, выпрямился и вернулся в гостиную, где снова был включен телевизор.


Секрет был в действии, и Римо незаметно продолжал мягко раскачивать две сумки, которые он держал в руках, и ту, что висела у него на плече. Он все время заставлял их двигаться, так что у них не было шанса стать мертвым грузом, а у него не было шанса почувствовать их шестьсот фунтов веса.


Внизу швейцар вопросительно посмотрел на него, но остановил такси. Таксист остановился и не предложил пассажиру помочь с его странным багажом, поэтому пассажир сам бросил его на заднее сиденье.


"Аэропорт Кеннеди", - сказал он. Водитель такси немного поворчал, потому что обычно он не очень хорошо разбирался в чаевых при таких длительных перевозках, предпочитая вместо этого короткие поездки. Затем в поездке он поделился со своим пассажиром своей философией хорошей жизни, которая заключалась в том, что мир был бы прекрасным местом, если бы в нем не было евреев, шпиков, макаронников, ниггеров и поляков, вы не еврей и не итальянец, не так ли, мистер? Низшие люди создали низший мир, в некоторых из них была заложена лень.


Он остановился в "Истерн Эйрлайнз", как ему сказали, и не предпринял никаких попыток помочь своему пассажиру, который взял только одну из сумок и сказал ему подождать. Он наблюдал через окно. Внутри него пассажир купил билет на стойке и сдал в багажную сумку, затем пассажир вернулся и сел в такси. Они поехали в билетную кассу Национальных авиалиний, которая была недалеко, и на самом деле не дали таксисту много времени объяснять о лени большинства гонок, кроме его собственной. Они уже были там, и снова его пассажир сам вытащил спортивную сумку и вошел, проверил сумку после покупки билета наличными, затем он снова вышел в такси.


Следующей остановкой в очереди была TWA. Пассажир взял третью сумку, купил там билет и сдал свою спортивную сумку. Таксист на мгновение повернул голову, а когда снова огляделся, его платы за проезд уже не было. Он подождал и, когда плата за проезд не вернулась, вышел из такси. Он не видел его на тротуаре и внутри, он не видел его нигде в зале ожидания TWA, и - проклиная всех евреев, гинеи и шпиков - он зашел внутрь и спросил клерка, что случилось с человеком, который проверял спортивную сумку.


"А, вы имеете в виду, мистер Гонзалес", - сказал клерк, глядя на лежащую перед ним квитанцию. "Ну, ему пришлось спешить, чтобы успеть на свой самолет в Пуэрто-Рико. Он сказал, что если ты войдешь, я должен сказать тебе, что в следующий раз он тебя достанет ".


Но человек, известный на мгновение как мистер Гонзалес, не направлялся в Пуэрто-Рико. Он сидел в одном из маленьких откидных кресел вертолета, направлявшегося в аэропорт Ньюарка.


Спортивную сумку, принадлежавшую мистеру Гонзалесу, сейчас загружали в хвост самолета в Сан-Хуане. И еще одна спортивная сумка, точно такая же, как эта, но принадлежащая мистеру Ароновицу, грузилась в заднюю часть самолета в Анкоридже. И третья спортивная сумка, принадлежащая мистеру Боттичелли, уже была на борту чикагского самолета.


Но в Чикаго, Сан-Хуане и Анкоридже ни мистер Гонзалес, ни мистер Ароновиц, ни мистер Боттичелли не позвонили бы за сумками. Они просидели бы в терминалах несколько дней или, может быть, даже неделю, затем запах начал бы проникать сквозь резиновые костюмы, и полиция трех городов раскрыла бы тайну аэропорта.


Это действительно всколыхнуло бы ситуацию, но он надеялся, что все закончится раньше, думал Римо Уильямс, ныне известный как Римо Барри - иногда мистер Гонсалес, мистер Ароновиц и мистер Боттичелли, - сидя в вертолете и глядя вниз на луга, когда вертолет заходил на посадку в аэропорту Ньюарка.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Похоронное бюро Конвелла располагалось на маленькой заброшенной боковой улочке в Гудзоне. Заведение располагалось за супермаркетом, в старом каркасном здании, построенном еще во времена войны за независимость, а на заднем дворе рос гигантский дуб, под которым Джордж Вашингтон когда-то держал военный совет.


Похоронное бюро Конвелла было очень убогим, очень приличным, и им просто не нравилось хоронить просто так любого итальянца. Но Доминик Верильо, конечно, был другой историей. Да ведь мистер Верильо на самом деле даже не был похож на итальянца или даже католика, если уж на то пошло.


Да ведь он был другом мэра; он принадлежал к Музейному обществу, жертвовал на благотворительность и активно занимался гражданской и общественной деятельностью. Только случайность рождения дала ему итальянское имя. Бедняга, должно быть, так страдал, что покончил с собой из-за непосильной работы - работы на благо людей, на это можно было рассчитывать, - и поэтому похороны должны были состояться у Конвелла. Звонок из мэрии подчеркнул, что они должны состояться немедленно, в тот же день, а похороны состоятся завтра.


Итак, в тот день было частное посещение, и люди в машинах, больших черных машинах и мужчинах с жесткими лицами, приезжали в похоронное бюро весь день.


Они преклонили колено перед запечатанным гробом с телом Доминика Верильо. Они благословили себя и ушли. Многие из них задавались вопросом, что случилось с их первоначальным взносом за героин.


Те же люди прислали цветы, и они заполнили не только маленькую часовню Доминика Верильо, но и весь первый этаж похоронного бюро. Дополнительные цветочные композиции были сложены снаружи, на переднем крыльце, и по-прежнему их привозили со всей страны.


Пьетро Скубичи оставил пакет с перцем в машине, когда зашел попрощаться с доном Домиником. Это было совсем не похоже на старые времена. В старые времена они бы остались в похоронном бюро. Они бы захватили его. Они бы арендовали целые отели, чтобы там было жилье для всех тех, кто хотел помочь отослать дух Дона Доминика.


Но сегодня Пьетро вздохнул. Это было невозможно. Федералы со своими камерами, микрофонами и агентами были повсюду, и можно было остановиться лишь на мгновение, прежде чем двигаться дальше. Мир меняется. Вероятно, было хорошей идеей поторопить службы, прежде чем федералы смогут разозлить всех, кто появится.


Но все же было бы неплохо отправить дона Доминика в руки Бога с надлежащей церемонией. Не было никаких сомнений, что он направлялся к Богу. Разве собственная дочь Пьетро не говорила, что дон Доминик идет против бога? Должно быть, она имела в виду обращение к Богу.


Пьетро Скубичи преклонил колено у гроба и вытер слезу со своего лица. Дон Доминик Верильо был вдовцом, и что бы ни говорила Анджела, детей у него не было, а значит, Пьетро не с кем было попрощаться. Однако из-за ее очевидного горя он попрощался с красивой молодой женщиной, стоявшей в задней части часовни. У нее было лицо, о котором мечтали этруски, а кости выглядели знакомо.


Она плакала, и когда Пьетро Скубичи похлопал ее по плечу, она сказала: "Здравствуйте, дон Пьетро". Он пристально посмотрел на нее, но не мог вспомнить, где видел это лицо. А потом он вышел из машины, сказал водителю, чтобы тот ехал в Атлантик-Сити, где состоится конференция о лидерстве, и Пьетро, возможно, получит голоса. Но у кого был героин?


Скубичи и другие люди из мафии прибыли днем, и в тот вечер были более или менее публичные церемонии. Мэр Хансен выглядел достойным и рассеянным, со своей дочерью Синтией, которая выглядела по-настоящему опечаленной, и ее матерью, темноволосой женщиной, о которой знали лишь несколько человек, у которой были проблемы с алкоголем. Она безудержно рыдала. Там был шеф полиции Брайан Дуган, потому что, в конце концов, Верильо был крупнейшим автором the PAL, и там был Хорган, редактор, и Rt . Преподобный Msgr . Joseph Antoni. На заднем сиденье был Римо Уильямс, который сидел и наблюдал за толпой.


Монсеньор Антонио пересмотрел свою речь в честь Дня Колумба по этому случаю. Он говорил о Микеланджело и Леонардо Давинчи, о Христофоре Колумбе и Энрико Ферми. Он говорил о Верди, Карузо, папе Иоанне XXIII и Фрэнке Синатре. Он сказал, что Доминик Верильо, несомненно, противостоял этому великолепию, служению человечеству, прогрессу и красоте, объединившись с ними в решительный бой против более сенсационных деяний горстки переоцененных гангстеров, вера в существование которых оскорбляла итальянский народ. Когда он сказал это, он сердито посмотрел на Хоргана, который лично написал длинный запутанный некролог о Верильо, намекая на тайну в его жизни и ясно излагая свое мнение, даже не высказывая его.


Со своего места в задней части душной маленькой комнаты Римо наблюдал за ними всеми. Мэр Хансен, сидящий прямо, тщательно смешивает свой небольшой репертуар выражений лица: одно из столбца а для глаз; другое из столбца в для рта, попеременно выглядя уважительным, задумчивым, опечаленным, созерцательным, а затем снова уважительным.


Римо внимательно наблюдал за ним. Это был первый раз, когда он увидел его, поскольку Синтия, казалось, намеревалась держать их на расстоянии, и Римо почувствовал разочарование, которое часто испытываешь, имея дело с публичным человеком. Требуется много копать, чтобы проникнуть под публичное лицо, чтобы выяснить, что на самом деле происходит, и часто оказывается, что ничего не происходит. Частное лицо так же глупо, как и публичное.


Героин все еще может быть у него. Римо должен был это выяснить.


И там была миссис Хансен, женщина итальянской внешности, женщина настоящей красоты, но, очевидно, сейчас она на пути к алкоголизму. Она была безукоризненно ухожена, но было несколько явных признаков. Легкое непоследовательное дрожание рук, перенос веса с одной ноги на другую, загнанный взгляд глубоко в глазах. Она была глубоко погружена в личное горе, которого ее муж либо не понимал, либо не признавал. Но она постоянно плакала про себя. Она что-то потеряла со смертью Верильо.


Синтия тоже была там. Она была там весь день, тоже в горе, и в горе, прижатая к своей матери. Она не смотрела на Римо. Возможно, она даже не видела его, но он посмотрел на нее, почувствовал, как в нем поднимается возбуждение, и задался вопросом, что она делала потом.


Хорган был сфинксом, сидел в первом ряду, рядом с начальником полиции, болтал, часто улыбался; он и Дуган - единственные двое мужчин, достаточно цивилизованных, чтобы веселиться на поминках.


Были и другие люди, которых Римо не знал. Он смотрел на их лица и ничего не мог сказать об их отношениях с Верильо. Поэтому он наклонился и громко спросил мужчину рядом с собой: "Он самоубийца, не так ли? Как они могут похоронить его в освященной земле? Что здесь делает этот священник?" Разве самоубийство не грех? Он отправится прямиком в ад, не так ли? Что все это значит?"


Он внимательно наблюдал - видел шок на лице миссис Хансен и глупость на лице ее мужа, видел ненависть и гнев на лице Синтии, возмущение на лицах начальника полиции и редактора.


Затем в комнату вошло еще одно лицо, и это лицо кашлянуло. Это был Вилли, Сантехник Палумбо. Он стоял в задней части комнаты и оглядывался. Затем его глаза встретились с глазами Римо, и Римо улыбнулся, Вилли-Сантехник отвернулся и быстро ушел, прежде чем кто-либо смог увидеть темное пятно на его штанах спереди.


Кто-то в той комнате знал о героине. Но кто? Римо должен был выяснить.


Вилли, Сантехник Палумбо, уже узнал. И это его не особо удивило. Правда, он еще не знал, где на самом деле находится героин, но это будет следующим. И в то же время он теперь знал, кто был боссом, и он знал, что для Вилли Палумбо все было чисто.


Он уже выполнил свое первое задание, сообщив мафиози в Атлантик-Сити, что наркотики все еще будут перевозиться, и к завтрашнему дню мафиози по всей стране должны будут иметь с ним дело. Он не был бы лидером лидеров. Он не обманывал себя. Но он был бы человеком с ключом к героину, и это было бы так же хорошо. Миллионы долларов были бы его. Миллионы. Женщины. Новые машины. Все, что он хотел.


Но сначала он должен убедиться, что у него есть шанс насладиться всем этим. Это означало, что с Римо Барри нужно что-то делать.


Вилли, водопроводчик, остановился у наружной телефонной будки возле похоронного бюро Конвелла и набрал номер. Он подождал, пока телефон зазвонил, проклиная неприятную сырость своих брюк, и, наконец, после девяти гудков на звонок ответили.


"Полиция Хадсона", - произнес женский голос.


"Дайте мне добавочный номер 235", - сказал Вилли, водопроводчик, радуясь, что звонит не для того, чтобы сообщить о пожаре. Весь мир мог сгореть дотла, прежде чем на звонок в штаб-квартире ответили.


Позже Римо ждал на стоянке за похоронным бюро, стоя рядом с машиной, которую он арендовал в аэропорту Ньюарка, и высматривал Синтию Хансен, чей "сити Шевроле", черный и помятый, все еще стоял на стоянке.


Зеленый "Шевроле" с тремя мужчинами въехал по узкой подъездной дорожке на парковку и остановился рядом с Римо.


Водитель опустил стекло и посмотрел на Римо. Если бы на нем была неоновая вывеска с надписью "коп", он не мог бы быть более заметным.


"Тебя зовут Римо?" - спросил он.


Римо кивнул.


"У меня есть для вас сообщение", - сказал водитель. Он был хриплым и седеющим, на его лице застыла постоянная ухмылка.


"О, - сказал Римо, - что за сообщение?" и подошел ближе к машине, делая вид, что не замечает, как мужчина на заднем сиденье потянулся к ручке дверцы.


А затем водитель приставил к лицу Римо пистолет, мужчина на заднем сиденье был позади него, умело обыскивая его, приставив свой собственный пистолет к задней части шеи Римо. Он загнал Римо на заднее сиденье и держал его на мушке, пока водитель отъезжал и умчался прочь. Через окно, когда машина выезжала с подъездной дорожки, Римо мог видеть, как мэр Хансен, его жена и дочь медленно спускаются по лестнице похоронного бюро, но они его не видели.


"Что за сообщение?" Римо снова обратился к толстой шее водителя.


"Вы поймете это достаточно скоро", - сказал водитель и усмехнулся. "Не так ли? Он получит сообщение".


Он повернул направо на главной улице города, через несколько кварталов повернул налево, а затем поехал прямо к реке Гудзон, в район городских разрушающихся доков, где сгнившие старые баржи соперничали за место с выгоревшими сваями.


Они выехали на старый цементный пирс, к которому был привязан металлический корпус корабля, сгоревшего во время пожара несколько месяцев назад и теперь ожидавшего начала спасательных работ.


Пирс был темным и пустым, и, если не считать беготни нескольких крыс, они были одни.


Полицейский, сидевший сзади с Римо, ткнул его пистолетом в ребра. "Убирайся, умник".


Римо позволил загнать себя по деревянным сходням на корабль под дулом пистолета, затем в рулевую рубку на главной палубе, где полицейский позади него сильно толкнул его к противоположной стене.


Римо повернулся лицом к трем полицейским. "Что все это значит, ребята?" он спросил.


"Ты доставлял много неприятностей", - сказал тот, кто был за рулем.


"Я всего лишь репортер. Пытаюсь собрать материал", - запротестовал Римо.


"Прибереги эту чушь для того, кто в нее верит", - сказал водитель. "Мы хотим знать, кто тебя послал. Простой вопрос. Все, что требуется, - это простой ответ".


"Я продолжаю пытаться рассказать людям. Ежегодный журнал Intelligentsia. Я пишу для них".


"Ты что, их эксперт по наркотикам? Забавно для журнала такого рода".


"Это просто мое задание. Я делаю то, что мне говорят".


"Мы тоже, - сказал водитель, - поэтому я хочу, чтобы вы знали, что в этом нет ничего личного".


Он открыл шкаф в комнате и достал паяльную лампу. Он несколько раз прокачал ее, а затем прикурил от зажигалки. Пламя с шипением погасло - голубое, слабое - он положил его на пол. "Ладно, ребята, - сказал он, - хватайте его".


Он вытащил свой пистолет, а двое других полицейских убрали свои. Затем они двинулись на Римо, который отступил как можно дальше в маленькую комнату.


Каждый из них схватил его за руку и ухмылялся, когда он изо всех сил пытался освободиться. Маловероятно, подумали они, но он был цепким и немного покатался по полу, а потом они оказались ближе к человеку с пистолетом, чем следовало бы, но ничего серьезного, они его схватили.


Потом они его не поймали, и каждый из них почувствовал резкий удар в висок, а водитель, который наставил пистолет на них троих, обнаружил, что пистолет вырван у него из руки и выброшен через сгоревший оконный проем. Секундой позже она с плеском ударилась о воду далеко внизу, а затем у Римо была паяльная лампа, и он раздувал пламя.


Двое других детективов, стоявших за спиной Римо, были без сознания или мертвы. Но они лежали неподвижно, и теперь Римо преграждал путь к двери.


Пламя паяльной лампы зашипело громче, пожелтело, когда Римо прибавил громкость, затем он сказал: "Хорошо, офицер, теперь мы собираемся поговорить".


Полицейский с тревогой оглядел комнату. Выхода не было. А его люди на полу не шевелились. Возможно, они мертвы. Сможет ли он добраться до одного из них, чтобы достать пистолет?


Римо подошел к двум мужчинам.


"Начнем с простого", - сказал Римо. "Что ты знаешь об океанских колесных грузовиках?"


"Ничего", - сказал полицейский. Он начал говорить "Я никогда о них не слышал", но так и не смог произнести ни слова, потому что его рот был занят криком, когда пламя паяльной лампы обожгло тыльную сторону его ладони;


"Попробуйте еще раз", - сказал Римо. "Этот ответ не отвечал".


Полицейский был потрясен. "Я видел некоторых однажды", - пробормотал он, заикаясь. "Они сходили с пирса. Единственный раз, когда я их видел. Но они исчезли. Где-то на выезде из города. Мы искали их, но никто не знает, куда они делись ".


Римо подкрутил пламя повыше. "Хорошо, от кого ты получаешь приказы?"


"Раньше был Гассо".


"Гассо мертв", - сказал Римо.


"Я знаю. Теперь это Вилли, Водопроводчик. Он позвонил нам сегодня вечером. Сказал, чтобы мы нашли тебя".


"Кто его босс?"


"Верильо".


"Верильо мертв", - сказал Римо. "Кто новый босс Вилли-Водопроводчика?"


"Я не знаю", - сказал полицейский и вздрогнул, когда пламя приблизилось к его здоровой руке. "Кто-то в мэрии. Это всегда был кто-то в мэрии".


"Не шеф? Не Дуган?"


"Нет, он честен. Все, что у него есть, - это цифры и шлюхи", - сказал полицейский, и Римо понял, что он говорит правду.


"Как насчет мэра? Хансен?"


"Я не знаю", - сказал полицейский. "Я не знаю". И снова Римо понял, что он говорит правду.


"Послушайте, - сказал полицейский, - дайте мне передохнуть. Позвольте мне поработать с вами. Я выясню, кто всем заправляет. Я могу вам помочь. Вам может пригодиться парень с мозгами. Посмотри, как хорошо я подставил этих наркодельцов. Они поверили моему значку, и я раскрыл их ловушку. Их было легко убить. Я могу помочь тебе тем же способом ".


Он с надеждой посмотрел в лицо Римо, но Римо был бесстрастен, и полицейский знал, что его предложение будет отклонено, поэтому он сделал единственное, что ему оставалось. Он нырнул к телам двух полицейских на полу, пытаясь вытащить пистолет из-под одного из их пиджаков. Его рука обвела рукоятку одного из пистолетов, а затем его рука больше не действовала. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как рука стремительно опускается к его обращенному вверх лицу, и он ничего не почувствовал после того, как раздробились лицевые кости.


Римо посмотрел на трех мертвецов на деревянном полу рулевой рубки и на мгновение почувствовал отвращение к самому себе. Затем его мысли вернулись к круизному лайнеру и фотографии молодого наркомана, измученного наркотиками и лихорадкой, и он посмотрел вниз на трех мертвых полицейских, которые внесли свой вклад в защиту такого рода трафика. Затем он почувствовал, как от ярости его бросает в жар, и он сделал то, чего никогда не делал Римо Уильямс. Он дал объявление.


Бедняга Скорич, по крайней мере, погиб при исполнении служебных обязанностей. Ведомственные почести. Его семье было за что цепляться. Но эти три свиньи ... Римо сделает все возможное, чтобы убедиться, что в городе не будет духовых оркестров или скорбящего города по поводу их смерти.


Когда на следующее утро взойдет солнце, будет виден черный корпус корабля, его черный силуэт вырисовывался на фоне ранних лучей солнца. По мере того, как солнце поднималось выше, корабль начинал приобретать форму, и ранние рабочие в доках смотрели на него, как обычно, без особого интереса, потому что это не означало дневной зарплаты. Но когда-нибудь утром некоторые из них оглядывались снова, и они смотрели на якорь, а затем они смотрели снова, и некоторые из них крестились, потому что на концах якоря, на тупых концах, воткнутых в их тела, скрюченные, как какие-то ужасные рыбы, висели трое полицейских, зацепленных и вывешенных сушиться. И очень мертвый.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Майрон Горовиц был влюблен. Мало того, что его девушка была самой красивой девушкой в мире, но она собиралась сделать его богатым - богатым таким образом, что никто на Пелхэм Парквей не мог понять.


Разве не она построила для него этот новый завод по производству наркотиков? Вероятно, уникальный в мире. Полностью автоматизированный. Для управления нужен был только один человек, и им был этот единственный человек, Майрон Горовиц, Университет Ратгерса, 1968, Р.П. Только он и никто другой, за исключением, конечно, уборщика, которого он отправил домой сегодня вечером, и платежной службы, которую он использовал для обработки своих документов.


Он предположил, что это бизнес заставил ее попросить его встретиться с ней сегодня вечером на фабрике. Он предположил, что так оно и было, но был готов на случай, если это не так, и поэтому проверил диван в своем кабинете. Все было аккуратно, и из стереосистемы доносились тихие звуки; он достал бутылку Chivas Regal и два бокала, был готов на случай, если представится возможность поговорить о чем угодно, кроме бизнеса.


Ночные встречи не были чем-то необычным, особенно если учесть, что в секретном подвале под одноэтажным зданием были спрятаны четыре тракторных прицепа, водители которых замерзли насмерть, но их грузы все еще целы, готовые превратиться в порошки, пилюли, мази и сиропы. Любой силы.


Четыре трейлера. Пятьдесят тонн героина 98-процентной чистоты. Пятьдесят тонн. А американские торговцы наркотиками использовали около восьми тонн в год. Запас на шесть лет. Пятьдесят тонн. Горовиц сидел на нем.


Пятьдесят тонн. Горовиц часто производил подсчеты. Пятьдесят тонн равнялись 100 000 фунтам, и когда их все сокращали, сокращали и прореживали на каждом этапе вдоль линии, фунт имел бы уличную стоимость более 100 000 долларов. За каждый фунт. И он сидел на 100 000 фунтах.


Он знал, что были проблемы с доставкой. За всем тщательно следили. Но кое-что он раздобыл в бутылочках с аспирином, а кое-что - в виде желудочных порошков, и в целом за последние две недели он, вероятно, заработал около 100 фунтов. Это стоило 10 миллионов долларов, когда дело дошло до пользователей.


Майрон Горовиц никогда не задумывался о морали того, что он делал. Наркотики были похожи на алкоголь. Немного никому никогда не вредило. Разве все не знали, что большинство врачей регулярно употребляют наркотики? И они все еще практиковали медицину, проводили операции и принимали роды, и, казалось, никто из-за этого не расстраивался. В некотором смысле, возможно, он даже оказывал услугу. Делая больше этого доступным в более качественном виде, возможно, он помогал предотвратить случайные смерти от зараженных наркотиков, и если бы потребителям не приходилось красть наркотики, возможно, он смог бы немного снизить уровень преступности.


Перед его фабрикой вспыхнули фары, он снял телефонную трубку и набрал номер Службы электронной защиты Пэрриша. "Это Майрон Горовиц, код 36-43-71. Я открываю входную дверь в "Либерти Наркобизнес" на Либерти Роуд. Хорошо., правильно."


Он повесил трубку и направился к входной двери. Сквозь матовое стекло он мог видеть очертания знакомого темного седана, который заезжал за здание, скрываясь с дороги. Он подождал мгновение, затем услышал шаги и открыл дверь.


Синтия Хансен быстро вошла внутрь, и он закрыл за ней дверь.


Он повернулся и последовал за ней по темному коридору в свой кабинет впереди, где горели две большие лампы. Следуя за ней, он не смог удержаться и обхватил ее щеки ладонями, но она резко остановилась и холодно сказала: "Это бизнес, Майрон".


Он неохотно убрал руки. "В последнее время это всегда бизнес", - заныл он.


"Много чего произошло", - сказала она. "Я просто была не в настроении. Скоро все вернется в норму", - сказала она и одарила его лишь намеком на улыбку.


Этого было достаточно, чтобы поднять настроение Майрону Горовицу - вселить в него надежду на то, что стереосистема, Chivas Regal и открытый диван еще могут возыметь действие.


Синтия Хансен вошла в офис и выключила стереосистему. Она поставила бутылку Chivas Regal обратно в переносной бар и убрала стаканы. Затем она взяла стул и села перед столом, лицом к Горовицу, который сидел за столом.


Она не теряла времени даром. "Груз внизу. Сколько вы можете упаковать?"


"Завод сейчас работает очень хорошо", - сказал он. "Я могу производить 500 фунтов героина в разных формах в неделю. Но можете ли вы его перевезти? В этом и заключалась проблема, не так ли?"


"Да, - сказала она, - в этом и заключалась проблема. И у правительства был какой-то шпион, и он создавал проблемы".


"Я читал о Верильо. На него, должно быть, действительно оказывалось давление, чтобы он вышиб себе мозги. Я думал, эти головорезы никогда этого не делали ".


"Для тебя мистер Верильо", - сказала Синтия Хансен. "И никогда не думай, что он был бандитом. Он умер, чтобы не было никакой связи со мной и с тобой. Не забывай об этом ".


"Прости, Синтия", - пробормотал Горовиц, заикаясь. "Я не имел в виду. . . ."


"Забудь об этом", - сказала она. "В любом случае, этот федеральный человек, этот Римо Барри. Он уже должен был бы освободиться. Несколько парней позаботились о нем сегодня вечером. И я узнал, как осуществлять доставку. Ты уверен, что сможешь зарабатывать 500 фунтов в неделю?"


"По меньшей мере 500 фунтов", - сказал он. "И 98-процентный чистый героин. Вы знаете, сколько это стоит?" он спросил.


"Лучше, чем у вас", - сказала она. "Пятьдесят миллионов на улице. Но мы оптовики. Для нас только пятая часть от этой суммы. Десять миллионов".


"Но каждую неделю", - сказал Горовиц. "Десять миллионов каждую неделю. И мы можем продолжать вечно".


"Только не будь беспечной. Я приложила немало усилий, чтобы это устроить". Она закурила сигарету. "Я сообщил руководителям, что товар по-прежнему доступен, те же цены, то же качество, те же условия. И теперь я могу гарантировать доставку".


"Как мы собираемся это сделать? За всем следят".


"Мы собираемся подавать его с морковью".


"Морковь?"


"Да, морковь. В тележках для овощей. Не беспокойся об этом, это сработает. И я хочу вывезти это барахло отсюда как можно быстрее, затем я хочу сжечь это место дотла, засыпать его грязью и уехать жить в какое-нибудь цивилизованное место ".


"Мы вдвоем", - сказал Горовиц.


"Хм? Да, мы вдвоем, Майрон", - сказала она. "Продолжай готовить продукты и складывать их. Я свяжусь с тобой по поводу доставки". Она затушила сигарету и встала.


"Синтия?"


"Что?"


"Как насчет сегодняшнего вечера?" сказал он. "Пожалуйста".


"Я же тебе говорил. Я не в настроении".


"Держу пари, ты в таком настроении, когда ты с той волосатой обезьяной, с которой я тебя видел".


"Нет. Он не имеет к этому никакого отношения", - сказала она. "Кроме того, он мертв". И она подумала о Римо, который к этому времени тоже был мертв, и она улыбнулась Майрону и сказала: "Прости, Майрон. Я действительно просто не в настроении".


Она быстро ушла. Майрон смотрел, как она выходит за дверь, затем снова позвонил в службу охраны, чтобы сообщить им, что он открыл дверь. Разговаривая по телефону, он открыл центральный ящик своего стола, достал маленькую бутылочку с надписью "аспирин" и отправил одну из таблеток в рот. Это было полезно для нервов, даже лучше, чем настоящий аспирин.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Первое сообщение пришло из Великобритании. Оно пришло неофициально, чтобы его можно было опровергнуть в случае необходимости, но оно пришло точно.


Правительство Ее Величества расценило отсутствие эффективных действий со стороны Соединенных Штатов в отношении крупной партии героина как непростительную ошибку. И поскольку большая часть наркоторговли Великобритании была напрямую связана с доступностью наркотиков в Соединенных Штатах, правительство Ее Величества решило, что оно должно защищать свои собственные интересы.


А в Чаринг-Мьюз мужчина с суровым лицом, похожий на Хоги Кармайкла, положил свой взорвавшийся портфель на заднее сиденье своего "Бентли" с наддувом, чтобы отправиться в лондонский аэропорт на самолет BOAC в Нью-Йорк.


Елисейский дворец в точности разделял чувства правительства Ее Величества. В конце концов, разве Франция не предложила закрыть торговлю героином и разве Белый дом не помешал им сделать это? И не угрожала ли теперь американская некомпетентность продолжению дружеских отношений и сотрудничества в области правоохранительных органов между двумя странами?


Таким образом, правительство Франции теперь могло бы свободно предпринять любые шаги, необходимые для прекращения этой операции с наркотиками, и в процессе защитить международную репутацию Франции как борца с наркоугрозой.


И Япония тоже услышала. Она присоединилась к общей панике в связи с перспективой того, что так много тонн героина открыто поступит на мировой нелегальный рынок наркотиков. И из Токио также пришло то же сообщение, неофициально, конечно: "любые шаги, которые мы считаем необходимыми".


В своем кабинете в санатории Фолкрофт доктор Гарольд В. Смит, глава CURE, прочитал отчеты.


Они имели в виду рабочую силу. Это означало, что эти правительства пошлют в Соединенные Штаты своих лучших оперативников, помешанных на оружии сумасшедших, чтобы попытаться выследить героиновую банду. Что, черт возьми, по их мнению, они могли сделать такого, чего не смог Римо Уильямс? Кроме как встать у Римо на пути.


Смит снова просмотрел отчеты. Он мог бы сказать президенту, что отстраняет Уильямса от задания. У него были бы основания поступить так.


Затем Смит поджал губы и подумал о фотографиях и отчетах, которые он показывал Римо: истории агонии, рассказанные сухой статистикой; маленькие дети, подсевшие на наркотики; младенцы-наркоманы, рожденные матерями-наркоманками; загубленные и потерянные жизни; украденные и растраченные миллионы. Он подумал о своей дочери, которая сейчас холодно набирает номер на ферме в Вермонте, и отдернул руку, которая была слишком близко к специальному телефону Белого дома.


Лучшей надеждой Америки раскрыть дело был Римо Уильямс, Разрушитель.


В надежде сохранить международные отношения, Смит тихо молился, чтобы ни один из агентов дружественных стран не встал на пути Римо.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Дон Доминик Верильо был похоронен на вечный покой на зеленых холмах кладбища в пятнадцати милях от города, где воздух все еще был почти пригоден для дыхания и где пели птицы.


Полицейский эскорт на мотоциклах и почетный караул сопровождали катафалк и автомобиль с цветами. Сто человек проследовали за ним на лимузинах и стояли у могилы в ранней утренней росе, когда совершались заключительные похоронные обряды.


Затем люди разделились и пошли своими путями.


Вилли, Сантехнику Палумбо, было приказано отвезти миссис Хансен, жену мэра, обратно домой. Она все еще безудержно плакала.


Синтия Хансен поехала вместе с мэром Хансеном обратно в мэрию. Она оставила его у дверей его офиса и пошла в свой собственный кабинет.


Крейг Хансен снял свою домашнюю шляпу, которую он не любил носить, потому что считал, что она слишком старит его лицо, и вошел через массивную деревянную дверь в свой кабинет.


Там сидел мужчина, в своем кресле, положив ноги на стол, и читал спортивный раздел "Дейли Ньюс".


Мужчина отложил газету и поднял глаза, когда вошел мэр. "Привет, Хансен", - сказал он. "Я ждал тебя".


Хансен видел этого человека прошлой ночью в похоронном бюро. Это был тот парень-писатель, Римо как-то там, который приставал к Синтии. Что ж, мэр Крейг Хансен быстро расправился бы с ним.


"Привет, парень", - сказал он, бросая свою шляпу-хомбург на стол красного дерева длиной в четырнадцать футов. "Я могу для тебя что-нибудь сделать?"


Римо встал. "Да, Хансен. Где героин?"


"Это ужасная проблема, вся проблема наркомании", - сказал Хансен. "Она питается жизненно важными органами Америки, и нет реального лекарства ни от одной из наших городских болезней, пока эта социальная раковая опухоль не будет удалена из политического тела".


Хансен прошел мимо своего стола, и Римо отступил в сторону, чтобы освободить Хансену место в кресле мэра.


"Да, но где это?" Римо настаивал.


"Где это? Этот вопрос мы постоянно слышим на улицах города. Я расцениваю это как мучительный крик о помощи от тех, на чью силу и напористость город рассчитывает в своем возрождении ", - сказал Хансен. "Могут ли быть какие-либо сомнения. . . ."


Пока он говорил, Римо смотрел на невыразительное лицо и понимал, что мэр Крейг Хансен мог спланировать операцию с героином не больше, чем убрать улицу. Он внимательно посмотрел на свое лицо, все оно казалось в правильных пропорциях - правильной формы, - но, по-видимому, в нем не было ни единой косточки.


И Римо подумал о других лицах. Жена Хансена с ее тонкими римскими чертами. И Верильо, у которого, прежде чем его собственная пуля снесла верхнюю часть черепа, было лицо с характером и силой. И он подумал о Синтии Хансен и внезапно понял, откуда взялось это прекрасное этрусское лицо, и почему миссис Хансен так много плакала, и почему Верильо так быстро признал свою смерть.


Мэр Хансен повернулся к окну и уставился сквозь грязное пыльное стекло на город - его город - и его голос монотонно продолжал: "Без социальной поддержки никакой реальный прогресс невозможен, особенно в том, что касается нашей налоговой базы на недвижимость ..." и он продолжил, когда Римо выскользнул наружу и тихо закрыл за собой дверь.


Римо прошел мимо испуганной машинистки-клерка к двери в кабинет Синтии. Он тихо вошел внутрь и запер за собой дверь.


Синтия сидела за своим столом, опустив голову, все еще плача, ее тело сотрясали рыдания.


На ней было черное платье, подчеркивающее ее фигуру. Пока Римо стоял там и наблюдал за ней, она постепенно осознала чье-то присутствие. Она подняла глаза и увидела его. Шок медленно смыл печаль с ее лица.


"Ты. . . ." - сказала она.


"Я. Твои головорезы прошлой ночью промахнулись".


И Синтия, чьи слезы были из-за Римо, а также из-за Верильо, превратила шок в гнев, а страх - в ненависть, прорычав: "Ты ублюдок".


Она встала и потянулась к верхнему правому ящику стола. Римо знал, что там должен быть пистолет. Но он не смотрел на пистолет, только на ее грудь и длинную талию, и он был на ней, разворачивая ее, подальше от открытого ящика, вокруг передней части стола. Затем его вес оказался на ней. Он задрал ее платье до бедер, она была прижата, и Римо был в ней.


"Только одну на дорожку, детка", - сказал он.


Она зашипела на него: "Я ненавижу тебя, ублюдок, я ненавижу тебя".


Римо продолжал работать над ней, вжимаясь в нее за столом. Прикосновения действовали медленно, и ее ярость снова сменилась слезами, когда она сказала: "Как ты мог? Он был моим отцом".


- Я не знал, - сказал Римо.


"Ты же не думал, что этот подонок внутри действительно сможет зачать меня, не так ли?" Спросила Синтия. На самом деле, похоже, это не требовало ответа, поэтому вместо этого Римо просто продолжал ласкать Синтию Хансен, дочь дона Доминика Верильо.


Вилли, Сантехник Палумбо, несколько раз сильно кашлял и замолкал, прислонившись к дверце своего синего "Эльдорадо", пока в глазах у него не прояснилось и не восстановилось дыхание. Затем он закрыл дверь, не хлопнув ею слишком сильно, и обошел вокруг, чтобы открыть ее миссис Хансен.


Даже сейчас, теперь, когда он знал, что она была любовницей Верильо в течение многих лет, он все еще чувствовал, что ее слез было слишком много. Но в книге Вилли все было в порядке. Пусть тренируется, мрачно подумал он. Скоро она снова будет плакать из-за потери дочери.


Он помог миссис Хансен подняться по лестнице ее дома и передал ее на милость семейной горничной. Затем вернулся к своей машине и начал неторопливую поездку в центр города, в мэрию.


Вчера Вилли получил повышение, и это стало для него третьим потрясением за день. Сначала был Гассо. А затем Верильо. И затем окончательный шок от Синтии Хансен, рассказывающей ему, что она одна контролирует героин и что он нужен ей сейчас, чтобы быть ее мужчиной номер один.


Он всегда знал, что у Верильо был босс, и, вероятно, в мэрии, но он всегда думал, что это был мэр, а не дочь. И теперь, когда он подумал об этом, о ее слезах и искреннем трауре, он бы не удивился, если бы за этим стояло нечто большее, чем просто тот факт, что она была напарницей Верильо и той, у кого был героин. Должно было быть что-то большее, чем это.


Однако она действовала быстро. Он должен был признать это. Она поступила правильно. Она сказала ему связаться с лидерами в Атлантик-Сити и сообщить им, что сделка все еще в силе. Она сказала ему, чтобы наркополицейские прикончили Римо Барри. И она казалась взволнованной, когда он рассказал ей о забавной машине, которая выслеживала морковь, репу и мак. Она даже поцеловала его в щеку.


Неважно. Неважно. Она не была сицилийкой, и она была женщиной. Она собиралась оставаться боссом Вилли, Водопроводчика, ровно столько, чтобы привести его к героину, а затем она собиралась присоединиться к своему другу, мистеру Верильо, в очень холодной могиле. В городе Вилли нашлось бы место только для одного босса - и он был бы им.


Но пока что ему придется вести себя прилично, сказал себе Водопроводчик Вилли, припарковывая свой "Эльдорадо" на стоянке за мэрией, на месте, отведенном для городского клерка.


Он готовил вступительную шутку, поднимаясь в лифте, и у него почти сорвались слова с языка, когда он использовал символ своего нового статуса - ключ, который Синтия дала ему от своего офиса в мэрии. Он так и не смог вымолвить ни слова, потому что вот она, платье задралось вокруг ее задницы, и ее снова трахал перед ее столом этот ублюдок, этот Римо Барри, о котором, как думал Вилли, прошлой ночью позаботились нарки.


Водопроводчик Вилли не верил в использование дробовика, когда годилась бы гаубица. И он не понимал всех тонкостей Гассо, Верильо и, вероятно, наркополицейских. Более того, ему было все равно. Поэтому он полез в карман куртки и вытащил пистолет. Затем человек, известный как Римо, обернулся и посмотрел в глаза Вилли-Водопроводчику. Глаза Римо были холодными и смертоносными, как коричневый лед, и Вилли-Сантехник знал, что, должно быть, чувствовали Гассо и Верильо перед смертью.


Римо двинулся. Палец Вилли замер на спусковом крючке, и Римо бросился на него. Затем Римо нанес свой удар поплавком, который, если бы попал, мог разрубить Вилли пополам.


Но подсознательно Вилли-Сантехник открыл один из величайших секретов восточного боя: самый быстрый способ свернуть с пути - это упасть. Вилли рухнул замертво на пол, потеряв сознание, а плавающий удар Римо, не имея цели, чтобы израсходовать свою энергию, продолжил движение вперед, промахнувшись мимо Вилли, и вся его сила, вместо того чтобы уничтожить какую-то цель, прошла обратно по его собственной руке. Сила была слишком велика для мышц, и плечо Римо вывихнулось из суставной впадины. Внезапный приступ боли вырубил его и уложил без сознания на полу рядом со скрюченным телом Вилли, Водопроводчика, который лежал там, напуганный и кашляющий даже во сне.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Римо поежился.


Ему стало холодно, и он заставил свой разум ускорить ритм своего тела, и его кровь начала течь быстрее, разнося тепло по всему телу. Только когда ему стало тепло, он понял, что у него болит плечо.


Он медленно открыл глаза. Он лежал на каменном полу какого-то фабричного или складского здания, и холод был не только в его воображении. Он мог видеть завитки холодного воздуха, медленно движущиеся по полу, и когда он принял сидячее положение, то обнаружил, что его левая рука бесполезна.


Чиун сделал из него супермена, но Чиун ничего не мог поделать с изменением анатомии человека. Плечевые суставы не были рассчитаны на то, чтобы противостоять силе, которую Римо приложил к своим собственным, не больше, чем колени были рассчитаны на то, чтобы противостоять разрывам и растяжениям, которые на них накладывали гиганты весом в двести восемьдесят фунтов, которые могли пробежать сотню за 9,5 в футбольной форме. Может быть, через двадцать поколений эволюции. Но не сейчас.


И было холодно. Синтия Хансен дрожала, когда стояла перед ним, прислонившись к грузовику с прицепом. Римо встряхнул, чтобы сфокусировать взгляд. На грузовике было написано "Челси Трак", но их было четыре в ряд, аккуратно припаркованных, и Римо понял, что нашел четыре грузовика Ocean Wheel, которые перевозили героин.


Но важнее четырех трейлеров и холода было кое-что другое, этот пистолет, который Синтия Хансен держала в руке, направленный в голову Римо.


Римо с трудом поднялся на ноги и неуверенно покачивался взад-вперед. Его рука действительно была прострелена. Он мог сказать. Не было никакого чувства принадлежности, никакого ощущения мускулов, только тупая боль где-то к югу от его левого плеча.


"Где мы?" спросил он, говоря более хрипло, чем было необходимо.


"Вы находитесь в том месте, которое искали. Наша фабрика по производству наркотиков. Это грузовики с героином", - сказала Синтия.


Римо позволил себе быть впечатленным. "Здесь достаточно для небольшого заработка", - сказал он.


"Более чем достаточно", - сказала она, и он почувствовал, как она ухватилась за маленькую соломинку, которую он протянул.


"Как ты меня сюда затащил?"


"Я отвез тебя сюда. Мой аптекарь отнес тебя вниз с верхнего этажа".


- У тебя есть напарник? - Спросил Римо, стараясь, чтобы его голос звучал обиженно.


Синтия подняла глаза и увидела, что дверь, ведущая на верхнюю площадку лестницы, была плотно закрыта. "Он? Он наемный работник", - сказала она.


"Здесь слишком много для одного человека, чтобы тратить", - сказал Римо.


"Лучше одно, чем ничего", - сказала она и вздрогнула, когда холод пробежал по ее телу.


Римо взмахнул здоровой правой рукой, словно для того, чтобы согреться, и, когда она посмотрела на это движение, он незаметно скользнул на шаг вперед, к ней.


"Да, - сказал он, - но лучше двое, чем один".


"Это могло быть, Римо", - печально сказала она. "Это действительно могло быть".


Впервые она посмотрела ему прямо в глаза, и Римо почувствовал тепло в них. Он заставил свой разум представить их секс под столами, среди шкурок от салями, на столах и стульях. Его глаза в точности отражали то, что было у него на уме, и она ответила на его взгляд.


Она снова сказала: "Это действительно могло быть. Только ты и я".


"Да, только мы трое. Ты, я и твой пистолет", - сказал Римо, снова взмахнув рукой и придвигаясь еще на шаг ближе. "Знаешь, - сказал он, - у нас кое-что есть. Для моего выступления никогда не требовалось никакого оружия ".


"Раньше со мной тоже ничего подобного не было", - сказала она. "Но больше никогда. Как я могла доверять тебе?" - спросила она, надеясь, что он сможет убедить ее.


"Как женщины вообще могут доверять мужчинам? Большинству из них не нужно оружие", - сказал Римо.


"Я не думала, что мне это нужно", - сказала Синтия.


Римо ответил: "Все, что тебе когда-либо было нужно, ты получил от рождения".


Ее рука с пистолетом слегка дрогнула. Римо увидел это и сказал: "Были бы только ты и я". Пистолет медленно опустился, и она оказалась беззащитной перед ним. Он был всего в нескольких футах от нее, и, черт возьми, все, что он мог видеть, это ее точеное лицо, великолепную грудь и длинную покатую талию, она наклонила лицо вперед, и Римо со стоном оказался у ее губ. Когда она искала его рот, он услышал, как пистолет со звоном упал на пол.


Затем он начал двигать ее, их рты все еще были соединены, но медленно, шаг за шагом, он подталкивал ее к кабине первого грузовика. Он прислонил ее к кабине, убрал здоровую руку с ее груди, потянулся, взялся за дверную ручку и открыл дверь. Затем он поднял ее и усадил на сиденье. И он задрал ей платье до глаз, и он раздвинул ее ноги так, что одна оказалась на приборной панели, и он втиснулся между ее ног, игнорируя боль в разорванном плече, и он вошел сам.


Стоял леденящий холод, а в кабине было неудобно, но для Римо с этой женщиной это было все равно что перенаселенная кровать.


Он наклонился к ее уху и сказал ей: "Я всегда хотел сделать это в грузовике", и он подстроил ее под свой ритм.


Он удерживал ее там, продолжая двигаться. Ее руки обхватили его голову и притянули ближе к своему лицу, когда она прошептала ему на ухо: "Римо, я люблю тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста. Пожалуйста."


Они оба приближались к концу. Она брыкалась и извивалась под ним на сиденье грузовика, и она укусила его за ухо, когда они кончили. Он слегка отстранился, не для того, чтобы избежать ее зубов, а чтобы дать себе возможность задрать ее юбку ей на лицо, чтобы она не увидела предстоящего удара, когда его здоровая рука поднимется над головой, а затем опустится на ее ожидающее лицо. Римо почувствовал, как под его рукой хрустнули кости, и понял, что она мертва.


Он знал, что, если бы он посмотрел ей в лицо, он, возможно, не смог бы этого сделать, и он должен был это сделать. Он должен был сделать это во имя всех тех подростков-наркоманов, которые наводнили страну, чье проклятие было источником богатства Синтии Хансен, и чьи пожизненные муки будут платой за ее удовольствия.


Из ненависти он убил ее. Но поскольку, в некотором смысле, он любил ее, он позволил ей быстро умереть.


Затем Римо отстранился от нее и впервые понял, почему кабина грузовика казалась переполненной. На полу в углу под рулем лежали тела двух мужчин, прижавшихся друг к другу, чтобы согреться, намертво замороженные. Римо мгновение смотрел на них невидящим взглядом.


Затем в порыве гнева он снова сильно ударил рукой вверх и вниз по уже разбитому лицу под черной юбкой, на этот раз только с ненавистью, и сказал: "Таков бизнес, милая".


Римо вышел из кабины грузовика. Он с грустью подумал про себя, что оставил большую часть себя в кабине вместе с искореженным телом Синтии Хансен.


Затем он попытался вспомнить ее лицо и обнаружил, что не может. Возможно, такие воспоминания были только у мужчин. А он был не просто мужчиной. Он был Разрушителем.


Внезапно ему снова стало холодно.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Майрон Горовиц что-то напевал.


Он помог Синтии затащить этого невозможного ублюдка, Римо такого-то, в морозильную камеру, оставил ее там, чтобы она застрелила его.


Он был нужен здесь, наверху. Автоматы были заняты, и таблетки сыпались во флаконы с надписью "аспирин", но в них содержалось лекарство получше, чем весь ацетаминофен в мире. Девяносто восемь процентов чистого героина. Тем утром, перед приездом Синтии, он принял таблетку и чувствовал себя хорошо. Конечно, это не было настоящей проблемой с наркотиками, потому что он мог бросить в любой момент, и он должен признать, это заставляло его еще больше чувствовать себя прекрасным, порядочным человеком, каким он себя знал. Врачи сделали это, не так ли? И если бы он захотел, он мог бы стать врачом.


Он был занят наблюдением за машинами по изготовлению таблеток и что-то невнятно напевал, напевая то, чем может позволить себе человек, который скоро станет мультимиллионером. Он не заметил шагов позади себя.


Наконец, когда кто-то прочистил горло и Горовиц обернулся, он был лишь слегка удивлен, что это была не Синтия Хансен, и не намного больше удивлен, что там стояли трое мужчин. Они были забавно выглядящими мужчинами. Если бы Майрон Горовиц не был джентльменом, он, возможно, хихикнул бы. Он все равно хихикнул.


Там был маленький кругленький человечек с головой, похожей на яйцо, и закрученными усиками, который сказал "алло", который, должно быть, был французом, потому что в руках у него был зонтик. Там был глуповато выглядящий азиат в очках с толстыми стеклами, который просто стоял и безумно улыбался Майрону Горовицу. И там был действительно очень забавный человек, невероятно толстый мужчина, который выглядел как Хоги Кармайкл после шести месяцев принудительного кормления; он стоял там, ухмыляясь уголком рта и сжимая ручку своего портфеля обеими руками.


Что ж, Майрон Горовиц пытался быть вежливым, и он знал, что вел бы себя так же, даже если бы не принял таблетку, но в это время дня он хотел немного расслабиться и почувствовать себя хорошо, поэтому он ухмыльнулся и сказал: "Привет, ребята. Есть таблетка?"


Он так и не понял, что именно он сказал не так, потому что у него не было возможности спросить, прежде чем азиат вытащил пистолет и всадил пулю ему в голову, сказав двум своим спутникам: "Он вас подначивает?"


Выстрел был первым звуком, который услышал Римо Уильямс, войдя через дверь, которая изнутри не была похожа на дверь, в помещение, где автоматизированные машины производили таблетки. Даже сейчас, когда Горовиц мертв, машины продолжали накачивать свое смертельное лекарство твердыми маленькими таблетками с постоянным нажатием кнопки.


Трое мужчин не заметили Римо Уильямса, он тихо подошел к азиату сзади и выхватил пистолет из его руки.


Римо повел пистолетом по полу фармацевтической фабрики, трое мужчин развернулись, и Римо потребовал: "Кто вы, черт возьми, такие? Братья Маркс?"


Ответил человек, похожий на Хоги Кармайкла. С резким британским акцентом он сказал: "Официальное дело, старина. Просто держись подальше. У нас лицензия на убийство".


"Только не здесь, ты не здесь, глупое дерьмо", - сказал Римо.


Англичанин поставил свой портфель на стойку, сбросив на пол пузырьки с таблетками, чтобы освободить для него место. Он начал возиться с защелками.


Азиат, ошибочно приняв гнев Римо за ярость, схватил его за поврежденную руку и повернул под его поврежденным плечом. Он наклонился вперед в классическом движении джиу-джитсу, чтобы перекинуть Римо через спину. Все было сделано как надо, за исключением того, что он никогда раньше не делал этого с человеком, у которого было вывихнуто плечо. Все, что это сделало с Римо, - это причинило ему боль, поэтому Римо взял свой правый кулак и скрутил его в ручную булаву каратиста, обрушив ее на макушку азиата со страшным хрустом.


Азиат упал, как мокрый носок.


"Минутку, старина", - сказал англичанин. "Просто дай мне открыть этот кейс", - сказал он, снова возясь с защелками.


Маленький человечек с головой, похожей на яйцо, и заостренными усиками прижал зонтик к боку, затем убрал правую руку и достал зловещего вида фольгу длиной почти в три фута. Он пригнулся в позе фехтовальщика, крикнул en garde и сделал выпад вперед, нацелив острие шпаги в живот Римо. Римо отступил в сторону, и меч безвредно скользнул у его пояса.


"Не отвлекай его, Эркюль", - крикнул англичанин. "Пока не подойду к тебе. У меня почти получилось".


Эркюль отвел свой меч и приготовился к следующему выпаду. Он сделал выпад вперед, и на этот раз Римо позволил клинку проскользнуть мимо него, а затем выдернул его из руки француза. Держа его за необрезной тупой край, он ударил француза ручкой зонтика по голове, и француз впал в глубокий обморок.


Римо бросил меч и повернулся к англичанину. Он увидел, что Римо пристально смотрит на него, и слегка склонил голову набок, чтобы сардонически улыбнуться ему. "Должен сказать, что вы, янки, всегда чертовски спешите. Теперь просто подождите минутку, пока я открою это. Я услышу об этом неисправном оборудовании ".


На глазах у Римо он повозился с защелками, а затем торжествующе воскликнул: "Вот и все. Теперь у меня все в порядке, у меня все в порядке", - и он потянул за ручку, и она отделилась от портфеля.


Он нацелил два конца рукояти в грудь Римо, наклонил голову и снова сардонически улыбнулся. У меня уже был опыт общения с такими, как ты. Банда в крапчатый горошек, разве ты не знаешь. И позволь мне сказать тебе, что вы, мафиози, и в подметки не годитесь некоторым людям, с которыми я сталкивался. Что ж, старина. Вы готовы? Вы хотели бы что-нибудь сказать? Я дам вам пару строк в своем отчете. Какие-нибудь последние слова?"


"Ага", - сказал Римо. "Получай, ты, головокружительный ублюдок". Он повернулся спиной и пошел прочь к телефону, который увидел на столе в офисе. Улыбающийся англичанин тщательно прицелился с помощью прикрепленной ручки кейса, нажал на второй затвор с конца и выстрелил себе в ногу.


Римо проигнорировал шум позади себя и вошел внутрь, чтобы позвонить доктору Гарольду В. Смиту.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Доктор Гарольд В. Смит знал, что делать. Немедленно позвонили в Министерство финансов, и через несколько минут на фабрику по производству наркотиков начали прибывать мужчины в шляпах с короткими полями.


Римо ушел. Внутри они нашли мертвого Горовица, азиата без сознания и француза без сознания. Обрюзгший англичанин, у которого слегка текла кровь из раны на ноге, сидел на столе Горовица и пил из бутылки Chivas Regal, когда они вошли. Он разговаривал по телефону и прикрыл трубку рукой, когда они вошли в дверь и крикнули: "Привет, ребята. Рад, что вы смогли присоединиться к вечеринке. Вы найдете все, что вам нужно. Просто разберись с бумажной волокитой, и все пойдет намного гладче ".


Затем он снова заговорил в телефон. "Седрик? Это ты? Здесь сам-знаешь-кто. ДА. Пока самое крупное. Можем ли мы выпустить следующее издание? Хорошо. Хватай свой карандаш и носки. Поехали. Крупнейшее в истории международной контрабанды наркоторговцев было раскрыто сегодня, и настоящая история - это невоспетая роль, сыгранная в этом деле ... хе-хе, сами знаете кем, из секретной службы Ее Величества ".


В то же время доктор Гарольд В. Смит разговаривал по телефону с Белым домом. Президент сидел в своей спальне, сняв ботинки, слушая надтреснутый голос.


"Этот вопрос был прояснен, мистер Президент".


"Спасибо", - сказал президент. "А этот человек?"


"Я верю, что с ним все в порядке. Я передам ваше беспокойство".


"И наша благодарность".


"И ваша благодарность", - сказал доктор Смит, прежде чем положить телефон обратно на красную подставку.


Был полдень, когда по международной линии Юнайтед Пресс вышел первый бюллетень из Вашингтона. Джеймс Морган, редактор "Хадсон Трибюн", услышал звон колоколов на телетайпе и высунул голову из своего кабинета.


Его сотрудники старательно игнорировали звон колоколов, который обычно сигнализировал о важных новостях. Хорган тихо выругался и отошел в дальний конец комнаты, где склонился над телетайпом, затем вырвал желтый лист бумаги из аппарата.


Он прочитал: "... Сегодня в ходе дерзкого рейда среди бела дня в Гудзоне, штат Нью-Джерси, было изъято достаточно героина, чтобы подпитывать преступную торговлю наркотиками в Америке в течение шести лет, объявили чиновники Казначейства Соединенных Штатов". Еще не все. EGF1202WDC


Хорган взглянул на копию, затем на часы. Было 12:03. Через три минуты после того, как весь текст должен был исчезнуть из редакционной комнаты и попасть в комнату редактирования по пути на страницы.


Он вернулся в редакцию сити, где редактор сити пытался поиграть в слова. Можете ли вы получить двадцать одно слово за пятнадцать минут от effluvium. Средняя оценка - семнадцать слов. Ограничение по времени - двадцать минут.


Хорган бросил желтый бюллетень на стол перед редактором "Сити". "На случай, если вам интересно, - сказал он, - все эти звонки не были пожарной тревогой. Так что беспокоиться не о чем. Как ты думаешь, ты сможешь закончить эту головоломку вовремя, чтобы попытаться опубликовать какие-нибудь новости в сегодняшней газете?"


Городской редактор посмотрел на бюллетень, затем на Хоргана. "Что мне делать?" спросил он.


Хорган на мгновение задумался, затем взял бюллетень. "Придержи первую страницу. Затем возвращайся к своей чертовой головоломке и не путайся под ногами".


Хорган исчез в своем кабинете, прихватив клочок бумаги из аппарата UPI. Несколько мгновений спустя он крикнул "копировать", вбежал мальчик-копировальщик и вынес листок белой бумаги городскому редактору.


"Мистер Хорган говорит, начинайте работать над этим". Мальчик-переписчик побежал в дальний конец комнаты, чтобы снять последний бюллетень с аппарата UPI.


Каждые несколько минут он приносил в офис Хоргана новый бюллетень, и через несколько секунд оттуда появлялись белые листы, в которых сухие фактические отчеты UPI тщательно перемешивались с историями о погибших полицейских из отдела по борьбе с наркотиками, таинственном Римо Барри, который был в городе, смерти Верильо и политической защите, которую получила банда наркоторговцев.


В 12:17 он вышел из своего кабинета, неся последний лист бумаги.


"Как это читается?" он спросил своего городского редактора.


"Хорошо", - сказал редактор. "Но вы думаете, нам следует строить подобные предположения?"


"Только до тех пор, пока вы не найдете здесь кого-нибудь, кто сможет выяснить факт". Он начал уходить, когда позвонил городской редактор: "Вам нужна дополнительная информация по этому поводу?"


Хорган остановился. "Это снова будет одна из тех штучек итальянской мафии, и мне просто не нужно больше флейм о том, что я антиитальянец. Добавь к этому немного итальянского подтекста".


Городской редактор на мгновение задумался, и его взгляд переместился на справочную полку за городским столом. "История великих опер", - прочитал он на обороте одной книги.


Он склонился над листом бумаги и написал карандашом:


"Установить 14 очков. Джозеф Верди"


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Когда Вилли, Сантехник Палумбо, пришел в себя на полу офиса Синтии Хансен, сучки уже не было, как и Римо Барри.


Вилли несколько мгновений лежал на толстом ковре, боясь пошевелиться из-за страха, что будут болеть сломанные кости. Он видел тело Гассо. Он знал, как должно выглядеть его тело.


Медленно, испытующе он пошевелил указательным пальцем левой руки. Он не почувствовал боли. Он пошевелил всей рукой. Боли не было. Затем он пошевелил другой рукой. А затем ногами. По крайней мере, он не был искалечен. Когда он сел, то обнаружил, что совсем не пострадал.


Вилли, Сантехник, вскочил на ноги и заплатил за внезапное напряжение сильным приступом кашля, от которого у него на мгновение потемнело в глазах.


Затем с ним снова все было в порядке. Он вышел в выложенный красной плиткой холл, где от его каблуков с шипами откалывался воск, и пошел вперед на подушечках ног, чтобы не шуметь, направляясь вниз по задней лестнице к парковке, где стоял его синий "Эльдорадо".


Он не знал, как долго был в отключке. Но любой срок был слишком долгим. Должно быть, Римо Барри заполучил девушку. Он, вероятно, вернется за Вилли-Водопроводчиком. Ну, Вилли-Сантехник давно бы ушел.


Вилли-Сантехник был непростым. Крупный куш или не крупный куш, героин или не героин, важнее было остаться в живых.


Вилли выпил достаточно, чтобы оставаться в живых долгое время. В пепельнице в его подвале было спрятано несколько сотен тысяч долларов наличными, и этого было бы достаточно, чтобы перевезти Вилли далеко через всю страну, возможно, даже из страны, и начать для него новую жизнь.


Вилли запрыгнул в свою машину и проехал несколько кварталов до старого многоквартирного дома, который он превратил для себя в дом на одну семью.


Он припарковал кадиллак у тротуара и поднялся по парадной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, кашляя всю дорогу.


Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы найти портфель и высыпать в него деньги из пепельницы. Там было 227 000 долларов. Вилли часто пересчитывал их.


Он закрыл портфель и вышел из парадной двери, заперев ее за собой. Он отправит ключ своей невестке. Она сможет приходить и убирать его, пока он его не продаст.


Когда он собирался сесть в свой "Эльдорадо", он заметил пятно на капоте и подошел к пятну. Он наклонился над блестящим капотом и выдохнул на пятно, затем опустил лицо ближе к финишу, стирая пятно рукавом куртки.


Он уловил какое-то движение с другой стороны машины и слегка наклонил голову, чтобы уловить отражение в сильно натертом воском капоте.


Там стоял мужчина.


Вилли встал и посмотрел через машину в глубокие карие глаза Римо Уильямса.


Римо улыбнулся ему, затем, крепко прижав левую руку к боку, на мгновение нагнулся ниже уровня машины и поднял что-то из сточной канавы.


Он встал, держа в правой руке старый ржавый гвоздь. Все еще улыбаясь Вилли-Сантехнику, он вдавил кончик гвоздя в синюю эмалированную поверхность капота и нажал. Сначала откололся крошечный кусочек краски, а затем Римо провел гвоздем по отделке, оставив шрам на капоте Eldorado от лобового стекла до решетки.


Вилли-Сантехник посмотрел на изуродованный капот блестящей машины и заплакал. Настоящие слезы.


Человек по имени Римо сказал: "Вилли, садись в машину". Вилли, все еще плача, скользнул за руль. Римо сел со стороны пассажира.


"Просто поезжай вокруг, Вилли", - сказал он.


Водопроводчик Вилли, который теперь лишь слегка всхлипывал, проехал через центр города и, наконец, выехал на старое непригодное для использования шоссе, которое проходило через луга, граничащие с западной частью города.


"Поверни здесь", - приказал Римо, и Вилли, Сантехник, съехал с шоссе на узкую двухполосную дорогу с асфальтовым покрытием.


"Как ты этого хочешь, Вилли?" Спросил Римо. "В голову? Грудь? У тебя есть любимый орган?"


"Ты не должен был так поступать с "Эльдорадо", - сказал Вилли. "Знаешь, ты настоящий сукин сын".


Внезапно голова Вилли упала на руль автомобиля. Его колеса пробили яму, и вес автомобиля отбросил его на правую сторону дороги, направляясь к болотистому полю.


Здоровой правой рукой Римо оторвал голову Вилли от руля, затем схватился за руль и вывел машину обратно на асфальт. Он протянул левую ногу мимо ступней Вилли и начал медленно нажимать на тормоз, пока тяжелая машина, накренившись, не остановилась.


Римо переключил машину на нейтральную передачу, затем обошел машину со стороны водителя. Вилли лежал, откинув голову на спинку сиденья. Его глаза были открыты, но Римо понял, что он мертв.


Римо вытащил Вилли из машины и позволил его телу тяжело упасть на дорогу. Затем он скользнул за руль машины и уехал.


Он чувствовал себя неловко из-за того, что поцарапал новое Эльдорадо.


***********************************************


* Название: #005 : ДОКТОР КВЕЙК *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Каждый человек обязан Богу жизнью. Калифорния обязана Ему катастрофой, выплачиваемой примерно дважды в столетие.


Для тех людей, которых не отбросило на сотни футов в зыбучую землю; для тех, кого не похоронили заживо в их домах вместе с трупными отходами, вызванными страхом; для тех, кто не залег глубже, чем планировали могильщики, эти катастрофы считаются простой геологической корректировкой. Ослабление давления.


Они являются результатом разлома земли, называемого разломом Сан-Андреас, одного из многих разломов в Калифорнии, которые превращают его в геологическую бомбу замедленного действия со множеством запалов. Все они горят.


Разлом Сан-Андреас простирается на шестьсот миль от Нижней Калифорнии на юге до Мендосино на севере. Оно создано Тихоокеанской плитой на поверхности Земли, движущейся на северо-запад, и Североамериканской континентальной плитой, движущейся на юго-восток со скоростью несколько дюймов в год. Шов между этими двумя плитами тянется по всей Калифорнии, и когда две плиты сталкиваются... землетрясение.


В одном небольшом районе, к востоку от Лос-Анджелеса, в округе Сан-Акино, плиты время от времени смыкаются друг с другом, создавая давление. Когда они открываются, примерно дважды в сто лет, природа платит свой двухсотлетний взнос, поскольку пластины высвобождают свое напряжение. Для людей в радиусе нескольких сотен миль, когда земля вдоль разлома кренится, кажется, что Вселенной приходит конец.


Для некоторых из них это так.


Многие геологи считают, что следующее открытие шлюза сделает любое ядерное оружие, разработанное на данный момент, похожим на копья и камни. Калифорнии предстоит кровопролитие, не имеющее аналогов в истории человечества, так говорят эти геологи. Это произойдет через пять минут или через тридцать лет, но это произойдет. Земля только ждет... с человеческими жертвами, наслаждающимися калифорнийским солнцем до своего момента в яме ... момент времени, известный только Богу.


Поэтому считалось невероятным, когда к официальному Вашингтону обратился человек с планом обуздания этого террора. А позже считалось немыслимым, чтобы кто-то намеренно спровоцировал эту катастрофу.


Немыслимо, пока правительственный геолог в Вашингтоне, округ Колумбия, не услышал подробный отчет о том, во что он не мог поверить.


"Но это невозможно", - сказал он. "Это так же невозможно, как ... невозможно, как...."


"Это все равно что бросать людей в печи", - сказал измученный посетитель из округа Сан-Акино, Калифорния.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Это было невозможно. Но это произошло точно в срок.


Птицы взлетели. Кролики бешено носились по заросшим виноградом полям. Три белки карабкались по грунтовой дороге, не обращая внимания на укрытие. Деревья качались, осыпая листья зеленым конфетти. Тонкая красная пыль поднялась над сельской местностью Сан-Акино, как будто кто-то взрывал динамитом недра Калифорнии.


Четверо видных граждан Сан-Акино и окружной шериф посмотрели на свои часы и застонали почти в унисон. Они стояли рядом с хорошо отполированным лимузином Lincoln у входа на ферму Громуччи, где шериф Уэйд Уайатт заверил их, что они, вероятно, смогут лучше видеть, что произойдет, и при этом не будут замечены наблюдающими за этим.


"Вы знаете, мы не хотим, чтобы они знали, что мы напуганы", - сказал он им.


Итак, солнце припекало, воздух, забитый пылью, затруднял дыхание, и это случилось.


"Я в это не верю", - сказал Харрис Файнштейн, владелец универмага Feinstein. "Я вижу это, но я в это не верю. Твои часы показывают 3:55 вечера, Лес?"


"Да", - сказал Лестер Карпвелл IV, президент Первой Акино Траст энд Девелопмент Компани. "Три пятьдесят пять. Как раз ко второму". Карпвеллу было за пятьдесят, он был выше Файнштейна на полтора дюйма, его лицо было сильным и гладким, способным выражать озабоченность, но не беспокойство, лицо, которое планировало, но никогда не замышляло. На нем был темный костюм в тонкую полоску с белой рубашкой и принстонским галстуком.


Файнштейн был более голливудским, сильно загорелым, его лицо свидетельствовало о задумчивости и нежности. На нем были синий блейзер и белые брюки. Туфли Карпвелла были из полированной черной кордовской кожи, а Файнштейна - из мягкой итальянской.


"Тогда они могут это сделать", - сказал Файнштейн. "Ну, мы знаем, что они могут сделать по крайней мере это", - сказал Карпвелл.


"Если они могут сделать это, они могут сделать и больше", - сказал Файнштейн.


"Это верно", - вмешался шериф Уэйд Уайатт. "Они сказали, что могут сделать все, что угодно. Устроить любое землетрясение, какое захотят. Небольшую рябь, вроде этой. Или бум. Все работает". Он замахал руками, указывая на мощный взрыв.


"Я просто не хочу в это верить", - сказал Файнштейн. "Это похоже на шквал, как после шквала", - сказал Дерн Ракер, президент Rucker Manufacturing Company. "Вы знаете, пыль и все такое. Как после заградительного огня".


"Хорошо. Есть хорошие моменты. Мы должны подумать о положительных моментах", - сказал Сонни Бойденхаузен, президент Boydenhousen Realty и президент Торговой палаты Сан-Акино. Он был, как и Ракер, выше шести футов ростом. У обоих были приятные мягкие лица и слегка выпирающие животы. Когда они носили одинаковую одежду, некоторые люди принимали их за близнецов. Сегодня они были в серых костюмах с розовыми рубашками.


"Здесь могут быть хорошие моменты", - настаивал он. "Послушайте, они показали нам, что могут вызвать землетрясение. Но они говорят, что могут их предотвратить. Теперь, если они могут, это здорово. Это сотворит чудеса с ценами на недвижимость здесь. Как ты думаешь, они надежны, Уэйд?"


"Я не знаю", - сказал шериф Уайатт. "Все, что я знаю, это то, что они сделали то, о чем говорили, что собирались".


Уайатт был краснолицым мужчиной, похожим на воздушный шар, в аккуратном стетсоне и с булавкой американского флага с бриллиантами и рубинами на воротнике. Он носил пистолет 44-го калибра с пятью зарубками на рукоятке. Он сделал пять зарубок на себе собственной рукой, вырезая очень тщательно. Он сказал, что они изображали пятерых мужчин. То, что они представляли, было порезанным пальцем.


"Восемь тысяч долларов в месяц - неплохая цена. Я говорю, что восемь тысяч долларов в месяц - разумно", - сказал Бойденхаузен.


"Как после шквала", - сказал Ракер, все еще глядя на пыльное поле. "Как после шквала".


"Невозможно", - сказал Файнштейн.


"Две тысячи долларов слишком много для вас?" - спросил Уайатт с ноткой презрения в голосе. Он избегал сердитого взгляда Карпвелла. Он не хотел еще одной лекции об антисемитизме.


"Дело не в деньгах. Я бы отдал в десять раз больше на образование. Я отдал больнице более чем в пятьдесят раз больше. Но это деньги за шантаж. Деньги за вымогательство. Ты в это веришь? Ты знаешь, что это за страна, Уэйд?"


"Америка, мистер Файнштейн, в благословенной Богом Америке". Его грудь вздымалась, когда он говорил это, и он подтянул свой пояс с оружием, чтобы внезапная потеря живота не позволила ему соскользнуть на землю. У него всегда были проблемы с Файнштейном, чье кровоточащее сердце, казалось, всегда обливалось кровью из-за нарушителей спокойствия, сброда, бездельников. Не для бизнесменов, или шерифов, или хороших людей, которые сделали Сан-Акино одним из самых милых маленьких округов в мире.


Им сказали, что они тоже могут продолжать в том же духе, если каждый сохранит рассудок и будет вести себя разумно.


В конце концов, это было очень разумное предложение. С шерифом Уайаттом связались люди по телефону. Они сказали ему, что могут вызывать землетрясения. По его рассказу, шериф Уайатт послал их к черту.


Они сказали ему, что на следующий день в полдень будет землетрясение. И оно произошло. Самое малое из возможных. Просто подземный толчок. Затем они позвонили снова. На этот раз, сказали они, они преподнесут Сан-Аквино еще один маленький подарок. На этот раз второе место по шкале интенсивности Меркалли, которая измеряет землетрясения. Это подействовало бы на птиц и мелких животных, и вы могли бы почувствовать это своими ногами, если бы стояли в открытом поле. Это произошло бы в 15:55 пополудни.


Они сказали Уайатту, что также могут вызвать землетрясение такого типа, которое погребет под собой города и заставит исчезнуть цивилизации. Но они не были необоснованными. Они также могли гарантировать отсутствие землетрясений. И все это стоило бы всего 8000 долларов в месяц - по 2000 долларов каждому от четырех ведущих граждан округа. Все очень разумно.


Это было сразу после 15:55, и они доказали, что могут это сделать. Но некоторые люди были неразумны.


"Шантаж", - снова сказал Файнштейн. "Вы правы, Уэйд. Это Америка, а американцы не платят шантажистам".


"Я понимаю, что вы чувствуете, Харрис", - перебил Карпвелл. "То же самое чувствуют Сонни и Дерн. И я думаю, если бы вы немного упростили ситуацию, то и шериф поступил бы так же. Но, с другой стороны, вы могли бы рассматривать это не как шантаж, а как страховку. Как вы думаете, сколько заплатили бы жители Сан-Франциско, чтобы не иметь 1906 года?" Он не дал Файнштейну возможности ответить. "В любом случае, подумайте об этом. И мы все встретимся сегодня вечером в моем кабинете в 8 часов. Тогда мы примем решение".


Они ехали обратно в город, в основном в тишине, игнорируя попытки Уайатта завязать разговор, пока он вел черный лимузин.


Файнштейн был последним, кто прибыл в тот вечер в личный кабинет Лестера Карпвелла. Все лица повернулись к нему, когда он вошел в отделанный богатыми панелями кабинет и запер за собой дверь.


Он достал из заднего кармана конверт и бросил его на стол. В нем было 2000 долларов пятерками, десятками и двадцатками, ни одна из них не была новой.


"Это все", - сказал он. "Две тысячи. Мой единственный вклад в это вымогательство. Мы можем выиграть месяц. Сегодня вечером я еду в Вашингтон, чтобы сообщить об этом правительству ".


"Вы помните, что нас предупреждали?", - сказал Ракер. "Если мы проболтаемся, произойдет землетрясение. Гигантское. Все в Сан-Акино могут погибнуть".


"Я так не думаю", - сказал Файнштейн. "Они получат свои восемь тысяч. И никто не должен знать, что я уехал в Вашингтон".


"Вы так не думаете?" - громко спросил Бойденхаузен. "Вы так не думаете? Ну, я не могу жить тем, что вы думаете".


"Послушайте", - сказал он. "Мы открыли это сообщество для вас, Файнштейны, еще в 1920-х годах, когда многие города были не слишком рады таким, как вы. Мы приветствовали вас. И я не говорю, что вам не понравилось строить больницу и все такое, но я говорю, что вы часть этого сообщества, черт возьми, и у вас нет никакого права подвергать нас опасности. Именно это я и хочу сказать ".


"И я говорю, Сонни Бойденхаузен, что нам не очень-то были рады, но мы завели нескольких хороших друзей, среди которых никогда не было Бойденхаузена, что также не является большой потерей. Я хочу сказать, что я часть более крупного сообщества, и это каждый бедный город в этом штате. Каждый город, который, возможно, однажды будет выкапывать своих детей из груды камней, потому что они не могут позволить себе платить. Именно об этом я и думаю ".


"И я думаю, - завопил Сонни Бойденхаузен, - как я чертовски благодарен, что мы можем чувствовать себя в безопасности и не беспокоиться об этом. Как я благодарен, что мои дети в безопасности от этого. Ты хочешь убить моих детей, Харрис? Это все?"


Харрис Файнштейн опустил взгляд на корпоративный стол, шедевр из блестящего полированного дуба, передававшийся от Карпвелла к Карпвеллу из поколения в поколение патрициев Сан-Акино. Карпвеллы были хорошими людьми. Он хорошо знал их семью. Как и его отец,


Это была одна из самых тяжелых сторон этого решения. Он колебался с минуту, глядя на лица мужчин вокруг него. Друг, враг, он не хотел подвергать опасности ни одну жизнь. Это было частью его жизни, все они. Они значили, действительно значили для него больше, чем кто-либо, живущий в Лос-Анджелесе или Сан-Франциско, или в любом другом калифорнийском сообществе, которое могло стать следующим, кого шантажировали страховкой от землетрясения.


В самом деле, Харрис, сказал он себе, не слишком ли ты гордишься собой? Помнишь, как вы с Сонни были охранниками с брелками в футбольной команде "Сан-Акино" в 1938 году, в тот год, когда вы обыграли "Лос-Анджелес Готик". И как, когда тебя назвали самым грязным футболистом в штате, вся команда отпраздновала это тем, что украла бочонок пива и напилась? И Уайатт. Уайатт так и не попал в футбольную команду, сказав, что ему приходилось охотиться, чтобы еда была на семейном столе. Но все знали, что причина, по которой Уэйд Уайатт отправился на охоту осенью, заключалась в том, что он не хотел, чтобы его обвинили в том, что он струсил из-за футбола. Отец Уэйда всегда ставил еду на стол, но Уэйд видел фильм, в котором молодой пограничник не ходил в школу, потому что ему приходилось охотиться, чтобы накормить семью ужином.


И Дерн, влюбленный Дерн. Дерн, от которого забеременела Перл Фансворт в предпоследнем классе средней школы и как Перл пришлось уехать. И как от Дерна забеременела сестра Сонни на последнем курсе, и как ему пришлось на ней жениться.


И, конечно, Лес Карпвелл. Прекрасный человек.


Харрис Файнштейн снова опустил глаза в стол и задумался, почему все не было так ясно, как когда он учился в школе или изучал Талмуд со своим отцом. Тогда все стало ясно. Теперь ничего не было ясно, кроме того, что он чувствовал себя очень неразумным и страстно желал, чтобы кто-нибудь сказал ему, что правильно и какой путь выбрать. Но этого не могло быть. Бог дал ему разум. И предназначил для него использовать его. Итак, Харрис Файнштейн посмотрел на своих друзей и на украшенный драгоценными камнями значок с флагом на воротнике шерифа Уэйда Уайатта и сказал, очень печально и очень медленно:


"Я должен делать то, что я должен делать, и это нелегко. И мне только жаль, что вы не делаете этого со мной".


Его конверт лежал на столе. Сонни Бойденхаузен достал похожий конверт из своего атташе-кейса и положил его на стол. Карпвелл добавил еще один, и то же самое сделал Дерн Ракер.


Шериф Уайатт собрал конверты и сунул их в маленький пластиковый пакет для мусора. Четверо других мужчин молча наблюдали, как он завязывает пакет красной проволочной завязкой. Он слегка поклонился.


"Герметичный", - сказал он. Никто не улыбнулся. Харрис Файнштейн избегал взглядов других мужчин.


"Ну, до свидания", - сказал он.


"Вы едете в Вашингтон?" - спросил Дерн Ракер.


"Сегодня вечером", - сказал Харрис Файнштейн.


"О!" - сказал Сонни Бойденхаузен. "Послушайте. Все то, что я сказал о том, что вашей семье здесь, в Сан-Акино, оказали радушный прием, как будто мы оказывали вам услугу... ну, вы понимаете, что я имею в виду."


"Я знаю", - сказал Файнштейн.


"Я полагаю, вы собираетесь это сделать", - сказал Карпвелл.


"Да".


"Хотел бы я сказать, что, по моему мнению, вы поступаете правильно", - сказал Бойденхаузен. "И я хотел бы сказать, что хотел бы сделать это с вами. Но я думаю, что вы поступаете очень неправильно ".


"Возможно, но...." Харрис Файнштейн не закончил предложение. Когда он закрыл большую, обитую медью дверь в самое священное святилище власти в Сан-Акино, офис Карпвелла, шериф Уайатт внес предложение.


Он сделал это, ощупывая зарубки на своем пистолете.


Лес Карпвелл не потрудился ответить, и Дерн Ракер сказал шерифу Уайатту, что Файнштейн, вероятно, все равно отправит его в средство для чистки зубов, так что Уайатт может с таким же успехом убрать пистолет.


Карпвелл отметил, что Файнштейн, возможно, прав. То же самое сделал Ракер. То же самое сделал Бойденхаузен. Но все они согласились, что у всех у них были семьи, и, черт возьми, разве все они действительно не делали достаточно - платили за всех, кто жил в городе и округе Сан-Акино?


"Я имею в виду, что мы ведем себя как проклятые филантропы. По две тысячи долларов от каждого из нас, каждый чертов месяц. Мы не просили никого другого скинуться, даже шерифа, потому что у него нет денег ", - сказал Ракер. "Так что, черт возьми, никто не имеет права указывать на нас пальцем. Никто."


"Все, что я знаю, - сказал Бойденхаузен, - это то, что у нас есть шанс быть защищенными от землетрясений. Теперь поездка в Вашингтон может все испортить. И это просто неправильно. Мы должны просто заплатить и молчать ".


"Джентльмены, вы правы, а Харрис ошибается", - сказал Лес Карпвелл. "Только я просто не уверен, насколько мы правее".


Затем шериф Уайатт объявил план.


"Послушайте, утром я получу инструкции по доставке. Предположим, я поеду на место, где бы оно ни находилось, и спрячусь. Вы знаете, камуфляж, как у рейнджеров, которым я обучался в летнем лагере Национальной гвардии. Затем, когда кто бы это ни был, придет за деньгами, я последую за ним. Хорошо. Когда я получу их всех, используя свои методы рейнджера, бам! Я позволю им это получить. Стреляйте из карабина. Бам. Ручные гранаты. Вжик! Бам! Вжик! Убивайте или будете убиты. Я даю вам слово капитана Национальной гвардии штата Калифорния".


Голосование трех руководителей Сан-Акино было единодушным.


"Просто оставьте деньги там, где вам скажут".


Лес Карпвелл еще долго сидел в своем кабинете после того, как все остальные ушли. Затем он подошел к своему столу и позвонил близкому другу, который был помощником президента.


"Если то, что ты говоришь, правда, Лес, у них есть сила, способная выпотрошить весь штат Калифорния".


"Я думаю, это правда", - сказал Карпвелл.


"Вау. Все, что я могу сказать, это Вау. С этим я иду прямо к вершине. Я могу немедленно встретиться с президентом по этому вопросу ".


Помощник был шокирован реакцией президента. Он представил отчет тщательно и профессионально, так, как его дал ему Лес Карпвелл.


Лестер Карпвелл IV, бывший агент УСС, абсолютно надежный Лестер Карпвелл. Время. Угрозы. Землетрясение. Никаких предположений. Достоверная информация.


Но когда помощник закончил, президент сказал:


"Хорошо. Забудьте об этом. Никому не говорите".


"Но, сэр. Вы мне не верите?"


"Я вам верю".


"Но это кое-что для ФБР. Я могу сообщить им все подробности".


"Вы никому ничего не отдадите. Вы будете абсолютно спокойны по этому поводу. Абсолютно. Это все. Добрый вечер".


Помощник поднялся, чтобы уйти, но президент остановил его.


"Оставьте свои заметки здесь, пожалуйста. И не волнуйтесь. Мы не беззащитны".


"Да, сэр", - сказал помощник, кладя свои записи на стол президента.


Когда помощник ушел, президент выбросил заметки в электрическую корзину для мусора у своего стола, корзину, которая гарантировала, что никакая информация не улетучится вместе с мусором. Она с шумом измельчала заметки.


Затем Президент покинул свой кабинет и направился в свою спальню. Из верхнего ящика бюро он достал красный телефон и снял трубку.


Прежде чем один звонок завершился сам собой, на вызов ответили.


"Мы занимаемся этим", - послышался голос.


"Эта история с Калифорнией?"


"Да".


"Это было быстро", - сказал Президент.


"Так и должно быть", - ответил голос.


"Эти люди, кем бы они ни были, могут спровоцировать катастрофу", - сказал Президент.


"Да, они могли бы".


"Вы собираетесь использовать этого специального человека?"


"Есть что-нибудь еще, господин Президент?"


"Ну, я хотел знать, собираетесь ли вы использовать его?"


"Вам не принесло бы никакой пользы, сэр, если бы вы знали. У вас могло возникнуть искушение поискать его фотографию в толпе, если бы в газетах было что там сфотографировать".


"Предположим, вы используете этого человека и теряете его?" - спросил Президент.


"Тогда мы теряем его".


"Я понимаю".


"Если вам от этого станет легче, сэр, я думаю, у нас есть хорошая версия по этому делу. Преступники - мертвое мясо".


"Значит, вы будете использовать его?"


"Спокойной ночи, господин Президент".


В трубке щелкнуло, и президент вернул телефон в ящик бюро. Накрывая телефон одной из своих рубашек, он задумался, как зовут этого особенного человека.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Его звали Римо, и он прочитал не больше одной книги по геологии, которую ему прислали в отеле в Сент-Томасе. Он смотрел на масштабные модели земной коры Калифорнии не более пяти минут и вообще не обращал внимания на преподавателя, который думал, что объясняет разломы и землетрясения продавцу, недавно нанятому компанией по производству геологических инструментов.


Не то чтобы Римо не пытался. Он прочитал от корки до корки учебник геологии для колледжа "букварь". Когда он закончил, в его памяти всплыли карикатуры на камни, воду и очень жестких людей. Он понимал все, что читал; его просто это не волновало. Он забыл 85 процентов книги на следующий день после того, как прочитал ее, и еще 14 процентов на следующий день после этого.


Что он помнил, так это модифицированную шкалу интенсивности Меркалли. Он не помнил, что это было, только то, что геологи называли модифицированную шкалу интенсивности Меркалли.


Он размышлял об этом, стоя на утесе с видом на обнажение покрытых зеленым мхом камней. Возможно, он стоял на модифицированной шкале интенсивности Меркалли. Что ж, был он там или нет, но маленькая заросшая травой воздушная полоса, которая начиналась примерно в ста ярдах дальше вдоль края утеса и врезалась в плоскую поверхность вершины утеса, была тем местом, где погибло по меньшей мере пять человек. Они были бы убиты очень хорошо и очень тихо; в конце концов, никто бы не подумал, что это что-то иное, кроме несчастного случая.


Римо очень хорошо знал, что такое убийство.


Он прислонился к изящно изогнутому дереву, чувствуя, как свежий соленый воздух Карибского моря согревает его тело и массирует душу. Солнце обжигало его сильное лицо. Он закрыл свои глубоко посаженные глаза, сложил руки поверх полосатой рубашки поло. Он поднял одну ногу, чтобы опереться ягодицами о ствол дерева. Он мог слышать голоса трех мужчин, сидевших возле их маленького фермерского грузовика. Они были уверены, чувак, что ни один белый парень не сможет пробраться через джунгли рядом с ними. Уверен, чувак. Они также были уверены, чувак, что роды были скоро. Однако, если возникнут какие-либо проблемы, у них были карабины, и они могли проделать дыру в человеке с двухсот ярдов и сделать это как следует. Да, сэр. Как следует. Через его окровавленные гениталии, а, Руфус?


Римо повернул голову, чтобы солнце осветило правую сторону шеи. Его лицо заживало, и ему пообещали, что это последний раз, когда его меняют. Сейчас он выглядел почти так же, как тогда, когда был живым, зарегистрированным человеческим существом с отпечатками пальцев в Вашингтоне, кредитной карточкой, счетами и удостоверением личности как Римо Уильямс, полицейский. Ему нравилось это лицо. Это было самое человеческое лицо, которое у него когда-либо было. Его.


И даже если кто-то, кто знал его в лицо, увидит его и подумает, что лицо знакомое, он будет уверен, что это не патрульный Римо Уильямс. Потому что патрульный Римо Уильямс много лет назад умер на электрическом стуле в Нью-Джерси за убийство торговца наркотиками в переулке.


Да, толкатель был мертв, но на самом деле Римо Уильямс в него не стрелял. Итак, в духе справедливости, Римо Уильямс тоже не умер на электрическом стуле. Но вся эта шарада была удобным правительственным способом удалить его отпечатки пальцев из всех файлов и его личность из всех файлов - создать человека, которого не существовало.


Находиться рядом с Карибами было приятно, как источник жизненной силы. Римо томился на грани сна. Один из мужчин возле грузовика, Руфус, сказал остальным, что ему страшно.


"И если что-нибудь пойдет не так, чувак, я убью этих белых парней. Это серьезная проблема, с которой мы имеем дело. Я тоже пристрелю этих копов, обязательно. Да, сэр, чувак. Один мертвый полицейский, который имеет дело со старым Руфусом."


Что ж, Руфус, если ты хочешь стрелять в белых мужчин, не стесняйся. Возможно, это даже даст мне больше сна, подумал Римо. Он прислушался к отдаленному шуму двигателя и подумал, что распознал его по мягкому плеску волн внизу.


У Руфуса тоже был совет. Он сказал двум своим спутникам не беспокоиться.


"Беспокоиться о чем, Руфус?"


"Просто не беспокойтесь о том, что говорит пожилая леди на холме".


"Я не знал, что она что-то сказала, чувак". Голоса были отрывистыми британскими карибскими, оставшимися от не совсем хорошего колониализма, который тоже не был совсем плохим. Карибский регион, казалось, был оторван от нормальной морали.


"О сегодняшнем дне и предприятии".


"Ты не сказал, Руфус, о сегодняшнем дне. Ты не сказал, что старая леди с холма что-то говорила о сегодняшнем дне".


"То, что она сказала, не имеет значения".


Римо был уверен, что теперь Руфус жалеет, что заговорил об этом. Неважно. Все их сожаления скоро разрешатся. На острове пахло сочными растениями. В воздухе чувствовался привкус растительного кислорода. Это был тот самый самолет? Он не хотел ждать всю ночь.


"Что она сказала о сегодняшнем дне, Руфус?"


"Не беспокойся об этом, чувак. Все будет немного в порядке".


"Руфус, ты говоришь мне сейчас, или я сажусь в грузовик, мой грузовик, и возвращаюсь домой на своем грузовике. Я оставлю вас и ваши вещи здесь, на утесе, отсюда до города целый день ходьбы."


"Она сказала, что все будет хорошо, друг".


"Вы лжете".


"Ладно, чувак. Я сейчас скажу тебе правду, и ты убежишь, как маленькая девочка".


"Я не трус. Говорите".


Молодец, Руфус, подумал Римо. Он терпеть не мог, когда приходилось гоняться за одним здесь, а за другим там. Ему нравилось, когда они держались вместе. Держи их вместе гордостью, малыш Руфус. Как морские пехотинцы.


"Ну, друг, пожилая леди сказала, что если мы пойдем на сегодняшнее предприятие, то встретимся с силой с востока, вроде того, что они называют восточным богом, против которого не устоит ни один человек. Это то, что она сказала, все верно."


Возле грузовика раздался смех. Римо чувствовал себя хорошо.


"О, Руфус. Ты немного шутник, не так ли. Ха, ха".


"Я серьезно, чувак. Она сказала, что мы увидим нечто устрашающее. Мужчина так быстр, что никто из мужчин не может его увидеть ".


Другой мужчина тоже засмеялся.


"Что ж, я рад видеть, что вы не боитесь", - раздался голос Руфуса. "Я рад видеть, что мой фунт за чтение пропал даром. Она выбрала черный камень смерти вместо зеленых камней жизни, она это сделала. Ты можешь поспорить на это, чувак."


Смех стих. Звук стал громче. Одномоторный "Бичкрафт", совершающий опасный путь из Мексики, скоро должен был приземлиться. Пилот и его пассажир допустили небольшую ошибку. Они совершили ошибку, которую не совершают, если намереваются продолжать успешно импортировать героин. Они поговорили.


О, разговор был непринужденным, и это было всего лишь предварительное предложение о продаже. Но из этого предварительного предложения о продаже возникло это место. Затем кто-то другой вычислил время, маленький самолет был замечен взлетающим, и все это было сведено к телефонному звонку, так что Римо Уильямс грелся на солнышке, слушая успокаивающий, напевный говор жителей Островов.


Передо мной был Римо Уильямс, которого почти десять лет обучали так, как не обучали ни одного жителя Запада, делать одну вещь лучше, чем когда-либо делал любой житель Запада. Убивать. Своими руками. Своим разумом. Своим телом. Тренировался до тех пор, пока не стал кем-то другим.


Перед нами была группа мужчин, которые думали, что за героин, который они перевозили, им грозит от пяти до десяти лет, если у них будет плохой адвокат или им не удастся купить благосклонность судьи. То есть, если их поймают.


Ну, были и другие организации, помимо судов, которые занимались преступностью. Организации, которые думали, что, возможно, лучше, чтобы тот, кто импортирует героин, не делал этого. Организации, которые думали, что лучше, если импортер умрет, чем ребенок.


Все это сводилось к тому, что наверху сказали Римо, что им нужна простая героиновая таблетка. Только с этой героиновой таблеткой ты сдал не свою кожу, ты сдал поставщика. Римо делал эти случайные выпады уже почти год. В перерывах между важными заданиями. Например, читал дурацкие книги по геологии. Ему сказали, что это важное задание.


Римо наблюдал, как "Бичкрафт" увеличился из точки в крылатый аппарат, летящий низко над Карибским морем, чтобы уменьшить шансы на обнаружение. Должно быть, хороший навигатор. Никаких кружений, просто заход на посадку. Римо посмотрел на самолет, чтобы понять, где и как чувствуют себя люди в нем. Просто глядя на белый самолет, покачивающийся на ветру, ему в голову пришла идея; ему сразу стало стыдно, но он все равно намеревался это сделать.


Он переместился в кустарник на краю небольшой полянки бесшумно, как змея, но быстро, как кошка. Там он свернулся кольцом. Маленькая хрюкающая жаба проплыла перед его носом, затем присела на корточки, размышляя о своем отношении к земле. Самолет подпрыгнул, коснулся колес, затем поднялся, затем снова коснулся колес.


И Римо рванулся с места, центр его тела двигался вперед, как линейный привод к центру поля, его ноги едва касались высушенной солнцем травы, только скользили по ней, пока его руки не достигли хвоста самолета, и он побежал за самолетом, руки на его хвосте, ноги скользят по земле.


Дым от двигателя спереди ударил ему в лицо. Он опустил хвост, оставаясь рядом с подпрыгивающим самолетом. Впереди, на дальнем конце поля, всего в сорока ярдах, был грузовик и трое мужчин. Пилот заглушил двигатель и начал нажимать на тормоза. Но когда Римо сильно надавил на хвост, нос самолета снова задрался вверх, подняв колеса и сделав тормоза бесполезными. Затем передняя часть самолета ударилась снова, и Римо снова подбросил ее вверх, а затем просто слегка толкнул хвост влево, заставляя самолет отклониться вправо. Это было действительно очень просто, и он направил переднюю часть самолета на грузовик, зацепив одного человека пропеллером. Двое других теперь пытались прицелиться из своих пушек. Из кабины Римо услышал крики двух французских голосов. Ему показалось, что пилота обругали.


Он приберег содержимое самолета напоследок. Римо нырнул за правое крыло самолета. Молодой человек в белой рубашке и брюках лежал на земле, целясь из карабина ему в пах. Римо плавным движением обогнул кончик крыла, затем обрушился на мужчину сзади, вонзив большой палец ему в глаз и в мозг.


Другой человек в белом бросил винтовку и уставился, не веря своим глазам. Он сделал это всего на долю секунды, поскольку человек не может долго не верить, когда ему делают лобную лоботомию, выполняемую осколками собственного черепа, приведенными в действие коротким, незаметным ударом костяшками пальцев по голове. Пропеллер причинил меньше повреждений.


Римо рывком распахнул дверь кабины над собой и одним движением оказался в кабине. Один мужчина все еще кричал на пилота по-французски. У обоих на коленях были легкие пистолеты-пулеметы. Их оружие оставалось пристегнутым к коленям, что было больше, чем их головы к шеям.


"Добро пожаловать, наши французские друзья, приносящие радость нидлс", - сказал Рерно. У пассажира, который был ближе к Римо, был ухоженный Ван Дайк. Они были расплывчатыми и серыми. Затем покраснели. Глубокие проницательные серые глаза тоже стали красными. Они были там, где этот человек обычно проводил свои наблюдения, до того, как Римо повредил ему позвоночник в области шеи.


Римо увидел, как расширились глаза пилота, когда он увидел, как режущие руки кромсают лицо его пассажира.


"Это прямо за сиденьем. Вы можете взять все это. Я доставлю вас куда угодно, месье. Куда угодно".


"Ты говоришь это только потому, что любишь меня", - сказал Римо и легонько щелкнул пилота по голове. Вот и весь самолет. Затем снова на улицу, туда, где лежал человек, страдающий от боли, вызванной ударом пропеллера.


Его волосы начали седеть, и Римо видел, что он встречает смерть с благородством, с силой, которая может заставить человека думать только о королевской особе.


Он едва мог говорить. Но он выдохнул: "Вы тот, кого предсказала пожилая леди, не так ли?"


Рено пожал плечами. "Может быть, в следующий раз, если вы заплатите за совет, вы им воспользуетесь".


"Ты тот самый".


"А вы, должно быть, Руфус. Я вас слушал".


"Нет. Я не Руфус, чувак. Руфус мертв".


"О, ну и дела, приятель, прости. Я не хотел, чтобы ты думал, что я думал, что вы все похожи. Я имею в виду, что я не бесчувственный".


"Я за пределами боли".


"Хорошо", - весело сказал Римо. "Пока". И он прикончил его простым ударом в висок.


Затем он поджег самолет и его чуть не сбило с ног, когда взорвался бензин. На самом деле ему не хотелось искать героин, так почему бы его не сжечь? Он исчезнет.


Несмотря ни на что, он был зол на себя. История с самолетом была глупой. Это была не самая простая точка атаки; и, как много раз говорил ему Чиун, его тренер:


"Ты всегда будешь белым человеком. Ты играешь в игры".


Римо думал об этом по пути обратно в отель. Ему нужна была хорошая пробежка, ведь у него не было по-настоящему хорошей тренировки больше недели.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Две девочки смотрели, как толстый шериф, спотыкаясь, взбирается на небольшой холм с пластиковым пакетом. Прохладный ветерок превратил далекий восход солнца на востоке в мелодию красного света, которой можно наслаждаться с комфортом. Было забавно наблюдать, как Уайатт пробирается по каменистой тропе.


"Если бы мы дали ему немного, - сказала одна из девушек, - это, вероятно, убило бы его сейчас".


"Тогда мне хочется дать ему немного".


Они сидели, растянувшись под тополем, втирая босые ноги в землю. Уайатт, отдуваясь, добрался до вершины холма.


"Это все здесь. Файнштейн доставляет нам неприятности".


"Никто не доставляет нам хлопот", - сказала одна девушка. "Они доставляют вам хлопоты. Они не доставляют нам хлопот".


Уайатт уронил сумку и попытался отдышаться.


"Файнштейн доставляет ему неприятности", - сказала одна девушка другой.


"У Пигги всегда проблемы с либералами", - сказала вторая девушка.


"Не смейтесь, девочки ... Я имею в виду, женщины. Он собирается донести федералам в Вашингтон".


"Тогда пристрелите его".


"Добавь еще одну зарубку на свой пистолет", - сказала вторая девушка.


"Я не могу просто пристрелить его".


"Ну, а как еще ты мог бы кого-то убить, свинья?"


"Хрюша, хрюша, хрюша, хрюша. Хрюша боится стрелять из своего большого плохого пистолета".


"Все деньги на месте?" спросила первая девушка.


"Да. Но Файнштейн едет в Вашингтон, чтобы донести".


"Ну, остановите его как-нибудь. У вас на пистолете для чего-то есть все эти зарубки".


"Я не могу убить его", - сказал Уайатт.


"Тогда нам придется", - сказала одна из девушек.


"Это убийство", - сказал Уайатт.


"Как и Вьетнам".


"Мы могли бы отправиться в газовую камеру за убийство", - сказал Уайатт.


"Ты можешь погибнуть, переходя улицу, хрюша..."


"Эта штука с землетрясением ... может ли оно действительно разрушить весь разлом? Может ли Калифорния войти в Тихий океан?" Спросил Уайатт.


"Ты не сможешь приготовить омлет, не разбив яиц, Хрюша".


"Вы можете это контролировать?" - Спросил Уайатт.


"Волнуйся, ты, свинячий ублюдок. Волнуйся".


"Я беспокоюсь".


"Хорошо. Вы должны", - сказали обе девушки в унисон. Затем они обрисовали в общих чертах, что шерифу Уайатту следует предпринять в отношении Файнштейна. И они рассказали ему, что они будут делать, когда Файнштейн вернется.


"Вам обязательно?" - спросил Уайатт.


"Вы хотите отправиться в тюрьму?"


"Может быть, вы могли бы отравить его или заколоть ножом или что-то в этом роде?" Сказал Уайатт.


Девочки покачали головами.


"Он действительно не такой уж плохой парень", - сказал Уайатт. "Я имею в виду, не настолько плохой".


Затем они разделили деньги. Уайатт получил одну десятую. Но его заверили, что он получит в сто раз больше, когда дела пойдут по-настоящему.


"Я бы не стал делать это только ради денег", - сказал Уайатт.


"Тогда верни деньги, хрюша", - сказала одна из девушек.


Уайатт этого не делал.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Позже в тот же день Харрис Файнштейн явился на встречу, о которой ему удалось договориться с помощником министра внутренних дел. Он узнал, что помощник госсекретаря изучил его дело и направил его в соответствующий департамент.


Что это было за отделение? спросил Файнштейн.


Федеральное бюро расследований, - ответила женщина.


Файнштейн зарегистрировался в отеле. Он не планировал оставаться на вечер. На следующее утро он отправился в штаб-квартиру ФБР. Да, они получили направление из Департамента внутренних дел, но не смогли разобраться в этом. Какое-то мошенничество со страховкой?


Нет, сказал Харрис Файнштейн. И его спросили о его прошлом и спросили о проблемах с его женой.


Какие проблемы? Спросил Файнштейн.


"Шериф Уайатт, вернувшийся в Сан-Акино, говорит, что в последнее время у вас были проблемы с женой, и он был бы признателен, и весь город был бы признателен, если бы мы не затевали никаких смешных разговоров против вас. Мы связались с несколькими видными гражданами, и все они подтверждают, что вы безвредны. Боюсь, мистер Файнштейн, ваши друзья беспокоятся, что вы можете пострадать. В Вашингтоне есть несколько отличных врачей. Возможно, вы захотите увидеть его здесь, если вам неловко видеть его в Сан-Акино ".


И поэтому Харрис Файнштейн не стал подробно описывать, как Калифорния и остальная часть страны, если уж на то пошло, вскоре могут оказаться в руках безумных шантажистов, обладающих способностью вызывать землетрясения, когда им заблагорассудится. Вместо этого он вернулся в Министерство внутренних дел и начал кричать на человека, который в первую очередь перевел его в ФБР.


Он кричал, хотя знал, что его крики подтверждают слухи о его безумии. Он кричал, хотя знал, что ничего не добьется. Он кричал, потому что, черт возьми, ему хотелось кричать, а Министерство внутренних дел состояло из идиотов. Если бы они изначально не были идиотами, их бы не было в Министерстве внутренних дел.


"Если вы выслушаете меня", - сказал ассистент что-то вроде того, Файнштейн не был вполне уверен, ассистент чего или чему, "вы обнаружите, что у нас действительно есть кое-кто, заинтересованный в том, о чем вы говорите. Его зовут Сайлас Макэндрю. Он живет на первом этаже. Вот номер его палаты."


Ассистент что-то вроде того вручил Харрису Файнштейну листок бумаги. Файнштейн вышел из кабинета и пошел по длинным, невероятно длинным коридорам Министерства внутренних дел. Как будто кто-то спроектировал здание так, чтобы запугивать его посетителей. Харрис Файнштейн не собирался уступать.


Ему потребовалось двадцать пять минут, следуя тому, что, как он был уверен, было несистемной системой нумерации, прежде чем он добрался до номера на бланке. Он постучал.


"Войдите", - раздался голос с восточной гнусавостью.


Вошел Харрис Файнштейн. Он увидел маленький кабинет с голой лампочкой, ярко горевшей желтым светом наверху. Он увидел груды бумаг и картонных коробок, некоторые из которых были высотой в двенадцать футов. Но он не видел человека, который пригласил его войти.


"Я здесь", - раздался голос из-за большой картонной коробки, которая, казалось, вот-вот сдастся под натиском картонных папок. "Я Сайлас Макэндрю".


Харрис Файнштейн осмотрел коробку. Там был мужчина, склонившийся над пишущей машинкой, его пиджак был разбросан по столу, галстук расстегнут, рукава рубашки закатаны. На нем были очки с толстыми стеклами. Он улыбнулся.


"Секретарши нет". Затем он протянул руку. Это было хорошее рукопожатие, не слишком сильное или отстраняюще слабое. Крепкое, нормальное рукопожатие с очень милой улыбкой.


"Я Харрис Файнштейн. Полагаю, вы слышали обо мне от ассистента, кем бы он ни был".


"О", - сказал молодой человек с честным, открытым лицом. "Нет, не видел".


"Почему вы сказали "о"?"


"Потому что я знаю, почему вы здесь. Садитесь".


"Слава Богу", - сказал Файнштейн, ища, где бы присесть, и остановившись на вершине очень большого валуна. По крайней мере, это было похоже на валун. Или на его обломок. Однако это не было грязно.


"Хорошо", - сказал Харрис Файнштейн. "Что мы собираемся делать?"


"Ну, сначала скажите мне, почему вы здесь".


"Вы сказали, что знаете, почему я здесь?"


Сайлас Макэндрю опустил глаза на свою пишущую машинку. "Э-э, да. Позвольте мне прояснить это для вас, мистер Файнштейн. Я вроде как из отдела, который занимается необычными случаями, и то, что я имел в виду, говоря "Я знаю, почему вы здесь", означало "Я знаю, что наверху не совсем ладили с вами, верно?"


"О", - сказал Файнштейн.


"Но продолжайте. Расскажите мне свою историю. Я весь внимание. Может быть, я смогу вам помочь".


"Я надеюсь на это, но сомневаюсь", - сказал Файнштейн. Он мельком взглянул в пыльное окно, которое опиралось на гудящий кондиционер, а затем начал, иногда глядя вниз на свои ботинки, иногда в пыльное окно на душный Вашингтон, иногда просто глядя куда-то вдаль, в космос, потому что был уверен, что встретит еще один отпор. Он говорил о том, что существует реальная угроза Америке. Его рассказ не занял много времени. "Итак, вот и все. Теперь вы можете записать меня под рубрикой "Разные чудаки и ненормальные". И спасибо вам".


Харрис Файнштейн начал подниматься, пока не почувствовал руку на своей руке. Сайлас Макэндрю уставился на него пронзительным, вопрошающим взглядом. Макэндрю выглядел иначе, чем тогда, когда Файнштейн впервые вошел в кабинет. Теперь его хорошо загорелое лицо побелело, а на прощупывании был виден страх.


"Не уходите, мистер Файнштейн. Продолжайте".


"Ну, вот и все".


"Не совсем, мистер Файнштейн", - сказал Макэндрю. "Вы знаете, я геолог. Я помешан на геологии и окружающей среде. Хотел бы я, чтобы вы были одним из них. Я отчаянно хотел бы, чтобы вы были. Но я так не думаю. Факт в том, что я вам верю ".


"Почему вы должны? Никто другой этого не делал".


"Потому что я геолог", - сказал Макэндрю. "Мне не нужно говорить вам, что Калифорния - страна землетрясений. Каждый год число землетрясений исчисляется десятками тысяч. Конечно, в основном небольшие и без повреждений, но все записывается. Одна из вещей, которую мы делаем здесь, мистер Файнштейн, это ведем карту мест, где происходят землетрясения. Вы их видели. Заостренные булавки, вдавленные в карту. За последний год или около того все частоты, похоже, изменились. Последние шесть месяцев я задавался вопросом, почему. Теперь я знаю. Кто-то вмешивался в природу. Кто-то экспериментировал ".


Зазвонил телефон. Макэндрю протянул руку в сторону шума, который доносился из-под стопки журналов.


"Здравствуйте", - сказал Макэндрю. Затем он слегка отодвинул трубку от уха, чтобы Файнштейн мог слышать разговор.


"Да, шериф Уайатт. ДА. Он был здесь? ДА. Почему вы спрашиваете?"


Голос Уайатта прозвучал в трубке ровно и очень спокойно. Харрис Файнштейн был потрясен тем, как интеллигентно на большом расстоянии мог звучать Уэйд Уайатт.


"Ну, честно говоря, мистер Макэндрю, мы беспокоились о мистере Файнштейне здесь, в Сан-Акино. Он один из наших выдающихся граждан и к тому же самый любимый. Он очень чувствительный человек и принадлежит ко многим благотворительным организациям. Я надеюсь, что это не зайдет дальше, мистер Макэндрю, но землетрясения его встревожили. Очень глубоко. Он думает, что они являются частью заговора и что кто-то управляет ими. Теперь он пытается заставить других людей думать таким образом. Я не знаю, что он вам сказал, разговаривал ли он с Богом. Он вам это сказал?"


"Нет".,


"Ну, он чувствует себя обязанным спасти мир от землетрясений. Он говорит, что это задание от Бога. Я разговаривал с ФБР, мистер Макэндрю. Дело не в том, что он опасен. И если бы вы могли не жалеть усилий, я и многие люди здесь, в Сан-Акино, были бы признательны, если бы вы отнеслись к нему с юмором. Вроде как притворись, что ты собираешься расследовать. Я знаю, что это поможет ему, и, возможно, тогда он вернется к своей жене. У него были проблемы дома ".


"Понятно", - сказал Сайлас Макэндрю, глядя поверх своих прозрачных очков без оправы на джентльмена из Калифорнии. "Возможно, вы бы предложили нам даже расследовать то, что он предлагает. Мы могли бы послать несколько человек в Сан-Аквино осмотреться. Они не будут выполнять настоящую миссию. Они пройдут через это, как будто все это было по-настоящему ".


"О, нет", - сказал Уайатт. "В этом нет необходимости. Вам не обязательно заходить так далеко".


"Почему бы и нет?" - сказал Макэндрю, его лицо из штата Огайо было спокойным, как река Майами в жаркий июльский день.


"Ну, в этом нет необходимости, вот и все".


"Мы должны кое-что расследовать. Мы расследуем его историю с землетрясением". Макэндрю увидел, как на лице Файнштейна появилась улыбка.


Последовала пауза и легкий намек на приглушение звука, как будто чья-то рука накрыла трубку. Затем: "Конечно, хорошо, это будет здорово. Мы думаем, что это действительно замечательно. Я имею в виду, я действительно думаю, что это прекрасно, что вы зашли так далеко, чтобы ублажить больного человека. Большое спасибо. Пока ".


"До свидания".


Обращаясь к Файнштейну, Макэндрю сказал: "У кого-то там есть мозги".


"Вы, жители Востока, довольно проницательны", - сказал Файнштейн. "Я знаю Уайатта всю свою жизнь, и я верил вплоть до конца телефонного разговора, что он скрывал от меня свои мозги".


"Да. Там много мозгов. Если бы мне позвонили до того, как вы пришли, я бы обращался с вами так же, как с вами обращались везде в Вашингтоне. Кстати, я из Огайо."


"Это то, что я сказал", - сказал Харрис Файнштейн. "Выходец с Востока".


Прежде чем они покинули его кабинет, Сайлас Макэндрю напечатал обычную записку, которая вполне могла представлять собой его и Харриса Файнштейна последний подарок Соединенным Штатам. Они никогда не смогли бы создать другого, не после того, как прилетели обратно в Калифорнию и совершили ошибку, обсудив проблемы этого штата с эксцентричным ученым и двумя его выдающимися помощниками.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Когда шериф Уэйд Уайатт увидел тела в мотеле "Ковбой" на шоссе Маунтин-роуд, недалеко от Сан-Акино, он сказал: "О, сладкий Иисус, Боже, помилуй, нет".


Затем он, пошатываясь, вышел из номера мотеля в мужской туалет в вестибюле, где его вырвало в писсуар, и он продолжал смывать воду, и его тошнило, и он видел, как на большом белом нафталиновом кубике собираются красно-белые пятна - свидетельство того, что он еще не научился жевать.


"Нет", - сказал он, держа руку на сливном бачке. "Нет. Он был в Вашингтоне только вчера. Нет".


"Да", - сказал его молодой помощник. "Должен ли я позвонить окружному коронеру?"


"Да. Коронер. Конечно".


"И городская полиция. Мотель всегда был чем-то вроде наполовину округа, наполовину города в любом случае".


"Нет", - сказал Уайатт. "Никакой городской полиции. Мы позаботимся об этом".


"Должен ли я пригласить фотографа?"


"Да. Хороший ход. Фотограф".


"Они действительно плохо выглядят, эти двое, не так ли, шериф?"


"Да. Плохо".


"Как вы думаете, что их убило?"


Что их убило, и он был в ужасе. Его голова вернулась к писсуару. Теперь он вдыхал свежесть холодной проточной воды рядом с головой, почти хлорную свежесть.


"Вы возвращаетесь в комнату, шериф?"


У Уайатта перехватило дыхание. "Да. Должен".


"Они действительно выглядят ужасно, как будто их схватили две гигантские руки, которые просто раздвинули их, как будто выжимают виноградину. Бах!"


Шериф Уайатт подошел к раковине и взял себя в руки. Его глаза покраснели. Руки дрожали. Он умылся холодной водой, затем вытер лицо бумажными полотенцами, предоставленными мотелем "Ковбой", единственным мотелем в округе Сан-Акино, где есть массажные кровати и электрические розетки в изголовье кровати для любого устройства, которое вы, возможно, захотите подключить. Батарейки продавались на стойке регистрации.


Он взглянул на молодого помощника шерифа в зеркале. Его губы шевелились.


"Ты что-нибудь ешь?" - спросил Уайатт.


"Нет. просто посасываю "Мэри Джейн"".


"Убирайся отсюда, парень, пока я тебя не арестовал. Убирайся".


Шериф Уайатт провел руками по своей короткой стрижке, услышав, как хлопнула дверь. Он вернул "Стетсон", который оставил на крышке писсуара, и вернулся в вестибюль, приказывая людям разойтись по комнатам, говоря, что все под контролем.


Владелец мотеля стоял у номера, когда Уайатт подошел к нему.


"Не вмешивайтесь. У моего заместителя будут к вам вопросы".


"Э-э, шериф. Я не знаю, как это сказать, но, знаете, я узнаю одну из жертв. Они не заплатили вперед. У них был American Express, а теперь некому подписывать ".


"Чего вы от меня хотите? Он один из вашего вида".


"Я армянин", - сказал владелец.


"Это еврей, не так ли?"


"Нет. Вы видите. ..."


"Ты похож на еврея".


"Я не такой".


"Крутая сиська, детка, потому что ты выглядишь именно так. А теперь оставайся за пределами этого номера. Я иду внутрь. Ты видишь тела?"


"Да".


"Довольно ужасно, да?"


"Когда некому подписать контракт, это очень ужасно. Видите ли, мотель "Ковбой" - маргинальный бизнес ...."


Шериф Уайатт закрыл за собой дверь. И вот они лежали на кровати с включенным массажером. Оба обнаженные, как два фрукта. Кто бы мог подумать такое о Файнштейне? Конечно, шериф Уайатт назвал его педиком, но не настолько. Не голый педик в постели с молодым человеком, который, согласно удостоверению личности, был Сайласом Макэндрю, геологом Министерства внутренних дел. Парень, с которым Уайатт разговаривал накануне.


Шериф Уайатт продолжал сосредотачиваться на коленях и паху, чтобы не смотреть на их рты. Он не хотел смотреть на их рты или головы. Он посмотрел на воду, пропитавшую постель у талии мужчин, а затем его взгляд переместился на их головы, и он снова выбежал из комнаты.


То, что он видел, было двумя мужчинами с внутренностями, выдавленными через рот, как будто они подавились собственными желудками, темно-красные воздушные органы, выдавленные из их тел, как зубная паста.


Его предупреждали, что могут быть подобные смерти. Одна из них могла даже поджидать его. Но он на самом деле не верил в это. Не до сих пор.


Уайатт снова зашел в мужской туалет и добрался до писсуара, но там ничего не осталось, и он просто стоял там, наклонившись к текущей воде. Естественно, он поставил свой "стетсон" на поршень, прежде чем сдаться желудку.


Дверь ванной снова открылась, и вошел помощник шерифа, бормоча что-то о том, что снова нужен шериф, потому что фотограф был здесь, чтобы сфотографировать два тела.


"Продолжайте. Возьмите их".


"Должен ли я также расспросить владельца для отчета?"


"Да".


"Тогда уберите тела, шериф?"


"Да. Тела".


Шериф Уайатт хватал ртом воздух.


"Шериф?"


"Да?"


"Э-э, кое-кто из ребят только что получил пакет из "Бинки Бургер", а у нас есть дополнительный гуляш с соусом "слоуппи Джо", если хотите".


"Вынесите тела из мотеля", - сказал шериф Уайатт, который не уволил своего заместителя на месте только потому, что был слишком слаб для этого.


Выйдя на солнце Сан-Аквино, глядя со склона холма на растущие ели и долину за ними и горы за ними, с разбросанными тут и там домами, чистыми, свежими и раскинувшимися, а не тесными, как в некоторых других местах, шериф Уайатт восстановил дыхание и самообладание, затем неторопливо прошел по гравийной обочине к своей служебной машине, припаркованной там. Даже во время расследования он не стал бы парковать служебную машину перед мотелем "Ковбой", чтобы там не оказалось ничего интересного и кто-нибудь позже не вспомнил, что видел красный пузырь и золотые звезды шерифа на черно-белом "Плимуте". Потом слухи.


Слухи могут убить избранного должностного лица.


Шериф Уайатт плюхнулся на переднее сиденье, сделал еще один вдох, затем поехал в офис Первой Акино Траст энд Девелопмент Корпорейшн, Лестер Карпвелл IV, президент, прошествовал по аккуратному консервативному серому ковру, мимо двух секретарей с их полированными деревянными столами, в отделанный панелями кабинет, где он ждал Лестера Карпвелла IV.


Карпвелл был там через пять минут.


"Харрис Файнштейн мертв", - сказал Уайатт, как только Карпвелл вошел.


Карпвелл сидел в коричневом кожаном кресле за своим широким письменным столом, не поднимая глаз, просто рассеянно уставившись в стол. Он сидел под портретом первого Карпвелла, выполненным больше, чем в натуральную величину, и, как и портрет, ничего не сказал.


Уайатт еще немного потеребил свой стетсон. Он переступил с ноги на ногу.


"О, нет", - мрачно сказал Карпвелл. "Что случилось?"


"Будь я проклят, если знаю. Харрис и этот парень из Департамента внутренних дел были найдены около двадцати пяти минут назад мертвыми в "Ковбое". Шериф Уайатт не потрудился сказать "Ковбойский мотель". Все знали, что Ковбой - это Ковбойский мотель. "Голые, как в день своего рождения. Я разговаривал с этим парнем Макэндрю только вчера. Он поговорил с Файнштейном, и я предполагаю, что он вернулся с ним, чтобы посмотреть. У меня в голове не укладывается, почему они пришли в "Ковбой" поиграть в педерастические игры ".


"Ни слова об этом не должно попасть в газеты", - сказал Карпвелл. "Вы уведомили миссис Файнштейн?"


"Ну и дела, еще нет, мистер Карпвелл, я пришел сюда, как только ...."


"Хорошо, я сделаю это".


"Я не знаю насчет газет. Было много разговоров, много людей в мотеле, и..."


"Вы не обязаны сообщать, что он был найден обнаженным с мужчиной".


"Нет, сэр. Из него высосали кишки. Из них обоих".


"Так вот как они умерли?"


"Должно быть. Это было плохо".


"В отчете вашего коронера они будут у вас ... получите их ...." Лестер Карпвелл сделал паузу.


"Найден в постели с женщинами?"


"Нет. Из-за вас они умрут от трупной оспы. Возможно, от плохой еды там, в Вашингтоне".


"Черт возьми, нет. Я имею в виду, вы Карпвелл и все такое, но я не собираюсь совершать ради вас никакого уголовного преступления".


"Ты будешь делать то, что тебе говорят, Уэйд Уайатт, а теперь убирайся отсюда".


Шериф Уэйд Уайатт на мгновение замер в мрачном протесте.


Затем он вышел оттуда.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Сайлас Макэндрю и Харрис Файнштейн оставили подарок Америке.


Подарком была просто памятка начальнику Макэндрю в Министерстве внутренних дел. Это был парень, которого всегда интересовало все необычное или случаи коррупции. Он был тем человеком, который просил отчеты об особенностях в Калифорнии - особенно геологических.


В записке, которую написал Макэндрю, говорилось, что у него есть подтверждающие доказательства от Харриса Файнштейна, что действительно кто-то нашел способ вмешиваться в природу, чтобы вызывать - или предотвращать -землетрясения. Это не розыгрыш, сказал Макэндрю. Это может означать масштабные разрушения для штата. Он собирался в Калифорнию. Он намеревался обсудить проблему с одним тамошним профессором.


Итак, это была служебная записка. Начальник, которому было любопытно, что происходит там, в Калифорнии, не подал служебную записку. Он отправил его людям, которые рассказали ему, на что в целом следует обратить внимание, и недавно проявил большой интерес к геологии Калифорнии. Он не возражал против отправки материала людям, которые его просили. Они давали ему 400 долларов в месяц на не облагаемые налогом расходы и добились того, что его повысили быстрее, чем его коллег.


Он думал, что это ФБР или ЦРУ, или что-то в этом роде.


Начальник Макэндрю не знал, до кого в конечном итоге дошла информация, потому что, если бы он знал, основная миссия этой организации была бы провалена; миссия, которая была поручена молодым президентом оперативнику Центрального разведывательного управления, который быстро попал в список выбывших.


Миссия была частью исповеди. Конституция Соединенных Штатов не сработала. Следовать ей означало хаос в будущем. Отказаться от нее означало полицейское государство. Преступность побеждала, и поэтому молодой президент создал новую организацию - CURE - название, никогда не записанное в служебной записке и которое в конечном счете знали только трое американцев: президент, глава CURE и правоохранительное подразделение, молодой бывший полицейский по имени Римо Уильямс, который по мере роста легенды стал известен под восточным именем Шива, "Разрушитель".


То, чего не могла сделать Конституция, сделала КЮРЕ. Тихо. Показания подкупленных свидетелей внезапно и таинственным образом были изменены. Судья, у которого был политический долг перед коррумпированной машиной, обнаружил бы, что он в еще большем долгу перед своей тайной любовницей, и она потребовала справедливого вердикта. Информация о коррупции в правительстве могла случайно просочиться в газету от человека, у которого была вторая зарплата.


Дон мафии, вооруженный деньгами и влиянием, услышал бы шелест занавеса, но никогда даже не увидел бы руку, которая размозжила ему череп.


Силовик преступного синдиката внезапно исчезал.


Волна преступности, коррупции и хаоса, которая, казалось, была готова захлестнуть гигантскую молодую демократию, утихла и начала отступать. Конституция выжила.


В Рае, штат Нью-Йорк, на третьем этаже санатория Фолкрофт, с видом на пролив Лонг-Айленд, худощавый мужчина с лимонным лицом просмотрел последнюю записку Макэндрюса. Затем он набрал телефонный номер. На завершение потребовалось бы четыре минуты, потому что проверка маршрута на этой линии показала бы, что звонок в Карибское море был сделан из пекарни в Дулуте, а не из санатория Фолкрофт.


Когда звонок был завершен, доктор Гарольд Смит, директор Folcroft и директор CURE, услышал гудение на линии. Затем трубку сняли.


"Здравствуйте", - сказал Смит. "Каникулы закончились".


На другом конце провода, за полторы тысячи миль отсюда, в номере отеля на Карибах, Римо Уильямс чувствовал себя очень, очень хорошо. Каникулы были скучными. Было бы здорово снова поработать.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Харрис Файнштейн был похоронен перед Господом Богом Израиля, Царем Вселенной и ведущими гражданами Сан-Акино. Большинство жителей Сан-Акино задавались вопросом, почему гроб не был открыт.


Предположительно, Король Вселенной знал.


То же самое сделали шериф Уэйд Уайатт и Лестер Карпвелл ЧЕТВЕРТЫЙ.


Раввин, человек с тонкими чувственными чертами лица, только что окончивший семинарию, так или иначе причастил вьетнамскую войну к смерти Харриса Файнштейна.


Миссис Файнштейн бросила на него неодобрительный взгляд. Раввин проигнорировал ее. Шериф Уайатт бросил на всех неодобрительный взгляд. Все проигнорировали его. Лес Карпвелл стоял, склонив голову.


Уайатт продолжал оглядываться, не сможет ли он заметить кого-нибудь из своих знакомых, возможно, разыскиваемых по обвинению в чем-то другом. Он не заметил.


Раввин определил, что значит "хороший человек". Он определил, что такое "хорошая жизнь". Он определил то, что, по мнению тысячелетних исследований, было хорошей жизнью и хорошей смертью.


Шериф Уайатт подумал, что это звучит нормально, в зависимости от того, как вы интерпретируете чувства раввина.


В последнем воззвании к создателю всего, что есть, было и когда-либо будет. Кладбище Шалом в ясном калифорнийском небе. Его древние, вибрирующие ритмы были частью смысла Вселенной.


И почва, на которой все стояли, несомненно, вызвала бы гордость книжников Ветхого Завета. Земля, на которой они стояли, готовилась - если только кого-то нельзя было остановить - отдать похороненных там мертвых и сбросить в Тихий океан множество за множеством людей, похоронить города заживо, раздавить миллионы, опустошить человеческую и животную жизнь так, как это мог сделать только земной переворот.


Если бы на похоронах Файнштейна был писец со знающим историческим взглядом, он мог бы написать:


"И таким образом старший Файнштейн, которому было двадцать четырнадцать лет, был похоронен. А вокруг него были его друзья и семья. И они не знали, что приготовила для них земля, как не знали они и птиц на деревьях или кротов в земле, которые знали толчки земли.


"Мужчины спали с женщинами, которым не было дано выйти замуж, а молодые женщины отдавались добровольно. На земле царило обжорство, и мужчины в свободное время не прогуливались, а сидели на мягких стульях, чтобы дарить свой комфорт.


"Мужчины совершали половые сношения с мужчинами, а женщины - со всеми нечистыми вещами, после чего люди этой земли предавались им. Брат против брата брался за оружие, бедные против богатых, черные против белых, как язычники, так и евреи питали эту ненависть в своих душах.


"И никто не воззрился на Господа Бога всего человечества, чья милость принесла такую щедрость. Никто не воззрился, ибо даже их кладбища говорили им, что этот мир и следующий созданы только для их утешения.


"Только некоторые голоса предупреждали: "Покайтесь, покайтесь, покайтесь". Но их презирали и порицали за их правду и изгнали оттуда с клятвами и сквернословием".


"Уберите эти гребаные киски с этих похорон. Господи Иисусе, неужели эти чертовы киски не видят, что здесь проходят гребаные похороны".


Таким образом, прошу прощения у шерифа Уайатта.


Таким образом, к воротам кладбища шли пятеро молодых хиппи в сопровождении помощников шерифа.


Похоронная служба прекратилась. Все уставились на шерифа Уайатта.


"Извините", - сказал он, застенчиво улыбаясь и снимая свой стетсон. "Думаю, я говорил немного громко. О. Еще раз извините. Шляпа остается на мне. Хе, хе."


На похоронах об этом не было объявлено, но человек по имени Римо такой-то приобрел через агента универмаг "Файнштейн". Дом Файнштейнов также был продан ему, но как его звали, миссис Файнштейн не помнила. В тот день миссис Файнштейн уезжала из Сан-Акино, потому что после того, как ее дочери вышли замуж, а Харрис ушел, у нее было слишком много хороших воспоминаний, чтобы видеть их каждый день, и ее сердце не могло выдержать сладкой горечи.


Примерно в то время, когда друзья покойного Харриса Файнштейна обнаружили, что его магазин продан, его новый владелец обнаружил, что он купил.


"Универсальный магазин? Вы что, с ума сошли? Я ничего не знаю об универсальных магазинах".


Римо слегка побарабанил пальцами по нагретой солнцем приборной панели арендованной машины. Он не смотрел на доктора Гарольда В. Смита, а смотрел прямо перед собой на аккуратную, ухоженную долину, пекущуюся в жарком Лос-Анджелесе, Калифорния, и положил свой единственный саквояж в багажник машины, которую Смит взял напрокат. Чиуна везли в арендованном лимузине позади них, в котором едва помещались его дорожные сундуки, телевизоры и записывающие устройства.


"Вам не нужно ничего знать об универмагах. Менеджеру было сказано продолжать управлять магазином, пока вы не будете готовы включиться в его работу. Скажем, через два-три месяца. У вас будет много времени. Больше, чем вам нужно, поскольку план довольно прост."


"Так всегда происходит в моей жизни".


"Как вы знаете, Сан-Акино попросили выплачивать страховку от землетрясений в размере 8000 долларов в месяц. Вы занимаете должность Файнштейна в городе. Вас попросят принять участие. С этого момента слушайте внимательно, но постарайтесь огорчить людей, пострадавших от землетрясения. И когда они придут за вами . . . ." Он не закончил предложение. Вместо этого он сказал: "Это может легко и быстро перерасти в национальную катастрофу. В случае землетрясения люди решат расшириться. Или если их что-то раздражает, и они спровоцируют крупное землетрясение. Это может стать величайшей трагедией в нашей истории ".


"Второй по величине", - сказал Римо.


"Какой первый?"


"Когда человек спустился с деревьев", - сказал Римо Уильямс.


"Будьте серьезны. Как вы думаете, почему мы послали вам этого преподавателя геологии? Мы наблюдаем за этим пару месяцев. И мы не смогли разобраться, кто или что. И теперь, когда Файнштейн и Макэндрю мертвы, это меняет правила игры. Люди, пострадавшие от землетрясения, будут убивать ".


"Откуда вы знаете, что за этим действительно кто-то стоит?" Сказал Римо. "Возможно, совпадение".


"Нет", - сказал Смит. "Частота землетрясений отключена по всему штату, Эти люди могут вызывать землетрясения, и они могут их предотвратить. И это делает их опасными. Слишком опасными для жизни".


"Вы очень верите в мой успех".


"Как много вы усвоили о геологии?" - спросил Смит.


"Не очень", - сказал Римо.


"Ну, в этом округе есть организация под названием Институт Рихтера. Ее возглавляет человек по имени доктор Сайлас Форбен. Они называют его "доктор Куэйк". У него пару лет не все в порядке с головой, но он, вероятно, знает о землетрясениях больше, чем любой другой человек на свете. Макэндрю и Файнштейн планировали встретиться с ним. Если вам нужно что-нибудь узнать о землетрясениях, спросите его ".


"Может быть, он и есть создатель землетрясения?" - предположил Римо.


"Возможно", - сказал Смит. Его голос звучал неубедительно. "Держите меня в курсе того, что вам удастся выяснить. Возможно, мы захотим послать сюда геологов, если это что-то научное. И вам, возможно, тоже придется позаботиться о них, когда они закончат свою работу ".


"Вы никогда не меняетесь, доктор Смит".


"Ты сам не совсем невинен, Римо".


"Я никогда не напрашивался на эту работу. Меня обвинили в убийстве, помните. Я был убит электрическим током, чертовски близок к этому, помните. И я проснулся в вашей аккуратной маленькой организации с сукиным сыном, который подставил меня, сказав, что Америка стоит жизни. Это было. Его. Помните? Я знаю это дело. И я знаю, что ты сукин сын. И я знаю, что я сукин сын. Тебя это не беспокоит, но меня беспокоит ".


Римо смотрел прямо перед собой на цветущую сельскую местность Калифорнии, только он не видел сельской местности. Он смотрел в свою ненависть.


"Предполагалось, что Чиун поработает над этим с вами", - сказал Смит.


"У него ничего не получилось. Я американец".


"Ну что ж".


"Ну, не в твоем вкусе, очевидно".


"Мне жаль", - сказал Смит. "Вы очень хороши в том, что делаете".


"Это первый комплимент, который вы мне когда-либо сделали, и я нахожу его отвратительным".


Вскоре Смит добрался до ранчо с обширной лужайкой, кольцевой подъездной дорожкой и прекрасной греческой керамикой у дверей. На подъездной дорожке были припаркованы машины. Судя по людям, стоявшим на лужайке с напитками в руках, это выглядело так, как будто вечеринка была в разгаре.


"Похороны должны были состояться вчера", - сказал Смит.


"Вы упоминали что-то о том, что легкие выдавливаются через рот?"


"Смертельное давление", - сказал Смит.


Римо нашел это очень интересным. Затем его кое-что осенило. "Почему вчера на похороны? Почему так скоро?"


"Евреев хоронят в течение двадцати четырех часов. Я думаю, он был слишком сильно искалечен. Возможно, коронеру потребовалось слишком много времени, чтобы определить причину смерти. Газеты назвали это случаем случайного отравления, так что это то, во что вы должны верить. О, кстати, - сказал он, протягивая Римо бумажник, который выглядел поношенным, но которым, как знал Римо, на самом деле никогда не пользовались, чтобы на нем не осталось никаких следов, каких-то крошечных следов того, где он был раньше, - вы Римо Бломберг. Вы хотите заняться бизнесом в универмагах - они называют это розничной торговлей ".


"Ваши родители умерли молодыми, оставив вам кучу денег. Вас воспитывала тетя Этель в Майами-Бич. Вы немного знаете этот район. Не называйте имя и адрес вашей тети. Просто скажите, что у вас есть тетя. Не беспокойтесь о том, что вы не ходите в храм или не придерживаетесь кошерных привычек в еде. Вы исправившийся еврей. Всякий раз, когда кто-то просит вас о пожертвовании, давайте, и никто не узнает, что вы не еврей ".


"Однажды я знал израильского агента. Недолго".


"Другая культура. Забудь об этом".


Смит въехал на подъездную дорожку, и люди начали расходиться, как по сигналу. "Я думаю, они остановились здесь, чтобы пропустить по стаканчику на прощание", - сказал Смит. "Дом ваш, как и магазин. Оба оплачены полностью. Становится поздно, и мне придется уйти. А вот и Чиун ".


Смит остановился перед домом, и арендованный лимузин подъехал к ним сзади. Водитель выскочил и открыл заднюю дверцу для хрупкого азиата в ниспадающих зеленых одеждах. Он помог пожилому мужчине подняться по ступенькам крыльца. Чиун вежливо поблагодарил его. Он достал три чемодана Чиуна с заднего сиденья лимузина и вытащил их на тротуар вместе с телевизионным оборудованием Чиуна. Водитель жестом показал, что Чиун может, если хочет, сесть на багажник. Он помог пожилому мужчине сесть.


Римо покачал головой. Чиун снова разыгрывал беспомощного. Чиун часто делал это, чтобы заставить людей нести его багаж или перетаскивать вещи с места на место. Он не потрудился сообщить тем, кто вытаскивал, что он может скрутить их, как мягкие леденцы, если ему захочется. Он также не сообщил им, что он был Мастером Синан-джу, перед которым все люди были просто движущимися мишенями.


Однажды, когда женщина несла пакеты с покупками Чиуна и потеряла ключ от своей запертой машины, Чиун нажал на металлическую ручку, открывая ее. Он объяснил, что она действительно была не заперта. Но в гараже потребовалась неделя, чтобы установить другой замок взамен того, который повредил Чиун.


Теперь Чиун снова был под послеполуденным солнцем калифорнийского лета. Вероятно, он ожидал, что его отнесут в дом.


Смит снова посмотрел на часы, а Римо снял с заднего сиденья свой единственный саквояж и выпрыгнул из машины. Обернувшись, он увидел, что Чиун больше не сидит на его сундуках. Он был на подъездной дорожке, выражал соболезнования женщине, одетой во все черное, и скорбно кланялся.


Римо посмотрел на аккуратно подстриженную лужайку и уходящих людей и внезапно задумался, почему люди оплакивают смерть так, как будто это несчастный случай, постигший несчастливых, когда каждого из них постигнет та же неизбежная участь.


И для этих людей это может произойти скоро, в зависимости от того, насколько успешно Римо выполнял свою работу. Он увидел, как семь темных птиц взлетели с популярного дерева вдалеке, как будто испугавшись кошки. Насколько он знал, это могло быть еще одним слабым толчком. Птицы лучше всего чувствуют толчки.


Сколько землетрясений в год было в Калифорнии? Небольшие толчки земли. Небольшие корректировки сил земной коры. Как жуки в бутылочке, которую дети закрывают и, может быть, не забывают пропускать воздух. Может быть, маленькие жучки выживут.


Все они были насекомыми в бутылке, только теперь проблема была не в воздухе. Кто-то собирался разбить бутылку ногой. В ней были все человеческие насекомые.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Хорошо построенные дома не пострадали в ту ночь. Только люстры слегка покачивались. Римо босиком не чувствовал этого на каменном полу гостиной. Чиун тоже не пошевелился, и он спал на циновке на полу своей спальни.


На другой стороне лужайки завыла кошка, Римо посмотрел на иссиня-черное небо с исчезнувшей луной, чувствуя себя очень одиноким и очень беспомощным, напуганным до такой степени, какой он никогда не испытывал с тех пор, как начались его тренировки с Чиуном.


Поэтому он закрыл глаза, закрыл свой разум и на мгновение замолчал. Когда он открыл глаза, он снова был спокоен. Чрезмерно активный ум - это кинжал в собственном сердце, гласит старая поговорка из корейской деревни Синанджу, откуда родом мастер.


В других домах в ту ночь было не так безопасно. Они не были прочными, они не отличались надежностью, в них не было водопровода, кондиционера или центрального отопления.


Это были дома сборщиков винограда, людей, которые приезжали в Сан-Акино весной и летом для работы на виноградниках, а затем уезжали после сбора урожая в конце сезона. Виноград Акино был хорошим виноградом, вермутным виноградом для лучшего вермута Америки.


Таким образом, хотя владельцы виноградников на самом деле не почувствовали землетрясения в ту ночь, сборщики почувствовали. Из-за толчка, который мог раскачать люстру, могла рухнуть стена из листового металла или разорвать балку два на четыре, прибитую к другой балке два на четыре, которая должна была поддерживать крышу.


Три лачуги рухнули ночью в Сан-Аквино, как карточные домики.


В стоящих лачугах зажглись голые лампочки. Люди в ночных рубашках и нижнем белье, некоторые в брюках и без ничего другого, с визгом выбегали из своих лачуг.


Пыль, от которой задыхаются легкие, поднималась из груды жестяных и деревянных обломков.


Кто-то закричал по-испански.


"Мужчины. Нам нужны мужчины. Помогите".


Толстая, окровавленная рука высунулась из-под расщепленной балки, и слабый голос по-испански позвал со стороны руки: "Пожалуйста. Пожалуйста".


"Сюда. Помогите мне с этой балкой", - крикнул один мужчина в слаксах и босиком. Было прохладно, но его тело промокло насквозь, когда он изо всех сил пытался снять балку с толстой, подвижной руки окровавленной кистью.


Из кучи листового металла, дерева и брезента донесся детский плач.


Он плакал, когда люди руками отрывали полосы от корпуса. Он плакал, когда из города Сан-Акино прибыли краны и тракторы. Никто, стоявший вокруг лачуг, не мог остановить его, поднять или утешить, и мужчины, работавшие над распутыванием груды, чувствовали себя беспомощными, испуганными и злыми на здание, которое не поддалось достаточно быстро, и на ребенка, которого они не смогли найти достаточно быстро.


Посреди ночи плач прекратился, и когда некоторое время спустя тело мертвого ребенка было обнаружено и положено на стол, сборщики винограда из Сан-Акино вернулись в свои лачуги в тишине.


И на следующий день они не пошли на поля, хотя солнце стояло высоко и припекало, и, по словам поколений мигрантов, это была "погода для работы".


"Боже", - пробормотал шериф Уэйд Уайатт. "Жуткие роды мокрецов. Что угодно!! напугайте их".


Он прибыл на место происшествия утром, узнав по телефону предыдущей ночью, что ни один белый мужчина не был убит, и поэтому вернулся ко сну.


"Не хочешь пойти на поля, да?" - спросил Уайатт владельца ранчо Громуччи. "Стреляй. Ты думаешь, это коммунисты их раззадоривают?"


"Нет", - сказал Роберт Громуччи, владелец. Громуччи высунулся из окна своего розового "Эльдорадо" с откидным верхом и посмотрел на шерифа Уайатта, делающего заметки.


"Прошлой ночью были убиты семь человек", - сказал Громуччи.


"Хотя все смазчики - верно?"


"Все американцы мексиканского происхождения".


"Семь. Хижины исчезли?"


"Отчет у вашего заместителя".


"Да, конечно. Я просто хотел узнать некоторые подробности о землетрясении".


"Рабочие сегодня неспокойны", - сказал Громуччи.


"В прежние времена мы знали, как с этим справиться, Боб, но сегодня я ничего не могу для тебя сделать. Ты знаешь, что у меня связаны руки".


"Я не просил тебя переделывать их, Уэйд. Они говорят о том, что это год большого проклятия или что-то в этом роде. Боги земли против богов разрушения. Я не знаю."


"Я думал, вы, люди, тоже верите в эту чушь, Боб. Без обид".


"Мы не знаем. Ты выглядишь необычно довольным этим утром, Уэйд".


Что было правдой. Уэйд Уайатт предупредил комитет Сан-Аквино - Карпвелла, Рюкера и Бой-Денхаузена - о приближении землетрясения. Возмездие за поездку Файнштейна в Вашингтон. Возмездие за то, что Вашингтон прислал Макэндрю. Предупреждение не совершать больше поездок и не принимать больше представителей федеральных органов.


"Нет, не больше, чем обычно, Боб", - сказал Уайатт. "Знаете, просто старый добрый, необразованный деревенщина Уэйд Уайатт не всегда ошибается, и иногда у него есть право позлорадствовать".


"Семь человек мертвы, Уэйд".


"Итак, наймите других. Увидимся, Боб. Береги себя. С уважением к миссис", - прокричал Уайатт, пятясь назад, пока говорил.


Он сел в свой усыпанный звездами "Плимут" и вырулил на пыльную дорогу, ведущую из лагеря к шоссе, оживленному утренним движением в Сан-Акино.


Уайатт приятно насвистывал, когда ехал по горному шоссе мимо мотеля "Ковбой", где его обитатели садились в свои машины, многие без багажа. Затем мимо вереницы стоянок подержанных автомобилей и автомоек, а затем торгового центра Aquino, в котором доминирует универмаг Feinstein.


Он подумал, не сменит ли новый владелец название магазина на "у Бломберга". Или, может быть, "у Римо". Парень казался достаточно обычным, но с такими людьми никогда нельзя быть уверенным. Возьмем, к примеру, его слугу-азиата. Было совершенно очевидно, что этот человек не был слугой. У него не хватило энергии даже на то, чтобы занести свои сумки в дом. Шериф Уайатт, который подъехал к дому, приказал своему заместителю сделать это.


Если подумать, то новый владелец, очевидно, был таким же странным, как розовый банан. Зачем еще держать там этого старого азиата? Он не был слугой. Слишком слаб. Вероятно, умрет через месяц.


Могли ли эти маленькие придурки победить нас во Вьетнаме? Нет. Шериф Уайатт знал, кто побеждал Америку во Вьетнаме. Америка побеждала Америку во Вьетнаме.


Но шериф Уайатт тоже был политиком. И когда он подъезжал к закусочной возле Карпвелл Билдинг, он поклялся, что, как и его чувства по поводу Вьетнама и того, кто действительно несет за это ответственность, он будет держать свои чувства к Римо Бломбергу при себе. Сдержанный.


Кофе в закусочной "Андрополос" в то утро был вкусным. Черный и горький, а когда его смешивают с кусочками сахара с ложечки и заливают сливками - настоящим напитком, а не тем, что Андрополос подавал своим постоянным клиентам, - вкус получается насыщенным, приятным и крепким.


"Пирог в стиле ала. Вишневый пирог с ванильной помадкой, Герти", - сказал шериф Уайатт девушке за стойкой. Ей было под тридцать, что стало ожесточающим результатом слишком частых связей на одну ночь со слишком большим количеством клиентов, которые спрашивали, что она делала, когда заканчивала той ночью, и слишком частых "ничего особенного".


Она была Герти, и они рассказывали Герти грязные шутки, а она смеялась над ними. И они ущипнули Герти, и Герти могла разозлиться, но разозлившаяся Герти на самом деле не считалась, потому что она была Герти.


Герти была женщиной, которая слышала все последние непристойности.


Герти также была официанткой в "Андрополосе", которая получала самые высокие чаевые. И у Герти, как знал шериф Уайатт, был чертовски большой банковский счет.


Окорочковые ягодицы шерифа Уайатта венчали красный виниловый табурет у стойки, закрывая его плотью цвета хаки, которая почти скрывала крышку табурета.


Он положил локти на столешницу и рыгнул. Герти принесла ему пирог "ала мод".


"Слышала, прошлой ночью в Громаккфсе погибли семь человек", - сказала Герти. "И ребенок тоже. Один из мужчин сказал, что ребенок продолжал плакать на протяжении всего этого. Всю ночь. А потом это прекратилось, и когда они нашли его, он был мертв. Это была девочка. Ее мать и ее отец тоже были убиты. Один из ее братьев. В живых осталось только трое детей из той семьи. Знаешь, Уэйд, эти лачуги - позор" . ..


"Послушайте", - сказал Уайатт, его мясистое лицо покраснело. "Я собираюсь съесть этот пирог. И я собираюсь съесть это мороженое. Но в следующий раз, когда я закажу вишневый пирог ala mode с ванильной помадкой, я хочу вишневый пирог с ванильной помадкой. Не с ванильным рипплом."


Шериф Уайатт погрузил вилку в ванильную массу, ее зубцы образовали ровные ручейки на белом и коричневом мороженом.


"Ты немного перегибаешь палку, Уэйд".


Шериф Уайатт помахал вилкой перед лицом Герти, однако достаточно далеко, чтобы избежать любого контакта с ее косметикой. Затем ему пришлось бы взять другую вилку.


"Я скажу вам, что, возможно, это уже третий раз в этом году, когда я заказываю ванильную помадку и получаю vanilla ripple".


"Что насчет людей, которые были убиты, Уэйд?"


"Если я подам риппл вместо помадки, это их не вернет".


"Вы за это не платите".


"Я заплачу за это. Принесите мне сливочную помадку".


"Мы заканчиваем. Хочешь еще один вкус?"


"Нет. Ripple подойдет".


Герти, не раненная в бою, осталась рядом с Уайаттом.


"Они говорят, что ветбеки говорят о смерти. Много чего. Что они могут вернуться домой. Что они получили свои предупреждения", - сказала Герти.


Шериф Уайатт осушил свою чашку. "Скатертью дорога. Их целая пачка".


"Кто будет собирать виноград?"


"Американцы".


"При такой зарплате?"


"Тогда они получат машины. Машины не воняют, как мокрые тряпки. Вы можете оставить машину в гараже. Машина не хочет переезжать к вам или ходить с вами в кино. Машины тоже будут выполнять приказы ".


"Не в наше время", - засмеялась Герти.


Шериф Уайатт тоже рассмеялся.


"Тот новый парень, который купил "Файнштейн"?" - Спросила Герти.


"Римо Бломберг?"


"Да. Я видел его этим утром по дороге на работу".


"В пять утра?"


"Да", - сказала Герти. "Он был на своей лужайке и делал самые дурацкие упражнения, которые я когда-либо видела".


"Да?"


"Да. Это было похоже на сумасшествие. Я имею в виду, было темно, поэтому я не могу быть уверен, но мне показалось, что он бежал быстро. Действительно быстро. Быстрее, чем я когда-либо видел, чтобы кто-нибудь бегал. А потом он как будто врезался в стену, так быстро сменил направление. Как будто он сделал это без ног. Как в мультфильмах или старых фильмах. Он проносился здесь, потом проносился там, потом бац, он направлялся куда-то еще. Самая странная вещь, которую я когда-либо видел.


"А потом, - сказала она, - потом он лег на землю, и это было так, как будто он вибрировал или что-то в этом роде. Затем он сделал самую странную вещь, которую я когда-либо видела. Я имею в виду, когда-либо. Я имею в виду, я был в "Ковбое" и все такое, и я имею в виду, когда-либо. Он лежит лицом вниз на лужайке, а затем он в воздухе, переворачивается назад. Как кошка. Я серьезно".


Герти нервно играла со своей салфеткой, скручивая ее и пристально наблюдая за глазами шерифа Уайатта, пока рассказывала свою историю.


Уайатт предложил свою чашку за добавкой кофе. Герти потянулась за своей спиной к постоянно нагревающемуся графину и налила его. Уайатт добавил сахар и настоящие сливки.


"Что вы об этом думаете?" Спросила Герти.


Уайатт поманил ее вилкой поближе. У него было для нее немного информации.


"Он педик. Фагола. Наверное, занимается балетом".


"Без шуток?" потрясенная Герти переспросила. "Я бы никогда в это не поверила".


"Вы можете в это поверить".


"Без шуток", - повторила Герти, вполне удовлетворенная тем, что ей удалось выяснить. Она сделала паузу. "Вы знаете, я знаю, и большая часть города знает, что на самом деле произошло в мотеле с Файнштейном и другим парнем. Да, я знаю об отравлении и все такое. Это действительно произошло в мотеле, голышом и все такое. Но они не были педиками, на случай, если ты так подумал. Я знаю. Они вдвоем были с бабами."


"Нет".


"Да", - сказала Герти. "Они разыгрывали настоящий бандитский номер с кучей баб".


"В "Ковбое"?"


"Ты это знаешь".


"Нет".


"Ага", - заговорщически сказала Герти. "С кучей баб".


"О", - тупо сказал Уайатт и уронил вилку на тарелку. "Я этого не знал".


Он ждал в закусочной, пока не увидел серебристый "Роллс-ройс" Лестера Карпвелла, остановившийся перед зданием "Карпвелл билдинг". Пусть Герти думает все, что ей заблагорассудится. Он перешел улицу. Уайатт знал, как погибли двое мужчин. От чьей руки. И ему это не нравилось.


Он догнал Карпвелла прямо перед главной дверью.


"Я должен поговорить с вами прямо сейчас", - сказал он. "Прошлой ночью было предупреждение. Мне позвонили люди, пострадавшие от землетрясения. Мы должны кое-что сделать".


"Единственное, что мы должны сделать, - сказал Карпвелл, - это не разговаривать здесь, на улице. Мы поговорим сегодня днем. Я думаю, пришло время мистеру Римо Бломбергу узнать о расходах, связанных с владением заведением Файнштейна ".


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Шериф Уайатт лично отправился за новым владельцем "Файнштейна". Магазин оставался открытым под руководством вице-президента, и новый владелец там еще не появлялся. Карпвелл сам пригласил Римо Бломберга по телефону. Уайатту было сказано вести себя дружелюбно, чтобы как бы дать новому человеку понять, что он среди друзей в Сан-Акино.


Шериф Уайатт устал, смертельно устал, когда подъезжал по изогнутой подъездной дорожке к дому Файнштейнов. Смешное. Он все еще думал о нем как о доме Файнштейнов. Он поднялся на несколько ступенек к входной двери и позвонил.


Маленький чудак ответил на звонок.


"Хозяин дома?" - спросил Уайатт.


"Да", - сказал Чиун, Мастер синанджу, обладатель величайших тайн боевых искусств, убийца, чьи труды поддерживали деревню Синанджу в Корее, как труды его отца поддерживали деревню, как труды отца его отца поддерживали деревню, и все это за счет сдачи себя в аренду тем, у кого были деньги, чтобы оплатить их услуги.


"Могу я поговорить с ним?"


"Так и есть", - сказал Чиун.


"Я имею в виду мистера Бломберга".


Шериф Уайатт наблюдал. Маленький чудак улыбнулся веселой улыбкой и поклонился. Хрупкий малыш, подумал Уайатт. Забавно, он не пригласил шерифа войти, поэтому, когда маленький чудак зашаркал прочь, чтобы позвать своего босса-квирио, Уайатт вошел в дом следом за ним.


И вдруг, к удивлению, в животе шерифа возникла острая боль и что-то расплылось, как будто из-за спины высунулась рука маленького старичка с ножом, и шериф Уайатт услышал:


"Вас не приглашали войти".


И маленький чудак даже не прервал своей шаркающей походки, и он оставил нож в животе Уайатта. Уайатт просто знал это, и он боялся посмотреть. Он схватился за жгучую боль, нащупывая кровь, которая, как он знал, должна была там быть.


"О, милосердный Иисус, нет", - простонал шериф Уайатт. Он осторожно ощупал глубокую рану. Крови пока не было. Его рука не могла двигаться дальше. Он оперся о косяк двери. Он застонал, молясь, чтобы другой белый человек нашел его. Затем он услышал голос, который, должно быть, принадлежал Римо Блобергу.


"Чиун, ну же, будь добр, пожалуйста".


Затем голос гука. "Это ничто".


"Ну, шериф так не думает".


"Если бы я убил его, вы бы расстроились. Но получаю ли я благодарность за то, что думаю о вашем благополучии? Нет. Я получаю упрек".


О чем, черт возьми, они говорили? подумал шериф Уайатт. Должно быть, это нож, который подлый маленький придурок всадил в него.


"Просто откиньтесь назад", - сказал белый человек. "Уберите руки от живота. Вот и все. Теперь держите глаза закрытыми так, как они есть".


Шериф Уайатт почувствовал еще более острую боль вокруг раны, как будто его ударили рукой, открывая ножевую рану дальше, а затем он вообще перестал чувствовать боль. Ощущение отсутствия боли было таким приятным, что слезы навернулись ему на глаза прежде, чем он осознал, что они есть.


Он открыл глаза и посмотрел вниз в поисках ножа, который, должно быть, забрал белый человек. Но ножа не было. Не было никакой раны. На его рубашке не было никаких отметин. Чудо. Он всегда знал, что евреям известны тайны чудесного исцеления.


"Спасибо вам, спасибо", - сказал шериф, вновь обретая самообладание. "Что вы сделали с ножом?"


"Какой нож?"


Тот, который маленький гук воткнул в меня ".


"Не было никакого ножа".


"Я знаю о ножевом ранении, когда меня ранили. Я обвиняю этого маленького придурка в нападении на офицера со смертельным оружием".


"У вас что-нибудь болит?"


"Нет".


"У вас есть рана?"


"Не похоже на это".


"Тогда как вы собираетесь обвинить его в том, что он воткнул в вас нож?"


"У нас есть способы", - сказал шериф Уайатт, подтягивая пояс с оружием.


"Послушайте. Он никогда не порезал вас. Он просто затронул нервы под кожей. Больно. Но безвредно".


"О", - сказал шериф Уайатт, глядя мимо Римо Бломберга на хрупкое создание, спокойно стоящее в покое возле вазы, как будто оба они были вылеплены из одного хрупкого куска фарфора. "Послушай, парень", - прогремел Уайатт пожилому азиату. "В следующий раз, когда ты попробуешь что-нибудь из этих забавных штучек с нервами желудка и прочим, у тебя все получилось, парень. Хех? Не говорите, что я вас не предупреждал."


Так оно и было. Эти ухмылки. Эти странные ухмылки как у этого парня Римо Бломберга, так и у того гука. Как эти ухмылки накануне, когда они прибыли в Сан-Акино ". Римо взглянул на зарубки на своем пистолете и просто улыбнулся друг другу, как два педика.


"Это относится и к вам, мистер Бломберг, не сочтите за неуважение, но где бы вы были без закона?"


"Зовите меня Римо", - сказал молодой новый владелец "Файнштейна".


"Конечно, Римо", - сказал шериф Уайатт.


В машине Уайатт сказал, что он не знаком с еврейскими именами, и что означал Римо?


"На самом деле это не еврейское имя", - сказал Римо.


"Да, тогда какого это вида?"


"Это долгая история", - сказал Римо. На нем были белая спортивная рубашка, синие брюки и итальянские туфли без застежек. Он чувствовал себя очень расслабленным.


"У нас есть время", - сказал шериф Уайатт.


"Это долгая история, которую я не собираюсь вам рассказывать", - сказал Римо. Затем он улыбнулся.


"Ну, конечно. Если это личное и все такое. Впрочем, вы скоро узнаете, что здесь, в Сан-Аквино, все вроде как узнают истории друг друга. Понимаете, что я имею в виду?"


"Нет", - сказал Римо. И они молча доехали до Карпвелл-Билдинг, где их впустил ночной сторож. Они прошли мимо рядов письменных столов на первом этаже в кабинет секретаря, который был открыт, затем Уайатт остановился и постучал в полированную толстую деревянную дверь с латунными вставками.


Дверь открылась, и Лестер Карпвелл IV, в темном деловом костюме с жилетом и отважной улыбкой, согревающей озабоченное лицо, приветствовал Римо крепким рукопожатием.


"Я рад познакомиться с вами, но сожалею, что встретился с вами при таких обстоятельствах", - сказал он.


Римо выглядел озадаченным, хотя это было не так. Он взял руку Карпвелла и заметил, что Уайатт с презрением смотрит на безвольное запястье.


"Да, это сбивает с толку", - признал Карпвелл. "Я все объясню, мистер Бломберг", - сказал он.


Римо заметил двух мужчин средних лет, один из которых был одет небрежно, а другой более официально, стоявших на своих местах вокруг длинного темного стола для совещаний с теплым желтым верхним освещением, которое придавало собранию вид заговора. Он знал, что произойдет, но должен изобразить удивление, напомнил он себе.


"Зовите меня Римо", - сказал Римо.


Карпвелл любезно подвел его к столу и представил его Дерну Ракеру - зовите его Дерн - и Митчеллу Бойденхаузену - зовите его Сонни. Он наблюдал за их глазами, когда протянул вялую руку, затем еще одну вялую руку. Они скрыли свое смущение нечестной теплотой.


Римо заметил, что Уайатт смотрит в потолок с выражением "о, нет, только не еще одно истекающее кровью сердце". Прекрасно.


Римо опустился в одно из коричневых кожаных кресел, окружающих стол. В комнате было вкусно и пахло хорошим деревом, отличной полировкой и первоклассной кожей, собранной за столетие. Иногда люди пытались создать эту солидную консервативную атмосферу за один день и обнаруживали, что у них это не получается. Они могли купить столы, лампы и кожу. Даже камин и портрет за письменным столом в конце комнаты. Но они обнаружили, что им не хватает вкуса поколений, привыкших к богатству.


Римо скрестил ноги, чуть более изящно, чем было необходимо. Чиун часто предостерегал его от переигрывания. Чиун в подобных ситуациях был во многом образцом методической школы актерского мастерства. Чтобы разыграть невинный цветок, будь невинным цветком. Твои когти всегда могут появиться.


Римо попытался расставить людей, над чем Чиун работал годами. Это дополнительное чувство опасности, кто был убийцей, а кто нет. Чиун иногда мог наметить насилие в сердце человека и точно подсчитать, сколько его будет использовано.


Однажды вечером в ресторане в Канзас-Сити Чиун попросил Римо просканировать толпу и выбрать тех, кто представлял опасность. Римо выбрал троих мужчин и не смог больше сузить круг поисков. Перед окончанием вечера пожилая женщина в шляпке с цветами попыталась убить Римо шляпной булавкой. Мужчины были безобидны.


Чиун инстинктивно понял, что это она.


Теперь Римо попытался. Он сел за стол с четырьмя мужчинами и оценил их, и на этот раз он был уверен, что был прав.


Уайатт мог убить кого-нибудь случайно. Зарубки на пистолете были для того, кем, по его мнению, он должен был быть, а не для того, кем он был.


Ракер и Бойденхаузен выглядели как довольно здоровые экземпляры и могли, если бы обстоятельства привели их к этому или если бы их к этому принудили, убить.


Но Лестер Карпвелл ЧЕТВЕРТЫЙ, с тонкими седеющими висками, честными голубыми глазами и сильной, но теплой сочувствующей улыбкой американской знати. ... Он мог вогнать спайк в вашу сетчатку и не пропустить ни одного приема пищи.


"Мы столкнулись с серьезной проблемой здесь, в Сан-Акино, мистер Бломберг", - сказал Карпвелл, складывая свои сильные руки вместе, как в молитве. "Вы знаете, это страна землетрясений".


"Мне этого не объяснили, когда я покупал "Файнштейн"".


"Я думаю, все думали, что все остальные знают. По большому счету, землетрясения похожи на любые другие стихийные бедствия. Вы рискуете, например, попасть под удар молнии. Человек может, как говорится, погибнуть, переходя улицу ".


"Да. Но во время землетрясения улица проходит через тебя", - ответил Римо. "А если у тебя есть магазин, это разрушает его".


Римо увидел, как Бойденхаузен обменялся взглядами с Ракером, а шериф Уайатт придал своей мужественности сдавленное фырканье.


"Что ж, возможно, но землетрясения и подземные толчки - это часть жизни в Калифорнии. Я полагаю, что у нас здесь от землетрясений погибло меньше людей, чем в автомобильных авариях".


"У нас во Вьетнаме погибло меньше людей, чем в автомобильных авариях", - сказал Римо.


Римо побарабанил пальцами. Он уловил враждебность Уайатта и замешательство Бойденхаузена и Ракера. Карпвелл продолжил невозмутимую презентацию. Карпвелл был убийцей. Землетрясения были его шоу. В этом нет сомнений.


"Поскольку вы так считаете, - сказал Карпвелл, - это облегчает нашу встречу. Мы в состоянии гарантировать вам, что землетрясений больше не будет".


"Налейте это в бутылку", - сказал Римо. "Я выпью это".


Карпвелл продолжил рассказывать историю: как с шерифом Уайаттом связались люди, которые могли продать страховку от землетрясений. Не выплата после того, как землетрясения нанесли ущерб, а предотвращение. И после демонстрации лидеры Сан-Акино решили платить. Восемь тысяч долларов в месяц, двенадцать месяцев в году.


"Кто эти люди, которые продают страховку?" Спросил Римо.


"Мы не знаем", - сказал Лестер Карпвелл IV. "Шериф Уайатт доставляет деньги, но он никогда их не видел".


"Вы платите кому-то небольшое состояние за защиту и не знаете, кому вы это платите? Это то, во что меня просят поверить?"


"Я никогда их не вижу", - настаивал шериф Уайатт, наклоняясь вперед под желтым светом, так что его красноватое лицо приобрело оранжевый оттенок в его свете.


"Что вы имеете в виду, говоря, что никогда их не видите?", - спросил Римо. "Они призраки? Они маленькие эльфы? Что?"


Уайатт начинал раздражаться. "Я никогда их не видел. Они звонили по телефону. Они сказали мне, где оставить деньги. Я оставил их. Вот и все, - сказал он горячо.


"Вы разговариваете с ними по телефону", - сказал Римо. "Итак, у них есть голоса. Что это? Маленькие пищащие жевуны? Синтезаторы Moog? Мужчины? Женщины? Кстати, что вы за шериф такой?"


Уайатт привстал на ноги. "Они мужчины, - проревел он, - и я надеюсь, что у вас когда-нибудь будет шанс с ними познакомиться!"


"На самом деле это не продвигает нашу дискуссию", - прервал Карпвелл. Он объяснил, как четырем самым богатым людям в Сан-Акино пришлось заплатить по счету. Чтобы предотвратить панику. Чтобы поддерживать рост района. Сделать небольшую инвестицию на случай землетрясений, чтобы защитить свои большие инвестиции в развитие района. Все в секрете. Люди из quake требовали секретности.


"И кто решил, кто будет платить?" - спросил Римо.


"Ну, я думаю, что да", - сказал Лестер Карпвелл.


"И вы владеете здесь крупным банковским инвестиционным центром, верно?"


"Верно".


"Таким образом, вы, естественно, знали, у кого были деньги, верно?"


"Верно".


"И теперь, поскольку я владею "Файнштейном", вы предполагаете, что я собираюсь выплачивать вам более 24 000 долларов в год", - сказал Римо. Когда он сказал "вам", он посмотрел прямо на Карпвелла.


"Не совсем", - сказал Карпвелл, глядя на свои руки. "Видите ли, из-за инцидента с Файнштейном - он не подчинился инструкциям и сообщил обо всем в Вашингтон - прошлой ночью у нас произошло землетрясение".


"Я ничего не почувствовал", - сказал Римо.


"Ну, это было небольшое землетрясение по шкале интенсивности Меркалли, и пострадали только нижние строения. Ваш дом - не низшее строение".


"Погибло всего несколько мокрецов. Никто не пострадал", - внес свой вклад шериф Уайатт. Карпвелл выглядел огорченным.


Он сказал: "Шерифу Уайатту позвонили и сказали, что землетрясение было в отместку за то, что Файнштейн связался с Вашингтоном. И теперь счет поднят. Это 4000 долларов в месяц для каждого из нас. Взгляните на это с другой стороны, мистер Бломберг. Это инвестиция. Хорошая инвестиция ".


"Если это такая хорошая инвестиция, держите ее при себе".


"Послушай, Римо", - сказал Доум Ракер. "Это для всех нас".


"Прекрасно. Наслаждайтесь этим. Я не собираюсь за это платить".


Ракер ударил кулаком по тяжелому столу. Римо презрительно посмотрел на Ракера и покачал ногой.


"Я не могу позволить себе платить треть от 16 000 долларов в месяц", - проворчал Ракер. "У меня столько нет. Мне трудно платить 2000 долларов в месяц".


Римо сдержал улыбку. Это сработало. Возможно, он даже закончит все это за день или два. Голосом, полным невинности ангела, Римо спросил:


"Зачем вообще утруждать себя оплатой?"


"Потому что я хочу, чтобы моя семья была цела и мой бизнес в целости и сохранности. Эти люди держат нас за яйца. Держи яйца, Файнштейн".


- Бломберг, - поправил Римо.


"За яйца, Бломберг".


"Тогда, - сказал Римо, - почему бы не позволить Карпвеллу заплатить? Я имею в виду, он самый богатый человек здесь. Он практически владеет долиной. В брошюре welcome wagon говорится, что они чуть было не назвали город Карпвеллом, за исключением того, что монахи добрались сюда первыми."


"Это верно", - сказал Карпвелл, и Римо увидел, как напряглась его спина.


"Так почему бы вам не заплатить это?"


"Я не думаю, что это справедливо, что один человек должен платить".


"Тогда почему четыре должны платить? Почему вы не собираете все это в виде налогов?"


"Потому что это должно быть секретно", - перебил Уайатт.


"Почему? Это какое-то братство? Масонская ложа?" - спросил Римо.


"Потому что страховые компании хотят, чтобы все было именно так, вот почему", - надменно сказал Уайатт. "Вы даже дня не пробыли в этом городе, а уже рассказываете нам, как выжить. Это латунь. Это настоящая латунь. Только у одного типа людей есть такая латунь ".


"Пожалуйста", - сказал Карпвелл шерифу Уайатту и Римо: "Нас предупредили, чтобы мы не сообщали никому из властей. Файнштейн говорил, и прошлой ночью семеро погибли в результате землетрясения, мистер Бломберг ".


"Зовите меня Римо".


"Мистер Бломберг", - повторил Карпвелл. "Файнштейн, Харрис Файнштейн умер не от пищевого отравления. Он был убит. Он сообщил властям в Вашингтоне, и его убили. Вместе с человеком из Департамента внутренних дел."


Римо улыбнулся. "Прекрасно", - сказал он. Он увидел, как поднялись брови Ракера. Бойденхаузен наклонился вперед. Только шериф Уайатт, казалось, не обращал внимания на происходящее. Глаза Карпвелла стали холодными.


"Прекрасно", - повторил Римо. Затем он повернулся к Ракеру и Бойденхаузену. "Вы действительно платите или вы с Карпвеллом?"


Ракер моргнул. Бойденхаузен сказал: "Я не понимаю".


"Да", - сказал Ракер. Бойденхаузен кивнул.


"Хорошо", - сказал Римо. "Я собираюсь сэкономить вам немного денег прямо сейчас. Не платите. Вот ваш страховой агент от землетрясения. Я бы сказал, больше похож на шантажиста". Он указал вялым загнутым вверх пальцем на рот Лестера Карпвелла IV. Мизинец поиграл на грани отступления. Римо продолжал:


"Он человек, который выбрал вас. Он человек, который угрожал мне смертью. Я имею в виду, если бы вы слушали его так, как слушал я, он только что сказал мне, что меня убьют, как Файнштейна, если я не заплачу ".


Ракер и Бойденхаузен посмотрели друг на друга.


"Нет", - сказали они в унисон. "Мы вам не верим".


Но Римо улыбнулся про себя, потому что он выиграл. Вот и все для следующего платежа. Теперь дело за людьми, пострадавшими от землетрясения, которые должны были переехать. И когда они это делали, Римо предлагал их останки семерым, умершим предыдущей ночью, но особенно ребенку, который, как кто-то сказал ему, плакал всю ночь.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Это было несложное решение. Не нужно было регистрировать это на сейсмографе или прогонять через один из больших компьютеров в Институте Рихтера.


Римо, как-там-его-звали, должен был умереть. Это должно было быть сделано. Почему шериф Уэйд Уайатт счел это таким нежелательным? Молодые журчащие женские голоса ждали ответа.


Уэйд Уайатт сидел на жестком деревянном стуле и смотрел в окно трейлера на позднюю летнюю луну. Ему не нравилось смотреть на них.


Он сменил тему. "Вы были с Файнштейном, не так ли?" - спросил он. "Он не был педиком или что-то в этом роде. Вы убили его, верно?"


"Да", - раздался приятный, нежный голос. Другой голос добавил: "и человек из правительства тоже".


"Я думал, что они оба были педиками".


"Ты бы так и сделал, свинья".


"Эй, сейчас", - запротестовал Уайатт.


"Эй, теперь, заткнись, свинья, или ты пойдешь тем же путем. И ты пойдешь тем же путем, если не позаботишься об этом Римо. Мы никому не позволим остановить нас ".


"Я не могу этого сделать", - сказал Уайатт. "Я не могу убить его".


"Но вы сделаете. Вы сделаете, точно так же, как вы позвонили в Вашингтон, чтобы сообщить о Файнштейне. Вы сделаете, точно так же, как вы собрали деньги для нас. Вы сделаете это, потому что боитесь не сделать. Мы не можем допустить, чтобы кто-то все испортил ".


"Я не хочу".


"Черт возьми. У тебя на пистолете зарубки, свинья. Живи в соответствии с ними".


"Я не могу. Я не могу"


"Но ты это сделаешь".


Уэйд Уайатт закрыл глаза. Он подождал. Затем он открыл глаза. Он повернул голову. Они ушли. Они не собирались убивать его.


Он встал и быстро покинул трейлер. Он назвал бы это противостоянием. Он никогда не соглашался убивать того Римо Бломберга. Так что они не могли сказать, что он отступил.


Но они были жесткими для баб. Когда дело доходило до драки, они убивали Римо Бломберга. И он не позволял своему разуму зацикливаться на том, как будет выглядеть фагола квирио Бломберг, когда они закончат с ним.


Блин, какие крутые бабы.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Прошло два дня после землетрясения, в результате которого погибли семь мексиканцев, когда дон Фиаворанте Пубескио, загорая своим крупным телом у своего очень голубого и очень большого бассейна, услышал нечто очень интересное от жителя пайсана.


Этот человек был виноградарем. Он жил в Сан-Акино. Отец этого человека был другом отца Пубескио. Да, дон Фиаворанте очень хорошо знал отца этого человека.


Дон Фиаворанте вежливо уступил место своему гостю и так же вежливо принял мужской поцелуй на своей руке.


"Мы друзья", - сказал дон Фиаворанте. "Мой отец был другом вашего отца. Наша дружба предшествует зачатию, Роберт Громуччи. Могу я предложить вам выпить?"


Роберт Громуччи, в очень легком летнем костюме, нервно занял место в красном плетеном кресле у бассейна.


"Не верьте всему плохому, что вы слышите обо мне, друг", - сказал дон Фьяворанте мягким, нежным тоном, почти умоляющим, за исключением того, что дон Фьяворанте никогда не умолял. "Не нужно нервничать. Вы думаете, я не знаю, что ваши работники планируют уйти? Вы думаете, я не знаю, что это ваш самый важный урожай? Что, если это не удастся, вы потерпите неудачу? Вы думаете, что так бывает каждый год? Вы думаете, я забываю вас, когда пью вино? Не нервничайте, мой друг."


Роберт Громуччи ухмыльнулся. Он ухмыльнулся, как маленький мальчик; как маленький мальчик, чей отец сказал ему, что все будет хорошо.


В прокаленном после полудня бассейне пахло хлоркой, но Роберт Громуччи не почувствовал этого запаха. Он также не заметил, как дворецкий принес свежий лимонный напиток, капающий капельками холодной влаги на матовое стекло.


Роберт Громуччи говорил и ничего не замечал, потому что наконец-то он был с кем-то, кто его понимал. Он говорил о своих денежных нуждах и проблемах с работой. Он рассказал о землетрясении - как они с женой даже не заметили толчков. Он рассказал о сборщиках винограда. Он рассказал о шерифе и о Сонни Бойденхаузене, который занимался страхованием, а также недвижимостью и с которым Громуччи разговаривал тем утром. Бойденхаузен, старый друг детства, выглядел потрясенным, и поэтому Роберт Громуччи спросил. Он хотел знать, почему. Но Сонни Бойденхаузен не хотел говорить. Он не хотел, чтобы Роберт Громуччи потерял веру в Леса Карпвелла.


"Лес Карпвелл?" - ошеломленно спросил Громуччи.


"Да. Les Curpwell." Лес Карпвелл стоял за землетрясениями, но Сонни рассказал Роберту только потому, что это стало для него таким шоком.


Роберт Громуччи испытал такое облегчение, сидя у бассейна и зная, что у него есть защитник, что был не прочь ответить на все неожиданные вопросы дона Фиаворанте Пубескио.


Кто? Сколько? Как часто? Как? Вы не знаете как? Они будут платить? Они не будут платить? Платит только Сан-Акино? Ни в одном из других городов? Вы не знаете, сколько? Лес Карпвелл, вы говорите?


"Да", - сказал дон Фиаворанте Пубескио, жаркое калифорнийское солнце припекало его загорелое тело. "Прекрасный человек, мистер Карпвелл. Я слышал о нем. Я слышал, его можно урезонить. Вы говорите, он знает, как вызвать землетрясение?"


Дон Фиаворанте сказал, что хотел бы получить лишь небольшие проценты по займу. Двадцать процентов в год. Бежать, вы знаете, что это за слово, я так глупо подбираю слова, да, спасибо, ежемесячно усугубляется.


И позже Дон Фиаворанте отметил, что это звучало как нечто невозможное в связи с делом о землетрясении, и Роберту Громуччи не следует больше беспокоиться по этому поводу.


"Землетрясения исходят от Благословенного Бога", - сказал дон Фиаворанте, который заказал себе чашку чая, потому что его врач предписал ему пить только чай, а также заказал чековую книжку. "Ты же не хочешь носить с собой 55 000 долларов наличными, не так ли, Роберт, мой друг?"


"Какую пользу принесут деньги?" Спросил Громуччи. "Мне нужны работники".


"Дополнительные деньги за дополнительных работников. Премия здесь, премия там".


"Но мои работники говорят, что землетрясение было только началом. Они говорят, что боги с гор встретятся с богами из долин. Они говорят, что мое ранчо проклято, и они не будут там работать".


"Да. Ну, мы делаем эту маленькую штуку двумя способами. Вы даете своим сборщикам небольшую прибавку. Вы оставляете большую часть этих денег в резерве. Я хочу, чтобы у вас была свобода действий. У меня есть люди, которые работают на меня, и они поговорят с вашими работниками. Они объяснят им, что землетрясения представляют собой менее определенную угрозу для их жизни, чем другие явления ".


Роберт Громуччи терпеть не мог не соглашаться с доном Фиаворанте. "Они побегут. Они побегут. Сейчас в городе двое мужчин, которые приносят странности. Новые люди и мои сборщики боятся их ".


"Они угрожают вашим сборщикам?" - спросил дон Фиаворанте.


"Нет. Они держатся особняком".


"Они, почему они представляют угрозу?"


"Мои сборщики суеверны. Они все еще язычники, эти мексиканцы. Они боятся этих двух мужчин, потому что боятся, что эти двое приносят смерть".


"Тогда мы разберемся с этим тремя способами. Я пошлю несколько человек, чтобы они урезонили этих двух мужчин и объяснили им, как они могут вам помочь. Мы объясним им это так тщательно, что они не смогут отказаться. Как их зовут?"


"Молодой человек только что купил универмаг Файнштейна. Его зовут Бломберг. Римо Бломберг. Другой мужчина восточного происхождения. Очень старый и немощный. Его зовут Чиун".


Дон Фиаворанте узнал их адрес, заверил своего друга, что все будет хорошо, взял у дворецкого чай и чековую книжку, затем выписал чек Громуччи, который поцеловал ему руку и ушел.


Затем дон Фиаворанте перешел к серьезному делу. Он созвал совет своих капо. Не завтра, не вечером, а сейчас. Его просьбы были вежливо озвучены, но в них не было ничего вежливого. Незнакомец мог бы даже подумать, что он просит милостыню. Но для нищего он был очень успешен. Мужчины прерывали прием пищи, деловые конференции, дневной сон и даже занятия любовью, когда дон Фьяворанте Пубескио вежливо просил их немедленно принять. Многие останавливались по дороге в церкви, чтобы поставить свечу. Но никто не отказался прийти.


Они встретились в кабинете дона Фиаворанте. Они поцеловали ему руку, когда вошли, и он тепло поприветствовал их всех, как отец, встречающий своих сыновей после долгих каникул. "Кадиллаки" растянулись по всей длине подъездной дорожки и выехали на улицу, но дон Фьяворанте не возражал. Это будет короткая встреча, и полиция Бель Кондор задержит движение через квартал - все движение, которое не было специально приглашено в квартал дона Фиаворанте.


Когда все семнадцать человек расселись, дон Фиаворанте начал. В течение трех секунд он проявил больше ума и проницательности, чем Государственный департамент Соединенных Штатов.


"Давайте перейдем к делу", - сказал он. Махровый халат облегал его выпуклый живот. Его лицо было странно мягким. Тем не менее, люди с уважением выслушали его слова, некоторые из лиц которых заморозили бы олимпийский огонь, а вместе с ним и толпу.


"На короткое время, - начал дон Фиаворанте, - я кое-что заподозрил. Это было просто подозрение, мелочь, которую человек прокручивает в уме и не обращает внимания, потому что это кажется необычным. Это подозрение подтвердилось сегодня. Мы можем быть более успешными, более могущественными, чем когда-либо в нашей жизни. Мы можем завоевать уважение к себе, которого у нас никогда по-настоящему не было. И в тех местах, где раньше нас никогда не уважали ".


Он сделал паузу, глядя на лица, которые он знал, глядя на умы, которые он знал, привычки, которые он знал, действия, которые он знал, задаваясь вопросом в этот момент, стоя в своем кабинете, готовы ли эти люди к величию, которое сейчас обрушится на них.


"Героин, - сказал дон Фиаворанте, - это куриный корм. Цифры, куриный корм. Лошади, куриный корм. Украденные автомобили, куриный корм. Проституция, куриный корм. Куриный корм."


Дон Фиаворанте наблюдал, как мужчины скрывают свое недоверие. Для любого другого человека сказанное им было бы встречено презрением. Для дона Фиаворанте это была вежливая забота.


Он подтолкнул бы их еще на один шаг вперед, потому что они должны понять.


"И все же, несмотря на все, что готовит нам это предприятие, оно также таит в себе ужас, превосходящий все, что мы когда-либо знали".


"Не атомная бомба?" - спросил Гуммо - Трубочный Баруссио.


Снова воцарилось молчание, указывающее на то, что если дон Фьяворанте сказал всем собравшимся, что у него есть атомная бомба, что ж, почему бы и нет? Кому лучше доверить ее?


Но дон Фиаворанте сказал: "Это не атомная бомба, мой хороший друг, Гуммо. Атомная бомба - это корм для цыплят". И на этой ноте, с поднятыми бровями, несколькими открытыми ртами и без всякой сдержанности, дон Фиаворанте рассказал ассамблее о своем плане, современной версии шантажа. И он рассказал им о причуде природы, называемой разломом Сан-Андреас. Только на этот раз под угрозой оказались не просто несколько жизней, окна и маленький городок в маленьком округе.


Это был целый штат.


И заплатить попросили бы не просто горстку богатых бизнесменов. Это были бы богатейшие из богатых мира. Правительство Соединенных Штатов.


"Почему бы и нет? У них есть деньги", - резонно заметил дон Фиаворанте. "Если они тратят тридцать миллиардов долларов в год на Вьетнам, как вы думаете, сколько они заплатят за Калифорнию?"


"Слишком большой, слишком большой", - сказал Гуммо, Трубный Барусио. Он указал, что слишком легко быть раздавленным чем-то вроде правительства Соединенных Штатов.


Дон Фиаворанте улыбнулся.


"На самом деле у нас нет выбора. Либо мы держим оружие, либо оно направлено на нас. Оно существует. Есть люди, которые могут заставить горы двигаться, а долины прыгать".


А затем Дон Фиаворанте начал отвечать на вопросы, рассказывая о Калифорнии и о том, что он знал.


"Что это за штука, которая заставляет землю прогибаться?" - спросил Мэнни Муссо-Пикировщик.


Дон Фиаворанте еще не знал.


"Можем ли мы включать и выключать землетрясения, как кран?"


Дон Фиаворанте еще не знал.


"Более мощный, чем атомная бомба?" - снова спросил Гуммо Трубчатый Баруссио.


Когда Соединенные Штаты бомбили Хиросиму, она была восстановлена. Когда землетрясения уносят город, он исчезает. Например, знаменитый город Троя. Чтобы никогда больше не появиться. Так говорил дон Фиаворанте Пубескио.


"Сколько денег?" - спросил Муссо, который любил деньги даже больше, чем женщин, и по этой причине пользовался доверием дона Фиаворанте.


Сколько денег мог бы потратить Муссо за сотню жизней? Вопрос дона Фиаворанте положил конец допросу.


Это было бы просто, сказал дон Фиаворанте. Муссо взял бы нескольких человек и отправился бы к Лестеру Карпвеллу. Они заставили бы его заговорить. От него они узнали бы секрет силы землетрясения. Они бы урезонили его. Тщательно рассуждайте с ним, пока он не расскажет все. Лестеру Карпвеллу IV нужны были деньги. Дон Фиаворанте знал это. У "Карпвелл холдингз" были проблемы. Если Лестеру Карпвеллу IV нужны были деньги, Мэнни Муссо должен был дать ему деньги. Все, что он захочет. Чего бы это ни стоило, чтобы он заговорил.


Морщинистое загорелое лицо Муссо было спокойным, как воск.


"Сколько?" - спросил он.


"Миллион долларов, если он этого хочет. Они любители, занимающиеся этим вымогательством", - сказал дон Фиаворанте.


"Любители. Теперь к нам придут профессионалы. И миллион за секрет - куриный корм".


"А предположим, я смогу получить это без денег?" Спросил Муссо.


"Прекрасно. Но выясни все, что он знает. Мне не нужны оправдания. Я хочу, чтобы он делал это так, как он, и если вы не поймете такой простой вещи, у меня могут возникнуть основания полагать, что вы что-то от меня скрываете ".


Восковое лицо не шевельнулось. Только ладони Мэнни Муссо стали влажными. Муссо получил бы информацию от Карпвелла или провел бы остаток своей жизни, убегая от людей дона Фиаворанте.


От него не ускользнуло, что его личная ситуация была сравнима с той, с которой, по словам дона Фиаворанте, столкнулась вся организация. Будьте победителями или жертвами. Но разве это не был урок жизни, урок Сицилии?


В беседе с Gummo the Pipe Barussio дон Фиаворанте рассказал о проблеме виноградников Громуччи. Дон Фиаворанте был уверен, что это можно решить, отправив несколько человек на ранчо Громуччи, чтобы они немного поработали со сборщиками.


Гуммо Трубка Баруссио опустил голову. Он прошептал еще тише, чем обычно. Он прошептал так, чтобы его собственный советник, сидящий в задней части комнаты, не услышал.


"Дон Фьяворанте, я хорошо поработал с вами, да?"


"Да, Гаммо, друг мой. У тебя есть".


"Я никогда раньше не отказывался от предложения хорошей работы?"


"Вы этого не сделали".


"Дон Фиаворанте, тогда я прошу вас об одолжении. У меня предчувствия. Страхи. Мечты. На этот раз я стремлюсь к меньшей опасности. Есть ли что-то меньшее, что я могу сделать?"


Дон Фиаворанте кивнул.


"Как вам будет угодно. Чем меньше опасность, тем меньше награда, хотя заставить мокрых парней работать - это не совсем вооруженное ограбление. Тем не менее, у вас есть право спросить. Есть другой способ сделать это. В Сан-Акино двое новоприбывших. Сборщики винограда боятся этих людей. Суеверие. Сходите навестите мужчин. Попросите их поговорить с рабочими на ферме Громуччи и сказать им, что нет никаких суеверий, которых рабочим нужно бояться. Пусть рабочие увидят этих двух мужчин. Пусть они видят, что двое мужчин боятся вас. Затем, когда это будет сделано, я думаю, что на фермах Громуччи больше не будет проблем ".


Жевательная резинка Баруссио улыбнулся. Он щедро поцеловал руку дона Фиаворанте.


"Это может показаться легкомыслием, дон Фьяворанте, но у меня есть предчувствие быстрой смерти. И я верю в это. Спасибо. Мне снились руки, движущиеся быстрее, чем стрелы в воздухе. Быстрее, чем это. Спасибо вам ".


"Глупость каждого человека снаружи - это его настоящая правда внутри", - сказал дон Фиаворанте. И прежде чем выписать Гуммо из больницы, он назвал ему имена двух мужчин, с которыми тот должен поговорить.


Один из них был древним, умирающим азиатом. Его звали Чиун.


Другой был владельцем универмага. Если верить рассказам, то -как-вы-говорите?-феей.


Его звали Римо.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Изготовленный на заказ автомобиль Cadillac с откидным верхом разбрасывал гравий по извилистой подъездной дорожке к дому Римо Бломберга, владельца универмага.


Белый нейлоновый верх автомобиля был поднят, защищая от калифорнийского солнца. Кондиционер работал на полную мощность, охлаждая левое колено Фредди Палермо, водителя, и правое колено Марти Альбанезе, пассажира на переднем сиденье.


Тем не менее, Гуммо Баруссио-Трубка, одиноко сидевший на мягком кожаном сиденье заднего сиденья, покрытом перчатками, вспотел. Он был крупным мужчиной и морщинистым, но его морщины имели характер чернослива, а его полнота не была похожа на свиной жир. Его волосы были коротко подстрижены, и, хотя ему было чуть за пятьдесят, в них не было ни единой седой пряди. Его волосы все еще были блестящими и иссиня-черными, а кожа загорелой, оливкового цвета, характерного для жителей Средиземноморья, которые знают, как загореть, не пересыхая.


Но он все равно вспотел. Он тщательно вытер лоб дорогим белым льняным носовым платком, который был прижат к острым, как нож, краям, когда они уходили, но который теперь был мокрым от пота, вызванного сотней нервных миль.


Теперь он был почти уверен, что совершил ошибку, взяв с собой Фредди Палермо и Марти Альбанезе. Конечно, они были уличными крутыми людьми, но они были молоды, склонны к легкомыслию и искали неприятностей, когда неприятности на самом деле не были неизбежны. В прежние времена в Чикаго с ними было бы все в порядке. Но это был не Чикаго, и сегодня мафия процветала, избегая неприятностей.


Но не могли бы вы сказать это этим панкам? Не могли бы вы сказать им, что лучше убедить кого-то разговорами, чем мускулами - даже несмотря на то, что Gummo the Pipe Barussio не боялся использовать мускулы? Его прозвище не относилось к его привычкам курить.


Вы могли бы попытаться сказать им это, но они не слушали. Ни один из старых способов, ни одна из старых убеждений не были для них достаточно хороши. По дороге сюда он совершил ошибку, рассказав им о своем предчувствии, что руки движутся быстрее стрел, и они оба усмехнулись. Когда-нибудь они, возможно, научатся, но сегодня они были не теми людьми.


И все же они оставались сыновьями двух его сестер, а семья что-то значит, когда подбираешь людей для хорошей работы - большой, важной работы.


Баруссио был благодарен, что дон Фиаворанте счел нужным изменить свое назначение. Это предчувствие было очень реальным. Но даже с его новым назначением - владельцем универмага "старый азиат" и "фея" - он чувствовал смутное беспокойство. Он был бы очень рад вернуться домой, в poolside.


"Послушайте", - сказал он, наклоняясь вперед через мягкую красную кожу переднего сиденья. "Держите рты закрытыми. Без глупостей. Говорить буду я".


"Хорошо, дядя Гуммо", - сказал Палермо. Альбанезе только хмыкнул.


Машина остановилась перед большими двойными дверями, которые были главным входом в дом Бломбергов.


Он выскользнул. Он не придержал дверь для Баруссио. Дверь отъехала назад, и Баруссио остановил ее ногой, снова открыв, чтобы выйти. Да, Альбанезе был ошибкой. Не только вспыльчивый, но и невоспитанный, без дисциплины. Когда он вышел, Баруссио прошипел Палермо: "Приглядывай за Марти, чтобы он не доставлял неприятностей".


"Попался", - сказал Палермо.


Палермо вышел со своей стороны машины и присоединился к Баруссио на прогулке к входной двери. Альбанезе уже нервно нажимал на звонок, и Баруссио оттолкнул его локтем от входной двери.


Гуммо, Трубка снова зазвонила в колокольчик. Он услышал, как внутри что-то звякнуло. Он внимательно прислушался, но шагов не услышал. Затем дверь бесшумно распахнулась, и перед ним предстал пожилой азиат, одетый в длинный синий парчовый халат.


Трубка подавил улыбку облегчения. Он был рад, что попросил не беспокоить мокрые спины. Так было бы проще. Этот старик? Да ведь ему было запросто восемьдесят лет, а рост мог быть не более пяти футов. Он никогда больше не наберет сто фунтов.


У него были длинные и заостренные ногти. Небольшие пучки волос на макушке и на подбородке делали его похожим на владельца антикварной лавки из дешевого фильма.


"Вы приехали на экскурсионном автобусе? Так вот почему вы таращитесь?" - спросил старик.


"Извините", - быстро сказал Баруссио. "Я ожидал кое-кого другого".


"Я - никто другой; я - это только я".


Альбанезе громко захихикал, и Баруссио пристально посмотрел на него, прежде чем заговорить снова.


"Вас зовут Чан?"


"Меня зовут Чиун. Чан - китайское имя". Старик сплюнул на гравий рядом с передним крыльцом, едва не задев носок правой туфли Альбанезе. Баруссио удивленно моргнул.


"Мне нужно обсудить с вами дело. Можем мы войти? Здесь жарко", - спросил Баруссио.


"Вы являетесь лидером этой группы?"


"Да".


"Тогда вы можете войти. Ваши слуги могут подождать снаружи. Особенно один уродливый, невежливый". Он поклонился Альбанезе.


"Конечно", - сказал Баруссио и переступил порог.


Глаза Альбанезе сузились. Что ж, Марти Альбанезе не обязательно было мириться с этим. То, что какой-то придурок назвал его слугой. К тому же уродливым и невежливым. И этот старый бывший дядя, Баруссио, согласился. Почему он молчал? Альбанезе был определенно недоволен. Он шагнул к двери, чтобы войти следом за Баруссио. Затем у него внезапно заболел живот, и он схватился за него, когда старый придурок закрыл дверь за Баруссио.


"В чем дело?", - спросил Палермо.


"Не знаю. Небольшая судорога или что-то в этом роде", - сказал он, схватившись за живот. "Теперь все в порядке. Сопливый маленький придурок. С удовольствием вытащу из него немного крахмала ".


Внутри Баруссио провели в прохладную гостиную и указали на место на синем замшевом диване.


Он сел, а Чиун встал лицом к нему. Их глаза по-прежнему были почти на одном уровне.


"Теперь, ваше дело".


"Я не совсем знаю, как это сказать", - начал Баруссио.


"Попробуйте говорить все, что приходит вам в голову".


"Что ж, мистер Чиун, у моего друга из-за вас возникли проблемы".


"Я?"


"Да. Рабочие, видите ли, очень суеверны. Прошлой ночью произошло небольшое землетрясение, и теперь они отказываются работать, потому что вы приехали в город. Говорят, вы несете с собой какое-то восточное проклятие, простите за выражение. Баруссио перестал потеть. Теперь он расслабился и небрежно откинулся на мягкие замшевые подушки.


Чиун только кивнул, но ничего не сказал.


Баруссио подождал комментариев, но когда их не последовало, он сказал: "Они также считают, что ваш работодатель ... его зовут Римо?"


- Да, Римо, - вмешался Чиун.


"Да. Ну, рабочие чувствуют, что он тоже обладает какой-то властью, и они отказываются работать".


"И что?" Спросил Чиун.


Черт возьми, он был невыносим. Он ничего не дал.


"Итак, мы хотели бы, чтобы вы и мистер Римо поехали с нами на виноградную ферму и рассказали работникам, что в вас нет ничего особенного. Просто дайте им увидеть вас, чтобы они знали, что вы не какие-то призраки или что-то в этом роде ".


Чиун кивнул и сложил руки под широкими ниспадающими рукавами своего халата. Он подошел к окну и посмотрел туда, где Палермо и Альбанезе облокотились на переднее крыло "Кадиллака".


"Это все?" Спросил Чиун.


"Да", - сказал Баруссио и усмехнулся. "Это действительно глупо, и вы с мистером Римо имели бы полное право считать это глупостью, но это очень важно для моего друга, потому что сейчас время сбора урожая, и если его работники не будут работать, его виноградники будут загублены. Всего несколько минут езды ". Да, он был рад, что не поехал другим маршрутом; что он убедил дона Фьяворанте в целесообразности этого.


"Вы сделаете это?"


"Я так и сделаю", - сказал Чиун. "Но я не уверен, сделает ли это мистер Бломберг".


"Он здесь? Могу я спросить его?"


"Он здесь. Я спрошу его. Пожалуйста, подождите здесь".


Чиун повернулся и зашаркал прочь, его руки все еще были спрятаны в рукавах, ноги бесшумно ступали даже по каменному полу. Он медленно поднялся по двум маленьким ступенькам в столовую, а затем открыл стеклянную дверь от пола до потолка и вышел во внезапно залитый солнцем двор.


Баруссио смотрел, как он уходит. Горячая струя воздуха, которая проскользнула через стеклянную дверь, прежде чем Чиун закрыл ее, теперь прошла через столовую в гостиную и ударила Баруссио в лицо. Он даже не потянулся за своим носовым платком; ему больше не из-за чего было потеть.


Чиун прошел через патио, выложенное серыми плитами и шифером, к большому бассейну в форме почки. Он стоял на краю бассейна и осуждающе смотрел вниз, как дотошная домохозяйка, пытающаяся отвести взгляд от неожиданного места.


Кристально чистая вода бассейна была неподвижна. Сквозь них, на дне бассейна, в восьми футах под его ногами, Чиун мог видеть Римо, в плавках, лежащего на спине, его руки держались за нижнюю металлическую ступеньку. Он увидел Чиуна и помахал рукой.


Чиун властно ткнул в его сторону пальцем и показал, чтобы он вынырнул.


Римо махнул Чиуну, чтобы тот уходил.


Чиун снова подозвал Римо указательным пальцем.


Римо перекатился на дно бассейна, его ноги трепыхались ровно настолько, чтобы удержать его на месте, и он повернулся лицом вниз, чтобы не видеть Чиуна.


Чиун огляделся и на боковом столике заметил гигантскую хромированную гайку, используемую в качестве декоративной пепельницы, и поднял ее. Осторожно перекинул тяжелую гайку через лестницу у бассейна, затем бросил ее. Он с плеском упал в воду, затем шлепнулся вниз и попал Римо в затылок.


Римо развернулся, увидел устройство, поднял его и выстрелил в верхнюю часть бассейна.


Он закричал, как только показался на поверхности воды.


"Черт возьми, Чиун, это больно".


"Вы как осел из пословицы. Вы хорошо справляетесь, но сначала необходимо привлечь ваше внимание".


Римо свесил правую руку с лестницы и посмотрел на часы на левом запястье.


"Вы действительно облажались со мной", - сказал он. "Пять минут и двадцать секунд. В этот день я собирался отработать шесть минут".


"Если бы я знал, что доктор Смит отправил вас сюда тренироваться перед Олимпиадой, я бы вас не беспокоил. Но поскольку я думал, что у вас на уме что-то другое, я счел целесообразным сообщить вам, что у нас посетители".


Римо подтянулся к каменным плитам. "Посетители?" сказал он. Он бросил металлическую гайку на каменный настил, где она ударилась с резким щелчком.


"Да, - сказал Чиун, - посетители. Я думаю, они представляют криминальный элемент вашей страны".


"Чего они от нас хотят?"


"Они хотят, чтобы мы пошли убеждать мексиканцев собирать виноград".


"Почему мы? Я не Сезар Чавес".


"Очевидно, землетрясение и наше прибытие в это сообщество вызвало некоторые опасения у этих мексиканцев. Они думают, что мы какие-то боги".


"Я думаю, нам следует пойти, - сказал Чиун, - и рассказать им правду".


"Что именно?"


"Который заключается в том, что я всего лишь немощный старый слуга с Востока, а вы - чемпион по плаванию на тренировках. И мы должны посмотреть, чего еще могут хотеть от нас эти преступники".


"Как пожелаешь, папочка", - сказал Римо, кланяясь в пояс


"Одевайся, достопочтенный сын", - сказал Чиун.


Чиун вернулся через стеклянную дверь в столовую, в то время как Римо прошел через другие стеклянные двери в свою спальню, чтобы вытереться и одеться.


Баруссио поднял глаза, когда Чиун приблизился.


"Он согласен", - сказал Чиун.


Баруссио почувствовал облегчение. "Мой друг будет очень счастлив", - сказал он. "Для него это важно".


Чиун молчал.


Через две минуты в гостиную, тихо ступая, вошел Римо. На нем были белые кожаные теннисные туфли без носков, белые брюки и белая трикотажная рубашка с короткими рукавами.


"Здравствуйте, я Бломберг", - сказал он, протягивая Баруссио твердую руку, прежде чем вспомнил, что она должна была быть вялой.


Баруссио встал. "Ваш мужчина вам кое-что объяснил?" На самом деле он не был похож на фею, подумал Баруссио. Рукопожатие тоже хорошее. И все же, никогда нельзя было сказать наверняка. Особенно в Калифорнии. Загар может скрыть что угодно, подумал он.


"Да", - сказал Римо. "Он объяснил. В этом не было особого смысла, но сегодня хороший день, чтобы взять кого-нибудь покататься".


Уши Баруссио уловили эту фразу, но Римо Бломберг все еще слащаво улыбался. Он ничего такого не имел в виду.


Чиун первым вышел через парадную дверь, а Палермо и Альбанезе встали рядом с машиной, когда увидели приближающихся троих мужчин. Альбанезе увидел, как Римо вышел последним и прижал руку ко рту. "Посмотрите на доктора Килдара", - сказал он театральным шепотом, рассчитанным на то, чтобы Римо услышал.


Баруссио сверкнул глазами. Чиун невозмутимо наблюдал за происходящим. Римо подошел к Альбанезе и сказал: "Привет, парень. Как дела с фокусами?"


"О, трюки - это просто замечательно", - сказал Альбанезе. "Просто отлично".


С притворным реверансом он открыл дверцу "кадиллака" и жестом пригласил троих мужчин садиться. Первым вошел Чиун, затем Римо, и когда Баруссио подошел к Альбанезе, он прошипел: "Еще одно дерьмо, и я вырву твои глазные яблоки и раздавлю их о стену, как виноградины".


Лицо Альбанезе вытянулось. Ему придется смотреть под ноги. Он тихо сел в машину. Палермо сел за руль.


"Куда едем, дядя Гаммо?"


"На ферму Боба Громуччи", - сказал Гуммо Труба Баруссио. Мотор завелся и включился кондиционер. В этом не было особой необходимости. В Баруссио было сухо и прохладно. Почему бы и нет? Беспокоиться было не о чем.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Но на другом конце города, в офисе Первой Акино Траст энд Девелопмент Корпорейшн, Лестер Карпвелл IV обливался потом.


Он столкнулся с двумя мужчинами. Он знал, что от них одни неприятности, когда они пришли без объявления, без предварительной записи.


Высокий мужчина, шедший впереди, был одет в темно-синий костюм, сшитый вручную. Но даже искусство портного не смогло скрыть его мускулистую фигуру. Он почти колыхался при ходьбе.


Человек, который следовал за ним, был одет в коричневый костюм в белую полоску. У него было крысиное лицо, искривленное в мрачной улыбке, как будто он один знал шутку, которую никто другой не слышал.


Дородный мужчина сел в кресло лицом к Карпвеллу. Другой мужчина стоял у двери кабинета, спиной к ней, не слишком тонко прикрывая кабинет от вторжения.. Перочинным ножом он начал чистить свои ногти.


"Почему бы вам не присесть?" Карпвелл обратился к мужчине напротив него, который уже сел.


"Нет, спасибо. Этот подойдет", - сказал мужчина.


"Ну, теперь, когда вы здесь, предположим, вы скажете мне, чего вы хотите", - сказал Карпвелл.


"Конечно. Я скажу проще, Карпвелл. Вы бизнесмен, верно?"


"Да, это верно".


"Ну, я тоже бизнесмен. Так что никаких фантазийных разговоров вокруг да около. Я хочу знать ваш секрет землетрясения. Я заплачу за это".


"Секрет землетрясения?" Сказал Карпвелл. У него скрутило живот. Харрис Файнштейн был прав. Карпвеллу следовало поехать с ним в Вашингтон. Это был только вопрос времени, когда ситуация выйдет из-под контроля. Так сказал Файнштейн. Он был прав. Теперь все вышло из-под контроля.


"Да. Секрет землетрясения. Я хочу знать, как вы это делаете, чтобы вы могли потрясти окружающих вас людей ".


"Я боюсь, мистер. . . . " Карпвелл подождал, пока мужчина заполнит пробел, но ответа не последовало, поэтому он продолжил: "Что я не понимаю, о чем вы говорите. У меня нет никаких секретов от землетрясений. Если вы хотите узнать о землетрясениях, сходите к доктору Куэйку в Институт Рихтера. Запишитесь на один из его семинаров. Но не тратьте мое время на ерунду ".


"Карпвелл, это может быть легко, а может быть и трудно. Поступай по-своему", - сказал Мэнни Муссо. "Я хочу знать, как ты это делаешь".


"И я не понимаю, о чем вы говорите", - сказал Карпвелл, опуская глаза на стол, где он читал стопку финансовых отчетов, показывающих, что империя Карпвелла находилась в глубоком финансовом затруднении. Он не поднял глаз, поэтому не увидел, как дородный мужчина в синем костюме кивнул мужчине у двери. Он не заметил, как последовал удар по его затылку.


И поскольку он был без сознания, он не видел, как крупный мужчина в синем костюме достал из внутреннего кармана пиджака блестящий нож для колки льда и осторожно вынул пробку из его блестящего, как дротик, наконечника.


Помощник пожелал, чтобы он сделал свой отчет помощнику президента немного более опасным. Возможно, правительство не просто проигнорировало бы все это. Возможно, они бы назначили кого-нибудь, чтобы проверить это. Кто-то, кто мог бы что-то сделать.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Белый Кадиллак катил между рядами тенистых деревьев по красной пыльной дороге, поднимая брызги песка, похожего на кровавую пудру, которая оседала на всем и покрывала гранулированный тальк Южной Калифорнии.


Справа Римо мог видеть вереницу маленьких лачуг из брезента - их было, наверное, штук пятнадцать - и развалины там, где когда-то стояли другие лачуги. Перед лачугами взрослые сидели или стояли и разговаривали, а дети бегали взад и вперед, играя с веревками, прутиками и кусочками ленты.


Машина с визгом остановилась, раскачиваясь взад-вперед на слишком мягких рессорах. Альбанезе выскочил из машины прежде, чем она перестала раскачиваться.


Остальные медленно вышли из прохладного автомобиля с кондиционером в жару летней Калифорнии. Альбанезе был уже в двадцати пяти футах от него, разговаривая с жилистым мужчиной с обвисшими черными усами, одетым в грязные белые брюки и рубашку из какого-то грубого, похожего на холст материала.


Брюки и рубашка были подходящей длины, но они свисали с мужчины, как будто когда-то были сшиты по фигуре, но - с комфортом внутри - мужчина продолжал терять тридцать фунтов.


Мексиканец снял соломенную шляпу натурального цвета и вытер лоб тыльной стороной пояса.


Он выслушал Альбанезе. Затем он пожал плечами, пожатием, которое говорило о веках труда на чужой земле, повернулся и пошел прочь к веренице домиков, выкрикивая на ходу имена по-испански.


Альбанезе вернулся, чтобы встретить Римо, Чиуна и двух других, когда они медленно приближались к нему, их пальцы поднимали маленькие завитки красного порошка.


"Все в порядке", - сказал он, улыбаясь. "Это Мануэль. Он их лидер. Он собирается позвать остальных. Тогда эти двое смогут поговорить с ними".


"Что мы должны сказать?" Спросил Римо.


Баруссио сказал: "Просто скажите им, что их страхи перед вами - всего лишь суеверие. Что им не о чем беспокоиться. Скажите им, что они могут вернуться к работе".


"Все, что вы хотите", - сказал Римо.


Чиун вытянул шею, осматривая поля и холмы виноградной фермы.


Альбанезе встал рядом с Римо. "Не облажайся, солнышко", - тихо прорычал он.


"Милая? Я не думал, что тебя это волнует", - сказал Римо.


"Просто облажайся, и ты поймешь, как сильно я забочусь об этом", - сказал Альбанезе. "Возможно, даже придется испачкать твой хорошенький маленький белый костюмчик".


"О, боже милостивый!" - Воскликнул Римо.


Теперь собиралась толпа. Мануэль позвал взрослых из лагеря мигрантов, и они, окруженные детьми, начали собираться в большую группу, Мануэль выступил вперед. "Мы все здесь", - сказал он.


Альбанезе ткнул Римо локтем в ребра. "Поговори с ними", - сказал он.


Римо выступил вперед. "Меня зовут Римо. Этот человек - Чиун. Какие проблемы мы вам доставили?"


Взрослые посмотрели друг на друга, затем на Мануэля. Они были одеты в ту же белую форму, что и Мануэль. Мануэль сказал: "Сначала произошел разрыв земли, и многие из нас погибли. Теперь старики говорят нам о грядущих новых смертях. Они говорят, что смерть будет окружать нас. И эта смерть придет от вас ".


"Они говорили о нас?" Спросил Римо.


"Они говорили о выходце с Востока, пожилом человеке великой мудрости. И они говорили о его бледнолицем спутнике, чьи руки быстрее зрения и смертоноснее стрел".


Альбанезе захихикал. Но Баруссио услышал. Руки, которых он не мог видеть. Он вспомнил свой сон о руках, движущихся быстрее зрения и несущих смерть. Он почувствовал, как у него на лбу выступила капелька пота.


"Кто эти старики, о которых вы говорите?" - Спросил Римо.


Мануэль повернулся и тихо произнес несколько слов по-испански. Толпа расступилась. Пожилая женщина, старая как жизнь и усталая как смерть, медленно пробиралась сквозь толпу. Она была одета в черное и носила черную шаль. Ее лицо было морщинистым и сухим от печали веков.


Она подошла вплотную к Мануэлю. "Я видела видения", - сказала она Римо. "Я видела приближение смерти быстрых рук".


"Хорошо", - прорычал Альбанезе Римо. "Давайте покороче. Скажите им, чтобы они возвращались к работе. Скажите им, чтобы они прекратили это дерьмо и вернулись к работе. Если вы и этот чудак знаете, что для вас лучше, вы переедете прямо сейчас ".


Римо посмотрел на Альбанезе, стоявшего рядом с ним, оценивая его рост и вес, затем снова повернулся, чтобы поговорить с Мануэлем. Но Чиун выступил вперед, холодный и невозмутимый в своей синей мантии.


Он подошел к пожилой женщине и взял ее руки в свои. Они были одинакового размера. Чиун и она мгновение стояли молча, их глаза встретились.


Его голос разнесся по полю, гулким эхом отражаясь от ныне пустых лачуг из брезентовой бумаги.


"Внимательно выслушайте мои слова", - сказал он нараспев, как будто произносил торжественную мессу.


"Ваши старшие говорят вам правду, потому что здесь смерть. Ваши старшие говорят вам правду, когда говорят вам о грядущей смерти, и ваши старшие говорят правду, когда говорят вам о человеке с руками, подобными стрелам".


"Что он делает?" Прошипел Альбанезе. Они с Палермо шагнули вперед позади Чиуна, их возвышающееся присутствие должно было запугать его.


"Люди, стоящие за мной, - злые люди, - сказал Чиун, - и для таких злых людей смерть - единственная верная награда. Это единственная справедливая компенсация за их преступления".


Палермо и Альбанезе схватили Чиуна за плечи. Затем они перестали хвататься и выпрямились на цыпочках, их лица исказились от боли, когда Чиун вонзил руки им в пах, не отрывая глаз от толпы рабочих-мигрантов.


"Я говорю вам сейчас, что вы должны избежать смерти, которая придет. Слушайте своих старших. Возвращайтесь на свою землю. Они скажут вам, когда придет время, что для вас безопасно вернуться сюда, вернуться к вашей работе в полях ".


"Остановите его", - крикнул Баруссио Палермо и Альбанезе.


Руки Чиуна ослабили свою сокрушительную хватку на этих двоих. Они бросились на хрупкого желтого человека в синем кимоно.


Палермо добрался до него первым, затем рухнул к ногам Чиуна, как будто каким-то образом его тело исчезло из-под одежды, а пустые предметы одежды просто упали под собственным весом.


"Гук-ублюдок", - выругался Альбанезе. "Это будет весело". Он обеими руками вцепился Чиуну в горло, чтобы выдавить жизнь из этого старого призрака. Его руки перестали действовать, прежде чем добрались до горла Чиуна. Затем его оторвало от земли, сила удара локтем раздробила ему трахею, загнав ее вверх, в рот. Его тело последовало за ним, пролетев по воздуху, безжизненное, чтобы с тяжелым стуком упасть к ногам женщины в черном. Она посмотрела на труп Альбанезе, все еще корчившийся при смерти, и плюнула ему в лицо.


Она повернулась, и толпа расступилась, освобождая ей место. Не говоря ни слова, она зашаркала прочь, взрослые последовали за ней, увлекая своих детей за собой, шепча и похлопывая по затылкам.


"Вернись", - крикнул Баруссио. "Вернись. Это все ошибка".


"Никакой ошибки", - сказал Римо.


Баруссио полез в карман куртки за пистолетом - движение, которого он не делал годами, но которое все еще делал хорошо.


Пистолет был в его руках, направлен на Чиуна, а палец нажимал на спусковой крючок. Но палец сжал только воздух, когда пистолет, не причинив вреда, упал к его ногам.


Баруссио начал поворачиваться к Римо. Во сне он никогда не видел руку, которая убила его. Он не видел ее сейчас. Он даже не почувствовал этого. Все, что он почувствовал, это капли пота на голове, подмышки внезапно стали липкими и влажными, пот внезапными весенними ручейками потек по внутренней стороне бедер.


К тому времени, как его мертвое тело коснулось земли, пот уже начал проступать сквозь его костюм, поднимая красную пыль в виде небольшого брызга засохшей крови.


Глаза Римо встретились с глазами Чиуна, и старик поклонился. Римо ответил на поклон с притворной вежливостью.


Затем он сказал: "Ладно, Чиун, пошли. Мне нужно кое-что сделать".


Когда они медленно шли обратно к белому "кадиллаку", оставив три мертвых тела на земле позади себя, Чиун спросил: "Что дальше?"


"С меня хватит. Я собираюсь пойти за парнем, который послал за нами этих головорезов".


"Кто бы это мог быть?" Спросил Чиун.


"Лестер Карпвелл IV", - сказал Римо. "Парень, стоящий за всем этим".


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


"Где Карпвелл, лапочка?" - спросил Римо.


"Он у себя в кабинете", - сказала молодая загорелая девушка. "Но он передал, чтобы его ни за что не беспокоили". Она оглядела тело Римо с головы до ног, как будто сожалела, что передала ему это сообщение.


"Все в порядке. Он примет меня", - сказал Римо, протискиваясь мимо стола девушки и направляясь к массивным дверям из дерева и латуни, ведущим во внутренний кабинет Карпвелла.


"Вы не можете туда войти", - слабо запротестовала девушка. "К нему сегодня уже ворвались два человека. Вы не можете туда войти".


"Тише, милая, или я разобью твою платежную карточку. Я Римо Бломберг, импресарио универмага".


Дверь была заперта, это такой замок, в котором из механизма замка торчит маленький штифт, предотвращающий поворот ручки. Но если ручку все равно повернуть, как обнаружил Римо, штифт срезан, и дверь откроется.


Он толкнул дверь. Карпвелл навалился вперед на свой стол. Римо преодолел пятнадцать футов всего за три шага.


Карпвелл представлял собой не самое приятное зрелище. Его голова лежала на столе, между его руками была промокашка. Его руки были покрыты тонкими струйками крови из крошечных проколов, сделанных в каждом пальце и на тыльной стороне ладоней. Такие же проколы были у него в ушах и на щеках. Римо почувствовал липкую кровь под пальцами, когда искал пульс на шее Карпвелла. Была лишь слабая пульсация.


Секретарша Карпвелла стояла в дверях, прижав руку ко рту.


"Быстро", - сказал Римо. "Позовите врача. Он ранен. Затем позвоните шерифу. И, ради Бога, закройте дверь".


От доктора не было бы толку. Он был бы слишком поздно. Шериф был так же бесполезен, как улыбка банкира. Но Римо действительно хотел, чтобы дверь была закрыта. Он хотел побыть наедине с умирающим человеком.


Он запустил руку под рубашку Карпвелла и сильными руками начал постукивать по грудной клетке в области над сердцем мужчины. Он откинул Карпвелла на спинку стула и заговорил ему на ухо.


"Карпвелл, это Римо. Римо Бломберг. Что случилось?"


Глаза Карпвелла открылись, и Римо увидел, что они тоже были проколоты. Кровь запеклась внутри каждого глаза, и они невидяще смотрели вперед, у каждого была глубокая рана, которая лишила Карпвелла зрения и вскоре будет стоить ему жизни.


"Карпвелл. Что случилось?" Римо повторил.


"Римо". Мужчина говорил медленно, с мучением. "Они думали, что я вызываю землетрясения. Хотели, чтобы я раскрыл секрет".


- Кто это сделал? - Спросил Римо.


"Мафия. Человек по имени Муссо. У него был нож для колки льда".


Руки Римо продолжали работать на груди Карпвелла, и голос зазвучал немного сильнее.


"Римо? Римо Бломберг?"


"Да. Я прямо здесь".


"Мафии нужна тайна землетрясения. Вы звоните ... вы звоните капитану Уолтерсу из полиции штата. Скажите ему. Важно, чтобы он знал".


"Капитан Уолтерс?"


"Да. Обязательно скажите ему. Важно". Карпвелл ахнул, сделав гигантский глоток воздуха.


"Карпвелл, я должен кое-что знать. Парни из мафии тоже пришли за мной. Ты послал их?"


"Нет. Не знаю об этом".


"Вы знаете, кто стоит за землетрясениями?"


"Нет".


"Куда делся этот Муссо?"


" Уходите? Муссо? О." Его лицо исказилось, когда он вспомнил что-то важное. "Думаете, они ходили к профессору Форбен ... э-э... Доктор Куэйк. Они сказали. Остановите их. Они убьют его." Он снова хватал ртом воздух, но его голос булькал и надтреснутый, хрипя в горле. Он резко подался вперед.


Римо перестал массировать его грудь. Больше делать было нечего. Он медленно откинул голову Карпвелла на спинку сиденья. Затем Карпвелл заговорил снова.


"Римо. Скажи мне правду. Ты из правительства?"


Римо снова наклонился к его уху. "Да", - сказал он.


"Хорошо", - сказал Карпвелл, пытаясь выдавить улыбку из-за засохшей крови на лице. "Мы должны остановить людей, пострадавших от землетрясения. Не дайте мафии наложить на это руки".


"Не волнуйся, Лес. Я не буду".


Карпвелл умер, прижатый к руке Римо, легкая улыбка застыла на его окровавленном израненном лице. Римо осторожно опустил его голову на стол.


Секретарша все еще разговаривала по телефону, когда он вышел из кабинета. "Вы можете не торопиться", - сказал он. "Сейчас некуда спешить".


Римо оставил "кадиллак" у своего дома, когда высаживал Чиуна. Теперь, оказавшись впереди, он сел обратно в свой взятый напрокат красный автомобиль с жесткой крышей, завел двигатель и помчался в сторону холмов, возвышающихся над долиной, где, как он знал, находился Институт Рихтера. Его уши уловили звук сирен позади него. Это, должно быть, доктор. Может быть, Уайатт.


Значит, он ошибался. Это был не Карпвелл. Погиб один невинный человек, и, возможно, Римо - отказавшись выплатить страховку за землетрясение, обвинив Карпвелла в том, что он стоит за этим, - возможно, Римо сыграл свою роль в том, что его убили. Теперь был повод для беспокойства о докторе Куэйке.


За городом черная проезжая часть внезапно лишилась бордюров, затем исчезли случайные заправочные станции и автомойки. Проезжая часть была голой и пропитанной жарой, отчего поднимались волны, которые переливались и из-за этого дорога впереди всегда казалась мокрой.


В стороне Римо увидел телефонную будку, отделенную стеклом.


Он подъехал к нему, скользя по грязи и камням, когда съезжал на обочину. Он нажал на тормоза и выпрыгнул через пассажирскую дверь. Он взглянул на часы. Около полудня. Смит должен быть там.


Он набрал прямой номер с городским кодом 800, по которому можно было связаться с Смитом отовсюду.


На звонок ответили после первого гудка.


"Смит".


"Римо".


"Что случилось?"


"Человек по имени Карпвелл был убит. Теперь в этом замешана мафия. Они пытались заставить его рассказать о землетрясениях. Сегодня еще одна банда головорезов из мафии пыталась убить меня и Чиуна."


"Мафия", - сказал Смит, как будто повторяя про себя последний шахматный ход в незнакомом ему дебюте. "Мафия, хммм".


"Черт возьми, доктор Смит, перестаньте бормотать себе под нос".


"Ни при каких обстоятельствах это не должно попасть в руки мафии".


"Я знаю это", - горячо сказал Римо. "Одна вещь".


"Что?"


"Перед смертью Карпвелл сказал, что я должен сказать капитану Уолтерсу из полиции штата, что Мафия интересуется землетрясениями".


Смит прервал его. "Вы можете забыть об этом".


"Почему?"


"Потому что капитан Уолтерс - один из наших людей. Как и Карпвелл. Они, конечно, этого не знали, но они работали на нас. Уолтерс был следующим человеком в цепочке после Карпвелла. Вы передали сообщение, так что забудьте Уолтерса ".


"Какого черта вы не сказали мне, что Карпвелл был одним из наших?"


"Я не хотел препятствовать вам", - сказал Смит.


"Вы определенно подавили его. Он мертв".


Смит проигнорировал его. "Куда вы сейчас направляетесь?"


"Я думаю, эти головорезы, возможно, собираются встретиться с доктором Куэйком. Я иду туда".


"Будьте осторожны".


"Верно, милая. Мне бы не хотелось, чтобы тебе пришлось брать на себя хлопоты по реквизиции флага для моих похорон".


Римо повесил трубку и прыгнул обратно в машину. Через несколько секунд она с ревом мчалась на максимальной скорости по шоссе, приближаясь к горам, у подножия которых находился Институт Рихтера.


Итак, Карпвелл был одним из наших. И мафия, запустившая свои неуклюжие лапы в картину землетрясения, могла в конечном итоге случайно похоронить целый штат - могилу от Орегона до Мексики. Римо должен был сначала добраться до создателей квейка.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Институт Рихтера располагался на небольшой полке, выдолбленной в горах Сан-Бернардино. Это было маленькое одноэтажное здание из красного кирпича, приютившееся под выступом скалы и выглядевшее как калифорнийская версия однокомнатной школы 1970 года.


С дороги, которая огибала здание внизу, его не было видно, но указатели привели путешественника на подъем, по деревянному мосту, который, по мнению Римо, был ужасно расшатанным, и на уступ. Римо пододвинул свой красный жесткий диск к краю полки и посмотрел вниз.


Там, всего в тридцати футах под ним, лежал разлом Сан-Андреас, бомба замедленного действия, которая сработала под Калифорнией. Земля там была расколота и растрескалась. Римо помнил из своих учебников по геологии снимки с воздуха, которые показывали, что разлом представляет собой почти идеально прямую линию, разделяющую две "плиты", пересекающие Калифорнию. В прямой линии был один изъян. Институт Рихтера был построен прямо здесь, прямо на изгибе разлома, в месте, где разлом был заблокирован и находился в течение пятидесяти лет, создавая давление, которое могло взорваться в любой момент, разорвав Калифорнию на части.


В этот момент Римо понял, почему мост, ведущий к шельфу, был таким шатким. Он был спроектирован таким образом, чтобы его могло сносить при землетрясении. Прочно закрепленный мост мог быть разрушен.


Внизу, за изгибом шельфа, недалеко от разлома, Римо увидел пару труб, выступающих из земли. Рядом с ними был небольшой домик-трейлер, перед которым был припаркован автобус "Фольксваген". Римо вытянул шею и посмотрел налево. Вдалеке виднелась еще одна пара труб, едва различимая на таком расстоянии даже для его глаз.


Римо включил передачу и сжег резину, направляясь к зданию института.


Впереди была только одна машина, темно-синий "Кадиллак броэм", и Римо притормозил рядом с ней. Он протянул руку, чтобы пощупать ее капот. В машине все еще было жарко - слишком жарко для того, чтобы сидеть в тени. Люди из мафии пробыли здесь недолго. И Римо на мгновение загорелся идеей, что есть простой способ избавиться от мафии: прекратить выпускать "кадиллаки". Он должен был обязательно упомянуть об этом доктору Смиту.


В здании была только одна дверь. Римо толкнул ее, затем на мгновение замер в прохладе, прислушиваясь. Его уши уловили звуки голосов слева от него. Он повернул в ту сторону по длинному коридору, который тянулся вдоль фасада здания, со всеми офисами справа.


Одна дверь была открыта, и вошел Римо. Он находился в лаборатории, большом открытом помещении, ярко освещенном верхними лампами, свет которых отражался от стеклянных и хромированных столов, на которых стояли ряды пробирок, груды грязи и камней.


В одном углу комнаты стояла компьютерная консоль, занимавшая почти половину стены. Кассеты на ней тихо жужжали при прокручивании. Разноцветные лампочки вспыхивали и гасли, а циферблаты пульсировали от информации, полученной Бог знает откуда.


Римо подошел к двери, чтобы послушать. Голоса были приглушены ритмичным стуком какого-то механизма; Римо напрягся, прислушиваясь.


Резкий голос сказал: "Забудьте этот научный джаз. Как вы вызываете землетрясение? Это все, что мы хотим знать".


И Римо ответил самым глубоким голосом, который он когда-либо слышал, слова выговаривались так медленно, что, казалось, оратору потребовалась вся энергия, чтобы опустить голос в гортань: "Но вы не можете сделать этого без науки, разве вы не понимаете?"


"Ну, просто расскажите нам, как вы это делаете".


"Я этого не делаю. Но это можно было бы сделать". Голос тяжело двинулся дальше. "Теперь попытайся понять. Вдоль различных систем разломов - разлом - это разрыв в земле - вдоль трещины нарастает давление. Когда давление становится слишком большим, происходит землетрясение. Теперь, что можно было бы сделать - заметьте, можно было бы сделать - это немного снизить это давление, прежде чем оно станет настолько высоким, что его придется взорвать. Это скорее похоже на кипячение воды в закрытой кастрюле на плите. Если вы слегка приподнимете крышку, это ослабит давление, и тогда вода не выкипит и крышку не сдует. Принцип тот же."


"Хорошо, хорошо. Как вы снижаете давление?"


"Пока никто не может. Я пытался разработать новый тип насоса, который использовал бы для этого давление воды. Это вызвало бы множество небольших толчков, чтобы медленно снижать давление и таким образом предотвратить сильное землетрясение. Но работа продвигается медленно, особенно с тех пор, как правительство прекратило финансирование моих исследований. Я не знаю, будет ли это когда-нибудь сделано ".


Последовала долгая пауза. Затем первый голос сказал: "Доктор Куэйк, я вам не верю. Кто-то здесь вызывает землетрясения. Вы либо делаете это, либо знаете, кто это делает. Сейчас вы расскажете нам об этом, или мы заставим вас пожалеть, что вы этого не сделали ".


"Я не верю, что вы действительно из ФБР", - раздался обреченный голос доктора Куэйка.


"Вы очень умны, профессор. Теперь, если вы действительно умны, вы расскажете нам то, что мы хотим знать".


Хорошо. Время, подумал Римо.


Он вошел в приоткрытую дверь. "Добрый день, профессор", - сказал он, глупо улыбаясь. Мужчин было всего трое, и не требовалось никакого воображения, чтобы выбрать доктора Куэйка. Он был грузным мужчиной, не то чтобы толстым, но грузным, одетым в твидовый пиджак и брюки, которые не подходили ни друг другу, ни ему. Его лицо представляло собой идеальную сферу, и электрический разряд седеющих черных волос пробегал по середине его лба, где встречался с устремленными вверх гигантскими бровями стального цвета, которые торчали во все стороны, как замороженные пряди волос, взлетая в стороны и опускаясь вниз над очками в металлической оправе. Он сидел на высоком табурете рядом с лабораторным столом. Двое других мужчин стояли. Это были молодые люди, похожие на мафиози.


Типичная пара мафиози. Один выглядел так, как будто у него IQ равнялся семи. Другой выглядел достаточно умным, но лицом походил на третьего мальчика слева в дорожном спектакле "Парни и куклы".


IQ Seven повернулся к Тектону. "Кто, черт возьми, этот урод?" сказал он, насмешливо кивая головой в сторону Римо, который все еще был одет в утренние белые брюки, рубашку и кроссовки.


"Я Римо Бломберг, ассистент профессора", - представился Римо. "Профессор, больше нет смысла пытаться дурачить этих людей. Я думаю, да, я действительно думаю, что мы должны раскрыть им секрет землетрясений ".


Двое мафиози уставились на Римо и не заметили, как доктор Куэйк начал говорить "но ...".


Римо обратился непосредственно к двум мужчинам. "Это новая машина, которую мы изобрели", - повысив голос, чтобы перекричать ровный стук, заполнивший комнату. "Мы называем это модифицированным масштабатором интенсивности Меркалли". Вот и все для учебников геологии Смита.


"Да?" - сказал самый умный. "Ну, и как вы с этим справляетесь?"


"Это работает за счет соединения витамина Е. Вы обрабатываете почву, как если бы это были дрожжи, понимаете, и накачиваете ее углекислым газом. Это создает газовый дисбаланс. Затем вы вводите большое количество витамина Е - не того, что вы покупаете в аптеке, конечно, - а настоящего, мощного витамина Е. И вы закачиваете его в трещины пневматическими выстрелами ниндзя. Это устраняет газовый дисбаланс, и у вас происходит землетрясение. На самом деле это довольно просто, - сказал он, наклоняясь, играя со складкой на штанах, пытаясь не рассмеяться.


Он поднял глаза. "С этим может справиться любой. Геологическая отрыжка. Мы уже вызвали с его помощью несколько незначительных землетрясений. Вы хотите купить такой? У вас есть город, который вы хотите уничтожить?"


Теперь двое хулиганов были сбиты с толку. Их инструкции, очевидно, не заходили так далеко. Они посмотрели друг на друга, затем тот, что поумнее, снова заговорил: "Мы хотим увидеть это первыми".


Римо обратился к доктору Куэйку. "Профессор. Действительно, нет смысла отказываться от сотрудничества. Я покажу им масштабатор Mercalli ". Это два для Смита. Римо быстро становился новообращенным в деле образования.


Римо повернулся, чтобы выйти обратно за дверь. Уведите их подальше от Тектона. Тот худ, который вел все разговоры, помахал профессору. "Оставайтесь на месте, профессор, и не делайте глупостей. Мы не забываем, что вы пытались солгать нам. Мы вернемся".


Двое мужчин последовали за Римо, который провел их через соседнюю лабораторию в холл. Римо услышал, как один из них сказал: "Бломберг, да? Верьте, что еврей знает, когда играть в мяч".


Римо повел их по каменному коридору в другой конец здания в поисках двери, которая наверняка была открыта. Слева от себя он увидел одну слегка приоткрытую.


"Это здесь, ребята", - сказал он, махнув рукой влево. Он толкнул дверь и вошел, двое мужчин следовали за ним по пятам.


Он был на маленькой кухне.


"Это кухня", - сказал один мужчина.


"Совершенно верно", - сказал Римо. "Мы храним его в холодильнике. Вы же не думаете, что мы оставили бы его валяться там, где его могли увидеть посторонние глаза, не так ли?"


Он открыл дверцу холодильника и поманил двух мужчин поближе. "Вот оно", - сказал он, указывая королевским указательным пальцем в недра холодильника, где на красном блюдце лежала четверть фунта маргарина. Двое мужчин шагнули вперед. Шаг, два шага, затем вокруг двери и перед холодильником. Римо поднялся в воздух и опустился локтем на макушку черепа того, кто еще не успел произнести ни слова; череп под его локтем стал мягким и кашеобразным, затем мужчина рухнул на пол.


Римо был позади второго мужчины, его правая рука обхватила его сзади за шею, пальцы, похожие на когти, впивались в скопления нервов. Мужчина закричал. Его руки были неподвижно вытянуты по бокам, застыв от боли.


"Хорошо", - сказал Римо. "Кто из вас Муссо?"


Он немного ослабил давление, чтобы мужчина мог ответить.


Он ахнул. "Муссо здесь нет. Он вернулся. Он сказал нам позвонить ему позже и рассказать, что мы узнали".


Римо снова сжал. "Который из них убил Карпвелла?" затем ослабил давление, и мужчина прошипел: "Это сделал Муссо. Ножом для колки льда. Вот как он работает".


- Ребята, что вам нужно? - Спросил Римо.


Руки мужчины все еще были напряженно вытянуты по бокам. Он ответил: "Кто-то вызывает землетрясения и сбивает с ног людей. Дон Фиаворанте послал Муссо разузнать об этом".


"Дон Фиаворанте?"


"Да. Пубескио. Он главный специалист".


"Как вас зовут?"


"Festa. Сэмми Феста", - захныкал мужчина.


"Хорошо, Сэмми. Я собираюсь оставить тебя в живых. На некоторое время". Он снова сжал сильнее. "Ты возвращайся. Ты скажи Муссо и ты скажи Пубескио, чтобы они держались подальше. Скажи им, чтобы они забыли о землетрясениях, если они знают, что для них хорошо. Скажи им, чтобы они держались подальше от доктора Куэйка. Скажите им, что если они вернутся в округ Сан-Акино, то выйдут в собачьем мешке. Особенно Муссо. Скажите ему, что "Он сжал еще сильнее. "Вы поняли это?"


"Я понял. Я понял".


Римо ослабил хватку на шее мужчины, и Феста сделал неуклюжее движение за пистолетом у него под курткой. Он повернулся к Римо. Затем рука Римо обхватила руку Фесты и пистолет.


"У этого Кадиллака усиленное рулевое управление?"


"Да".


"Значит, вы можете управлять им одной рукой?"


"Да".


Римо сломал Фесте предплечье. Пистолет с грохотом упал на пол. Феста закричал от боли, затем посмотрел вниз на пистолет, затем поднял глаза на Римо.


Римо улыбался. "Не забудь передать Муссо, что я сказал. Меня зовут Римо. Возможно, он захочет это знать".


Феста схватился за сломанную руку, боль исказила его мальчишеские черты. "Я уверен, он захочет это знать".


"Обязательно скажите ему. Помните, меня зовут Римо. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не передумал".


Феста вышел через парадную дверь прежде, чем Римо добрался до коридора. Когда Римо проходил мимо парадной двери, он увидел, как "Кадиллак" выезжает со своего парковочного места и мчится прочь от института.


Хорошо. Это вернет Муссо. Римо хотел его ... для Карпвелла. Но его главной задачей было выслеживать людей, пострадавших от землетрясения, и он не мог тратить время на побочные поездки. Но если Муссо вернется? Что ж, даже Смит не сможет жаловаться, если Римо будет защищаться. В конце концов, что еще вы можете сделать против человека с ножом для колки льда?


Доктор Куэйк все еще сидел на высоком табурете в своем лабораторном кабинете, когда Римо вернулся.


Адская машина в углу все еще работала, наполняя лабораторию грохотом, и Римо сказал: "Ты не можешь выключить эту чертову штуку?"


"Нет", - сказал Квейк. "Это тест на выносливость. Он проводится в течение трех дней. Цель - целая неделя. Вы знаете, я вообще не думаю, что они были из ФБР ".


"Они не были", - сказал Римо. "Мафия".


"Мафия? О боже. Чего бы они хотели от меня?" Брови доктора Куэйка приподнялись, словно обрели собственную жизнь. Когда они опустились, они угрожали закрыть все его глазное яблоко.


"Они хотят знать, как вызывать землетрясения. Кто-то здесь знает, как это делается, и те двое головорезов подумали, что это ты".


"Двое? О да, двое. Но раньше их было четверо".


"Четверо? Что случилось с остальными?"


"Они ушли с моими девочками. Лаборантки".


"Куда, черт возьми, они подевались?" - спросил Римо. "Девочки могли пострадать". Теперь он забеспокоился.


Затем раздался другой голос. "Мы не пострадали".


Римо обернулся к двери, и его глаза открылись шире. Там стояли две девушки, возможно, им было чуть за 20. На них была одинаковая одежда: белые футболки со сжатым красным кулаком и надписью N.O.W., и синие джинсы. Но не это привлекло внимание Римо.


Что привлекло внимание Римо, так это необыкновенные груди у них обеих. На них не было бюстгальтеров, но их груди были упругими и вибрирующими, и такими большими, что они пугали ткань футболок, которые они носили. Римо сразу подумал о двух девушках как о восьмом и девятом чудесах света. Или, учитывая по два на каждую, о восьмом, девятом, десятом и одиннадцатом чудесах света.


Лишь запоздало Римо взглянул на их лица, алебастрово-белые и прелестные под иссиня-черными волосами - что доказывало, что Римо слишком долго пробыл в Калифорнии, потому что считал странностью любую девушку, которая не была блондинкой и не была загорелой. Он думал обо всем этом, затем понял, что девочки были идентичными близнецами.


"С тобой все в порядке, папочка?" - спросил один из них, и они подошли к доктору Куэйку, его сиськи покачивались, пузырились и упруги под футболками, попки подрагивали, что он назвал больным и дегенеративным, затем откинулся назад, чтобы насладиться.


Он откинулся на спинку стула, незаметно скрестил ноги, и если бы у него хватило духу покраснеть, он бы покраснел.


Представьте. Двое из них выглядели вот так,


Одна девушка положила руку на плечо доктора Куэйк. "Мы волновались", - сказала она.


"О, нет. Беспокоиться не о чем. Вот этот джентльмен позаботился об этом".


Теперь обе девушки пристально смотрели на Римо, а одна шагнула в его сторону и встала рядом с его стулом.


Римо сказал: "Но мы беспокоились о вас. Вы знаете, это были парни из мафии. Что случилось с теми двумя, с которыми вы были?"


Девушка из Куэйка колебалась. Затем она сказала: "Они ушли".


"Без их машины?"


Девушка выглядела смущенной. Заговорила девушка рядом с Римо. "Они решили размять ноги и прогуляться. Они сказали, что их друзья подберут их по дороге". Другая девушка хихикнула. Очевидно, она подумала, что это было забавно.


"О", - сказал Римо.


"Кстати, - спросила девушка, стоявшая рядом с доктором Куэйком, - кто вы?"


"Меня зовут Римо. Римо Бломберг". Он попытался заставить себя посмотреть ей в лицо, попытался встретиться с ней взглядом, отчаянно попытался рассмотреть что-то рядом с ее грудью.


Ему это не удалось. Если бы удалось, он увидел бы удивление. Вместо этого он увидел только грудь. Девушка, сидевшая рядом с Римо, придвинулась к нему еще ближе, затем положила руку на спинку его стула. Она была всего в нескольких шагах от него, пульсируя с каждым ударом сердца и вдохом.


"Как вас зовут?" - Спросил Римо.


"Мне очень жаль", - сказал доктор Куэйк. "Это две мои дочери. Они помогают мне. Это Джеки, а это Джилл".


Римо посмотрел на девушку рядом с ним и поймал ее взгляд поверх края груди.


"Джеки и Джилл", - сказал он. "Это милые какашки".


Девушка наклонилась к его уху. "Было бы мило, если бы я схватила тебя и сжала?" прошептала она.


"Нет", - сказал Римо. "Это было бы "нет-нет". Или, может быть, "нет-нет", - сказал он, пересчитывая свои расчеты.


"Они идентичные близнецы", - сказал доктор Куэйк запоздало и без необходимости.


Римо кивнул, затем, обращаясь к девушке рядом с ним, тихо сказал: "На самом деле вы не похожи".


"Нет?"


"Нет. Я определяю вас как 42-D. Я полагаю, что у нее только 41%".


"Я всегда нравилась маме больше всех", - сказала Джилл, затем добавила: "Я не думала, что ты заметишь".


"Да. И если бы вы поместили меня в Сикстинскую капеллу, я бы не смотрел на потолок".


"Многие мужчины этого не делают. Во всяком случае, в Калифорнии. Ты знаешь, какие они. Я подумал, может быть, ты".


"Не позволяйте матросскому костюму одурачить вас", - сказал Римо. Затем громче: "Что вы здесь делаете?"


Римо адресовал вопрос Куэйку, но голова ученого была повернута в сторону угла, откуда доносился ровный глухой звук.


Римо повторил вопрос, на этот раз обращаясь к девочкам. "Что вы здесь делаете?"


"Если вы сможете встать, не поставив себя в неловкое положение, - сказал 41DD из-за плеча доктора Куэйка, - мы вам покажем".


Вдыхайте. Насыщайтесь кислородом. Откачивайте кровь из паха. Наполняйте легкие, мозг. Подумайте о полях с маргаритками . . . маргаритками. Римо потребовалась доля секунды, и он смог встать почти прямо.


"Сила негативного мышления", - произнес он. Затем Джилл, стоявшая рядом с ним, положила руку ему на поясницу.


Римо снова сел. "Если подумать, почему бы вам не рассказать мне об этом, пока я сижу здесь? Мне довольно комфортно".


Он неловко скрестил ноги.


"Не смущайтесь", - сказала Джилл, горячо шепча ему на ухо. "Иногда мы так поступаем с людьми". Ее горячее дыхание не помогло. Как и ее левая грудь, тяжело лежащая на его плече.


"Вы прямо мечта порнографа", - сказал Римо. "Продолжайте. Я дам вам фору".


Джилл отошла от Римо в дальний угол комнаты, где глухо стучал аппарат. Осторожно и с большим усилием Римо поднялся и последовал за ней. Глаза Джеки поиграли с Римо, когда он проходил мимо нее, а затем она последовала за ним. Доктор Куэйк замыкал шествие.


"Это папино изобретение. Способ, которым мы собираемся сделать мир сейсмостойким", - сказала Джилл, указывая на устройство на столе. Он был размером и формой с пятигаллоновую канистру для бензина и выкрашен в ярко-синий цвет.


"Что это?" Спросил Римо.


"Ну, вы могли бы назвать это водяным лазером".


"Водяной лазер?" Римо перебрал в уме тот один процент книги по геологии, который он все еще помнил.


Затем: "Я никогда не слышал ни о чем подобном".


"Конечно, нет. Это все еще эксперимент." Из-за плеча Римо раздался голос Джеки.


"Что он делает?"


Ответила Джилл. "Вы видели световые лазеры, которые усиливают силу света за счет усиления его волн. Вы знаете. Лазеры могут резать камень и металл. Даже алмазы. Что ж, профессор проделал то же самое с водой. Вода течет волнообразно, с гребнями и впадинами. Доктор Квейк сгладил волны, так что сила остается постоянной - никаких пульсаций и вибраций. Эта машина сможет сфокусировать поток воды в поток огромной мощности ".


"Какое это имеет отношение к землетрясениям?" Спросил Римо, на мгновение забыв о сиськах Джилл.


Доктор Куэйк заговорил своим похоронным, обращенным к Богу голосом. "Разлом Сан-Андреас имеет длину в шестьсот миль, мистер Бломберг. На каждой миле вдоль разлома мы пробурили и опустили шахты. Эти шахты оснащены датчиками - для измерения тепла, давления и других параметров, а также - и их показания записываются обратно на компьютер в соседней комнате.


"Благодаря постоянному мониторингу мы можем определить, когда давление на одной стороне разлома становится выше, чем давление на другой стороне. Это давление, которое создает землетрясение, когда природа пытается выровнять давление".


Он остановился, как будто ответил на вопрос Римо.


"Да", - сказал Римо. "Но какое отношение эта машина имеет к землетрясениям?"


"О, да. Водяной лазер. Ну, подключив это устройство к этим шахтам до того, как давление достигнет критической точки, мы могли бы снизить давление воды в разломе. Огромная сила всплеска воды буквально расколет скалу на части, вызвав лишь незначительный толчок. Но это мгновенно снижает давление и может предотвратить сильное землетрясение ".


"Если это сработает, - сказал Римо, - то это великое изобретение".


"О, это работает", - сказала Джеки, стоя рядом с доктором Куэйком.


"Вы можете убедить свое идиотское правительство, что они должны помочь нам в наших исследованиях? Нет, - прошипела она. "Они предпочли бы создавать бомбы и тратить миллиарды, чтобы испортить жизни людей в Азии. И профессору пришлось бороться без средств ".


"Без средств?" Переспросил Римо. "Кто-то построил это здание. Кто-то платит вам зарплату".


Джилл перебила. "Друзья", - сказала она. "Пожертвования от людей и фондов, которые понимают важность нашей работы. Без них мы никогда бы не зашли так далеко".


"Как далеко?"


"Достаточно далеко, чтобы протестировать устройство", - сказала Джилл. "И оно работает. По крайней мере, теоретически. Что нам нужно сделать сейчас, так это усовершенствовать наш водный лазер. Его мощность и долговечность". Она стукнула ладонью по синему металлическому насосу. Когда она ударила по нему, ее груди затряслись под тонкой футболкой.


Она улыбнулась Римо. "Как демонстрация?" спросила она.


"В любое время", - сказал он, а затем понял, что она говорит о водном лазере. "Конечно", - сказал он.


Из кувшина на столе она налила в маленький стакан воды. "Имейте в виду, - сказала она. "Эта модель всего лишь экспериментальная. Но она демонстрирует принцип".


Она выключила мотор, и лаборатория зазвенела от внезапной тишины. Она сняла крышку водяного лазера и налила в стакан воды. "Устройство использует собственный внутренний источник водоснабжения", - объяснила она.


Со стороны водяного лазера было сопло, похожее на носик газового баллончика. Она начала закручивать гайку с накаткой. "Я сужаю поток", - сказала она. "Это регулируется".


Она повернула лазер так, чтобы носик был направлен на Римо. Она взяла со скамейки стальную пластину в несколько квадратных дюймов и протянула ее Римо. "Поднесите ее к носику", - сказала она. "И соберись с силами".


Римо крепко ухватился за стальную пластину и поднес ее к носику. Всего одна чашка воды. Какую силу можно создать из одной чашки воды?


Джилл щелкнула выключателем, и насос снова застонал. Римо слышал, как он взбивает воду, и по нарастающему звуку понял, что он работает на максимальной мощности. И тут его чуть не оторвало от земли, когда струя воды ударила из передней части водяного лазера, разбившись о стальную пластину. Его руки были напряжены, и Римо изо всех сил вцепился в тарелку, но сила воды подействовала как таран и отбросила Римо на пять футов назад.


Руки Римо запульсировали от давления воды на пластину, а затем давление внезапно прекратилось, когда машина опустилась, возобновив ровную, низкую пульсацию.


Джилл рассмеялась, увидев выражение лица Римо.


"Я впечатлен", - сказал Римо.


"Секрет в отсутствии волнообразного рисунка в воде", - сказала Джилл. "Всплеска нет, просто постоянная сила. Если мы направим струю воды в предельно узкое русло, она может прорезать металл. Если мы используем широкую струю, она может раздавить. Вы только что видели, как мы использовали чашку с водой. Водяной лазер вмещает пять галлонов, когда он полон."


Она повернула диск, и машина замедлила ход еще больше. "Сейчас мы проверяем ее на выносливость", - сказала она.


- И это единственный? - Спросил Римо.


Она сделала паузу. "Да. Единственный. Почему?"


"Потому что я думаю, что кто-то, возможно, украл ваши планы. Знаете ли вы, что кто-то способен вызывать землетрясения и пытается сбить с ног людей в Сан-Акино?"


"Ну, они не смогли бы сделать этого с помощью этой машины. Она слишком маленькая. Все еще экспериментальная", - сказала Джилл. "А что касается кражи наших планов, то никаких планов нет. Мы создали водный лазер с нуля, импровизируя по ходу дела. И кто был бы настолько безумен, чтобы устроить землетрясение?"


"Действительно, кто?" Джеки фыркнула за спиной Римо.


"Если речь идет о достаточных деньгах, - сказал Римо, - вы можете найти кого-нибудь достаточно сумасшедшего, чтобы сделать что угодно. Вот почему ваши друзья из мафии были здесь сегодня. Они пытаются вселиться".


"Вы детектив, Римо?" Спросила Джилл. "Вы выглядите очень обеспокоенным".


"Детектив? Нет, спасибо. Я просто владелец магазина, пытающийся заработать на жизнь, и я не смогу этого сделать, если мне придется платить деньги за вымогательство ".


Доктор Куэйк отошел и сел за стол, просматривая пачку бумаг.


"Послушайте", - мягко сказал Римо девочкам. "Я думаю, вам следует приставить сюда охрану или что-то в этом роде. Пока все это дело не прояснится. Мафия может вернуться".


"О, я думаю, это глупо", - сказала Джилл. "Кстати, что случилось с теми двумя мужчинами, которые были здесь? Что вы им сказали? Мы видели, как они уезжали в настоящей спешке ".


"Только один уехал. Другой мертв у вас на кухне".


"Мертв?"


"Мертв".


Она начала что-то говорить, затем остановилась. Она повернулась, чтобы уйти. "Если у тебя больше нет вопросов, Римо, нам нужно работать".


"Конечно", - сказал Римо. "Мы поговорим еще. Почему бы вам как-нибудь не остановиться и не поплавать в моем бассейне?"


"Может быть, мы так и сделаем", - сказала Джилл.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Уэйд Уайатт стоял у дороги и выбрасывал обед Герти в канаву.


Возвращаясь из института, Римо увидел черно-белую машину шерифа на обочине дороги. Ловушка для скорости, подумал он. Но когда он поравнялся с усыпанной звездами патрульной машиной, он увидел сбоку Уайатта, его мощная спина судорожно вздымалась, когда его рвало. Рядом с Уайаттом был смертельно худой мужчина, одетый в такую же коричневую униформу, как Уайатта. Помощник шерифа, вспомнил Римо.


Римо съехал на обочину, оставил мотор включенным и вышел. Он вернулся к Уайатту, которого все еще рвало.


"Должно быть, вы что-то съели, шериф", - любезно сказал он.


Уайатт обернулся. "О, это вы". Он указал вниз, в канаву, и его снова вырвало.


Римо посмотрел вниз. На дне канавы лежали двое мужчин. На них были синие костюмы и замысловатые прически, которые привели бы в восторг производителя лака для волос. Это выглядело так, как будто они оба подавились своими кишками. Изо рта у них вываливались комки кишок, как будто их желудки были раздавлены, а кишечник выбрался наружу единственным способом - через рот.


"Чувак, - сказал Римо, - они, должно быть, едят там же, где и ты".


Теперь Уайатт держал свой желудок под контролем. Его заместитель сказал Римо: "Не разговаривай с шерифом в таком тоне".


"Я налогоплательщик, сынок", - сказал Римо.


"Даже налогоплательщик не имеет права так разглагольствовать перед шерифом Уайаттом".


"Извините", - сказал Римо. "Без обид".


"Хорошо", - сказал помощник шерифа. "Просто, чтобы вы знали".


Уайатт подтянул штаны и соскользнул в канаву.


"Кто они, шериф?" Спросил Римо.


"Пока не знаю. Гинзо. Глазные протезы", - объяснил он. "Меня бы ничуть не удивило, если бы оказалось, что это те самые макаронники, которые убили Карпвелла".


"Хорошая мысль", - сказал Римо, который знал лучше. "Кто обнаружил тела?"


Теперь Уайатт осторожно запустил руку в карман первого мужчины в поисках бумажника.


"Телефонный звонок от автомобилиста", - сказал он.


Убедившись, что карманы первого мужчины пусты, Уайатт начал осматривать одежду второго мужчины. Там тоже ничего не было. Когда он встал, Римо заметил, что ширинки на мужских брюках расстегнуты. Он заметил и кое-что еще. Их рубашки и брюки на талии были слегка обесцвечены. Как будто их намочили, а затем быстро высушили на солнце.


Уайатт снова выбрался на проезжую часть. Почти про себя он сказал: "Двое неопознанных белых мужчин. Жертвы наезда и бегства".


"Сбил и скрылся?" Переспросил Римо. "Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь, сбитый машиной, выглядел подобным образом".


"Да? Что вы знаете об этом? Кажется, вы много знаете о множестве вещей". Сказал Уайатт.


"Да. Вы большой любитель вмешиваться. Сначала в офисе Карпвелла. Теперь здесь. Нам придется поговорить об этом", - угрожающе сказал Уайатт.


"Что ж, тогда я уйду с вашего пути и позволю вам делать вашу работу", - сказал Римо. "Кстати, шериф, есть одна вещь?"


"Что это?"


"Вы знаете какое-нибудь местечко в городе, где я могу купить сырых устриц? Знаете, такие скользкие на половинке скорлупы?"


Уайатт развернулся, и его снова начало тошнить.


"Думаю, что нет", - сказал Римо помощнику шерифа и ушел.


"Фагола", - прошипел Уайатт после того, как машина Римо отъехала, а затем сделал еще несколько глотков. Его бросила не мысль о сырых устрицах и даже не вид двух изуродованных тел. Он и раньше видел, как люди умирают подобным образом. Вайнштейн и Макэндрю.


Что расстроило желудок шерифа Уэйда Уайатта, так это полученный им телефонный звонок. Молодой женский голос сказал ему, где найти тела, и сделал кое-что еще. В тот вечер она вызвала его на встречу. И это может означать только неприятности.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


"Римо. Римо. Римо".


Дон Фиаворанте Пубескио швырнул телефонную трубку обратно на подставку.


"Всегда Римо. Неужели моя жизнь будет разрушена каким-то владельцем универмага?"


Он посмотрел вниз на Мэнни Муссо, который, обливаясь потом, с несчастным видом сидел в брезентовом кресле рядом с бассейном Дона Фиаворанте.


"Я недоволен вами, Эмануэль", - сказал Пубескио. "Очень недоволен".


Муссо развел руки в стороны ладонями вверх и пожал плечами. Он попытался изобразить улыбку, которая должна была быть заискивающей, но получилась болезненной.


"Это Громуччи говорил по телефону. Гуммо мертв. Альбанезе мертв. Палермо мертв. Убит этим Римо, кем бы он ни был. И тобой!"


"Я посылаю вас разузнать кое-что о землетрясениях. В итоге вы убиваете человека. Затем, вместо того чтобы делать работу правильно, вы возвращаетесь и позволяете своим людям пойти поговорить с этим профессором. И теперь двое из ваших людей пропали без вести. Один из ваших людей мертв. У другого сломана рука. Почему? Из-за этого Римо."


Он наклонился, высокий и загорелый, в купальном костюме в светлый цветочек, погрозил пальцем в потное лицо Муссо.


"Сначала я скажу вам, что не так. Я слишком люблю людей. Я доверяю дуракам. Я доверяю Gummo в решении небольшой проблемы с рабочей силой на виноградной ферме. Это слишком много для него. Он мертв.


"Я доверяю вам выяснить для меня небольшую информацию. Вы это делаете? Нет. Это слишком много для тебя, поэтому ты возвращаешься сюда, поджав хвост.


"Почему? Из-за кого-то по имени Римо".


Пубескио повернулся и пошел к краю бассейна, затем повернулся, чтобы снова заговорить.


"Что мне с тобой делать, Эмануэль?"


Муссо открыл рот, чтобы заговорить, затем закрыл его, когда Пубескио продолжил.


"Должен ли я делать то, что они делали в старые времена, чтобы наказать за неудачу? У меня была бы причина. Никто не мог бы указать на меня пальцем и сказать, что вот дон Фиаворанте Пубескио, который несправедливо и в гневе обращается со своими людьми. Никто не мог бы так сказать, должен ли я делать то, на что имею право. Но нет, я слишком добрый. Ты мне слишком нравишься. Поэтому я тебе кое-что скажу.


"Этот Римо не просто владелец универмага. Кто он такой, я не знаю. Но кем он не является, я знаю. И кем он не является, так это просто владельцем магазина. Каким-то образом он связан с людьми, пострадавшими от землетрясения. Он знает об этом и может рассказать нам то, что мы хотим знать.


"Но скажет ли он нам, если мы подойдем к нему и скажем: "Эй, мистер Римо, расскажите нам о людях, пострадавших от землетрясения?" Нет, он не скажет нам таким образом. Он скажет нам, если его заставят сказать нам. Он скажет нам только для того, чтобы остановить боль.


"Итак, есть ли у меня мужчина, который может причинить такую боль? Вчера я бы ответил: "Да. У меня есть Эмануэль Муссо. Он как раз тот человек, который подходит для этой работы." Но сегодня я уже не уверен. Возможно, Эмануэль Муссо размяк. Возможно, он стал слишком стар для своей работы. Возможно, мне следует поискать более молодого и сильного мужчину ".


Муссо встал с подвесного кресла. "Дон Фьяворанте, я не слишком стар и не слишком мягкотел, поэтому прошу об одолжении. Отправьте меня за этим Римо. Мы заставим его заговорить, мой друг и я ", - сказал он, похлопывая по карману куртки, где в пробку был воткнут нож для колки льда.


"Вы просите уйти? Вы просите пойти за человеком, который сказал вам никогда больше не появляться, или вас вынесут ногами вперед?"


"Я прошу разрешения уйти".


"Возможно, вы все еще тот Эмануэль Муссо старых времен. Возможно, вы готовы поставить все на свои навыки. Потому что это второй шанс, а третьего шанса нет". Он испытующе посмотрел в глаза Муссо, чтобы убедиться, что Муссо понял. На этот раз добейся успеха или выбывай из игры.


Муссо понял. "Я не подведу, дон Фьяворанте. Я получу информацию, которую вы ищете. И тогда я отплачу этому Римо за его дерзость по отношению к вам. Я преподам ему очень болезненный и продолжительный урок. В конце концов, он всего лишь мужчина, не так ли?"


Дон Фьяворанте Пубескио не ответил. Он согнул ноги, нырнул в свой бассейн и начал проплывать всю его длину под водой.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Шерифу Уэйду Уайатту предстояло доставить сообщение в Вашингтон. Важное сообщение.


"Черт возьми", - сказал он. "Я никого не знаю в Вашингтоне".


"Тогда попроси Джона Уэйна представить тебя, свинья. Нам все равно, как ты это сделаешь".


Девушка, которая разговаривала с Уайаттом через гостиную маленького трейлера, была одета в синие джинсы, которые при ходьбе туго обтягивали мышцы ее ягодиц и ног. Она была обнажена выше пояса, и соски ее огромных грудей играли в прятки сквозь ее длинные, вьющиеся черные волосы.


Уайатт облизал губы.


"Шериф, я действительно верю, что у вас в голове нечистые мысли", - сказала она. Она подошла ближе к Уайатту, который сидел на деревянном стуле с прямой спинкой и без подушки. Ему было неудобно сидеть на заднице, и он чувствовал себя школьником за партой, которого отчитывает учитель.


Она остановилась перед ним и тряхнув головой откинула волосы за спину. Вздымающиеся холмики ее грудей смотрели в вытаращенные глаза Уайатта.


"Нравятся они, шериф?" она насмехалась. "Нравятся они?" - требовательно спросила она.


"Да", - пробормотал он.


"Ну, не трогай, свинья. Нет, если хочешь оставаться здоровым. Файнштейн. Макэндрю. Два головореза из мафии. Они им тоже понравились. Ты хочешь, чтобы все закончилось вот так?"


"Нет", - быстро и честно ответил Уайатт.


"Хорошо. Тогда держи ширинку застегнутой, а губы застегнутыми. В любом случае, я не знаю, из-за чего ты так расстроен. Мы собираемся сделать тебя богатым человеком ".


"Я не хочу быть богатым человеком. Я просто хочу быть хорошим шерифом".


"Вы были лишены возможности быть хорошим шерифом в тот момент, когда сперматозоид попал в яйцеклетку. И если вы так сильно беспокоились о том, чтобы быть хорошим шерифом, вам следовало подумать об этом до того, как вы отвезли ту девушку в мотель. До того, как ты позировал для всех этих милых грязных фотографий, которые у нас есть с тобой. Знаешь, свинья, ты делаешь то, что мы от тебя хотим, просто чтобы мы не рассылали эти фотографии повсюду. Мы просто разделяем с тобой деньги, потому что ты нам нравишься. Ты действительно нам нравишься. Ты милый парень. Для свиньи ".


Она повернулась, вернулась к дивану и легла на него. Ее огромные половые органы прижались к груди, и она начала лениво рассматривать свои соски, пока говорила.


"Сначала Вашингтон вмешался, послав Макэндрю. И мы предупредили их, не более того. А потом они послали этого Римо Бломберга".


"Эта фея? Человек из правительства?"


"Да, с вашим обычным восприятием вы бы подумали, что он был феей, не так ли? Что ж, теперь вы получите сообщение в Вашингтон. Вы собираетесь сказать им, что из-за того, что они продолжают посылать сюда людей, это будет стоить им. Ровно миллион долларов. Мелкие, использованные купюры. Не по порядку. И они собираются отдать деньги вам. И вы собираетесь принести их сюда и положить в тот холодильник.


"И это будет последняя денежная доставка для вас. И чтобы отпраздновать это, у нас есть для вас большой бонус.


Вы могли бы потратить 25 000 долларов, не так ли? Вы могли бы купить подходящий набор револьверов с перламутровыми рукоятками. Настоящую золотую статуэтку с изображением подъема флага на горе Сурибачи. Значки с флагом на лацканах для всех твоих друзей. Абонементы в газовую камеру ".


Она перекатилась на бок, ее груди на долю секунды опередили ее, и посмотрела на Уайатта. "Если только ты этого не хочешь", - сказала она. "Если только вы не хотите, чтобы те милые фотографии, на которых вы в мотеле, были разосланы по всем домам в Сан-Акино. Вы хотите это взамен?"


Уайатт сглотнул. Теперь его сиденье стало действительно неудобным. "Нет, я этого не хочу. Ты это знаешь. Но как мне убедить кого-нибудь в Вашингтоне выслушать меня?"


"Если бы у вас были хотя бы нормальные для свиньи мозги, вы бы это поняли. Я говорил вам, что Римо Бломберг - человек из правительства. Так что позвоните ему. Скажите ему. Он передаст сообщение правительству для вас, и он получит деньги для вас. О, и еще, что вы можете им сказать, это то, что завтра мы собираемся дать им немного попробовать. Землетрясение. Не такой уж большой. Всего лишь восьмерка на шкале. Но если мы не получим миллион, мы дадим им поработать. Мы оторвем Калифорнию прямо от континента ".


"Должен ли я сказать это этому еврейскому мальчику, Бломбергу?"


"Да. И убедитесь, что это все, что вы ему скажете. Упомянете нас, и окажетесь в канаве, высасывая собственные кишки".


"Должен ли я убить его после того, как получу деньги?"


"Этот приказ отменяется, свинья, потому что, честно говоря, мы считаем тебя недостаточно мужественным, чтобы. Мы собираемся позаботиться о нем сами".


"Обычным способом?"


"Обычным способом. Мы дадим ему несколько приятных воспоминаний, которые он унесет с собой в могилу".


"Если ты облажаешься, это случится с тобой. Но без приятных воспоминаний. А теперь, я думаю, тебе лучше убираться отсюда. Джеки вернется с минуты на минуту, и от одного твоего вида ее тошнит. Просто не забывайте. Мы хотим, чтобы эти деньги были здесь завтра вечером. Землетрясение начнется днем. Не стойте ни под какими мостами ".


Уайатт поднялся на ноги. "Хорошо, Джилл. Но мне это не нравится".


"И мне не нравится, что вы называете меня Джилл, как будто мы друзья. Для вас я мэм".


"Да, мэм. Я не хотел вас обидеть".


"Ладно, свинья. Проваливай".


На обратном пути в город шерифа Уэйда Уайатта занимали другие мысли. Было несправедливо разрушать жизнь человека только из-за того, что он допустил одну ошибку. Откуда ему было знать, что та девушка в мотеле была профессионалкой и что его фотографии были вставлены в рамки? Они дали ему набор фотографий. Он стал бы посмешищем, если бы кто-нибудь когда-нибудь их увидел. Он не знал, что на него нашло, что он вел себя как извращенец. Все эти французские штучки. Неудивительно, что французы ничего не значили. Они все были больны. Помешаны на сексе.


И ему это даже не понравилось. Это то, что сделало все еще хуже.


Теперь у близнецов были фотографии, и поэтому у них был шериф Уэйд Уайатт. Представьте его, работающего не только против своей собственной страны, но и против суверенного штата Калифорния.


Он хотел бы знать, что делать.


Но она сказала, что это был последний. Может быть, тогда все было бы кончено.


Вернувшись в свой офис, Уайатт положил ноги на стол и долго смотрел на телефон, прежде чем поднять его и набрать номер в справочном.


Бломберг дозвонился, шериф сказал ему, что должен немедленно с ним увидеться. "Рад был прийти", - сказал педик. "Как у тебя с желудком?" спросил он, прежде чем повесить трубку.


Уайатт мысленно вернулся к тому дню. Двое мужчин в канаве. Он потянулся к корзине для мусора и бросил ее в нее.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


По дороге в офис Уайатта Римо задавался вопросом, о чем хотел поговорить шериф. Вероятно, о смерти Карпвелла. Что ж, Римо ничего не сказал бы ему об этом, Муссо принадлежал Римо. Лично.


Конечно, это мог быть и не Карпвелл. Возможно, это было что-то важное. Красный заговор с целью фторирования воды. Школы промывают мозги детям.


Может быть, что-то о людях землетрясения. Каким-то образом машина Квейка была под всем этим. Римо готов был поспорить на это. Он не мог дождаться возможности попытаться вытянуть какую-нибудь информацию из Джеки и Джилл.


Он припарковал красную машину перед низким двухэтажным каркасным зданием, на первом этаже которого располагался мужской магазин, а наверху - кабинет Уайатта.


Римо поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Дверь была открыта. Римо вошел без стука.


Уайатт сидел за своим столом. Он все еще выглядел блевотиной, подумал Римо. Возможно, он узнал, что кто-то отравил его еду.


"Закройте дверь, Бломберг", - сказал Уайатт, вставая.


Римо ногой захлопнул дверь и сел в обтянутое тканью кресло, на которое ему указал Уайатт. Шериф опустил свое грузное тело обратно на свой вращающийся стул.


"Итак, шериф", - сказал Римо. "Что у вас на уме?"


Уайатт сглотнул, стараясь четко запомнить свои слова, затем просунул большие пальцы рук под петли для ремня и откинулся назад.


"Бломберг, - сказал он, наконец, - я не думаю, что вы владелец универмага".


"Конечно, я здесь", - сказал Римо. "Это большое красное здание в конце квартала. Завтра я меняю вывески".


"Я не это имел в виду", - сказал Уайатт. "Я знаю, что вы владелец магазина. Я имею в виду, ну, я думаю, вы выполняете и другую работу".


"Другая работа?" Спросил Римо.


"Да. Как будто я думаю, что вы работаете на правительство". Он поднял руку, призывая Римо замолчать. "Сейчас я не жду, что вы мне что-нибудь расскажете, так что ничего не говорите. Но просто послушайте, потому что это важно ".


"Весь внимание, шериф", - сказал Римо, скрещивая ноги в колене.


"Сегодня вечером мне позвонили люди из quake. Они сказали мне по телефону, что завтра будет землетрясение. Сильное. Но они хотят, чтобы я передал сообщение в Вашингтон. Они хотят миллион долларов, иначе они устроят землетрясение, которое расколет Калифорнию пополам ".


"Зачем вы мне это говорите? У меня нет миллиона долларов", - сказал Римо.


"Ну, все так, как я сказал. Я вроде как думаю, что вы работаете на правительство. Теперь я никак не смогу передать это послание на миллион долларов в Вашингтон. Они просто подумают, что я какая-то калифорнийская нуга. Но я подумал, может быть, вы могли бы донести до них сообщение. Эти люди опасны, и они серьезны. Они разнесут весь штат на части. Блорнберг. Черт возьми, я говорю вам, что мне нужна ваша помощь ".


"Я не работаю на правительство. Но у меня там есть кое-какие контакты. Несколько довольно важных людей. Если хотите, я мог бы передать сообщение для вас".


"Ну, это уже кое-что", - сказал Уайатт. Он улыбнулся. "Может быть, это поможет".


Римо встал. "Вы собираетесь пробыть здесь какое-то время?" он спросил.


Уайатт кивнул.


- Тогда все в порядке. Я возвращаюсь к себе домой, чтобы сделать несколько звонков. Я позвоню вам сюда и сообщу, как у меня дела. Кстати, кто вам звонил? - сказал Римо.


"Звонил мне?"


"О землетрясении? И миллион долларов?"


"О, да. Мужчина. Никогда раньше не слышал его голоса", - сказал Уайатт.


"Еще одно, кстати, замечание, шериф. Есть какие-нибудь зацепки относительно того, кто убил Карпвелла?"


"Судя по описанию, которое дала мне его секретарша, я думаю, что те гинеи, которые мы нашли в канаве, могли иметь к этому какое-то отношение. В любом случае, я записываю это как сердечный приступ. Не хочу будоражить город ".


"Был напряженный день, шериф. Сердечный приступ; две жертвы наезда и бегства; теперь этот миллион долларов".


"И это еще не все", - сказал Уайатт. "Сегодня я получил известие о каком-то убийстве на ферме Громуччи. Трое мужчин, предположительно, были убиты двумя мужчинами. Один старый китаец. Но я позвонил Громуччи, и он сказал мне, что в этом ничего нет. Просто сказка. Он подозрительно посмотрел на Римо.


"Не могу верить в сказки", - любезно сказал Римо. Я перезвоню вам, шериф".


"Хорошо, Бломберг", - сказал Уайатт. "И спасибо. Я ценю это. Знаешь, ты не такой уж плохой парень, в конце концов".


Когда Римо ушел, Уайатт уставился на дверь кабинета. Бломберг был не таким уж плохим парнем, особенно для фейри. Было обидно за то, как он будет выглядеть, когда две девушки закончат с ним.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Доктор Гарольд В. Смит вертел в руках красный пластиковый нож для открывания писем стоимостью 0,90 доллара с увеличительным стеклом на одном конце, слушая разговор Римо по телефону.


"Хорошо, - сказал он, - я понимаю. У вас есть какие-нибудь зацепки? Хоть что-нибудь?"


"Ничего. Я думаю, что в этом замешана машина Квейка. Может быть, это он. Но он немного распущен".


"Если это то, что вы думаете, работайте над этим".


"Хорошо, я так и сделаю. Но как насчет миллиона?"


"Оставайтесь на месте", - сказал Смит. "Я вам перезвоню".


Смит повесил трубку, повернулся в кресле и уставился на воды пролива Лонг-Айленд. Шантажировал правительство. Это было немыслимо. Но долг требовал, чтобы он доложил о послании президенту. Это было решение, которое он должен был принять.


Он повернулся обратно к столу, выдвинул ящик и достал телефон с красной точкой на ручке. Он поднял трубку.


В Вашингтоне президент выгнал свою жену из спальни и поднял телефонную трубку, которая хранилась в ящике комода.


Он выслушал, как Смит объяснял обстоятельства. Его реакция была немедленной.


"Заплати", - сказал он Смиту.


"Могу ли я сообщить вам, сэр, что однажды начавшись, шантаж трудно остановить? И это не что иное, как шантаж".


"Доктор Смит, мы также говорим о Калифорнии. Не о Техасе".


"Решение, конечно, за вами", - сказал Смит.


"И мое решение таково. Мы заплатим им миллион долларов. И если они отменят землетрясение, запланированное на завтрашний полдень, мы увеличим ставку до 1,5 миллионов долларов. У вас есть в наличии такие деньги?"


"Да, сэр".


"Хорошо. Тогда заплати".


"Как пожелаете", - сказал Смит. Он повесил трубку и набрал номер Римо. Президент был неправ. Ему не следовало платить.


Римо поднял трубку после первого гудка.


"Да?"


"Президент говорит, что мы заплатим".


"Это, должно быть, выводит вас из себя", - сказал Римо. "Это выходит за рамки вашего бюджета?"


"Не только из моего бюджета, но и из ваших расходов. Теперь вам придется носить пару туфель больше недели".


"Бедный Чиун", - сказал Римо. "Ему придется перейти на сокращенный рацион".


"Еще кое-что", - сказал Смит. "Президент говорит, что мы заплатим больше, если завтрашнее землетрясение будет отменено".


"Сколько еще?"


Смит не мог заставить себя сказать это. Он поколебался, затем сказал: "Всего 1,2 миллиона долларов".


"Я не знаю", - сказал Римо. "Я не знаю, смогу ли я принести это домой за пенни меньше, чем за 1,5 миллиона долларов".


"Делайте все, что от вас требуется", - проворчал Смит. "Завтра утром на ваш счет в банке Сан-Акино поступит банковский перевод на сумму 1,5 миллиона долларов. Кто возьмет деньги?"


"Здешний шериф. Большой хвастун по имени Уайатт".


"Возможно, было бы интересно выяснить, кому он дает деньги", - сказал Смит.


"Не волнуйся. Я планирую".


"И Римо", - сказал Смит. "Пожалуйста, попытайтесь вернуть деньги".


"Вы - та еще штучка", - сказал Римо, вешая трубку.


Он нашел номер телефона Уайатта в телефонной книге и набрал.


Голос Уайатта звучал как запись. "Это офис шерифа округа Сан-Акино. Говорит шериф Уэйд Уайатт".


"Римо Бломберг, шериф. Когда вы ожидаете, что эти люди снова свяжутся с вами?"


"Вероятно, утром".


"Хорошо. Я слышал от некоторых людей в Вашингтоне. Они заплатят. И они заплатят дополнительно 500 000 долларов, если завтрашнее землетрясение будет отменено. Вы думаете, они остановят его?"


"Я не знаю", - сказал Уайатт. Я спрошу. Как я получу деньги?"


"Я получу это завтра", - сказал Римо. "Вы можете получить это у меня".


"Хорошо", - сказал Уайатт. "Они сказали мне, что мелкие, использованные купюры, не по сериям".


"Хорошо", - сказал Римо. Я позабочусь об этом. И вы дадите мне знать, сколько завтра."


"Я позвоню вам, как только получу от них известие", - сказал Уайатт.


"Хорошо, шериф. Спокойной ночи".


Римо повесил трубку, взглянул на часы и попрактиковался в подсчете времени. Когда ему показалось, что прошла минута, он снова посмотрел на часы. Пятьдесят девять секунд. Не снова. Линия была занята. Значит, Уайатт связывался с ними. Вероятно, он был частью этого.


Что ж, тогда завтра шериф Уэйд Уайатт тоже получит свое. Римо не мог рисковать и убить его сейчас. Не раньше, чем соберет всю банду вместе со всем имеющимся у них оборудованием. Он не мог рисковать с заранее настроенным устройством синхронизации, которое могло вызвать землетрясение.


Уайатт побарабанил пальцами по столу. Телефон прозвонил одиннадцать раз, прежде чем на него ответили.


"Это Уайатт".


"Это Джеки. Зачем ты звонишь, свинья? Я говорил тебе никогда не звонить".


"Это важно. Скажи своей сестре, что она была права. Бломберг действительно работает на правительство. И они заплатят полтора миллиона, если ты отменишь завтрашний куэйк".


Джеки помолчала мгновение, затем сказала: "Хорошо, мы сделаем это. Когда вы собираетесь получить деньги?"


"От Бломберга. Завтра днем".


"Хорошо, свинья. Принеси это сюда после наступления темноты. И убедись, что за тобой никто не следит".


"Если Бломберг попытается преследовать меня, я разнесу его на куски".


"Не беспокойтесь о нем. Если кто-нибудь последует за вами завтра ночью, это будет не Бломберг. Наш друг Римо будет мертв".


В тот самый момент именно эта мысль пришла в голову мужчине, зарегистрировавшемуся в мотеле "Ковбой". Его звали Муссо.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


"Это все здесь, шериф. Полтора миллиона".


Уэйд Уайатт стоял в гостиной Римо, его маленькие глазки-бусинки выглядывали из-под стетсона, он смотрел в коричневый кожаный саквояж, набитый купюрами.


"Мелкие купюры, старые, не по сериям", - сказал Римо. "Куда вы собираетесь их доставить?"


"Я должен оставить его сегодня вечером на 17-м шоссе в специальном месте", - сказал Уайатт.


"В каком месте?"


"Извини, Бломберг. Я не могу тебе этого сказать. Если бы за мной следили, вся сделка сорвалась бы. И ты знаешь, что бы это значило".


"Да, думаю, что так", - сказал Римо. На нем был белый купальный костюм, он только что вышел из бассейна, чтобы встретиться с Уайаттом. "Что ж, удачи", - сказал он. "И послушайте. Если бы вы могли получить некоторое представление о том, кто эти люди, я знаю людей в Вашингтоне, которые хотели бы знать".


"Я попытаюсь. Вы можете на это рассчитывать", - сказал Уайатт, наморщив подбородок в гримасе решимости. Он взял чемодан и ушел. Римо смотрел, как он идет к своей патрульной машине.


Вот и все для Уайатта до наступления ночи. Когда Римо говорил с ним утром по телефону, Уайатт нисколько не встревожился, когда Римо солгал


Значит, его доставили, по крайней мере, к обеду. Рено заберет его до этого.


Римо вернулся через раздвижные стеклянные двери столовой к бассейну. Проходя через столовую, он услышал, как телевизор в спальне Чиуна транслирует продолжающуюся сагу о докторе Лоуренсе Уолтерсе, психиатре на свободе. Порок Чиуна: безнадежное пристрастие к телевизионным мыльным операм.


Что там этот человек говорил о Калифорнии? Интересно, подумал Римо, укладываясь на покрытый шифером настил вокруг бассейна? Место, где собираются все неудачники мира, исходя из предположения, что, поскольку они в любом случае будут несчастны, им с таким же успехом может быть тепло.


Он бы купился на это, подумал он, чувствуя, как калифорнийское солнце поджаривает его кости. Уэйд Уайатт, Доктор Куэйк, близнецы, Карпвелл, Мафия. Ему следует написать книгу. Об интересных людях, которых он встретил. И интересных людях, которых он убил. Сколько их сейчас? Он перестал считать. Во всяком случае, сотнями. Только по одному за раз. Даже убийство тысячи человек начинается всего с одной смерти. Да, ему следовало бы написать книгу. Смиту это понравилось бы. Выделите ему часть гонорара. Ему бы это понравилось больше.


Римо почувствовал, что погружается в дремоту. И тут он понял, что он не один.


Он перекатился на бок и одним движением оказался на ногах, его руки были согнуты по бокам, он стоял на носках.


Там стояли Джеки и Джилл. На них были тонкие желтые платья, которые едва доходили им до бедер и не скрывали их изгибов. Они открыто и жадно пробежали глазами по телу Римо; внезапно он почувствовал себя обнаженным.


"Надо же, какой нервный тип", - прокомментировала та, что слева. Римо тщательно сравнил линию ее бюста с линией груди ее сестры. Заговорившую звали Джилл. Она была крупнее.


"И какое равновесие", - добавила Джеки. Римо чувствовал себя глупо, стоя на цыпочках вот так, в боевой позе. Он мягко опустился на ноги.


"Кстати, о равновесии, - сказал он, - как вам двоим удается стоять на ногах? Это кажется нарушением закона природы".


"Мы поощряем насилие", - ответила Джилл.


- Надеюсь, нарушение правил перемещения? - Спросил Римо.


"Другого вида не существует", - ответила Джилл. "Скажите мне, это все, что вы делаете? Валяетесь у бортика бассейна? Вы не плаваете?"


"Иногда".


"Мы пришли поблагодарить вас ... Действительно поблагодарить вас за вчерашнюю помощь профессору".


"Рад помочь". Он изо всех сил старался не отрывать глаз от лиц девушек. Однажды мужчина с сиськами, всегда мужчина с сиськами.


"Теперь, когда мы здесь, не собираетесь ли вы пригласить нас в бассейн?"


Девушки снова оказывали на него такое воздействие, что Римо присел на край низкой доски для прыжков в воду.


"Конечно. Угощайтесь сами".


Они захихикали над его замешательством. Затем, способом, известным только женщинам и шимпанзе, они завели руки за спину и расстегнули свои платья.


Они медленно высвободили руки из коротких рукавов. Платья мягко упали на пожелтевший от солнца шифер. Они сбросили сандалии и стояли перед Римо обнаженные, солнце отливало голубым в их волосах цвета черного дерева, их кожа была кремово-белой, как будто она никогда не знала солнца. Их бедра были пышными, ноги длинными и полными. Их талии были маленькими и возвышались над ними, заставляя его вскакивать на ноги и кричать. За исключением того, что он не мог встать.


Римо подумал, что это был тот тип девушек, о которых мужчины редко мечтали. В своих мечтах мужчины хотели красивых женщин - но женщин, которые были людьми, которых мужская похоть могла взять, изнасиловать и одолеть. Близнецы, стоящие сейчас перед ним, были слишком хороши для этого. Настолько зрелые, насыщенные и чувственные, что они подавляли, нормальный мужчина уклонялся бы от них, потому что знал бы, что его похоть никогда не сможет их победить. Независимо от того, насколько сильным это было, его похоть была бы подогрета их сексуальным жаром и оказалась бы неадекватной.


Так чувствовал бы себя нормальный мужчина. Римо не был нормальным мужчиной, и он чувствовал, как в нем поднимается похоть, превосходящая похоть.


"Мы вас смущаем?" Спросила Джилл.


"Нет, мне нравятся раскрепощенные женщины".


Джилл обхватила ладонями свои груди. "Хорошо. Нам нравится быть раскрепощенными".


Они подошли к Римо и сели по обе стороны от него на трамплин для прыжков в воду. Их руки были на его бедрах, затем Джеки положила руку ему за голову и запечатлела поцелуй на его губах, долгий-затяжной поцелуй, в котором ее язык проник в его рот и исследовал его.


Он почувствовал, как чьи-то руки стаскивают с него плавки, а затем купальник оказался спущенным до лодыжек, и его ноги были стянуты с него. Рот Джеки все еще был на губах Римо, и было такое чувство, как будто из него высасывали легкие. Затем его подняли на ноги, и руки прошлись по всему его телу, теребя его, ощупывая, поглаживая, потирая. Каждый раз, когда он двигался, он чувствовал, как груди трутся о него, мягкие груди, которые вздрагивали, когда его кожа касалась их.


Затем палубы больше не было, и они втроем упали в воду. Римо почувствовал, что им манипулируют, и они с Джеки оказались вместе под водой. Они вынырнули на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, затем Джилл нырнула вниз, а затем повернулась к Римо лицом, ее язык и губы шевелились. Римо опустил руку и начал ритмично поглаживать перекатывающуюся воду бассейна, которая теперь била по кафельным стенкам.


Он почувствовал, как Джилл судорожно вздрогнула, ее тело расслабилось, а затем Джеки оторвалась от его рта и выгнулась дугой, выкрикивая: "Не останавливайся. Не останавливайся".


Римо направлял их к лестнице у бассейна, подталкивая одного, подтягивая другого кончиком пальца, и он направил их вверх по лестнице и последовал за ними, все еще сознавая свою мужественность.


"Внутри", - хрипло сказал он.


"Сейчас мы займемся тобой, Римо. И ты займись. И ты займись", - сказала Джилл.


Они направились к стеклянным дверям, которые вели в спальню Римо. Затем Чиун вышел в зону у бассейна. Римо внезапно почувствовал себя неловко и встал за спиной Джилл, прежде чем повернуться.


Чиун посмотрел на девочек с отвращением, а на Римо - с отвращением.


"О, ты милый", - сказала Джеки. Она шагнула к Чиуну. "Давай", - предложила она.


Он просто уставился на нее. "Давайте вчетвером", - сказала она.


Римо повернулся и вошел в дом вместе с Джилл. Чиун холодно посмотрел на Джеки. "Я не выступаю на публике", - твердо сказал он.


"Стесняешься?"


"Нет. Я цивилизованный человек. Только крупный рогатый скот и полевые звери совокупляются на открытом воздухе".


Она опустилась перед ним на колени, предлагая ему свои груди. "Давай", - сказала она. "Пожалуйста. Ты никогда этого не забудешь".


"От последней женщины, которая у меня была, я двенадцать лет избавлялся", - сказал Чиун. "Мне больше не нужны рабы. Идите с ним. Вы найдете его адекватным во всех отношениях. Он в точности в твоем вкусе ".


Чиун повернулся и пошел обратно в дом, вздыхая. Бедный Римо. Он всегда будет американцем. Всегда любил коров. Ему следовало бы стать фермером-молочником.


Джеки встала, последовала за Джилл и Римо в спальню. Они уже лежали, прижавшись друг к другу, на кровати, и она стояла рядом с ними, проводя кончиками пальцев по их телам, затем подошла, чтобы присоединиться к ним. Джилл снова пульсировала, и Римо почувствовал, как Джеки скатывает его с нее.


Они были ненасытны. Это было похоже на занятие любовью с осьминогом, который прилетел, чтобы высосать из него все жизненные силы, высушить его, превратить в старика за один продолжительный момент вожделения.


В гостиной Чиун смотрел по телевизору ленту "Как вращается планета". Он посмотрел свою ленту "Край рассвета". Затем он встал и выключил телевизор.


Он услышал шаги позади себя.


Он повернулся.


Римо был там, застегивал черную рубашку с короткими рукавами. На нем были черные брюки и черные кроссовки.


"Ну что, папочка, ты готов?" сказал он.


"Я всегда готов. А те, кто вперед?"


"Теперь они отдохнут", - сказал Римо.


Когда они выходили из дома, Римо увидел автобус "Фольксваген" близнецов, припаркованный у двери, за его арендованным красным автомобилем с жесткой крышей. На заднем сиденье кемпера, вероятно, так они обеспечивали его безопасность. Повсюду нося его с собой.


Конечно же, двери были не заперты. Римо увидел ключи в замке зажигания, вытащил связку ключей, просунул руку внутрь и запер двери.


"Подождите минутку, Чиун", - сказал он и вернулся в дом.


Он открыл дверь своей спальни. Джеки и Джилл лежали на кровати без сознания, истощенные, измученные, на их лицах были восторженные улыбки.


Он бросил ключи в сторону кровати. Они приземлились между грудей Джилл, которые приняли их с дрожью. Она улыбнулась во сне от этого ощущения.


Римо тихо закрыл дверь и вышел. Дайте им поспать. Они это заслужили.


Тихонько насвистывая, он поспешил к входной двери и сел в машину, где Чиун ждал на переднем сиденье. Теперь Римо двигался быстро, настолько быстро, что не заметил человека, наблюдавшего за ним с переднего сиденья черного "кадиллака" через дорогу, чистящего ногти ножом для колки льда.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


"Чиун? Как вы сражаетесь с силой без вибраций?" Спросил Римо, когда они ехали в город.


"Нет силы без вибраций", - сказал Чиун.


"Я видел такой", - сказал Римо. "Водяной лазер. Он генерирует огромную мощность и никаких вибраций".


"Вибрации есть всегда, - сказал Чиун, - какими бы незначительными они ни были. Вы должны чувствовать эти вибрации, затем использовать их в своих собственных целях, пока не станете хозяином отношений". Он скрестил руки на груди.


Через несколько кварталов Римо снова сказал: "У него не было вибраций".


После очередного блока Чиун сказал: "Вибрации есть всегда. Подобные тем, которые вы чувствуете сейчас. Вы их чувствуете?"


Римо на мгновение открыл свои чувства. "Концентрация?" сказал он.


"Да", - сказал Чиун. "За нами следят".


Римо посмотрел в зеркало заднего вида. Дорога позади них была пуста. Он взглянул на Чиуна.


"Теперь впереди нас", - сказал Чиун. "Большое черное чудовище. Он просто проехал мимо нас, а затем остановился у обочины".


Римо слегка притормозил, не нажимая на тормоз, бросив взгляд на черный "кадиллак", в котором сидел мужчина, пытающийся вести себя беззаботно. Римо посмотрел на его голову, на заднюю часть его толстой шеи, когда тот проезжал мимо. Муссо, сказал он себе.


Римо взглянул на часы. Почти шесть часов. Уйма времени до того, как Уайатт сделает свою доставку. На следующем углу Римо повернул направо и нажал на газ. В зеркале он увидел, как черный кадиллак повернул за угол и последовал за ним.


Народу на улице поредело, и Римо прибавил скорость, промчавшись через город, а затем выехал на равнинную местность со стоянками грузовиков и заправочными станциями. Он увидел место, которое искал, в первый день, когда приехал в город со Смитом.


"Кадиллак" теперь отступал, между ним и Римо была машина, и он сбросил скорость, чтобы избавиться от блокиратора. "Универсал" позади Римо наконец выехал и проехал, но "Кадиллак" остался поблизости, на виду. Затем Римо увидел впереди вышитую лампочками вывеску: "Автомойка U-Du-It".


Это было одноэтажное здание из шлакоблоков, на самом деле туннель, открытый с обоих концов.


Дорога была свободна в обе стороны. Римо начал выезжать на левую полосу, снижая скорость, и "Кадиллак" сократил расстояние между ними. Римо продолжал снижать скорость, наблюдая за приближающимся "Кадиллаком" в зеркало заднего вида.


Затем, когда они почти поравнялись с автомойкой, Римо крутанул руль вправо. Его машину занесло. Водитель Cadillac вильнул, чтобы не сбить Римо, и съехал с проезжей части, свернув на гравийную дорожку, которая вела к автомойке. Римо дал газу на своей машине и притормозил рядом, но немного позади "Кадиллака", который теперь стоял под углом к пустующему зданию автомойки.


"Настоящий Марио Андретти", - сказал Чиун. "Вы, должно быть, очень довольны собой".


"Да, папочка", - сказал он, открывая дверцу и выпрыгивая наружу.


Водитель "Кадиллака" опускал стекло с электроприводом - теперь он орал на Римо: "Эй, тупица! В чем дело? Ты спятил или что-то в этом роде?"


Он был крупным мужчиной. Большой и с толстой шеей; рука, лежавшая на дверце, показывала тяжелое запястье и предплечье под рукавом жемчужно-серого костюма. Его лицо было морщинистым и жестким; нос напоминал кусок обсидиана на его остром лице; такой человек, подумал Римо, мог убить ножом для колки льда.


"Почему вы не смотрите, куда едете?" Крикнул Римо, обходя спереди свою машину. "Вы, ребята в "кадиллаках", думаете, что дорога принадлежит вам".


"Ну, и за что вы меня подрезали?" - крикнул другой водитель.


"Подрезал тебя? Почему, сопляк?" - заорал Римо. "Если бы ты не ехал задним ходом ... Вылезай из машины, и я надеру тебе задницу!"


Дверь открылась, и вышел Муссо. "Мистер, - сказал он, - вы напрашиваетесь на неприятности". Он был крупным и возвышался над Римо.


Он начал приближаться к Римо, медленно, уверенно, и Римо начал отступать. Он выставил руки перед собой ладонями вперед. "Сейчас, минутку, мистер. Я ничего не имел в виду. ..."


"Тогда тебе следует научиться держать свой длинный язык за зубами", - сказал Муссо.


Он продолжал приближаться. Теперь Римо был внутри входа на автомойку, все еще сдавая назад.


Муссо подошел ближе, его глаза заблестели от предвкушения испуга и замешательства, которые он увидел на лице Римо.


Теперь они оба были внутри автомойки; там было прохладно и на удивление тихо. Муссо запустил руку во внутренний карман пальто и медленно вытащил нож для колки льда, кончик которого был зажат в пробке от бутылки.


Он вытащил пробку, затем сунул ее в боковой карман. Острие кирки ярко блестело серебром в рассеянных лучах послеполуденного солнца, падавших под углом на главный вход автомойки.


"Подождите минутку, мистер", - сказал Римо. "Спор - это одно, но у вас нет права ..."


"Римо Бломберг", - сказал Муссо. "Мне позвонили. Я получил все звонки, которые мне были нужны. Разве вы не сказали одному из моих людей, что если я вернусь, то выйду в собачьей сумке?"


Он держал ледоруб перед собой, как выкидной нож уличного бойца, и теперь медленно приближался, его масса удерживала Римо в ловушке и препятствовала побегу. Римо пятился назад, пока не смог краем глаза разглядеть, что стоит между двумя цепями конвейерной ленты, которая тянула машины через автомойку.


"Вы Муссо?" Спросил Римо.


"I'm Musso."


"Я ждал вас".


"Хорошо", - сказал Муссо с улыбкой. "Прежде чем я врежу вам, как железнодорожному билету, кто стоит за землетрясениями?"


"Так и есть", - сказал Римо. "Это мой собственный маленький вымогательский рэкет. Вы думаете, я собираюсь передать его банде шарманщиков?"


"Я так и думал", - сказал Муссо. Теперь оба мужчины были неподвижны. Римо попятился к влажным полоскам ткани, свисающим с крыши автомойки и обозначающим вход в нее, Муссо был всего в пяти футах от него, блестящий нож для колки льда раскачивался взад-вперед. Через плечо Муссо Римо увидел Чиуна на переднем сиденье машины, читающего дорожную карту.


"Как вы это делаете?" Спросил Муссо.


"Я пытался сказать одному из ваших людей. Мы делаем это со вкусом".


"Не надо мне умничать, Бломберг", - сказал Муссо.


"Это правда. Спросите любого. Спросите губернатора. Он мой партнер. Я взял его на замену. Сначала я пытался заинтересовать этим мафию, но они были слишком заняты поеданием перца и избиением владельцев кондитерских, чтобы обращать на это внимание. А как насчет тебя, Муссо? Тебе интересно? Я урежу вам долю в размере половины одного процента. Это должно быстро приносить вам 137 долларов в год. Это позволит вам добывать лед ".


"Продолжайте говорить, Бломберг. Вы сами роете себе могилу".


Римо взглянул на часы. Пора идти.


"Муссо", - сказал он. "У меня больше нет времени на игры. Игра окончена".


Он сделал шаг вперед к Муссо, и Муссо сделал выпад киркой. Он ткнул только воздух, а затем увидел, как рука Бломберга сомкнулась вокруг лезвия кирки, и оно было вырвано из руки Муссо.


Затем Бломберг оказался позади него, между Муссо и его машиной, и он махал киркой Муссо, который начал отступать. Он сделал один шаг назад, а затем бросился вперед на Римо. Он увидел огни. Затем просто темнота.


Муссо проснулся несколько мгновений спустя. У него все болело, а спина была мокрой. Там, где он находился, было темно, и он потряс головой, пытаясь прояснить зрение. Он смотрел в потолок, лежа на спине на капоте своего кадиллака.


Он начал подниматься в сидячее положение, но затем чья-то рука ударила его по горлу, и он был отброшен назад. Он повернул голову. Там был этот Римо Бломберг, все еще держащий в руке лезвие кирки, улыбающийся ему.


"Скажи мне кое-что, Муссо, тебе понравилась твоя работа?"


"Да, сопляк".


"А как насчет Карпвелла? Вам нравится убивать его?"


"Да. Так же сильно, как и все остальные".


"Хорошо. Это для него". А затем нож для колки льда взметнулся в воздух, и Муссо закрыл глаза, чтобы не видеть, как он убивает его, но пуля задела все жизненно важные органы. Вместо этого пуля прошла через его запястье и под запястьем пробила стальной капот машины. Римо повернул кирку и согнул ее так, что Муссо не смог ее вытащить, и он был пригвожден к капоту своей машины, как олень в сезон охоты.


"Подумай обо мне на той большой автомойке вон там", - сказал Римо.


Он ушел. Шок и боль в запястье парализовали Муссо, но он повернул голову и через лобовое стекло "Кадиллака" увидел, как Римо роется в кармане у входа на автомойку. Он достал что-то из кармана - монеты - и затем бросил их в мусоропровод.


Внезапно Муссо окутало жужжание, а затем рев. Ему в лицо полилась горячая вода. Струи мыла ударили в него, заполнив нос и рот, когда он попытался закричать от обжигающего воздуха, и он почувствовал, как внутри его головы образуются пузырьки. Он все дергался и дергался, пытаясь освободиться, но не мог.


Он откинулся назад и посмотрел вверх. Жужжание исходило от висящих над головой щеток, гигантских щеток, двух футов в диаметре; теперь они опускались, были всего в нескольких дюймах от Муссо, а затем коснулись его лица. Они начали вращаться. Он почувствовал, как первая щетина смахнула полоску кожи с его лица. Щетина продолжала вращаться, задевая его лицо, по ощущениям это было не более чем неприятный солнечный ожог, но затем давление на него становилось все сильнее и сильнее, и там, где в него попало мыло, стало покалывать. Теперь он мог слышать, как его одежда рвется под давлением щеток. Была еще горячая вода, от которой шел пар. Затем Муссо ничего не помнил.


Римо прождал целых десять минут у панели управления автомойкой. Затем он щелкнул рычагом, приводящим в действие конвейерные цепи, и "Кадиллак" покатился вперед. Римо снова порылся в кармане.


Когда на следующее утро обнаружат его тело, Муссо будет сухим и сверкающим. Римо добавил лишний четвертак, чтобы придать ему особый блеск воска алмазной твердости.


Вернувшись в машину, Чиун все еще смотрел на карту. - Кореи на этой карте нет, - сказал он, когда Римо сел за руль.


"Нет. Это карта Калифорнии", - сказал Римо.


"Карта без Кореи - это вообще не карта", - сказал Чиун, опустил стекло и выбросил карту на дорожку, усыпанную щебнем.


"Скажите мне, - добавил он, - вы всегда так мелодраматичны?"


"Только когда я знаю, что ты смотришь, папочка", - сказал Римо, отъезжая.


"Наблюдаете? Кто бы стал смотреть на такое зрелище?"


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


Когда они вернулись в город, уже темнело, но черно-белая полицейская машина Уайатта все еще была припаркована перед его офисом. Римо и Чиун припарковались через дорогу на парковке супермаркета и стали ждать.


Прошел почти час, прежде чем Уайатт вышел из своей парадной двери. Римо заметил, как его стетсон мотался из стороны в сторону у него на голове, когда он обходил дом, чтобы сесть в машину. Он все еще нес коричневый кожаный саквояж.


Уайатт на мгновение остановился у своей двери, затем посмотрел по сторонам, прежде чем сесть за руль.


Он выехал с парковки, проехал до конца квартала и повернул налево, направляясь из города. Римо выехал со своего парковочного места и встал в очередь, на машину позади Уайатта, не сводя глаз с овальных стоп-сигналов на задней панели машины шерифа.


Затем Уайатт снова повернул и выехал, теперь быстрее, на шоссе, ведущее в горы Сан-Бернардино. Уже стемнело. Римо выключил фары и поехал в темноте, в двухстах пятидесяти ярдах позади Уайатта.


Римо узнал дорогу. Это была дорога в Институт Рихтера. Значит, это был доктор Куэйк.


Теперь не могло быть ошибки относительно места их назначения ". Уайатт свернул с главного шоссе на узкую ветку, которая вела только к горному выступу, на котором располагался институт.


Рерно сохранял дистанцию в двести пятьдесят ярдов. Затем впереди он увидел, как стоп-сигналы на машине Уайатта вспыхнули и погасли, когда он нажал на тормоз, а затем загорелись, чтобы остановиться, когда он подкатил к остановке. Римо быстро переключился на низкий уровень, чтобы затормозить машину, затем на нейтральный и выключил ключ, чтобы Уайатт не мог слышать мотор. Он позволил машине покатиться вперед, замедляя ее стояночным тормозом, и, наконец, остановил в темноте в ста ярдах позади Уайатта.


Это было странно, подумал он. Уайатт остановился недалеко от моста, который вел на парковку института. Затем Уайатт вышел из машины. Вместо того, чтобы направиться к институту, он пошел вдоль подножия скалы. Римо вспомнил о стоявшем там трейлере. В первый день он видел автобус "Фольксваген", припаркованный перед ним. Это был трейлер девочек. Близнецы. Джеки и Джилл. Они стояли за землетрясениями.


Он был чертовым дураком, что не понял этого раньше. Конечно. У них было устройство. Вероятно, они изготовили не одно из них. Бедный тупой доктор Куэйк ничего об этом не знал. Женские либералы, они делали это. Вероятно, просто ради бабла.


Он похлопал Чиуна по плечу. "Следуйте за ним", - тихо сказал он. "Посмотрите, что он делает и куда идет. Я встречу вас там, на парковке".


Чиун отошел от машины, крошечный человечек в черной мантии. Он отошел на два шага от машины, затем исчез в темноте ночи.


Чиун был ниндзя, одним из восточных магов, которые могли следовать за птицей в полете, которые могли появляться и исчезать по своему желанию; невидимые люди Востока. Умом Римо понимал, что никакой магии не существует; что это все уловки и тренировка. Но помимо интеллекта он также знал, что с Чиуном это было нечто большее, чем просто уловки и тренировка. Так все и началось. Но это стало волшебством само по себе.


Уайатт беззвучно насвистывал про себя, тяжело ступая по изрытой земле, отмечавшей местоположение разлома Сан-Андреас. Не стоит проваливаться, сказал он себе. Совсем не стоит.


И всего в трех футах от него, но невидимый, неслышимый, о котором никто и не мечтал, следовал Чиун, его шаги совпадали с шагами Уайатта, двигаясь мягко, боком, даже не дыша. Он мог бы следовать за ним на расстоянии. Матадор мог бы действовать в трех футах от бычьих рогов. Но если он был хорошим стрелком, ему не нужно было этого делать. Чиун был хорошим стрелком.


Римо подождал, а затем снова завел мотор. Так тихо, как только мог, он поехал вперед, мимо припаркованной машины Уайатта, через деревянный мост и на пустую парковку института, где загнал машину задним ходом в угол, вне поля зрения с проезжей части.


Это были девушки. А мертвые мужчины? Чтобы раздавить их, был использован водяной лазер. Вот почему их тела были мокрыми по пояс: сила воды использовалась для того, чтобы вывести их кишечник из организма. Вероятно, после секса, когда они были слишком слабы, чтобы сильно сопротивляться, подумал он, вспомнив расстегнутые ширинки на брюках мужчин в канаве.


Римо сидел в машине, теперь уже молча, и вспоминал множество вещей, которые он должен был заметить с самого начала, если бы он вообще был каким-то детективом. Как девочки вчера уклонялись от вопросов о двух мужчинах из мафии, с которыми они ушли. Хихиканье, когда одна из них сказала что-то о том, чтобы подбирать мужчин "по дороге".


Он вспомнил и кое-что еще. Сегодня днем он вышел из собственного дома и увидел, что ярко-голубые пришли, чтобы использовать это на нем. После того, как они истощили его.


Он улыбнулся про себя. Один балл в пользу Римо, на самом деле, два балла.


Он не слышал, как открылась дверца машины. Он понял, что Чиун был там, только когда почувствовал давление кого-то, сидящего рядом с ним на сиденье.


"Куда он пошел?" Спросил Римо.


"Там есть трейлер. Он занес чемодан внутрь и поставил его в холодильник. Я достал его. Вот он".


Внизу Римо услышал, как завелась машина Уайатта, и мгновение спустя увидел овальные задние огни, мчащиеся по дороге.


Деньги лежали у Чиуна на коленях. Что было бы, если бы они не положили их обратно в трейлер девочек?


Давай просто посмотрим, сказал себе Римо.


Он завел мотор и выехал со стоянки. Смит был бы счастлив вернуть свои деньги. А Римо был бы счастлив заполучить девочек.


Но когда он вернулся к себе домой, девочек уже не было.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ


"Он был самым храбрым человеком, которого я когда-либо встречал.


"Он был самым умным, изысканным, стопроцентным американцем, которого я когда-либо встречал.


"Он был заклятым врагом всех нарушителей закона, какими бы большими или могущественными они ни были".


"Он" был шерифом Уэйдом Уайаттом, и он был мертв. Он лежал голый в главной спальне своего дома в стиле ранчо, под увеличенным на семь квадратных футов изображением подъема флага на горе Сурибачи с именем фотографа, затемненным в углу.


Постель вокруг его живота была пропитана водой, а внутренности вываливались изо рта. Его глаза были широко открыты в смертельном ужасе.


Глядя сверху вниз на тело шерифа, подбирая фразы для его надгробной речи, посасывая "Мэри Джейн", стоял его заместитель, Брейс Коул. Ему еще не приходило в голову, что шерифа постигла ужасная смерть.


Теперь Коул был готов на случай, если кто-нибудь попросит его дать показания.


Итак, он осмотрел комнату. Он не увидел никаких улик. Он посмотрел на тело шерифа Уэйда Уайатта. Точно так же, как две гинеи, которые они нашли мертвыми в канаве. Совсем как Файнштейн и тот парень-геолог из Вашингтона.


Люди в канаве. Что там сказал Уайатт? "Я бы не удивился, если бы ему было чем заняться


с этим ". Это то, что сказал Уайатт, и он имел в виду того Римо Бломберга, этого умника, управляющего тем магазином.


Что ж, шериф Уэйд Уайатт, приличествующий его величию как человека, был из тех людей, которые многое терпели, прежде чем расправиться. Но не Брейс Коул, который теперь исполнял обязанности шерифа округа Сан-Акино, ожидая выборов в течение шестидесяти дней на оставшийся срок полномочий Уэйда Уайатта. Брейс Коул не собирался спускать это Бломбергу с рук.


Кобура Уэйда Уайатта висела на спинке кровати, и Брейс Коул подошел к ней, затем достал револьвер 44-го калибра. Он покрутил барабан, чтобы убедиться, что пистолет заряжен, затем потрогал зарубки на прикладе.


"Шериф, - сказал он в перекошенное лицо Уайатта, - мы собираемся сделать еще одну зарубку на вашем пистолете".


Затем он вышел в полночь округа Сан-Акино. Он не заметил напечатанную записку на полу возле кровати, которая гласила: "Американские свиньи двойного скрещивания. Теперь вы платите".


На другом конце города Римо сидел на синем замшевом диване в своей гостиной и разговаривал со Смитом. Чиун, все еще одетый в свою черную мантию, сидел на полу в столовой, глядя через стеклянные окна на тускло освещенный бассейн.


"Мафия вышла из игры", - сказал Римо. "Я не думаю, что они вернутся. Но теперь я должен забрать девочек. Помощницы Квейка".


"Как вы думаете, почему они это сделали?5


"Кто знает? Они рассуждают как радикалы. Еще больше ненавистников к стране? Или, может быть, они просто любят деньги. О, кстати о деньгах. Мы вернули ваши ".


"Благодарю Бога за маленькие одолжения", - сказал Смит. "Вам лучше забрать девочек, пока они не сделали чего-нибудь опасного".


"Я так и сделаю", - сказал Римо. "Мы уходим прямо сейчас".


Он повесил трубку и сказал: "Давай, Чиун, поехали".


Старик поднялся на ноги и последовал за Римо к входной двери. Они выехали со своей кольцевой подъездной дорожки всего за четыре минуты до прибытия исполняющего обязанности шерифа Брейса Коула.


Когда он увидел, что его жертва исчезла, он передал сообщение по полицейскому радио:


"Внимание всем департаментам в районе Сан-Акино. Обратите внимание на красную жесткую крышу с номерами, взятыми напрокат, за рулем которой находится некто Римо Бломберг. Его может сопровождать маленький Китаец. Оба разыскиваются по подозрению в убийстве. Они опасны; их следует считать вооруженными и подходить к ним с осторожностью ".


Римо припарковал свою машину на стоянке Института Рихтера, в углу, подальше от посторонних глаз. Поездка была быстрой. Он мчался на полной скорости, когда машина полиции штата поравнялась с ним и включила сирену, но Римо потерял патрульного, погасив фары и въехав на поворот к институту. Он оглянулся на дорогу. За ним никто не следовал.


Они с Чиуном спустились по шаткой деревянной лестнице, которая вела к трейлеру близнецов. Автобуса "Фольксваген" там не было. Римо и Чиун зашли в трейлер, чтобы дождаться девочек в темноте.


Если бы они собирались устроить землетрясение, большое, они бы устроили его где-нибудь поблизости отсюда, сказал он себе, надеясь, что был прав, надеясь, что они не просто сбежали. Это было место, где был зафиксирован разлом, где было наибольшее давление и где должен был быть установлен их водный лазер, чтобы разорвать Калифорнию.


Ограбить Калифорнию? Сколько? Тринадцать миллионов человек? И сколько из них умрут? Миллион? Два миллиона? Сколько потеряют свои дома и свои корни? Свой бизнес?


Миллион трупов. Разложите их, и они растянулись бы на полстраны.


Римо услышал мотор, металлический звук четырехцилиндрового двигателя, затем закрывающиеся двери, затем голоса. Он тяжело опустился на стул.


"Лживое, вороватое правительство. Должно быть, у них был кто-то, кто следил за Уайаттом и украл деньги". Это, должно быть, Джилл. "Что ж, теперь они заплатят за это".


"Я так не думаю". Это была Джеки. "Я думаю, что большая свинья пыталась оставить деньги себе".


Раздался смешок, затем Джеки сказала: "Вы видели выражение его лица, когда мы отдали ему водный лазер? Бедный ублюдок. У него даже не было возможности окунуть фитиль ". Она снова хихикнула.


Теперь они стояли снаружи трейлера. "Но я бы чувствовал себя лучше, если бы у нас был шанс использовать это на Римо. Что он все-таки с нами сделал?" Спросила Джилл.


"Я не знаю", - ответила Джеки. "Раньше такого никогда не случалось. Но я думаю, что этот глупый помощник шерифа позаботится о Римо. Особенно после того, как мы позвонили ему и сказали, что видели, как Бломберг выходил из дома Уайатта. Когда он обнаружит, что Уайатт мертв, он позаботится о Римо ".


"Может быть", - сказала Джилл. "Пошли. Мы собираемся установить это оборудование, а затем убраться отсюда, пока штат не взорвался. Правительство свиньи".


Римо услышал удаляющиеся от трейлера шаги, под ногами хрустели ветки и листья. Он встал и выглянул в окно. При ярком свете калифорнийской луны он увидел, как две девушки, каждая с водяным лазером в руках, уходят от трейлера вверх по краю разлома, к тому месту, где, как знал Римо, из земли торчали два ствола бура. "Пойдем, приятель", - прошептал он.


"Нет".


"Почему?"


"Потому что я думаю, что подождать будет полезно. Вы идите".


Римо пожал плечами и легко вышел из трейлера. Что сейчас было на уме у непостижимого Чиуна? Там что-то было.


Затем Римо, все еще одетый в черное, бесшумно скользнул сквозь ночь, следуя за близнецами,


Они были в двадцати футах впереди него. Выйдя на большую поляну, они остановились. Они немедленно приступили к работе, начав соединять водяные лазеры вместе, чтобы удвоить их мощность. Затем они перетащили их к шахте, которая выступала из земли, и начали прикреплять муфту к шахте.


Римо вышел на поляну.


"Привет, девочки", - весело сказал он.


Они застыли на месте, присев на корточки над оборудованием.


"Римо", - прошипели они в унисон.


"Ага. Сегодня было так вкусно, что я подумал, что вернусь за добавкой".


Одна из девушек встала. В профиль он мог сказать, что это была Джилл.


Она медленно подошла к Римо, протянув руки, словно в приветствии. "Мы не придумали ничего другого", - сказала она. Она облизнула губы, и в лунном свете они заблестели черным и белым. Теперь она была рядом с Римо; она обхватила его руками и тесно прижалась к нему грудью.


"Знаете, что я думаю?" Мягко сказал Римо.


"Что?" - ее язык спросил его ухо.


"Из тебя вышла бы отличная бычья плотва".


Он оттолкнул ее, и она упала на землю. Джеки все еще склонилась над водяными лазерами, и Римо направился к ней. Затем воздух разорвал взрыв. Римо был сбит с ног. Он почувствовал, как жгучая боль обожгла его плечо.


Из портативного мегафона проревел голос.


"Римо Бломберг! Я знаю, что вы там, внизу. Это исполняющий обязанности шерифа Брейс Коул. Вы арестованы за убийство шерифа Уэйда Уайатта. А теперь поднимайся оттуда, или следующая граната упадет прямо тебе на колени ".


Римо был оглушен. Граната едва не задела его, и он чувствовал, как струйка крови стекает по его левой руке из осколка в плече.


Он потряс головой, чтобы прояснить ее, затем увидел, как Джеки встала и отошла от водяных лазеров. Начался знакомый стук.


"Слишком поздно, свинья", - сказала она. "Весь этот штат рушится".


Водяные лазеры теперь стучали, вспениваясь. Римо почти чувствовал, как внутри них накапливается энергия.


"Давай, Джеки", - сказала Джилл из-за спины Римо. "Давай выбираться отсюда".


"Шериф", - позвала она. "Мы выходим. Не стреляйте. Он держал нас в плену. Не стреляйте".


"Проходите", - прогремел голос Брейса Коула. "Я прикрою..." А затем его голос оборвался на середине предложения.


Римо поднялся на ноги. Из громкоговорителя донесся другой голос, говоривший по-английски нараспев. "Шериф решил вздремнуть". Это был Чиун.


"Сони, девочки", - сказал Римо.


Они напали на него. Ногти, пальцы, ступни и грудь царапали его. Все они промахнулись. Затем Римо обхватил девушек сзади, обхватив каждой рукой за груди, и потащил их мимо водяных лазеров к разлому в земле, которое было линией разлома.


Он бросил их в воду. Они с глухим стуком упали в восьми футах под ним и остались лежать, оглушенные. Римо повернулся к двум водным лазерам. Теперь они кричали, наращивая давление, готовые в любой момент начать лить галлоны воды в шахту, концентрированный выброс силы, который мог разорвать штат на части.


Римо поискал выключатели. Аппараты все еще стучали. Он не мог понять, как их отключить.


Он положил руки на муфту, соединяющую машины с валом, и дернул. Муфта ослабла, и как раз в этот момент из концов трубок начала вытекать вода.


Резкая сила давления парализовала руки Римо. Он развернулся. Вода хлынула мощным связным потоком. Собрав все свои силы, Римо направил его вниз, к земле, в разлом.


Вода хлынула теперь в трещину в земле. Затем земля застонала, и, пока Римо зачарованно наблюдал, земля начала смыкаться. Девушки закричали, затем звук прекратился, когда земля сомкнулась над ними, затем лазеры иссякли.


Римо посмотрел вниз, на то место, где раньше была выемка в земле.


"Таков бизнес, милые", - сказал он. Две жизни против, может быть, миллиона. Тем не менее, у них были отличные сиськи.


Земля снова затряслась, и Римо сбило с ног. Он тяжело упал на кровоточащее плечо. Еще одна граната, подумал он.


Но это была не граната. Земля содрогнулась и завибрировала.


Землетрясение, с ужасом понял Римо. Но как? Водяные лазеры были отключены. Он с трудом поднялся на ноги, нетвердо ступая по земле. Он сделал шаг в одном направлении. Нет, сила исходила с другой стороны.


Установили ли они другое устройство, рассчитанное на срабатывание по времени? Почему тогда они работали над этим?


Римо рванулся вперед по трясущейся земле, мчась вдоль скалистого выступа, пытаясь найти источник энергии. Он бежал тяжело и понял, что теряет кровь из-за осколочного ранения. Затем крошечная фигурка в черном промелькнула мимо него, обогнав Римо, как будто он стоял на месте, обогнав его, забежав далеко вперед. Это был Чиун, Мастер синанджу, бежавший по зыбкой, скользящей земле, как по шлаковой дорожке.


Римо бежал полным ходом, но Чиун вырвался вперед. В то время как ноги Римо двигались, толкая его вперед по зыбкой земле, Чиун, казалось, скользил неподвижно, двигаясь по внутреннему импульсу, ноги просто не отставали. Чиун продвигался все дальше вперед, в темноту.


Кричали птицы, пронзительное карканье говорило об опасности из-за их воздушной безопасности. Римо увидел обезумевшую от страха колли, которая бросилась на него и, споткнувшись, сделала сальто, яростно дрыгая задними лапами, как будто бежала в гору. Земля закружилась, воздух был разрежен.


Римо побежал в кусты, порезавшись о колючки ежевики, которые, покачиваясь, хлестали его по лицу. Затем он оказался на поляне, и там, возвышаясь на длинных алюминиевых сваях, как остов недостроенной колокольни, стоял гигантский водяной лазер, в двадцать раз больше тех, что Римо видел раньше. И на этой поляне, шириной в половину футбольного поля, была тишина, тишина, окруженная земным буйством. Это было так, как если бы неподвижная рука, подвешенная к отчужденной луне, безмятежно удерживала ее в море хаоса. Земля пахла озоном, крики птиц были приглушены, как будто вибрации их звуков всасывались из воздуха.


Доктор Куэйк стоял на коленях, как будто в молитве. Ему было больно, и Римо знал это, потому что фигура Чиуна в черном стояла над доктором Куэйком, положив одну руку на шею, как будто сжимала голубя в ошейнике.


Римо чуть не упал из-за внезапной тишины земли. Его рефлексы были настроены на предыдущие вибрации и все еще реагировали на них. Это расстройство было лишь кратковременным; он быстро подошел к паре.


Римо услышал, как доктор Куэйк застонал:


"Это невозможно остановить. Никто не может остановить это. Оно питается своим собственным развитием. Оно порождает само себя".


"То, что начато, можно остановить". Голос Чиуна был ровным и далеким, как луна.


"Они бы меня не послушали. Если бы они послушались, я бы этого не сделал", - сказал доктор Куэйк.


Чиун ослабил хватку на шее.


"Он рассказал все, что знает", - сказал Чиун.


"Где Джеки и Джилл, мои дочери?" всхлипнула доктор Куэйк, глядя на Римо. "Они должны были встретиться со мной здесь".


"Они там, где им и место", - сказал Римо. "Как вы остановите эту машину?"


"Это невозможно остановить", - всхлипывал доктор Куэйк.


"Он говорит правду", - сказал Чиун. "Он сдался боли и рассказал все, что знает". Чиун посмотрел на алюминиевые ходули водяного лазера. "Это та самая машина, у которой нет вибраций?"


"Да", - сказал доктор Куэйк.


"Это приведет к выбросу воды в шлюз под огромным давлением", - сказал Римо Чиуну. "Штат разрушится вдоль разлома". Ему пришлось кричать, чтобы его голос звучал нормально.


"Это пространство здесь свободно от вибраций, потому что машина использовала их?" - спросил Чиун.


"Да", - сказал доктор Куэйк.


"Вы ошибаетесь, - сказал Чиун, - Все, что движется, обладает вибрациями. Жизнь - это вибрации".


"Это ваша философия, а не наука", - сказал доктор Куэйк. Затем он оплакивал своих дочерей и называл их своими бедными невинными малышками.


Чиун посмотрел на Римо.


"Если это ваша наука и это то, что она вам дала, тогда я говорю, что ваша наука ложна. Жизнь - это вибрация, движение - это вибрация, бытие - это вибрация. Вселенная - это вибрация. Ваша наука создала машину, которая, похоже, забыла о вибрациях. Мне придется напомнить ей ".


"Чиун?" позвал Римо. Он хотел предупредить, но не знал как.


"Вы верите, что наука - это одно, а духи людей - другое".


"Чиун, это машина. Если бы это была тысяча человек, папочка, я бы не сомневался в тебе".


"Все едино", - сказал Чиун и бегло осмотрел длинные ходули и гигантское металлическое сопло, направленное в недра земли. "Я напомню этой наглой машине о ее вибрациях".


"Мы все обречены", - завопил доктор Куэйк со смехом, в котором было отчаяние, окончательное безразличие перед концом.


"Дурак", - сказал Чиун коленопреклоненной фигуре. И его черная мантия исчезла на ходулях. Римо мог различить только край мантии, очерченный на фоне луны на вершине колокольни.


Халат колыхнулся один раз, а затем земля, казалось, взорвалась. Оглушительная тишина превратилась в визг, как будто кто-то зазвенел тарелками в ушах Римо. Тишина стала гигантским щелчком, как будто кто-то дернул за ниточки на ногах Римо; внезапно он сделал сальто, его ноги дико задевали. Затем по тонко настроенному телу Римо прокатилась чудовищная вибрация


Кровь наполнила его рот. Он не мог сфокусировать взгляд.


Его перевернули, и он увидел луну в виде размытой желтой лампочки над собой. Он застонал, а затем вдохнул. Что-то заслонило луну. Он услышал голос Чиуна. Чиун стоял над ним.


"Он сломался. Хе. Хе. В Америке ничего не работает, кроме меня".


"О-о-о", - сказал Римо. "Что случилось?"


"Я научил это маленькое устройство запоминать свои вибрации".


"Не дайте доктору Куэйку сбежать", - сказал Римо. Он почувствовал, как влажная прохлада окутала его спину.


"Сбежал? Он был в еще худшем состоянии, чем вы. Он мертв, его тело неспособно выдержать небольшой удар".


"Небольшая взбучка? Я чуть не умер".


"В прошлом году вы съели гамбургер с кетчупом и сказали, что это вам не повредит. Два года назад это был стейк. И даже на Рождество вы употребляли шипучий напиток с добавлением сахара, а теперь жалуетесь на то, что немного перебрали ".


"У меня получится?"


"Нет, если ты убиваешь свое тело своим ртом".


"Я имею в виду, смогу ли я снова ходить? Купил ли я пакет?"


"Вы имеете в виду, вернетесь ли вы к своим прежним стандартам дрянных выступлений, грубых привычек в еде и неуважения?"


"Вам нравится пользоваться беспомощностью, не так ли?"


"Когда я говорю вам употреблять только здоровую пищу, я помогаю вам. Но вы не хотите, чтобы вам помогали. Когда я говорю вам о правильных ментальных установках, вы забываете о них и не хотите, чтобы вам помогали. Теперь вы просите о помощи. Откуда мне знать, что вы ее примете?"


"Неуважение, ты хорошо учишься".


"Пожалуйста".


"Дыши полной грудью", - скомандовал Чиун, как будто Римо вернулся в первые дни тренировок, когда он услышал, как пожилой азиат объяснял, что вся сила приходит в первую очередь от дыхания.


Дышать было больно, а затем Римо почувствовал еще один толчок и вскочил на ноги. Вода собралась лужицей у его лодыжек. Тело доктора Куэйка было согнуто пополам, подбородок упирался в пах, позвоночник сломан. Позади него алюминиевый шпиль тоже треснул, и вода хлынула безвредным ненаправленным потоком из двух больших труб.


Луна играла золотом на раскисшей влажной земле. Птицы больше не издавали истерических криков. Ночной калифорнийский воздух был свежим, вкусным и насыщенным.


"Когда машина запомнила свои вибрации, она умерла", - сказал Чиун.


"Это все объясняет", - сказал Римо. "Как у вас дела с электрическими тостерами?"


"Лучше, чем вы, молодой белый человек", - сказал Чиун, используя то, что, как знал Римо, было последним оскорблением Чиуна.


"Вы случайно не знаете геологический результат всего этого, не так ли?" - спросил Римо.


"Земля изранена, и однажды она будет кричать от боли. Я бы не хотел быть здесь, когда она будет вопить".


"Я думаю, этим все сказано".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ


Мини-отчет по телефону доставил большое удовольствие. Смит был по-настоящему потрясен тем, что доктор Куэйк стоял за этой схемой. И внезапно Римо понял почему.


"Он был у нас на жалованье. Признайте это. Один из наших. Вот почему вы не думали, что он был замешан. Признайте это".


"Я не знаю всех, кто у нас числится на жалованье", - сухо сказал Смит. Римо прижал трубку к изгибу шеи. Он закрыл дверь телефонной будки, очевидно, поймав в ловушку добрую треть популяции насекомых Калифорнии.


"Вау", - сказал Римо. "Это уже что-то. Вы назначили на зарплату парня, который чуть не уничтожил половину Калифорнии".


"Не забывайте о полутора миллионах", - сказал Смит.


"Каким неудачником ты оказался", - сказал Римо.


Но телефонный звонок на другом конце континента прервал его злорадство. Удовольствие исчезло, как монета в телефонной будке.


Римо щелчком указательного пальца вскрыл коробку, сломав замок. Ударом правой руки он открыл контейнер для мелочи и зачерпнул никелевые, десятицентовиковые монеты и четвертаки. Затем он бросил их в калифорнийскую луну. Он промахнулся.


***********************************************


* Название: #006: ТЕРАПИЯ СМЕРТЬЮ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Выстрел, раздававшийся по всему миру, затихал почти на два столетия, когда банкир из Айовы совершил нечто гораздо более значительное для независимости Америки, чем единственный выстрел из мушкета в красных мундирах.


Он отправил манильский конверт из Люцерна, Швейцария, в свой офис в здании казначейства в Вашингтоне, округ Колумбия.


Конверт не был необычно большим, равно как и его содержимое не было объемистым. В нем было десять машинописных страниц, напечатанных в спешке тем утром в его гостиничном номере в Люцерне. Многие слова были неправильно написаны в спешке, вызванной яростным печатанием. Он не пользовался пишущей машинкой со времен учебы в Гарвардской школе бизнеса почти сорок лет назад.


На этих десяти страницах говорилось о том, что у Америки все еще был шанс сохранить свою независимость, но этот шанс был совсем не очень хорош. Он оценил перспективы выживания своей страны лишь ненамного лучше, чем его собственные, которые, по его мнению, были равны нулю.


Десять страниц были меморандумом президенту Соединенных Штатов, но банкир не осмелился отправить конверт непосредственно ему. Банкир, который также был заместителем министра финансов, также не осмелился отправить конверт своему официальному начальнику, министру финансов.


Нет. Если то, что обнаружил Кловис Портер, заместитель министра финансов по иностранным делам, было правдой — а он знал это так же точно, как айовскую грязь, — то его меморандум никогда не дошел бы до президента, если бы был отправлен по почте непосредственно в офис президента.


Доступ к президенту Соединенных Штатов был частью ужасающего пакета, на который вскоре должны были начаться международные торги. И Кловис Портер был как раз тем человеком, который выследил его.


Это могло быть скрыто практически от любого агента разведки в мире, даже если бы этот агент знал, что он ищет. Чего он, несомненно, не сделал бы. Но секрет не мог быть скрыт от банкира. И поскольку Кловис Портер был банкиром, и поскольку он обнаружил то, что было для него так ужасающе очевидно, он собирался умереть. И не было никого из его собственной страны, кому он мог бы доверить свою защиту.


Кловис Портер ждал, стараясь не выглядеть слишком нетерпеливым, пока почтовый служащий стучал по конверту чернильной маркой. Служащий спросил по-французски, желает ли джентльмен отправить конверт заказным письмом.


Нет, ответил Кловис Портер.


Хотел ли джентльмен, чтобы конверт был отправлен первым классом?


Не особенно, последовал небрежный ответ от Кловиса Портера.


Авиапочтой?


Э-э, да, почему бы и нет? - рассеянно ответил Кловис Портер, небрежно оглядывая маленькое почтовое отделение. За ним никто не следил. Хорошо. В Вашингтоне он не был бы в такой безопасности. Но Люцерн? Действительно, больше шансов.


И как джентльмену нравится Швейцария?


"Прекрасная страна", - ответил Кловис Портер, протягивая продавцу через прилавок несколько франковых банкнот. "Думаю, я останусь еще на две ... может быть, на три… недели".


Кловис Портер рассказал об этом также менеджеру отеля. Он упомянул о своем отпуске швейцарским банкирам, с которыми он обедал. Он упомянул об этом в бюро проката автомобилей, где арендовал Mercedes Benz на две недели.


Затем в своем гостиничном номере он позвонил своей жене в Дубьюк и, ожидая завершения звонка, собственноручно напечатал послание яркому молодому человеку, с которым познакомился три месяца назад в офисе в Лэнгли, штат Вирджиния.


Сообщение гласило:


Мистер А. К. Джонсон,


Кормидер-Роуд,


Лэнгли, Вирджиния.


Дорогой мистер Джонсон. Остановка. Движение крупных денежных средств - очевидный результат колебаний рынка. Остановка.


Ничего необычного. Остановка. Просто нормально. Остановка. Я в отпуске на две недели. Остановка. Извините, я не смог найти ничего необычного. Остановка. Потраченные впустую три месяца. Остановка.


К. Портер.


Затем Кловис Портер снял свой серый костюм, белую рубашку и темный галстук и аккуратно сложил их в один из трех чемоданов, с которыми путешествовал. Он был средних лет, но такого роста, что, когда он одевался в повседневную туристическую одежду, брюки и рубашку с открытым воротом, казалось, что он провел всю свою жизнь на свежем воздухе.


Возможно, из-за того, что банковское дело стало тем, что он заставил себя полюбить, его настоящей любовью всегда были плоские поля Айовы и американские равнины. Как было бы здорово, подумал он, провести свои последние дни на равнинах с Милдред, возможно, даже иметь своих детей и внуков у своей постели, когда придет время уходить.


Но этому не суждено было сбыться. Он стал банкиром, затем республиканским благотворителем, а затем заместителем министра финансов. И если бы он так сильно хотел прожить свою жизнь с землей, он бы вообще не пошел в Гарвардскую школу бизнеса.


Кловис Портер надел свои мягкие итальянские кожаные прогулочные туфли и, убедившись, что взял ключ от своего гостиничного номера, отнес написанную карандашом записку вниз к менеджеру отеля.


Он сказал менеджеру, что телеграмма срочная, зачитал ее менеджеру в присутствии клерков, устроил небольшую сцену по поводу секретности и срочности этого сообщения, в которой говорилось, что все хорошо. Затем, действительно сосредоточив внимание на себе, он бросился прочь от менеджера, не совсем случайно сбив написанное от руки послание со стойки в вестибюле отеля.


Естественно, менеджер был вынужден поднять сообщение с пола, бормоча что-то об "этих глупых американцах". Любой, кто следил за Кловисом Портером, не мог не узнать, о чем говорилось в сообщении.


Он вернулся в свой гостиничный номер и стал ждать телефонного звонка, чтобы дозвониться до Бубуке. Через девяносто минут по его наручным часам это произошло.


"Привет, привет", - раздался голос его жены, и, услышав этот голос, твердое самообладание Кловиса Портера внезапно растаяло, и он вцепился в ночной столик, борясь со слезами, которые, как он внезапно обнаружил, у него все еще были.


"Привет, дорогая", - сказал он.


"Когда ты возвращаешься домой, Кловис?"


"Примерно через две недели, Милдред. Как ты? Как дети? Я скучаю по тебе".


"Я тоже скучаю по тебе, дорогая. Может быть, мне стоит встретиться с тобой в Швейцарии?"


"Нет. Не здесь".


"Кловис, если бы я не знал тебя лучше, я бы поклялся, что у тебя роман с другой женщиной".


"Может быть. Ты знаешь, что в этот период жизни говорят о последних увлечениях".


"Кловис, я не знаю, что происходит, но я не могу дождаться, когда это закончится".


"Это будет скоро. Я просто собираюсь отдохнуть пару недель здесь, в Швейцарии. Как дела у детей?"


"С ними все в порядке, дорогая. Джарман обнаруживает себя в третий раз на этой неделе, а второго ребенка Клаудии все еще ожидают примерно в конце ноября. У нас все в порядке, и мы скучаем по тебе. И мы все хотим, чтобы ты вернулся домой как можно скорее ".


"Да, да", - сказал Кловис Портер, и поскольку его колени стали очень слабыми, он сел на кровать. "Я люблю тебя, дорогая", - сказал он своей жене. "Я всегда любил тебя, и ты дал мне очень хорошую жизнь. Я хочу, чтобы ты это знал".


"Кловис? С тобой все в порядке? С тобой все в порядке?"


"Да, дорогая. Я люблю тебя. Прощай".


Он повесил трубку и выписался из отеля. Он поехал на арендованной машине в деревню Тун у подножия Альп. Было бы здорово подышать чистым горным воздухом. Это было бы хорошее место для смерти, вдали от любого места, где он мог бы подвергнуть опасности свою жену и семью.


У манильского конверта был шанс, всего лишь шанс, добраться до президента. И тогда у Америки появился шанс, хотя, хоть убейте, он не понимал, как президент, даже зная, что происходит, мог остановить неизбежный поток событий. В конце концов, кому он мог доверить их остановить?


Тем не менее, неизбежные события были забавными вещами, и знать, что происходит, было первым шагом к изменению их неизбежности. Его секретарь, мисс Т. Л. Уилкенс, получит конверт в течение нескольких дней — очевидно, служебные инструкции. Вот что говорилось в сопроводительной записке:


Кому: Т. Л. Уилкенс От: К. Портер Re: Офисная процедура


Я желаю изменений в формулировке межофисных меморандумов. Я думаю, вам следует перейти к схеме, которую мы использовали в банке в Айове. Из прикрепленного сообщения вы увидите, что отнесете его главе исполнительной власти страны, ни при каких обстоятельствах не показывая его никому, кроме него самого. В будущем мы будем использовать канцелярские принадлежности размером с монарха и конверты размером 9 млн.…


Агент, быстро нервно прочитывающий сообщение, мог просто принять его за чистую монету как новые офисные инструкции. Нужно было прочитать записку целиком, чтобы увидеть, что это нечто большее, чем просто набор банковских инструкций. Но в нем содержалось послание президенту, и если мисс Уилкенс не отступится от своего оружия, откажется оставить записку секретарю президента, а будет ждать снаружи с упрямством фермерской крови Айовы, которая тоже была в ней, у нее будет шанс. И это было нечто.


Вождение по горным дорогам беспокоило Клевиса Портера. Живописные городки с открыток, скопившиеся у подножия гор, беспокоили Клевиса точно так же, как извилистые, затененные деревьями дороги беспокоили Клевиса.


Он хотел ехать по прямой дороге, прямой, как отвес, и видеть плоскую, бесконечную страну Бога. Он хотел снова увидеть кукурузу, всходы, затем поднимающиеся стебли, превращающие равнины в зеленый лес. Он хотел снова увидеть пшеницу, текущую, как золотое море, насколько хватало глаз.


Он хотел посидеть на крыльце дома человека и пожать руку в обмен на начальный заем, залогом которого был характер этого человека.


Но благодаря своему образованию и опыту работы в международных финансах во время второй мировой войны Кловис Портер был назначен заместителем министра финансов по иностранным делам, когда пришло время награждать республиканцев за верную службу.


Казалось, что это лучшая ситуация в карьере. Четыре, может быть, восемь лет в Вашингтоне, затем обратно в Айову, зная, что ты сделал что-то большое, а затем провести последние дни с друзьями.


Затем был Вашингтон, и никакие походы, групповые обсуждения или даже та глупая группа встреч, к которой он присоединился, когда город просто слишком сильно подействовал на него ... Ничто из этого, казалось, не могло заменить жизненной силы, которую мог чувствовать человек, стоя на доброй земле Айовы и разговаривая с друзьями.


Поэтому, когда три месяца назад раздался тот невинный телефонный звонок, отправиться в кругосветное путешествие под предлогом изучения колебаний международной денежной массы для экономического отчета не показалось таким уж непривлекательным. Это была его легенда прикрытия.


Теперь он знал, что должен был последовать своим инстинктам. Отказаться от задания и вернуться в Айову. Но он не мог; он был обязан остаться перед республиканской партией и страной.


Именно такая логика была применена к нему, чтобы отправить его на мировые денежные рынки в поисках того, что не могло быть скрыто от человека его сорта. И когда он нашел это, он понял, что он мертвец и что лучшее место для смерти - вдали от своих близких, где им не причинят вреда.


Черт возьми, все началось так просто, с телефонного звонка от людей из разведки, которым нужен был совет по поводу международной валюты. Прекрасно. Рад помочь. Просто случайный вопрос. Ничего формального, не из-за чего стоило бы беспокоить министра финансов. Просто пару слов о предыстории.


Итак, в тот зимний день он выехал из слякоти Вашингтона в заснеженную сельскую местность Лэнгли, штат Вирджиния, где он вошел в новое офисное здание и встретил довольно приятного молодого человека с чистым лицом по имени А. Г. Джонсон, который задал ему очень интересный вопрос:


"Что для тебя значит миллиард долларов?"


Кловис Портер едва закончил вешать пальто на вешалку, когда начал отвечать на вопрос.


"В долларах, земле, бюджетах проектов или как?"


"В золоте".


"Это мало что значит", - сказал Кловис Портер, садясь. "Лишь у горстки стран в мире есть столько золота. А те, у кого оно есть, им не пользуются. Они просто хранят это где-нибудь на складе и позволяют этому поддерживать ценность их валюты ".


"Зачем стране пытаться собрать миллиард золотом?"


"Просто привычка", - сказал Портер. Вопрос заинтриговал его. "В отношениях между странами доллар ничем не хуже золота. Но люди так долго собирали золото, что у них просто вошла привычка. Как и страны".


"Что может купить страна за миллиард золотом?"


"Что ты не смог бы купить?", - сказал Кловис Портер.


"Если бы что-то было выставлено на продажу за миллиард долларов золотом, смогли бы вы выяснить, что это было? И кто готовился это купить? Я имею в виду, можно ли было сохранить это в секрете?"


"Для любого, кто знал, что он ищет, это было бы заметно, как июльская метель".


"Я так понимаю, ты знаешь, что ищешь?"


"Да, сэр, я бы так и сделал", - сказал Кловис Портер.


"Я рад, что вы это сказали, - ответил молодой человек, - потому что нам нужна небольшая услуга".


И это было все. Кловис Портер, который все равно устал от Вашингтона, вышел на мировые рынки. И он выяснил, какие страны внезапно попытались нарастить запасы золота, и как они это делали.


И поскольку он был банкиром, и поскольку он был готов ликвидировать все свои активы — даже 2,4 миллиона долларов потребовалось бешеных три недели, чтобы превратить в наличные, — он выяснил, зачем им понадобилось золото.


Они собирались участвовать в аукционе. И первая ставка - один миллиард долларов золотом. И когда он узнал, что происходит на аукционе, он понял, что у Америки был лишь ничтожный шанс выжить и что он не мог доверять даже молодому сотруднику разведки, который дал ему задание.


И он также знал, что когда обнаружится, что он использовал свое личное состояние, чтобы узнать, что происходит, он будет в значительной степени покойником.


Итак, Кловис Портер отправил конверт мисс Т. Л. Уилкенс, затем поехал в швейцарскую сельскую местность, ожидая, когда его убьют, надеясь, что они подумают, что его семья не знает о том, что ему известно.


Его обнаружат три дня спустя обнаженным, когда он, по-видимому, пытался плыть вверх по течению в канализационной системе. Официальная причина смерти: утонул в экскрементах добрых людей Туна. Были свидетели, все из которых сочли странным, что человек мог гулять по городу, непрерывно напевая странно веселую песню, а затем всего через несколько минут покончить с собой.


Тело будет возвращено в Дубьюк для захоронения, но мисс Т. Л. Уилкенс не будет там, чтобы отдать последние почести своему работодателю последних двух десятилетий. Она будет бежать, спасая свою жизнь, из-за, казалось бы, безымянного телефонного разговора, который состоялся у нее с Кловисом Портером за день до его смерти.


Это было большое расстояние от Швейцарии, и, прежде чем ответить на звонок, мисс Т. Л. Уилкенс, пышногрудая, крепкая женщина с седеющими волосами и в очках в костяной оправе, взяла с подноса перед собой свежезатаченный карандаш.


"Да, мистер Портер. Рад вас слышать".


"Ты получил конверт из плотной бумаги, который я отправил по почте?"


"Да, сэр. Пришел сегодня утром".


"Хорошо. Хорошо, это были служебные инструкции, и я подумал, что хочу их переписать. Так почему бы тебе просто не порвать это, не выбросить, а я приготовлю новое, когда вернусь. Хорошо?"


Мисс Т. Л. Уилкенс сделала паузу и в мгновение ока поняла.


"Да, мистер Портер. Я разрываю это прямо сейчас. Хотите послушать?"


"Ты это уже прочитал?"


"Нет, мистер Портер. Я еще не добрался до этого".


"Ну, как я уже сказал, просто разорвите это".


Мисс Т. Л. Уилкенс достала из ящика стола чистый лист бумаги и аккуратно разорвала его посередине перед телефонной трубкой, которая примостилась под ее пухлым подбородком.


"Хорошо", - сказал Портер. "Увидимся через несколько дней. Мисс Уилкенс. Пока".


И поскольку мисс Т. Л. Уилкенс действительно прочитала меморандум полностью, она направилась прямо на Пенсильвания-авеню, 1600, и не покидала приемную Президента до тех пор, пока в 11:00 той же ночью, по ее настоятельной просьбе, президент не согласился встретиться с секретарем заместителя министра финансов в течение двух минут. Он говорил с ней два часа. Затем он сказал:


"Я хотел бы предложить вам защиту Белого дома, но, как вы знаете, это, возможно, уже не так дорого стоит. Вероятно, это худшее место. У вас есть деньги на проезд?"


"У меня есть кредитные карточки".


"На вашем месте я бы ими не пользовался. Подождите минутку. Я годами не носил с собой наличные. Странная работа". Президент поднялся со своего места и вышел в приемную. Он вернулся через несколько минут с конвертом.


"Там несколько тысяч. Этого тебе должно хватить на пару месяцев. И к тому времени ты узнаешь, сможешь ли снова всплыть".


"Вероятно, никогда, сэр. Это выглядит довольно мрачно".


"Мисс Уилкенс, мы еще не вышли за рамки дозволенного. Ни в коем случае. Мы собираемся победить".


И он проводил удивленную женщину до двери и пожелал ей удачи. Она была удивлена его уверенностью и, как фермер из Айовы, задалась вопросом, не действует ли он просто ради ее блага.


Но чего она не могла знать, так это того, что в чьем-то блестящем, совершенном и тщательном плане был изъян. Были приняты меры предосторожности, чтобы помешать любому существующему американскому агентству, которое могло бы помешать успеху, даже добраться до офиса президента. Но план не мог принять во внимание организацию, которой не существовало, и человека, который был официально мертв.


И теперь, если президент столкнулся с опасностью неизвестно откуда и не мог никому доверять, пусть его враги пребывают в блаженном неведении. Потому что он все еще был способен обрушить на них самую устрашающую человеческую силу в арсенале нации.


Президент выскочил из своего кабинета с новой энергией и растущей уверенностью. Он направился в свою спальню, но вместо того, чтобы раздеться перед сном, он достал из ящика комода красный телефон. Он набрал семизначный номер, как если бы это был обычный телефон.


"Доктор Смит слушает".


"Это я", - сказал Президент.


"Я так и предполагал".


"Вы должны встретиться со мной здесь как можно скорее. Я оставлю сообщение, что вас должны привести ко мне, как только вы прибудете".


"Я не думаю, что это мудро, сэр. В конечном итоге мы можем быть скомпрометированы, а информация о нас может скомпрометировать правительство".


"Возможно, это больше не имеет большого значения", - сказал президент. "Вы должны немедленно встретиться со мной. Ваша группа может быть последней надеждой этого правительства".


"Я понимаю".


"Я полагаю, вы будете приводить этого человека в состояние боевой готовности, доктор Смит?"


"Сначала я должен посмотреть, с чем мы имеем дело, сэр".


"Это величайшая национальная чрезвычайная ситуация, с которой мы когда-либо сталкивались. Вы узнаете об этом, как только прибудете. А теперь приведите этого человека в боевую готовность".


"Вы говорите со мной, сэр, как будто я работаю на вас. Я не работаю. И в соглашении, которое нас учредило, и в последующих изменениях вы не можете приказывать использовать этого человека".


"Я знаю, вы согласитесь", - сказал Президент.


"Посмотрим через несколько часов. Я немедленно уезжаю. Есть что-нибудь еще?"


"Нет", - сказал Президент.


На другом конце провода раздался щелчок. Мужчина повесил трубку. И президент был уверен, что когда этот человек узнает, что случилось с правительством Соединенных Штатов и что происходит в процессе, он освободит этого человека.


Президент вернул телефон в ящик стола, а затем достал из кармана десять небрежно напечатанных страниц, переданных мисс Уилкенс ранее. Он еще раз перечитал все содержимое. "Ну, хорошо", - тихо сказал он себе.


"Они сами напросились на это. Теперь они собираются добраться до него".


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо.


И когда он подошел к первой мишени загородного клуба "Силвер Крик" в Майами-Бич, он был взбешен. Не бушующим гневом, а твердым, определенным раздражением, которое не уходило.


Было 5:30 утра, и на краснеющем рассветном небе только-только забрезжил свет, когда он вырулил на пустую проезжую часть и передал права водителя лохматому кэдди в расклешенных брюках. Кадиллак все еще тер глаза, очевидно, не планируя просыпаться до полудня.


Он не заговорил с кэдди, когда шел к мячу. На самом деле ему даже не нужен был "кэдди", но если гольф был для него отдыхом перед утренней зарядкой, то, клянусь богом, он собирался наслаждаться им, как нормальный человек.


В конце концов, у него были некоторые права, даже если обычная процедура нарушалась по желанию каждый раз, когда у "наверху" волосы вставали дыбом.


Он взял у кэдди следующую клюшку и, едва успев встать, отправил мяч в лунку. Затем он сменил клюшку на клюшку, подошел к грину, забил мяч и снова взял своего водящего.


Можно было бы подумать, что с такими потрясающими ресурсами, массивными компьютерами, разветвленной сетью, что наверху однажды, всего один раз, вмешаются во что-то, что не будет выглядеть как пустая болтовня, конец света грядет, высший приоритет, будьте готовы к завтрашнему дню — сумасбродная стая каркающих гусей. Человек по имени Римо переключил диск на зеленый. Когда он шел, казалось, что он плывет. Его движения были плавными, и его замах для гольфа был плавным, клюшка двигалась, как ему сказали, невероятно медленно.


Он был около шести футов ростом и среднего телосложения. Только необычайно толстые запястья отличали его от других мужчин. Его лицо заживало после последней операции, и теперь, с его угловатыми скулами и жестокой, самодовольной улыбкой, он выглядел как начинающий главарь мафии.


Это было новое лицо после каждого задания, которое доставало его. У него даже не было выбора. Он отправлялся в маленькую больницу за пределами Финикса, уходил оттуда с перевязками, а затем, две недели спустя, с почерневшими от операции глазами и болью в лицевых мышцах, он видел, какое лицо решили сделать ему наверху. Или, может быть, это было просто предоставлено прихоти доктора. Это был чей угодно выбор, но не его.


Клюшка была у него в руках; почувствовав движение грина, он послал мяч по направлению к чашке. Прежде чем он услышал шлепок, он был на пути к следующей мишени.


Удар. Римо провел мяч по фарватеру, зацепив его от длинной собачьей ноги слева. Он перевернул водителя позади себя и услышал, как кэдди поймал его.


На самом деле его беспокоили новые лица. Но мертвецам выбирать не приходится, не так ли, Римо, сказал он себе. Он ждал у мяча, пока "кэдди", пыхтя, проделывал долгий путь от мишени. Запыхавшийся, ковыляющий "кэдди" к Римо, должен был что-то сказать ему, но он проигнорировал это. Зеленый вспыхнул в 170 ярдах впереди. Когда "кэдди" поравнялся с ним, Римо сказал: "Посмотри, пожалуйста, на расположение флажков".


"Кадиллак" потащился к лужайке. Римо тихонько присвистнул про себя. "Кадиллак", казалось, ехал целую вечность.


Почему наверху всегда была спешка? Его плечо еще даже не зажило после того тощего бандита из Гудзона, штат Нью-Джерси, который потерял сознание до того, как Римо нанес сокрушительный удар. Рука Римо продолжала двигаться, как и его плечо. Сейчас оно как раз заканчивало заживать. Наверху, должно быть, знали об этом.


Прошлой ночью, когда он совершал вечерний чек из своего гостиничного номера, он набрал правильный номер на скремблере, услышав первый звонок, а затем он услышал что-то, что звучало так, как будто линия все еще была скремблирована.


"Римо. Будь на пике к завтрашнему полудню. Встретимся в 10 часов вечера в главном ресторане аэропорта имени Даллеса в Вашингтоне. Нет времени на новую личность. Приходи таким, какой ты есть ".


"Что?" - спросил Римо, снова проверяя диск скремблера.


"Ты слышал меня. Завтра в десять вечера. Аэропорт Даллеса". Римо снова посмотрел на телефон. Он работал.


Он стоял, одетый только в трусы, у кровати в своем гостиничном номере. В соседней комнате он слышал, как ревел телевизор. Чиун все еще третий час смотрел мыльные оперы. Кондиционер гудел почти бесшумно.


"Доктор Смит, я полагаю", - сказал Римо.


"Да, конечно. Кто, черт возьми, еще мог бы ответить по этому номеру?"


"У меня были причины для удивления", - сказал Римо. "Во-первых, я не достигаю пика, даже быстрого, менее чем за две недели. И вы даже еще не предупредили меня. Во-вторых, вы сами организовали смену личностей Микки Мауса каждый раз, когда я хожу в туалет. В-третьих, если мы собираемся во всем разобраться, зачем нам возиться с пластической хирургией? И, в-четвертых, следующая операция, которую я перенесу, вернет мне что-то похожее на то, как я выглядел до того, как меня втянули в эту драку. И это последняя ".


"Чиун говорит, что ты можешь функционировать ниже пика и стремиться к нему".


"Чиун говорит".


"Да".


"А как насчет того, что я говорю?"


"Мы поговорим об этом завтра вечером. До свидания".


Затем раздался щелчок телефона. Римо осторожно снял устройство из пластика и алюминия со скремблером и правой рукой медленно сжимал, пока цепи не начали выскакивать из-под трескающегося пластика. Он продолжал сжимать, пока то, что он держал в руке, не превратилось в сплошной стержень из раздавленной электроники.


Затем он пошел в соседнюю комнату, где был включен телевизор. В двух футах от съемочной площадки в позе лотоса сидел хрупкий восточный мужчина в мантии, его белая борода ниспадала с иссохшего лица, как последние нити бледной сахарной ваты.


Он наблюдал за доктором Лоуренсом Уолтерсом, психиатром на свободе. Бетти Хендон только что открыла доктору Уолтерсу, что ее мать на самом деле была не ее матерью, а ее отцом, выдававшим себя за горничную верхнего этажа в доме Джереми Бладфорда, человека, которого она любила, но за которого никогда не могла выйти замуж из-за своего подросткового брака с Уилфредом Уайаттом Хомсби, безумным миллиардером-отшельником, который даже сейчас угрожал закрыть новую клинику доктора Уолтерса для бедных "Чиун", - заорал Римо. "Ты сказал Смиту, что я могу функционировать ниже пика?"


Чиун не ответил. Его костлявые руки оставались скрещенными на коленях.


"Ты хочешь, чтобы меня убили, Чиун? Это то, что ты хочешь сделать?"


В комнате было тихо, если не считать речи доктора Уолтерс о том, почему людям важно принимать себя как людей, а не такими, какими их ожидают видеть другие.


"Я собираюсь отключить этот аппарат, Чиун".


Тонкий палец с изящно заостренным ногтем почти такой же длины поднялся к губам старика.


"Ш-ш-ш", - сказал Чиун.


К счастью, зазвучала органная музыка fadeout, и несносный ребенок выскочил на экран, прервав карточную игру своей матери, чтобы рассказать ей о состоянии ее зубов. Мать казалась довольной. То же самое сделали и другие игроки, у каждого из которых было по четыре штуки, и они потребовали сообщить, каким средством для чистки зубов пользовался ребенок.


"Вам не обязательно все время быть на пике, точно так же, как автомобиль не должен все время ехать со скоростью девяносто миль в час".


"Когда машина участвует в гонке, это помогает иметь возможность двигаться быстро".


"Зависит от того, на чем или с кем участвуешь в гонках", - сказал Чиун. "Машине не обязательно быстро бежать, чтобы обогнать черепаху".


"И весь мир - моя черепаха?"


"Весь мир - твоя черепаха", - сказал Чиун.


"Но предположим, я столкнусь с очень быстрой черепахой?" Спросил Римо.


"Тогда вы платите последние взносы нашей профессии".


"Спасибо. Всегда приятно, когда ты рядом. К завтрашнему вечеру я приступаю к выполнению задания".


"Тогда займись стенами", - сказал Чиун. "И одно предостережение, сын мой".


"Да?"


"Гнев уничтожит вас быстрее, чем любую черепаху. Гнев лишает разум его глаз разума. И вы живете своим разумом. Мы слабее буйвола и медлительнее лошади. Наши когти не такие острые, как у льва. Но там, где мы ходим, мы правим. Разница в наших умах. Гнев затуманивает наш разум ".


"Маленький отец", - перебил Римо.


"Да?"


"Выкинь это из своих ушей".


Римо повернулся из гостиной обратно в спальню и начал работать со стенами, сначала подбегая к одной, затем отскакивая назад, затем к другой и отскакивая назад, затем от стены в углу и на соседнюю стену, и взад-вперед, от стены к стене, набирая скорость, пока, наконец, он не начал двигаться, как ослепительно быстрый солитер, по комнате, по стенам, его ноги не касались коврового покрытия пола.


Это было хорошее упражнение. Это был хороший способ разрядить энергию и гнев, подумал Римо. Чиун был прав, как был прав всегда. Разница заключалась в разуме. Большинство мужчин могли использовать лишь небольшой процент своей координации и силы. На пике Римо мог использовать почти 50 процентов. И Чиун, пожилой Чиун, мастер синанджу, тренер Римо и отец, которого у Римо никогда не было, мог использовать более 75 процентов своих способностей.


Он просто все время делал то, на что большинство людей были способны лишь в редких случаях.


Римо подождал, пока "кадиллак" побреет обратно. Он не мог видеть флаг на поднятой лужайке, окруженной глубокими песчаными ловушками. Ветер дул слева направо, и трава пахла густо, насыщенно и вкусно от постоянного ухода. Слева от фарватера хрустнуло несколько веточек, как будто их придавило тяжелое животное. Шум доносился из-за группы деревьев, окаймленных живой изгородью.


Кэдди вернулся. Он тяжело дышал и с трудом выговаривал слова.


"В восьми футах за краем лужайки, как раз вдоль линии песчаной ловушки. Зелень быстро растет, и зерно движется к вам. Зелень уходит от вас вниз по склону".


Кадиллак сделал наклонное движение рукой, указывая угол наклона.


"Это сто семьдесят ярдов. Судя по тому, как ты стрелял, тебе следовало бы использовать танкетку подачи".


И тогда Римо понял, что играл не в свою игру. В гневе он просто бил по воротам, чтобы забить, вместо того чтобы аккуратно поместить мяч в песчаную ловушку здесь или на неровной поверхности там, и намеренно нанести удар по воображаемым лункам в нескольких футах от реальной лунки. Он играл в свою лучшую игру, какую только мог, и при свидетеле.


"Вы - нечто другое, мистер Дональдсон", - сказал кэдди, назвав последнее имя Римо.


"Дай мне четыре утюга".


"Как вы стреляли, мистер Дональдсон? Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь стрелял так, как вы".


"О чем ты говоришь?" Небрежно спросил Римо.


"Что ж, орел-орел - это довольно хорошее начало".


"У тебя, должно быть, похмелье", - сказал Римо, беря "четыре утюга". "Ты еще не проснулся. У меня есть пугало и номинал. Я знаю, что я подстрелил. Что ты курил прошлой ночью?"


Римо очень осторожно расставил ноги и сделал два неуклюжих замаха назад. Затем он нанес приятный удар по изгибу со 170 ярдов — 70 ярдов вперед и 100 ярдов в следующий фарватер.


"Черт возьми", - сказал Римо, бросая клюшку перед собой на плюшевом тротуаре. "И я провел хорошую игру".


Кадиллак моргнул, и Римо внимательно следил за его глазами, чтобы увидеть, забудет ли кадиллак те первые две дырочки. Ответ был бы в его глазах.


Но глаза ничего не сказали, потому что их там больше не было. Сквозь них к его черепу пробежала красная рана, и Римо услышал жужжание пули еще до того, как услышал треск выстрела из-за деревьев, окаймлявших фарватер.


Выстрел развернул парня, из сумки с дубинкой на дорожку посыпались железки и древесина. Римо нырнул за вращающееся тело, используя его как мешок с песком. Когда мальчик упал на землю, Римо упал на землю одновременно, расплющившись до контуров молодого человека. Еще две мощные пули вонзились в тело мальчика. Никакого перекрестного огня, подумал Римо. По сильному удару по мальчику он мог сказать, что тот, кто был в зарослях деревьев, использовал тяжелое оружие. Возможно, "Магнум" калибра 357. Он тоже сосредоточился.


Тело мальчика снова дернулось. Кто бы это ни был, он стрелял из однозарядной винтовки. И из-за этого он должен был умереть.


Пауза, и тело снова ударилось. Римо отключился. Сначала быстро, вбок, не меняя направления, пуля позади него. Остановка, медленный перекат вправо, позволяя стрелку перегрузиться. Он двигался справа налево, перемещаясь по фарватеру, как мячик для игры в кегли, сокращая расстояние между собой и снайпером. И тогда он понял, что их было трое. Выстрел выплюнул грязь ему под ноги, а затем из кустов вышли двое мужчин, по одному с каждой стороны от стрелка, их лица почернели, как у коммандос, форма тускло-зеленая, ботинки черные, высокие и начищенные, как у десантников. На них были черные шапочки-чулки, и они выходили неправильно, двигаясь один за другим. Первый мужчина держал короткий пистолет-пулемет, неточный дальше сорока ярдов.


Ботинки для гольфа не помогли. Реальной скорости препятствовали шипы. Изменение направления происходило не от оборудования, а изнутри. Великие футболисты, такие как Гейл Сэйерс, обладали этим, делая вещи, которые казались невозможными. И они были невозможны для глаз, которые верили, что равновесие зависит от работы ног. Лучшей подошвой для передвижения была подошва его стопы, и шипы замедляли Римо, когда он наклонялся, чтобы выстроить троих мужчин в линию так, чтобы только один мог стрелять в него одновременно.


Бросок, быстрая остановка и еще один бросок позволили избавиться от шипастых ботинок с помощью коротких пинков; теперь Римо ступал по тяжелой влажной траве фарватера ногами в носках. Римо двинулся лоб в лоб на расстояние сорока ярдов от первого человека, и средний слегка задел переднего, пытаясь установить свою линию огня. Передний человек на мгновение остановился.


Римо выехал на прямую скоростную трассу и в мгновение ока оказался впереди, его большой палец правой руки напрягся, описывая широкую дугу вверх, когда он приближался. К тому времени, когда он был на расстоянии вытянутой руки от лидера, большой палец двигался вперед, а затем большой палец глубоко вонзился в пах первого мужчины, заставляя его откатиться назад с жалобным сдавленным "оо" во второго мужчину. "ох" было очень тихим, что неудивительно, поскольку его левое яичко теперь прилегало к нижней части легкого.


Левой рукой Римо вонзил ногти в голень второго мужчины, который пытался уклониться от выстрела из своего пистолета-пулемета. Ногти вонзились в его лицо, как будто это была головка сыра.


И затем, невероятно, снайпер, который перезаряжал, встал и отбросил свою винтовку. Он не потянулся за своим пистолетом 45-го калибра, но встал в позу карате санчин дачи, согнув ноги, вытянув пальцы, руки слегка согнуты вперед, кулаки сжаты.


Мужчина был высоким, худощавым и жестким, из тех, чье лицо создало Техасу репутацию. Его кулаки были размером с фунтовые банки из-под кофе. Он возвышался над живой изгородью. Теперь он спокойно ждал нападения Римо, блеск его зубов соответствовал блеску полковничьих орлов на плечах его формы.


Римо остановился.


"Ты, должно быть, шутишь, Мак", - сказал он.


"Сделай шаг вперед, малыш", - сказал полковник. "Твое время пришло".


Римо усмехнулся, затем упер руки в бока и громко рассмеялся. Он отступил назад, чтобы избежать неприятностей. Мужчина со смещенным яичком потерял сознание. Другой, с рассеченным лицом, корчился на земле в растущей луже крови, его форма цвета хаки потемнела.


Полковник посмотрел на них двоих, затем на Римо, а затем начал тихо напевать себе под нос.


Римо отступил еще на шаг, а полковник сделал шаг вперед. Он резко дернулся вправо, когда двинулся вперед, очевидно, готовясь к низкому выпаду перевернутым кулаком.


"Кто научил тебя этому приему дингалинга?" - Спросил Римо, отплясывая назад, но не настолько далеко, чтобы мужчине не помешало быстро вытащить свой 45-й калибр.


"Давай, ты, предательский ублюдок", - сказал полковник. "Я собираюсь очистить Америку от тебя".


"Не с ослабленным шита-учи", - сказал Римо. "Не с тобой; не с этим движением".


"Стой спокойно и сражайся", - сказал полковник.


"Нет, пока ты не скажешь мне, кто научил тебя этой чепухе", - сказал Римо.


"Согласен", - еле слышно произнес полковник. "Силы специального назначения США", а затем он двинулся вперед, ослепительно быстро опустив правую руку к лицу Римо. К несчастью для мужчины, его сопровождение было немного более тщательным, чем он планировал. Его рука продолжала выходить из плечевого сустава с помощью Римо, который потянул мужчину вперед, затем подбросил его в воздух, чтобы он приземлился лицом в песчаную ловушку рядом с третьим грином.


Ударом полусжатого кулака Римо отправил заднюю часть черепа поглубже в песок, откуда его нельзя было извлечь простым ударом песчаного клина. Он сделал это, держа левую руку выпрямленной из вежливости к загородному клубу, который вскоре был бы шокирован, обнаружив, что полковник спецназа, в некотором роде, стал постоянной частью великой третьей лунки, собачьей ноги слева.


Затем Римо аккуратно прикончил двух других солдат. Странно, какими мирными были люди после смерти. Они всегда делили могилы в гармонии.


Он перешел к кэдди, надеясь на шанс, очень слабый шанс, что мальчик все еще может быть жив. Он не был.


Затем Римо сошел с поля, пройдя через 17-ю лунку, примыкающую к небольшой боковой дороге. Плечо его серо-голубой рубашки для гольфа было слегка порвано в том месте, где его задела пуля. И Чиун заверил Смита, что Римо может функционировать вне пика. Этого было достаточно, чтобы Римо снова разозлился.


Но его гнев исчез на следующий день, когда он увидел, как лимонное лицо доктора Гарольда Смита расплылось в шоке, когда Римо заверил своего начальника, что секретная организация КЮРЕ больше ни для кого не является секретом. Как и Римо Уильямс, человек, известный как Разрушитель. У Римо была порезанная рубашка для гольфа, чтобы доказать это.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


4 июля, когда Америка праздновала долгие жаркие выходные, а политики произносили речи о цене свободы для людей, ожидающих бесплатного пива, 48-летний генерал американских ВВС по имени Блейк Дорфвилл повысил розничную цену на эту свободу на мировых рынках, сделав то, чему его очень хорошо обучили. Он разбомбил город.


Сент-Луис.


Он использовал устройство мощностью в десять мегатонн, способное уничтожить четыре Сент-Луиса и загрязнить большую часть Миссури. Ущерб, который оно на самом деле причинило, заключался в очень большой дыре на мусорной свалке и незначительном радиационном повреждении мусора.


Воздушная полиция, военная полиция и ФБР окружили свалку и помогли персоналу Комиссии по атомной энергии в извлечении не сработавшего оружия.


Генерал-майор Блейк Дорфвилл нанес еще больший ущерб своей персоной. Он разрушил домашнюю телевизионную антенну, крышу крыльца и качели на веранде в пригороде Спрингфилда. Его извлекли с помощью губок и резиновых пакетов. Когда владелец обнаружил, что существо, ворвавшееся в его дом, было генералом ВВС, он потребовал возмещения ущерба в двойном размере, включая оплату за потерю телевизионного приема в течение недели, что вызвало крайний дискомфорт и отчуждение его семьи. Когда ему заплатили немедленно и наличными, он впал в тяжелую депрессию, преследуемый возможностью того, что он мог потребовать и получить в пять раз больше.


Второй пилот бомбардировщика, полковник-лейтенант Лейф Андерсон, объяснил ФБР, своему командиру, начальнику штаба своего командира, Центральному разведывательному управлению и доктору Смиту, худому мужчине с изможденным лицом, недавно назначенному в аппарат президента, что генерал Дорфвилл вывел самолет из строя во время тренировочного полета с военно-воздушной базы Эндрюс близ Вашингтона.


По словам полковника Андерсона, генерал Дорфвилл проигнорировал его вопросы и просто продолжил полет в Сент-Луис, где привел в действие бомбу. Полковник Андерсон указал, что для приведения в действие устройства требовалось два человека, и он не стал бы этого делать.


"Вас спрашивали?" - спросил доктор Смит с изможденным лицом.


Генерал ВВС, сидевший за столом, посмотрел на худощавого штатского так, как будто тот только что выпустил газ. Но штатского это не смутило. "Вас спрашивали?" он повторил.


"Нет, я не был", - сказал подполковник Андерсон, который затем пустился в описание высоты, времени срабатывания оружия, схемы воздушного движения.


"Генерал объяснил вам, почему он отклонился от курса?" - перебил доктор Смит.


Генерал ВВС за столом громко выдохнул свое раздражение глупостью гражданского лица, которое могло представить, что генерал что-то объясняет подполковнику.


"Нет", - сказал полковник Андерсон.


"А во время полета он что-нибудь говорил?"


"Нет", - сказал Андерсон. "Он напевал".


"Что он напевал?"


Мужчины сидели вокруг длинного стола в столовой под флуоресцентным освещением в специальном зале заседаний Пентагона. Четырехзвездный генерал ВВС стукнул по столу ладонью так сильно, что замигали огни.


"Черт возьми, какая разница, что он напевал? По американскому городу было выпущено ядерное устройство. Мы пытаемся определить, как предотвратить повторение этого. Я не понимаю, доктор Смит, как в свинячьей заднице может иметь значение то, что напевал этот человек ".


Смит никак не отреагировал на словесное оскорбление.


"Полковник", - сказал он. "Что напевал этот человек?"


Подполковник Лейф Андерсон, крепкий, моложаво выглядящий мужчина лет тридцати, с тревогой посмотрел на генерала. Генерал с отвращением пожал плечами. "Ответь ему", - сказал он усталым голосом.


"Ну, я не уверен", - сказал полковник.


"Напойте несколько тактов", - сказал доктор Смит.


Услышав это, люди из ФБР разозлились. Подполковник посмотрел на генерала. Генерал только недоверчиво покачал головой. Люди из ФБР уставились на Смита.


"Напойте несколько тактов", - повторил доктор Смит, как будто он был руководителем оркестра, пытающимся удовлетворить просьбу пьяного.


"Да-да-да-да-дум-да-дум-дум-да-да-да, проклятый дум", - произнес Андерсон почти монотонно, что-то среднее между пением и разговором Рекса Харрисона.


Все за столом посмотрели на доктора Смита. Он достал из кармана блокнот и начал писать. "Это да-да-да-да-дум-да-дум-дум-да-да-да-да-дум-дум?" он спросил.


"О, это уж слишком, черт возьми", - сказал генерал.


"Это несколько необычно", - сказал один из сотрудников ФБР.


"Давайте пройдем через это еще раз, если вы не возражаете", - сказал доктор Смит.


"Вы из офиса президента?" спросил генерал.


"Да", - сказал Смит, не глядя на генерала. "Давайте послушаем эту песню еще раз".


"Я никогда не видел вас в Белом доме", - сказал генерал.


"Вы не проверили мои полномочия?" - спросил Смит.


"Да, у меня есть".


"Хорошо. Тогда, если вы не хотите позвонить президенту и поставить под сомнение его суждение, мы все послушаем эту песню еще раз ".


Подполковник Андерсен покраснел. Если его первое исполнение приближалось к monotone, то второе было окончательной версией monotone.


"Da da da da dum da dum dum da da da da dum dum."


"Не могли бы вы вложить в это немного больше жизни?" - спросил доктор Смит.


"О, Иисус Христос", - сказал генерал, уронив голову на руки. Люди из ФБР начали ухмыляться. Человек из ЦРУ вышел из комнаты, объявив, что собирается облегчиться.


"Больше жизни, пожалуйста", - спокойно попросил доктор Смит.


Подполковник Андерсон кивнул и покраснел еще больше. Он коротко, умоляюще посмотрел на потолок, затем снова замурлыкал так хорошо, как только мог. Когда он закончил, он посмотрел на Смита. "Это похоже на мелодию, которую я слышал раньше", - сказал он извиняющимся тоном.


"Спасибо. Теперь вы сказали, что генерал Дорфвилл снял свой парашют?"


Полковник Андерсон кивнул.


"Говорил ли он вам когда—нибудь - когда-нибудь в прошлом — кто перевел его на военно-воздушную базу Эндрюс?"


"Какая разница?" - прогремел генерал. "Так получилось, что я это сделал".


"А как пишется ваше имя?" - спокойно спросил доктор Смит.


"Генерал Вэнс увядает. V как в победе; A как в нападении; N как в нации; C как в конституции; E как элита. Вэнс. W как в победе ..."


"Спасибо, генерал. Этого будет более чем достаточно. И с вами можно связаться?"


"Здесь, в Пентагоне".


"А ты где живешь?"


"Александрия, Вирджиния".


"Хорошо. Могу я связаться с вами там по телефону ночью?"


"Да. Что-нибудь еще?"


"Нет. Не о вас", - сказал Смит и повернулся обратно к полковнику Андерсону, думая, что Римо был бы признателен, если бы он узнал адрес Уитерса. Римо не любил тратить свое время, выслеживая свои цели.


"Вы протестовали, когда генерал Дорфвилл снял свой парашют, полковник?"


"Он был генералом, доктором… Доктор..."


"Смит".


"Он был генералом, доктор Смит".


Смит сделал пометку в блокноте. "Самолеты преследования подобрали вас над Спрингфилдом. И они заметили кое-что необычное, когда генерал Дорфвилл выпрыгнул, верно? Не могли бы вы подробнее рассказать об этом, полковник?"


"Странно? Ну, он выплыл без парашюта. Это странно".


"Что-то, что он сделал по пути вниз?"


"О да, он падал, двигая руками. Как будто он был на парашюте. Как будто он управлял движениями парашюта. Это то, что сказали пилоты pursuit".


"Я полагаю, ни у кого из вас, джентльмены, нет фотографий выражения лица генерала Дорфвилла, когда он падал?" - спросил доктор Смит.


"Несчастье", - сказал генерал Уитерс. "Поверьте мне на слово. Несчастье".


Полковник рассмеялся. Люди из ФБР рассмеялись. Наконец, генерал рассмеялся над собственной шуткой. Доктор Смит не рассмеялся. "Я так не думаю", - сказал он и вернул блокнот в карман. "Спасибо вам всем. У меня есть все, что мне нужно".


Когда странный доктор из президентского кабинета вышел из комнаты в Пентагоне, генерал Уизерс покачал головой и тихо присвистнул. "И это то, что близко к президенту", - сказал он.


Ропот недоверия наполнил комнату. Затем генерал Уитерс приступил к тому, что он считал важным допросом. Координаты полета. Радиосвязь. Оперативные приказы. Он делал это, перегнувшись через стол, его челюсть выдвинулась вперед, глаза пристально смотрели на того, кто говорил. У него было сильное и привлекательное лицо, которое украшало несколько новостных журналов.


У него было это лицо еще примерно четырнадцать часов, пока оно не превратилось в желе на его собственной подушке в его собственной кровати в его собственном доме в Александрии, штат Вирджиния. Его гибель была бы настолько быстрой и безмолвной, что его жена проснулась бы только тогда, когда почувствовала что-то мокрое на своем плече и повернулась, чтобы сказать мужу, чтобы он прекратил пускать слюни в постели.


Генерал Уитерс не совершил никакого преступления, кроме того, что был возможным звеном в цепи, которую организация под названием КЮРЕ хотела разорвать любой ценой. Его подпись на документах о переводе генерала Дорфвилла была его собственным смертным приговором.


Эта подпись была подтверждена в течение сорока пяти минут после того, как странный доктор Смит покинул конференц-зал в Пентагоне. В течение полутора часов увеличенные фотографии были на пути к Смиту.


Увеличенные изображения 16-миллиметровой пленки, очевидно, снятой с самолета, на которой изображен падающий человек. Рассматривая снимки, техник фотолаборатории подумал про себя: забавная штука. Человек, плывущий навстречу своей смерти, казался невероятно равнодушным ко всему происходящему. Он наклонился с увеличительным стеклом, чтобы рассмотреть лицо на одной из фотографий. Губы падающего человека были поджаты, как будто он насвистывал какую-то мелодию, спускаясь на землю. Но, конечно, это абсурд, сказал себе техник.


В течение всего нескольких часов будет произведена подробная психологическая экспертиза фотографий, а отчеты психологов и записи интервью доктора Смита будут закодированы и отправлены в гигантскую компьютерную систему в санатории Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк, закодированы для сопоставления с известными фактами, касающимися Кловиса Портера.


И компьютер некоторое время крутился вокруг, рассматривая и отвергая возможности, а затем выдавал: "Нужны точные подробности о смерти Кловиса Портера. Что он делал в свои последние минуты? Выясните, напевал он или насвистывал ".


Через несколько минут заработал бы гигантский аппарат для сбора информации, и все закончилось бы тем, что европейский банкир оказал услугу богатому клиенту. Банкир никогда бы не узнал, что в этот момент он стал частью сети по борьбе с преступностью, известной как CUBE.


Если ему повезет, он никогда не услышит о CURE, потому что именно так был разработан CURE. Потому что CURE не был тем, чем Соединенные Штаты могли гордиться. CURE, основанная много лет назад, когда тучи хаоса и анархии нависли над будущим Америки, была просто признанием того, что конституция Соединенных Штатов не работает.


Человек, который сделал это признание, был президентом Соединенных Штатов. Война с преступностью была проиграна. Преступность росла. Нарастал хаос. Америка скоро потерпит крах или станет полицейским государством.


Молодой президент сделал выбор. Он не мог позволить армиям правоохранительных органов страны разгуляться, и поэтому он создал внелегальные силы для борьбы с преступностью. Он создал CURE. Чтобы ни один следующий президент не мог расширить свои полномочия с помощью этой внеправовой силы, контракт предусматривал, что президент может издать только один приказ: о роспуске. Все остальное было просьбой.


И чтобы само по себе лечение не стало слишком мощным, оно было ограничено только одним человеком, который мог использовать силу. Этот человек был выбран мудро. Он был нормальным человеческим существом, которое, как решила Кюре, могло умереть, и по нему никто не скучал. Итак, в результате публичной казни на электрическом стуле, после аккуратной, жестко увязанной по всем концам подставы, молодой полицейский из Ньюарка был убит электрическим током, но выжил и очнулся, чтобы стать единственным оружием Кюре: Разрушителем. Римо Уильямс.


Он был третьим человеком, узнавшим о КЮРЕ. И когда его вербовщик оказался под угрозой на больничной койке, с которой он не смог сбежать, третьему человеку, Римо Уильямсу, было приказано сделать это дважды. И два с тех пор так и было. Римо Уильямс и доктор Гарольд К. Смит, человек, который руководил CURE и который иногда удовлетворял просьбы президентов, которые просили ... только просили… его о помощи.


Они были теми двумя, кто знал. Но по всей стране и по всему миру тысячи работали на CURE, даже не мечтая о ее существовании. Федеральные агенты, зерновые инспекторы, таможенные инспекторы в других странах, мелкие преступники… все они были частью всемирной службы сбора информации, которая загружала факты в прожорливые компьютеры CURE, чтобы они могли анализировать преступления. И теперь новым оперативником был молодой европейский банкир, который оказывал услугу богатому клиенту, пытаясь выяснить, чем занимался некто по имени Кловис Портер за несколько мгновений до своей смерти.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Но в тот вечер в Вашингтоне обсуждали не Кловиса Портера.


Вашингтон наблюдал, как ВВС сделали официальное заявление по поводу инцидента в Сент-Луисе. Фюзеляжный бак упал с самолета на мусорную свалку в Сент-Луисе. Да, это был ядерный бомбардировщик. Нет, на Сент-Луис не сбрасывалось ядерное оружие. Нет, такое оружие не взорвалось бы, даже если бы оно упало. Да, пилот разбился насмерть после инцидента. Трагический несчастный случай. Да, это постоянная политика, согласно которой ядерное оружие не летает над американскими городами.


Тогда почему, спросил назойливый репортер, когда телевизионные лучи осветили мраморно-спокойное лицо сотрудника службы общественной информации, тогда почему этот бомбардировщик летел над Сент-Луисом?


Навигационная неисправность.


Может ли это случиться снова?


Ни одного шанса на миллион.


Когда дворецкий в большой плюшевой гостиной, шторы которой выходили на Адамс-стрит в Вашингтоне, округ Колумбия, по кивку посла выключил телевизор, среди собравшихся послышались смешки. Зазвенели бокалы для коктейлей. Один мужчина захохотал.


"Дело не в том, что Америка лжет", - прокомментировал посол Урдуша. "Просто она так плохо лжет. Возможно, требуется больше практики".


"Вы, ребята, попали в небольшую передрягу, не так ли?" - спросил британский военно-воздушный атташе американского адмирала. Адмирал ледяным тоном ответил, что ему неизвестно, какую гадость имел в виду британский полковник.


"На самом деле, старина, общеизвестно, что вы, люди, сбросили ядерную бомбу на крышу одного из ваших собственных городов".


"Я не знал об этом", - сказал адмирал.


"Что ж, будем надеяться, что ваша голосующая публика пребывает в блаженном неведении. Плохие дела, ядерные боеголовки, что ли?"


Жена французского посла попыталась разрядить напряженность. Она спросила, почему военные всегда кажутся гораздо более сексуально активными, чем другие мужчины.


Британский полковник принял комплимент, отметив, что все мужчины всегда становятся более живыми в присутствии красоты.


"О, полковник", - засмеялась жена французского посла.


"Я заметил, что у военных высших чинов, и особенно у тех, кто защищает страны, которые все еще сильны в мире, остается меньше времени для сексуального самовыражения", - сказал адмирал.


Улыбка на лице жены французского посла стала холодной, ни на миллиметр не изменившись в улыбке.


"Ну, у всех нас есть проблемы, не так ли, адмирал?" - беззаботно сказал британский полковник.


На жене французского посла была надета почти прозрачная блузка, которая на этом коктейле привлекала столько же внимания, сколько генеральская звезда, а именно — никакого.


Затем шум приема внезапно стих, и жена французского посла увидела, как в комнату вошли светлые распущенные волосы, затем лицо, холодное совершенство красоты, а затем улыбку, которая заставляла мужчин ахать. Это была улыбка, ослепительная, как бриллианты, и естественная в своей устрашающей красоте, как норвежский фьорд.


Улыбка жены французского посла медленно превратилась в худую, безжизненную покорность. Другие женщины заставляли себя казаться невозмутимыми, внимательно наблюдая за лицами своих мужчин. Они наблюдали, как открываются рты, языки облизывают губы, а одна несчастная женщина увидела, как ее муж вздохнул. Она сделала немедленный и катастрофически рассчитанный комментарий о возрасте своего мужа. Он честно ответил: "Я знаю, черт возьми", и прошли недели, прежде чем он снова переспал со своей женой.


"Ей-богу, кто это?" - спросил британский полковник


"Это доктор Лития Форрестер", - сказала жена французского посла. "Потрясающая, не правда ли?"


"Она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел", - сказал полковник.


"Она выглядит здоровой", - признал американский адмирал. Он думал о упругости ее грудей, которые двигались с юношеской, раскованной грацией под мягко задрапированным черным шелковым платьем, которое на ней было.


"Здоров? Это все, что вы можете сказать?" - прокомментировал британский полковник.


Адмирал посмотрел в свой бокал с мартини, затем снова на по-настоящему потрясенное лицо полковника. "Через двадцать лет она, возможно, будет сложена как воздушный шарик. Ничто не вечно. Ничто".


"Через двадцать лет, адмирал, она все еще будет самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Когда-либо. И я не говорю о Вашингтоне, Падуке или мостике корабля. Я говорю о мире".


"Грудь, полковник, есть грудь. Нос есть нос. А рот есть рот. В могиле они все становятся удивительно одинаковыми".


"Но мы сейчас не в могиле, сэр", - запротестовал британский полковник. "По крайней мере, не все из нас".


"О, она идет сюда", - сказала жена французского посла.


"Привет, дорогая", - сказала жена французского посла. Британский полковник поправил галстук и вытянулся по стойке смирно, чуть ли не щелкнув каблуками. Адмирал сделал еще глоток своего мартини.


"Я хотела бы представить вам, джентльмены, доктора Литию Форрестер. Лития - такой хороший друг посольства", - сказала жена посла. "Доктор Форрестер, Лития, это полковник сэр Дилси Рамси-Пак, военно-воздушный атташе британского посольства. Доктор Форрестер. А это… Адмирал, извините меня, но мне кажется, я не знаю вашего имени."


"Корочка. Джеймс Бентон корочка. Вы можете называть меня адмиралом".


Жена посла покраснела от такой грубости. Полковник, сэр Дилси Рамси-Пак, нахмурился. И доктор Лития Форрестер оглушительно расхохоталась, потянувшись к руке адмирала Краста за поддержкой. Адмирал Краст не смог сдержать смех, хотя и пытался.


"Адмирал, я так рада познакомиться с вами", - сказала доктор Лития Форрестер.


"Вы можете называть меня Джим", - сказал адмирал. "Но не прикасайтесь".


Лития Форрестер снова восхитительно рассмеялась, и пока весь зал тайно наблюдал за ней, тайно, потому что мужчины уловили смысл в глазах своих женщин, она наклонилась вперед и поцеловала адмирала Джеймса Бентона Краста в щеку.


"Это трогательно, Джим?" - спросила она.


"Нет. Это разрешено", - сказал он


"Значит, вы знаете друг друга", - сказала жена французского посла.


"Нет. Только что познакомились", - сказала Лития Форрестер.


"О", - сказал полковник сэр Дилси Рамси-Пак. И когда Лития Форрестер несколько раз перевела разговор на адмирала Краста, жена французского посла извинилась, и, наконец, полковник Рамси-Пак опустил "Юнион Джек" и пошел присоединиться к остальным участникам вечеринки. Он никогда не понимал, что именно сделало Америку такой успешной в первую очередь, но что бы это ни было, у адмирала средних лет это, очевидно, было.


Рамси-Пак сдалась после попытки прервать комментарий доктора Форрестер о трагическом генерале Дорфвилле, который был в ее терапевтическом институте и одним из тех, кто страдал тем, что она называла "синдромом власти". Их было легко вылечить, потому что на самом деле они не были больны, просто нормально реагировали на ненормальные стимулы.


"Это почти как колено футболиста", - сказал доктор Форрестер. "Игрок здоров. Колено здоровое. Но он получает травмы колена, потому что колено не было рассчитано на то, чтобы выдерживать давление в 250 фунтов, пробегая 100 ярдов за 10 секунд ".


"Мы заметили в Бирме, - сказал полковник сэр Дилси Рамси-Пак, - что люди, у которых ..."


"Извините меня, полковник, - сказал доктор Форрестер, - но люди, бродящие ощупью по джунглям, - это не то же самое, что люди, на которых возложена ответственность за ядерную энергетику. Я думаю, что наша нация преуспела в том, что не взорвала весь этот чертов мир. Осмелюсь сказать, я бы не спал по ночам, если бы меньшие люди контролировали такую власть ".


Затем она повернулась обратно к адмиралу, который, казалось, каким-то образом вырос на полтора дюйма. Полковник сэр Дилси Рамси-Пак слегка поклонился и, извинившись, вышел. И Лития Форрестер вернулась к объяснению, как она могла бы вылечить бедного генерала Дорфвилла, если бы у нее просто было время поработать с ним.


Рамси-Пак видел, как она покидала вечеринку вскоре после начала вечера, пожимая руку адмиралу. Когда он вышел из главного зала, женщины стали более оживленными.


Когда Лития Форрестер выходила из здания, она едва взглянула на своего шофера, а уселась на заднее сиденье своего "Роллс-ройса", чтобы обдумать очень важную проблему. Она обдумывала это на улицах Вашингтона и в сельской местности Мэриленда. Она обдумывала это, проезжая через ворота Human Awareness Laboratories Inc., по длинным извилистым дорогам, протяженностью 6,3 мили, ведущим к десятиэтажному зданию, удивительно расположенному посреди пышной зелени и пологих холмов.


Она обдумывала это в лифте на десятый этаж, где ворвалась в круглую и роскошную комнату, похожую на гостиную.


И когда она была уверена, что осталась одна, она выскользнула из своего черного шелкового платья и швырнула его в стену.


"Яйца", - сказала она.


Она не возражала против потери генерала Дорфвилла. Это было частью плана. Ему пришлось умереть, поскольку никто не хотел, чтобы бедняга вернулся на землю, когда его спросили, почему он решил сбросить ядерную бомбу на Сент-Луис.


И Кловиса Портера пришлось убить. Никто не мог знать, что он наткнется на программу. Конечно, он был банкиром, но он был республиканцем. И из Айовы. Он должен был сделать то, чего от него ожидали, провести расследование и ничего не найти. Когда он копнул слишком глубоко, его пришлось убить.


Но полковник спецназа был ошибкой. Ужасной дорогостоящей ошибкой. И такой дорогостоящей была не сама ошибка, а новый элемент, который она раскрыла.


Лития Форрестер подошла к столу с мраморной столешницей и достала из ящика желтый блокнот. Она нарисовала диаграмму с цепочкой точек вдоль стрелки. Первой точкой был сотрудник службы безопасности телефонной компании. Он обнаружил специальную линию связи с санаторием Фолкрофт. Это была вторая точка. И президент воспользовался этой линией, когда секретарша ночного портье появилась в Белом доме. Затем разговор об "этом особом человеке". И это была последняя точка. "Особенный человек" в Майами-Бич. Очевидно, какой-то особый следователь. И именно здесь она совершила свою ошибку.


Поскольку программа продолжалась, этот человек должен был быть устранен. Но она была неправа, используя полковника спецназа. Это казалось правильным. Он мог укрепить свое слабое мужское представление о себе. Большой проблемой было убедить его использовать и других мужчин, вместо того чтобы играть в Тарзана одному. Что ж, она убедила его.


Так почему же этот агент, этот Римо Дональдсон, все еще жив? Как полковнику удалось покончить с собой? В этом была проблема со спецназовцами, коммандос, рейнджерами и Народными специальными освободителями. Если кто-то и мог провалить простые задания, так это эти сорвиголовы. Офицеры штаба были правы. Вы не доверяете важные миссии этим занудам. Дорфвилл бы хорошо справился с заданием. Даже Кловис Портер не потерпел бы неудачу.


Один человек по имени Римо Дональдсон, и внезапно люди начинают появляться искалеченными. Что ж, мистер Римо Дональдсон, вы скоро встретите людей, которые не терпят неудачи ".


И на желтом блокноте она поставила большой крест над последней точкой. Затем она посмотрела на темнеющее небо, потому что стояла под гигантским куполом из плексигласа, новейшим проектом для жизни. Она знала, что это новейшее решение, потому что сама его разработала. И она еще ни разу не создавала ничего, что потерпело бы неудачу.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Человек, который был последней точкой в желтом блокноте Литии Форрестер, в тот момент находился в аэропорту Даллеса под Вашингтоном, пытаясь найти способ объясниться со своим работодателем, доктором Гарольдом К. Смит, объясни, почему он уходил.


"Это совершенно особый случай", - сказал Смит. "Возможно, самый важный, с которым мы когда-либо сталкивались".


Римо Уильямс, известный Литии Форрестер как Римо Дональдсон, решился на прямой подход.


"Выкинь это из ушей", - сказал он. "Каждый раз, когда вы, люди, где-нибудь теряете скрепку, я заканчиваю тем, что бросаю свою задницу без предупреждения. Я просто не думаю, что ты понимаешь, что мне требуется две недели, чтобы достичь пика ".


Он отпил воды и отодвинул от себя рис. Это был не натуральный рис без шелухи, но имитация массового производства гарантировала, что она не прилипнет к другим зернам и останется свежей в течение одной минуты после приготовления. Одна минута экономии времени. У нее также была питательная ценность слюны. С таким же успехом он мог бы есть сладкую вату.


Вода также была химической смесью, одним из ингредиентов которой была вода. Он вспомнил строчку, которую однажды прочитал: "вода содержала все необходимые питательные вещества, включая чау-мейн". Учение Чиуна стало частью его жизни, и вода была важна, даже если иногда ему хотелось выпить "Сигрэмз Севен" и пива "Чейзер", а в очень редких случаях он позволял себе сигарету.


Официант спросил, не случилось ли чего с рисом. Доктор Смит ответил за Римо. "Нет, рис отличный. Просто у некоторых людей своеобразный вкус".


"Как желание увидеть завтрашний день", - пробормотал Римо, глядя на прибывающие и улетающие самолеты.


Когда официант ушел, Римо, не отрывая глаз от 747-го, который, казалось, висел в воздухе прямо над землей, как горизонтальный отель, который не решил, что ему следует падать, сказал:


"Что на этот раз?"


Доктор Смит наклонился вперед через стол. Он прошептал: "Правительство Соединенных Штатов продается".


Римо повернулся обратно к столу, злобно посмотрел на воду, созерцая край блестящей коричневой булочки, затем лаконично спросил: "Итак, что еще новенького?"


"Я имею в виду для продажи на мировых рынках".


"О, это выходит на международный уровень. Что ж, так было последние четверть века", - предположил Римо.


"Я имею в виду, - сказал Смит, - что кто-то предлагает на продажу контроль над ключевыми департаментами правительства Соединенных Штатов. Министерство обороны, национальная безопасность, министерство финансов, шпионские системы. Продается".


"Что я могу сказать? Покупайте".


"Будь серьезен", - сказал Смит.


"Да, черт бы тебя побрал. Я серьезно. Я серьезен, когда отрываю какому-то парню голову. Какому-то парню, которого я никогда не знал. Я серьезен, когда единственное, что человек значит для меня, - это его движение вправо или влево. Я серьезен, когда говорю, что все это больше не имеет большого значения и никогда не имело такого значения с самого начала. И мы все были довольно глупы, думая, что это когда-нибудь произойдет ".


Римо снова повернулся к самолетам и добавил:


"Я долго думал об этом, Смит. С меня хватит".


"Хорошо", - сказал Смит. "Хорошо. Давай уйдем отсюда. Я хочу тебе кое-что сказать".


"Если вы собираетесь попытаться убрать меня, не беспокойтесь", - сказал Римо. "Вы не сможете".


"Я бы не был настолько глуп, чтобы пытаться, Римо".


"Ерунда, ты достаточно распущен, чтобы попробовать что угодно, когда дело касается этой страны. Ты бы попытался переплыть приливную волну. Я должен выставить тебя прямо сейчас, а потом посмотреть, какие триггеры пытаются задействовать эти компьютеры в Фолкрофте ".


"Я просто хочу поговорить с тобой, Римо. Я хочу поговорить с тобой о человеке по имени Кловис Портер".


"Кловис Портер?" ухмыляясь, переспросил Римо. "Вы, осы, определенно умеете обращаться с именами".


"Возможно, ты сам оса, Римо".


"Возможно. Это была бы моя удача. Кловис Портер? Да ладно. Я бы не стал рассказывать историю о Кловис Портер проститутке с кнутом. Кловис Портер?"


"Кловис Портер", - сказал Смит. "Просто позволь мне рассказать тебе о нем".


Но он ничего не сказал в такси из аэропорта, и только позже, когда они шли по улицам Вашингтона, округ Колумбия, Смит открыл досье на Кловиса Портера, вплоть до краха состояния Портер столетней давности.


"Видите ли, Портер вложил все свое состояние, чтобы выяснить, что именно происходит. Как и некоторые другие люди, которых вы знали, он думал, что Америка стоит не только его состояния, но и его жизни".


Двое белых мужчин пересекли невидимую черту в черном гетто Вашингтона, черту, отмеченную не разрушающимися домами, а растущим отсутствием кавказцев, границу, которая сужалась с солнцем и расширялась с наступлением темноты. Несколько человек выглянули из своих окон, пораженные, увидев двух белых мужчин, прогуливающихся по их району, как будто солнце было в полдень.


Римо пнул пивную банку.


"Так это был Портер", - сказал Смит. "И это был Макклири. Ты помнишь Макклири?"


"Да, очень нравится".


"Он верил, что Америка стоит жизни. Моей, вашей, его собственной", - сказал Смит.


"Когда это заканчивается?" Спросил Римо.


"На чем это закончилось для Макклири?" Спросил Смит.


"Когда ты убил его", - сказал он, отвечая на свой собственный вопрос. "И он знал, почему ты должен был это сделать".


Римо положил руку на плечо Смита, и Смит поднял глаза, иссохшее лицо отражало его иссушенную жизнь. Первым заданием Римо было убить Макклири, человека, который его завербовал, потому что Макклири был ранен и под воздействием наркотиков мог заговорить.


"Я никогда не убивал Макклири", - сказал Римо. "Я никогда его не убивал".


"Что?"


"Я не мог. Он умолял меня, и я не смог этого сделать. Поэтому он сделал это сам ".


"О, нет", - сказал Смит.


"Да. И когда я прочитал об этом, я решил, что ладно, одно задание. За глупость Макклири".


"Я не знал", - сказал Смит, и его голос дрогнул. "Я не знал".


"Да, ну, одно задание сменилось другим, а потом еще одним, и с обучением Чиуна мне казалось, что я должен был делать это и ничего больше. А потом это стало похоже на отбой времени. Ты знаешь, что я чувствую, когда убиваю человека?"


"Нет", - тихо сказал Смит.


"Ни черта подобного. Половину времени я думаю о своей технике. И это человеческие жизни, и мне просто все равно".


"Что тебя беспокоит?"


"Я говорю тебе, черт возьми".


"Нет, это не так. Почему вдруг именно сейчас?"


"Это не все внезапно. Это все накопление".


"Новые лица беспокоят тебя, не так ли?"


"Тебе лучше поверить в это", - сказал Римо.


"Мы вернем тебя в ближайшее время".


"Если только ты не скажешь хирургу, чтобы он оступился, потому что я внезапно стал крайне ненадежным".


"Если я этого не сделаю", - сказал Смит.


В свете уличного фонаря над головой насекомые закружили бурю жужжащей жизни, когда Римо сказал: "Я мог бы пройти через подобную операцию без анестезии".


"Я полагаю, ты мог бы".


"Я знаю, что эта Цепь - один из твоих спусковых механизмов, если ты нажмешь на кнопку против меня".


"Это очевидно. Он профессионал", - сказал Смит.


"Даже это большая причина, чем у меня есть", - сказал Римо.


Смит прислонил свой портфель к уличному фонарю и открыл его. Римо незаметно приготовился действовать, если потребуется. Но Смит достал только магнитофон.


"Я хочу, чтобы ты это прослушал", - сказал он и щелкнул выключателем.


Следующим голосом был Кловис Портер.


И на том углу в Вашингтоне, округ Колумбия, под уличными фонарями, кишащими насекомыми, Римо услышал, как фермер из Айовы в последний раз прощался со своей женой — прощался с женой, которую любил, потому что больше любил свою страну.


И Римо, наконец, сказал: "Ладно, сукин ты сын. Еще только один".


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Этого было достаточно, чтобы заставить Филандера Джексона отказаться от грабежей. Этого, безусловно, было достаточно, чтобы заставить Пигги Смита и Дайса Мартина снова перестать ходить и заставить Бум-Бум Босли искать какую-нибудь работу, которая не требовала бы использования его рук.


Не то чтобы Бум-Бум когда-либо работал, и, за исключением кратких периодов работы в автомойке, Филандер, Пигги или Дайс тоже не работали.


Теперь у всех них было законное оправдание для социального обеспечения. Это не успокоило их в отделении неотложной помощи больницы Фэйроакс, где Хрюша обвинил Филандера в вопиющей глупости, назвав его мамой то-то и то-то. Дайс не собирался никого обвинять. Он не совсем понимал, что произошло. А Бум-Бум был слишком занят стонами, чтобы кого-то винить. Если бы кто-то мог расшифровать его невнятное бормотание, его можно было бы заставить поверить, что Бум-Бум винил свои запястья в том, что они так сильно болели.


Это было несправедливо по отношению к запястьям Бум-Бума. Любые запястья будут болеть после того, как кости превратятся в пропитанную кровью пемзу.


Но откуда Филандеру было знать? Это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Двое белых мужчин стояли в одиночестве в центре гетто как раз перед закрытием баров, и эти двое милашек врубали магнитофонную запись, на которой какой-то кот забавно разговаривал, по-настоящему забавно.


И донжуан, Хрюша, Дайс и Бум-Бум -классный джайвинг без хлеба, чувак. Эти два Чарли были подарком, чувак. Каменный подарок. Особенно тощий старик.


Итак, Филандер, Пигги, Бум-Бум и Дайс, просто круто, чувак, устроили сцену.


"Добрый вечер", ребята", - сказал Филандер.


Тощий старина Чарли мельком взглянул на команду, затем снова на другого чувака, с которым он читал рэп.


"А, сказал, вечерний народ", - сказал Филандер.


"Добрый вечер", - сказали Бум-Бум, Дайс и Хрюша.


"Э-э, да. Добрый вечер", - сказал тощий красавчик с портфелем. Он совсем не выглядел потрясенным.


"Вы все получили по пенни", - спросил Филандер.


И тогда молодой красавчик сказал:


"Иди пососи арбуз".


"Что ты говоришь?"


"Я сказал, иди пососи арбуз. Это не управление социального обеспечения".


"О, ты стал настоящим крутым парнем, чувак. Ты знаешь, где ты находишься?"


"Обезьянник в зоопарке?"


"Ты ухмыляешься, ты в деле. Это будет значить для тебя много, Чарли".


Затем заговорил Чарли постарше. "Послушайте. Мы не хотим никаких неприятностей. Просто оставьте нас в покое, и вам не причинят вреда".


Хрюша рассмеялся. Дайс ухмыльнулся. Филандер усмехнулся, и Бум-Бум достал маленький предмет, который он упаковывал. Пистолет блеснул в свете уличного фонаря, как будто металл вспотел.


"Я убью хонки, как только увижу его", - сказал Бум-Бум.


"Он крутой. Настоящий крутой", - доверительно сообщил Филандер двум Чарли.


"Ах, убей этих матерей до того, как они родятся", - сказал Бум-Бум. "Ах, растрати их хорошенько".


"Лучше накачайте немного винограда в его сторону, ребята", - сказал Филандер. "Он злая мать".


И затем, что удивительно, младший белый мужчина заговорил со старшим так, как будто Филандера, Хрюши, Дайса и Бум-Бума с его фигурой там не было.


"Хорошо, это решено. Генерал будет первым сегодня вечером, а утром я свяжусь с тобой. Я поднимаю Чиуна. Я чувствую себя не так остро, как следовало бы".


"Хорошо", - сказал Чарли постарше. "Но теперь, я полагаю, вы понимаете, почему так важно, чтобы мы были вовлечены в это. Все остальные были скомпрометированы, потому что они известны".


"У меня для тебя плохие новости", - сказал молодой красавчик. Бум-Бум посмотрел на Филандера и пожал плечами. Дайс и Хрюша одновременно ткнули указательными пальцами в свои головы и обвели их, показывая, что хонки сумасшедшие. Стоя посреди вашингтонского Гарлема, четверо кровопийц с куском, которые хотели их растратить, и эти два свободных конца обсуждали компромисс с тем-то и устроили то-то, как будто они собирались выбраться целыми и невредимыми.


"Плохие новости", - сказал молодой красавчик. "Кто-то что-то знает. На меня напали в Майами. Мы больше не совсем чисты; нас где-то прослушивали по ходу дела ".


Старикашка приложил руку ко рту. "Есть только один другой человек, который ..."


"Это верно", - сказал молодой псих.


"Боже мой", - сказал старый тощий красавчик. "Надеюсь, это не означает того, что я думаю".


Затем Бум-бум пробормотал проклятие и ткнул револьвером в лицо молодого парня.


"Вы, ребята, что-то перепутали, чувак", - сказал Бум-Бум. "Может быть, я не совсем ясно излагаю, Но это задержка".


"Хорошо", - сказал тот, что помоложе. "Сколько ты хочешь?" Как бы мило тебе ни было, он так и сказал.


"Сколько у тебя есть?" - спросил Бум-Бум.


"Я дам вам, ребята, по сотне за штуку. И будем считать, что мы квиты".


"Пятьдесят", - сказал пожилой парень с портфелем.


"Пусть будет сто. Почему бы и нет", - сказал тот, что помоложе, чудак. "В наши дни Пятьдесят - это не так уж много".


"Сотня здесь, сотня там. Все накапливается. Пусть будет семьдесят пять".


"Хорошо.Семьдесят пять", - сказал молодой красавчик.


"Могу ли я участвовать в этом хи-хи-хи?" сказал Бум-бум, размахивая пистолетом шире, потому что, очевидно, кто-то чего-то не хватал. "Это мое ограбление, и у меня есть право сказать, что я получу".


"Семьдесят пять тебя устроит?" - спросил молодой красавчик.


"Нет", - сказал Бум-Бум.


"Ни за что", - сказали Хрюша и Дайс. "Мы хотим все это. Все, что у вас есть. Этот портфель тоже".


"Ну, извини", - сказал младший красавчик, и затем все произошло очень быстро. Бум-Бум кричал и прыгал вверх-вниз, тряся руками, которые болтались, как будто были прикреплены к его рукам только свободными резиновыми лентами.


Хрюша и Дайс лежали на земле, их ноги затекли, а затем Филандеру показалось, что он увидел вспышку белой руки в свете уличного фонаря, но он не был полностью уверен. Он все еще видел вспышку, пришедшую к нему, когда кто-то сказал ему, что он сейчас в отделении неотложной помощи больницы и все в порядке.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Миссис Вэнс Уизерс рассказала полиции не все. Да, она проснулась ночью и обнаружила своего мужа мертвым в постели. Лица не было. Это было ужасно. Нет. Она ничего не слышала. Ничего.


"Вы хотите сказать нам, леди, что кто-то сделал это с вашим мужем, а вы ничего не слышали?"


Детектив сидел на ее новом диване, его костюм стоимостью 75 долларов лежал на ее кожаном диване стоимостью 1800 долларов, и осмеливался грубо разговаривать с ней, записывая что-то карандашом в маленькую записную книжку. Он был всего лишь сержантом или что-то в этом роде.


"Знает ли ваш полковник, что вы так разговариваете с людьми?"


"Я коп, леди, а не солдат".


"Ну, генерал Уизерс был солдатом", - ледяным тоном сказала миссис Уизерс. Она надела что-то тонкое розовое и теперь жалела, что не надела что-нибудь потяжелее. Например, костюм. И, возможно, проводила интервью на крыльце. Ей не понравилось, что сержант был таким фамильярным. Это было сродни неуважению к покойному генералу Вэнсу Уитерсу.


Двое одетых в белое санитаров пронесли генерала через гостиную на носилках на колесиках. Белая простыня прикрывала то, что осталось от его головы.


"Да, мэм. Мы знаем, что генерал был солдатом".


"Я чувствую определенное неуважение в вашем голосе, сержант. Знаете, в манерах есть неподчинение".


"Леди, я не солдат".


"Это должно быть очевидно любому".


"Вы единственная, миссис Уитерс, кто был с генералом, когда произошла эта ужасная вещь. Боюсь, это делает вас подозреваемой".


"Не говори глупостей. Генерал Уитерс был четырехзвездочным генералом и хорошим кандидатом на получение пяти звезд. Почему я должен его убивать?"


"Ранг - это не единственные отношения, леди. Как будто иногда между мужчинами и женщинами есть и другие вещи, понимаете?"


"Ты действительно не солдат, не так ли?"


"Вы по-прежнему утверждаете, что ничего не слышали?"


"Это верно", - сказала миссис Вэнс Уитерс. Она плотнее запахнула свою розовую ночную рубашку на плечах. Она была привлекательной женщиной с сексуальностью зарождающегося среднего возраста, последним страстным порывом тела, больше не предназначенного для вынашивания детей.


Только у миссис Уизерс был маленький секрет. Но у нее не было намерения делиться им с рядовым. Итак, она послушала неряшливого капрала полиции, или как он там себя называл, и вспомнила, что произошло всего несколько часов назад, думая, что она что-то слышала, и повернулась в постели. И затем она почувствовала, как эти восхитительные руки нежно успокоили ее глаза, просто прикоснувшись кончиками пальцев к векам, а затем сильные, но бархатно-гладкие руки пробудили ее тело до тех пор, пока, почти как при электрическом ударе, она не ожила от желания, пульсирующего, требующего, нуждающегося, и тогда наступило удовлетворение , о котором она никогда не смела мечтать. Исполнение мечты. Вопли во внезапном и полном экстазе.


"Вэнс. Вэнс. Вэнс".


И великолепные руки все еще были там, чтобы держать ее глаза нежно закрытыми в блаженном удовлетворении. Завершив, она вернулась ко сну и снова проснулась только тогда, когда ей показалось, что у Вэнса на плече потекла слюна.


Она повернулась, и подушка ее мужа превратилась в кровавую массу. То, что она почувствовала, было его кровью.


"О", - сказала она. "О, нет. нет".


А потом она позвонила в полицию, и вот она здесь, почему-то не совсем расстроенная. Хотя Вэнсу была уготована пятая звезда. Она просто знала это. Что за способ умереть на пороге твоей пятой звезды. Она скорбела вместе с памятью о своем муже,


"Я собираюсь спросить вас снова, миссис Уитерс. Вашему мужу буквально оторвало голову, и вы ничего не слышали? Даже крика?"


"Нет", - сказала она. "Я ничего не слышала. Нельзя слышать, как двигаются руки".


"Откуда ты знаешь, что это были руки?"


Хммм, она думала, что это была ошибка.


"Ну, леди, - сказал полицейский, - не думайте, что мы думаем, что человеческие руки могли это сделать".


Миссис Уитерс пожала плечами. Эти солдаты-срочники были такими глупыми на самом деле.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Были определенные преимущества в том, чтобы быть доверенным секретарем банкира из многовекового дома Рапфенбергов. Зарплата была хорошей. Приходилось много путешествовать. Было чувство возбуждения и ощущение причастности к важным вещам — даже если иногда они были слишком сложными для понимания.


Это была приятная работа, особенно для двадцатичетырехлетней американской девушки, которая изначально приехала в Цюрих кататься на лыжах. Эйлин Хэмблин снова сказала себе это, пытаясь убедить себя, что последние три месяца на самом деле были не такими уж плохими.


Никакого путешествия не было, и это, как она поняла, было источником ее дискомфорта. Она была фактически прикована к этому ужасному столу в течение трех месяцев, потому что у мистера Амадеуса Рентцеля была работа в Цюрихе, и это впервые зародило в ней подозрение, что банковское дело может быть скучным. Просто скучно. Банковское дело, подумала она совсем не по-швейцарски, может быть просто занудной занозой в заднице.


Если бы она была секретарем получше, она, возможно, попыталась бы узнать что-нибудь о банковском деле, финансах и денежно-кредитной политике, чтобы, возможно, разделить восторг, который, казалось, находили в них другие. Золото есть золото, а серебро есть серебро. Они использовались для изготовления украшений. Но деньги использовались для оплаты аренды. Она не могла найти никакой возможной связи между бумажной валютой, которую она использовала в продуктовом магазине, и чьей-то кучей золота, зарытой где-то в форте.


Мистер Рентцель пытался объяснить, но это было бесполезно. А теперь он больше не пытался. И за последние три месяца он как-то изменился, проводя больше времени за своим столом, всегда погруженный в графики наличности, резервов и движения золота.


Она вспомнила день, когда это началось, как он вышел из своего офиса и сказал: "Акции золота падают на Нью-Йоркской фондовой бирже".


"Это мило", - сказала она.


"Приятно?" спросил он. "Это ужасно".


"Можем ли мы что-нибудь с этим сделать?"


"Ни черта", - сказал он, исчезая обратно в своем кабинете.


С того дня ее первой ежедневной работой стало проверять цены на золото на основных фондовых биржах по всему миру. В прошлом месяце они росли, как и настроение мистера Рентцеля.


Внезапно мистер Рентцель стал чрезвычайно популярен. Раньше он путешествовал по всему миру — с Эйлин — чтобы встретиться с клиентами. Но теперь клиенты приходили к нему. За последний месяц это была обычная Организация Объединенных Наций. Выходцы с Востока. Даже русские.


Сегодня был еще один. На его визитке было написано "Мистер Джонс". Эйлин позволила себе очень легкую, очень сдержанную улыбку. У мужчины был акцент, как у Людвига фон Дрейка, и если он был мистером Джонсом, то она была Жаклин Онассис.


Человек, известный как мистер Джонс, сейчас находился в кабинете мистера Рентцеля, нервно перебирая защелки на черном кожаном атташе-кейсе, который был пристегнут к его руке парой старомодных наручников.


"Я рад, что ваша нация решила принять участие в торгах", - сказал Рентцель мужчине.


Рентцель был высоким, с волосами песочного цвета и выглядел моложе своих пятидесяти лет. Он носил консервативную одежду не потому, что она ему нравилась, а потому, что банкир не мог носить ничего другого. Он был очень хорошим банкиром.


Человек, к которому он обратился — мистер Джонс с визитной карточки, — был маленьким, толстым человеком с лысой головой и в толстых очках в роговой оправе. Он молча наблюдал за Рентцелем с чуть меньшим оживлением, чем водитель метро, читающий рекламу над головой.


"Конечно, демонстрация взрыва в Сент-Луисе была очень впечатляющей, не так ли?" Сказал Рентцель.


Джонс что-то проворчал в тишине. Затем снова воцарилось молчание. Затем Джонс сказал: "У меня здесь деньги".


"В долларах?"


"Да".


"И ты понимаешь правила?"


"Пожалуйста, повторите их", - сказал Джонс и потянулся за ручкой из внутреннего кармана своего плохо сидящего синего костюма из саржи.


Рентцель поднял руку в жесте, останавливающем движение. "Пожалуйста. Ничего в письменном виде". Джонс медленно убрал пустую руку, в то время как Рентцель обошел стол и сел в свое кресло, повернувшись лицом к Джонсу через широкое пространство орехового дерева.


Не дожидаясь, он начал говорить. "Ваши два миллиона долларов будут храниться у меня в качестве добросовестного вклада от имени вашей страны. Торги будут проводиться через семь дней, начиная с сегодняшнего дня, в нью-йоркских офисах Villebrook Equity Associates ".


"Я никогда о них не слышал", - сказал Джонс.


"Это доказательство их качества", - сказал Рентцель с улыбкой. "Они банкиры, а не специалисты по связям с общественностью для самих себя. В любом случае, торги там буду проводить я. Каждой стране будет разрешено сделать одну и только одну ставку. Минимальная цена, как вы знаете, составляет один миллиард долларов. В золоте. Выигрывает та, которая предложит больше миллиарда долларов ".


"Один миллиард долларов", - сказал Джонс. "Это потрясающая цифра".


"То, что продается, тоже потрясающе", - сказал Рентцель. "Контроль над правительством самой могущественной нации в мировой истории". Он продолжил. "Кстати, вы должны знать о конкурсе. Помимо вашей собственной страны, я ожидаю заявок от России и Китая, Италии, Франции и Великобритании. И, о, от Швейцарии тоже".


"Вы, швейцарцы, всегда были авантюристами", - сказал Джонс со смешком.


"А вы, немцы, всегда были очарованы возможностью контролировать других. О, заявки должны быть составлены в письменном виде и скреплены печатью. Всем проигравшим участникам торгов я верну их добросовестные депозиты. Я, конечно, дам вам расписку за это сейчас ".


"Должно быть, интересно иметь возможность продавать правительство", - сказал Джонс. "Интересно, то есть для человека, который это делает. Казалось бы, единственный человек, который мог бы это сделать, был бы президент ", - добавил он несколько неуклюже.


"Кто это делает, неважно", - сказал Рентцель. "Факт в том, что мой клиент может это сделать. Инцидент с ядерным оружием в Сент-Луисе показал это. Завтра произойдет еще один инцидент. В нем будет замешано Центральное разведывательное управление. Когда вы услышите об этом, вы узнаете это. Сила для достижения таких целей будет вашей, если вы выиграете тендер ".


"Но один миллиард долларов золотом? Ты понимаешь, сколько это золота?"


"Около тысячи тонн", - сказал Рентцель. "Не волнуйтесь. В Швейцарии у нас есть все условия для его хранения. И доверие нашего клиента".


"Мы можем не участвовать в торгах", - угрюмо сказал Джонс, просто из неприязни к этому человеку, который знал ответы на все вопросы.


"Это была бы ваша потеря", - сказал Рентцель. "Другие страны планируют это. Об этом можно судить по тому факту, что акции золотодобывающих компаний растут в цене на их фондовых биржах".


Он улыбнулся. Джонс знал, что Рентцель тоже видел, как растут цены на золотые акции в Германии. Рентцель понял, что Германия уже начала накапливать золото, необходимое для поддержки их заявки.


"Что ж, посмотрим", - неубедительно сказал он.


Левой рукой он быстро расстегнул наручник на запястье и положил прикрепленный кейс на стол перед Рентцелем. "Вы хотите ...?"


"Нет, в этом нет необходимости", - сказал Рентцель. "В подобных вопросах мы не совершаем ошибок".


Он встал и пожал руку мистеру Джонсу, который быстро вышел. Рентцель открыл портфель и посмотрел на аккуратные стопки тысячедолларовых банкнот. Два миллиона долларов.


С беспечностью профессионального банкира он оставил портфель открытым на своем столе и вышел в приемную. Джонс ушел. Его секретарша чистила ногти.


Она подняла глаза и была разочарована, когда он сказал: "Обратите пристальное внимание на цены акций горнодобывающей промышленности в Париже и Лондоне". Затем он улыбнулся и сказал: "И закажи нам билеты на рейс в Нью-Йорк в воскресенье вечером".


Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел обратно в свой кабинет. Он не мог видеть широкой улыбки, озарившей ее лицо.


Великолепно, подумала она. НЬЮ-ЙОРК. В конце концов, банковское дело действительно может быть увлекательным.


С другой стороны, она не могла видеть улыбку на лице Рентцеля. Инцидент с ЦРУ, подумал он. После этого все страны встанут в очередь на участие в торгах.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


"Добрый вечер, Бертон", - пропела доктор Лития Форрестер.


В дверях стоял атлетически сложенный мужчина, который вот-вот сядет на травку, в сандалиях, слаксах и рубашке с открытым воротом. У него был глубокий загар, видневшийся даже сквозь залысины.


Его брови сощурились, и два темных набухших мешка под водянисто-голубыми глазами встали, как пьедесталы под статуями великого бога напряжения. Он поковырял свой висок.


"Э-э, да. Добрый вечер".


"Ты не зайдешь?"


"Конечно, я собираюсь зайти, доктор Форрестер. Как вы думаете, для чего я здесь?"


Доктор Форрестер тепло улыбнулся и закрыл дверь за Бертоном Барреттом, начальником оперативного отдела Центрального разведывательного управления, приходящим в себя после суровых условий тихой, неблагодарной работы надрывая задницу в пустоте. Отчитываться перед людьми, которых он не знал. Заставлять других людей, которых он не знал, отчитываться перед ним. Отчеты о ситуациях, которые приходили из мест, которые он не знал, и отправлялись в другие места, которые он не знал. И это в течение пятнадцати лет — потом он сорвался. И теперь его чинили в Лабораториях осознания человека. Призовой пациент номер один.


"Не присядешь ли ты, Бертон?"


"Нет, доктор Форрестер, я собираюсь стоять на голове, спасибо. Мне нравится стоять на голове".


Лития Форрестер села за свой стол и скрестила ноги. Бертон Барретт плюхнулся на глубокий кожаный диван, не глядя на доктора Форрестера, а уставившись вверх, в небо. Он не фокусировался на звездах или даже на мерцающем отражении внутренних огней на куполе. Он сосредоточенно не смотрел, и то, на что он конкретно не смотрел, была Лития Форрестер.


"Ну, вот и все, как будто тебе не насрать", - сказал он.


"Ты сегодня довольно враждебен, Бертон. Есть какая-то особая причина?"


"Нет, просто обычная враждебность. Знаешь, утром ты голоден, а вечером настроен враждебно".


"Это как-то связано с потребностью, Бертон?"


"Нуждаюсь? У меня нет потребностей. Я Бертон Барретт из Главной линии, и я оса, и я богат, и я красив, и поэтому у меня нет потребностей и чувств. У меня нет сочувствия, нет любви, нет эмоций. Только сила, жадность и, конечно, контроль ". Бертон Барретт нервно и тихо присвистнул после того, как сказал это. Он барабанил по кушетке.


"Нуждается?" он повторил. "Нет, у меня нет потребностей. У Бертона Барретта нет потребностей. У Бертона Барретта нет друзей. Бертону Барретту друзья не нужны. Сексуальный Бертон Барретт работает в Центральном разведывательном управлении. Это сексуально, не так ли?"


"Нет, это не сексуально, Бертон. Ты это знаешь. И я это знаю".


"У меня такая сексуальная работа, что мне потребовались недели, чтобы освободиться от обязанностей, а затем получить разрешение прийти сюда, к вам".


"В этом нет ничего необычного для вашей работы".


"Вы когда-нибудь часами обсуждали свои возможные эмоциональные проблемы с агентом ФБР? С агентом ФБР по имени Бэннон? А потом ждать, пока он проверит меня, а затем порекомендует психолога, я имею в виду, это что—то - Бэннон! Или мне не позволено относиться предвзято к ирландцам? Я забываю, к кому тебе позволено относиться предвзято. Это постоянно меняется ".


"Мы имеем дело не с тем, что беспокоит тебя, Бертон".


"Это мой последний день, как ты знаешь".


"Да, я знаю".


"Я не вылечился".


"Ну, излеченный - это очень относительный термин".


"Это мне очень помогает".


"Ты сможешь приходить регулярно. По крайней мере, раз в неделю".


"Одного раза в неделю недостаточно, доктор Форрестер".


"Мы должны сделать все возможное с тем, что у нас есть".


Бертон Барретт сжал кулаки. "О, черт возьми, Лития, я люблю тебя. Я люблю тебя. И не вешай мне лапшу на уши насчет того, что это нормально - любить своего психотерапевта. Я уже проходил терапию раньше, и я никогда, никогда не любил доктора Фильбенштейна ".


"Давайте разберемся с вашими потребностями в любви. Доктор Фильбенштейн - мужчина. Вы гетеросексуальны. Я женщина".


"Никаких глупостей? Правда, Лития, ты действительно женщина. Ты мне снишься. Ты знаешь, что я мечтаю о том, чтобы обладать тобой?"


"Давайте поговорим о ваших потребностях в любви. Когда вы впервые почувствовали, что ваши потребности не удовлетворяются?"


Бертон Барретт откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он вернулся к медсестре, своей матери, своему отцу. Его красный фургон. Ему нравился его красный фургон.


Это был хороший фургон. Вы могли бы получить хорошую фору, оттолкнувшись ногой. Вы могли бы врезать им по раздутым ногам толстой горничной. Ноги горничной были похожи на сваи пирса. Ее звали Фло. Она кричала и вопила.


Бертону Барретту сказали никогда больше не врезаться фургоном в горничную. Что он и сделал.


Затем ему сказали, что если он сделает это снова, его фургон заберут. Так он и сделал, и так оно и было.


И Бертон Барретт плакал и отказывался обедать, и пообещал, что если он когда-нибудь вернет себе свой фургон, он никогда больше не будет таранить им горничную. Никогда. Он пообещал.


Итак, он вернул свой фургон и снова протаранил горничную. Она ударила его и была уволена. Он чувствовал себя плохо из-за этого. И он не жаловался, когда у него отобрали фургон, на этот раз навсегда.


"Почему ты протаранил ее своим фургоном?" Спросила Лития Форрестер.


"Я не знаю. Почему люди взбираются на горы? Потому что она была там. В любом случае, какое отношение к этому имеет мой фургон? Я возвращаюсь к своей дерьмовой работе в дерьмовом офисе в дерьмовом городе и, черт возьми, Лития, я люблю тебя. И в этом моя проблема ".


"Ты любишь меня, потому что я что-то для тебя значу".


"Ты олицетворяешь, Лития, самую красивую женщину, которую я когда-либо видел".


"Была ли твоя мать красивой?"


"Нет. Она была моей матерью".


"Это не мешает ей быть красивой".


"В моей семье так бывает. Мы все женимся на некрасивых женщинах. Я тоже. Если бы не мой роман с тем художником в Нью-Йорке, я бы сошла с ума ".


"Как ты думаешь, если ты ляжешь со мной в постель, тебе это поможет, Бертон?"


Бертон Барретт сел на кушетке, как будто его ударили палкой для скота. Он посмотрел на доктора Литию Форрестер. Она улыбалась. Ее губы были влажными.


"Ты это серьезно?"


"Ты думаешь, я говорю серьезно?"


"Я не знаю. Ты это сказал".


"Я сказал, как ты думаешь, это помогло бы?"


"Да", - очень честно сказал Бертон Барретт.


Доктор Лития Форрестер кивнула.


"Тогда мы собираемся заняться любовью?"


"Я этого не говорил".


"Черт возьми, Лития, почему ты продолжаешь давать эти глупые жеманные ответы, которые ни о чем не говорят. Если бы кто-нибудь другой был таким же умником рядом со мной, снаружи, я бы набил ему морду. Я действительно хотел бы. Прямо в лицо. Теперь давай разберемся с моей агрессией. Ну, милая, к черту мою агрессию. Разберись с этим ".


И с этими словами Бертон Барретт, региональный директор разведывательной сети самой могущественной нации на земле, расстегнул ширинку.


"Я полностью намерена разобраться с этим", - сказала Лития Форрестер. "Я полностью намерена. Но сначала тебе придется сделать несколько вещей".


Бертон Барретт моргнул, ухмыльнулся, затем с удивлением и стыдом застегнул ширинку.


"Ты не должен был этого делать, Бертон, но мы разберемся с этим позже. Сначала мы собираемся немного выпить, а потом я хочу, чтобы ты напел со мной небольшую мелодию".


"Это звучит глупо", - сказал он.


"Таковы мои требования. Если ты действительно хочешь переспать со мной, ты выполнишь их".


"Что это за мелодия?" - спросил Бертон Барретт.


"Это звучит да-да-да-да-дум-да-дум-дум-да-да-да-дум-дум", - сказала она.


"Эй, я знаю эту песню", - сказал он. "Это из фильма ..."


"Вот именно", - сказала она. "Теперь напевай это со мной", - сказала она, вставая и медленно подходя к кушетке, где Бертон Барретт снова растянулся во всю длину.


Он все еще напевал запоминающуюся мелодию на следующий день, когда вошел в штаб-квартиру Национального пресс-клуба в Вашингтоне, округ Колумбия, вскочил на сцену и сказал собравшейся прессе всего мира, что ему есть что сказать.


И затем он объявил, что правительство Соединенных Штатов имеет на службе у ЦРУ в Южной Америке семерых бывших нацистов. Он назвал их имена, их домашние адреса в Южной Америке, а также имена, под которыми израильтяне годами разыскивали их.


Он пообещал фотографии мужчин для прессы.


Он также перечислил имена четырех агентов, работающих под прикрытием на Кубе. И просто чтобы убедить репортеров, что он знает, о чем говорит, он бросил свой идентификационный значок репортеру из Washington Post, сидевшему в первом ряду.


"Почему вы это разглашаете? Вам это было приказано?" - спросил репортер.


"Почему кто-то что-то делает? Мне просто захотелось этого, вот и все".


Затем Бертон Барретт сказал: "Послушай, проверь то, что я тебе сказал. Все это правда. Но мне нужно идти, потому что скоро они придут за мной".


Он спрыгнул со сцены и неторопливо прошелся по аудитории, не обращая внимания на репортеров, которые пытались задавать ему вопросы, старательно напевая себе под нос запоминающуюся мелодию.


Бертон Барретт был прав. ЦРУ преследовало его в течение нескольких минут. Они не нашли его ни в его офисе в Лэнгли, Вирджиния, ни в его маленькой квартире, ни в лабораториях человеческого сознания.


Он появился после наступления темноты в одном из маленьких читальных залов главного здания вашингтонской публичной библиотеки. Он купил пачку кожаных шнурков и связал их вместе в длинную бечевку. Затем он намочил их насквозь в раковине в туалете. Он несколько раз обернул эластичную мокрую кожу вокруг; своей шеи и туго завязал узлом. Шли минуты, кожа высохла и начала сжиматься. По мере того, как она сжималась, она все глубже и глубже врезалась в горло Бертона Барретта.


Свидетели сообщили позже, что он, похоже, не возражал. Он просто сидел там, напевая себе под нос, читая большую иллюстрированную книгу Мэри Поппинс с картинками, а затем, где-то после 4:30 вечера, он упал замертво на стол.


Самоудушение Бертона Барретта имело последствия. Это было на первых полосах мировых газет. Соединенные Штаты получили ноты протеста в резких выражениях как от Израиля, так и от латиноамериканской страны, в которой находились семь бывших нацистов. Четыре американских агента на Кубе были убиты.


В Цюрихе швейцарский банкир из Дома Рапфенбергов получил известие, что да, Франция определенно заинтересована в торгах.


История жизни Бертона Барретта попала в компьютеры штаб-квартиры CURE в Фолкрофте, и ее перепутали и сопоставили с Кловисом Портером и генералом Дорфвиллом, после чего последовал приговор:


"Проверьте Лаборатории осознания человека на предмет возможной связи".


Люди, которые хотели уничтожить Америку, открыли дверь. Через нее должен был пройти Разрушитель.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Римо только что снял трубку, чтобы позвонить Смиту, когда раздался стук в дверь его гостиничного номера. Он положил трубку обратно и собирался крикнуть: "Входите, открыто", когда дверь распахнулась и на пороге появился Чиун. Позади него стояли два коридорных и багаж Чиуна. Три больших паровых сундука.


Чиун мог бы целый год путешествовать с манильским конвертом, если бы пришлось. Если бы не было необходимости, он мог бы заполнить два багажных вагона. Поэтому, когда Римо позвонил в Майами, чтобы сказать Чиуну следовать за ним, он взял с собой только три чемодана. Не больше.


Чиун уехал, как только закончились мыльные оперы, даже не дождавшись, чтобы прокрутить свои специальные телевизионные записи одновременных программ. Он сказал Римо, что подождет, пока не доберется до Вашингтона.


Римо поблагодарил его, зная, что Чиун считает это настоящей жертвой.


Из-за американской глупости, как выразился Чиун, все хорошие шоу шли одновременно, так что человек не мог посмотреть их все. Поэтому, чтобы компенсировать вопиющую тупость американских телевизионных функционеров, Чиун смотрел "Доктора Лоуренса Уолтерса, психиатра", а на двух портативных аппаратах записывал "Край рассвета" и "Пока вращается планета".


Чиун позволил коридорным провести его в гостиничный номер Римо. Римо отошел от телефона, сунул руку в карман брюк и достал две однодолларовые купюры. Это облегчило бы отъезд коридорных. Чайна никогда не давала чаевых. Он считал "переноску грузов" гостиничной услугой, не требующей чрезмерного вознаграждения. Вместо чаевых он оценивал посыльных за их работу по дому от неадекватной до хорошей. За свою жизнь он дал одно "хорошо" и много "неадекватно". Сегодня двое посыльных получили "адекватно". Они недоверчиво уставились на хрупкого азиата. Римо помахал перед ними деньгами, и они ушли, качая головами.


"Швыряйте деньги сюда. Швыряйте деньги вон туда. Тратьте, тратьте, тратьте до полного обнищания. Ты, Римо, настоящий американец".


Голос был мягким, но это было последнее оскорбление Чейна. Следующим худшим было "ты белый человек".


Когда Римо впервые проходил обучение, базовое обучение, которого никогда прежде не видели за пределами деревни Чиуна в Синанджу, Корея, Чиун объяснил ему устройство мира и его народов.


"Когда Бог создавал человека, - сказал Чиун, - он положил в печь кусок глины. А когда вынул его, сказал: "Он недожаренный. Это никуда не годится. Я создал белого человека". Затем он положил в печь еще один комок глины и, чтобы компенсировать свою ошибку, оставил его подольше. Когда он достал это, он сказал: "О, я снова потерпел неудачу. Я слишком долго откладывал это. Это никуда не годится. Я создал чернокожего человека". И затем он положил в печь еще один кусок глины, на этот раз из превосходной глины, отлитой с большей заботой, любовью и целостностью, и когда он достал его, он сказал: "О, я сделал это в самый раз. Я создал желтого человека.'


"И затем этому человеку, в котором он был доволен, он дал разум. Китайцу он дал похоть и нечестность. Японцу он дал высокомерие и жадность. Корейцам он дал честность, мужество, неподкупность, дисциплину, красоту мысли, сердца и мудрость. И поскольку он дал им так много, он сказал: "Я также дам им бедность и победителей, потому что им уже дано больше, чем любому другому человеку на земле. В моих глазах они действительно идеальные люди, и я очень доволен их удивительностью".


Римо все еще физически приходил в себя после удара электрическим током. Он слушал вполуха, но уловил направление урока.


"Ты кореец, не так ли?"


"Да", - сказал улыбающийся старик. "Как вы узнали?"


"Я догадался", - сказал Римо.


Урок, во всех его вариациях, повторялся много раз во время обучения Римо много лет назад. Однажды, когда Римо безошибочно выполнил особенно сложное упражнение, Чиун воскликнул: "Превосходно".


"Превосходно, папочка?" - Спросил Римо с приятным удивлением.


И, выздоравливая, Чиун сказал: "Да. Для белого человека превосходно. Для корейца хорошо".


"Черт возьми, - сказал Римо, - я знаю, что могу справиться практически с любым корейцем. Я бы сказал, почти со всеми, кроме тебя".


"Скольких корейцев ты знаешь, о, крикун с открытым ртом белого американца?"


"Ну, только ты".


"И ты можешь победить меня?"


"Не ты, наверное".


"Возможно? Должны ли мы выяснить?"


"Нет".


"Ты боишься причинить мне боль?"


"Что ж, выкинь это из ушей", - сказал тогда Римо.


"Здесь мы видим американскую логику. Вы уверены, что можете победить любого корейца, кроме одного. И этот единственный кореец, которого вы знаете. И в ответ на его усилия и поучения, направленные на то, чтобы попытаться сделать что-нибудь из недоваренного куска глины, которым является вон тот, он получает "Вышиби себе это из ушей". О, вероломство".


"Прости меня, маленький отец".


"Не сожалей потом. Сожалей до. Тогда ты будешь человеком, который использует свой разум, чтобы проложить свой путь, а не чинить его".


Римо поклонился, и Чиун сказал: "Ты можешь победить любого корейца, за исключением, вероятно, одного".


"Спасибо тебе, маленький отец".


"За что? Вы благодарите меня за замечание о том, что мои навыки преподавания настолько сильны, что я могу даже передать некоторые из них белому человеку. Я приму ваше восхищение, а не благодарность ".


"Я всегда восхищался тобой, маленький отец..."


Чиун поклонился.


И Римо никогда не говорил Чиуну, что, когда Чиун спас его от китайских заговорщиков, Римо в сознании, которое функционировало даже тогда, когда он был при смерти, услышал, как Чиун кричал в поисках Римо: "Где мой ребенок, которого я создал своим сердцем, своим разумом и своей волей?"


Римо никогда не говорил ему, что слышал, потому что это знание, ставшее достоянием гласности, смутило бы Чиуна, разоблачив то, что он теперь думал о Римо как о корейце.


Римо поднял трубку, пока Чиун распаковывал вещи. Сначала достали телевизионные проигрыватели, а затем Чиун извлек из складок своего золотого одеяния кассеты с песнями "Край рассвета" и "Пока вращается планета".


Чиун не доверял кассеты багажу. Багаж мог быть потерян. Он подключил свой портативный магнитофон, а затем, усевшись на один из сундуков, загораживавших проход в номер, стал внимательно наблюдать, как Лора Уэйд рассказывает Бренту Уайатту, что, по ее опасению, у знаменитого физика-ядерщика Лэнса Рекса случится нервный срыв, если он узнает, что его Триша Боннекат действительно любила герцога Понсонби, который только что унаследовал основные фабрики по производству лосося и шелка в Малвилле.


Римо услышал, как на другом конце подняли трубку. "Семь-четыре-четыре", - сказал Смит.


"Открытая линия", - сказал Римо.


"Да, конечно. Вы читали в газетах о нашем друге из библиотеки?"


"Да".


"Он тоже был частью этого". Смит сменил тон, став заговорщицким. "Я бы подумал, что тебе нужно отдохнуть. Очень хорошее место для отдыха - Лаборатории осознания человека, примерно в пятидесяти милях от Балтимора. Отправляйтесь туда и отдохните. Зарегистрируйтесь как пациент. Они могут быть заинтересованы в том, чтобы мистер Дональдсон был пациентом ".


"Есть что-нибудь, на чем я должен специализироваться?"


"Я полагаю, вы могли бы переступить черту", - сказал Смит.


Римо хмыкнул и повесил трубку. Переход границы означал, что Римо должен позволить себе стать объектом атаки, затем следовать за атакой обратно к ее источнику, а затем убить источник. Это было эффективно и опасно, легкий способ быть убитым. И все же открытая телефонная линия в Вашингтоне, округ Колумбия, была не худшим способом привлечь к себе внимание. Кроме того, Римо уже был для кого-то мишенью, что и доказал загородный клуб "Силвер Крик".


Римо начал раздеваться для своих упражнений, которые начнутся после "Как вращается планета". Сегодня он будет одет в синюю форму. Цвета что-то значили для Чиуна, если не для Римо, а Чиун, казалось, всегда был в лучшем настроении, когда Римо носил синее.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Чиун даже не отвернулся от телевизора, когда раздался стук в дверь. Римо принимал душ.


"Ты получишь это, Чиун?" сказал Римо, набрасывая полотенце на талию и выходя из душевой кабины, уже зная, что его комфорт по сравнению с "Как вращается планета" был определенным проигрышем.


Он перепрыгнул через кровать и, оставляя темные мокрые следы на сером ковре, добрался до двери.


"Да", - крикнул он.


"ФБР", - раздался голос с другой стороны двери.


"Я принимаю душ".


"Мы всего на минуту", - послышался голос.


Римо оглянулся на Чиуна. Мастер в последнее время был беспокойным, и Римо не хотел, чтобы люди находились в комнате, когда Мастер синанджу был замешан в том, что миссис Вера Халперс призналась Уэйну Уолтону, что Брейс Бартон и Лэнс Рертон, возможно, провели День благодарения в мотеле с Лизеттой Ганновер и Патрисией Тюдор.


Это прерывание может закончиться появлением глазниц на стене.


Римо приоткрыл дверь. "Смотри", - прошептал он. "Видишь, я мокрый. Ты можешь вернуться через час?"


Там была группа из трех мужчин, все в коричневых шляпах с короткими полями, начищенных кордованах, серых легких летних костюмах, белых рубашках и консервативных галстуках. Все они были чисто выбриты, и ни у одного из них, похоже, не было кариеса или дефекта зуба.


Римо позабавило, что эта униформа, эта сверкающая реклама членства в Федеральном бюро расследований, называлась "штатское". Если бы они хотели быть незаметными, они могли бы добиться большего успеха во все более вседозволяющем обществе, если бы были более снисходительны к самим себе.


Как сказал Чиун: "Когда рыбы взбираются на деревья, ты не идешь плавать, чтобы спрятаться как рыба".


Очевидный лидер группы предложил маленькое устройство-бумажник, состоящее из двух частей, в котором было пластиковое удостоверение личности ФБР. Это было его лицо с округлыми, несколько стареющими симметричными чертами. Улыбка могла бы сделать это лицо милым.


Теперь это было некрасивое лицо.


"Мы можем войти?"


"Получите ордер", - сказал Римо.


"У нас есть один", - сказал человек, чье имя на карточке было супервайзер Бэннон. Римо пожал плечами.


"Хорошо, но веди себя тихо", - сказал он и открыл дверь. Вошли трое мужчин. Двое позади Бэннона скрывали напряженность. Римо видел это в их глазах. Они сняли шляпы и сократили расстояние между собой, почти образовав основание треугольника для точки зрения Бэннона.


Они наблюдали за Бэнноном более пристально, чем за Римо. Они рассеянно показали свои карточки Римо, который увидел, что они были Винарски и Трейси, и они были должным образом уполномочены делать все, что уполномоченным людям было разрешено делать.


Что не помогло избавиться от мурашек по коже Римо, когда он стоял, обернув пах полотенцем. Он был немного ниже мужчин, и его тело не обязательно выдавало его навыки. Раздетый, он выглядел как относительно здоровый теннисист. Бэннон выглядел как бывший нападающий "Рэмс". Двое других могли бы быть теннисистами, весящими двадцать фунтов не по ту сторону от шести-любви. Бэннон сел в мягкое кресло, шляпа все еще была у него на голове.


Винарский и Трейси уставились на Чиуна. Римо закрыл дверь. Бэннон заглянул глубоко в свой собственный пупок. Римо увидел, как Трейси и Винарский обменялись взглядами.


"Азиат", - сказал супервайзер Бэннон. "Этот человек - азиат".


"Ш-ш-ш", - раздался голос Чиуна, который сидел за логарифмической линейкой прямо и спокойно, балансируя на расстоянии двух длин тела на сером ковре от инспектора Бэннона. Римо похлопал ладонью по воздуху, показывая, что надзирателю Банну следует понизить тон.


"Восточный", - сказал руководитель Бэннон.


Винарский сказал Римо: "Ты Римо Дональдсон, верно?"


"Верно", - сказал Римо.


"Римо Дональдсон", - сказал Бэннон, отрывая взгляд от своего живота. "Почему вы убили тех людей из Спецназа во Флориде? Почему вы убили генерала Уитерса? Почему ты делал эти ужасные вещи, Римо Дональдсон?"


Римо пожал плечами и выглядел смущенным. Он посмотрел на Винарски и Трейси.


"У нас есть основания полагать, что вы можете быть связаны со смертью некоторых представителей правительства Флориды", - объяснил Винарский. "Мы хотим поговорить с вами об этом".


"Мы хотим справедливости", - сказал супервайзер Бэннон. "В этом все дело".


"На самом деле, мистер Дональдсон, правосудие - это функция судов. Мы просто собираем информацию. Мы даже никому не предъявляем обвинений. Мы здесь просто за некоторой информацией. Информация, которую вы даете нам о себе, могла бы с таким же успехом оправдать вас." Голос Винарского был ровным и контролируемым. Он посмотрел прямо на Римо.


Бэннон посмотрел в потолок. "Правосудие", - сказал он. "Если не правосудие, то что?"


Трейси наклонилась и прошептала на ухо Бэннону. Бэннон толкнул Трейси в плечо и крикнул: "Я не позволю вмешиваться. Когда ты потратишь столько времени, сколько я, на искоренение несправедливости, тогда ты сможешь рассказать мне, как допрашивать подозреваемого. Тогда, Трейси, ты можешь рассказать мне о моей работе. До тех пор, Трейси, держись подальше ".


Он повернулся к Римо. "Мистер Дональдсон. Вы когда-нибудь были на исповеди? Вы когда-нибудь признавались в своих грехах против правительства Соединенных Штатов? Против порядочности? Против демократии? Против флага?"


"Сэр", - сказал Винарский. "Я думаю, нам лучше оставить Трейси здесь, а нам с вами вернуться в штаб".


Бэннон начал тихо напевать себе под нос мелодию, которую Римо не мог разобрать. Но ему показалось, что он слышал ее раньше. Где-то.


"Мы никуда не уезжаем", - сказал Бэннон. "Мы не оставляем нашу нацию на произвол судьбы или..." Бэннон уставился в потолок, а затем на Римо.


Он еще что-то промычал. Он посмотрел на Римо, почти не видя его. Затем очень изящным движением вытащил из кобуры под пальто короткоствольный револьвер 38-го калибра. Намного лучше, чем рисовали большинство сотрудников ФБР. Это было более расслабленно, чем у большинства мужчин, берущихся за оружие, и, таким образом, его плавность придавала скорость и командование. Скорее всего, ничья была случайностью, потому что Бэннон выглядел не так хорошо, когда вошел.


Бэннон направил пистолет на Трейси, которая инстинктивно подняла руки. В комнате было тихо, если не считать женщины по телевизору, которая восклицала о достоинствах одноразовых подгузников. Согласно сообщению, подгузник может не только сохранить ребенка сухим, но и сделать брак счастливым. Поскольку это была реклама и поскольку Чиун почувствовал, как обнажается оружие — внезапная тишина в комнате навела его на мысль, — он обернулся, чтобы посмотреть, какое оружие было направлено на кого.


Когда Чиун увидел, что толстый мясоед в мягком кресле целится из пистолета в стоящего мясоеда с избыточным весом, он перевел взгляд на съемочную площадку и стал наблюдать, как нефосфатное мыло Lemon Smart может сделать стирку sunshine свежей. Чиун презирал мужчин, которые использовали оружие с близкого расстояния. Как он сказал: "С таким же успехом вы могли бы нажимать кнопки. Ребенок мог бы так убивать".


"Сэр", - громко сказал Винарский.


"Ш-ш-ш", - сказал Чиун.


"Успокой азиата", - сказал Бэннон, направив пистолет Трейси в живот, затем махнув им в сторону Чиуна. Трейси был ближе всех к Чиуну.


"Подожди", - сказал Римо. "Не подходи к старику. Не сейчас. Просто оставайся там, где ты есть".


"Двигайся, Трейси. Или я проделаю в тебе такую же большую дыру, какую планирую проделать в творце несправедливости Римо Дональдсоне. Я судья и палач, Дональдсон. И моя справедливость остра ".


"Сэр", - сказал Винарский. "Это... это не по правилам". Римо мог сказать, что Винарский знал, что это было слабо, когда он это сказал. Но тогда, в кризисе, всегда всплывают на поверхность высшие ценности человека, ценности, о которых он, возможно, даже не подозревал.


"Двигайся, Трейси, или ты мертва", - сказал Бэннон, чей взгляд снова стал пустым, когда он напевал. Что это была за песня? Римо не мог разобрать ее.


Бэннон моргнул. Он сосредоточился. Он прижал правую руку вплотную к бедрам, чтобы пистолет нельзя было выбить. Короткоствольный пистолет идеально подходил для этого.


Он направил маленькую пушку с нацеленной пулей, способной проделать в мякоти углубление размером с грейпфрут, на живот Трейси. На лбу Трейси выступил пот. Римо видел, как он сглотнул.


Бэннон был быстр на один шаг и простым ударом в сторону. Римо мог отобрать пистолет, когда хотел. Но затем Трейси начала двигаться к Чиуну, и Римо оказался перед новой линией прицеливания.


Он пытался. "Не двигайся", - сказал Римо. "Не подходи сейчас к этому старику. Не подходи к нему".


"Мистер", - сказал агент Трейси. "Сейчас мне в живот нацелен пистолет 38-го калибра, и я уже чувствую пулю в себе, так что с вашего любезного разрешения или без него, я собираюсь успокоить этого маленького старичка".


"Я видел людей, выживших после пулевых ранений", - сказал Римо.


Он не успел больше ничего сказать, прежде чем Трейси, нервничая, схватил Чиуна за прядь седых волос на лысеющей желтой голове.


Трейси проделал это левой рукой, не спуская глаз с Бэннона, все еще полагая, что пистолет был главной угрозой его жизни. Вероятно, он не почувствовал, как хрустнуло запястье. Сначала запястье, и тело Трейси опускалось на пол, когда старик в золотой мантии использовал его массу, чтобы подняться. Римо даже не видел удара по черепу, убившего агента Трейси, который вселил нереальный страх в эффективность оружия и заплатил высшую цену за свой просчет. Тело упало на ковер, мертвое еще до приземления.


У Бэннона была подготовка к съемке, тот промежуток времени, который составляет около секунды между осознанием опасности и выстрелом. У него не было этой примерно секунды. Хрупкая ножка прошла через его правый глаз в мозг, который так и не получил сигнала нажать на спусковой крючок.


Римо мог видеть ступню из-за золотых развевающихся одежд, яростно развевающихся вокруг нее. Винарский потянулся рукой к кобуре на бедре, компендиуму вредных привычек, обнажая свое сердце, грудь, горло, голову, как будто он готовился к смерти. Винарский, несомненно, подумал, что вот так потянуться за пистолетом - хороший ход. Возможно, его лучший ход. Римо запомнил бы эту белую рубашку, большую, открытую и невероятно уязвимую. Он запомнил бы, что все движения замерли… белая расстегнутая рубашка… рука отодвинулась от любого блокирующего действия… рука на бедре.


И золотая мантия Чиуна, казалось, повисла в воздухе, красное пятно на ковре позади него, где его большой палец ноги, проколов глазницу, коснулся серого ковра после убийства Бэннона, и Чиун, казалось, навечно завис в воздухе, как будто не мог решить, в каком месте ему следует убить Винарски.


Он сузил выбор до одного, а затем все было кончено. Чиун уложил его ударом правой руки под углом чуть выше правого виска над рукой Винарски, державшей пистолет. Столкнувшись с таким количеством очевидных целей и ходов, он предпринял незаметную угловую атаку.


Винарский стоял в своей официальной позе ФБР, которой учат всех агентов, когда их учат вытаскивать револьверы из-за пояса. Он стоял так, пока над его правым ухом не образовалось красное пятно. Он стоял так, пока был мертв.


Когда агент Винарский упал на пол, Мастер Синанджу вернулся к проблемам Средней Америки, которые Средняя Америка обсуждала до бесконечности. Чиун, как он часто говорил, уважал истинную форму искусства Америки.


Римо остался с двумя мертвецами на полу и одним в кресле.


Возможно, им с Чиуном придется действовать быстро. С другой стороны, зная, как работают организации, им, возможно, вообще не придется действовать так быстро.


Римо позвонил в штаб-квартиру ФБР и попросил к телефону супервайзера Бэннона, назвав имя супервайзера в Ньюарке, штат Нью-Джерси.Дж. Бэннон ушел на ланч, сказала его секретарша.


"А как насчет агентов Винарски и Трейси?"


"Пойти с ним пообедать".


"Вы знаете, где я могу с ним связаться? Это срочно".


"Да, в закусочной "Плимут". Он сказал, что собирается именно туда".


"Спасибо", - сказал Римо. Вот и все, что удалось выяснить из штаб-квартиры ФБР. Римо набрал номер портье.


"Кто-нибудь искал меня в вестибюле? Я ожидаю людей".


"Нет", - сказал клерк.


Вот и все, что ФБР представилось клерку отеля. Очевидно, Бэннон исполнял свой собственный номер вне обычных каналов. И он сделал это, не оставив следов.


Римо перенес тела в ванну, затем быстро оделся в брюки, спортивную рубашку и мягкие итальянские туфли. Он хотел выглядеть непринужденно, чтобы привлекать меньше внимания там, куда собирался.


Прямо перед уходом он сказал стройному телу в золотистом одеянии с прядями ниспадающих волос


"Не впускай никого, Чиун".


"Ш-ш-ш", - сказал Мастер синанджу, который не любил, когда красоту прерывали.


"Знаешь, Чиун", - заорал Римо. "Если бы ты не был таким великолепным, ты был бы дерьмом". Затем он хлопнул дверью. Чиун никогда не приводил в порядок свои тела.


Никогда.


Магазин товаров для садоводства заверил красивого молодого домовладельца, что, несмотря на то, что его листья были влажными, Супер-Наряд не протечет. Он был протестирован, владелец заверил человека, который двигался так плавно, что он мог выдержать — без разрывов — 250 фунтов.


"Дай мне три", - сказал Римо.


Молодой домовладелец двигался так плавно, участвовал ли он когда-нибудь в балете?


"Завернись в супер-одежду", - сказал Римо.


"О", - сказал владелец, который потратил все силы, чтобы навязать свою волю клерку, который был перегружен работой, подвергался чрезмерному насилию и был гетеросексуалом.


В тот день Римо узнал, что сверхбольшой чемодан Duralite был сделан из полупрозрачного полихромида.


"Спасибо, дайте мне три", - сказал Римо продавцу в багажном отделении.


"Он также имеет устойчивый к царапинам, практически не царапающийся внешний вид exide, с новой застежкой на заниженной линии, и это главная особенность".


"Три", - сказал Римо.


"Это гарантировано, - сказал клерк, - на восемь лет. Это восьмилетняя гарантия".


"Дай мне три, прежде чем я превращу тебя в остатки щенячьего печенья", - сказал Римо, улыбаясь.


"Что вы сказали?" - спросил продавец, который сдержался, чтобы не выбить клиента через дверь, потому что знал, что у него распродажа. Кроме того, если бы с ним произошел еще один инцидент в этом магазине, то он никогда больше не смог бы устроиться на работу продавцом.


"Три, пожалуйста", - сказал Римо. "Доставьте их немедленно", - и он назвал номер своей комнаты в отеле.


"Немедленно, - сказал он, - Или я не буду за них платить".


"У вас есть полчаса", - добавил он, улыбаясь.


Когда покупатель ушел, продавец сказал: "Надеюсь, я увижу его снова. Желательно в темном баре".


Хотел ли джентльмен, чтобы чемоданы были застрахованы? "Конечно", - сказал Римо. "В этих чемоданах очень ценные вещи. Бесценные. Застрахуйте их на 2 доллара каждый".


"Драгоценности и прочее?"


"Нет. Рукописи. Бесценны для меня".


"О, очень мило. Наш человек заберет их через час в ваш гостиничный номер.


- Вот, - сказал Римо мужчинам, поднимавшим три чемодана. - Вот десятка для вас и вашего напарника. Они довольно тяжелые, так что будьте с ними осторожны. И не мешайте малышу смотреть телевизор.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Римо пришлось взять Чиуна с собой.


Это была первая проблема. Чиун сделал это снова, или, скорее, как объяснил Чиун, он занимался своими делами, когда с ним это сделали. Чиун, если понимать буквально то, что он говорил, всегда занимался своими делами. Потом над ним надругались, потом кое-что случилось, и все.


"Я бы не ожидал, что все это поймет человек, склонный к безделью, как ты это делал с теми идиотами раньше", - сказал Чиун.


"Теперь давайте повторим это еще раз", - сказал Римо, укладывая в свой единственный чемодан два комплекта нижнего белья и аккуратно складывая один запасной костюм, затем переходя к гардеробу Чиуна.


"Вы мирно сидели в ресторане на первом этаже, верно?"


"Правильно".


Чиун длинным пальцем показал, что он хочет, чтобы белое кимоно было сложено снаружи внутрь, а синее - наизнанку. Римо мог бы позволить Чиуну самому упаковать свой багаж, но они не вышли бы из отеля по крайней мере еще один день.


"И этот человек за соседним с вами столом говорил о Третьем мире?"


"Правильно".


"И вы сами не вмешивались в их разговор?"


"Правильно".


"Что произошло потом?"


"Я не позволю допрашивать меня, как ребенка. Сверху зеленый халат". Римо положил зеленый халат на кровать напоследок.


"Я должен знать для моего отчета Смиту", - сказал Римо,


"Конечно. Я забыл, что имею дело с человеком, который шпионит за мной. Я забыл, что все, чему я вас научил, означает "должен". Я забыл, что истины, которые спасают вашу жизнь, забыты, потому что теперь вы их знаете, а я, в конце концов, не состою в вашей замечательной организации. Я даже не знаю цели вашей организации. Вот как мало меня ценят. Я всего лишь бедный учитель боевых искусств, скромный, непритязательный слуга. Положи сандалии в сумку ".


"Могу я напомнить тебе, папочка, что это ты сказал Смиту, что я могу функционировать, когда не на пике? Я никогда не рисковал твоей жизнью", - сказал Римо.


"Если тебе становится легче, когда ты бередишь старые раны, тогда побалуй себя. Я всего лишь бедный слуга".


"Черт возьми, приятель", - сказал Римо, запихивая первую из восьми пар сандалий в первый из восьми пластиковых пакетов, - "Когда один из самых известных претендентов в супертяжелом весе получает по заднице от восьмидесятилетнего старика, нам приходится кое-что объяснять".


"Никто этого не видел", - сказал Чиун.


Они видели, как Али Баба, как-там-его-зовут, получил по заднице. Они видели это ".


Они не видели моей руки, как и молодой джентльмен, из которого, я мог бы добавить, вероятно, получился бы гораздо лучший ученик, чем из вас. Я мог сказать по его глазам. Его основное равновесие было лучше. Но доктор Смит не принес мне такой прекрасный образец для тренировки. Нет, он принес мне отбросы из канализации Америки, пахнущие говядиной и алкоголем, его разум в постоянном тумане, его равновесие никогда не нарушалось, и из этого ничего я сделал мастера. Настоящий мастер. Затем Чиун взял себя в руки и быстро добавил: "По крайней мере, по американским стандартам".


"Хорошо. Как это произошло?"


"Я был озабочен только своими собственными делами, когда он необоснованно клеветал на меня. Я проигнорировал оскорбление, потому что не хотел ненужных волнений. Я знаю вашу щепетильность и необоснованные страхи".


"Что произошло потом?"


"Меня снова оскорбили".


"Что он сказал?"


"Я не хочу бередить старые раны".


"Это было полтора часа назад, Чиун, и бедняга сейчас в больнице. Не так давно, Чиун. Что теперь произошло?"


Чиун смотрел из окна в царственном молчании.


"Твои устройства для записи на пленку не являются неразрушимыми, папочка, - сказал Римо, - и я знаю, что ты не стал бы тратить свои собственные деньги на покупку замены".


"Я создал монстра", - вздохнул Чиун. "Пусть будет так. Это мое наказание за то, что я слишком доверяю. Я вынесу это. Он оклеветал мою мать. Но сначала я ничего не говорил, пока он не напал на меня ".


"Что он сказал о… подождите, я знаю. Он сказал, что вы все братья из стран третьего мира, верно?"


Чиун кивнул.


"И когда он сказал это, он обнял тебя в знак дружбы, верно? И именно тогда ты сломала ему запястье. Верно?"


"Я не убивал его, потому что знаю твой страх дурной славы. Но за это нет никакой благодарности. Нет никакой благодарности за то, что он поверил, что он просто сломал запястье о стул. Нет благодарности за мою глубокую заботу о вас и вашей организации, которым я проявил безграничную преданность. Нет. Есть только чудовищные угрозы в отношении моей самой ценной личной собственности ".


"Да, хорошо", - сказал Римо, складывая зеленое кимоно поверх другой одежды в огромном чемодане, затем захлопывая крышку, "ты едешь со мной. Я бы не оставил тебя здесь одну ".


Римо отправил бы Чиуна обратно в Фолкрофт, но Фолкрофт к этому времени был скомпрометирован. Это была его первая проблема. Его вторым вопросом было то, как Чиун поведет себя, когда они доберутся до Лабораторий осознания человека.


Он не мог спросить. Чиуну никогда не нравилось совать нос в его жизнь, не говоря уже о его эмоциях.


Консультант-регистратор в Human Awareness Laboratories заверил мистера Римо Дональдсона и его инструктора по физкультуре, что существует очень веская причина, по которой двое мужчин не смогли зарегистрироваться. ХЭЛ был забронирован на следующие три года. Солидно. Но если бы мистер Дональдсон захотел встретиться с ней после рабочего дня и обсудить возможное зачисление в другие подобные учебные заведения, она была бы счастлива обсудить это с ним.


"Более чем счастлива, мистер Дональдсон". Ей было чуть меньше двадцати, и тонкая белая блузка едва скрывала ее твердеющую грудь. Она провела языком по своим чистым молодым губам, опустив глаза ниже пояса Римо.


Римо наклонился вперед, почувствовав тонкий аромат ее духов. Ее гладкие каштановые волосы, свисающие до затылка, нежно коснулись губ Римо у ее ушей, когда он прошептал очень низким голосом, который ласкал ее кожу: "Смотри. Ты можешь зарегистрировать меня. Давай."


Простые слова, медленные и глубокие. Римо увидел, как вспыхнуло ее лицо, и почувствовал ее тоску.


"Я хотела бы, чтобы я могла", - слабо сказала она. "Но доктор Форрестер регистрирует всех новых участников. О, я хотела бы, я хотела бы, чтобы я могла".


"Соедините меня с доктором Форрестером. Я поговорю с ним".


"Она".


"Прекрасно".


"Если ты увидишь ее, ты не захочешь меня".


"Я всегда буду хотеть тебя".


"Неужели?"


"Нет", - сказал Римо, откинулся назад и улыбнулся этому энергичному юному существу.


"Ты ублюдок. Мужская шовинистическая свинья", - сказала она.


"Ага", - сказал Римо. "Мужская шовинистическая свинья, которая собирается загнать тебя на стену".


"Я позвоню, но это ни к чему хорошему не приведет".


"Телефон", - сказал Римо, оглядывая просторный кабинет. Все в Human Awareness Laboratories было просторным, спроектированным так, чтобы быть просторным, от больших растений в горшках высотой по пояс до потрясающе больших окон, которые открывали взору небо, землю и деревья между ними. Молодая женщина, чье лицо все еще горело от волнения от близости Римо, набрала номер плоского белого телефона на своем столе со стеклянной столешницей.


Римо неторопливо вернулся к Чиуну.


Чиун впитывал атмосферу, размышляя об открытости лабораторий человеческого сознания. Взглянув на Римо, он сказал: "Ты мужская шовинистическая свинья. Я никогда не видел более неумелого подхода".


"Я получил то, что хотел".


"Почему вы не угрожали ей пистолетом? Это также убедило бы ее позвонить".


Римо взял брошюру с низкого столика из полированной стали. Он взглянул на нее и усмехнулся. "Тебе придется раздеться перед людьми. Прочти это, Чиун".


Чиун проигнорировал брошюру. "Я приду ко всем проблемам с их решениями", - сказал он, глядя в окно, впитывая пространство.


Римо пожал плечами. Он никогда не видел Чиуна без мантии или униформы. Когда Чиун мылся, он обтирался под развевающимися одеждами своей повседневной одежды. Когда он менял мантии, он делал это с такой точностью, что одна мантия оставалась на нем, в то время как другая снималась. Римо никогда не мог повторить это — в какой-то степени потому, что никогда не хотел.


Доктор Лития Форрестер была на консультации, когда зазвонил ее телефон. Она проигнорировала его, потому что была уверена, что коммутатор отключит его после первого случайного звонка. Она игнорировала его в течение пяти гудков, а затем, поняв, что это не случайно, ответила.


"Я говорил вам, чтобы меня никогда не беспокоили во время консультаций. Мы полностью зарегистрированы на три… Дональдсон? Римо Дональдсон? Что ж, да, я возьму у него интервью. Отправьте его наверх через пятнадцать минут ".


Она положила трубку на удивление дрожащей рукой и издала долгий, восхитительный вопль: "Он здесь. Он здесь. Он здесь".


"Кто здесь?" - спросил человек, с которым она была.


"Кое-кто, с кем я пытался разобраться, как сюда попасть. Единственный человек, который мог испортить план. И теперь он здесь. Кстати, о счастливой случайности".


"За каждым лучом надежды есть облако", - сказал человек, с которым был доктор Форрестер. Но Лития Форрестер почти не слушала.


Прежде чем Римо Дональдсону разрешили войти, она просмотрела дело одна.


Всего час назад, когда он не смог сообщить, она признала смерть Бэннона. Осторожный, обстоятельный, аккуратный, упорядоченный руководитель ФБР Бэннон, который сумел направить к ней стольких правительственных людей. Вероятно, мертв. И его люди тоже.


Генерал Вэнс Уитерс. Мертв.


Полковник спецназа, профессиональный групповой убийца, мертв. И его люди.


Итак, Римо Дональдсон, подумала Лития Форрестер, добро пожаловать в мое логово. Добро пожаловать в игру разума, где твой мозг и твои яички работают против твоего выживания. Я знаю, кто ты сейчас. Ты - человеческое оружие. Ты встретишься с целью, которая поглотит тебя. Она испугалась, когда впервые подумала о смерти Бэннона, но больше не боялась.


Доктор Форрестер не мог знать, что многими историями ниже и пожилой азиат, греясь на солнце, льющемся через большое окно, тоже думали. И то, о чем он думал, было так:


"Я хорошо обучил тебя, сын мой, Шива, Разрушитель миров. Иди без страха в эту ловушку разума. Ибо как бы велика ни была опасность, никакая опасность еще не остановила силу человека. Ни потоп, ни шторм, ни море. И теперь, от вашего народа, ни космос до звезд. Иди сейчас, дух разума Разрушителя возвышается над мелкими интригами других смертных ".


А консультанту-регистратору, который сказал мистеру Дональдсону: "Теперь вы можете подняться наверх и не забудьте о сегодняшнем вечере", - пожилой азиат показался симпатичным, хрупким созданием. Она наклонилась к нему и сказала: "Простите, сэр, я не хочу быть любопытной, но откуда у вас такие длинные ногти?"


Она мило улыбнулась, той самой улыбкой, за которую отец подарил ей машину, когда ей было шестнадцать.


Милый старик улыбнулся в ответ.


"Ты слишком любопытен".


Наверху Римо Уильямс, он же Римо Дональдсон, вошел в двойную дверь и увидел самую красивую женщину, рядом с которой он когда-либо стоял, похожую не на творение природы, а на воплощение мечты мужчины.


Она шагнула ему навстречу. "Привет, Римо Дональдсон. Я ждала тебя".


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Human Awareness Laboratories была "семинаром по человеческой мотивации, углубленному исследованию и повторному функционированию механизма преодоления через соответствующий опыт действий".


Так говорилось в брошюре.


Чиуну, как он сказал Римо, когда они распаковывали вещи в комнате, которую они делили, показалось, что множество людей раздеваются, говорят друг другу невежливые вещи, а затем прикасаются.


"Прикосновения - часть этого, - сказал Римо, - дай мне знать, если что-нибудь увидишь".


"Что ты ищешь?"


"Я не знаю".


"Должно быть, это захватывающе - думать как белый человек. Невозможно найти то, чего ты не ищешь, сын мой".


"Значит, я снова твой сын?"


"Я не держу зла".


Чиун был чем-то доволен. Возможно, это были тесты, которые они сдавали днем. Римо познакомился с доктором Форрестер — в его воображении теперь она была Литией — и, поскольку он был ошеломлен ее красотой, смог сделать не больше, чем рассказать ей свою маленькую фальшивую биографию. Она назначила ему немедленное тестирование, а затем уволила его, как школьную учительницу.


Несмотря на то, что Чиун технически не был участником, он прошел с Римо ряд психологических тестов. Чиун думал, что они были отличным развлечением.


"Послушай это", - хихикнул он. "Кем бы ты предпочел быть: чистильщиком рыбы, солдатом, сборщиком мусора, художником? Проверь один".


"И что? Проверка первая", - сказал Римо.


"Я не хочу быть чистильщиком рыбы, солдатом, сборщиком мусора или художником. Я никого не проверяю", - сказал Чиун, а затем вызывающе написал поперек листа: "Я выбираю быть мастером синанджу".


Если он думал, что этот тест был забавным, Чиун подумал, что тест, в котором они пытались сформировать из серии маленьких кубиков большой куб, был забавным. Чиун быстро сформировал куб, но остался один кубик. Ребром ладони он раздавил в порошок заблудившийся кубик, а затем посыпал пылью большой куб. "Готово", - торжествующе крикнул он.


И так все прошло.


Римо сделал все, что мог, и понятия не имел, потерпел ли он неудачу или сдал экзамен. Предполагая, конечно, что можно потерпеть неудачу или сдать экзамен.


Как раз в этот момент в их маленькой комнате зазвонил телефон. Римо поднял трубку. "Дональдсон слушает", - сказал он. Холодный женский голос сообщил ему, что доктор Форрестер хочет его принять. Немедленно.


Был уже далеко за вечер, когда Римо во второй раз вошел в кабинет Литии Форрестер. Она стояла у своего стола, спиной к нему, и когда Римо увидел ее, несмотря на весь свой контроль, он почувствовал глубокую тоску по ней, тоску, выходящую за рамки секса. Это было страстное желание воспроизвести себя вместе с ней.


"Садитесь, мистер Дональдсон", - сказала она, легко указывая на диван. Она взяла пачку бумаг, подошла к дивану и села рядом с ним. "Я хотел объяснить тебе результаты твоих тестов".


Блоки, которые они собрали вместе, указывали на восприятие и организацию. Римо получил высшее образование, что было немного удивительно, потому что, когда он был Римо Уильямсом и подавал заявление в полицейское управление Ньюарка, штат Нью-Джерси, он получил среднее. Чиун был прав. Мышцы разума могут расти, точно так же, как мышцы рук или ног.


Затем наступили элементы разочарования. У Римо был высокий балл. Об этом свидетельствовало то или иное пятно. "Ваш инструктор по здоровью, однако, набрал очень низкий балл", самый низкий, который когда-либо видел доктор Форрестер. Она наклонилась к Римо на диване. "Как ты думаешь, почему у него такой низкий уровень фрустрации?" спросила она.


Ее тело источало аромат редкой элегантности. "Потому что, - сказал Римо, - ему удается переносить разочарование на других".


"И вот что-то экстраординарное. У вас обоих несуществующие коэффициенты агрессии. Я имею в виду, их не существует. Это невозможно. Ты придумал ответы для теста?"


"Это была та, с линиями, стрелками и прочим?" Спросил Римо.


"Да".


"Ты меня раскусил", - сказал Римо. Ему было интересно. Тест казался таким безобидным, что и он, и Чиун ответили честно. "Я не знаю, как ты мог придумать ответы на этот тест".


"Так это было задумано. Замечательно. Абсолютно никаких следов нормальных агрессивных инстинктов". Лития поднялась с дивана в вихре облегающего трикотажа. "Устраивайся поудобнее", - сказала она. "Мы должны поговорить".


Римо откинулся на спинку кожаного дивана и посмотрел на темнеющее небо над куполом. Вдалеке медленно развернулся ястреб, как будто не двигаясь, затем внезапно спикировал. Римо не мог видеть цель, но он был уверен, что цель была там. Он также был уверен, что Лития Форрестер атаковала подобным образом Почему большинство женщин и некоторые мужчины использовали секс как оружие? Забавно, что он должен думать об этом сейчас.


Женщина села в кожаное кресло лицом к нему и начала задавать вопросы своим лучшим тоном доктора Форрестера.


"Если бы кто-то опередил тебя в длинной очереди в кино, что бы ты сделал?"


"Я бы указал ему, что все выстроились в линию, и он должен это признать".


"А если бы он отказался?"


"Итак? Что такое "один человек"? Честно говоря, я мог бы даже не указывать ему на это ".


"Вы когда-нибудь убивали человека?"


"О, конечно. Больше, чем я помню".


"Во Вьетнаме?"


"Там тоже".


"Что, если я должен сказать вам, что мы проверили ваши записи, мистер Дональдсон, и ничего не нашли. Ничего. Возможно, вы знаете, что эти лаборатории часто имеют дело с правительственным персоналом. Следовательно, каждый участник тщательно проверяется. Похоже, что от вас не осталось никаких следов. Даже отпечатков пальцев ".


"Что ж, я буду".


"Мистер Дональдсон, вы пришли сюда и назвали себя профессиональным игроком в гольф. Профессионального игрока в гольф по имени Римо Дональдсон не существует, Вы говорите, что были во Вьетнаме, но нет никаких военных записей о вашем существовании. Мистер Дональдсон. Просто кто вы такой?"


Римо улыбнулся. Пришло время присоединиться к проблеме и выяснить, кто такой доктор Форрестер. "Я тот человек, который собирается тебя убить". Он наблюдал за ее глазами и руками. Никаких поддавков. Просто еще один спокойный вопрос. Возможно, это была самая большая поддавка, какая только могла быть.


"Ах, агрессия. Впервые проявляюсь. Хорошо. Я думаю, что ваша проблема - это страх перед вашей агрессией. Неспособность принять вашу глубокую и яростную враждебность. Почему ты хочешь убить меня?"


"Кто сказал, что я хотел тебя убить? Я собираюсь тебя убить".


"Ты хочешь сказать, что не хочешь меня убивать?"


"Не сейчас. Пока нет. Честно говоря, я думаю, что убить тебя было бы все равно что покрасить Пьету в розовый цвет. Но мне придется убить тебя ".


"Почему?"


"Потому что тебя, вероятно, следует убить".


"Почему?"


"Ты - хит".


"Понятно. Кто решает, кто является хитом, а кто нет?"


"По большому счету, я".


"Как ты относишься к своим хитам?"


"Как вы относитесь к своим пациентам?"


"Я не испытываю ненависти к своим пациентам".


"Я редко ненавижу свои хиты".


"Сколько людей вы убили, мистер Дональдсон?"


"Со сколькими людьми ты спала?"


"Значит, с тобой это связано с сексом?"


"Нет".


"Что ты чувствуешь тогда, когда убиваешь кого-то?"


"Профессиональный интерес к компетентности моего ремесла. Впоследствии я задаюсь вопросом, была ли моя левая рука прямой".


"Никаких эмоций".


"Конечно, нет. Я убийца, а не килли". Римо рассмеялся собственной маленькой шутке. Он не присоединился к веселью, и его смех внезапно оборвался.


"Никаких эмоций", - повторила Лития Форрестер. "Почему вы убиваете людей?"


"Это моя работа. На самом деле моя профессия. Я очень хорош в этом, доктор Форрестер. Можно сказать, что это призвание".


"Как твоя сексуальная жизнь?" - спросила она, меняя тему.


"Адекватная".


"Как ты относишься к своим родителям?"


"Я не знаю своих родителей. Я выросла в сиротском приюте и не испытывала особых чувств к монахиням, которые им управляли. С ними все было в порядке. Они сделали все, что могли ".


"Понятно. Тогда у вас нет воспоминаний о мужском образе. Опишите мне идеального мужчину. Если хочешь, откинься назад, закрой глаза, и если ты можешь создать идеального мужчину, создай его для меня ".


Римо кивнул и поудобнее устроился на диване. Он сбросил мокасины.


"Идеальный мужчина, - сказал Римо, - обладает внутренним спокойствием, миром, который связан с мировыми силами. Идеальный мужчина не ищет ненужной опасности, но принимает любую опасность, которая есть, зная, что смерть - естественная часть жизни, зная, что важно то, как он умирает, а не когда. Я вижу идеального мужчину, способного часами сидеть тихо, его длинные, тонкие руки спокойно покоятся на его мантии. Я вижу идеального мужчину, владеющего своим ремеслом и делающего то, что он должен делать, настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Я вижу идеального мужчину как учителя того, кого он любит ".


Голос доктора Форрестера прервал меня. "Азиат - ваш отец?"


"Нет".


"Я имею в виду, он тебя растил?"


"Не в детстве".


"Ты любишь его?"


Римо резко выпрямился на диване. "Не твое собачье дело".


"Что ж, впервые мы видим агрессивную эмоцию. Эмоций почти не было, когда вы раскручивали фантазии об убийстве людей. То, что мы собираемся попытаться сделать, Римо, по сути, состоит в том, чтобы уничтожить убийцу в тебе. Тот другой ты, тот сильный мужской образ, которого у тебя никогда не было в детстве. Мы собираемся помочь вам сформировать новый образ самого себя, позитивную силу. И в ходе вашей терапии мы разрушим эту враждебную фантазию. У вас есть для него имя? Многие люди часто так делают ".


"Да. Разрушитель".


"Хорошо. Тогда нам придется убить Разрушителя. Вместе". Она сделала паузу. "Боюсь, нам придется покончить с этим сейчас. Время вышло".


Римо стоял, прямой и уравновешенный. Он посмотрел в яркие голубые кристаллы ее глаз. Ее спокойная улыбка одновременно возбудила и разозлила его. Он улыбнулся.


"Многие замышляли смерть Разрушителя и вместе со своими планами были втоптаны в грязь".


"Что ж, - сказала доктор Форрестер, мило улыбаясь, - посмотрим, что мы сможем сделать здесь, в лабораториях человеческого сознания".


И это было тогда, когда Римо снова почувствовал страстное желание, выходящее за рамки простого желания проникнуть внутрь. Он хотел размножаться.


Да будет так. Значит, именно здесь он мог умереть. Римо снова посмотрел вверх сквозь купол, поискал глазами в ночном небе ястреба. Но ястреба там не было.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


После ухода Римо Лития Форрестер на долгие минуты села за свой стол, размышляя.


Затем она набрала три короткие цифры на телефоне, позвонив в одну из комнат Лаборатории осознания человека.


"Да", - ответил скучающий голос.


"Он только что ушел", - сказала она. "Нет сомнений. Его послали сюда, чтобы помешать нашему плану".


"Тогда убей его", - послышался голос.


"Да, конечно. Но я не хочу делать это здесь. Слишком большое внимание, привлеченное к делу, может испортить наш план".


"Ну, делай это где хочешь. Просто делай это".


"Да, да, конечно", - сказала Лития Форрестер. Затем она мягко добавила: "Могу я спуститься позже? Это было так давно".


"Не сегодня. Я устал".


"Пожалуйста?" - спросила она. "Пожалуйста?"


На другом конце провода повисла пауза, затем послышался вздох. "Ну, хорошо, если ты действительно этого хочешь".


Золотистое лицо Литии Форрестер озарилось теплым сиянием. "О, спасибо тебе", - сказала она.


"Да, конечно. Раз уж ты идешь, захвати немного картофельных чипсов с соусом. Луковый соус. И большой пакет чипсов".


"Я буду. Я буду", - счастливо сказала она, и еще долго после того, как резкий щелчок затих у нее в ухе, она тепло прижимала телефон к груди, как школьница к любовному письму.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Было утро, и Чиун с Римо должны были присутствовать на их первом сеансе знакомства.


"Не нервничай, Чиун. Я хочу, чтобы ты пообещал, что не позволишь словам беспокоить тебя. Что бы кто ни говорил. Это всего лишь слова".


Чиун презрительно взглянул на Римо, затем снова перевел взгляд на холмы, как будто слова никогда не могли его расстроить.


Затем они оба вышли из своей комнаты на покрытом ковром шестом этаже, где помещения для сна, как их называли, располагались вдоль центральной зоны, называемой зоной мобильного физического перехода, — коридора — к лифтам. Римо задумался, как называются лифты, и лифтер сказал ему: "лифты".


"Я думал, это будет что-то вроде двунаправленных переходных клеток".


Двери лифта открылись в просторную комнату на третьем этаже. Это была главная комната для встреч, все четыре стены и потолок которой были покрыты коврами из серого ворсистого материала. Длинные прорези в сером ковровом покрытии пропускают свет флуоресцентных ламп. Гигантские подушки образовали круг в центре комнаты. У каждой подушки стояли глиняные пепельницы. Группа была в процессе, когда вошли Римо и Чиун. Доктор Лития Форрестер сидела на одной из подушек.


Она не разговаривала. Сразу же появился шарик с изображением женщины с лицом цвета переваренной овсянки и крошечным детским ртом, извергающим яд, которая потребовала рассказать, кто такие Римо и Чиун и почему они решили, что могут прийти поздно. Она сказала, что обижена на Римо и Чиуна, но на Римо больше, чем на Чиуна.


"Почему вы возмущаетесь мистером Дональдсоном больше, чем мистером Чиуном?"


"Потому что он входит так, как будто думает, что я хочу, чтобы он был во мне. Он ходит как король дерьма. Ну, это не так. Я бы не позволила ему прикоснуться ко мне ", - кричала она, сжимая пухлыми руками свои выпуклые груди. Жесткие, иногда светлые волосы обрамляли лицо цвета овсяной муки, как оскверненная пшеница. Она носила шорты, ее живот был похож на резиновую внутреннюю трубку после того, как вышел из строя насос высокого давления. Ее звали Флорисса. Она была специалистом по компьютерам в Пентагоне.


"Что ты думаешь по этому поводу, Римо?" - спросил доктор Форрестер.


Римо пожал плечами и сел. "Я должен что-то чувствовать?"


"Я ненавижу тебя", - сказала Флорисса. "Я ненавижу твою мужественность. Ты думаешь, что ты такой красивый, что все хотят тебя".


"Что ты чувствуешь, Римо?" - спросил доктор Форрестер.


"Я думаю, это глупо".


Флорисса начала плакать, как будто ее густую тушь нужно было смыть. Теперь ее лицо выглядело так, как будто департамент здравоохранения должен был осудить это.


Флорисса сказала, что чувствовала себя отвергнутой. Другие члены группы, за исключением доктора Форрестера и кого-то еще, подошли к ней, положили руки ей на спину и лицо и начали похлопывать. Они говорили нараспев, что она желанна и не должна чувствовать себя отвергнутой. Они сказали ей, что ее любят. Она прекрасно справилась. Она отдала себя. Она подарила всей группе прекрасный момент.


"Он так не думает", - сказала Флорисса. "Он считает меня уродливой. Я ему не нужна".


Римо бросил быстрый взгляд на другого члена группы, который не присоединился к групповому утешению Флориссы. Он был огромным мужчиной, не по росту, а в обхвате, весом, возможно, 450 фунтов. Он был черен, как последняя полночь мира, но его лицо, хотя и обтянутое вздымающимся жиром, оставалось решительным. Он напомнил Римо великого черного короля. Он был настолько обременен весом, что тяжело дышал, просто чтобы сидеть прямо. На глазах у Римо он продолжал что-то впрыскивать себе в рот с помощью маленького резинового шарика и пластикового трубчатого устройства. Это было от астмы. Его черные глаза горели, когда он смотрел поверх аппарата на Римо. Грозный, подумал Римо. Грозный.


Римо поискал взглядом Чиуна, беспокоясь о том, что тот может сделать. И тут Римо моргнул. Чиун присоединился к группе и массировал Флориссе спину. Он жестом отослал остальных участников, затем, проводя своими нежными руками вверх и вниз по ее позвоночнику, произнес нараспев: "Ты - цветок страстного желания всех мужчин. Ты - милосердие, мягко струящееся, как шепот любви, от мужчины к женщине и от женщины к мужчине. Ты - великолепие своего рода, драгоценный камень редкой и изысканной элегантности. Ты прекрасен. Ты женщина".


Римо увидел, как Таббо подняла свою измазанную тушью киску. Она сияла. "Я чувствую себя любимой", - сказала она.


"Тебя любят, потому что ты привлекателен, - сказал Чиун, - драгоценный любимый цветок".


"Заставь его полюбить меня".


"Кто?"


"Римо".


"Я не могу объяснить его невежество".


Римо посмотрел на Литию Форрестер и затем понял секрет групповой терапии. Те, кто ее проводил, должны были сохранять невозмутимое выражение лица. С другой стороны, возможно, это было хорошо. Разве Чиун не заставлял Римо на тренировках исследовать свои эмоции, а затем использовать те, которые были полезны?


Чиун вернулся своей легкой прогулочной походкой к открытой подушке рядом с Римо. Он сел, как обычно, молниеносным мягким движением, которое выглядело медленным, почти как если бы перышко опустилось на подушку. Только после многих лет тренировок Римо смог повторить это движение. Римо проверил лица, чтобы увидеть, кто распознал бы такой контроль над телом. И снова его взгляд остановился на лице чернокожего мужчины. Он пристально наблюдал за Чиуном. Лития Форрестер ничего не заметила.


Группе было предложено назвать себя; сказать, что каждый из них чувствует по отношению к новичкам, угадать, чем они зарабатывают на жизнь.


Мужчина лет сорока пяти, который сказал, что ему не разрешали точно определять, что он делал, сказал, что чувствовал себя отвергнутым миром и своим обществом. Он сказал, что предположил, что и Римо, и Чиун работали в правительстве, потому что только допущенные люди могли посещать Лаборатории осознания человека.


"Римо - инструктор по здоровью в какой-то военной области, а Чиун, должно быть, что-то вроде переводчика в японском отделе госдепартамента".


Ответил Чиун. "Вы думаете, что я японец. Следовательно, вы работаете на ЦРУ. Верно? И вы говорите как белый человек, который много лет пытался овладеть китайским языком. Верно? Следовательно, вы работаете в азиатском отделе. Верно?"


"Потрясающе", - сказал мужчина.


"Вы только что доказали, что коммунизм - это провал", - сказал Чиун. "Неудача в борьбе с вами, придурками, является доказательством провала коммунизма. Я не японец".


"Китайский?" - спросил человек из ЦРУ.


"Дерьмо", - сказал Чиун, снова используя слово, которое он подхватил от еврейки в пуэрториканском отеле. Чиуну понравилось это слово.


Человек из ЦРУ опустил голову, а затем рассказал историю своей карьеры, о том, как он был экспертом по производству зерна, одним из лучших, на самом деле он был. Он был действительно хорош. Он был настолько хорош, что его повысили в отдел "Горячая Азия" и назначили заместителем командующего операциями. Он так плохо справлялся с этой работой, что его оставили там.


"Типично", - сказал чернокожий мужчина. "Типично". Он не хотел называть себя или говорить, что он думал или чувствовал.


Доктор Форрестер подталкивала. Она подталкивала, глядя на Римо. Наконец крупный чернокожий мужчина рассказал историю, которая заставила их всех смотреть в ковер, не желая поднимать головы.


Ларри Гарранд родился в Миддл-Ривер, штат Коннектикут. Тогда он не был толстым. Ларри Гарранд был бойскаутом. Ларри Гарранд был президентом своего класса в начальной школе. Ларри Гарранд был капитаном футбольной команды начальной школы. Капитан бейсбольной команды. У Ларри Гарранда были самые высокие оценки в классе начальной школы. Да, у некоторых детей начала лопаться кожа. Пара девочек забеременела в одиннадцать лет. Но они были ниггерами. Ларри Гарранд и его семья были другими. Они были классом. Не класс, потому что они были легкими. Он никогда не шел на это. Его семья была классной, потому что его отец был учителем средней школы Букера Т. Вашингтона. И он был чернокожим.


Ларри не ходил в Букер Т. Он ходил в среднюю школу для белых, Джеймс Мэдисон. О, конечно, он знал, что там были расисты, но это было потому, что они не знали настоящих негров. Они не встречали хороших негров. Ларри собирался показать им. Эта средняя школа для белых, средняя школа Джеймса Мэдисона, была чем-то другим. Конечно, все думали, что из Ларри получится отличный полузащитник.


- Полузащитник? - перебил Римо.


Полузащитник, продолжил Ларри Гарранд. Он улыбнулся.


Тогда он был худым и быстрым. Действительно быстрым. Но он не хотел делать это бегом. Он хотел сделать это по-другому. Он хотел показать белым людям, что негры могут нанести удар любым способом. Порядочные негры.


Это была совершенно новая сцена в Мэдисоне. Во-первых, на первом курсе он был в младшей трети своего класса. Он был первым в начальной школе. Он знал, о чем думают белые. Его отец увидел табель успеваемости и не сказал ни слова. На самом деле его отец хотел сказать, что они не так хороши, как белые, так зачем пытаться? Ларри Гарранд пытался. Он дважды перечитал свои уроки. Перед белыми он притворялся, что не усердствует. Но он занимался по десять часов в день. Во время промежуточных каникул он начинал читать на следующий семестр. Ларри Гарранд изобрел свое собственное скорочтение.


Это было время Малкольма Икса и Мартина Лютера Кинга. Ларри Гарранд считал, что они оба ошибались. Когда белые увидят, какими действительно первоклассными могут быть негры, они изменят свое мнение, и ни секундой раньше. Ларри Гарранд выиграл стипендию в Гарварде. Он окончил университет с отличием, несмотря на сильные головные боли каждые две недели. Он обращался ко многим врачам, но ни один не смог его вылечить.


К нему обращалось много белых женщин, но он отказывался от их предложений. Он хотел показать, что чернокожих мужчин — к тому времени это уже не было негритянством — интересуют не только белые киски.


Однажды ночью полиция устроила облаву в Роксбери, черном районе. Они схватили Ларри Гарранда, но когда он показал, кто он такой, они отпустили его. В конце концов, он не был ниггером. Не все черные были ниггерами, и белые начинали это понимать.


Когда "Афрос" впервые вышли, Ларри Гарранд тайно умер внутри. Они выглядели такими глупыми. Такими черномазыми, если хотите знать правду.


Ларри Гарранд получил степень магистра, а затем и доктора, не по социологии или другим шикарным легким курсам, которые привлекали большинство чернокожих. Он получил ее по физике. Головные боли усилились. Но у него почти получилось.


Доктор Лоуренс Гарранд поступил на работу в Комиссию по атомной энергии правительства Соединенных Штатов, и он был доктором Гаррандом, и секретари называли его сэр, Он присутствовал на коктейльной вечеринке в Белом доме. Его открытие было отмечено в национальном новостном журнале, и сенаторы США поинтересовались его мнением. Там, где он работал, это был доктор Гарранд такой-то и доктор Гарранд такой-то, и доктор Гарранд не сможет встретиться с вами на этой неделе, конгрессмен, возможно, на следующей.


Когда доктор Гарранд узнал, что стал крупнейшим в мире специалистом по утилизации атомных отходов, он почувствовал, что может позволить себе удовлетворить тайное желание детства. Он купил себе золотистый "Кадиллак" с откидным верхом. В конце концов, для выдающегося специалиста по удалению атомных отходов это было эксцентрично. Знаете ли вы, что выдающийся специалист по удалению атомных отходов ездит на золотом кадиллаке?


Он даже баловался модифицированным афро, аккуратно подстригаясь каждую неделю, конечно. И хорошо, поскольку это было модно, он купил дашики. Ведущий специалист по утилизации атомных отходов ездит на золотом кадиллаке, носит афро и дашики. Доктор Гарранд был единственным, кто действительно помогал делу афроамериканцев, а не крикунов.


Однажды вечером, когда он ехал в Нью-Йорк, но не в Мобил, Билокси или Литл-Рок, а в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, ведущий мировой специалист по утилизации атомных отходов был остановлен полицейским на мотоцикле. Не за превышение скорости. Не за проезд на красный свет или неправильный поворот.


"Просто для проверки, приятель. Дай мне взглянуть на твои права и регистрацию. Да, да, конечно. Ты самый большой авторитет во всем. Ты все это знаешь".


"Я просто пытался объяснить, кто я такой".


"Ты мистер Замечательный. Держи руки на руле так, чтобы я мог их видеть".


"Я заберу ваш значок, офицер".


Патрульный на мотоцикле посветил фонариком прямо в глаза доктору Гарранду.


"У меня было все, что я собираюсь отнять у тебя. Ты заткнись. Теперь открой капюшон".


Доктор Гарранд нажал на скрытый капюшон, наслаждаясь собственным гневом, предвкушая славную месть, когда патрульный будет наказан своим начальником, который был наказан из Вашингтона.


Доктор Гарранд услышал шум, когда голова полицейского исчезла под капюшоном.


"Хорошо, следуйте за мной", - сказал патрульный, возвращая регистрацию и права.


"Что-нибудь не так?" - спросил доктор Гарранд.


"Просто следуйте за мной. Прямо за нами будет патрульная машина".


В ту ночь в Гринвилльском участке был задержан ведущий мировой специалист по атомным отходам за неправильную регистрацию автомобиля. Номер двигателя и регистрация не совпадали. доктору Гарранду, если это было его имя, разрешили один телефонный звонок. Поскольку он не знал ни одного политика, кроме президента и нескольких сенаторов, он позвонил главе Комиссии по атомной энергии.


"О, прости, Ларри, его нет дома. Они записывают тебя на что?"


"Неправильная регистрация или что-то в этом роде".


"Это невероятно, Ларри. Скажи им, чтобы прислали тебе письмо. Я передам ему, как только он вернется домой".


И это был телефонный звонок доктора Лоуренса Гарранда перед тем, как его поместили в камеру к сутенеру, который не расплатился, пьянице, нарушителю общественного порядка, со взломом. Весь черный.


Он провел ночь с ниггерами, и как раз в тот момент, когда ред перешел в мрачную холодную серость, которую он мог видеть через маленькое сетчатое окно, он осознал кое-что, от чего у него прошла головная боль.


В камере не было трех ниггеров и доктора Лоуренса Гарранда. Там было четыре ниггера, один из которых утверждал, что является ведущим мировым специалистом по утилизации атомных отходов.


И по какой-то безумной причине все, о чем он мог думать, это обо всех белых кисках, от которых он отказался.


Комиссия по атомной энергии, конечно, пожаловалась в полицию Джерси-Сити. Но Ларри Гарранда это больше не волновало. Его по-прежнему называли сэром, сенаторы по-прежнему добивались его расположения, но Ларри Гарранду было уже все равно. Потому что доктор Лоуренс Гарранд, крупнейший в мире специалист по атомным отходам, знал, что когда дело доходит до драки, когда ты едешь один ночью в Джерси-Сити, ты, Ларри Гарранд, ниггер.


И это была история. В комнате воцарилась тишина.


Флорисса указала, что доктор Гарранд позволял белым определять его круг ведения. Человек из ЦРУ предложил эмигрировать в Африку. Кто-то еще предположил, что переедание не является компенсацией, на что доктор Лоуренс Гарранд ответил, что у него есть своя компенсация, которая никого не касается. И доктор Форрестер не заставлял его объяснять.


Затем Чиун заговорил.


"В мире распускаются сотни цветов, каждый со своей красотой. Однако ни один из них не зависит от признания этого другим. Красота есть красота, и человек должен принимать красоту, которая принадлежит ему. Потому что это только его и больше ничье ".


Все думали, что это было прекрасное чувство.


Римо прошептал Чиуну: "Почему бы тебе не рассказать ему о глине, которую Бог слишком долго обжигал? Ему бы это понравилось".


Группа хотела знать, что Римо шептал, и он посоветовал всем без исключения заткнуть уши. Это было сочтено враждебным.


Флорисса думала, что это было самое враждебное, особенно теперь, когда она почти простила Римо за то, что он не хотел заниматься с ней любовью.


Класс перешел к прикосновениям к матке, плаванию в бассейне обнаженным и опирающимся на людей. Доктор Форрестер не присутствовал. Чиун сидел полностью одетый на краю бассейна. Он объяснил, что входить в бассейн обнаженным было нарушением его культурных привычек.


Римо попробовал то же самое. Его обвинили в том, что у него бывают зависания. Он объяснил, что раздевание перед незнакомцами тоже является частью американской культуры. Было громко решено, что вещи американской культуры не в счет.


Римо разделся и залез в бассейн, и все согласились, что ему удалось спасти человека, который заставил всех согласиться с тем, что американская культура не в счет. Казалось, что рука Римо случайно ударила мужчину лицом в воду, и у мужчины возникли проблемы с всплыванием. Затем Римо помог ему прийти в себя с помощью специального искусственного дыхания. "Это только выглядит так, будто я бью его в живот", - сказал Римо.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Первый признак того, что Франция будет участвовать в торгах — да, определенно участвовать — появился, когда Франция начала конвертировать бумагу в золото в странах по всему миру.


Сначала это была Южная Африка, от которой Франция потребовала и получила 73 миллиона долларов золотом. А затем главный финансовый чиновник Франции позвонил министру финансов и сказал ему, что из-за определенных внутренних проблем Франция сочла необходимым укрепить стоимость франка большим количеством золота. Ну, внутренние проблемы носили секретный характер, и нет, к сожалению, он не мог говорить о них, но министр финансов понял бы. Да, это было просто временное явление. Госсекретарю не нужно беспокоиться о том, что Франция предпринимала какие-либо усилия, чтобы подорвать американский доллар. Целостность франка - это все, что рассматривалось в этот момент. Он больше ничего не мог сказать, что было правдой по очень веской причине: он больше ничего не знал. Все, что он знал, были его инструкции начать накапливать больше золота.


И вскоре еще двести миллионов золотом были на пути в национальный банк Франции.


Министр финансов был озадачен. Обычно правительства ведут дела так же, как букмекеры ведут дела с заядлыми игроками — по телефону. а также кусочки бумаги и ведение записей — но лишь в редких случаях путем реального обмена деньгами. Тем не менее, в развивающемся мире Франция была союзником, а союзники должны быть довольны.


Признаки того, что делала Франция, были немедленно очевидны мистеру Амадеусу Рентцелю из Дома Рапфенбергов, но он все еще не был счастлив. На международной арене Франция была придурком, олицетворением чего стал мучительный вопрос де Голля: "Как можно управлять страной, которая производит 117 различных сортов сыра?" На уме у мистера Амадеуса Рентцеля были Великобритания и Россия, которые пока не проявили никакого реального интереса к участию в торгах.


Просто недопустимо, чтобы хотя бы одна страна не участвовала в торгах после того, как ее пригласили, потому что эта страна может просто предупредить Соединенные Штаты о происходящем — и это может иметь катастрофические последствия для их плана.


В тот день Рентцель начал осторожно наводить справки. Ответы пришли быстро. Англия и Россия действительно могли быть заинтересованы в торгах. Да, история с ядерным бомбардировщиком была интересной. Такими же были откровения человека из ЦРУ. Но, в конце концов, они действительно были в духе салонных провинциалов. Как насчет морской мощи? Какая была гарантия того, что пакет будет включать контроль над операциями ВМС США? Верная своей истории и своим привычкам, Великобритания стремилась контролировать численность ВМС США. И, верная своей истории стремления к морской мощи и морским портам, Россия хотела знать то же самое.


В ту ночь мистер Амадеус Рентцель, швейцарский банкир, разговаривал по междугородному телефону в Соединенных Штатах.


"Джон Булл и Иван - единственные, кто не согласился. Они не будут участвовать в торгах, пока мы не покажем им что-нибудь, связанное с военно-морским флотом".


Скучающий, вялый голос ответил: "Сколько они ожидают, что мы покажем. Мы уже прошли через Военно-воздушные силы и ЦРУ".


"Я знаю", - сказал Рентцель. "Я это объяснял. Но они не сдвинутся с места".


Последовала пауза, затем долгий вздох человека, привыкшего к тому, что мир на него давит. "Хорошо. Мы постараемся сделать что-нибудь быстро. Другие страны на очереди?"


"Да, сэр. Буквально не терпится продолжить. Я уверен, вы заметили движение денег на финансовых страницах?"


"Да, да, конечно. Хорошо. Мы дадим им что-нибудь с военно-морским флотом".


Доктор Лития Форрестер сидела в своем куполообразном кабинете на десятом этаже Лаборатории осознания человека, размышляя над трудным вопросом. Римо Дональдсон должен уйти. Но как?


Кнопка завершения на ее телефоне начала мигать, включаясь и выключаясь, отбрасывая сноп света на затемненный стол. Она быстро подняла трубку.


"Да?"


"Сделай что-нибудь с военно-морским флотом".


"Например?"


"Например, все, что ты захочешь, сука. Просто делай это масштабно и быстро. Это важно".


"Да, дорогой, конечно". Она сделала паузу. "Я увижу тебя сегодня вечером?"


"Я думаю, у нас могли бы лучше получиться с нашими планами, если бы ты меньше думал о сексе и больше о нашем проекте".


"Это несправедливо", - сказала она. "Я сделала все, что могла. Все, чего ты от меня хотел".


"Тогда пусть ваше чувство выполненного долга послужит вам сексуальным удовлетворением. Просто начните. Сделайте что-нибудь с военно-морским флотом".


Телефон щелкнул в ухе Литии Форрестер. Она медленно положила трубку на подставку. Затем она откинулась на спинку своего кожаного кресла и посмотрела на купол, на ночное небо, на свободный ночной кай Америки… небо, которое, будь у них все по-своему, не было бы свободным намного дольше.


Осталось всего три дня, подумала она, до проведения торгов. Должно быть, это важно - быть востребованным в такой короткий срок.


Что-то связанное с военно-морским флотом. Что-то большое и быстрое. Но что?


А как насчет другой ее проблемы? Римо Дональдсон.


Может быть, что-нибудь, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев?


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Доктор Лития Форрестер не присутствовала на сеансе встречи на следующее утро.


И пока Римо Уильямс сидел там, терпя злобные взгляды черного бегемота, доктора Лоуренса Гарранда, и пытался не обращать внимания на словесные нападки, продиктованные сексуальной неуверенностью Флориссы, он принял решение.


Они с Чиуном провели в Лаборатории осознания человека тридцать шесть часов, и ничего не произошло. Римо выложил все Литии Форрестер в том первом интервью, сказав ей, что собирается убить ее, пригласив выступить против него. Но она ничего не сделала, и он больше не мог ждать. В этот день он доберется до Литии Форрестер и сломает ее. И если понадобится, он убьет ее.


Эта перспектива встревожила его. Он сказал себе, что всего лишь ведет себя профессионально. Слишком многого он не знал об этой схеме; слишком многое нужно выяснить первым. Он не мог убить ее, пока не узнал.


Но образ Литии Форрестер продолжал всплывать в его памяти, ее высокая, элегантная, красивая блондинка. И он понял, что его решение не убивать ее не имело ничего общего с тем, чтобы быть профессионалом.


Хорошо, он убьет ее. Но сначала он займется с ней любовью.


Римо опасался, что как профессионал он был нулем. Он ничего не узнал, не увидел ничего подозрительного. Он не узнал ничего, что могло бы быть связано с Бэнноном, или с полковником сил специального назначения, или с пилотом, который бомбил Сент-Луис, или с человеком из ЦРУ, Барреттом.


Он почувствовал, как в нем поднимается недовольство — не на себя за неумелость, а на Смита за то, что тот послал его сюда с детективным заданием. Если им нужна была информация, почему бы не послать Грея, того новенького в ФБР, или Генри Киссинджера, или даже зануду Джека Андерсона? Почему Римо? Это не имело значения; остальные могли быть уже скомпрометированы.


Римо был погружен в свои мысли, когда почувствовал движение группы и понял, что они поднимаются со своих подушек, сеанс окончен. Затем они направились к двери, Чиун возглавлял группу, жестикулируя руками о необходимости похоронить свою агрессию и научиться принимать мир таким, какой он есть.


Группа втиснулась в дверной проем холла, Римо медленно плелся позади, все еще размышляя. И затем он услышал это снова. Эта песня. Кто-то в группе напевал, и он понял, что это была та песня, которую напевал Бэннон, та самая, которую напевал Римо в лицо полковник, которого он убил на поле для гольфа. Римо мгновенно пришел в полную боевую готовность; его глаза обшаривали участников группы encounter в поисках музыканта.


Но затем звук прекратился, и как бы Римо ни вглядывался, он не мог найти никаких следов того, от кого он исходил.


Лития Форрестер пропустила сеанс встречи в то утро, потому что ее не было в Лабораториях осознания человека. Она была в номере отеля в Вашингтоне, объясняя нечто очень важное адмиралу Джеймсу Бентону Красту.


Адмирал Краст не забыл женщину, с которой познакомился несколько ночей назад на вечеринке в доме французского посла. По правде говоря, последние четыре дня он ни о чем другом, кроме нее, не думал, потому что странное возбуждение, которого он не испытывал годами, пробудило его чресла.


Поэтому, когда она позвонила ему тем утром в его офис в Пентагоне, он, конечно же, вспомнил ее. И он был только рад встретиться с ней в любом месте, которое она предложила, и когда она предложила номер в отдаленном отеле из-за "характера" их встречи, он согласился очень официально, а затем, повесив трубку, издал очень нехарактерный для него боевой клич в своем кабинете.


По дороге в отель адмирал Краст совершил еще одну нехарактерную для него вещь. Он попросил своего шофера остановиться у винного магазина и купить пятую бутылку бурбона — самого лучшего бурбона, — и он почувствовал себя каким-то порочным школьником, аккуратно укладывая бутылку в свой большой кожаный атташе-кейс.


Когда адмирал вошел в гостиничный номер, Лития Форрестер уже была там. Она стояла у окна, глядя на оживленные улицы Вашингтона в полдень, округ Колумбия. На ней было тонкое шелковое платье с узорами; дневной свет, льющийся через окно, вырисовывал силуэт ее тела под одеждой, как будто она была обнажена. Краст мог видеть, что на ней не было нижнего белья; когда она повернулась, чтобы поприветствовать его, ее груди выпятились под тонкой тканью, и он снова почувствовал тот оттенок, который в течение многих лет считал неподвластным ощущениям.


Солнечный свет, льющийся в комнату, соревновался с ее улыбкой за честь осветить комнату. Солнечный свет исчез. Она улыбнулась ртом, глазами и всем телом и вышла вперед, чтобы поприветствовать его, протянув руки.


"Джим, я так рада, что с тобой все в порядке", - сказала она.


Внезапно адмирал Краст почувствовал себя глупо при мысли о бутылке бурбона в атташе-кейсе и поставил ее рядом с дверью. На мгновение он испугался встретиться с ней взглядом, чтобы она не прочитала в его глазах то, о чем он думал в машине по дороге сюда. Затем он хрипло сказал: "Лития. Как ты, моя дорогая?"


Она взяла его за локти, поцеловала в щеку, затем взяла за руку и подвела к дивану, мягко усадив на него. Она придвинула обитый тканью стул поближе к дивану и села лицом к нему через журнальный столик с пластиковой столешницей.


"Джим. Я знаю, как вы, должно быть, заняты, и прошу прощения, что беспокою вас ". Он отмахнулся от любой мысли о беспокойстве и заметил, как солнечный свет все еще просвечивал сквозь ее платье, когда она меняла позу в кресле, и какими золотыми казались ее волосы в ясных лучах, проникающих в комнату. От нее пахло редким жасмином. Она продолжила: "Но я думаю, что твоя жизнь в опасности".


Адмирал Джеймс Бентон Краст рассмеялся. "Моя жизнь в опасности? От кого? Или от чего?"


"От кого", - сказала она. "От одного из моих пациентов. Некоего Римо Дональдсона. Он угрожал убить тебя".


"Римо Дональдсон? Я никогда о нем не слышал. Почему он должен хотеть убить меня?"


"Я не знаю. Это то, что меня пугает", - сказала она. Когда она подалась вперед на своем сиденье, ее платье задралось выше колен, а золотистые волоски на бедрах блеснули желтым и белым в солнечном свете. "Но я думаю, что он на службе у вражеской державы".


Краст улыбнулся, как бы отметая любую угрозу своей персоне, которая могла исходить от Римо Дональдсона, но Лития Форрестер быстро продолжила: "Джим, это не повод для смеха. Вы понимаете, что я нарушил священные отношения врача и пациента, придя сюда и сказав вам это?"


Она встала со стула и обошла вокруг, чтобы сесть рядом с ним на диван. Сквозь блестящий синий габардин своих форменных брюк он чувствовал тепло и давление ее бедра, от которого волосы на его ноге встали дыбом.


"Я ценю это, Лития. Предположим, ты расскажешь мне об этом с самого начала".


"Он пришел ко мне всего несколько дней назад. Он солгал мне в своей регистрационной форме, но— честно говоря— в этом нет ничего необычного. У нас так много правительственных служащих, и они часто используют фальшивые удостоверения личности, чтобы присоединиться к нашим группам. Но прошлой ночью под гипнозом мне удалось пробиться к этому Римо Дональдсону. Она посмотрела в лицо адмиралу. Она была, подумал он, всего в одном поцелуе от него. "Джим, он профессиональный убийца. И его следующая цель - вы, адмирал Краст. Он сказал мне".


"Он сказал почему? Почему я?" Спросил Краст.


"Нет. И он возвращался на уровень сознания, поэтому я не мог на него надавить. Так что я не знаю почему, я не знаю где и я не знаю когда. Но я точно знаю, Джим, он планирует убить тебя ".


"Что ж, есть один верный способ справиться с этим", - сказал Краст. "Позвони в ФБР. Пусть его заберут. Выясни, что, черт возьми, у него на уме".


Он начал подниматься на ноги, но Лития поймала его за руку и притянула обратно к себе. Она слегка повернулась на диване, чтобы оказаться лицом к нему, но все, что он осознал, это то, что его левое колено было зажато между ее коленями.


"Ты не можешь этого сделать, Джим", - сказала она. "Он профессионал. Я не думаю, что, взяв его на руки, можно чего-то добиться, и, кроме того, это поставило бы под угрозу меня и мою работу. Что нужно сделать, так это позволить мне продолжать работать с ним. Но тем временем ты должен предпринять шаги для обеспечения своей собственной безопасности ".


"Как ты думаешь, ты сможешь выяснить, чего он добивается?" Спросил Краст.


"У нас сегодня вечером еще один сеанс. Если повезет, тогда я узнаю, в чем заключается его план". Она улыбнулась. "Я действительно очень хороша в получении информации. Особенно от мужчин".


"Держу пари, что так и есть", - сказал Краст, улыбаясь в ответ.


"Особенно мужчины с проблемами. Проблемы такого рода, которые я могу решить".


Она снова улыбнулась ему, и ее глаза растворились в его. Это были самые голубые глаза, которые он когда-либо видел, блестящие, пронзительно-голубые, такого голубого цвета, который обычно приберегают для детского стеклянного шарика. Она мягко положила руку ему на колено. Теперь он чувствовал запах ее духов, насыщенный, сильный аромат жасмина, который снова оживил его дыхание.


Они поговорили еще. Было решено, что адмирал Джеймс Бентон Краст в тот день подпишет приказ о назначении себя капитаном линкора "Алабама", который стоял на якоре в Чесапикском заливе. Его ранг и положение начальника оперативного отдела позволяли ему это сделать. И он переедет на борт корабля на следующие несколько дней, и он выделит команду водолазов в качестве своих личных телохранителей, с приказом перехватить Римо Дональдсона, если тот попытается добраться до адмирала, используя любую силу, которая может потребоваться. Включая смертоносную силу.


Адмирал Краст согласился на все это, потому что было невозможно ни в чем отказать золотистой красавице, которая сидела рядом с ним на диване. Но, честно говоря, он считал предосторожности глупыми.


"Я все еще не понимаю, зачем кому-то понадобилось нападать на пустую старую развалину вроде меня".


"О, Джим. Ты не пустой, ты не старый и ты не развалина. Ты живой, теплый человек. Это мое дело - знать", - сказала она. "Точно так же, как это мое дело - понимать, что у тебя на уме какая-то серьезная проблема".


"Проблема?" Краст отмахнулся от любой проблемы, но когда он снова повернул лицо, ее глаза все еще смотрели на него, и он знал, что эти голубые глаза точно знали, в чем заключалась его проблема.


"Почему бы тебе не отдохнуть несколько минут, Джим. и не рассказать мне об этом? Я действительно хороший слушатель", - сказала Лития Форрестер. Она взяла его голову в свои руки и медленно потянула ее вниз, пока он не оказался у нее на коленях. Адмирал Краст вытянул ноги вдоль кушетки и посмотрел в потолок, стараясь избегать ее взгляда.


"Это действительно смущает", - сказал он.


"Я врач, Джим. Меня нелегко смутить. И есть не так уж много вещей, которых я не слышала, - сказала она, кладя руку ему на затылок и небрежно касаясь пальцем центра его уха. Теперь он мог чувствовать тепло ее тела сквозь тонкий шелк, и его чувства наполнились ее женственным запахом.


Наконец, он выпалил это.


"Я не был мужчиной пять лет".


"Почему ты так думаешь?"


"Я импотент. Просто никчемный. Когда я говорю о пустой развалине, я не шучу. Я и есть пустая развалина".


"Ты пробовал?" спросила она.


"Да. Или, по крайней мере, я привык. А потом я перестал пытаться. У меня не было желания снова потерпеть неудачу".


"Может быть, это была женщина?"


"Женщины", - поправил он. "И кто это был, не имело значения. С каждой из них было одно и то же. Я не чувствовал никакого желания. И я не чувствовал ничего в течение пяти лет ... до."


"Пока?" спросила она, тон ее голоса дразнил его.


Он на мгновение замолчал. "Пока я не увидел тебя на той вечеринке", - выпалил он. Адмирал Краст закрыл глаза, чтобы ему не пришлось страдать от смеха на ее лице, когда он сказал: "Лития, мне кажется, я влюблен в тебя".


Его глаза все еще были закрыты, когда она наклонилась вперед, ее лицо почти касалось его. Тихо она сказала: "Я не слышала, чтобы ты говорил это на вечеринке, Джим. Но я подслушал, как ты сказал кое-что еще. Если память мне не изменяет, ты сказал "сиська есть сиська". Его глаза все еще были плотно закрыты, а затем он услышал звук медленно открывающейся молнии.


Он чувствовал ее дыхание на своем лице. "Разве ты не это сказал, Джим? Грудь есть грудь", - прошептала она.


Он чувствовал себя смущенным и извиняющимся. Как он мог сказать ей, что все груди одинаковы для мужчины, у которого не было чувства к груди? Он открыл глаза, чтобы сказать ей это. Она расстегнула молнию на платье и спустила его с плеч, обнажив перед ним свои идеальные золотистые груди. Они нависали над ним, нависали консолями над его лицом, и их острые углы рассказывали свою собственную историю.


"Ты все еще веришь в это, Джим?" - спросила она, и за ее грудью он увидел это жизнерадостное, любящее лицо, улыбающееся ему сверху вниз. "Ты веришь в это? Что все сиськи и все женщины одинаковы?"


Адмирал Джеймс Бентон Краст поднялся в сидячее положение и сильно прижался губами к губам Литии Форрестер. Теперь он чувствовал не просто смутное воспоминание о покалывании. Это был оглушительный взрыв растущей страсти, и она поцеловала его горячо, но с нежностью, и протянула руку к его брюкам, затем высвободила рот, чтобы сказать: "Совершилось еще одно медицинское чудо". Она улыбнулась, и он снова раздавил ее улыбку своими губами.


Впервые за пять лет адмирал Джеймс Бентон Краст был молодым человеком. У него была бы она. У него была бы эта яркая золотистая девушка, и сила его пыла возместила бы пять потерянных лет.


"Ты хочешь меня, Джим?" - хрипло спросила она.


"Ты нужна мне. Я должен обладать тобой", - сказал он.


"Ты поймешь", - сказала она и снова поцеловала его, долго и испытующе. Затем она встала, и ее шелковое платье упало вокруг лодыжек. Вызывающе пышная, полностью обнаженная, она прошла через комнату к столу, на котором лежал ее собственный портфель. Она открыла его и достала бутылку бренди и два бокала, затем повернулась и посмотрела на него открыто, без смущения.


"Я буду твоей, Джим, - сказала она, - Но сначала мы выпьем. А потом я хочу, чтобы ты напел со мной маленькую песенку".


Адмирал Джеймс Бентон Краст больше не чувствовал вины за бутылку бурбона в своем собственном атташе-кейсе.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Чиун гулял в поле с членами их группы "Встреча", когда Римо выскользнул из главного здания Лабораторий осознания человека и отправился на поиски телефона.


Был полдень, но было уже за 13 часов дня, когда Римо преодолел 6,3 мили укатанной дороги на территории лаборатории и оказался на главной магистрали в телефонной будке общего пользования.


Он набрал специальный номер, по которому нельзя звонить, и не прошло и одного гудка, как трубку сняли.


"Смит".


"Римо".


"Есть что сообщить?"


"Ни черта подобного. Я делал все, кроме того, что ограбил женщину, которая управляет заведением, когда впервые попал сюда. Потом я откинулся назад и ждал. Но ничего не произошло ".


"Чтобы держать вас в курсе событий, - сухо сказал Смит, - похоже, что Франция будет участвовать в торгах. Сейчас мы пытаемся выяснить, когда и где они состоятся. В этом участвуют и другие страны. Мы можем судить по движению золота. Но из России и Англии, насколько мы можем судить, по-прежнему ничего ".


"Ну, для меня это ничего не значит", - сказал Римо. "Послушайте, я собираюсь встретиться с этой доктором Форрестер лицом к лицу и посмотреть, расколется ли она. Я бы просто посадил ее, но не думаю, что мне следует этого делать, пока я не узнаю, как она делает то, что она планирует сделать ".


"Придерживайтесь этого", - сказал Смит. "Используйте свое собственное суждение, но помните, насколько это важно".


"Да, да. Все важно. Кстати, ты что-нибудь понимаешь в музыке?"


Смит помолчал мгновение, затем спросил: "Что за музыка?"


"Я не знаю. Музыка музыка. Этот парень из ФБР Бэннон — я думаю, вы читали о нем — он напевал какую-то песню, которая, казалось, превратила его в маньяка. И тот полковник спецназа на поле для гольфа, он тоже напевал ее. И сегодня я услышал ее здесь. Я думаю, что это все та же песня. Тебе что-нибудь говорит?"


"Возможно", - сказал Смит. "Как там поется в песне?"


"Ради Бога, - сказал Римо, - я не Элис Купер. Откуда, черт возьми, я знаю, как это происходит? Da da da da da dum da dum…"


"Я думаю, вы все неправильно поняли", - сказал Смит. "Как насчет да-да-да-да-дум-да-дум-дум-да-да-да-да-дум-дум?"


"Клянусь Джорджем, я думаю, у тебя это получилось", - сказал Римо. "Где ты этому научился?"


"Генерал Дорфвилл напевал ее, когда бомбил Сент-Луис. Кловис Портер насвистывал ее перед тем, как решил искупаться в потоке сточных вод. И мы думаем, что человек из ЦРУ, Барретт, напевал ее, когда задушил себя в библиотеке ".


"Так что же это значит?" Спросил Римо.


"Я не знаю. Это может быть какой-то сигнал узнавания. Или что-то еще. Я не знаю".


"Ты отличный помощник", - сказал Римо. "Ты когда-нибудь думал о карьере в шоу-бизнесе? Мы могли бы записать демо этой песни. Называем себя ПАНАЦЕЕЙ ОТ ВСЕХ БЕД. Чиун умел играть на барабанах".


"Боюсь, что нет", - сказал Смит. Я не слышу голоса".


"С каких это пор это имеет какое-то отношение к созданию альбома? Вы услышите обо мне", - сказал Римо, затем добавил: "Будь осторожен. Они знают обо мне, поэтому, возможно, знают и о тебе".


"Я принял меры предосторожности", - сказал Смит, тихо удивленный тем, что Римо вообще это волнует.


"Хорошо", - сказал Римо и повесил трубку.


Римо чувствовал себя разбитым, и он решил сделать зарядку на дороге -поработать на шоссе, прежде чем вернуться в свою комнату в Human Awareness Laboratories. Было почти 3 часа дня, когда он обнаружил, что быстро идет по извилистым дорогам внутри ворот, а перед ним возвышается десятиэтажное главное здание. Римо услышал шум машины, едущей по дороге позади него, остановился и обернулся. Серый "Роллс-ройс" доктора Форрестера с водителем поравнялся с ним и остановился.


Задняя дверь со стороны Римо открылась, и раздался голос Литии Форрестер: "Мистер Дональдсон. Садитесь. Я подвезу вас".


Римо скользнул на заднее сиденье, закрыл дверцу и повернулся, чтобы посмотреть на Литию, когда тяжелая машина начала бесшумно двигаться вперед. Ее золотисто-светлые волосы свободно струились вокруг лица, а шелковое платье было помято.


"Ты выглядишь так, словно только что вылез из мешка", - сказал Римо.


"Вы очень проницательны", - мягко сказала Лития Форрестер. "Есть еще какие-нибудь наблюдения?"


"Да. Это было не очень хорошо".


"Как ты можешь это определить?"


"Твоими глазами. В них все еще есть светящиеся точки. Если бы это было хоть сколько-нибудь полезно, эти огни были бы погашены".


"Ты говоришь как эксперт по тушению огней".


"Я такой", - сказал Римо.


"Я должен обратиться к вам за инструкциями", - сказал доктор Форрестер.


"Выбери время", - сказал Римо. "Как насчет сегодняшнего вечера? У меня ничего не забронировано, кроме перепалки с другими looney-tunes в этом заведении. Затем с восьми до девяти у нас будет наша вечеринка с обнаженным телом. Затем мы будем играть в "хватай за задницу" с 9 до 9:30 или пока Флорисса не устанет гоняться за мной, в зависимости от того, что наступит раньше ".


"Давай сделаем это сегодня вечером", - сказала она. "В моем офисе, после ужина. Скажем, в семь часов".


"У тебя свидание", - сказал Римо. Он наклонился к ней, когда машина остановилась перед главным десятиэтажным зданием. "Не выключай для меня свет".


"Ты единственный, кому я позволила бы их выгнать", - сказала она, когда Римо вылез из машины. Дверь за ним закрылась, и машина отъехала к задней части здания, где находились гараж и личный лифт Литии Форрестер.


Римо решил отказаться от ужина в общей столовой лаборатории, несмотря на уверения Чиуна в том, что овощи превосходны, выращены органически и придадут ему сил, необходимых для выполнения предстоящей миссии.


"Как насчет дюжины сырых моллюсков?" Предложил Римо. Заметив отвращение на лице Чиуна, он сказал: "Пропустим это".


Секретарши Литии Форрестер уже не было за своим столом, когда Римо вышел из лифта на десятом этаже. Он подошел к двойным дубовым дверям, которые указывали путь в офис и квартиру Литии Форрестер, и постучал.


"Войдите", - позвала она.


Римо распахнул одну из тяжелых дверей и вошел внутрь. Освещение в офисе было приглушенным, и сгущающиеся сумерки от верхнего купола заливали офис тусклым светом, тем вечерним светом, который мог исчезнуть за считанные секунды, Лития Форрестер переоделась в красное шелковое платье хостесс. В руках она держала два бокала бренди,


"Римо. Я рада, что ты пришел", - сказала она и шагнула к нему, протягивая один из бокалов. Он взял его без энтузиазма, затем поднял, чтобы чокнуться с ней.


"За то, чтобы выключить свет", - сказала она, глубоко уткнувшись лицом в стакан и потягивая из него.


Римо поднял стакан и пропустил немного жидкости в рот, прежде чем осторожно вылить ее обратно в стакан. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз пил? Непривычная жидкость обожгла его язык и внутреннюю часть рта там, где соприкасалась с плотью, но это также пробудило воспоминания о прежних днях, когда Римо мог выпить целую бадью, если хотел, и ни перед кем не нуждался в ответе, кроме своей головы. Это было еще одно занятие, которое Чиун разрушил для него. Алкоголь. Точно так же, как он разрушил секс, превратив его в дисциплину. Последний раз, когда Римо наслаждался сексом, был с дочерью того политика в Нью-Джерси, и это закончилось смертью.


Итак, теперь он притворился, что пригубил бренди, и поднял бокал за Литию Форрестер. "За выключение света", - повторил он. Что ж, может быть, одна рюмка не повредит. Окунитесь в атмосферу вечера. Он посмотрел поверх края бокала на длинное, пышное тело Литии Форрестер, завернутое в колышущиеся складки красного шелка, на ее груди, высоко и гордо вздымающиеся над поясом на талии, и снова почувствовал желание, которое выходило за рамки похоти.


Он поднес стакан ко рту, осушил его одним глотком. Напиток обжег горло, что и положено хорошему бренди, которого заставляют пить маленькими глотками. Но в нем был и другой вид ожога, и Римо покатал послевкусие во рту, прежде чем понял, что напиток был выпит. Он вспомнил уроки и лекции из своих первых дней работы с CURE. Ошибки не было.


В его бренди было подмешано наркотик.


Вместо гнева Римо почувствовал радость. Он ждал, что это — что—то - должно произойти, и теперь это происходило. Они приближались. Ему не придется выбивать это из Литии Форрестер, и ему не придется убивать ее ... не сейчас ... не раньше, чем он займется с ней настоящей любовью и даст ей понять, что значит для женщины, когда огни в ее глазах гаснут.


Римо почувствовал, как наркотик проникает в его кровь. Он снова улыбнулся Литии через стекло, а затем она поставила свой стакан на стол и взяла его за руку. "Пойдем. Сядь со мной на диван", - сказала она. И Римо медленно шел рядом с ней, глубоко вдыхая в легкие, заставляя свое сердцебиение биться чаще, требуя, чтобы сердце наполнило его кровь и клетки его тела кислородом, делая гипервентиляцию, чтобы нейтрализовать действие наркотика. Лития Форрестер подвела его к кожаному дивану и усадила на него, затем села рядом с ним. Она взяла у него из рук пустой стакан и поставила его на пол, затем взяла его руку и положила себе на бедро.


Кислород, проходящий через его тело, усилил его тактильные ощущения, и он мог чувствовать под кончиками пальцев отдельные волокна шелка, а под шелком - мягкую, гладкую, казалось бы, без пор поверхность ее ноги. Она развернула его и потянула вниз, так что его голова оказалась у нее на коленях. Он улегся поудобнее, как будто хотел отдохнуть, но краткий приступ сонливости прошел; кислород сделал свое дело, и Римо снова полностью контролировал свой разум и тело, наркотик, безвредно превращенный химией организма и тренировками Чиуна, в просто еще одно безвредное вещество. Римо позволил ей положить свою голову прямо ей на колени, затем закрыл глаза и притворился, что засыпает.


Он начал медленно втягивать воздух в легкие, чтобы замедлить биение сердца, чтобы нейтрализовать кратковременную вспышку головокружения, которая всегда следует за гипервентиляцией. Затем он дышал глубоко, крепко, по всей видимости, крепко спал, и Лития Форрестер расстегнула пуговицы на его рубашке и провела пальцем вниз по его груди, рисуя нежные, едва прикасающиеся круги кончиком пальца и ногтем.


"Ты будешь слушать меня и слышать только мой голос", - сказала она.


Римо слегка фыркнул во сне.


"Как тебя зовут?"


"Римо… Дональдсон", - медленно произнес он.


"На кого вы работаете?"


"ЦРУ".


"Кто Разрушитель?"


"Я. Кодовое имя", - сказал он, намеренно произнося слова невнятно, как будто говорил с набитым ртом во сне.


"Почему ты здесь?"


"Заговор. Против Америки. Нужно выяснить, кто".


"Вы знаете, кто это делает? Кто стоит за заговором?"


"Нет", - сказал Римо. "Не знаю".


"Римо, послушай меня внимательно", - сказала она. "Я собираюсь помочь тебе. Ты слышишь меня? Помочь тебе".


"Слышу тебя".


"Существует заговор против нашей нации. План захвата власти в Соединенных Штатах. За этим стоит один человек. Его зовут Краст. Адмирал Джеймс Бентон Краст. Повторите это ".


"Адмирал Краст. Джеймс Бентон Краст".


"Адмирал Краст - злой человек", - сказала Лития Форрестер. "Он хочет захватить власть в стране. Его нужно остановить. Вы должны остановить его".


"... должен остановить его".


"Он на борту линкора "Алабама" в Чесапикском заливе. Через несколько часов он начнет свой план завоевания Америки. Вы должны остановить его. Вы знаете как?"


"Знаю как… нет... не знаю как".


"Ты попадешь на борт "Алабамы". И ты убьешь адмирала Краста. Понял? Повтори это".


"Убьет адмирала Краста. Остановите план завоевания Америки", - сказал Римо.


"Ты сделаешь это сегодня вечером. Сегодня вечером, понимаешь?"


"Пойми... убей Корка сегодня вечером".


Ее палец нежно поиграл с левым соском Римо. Она наклонилась вперед и тихо проговорила ему на ухо:


"Тебе нравится секс, Римо?"


"Как секс. Да".


"Ты хотел бы обладать мной?"


"Да. У тебя есть".


"Сейчас ты уснешь", - сказала она. "Когда ты проснешься, ты почувствуешь себя отдохнувшим. Мы занимались любовью, Римо. Ты показал мне, что такое настоящие занятия любовью. Ты погасил свет в моих глазах. Это было приятно, Римо. Мне никогда не было так хорошо. Когда ты проснешься, ты вспомнишь, как это было хорошо. И тогда ты убьешь адмирала Краста и спасешь нашу страну. Теперь ты будешь спать. Спи, Римо. Спи."


"Спи. Нужно поспать", - сказал Римо и снова начал тяжело дышать, как человек, который вот-вот захрапит.


Лития Форрестер легко выскользнула из-под его головы и осторожно положила его голову на диван. Римо лежал, притворяясь спящим, его мысли лихорадочно метались. Должно быть, она хочет, чтобы он убил Краста. Почему купить? Краст что-то узнал? Он отказывался выполнять приказы? Или Краст был ее боссом, и она просто пыталась убрать его с дороги?


И тогда Лития Форрестер совершила ошибку — ошибку, которая сказала Римо, что Краст не ее босс, и гарантировала, что Краст не умрет от рук Римо. Она подошла к своему столу в теперь уже темном кабинете и, пока Римо наблюдал за ней сквозь освещенные веки, сняла телефонную трубку и набрала три цифры.


"Как прошел ужин?" спросила она.


Пауза. Должно быть, это кто-то из лабораторий, подумал Римо. Три цифры означали внутренний вызов.


"Обо всем позаботились", - сказала она. "Именно так, как ты этого хотел". Значит, был кто-то еще. У нее был партнер или, что еще более вероятно, босс.


Пауза.


"Завтра", - сказала она. Что было завтра? Может быть, его убийство Краста должно было привести что-то в движение?


Она заговорила снова. "Я люблю тебя". Затем она повесила трубку.


Лития Форрестер была счастлива. Сегодня ночью адмирал Краст и его телохранители должны были убить назойливого Римо Дональдсона. И затем, завтра, Crust предоставит военно-морской инцидент, который был необходим, чтобы заставить Англию и Россию принять участие в торгах. Это был идеальный, надежный план. Она посмотрела на купол, который покрывал ее офис, и громко рассмеялась высоким, пронзительным смехом, который разрушил тишину офиса. Затем она начала напевать мелодию, которую Римо слышал так много раз за последние несколько дней, мелодию, которая, казалось, каким-то образом вызывала катастрофу и смерть.


И впервые Римо узнал мелодию.


Лития Форрестер встала и направилась обратно к дивану. Она встала перед Римо, глядя на него сверху вниз, затем распахнула халат и откинула его, обнажив свое обнаженное тело. Затем она склонилась над Римо, прижимаясь грудью к его обнаженной груди.


"Римо", - прошептала она. "Проснись".


Медленно Римо начал шевелиться, а затем и двигаться. А затем он широко открыл глаза, поднял взгляд и увидел лицо Литии всего в нескольких дюймах над собой. Он протянул руку, притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы.


"И вот на что это похоже", - сказал он. Он посмотрел ей в глаза. "Пойди посмотри в зеркало. Ты увидишь, что свет выключен".


"Я знаю, что это так, Римо", - сказала она. "Раньше никогда не было так хорошо".


Римо встал.


"Ты останешься? Я хочу сделать это снова", - сказала она.


"Не могу", - сказал он. "Мне нужно чем-то заняться. Но помни, когда тебе понадобится мужчина, я рядом. Я буду рад снова выключить твой свет в любое время ". Он подошел к ней, просунул руки под ее красную мантию и сильно сжал ее сзади, ущипнув так, что стало больно.


Затем Римо повернулся и ушел, чтобы пойти предупредить адмирала Джеймса Бентона Краста, что его жизнь в опасности.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Круизный лайнер ночью, с его гирляндами ламп и палубами, освещенными прожекторами, - это океанская проститутка, с другой стороны, военный корабль - это работающая девушка, бедная, но честная. Без излишеств, рассчитанный на долгий путь — на брак, а не на валяние в сене.


Линкор "Алабама" был именно таким кораблем, подумал Римо, стоя на забитой волнами пристани и глядя на Чесапикский залив, он увидел корабль, стоящий в четырехстах ярдах от берега, тускло-серый в свете случайных фонарей, гору металла в соленой воде.


Чего он не мог разглядеть на таком расстоянии, так это дюжины вооруженных до зубов людей с нашивками команд подводного подрыва, рыскающих по кораблю по специальному заданию адмирала Краста - охранять его персону, сначала стрелять, а потом задавать вопросы.


Римо также не мог видеть адмирала Краста в капитанской каюте за рубкой управления, лежащего на большой плюшевой кровати, которую военно-морской флот настаивал называть койкой.


Мысли адмирала Краста были не о какой-либо предполагаемой угрозе его жизни, и его мысли были не более военными, чем у любого молодого моряка в незнакомом порту на выходных. Адмирал Джеймс Бентон Краст подумывал о том, чтобы потрахаться.


Спустя пять лет снова было приятно просто думать об этом и знать, что это возможно. Лития Форрестер доказала ему это тем днем.


Лития Форрестер. Было бы романтично, подумал он, сказать, что если он никогда больше не увидит ее, его жизнь будет пустой. Романтично, но неточно. Она снова дала ему средства сделать его жизнь полной и обогащенной. И, как и любой другой хороший подарок, его полезность не зависела от присутствия дарителя.


Он был уверен, что любит ее, но он был также уверен, что мог бы полюбить и другую. Он намеревался проверить эту теорию. На многих тестах, подумал он со смешком.


Внизу, под адмиральской каютой, в шестидесяти футах ниже, у ватерлинии, маленькая моторная лодка с выключенным двигателем тихо дрейфовала в темноте к борту корабля, вплотную под навесом, где ее не мог увидеть никто на палубе. Римо Уильямс привязал лодку к толстому канату, тянувшемуся с носа корабля. Он вскочил с сиденья маленькой лодки и поймал тяжелый канат в свои руки. Как обезьяна, он карабкался по скользкой от воды веревке, перебирая руками. Наверху он ухватился рукой за перила палубы и подтянулся достаточно высоко, чтобы заглянуть через один из вырезов в стальном корпусе корабля.


Мужчина, одетый в легкую джинсовую куртку поверх футболки и джинсовых брюк, шел по палубе рядом с Римо, держа в руках дробовик. С первого взгляда Римо увидел еще двоих мужчин, у обоих было оружие, идущих дальше, к носовой части корабля. Охранники.


Римо подождал, пока человек на носу медленно пройдет мимо него и встанет спиной к Римо. Римо бесшумно перебрался через низкую палубную перегородку и бесшумно пробежал двадцать ярдов до двери в боковой части корабля. Он быстро скользнул внутрь и оказался в узком коридоре. Римо снял свою белую спортивную рубашку и повернул ее так, что пуговицы оказались у него за шеей. На первый взгляд это может показаться футболкой, а в темных брюках Римо достаточно похож на моряка, чтобы не вызывать подозрений.


Римо начал подниматься по лестничным пролетам, направляясь туда, где, как он знал, должна была находиться каюта капитана. Через три лестничных пролета ступени закончились. Он повернул налево в коридор, затем быстро метнулся обратно в отверстие, ведущее к лестнице.


Моряк с дробовиком стоял перед дверью в центре прохода. Это, должно быть, каюта капитана.


Римо на мгновение задумался, затем снял со стены рядом с собой огнетушитель типа баллона. Баюкая его на руках, как младенца, он начал насвистывать и быстро вышел в коридор, широко расставив ноги, имитируя раскачивающуюся походку моряка. Моряк впереди вытянулся по стойке смирно, когда Римо приблизился. Римо ухмыльнулся, кивнул ему и продолжил идти.


"Подожди", - крикнул моряк. "Куда ты идешь?"


"Заменяю вон тот огнетушитель внизу", - сказал Римо, высоко держа баллон в руках, чтобы прикрыть рубашку. "Его нужно перезарядить".


Человек с пистолетом поколебался, затем сказал: "Хорошо. Прибавь шагу".


"Да, да", - сказал Римо, а затем сделал шаг вперед, поравнявшись с мужчиной. Он развернулся и стукнул его тяжелым оцинкованным баллоном огнетушителя по голове. Мужчина тяжело рухнул на пол. Он будет без сознания довольно долго, подумал Римо.


В своей каюте адмирал Краст сел на кровати. Он собирался позвонить Литии Форрестер. Может быть, увидит ее снова завтра. Если понадобится, даже запишется на ее дурацкую программу терапии.


Краст вскинул голову, когда дверь его каюты распахнулась и внутрь скользнул мужчина, быстро закрыв за собой дверь.


"Адмирал Краст?" спросил мужчина.


"А кого ты ожидал? Джона Пола Джонса? У тебя чертовски крепкие нервы, врываться сюда без стука".


"Адмирал, кто я такой, не важно. Я пришел сказать вам, что ваша жизнь в опасности".


Еще один псих пришел предупредить его о Римо Дональдсоне, подумал Краст. Но потом он посмотрел в суровые глаза человека, стоявшего напротив него через каюту, и он понял, что это был Римо Дональдсон. Лучше всего играть легко и нежно.


"Заходи, чувак", - сказал адмирал. "Что все это значит?"


"Адмирал, я полагаю, вы знаете доктора Литию Форрестер?"


"Да, это верно".


"Ну, она планирует убить тебя. На самом деле, она думает, что я здесь прямо сейчас убиваю тебя для нее".*


"Я встречался с этой женщиной Форрестер всего дважды", - сказал Краст. "Почему она хотела меня убить?"


"Она вовлечена в какой-то план против нашей страны, адмирал. Я не знаю всех деталей этого. Но каким-то образом вы стоите у нее на пути, и она планирует убить вас".


"А ты кто такой? Откуда ты все это знаешь?"


"Всего лишь государственный служащий, адмирал", - сказал Римо, делая еще один шаг в комнату. "И это мое дело - знать".


"Что бы вы посоветовали мне сделать?"


"Охрана на корабле - хорошая идея. Удвоьте ее. И скажите им, что к вам никому не должен быть разрешен доступ. По крайней мере, в ближайшие пару дней".


"Через пару дней все будет в безопасности?" Спросил Краст.


"Все закончится через пару дней", - сказал Римо. "Адмирал, у меня не так много времени. Но поверьте мне. Это важно. Оставайтесь вне поля зрения. Держитесь подальше от доктора Форрестера. Будьте осторожны. Мне жаль, что я не могу сказать вам больше ".


"Секрет, хммм?"


"Совершенно секретно, адмирал".


Позади Римо распахнулась дверь, и он почувствовал, как к основанию его черепа прижался ствол пистолета.


"Адмирал. С вами все в порядке?"


"Да, шеф, это я. Что случилось с человеком за дверью?"


"В нокауте. Мы увидели его в холле и решили рискнуть и ворваться прямо туда".


"Хорошо, что вы сделали", - сказал адмирал, все еще сидя на своей кровати. Зазвонил телефон у его локтя. Он поднял руку к трем матросам позади Римо, показывая, что им следует немного подождать, и поднес телефон к уху.


"Да, Лития", - сказал он. "Минутку". Он улыбнулся Римо. Глубоко в животе Римо почувствовал напряжение оттого, что оказался в ловушке. "Ребята, - сказал адмирал Краст, - я хочу, чтобы вы доставили мистера Римо Дональдсона обратно на берег. Убедитесь, что у него будет интересное плавание", - сказал он, улыбаясь.


"Мы сделаем это, адмирал. Очень интересно", - сказал матрос, который держал пистолет у шеи Римо. "Пошли, ты", - сказал он Римо и ткнул его стволом пистолета.


Чертов дурак, подумал Римо. Доктор Форрестер подставил его, как школьника, загнал в ловушку, а он вошел, как Марширующий оркестр красных мундиров, шумно и глупо.


Краст снова поднес телефон к уху, когда Римо уводили. У двери Римо оглянулся через плечо. Адмирал Джеймс Бентон Краст сидел на своей кровати, но его жесткий, пронзительный взгляд превращался в безвкусную кашицу. Адмирал Краст слушал. А потом он начал напевать. Ту же мелодию.


Римо мог бы дать себе пинка. Адмирал знал его имя. Лития Форрестер, должно быть, предупредила его о приезде Римо. Она звонила, чтобы проверить результаты своей работы. Теперь этим трем морякам предстояло заплатить за это.


Когда они вышли из адмиральской каюты, моряк, которого вырубил Римо, застонал на полу. Но остальные трое проигнорировали его и повели Римо по коридору к лестнице. Тот, кого адмирал назвал "шеф", все еще держал пистолет у затылка Римо, когда они быстро спускались по лестнице на главную палубу.


"Как ты сюда попал, Дональдсон?" - спросил шеф. Он не соответствовал голливудскому представлению о морском водолазе. Он был пухлым кулем жира с растрепанными, редеющими, черными вьющимися волосами. Римо подумал, что ему было бы больше по душе за прилавком кондитерской в Бронксе, чем на борту корабля.


"Я плавал".


"Хороший пловец, да?"


"Я могу немного поплескаться".


"Как получилось, что твоя одежда не промокла?"


"Они высохли. Я был здесь три часа, ожидая своего шанса".


Римо не хотел, чтобы они знали о маленькой лодке, привязанной под носом. Возможно, она ему еще пригодится. И если ему повезет — если повезет им всем, — возможно, ему не придется их убивать.


Теперь они были на главной палубе, в середине корабля, и разреженный соленый воздух покрывал все слоем сырости. Трое мужчин подтащили Римо к боковой лестнице и спустили его к воде, где далеко внизу ждала небольшая моторная лодка.


Они усадили Римо в центре лодки. Один из матросов взгромоздился на нос. Вождь сел позади


Римо, его винтовка все еще приставлена к шее Римо. Третий матрос забрался на корму маленькой лодки, нажал на электрический стартер и отвязал трос, привязывающий лодку к ступенькам.


Он открыл дроссельную заслонку, и лодка быстро отчалила от линкора "Алабама", направляясь в чернильную тьму Чесапикского залива, к берегу, находившемуся примерно в четырехстах ярдах от него. Огни домов мерцали на берегу в безмолвном приглашении.


Они прошли всего около ста ярдов, когда мотор заглох и лодку начало относить течением.


"Тебе конец, Дональдсон", - сказал шеф.


"Что ж, такова жизнь", - сказал Римо. "Не думаю, что ты изменил бы свое мнение, если бы я предложил записаться? Нет. Я думаю, ты бы не стал". И затем испуганным голосом Римо крикнул: "Что, черт возьми, это такое?"


Человек, сидевший на носу, был моряком, а не полицейским. Он проследил за взглядом Римо и повернулся, чтобы посмотреть на нос корабля, и Римо повернул голову, проведя ею по стволу пистолета шефа. Он обхватил рукой пухлую грудь вождя и перевалился через борт в черную воду, увлекая вождя за собой. Винтовка выскользнула из рук шефа и, слегка покачиваясь, ушла под чернильно-черную воду.


Главный старшина Бенджамин Джозефсон был хорошим водолазом, хотя этот факт был замаскирован его пухлой фигурой. У него было все высокомерие человека, уверенного в своих навыках, и это проявлялось в его движениях и жестах. Его мастерство в воде снискало ему уважение его людей, наряду с самым достойным видом уважения — его собственным самоуважением.


Но теперь он обнаружил, что с ним обращаются очень неуважительно, обхватив его мощной рукой. Ногами Римо попытался преодолеть некоторое расстояние между собой и лодкой. Пока с ним был шеф, матросы в лодке не могли стрелять.


Затем Джозефсон крепко обхватил руками шею Римо. Они вдвоем ушли под воду, затем вынырнули за воздухом. Джозефсон импульсивно выпил его залпом, как любимое виски, и прорычал: "Дональдсон, ты мертв".


"Пока нет, швабби", - сказал Римо, а затем снова погрузился, увлекая Джозефсона глубоко в воду. Под прикрытием темной воды Римо отпустил Джозефсона. Об ударах не могло быть и речи, поэтому он вонзил большие пальцы в тыльную сторону ладоней Джозефсона, повредив нервы, и постепенно хватка Джозефсона на шее Римо ослабла, а затем и отпустила.


Затем они снова поднялись на воздух, а затем снова погрузились под поверхность. Джозефсон двинул головой вперед, пытаясь разбить лицо Римо, но Римо скользнул рядом с ним.


Римо продолжал двигать ногами, и они неуклонно удалялись от маленькой моторной лодки. Когда они снова всплыли, Римо больше не мог видеть лодку. И поскольку его мотор снова не заработал, двое моряков, должно быть, все еще там, все еще обыскивают воду. Вероятно, подумал Римо, они сосредоточат свои поиски в направлении берега. Но вместо этого Римо пинался и пробивался обратно к "Алабаме".


Теперь он был достаточно далеко за пределами досягаемости. Они подошли снова, и Римо развернулся за спиной шефа Джозефсона, обхватил его шею мощным предплечьем и поплыл, чтобы остаться на месте.


"Ты хочешь жить?" он прошипел в ухо моряка.


"Иди к черту, Дональдсон. Ты покойник". Джозефсон начал кричать


Глубоко в горле Римо почувствовал рокот, а затем услышал первые звуки: "Эй, ребята ..." а затем все прекратилось, когда Римо взмахнул предплечьем и перерезал Джозефсону воздух, вдавливая его кадык глубоко в горло.


"Извини, парень", - сказал Римо. "Якоря перевешивают". Он продолжал давить, пока не услышал характерный треск ломающихся костей. Он отпустил его руку, и вождь рухнул вперед, головой вперед в воду, начал дрейфовать прочь и вниз, его жесткие вьющиеся волосы развевались вокруг головы, как у перевернутого португальского военного корабля, а затем медленно погрузился под поверхность.


Римо глубоко вздохнул и, развернувшись, решительно поплыл к кораблю. Позади него по-прежнему было тихо; двое матросов, должно быть, все еще искали.


Римо добрался до маленькой лодки, которую он привязал на носу, и отвязал ее. Он забрался в нее, оттолкнулся от борта корабля и, используя единственное весло, начал мощно грести к берегу.


Затем позади себя он услышал оглушительный рев. Его лодка подпрыгнула на воде, и сквозь деревянный пол Римо почувствовал, как океан вибрирует у него под ногами. Он обернулся и посмотрел назад. Линкор "Алабама" запустил двигатели. Теперь, заглушаемый ревом "Алабамы", Рено завел свою собственную лодку, потянув за шнур мотора, и направился обратно к берегу. На полпути он увидел энергетический катер линкора, двое моряков, все еще находившихся в нем, скользили обратно к линкору, их поиски были прекращены.


Римо стряхнул озноб с плеч. Значит, Лития Форрестер подставила его. Этим он ей обязан, подумал он.


Позади него теперь вовсю работали мощные двигатели "Алабамы". Что все это значит, размышлял Римо, осторожно ступая на причал. Корабль куда-то направлялся? Была ли песня, которую напевал Краст, о том, чтобы спровоцировать еще один акт смерти и разрушения?


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Солнце уже взошло над островом Манхэттен, осветив дневной запас загрязненного воздуха, когда линкор "Алабама" с грохотом вошел из Атлантики в Нью-Йоркский залив.


За пределами рубки управления рулевой пытался что-то объяснить вахтенному офицеру.


"Я думаю, с ним что-то не так, сэр".


"Что ты имеешь в виду?"


"Ну, прежде чем он выгнал меня, сэр, он все время что-то напевал".


"Напеваешь?"


"Да, сэр".


"Что плохого в том, чтобы напевать, если адмирал хочет напевать?"


"Ничего, сэр. Но это не все, сэр".


"О?"


"Я не знаю, как это сказать, сэр".


"Ну, просто скажи это, чувак".


"Адмирал был... ну, сэр, он играл сам с собой".


"Что?"


"Играет сам с собой, сэр. Вы понимаете, что я имею в виду".


"Тебе лучше спуститься вниз, матрос, и провериться в лазарете", - сказал первый офицер. Когда матрос медленно отошел, первый офицер почесал затылок.


Адмирал Джеймс Бентон Краст действительно играл сам с собой. Но теперь он остановился. Он решил, что лучше будет напевать. Поэтому он напевал. Иногда, для разнообразия, он насвистывал…


И время от времени, просто чтобы те ленивые мошенники, которым на самом деле не место на флоте этого человека, не забывали, он вызывал в машинное отделение "Больше мощности. Полный вперед". Что было странно, поскольку корабль работал на полную мощность с тех пор, как покинул Вашингтон.


Адмирал Краст оглядел комнату, напевая, впитывая ощущение и традиции этого тщательно отполированного дерева. Военно-морской флот мог бы стать смыслом жизни человека, если бы этот человек был достаточно большим для Военно-морского флота. Адмирал Краст — мастер-моряк, мастер-дипломат, мастер-любовник — был достаточно велик для чего угодно.


Он мчался вперед. Слева от себя он увидел Место убийства Ван Кулла, а за ним дымный воздух, нависший над нефтеперерабатывающими заводами Байонны. Справа от него был Бруклин.


Впереди маячил Манхэттен. Батарея. Его прекрасный горизонт, красивый не из-за своей красоты, а из-за своей величины. А впереди, чуть левее корабля, остров Свободы. Статуя Свободы высоко подняла свой факел в воздух, ее медные пластины позеленели от коррозии, ее добродушная улыбка, когда она смотрела сверху вниз на свою нацию. За ее спиной скрывался Джерси-Сити, делающий все те вещи, о которых Статуе Свободы лучше не знать.


Адмирал Краст снова поднял рупор. "Больше мощности", - крикнул он. "Вы, трюмные крысы, производите хоть какую-то мощность. Это военно-морской флот, чувак, а не экскурсионный катер. Больше мощности".


Внизу, в недрах корабля, техники, которые следили за энергетическими установками корабля современного военно-морского флота, в замешательстве переглянулись. "Он, должно быть, думает, что у нас здесь все еще есть люди, которые разгребают уголь", - сказал один. "Интересно, где мы находимся?"


"Я не знаю", - ответил старший лейтенант. "Но при такой скорости мы доберемся туда, куда направляемся, в чертовски большой спешке".


Оставшись один в рубке управления, адмирал Джеймс Бентон Краст медленно повернул штурвал влево. Постепенно большой корабль начал приближаться к левому борту, отклоняясь влево, выходя из своего собственного канала и пересекая пролив в южном направлении. Он выправил штурвал. Теперь корабль лег на курс.


Адмирал Краст продолжал напевать, пока его большой корабль шел вперед к острову Свободы. Ощущение движения в защищенной бухте было настолько слабым, что казалось, будто сама Статуя Свободы плывет над водой, мчась вперед к его кораблю.


Тысячи ярдов, разделявшие их, быстро превратились в сотни ярдов. Корк продолжал гудеть. Теперь он начал подпрыгивать на полу диспетчерской, хлопая себя руками по бедрам.


"Больше мощности", - прокричал он в рупор. Корабль теперь мчался. Парусная лодка, "лежащая рядом", перевернулась на своем пути. Двое членов городского совета, отправившихся покататься на каноэ, перевернулись. Экскурсионный катер, направлявшийся к Статуту Свободы, увидел приближающийся к нему линкор "Алабама". Мудро поступив, шкипер направил свою лодку и чудом ушел с пути большого военного корабля, хотя два пассажира упали за борт во время качающейся турбулентности, которая следовала за "Алабамой" по воде. Над головой самолеты ВМС, которые следили за курсом "Алабамы" с тех пор, как она взлетела без приказа, и всю ночь, поскольку она отказывалась отвечать на радиосообщения, взволнованно передавали отчеты на ближайшую военно-морскую авиабазу.


Теперь двести ярдов и быстро приближается. Затем тяжелый линкор вышел из постоянно углубляемых глубоководных каналов, и его нос начал вгрызаться в ил на дне залива. Но ее сила и порыв заставляли ее двигаться вперед, и моторы продолжали реветь. Теперь грязь обволакивала пропеллеры, и корабль больше не плыл, он скользил, все еще на полной скорости, но затем начал замедляться, поскольку его острый нос все глубже погружался в грязь, но он продолжал приближаться, а затем врезался в каменный пирс, отделив его от тела острова, как кусок масла, срезанный с теплой палочки весом в четверть фунта. Корабль пристегнулся к уплотненному мусорному основанию острова — пробил себе дорогу на десять, пятнадцать, затем двадцать футов, а затем остановился, моторы все еще ревели в грязи, но теперь безрезультатно.


Корабль задрожал и слегка накренился на бок, шипящий, разочарованный бегемот, высаженный на острове. На острове персонал парка дико метался в замешательстве и шоке.


Адмирал Джеймс Бентон Краст покинул рубку управления на полном ходу, направляясь в машинное отделение, расположенное далеко внизу в корпусе корабля. Моряки в панике бегали вокруг, не обращая на него внимания.


Некоторые уже прыгнули за борт на остров, хотя кораблю не грозило затопление. В воздухе были слышны вопли лодочных сирен, когда прогулочные катера, затем tags и другие коммерческие суда в этом районе начали курсировать к месту происшествия, чтобы предложить помощь.


Адмирал Краст мчался по теперь уже наклонным коридорам, не обращая внимания на всеобщее возбуждение, что-то напевая себе под нос, время от времени махая морякам, которых он узнавал.


Он вошел в машинное отделение.


"Хорошо. Всем матросам покинуть корабль".


Моряки бросились к двери.


"Вы уйдете организованно", - сердито приказал адмирал. Они замедлили бег до рыси.


Старший лейтенант, отвечающий за машинное отделение, отдал честь: "Адмирал, сэр. Могу я чем-нибудь помочь?"


"Да, убирайся отсюда".


"Так точно, сэр. А адмирал?"


Краст даже сейчас выталкивал лейтенанта через дверь в переборке. "Адмирал собирается показать вам, тупоголовые из современного флота, как настоящий моряк умирает вместе со своим кораблем".


Он запер дверь в переборке, вращая колесико замка, пока оно не стало надежным. Затем, напевая себе под нос, он начал открывать морские клапаны.


Маслянисто-черная мутная вода начала заливаться в машинное отделение. Поднялись облака маслянисто-гнилостного пара, когда вода поглотила огромные дизельные двигатели, они зашипели и остановились. Адмирал Краст хихикнул.


"Ставьте мне паруса, каждый раз, ребята, ставьте мне паруса. Йо-хо-хо и бутылку рома".


Молодой лейтенант постучал в дверь переборки.


"Адмирал, впустите меня".


Внутри Джеймс Бентон Краст кричал: "Я знаю, что я делаю. Это путь военно-морского флота".


Лейтенант продолжал стучать еще несколько минут. Но потом не осталось никого, кто мог бы услышать.


Адмирал Джеймс Бентон Краст, 42-й "Аннаполис", лежал лицом вверх, прижатый к металлическому потолку машинного отделения, давление воды прижимало его лицо к стальным пластинам потолка.


Последнее, что он делал в этом мире, это напевал.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Телефон вторгся в сознание Римо. Он перевернулся на другой бок и накрыл голову подушкой, но телефон все равно вторгался - непрекращающийся писк, который, казалось, становился громче с каждым последующим звонком.


"Чиун, возьми телефон", - проворчал он. Но Чиун уже покинул их комнату в Лаборатории осознания человека для утренней зарядки, которая состояла в основном из сбора цветов.


Итак, Римо перекатился и выхватил трубку из подставки.


"Да", - прорычал он.


"Смит слушает".


"Ты сошел с ума? Какого черта ты звонишь мне по этому открытому телефону?"


"В любом случае, это может больше не иметь значения, если мы не получим каких-то результатов. Ты когда-нибудь слышал об адмиральской корочке?"


Римо принял сидячее положение на кровати. "Да, я слышал о нем. Почему?"


"Этим утром он протаранил линкором Статую Свободы. Затем он утопился в машинном отделении. Он напевал всю дорогу".


"Бедняга", - сказал Римо. "Я был с ним прошлой ночью. Я хотел предупредить его, но было слишком поздно. Они уже поймали его".


Римо поднялся на ноги и принялся расхаживать взад-вперед. - Если повезет, я узнаю сегодня днем о торгах, - сказал Смит.


"Хорошо", - сказал Римо. "Я позвоню тебе. Мне нужно вынести кое-какой мусор".


"Не будь эмоциональным", - сказал Смит. "Будь осторожен".


"Я всегда осторожен", - сказал Римо, медленно ставя телефон на подставку.


Это была хорошая ловушка, подумал он, и он угодил прямо в нее. Его послали убить адмирала Краста; послали в ловушку, из которой он не должен был выбраться. А затем адмирал Краст впал в неистовство. Литии не было в ее квартире прошлой ночью, когда вернулся Римо. Вероятно, она где-то праздновала смерть Римо Дональдсона. Без сомнения, она верила, что он мертв ... как только это произойдет. Римо Уильямс закончил играть в игры.


На нем все еще была пропитанная солью одежда, в которой он был прошлой ночью. Он быстро переоделся в свежую рубашку и брюки и вышел в коридор.


Было еще рано, и вокруг никого не было видно. Римо поднялся на лифте на десятый этаж. Секретарша Литии Форрестер еще не села за свой стол, и Римо прошел мимо ее пустого кресла и без стука толкнул большую дубовую дверь, чтобы войти в кабинет Литии Форрестер.


Ее кабинет был ярко залит утренним солнцем, льющимся сквозь верхний купол. Но кабинет был пуст. Римо увидел дверь в дальней стене и прошел через нее в шикарную гостиную из хрома и стекла. Это тоже было пусто.


Тренированный слух Римо уловил звук справа. Он прошел через еще одну закрытую дверь и оказался в спальне, выполненной во всем черном. Ковер был толстым и черным; такими же были покрывало на кровати и шторы. Даже луч желтого солнечного света не проникал в комнату из-за тяжелых штор на подкладке; единственное освещение исходило от старинной китайской статуэтки лампы на туалетном столике.


Звук, который он слышал, доносился из ванной рядом со спальней, звук воды из душа и, слившийся с ним, звук женского пения.


Ее голос был мелодичным и напевным, когда она пела мелодию: "Супер-кали-хрупкая-искупительная-послушная". Она пела одну строчку снова и снова высоким, добродушным напевом.


Римо сидел на ее кровати, устремив взгляд на приоткрытую дверь ванной, и ждал, думая о том, что мясники, похоже, всегда получают удовольствие от своей работы. А Лития Форрестер была мясником. Там были Кловис Портер, и генерал Дорфвилл, и адмирал Краст. Человек из ЦРУ Барретт. И сколько еще человек погибло из-за нее? Скольких убил сам Римо?


Лития Форрестер была обязана Америке, по крайней мере, своей собственной жизнью. Римо Уильямс приехал, чтобы забрать деньги.


Шум душа прекратился, Лития Форрестер теперь тихонько напевала себе под нос в ванной. Римо мог представить, как она вытирает полотенцем высокое роскошное тело, которое вселяло в каждого мужчину мечты сатира.


Он начал насвистывать мелодию. "Супер-кали-фрагментарно-искупительно".


Он засвистел громче. Она услышала это, потому что перестала петь, и дверь ванной распахнулась.


Лития Форрестер стояла там, обнаженная и золотистая, свет из ванной позади нее отбрасывал ореол вокруг ее льняных волос и персикового тела.


Она улыбалась в предвкушении, но затем увидела Римо, сидящего на ее кровати, всего в восьми футах от нее, и остановилась. Ее глаза расширились от ужаса. Рот отвис.


"Ожидаешь кого-то другого?" - Спросил Римо.


Затем она смутилась. Она слегка отвернулась от Римо и прижала руку к груди.


"Слишком поздно стесняться", - сказал Римо. "Помнишь? Прошлой ночью я выключил у тебя свет? Я пришел сделать это снова".


Лития сделала паузу, затем опустила руку и повернулась всем телом к Римо. "Я помню, Римо. Я помню. Ты действительно выключил мой свет. И это никогда не было лучше. Я хочу, чтобы ты сделал это снова. Прямо сейчас. Прямо здесь ".


Она шла вперед, пока не оказалась всего в нескольких дюймах от Римо. Его лицо оказалось на уровне ее талии. Она потянула его за голову и притянула к себе, пока его лицо не уткнулось в ее мягкий, все еще влажный живот.


"Что ты делал прошлой ночью, Римо?" спросила она. "После того, как ты ушел от меня".


"Если вы имеете в виду, убил ли я адмирала Краста, как вы мне сказали, нет. Попал ли я в расставленную вами ловушку и был ли убит людьми Краста, нет. Я помешал Красту сегодня врезать своим кораблем в Статую Свободы, нет ". Он говорил мягко, как будто доверял секрет ее животу. Он медленно обвил руками ее спину, положив их на ее упругие гладкие щеки, а затем поднял обе руки, схватил две пригоршни длинных светлых волос и резко дернул ее голову назад.


Он вскочил на ноги, развернул Литию Форрестер и швырнул ее на кровать.


"Меня повсюду обманывали, милая. И теперь я вернулся за возмещением".


Она легла на кровать, на мгновение испугавшись. Затем она задрала одну ногу и слегка повернулась на бок, белое пятно чувственности на черноте кровати. "Мне завернуть это или вы принесете это сюда?" спросила она с улыбкой. Из-за зубов ее кожа казалась темной. Она призывно протянула руки к Римо, и ее груди поднялись навстречу ему, заостренные и манящие. Затем Римо оказался над ней, а затем присоединился к ней.


Он никогда не видел более красивой женщины, подумал Римо, остановившись над ней, прежде чем их тела слились в порыве страсти.


И тогда Лития Форрестер была дервишем, судорожно брыкающимся и раскачивающимся под Римо, и у Римо не было возможности сделать с ней все то, что он хотел сделать, потому что он был слишком занят, цепляясь.


Она шипела, стонала и извивалась по кровати в порыве страсти, которая была на удивление бесстрастной, а затем краем глаза Римо увидел, как ее рука потянулась к прикроватному столику, пошарила в ящике и достала ножницы.


Римо был переполнен яростью на эту женщину, которая безжалостно убивала и в которой он не нашел ни искры искренней страсти или любви, и он начал уничтожать ее, сочетая ее искусственное неистовство с еще большим неистовством своим собственным — неистовством ненависти. Затем ее прижали к изголовью кровати. Римо неумолимо продолжал двигаться, и она застонала, но это был стон боли, а не удовольствия. За его спиной она взялась обеими руками за рукоятку ножниц и высоко подняла руки над широкой спиной Римо.


Затем она опустила руки острием ножниц вниз, когда Римо выскользнул из-под ее рук. Ножницы просвистели мимо его макушки и глубоко вонзились в грудь Литии Форрестер.


Она испытала слишком сильный шок, чтобы чувствовать боль. Затем выражение абсолютной глупости появилось на ее лице, и она посмотрела на Римо с какой-то недоуменной обидой в глазах, когда он отстранился от нее. Он наблюдал, как кровь стекает по бокам ее золотистого тела, когда ручка ножниц жестоко пульсировала в свете единственной лампы, содрогаясь с каждым слабым ударом ее умирающего сердца.


"Вот что я имел в виду, выключая твой свет, милая", - сказал Римо и отступил, чтобы встать в изножье кровати, наблюдая, как умирает Лития Форрестер. Он напутствовал ее уходом, насвистывая: "Супер-кали-хрупкая-искупительная-послушная".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Доктор Гарольд К. Смит сидел за своим столом в санатории Фолкрофт, спиной к стопкам бумаг, и смотрел через одностороннее стекло на спокойные воды пролива Лонг-Айленд, ожидая телефонного звонка.


С тех пор как много лет назад CURE была основана, чтобы помочь выровнять борьбу с преступностью, Фолкрофт был ее секретной штаб-квартирой. Теперь Смит поймал себя на том, что задается вопросом, насколько секретной она все еще была. Часть системы безопасности была нарушена; атака на Римо доказала это. Если бы Римо не добился успеха, не было никакого способа сказать, на каком уровне могло произойти это нарушение. Смит содрогнулся при мысли, но это могло прийти прямо из Овального кабинета Белого дома.


Если бы это было так, то в подвале был алюминиевый ящик, в котором Гарольд К. Смит был готов запереться; унести с собой в могилу все секреты последней отчаянной борьбы нации с преступностью и хаосом.


Если только Римо каким-то образом не сможет устранить угрозу; если только Разрушитель не сможет снова обезопасить Америку от тех заморских сил, которые купят ее правительство, чтобы использовать его в своих целях.


Но почему не зазвонил телефон?


Гарольд К. Смит, единственный режиссер, который когда-либо был у КЮРЕ, ожидал трех звонков, а он хотел получить только два из них. Один из Швейцарии и один от Римо. Третий? Что ж, он будет беспокоиться об этом, когда это произойдет.


Зазвонил телефон, и Смит резко обернулся, услышав скрип стула и сказав себе, чтобы его обязательно смазали. Он поднял трубку и сказал без тени эмоций или спешки;


"Смит".


Это был один из звонков, которых он ждал. Начальник отдела КЮРЕ, который думал, что работает на Бюро по борьбе с наркотиками США, наконец получил весточку от друга из Швейцарии, который разговаривал с его собственным другом, лыжным инструктором. И лыжный инструктор рассказал, как его лучшая ученица, молодая американка, секретарша швейцарского банкира, сегодня улетает обратно в Нью-Йорк. Но она рассчитывала вернуться сразу же, потому что у нее были обратные билеты на завтрашний вечер.


Начальник отдела лечения, который думал, что работает на Бюро по борьбе с наркотиками, подумал, что швейцарский банкир, вероятно, был курьером по продаже наркотиков, и он спросил Смита: "Должен ли я забрать его в аэропорту?"


"Нет", - сказал Смит. "Просто попросите таможенников пропустить его".


"Но..."


"Никаких "но"", - сказал Смит. "Пропустите его", - он повесил трубку и снова повернулся к окну. Это совпадало с информацией, которую они получили из дипломатических источников о начальниках разведки, приезжающих в Соединенные Штаты под вымышленными именами, предположительно назначенных в миссии Организации Объединенных Наций. Они также прибудут сегодня; КЮРЕ узнала, что они уезжают завтра вечером, Это означало, что аукцион состоится завтра. Но где?


Завтра. Время было на исходе… ЛЕКАРСТВА на исходе, Римо Уильямс на исходе, Америка на исходе.


Доктор Смит наблюдал, как воды пролива Лонг-Айленд набегают на скалы перед его окнами, и подавлял свое разочарование. Время подходило к концу, и все, что он мог делать, это ждать. Ждать и надеяться.


Был почти полдень, когда телефон зазвонил снова. Смит снова развернулся и снял трубку.


"Смит".


"Римо", - произнес голос. "Она мертва".


"Аукцион завтра", - сказал Смит.


"Где?"


"Я не знаю", - сказал Смит. "Если она умрет, это все отменит?"


"Боюсь, что нет", - сказал Римо. "Она была в этом с кем-то".


"Кто?"


"Я еще не знаю. Я все еще ищу".


"Тогда мы действительно ничего не достигли", - сказал Смит с неприятным ощущением внизу живота.


"Не беспокойся об этом, Смитти. К завтрашнему дню мы перевяжем это бантиком. И оставь аукцион мне. Я позабочусь об этом".


"Хорошо, Римо. Мы рассчитываем на тебя. Оставайся на связи".


После разговора с Римо Смит почувствовал прилив уверенности, даже подумал, что не понимает, как даже Римо может разрушить всю схему.


Он встал из-за своего стола, стремясь поскорее покинуть свой кабинет, чтобы избежать третьего телефонного звонка — нежелательного звонка, — когда телефон зазвонил.


Со вздохом смирения, но с решимостью, выработанной жизненной привычкой выполнять свой долг, Смит поднял телефонную трубку.


"Смит", - сказал он, затем услышал, как нервный голос изливает свои тревоги и разочарования.


"Да, я понимаю", - сказал Смит.


"Да, я понимаю".


Наконец, он сказал: "Не беспокойтесь об этом, господин Президент. У нас все будет в руках".


Затем он повесил трубку. Как он мог сказать Президенту правду? Как? Когда не было никакой гарантии, что сам Президент не находится во власти странных разрушителей разума?


Смит снова сел, решив не обедать, и начал хоронить себя и свои тревоги в рутинной бумажной работе, надеясь вопреки всему, что Римо Уильямс сможет действовать вовремя.


Несмотря на всю свою уверенность по телефону, Римо был поставлен в тупик. Он трижды просмотрел служебные файлы Литии Форрестер и ничего не нашел. Он сидел в кресле доктора Форрестер за ее столом, в безопасности за запертыми дубовыми дверями, бумаги были разбросаны по всему ее столу.


Наконец, в отчаянии и гневе он смахнул все бумаги со стола, смахнув их на пол.


Он посмотрел через стол на кушетку, где лежала связанная секретарша Литии Форрестер с кляпом во рту. Она вошла в офис вскоре после 9 утра и обнаружила, что Римо роется в картотечных шкафах рядом со столом доктора Форрестера.


Вместо того, чтобы кричать и убегать, она потребовала рассказать, что он делает. На ее беду, ее привели в бессознательное состояние, заткнули рот кляпом и привязали к кушетке.


Римо нашел его файлы и файлы Чиуна. Ничего. Результаты анализов; Наблюдения доктора Форрестера о Римо, у которого были агрессивные фантазии. Ноль. Нет досье на Дорфвилла, или Портера, или Барретта, или Бэннона.


Должно быть личное дело, подумал Римо. Секретарша должна знать, где оно находится.


Он встал из-за стола и подошел к кушетке, испуганные зеленые глаза секретарши моргали при каждом его шаге. Для Литии Форрестер было бы невозможно найти женщину, которая могла бы затмить ее, но она пыталась. Секретарша была статной рыжеволосой женщиной, и когда Римо стоял над ней и смотрел в эти глубокие зеленые глаза, он мог сказать, что она была женщиной, настоящей женщиной, в отличие от мертвого подобия таковой на кровати Литии Форрестер.


Руки секретарши были связаны за спиной, обмотанные скотчем, который Римо нашел на столе, и ее руки, отведенные назад, подчеркивали ее пышные груди спереди через тонкий зеленый свитер, который она носила.


Римо сел на край дивана и просунул руку ей под свитер, положив ее на голый живот. Он мог чувствовать, как ее кожу покалывает от его прикосновения. Это было бы легко, если бы только она что-нибудь знала.


"Ты знаешь, кто я?" он спросил.


Она кивнула.


"Ты знаешь, почему я здесь?"


Она покачала головой.


"Я убийца", - сказал он, наслаждаясь потрясением в ее глазах. "Ты когда-нибудь видела мои файлы? Ты должна это знать".


Она покачала головой.


"Где мое досье?" спросил он.


Она указала глазами на картотечные шкафы за столом, затем снова посмотрела на Римо.


"Этого там нет", - солгал он. "Где еще доктор Форрестер хранит свои файлы".


Секретарша пожала плечами и покачала головой.


Римо просунул руку ей под свитер и положил на одну из ее обвисших грудей. Грудь переоценивали как эрогенную зону, но нервы у нее работали. Он начал надавливать пальцами на нервы ее груди и наклонил свое лицо близко к ее лицу.


"Подумай еще раз. Где она хранит остальные свои файлы?"


Свободной рукой Римо вытащил кляп изо рта девушки, а затем накрыл ее губы своими, прежде чем она смогла закричать. Другой рукой он ласкал ее грудь. Вопреки себе, она возбудилась.


Если у нее и было какое-то желание закричать, то оно пропало в ответном поцелуе Мемо и в движениях его блуждающей руки. Наконец, он слегка отстранился: "Это важно", - сказал он. "Где другие файлы доктора Форрестер?"


"Некоторые файлы пациентов конфиденциальны", - сказала девушка. "Меня уволят, если я расскажу вам".


Римо снова нежно поцеловал ее. "Не доктор Форрестер", - сказал он. "Она мертва".


"Мертв?"


"Я убил ее", - сказал Римо и снова накрыл губы рыжей своими. Теперь его правая рука обвела спирали вокруг ее груди, останавливаясь, чтобы ущипнуть нервы. Он снова освободил ее рот и пристально посмотрел на нее:


"Мне нужны эти файлы. Ничто не может остановить меня".


Согревающий огонь ее собственной страсти ослабил ее, а резкая жестокость слов Римо сокрушила ее.


"В шкафу спальни, - сказала она, - сейф, встроенный в стену. Но у меня нет ключа".


"Все в порядке", - сказал Римо и снова поцеловал ее. Целуя ее, он переместил руку с ее груди на шею и слегка надавил на крупный кровеносный сосуд. Девушка потеряла сознание, улыбаясь.


Римо снова заткнул кляпом рот и пошел в спальню, не обращая внимания на распростертое на кровати мертвое тело Литии Форрестер, кровь застывала по бокам ее тела, глаза все еще были широко открыты от шока и страха. Ножницы перестали дрожать.


Это был не самый лучший сейф. Римо возился с замком, пока тот не отломился под его ладонью. Он просунул палец в отверстие, щелкнул защелкой изнутри. Тяжелая дверь распахнулась, и Римо потянул ее на себя,


Там стояли три стеллажа с красными картонными папками, и Римо совершил три похода, чтобы отнести их все обратно в залитый солнцем кабинет Литии Форрестер, где он аккуратно сложил их на полу у картотечного шкафа


Они были пронумерованы по порядку, начиная с первой. Римо осторожно положил первую папку перед собой на теперь уже чистый стол, неуверенный в том, что он ищет, не зная, что он может найти.


Он ничего не нашел. Это было еще одно досье пациента, такое же, как сотни других в картотеках, которые перерыл Римо, на этот раз на помощника министра обороны. Стопка контрольных работ из психологической батареи, которые проходили все новые пациенты. Затем страница заметок, написанных от руки на желтом листе карандашом мелким женским почерком. Римо прочитал заметки. Психологический бред. Подавленные чувства агрессии. Несчастливое детство. Обида на власть. Он поморщился про себя. Почему проблемы всех людей звучат одинаково в руках психиатра?


Файл под номером два был тем же самым. Чиновник Министерства финансов. Еще больше психологических проблем,


Римо начал быстрее просматривать папки. Номер три, номер четыре, номер пять. Все то же самое. Правительственные чиновники. Результаты тестов. Впечатления Литии Форрестер. Теперь Римо начал хватать их горстями, выкладывая твердые красные папки на стол перед собой, быстро пролистывая содержащиеся в них листы.


Горы информации — и все же ничего, что Римо мог бы использовать.


Он встал, выдохнув почти со вздохом, и вышел из-за стола, мягко ступая взад-вперед по ковру с глубоким ворсом.


В папках должен быть ответ. Но где он был? Теперь Римо знала, какие правительственные чиновники были у нее под контролем. Это было что-то. Но как она это сделала? Кто был ее партнером — тот человек, с которым она разговаривала прошлой ночью, когда Римо лежал на ее диване?


Продолжай искать.


Римо снова сел за стол и поднял с пола очередную стопку красных папок. Еще имена. Еще правительственные чиновники. Еще результаты анализов. Еще письменные анализы.


Кто есть кто в американском правительстве. Высшие политики. Чиновники кабинета министров. Люди из службы безопасности. Ничем не помочь Римо.


Папка номер 71. Номер 72. Номер 73.


А потом была еще одна папка.


Это было последнее письмо, и оно не было пронумеровано. Римо открыл его. На этот раз результатов анализов не было. Шесть страниц, исписанных корявым почерком Литии Форрестер, шесть страниц с именами правительственных чиновников. Римо пробежал глазами первую страницу и застонал про себя — это были те же имена, которые он только что просматривал.


Читайте внимательно.


Каждое имя было пронумеровано, и рядом с каждым именем была указана государственная должность этого человека, его телефонные номера и колонка с надписью "график оплаты".


Римо присвистнул про себя. Некоторые платили 200 долларов в день, включая 100 долларов за 50 минут личного времени. И правительство оплачивало многие счета. Неудивительно, что долг страны составлял 400 миллиардов долларов.


Но под каждой записью была еще одна строка. Она гласила "Потенциальный". Под номером один значилось имя помощника министра обороны. "Потенциальный: утечка секретов; фальсификация документов".


Номер 2 был сотрудником казначейства. "Потенциал: проблемы с безопасностью золота Форт-Нокс".


Римо быстро прочитал список. Там были все имена. Все то, что Лития Форрестер могла заставить их сделать. То, что могло искалечить Америку.


Бертон Барретт, Потенциал: разоблачение агентов ЦРУ.


Бэннон: Потенциал: расследование; при необходимости применить силу.


Дорфвилл. Потенциал: инцидент со взрывом.


Это было все. Перечеркивая все имена, до конца. на всех шести листах бумаги Лития Форрестер отметила, в чем на них можно было рассчитывать.


С первого по номер 72.


Римо вздохнул, затем аккуратно сложил листы и положил их в правый задний карман. Смиту это может пригодиться. Семьдесят два чиновника, которых скомпрометировала Лития Форрестер. Могло быть и больше, но, по крайней мере, у Римо их было семьдесят два.


Семьдесят два?


Римо взглянул на красные папки, лежащие рядом с ним на столе, затем быстро пролистал их рукой. Он нашел ту, которую искал. Это был номер 73. Количество папок увеличилось до 73, но в списке было только 72 имени.


Кого не хватало?


Он достал список из кармана и снова провел пальцем по написанным от руки спискам имен.


Список был в алфавитном порядке. Бэннон… Барретт ... еще имена… Дорфвилл ... еще имена… Черт возьми. И одного имени не хватало.


И Римо знал, кто это был.


Он начал рыться в красных папках пациентов, пока не увидел нужную и не открыл ее.


Он только бегло просмотрел это раньше, даже не глядя, просто предполагая, что это еще контрольные работы и еще анализ проблем.


В папке было это, но там было и нечто большее. Подробные заметки обо всей схеме. Секрет гудения. Как Лития контролировала своих жертв. Все в папке, принадлежащей партнеру Литии Форрестер — или, как выяснилось, пока Римо читал это, ее любовнику и боссу. Человеку, который разработал план продажи Америки.


Римо вытащил страницы из папки и положил их рядом со списком из 72 имен. Он аккуратно сложил их и снова положил в задний карман. Взмахом руки он разбросал другие папки с файлами по всему полу, освобождая стол. Он прокладывал себе путь через папки, разбрызгивая бумаги, их содержимое безнадежно перемешалось.


Он вышел из-за стола и остановился рядом с секретаршей на диване. Она как раз приходила в себя, и он склонился над ней.


"Просто постарайся чувствовать себя комфортно, милая. Позже я пришлю кого-нибудь, чтобы освободить тебя. И я надеюсь, что у нас будет шанс когда-нибудь встретиться снова". Он наклонился и поцеловал ее в веки, а затем своими руками снова погрузил ее в сон.


Ему нужно было работать.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


Римо остановился перед дверью палаты на шестом этаже, предназначенной для пациентов Лаборатории осознания человека.


Двери других пациентов были простыми серыми с блестящими металлическими ручками. Эти двери были черными. Тщательно отполированные взломанные двери. Прохожий мог подумать, что палата не принадлежит пациенту. Возможно, прохожий был прав.


Римо остановился перед дверью, услышав периодическое "тук, тук, тук". Звук был знакомым, но он не мог его вспомнить.


На дверях других пациентов не было замков. Но у этих черных двойных дверей был центральный засов, худший вид замка для двойной двери. Любой взрослый мужчина, слегка надавив вперед, мог вынуть затвор из паза, Римо сделал это щелчком указательного пальца.


Двери распахнулись. В очень большой, обитой плюшем комнате стояла гора шоколада телесного цвета, спиной к Римо. Голова на горе закружилась с хрипом астматика, который слишком много тренировался.


"Убирайтесь отсюда", - сказал доктор Лоуренс Гарранд, крупнейший в мире специалист по утилизации атомных отходов. "Я занят".


Гарранд стоял, его босые коричневые ноги утопали в плюшевом коврике с белым полярным медведем, две его темные перекатывающиеся руки содержали лавину плоти, на концах которой были две почти заостренные кисти, держащие дротики.


Гарранд не двигал своим телом, потому что для выполнения этого потребовалось бы несколько шагов. Вместо этого он держал голову повернутой над покатыми плечами, где, казалось, начинался каскад плоти. Большие белые растяжки рассекали его вздымающиеся ягодицы, превращая их в дорожную карту. Ноги выглядели как потоки высохшей лавы, бросающие вызов закону гравитации, как будто ковер белого медведя изрыгнул темную массу.


И все же лицо под плотью, лицо, которое обернулось через плечо, чтобы свирепо взглянуть на Римо, было нежным, прекрасным лицом.


Римо заметил отблеск на коже лба от рассеянного верхнего света. Гарранд вспотел. Однако в комнате было прохладно и пахло нежными мятными благовониями. Пот Гарранда выступил, по-видимому, от напряжения, с которым он метал дротики.


"Убирайся отсюда", - прохрипел Гарранд.


Римо вошел в комнату, никогда в жизни не чувствуя себя таким легким. Сделав два шага в комнату, он увидел, что было целью Гарранда, что скрывало его тело, подобно горе, закрывающей вид на долину.


Там была Лития Форрестер, примерно на треть больше, чем в натуральную величину, полностью золотистого цвета, обнаженная, сидящая на пурпурной подушке, одна нога подогнута перед ней, а другая вытянута полностью, выставляя ее на всеобщее обозрение. Голубые глаза были пронзены дырками, а эрогенные зоны были пронизаны памятью о тысячах дротиков. Три дротика с красными оперениями торчали из ее пупка.


Все это время Лития соблазнительно улыбалась с портрета ровной белозубой улыбкой, полной холодной уверенности и радости.


Римо снова посмотрел на Гарранда.


На его шее ведущий мировой специалист по утилизации атомных отходов повесил баллончик с аэрозолем от астмы на кожаном ремешке. Складка плоти скрывала кожаный ремешок сзади.


Глаза Гарранда следили за Римо, когда тот вошел в комнату, и от одного движения его головы по телу пробежала дрожь. Его груди были испещрены белыми прожилками, как у переваренного хот-дога перед тем, как его расколоть. Жирный боролся с жирным за пространство спереди и сзади на его руках. Его соски были больше, чем у Литии.


Он втиснул себе в рот баллончик от астмы, забрызгав свои бронхи адреналином.


"Я думал, что сказал тебе убираться отсюда", - сказал он.


"Я слышал тебя", - сказал Римо.


Гарранд пожал плечами, очень легким пожатием, от которого по его телу пробежала рябь. Он уронил спрей обратно на свой перекатывающийся живот и снова повернул голову к фотографии Литии.


Гарранд правой рукой поднял дротик точно на уровень глаз. В левой руке все еще было еще два дротика. Щелкнув пальцами, Гарранд выпустил дротик, объявляя:


"Левая грудь".


Дротик вонзился прямо над ореолом вокруг соска Литии Форрестер.


"Правый сосок", - сказал Гарранд, и мощно, почти невидимо, без единого изгиба траектории, еще один дротик пролетел расстояние в восемь футов и, дрожа, вонзился в набухший правый сосок Литии Форрестер.


"Mons veneris", - сказал Гарранд, и третий дротик тоже сверкнул, вонзившись в треугольную прядь золотистых волос на портрете


Гарранд потянулся к деревянному ящику для дротиков и достал еще три дротика. "Ты не сказал мне, почему ворвался сюда".


"Игра окончена, Гарранд".


"Итак, эта сучка проболталась".


"Нет, она этого не сделала, если это тебя хоть немного утешит. Она умерла, не сказав ни слова".


"Молодец для нее. Я знал, что эта сучка на что-то годится. Правый глаз", - сказал он и вонзил дротик в сверкающий голубой глаз Литии Форрестер.


"Рот", - позвал он, и еще один дротик с глухим стуком попал в цель.


"Почему, Гарранд?" Спросил Римо. "Только из-за дорожной аварии в Джерси-Сити?"


"Вагина", - крикнул Гарранд и вонзил еще один дротик в открытые интимные места Литии Форрестер. "Не только из-за дорожного ареста, Дональдсон. Просто потому, что ваша страна прогнила. Она заслуживает того, что получает. И я заслуживаю того, что могу получить за это. Отзови это назад - дань уважения моему народу ". Теперь он хрипел от напряжения, вызванного столь долгим разговором.


"Ваши люди?" Спросил Римо. "А как насчет ваших людей, чьи жизни были бы разрушены, если бы ваш план сработал?"


"Это невезение, связанное с тем, чтобы быть домашним ниггером", - сказал Гарранд. "Послушай. Пока ты здесь, дай мне еще дротиков, будь добр. На тот стол. В коробке".


Римо подошел к белому столу высотой по пояс с мраморной столешницей, изысканному предмету мебели, который гармонировал с изысканной комнатой, обставленной в основном в белых тонах. На столе стояла черная коробка размером с буханку хлеба, в которой слой за слоем лежали дротики, похожие на бомбы на вешалке для хранения. Римо схватил троих за их тяжелые металлические наконечники. Перья были подстрижены и настоящие. Наконечники острые. Деревянные наконечники были утяжелены, примерно на пятую унцию тяжелее, чем дротики для соревнований.


Он передал дротики Гарранду, который принял их. Затем Римо отступил на восемь футов от Гарранда.


"Большой палец левой руки", - сказал Гарранд и метнул дротик в большой палец левой руки Литии Форрестер.


"Чья это была идея?" Спросил Римо. "Твоя или ее?"


"Моя, конечно. У нее не хватило мозгов, чтобы додуматься до этого". Теперь он повернулся, шаркая ногами и с трудом переваливаясь, лицом к Римо. "Но я увидела возможности, как только приехала сюда на терапию и увидела здесь весь правительственный персонал. Я сразу подумала о том, какую власть она могла бы иметь над ними. Она могла заставить их делать что угодно".


"Как ты заставил ее это сделать?" Спросил Римо.


"Ты можешь не поверить этому, Дональдсон, но она любила меня".


"Значит, вы использовали наркотики и постгипнотическое внушение?"


"Чтобы упростить это для тебя, да. Плюс Лития выставляет свою задницу напоказ. Это помогло. Мужчины были просто очарованы ее телом. Немного ее остроты, и они сделают что угодно, - властно сказал Гарранд. Теперь он читал лекцию. "Я сам никогда не мог этого понять. Она просто была не настолько хороша".


"Я думал, что под гипнозом нельзя заставить кого-то действовать против его воли", - сказал Римо.


"Типичный образец глупости из комиксов", - сказал Гар-рэнд. "Сначала вы убеждаете их, что то, что они делают, правильно. Этот полковник, например. Он думал, что ты русский шпион. И генерал Дорфвилл. Он не бомбил Сент-Луис; он бомбил Пекин в отместку за внезапную атаку. И адмирал Краст? Почему бы ему не разрушить Статую Свободы, особенно если он знал, что это убежище банды анархистов, собирающихся взорвать нашу страну? Вот как это делается, мистер Дональдсон ".


"А песня?"


"Это тоже была моя идея", - сказал Гарранд, улыбаясь, его зубы казались жемчужинами на коричневом от молотого кофе лице. "Вы должны быть осторожны, когда используете слова-триггеры, чтобы вывести человека из себя. Вы не можете выбрать слово, которое кто-то может услышать в разговоре. Это может вывести его из себя прежде, чем вы будете готовы. Когда вы думаете об этом, не многие люди, вероятно, используют в разговоре слово "супер-кали-хрупкий-опытный"."


"Прекрасный план", - сказал Римо. "Я уважаю тебя за это. Теперь мне нужно знать, где будут проводиться торги".


Гарранд улыбнулся и проигнорировал вопрос. "Одна вещь озадачивает меня, Дональдсон. У меня все получилось. Все, кроме тебя. Это правительство не настолько хорошо, чтобы у одного из наших источников не было ни строчки о вас. Как будто внезапно возникла организация, которой не существовало. Но она существовала. И вы тоже. Теперь, если ты хочешь жить, если ты хочешь, чтобы эти стрелы не попали тебе в глаза, или в виски, или куда я пожелаю, ты можешь сказать мне, откуда ты пришел ".


Римо рассмеялся. "Ты проиграл", - сказал он. Он увидел, как его смех задел доктора Гарранда, как скрежет, а затем две заостренные руки взмахнули, и дротики полетели в него по ровной траектории, через восемь футов комнаты, но голова Римо не двигалась. Его глаза, в которые летели дротики, не моргали. Руки Римо мелькнули перед его лицом, и его ладони поймали дротики за кончики, между большим и указательным пальцами; руки приняли на себя удар убийственных гирь, запястья, похожие на пружинные замки, приняли силу и держали коротко, чуть ниже глаз.


Рот Гарранда открылся. Его глаза расширились. Он посмотрел на коробку с дротиками на столе и недовольно протянул руку. Но внезапно его рука оказалась прижатой к столу, когда Римо проткнул ее одним из дротиков. "Большой палец правой руки", - сказал Римо. Он все еще держал другой дротик в правой руке.


Впервые за многие годы Гарранд стал физическим. Он оторвал руку от дротика, разрывая плоть, и неуклюже двинулся к Римо. И впервые за многие годы он почувствовал, как его ноги поднялись высоко над ним, над его головой, и он очутился на рассеянном освещении, затем на стенах, а затем его голова уткнулась в ковер с белым медведем, и между его босыми ногами было это высокомерное белое лицо, а Лоуренс Гарранд был перевернут, его голова болезненно вдавливалась в ковер. Он едва видел, как мужчина двигался. И ему становилось трудно дышать.


"Хорошо, дорогой", - сказало ухмыляющееся лицо между его ног. "Где аукцион?"


Гарранд вдохнул и попытался выдохнуть. Это становилось все труднее. Кровь прилила к его голове, а шоколадная кожа приобрела насыщенный кровью пурпурный цвет. Он пытался выдохнуть. Его грудь вдавилась в подбородок. Прядь шерсти белого медведя попала ему в глаз и обожгла.


"Где аукцион?" это белое лицо настаивало, затем начало давить на ноги Гаррана, втягивая их в поясницу, и Гарранд, наконец, выпалил: "Villebrook Equity Associates. НЬЮ-ЙОРК. Завтра". Он был измотан от усилий.


"Ладно, милая", - сказал Римо. "Пора прощаться".


"Вы не можете убить меня", - настаивал Гарранд. "Я главный специалист по утилизации атомных отходов. Я заслуживаю того, чтобы жить".


"Конечно. Как и Кловис Портер. Генерал Дорфвилл. Многие другие".


"Тогда звони в полицию", - выдохнул Гарранд. "Ты не можешь убить меня. Если бы я был белым, ты бы меня не убивал".


"Я бы убил тебя в любом цвете, милая". Римо посмотрел вниз, на мокрое коричневое тело Гарранда, и его глаза встретились с глазами ведущего мирового специалиста по утилизации атомных отходов. Правой рукой Римо протянул оставшийся дротик к лицу Гарранда. "Внешняя яремная вена", - крикнул он, затем бросил дротик. Лезвие вонзилось в плоть рядом с горлом Гарранда, и тонкая пурпурная струйка крови хлынула фонтаном из его шеи, когда кровяное давление на мгновение снизилось из-за проколотой вены. Римо тяжело опустил Гарранда на пол. Прежде чем Римо навсегда перестал дышать, Гарранд успел выдохнуть что-то приглушенное жировыми складками на щеках и подбородке. Позже Римо думал, что то, что он сказал, было "Я знал, что это не сработает. Вы, люди ..."


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Когда Римо вернулся в свою комнату, Чиун неподвижно сидел в позе лотоса, уставившись в телевизор.


Римо открыл рот, чтобы заговорить, но Чиун поднял руку, призывая к тишине.


Всего несколько секунд спустя, когда органная музыка звучала все громче и громче, Чиун наклонился вперед и выключил телевизор.


"Добрый день, папочка", - сказал Римо. "У тебя был приятный день?"


"Относительно, сын мой, хотя я должна признать, что устала говорить этой испорченной массе женственности, что она действительно любима. А ты?"


"Очень продуктивно. Мы должны уходить сейчас".


"Наша работа закончена?" Спросил Чиун.


"Наша работа здесь закончена. У нас есть другие задачи, которые нужно выполнить в другом месте".


"Я буду готов уйти через несколько минут", - сказал Чиун.


Он был, и Римо понял, что его нехарактерная поспешность была вызвана желанием вернуться в их номер в вашингтонском отеле и вернуть свой телевизионный магнитофон, чтобы записать передачи, которых ему теперь не хватало.


Но они остановились в отеле только для того, чтобы оплатить счет и чтобы Римо сунул белл капитану 100 долларов, чтобы тот отправил их багаж по несуществующему адресу в Эйвон-бай-зе-Си на побережье Джерси. А затем они вернулись в своем арендованном кабриолете по пути в аэропорт Даллеса под Вашингтоном.


Чиун всю дорогу ворчал по поводу идиотизма оставлять совершенно исправный видеомагнитофон и, наконец, добился от Римо обещания, что он сможет купить другой в Нью-Йорке той же ночью.


И позже тем же вечером, после того как они зарегистрировались в отеле в центре Манхэттена, Чиун настоял, чтобы Римо дал ему 500 долларов, чтобы он мог купить один, что он и сделал, вместе с пятью новыми мантиями, карманным ножом и свистком. Последние два были направлены на то, чтобы защитить себя на криминальных улицах Нью-Йорка, объяснил он.


На следующее утро они оба встали рано, и Чиун поработал с Римо над его балансом и ритмом, расставляя по полу ряды стаканов для питья и заставляя Римо бегать по ним босиком со все возрастающей скоростью.


Римо чувствовал себя хорошо. Он чувствовал вкус окончания этого задания. Приняв душ и побрившись, он оделся, неохотно надев галстук в горошек, который захватил с собой. Если он собирался принять участие в торгах за Америку, он должен выглядеть соответственно, сказал он своему отражению в зеркале. Он застегнул свой новый двубортный темно-синий костюм.


Перед уходом он доверил списки Литии Форрестер Чиуну, сказав ему: "Пока не получишь от меня вестей, храни их ценой своей жизни".


Чиун был погружен в свою утреннюю медитацию и только хмыкнул, но это означало, что он понял. Списки лежали на полу перед Чиуном, куда Римо положил их, когда Римо выходил из их комнаты.


В мужском магазине рядом с вестибюлем Римо купил консервативный галстук в полоску, а другой выбросил в ведро для пепла возле стойки.


Он нашел в телефонной книге адрес и номер "Виллебрук Эквити Ассошиэйтс", затем набрал номер.


Ответил женский голос, и Римо сказал ей, что он инвестор, который хочет, чтобы кто-нибудь предложил ему налоговое убежище. Не мог бы он записаться на прием прямо сейчас?


"Боюсь, не сегодня, сэр. Наши офисы будут закрыты с полудня до трех часов дня. Я мог бы назначить вам встречу на завтра".


"Это странный способ ведения бизнеса", - сказал Римо.


"Ну, честно говоря, сэр, здание немного обветшало, и у нас работает дезинсектор".


"И там вообще никого не будет?" Спросил Римо.


"Только мистер Богести, наш казначей и основатель. Но он будет присматривать за дезинсектором. Он не сможет никого видеть".


"Хорошо", - сказал Римо. "Спасибо. Я позвоню завтра".


Он повесил трубку. На этом все. Сразу после полудня, когда все работники покинут офис, состоятся торги. Он надеялся, что у них найдется место еще для одного.


Римо находился в холле восьмого этажа перед офисом Villebrook Equity Associates вскоре после полудня, когда из стеклянных дверей высыпала дюжина работников, обрадованных перспективой трехчасового обеда, оплаченного компанией.


Позади них молодой мужчина спортивного вида с длинными черными волосами бросил вопросительный взгляд на Римо, затем закрыл и запер дверь изнутри.


Толпа рабочих спустилась на лифте вниз, но Римо задержался у двери лифта, как будто ожидая пустой вагон. Через несколько минут он услышал, как в конце коридора зазвонил телефон. Звонок резко прекратился, а затем, не более чем через 60 секунд, открылась другая дверь дальше по коридору, и восемь человек направились по коридору к Римо. Он нетерпеливо нажал на кнопку лифта, но взглянул на проходивших мимо мужчин. Это было похоже на совещание Организации Объединенных Наций, подумал Римо, мужчины почти несли на лицах флаги своих родных стран. Интересно, Римо, он выглядел таким же американцем, как они выглядели иностранцами?


Мужчины прошли мимо главного входа в "Виллебрук Эквити Ассошиэйтс" и вошли во вторую дверь, которая была не заперта. Римо услышал, как она со щелчком закрылась за ними.


Лифт снова остановился, но Римо покачал головой, глядя на пожилую женщину, которая спускалась в нем. "Я собираюсь дождаться свободного места, чтобы занять его", - любезно сказал он и пнул ногой мимо электрического глаза, чтобы активировать дверь, которая тихо закрылась за смущенной пожилой леди.


Римо подождал почти пять минут, а затем подошел к двери, в которую вошли мужчины. Он прижался ухом к двери, но смог расслышать лишь слабое приглушенное жужжание голосов. Они, должно быть, в другом кабинете за этим, подумал он. Римо тихонько проверил ручку. Дверь была заперта.


Он вернулся к двойной стеклянной двери с надписью Villebrook Equity Associates и монеткой из кармана легонько постучал по стеклу. Он был уверен, что мистер Богест будет охранять входную дверь.


Он постучал еще раз, очень тихо, а затем дверь, запертая на цепочку, слегка приоткрылась, и молодой человек, которого он видел раньше, выглянул наружу


"Мистер Богест?" - Спросил Римо.


"Да?"


"Я уничтожитель", - сказал Римо. Он просунул левую руку в дверной проем и схватил адамово яблоко Богести пальцами. Правой рукой он тихо снял цепочку с двери и шагнул внутрь.


Он запер за собой дверь и, все еще держа Богеста за трахею, толкнул его обратно в кожаное секретарское кресло.


Он наклонился и прошептал ему. "Ты любишь своих детей?"


Богест кивнул.


"Не больше, чем я", - сказал Рейно. "Было бы жаль, если бы им пришлось расти без отца. Так почему бы тебе просто не посидеть здесь и не подумать о них?" Правой рукой он надавил на вену за ухом Богесте, и вскоре кровь отхлынула от лица Богесте, и он потерял сознание.


Римо знал, что он будет в порядке по крайней мере минут двадцать. Достаточно долго, чтобы закончить свои дела.


Римо прислушался к своим ушам. Он прошел мимо ряда секретарских столов, затем прямо в коридор, который вел в два небольших частных кабинета. В конце коридора дверь была приоткрыта, и изнутри пробивался свет. Римо тихо подошел к двери и прислушался к голосам внутри.


Культурный голос, европейский, но не британский, заговорил по-английски. "Теперь вы, джентльмены, все знаете правила и соглашаетесь с ними. Сейчас я получу ваши запечатанные заявки и вскрою их в другой комнате. Я вернусь, чтобы объявить победителя торгов. Остальные могут уехать и на следующей неделе забрать добросовестные депозиты своей страны в моем офисе в Цюрихе. Я договорюсь с победителем торгов о том, чтобы он поговорил с моим доверителем и передал золото и информацию. Это ясно?"


За столом раздался разноязычный гул согласия. Да, ja, да, да, si.


"Могу я взять ваши конверты, пожалуйста?" - снова произнес первый голос.


Римо услышал шелест бумаг, а затем по полу заскользил стул. "Теперь я пойду внутрь, чтобы просмотреть заявки".


"Выберите минутку, мистер Рентцель", - раздался гортанный голос. "Откуда мы знаем, что вы сообщите правду? Не могли бы вы назвать нам сумму успешной ставки?"


"Чтобы сначала ответить на ваш второй вопрос, нет, я не буду объявлять сумму выигранной заявки, поскольку ее повышение будет вопросом деликатности для соответствующей страны. Знание суммы может помешать этим усилиям. И в ответ на ваш первый вопрос, не было бы глупо приглашать всех сюда на торги, если бы мы уже заранее договорились продать его в одну конкретную страну? Наконец, сэр, я мог бы указать, что Дом Рапфенбергов вовлечен в эти переговоры, и мы ни при каких обстоятельствах не стали бы участвовать в мошенничестве. Есть ли еще какие-либо вопросы?"


Наступила тишина, а затем Римо услышал шаги, направляющиеся к двери, возле которой он стоял. Он тихо метнулся обратно в один из частных кабинетов, выходящих в узкий коридор, готовый схватить мужчину сзади, если потребуется.


Но шаги повернули к кабинету, в котором стоял Римо, и когда мужчина щелкнул выключателем и вошел, Римо тихо закрыл за собой дверь.


Мужчина услышал, как закрылась дверь, и, обернувшись, вздрогнул, увидев стоящего там Римо.


"Кто ты, черт возьми, такой?" - спросил Амадеус Рентцель из Дома Рапфенбергов.


"Я хотел бы занять денег, чтобы купить подержанную машину", - сказал Римо.


"Этот офис закрыт. Убирайся отсюда, пока я не вызвал полицию".


"Что ж, если ты не одолжишь мне денег на машину, я куплю что-нибудь другое. Может быть, правительство. Есть какие-нибудь правительства на продажу?"


Рентцель пожал плечами. "Я не понимаю, о чем ты говоришь".


"Тогда я объясню это яснее. Я пришел предложить цену".


"Из какой страны?" Осторожно спросил Рентцель. "И почему ваша страна не внесла свой вклад добросовестно?"


"Из Соединенных Штатов Америки", - сказал Римо. "Из страны Кловиса Портера, генерала Дорфвилла, Бертона Барретта и адмирала Краста. Моя ставка - их жизни, и мы уже полностью заплатили. Никакой другой депозит не требуется ".


Рентцель мгновение смотрел в глаза Римо. Он встретился взглядом и оценил твердость в них, затем отверг возможность того, что Римо был чудаком или блефующим. Рентцель слишком часто пялился на мужчин через стол, чтобы его можно было одурачить.


Он знал это; все было кончено.


Рентцель воспринял новость как швейцарский банкир. Он слегка откинулся на край стола и провел пальцем по складке на брюках, похожей на лезвие ножа. "Что с моим принципалом?" спросил он. "Человек, которого я представляю".


"Мертв", - сказал Римо.


"Что это был за человек?" Спросил Рентцель. "Я никогда его не видел".


"Он был бешеным псом. Он умер как бешеный пес", - сказал Римо.


"И что будет со мной?"


"У меня нет желания убивать вас, мистер Рентцел", - сказал Римо. "После сегодняшнего дня, я думаю, вам следует вернуться в Швейцарию и провести остаток своей карьеры, занимаясь тем, чем и должны заниматься банкиры: обирая вдов и сирот, присваивая средства из поместий, занимая деньги под 5 процентов, чтобы давать взаймы под 18 процентов".


Рентцель пожал плечами и улыбнулся. "Как вам будет угодно. Должен ли я вернуться и сказать им, что аукцион окончен?"


"Нет", - сказал Римо. "Некоторые удовольствия я оставляю для себя". Внезапно его рука метнулась вперед. Костяшка согнутого большого пальца слегка постучала по виску Рентцеля; швейцарский банкир тяжело откинулся на стол, потеряв сознание.


Римо забрал конверты из рук Рентцеля и вышел из кабинета. Он прошел по коридору, толкнул дверь и вошел в большой конференц-зал, отделанный панелями из орехового дерева.


Семь пар глаз устремились на него, когда он вошел, и когда они увидели, что это не Рентцел, послышался приглушенный гул разговора. Азиат спросил: "Где мистер Рентцел?"


"Он на некоторое время выбыл", - сказал Римо, подходя к месту во главе стола. "Я уполномочен завершить его дело".


Он стоял во главе длинного стола со стеклянной столешницей, встречаясь взглядом по отдельности, один за другим, с мужчинами, сидевшими по бокам стола.


"Прежде чем я объявлю победителя торгов, - сказал он, - я хотел бы сделать несколько замечаний, относящихся к этому аукциону".


Он навалился кулаками на стол, одной рукой все еще держа пачку конвертов, которые он забрал у Рентцеля.


"Было объявлено, что первоначальная ставка будет в золоте", - сказал Римо. "Но выигравший участник торгов предложил больше, чем золото. Он также предложил цену за мужество, кровь и самоотверженность. В мужестве противостоять силам зла; в крови, пролитой, чтобы открыть новую землю; в решимости выстоять и быть верным идеалам свободы для всех людей.


"Джентльмены, победителем торгов являются Соединенные Штаты Америки".


За столом раздались крики протеста и возмущения. Мужчины смотрели на других мужчин. Мужчина, который, должно быть, был русским, потому что никто другой не надел бы такой костюм, встал и ударил кулаком по столу. "Мы удвоим нашу ставку".


"Мы тоже", - сказал азиат. "Все, что угодно, лишь бы контроль над Соединенными Штатами не перешел в руки этих ревизионистских свиней", - сказал он, глядя на русского через стол.


Снова раздался гул сердитых голосов, и Римо остановил его, ударив кулаком по столу. "Торги закрыты, джентльмены, - холодно сказал он, - и все вы проиграли".


Он оглядел каждого по очереди. "Теперь я бы посоветовал вам всем вернуться туда, откуда вы пришли, потому что через пять минут я собираюсь позвонить в Федеральное бюро расследований.


"Если вы все еще будете здесь, когда они прибудут, это может поставить в неловкое положение ваши страны. А когда вы вернетесь домой, скажите своим правительствам, что Соединенные Штаты никогда не будут выставлены на продажу. Если они хотят Соединенные Штаты, они должны прийти с оружием ".


Римо отступил назад и махнул рукой с конвертом в сторону двери. "Уходите сейчас, джентльмены, пока вы еще в состоянии. Я придержу эти заявки, какой бы пользы они ни принесли правительству Соединенных Штатов, а теперь уходите ".


Ворча, но побежденные, они медленно поднялись на ноги и, сердито переговариваясь друг с другом, прошли через дверь и начали покидать офис.


Римо снова сел за стол, глядя на конверты в своих руках. Сколько стоили Соединенные Штаты их врагам? Или их друзьям? Он оторвал уголок от одного из конвертов, затем покачал головой. Еще одна вещь, о которой ему лучше не знать. Смит мог позаботиться об этом.


Звуки стихли, и в офисе Villebrook Equity Associates воцарилась тишина.


Римо встал и вышел в коридор. Проходя мимо небольшого кабинета, он увидел Амадеуса Рентцеля, все еще лежащего на столе. Он скоро придет в себя.


А в приемной зашевелился человек из Виллебрука. Римо улыбнулся. У мужчины были дети. Он был счастлив, что ему не пришлось его убивать.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


Было уже больше двух часов, когда Римо вернулся в свой гостиничный номер. Чиун возился со своим магнитофоном, когда вошел Римо, но Чиун повернулся и тепло поприветствовал его. Бумаги, которые Римо доверил его заботам, все еще лежали на полу, куда Римо их положил.


"К чему вся эта приятность?" - Почему? - подозрительно спросил Римо.


"Сегодня у тебя был взгляд человека с ужасной миссией. Я рад, что ты вернулся целым и невредимым, полным достижений и злобности".


"Мы еще не выбрались из леса", - сказал Римо.


Он поднял трубку, услышал местные гудки оператора и набрал бесплатный номер, по которому из любого места можно было дозвониться до стола Смита.


Трубку сняли после первого звонка.


"Смит".


"Римо. Когда-нибудь я позвоню, а тебя не будет за твоим столом, и я скажу Бюро древностей — или в чьей ты там платежной ведомости — чтобы тебе вычли срок ".


"Оставь болтовню", - сказал Смит. "Что случилось?"


"Аукцион окончен. Мы выиграли".


"Слава Богу". Он сделал паузу, затем спросил: "Были ли какие-нибудь... э-э, личные потери?"


"Нет", - сказал Римо.


"Хорошо", - сказал Смит с облегчением, потому что международного инцидента не будет.


"Минутку", - сказал Римо, затем крикнул: "Чиун, во сколько ты собираешься закончить с этим?"


Чиун сказал: "Три тридцать. У меня возникли проблемы с этим аппаратом".


Римо снова повернулся к телефону. "Чиун будет в вашем офисе в 4:30. На такси. Попросите кого-нибудь встретить его, чтобы заплатить таксисту".


"Отдай ему деньги сам", - сказал Смит. "Бог свидетель, ты получаешь их достаточно".


"Не сработает", - сказал Римо. "Он не будет передавать деньги через эти игровые автоматы. Говорит, что это заставляет его чувствовать себя преступником. Просто найди кого-нибудь, кто заплатит таксисту. Чиун получит списки от нашей подруги. На них стоит посмотреть. Члены кабинета министров, директора департаментов, сенаторы, конгрессмены, помощник президента. О, и специалист по коммуникациям. Держу пари, что именно так мы были скомпрометированы. Я просто надеюсь, что список полон ".


"Как эта штука работала?" - Спросил Смит.


"Наркотики и гипноз. Они сработали, когда услышали определенное слово. С помощью списков и инструкций вы должны быть в состоянии снова усыпить их и привести в нормальное состояние ".


Смит на мгновение задумался, прежде чем ответить. "Да, я полагаю, что так. Хотя я полагаю, что им больше никогда нельзя доверять на деликатных работах. Однако мы не можем просто взять и уволить конгрессменов". Он сделал паузу. "Может быть, они примут предложение объявить о своем уходе".


"В любом случае, ты хочешь поработать над этим", - сказал Римо. "У Чиуна будут списки. У него также будут заявки, которые были поданы сегодня. Они могут на что-нибудь сгодиться".


"Вы говорите, что это было слово, которое послужило спусковым крючком?" Спросил Смит.


"Да", - сказал Римо. "Строчка из той песни". Он боялся этого момента.


"Что это была за песня?"


Римо нервно прочистил горло. "Вы слушаете, доктор Смит?"


"Да, черт возьми, я слушаю".


Римо говорил медленно. "Супер-кали-хрупкая-с-опытом-послушная. Ты забудешь, что я когда-либо существовал. Эксперимент восьмилетней давности провалился, и человек, известный как Римо Уильямс, умер в кресле. Его не существует ".


Последовала долгая пауза. Вернувшись в Фолкрофт, блаженная улыбка осветила лицо Смита. Он начал тихо напевать мелодию в трубку телефона. Затем он сказал:


"Забудь об этом. Ты участвуешь в этом, Римо Уильямс, пока смерть не разлучит нас. Я буду ждать Чиуна со списками".


Он повесил трубку, посмеиваясь.


Руки Римо были влажными, когда он вешал телефонную трубку там, на Манхэттене. Но он еще не закончил.


Он наблюдал, как Чиун возится с вещами, пока последняя проблема дня не была отложена в последнем из его телевизионных шоу. Римо поднял списки с пола и вместе с конвертами с заявками сунул их в большой конверт из плотной бумаги, который нашел в шкафу гостиничного номера.


Затем он спустился с Чиуном вниз и вызвал два такси. Помогая Чиуну сесть в первое такси, он сказал ему: "Помни, Чиун, не отдавай это никому, кроме Смита. Я скоро свяжусь с тобой в Фолкрофте ".


"В моем возрасте мне что, теперь читать лекцию об осторожности?" Спросил Чиун.


Римо проигнорировал его и перегнулся через переднее сиденье такси. "Поездка в Рай, Нью-Йорк. Санаторий Фолкрофт". Римо вспомнил привычки Смита и вытащил из кармана пачку банкнот. Он бросил двадцатку водителю. "Вот тебе чаевые авансом. А теперь не ходи разговаривать со стариком. Не выводи его из себя. И веди машину осторожно, иначе ты никогда не услышишь конца этому ".


"Попался, мистер", - сказал таксист, засовывая двадцатку в карман и отъезжая от тротуара с визгом шин.


Римо сел во второе такси. "Аэропорт Кеннеди", - сказал он.


Во время долгой каменистой поездки в дневном потоке машин Римо изо всех сил старался не думать. Он старался не думать о том, как ему стало легче дышать, когда он увидел, что Смит не был скомпрометирован. Римо изо всех сил старался не думать в самолете до Вашингтона. Он старался не думать о скомпрометированных людях, которых могли перевести, поставить на работу, где у них не было бы реального шанса когда-либо снова разоблачить Америку своей слабостью. И в такси из вашингтонского аэропорта он пытался не думать о последнем кусочке головоломки. Возможность того, что список Литии был неполным; что был еще один человек, и этого человека нельзя было перевести, если бы он был скомпрометирован. Он старался не думать о том, что могло бы произойти, если бы этот человек упомянул о существовании Кюре, или если бы этот человек сбросил карты, когда фишки упали.


Он все еще изо всех сил пытался не думать об этом, когда водитель такси прервал его.


"Вот ты где, Мак. Тысяча шестьсот Пенсильвания-авеню". Таксист посмотрел в окно на большое белое здание за металлической оградой. "У этого парня там чертовски хорошая работа. Я надеюсь, он знает, что делает ".


"Ему тоже лучше надеяться", - сказал Римо, давая водителю двадцатку и выходя на тротуар, не дожидаясь сдачи. Ранним вечером в Вашингтоне пахло свежестью, а Белый дом выглядел внушительно. Римо заметил охранников у главных ворот и улыбнулся.


Смит лично встретил такси Чиуна, когда оно подкатило к закрытым воротам Фолкрофта, Он помог Чиуну выйти из такси. Чиун прижимал к груди конверт с бумагами. "Сколько?" - Спросил Смит у таксиста.


"Тысяча девятьсот семьдесят пятый", - сказал водитель. Смит достал из бумажника двадцатку, потер ее между пальцами, чтобы убедиться, что две не слиплись, и протянул через окно. "Сдачу оставь себе", - сказал он. Он повернулся к Чиуну, как только такси тронулось с места. "Где Римо?"


"Он сказал, что у него есть другие дела, и он либо примет тебя, либо нет", - сказал Чиун.


Смит вошел внутрь вместе с Чиуном, который оставил его у главного здания на вечерней прогулке. Смит взял конверт из плотной бумаги и вернулся в свой кабинет в задней части здания, откуда открывался вид на саунд.


Он поджал губы, читая имена и заметки, которые Римо взял у доктора Форрестера. Это был срез американского правительства, так что с каждым нужно было разбираться индивидуально. Смит потратил несколько часов на изучение имен и разработку сложной, подробной программы вывода всех мужчин из их постгипнотического состояния. Это было бы деликатно. Ему понадобилась бы помощь Президента.


Рука Смита потянулась к телефону, когда тот резко зазвонил. Он поднес трубку к уху.


"Смит".


Знакомый голос резко затрещал в трубке. "Я думал, ты сказал мне сегодня днем, что все снова в порядке".


"Я сделал".


"Что ж, они проникли. Они прошли мимо моей службы безопасности. Они прямо здесь, в Белом доме".


Смит наклонился вперед в своем кресле. "Минутку, господинПрезидент. Пожалуйста, расскажите мне точно, что произошло".


"Я шел по коридору перед своей спальней. И тут этот зловещего вида мужчина выскочил из-за занавески и встал у меня на пути".


"Что он сделал, сэр?"


"Он ничего не делал. Он просто стоял там".


"Он что-нибудь сказал?" Спросил Смит.


"Да, он это сделал. Какая-то чушь. Сверхразвитый или что-то в этом роде".


"Что ты сделал?" Спросил Смит.


"Я сказал ему, послушай, парень, тебе лучше убраться отсюда, или я позвоню в секретную службу. И он ушел".


"Тогда что ты сделал?"


"Я, конечно, позвонил в Секретную службу. Но они не смогли его найти. Он исчез. Доктор, как вы думаете, стоит ли вам назначить этого человека сюда, пока не закончится вся эта история с продажей нашего правительства?"


"Все закончено, - натянуто сказал Смит, - как я и советовал вам сегодня днем. И этот человек был там".


"Ты имеешь в виду...?"


"Да".


"Что он делал?"


"Он гарантировал свободу нашей нации, господин президент. Завтра я буду в Вашингтоне и полностью объясню вам это".


"Я бы хотел, чтобы кто-нибудь это сделал", - сказал президент, затем добавил: "Так это был он, да? Он не выглядел таким крутым".


***********************************************


* Название : #007 : БЮСТ ПРОФСОЮЗА *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Что они собирались сделать, убить его?


Джимми Маккуэйд измотал свою монтажную бригаду на пределе возможностей, и он не собирался работать с ними больше ни часа, даже если окружной надзиратель встанет на колени и будет умолять, даже если президент Международной организации работников связи пригрозит выгнать его из профсоюза, даже если они увеличат двойную сверхурочную работу до тройной, как на прошлой неделе, во время Пасхи.


Его команда засыпала на работе. За полчаса до этого один из его старших линейных, работавших снаружи, допустил ошибку, о которой новичок и не подумал бы, и теперь старик, собиравший одно из соединений WATS lines, потерял сознание.


"Ладно. Все уволены с работы", - сказал Джимми Маккуэйд, управляющий цехом 283 местных работников международных коммуникаций, Чикаго, штат Иллинойс.


"Идите домой и спите. Я не хочу никого из вас видеть в течение двух дней. Эта оплата сверхурочных не принесет мертвецам никакой пользы".


Подняли головы. Один молодой человек продолжал работать, стоя на коленях.


"Мы едем домой. Мы собираемся отдохнуть. Кто-нибудь, встряхните ребенка", - сказал Джимми Маккуэйд.


Седовласый рабочий с телефонными проводами, обвитыми вокруг шеи, как леи, похлопал юношу по спине.


"Мы собираемся отдохнуть".


Молодой человек поднял ошеломленный взгляд.


"Да. Отдыхай, Красавица, детка. Я забыл, на что это похоже".


Он свернулся калачиком на своем монтажном ящике рядом с кобурой для инструментов и блаженно захрапел.


"Оставьте его. Никто не собирается его будить", - сказал Джимми Маккуэйд.


"Самое время", - сказал монтажник, бросив инструменты к ногам и пробираясь по уложенным балкам и мешкам с бетоном к ведру, которое мужчины использовали для справления нужд.


Водопровод был установлен, но так быстро и таким небольшим количеством людей, что туалеты не работали. Часть штукатурки осыпалась, и ей был всего день от роду.


Администрация привлекла плотников, чтобы отремонтировать его, установив гипсокартон. Штукатуры не возражали. Джимми Маккуэйд знал, что некоторые из мужчин возражали против местного президента Профсоюза штукатуров. Все, что они получили, - это маленькие конвертики, в которых им платили за то время, пока они не будут работать. Как наборщики в газетах, когда рекламодатели приносили заранее настроенные объявления.


Разница заключалась в том, что в контрактах штукатуров ничего не предусматривало такой оплаты. Но это были штукатуры. Джимми Маккуэйд был специалистом по коммуникациям, он проработал на своей работе двадцать четыре года и был хорошим монтажником, хорошим руководителем и хорошим членом профсоюза. Руководителей редко назначали стюардами. Но люди настолько доверяли Джимми Маккуэйду, что настояли на изменении правила 283 Местного закона, позволяющего ему занимать оба поста.


Поправка была принята единогласно. Ему пришлось быстро покинуть здание профсоюза, потому что он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он плачет. Это была хорошая работа, пока не появилось это здание.


Он знал, что все вовлеченные профсоюзы втайне жаловались на это. Что было странно, потому что на эту работу поступало больше денег, чем кто-либо мог вспомнить. Некоторые электрики покупали вторые дома только на этой работе. Это было сверхурочно. Какой-то богатый псих решил, что десятиэтажное здание вырастет за два месяца. С нуля.


И если это было недостаточно странно, то нужной им телефонной системы вполне хватило бы для штаба стратегического авиационного командования. Джимми знал пару человек, которые работали над этим. Их проверяли так, как будто они собирались лично получить чертежи водородной бомбы.


Джимми Маккуэйда проверяли на эту работу. Это должно было его насторожить. Он должен был знать, что произойдет что-то странное, что, возможно, он окажется не управляющим цехом или начальником бригады, а надсмотрщиком над рабами, работающими по шестнадцать часов в сутки без перерыва в течение двух недель, чтобы выполнить приказ районного надзирателя:


"Нас не волнует, что еще не готово. Им нужны телефоны. И они собираются их получить. Телефоны должны быть установлены и работать к 17 апреля. Мне все равно, какие у вас расходы, какие задержки. 17 апреля".


Это было руководство. От руководства можно было ожидать подобной возбудимости. Что было удивительно, так это то, что профсоюз был хуже. Это началось во время показа.


Джимми Маккуэйд не знал, что это был показ. Он был приглашен самим международным вице-президентом в штаб-квартиру профсоюза в Вашингтоне. Профсоюз хотел наверстать упущенное. Сначала он думал, что его назначат на какой-нибудь национальный пост в лейбористской партии.


"Полагаю, вы хотите знать, почему я пригласил вас сюда", - сказал международный вице-президент. Он сидел за столом, удивительно похожим на тот, которым пользовался вице-президент телефонной компании. Хотя здесь окно открывалось на монумент Вашингтона вместо озера Мичиган.


"Нет", - сказал Джимми, улыбаясь. "Я думал, мы будем играть в пинокль до лета, а потом, может быть, до осени поиграем в гольф".


"Хе, хе, хе", - засмеялся вице-президент. Его веселье звучало не так, как будто оно было искренним. "Маккуэйд. Насколько вы хороший член профсоюза?"


"Я управляющий магазином".


"Я имею в виду, насколько хорош?"


"Хорошо".


"Вы любите свой профсоюз?"


"Да. Думаю, да".


"Ты так думаешь. Если бы был выбор между профсоюзом или тюрьмой, ты бы сел в тюрьму? Подумай об этом ".


"Вы имеете в виду, если бы кто-то пытался разрушить профсоюз?"


"Правильно".


Джимми Маккуэйд на мгновение задумался. "Да", - сказал он. "Я бы сел в тюрьму".


"Вы думаете, что дела профсоюза - это дело кого-то еще?"


"Ну, нет, если мы не делаем ничего противозаконного".


"Я говорю о предоставлении информации о бизнесе профсоюза людям за пределами профсоюза".


"Черт возьми, нет!"


"Даже если они что-то вроде копов?"


"Да. Даже если они что-то вроде копов".


"Ты хороший член профсоюза. У тебя хороший послужной список в профсоюзе и хорошая трудовая книжка. Начинается работа, которая важна для всех хороших членов профсоюза. Я не могу сказать вам почему, но это важно. И мы не хотим повсюду это рекламировать ".


Джимми Маккуэйд кивнул.


"Я хочу, чтобы вы отобрали команду из пятнадцати человек из хороших членов профсоюза, хороших работников, которые умеют держать язык за зубами. Для этой работы потребовалось бы более пятнадцати человек, но это минимум, абсолютный минимум для выполнения этой работы в срок. Мы не хотим использовать больше людей, чем необходимо. Если бы у нас было время, я бы сделал это чертово дело сам. Но у нас нет времени. Помните. Мужчины, которые могут работать и молчать. Будет много сверхурочных ". Вице-президент полез в свой большой письменный стол и достал два конверта. Он протянул тот, что потолще. "Это для вас. Я считаю хорошей политикой никогда не позволять никому другому знать, что я готовлю. Вам будет полезно следовать ей. На этой работе может быть большое давление, и то, что вначале может быть небольшим трением, позже становится большим. Это меньшее трение предназначено для мужчин. Не вынимайте его из конверта у них на глазах. Индивидуально, лично сбоку ".


Вице-президент вручил Джимми Маккуэйду конверт поменьше.


"Мне потребуется около двух недель, чтобы набрать подходящую команду", - сказал Джимми Маккуэйд.


Вице-президент посмотрел на часы. "Мы доставили вас к вылету из Даллеса через сорок минут. Может быть, вы сможете сделать несколько телефонных звонков из аэропорта. Вы также можете сделать несколько из самолета".


"Вы не можете позвонить из самолета, коммерческого лайнера".


"Это должно быть твоей самой большой заботой. Поверь мне, на этом рейсе пилот даст тебе все, что ты захочешь. Возьми также стюардессу, если это тебя не утомит. Ты начнешь сегодня вечером. Это небольшой пригород за пределами Чикаго. Улица Нуик. Вот и все. Забавное название. Это новая улица, названная строителями. На самом деле сейчас это просто подъездная дорога. Из-за бульдозеров и прочего."


Вице-президент поднялся, чтобы пожать Джимми Маккуэйду руку.


"Удачи. Мы рассчитываем на тебя. И когда ты закончишь, там будет больше, чем просто этот конверт. Что, черт возьми, ты делаешь с этими конвертами?"


Джимми озадаченно посмотрел на конверты.


"Не выходи отсюда, держа их в руке. Положи их в карман".


"О, да", - сказал Джимми Маккуэйд. "Послушайте, я работаю в другом здании, и компания ..."


"Дело решенное. Дело решенное. Убирайся отсюда. Ты опоздаешь на свой самолет".


Джимми Маккуэйд вскрыл конверты в такси, везущем его в аэропорт. Там было 3500 долларов для него и 1500 долларов для мужчин. Он решил поменять конверты и отдать мужчинам 3500 долларов, оставив 1500 долларов себе. Это решение колебалось всю дорогу до аэропорта, опускаясь на мужской стороне, поднимаясь на его, пока он не вернулся к первоначальному сплиту.


Он сел в первый класс и заказал выпивку. Он не собирался просить стюардессу разрешить ему позвонить из самолета. Его вопрос прозвучал бы как идиотский.


Наполовину доедая рожь с имбирем, пилот пошел по проходу.


"Маккуэйд?"


"Да".


"Какого черта ты здесь сидишь? Мы подключились к наземному телефону".


"О. Да", - сказал Джимми Маккуэйд. "Я просто хотел допить свой напиток".


"Ты тратишь впустую целое состояние времени. Возьми выпивку с собой".


"В кабину пилотов?"


"Да. Давай. Подожди. Ты прав".


"Я так и думал. Правила Федерального управления по аэронавтике".


"Это принесет стюардесса. Нет смысла тревожить пассажиров".


Когда удивленная телефонная бригада добралась до улицы Нуич в два часа ночи, они обнаружили только стальные балки и людей, работающих при свете прожекторов.


Джимми Маккуэйд искал строителя. Он нашел его поглощающим кофе и орущим на крановщика.


"Я не вижу гребаной крыши. Как, черт возьми, я собираюсь это исправить?" заорал оператор.


"У нас там будет наводнение. У нас будет наводнение", - крикнул в ответ строитель. Он повернулся к Джимми Маккуэйду.


"Да. Чего ты хочешь?"


"Мы - установщики телефонов. Похоже, мы пришли на четыре месяца раньше".


"Нет. Ты опоздал".


"Где вы хотите провести межофисные линии, в цементе?"


"Ну, теперь делай, что можешь. У тебя есть планы. Ты мог бы протягивать наружную проволоку".


"Большинство моих людей внутри".


"Так поработай с ними снаружи. Что в этом такого?"


"Ты не слишком много знаешь о телефонах, не так ли?"


"Я знаю, что они будут работать к 17 апреля, вот что я знаю".


Это была первая жалоба. Президент местного отделения сказал, что это не его дело. Позвоните вице-президенту. Вице-президент сказал Джимми Маккуэйду, что он не получил денег, потому что это была легкая работа.


Две недели спустя один из сотрудников пригрозил уволиться. Джимми Маккуэйду из Вашингтона пришло еще больше денег. Когда другие монтажники узнали об этом эпизоде, все они пригрозили уволиться. Они все получили больше денег.


Затем один из мужчин действительно уволился. Джимми Маккуэйд побежал за ним по Нуич-стрит, теперь заасфальтированной до магистрали шириной в три полосы. Мужчина не стал слушать. Джимми Маккуэйд позвонил вице-президенту профсоюза и спросил, может ли он нанять еще одного человека в команду.


"Как его звали?" - спросил вице-президент.


"Джонни Делано", - сказал Джимми Маккуэйд. Но он не нашел другого человека. И тот, кто бросил работу, не вернулся.


И когда обходчик совершил ошибку новичка и монтажник потерял сознание, Джимми Маккуэйд был сыт по горло. Хватит.


Парень спал на своем ящике с инструментами, а все остальные загрузились в новые лифты, которые, как они надеялись, заработают на этот раз. Джимми Маккуэйд отправился туда со своими людьми.


Он пошел домой к своей жене, которая не знала его тела с тех пор, как он начал работать. Она страстно обняла его, отправила детей спать и раздела его. Она очень тщательно приняла душ и воспользовалась особыми духами, которые он любил.


Когда она вошла в спальню, ее муж крепко спал. Неважно. Она знала, что его разбудит. Она прикусила его ухо и провела рукой по животу до пупка.


Все, что она получила, это храп.


Итак, миссис Маккуэйд случайно пролила стакан воды на лицо своего мужа. Он спал с мокрым лицом. В 3 часа ночи раздался стук в дверь. Миссис Маккуэйд подтолкнула мужа локтем, чтобы он ответил. Он продолжал спать.


Она надела халат и, бормоча проклятия в адрес работы своего мужа, открыла дверь.


"ФБР", - сказал один из двух мужчин, протягивая удостоверение. "Можем мы поговорить с вашим мужем? Нам ужасно жаль беспокоить вас в такой час. Но это срочно".


"Я не могу его разбудить", - сказала миссис Маккуэйд.


"Это срочно", - сказал представитель пары.


"Да, ну, много срочных дел. Я не говорил, что не буду его будить, я сказал, что не могу".


"Что-то не так?"


"Он смертельно устал. Он работал без по-настоящему хорошего сна почти два месяца".


"Мы хотели бы поговорить с ним об этом".


Миссис Маккуэйд оглядела улицу, чтобы убедиться, что за ней не наблюдают соседи, и, заверив, что в 3 часа ночи это крайне маловероятно, пригласила двух агентов в дом.


"Он не проснется", - сказала миссис Маккуэйд, ведя их в спальню. Они ждали у двери спальни.


"Он не проснется", - снова сказала она и потрясла мужа за плечо.


"Что?" - спросил Джимми Маккуэйд, открывая глаза.


"Ради этого он просыпается", - сказала миссис Маккуэйд.


"Это ФБР. Они хотят поговорить с тобой о сверхурочных".


"Скажите им, чтобы они делали всю возможную работу снаружи, если внутри еще не готово".


"ФБР".


"Что ж, спроси кого-нибудь из мужчин постарше. Сделай, что можешь. Мы можем заказать любые специальные детали, которые нам понадобятся".


"ФБР пришло, чтобы засадить тебя в тюрьму до конца твоей жизни".


"Да. Хорошо. Сделай это ", - сказал Джимми Маккуэйд и ушел в свой уютный темный мир.


"Смотрите", - сказала миссис Маккуэйд со странным чувством облегчения.


"Не могли бы вы потрясти его еще раз?" - спросил представитель пары.


Миссис Маккуэйд схватила ближайшую часть своего мужа и сжала.


"Да. ОК. Возвращаемся к работе", - сказал Джимми Маккуэйд, вскакивая с кровати. Он огляделся, увидел двух мужчин без инструментов в руках и, не найдя в комнате ничего, что требовало бы подключения, внезапно понял, что находится не на строительной площадке.


"Домой. Да. Привет, милая. Что здесь делают эти мужчины?"


"Мы из ФБР, мистер Маккуэйд, мы хотели бы поговорить с вами".


"О", - сказал Джимми Маккуэйд. "Что ж. Хорошо".


Его жена сварила большую чашку кофе. Они разговаривали на кухне.


"На твоей новой работе происходят довольно интересные вещи, не так ли?"


"Это работа", - сказал Джимми Маккуэйд.


"Мы считаем, что это больше, чем просто работа. И нам нужна ваша помощь".


"Послушайте. Я добропорядочный гражданин, но я еще и член профсоюза".


"Был ли Джонни Делано тоже членом профсоюза?"


"Да".


"Был ли он хорошим профсоюзным деятелем".


"Да".


"Был ли он хорошим членом профсоюза, когда уволился?"


"Да. Он не смог этого вынести и ушел с работы. Но он хороший профсоюзный деятель ".


Представитель пары кивнул и положил глянцевую фотографию в натуральную величину на белый пластик кухонного стола.


Джимми Маккуэйд посмотрел на это.


"Итак. У вас есть фотография кучи грязи".


"Кучку зовут Джонни Делано", - сказал человек из ФБР.


Джимми Маккуэйд присмотрелся внимательнее. "О, нет", - простонал Джимми Маккуэйд.


"Они смогли опознать его, потому что остался палец. Все зубы были раздроблены. Часто мы можем опознать кого-то по мостовидному протезу. Но зубы Джонни Делано были раздроблены. Тело было растворено и раздавлено одновременно. Полицейская лаборатория до сих пор не может этого выяснить. Мы тоже не можем. Мы не знаем, что с ним произошло. Один палец остался нетронутым. Вы видите эту штуку, выступающую из кучи. Похоже на шишку ".


"Хорошо. Хорошо. Хорошо. Остановка. Я уловил общий настрой. Чего ты хочешь? И положи эту фотографию обратно в карман ".


"Я хотел бы подчеркнуть, что мы не занимаемся разгромом профсоюза. Просто ваш профсоюз предоставляет нечто такое, что может навредить вашим членам. Мы также не занимаемся профсоюзным бизнесом. Но у нас есть доказательства, и мы подозреваем, что ваш профсоюз и другие профсоюзы, в частности Международное братство водителей, Ассоциация пилотов авиакомпаний, Братство железнодорожников и Международная ассоциация стивидоров, планируют нанести вред этой стране таким образом, чтобы ни нация, ни профсоюзное движение не выжили ".


"Я никогда не хотел навредить стране", - честно признался Джимми Маккуэйд.


И два агента допрашивали его до рассвета. Они получили его согласие назначить на работу еще двух человек. Сами.


"Это будет опасно", - сказал Джимми Маккуэйд.


"Да. Мы думаем, что это вполне может быть".


"Хорошо. Я никогда не хотел никому навредить, я всегда думал, что юнионизм защищает рабочего человека ".


"Мы тоже так думаем. Это что-то другое".


"Мы возвращаемся завтра".


"Сегодня ты возвращаешься".


"Мои люди разбиты".


"Форсировать будем не мы. Вы можете связаться с нами по этому номеру, и мы будем готовы, когда вы соберете свою команду. Не забудьте исключить двух ваших обычных людей ".


Агенты были правы. Вскоре после десяти утра к нему в дверь постучался вице-президент Международной организации работников связи.


"Что, черт возьми, ты делаешь, дикий скакун, ты, сукин сын!"


"Дикие игры? Мои люди умирали на ногах".


"Значит, они мягкие. Они придадут форму".


"Они вышли из формы на этой работе".


"Что ж, отправляй их обратно, черт возьми, если знаешь, что для тебя лучше".


И Джимми Маккуэйд отправил своих людей ко всем чертям обратно, все это время зная, что имел в виду вице-президент. Только в этой команде было двое мужчин, которые, казалось, часто прогуливались по зданию вместе.


А в их ящике с инструментами лежала 35-миллиметровая камера с телеобъективом. Дневная работа прошла достаточно хорошо, учитывая, что Джимми Маккуэйд был застенчивым мужчиной. В двенадцать часов Джимми Маккуэйд разделил группу на две смены, попросив одну вернуться через восемь часов, а другую продолжить работу. Двое мужчин, которые много прогуливались и разговаривали с другими рабочими, были в первой группе.


Последний раз, когда он их видел, они заходили в лифт.


Как раз перед тем, как он собирался рано утром уйти на свои восемь часов, строитель зашел на его этаж.


"Пойдем со мной", - сказал он.


Они поднялись на закрытом лифте, которым рабочим не разрешалось пользоваться. Строитель нажал комбинацию этажей, и Джимми Маккуэйд поинтересовался, кто еще будет заходить в лифт на этажах, вызываемых кнопками. Но лифт не остановился. Он продолжал спускаться вниз, минуя подвал, на добрых три этажа. И Джимми Маккуэйд испугался.


"Эй. Послушай. Я выполню работу. Тебе не нужно беспокоиться о том, что работа будет выполнена ".


"Хорошо, Маккуэйд. Я знаю, что ты так и сделаешь".


"Потому что я хороший работник. Лучший начальник бригады во всей телефонной системе".


"Я знаю это, Маккуэйд. Вот почему тебя выбрали".


Джимми Маккуэйд облегченно улыбнулся. Дверь лифта открылась в большую комнату высотой в два этажа с картами Америки, растянутыми во всю стену, размером с футбольное поле, Америка со Скалистыми горами, выступающими перпендикулярно из стены, как горбатый аллигатор.


"Вау", - сказал Джимми.


"Довольно мило", - сказал строитель.


"Да", - сказал Джимми. "Но кое-что меня озадачивает".


"Спрашивайте, - сказал строитель.


Джимми указал на нижнюю часть карты и табличку автоматической длины с медными буквами высотой со стол.


"Я никогда не слышал о Международной ассоциации транспорта".


"Это профсоюз".


"Я никогда не слышал об этом профсоюзе".


"Он не будет существовать до 17 апреля. Это будет самый большой профсоюз в мире".


"Я бы хотел на это посмотреть".


"Ну, это будет небольшой проблемой. Видишь ли, Маккуэйд, минут через десять ты превратишься в лужу".


Министр труда и директор Федерального бюро расследований закончили свои доклады президенту. Они трое были одни в овальном зале.


Министр труда, пухлый, лысеющий мужчина с профессиональной выправкой, заговорил первым.


"Я думаю, что профсоюз, объединяющий основные транспортные профсоюзы, профсоюз супертранспортеров, невозможен в Соединенных Штатах", - сказал министр труда.


Директор Федерального бюро расследований перетасовал свои бумаги и наклонился немного ближе к краю своего кресла.


Министр труда продолжал говорить. "Причина, по которой я так думаю, очень проста. У водителей, лоцманов, грузчиков и железнодорожников не так уж много собственных интересов. Другими словами, они работают на разных работодателей. Более того, профсоюзное руководство каждого из этих союзов жизненно озабочено своей собственной сферой влияния. Я не могу представить четырех президентов крупнейших профсоюзов, готовых отказаться от собственной свободы действий. Просто невозможно. Шкалы заработной платы рабочих настолько различны. Пилот зарабатывает примерно в три раза больше, чем другие. Членство никогда не будет поддерживаться. Например, я знаю водителей. Они независимы. Они даже вышли из AFL-CIO ".


"Их выгнали, не так ли?" - спросил директор ФБР.


Президент поднял руку.


"Дайте секретарю закончить".


"Юридически их выгнали. Фактически они выбыли. Им сказали сделать определенные вещи или грозит исключение. Они отказались, а остальное было формальностью. Они независимая порода. Никто не собирается втягивать Международное братство водителей в другой профсоюз. Никто ".


Президент посмотрел на свой стол, затем снова на своего министра труда. В комнате было прохладно, температура в ней регулировалась сложным термостатом, который поддерживал именно ту температуру, которую хотел президент. Термостат перенастраивался каждые четыре года. Иногда каждые восемь лет.


"Что, если за этим стоит профсоюз водителей?" - спросил президент.


"Невозможно. Я лично знаю нынешнего президента этого профсоюза, и никто, даже мы, не собирается заключать с ним соглашение, в результате которого он теряет свободу действий".


"Что, если его не переизберут на предстоящем съезде?"


"О, он собирается победить. У него, извините за каламбур, все кони".


"Если у него все лошади, почему съезд внезапно перенесли в Чикаго? С 15 по 17 апреля погода не совсем в Чикаго. Позвольте мне небольшой каламбур, апрель в Чикаго. Я никогда не слышал песни об этом ".


"Такие вещи случаются", - сказал министр труда.


"Ну, мы все точно знаем, что нынешний президент "Водителей" хотел Майами. Он не получил Майами. Упоминался Лас-Вегас, а затем на совместном заседании совета лидеров их штата и региона съезд был перенесен в Чикаго. Теперь, что, если профсоюз супертранспортеров просто возникнет? Расскажите мне о последствиях ".


"О, боже мой", - сказал министр труда. "Навскидку я бы сказал, что это было бы ужасно. Катастрофа. Если бы у меня было время изучить это, я бы, вероятно, сказал, что это было бы хуже, чем катастрофа. Страна вот-вот закрылась бы. Разразился бы продовольственный кризис. Разразился бы энергетический кризис. Банковские резервы истощились бы, чтобы компенсировать стагнацию бизнеса, чего никогда раньше не было. У нас была бы депрессия из-за увольнений на неработающих заводах в сочетании с инфляцией из-за дефицита товаров. Я бы сказал, что это было бы все равно, что перекрыть артерии у человека. Остановив кровоток, если бы все транспортные профсоюзы ударили сообща, как один, эта страна превратилась бы в зону бедствия ".


"Как вы думаете, если бы вы контролировали такой профсоюз, вы могли бы получить от всех его членов то, что они хотели?"


"Конечно. Это все равно что приставлять пистолет к голове каждого в стране. Но если бы это когда-нибудь произошло, Конгресс принял бы соответствующий закон ".


"Такого рода законодательство, которое убило бы профсоюзный дух и коллективные переговоры, верно, господин секретарь?"


"Да, сэр".


"Так что в любом случае эта ситуация крайне нежелательна".


"Это столь же нежелательно, сколь и невероятно", - сказал министр труда.


Президент кивнул своему директору ФБР.


"Это не так уж невероятно, господин секретарь. Между лидерами пилотов, грузчиков и железнодорожников существовали прочные финансовые связи с диссидентской частью профсоюза водителей. Эти связи начали проявляться примерно два месяца назад. Именно этот диссидентский элемент водителей подтолкнул конвенцию к переезду в Чикаго и добился этого. Более того, именно этот диссидентский элемент построил большое десятиэтажное здание недалеко от Чикаго за невероятные деньги из-за срочных аспектов сокращения. Невероятные расходы. Мы не знаем наверняка, откуда у них деньги. Мы не знаем наверняка, как им удается все делать так гладко, но у них получается. Мы исследовали здание и продолжаем пытаться это сделать. Мы пока не можем это доказать, но мы считаем, что двое наших агентов, которые пропали без вести, были убиты в том здании. Мы не нашли их тел. У нас есть подозрения относительно того, как были уничтожены тела, но пока нет подтверждающих доказательств ".


"Что ж, это решает дело", - сказал министр труда. "Ни одно зарождающееся суперпрофсоюз не сможет пережить убийство двух агентов ФБР. Вы отдаете всех лидеров под суд. Вот и ваш суперпрофсоюз прямо здесь, живет в Ливенворте ".


"Нам нужны доказательства, которые мы надеемся получить. Существует система присяжных, господин секретарь".


"Вот это да", - сказал министр труда. "Вот это да. Как вы, джентльмены, знаете, у меня запланировано выступление на заключительном заседании конвента в пятницу. Я не знаю, стоит ли мне продолжать это. Я знал, что там будут представители других профсоюзов, но я никогда не представлял, что это будет что-то подобное ".


"Продолжайте свою речь", - сказал Президент. "Продолжайте, как будто ничего не произошло, как будто вы ничего не знаете о том, о чем мы говорили. Никому не упоминайте об этой встрече ". И директору: "Я хочу, чтобы вы отозвали всех своих людей от этого расследования".


"Что?" - потрясенно воскликнул директор.


"Это то, что я сказал. Отзовите своих людей, забудьте об этом деле и ни с кем его не обсуждайте".


"Но мы потеряли двух агентов".


"Я знаю. Но ты должен сделать то, о чем я прошу сейчас. Ты должен поверить мне, что все получится хорошо".


"В моем отчете генеральному прокурору, как я объясню, что мы не расследуем исчезновение наших агентов?"


"Отчета не будет. Я хотел бы рассказать вам, что я собираюсь делать, но не могу. Все, что я могу сказать, это то, что я сказал слишком много. Поверьте мне ".


"У меня тоже есть свои люди, о которых нужно беспокоиться, господин президент. Отказ от расследования после того, как мы потеряли двух агентов, пройдет не слишком хорошо".


"Доверься мне. На какое-то время доверься мне".


"Да, сэр", - сказал директор ФБР.


Когда двое мужчин ушли, президент покинул Овальный зал и направился в свою спальню. Он подождал несколько секунд, чтобы убедиться, что поблизости нет горничной или дворецкого, затем отпер верхний ящик бюро. Он запустил руку в ящик стола и сжал его вокруг маленького красного телефона. На телефоне не было циферблата, только кнопка. Он взглянул на свои часы. Это был один из тех часов, когда он мог связаться с контактом.


На другом конце провода зажужжал телефон, и раздался голос.


"Одну минуту. На этом все, джентльмены. Вы свободны".


Президент слышал, как другие мужчины, находившиеся дальше от приемника, возражали — что-то насчет стационарного лечения. Но человек с трубкой был тверд. Он хотел побыть один.


"Вы можете быть невероятно грубы, доктор Смит", - сказал один из мужчин на расстоянии.


"Да", - сказал доктор Смит.


Президент услышал бормотание, затем звук закрывающейся двери.


"Хорошо", - сказал доктор Смит.


"Вы, вероятно, знаете об этом лучше меня, но я боюсь, что мы сталкиваемся с некоторыми проблемами на трудовом фронте, которые нанесут невероятный ущерб всей нации".


"Да. Международная транспортная ассоциация".


"Я никогда об этом не слышал".


"Вы никогда этого не сделаете, если, как мы надеемся, все будет работать правильно".


"Это объединение профсоюзов в один суперсоюз?"


"Это верно".


"Значит, ты участвуешь в этом?"


"Да".


"Вы собираетесь использовать этого особенного человека? Его?"


"Он у нас в боевой готовности".


"Это, безусловно, достаточно радикально, чтобы использовать его".


"Сэр, нет смысла продолжать этот разговор, даже по такой защищенной линии, как эта. До свидания".


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и он испытывал легкую жалость к человеку, который установил плохо спрятанные детекторные устройства за пределами этого элегантного поместья в Тусоне. Это была такая хорошая попытка, такое искреннее усилие сконструировать смертельную ловушку, но у нее был один очевидный недостаток. И поскольку строитель не оценил этот недостаток, он должен был умереть в тот день, надеюсь, до 12.05 вечера — потому что Римо должен был рано вернуться в Тусон по важным делам.


Электрические лучи, функционирующие очень похоже на радар, были довольно хорошо скрыты и, казалось, охватывали требуемое 360-градусное кольцо, которое, как предполагается, идеально подходит для одного самолета. Земля была очищена как раз от того вида зарослей кустарника, который обеспечивал укрытие нападающим. X-образная планировка ранчо, кажущаяся архитектурной эксцентричностью, на самом деле была очень хорошим решением для перекрестного огня. Поместье, хоть и маленькое и симпатичное, было замаскированной крепостью, которая наверняка могла остановить мафиозного палача или, если до этого дойдет, задержать заместителя шерифа — или двух, или десять.


Если бы до этого когда—нибудь дошло - потому что не было никакого шанса, что шериф или патрульная полиция штата когда-либо осаждали это поместье за пределами Тусона. Человек по имени Римо теперь очень просто устранял единственный недостаток во всей защите: строитель не был готов к тому, что один человек средь бела дня в одиночку подойдет к входной двери, позвонит в дверной звонок, а затем прикончит строителя вместе со всеми, кто встанет у него на пути. Поместье было спроектировано так, чтобы предотвратить скрытое нападение. Римо даже не остановили бы, когда он шел мимо под лучами открытого аризонского солнца, тихо насвистывая себе под нос. В конце концов, какую опасность может представлять один человек?


Если бы мистер Джеймс Тергуд не был таким успешным в своем бизнесе, он, вероятно, дожил бы до 13:00. Конечно, если бы он не был таким успешным, он бы каждый день видел 13:00 из федеральной тюрьмы.


Джеймс Тергуд был президентом Tucson Rotary, Гражданской лиги Тусона, членом Президентской комиссии по физической подготовке и исполнительным вице-президентом Комиссии по гражданским правам Тусона. Тергуд также был одним из ведущих инвестиционных банкиров штата. Его прибыли были слишком велики. После нескольких слоев изоляции его деньги подпитывали оборот героина в размере 300 миллионов долларов в год. Это принесло больший урожай, чем освоение земель или нефтехимия, и для Джеймса Тергуда — до этого яркого, жаркого дня — было почти так же безопасно.


Между Тергудом и the neighborhood fix возникла Первая Далласская корпорация сбережений и развития, которая ссужала крупные суммы филиалам Denver Consolidated, которые предоставляли личные займы людям, которые нуждались в них очень быстро и в больших количествах, одним из которых недавно стал Рокко Скаллафазо.


Скаллафазо не предложил никакого обеспечения, а что касается его кредитного рейтинга, то он был недостаточно хорош, чтобы быть плохим. Его вообще не существовало, поскольку никто никогда раньше не давал ему ссуду. "Денвер Консолидейтед" вышла за рамки узких правил банковского дела и осмелилась рисковать капиталом там, где этого не сделали бы другие учреждения. Это дало Скаллафазо 850 000 долларов за его личной подписью.


"Денвер Консолидейтед" так и не вернула деньги. Позже Скаллафазо был задержан с чемоданом, полным средств "Денвер Консолидейтед", когда он пытался приобрести героин-сырец в Мексике. Неустрашимая "Денвер Консолидейтед" предоставила еще один необеспеченный заем на такую же сумму Джереми Уиллсу, который был арестован без денег, но с чемоданом героина. Скаллафазо и Уиллсы постоянно попадались на глаза, но никто не мог юридически связать улики с Первой корпорацией сбережений и развития Далласа, президентом Джеймсом Тергудом. Не было никакого способа привлечь к суду ведущего гражданина Тусона.


Итак, в этот день человек, который финансировал героин на юго-западе, должен был предстать перед судом. Римо небрежно прогуливался по выжженной солнцем подъездной дорожке, разглядывая свои ногти. Его внешний вид, безусловно, не выдавал опасности.


Он был чуть меньше шести футов ростом, с мягкими дружелюбными карими глазами и высокими скулами, немного худощавый, за исключением толстых запястий. Его походка была плавной, а руки свободно двигались. Он взглянул на дальнее окно кухни и дальнее окно гостиной — он был прямо между ними. За ним наблюдали. Хорошо. Он не хотел ждать у двери.


Он посмотрел на часы. Сейчас было 11.45 утра. Он прикинул, что ему потребуется добрых пятнадцать минут, чтобы дойти обратно в город, полчаса на обед, может быть, немного вздремнуть, и он сможет вернуться к важной работе ближе к вечеру. Он все еще не знал всех обязанностей профсоюзного делегата или существенных аспектов законопроекта Ландрама-Гриффина, и "Наверху" сказали, что он должен быть готов очень скоро к чему-то большому. Наверху даже сказали ему игнорировать убийство Тергуда, если это отнимет слишком много времени у изучения профсоюзного движения.


"С таким же успехом я мог бы нанести удар", - сказал Римо. "Это будет хороший прорыв".


Итак, вот он, стоит в дверях Х-образного дома в стиле ранчо, а двое мужчин смотрят на него из окон справа и слева. Он сунул руку в один из оттопыренных карманов своих брюк и достал два пластиковых конверта размером со сплющенные бейсбольные мячи. Это были упаковки героина, которые он заказал наверху. Это были его маленькие инструменты для побега. Сработало правильно, он мог спокойно уйти из этого дома, и никто не позвонил в полицию. И, что более важно, он мог сделать это при дневном свете и не пропустить ни одного сна. Не нужно было делать такой маленький проект неприятным.


Римо позвонил в дверь. Он чувствовал на себе взгляды.


Дверь открылась, и крупный мужчина в белом халате слуги встал в дверном проеме, как неожиданная стена. Маленький пистолет, вероятно, "Беретта" 24-го калибра, был довольно умело закреплен у него подмышкой, демонстрируя лишь самые четкие очертания.


"Да", - сказал мужчина.


"Доброе утро", - ласково поздоровался Римо. "Я пришел убить мистера Тергуда. Он дома?"


Дворецкий моргнул.


"Что?"


"Я пришел убить мистера Тергуда. Впустите меня, пожалуйста".


"Ты сумасшедший".


"Послушай. На самом деле у меня нет целого дня".


"Ты сумасшедший".


"Как бы то ни было, я не могу выполнять свою работу отсюда, так что впустите меня, пожалуйста".


"Хотите стакан воды или чего-нибудь еще, сэр?"


Римо переложил оба блестящих пакета в левую руку и, видя, что дворецкий следит за его движением, свободной правой рукой вцепился в горло здоровяка. Плоская, похожая на нож рука вытягивалась и отводилась назад, как щелчок лягушачьего языка, раздирающего муху. Дворецкий стоял, ошеломленный, с широко раскрытыми глазами. Он потянулся к своему горлу. Его рот открылся. Он наполнился кровью. Дворецкий издал булькающие звуки, затем рухнул, борясь за воздух.


"Качество прислуги в наши дни", - презрительно сказал Римо и, перешагнув через дворецкого, вошел в дом. Это был красивый дом с гостиной с углублениями, полированными каменными полами и большими картинами, развешанными в музейном изобилии. Прелестно.


Горничная, увидев упавшее тело дворецкого, с криком уронила поднос. Мужчина, который был у окна справа, стремительно несся по каменному коридору с пистолетом в руке. Это был тяжелый пистолет, вероятно, "Магнум" калибра 357. Глупо. Он должен был использовать расстояние и выстрелить. Не то чтобы это спасло бы его, но, по крайней мере, он умер бы, должным образом используя свое оружие.


Мужчина, возможно, все еще не знал, что дворецкий с перерезанным горлом задохнулся собственной кровью. Римо избавился от пистолета, сломав мужчине запястье ударом снизу. Продолжая движение, локоть Римо врезался мужчине в нос, отбросив его назад. Отводя руку от удара, Римо вдавил тыльную сторону ладони в сломанный нос, отправив осколки кости в мозг. Молниеносно, молниеносно, вот так все и закончилось, и мужчина повалился вперед, как мешок с мокрой спаржей. Хлоп.


"Мистер Тергуд. Мистер Тергуд. На нас напали", - раздался голос. Римо выглянул в левый коридор. Ковбойская шляпа исчезла в двери. Что ж, вот тебе и сюрприз.


"Сколько?" - раздался другой голос. Он был глубоким и звучным, с едва заметным намеком на широкую бостонскую букву "А", плавающую в чистых тонах вестерна. Римо слышал голос на записях, удостоверяющих личность, которые он получил сверху. Это был Тергуд.


"Один, сэр. Вот почему мы пропустили его".


"Черт возьми. Почему прислуга не остановила его?"


"Мертв, сэр". Тергуд и мужчина в ковбойской шляпе, очевидно, разговаривали через коридор.


"Выходи, выходи, где бы ты ни был", - пел Римо.


"Кто он?" - спросил Тергуд.


"Твой дружелюбный соседский убийца", - крикнул Римо.


"Этот человек сумасшедший".


Римо осторожно прошел по коридору и заметил дверь, которая слегка подалась, словно дрожа. Ковбой не входил в эту дверь. За ней был Тергуд. Неплохо. Дверь была слегка приоткрыта, просто чуть-чуть приоткрыта. Римо, молча, отодвинулся к стене, вне поля зрения, предоставляемого щелью между дверью и косяком. Когда он приблизился к двери, он вытянул руку далеко от своего тела и быстро постучал. Дважды.


Две пули пробили дверь и с глухим стуком вонзились в стену напротив, проделав в штукатурке дыру размером с грейпфрут. Красивый рисунок.


"Черт возьми", - выкрикнул Римо, с глухим стуком рухнув на пол. Он безумно высунул язык и закатил глаза так, что были видны только белки. Он услышал, как рядом с ним открылась дверь.


"Я достал его", - сказал Фаргуд. Делает шаги, возможно, в двадцати ярдах от него и приближается вплотную. Что-то твердое, металлическое упирается ему в висок. Толкает. Ствол винтовки. Слишком большой вес для пистолета. Запах обувной кожи. У одного остатки коровьего навоза. На спине холодный пол. Один стоит за правым плечом. Другой стоит возле бедра. Рука на груди. Один стоит на коленях. Давление.


"Все еще дышит, но слабо. Отличный выстрел, сэр".


"Где я его взял?"


"Я не знаю. Я не вижу отверстия от пули. Что мы скажем шерифу, мистер Тергуд?"


"Что я застрелил злоумышленника, конечно. Что ты ожидал, что я скажу?"


"У него что-то в руке". Римо почувствовал, как его пальцы разжимаются и извлекаются две пластиковые упаковки героина. "Это хорс. Да. Похоже на порошок. Так и есть ".


"Черт возьми".


"Может быть, мы могли бы сказать, что он принес это, мистер Тергуд. Это правда".


"Нет. Спусти это в унитаз".


"Это стоит по меньшей мере тридцать штук".


"Спусти это. Я инвестиционный банкир, дурочка".


"Да, сэр".


Римо почувствовал, как ствол пистолета слегка задрожал. Он больше не мог ждать. Большой палец его правой руки поднялся вверх, отклоняя ствол, когда пуля врезалась в каменный пол. Следуя движению руки, его тело поднялось единым плавным движением. Его левая рука, взмахнувшая, как неподрессоренная автомобильная антенна, коснулась красивого лица ведущего бизнесмена Тусона Флэт. Как выстрел. Шлепок.


"Фу", - сказал Тергуд в шоке.


Увернувшись от удара, Римо занес локоть вверх и туда, где должен был быть ковбой. Он был. Локоть попал в подмышечную впадину, отделив плечо и врезавшись в ключицу. Треснула ключица. Ковбой в десятигаллоновой шляпе и ботинках из коровьего навоза с несчастным видом врезался в стену и рухнул от боли.


Римо проверил коридор. Чисто. Он повернулся к Фаргуду.


"Привет от возбужденного поколения, милая", - сказал Римо, когда двумя пальцами правой руки вонзил яички Джеймсу Тергуду, лидирующему гражданину Тусона и героиновому финансисту, в легкие. По пути они забрали значительную часть желудочно-кишечного тракта, часть которого теперь хлынула кровавым потоком изо рта человека, к которому суды не смогли прикоснуться. Тергуд наклонился вперед, чтобы провести последние двадцать секунд своей жизни в ужасающей агонии.


Ковбой был бы жив.


"Оооо", - простонал он.


Римо оглядел зал. Где были пакеты с героином? Он поднял ковбоя, который издал вопль. Вот они. Римо повалил ковбоя на них. Он подождал, пока к ковбою вернется некоторая ясность ума. Затем он сунул пакетики с героином ковбою под нос.


"Я думаю, вы захотите привести это в порядок, прежде чем звонить шерифу", - сказал Римо. Один пакет был разорван. Римо открыл и второй. На виду у ковбоя он рассыпал белый порошок по коридору "Тергуд", до сих пор не запятнанный его прикосновением.


В качестве окончательной меры Римо рассыпал остатки героина по гостиной Тергуда, втоптав его каблуками в ковер с глубоким ворсом. Он швырнул пустые пластиковые пакеты на диван и направился к двери.


"Пока, говнюк", - крикнул он ковбою и покинул Х-образную крепость, в обороне которой, в конце концов, был только один серьезный недостаток.


Это был приятный, сухой, бодрящий день, в который мужчина мог насвистывать сколько душе угодно, и прогулка обратно в Тусон была приятной. К тому времени, как он добрался до городской черты, Римо почувствовал сильную жажду. Он заскочил в киоск с гамбургерами, чтобы взять колу и две порции со всем остальным на вынос. Спасибо."


В ожидании бургеров он кратко просмотрел утреннее чтение о коллективных переговорах. В Чикаго должно было произойти что-то грандиозное. И каким-то образом это было связано с профсоюзным движением. Это было все, что сказали наверху.


Римо добавил дополнительную дозу кетчупа в свои гамбургеры и съел их почти в четыре приема, запивая большими глотками темной сладкой колы.


Когда он вытирал рот, произошла странная вещь. Онемение поползло по его рукам к шее, обездвижив лицо. Он услышал женский крик, и когда киоск с гамбургерами бешено завертелся над ним, все стало очень черным.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


"Добро пожаловать, Международное братство водителей".


Баннер развевался над тихим конференц-залом, ловя легкий ветерок в помещении. Двое мужчин стояли у трибуны спикера, один наблюдал за баннером, другой нервно наблюдал за ним.


Через три часа ряды молчаливых затемненных сидений будут заполнены ликующими, хлопающими мужчинами, крупными мужчинами, сильными мужчинами, мужчинами, которые могут управлять чудовищными тракторными прицепами, и мужчинами, которые могут управлять этими мужчинами. Это был бы большой съезд. Так было всегда, и в этом году Чикаго победил Майами или Лас-Вегас.


Они были большими транжирами, эти профсоюзные делегаты, и не в последнюю очередь удивило то, что всего за два месяца до съезда его сменили с крупных городов на город Среднего Запада. Многие делегаты были разгневаны этим. Они знали, кто за этим стоит.


Ни их гнев, ни нервозность его человека номер два не беспокоили президента Местного отделения 873, Нэшвилл, Теннесси, в то утро. Он был поглощен воздушными потоками.


"Интересно, откуда берутся эти порывы ветра", - сказал Юджин Джетро. "Интересно, не раздувает ли это знамя какая-то внутренняя сила, о которой мы ничего не знаем". Он был молодым человеком, лет двадцати пяти, и его длинные золотистые локоны ниспадали на плечи зеленого вельветового костюма. Они сказали, что он был слишком молод, чтобы быть президентом местной организации водителей. Слишком модно, чтобы быть президентом местного драйвера, сказали они. Слишком свежо, чтобы быть президентом местного драйвера, сказали они. Но вот он здесь, и его имя будет внесено в список кандидатов на пост президента Международного братства водителей.


"Какое тебе дело до баннеров, Джин? Через три часа открывается съезд, и нас съедят заживо", - сказал вице-президент Местного отделения 873 в Нэшвилле. Это был Зигмунд Негронски, коренастый мужчина с предплечьями, похожими на кегли для боулинга. "Мы должны выиграть выборы, или нас ждет срок".


Джин Джетро приложил руку к подбородку. Его лицо скривилось в глубокой задумчивости.


"Интересно, может ли одна мысль об этом заставить этот баннер развеваться в ту или иную сторону? Дисциплина разума важнее сущности материи".


"Джин. Ты прекратишь это? Нам нужно разработать еще какую-нибудь стратегию".


"Это было отработано".


"Мне страшно. Ты меня выслушаешь. Мне страшно. Мы потратили деньги, которых у нас не было. Мы заключали сделки, которые не можем выполнить. Мы взяли на себя обязательства с некоторыми очень грубыми людьми. Если вы не выиграете президентство, мы отсидим срок. Если нам повезет ".


"Удача не имеет к этому никакого отношения, Зигги", - сказал Джетро. Он улыбнулся ставшей знаменитой улыбкой Джина Джетро, мальчишеской открытой улыбкой, которая быстро понравилась СМИ и возмутила других офицеров-водителей. Это было слишком по-Кеннеди. Это было слишком политично. Они были жесткими людьми, эти водители, и усердно работали за свои деньги. Они не доверяли пышности так же, как и красноречию. А у Джина Джетро было и то, и другое. Всего за три месяца он резко поднялся, став национальной силой в братстве. У него была эта таинственная способность делать все, что должно было быть сделано.


Обвинительный акт против чиновника-водителя в Бербанке, Калифорния? Позвоните Джетро в Теннесси. Он может добиться отмены дела за несколько часов.


Спор из-за выдачи кредитов в терминале? Каким-то образом этот молодой парень из Аппалачей смог его уладить. Проблемы с паспортом у друга? Найдите Джина Джетро.


"Я не знаю, что есть у парня, но у него это есть". Было общим рефреном среди чиновников от водителей. "Конечно, он еще слишком молод для чего-то большого".


Джетро поманил своего вице-президента к трибуне.


"Вот оно", - сказал он. "Представьте зал с 3000 делегатами. Крики. Аплодисменты. И я здесь, и они у меня как на ладони. А вместе с ними и следующий шаг ".


"Есть еще один шаг, Джин?"


"Всегда есть еще один шаг".


"Как насчет того, что у нас под рукой? Как насчет президентства? Если мы его не получим, нас посадят в тюрьму. Мы построили это здание на средства the international. Теперь у нас нет таких денег ".


"Ты думаешь, я не знаю, что ты дорогой, милый, тупой поляк".


"Эй, прекрати это. Знаешь, Джин, раньше ты был милым парнем. Раньше ты был новичком. Я видел, как ты добился успеха за двадцать лет, сделал его большим. Ты нравился людям. Но за последние три месяца я не знаю, что с тобой случилось? Ты променял милую девушку на эту шлюху, которая почти не носит одежду. Ты переехала из своей квартиры на разноуровневую работу с бассейном. Сейчас ты смешно говоришь, сейчас ты смешно думаешь, и я начинаю тебя не узнавать ".


"Ты никогда не знал меня, дамбо", - сказал Джетро.


"Ну, тогда ты отправишься в тюрьму один".


"Мы, Зигги. Мы".


"Мы ничто, Джин. Ты. Все, что я сделал, это ушел с поста президента местного отделения, чтобы ты мог взять власть в свои руки".


"Это все, Зигги?"


"Ну, моей дочери сделали почечный аппарат, и не думай, что я не благодарен".


"Это все, Зигги?"


"Ну, у нас есть веранда и новая машина, и у меня есть хлеб для дома моей подруги".


"Это все, Зигги?"


"Ну, э-э, да. Это все. Этого достаточно. Не поймите меня неправильно. Но этого недостаточно, чтобы сесть за это в тюрьму".


Джетро засунул руки в карманы своих зеленых расклешенных штанов. Он развернулся к выключенному микрофону и загремел в несуществующую аудиторию.


"Товарищи водители и делегаты Ежегодной конвенции Международного братства водителей 85111, представляю вам моего местного вице-президента. Он лояльный человек. Это человек, который будет с вами в трудную минуту, к лучшему или к худшему, в болезни и здравии. И я скажу вам, почему он будет с вами ".


"О, перестань, Джин, ты можешь?"


"Я скажу вам, почему он поддержит вас. У него есть лучшая из всех причин поддержать вас".


"Давай, Джин".


"Потому что он не хочет быть лужей".


Кровь отхлынула от лица Зигмунда Негронски. Его губы пересохли. Он нервно оглядел пустой зал.


"Тебе действительно нравится причинять боль", - сказал Негронски.


"Мне это нравится".


"Раньше ты никогда не был таким. Что случилось?"


"У меня есть бассейн, "Ягуар", любовница, слуга и достаточно власти, чтобы поднять этот профсоюз. И когда-нибудь, в не слишком отдаленном будущем, я заставлю страну подняться. Прыгай так, как прыгаешь ты, тупой, жалкий, толстый поляк ".


Зигмунд Негронски стоял в угрюмом молчании. Он провел этого парня от водителя до управляющего магазином и бизнес-агента. И затем, всего три месяца назад, парень начал меняться. Ничего такого, что можно было бы заметить сразу, просто более расслабленный, затем гладкий, затем порочный. Что беспокоило Негронски, так это то, что, когда этот парень улыбался, он все еще нравился Негронски, хотя он знал, что должен ненавидеть его за унижения, которые тот причинил старшему мужчине. Он должен был расплющить этого заносчивого парня, как помидор под вилкой U-Haul-It. Но он все еще нравился ему. И это пробрало его до мозга костей.


Негронски посмотрел на мертвый микрофон, а затем на Джетро.


"Нам просто лучше выиграть это дело завтра", - сказал Негронски.


Звуки шагающих мужчин эхом разносились по конференц-залу — грузные мужчины с тяжелыми шагами, марширующие почти в унисон. Негронски всмотрелся в темноту поверх рядов пустых кресел, в большой, темный, пропахший дезинфицирующими средствами зал.


"Джетро, сукин ты сын, я здесь, ты, маленький зануда, и сегодня тот день, когда ты получишь свое". Голос был глубоким и резким и эхом отдавался на широкой бостонской букве "А". Это был Энтони Маккалох, президент местного отделения 73, Бостон. И выглядело это так, как будто он привел с собой своих делегатов. Крупные мужчины, дородные мужчины, они продвигались вперед, как очередь из "Грин Бэй Пэкерс", идущая на ланч.


Рост самого Маккаллоха составлял шесть футов пять дюймов, и Негронски знал, что он весит 320 фунтов, потому что на прошлогоднем съезде все они взвешивались на грузовых весах после выпивки и пари. Маккалох утверждал, что может угадать вес любого человека с точностью до пяти фунтов. И это так и было.


Маккалох, несмотря на свое дружелюбие, когда выпивал, был силой в политике Восточного союза, и человеком, который понадобится Джетро, если он когда-нибудь надеется подобраться достаточно близко, чтобы продать пост президента the international.


"Привет, Зигги", - сказал Маккалох. "Кто твой друг-педик?"


"Привет, Тони", - сказал Небронски.


"Ну, что ж. Энтони Маккалох. Спасибо, что пришли", - сказал Джетро.


"Я пришел сюда не для того, чтобы обещать вам свою поддержку. Я пришел сюда, чтобы сказать вам, что группа из нас здесь узнала об этом здании за городом".


Джетро улыбнулся. "Ах, Энтони, Энтони", - вздохнул он. "Почему ты должен делать все, что, как я предполагаю, ты сделаешь? Почему ты не являешься для меня настоящим конкурентом?"


Маккалох посмотрел на трибуну спикера, затем снова на людей, следующих за ним. Негронски узнал трех президентов, двух председателей объединенного совета и пятерых бизнес-агентов с репутацией хороших мускулов. Все они сочли это замечание Джетро довольно озадачивающим. Негронски знал, что если бы это была угроза, они бы рассмеялись ему в лицо. Но его высокомерие только сбивало с толку. Они, очевидно, не думали о нем как об угрозе.


"Малыш", - сказал Маккалох. "Ты можешь заявить о каком-нибудь психическом расстройстве перед каким-нибудь судьей, но мы не купимся на это заявление. Вы украли деньги профсоюза, пообещали деньги профсоюза, наши деньги, чтобы построить какое-то здание за пределами этого города. Без разрешения совета. Даже без письменного согласия казначея "Интернэшнл" вы вложили в нас миллионы. Миллионы, мы все еще не знаем, сколько. Наши бухгалтеры проверяют это ".


"Ты говорил с казначеем?" - сладко спросил Джетро.


"Да. Мы поговорили", - сказал Маккалох.


"И как он?"


"Возможно, осенью он снова будет ходить. Чего мы не можем сказать о тебе. Ты смотришь на некоторых людей, которых ты не можешь купить, малыш. Ты смотришь на людей, с которыми ты не можешь иметь дело. Ты у нас в руках, парень. Мы вышвырнем твою задницу к чертовой матери из братства ".


Из группы доносились негромкие звуки "скажи им", "ты это сказал", "передай это ему". В конференц-зале было прохладно в ожидании множества согревающихся тел, но Негронски почувствовал, как у него на лбу выступил пот. Он вытер его. У него снова пересохли губы, и он не знал, что делать со своими руками.


"Ты участвуешь в этом, Зигги?" - спросил Маккалох.


Негронски посмотрел вниз на свои ботинки, снова на Маккалоха, а затем на Джетро, который прислонился к микрофону, как рок-певец. Негронски снова посмотрел вниз на свои ботинки.


"Ты участвуешь в этом деле, Зигги?" Снова спросил Маккалох.


Негронски пробормотал что-то в ответ.


"Я тебя не расслышал", - сказал Маккалох, - "Ты все еще можешь соскочить с крючка, Зигги. Мы знаем, что с тобой все в порядке".


"Я часть этого дела", - тихо сказал Негронски.


"Что?" - спросил Маккалох…


"Я часть этого. Я часть этого", - кричал Негронски.


"Мне жаль это слышать, Зигги", - сказал Маккалох. "Сочувствую тебе".


Джетро рассмеялся и погладил головку микрофона.


"Ты хочешь посмотреть, куда ушли твои деньги?" насмешливо спросил он.


"Этому ананасу нельзя верить", - сказал Маккалох своим людям. "И он хочет быть президентом интернационала". Люди Маккалоха рассмеялись.


Они перестали смеяться сорок минут спустя, когда их "кадиллаки" подъехали к Нуич-стрит и они увидели здание, сверкающие алюминиевые шпили которого уходили в безоблачное голубое небо. Зеленые солнечные окна высотой в полтора этажа каждое. Блестящие бронзовые арки над окнами, отражающие солнце, как факелы дневного света. Они ахнули от его красоты.


Даже Рокко "Свинья" Пигарелло, бизнес-агент местного отделения 1287, Юнион-Сити, Нью-Джерси, один из самых грубых местных жителей в стране, где ни один местный президент никогда не покидал свой пост на своих ногах, не смог сдержаться.


"Это ооочень эффектно", - сказал он. "По-настоящему ооочень".


"Вам, ребята, это должно понравиться. Вы заплатили за это. Втрое дороже, чем это стоило бы, если бы его установили в разумные сроки".


"Бюотифул", - сказал Поросенок.


"Нам это нужно, как лейкемия. Для чего нам это нужно? Это наши деньги, и они нам не нужны". - сказал Маккалох.


"Да, нам это не нужно", - сказала Свинья. "Это бесполезно".


"Это только снаружи. Подождите, пока не увидите, что внутри", - сказал Джетро. И представители Новой Англии стали первыми делегатами профсоюза, которые увидели здание на Нуич-стрит изнутри.


Рокко "Свинья" Пигарелло выпустил еще 147 "бьютифулов". Это стало известно, потому что Тимми Райан, Джо Уолсиз и Прат Коннор вели подсчет.


"Ты еще раз скажешь "бьютифул", Свинья, и ты произнесешь это беззубо", - сказал Коннор.


"Ага", - сказал Поросенок. "И ты будешь слушать это без головы".


"Держи это. Держи это. Не сопротивляйся", - сказал Маккалох. "Сначала нам нужно разобраться с ананасом".


Зигги Негронски спрятал свинцовую трубку под курткой. Это выглядело как конец очереди.


"Вы хотите видеть меня всех сразу в моем офисе или по одному?" спросил Джетро.


"Я увижу тебя первым. Больше никто не понадобится. Свинья, Придурок, Тимми, вы, ребята, приглядывайте за Зигги", - сказал Маккалох.


"Мы поднимемся на лифте в мой офис", - сказал Джетро.


"Мы уладим это прямо здесь", - сказал Маккалох.


"Мой офис - самый большой сюрприз", - сказал Джетро.


"Давайте посмотрим офис", - сказал Поросенок. "Что плохого в том, чтобы посмотреть офис?"


Маккалох бросил на Пигарелло злобный взгляд. "Хорошо. Мы пойдем в офис бюотифула". Его люди рассмеялись.


Девять чиновников-водителей в лифте, рассчитанном на дюжину людей нормального роста, были похожи на упаковку маленькой шляпной коробки с пятнадцатифунтовой ветчиной. Спрятанная свинцовая трубка Негронски была немедленно обнаружена на ощупь. Его довольно грубо вытащили из-под куртки, прихватив с собой кусок челюсти. Кровь стекала по его шее на рубашку нападавшего. Негронски ничего не сказал. Все было кончено.


"Зигги, детка. Ты просто укажи на чувака, который сделал это с тобой. Мы разберемся, детка. Никто так не поступает с одним из моих людей", - крикнул Джетро.


Но Негронски не мог видеть своего президента в давке. Джетро был самым маленьким человеком в лифте, и Негронски полагал, что он где-то спрятался за Маккалохом и Свиньей. Хотя Джетро должен был быть виден, потому что он видел, что случилось с трубой. Негронски попытался повернуть голову, чтобы увидеть, где был Джетро. Его лицо вернули на место. Может быть, их двоих просто избили бы, а затем отправили в тюрьму. Может быть, это и произошло бы. Негронски говорил себе это всю дорогу до цокольного этажа.


Двери лифта открылись в большом помещении, и мужчины ворвались в него, как лопается кожура от сосиски.


Маккалох бросил презрительный взгляд на большую карту со странным названием профсоюза и потребовал сообщить, где находится офис Джетро.


"Вон там", - сказал Джетро. Маккалох схватил невысокого мужчину сзади за воротник рубашки и потащил его к двери, на которую указал Джетро.


"Она заперта", - сказал Джетро.


"Мы пройдем через это", - сказал Маккалох и толкнул мужчину поменьше в дверь. Она не сдвинулась с места.


"Его нужно открыть. Позвольте мне хотя бы открыть его", - сказал Джетро. Его тело дернулось от удара, но ему удалось повернуть ручку сначала вправо, затем влево, затем вправо до упора, и дверь открылась.


Маккалох швырнул тело в комнату. "Я выйду через пять минут, ребята", - крикнул он. "Следите за Зигги. Пока никаких грубостей. Ему есть что нам рассказать ", - завопил Маккалох.


С сердечным смешком он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Негронски молчал, избегая смотреть в глаза другим крутым водителям. Когда он наконец поднял глаза, то заметил, что они тоже избегают его взгляда. Негронски надеялся, что если они подождут достаточно долго, возможно, у них не хватит духу прикончить его. Возможно, даже не доведут его до конца. Они ждали, как им показалось, полчаса. Для этого была веская причина. Прошло полчаса.


Негронски пощупал свою челюсть, Пигарелло протянул ему носовой платок.


"Холодная вода не помешала бы", - сказал Поросенок со смущенным видом.


"Да", - сказал Негронски. "Холодная вода была бы кстати".


"У вас здесь есть холодная вода? Я имею в виду, недалеко".


"В подвале нет воды".


"У вас есть вода. Посмотрите на эти трубы".


"Они не для воды".


"Для чего они нужны?"


"Я не знаю. Но они не для воды".


"Да. Но они похожи на водопроводные трубы. Разве они не похожи на водопроводные трубы, ребята? Я имею в виду, что это водопроводные трубы. Верно?" - сказал Поросенок.


"Заткнись", - сказал Коннор. "Просто заткнись".


"По-моему, они похожи на водопроводные трубы", - сказал Свинья, смирившись со своеобразными эмоциональными вспышками своих соратников.


Дверь открылась. Оттуда высунулась лохматая голова Джина Джетро.


"Э-э, Маккалох хочет тебя видеть, Коннор. Ты тот, кто увел Зигги".


"У него была трубка", - сказал Коннор.


"Верно", - сладко сказал Джетро. "Я понимаю. Заходи. Маккалох хочет тебе кое-что сказать".


Может быть, только может быть, старое обаяние Джетро сработало. Красивые. Негронски даже не испытывал никакой враждебности по отношению к Коннору. Такие вещи случались. Негронски был не из тех, кто держит обиду. Все будет хорошо.


"Как ты думаешь, что произошло?" - спросил Райан.


"Я не знаю, может быть, они заключили сделку", - сказал Волсиз.


"Не-а. Маккалох не будет заключать сделок с этим педиком", - сказал другой профсоюзный делегат.


"Он не отказывается от каких-либо сделок", - сказал другой.


"Он заключает сделку", - сказал Волчиц, внезапно улыбнувшись Негронски.


"Я точно знаю", - сказал Пигарелло. "Я точно знаю".


Все посмотрели на Свинью.


"Это определенно водопроводные трубы", - сказала Свинья. "Это водопроводные трубы. Они даже вспотели".


"Падай замертво", - сказал Волсиз.


"Боже", - сказал Райан.


"Это не водопроводные трубы", - сказал Негронски. Прошло еще полчаса. Дверь открылась.


"Джентльмены, не могли бы вы зайти, пожалуйста?"


Группа кивнула, и, как школьники, выстраивающиеся в очередь на биту, все направились в офис.


"Мы заключили сделку", - прошептал Волсиз.


Но сделки явно не было. Помещение, примерно в три раза больше лифта, было пустым, если не считать железного стола. Одна маленькая лампочка отбрасывала в комнату недостаточный желтый свет, из-за чего концы труб и патрубки на стене казались жуткими продолжениями теней. Маккалоха и Коннора нигде не было поблизости, а другого выхода не было. Ни окна, ни двери.


"Маккалох и Коннор сказали, что предпочитают Майами-Бич. Им не нравились современные идеи. Они уехали", - сказал Джетро.


"Как они вышли? Другого выхода нет", - сказал Волсиз, оглядывая комнату с одной дверью и без окон.


"Они ушли. А теперь давайте перейдем к делу. Вы, джентльмены, препятствуете моему президентству. Вы хотите быть богатым или вы хотите остаться позади в умирающей, реакционной, жадной практике предыдущих режимов?"


"Мы не будем голосовать без Маккалоха и Коннора", - сказал президент Driver из штата Мэн.


"Тогда ты никогда не будешь голосовать, детка", - сладко сказал Джетро.


Это оказалось не так, потому что внезапно всем стало очевидно, что произошло. Сразу же было единогласно принято предложение о том, что блок "Новая Англия" не желает оставаться в стороне от умирающей, реакционной, жадной практики старого режима.


"Лучший бросок - Джетро", - крикнул один из делегатов, повторяя лозунг, который он видел на пачке рекламных проспектов, выброшенных им неделю назад. Он пожалел, что у него их нет сейчас.


"Иди с Джетро. Лучший бросок - Джетро", - скандировали другие делегаты.


Джин Джетро успокоил своих новых поклонников. "Ну и дела, ребята. Я не знаю, что сказать. Я думаю, что к Международному братству водителей пришло новое сознание".


У Пигарелло был один вопрос. Он все еще беспокоил его.


"Мистер Джетро", - сказал он. "Это водопроводные трубы, идущие в этот офис, или нет?"


"Это водопроводные трубы, Свинья", - сказал Джетро.


Пигарелло просиял. "Смотри. Я же говорил тебе." Он был так счастлив, что даже предложил вынести мусор, поскольку вокруг здания, похоже, еще не было уборщиков, а у двери мистера Джетро стояли два больших пластиковых мешка для мусора.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Доктор уставился на умирающего мужчину, который лежал на столе с белой обивкой, слабо дыша, хирургические лампы отбрасывали бледный свет на его подтянутое тело. Если бы кто-нибудь посмотрел на него вот так, в выложенной белым кафелем комнате с хирургическими раковинами и медицинскими инструментами, можно было бы подумать, что он смотрит на нормального человека, готовящегося к операции.


Можно было бы также подумать, что он в больнице. Но доктор Джеральд Брейтуэйт знал лучше. Он пристально смотрел на пациента, который в случайные моменты сознания называл себя Римо.


Если бы это был нормальный человек, он бы сказал, что мужчина был в шоке. Пульс был нерегулярным. Температура упала. И дыхание было хаотичным. Шок. Но пациент время от времени ненадолго приходил в себя, как будто у него не было шока, а надлежащее медицинское лечение шока только привело к тому, что этот человек был опасно близок к смерти.


Доктор Брейтуэйт покачал головой. Он начал что-то говорить медсестре, рассказывать ей, рассказывать кому-нибудь, любому в этом сумасшедшем доме "Алиса в Стране чудес", о проблемах, с которыми столкнулся этот пациент. Прозвучало начало слова, затем ничего. Это тоже было бы бесполезно. Медсестра не говорила ни слова по-английски.


Но почему доктор Брейтуэйт должен удивляться? Это была даже не больница. Все было не так, как кажется. Снаружи это была угольная баржа, стоящая на якоре в устье реки в каком-то южном штате. Он считал, что это юг, потому что он увидел звезды перед тем, как самолет приземлился в маленьком аэропорту, на котором не было ни указателей, ни других самолетов. Просто вертолет, чтобы доставить его на угольную баржу в устье реки. Когда кто-то проходил через отверстие в куче угля, он сразу же оказывался в маленькой больнице. Уже тогда следовало начать жаловаться , но когда человек жаден до заветной мечты, он не начинает сомневаться, пока не становится слишком поздно.


Доктор Брейтуэйт посмотрел на свою медсестру, какую-то восточноевропейку. Он не мог вспомнить язык.


Пациент застонал. Доктор Брейтуэйт подал знак, что следует заменить стальные ремни на лодыжках и запястьях. Никто не хотел быть свидетелем еще одного выступления этого пациента. Вчера он упал со стола. Это было плохо. Он мог пораниться. Он этого не сделал. Это было шокирующе. Пациент был в полубессознательном состоянии и в воздухе, как кошка, повернул свое тело, чтобы приземлиться на руки и ноги. Человеческие существа этого не делали. Они не поворачивались в воздухе, как кошки.


Но почему доктор Брейтуэйт должен удивляться? Только тело выглядело человеческим. Нервная система, как обнаружил доктор Брейтуэйт, когда впервые попал в этот ужасный сон, была не человеческой. Клетки были человеческими. Структура была человеческой. Но некоторые аспекты нервной системы были настолько увеличены, настолько сверхчувствительны, что это была вообще не человеческая нервная система.


Доктор Брейтуэйт снова указал на ремни. Он улыбнулся, не искренней улыбкой, но признаком того, что он хотел бы, чтобы что-то было сделано. Медсестра улыбнулась в ответ. Она наложила ремни. Стальные ремни были под рукой. доктору Брейтуэйту не нужно было их заказывать. Их показал ему тот доктор Смит в первый день на барже во время экскурсии по скрытой больнице с палатой на двадцать человек и персоналом из трех человек: доктор Смит, медсестра, которая не говорила по-английски, и этот невероятный, безумный старик-азиат.


"Обычные удерживающие ремни уже лежат на этом столе", - сказал доктор Смит. "Но у нас есть другие, более прочные".


"В этом нет необходимости", - сказал доктор Брейтуэйт. "Никто не может освободиться от одного из этих ремней. Ветеринары использовали их даже для горилл". О, каким глупцом он был. Обычные ремни порвались в первый же день.


Доктор Брейтуэйт уставился на блестящие стальные ремни, пристегнутые к крупным запястьям. За всем этим стоял доктор Смит. Репутация доктора Смита будет запятнана, когда об этом ... об этом похищении станет известно.


Это было похищение, черт возьми, даже если доктор Брейтуэйт согласился. Это было похищение за пределами штата, если таковое вообще имело место. Доктор Брейтуэйт сжал кулаки. Он заметил, что медсестра выглядела обеспокоенной. Он заставил себя улыбнуться, чтобы показать, что не злится на нее.


Доктор Гарольд Смит, директор санатория Фолкрофт в Рае, штат Нью-Йорк, имел прекрасную репутацию. И эта репутация была бы не так хороша, когда доктор Брейтуэйт вышел из этой больницы, которая была замаскирована под баржу. Он рассказал бы всему миру, что случилось с одним из ведущих терапевтов страны.


Все это казалось таким безобидным, и да, что ж, к тому же прибыльным. Если бы доктор Смит не знал об особом плане доктора Брейтуэйта, или надежде, или даже мечте, которую можно назвать этим, доктор Брейтуэйт никогда бы не согласился немедленно осмотреть особого пациента, пациента, который был "Всего в нескольких шагах от Фолкрофта". Но доктор Смит знал об этой мечте. Он знал и обещал воплотить ее в жизнь. Целая медицинская школа, построенная вокруг концепций, которые, как знал доктор Брейтуэйт, были действительными, необходимыми и наверняка приведут к успеху, — концепций, которые еще предстояло опробовать другим. Концепций, которые доктор Брейтуэйт, за тридцать лет работы одним из ведущих терапевтов страны, сформулировал. доктор Брейтуэйт должен был заподозрить неладное, когда доктор Смит позвонил в его офис в Нью-Йорке и немедленно или почти немедленно предложил ему больницу. О, разве не было бы здорово, если бы доктор Брейтуэйт смог заехать в Фолкрофт сегодня днем, чтобы немного поболтать о медицинской школе? О, разве не было бы здорово, если бы предварительные приготовления можно было провести прямо сейчас, потому что Фолкрофт тоже заинтересовался этой новой концепцией?


Как доктор Смит узнал о новых концепциях медицинской школы, когда доктор Брейтуэйт рассказал об этом лишь нескольким друзьям? Это долгая история. Об этом доктору Брейтуэйту следовало бы поговорить, когда он доберется до Фолкрофта. И доктору Брейтуэйту даже не пришлось бы вести машину. В Нью-Йорке был водитель, который работал в санатории и был бы рад отвезти доктора Брейтуэйта прямо сейчас.


Доктор Брейтуэйт остановился, чтобы подумать? У доктора Брейтуэйта возникли подозрения? Отреагировал ли доктор Брейтуэйт как зрелый, интеллигентный человек? Нет. доктор Брейтуэйт думал только о медицинской школе, завернул свои планы в огромный бумажный сверток и отменил назначенные на вторую половину дня встречи.


Это был первый шаг. Вторым, по какой-то необъяснимой причине, было медицинское обследование. Доктор Брейтуэйт согласился на это. Другой терапевт такого же ранга также проходил обследование.


"Привет, Джерри. Джеральд Брейтуэйт. Как у тебя дела?"


"Прекрасно. Прекрасно", - сказал доктор Брейтуэйт.


"Этот Фолкрофт - это что-то вроде места. У них деньги текут из ушей".


"Это так?" - спросил доктор Брейтуэйт. "Это так?"


Доктор Смит казался невероятно заинтересованным новой больницей. Он даже назвал даты строительства. Но он спешил. Мог ли частный самолет санатория доставить доктора Брейтуэйта обратно в Нью-Йорк? Они могли бы обсудить новую медицинскую школу в самолете.


Конечно, согласился доктор Брейтуэйт. Это был третий шаг. Самолет не приземлился в Нью-Йорке. Почти сразу после того, как он взлетел из небольшого аэропорта Вестчестера, произошли две вещи. Во-первых, доктор Смит пообещал медицинскую школу. Во-вторых, не мог бы доктор Брейтуэйт осмотреть пациента, о котором доктор Смит очень беспокоился. Он был к югу от Нью-Йорка, и если бы доктор Брейтуэйт мог взглянуть на него сейчас, доктор Смит был бы очень благодарен.


Четвертая и последняя ошибка.


"Да, доктор Смит. Я был бы рад".


Поездка на юг заняла два с половиной часа, быстро наступала ночь. В аэропорту это заняло всего несколько минут на вертолете. Вертолет приземлился на широкую кучу угля. Доктор Брейтуэйт чувствовал запах болот близлежащих земель. Бриз приносил воздух с соленой водой. Это была река рядом с океаном.


А потом в дыру в одной из угольных куч, и дверь за ним закрылась, и доктор Смит был уже не так дружелюбен.


"Вы вылечите этого пациента", - сказал доктор Смит. "Со мной можно связаться по телефону, который вы найдете в комнате дальше по коридору".


Беглый осмотр этой больницы, а затем доктор Смит ушел, и вот доктор Джеральд Брейтуэйт почти неделю находился в сумасшедшем доме с медсестрой, которая не говорила по-английски, пациентом, который только напоминал человека, и азиатом, который говорил по-английски, но ничего не понимал.


Доктор Джеральд Брейтуэйт наблюдал, как тело подергивалось.


"Я думаю, ремни выдержат", - сказал он.


Темноглазая медсестра озадаченно посмотрела на него. Он указал на ремни, потянул за них и улыбнулся. Медсестра улыбнулась в ответ. Замечательно. Язык жестов.


Если бы только этот странный старый азиат, очевидно, в трех вдохах от могилы, тоже не говорил по-английски. Это было бы подспорьем. Он был помехой с первого дня, когда навис над телом, наблюдая, ощупывая его длинными ногтями, с недоверием глядя на доктора. Он объяснил Брейтуэйту, что произошло.


"Гамбургер", - сказал старик. "Нечистота в его сущности".


"Вы уберетесь отсюда?" - сказал доктор Брейтуэйт. "Как я могу обследовать пациента, когда вы тыкаете в него пальцем?"


"Мой сын впитал нечистоту в свою сущность", - настаивал древний азиат. "Это должно быть удалено".


Доктор Брейтуэйт вызвал санитара, чтобы тот унес старика. Никого не было. Он попытался сделать это сам. Он оттолкнул. Хрупкое создание не пошевелилось. Он схватился за плечо. Плечо, казалось, выскользнуло из его рук. Доктор Брейтуэйт надавил на грудь. Старик не мог весить и ста фунтов, но он не двигался. Доктор Брейтуэйт весил для мужчины средних лет 195 фунтов или около того. Он худел в течение последнего месяца. Доктор Брейтуэйт снова толкнул, и снова никакого движения.


Затем, чувствуя нарастающий гнев в сочетании с постоянным разочарованием от сложившейся ситуации, он бросился на хрупкого мужчину. И отскочил. Спиной об пол. Отскочил.


"Вам очень повезло, что я нуждаюсь в ваших услугах", - сказал старик. В течение следующих нескольких дней он оставался у стола, на котором лежал пациент, наблюдая за врачом, наблюдая за пациентом, задавая вопросы о том или ином инструменте.


"Хорошо", - сказал он наконец. "Возможно, вы сможете спасти его". И с этими словами он вышел из комнаты и пошел по коридору, и с тех пор его никто не видел.


Пациент был ужасен рефлексами. Прикосновение к одной мышце вызывало целую серию реакций, как будто мышцам была дана память или они были запрограммированы. Прикосновение к колену вызвало шквал движений рук, настолько быстрых, что они казались размытыми.


И полубессознательный лепет. Если верить иллюзиям, этого человека публично казнили электрическим током, чтобы он мог превратиться в своего рода супероружие без прошлого, без личности. Там были фрагменты заявлений, таких как "Чиун".


"Таков бизнес, милая".


"Зажми сердце".


Пациент, очевидно, страдал от чувства вины из-за заблуждения, что он убил множество людей. Пациент что-то бормотал о равновесии, толчках и пиках. Мышцы дернулись, глаза открылись, появилось некоторое сознание, а затем снова заснул.


Доктор Брейтуэйт уставился на ровно дышащего пациента. Что, черт возьми, с ним было не так? Это противоречило медицинским знаниям.


Единственная доступная подсказка пришла из "олд Ориентал" в первый день. Гамбургер. Хммм. Гамбургер.


Доктор Брейтуэйт рассеянно дотронулся до стальных ремешков. Гамбургер. Он посмотрел на часы. Его предупредили, чтобы он не беспокоил "Ориентал" до 4.30 пополудни, и это было именно сейчас. Гамбургер. Эта нервная система.


Доктор Брейтуэйт быстро вышел из комнаты с хирургическими лампами и пошел по коридору. Он постучал в дверь. Он подождал. Внутри сладкозвучный орган из дневной мыльной оперы завывал свою тяжелую мелодию. Затем кто-то продавал мыло. Дверь открылась.


Одетый в шафрановое кимоно пожилой азиат с негодованием осведомился о манерах доктора Брейтуэйта, его воспитании и о том, по какому праву он, доктор Брейтуэйт, считает, что может разрушать настроение артистизма?


"Тот гамбургер, который, как вы утверждаете, нанес ущерб. Где пациент его взял".


"От грязи, невежества и глупости".


"Нет. Название заведения, в котором ему продали гамбургер".


"Меня зовут пес и сын собаки. Название "Хэппи Гамбургерс Халлорана".


"Вот и все. Конечно. Теперь я понимаю", - сказал доктор Брейтуэйт. "С его нервной системой, естественно, он впал бы в полукоматозное состояние".


"Из-за нечистоты сущности".


"Нет. Нет. Нет. глутамат натрия. Эти гамбургеры готовятся на национальном уровне для всей сети Halloran. Они сделаны из хрящей и худших кусков говядины. Они продаются дешево, а чтобы сделать их съедобными, в них содержится глутамат натрия. Даже у некоторых нормальных людей из-за него возникают проблемы с нервной системой. Эта нервная система… ну, это просто перешло в полусон ".


"Ты говоришь загадками", - сказал старик.


"Ты был прав. Что-то было в гамбургере".


"Примесь животного жира. Чрезмерное потворство своим желаниям. Отсутствие личной дисциплины".


"Нет. Глутамат натрия".


Лицо старика сморщилось в недоумении.


"Я говорю вам, духовный сын Мастера Синанджу нарушил чистоту своей сущности, ясно, просто и понятно, а затем вы говорите мне "глутамат натрия". Итак, о чем ты говоришь?"


"Глутамат натрия - это химическое вещество".


Старик кивнул.


"Это в еде".


Старик кивнул.:


"Это было в гамбургере, съеденном пациентом".


Старик кивнул.


"Глутамат натрия влияет на некоторые нервные системы".


Старик это понимал.


"С невероятно тонко настроенной нервной системой пациента это привело к хаосу".


Старик улыбнулся. "Для врача вы очень глупы. Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите. Пойдем. Пойдем к моему сыну. Ему еще лучше?"


"Не сильно, может быть, сегодня. Может быть, завтра или послезавтра, но он определенно поправится".


"Я прошу вас об одолжении", - сказал старик.


Брейтуэйт слушал с уважением.


"Когда я впервые объяснил вам, что причинило вред, я случайно сказал, что этот белый человек был истинным сыном Мастера Синанджу, хотя он и был белым".


Брейтуэйт кивнул. Он вспомнил этот идиотский бред.


"Не позволяйте пациенту знать об этом. Если он думает, что в его душе есть хоть капля корейца, с ним будет невозможно жить. Я называю его белым".


"Он европеец", - сказал доктор. "Я бы сказал, средиземноморско—североевропейское сочетание. Высокие скулы могут где-то в нем указывать на славянство, но он белый".


"Это говорю я. Не ты. Ты не можешь называть его белым. Теперь ты понимаешь? Просто, нет?"


В тот вечер, когда пациент избавлялся от последнего эффекта глутамата натрия, старый азиат счастливо напевал. Он поцеловал пациента в лоб. Он усмехнулся. Он запел. Он танцевал вокруг стола. Когда пациент моргнул глазами и сказал. "Где я?" старик внезапно пришел в ярость, его хрупкие, костлявые руки замахали.


"Мертв. Ты должен быть мертв. Неблагодарный, ужасный, недисциплинированный белый человек. Ты белый человек. Ты всегда будешь белым человеком. Ты родился белым и умрешь белым человеком. Белый человек с гамбургерами белого человека ".


"Господи, Чиун, отстань ты от меня. Что случилось?" - спросил пациент. Он посмотрел на ремни и, казалось, развеселился. Он посмотрел на доктора Брейтуэйта.


"Кто этот придурок со стетоскопом?" спросил он.


Это привело пожилого азиата в ярость.


"Кто это? Кто это? Что это? Что это?" - завопил старик. "Теперь у вас есть вопросы. У вас много вопросов о том-то и том-то, но вы не подвергаете сомнению то, что вы вводите в свой кровоток ".


Доктору Брейтуэйту было достаточно. Он скоро уедет, сказав доктору Смиту, что пациент находится на пути к выздоровлению. Он не позволил бы превратить свой офис в цирк, даже если бы он был спрятан под грудами угля на барже в реке.


"Вы там, - строго сказал он пациенту, - положите голову обратно на стол".


"Где я, Чиун?" спросил пациент, игнорируя доктора Брейтуэйта.


"Это очень важно. То, что ты спрашиваешь. Это ты должен знать. Ты умрешь, если не узнаешь этого, Римо", - взвизгнул азиат по имени Чиун. В его голосе звучал триумф.


"Вас зовут Римо, верно?" сказал доктор Брейтуэйт. "Какая у вас фамилия?"


"А у тебя какой?" - спросил Римо.


"Вопросы задаю я. Если ты на них не ответишь, то останешься привязанным к столу".


С легким смешком и движением тела, грациозным, как у любой балерины, пациентка разорвала путы и оказалась на полу.


"Кто этот парень, Чиун?"


"Кто твой желудок? Ага. Вот в чем вопрос".


В конце коридора было слышно, как открывается вход в скрытую больницу. Целеустремленные шаги. Открывается дверь. Вошел доктор Гарольд Смит с маской спокойствия на лимонном лице.


"Я мог слышать вас снаружи баржи", - сказал доктор Смит. "Прекратите этот шум".


Он злобно посмотрел на пациента.


"Хммм. Очень хорошо, доктор Брейтуэйт. Я бы хотел поговорить с вами наедине минутку, если вы не возражаете".


"Мне тоже нужно сказать вам несколько слов, доктор Смит".


"Да. Я уверен, что знаете. Я все коротко объясню. Встретимся в конце коридора. Я хотел бы сначала поговорить с пациентом, если вы не возражаете".


Доктор Брейтуэйт сердито посмотрел на Смита.


"Я буду в комнате в конце коридора и дам вам ровно десять минут, чтобы закончить объяснение мне, что все это значит", - сказал доктор Брейтуэйт. "Десять минут, доктор Смит".


Брейтуэйту нечего было упаковывать, иначе он бы упаковал. Из комнаты, в которой он спал, он вынес небольшой пластиковый пакет, в котором находился инструмент, сделанный из металла и черного пластика. Это было похоже на электрическую дрель, но в ней не использовался ток. Он вставил в инструмент пузырек с сильным нервно-паралитическим средством. Это была автоматическая игла, используемая для прививки многих людей, когда обычный шприц отнял бы слишком много времени. Доза, установленная доктором Брейтуэйтом, была близка к смертельной. На этот раз он не был озабочен лечением получателя. Он заботился о жизни. И если ему приходилось убивать, чтобы выжить, у него было на это право. Он осторожно вставил автоматическую иглу под свой белый халат. Она выстрелит достаточным количеством депрессанта, чтобы обездвижить получателя. Для странного пациента, чья нервная система уже подверглась серьезному испытанию, это могло оказаться смертельным. Да будет так.


Доктор Брейтуэйт зашел в маленькую комнату в конце коридора и стал ждать. Забавно, они снабдили его этим устройством по первому требованию. Он просто позвонил Смиту, и в течение восьми часов кто-то входил на баржу с посылкой. Ах, какое обслуживание. Возможно, там даже будет медицинская школа, которую ему обещали. В этом случае автоматическую иглу не пришлось бы использовать. Это был просто фактор безопасности. На всякий случай.


Со своего места доктор Брейтуэйт мог видеть, как Смит шагает по коридору, тяжело ступая, с легким намеком на сутулость в плечах, как будто он нес тяжелый груз, невидимый никому, кроме носителя. Доктор Смит вошел в комнату и сел. Он избегал взгляда доктора Брейтуэйта. Наконец, доктор Смит посмотрел прямо на него.


"Сначала позвольте мне сказать, доктор Брейтуэйт. У вас был один из двух вариантов. С другим вы познакомились в Фолкрофте, еще одним ведущим терапевтом. У вас рак желудка. Он в добром здравии. Вам осталось жить, возможно, пять лет, в зависимости от операции. Его шансы выжить выше. Поэтому мы выбрали вас. Это было причиной проверки в Фолкрофте. Мы собираемся убить вас, и я намеревался убить того, кого мы выберем. Я собираюсь сказать вам, почему вы должны умереть. Это несправедливо, я знаю. Но мы в отчаянном положении. Мы были в таком положении с момента нашего основания. Если бы Америка не висела на волоске, нас бы вообще не существовало ".


Доктор Брейтуэйт просунул руку под свой белый медицинский халат и сжал рукоятку иглы. Она была влажной и липкой.


"Это довольно много, чтобы переварить, доктор Смит. Я имею в виду услышать о вашей собственной смерти подобным образом".


"Я знаю. Мы могли бы убить тебя без твоего ведома, когда ты вышел с баржи, принося мои извинения, когда у тебя были планы относительно новой медицинской школы, а потом ничего. Ты бы ничего не почувствовал. Но я думаю, что твоя жизнь что-то значила, и я думаю, что твоя смерть тоже должна что-то значить ".


Доктор Смит вздохнул и начал.


"Довольно много лет назад американский президент — кстати, которого уже нет в живых — решил, что страна движется к хаосу, что преступность растет и будет расти еще быстрее. Этот президент решил, что Конституция Соединенных Штатов не работает, что у вас не может быть всех этих личных гарантий и поддерживать подобие цивилизации, когда так много, так много людей отказываются подчиняться закону. Американский народ - это не тот народ. Начиная с крупнейших корпораций и заканчивая самым мелким похитителем автомобильных колпаков, эта нация подвергается нападкам, и так уже долгое время. Это нападение неумолимо привело бы к созданию полицейского государства ".


"Это могло бы привести к большему количеству свобод", - с горечью сказал доктор Брейтуэйт.


"Нет. Это факт политической науки, что за хаосом неизменно следует диктатура. Самые большие свободы существуют в мирное время. Америка, как все мы знали, умирала. Чтобы бороться с этим, президент не мог сам нарушить закон, потому что это доказало бы, что Конституция не работает. Нет. Ни один существующий правоохранительный орган не мог остановить волну в соответствии с Конституцией. Поэтому президент сделал что-то еще. Он решил дать преимущество выживанию нации. Он решил, что если нация не может выжить в рамках Конституции, он создаст что-то вне Конституции, что заставит ее работать ".


"Это то же самое, что нарушение Конституции", - сказал Брейтуэйт.


"Правильно", - сказал доктор Смит. "Но что, если бы этой организации не существовало?"


"Я не понимаю".


"Что, если бы организация не существовала в государственном бюджете? Что, если бы только три человека знали о ней, чем она занимается? Что, если бы многие люди, которые работали на нее, не знали, на кого они работают и почему? Что, если его бюджет был выкачан из полудюжины федеральных агентств? Что, если его просто не существовало вообще?"


"Это невозможно. Не может быть, чтобы большое количество людей работало на организацию и не знало об этом", - сказал Брейтуэйт.


"Вот тут-то ты и ошибаешься. Я тоже так думал вначале, пока не понял, что большинство людей, работающих сегодня в Америке, знают, на кого они работают, только потому, что им сказали ".


"Это абсурд".


"На кого ты работаешь?"


"Ну, у меня есть больничный совет, директор больницы, и у меня частная практика".


"Последнее - это самозанятость. В больнице вы уверены, что работаете на правление, или вы знаете, потому что вам сказали, и вы видите этих людей вокруг?"


Доктор Брейтуэйт поразмыслил над этим заявлением. Доктор Смит продолжил.


"Сейчас. Наша главная задача - следить за тем, чтобы прокуроры получили информацию, которую они обычно не получили бы. Что нечестные копы разоблачены, потому что кто-то просто случайно проговорился, и просто так случилось, что возникло общественное давление. Мы даже профинансировали роман об организованной преступности, чтобы разоблачить ее, выставить на всеобщее обозрение. Когда дон мафии создал общественную организацию, чтобы попытаться подавить ФБР, мы вызвали трения в рядах организованной преступности. Его застрелили такие же, как он. Лишь изредка мы убиваем сами. Тогда, поскольку наша секретность так необходима, убийство совершает только один человек — одно человеческое существо, на которого мы полагаемся. Это уменьшает вероятность разоблачения. Видите ли, для нас разоблачение означает публичное признание правительством того, что Конституция не работает. Мы не можем себе этого позволить. Это действительно означало бы, что вся наша работа пропала даром ".


"Что происходит, когда этого человека арестовывают и проверяют его отпечатки пальцев?"


"Ну, шансы на то, что кто-нибудь сможет его задержать, невелики, но у него нет зарегистрированных отпечатков пальцев".


"Вы забрали это у ФБР?"


"Нет. Нам не нужно было. Видите ли, человека, которого вы помогли спасти, не существует. Он был публично казнен на электрическом стуле. Его файлы были переданы автоматически. Наш Разрушитель, как мы его называем, самый уязвимый из всех нас, поскольку он действует за пределами Фолкрофта, подвергая себя опасности. Нет, он один из трех, кто знает, и мы не могли позволить ему установить личность. Что может быть лучшим инструментом, чем мертвец ".


"Его нервная система уникальна".


"Наверное, примерно такой же, как сейчас у Чиуна. Чиун - его тренер".


"Понятно", - сказал Брейтуэйт. "Азиат тоже знает".


"Нет. Он не знает точно, кто мы такие, и ему все равно. Ему платят. И деньги доставляются туда, куда он хочет. Ему все равно, кто мы. Он, вероятно, самый настоящий профессионал из ныне живущих ".


"А третий мужчина?"


"Каждый действующий президент".


"Что происходит, когда президент уходит в отставку".


"Он сообщает об этом новому президенту, а затем сам никогда больше не говорит об этом. Мы просим их забыть, и — вы будете удивлены — они это делают".


"Что помешало бы вам захватить власть в стране?"


"У нас есть встроенные средства защиты. И, кроме того, наша единственная атакующая сила - это один человек, и, хотя он необычен, ему не сравниться с армией. Его лучшее оружие, как он говорит мне, - секретность. В открытой войне он был бы обречен. Просто посмотрите на конфликт с Японией во время второй мировой войны. Конечно, как мужчина к мужчине, японцы лучше разбирались в боевых искусствах ".


Доктор Брейтуэйт сжал ручку устройства для инъекций. Он почувствовал холодную хитрость, которой никогда раньше не знал, глядя на свою могилу и не беспокоясь. Просто действуя.


"Вы планировали мое убийство с самого начала, когда позвонили мне, доктор Смит, не так ли?"


"Да".


"Это тот способ, которым вы защищаете лист бумаги? Нарушая его?"


"Если в лесу падает дерево и никто этого не слышит, издает ли оно звук?" спросил доктор Смит.


Одним плавным движением доктор Брейтуэйт вытащил игольчатое устройство из-под пиджака. Доктор Смит не пошевелился. Доктор Брейтуэйт увидел пациента, идущего по коридору, и поднес автоматическую иглу к запястью доктора Смита. "Не двигайтесь, или вы мертвы", - сказал он.


Доктор Смит мельком взглянул на иглу, а затем снова на пациента, как будто игла не имела никакого значения, как будто доктор Брейтуэйт положил кусочек мяты на руку доктора Смита. Но, как и было приказано, последний не пошевелил рукой.


"У вас тоже не в порядке с арифметикой", - сказал доктор Брейтуэйт. "Вы сказали, трое мужчин. Что насчет человека, который завербовал ваше оружие?"


"Он был ранен, - сказал доктор Смит, - и оказался в ситуации, когда он мог заговорить. Нам пришлось убить его. Хорошо, Римо. К моей правой руке прижата автоматическая игла, вероятно, содержащая какой-то яд ".


"Хорошо", - сказал пациент, улыбаясь. "Теперь вы знаете, на что это похоже".


"Я убью его, если вы подойдете еще ближе", - сказал доктор Брейтуэйт. Его палец сомкнулся на спусковом крючке иглы.


Пациент улыбнулся и пожал плечами.


"Таков бизнес, милая", - сказал он. И затем доктор Брейтуэйт мог бы поклясться, что увидел, как рука метнулась к игле. Однако он не был уверен, и у него не было времени нажать на спусковой крючок, потому что в руке началась вспышка, а затем наступила темнота.


Римо стоял над телом, наблюдая, как его палец нажимает на спусковой крючок, повинуясь последней команде мозга жертвы. Жидкость выстрелила короткими, похожими на иглы очередями, образовав брызги, а затем беловатую лужицу на полу.


"Кем он был?" - спросил Римо.


"Человек, который спас вам жизнь", - сказал доктор Гарольд Смит.


"Ты настоящий сукин сын, ты знаешь это, Смитти", - сказал Римо.


"Как вы думаете, кто-нибудь другой мог бы руководить этой организацией?"


"Никто другой не захотел бы этого", - сказал Римо. "Парень спас мне жизнь, да? Хммм".


"Да, он это сделал".


"Мы неплохо расплачиваемся, не так ли?"


"Мы делаем то, что должны. А теперь снимай эту дурацкую ночную рубашку. Через несколько часов ты должна быть в Чикаго. Ни один лидер лейбористов никогда не носил такого костюма ".


ГЛАВА ПЯТАЯ


Римо следовал указаниям. Он должен был встретиться с Эйбом Бладнером, президентом Местного отделения 529 в Нью-Йорке, в the Pump Room в Чикаго за завтраком. Бладнер был бы приземистым, лысым мужчиной с лицом, похожим на арбуз с косточками.


Согласно сообщениям сверху, у Бладнера был бурный профсоюзный послужной список. Он начал водить в 15 лет с поддельными правами, стал управляющим магазином в 23 года, когда в одиночку отбился от пятерых головорезов компании с помощью багра для выноса мусора, в 32 года стал номерным фондом всех сараев (складов грузовых автомобилей) в своем районе, а в 45 лет стал президентом в результате внутригосударственной политической борьбы, в результате которой его предшественник проиграл с перевесом в три голоса в деле, которое рассматривалось в судах в течение четырех лет до следующих выборов. Бладнер легко выиграл вторые выборы и с тех пор был президентом местного отделения. Время от времени некоторые из его водителей ломали себе руки, случайно натыкаясь на ломы. Обычно эти ломы были прикреплены к Эйбу Бладнеру. Время от времени грузовые бригады получали повреждения при столкновении с ломом. То есть президент, или казначей, или вице-президент, отвечающий за работу терминала, получал очень неприятные переломы. Чаще всего насилие инициировал работодатель, нанимая гангстеров. Гангстеры всегда встречались с ломами. Через некоторое время гангстеры перестали приходить.


Время от времени многие работодатели экономили на найме хулиганов и имели дело непосредственно со своим трудовым противником. Они делали это с конвертами. Толстые конверты. Доходы от этой корпоративной щедрости часто шли водителям, у которых закончилась больничная страховка, детям водителей, которых местный стипендиальный фонд не мог обеспечить в достаточном объеме, и водителям, которые не могли полностью внести первоначальный взнос по ипотеке. Ни один местный водитель никогда не был уволен более чем на день, и только один водитель, принадлежавший к профсоюзу, был когда-либо уволен по уважительной причине. Он в третий раз врезался тракторным прицепом в стену сарая, будучи пьяным.


Бладнер умолял владельца предоставить водителю работу, не связанную с вождением. Владелец отказался. Эйб Бладнер указал, что у водителя четверо детей и жена. Владелец отказался. Эйб Бладнер сказал, что у водителя и так было достаточно проблем. Разве владелец не передумал бы? Владелец не передумал бы. На следующий день владелец увидел глупость и жестокосердие своего поведения. Он телеграфировал президенту местного отделения 529, что передумал. Он бы приехал лично, продиктовал владельцу, но его не выписали бы из больницы в течение месяца, и даже тогда врачи не были уверены, сможет ли он когда-нибудь снова ходить.


Эйб "Лом" Бладнер управлял своим местным клубом с жесткой рукой, открытым карманом и сердцем таким же большим, как у всех на открытом воздухе, — если ты делал свою работу и держал лицо относительно чистым. Говорили, что он никогда не совершал серьезных ошибок.


Эйб Бладнер знал лучше. Он не счел нужным включать правительство США в свой список получателей подарочных конвертов. Правительство США, казалось, не знало об этом до дня перед 85-м ежегодным съездом Международного братства водителей.


Затем Эйб Бладнер обнаружил, что Налоговая служба была глубоко опечалена тем, что ее лишили его щедрости. Но Эйб Бладнер мог бы снова все исправить, сказал мужчина "из Налоговой службы". Эйб Бладнер мог бы проявить великодушие своего сердца, дав молодому, достойному человеку работу в местном управлении, сделав этого новичка бизнес-агентом местного 529 Международного братства водителей, Нью-Йорк.


Эйб "Лом" Бладнер объяснил, почему это было невозможно. Мужчина должен был быть избран бизнес-агентом в соответствии с уставом профсоюза. Другие его люди возмутились бы, если бы кто-то пришел с улицы и занял крупную работу. У Эйба Бладнера была власть, потому что он не совершал таких глупостей — вещей, которые настроили бы против него тех самых людей, от которых зависела его власть. Так что Налоговому управлению пришлось бы просить о чем-то другом.


Что-то еще, как выяснилось, означало бы от десяти до пятнадцати лет в федеральной тюрьме Льюисбурга. Эйб Бладнер спросил имя своего нового делового агента.


"Римо", - сказал предполагаемый представитель Налогового управления.


"Джонни Римо, Билли Римо? Какой Римо?"


"Римо - это его первое имя".


"Хорошо. Это красивое имя. Могу я получить фамилию для занесения в профсоюзные архивы".


"Джонс".


"Прекрасная фамилия. Я использовал ее однажды в мотеле".


"Я тоже", - сказал мужчина, предположительно из Налоговой службы.


Так случилось, что в это солнечное утро Эйб Бладнер ждал своего нового делового агента и делегата на съезд.


Он ждал вместе с двумя другими местными чиновниками, которых в других компаниях назвали бы телохранителями. Римо увидел их в кабинке, сидящими за столом, уставленным едой, маленькими пирожными, стаканами с апельсиновым соком и чашками с дымящимся черным кофе.


Римо чувствовал запах бекона и домашней картошки фри с расстояния двадцати футов. То же самое чувствовал и его тренер Чиун, которому Наверху поручили лично следить за питанием своего ученика.


"Я знал, что мне не следует есть гамбургер, но я не знал, что не смогу", - сказал Римо.


"Мог и должен" - это одно и то же для мудрого человека, - сказал Чиун. "Я научил тебя трогательным азам нападения и защиты. Теперь я должен научить тебя правильно питаться".


И это было заданием Чиуна. Когда они подошли к столу "Бладнер", лицо Чиуна исказилось от презрения к отвратительным запахам еды. Рот Римо наполнился восхитительным, всепоглощающим желанием. Возможно, он мог бы тайком подзаработать.


"Мистер Бладнер?" переспросил Римо.


"Ага", - сказал Бладнер, и в уголке его губ застрял хрустящий коричневый кусочек домашнего жаркого.


"Я Римо Джонс".


Бладнер оторвал кончик лукового рулета и обмакнул мягкую белую серединку в золотистые, текучие яичные желтки. Он приподнял рулет, с коричневой корочки которого стекали желтые капли, усеянные белыми луковыми чипсами, поджаренными по углам до черноты. Затем он проглотил его, проглотив рулет целиком.


"Да, что ж, рад тебя видеть", - сказал Бладнер без энтузиазма. "Кто он?"


"Он мой диетолог", - сказал Римо.


"Что за одежда на нем?"


"Это кимоно".


"Ну что ж, садись. Ты уже поел?"


"Нет", - сказал Римо.


"Да", - сказал Чиун.


"Ну, сделали вы это или нет?" - спросил Бладнер.


"И да, и нет", - сказал Римо.


"Я не знаю, что это значит", - сказал Бладнер.


"Это значит, что я поел, но мне этого не хочется".


"Что ж, присаживайтесь и выпейте кофе с датским сыром. У меня с собой ваши профсоюзные удостоверения. Это Пол Барбетта и Тони Станциани, стюарды и делегаты съезда".


Последовал раунд рукопожатий, в ходе которого Станциани попытался раздавить руку Римо. Римо наблюдал, как темноглазый халк сжимал ее почти до красноты лица. Затем простым сжатием Римо напряг большой палец Станциани. Он сделал это не потому, что Станциани сильно сжал. На самом деле для Римо было бы хорошо, если бы его считали слабаком. Нет, Римо поранил большой палец из-за того, что не смог съесть датское печенье. Золотистый датский сыр в колечках с коричневой крошкой миндаля и начинкой из корицы. Насыщенный датский сыр со сливочно-белой, острой корочкой. Датская вишня со сладким красным соусом.


Станциани, несмотря на внезапную боль, действительно повезло, что у него была рука, которую он мог вернуть.


"Ой", - сказал Станциани.


"Мне жаль", - сказал Римо.


"У тебя в руке гвоздь или что-то в этом роде?" Станциани подул на большой палец.


Римо раскрыл ладони, чтобы показать, что в них ничего нет.


"Ребята, хотите датский пирог с кофе?" - спросил Бладнер. "У меня есть особый датский пирог, который я готовлю прямо здесь, за столом. Я приготовлю его сам. Он называется "Датский пирог на рассвете". Это очень мило. Назван в честь моей жены ".


"Нет. Мы этого не хотим", - сказал Чиун.


"Что? Ты ешь для него?" - спросил Бладнер. "Послушай, будет достаточно грубо выдавать тебя за водителя, я имею в виду, что ты выглядишь немного по-педикански, без обид. Но знаешь, ты не выглядишь так, как будто у тебя большой вес, и эта одежда, которую ты носишь, какая-то, ну, изящная, понимаешь, что я имею в виду? И если твой диетолог повсюду будет сопровождать тебя, я думаю, мы окажемся в некоторой пробке, Римо. Понимаешь, что я имею в виду?"


"Нет", - сказал Римо.


"Вы не похожи на делового агента. Вы похожи на биржевого маклера или что-то в этом роде. Как клерк или молодой вице-президент модной компании. Понимаете, что я имею в виду?"


"Думаю, да", - сказал Римо.


"У меня есть репутация и определенный престиж, и я не хочу, чтобы это пострадало. Мы известны как стоячие парни, и хорошо, что нас так знают. Понимаете, что я имею в виду?"


"Нет".


"Хорошо. Позвольте мне рассказать вам очень краткую и важную историю нашего профсоюза. Когда мы, водители, впервые организовались, компании нанимали гангстеров, чтобы выгнать нас. Крутые парни. Трубки, пистолеты, все. Так что гонщики знали, что им нужно быть такими же крепкими, чтобы выжить. Так что представлять их должны были только крутые парни, а ты, ну, ты не выглядишь крутым. Ты выглядишь просто, ну, как бы посредственно. Без обид. Я думаю, из тебя бы отлично получился тот, кем ты хочешь быть, но ты не похож на одного из моих парней, и я думаю, что многие люди будут испытывать к тебе симпатию. просто держись поближе к Тони и Полу. Они стойкие ребята, и они не позволят, чтобы с тобой что-нибудь случилось. А именно, они не позволят тебе поставить меня в неловкое положение ".


"Правильно, Эйб", - сказали Тони и Пол в унисон. "Держись поближе к нам, малыш, и с тобой все будет в порядке".


"Нет, если он набьет себе желудок этой гадостью", - сказал Чиун.


"Ну, он не будет есть. Хорошо, док?" - сказал Бладнер. "Ты остаешься с моими ребятами, делай все, что от тебя требуется, затем убирайся, и мы очень быстро вычеркнем твое имя из наших книг. Верно? Ты знаешь условия сделки, верно?"


Римо кивнул. Он очень хорошо знал условия сделки. Смерть Рилла, кто бы там ни был, остановит объединение гигантских транспортных профсоюзов. Таков был базовый план. Крайний план состоял в том, чтобы устранить президентов четырех транспортных профсоюзов, потому что без них суперпрофсоюзу потребовались бы годы, чтобы сформироваться заново. И, конечно, возложите вину на Эйба "Ломбара" Бладнера, потому что только в том случае, если убийства были внутрипрофсоюзной ссорой, профсоюзное движение могло продолжаться. Если их считать заговором руководства, нация никогда не оправится.


Это был съезд водителей, но в пятницу три других президента профсоюза должны были выступить с трибуны, чтобы объявить о своем присоединении, согласно источникам Смита. Так что приказы доктора Смита были простыми. Если до этого дойдет, убейте их. Всех четверых. Если дойдет до этого, вас даже могут увидеть. В конце концов, когда они узнают, что это один из парней Бладнера, и он окажется импортером, кто когда-нибудь поверит, что Эйб "Лом" Бладнер не нанял профессионального убийцу для выполнения этой работы?


"Я в курсе дела", - сказал Римо Бладнеру.


Чиун смотрел, как полоска бекона отправляется в рот Станциани, как будто тот глотал живую змею. Точно так же он смотрел на картофель. Затем Бладнер щелкнул пальцами.


"Сейчас вы это увидите", - сказал Бладнер. Официант скользнул к столу и склонился над свежими маргаритками в наполненном водой кувшине, стоявшем на белой скатерти.


"Я хочу миску взбитых сливок", - сказал Бладнер. "Я хочу немного свежей вишни без косточек. Я хочу немного вишневого варенья. Я хочу миску толченых орехов, миндаля, кешью, может быть, пару очень хорошо измельченных орешков арахиса, и я хочу миску горячей помадки. И принеси еще немного круглых орешков с корицей по-датски ".


Официант повторил инструкции, напомнив, что орехи должны быть измельчены мелко, почти как пастообразные.


"Ты хочешь одного, Тони, и ты хочешь одного, Пол, и ты не хочешь одного, Док. Как насчет тебя, Римо?"


"Он этого не хочет", - сказал Чиун. Бладнер пожал плечами. Римо посмотрел на маргаритки. "Кого вы поддерживаете на выборах?" Спросил Римо.


"Джетро. Джин Джетро", - сказал Бладнер, вонзая вилку в недоеденную красивую, восхитительную, хрустящую горку домашней картошки фри, острый запах которой Римо ощущал на вкус и даже жевал.


"Думаешь, он победит?"


"Не-а. Он рискованный игрок, но у нас выгодная сделка, и мы можем пережить потерю. Мы нужны "Интернэшнл" так же сильно, как они нужны нам. Вы голосуете за Джетро ".


"Согласно уставу, - сказал Римо, наблюдая, как хрустящая корочка бекона плавает в золотисто-желтой луже желтка, - я обязан отдать свой голос независимо, без какого-либо вознаграждения или давления, свободным честным голосованием".


"Если ты продолжишь так говорить, то выставишь нас всех на посмешище на съезде, Римо. Теперь моя сделка заключалась только в том, чтобы впустить тебя. Не разорять нас. Не смущайте нас подобными глупыми разговорами. Вот и все. Не смущайте нас. У нас достаточно проблем и без того, чтобы пытаться выдать Бо Пипа за профсоюзного чиновника. Мы заключили сделку, и это все ".


"Вот и все", - сказали Станциани и Барбетта в унисон. "Вот и все".


"Верно", - сказал Бладнер, соглашаясь с теми, кто соглашался с ним.


"Ты собираешься есть оставшуюся картошку?" Римо спросил Бладнера.


"Нет. Они тебе нужны?"


"Он этого не делает", - сказал Чиун.


"Ну, вы, ребята, должно быть, в восторге от вашего нового здания профсоюза, оно так быстро строится и все такое", - сказал Римо.


"Новый?" Бладнер выглядел озадаченным.


"Прямо за пределами этого города. Красивое здание. Думаю, теперь мне следует называть это нашим зданием".


"У нас нет никакого нового здания рядом с Чикаго. У нас есть штаб-квартира в Вашингтоне. Столица".


"Понятно", - сказал Римо. "Когда я встречусь с Джетро?"


"Ты встретишься с ним. Он, вероятно, тебе бы даже понравился. Он вроде как, не обижайся, в чем-то похож на тебя".


"Счастливчик", - сказал Римо. Он улыбнулся, увидев хмурые лица Барбетты и Станциани.


Бладнер вкратце изложил программу съезда. "Завтра вечером после выборов состоится прием. Сегодня посвящение, созыв и зачитывание прошлогодних протоколов. Это не в счет. Тебе не обязательно идти. Завтра номинации и голосование. На это ты должен пойти. Ты голосуешь за Джетро. Ты получишь пуговицу и все такое дерьмо. Джетро ".


Официант вернулся с подносом, и Римо сначала почувствовал аромат густой шоколадной помадки, а затем аромат вишневого варенья, острый и пикантный. Взбитые сливки дрожали в серебряной миске, вздымаясь белой горой сладости. Орехи представляли собой густую маслянистую пасту. Датские пирожные с корицей были круглыми и легкими. Римо ухватился за металлическую ножку стола. Ножка поддержит его так же, как и стол. Он сжал.


Чиун пробормотал корейское слово, в котором Римо узнал "собачий помет".


Бладнер аккуратно раскрутил круглую нить датского печенья с корицей из кружочка в длинную полоску. Затем он смешал шоколадную помадку с частью вишневого джема и смешал с ореховой пастой. Он покрыл внутреннюю часть размотанного датского печенья красновато-коричневой сладостью и придал выпуклому тесту почти первоначальную форму. Затем он покрыл верхушку сочащейся вишнево-шоколадной пастой. От маленьких кусочков ореха в вишневом шоколаде образовались небольшие возвышения. Бладнер сформовал таким образом три пирожных и облизал ложку, которой готовил пасту.


Затем он покрыл вишнево-шоколадные горки шариками пышных взбитых сливок, сформировав из них нежные, сладкие горы. Сверху Бладнер аккуратно положил вишни. Они тонули в горах взбитых сливок, острые красные шарики на фоне белых.


Внезапно стол дернулся. Бокалы Dawn Danishes задрожали, но остались целы. Римо убрал руку с ножки стола. В порыве страсти он сломал ее.


"Давайте разойдемся по нашим гостиничным номерам", - сказал Чиун. "Я не могу смотреть, как люди таким образом ухудшают состояние своих желудков".


"Через минуту, Чиун", - сказал Римо. Если бы он знал, что это не повредит ему, Римо ради той датчанки Дон предал бы все доверие в своей жизни. Организацию. Страну. Его мать и отец, если бы он знал их. Дети, если бы они у него были. И Чиун с громким "ура".


"Ты собираешься съесть это сейчас?" - спросил Римо.


"Да", - сказал Бладнер. "Я могу сделать еще один".


"Нет. Все в порядке", - сказал Римо. "Позволь мне посмотреть на тебя".


Бладнер подал своим людям, а затем вилкой отрезал маленький треугольный ломтик и поднес его ко рту. Из-под взбитых сливок выглянула вишенка и, казалось, выпала. Римо наблюдал, как печенье, вишнево-шоколадная паста, взбитые сливки и вишни исчезают во рту Бладнера.


"Аааа", - сказал Римо.


"Если ты голоден, ешь хорошую еду", - сказал Чиун и сорвал несколько лепестков со стола маргаритки. Римо разрезал их в воздухе кончиками пальцев, зная, что мужчины даже не увидят движения его рук.


Римо забрал у Бладнера свой профсоюзный билет, значок делегата и шляпу Джетро и вернулся в свою комнату вместе с Чиуном.


Коридорные вносили большие лакированные чемоданы Чиуна. Им сказали сначала установить телевизионное устройство. Устройство можно было подключить к любому обычному телевизору. Но Чиун заказал свой собственный набор, поставляемый вместе с устройством. Однажды в вашингтонском мотеле у телевизора была неисправна проводка, и Чиун пропустил пятнадцатиминутный прием доктора Лоуренса Уолтерса, психиатра. Римо не был уверен, как человек мог пропустить эпизод, потому что ничего никогда не происходило. Он смотрел шоу два раза с разницей ровно в год, и у него не было проблем с непрерывностью.


Чиун смотрел на это иначе и целую неделю отказывался разговаривать с Римо, поскольку Римо был единственным, кто возражал, чтобы он с ним не разговаривал.


Телевизор был настроен на женское шоу. Через полчаса должны были показать доктора Лоуренса Уолтерса, за которым последуют "Как вращается планета", "Край рассвета", "Возвращение в деревню Друри". Полчаса отводилось на упражнения. Чиун работал с Римо над осенним повышением, базовым этапом, который, по словам Чиуна, изучался заново каждый раз, когда ученик совершенствовался. Римо считал это абсурдным, когда впервые освоил степ, но затем, по мере того как он прогрессировал в дисциплине, он пришел к пониманию, что простое падение, а затем движение вперед имеет множество разнообразных и тонких последствий.


Римо поработал руками, туловищем и шеей; затем бедрами и ступнями; и, наконец, как он делал каждый день с тех пор, как зажили ожоги от электрического стула на его руках, ступнях и лбу, каждый день в течение последних восьми лет, Римо, который был известен как Римо Уильямс, когда был жив и у которого было другое лицо, и когда он был полицейским, которого внезапно обвинили в убийстве, которого он не совершал, и посадили на стул, когда ни один полицейский не садился на стул более шестидесяти лет и когда даже поговаривали о смертной казни быть упраздненным —Римо, ныне Римо Джонс, работал над своим дыхание.


Он дышал так, как это делали немногие мужчины, напрягая свои легкие, доводя их до болезненных пределов, незаметно с каждым днем все дальше, заставляя свой кровоток все больше и больше потреблять меньше кислорода, настраивая сами свои нервные клетки на новое сознание.


Он был весь в поту, когда закончил. Он принял душ, побрился и надел двубортный серый костюм с полосатым галстуком и рубашкой. Вспомнив, как выглядели Бладнер и его люди, он снял галстук.


"Я собираюсь на съезд, Чиун. Что у меня на обед?"


"Датский "Рассвет"", - со смехом сказал Чиун.


"Не смей давить на меня, сукин ты сын".


"Датское блюдо "Рассвет"", - сказал Чиун, снова посмеиваясь. "Кто бы смог это съесть?"


"Я разобью этот телевизор. Обязательно разобью, Чиун. Что я могу взять?"


"Рис с водой и три унции сырой рыбы. Не треска и не палтус. Не ешьте чешую".


"Ради всего святого, я не собираюсь есть эту чертову чешую".


"Любой, кто съел бы датское блюдо "Дон", съел бы рыбью чешую", - сказал Чиун. "Хе, хе".


"Хе, хе. Я надеюсь, что они прекратят "По мере вращения планеты"."


Римо прибыл на съезд рано, как и ожидал от Бладнера. На церемониях открытия обычно присутствовали только несколько жен, пара делегатов, действующий президент и его сотрудники. Раввин, священник и служитель возносили молитвы. Каким-то образом раввин связал юнионизм с возросшей потребностью в большем количестве благотворительных организаций, священник связал юнионизм с сексом, а министр упомянул юнионизм как социальное действие своего времени. Никто много не говорил о Боге.


Римо поговорил с несколькими делегатами. Они ничего не знали о новом здании недалеко от Чикаго. Они спросили Римо, как обстоят дела в Нью-Йорке.


"Прокатилось", - сказал Римо. Они не думали, что это смешно.


"Как Эйб?" - спросил один."


"Хорошо. Хорошо. Настоящий стоящий парень ".


"Да. Он стоящий парень. Как дела у Тони и Пола?"


"Отлично. Отлично. Они будут здесь".


"Билли Донеску?"


"С ним все в порядке. Он не придет".


"Я знаю, что он не приедет", - сказал делегат. "Он мертв уже пять лет. Итак, кто ты, черт возьми, такой? Ты никакой не водитель".


"Не приставай ко мне с этой чепухой", - сказал Римо. "Я водитель по духу".


Делегат вызвал человека, известного как сержант по оружию. Сержант по оружию вызвал двух охранников. Двое охранников вызвали еще пятерых, и Римо был препровожден ко входу. Но у входа произошла забавная вещь. Охранники споткнулись с болезненными травмами паха, сержант по вооружению получил перелом ключицы, а делегаты искали выпавшие зубы. Римо вернулся в центр конференц-зала, приятно насвистывая.


"Он настоящий", - сказал один делегат. "Это не звучит так, но он настоящий. На этот раз Эйб подобрал себе настоящего парня".


Новость — действительно важная новость в профсоюзе водителей, которая передается из уст в уста — дошла до Эйба "Ломом" Бладнера, когда он готовился к настоящему бизнес-съезду во второй половине дня. Он пришел в виде делегата из Луизианы. Рыжеволосый, костлявый мужчина с тяжелым произношением, которому Эйб время от времени оказывал услуги.


"Ты просто прелесть", - сказал южанин с усмешкой. "Ты настоящая, неподдельная прелесть. Ух ты".


"В чем дело?" - спросил Бладнер, расстегивая воротник на две пуговицы.


"Эй, новый бизнес-агент. Разве он не какой-нибудь парень?"


Эйб Бладнер почувствовал, как у него внезапно перехватило горло. Он откашлялся.


"Римо Джонс? Он поехал на съезд один?"


"Вы все можете поспорить на своего проклятого мула", - сказал делегат от Юга.


Совсем как у этих южан, подумал Бладнер, кастрировать беззащитное животное. Что ж, по крайней мере, они больше не делали этого с группами меньшинств.


"Подождите", - сказал Бладнер. "С ним все в порядке. Немного смешно, но посмотрите. Как и с Джином Джетро, вы знаете. И каждый мужчина имеет право поступать по-своему. С ним все в порядке ".


"Я знаю. Этот сын ящерицы-чайки - одно удовольствие", - сказал делегат от Юга.


"Вы хотите сказать, что у него есть набор кишек", - сказал Бладнер.


"Что такое кишки?"


"Что такое "клевать гвозди"?"


"Тяжело. Действительно тяжело".


"Ага. Наверное, кишка тоже из этого и состоит".


"Но я ничего не видел такого, каким, как я слышал, он является. У-у-у. Этот человек умеет клевать гвозди".


Бладнер удивленно посмотрел на другого делегата.


"Римо Джонс? Наш деловой агент?"


"Правильно".


"Привет, Тони, Пол. Ты это слышал?"


"Да, мы слышали", - крикнули они из соседней спальни, где играли в джин.


"Что ты знаешь?" - спросил Эйб "Лом" Бладнер. "Что ты знаешь?"


"Вы, ребята из местного отделения 529, настоящие стоячие ребята", - сказал делегат от Юга. "Настоящие стоячие".


"Ты должен быть таким", - сказал Эйб "Лом" Бладнер. "Ты должен быть таким".


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Другие люди из организации Римо были на съезде. Но он был единственным, кто знал своего работодателя. Другие люди по всей стране отправляли свои сообщения в пункты назначения, о которых они не знали. Другие руки и другие глаза работали над тем, чтобы остановить события, которые привели бы к созданию союза, настолько могущественного, что нация оказалась бы в его власти. С каждой минутой отчеты, все заканчивающиеся на столе человека по имени Гарольд Смит, директора санатория в Рае, штат Нью-Йорк, становились все хуже. План контроля над американским транспортом казался нерушимым. Клерк профсоюза, готовивший гигантские электрические щиты в конференц-зале к предстоящему голосованию, отметил, что, похоже, все идет гладко. Никаких попыток вмешаться в работу оборудования, никаких предложений взяток, никакого внезапного наплыва ремонтников со странными полномочиями. Просто обычная, рутинная, скучная проверка оборудования.


Из телефона-автомата он передал эту информацию человеку, который, как он полагал, писал книгу о профсоюзном движении. Почему этот человек должен хотеть получить немедленную информацию в тот момент, когда произошли определенные события, клерк не потрудился спросить. Деньги были обычными, и поскольку они приходили в конвертах, они не облагались налогом.


Вице-президент авиакомпании регулярно звонил своему бизнес-консультанту. Советник, очевидно, был из ЦРУ или что-то в этом роде, но такие вопросы не касались исполнительной власти. Он быстро поднялся с помощью этого советника — это была достаточно небольшая цена за карьеру. Президент его компании был готов заключить сделку по какому-то странному предстоящему контракту, о котором никто из других руководителей не знал. Его авиакомпании было бы разрешено работать в течение целого месяца, если бы она предоставила профсоюзу все, что тот хотел. Авиакомпания закупила дополнительные самолеты для этой запланированной перегрузки пассажиров. Странно, что какой-либо профсоюз мог это гарантировать. Еще более странным было то, что консультант недавно запросил именно такую информацию.


Бухгалтер из Дулута, штат Миннесота, разозлился на своего работодателя, Объединенный совет Братства железнодорожных рабочих.


"Вы не можете просто сказать "вклад в юнионизм". Вы должны указать, какой профсоюз. Если он не называется "Братство железнодорожников", тогда, джентльмены, это не ваш профсоюз, и я не могу так изложить это в книгах. Извините. Но если будет проведена проверка этих книг, если я сделаю то, о чем вы просите, я проведу значительное время за решеткой. Не говоря уже о потере практики ".


Однако бухгалтер заверил своих клиентов, что он может продолжать без перечисления расходов до конца финансового года.


"Все в порядке. Это прекрасно", - сказал президент объединенного совета. "Нам понадобится максимум неделя".


Бухгалтер передал бухгалтерские книги и записи о недавних денежных переводах своему секретарю, чтобы тот убрал их в сейф в офисе. Это она сделала, но только после того, как сделала ксерокопию для милого человека в большом универмаге, который любил коллекционировать подобные вещи. Он был таким милым, этот человек, он предоставил ей специальный платежный счет. Выплаты в течение длительного времени. Никаких убытков и один процент в год в течение двух лет, и магазин компенсировал бы разницу. Аккаунту было бы разрешено совершать скачки в различные очень приятные моменты. Например, когда один из их клиентов был вовлечен в нефтяную аферу с биржевой брокерской фирмой с Уолл-стрит. Это оплатило столовую, игровую комнату и новый цветной телевизор. Чего она больше всего сейчас хотела, так это новой кухни. Она должна это получить. Продавец в универмаге специально запросил эту информацию. Может быть, еще и новую стиральную машину с сушилкой. Хотя у нее уже было два таких.


Милый человек в универмаге был в восторге от фотокопий документов, настолько в восторге, что предложил секретарше сделать ремонт в ее гостиной. Он набрал специальный номер и передал копию документов своему контакту, человеку, который, как он полагал, был в ФБР. Этот человек был в ФБР, будучи переведенным для выполнения особых заданий четыре года назад. Он немедленно передал документы в секретный офис, где их получила женщина. Она знала, что работает не на ФБР. Она выполняла секретное задание Государственного департамента. Она была одним из их лучших программистов. Она ввела информацию в терминал в своем офисе. Ей никогда не удавалось сгенерировать какую-либо обратную связь, чтобы проверить, была ли она права. Но все было в порядке. Это было предохранительное устройство, всегда используемое в секретных операциях, чтобы неуполномоченный персонал не имел доступа к информации. Только эти специальные люди в Вашингтоне могли получить информацию с компьютеров Госдепартамента.


Однако информация не поступила в Государственный департамент. Линии вели в санаторий в Рае, штат Нью-Йорк, под названием Фолкрофт. Там другой компьютерный эксперт контролировал ввод. Как и многие компьютерные программисты, он не был уверен, куда вписывается информация или даже как она вписывается. Но если бы все работало правильно, а он был уверен, что все работает правильно, гигантское исследование о влиянии экономики на здоровье нации, несомненно, стало бы важным отчетом.


Только один терминал мог получать обратную связь от компьютеров Фолкрофта, и он находился в кабинете доктора Гарольда Смита, директора санатория и руководителя исследования.


Под дубовым шпоном его стола находилась панель управления. Там же было гнездо для компьютерной распечатки. Эта распечатка не падала в корзину, а подавалась непосредственно в электрическое утилизаторское устройство, проходящее всего на девять дюймов под видимой стеклянной панелью, видимой, когда фанера отодвигается, открывая органы управления.


Теперь панель была открыта, и лимонное лицо доктора Смита было еще более горьким, чем обычно. Он наблюдал, как зеленая бумага с квадратным шрифтом, подобно длинной зеленой реке, течет под стеклом для чтения от компьютерного терминала к электрическому утилизатору. Он мог сигнализировать о возвращении любой информации, но не мог держать ее в руках.


Снаружи, за односторонним стеклом позади него, пролив Лонг-Айленд набегал на берега, темное тело, простирающееся в Атлантику. Люди пересекли этот океан, чтобы основать новую землю, землю закона, землю справедливости, землю, где клочок бумаги одинаково защищал бедных и богатых. И этот клочок бумаги не сработал. И правосудие когда-нибудь наступит. Но надежда осталась. С этого компьютерного терминала исходила надежда: эти времена пройдут, и однажды, когда об этом так и не стало известно никому, кроме тех, чьи жизни были посвящены его секретности, каждому президенту, который передавал секрет своему преемнику, организация просто распадется. Не существуй он, он бы не существовал.


Вот почему доктор Смит не мог держать бумагу в руках. Нельзя было допустить существования улик. Как и организация, это было бы секретно в течение нескольких мгновений, а затем исчезло.


Смит читал текучую распечатку, и с каждой строчкой его лицо становилось все более ожесточенным.


"Черт", - сказал он и развернул свое вращающееся кресло от машины, чтобы посмотреть на пролив Лонг-Айленд в ночной темноте. Несколько лодок мигнули у берега. Смит побарабанил пальцами по кожаному подлокотнику вращающегося кресла.


"Черт", - снова сказал он. Он мгновение смотрел на огни, затем повторно запустил распечатку. Это было, конечно, то же самое. Ничего не изменилось, и когда он понял, что не может изменить неизбежный вывод, его мысли вернулись к тому времени, когда распечатку не закрывали стеклянными панелями, и он мог взять ее и положить в запертый ящик.


Одна из простыней — случайно, несмотря на все меры предосторожности — была перепутана с обычной санаторной работой, и ее обнаружил его самый талантливый помощник, который не имел никакого отношения к реальной работе организации, только к медицинской обложке. Это поставило его перед небольшой головоломкой. И однажды он радостно сказал доктору Смиту, что знает, чем на самом деле занимается Фолкрофт. Он улыбался, описывая функцию, слишком близкую к тому, как на самом деле работает CURE.


"Очень интересно", - сказал доктор Смит, улыбаясь. "Что думают другие?"


"Какие другие?" спросил помощник.


"Ты знаешь. Один человек не смог бы во всем этом разобраться".


"Я, безусловно, сделал", - просиял помощник. "Я знаю вас, сэр, и я знаю, что вы честный человек, и вы не были бы вовлечены ни в что незаконное или аморальное. Поэтому я решил, что то, что ты делаешь, должно быть, ради благого дела. И я не хотел навредить делу, поэтому держал это строго при себе. Кроме того, так было веселее. Это была очень интересная проблема ".


"Я одобряю вас", - сказал доктор Смит. "Что ж, я думаю, вы сохраните наш секрет в безопасности".


"Это, безусловно, так, сэр. И удачи вам в вашей хорошей работе".


"Спасибо", - сказал доктор Смит. "Работа очень тяжелая. Примерно через полчаса я уезжаю в отпуск. Побережье, пляж Малибу".


"Я там родился".


"О, так это были вы?"


"Да. Разве вы не читали мое заявление? Родился там двадцать шесть лет назад в августе этого года. Я все еще чувствую запах Тихого океана. Вы знаете, что здесь дышится легче, чем в Атлантике ".


"Тогда пойдем со мной", - сказал доктор Смит с внезапной радостью. "Пойдем. Мы пойдем оба. Я не приму "нет" в качестве ответа. Я хочу, чтобы ты познакомился с моим племянником, Римо."


И это было, когда стекло было установлено на механизм распечатки, предназначенный для очистки устройства, независимо от того, нажал доктор Смит кнопку или нет. Он ненавидел то, что ему приходилось делать, ненавидел то, что он сделал со своим незадачливым помощником, ненавидел саму хитрость и двуличие, которые шли вразрез с его натурой. Это было не так сложно, когда бывший сотрудник другого правительственного учреждения попытался шантажировать КЮРЕ. Это имело моральное оправдание. Но в чем состояло преступление доктора Брейтуэйта? То, что он был терапевтом? Что он был ближе к смерти, чем другой терапевт его калибра? В чем заключалось преступление молодого помощника? Что он был умен. Что он был честен и желал как лучше, и что если бы он желал организации зла и передал информацию в "Нью-Йорк таймс", он был бы жив сегодня? Это было его преступление, наказуемое смертью?


Смит выключил терминал и наблюдал, как электрический утилизатор втягивает в свои лопасти последние несколько абзацев. Древесная масса вернулась к древесной массе, а ее временное существование в качестве формы коммуникации ушло навсегда.


Он выглянул на звук, затем взглянул на часы. Римо позвонит через пять часов двенадцать минут, при правильном расположении специальных цепей. Недостаточно времени, чтобы пойти домой и выспаться. Лучше поспать здесь, в кресле. Возможно, утром поступит новая информация, и ему не придется говорить Римо то, что на данный момент он должен ему сказать. Возможно, команда по решению проблем, которая работала с символами, придумала бы другой ответ. В конце концов, они были в Фолкрофте в качестве человека, проверяющего механическую функцию.


Конечно, их никогда не информировали о том, что на самом деле означают символы, но они часто рождали творческие идеи — идеи, выходящие за рамки возможностей компьютера, — никогда не зная, как эти идеи теории менеджмента будут воплощены в действие.


Смит закрыл глаза. Да, возможно, команда по решению проблем нашла бы другое решение.


Пролив Лонг-Айленд был серо-голубым и белым, искрящимся на солнце, когда Смит проснулся. Было 8 утра; команда по решению проблем должна была представить ночной отчет через несколько минут. Он попросил об этом пораньше. На его столе зазвонил звонок. Он нажал кнопку внутренней связи.


"Да?" сказал он.


"Мы поняли, сэр", - послышался голос.


"Заходите". сказал Смит. Он нажал другую кнопку, и большая дубовая дверь бесшумно открылась. Когда дверь открылась, компьютерная панель автоматически закрылась, зацепив локоть Смита и причинив ему сильную боль.


"С вами все в порядке, сэр?" - спросил член команды по решению проблем. Ему было под тридцать, и беспокойство очень хорошо читалось на его лице.


"Нет. Нет. Со мной все в порядке", - сказал доктор Смит, скривившись. "Что у вас есть?"


"Хорошо, сэр. Согласно взаимоотношениям всех групп в этом контракте на покупку и продажу зерна, мы получаем, учитывая все переменные, сбой в процессе переговоров".


"Понятно", - сказал доктор Смит.


"Обойти это невозможно, сэр. Если на рынке нет других основных продуктов питания, человек, представляющий множество до сих пор слабо связанных продавцов зерна, приставляет пистолет к голове покупателя. Он не спрашивает цену, он устанавливает ее ".


"А другого способа обойти это нет?"


"Нет. Не навскидку. Но, видите ли, с ростом цен спрос упадет, и цена установится. Устанавливайте высокую цену, но устанавливайте ".


"А что, если продавец зерна не захочет продавать?"


"Это абсурд, сэр. Он должен хотеть продавать. Иначе зачем загонять рынок в угол? В этом цель, не так ли?"


"Да. Думаю, да. Спасибо. Спасибо вам ".


"Рад быть полезным".


"Вы были, спасибо вам".


Когда мужчина вышел из кабинета, доктор Смит снова хлопнул по ручке своего кресла.


"Черт. Черт. Черт".


Звонок от Римо поступил в 8.15.


"Римо?" - спросил доктор Смит.


"Нет. Кэндис Берген", - раздался голос Римо.


"Я рад, что вы в прекрасном расположении духа. Теперь вы можете переходить к следующему этапу. Похоже, мы идем на крайний план".


"Тот, который, как ты сказал, ты был уверен, что нам не придется использовать?"


"Это верно".


"Почему бы вам просто не разбомбить конференц-зал и покончить с этим?"


"Я сейчас не в настроении для вашего юмора, молодой человек. Совсем не в настроении".


"Послушайте. Введите это в свои компьютеры. Я не собираюсь этого делать. Придумайте что-нибудь другое. Или это сделаю я ".


"Римо. Мне трудно, очень трудно просить об этом. Но ты должен подготовиться к крайнему плану. Просто больше никого нет ".


"Значит, больше никого нет".


"Ты сделаешь это".


"На самом деле, я не буду. На самом деле, с тех пор как я оправился от того небольшого инцидента, я был подавлен, как никогда раньше. Но это человеческая эмоция, и тебе этого не понять. Я человеческое существо, сукин ты сын. Ты слышишь это. Я человеческое существо ".


В трубке щелкнуло, и она отключилась. Трубку повесили в Чикаго. Доктор Смит побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Это звучало как дурное предзнаменование, но на самом деле это было не так. Римо сделал бы то, что должен был сделать. Он никак не мог не выполнить свою функцию, так же как не мог съесть гамбургер, сдобренный глутаматом натрия.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Съезд гудел, ревел, вопил, хлопал и маршировал взад и вперед по проходам перед кандидатами, пивом и туалетами, причем последнее вызывало меньше шума, но больше искреннего энтузиазма. В конференц-зале было выдвинуто три кандидатуры на пост президента Международного братства водителей, и после каждого имени делегаты наводняли центральный проход с поднятыми плакатами, как будто это был политический съезд. Они разразились неистовыми криками, как будто победа зависела от децибел, а не от количества делегатов.


Когда имя Джетро было выдвинуто в качестве номинанта, Эйб "Лом" Бладнер схватил плакат размером два на четыре с прикрепленным к нему плакатом и повел местных делегатов и делегатов объединенного совета Нью-Йорка в поток делегатов-водителей, демонстрирующих молодого человека из Нэшвилла. Римо не встал вместе с делегацией. Он не пошевелился. Он скрестил ноги и подпер подбородок рукой.


Эта тихая медитация в секции пустых мест выделялась, как Крестные пути на оргии. Это не осталось незамеченным. Джин Джетро, сияющий с трибуны и машущий сторонникам, сказал через плечо Негронски:


"Кто это?"


"Это тот парень, который расправился с сержантом по вооружению, охранниками и делегатами от Аризоны".


"Так это он", - сказал Джетро. "Когда сможешь подобраться к нему незамеченным, скажи ему, что я хочу его видеть".


Все это говорил Джин Джетро, в то время как его лицо, обращенное к толпе, сияло счастливым энтузиазмом. Он заметил ложное отсутствие беспокойства на лице своего противника и одарил его дополнительной ухмылкой Джина Джетро, на этот раз более широкой и полной. Противник ухмыльнулся в ответ.


"Я собираюсь вышвырнуть тебя из профсоюза", - завопил оппонент с явной радостью на лице.


"С тобой покончено, старик", - крикнул Джетро в ответ, его лицо еще больше озарилось радостью. "Ты мертв. Позволь мертвым хоронить мертвых".


С площадки это выглядело как дружеская перепалка между двумя дружелюбными соперниками. Римо не смотрел на это. Он чувствовал крики, чувствовал движение, чувствовал возбуждение, но он не смотрел на это и не слушал. Он подумал о себе и понял, что последние несколько лет лгал самому себе. Потребовался простой американский гамбургер, который ели миллионы людей, и он не смог показать его, избавить от многолетнего самообмана.


Когда он впервые согласился работать в организации, его тешила мысль о том, что однажды он отправится на задание и продолжит работу. Он всегда собирался уволиться в следующем месяце или через месяц после этого. Несколько раз он собирался прогуляться днем.


И за этими дневными занятиями последовали месяцы, которые превратились в годы и еще годы. И каждый день тренировки прогрессировали. Каждый день Чиун работал над своим разумом, а его разум работал над его телом. И он не заметил перемены. Он знал, что был немного другим — немного быстрее боксеров, немного сильнее тяжелоатлетов и немного более ловким, чем бегуны, — и что его тело было немного более настроенным, чем у лучших в большинстве других стран мира. Но он думал и яростно поддерживал эту мысль, что на самом деле он не отличался.


Он верил, что когда-нибудь у него может быть семья, дом и, может быть, даже где-нибудь работа с девяти до пяти. И если бы он внимательно следил за собой, возможно, хотя это сомнительно, просто возможно, у него было бы десять или пятнадцать лет, прежде чем кто-то из организации постучал бы в его дверь и пустил пулю ему в лицо. (Если бы это был преемник, это был бы удар рукой в лицо.)


Десять или пятнадцать лет принадлежать, существовать, когда люди нуждаются в тебе в своей жизни, а ты нуждаешься в них. Единственный человек, о котором он заботился сейчас, убил бы его по приказу — потому что таков был бизнес. И что беспокоило Римо сейчас, так это то, что он знал, что тоже по приказу убьет Чиуна — потому что таков был бизнес. Он сделает это и, между прочим, выяснит, сможет ли он победить мастера синанджу, своего учителя.


И за то, что он знал, что сделает это, он ненавидел себя до глубины души. Он ничем не отличался от других ассасинов Синанджу, за исключением цвета кожи, и это, как он знал, не имело никакого значения вообще.


Делегаты выражали свою спонтанную радость в течение полных двадцати минут, как и было запланировано, и вернулись, вопя и визжа, на свои места. Делегация Нью-Йорка пронеслась мимо Римо, и он едва обратил на них внимание. Бладнер сел рядом с ним и протянул ему плакат. Римо взял его, не глядя.


"Ты в порядке, парень?" - спросил Бладнер.


Но Римо не ответил. Он посмотрел на большой баннер, натянутый на крыше арены, и автоматически подумал о ветровых потоках и месяцах привыкания к воздуху как к подушке, как к силе, как к препятствию и союзнику. Это мышление было настолько автоматическим, что он ненавидел его. Его разум больше не принадлежал ему. Почему он должен удивляться, что его тело реагировало так независимо от его желаний? Почему он должен удивляться тому, что съесть гамбургер, содержащий глутамат натрия, то, что мог бы сделать ребенок, для него было бы невозможно? Теперь он знал, почему он накричал на Смита, почему он кричал, что он человек. Он должен был кричать это. Ложь всегда требует больше энергии.


Римо наблюдал, как воздушные потоки воздействуют на баннер. Возможно, луч, падающий на трибуну оратора, при условии, что его можно направить так, чтобы сначала ударить в один конец… Он встал, чтобы проверить ряды кресел на платформе. Если он попадет правильно, в самый раз, то может занять первые два ряда. Это оставит свободным третий ряд.


"Эйб, изложи мне повестку дня", - сказал Римо.


"Почему ты вдруг заинтересовался этим делом, парень?"


"Я. Я. Дайте мне повестку дня".


"Эй, Тони. Дай парню повестку дня", - крикнул Бладнер.


Папка с эмблемой братства была передана по ряду.


"Спасибо", - сказал Римо, не отрывая глаз от платформы. Он открыл повестку дня и просмотрел программу на среду: вступительная речь, предлагаемая поправка к уставу, выступление сенатора от Миссури. Ничего хорошего. Четверг: дань уважения женам водителей, речь президента Американского легиона, голосование по предложенной поправке. Ничего хорошего.


Пятница: выступления президента Братства железнодорожников, президента Международной ассоциации стивидоров, президента Ассоциации пилотов авиакомпаний и заключительное обращение министра труда. Красивые.


"Эй, Эйб, когда людям назначено выступать, они включаются сразу после выступления или сидят там все это время?"


"Им придется сидеть до конца, парень", - сказал Бладнер. "Почему ты спрашиваешь?"


"Я не знаю. Знаешь, это просто кажется скучным".


"Малыш, мне не понравилось умолять тебя прийти на это мероприятие".


"Я знаю. Я знаю. Но просто сидеть там, в третьем ряду, за двумя рядами голов, ожидая возможности произнести свою речь, звучит скучно".


"Они не сидят в третьем ряду, малыш. Они сидят впереди. Выступающие всегда являются своего рода почетными гостями. Я думал, что найду кого-нибудь с умом, малыш. Ты симпатичная, ну, я не хочу показаться оскорбительной, довольно толстая ".


"Да, полагаю, что так", - сказал Римо, садясь. Знамя затрепетало, затем взъерошилось, затем упало и на мгновение замерло, прежде чем снова затрепетать. Балка, несомненно, была закреплена болтами, и поскольку светильники были спущены с потолка, человека, маневрирующего вдоль решетки потолка, могло и не быть видно. Если бы министр труда произносил свою речь, худшее, что он мог бы пережить, - это перелом позвоночника.


В пятницу, перед заключительным собранием, Римо прокладывал себе путь к этой балке. Он ослаблял его таким образом, что вибрации от поддерживающих балок ослабляли его, как сбалансированную спичку, только эта спичка весила тысячи фунтов.


Римо измерил потоки ветра. Хотя они и не могли сильно повлиять на такой тяжелый предмет, они могли повлиять на него в достаточной степени. Нет. Он не мог рассчитывать на то, что он будет раскачиваться от другого соединения. Ему пришлось бы отрезать один конец и оставить другой с помощью нити заклепки. Теперь, не создадут ли токи, действующие на этот Голиаф в виде балки, вибраций, чтобы ослабить его раньше времени? Римо вгляделся в баннер и увидел, как воздушный шар взлетел к потолку. Нет. Недостаточно течения. Это было бы выполнимо.


Он снова посмотрел на платформу, на которой должны были сидеть лидеры профсоюза, ключевая фигура в перекрытии жизненно важных артерий Америки. Что ж, если Бладнер не был прав насчет мест для сидения, ему пришлось бы перестроиться.


Это массовое убийство было экстремальным шагом, и Римо счел его рискованным, как с точки зрения цели организации, так и с точки зрения исполнения. Новости об этом были бы слишком громкими. Расследование было бы слишком тщательным. Расследование могло бы даже раскрыть организацию. Но более того, дело было в том, как Смит объяснил операцию.


Для любого получение контроля над транспортом, как планировал сделать этот проектируемый суперсоюз, означало бы полный крах американской экономики и, в конечном счете, американского образа жизни. Растущая стоимость транспортировки будет передана туда, где она всегда была передана. Маленькому потребителю. Цены на мясо, овощи и молоко, и без того слишком высокие, превысили бы — намного выше — цены в карманах некогда самых сытых людей на земле. Получатели социальных пособий и люди с фиксированным доходом будут вынуждены придерживаться рациона питания бедной нации. В ответ на эти растущие цены, в значительной степени из-за растущего расходы на транспорт, заработная плата должны были бы вырасти. Последовала бы инфляция, о которой нация никогда раньше не знала. Люди приносили бы свои американские доллары в супермаркет в тележках для покупок и несли бы еду домой в кошельках. Во время забастовки этого суперсоюза безработица была бы хуже, чем во время депрессии тридцатых годов. Это сверхсоюзие убило бы нацию, если бы нация не приняла законы, убивающие профсоюз первыми. Но если бы это произошло, то профсоюзное движение в Америке, которое помогло завоевать уважение к рабочему как к человеческому существу, также было бы обречено.


На весах против этого стояли жизни четырех профсоюзных лидеров. Если не будет разработан другой план, они должны умереть. Римо сосредоточился на луче.


"Привет, Эйб", - сказал он.


"Да, парень".


"Почему ты думаешь, что Джетро не победит? Кто его остановит?"


"Новая Англия, например. У них есть целый блок. И этот парень Маккалох, который возглавляет его, настроен против Джетро. Ненавидит его до глубины души. Пытался надавить на меня, чтобы я поменялся. Я бы не стал. Но Маккалох собирается обыграть Джетро. Кто бы ни победил, кроме Джетро, получит Маккалоха и Новую Англию. Слишком многое, чтобы это остановить ".


Римо оглядел конференц-зал.


"Укажи мне на него".


Не вставая, Бладнер указал вперед направо, якобы через широкую спину человека в белой рубашке, стоявшего прямо перед ним.


"Примерно в двадцати рядах в той стороне, в районах Массачусетса, Коннектикута, Мэна, Нью-Гэмпшира и Вермонта. Они все собраны вместе. Вы не сможете увидеть его голову, но вы увидите парней, входящих и выходящих из проходов к одному месту, наклоняющихся, чтобы поговорить и все такое. На этом месте будет парень ростом шесть футов четыре дюйма, рыжеволосый, весящий добрых 280, может быть, 300 фунтов. Это Маккалох ".


Римо стоял на своем стуле, но не мог видеть описанного действия.


"Я не вижу какого-то особенного места, куда собираются парни", - сказал он.


"Это там. Это там. Смотрите." - сказал Бладнер.


"Эй, Сиддаун, - раздался голос из-за спины Римо, - я ничего не вижу".


Римо всмотрелся на двадцать рядов вперед, увидел вывески штата Новая Англия, но ни один человек не был в центре внимания.


"Привет, приятель. Я тебя по-хорошему спросил. Теперь ты не присядешь?" - раздался низкий голос.


"Пригнись, Римо. Ты можешь подойти", - сказал Бладнер. "А ты, оставь парня в покое. Он сядет через секунду".


Похожий на шар мужчина в белой спортивной рубашке и брюках, которые выглядели как обшивка дирижабля, направлялся по Массачусетс-роу. Возможно, он собирался остановиться, чтобы поговорить.


"Привет, приятель. Как насчет этого?" - раздался голос, и Римо почувствовал шлепок по заду. Он поймал руку своей, раздробив суставы. Его не слишком интересовало, что происходило у него за спиной. Впереди мужчина в шарах собирался с кем-то заговорить. Он наклонился. Нет. Он сидел. Черт. Где, черт возьми, Маккалох? Ему придется перейти к делегации. Римо сошел со своего места. Бладнер как-то странно смотрел на него. Высокий мужчина, похожий на скалу, позади него сжимал свою правую руку левой, как будто перерезал кровь и нервы на костяшках пальцев. Его лицо исказилось от боли. Он переступил с ноги на ногу. Римо посмотрел на руку. Суставы. Кто-то раздробил суставы. Это, должно быть, тот человек, который дотронулся до него сзади. Конечно, это был он.


"Плесните на него холодной воды", - сказал Римо. Он извинился перед Бладнером, у которого отвисла челюсть.


"Не связывайся с папашей кидом", - сказал Бладнер. "Не связывайся с ним".


Римо направился к делегации Массачусетса. Он искал Мак-Каллоха. Он позвал Мак-Каллоха. Он даже оскорбил Мак-Каллоха. Но Мак-Каллоха не было.


"Эй, где, черт возьми, Маккалох?" - спросил Римо.


Толстяк, которого он видел, двигался через ряд, прикрытый вуалью, вернулся:


"Кто хочет знать?"


"Римо Джонс. Делегат от Нью-Йорка".


"Его здесь нет".


"Где он?"


"Он ушел".


"Это пуговица Джетро, которую я вижу?" - спросил Римо.


"Нет. Это пуговица Уэнделла Уилки".


"Ты довольно умен для того, кто неграмотен", - сказал Римо, теряясь в поисках более эффективного оскорбления.


"Я не иллюстрированный", - завопил мужчина. "Ты иллюстрированный. Педик".


Вот и весь диалог о политике профсоюза.


Бладнер нашел информацию о пуговице очень интересной. Он слушал, как никто не говорил, где находится Маккалох; он видел, как жители Новой Англии теперь носят пуговицы Jethro.


"Вы знаете, я мог бы поклясться, что видел несколько жителей Новой Англии на демонстрации Jethro", - сказал он. Он подал знак микрофону в конце ряда. Он подпрыгнул на двух стульях под треск ломающегося дерева. Он взмахнул рукой над головой.


"К порядку ведения, - прокричал он. - Господин Председатель. К порядку ведения. Нью-йоркская делегация объединенных советов и местных жителей желает выступить по порядку ведения".


Председатель узнал брата-делегата из Нью-Йорка.


"Господин Председатель, братья из всех штатов, коллеги-водители. Это позор. Это возмутительно. Это несправедливость", - прогремел Эйб "Лом" Бладнер, президент местного отделения 529 в Нью-Йорке. "Что портрет одного из величайших профсоюзных деятелей, когда-либо выступавших за права трудящихся, не выставлен на видном месте на этом съезде. Я говорю о самом прекрасном, стойком, во всех отношениях замечательном парне во всем Международном братстве водителей, Юджине В. Джетро, следующем президенте международного ..."


Голос Бладнера потонул в радостных возгласах, которые ускорили очередную неистовую демонстрацию. Председатель стукнул молотком, объявляя делегацию Нью-Йорка и демонстрацию нарушенной, но без особого эффекта.


Эйб Бладнер гордо сел посреди хаоса, который он спровоцировал.


"Спасибо за информацию, парень", - сказал он.


Но Римо его почти не слышал. Он размышлял, была ли балка, на которой развевался баннер, новой или ее установили при строительстве конференц-зала. Это имело значение, если вы собирались уронить это кому-то на голову.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Три духовых оркестра гремели рок-хиты полугодовой давности. Дородные женщины с лакированными волосами и такими же застывшими лицами держали за руки своих грузных мужей в черных смокингах, белых строгих рубашках и черных галстуках-бабочках. Кое-где на ком был клетчатый смокинг. Кое-где на женщине было черное облегающее платье. Кое-где люди не принадлежали к среднему возрасту, среднему классу или скучающему среднему классу. Но только кое-где.


Празднование победы Джина Джетро было вечеринкой среднего класса, мужа и жены, которая с помощью нескольких рожков и нескольких шляп могла бы заменить бесчисленные новогодние вечеринки по всей Америке.


Потому что водители были семьянинами, как и делегаты их профсоюза. Мужчины, у которых были дома, машины, телевизоры и все заботы и удобства рабочего класса, уникальные в истории человечества. Ни одна другая нация никогда не давала рабочему так много. И ни в одной другой стране рабочий не брал так много. В обмен на эту с трудом добытую щедрость эти рабочие отправили человека на Луну и выиграли войны в двух океанах одновременно. Ни одна другая нация не сделала этого. Некоторые рабочие могли украсть ящик виски из грузовика. Небольшая, очень маленькая фракция помогла бы угону. Но флаг развевался на всех съездах, и если бы вы попали в беду, эти люди были бы рядом с вами. Они ставили еду на свои столы, платья на своих жен и прикладывали руки к сердцам, когда играли "Звездно-полосатое знамя".


Немногие из них, если таковые вообще были, могли понять, как тип Джина Джетро завоевал их президентство. Несколько человек в частном порядке признались, но только близким друзьям, что, если бы они думали, что он победит, они бы проголосовали за кого-нибудь другого. После третьей рюмки ржаного виски с имбирем или бурбона со льдом будущее Международного братства водителей становилось неизмеримо светлее. Джетро стал президентом. Для этого нужны были мозги. Он заключал выгодные сделки. Для этого требовались мозги. У него была хорошая пресса. Для этого требовались мозги. Поэтому он немного смешно разговаривал и забавно одевался. Ну и что? Разве Джо Намат не вел себя как-то по-педикански? Но посмотрите на него на футбольном поле. Это настроение надежды продолжалось до тех пор, пока Джин Джетро, самый молодой президент в истории профсоюза водителей, не появился со своей любовницей на праздновании победы в бальном зале Sheraton Park.


Первоначальные приветствия, автоматический отклик на новую власть и победу, замерли на губах делегатов от водителей. Первыми прекратили аплодировать жены. Джин Джетро был достаточно плох. На нем был синий бархатный цельный спортивный костюм, расстегнутый до пупка.


Платье его молодой белокурой любовницы не было расстегнуто до пупка. Оно было расстегнуто от него. Прозрачная сеточка прикрывала обнаженное тело. Ее восхитительно длинные светлые волосы развевались, когда она посылала делегатам воздушные поцелуи.


Жены подталкивали мужей локтями. Некоторые - острыми локтями. Другие - ледяными взглядами. Одна женщина стерла улыбку своего мужа коктейлем с шампанским, который она потягивала весь вечер.


"Позор", - сказал один.


"Я думал, что он, по крайней мере, женится на ней, как только станет президентом", - сказал другой.


"Я в это не верю", - сказал другой.


Дело было не в том, что эти мужчины или их жены были лишены естественных репродуктивных влечений. Секс, однако, предназначался не для смешанной компании, "смешанными" были муж и жена. Почти у всех мужчин были встречи на стороне, даже если это была местная проститутка два раза в месяц. Для женщин были долгие беседы со своими подругами и заменители шоколадных конфет. Но привносить нечто подобное в смешанный бизнес — ну, это было уж слишком. Этого просто не было сделано.


"Ваш президент", - прорычала миссис Зигмунд Негронски своему мужу. "Ваш президент и его, его шлюха. Я не знаю, какие грязные умы овладели водителями, но позволь мне сказать тебе, Зигги, в августе будет холодный день, прежде чем ты дотронешься до меня своими грязными руками ".


Негронски пожал плечами. Это была не самая страшная угроза в мире. Что было плохо, так это то, что его жена тоже перестала бы с ним разговаривать, как будто эти две вещи шли рука об руку.


Миссис Эйб Бладнер увидела тонкое, жизнерадостное, цветущее тело в сеточке и сразу почувствовала себя подавленной, настолько подавленной, что отправила в рот еще одну закуску. Почувствовав себя достаточно подавленной из-за своего возраста и веса, она напомнила мужу о том, как он бросил ее в затруднительном положении на Наррагансетт Паркуэй в 1942 году и как ей следовало знать еще тогда, в 1942 году, оставшись совсем одной в семейной машине, что он сделает такую вещь, как проголосует за того эксгибициониста, которому следовало бы сидеть в тюрьме. Тюрьма предназначалась для людей, которые разоблачали себя. Прощение было для людей, которые ломали головы другим людям. По крайней мере, это не было грязно.


Миссис Рокко Пигарелло посмотрела на мужчину, за которого голосовал ее муж, посмотрела на женщину, с которой он был, и нежно похлопала по гигантскому животу своего мужа. Когда он повернулся к ней лицом, она плюнула.


Три духовых оркестра отдали трубные и барабанные салюты, и Джин Джетро схватил один из микрофонов. Одинокий хлопок подчеркнул тишину.


"Привет, чуваки", - сказал Джин Джетро.


Тишина.


"Я рад, что вы приехали сюда, чтобы помочь мне отпраздновать победу не только для гонщиков Америки, но и для народа Америки. Мы собираемся вместе совершить несколько великих дел. Значимых вещей. И я просто хочу поблагодарить вас всех ".


Несколько хлопков.


"Но я не думаю, что есть что-то столь же значимое, как наша собственная новая минимальная заработная плата. Пилоты авиакомпаний зарабатывают более 30 000 долларов в год. И они водят самолеты. Докеры, если они работают полный рабочий день круглый год, могут приносить домой 18 000 долларов в год. Если один из наших водителей зарабатывает 15 000 долларов в год, у него все в порядке. Ну, со мной это не совсем в порядке. Я не вижу разницы между человеком, который перевозит грузы по земле, и человеком, который перевозит грузы с корабля. Я не вижу разницы между человеком, который водит грузовик по дороге, и человеком, который водит самолет в небе.


"Слишком долго нас принимали как должное. Слишком долго пара сотен в неделю считалась достаточной базовой зарплатой для членов нашего профсоюза. Слишком долго наши мужчины возвращались домой изможденными, разбитыми телом и разумом за жалкие двести долларов в неделю, если они их зарабатывают ".


Джетро сделал паузу, чтобы позволить своему негодованию заразить аудиторию.


"Ты им скажи, Джини, детка", - завопила одна из женщин. "Задай им жару".


"Мы являемся крупнейшим и сильнейшим единым транспортным союзом в стране. В мире".


Радостные возгласы наполнили бальный зал. Воздух сотрясают громкие свистки. Руки хлопают друг о друга в бурных аплодисментах.


Джин Джетро поднял руки, чтобы успокоить аудиторию.


"Они говорят мне, что водитель не стоит 25 000 долларов в год".


Вздохи. Неверие. Несколько аплодисментов.


"Но я собираюсь сказать им, что если вы хотите есть, если вы хотите пить молоко или газировку или что-то еще, если вы хотите свои телевизоры или новые машины, вы будете платить своим водителям 25 000 долларов в год. И эти водители собираются платить представителям своего профсоюза ту зарплату, которую заслуживает руководитель, представляющий людей с доходом в 25 000 долларов в год. Я говорю о 100 000 долларов для бизнес-агентов. Я говорю о 110 000 долларов для секретарей-регистраторов. Я говорю о 115 000 долларов для вице-президентов и 125 000 долларов в год для президентов местных организаций ".


Снова тишина. Цифры были прекрасны, но невероятны.


"Сейчас многие из вас думают, что эти цифры слишком высоки. Многие из вас думают, что мы никогда не сможем получить столько. Многие из вас считают, что это хорошее обещание, но слабая реальность. Но позвольте мне спросить вас сейчас. Кто бы мог подумать, что я стану президентом этого профсоюза? Поднимите руку. Продолжайте. Поднимите руку. Ты полон дерьма, Зигги, и ты только вчера сказал мне, что думал, что мы отправимся в тюрьму ".


Смех.


"К этой пятнице каждый из вас увидит, как мы собираемся включать и выключать эту страну, как водопроводный кран. К этой пятнице вы поймете, почему базовая зарплата водителя грузовика должна составлять 25 000 долларов в год, если мы так скажем. К этой пятнице вы увидите, как я собираюсь это провернуть. Я обещаю вам здесь. Я обещаю вам сейчас. Я юридически, обязывающе, торжественно обещаю, что уйду в отставку, если каждый из вас не увидит, как я собираюсь работать над этим для вас. Теперь это обещание. И я выполняю обещания ".


Джетро опустил руки по швам и уставился на свою аудиторию. Наступила гробовая тишина. Затем кто-то захлопал, и зал рухнул. Женщины выбежали на сцену, чтобы поцеловать руки Джетро. Они дрались со своими мужьями, которые пытались пожать те же руки. Группы пытались подыгрывать с энтузиазмом, но их заглушали визжащие водители и их жены.


"Джетро. Джетро. Джетро", - начала скандировать толпа. "Джетро. Джетро. Джетро." Блузка его подруги была сорвана в рукопашной схватке. Но это было нормально. В любом случае, вы могли видеть все раньше. И, кроме того, возможно, это был просто один из новых стилей.


Джетро грациозно отошел от своих обожающих последователей после того, как прошло достаточно времени, чтобы удостоиться восхищения. Он подал знак Негронски.


"Зигги", - сказал он за эстрадой, где, как он надеялся, его ненадолго оставят в покое. "Почему здесь нет того делегата из Нью-Йорка?"


"Я спросил его", - сказал Негронски.


"И?"


"И я не знаю. Он сказал что-то смешное, как будто это больше не имеет никакого значения ".


"Послушай. Он показался мне очень странным. Я слышу о нем еще более странные вещи. Так вот, я хочу, чтобы он был в моем номере завтра к полудню, или я не хочу, чтобы он был вообще. Пойми. Возьми Пигарелло и других парней из Новой Англии с собой. Позволь им запачкать руки. Если Бладнер доставит тебе какие-нибудь неприятности, сначала дай мне знать, и я со всем разберусь. Хорошо?"


"Бладнер не позволит тебе надавить на одного из своих парней".


"Вам не кажется, что Римо Джонс похож на одного из парней Бладнера?"


"У него есть верительные грамоты".


"Я приму vibrations за ink в любой день недели. Я не думаю, что Бладнер сказал бы "бу", если бы мы прибили этого Римо Джонса к передней части прицепа и протаранили им конференц-зал. Я не думаю, что он сказал бы "бу".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Статья о Джетро в утренней газете по средам была типичной газетной статьей. Римо прочитал ее Чиуну. Мастер Синанджу, тренер Римо с тех пор, как он впервые пришел работать в организацию, любил статьи в газетах. Они были почти такими же красивыми, как "Edge of Dawn" или другие шоу с хорошими парнями и плохими парнями и драматическими событиями, которые должны были произойти, которые кардинально изменили бы другие вещи, с тонкими причинами того, чего не произошло, и со всеми теми замечательными песенками, которые поют политики, боевики, лидеры лейбористов и президенты ассоциаций.


"Песня" - так Чиун называл красивые речи. О них судили только по мыслям и словам и не ожидали, что они будут иметь какое-либо отношение к реальности. Как сказал Чиун, правда портит действительно хорошие песни.


"Читай", - сказал Чиун и опустился в позу лотоса, его одеяние мягко струилось вокруг его хрупкого тела.


"Линия Дэйтлайн, Чикаго", - сказал Римо. "Прощайте, пивные желудки и придорожные закусочные. Привет, расклешенные брюки и сознание III. Вчера Международное братство водителей в результате неожиданного голосования выбрало своим новым президентом молодого МО Юджина V, 26-летнего Джетро.


"Расстройство произошло после ожесточенной двухмесячной кампании, которая показала, что юный Джетро является искусным политиком с мягким характером. Сказал Джетро:


"Я думаю, что день сильной руки закончился. Я думаю, что день образа дородного водителя, готового драться и наносить удары по спорному вопросу, ушел вместе с лошадью и фургоном. Мы - новый профсоюз, приверженный новым принципам для нового членства. Мы стремимся к более глубокому пониманию наших отношений с окружающей средой. Мы не будем отвергнуты старыми уловками реакции, расизма и безжалостности. Наши грузовики движутся к лучшей жизни для нас самих, наших семей и наших соседей ", - сказал Джетро.


"Он назвал голосование мандатом на перемены. Он сказал, что Америке нужен организованный транспортный фронт, но не стал вдаваться в подробности".


Чиун кивнул.


"Есть ли что-нибудь о Вьетнаме? Это самые красивые песни", - спросил он.


"Еще одно наступление".


"Прочти это".


Итак, Римо прочитал Чиуну о новом наступлении, и Чиун кивнул.


"Почему ваше правительство не поддержало север? У вас больше денег, чем у кого-либо. Почему вы не поддержали север?"


"Потому что они коммунисты, Чиун".


"Коммунист, фашист, демократ, монархист, лоялист или фалангист. Есть только победа. Даже вы это знаете. Но это глупая страна. И пришло время обедать. Сегодня у вас может быть утка ".


"Поджарить?"


"Распаренный".


"О. Где я возьму тушеную утку?"


"Мы приготовим его здесь на пару. И я добавлю самые ароматные специи".


"Ага", - сказал Римо.


"Утка в три камня", - сказал Чиун.


"Они не весят в пересчете на камни, Чиун. Ты это знаешь. Я возьму утку весом в два с половиной фунта".


"Три камня", - сказал Чиун, не желая, чтобы его загрязняли западными мерками. И пришло время для "Края зари".


Римо был на полпути к выходу из отеля, когда к нему подошел неваляшка с густой бородой. Он представился как Пигарелло. Он сказал, что Джетро желает его видеть. Он сказал, что Джетро был обеспокоен тем, что Римо не присутствовал на праздновании победы накануне вечером. Он сказал, что Джетро был всепрощающим человеком. Он сказал, что Джетро простил бы Римо, если бы тот пришел повидаться с ним прямо сейчас. Что может быть важнее встречи с новым президентом Международного братства водителей?


"Утка с тремя косточками для приготовления на пару", - сказал Римо.


"Что?" - спросила Свинья.


"Послушай. Не приставай ко мне", - сказал Римо.


Ничего, если Пигарелло пойдет с нами?


"Да. Да. Ковыляй сколько душе угодно", - сказал Римо.


Пигарелло знал короткий путь к утиному магазину.


"Хо-хо-хо", - сказал Римо сам себе. "Это мило", - сказал Римо Пигарелло.


"Это вон в том переулке", - сказал Пигарелло.


"Хо-хо-хо", - сказал Римо сам себе. "Тот переулок. Ты пойдешь со мной?"


Пигарелло не смог. Ему нужно было немедленно встретиться с новым президентом.


"Хорошо. Мы все уладим позже", - сказал Римо. "Вы берете гроб обычного размера или увесистый?"


"Хо-хо-хо", - засмеялся Рокко "Свинья" Пигарелло.


"Хо-хо-хо", - подумал Римо, махнув на прощание Пигарелло и небрежно войдя в узкий переулок шириной с тракторный прицеп. Сюрприз, сюрприз, это был тупик.


Сюрприз, сюрприз, две двери в переулке, ведущем в окружающие кирпичные здания, были заперты. И сюрприз, сюрприз, на другой стороне улицы, на другой стороне улицы, поворачивая в сорока ярдах от нас, стоял большой четырехосный джобби. Это был прицеп-трактор, его конь добрых пятнадцати футов высотой, а блестящий металлический прицеп длиной с дом с пыхтящим дизелем.


Ему пришлось полностью развернуться, чтобы въехать в переулок по прямой, потому что иначе он бы никогда не поместился. Не было дополнительного места. Грузовик въехал в переулок, свернув на четвертую сторону и заблокировав выезд. У входа в переулок щелкнули большие зеркала бокового обзора, и Римо внезапно увидел настоящий сюрприз. Он совершил классическую ошибку, недооценив своего врага.


Он предполагал, что они будут использовать обычный тракторный прицеп с обычным бампером на передней части лошади. Но это было специальное транспортное средство, разработанное специально для его смерти. Спереди был бампер, но он был нарисован. Спереди были колеса, но они тоже были нарисованы перед настоящими движущимися колесами. Спереди были фары, но они тоже были закрашены. То, что они были фальшивыми, не имело значения. Но под крашеным бампером и между крашеными колесами было большое темное пространство, через которое, как предполагал Римо, он мог легко проскользнуть. Он был нарисован, и его отсутствие могло оказаться фатальным. Фальшфейер оказался из тяжелой стали, как у бульдозера. Передняя часть машины на фут возвышалась над залитым маслом бетонным переулком, ярко освещенным под надвигающейся стальной стеной.


Может быть, достаточно одного фута. Передняя часть опустилась, расколов бетон, зацепив пустую банку и отправив ее через плечо Римо. Исчезло даже узкое пространство.


Воздух был невыносимо горячим. Стены окружающих зданий дрожали, когда огромный грузовик с грохотом въезжал все дальше, словно гигантский штырь в гигантской розетке. Римо почувствовал тошнотворный запах дизельного топлива, исходящий от монстра, толкающего к нему стальную стену в трехстороннем переулке. Он оглянулся на здание слева от себя. У него был выступ. Он мог взобраться на выступ и сломался ради этого. Но, глядя на грузовик и выступ, вместо того чтобы браться за что-то одно, как его учили, Римо поскользнулся. Четвертая стена продолжала двигаться вперед, толкая его ботинки, и Римо развернулся, упал и отступил. Отступил мимо дверей, через которые он мог бы прорваться, если бы не был таким высокомерным.


Грузовик перекрыл скудное пространство, проехав перед ним несколько мусорных баков. Мусорные баки рассыплются, когда грузовик столкнется с торцевой стеной. Римо будет размазан по стене. Передняя стальная пластина зацепила часть неровной стены переулка, и осколки кирпича полетели вперед.


Осталось десять футов, и грузовик приближался. Десять футов на маневр, и в его ботинках было масло от падения. Шесть футов, и стальная плита нависала над головой, закрывая солнце, делая маленькую комнату Римо намного темнее. Римо сбросил ботинки на скользкой подошве и двинулся вперед, к металлической пластине с нарисованным грузовиком спереди. Скорость вперед, прыжок вверх с высоко поднятыми руками, нащупать верхнюю часть фальшивого передка и аккуратно перебраться на капот, быстро, одним движением, как кошка, и вот он уставился на двух внезапно потрясенных мужчин в кабине, один из них за рулем, оба они очень несчастные.


Грузовик с глухим стуком врезался в стену, сотрясая окружающие здания. Но Римо не было на капоте. Он был в воздухе над ней всего на одну восьмую дюйма, когда произошел удар. Водители, несмотря на то, что держались изо всех сил, врезались в лобовое стекло такси. Римо мягко спустился обратно. Водители бросились к дверям такси, но узкий переулок заблокировал их.


Мужчина, направивший дробовик на водителя, попытался протиснуться в окно, но его туловище застряло на полпути между стеной и кабиной.


"Ты проиграл", - сказал Римо, и из носа, глаз и рта мужчины внезапно хлынула кровь, что нормально для человека, которому только что проломили череп кирпичной стеной и рукой, твердой как сталь и быстрой как пуля.


Водитель тоже застрял. Он не мог выбраться из окна со своей стороны. Его опухшее красное лицо исказилось от ужаса. Он попытался выбраться из другого окна. Но там было тело.


"У тебя тут интересная проблема, приятель", - сказал Римо. Он присел на корточки поближе к окну. Водитель закрыл лицо руками, ожидая удара. Когда он выглянул из-за своих рук, там был Римо, который все еще смотрел на него, как будто изучал парамецию или шахматный ход. Никакой ненависти. Никакого гнева. Просто интерес.


"Ты собираешься выходить или мне придется войти туда после тебя?" - спросил Римо.


Водитель нырнул под приборную панель и достал сорок пятый, но его цель больше не была на капоте. Где, черт возьми, он был? Затем водитель почувствовал, как чья-то рука вроде как пощекотала его шею, а потом он ничего не почувствовал.


Римо пробежал по плоской металлической крыше трейлера. Из окна тремя этажами выше выглянула чья-то голова.


"Стажеры-водители. Они свернули не туда", - крикнул Римо человеку, смотревшему вниз на аллею, забитую грузовиками. Он совершил прыжок по прямой вниз вместо того, чтобы двигаться вперед по инерции. Как только он добрался до входа в переулок, он шел обычной походкой и оглядывался назад, как любой другой случайный прохожий, озадаченный громким шумом и грузовиком во всю ширину переулка, застрявшим там, как баба в ремне.


"Движение в Чикаго становится невозможным", - возмущенно пробормотал Римо. Дальше по улице он безошибочно узнал своего друга-Свинью, который мог бы тащить здоровенный гроб. Пигарелло, очевидно, ждал аварии, а затем, не оглядываясь, чтобы не показаться виноватым, целенаправленно пошел прочь, единственный человек в квартале, который не смотрел на переулок. Римо догнал Пигарелло через несколько мгновений. Он не мог оторваться от него. Он пристроился, шаг в шаг, позади Свиньи. Свинья забралась в четырехдверный седан украдкой, настолько украдкой, насколько это возможно для переваливающейся тыквы. Римо открыл заднюю дверь, когда Свинья открыла переднюю. Звуки совпали. Свинья смотрела прямо перед собой. То же самое сделал водитель, шея которого была мокрой от пота. Римо снизился как раз под линией зеркального прицела.


"Ладно, Зигги. Это все для ребенка".


"Хорошо", - сказал водитель. Он влился в поток машин и обогнал две полицейские машины, двигавшиеся в противоположном направлении с включенными сиренами.


"Вы знаете", - сказал водитель. "Я никогда раньше этим не занимался. Большинство из нас никогда раньше не имели ничего общего с чем-либо подобным. Мне это не нравится. Мне это просто не нравится. Я просто никогда не думал, что это дело зайдет так далеко. Сначала одно, потом другое, потом еще одно, и это никогда не заканчивается. Это не юнионизм ".


"Ты хорошо ешь?" - спросила Свинья.


"Да. Я ем. Но раньше я хорошо ел".


"Никто не тыкал тебе пистолетом в лицо, чтобы заставить тебя делать эти вещи", - сказала Свинья. "Это сделали вы. Это делаем мы. Это делают компании. Это делают ростовщики. Этим занимаются банкиры, занимающиеся цифрами. Этим занимаются все ".


"Я никогда не делал этого раньше, и, за редким исключением, никто из местных тоже".


"Итак, мне это не нравится".


"Крутая сиська", - сказал Поросенок. "Это жизнь".


Джин Джетро ждал в гараже своего отеля, когда подъехала машина с двумя его людьми (и человеком, за которым их послали, если смогут). Он одарил всех широкой улыбкой Джина Джетро.


"Как вы все?" - спросил Джетро.


"У нас все в порядке. Все получилось прекрасно", - сказал Поросенок.


"Хорошо. Я ненавижу насилие. Это нарушает течение жизни", - сказал Джетро. Свинья выглядела озадаченной. Он потянулся навстречу руке Джетро, которая просунулась через окно машины. Рука прошла мимо него. Рука опустилась на заднее сиденье. Глаза Рокко "Свиньи" Пигарелло проследили за рукой до заднего сиденья. Он потерял сознание.


"О, милостивый Господь", - сказал водитель с бледным лицом. Зигмунд Негронски, который внезапно заметил, что на заднем сиденье кто-то есть, и этот кто-то был человеком, которого он чувствовал виноватым в убийстве. "Милостивый Господь", - снова сказал он.


Римо пожал Джетро руку.


"Хммм", - сказал Римо. "Ты. Я так и думал".


"Рад познакомиться, парень", - сказал Джетро. Его любовные бусы свисали поверх светлой мадрасской блузки.


"Не могу остаться", - сказал Римо. "Надо бежать".


"Привет, детка. Я приветствую тебя в семье. Не уходи так скоро".


"Надо бежать", - сказал Римо.


"Я предлагаю тебе работу".


"Есть вещи поважнее", - сказал Римо.


"Нет ничего важнее водителей", - сказал Джетро. Римо выскользнул из машины и вышел из гаража на улицу, Джетро последовал за ним.


"Эй, подожди. Подожди", - позвал Джетро. "Куда ты бежишь?"


"Нужно купить утку в три косточки", - сказал Римо. Он обратился к женщине. Не знает ли она, где здесь птицехранилище? Супермаркет? поинтересовался у женщины. Нет, сказал Римо. Птичий магазин. Женщина указала. По ее словам, через два квартала. Она указывала на восток. Римо проследил за пальцем, а новый президент Международного братства водителей последовал за Римо.


"В двух кварталах к востоку", - сказал Римо. "Женщина сказала, в двух кварталах к востоку".


"У этого профсоюза есть будущее. У вас есть будущее. Мы отправляемся в разные места, и вы можете отправиться в разные места вместе с нами. Теперь как насчет этого?"


"Вот он", - сказал Римо, указывая на магазин, в витрине которого висело горизонтальное ожерелье из желтоватых ощипанных птиц.


"Правда в том, что ты известен как стойкий парень, и я отношусь к тебе с некоторым подозрением. Я хочу, чтобы ты был в моей команде или вне профсоюза. Сейчас я честен с тобой. Я хочу, чтобы ты был честен со мной ".


"Утка весом в два с половиной фунта", - сказал Римо владельцу.


"Ты хочешь потроха?"


"Я не знаю. Наверное, да".


"Смотри", - прошептал Джетро. "Я продолжу. Если бы ты не пришел с Пигарелло и Негронски, ты был бы сейчас покойником. Как тебе это для выравнивания?"


Римо вытер ухо.


"Это выглядит довольно маленьким для двух с половиной фунтов".


"Это два с половиной фунта", - сказал владелец, вытирая руки о свой забрызганный внутренностями белый халат.


"Хорошо. Если ты так говоришь", - сказал Римо.


"Теперь я говорю тебе. Ты достал меня, чувак. Я делаю предложение еще раз, в последний раз. Ты либо мой секретарь по записи, либо труп".


Римо посмотрел на Джетро. Он изучал лицо. Он прикусил нижнюю губу в глубокой концентрации и изучении.


"Тебе не кажется, что это два с половиной фунта?" спросил он.


"Боже мой", - причитал Джин Джетро. "Что с тобой такое? Ты, должно быть, самый распущенный чувак, ради которого я когда-либо снимал тень с глаз".


"Значит ли это, что ты думаешь, что он выглядит на два с половиной фунта?"


Джетро вздохнул. "Хорошо. Я посмотрю". Он встал на цыпочки, чтобы заглянуть через прилавок на желтоватую птицу, завернутую в плотную белую бумагу.


"Да, два с половиной фунта", - сказал он. "Сейчас. Смерть или работа".


"Ты только мельком взглянул на это", - сказал Римо. "Я имею в виду, один взгляд, и ты говоришь "да". Как я могу тебе доверять? Что ты знаешь о фауле? Что ты знаешь об утках? Что ты вообще о чем-нибудь знаешь?"


"Хорошо", - сказал Джетро. "Это твоя жизнь". Он пожал плечами и направился к двери.


"Эй, милая, грузовик со смешным стальным передком не работает".


Джетро остановился, как будто его ударили мокрым понтоном. Он уставился на Римо, открыв рот.


"Тот забавный грузовик с несмешным переулком. Он не работает. Я поехал с Пигарелло только для того, чтобы посмотреть, кто его послал. Хотя я действительно знал ". Римо взял упаковку у владельца и почувствовал вес утки.


"Свет", - сказал он. Он зажал птицу подмышкой и вышел за дверь, мимо потрясенного Джина Джетро.


К тому времени, как Римо пробивался сквозь пробки, Джетро догнал его. Обычно спокойное и невозмутимое лицо теперь превратилось в красную маску ярости.


"Ладно, сукин ты сын. Какова твоя цена?"


"Я подумаю об этом, хорошо?"


"Что ж. Тебе лучше хорошенько подумать, если хочешь снова встретиться со своим чудаковатым диетологом. Да. Я знаю о нем. Я послал к нему нескольких своих людей, чтобы объяснить, почему он должен пойти с нами. Теперь, если он тебе нужен для особой диеты, приятель, и я полагаю, что это должно быть что-то особенное и очень необходимое, иначе ты бы не взял его с собой, если он тебе действительно нужен, тебе лучше начать называть цены на свои услуги ".


"Сколько человек вы послали?"


"Трое. Один, чтобы нести его, один, чтобы присматривать, и один, чтобы вести машину".


"Хммм", - сказал Римо. Он спросил у прохожего, где камера хранения.


"Всего через четыре магазина", - сказали ему. Он ушел, Джетро последовал за ним.


"Да, сэр. Чем я могу вам помочь?" - спросил клерк.


"Да", - сказал Римо. Он повернулся к Джетро. "Какого роста были мужчины?"


"Почему ты спрашиваешь. Ах, забудь об этом. Один 5футов 10 дюймов, один 6 футов 1 дюйм и один 6 футов 6 дюймов ".


Римо заказал три кофра, один очень длинный.


Чиун хотел стать писателем. Он размышлял о возможности этой карьеры во время рекламного ролика. Он расскажет миру о человеке, который хотел побыть наедине с красотой. Мужчина, которого луны времени заставили желать только нежнейшей красоты. Мужчина, который мало просил для себя и много отдавал. Человек, который увидел в дикой и неистовой стране великолепную форму искусства, которая взволновала душу. Этот бедный старый, мудрый и любимый человек ничего так не хотел, как получить несколько драгоценных моментов покоя, в которые он мог бы провести свои преклонные годы, наслаждаясь прекрасными историями "Грани рассвета".


"Пока вращается планета" и "Доктор Лоуренс Уолтерс, психиатр".


Затем на этого удивительно милого и нежнейшего мужчину бездумно набросились трое грубых и жестоких злодеев. Им было наплевать на красоту драмы. Их не заботили несколько скудных удовольствий этого милого, мудрого, любимого старика. Их заботили только их злодейские, жестокие и подлые планы. Они украли свет из ящика, который давал искусство. С презрением они нажали на кнопку, которая лишила красоты. С жестокой бессердечностью они украли единственную маленькую радость любимого мудреца.


Так что же могло сделать это любимое создание, как не устроить все, что в его силах, чтобы спокойно посмотреть шоу?


Ах, но история не была закончена. Поймет ли это неблагодарный, ленивый студент? Будет ли его волновать, что Мастер Синанджу, который дал ему знания, превосходящие знания любого белого человека, потерял единственное по-настоящему скудное удовольствие в своей скудной жизни? Нет. Он бы этого не сделал. Он бы заботился о том, кто подобрал этот кусок чего-то. Или кто подобрал этот кусок чего-то. Или кто выполнял ту или иную работу по уборке. Вот о чем неблагодарный заботился бы сам. Такова была его натура. Таков был его характер.


Ах, если бы только Чиун мог рассказать эту историю миру в словесных картинках. Тогда другие могли бы понять бедственное положение милого, любимого старика.


Дверь в гостиничный номер открылась. Мастер Синанджу не опустился бы до мелочного торга. Дверь захлопнулась.


"Чиун. Если я сказал тебе один раз, я повторю тебе тысячу раз. Если ты их убиваешь, ты их убираешь", - сказал Римо.


Мастер Синанджу отказался быть втянутым в торг.


"Что с решением Верховного суда, теперь в Америке есть только одно преступление, наказуемое смертной казнью. Выключите свои маленькие приторные мыльные оперы".


Мастер Синанджу не позволил бы спровоцировать себя на оскорбление.


"Ты мне ответишь? Ты поработал над этими парнями, потому что они выключили твою мыльную оперу?"


Мастер Синанджу отказался предаваться взаимным обвинениям.


"Чиун. Это нужно прекратить. Я серьезно".


Мастер Синанджу не обратил бы внимания на проявленное неуважение.


"Ты не поможешь мне засунуть их в эти сундуки?"


Мастер Синанджу отказался выполнять работу по уборке за женщину после того, как был основательно оскорблен.


"Иногда, Чиун, я тебя ненавижу".


Мастер Синанджу знал это с самого начала, иначе почему неблагодарного ученика так мало заботили несколько жалких удовольствий старика. Ах, быть писателем.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


В тот день в 12:12 в Чикаго двое мужчин сообщили наверх. Римо связался со Смитом по телефону с открытым кодом и сообщил ему, что он увидел альтернативу экстремальному плану и хотел бы продолжить.


"Я думаю, что могу добраться до сердцевины яблока и извлечь семена, не превращая их целиком в яблочный соус", - сказал Римо.


"Продолжайте", - сказал Смит.


Джин Джетро получил отчет от Пигарелло и Негронски.


"Я даже не слышал, как он сел в машину, а я был за рулем", - сказал Негронски.


"В кабине того грузовика были двое хороших парней", - сказал Поросенок. "Отличные стойкие парни. Они тоже знали, что делали. Они очень хорошо опустили табличку. Я попросил нескольких парней проверить позже. В том переулке было раздавлено все, от бутылок до мусорных баков. Кроме парня, этого Римо Джонса ".


"Так что ты мне хочешь сказать?"


"Говорю тебе, я не хочу снова идти против этого парня".


"Здесь то же самое", - сказал Негронски.


Джетро играл со своими бусинками любви. Он также потерял трех человек из-за диетолога. Это было странно. Это было похоже на силы, с которыми он не мог справиться. Он поблагодарил Пигарелло и Негронски, сказав, что свяжется с ними позже. Он быстро помчался на машине к новому зданию. Он произнес надлежащие слова, и его впустили. Он поднялся на лифте на главный цокольный этаж, нажав комбинацию цифр.


Вывеска под картой подсвечивалась пятнами с потолка. Если бы дальнюю стену раздвинуть, как это могло бы быть при монтаже последней электропроводки, то за ней оказался бы конференц-зал размером чуть меньше конференц-зала.


Джетро не видел необходимости в таком охраняемом зале за такие деньги, но тщательность есть тщательность. Сейчас было не время менять планы.


Его шаги стучали по новому линолеуму, когда он проходил мимо специальной комнаты, едва взглянув на нее. Прямо перед раздвижной стеной была дверь. Джетро постучал три раза. Ничего. Он постучал снова. Ничего.


Он открыл дверь и вошел в маленький оазис зелени, с приятно позвякивающими воздушными колокольчиками, с прохладными благовониями, доносящимися до его чувств. Водопад с тщательно уложенных камней журчал в бассейне. Он закрыл за собой дверь и осмотрел внутренний сад. Ничего. Искусственный солнечный свет без тепла озарил комнату голубоватым отливом. Джетро моргнул.


"У вас есть глаза, но вы не можете видеть", - раздался голос.


Джетро вгляделся в густой кустарник возле водопада.


"Уши, но не слышат".


Джетро попытался последовать за голосом.


"Вон там, у бассейна".


Джетро снова посмотрел, удивленный тем, что не увидел его в первый раз. Он сидел, скрестив ноги, на большом камне. На коленях у него лежала книга. На нем был консервативный серый костюм с белой рубашкой и полосатым галстуком. Джетро должен был заметить его сразу. Лицо было плоским, гладким и восточным.


"Э-э, я пришел сказать тебе, что мы не можем снова напасть на этого парня, Римо. Нам просто придется жить с ним".


"Он принял ваше предложение?"


"Нет".


"Тогда зачем ты приходишь сюда?":


"Чтобы сказать тебе".


"Вы должны были завербовать его или устранить. Вы не смогли завербовать его, так что на самом деле у вас есть только один другой вариант действий".


"Мы потерпели неудачу".


"Тогда попробуйте еще раз. Какого успеха когда-либо достигали без неудач? Я говорю вам, успех приходит от изучения того, что не сработает. Если бы каждый человек покорился случайностям судьбы, мы все жили бы в пещерах, потому что рухнул первый дом ".


"Я боюсь этого человека".


"Хорошо. Это показывает, что у тебя есть ум".


"Я не хочу снова посылать людей против него".


"Ты хочешь сказать, что находишь это неприятным".


"Да".


"Так же обстоит дело с рождением и даже с лучшими формами любви в какой-то момент занятий любовью. Я говорю вам, что нет ничего ценного, что не испытывало бы вашу душу. Идите вперед и сделайте это. Заработай силу, которую ты получишь ".


"Да, Нуич", - сказал Джетро, но, хотя слова имели смысл, они не убедили его сердце. "Да, Нуич. Я сделаю, как ты говоришь, как всегда".


Зигмунд Негронски угрюмо поигрывал своим шербетом со льдом, когда Джетро сказал собравшимся женам лидеров движения водителей, что "за мужчиной, который стоит за мужчиной, который водит грузовик, стоит женщина ".


"Профсоюзная жена - одно из самых важных качеств, которым может обладать местный служащий. Именно на нее мы рассчитываем, чтобы Международное братство водителей стало самым успешным профсоюзом в истории рабочего движения. Я благодарю вас ".


Аплодисменты, сначала вежливые, затем нарастающие, затем оглушительные.


Джин Джетро, одетый в бежевый горошек, посылал женщинам воздушные поцелуи. Они посылали воздушные поцелуи в ответ.


Он сел рядом с Негронски на возвышении спикера, все еще улыбаясь женам водителей.


"Неплохо, да, Зигги?" сказал он, все еще улыбаясь и посылая определенные поцелуи определенным женам. Его собственная подруга надела скромное облегающее платье, по консистенции напоминающее марлю, и на ней не было бюстгальтера. Она молча улыбнулась ему.


"Я беспокоюсь. Зачем нам нужен этот парень, Римо? У тех парней, которых они вытащили из прицепа трактора, были размозжены головы ".


"Я знаю… Я знаю. Он мне тоже не нужен".


"Тогда давай забудем о нем".


"Мы не можем".


"Мы собираемся снова напасть на него?"


"Нам придется".


"Но почему? Кажется, что он хочет, чтобы его оставили в покое. Он не беспокоит вас, если вы не беспокоите его ".


"Я знаю. Ты прав. Я думаю, ты на 100 процентов абсолютно прав. Я бы тоже хотел проигнорировать его ".


"Тогда почему бы нам этого не сделать".


"Потому что мы не можем. Мы должны делать то, что должны. И не думай, что я сейчас тоже ни капельки не напуган".


Джетро снова поднялся и, посылая воздушные поцелуи, прокричал:


"Люблю тебя. Люблю тебя всех".


Официант прошел за помост оратора. У него не было подноса. Его руки были опущены по бокам. Он сунул Джину Джетро скомканный листок бумаги.


"Телефонное сообщение, сэр".


Джетро взял его, и искусственная улыбка внезапно стала теплой и настоящей.


"Зигги. Нам не обязательно снова нападать на него", - сказал Джетро. "Он говорит, что хочет присоединиться".


Доктора Гарольда Смита вырвало от его обеда и части того, что, как он полагал, было его завтраком. Он, пошатываясь, отошел от раковины в своем офисе в Фолкрофте к телевизору, затем нажал на повтор новостного шоу. Покончив с этим, он нажал на повторный показ трех основных сетевых новостных шоу. Затем он побежал обратно в ванную комнату своего офиса. Он залил рот сильным дезинфицирующим средством и снова включил вечерние новости по четвергам, просто чтобы убедиться, что он не сошел с ума и у него не галлюцинации.


К сожалению, он был вменяем. Там, мерцая на экране, человек, которого казнили, чтобы он перестал существовать, человек, которому был отдан приказ немедленно убить любого, кто мог бы узнать его, несмотря на операции с лицом, рука убийцы организации, для которой публичное разоблачение означало полное поражение самой себя и способа правления, стоял перед микрофонами, крича в микрофоны, в центре внимания всего съезда. Новый секретарь звукозаписи. Новый взгляд на профсоюз водителей. Один из новых молодых модников, по словам одного из комментаторов, Римо Джонса. И Римо Джонс говорил с полным ртом.


Римо Джонс чувствовал, что старый юнионизм умер.


"День мускулистого человека и купленного контракта закончился", - сказал Римо. "День, когда водителя считали большим тупым слугой индустрии, закончился. День, когда эта нация считала само собой разумеющимся услуги стольких лояльных работников, закончился. Появился новый водитель, и он профессионал. Появился новый член профсоюза, и он не согласится на крохи с промышленного стола больше, чем его отец соглашался на кнуты и пистолеты корпоративных головорезов.


"Я говорю вам, коллеги-водители, коллеги-чиновники и сограждане-американцы, что мы достигли нового сознания в лице Джина Джетро, рожденного в борьбе, взращенного в мудрости и собранного в вере, вере в то, что мы, водители, являемся лишь частью гигантского транспортного комплекса, который должен работать вместе или умереть порознь. Спрашивайте не о том, что ваш профсоюз может сделать для вас, а о том, что вы можете сделать для своего профсоюза ".


Участники съезда встали как один человек, чтобы истерически поаплодировать новому секретарю звукозаписи. Джин Джетро обнял его. Римо обнял Джетро. Они обняли друг друга. Они повернулись лицом к камерам слева. Они стояли лицом к камерам справа. Они стояли лицом к центру камеры, их внешние руки были подняты к потолку конференц-зала.


Эти маленькие мигающие огоньки были камерами. Эти многочисленные мигающие огоньки были камерами, делающими снимок Римо для распространения по всему миру.


Смит застонал. Это должно было стать решением. Это должен был быть план, позволяющий избежать совершения экстремального плана. Римо должен был проникнуть в высшее командование водителей и остановить формирование профсоюза монстров внутри ключевого профсоюза, Международного братства водителей. Римо должен был занять пост, а не выставлять его напоказ.


В то время это казалось лучшим решением, чем убийство четырех профсоюзных чиновников. Смит допустил это. Поощрял это. Но чего он не поощрял, так это этой внезапной вспышки эксгибиционизма. Смит щелкнул по одному из стоп-кадров. Секретное человеческое супероружие было таким счастливым, каким Смит его никогда не видел, словно помешанный на рекламе под кайфом. Человек, которого публично казнили, чтобы он перестал существовать!


Смит должен был подозревать о такой возможности. Человек, которого не существовало, который не смог даже сохранить лицо больше года. Дайте ему немного общественного признания, и он был бы вне себя от вновь обретенной радости. Разве он не жаловался на изменения в лице, страстно желая вернуться к своей первоначальной внешности? Это был знак. Враждебное выражение его человечности. Это был знак. И теперь это.


Доктор Гарольд Смит посмотрел на сияющее лицо и на мгновение почувствовал приятную теплоту к Римо, очень маленькое и очень отдаленное желание, чтобы этот человек, который так хорошо служил организации, мог когда-нибудь побаловать себя своими человеческими желаниями.


Однако эта боль была очень мимолетной. Римо собирался убить их. Разоблачение означало смерть. Это было встроено в организацию. Живых свидетелей, кроме президента, не будет.


Доктор Смит пристально посмотрел на это лицо, на буйную радость, открытое, восхитительное наслаждение славой, и доктор Смит отвернулся от съемочной площадки.


Затем он вспомнил, что нужно выключить телевизор, и сделал себе карандашную пометку, что телевизор должен быть настроен на автоматическое отключение. В конце концов, представьте, если бы кто-то вошел в этот офис и увидел это лицо, застывшее на экране. Почему Римо даже не разрешили когда-либо вернуться в Фолкрофт.


Сама мысль обо всех принятых мерах предосторожности приводила его в уныние.


Зазвонил телефон специальной линии.


"Да, сэр", - сказал доктор Смит.


"Кажется, ничего не произошло, чтобы отсрочить то, чего я боялся", - раздался голос, известный миллионам американцев, голос, который они слышали в посланиях о положении в Союзе, в национальных обращениях, голос, который сказал им, что у их нации есть лидер.


"Этому не суждено сбыться, сэр".


"Я бы надеялся, что это уже было остановлено".


"Что-нибудь еще, сэр".


"Нет. Это все".


"Если это заставит вас почувствовать себя лучше, сэр, мы устраним опасность до запланированного завтра объявления".


"Значит, они собираются создать этот профсоюз, не так ли?"


"Сэр, до свидания".


Доктор Смит повесил трубку. Он посмотрел на часы. Еще две минуты. Он включил компьютерный индикатор. Первые абзацы касались мошенничества с акциями крупной корпорации. За все годы своего пребывания на посту директора организации он в частном порядке подсчитал, что крупный бизнес украл более чем в семнадцать раз больше, чем организованная преступность вне организации. Но с бизнесом было проще управляться. Утечка информации о газетном обозревателе остановила бы самый богатый и влиятельный бизнес в стране. Набор инженерных планов для неисправного автомобиля, который один корпоративный гигант не смог отозвать, надеясь, что недостаток не будет обнаружен, чтобы обратный звонок не сократил прибыль. Это было весело. Оно было адресовано известному журналисту, разгребающему грязь, но доставлено на стол президента автомобильной компании. Едва он успел вскрыть конверт, как приказал перезвонить.


В глазах организации неисправный автомобиль был массовым убийством.


Зазвонил телефон.


"Привет, парень", - раздался голос Римо, наполненный новой радостью. "Ты смотрел вечерние новости?"


"Я сделал", - сухо сказал Смит.


"Я должен это сказать. Я был великолепен. Они ели у меня из рук. Что вы думаете о речи?"


"Обычная процедура", - сказал Смит.


"Рутина, черт возьми. Овации стоя длились семь минут. Главе Американского легиона дали всего три минуты, а самому Джетро едва хватило восьми минут на его вчерашнюю инаугурационную речь. Вы видите, как Джетро обнимал меня на подиуме. Он должен был. Не мог позволить мне уйти с конвентом ".


"Если я позволю прервать вашу политическую карьеру на мгновение, как мы относимся к выживанию нации?"


"Ах, это. Не парься. Сойдет. Им еще предстоит создать проблему, которую наши ресурсы не смогут преодолеть. Им еще предстоит построить баррикаду, которую мы не сможем штурмовать, стену, которую мы не сможем взобраться, оружие, которое мы не сможем разбить. Мы - новое поколение, родившееся в..."


"У вас есть время до завтра", - сказал доктор Гарольд Смит и швырнул трубку. Римо прошел путь от наемного убийцы до политика, даже не остановившись на человеке.


Римо услышал щелчок телефона. Он повесил трубку и посмотрел на Чиуна. Чиун считал, что его песня прекрасна, признался, что, когда он был молодым в Синанджу, он мечтал стать великим политическим лидером. Чиун встал и забрался на гостиничную кровать. Он взмахнул руками и начал речь, грубый перевод которой гласил: "Изгоните злодейских угнетателей из священной Кореи".


"Это очень хорошо", - сказал Римо. "Вы часто это делали?"


"Я вовсе этого не давал. Видите ли, мы, ассасины Синанджу, обычно работали на угнетателей. Мой отец однажды услышал, как я тренируюсь в поле, и объяснил, что угнетатель поставил еду на наш стол. Угнетатель дал нам крышу над головой. Без раздоров и насилия вся экономика Синанджу обанкротилась бы. Во многих отношениях Синанджу - это маленький уголок остального мира ".


"Величайшие убийцы, которые когда-либо жили, Мастер синанджу", - сказал Римо.


Чиун вежливо поклонился, принимая почести, которые, естественно, должны были исходить от любого, достаточно мудрого, чтобы осознать подобную истину.


"Мне сегодня на работу. Меня не будет. Ты хочешь, чтобы я что-нибудь привез?"


"Верни победу в своих зубах", - сказал Чиун, и Римо рассмеялся. Иногда они смотрели фильмы по телевизору, и самые жестокие из них были самыми смешными. Одна из фраз в фильме о войне гласила: "Верни победу в своих зубах". Это было настолько дилетантски, что Чиун никогда этого не забывал.


"Возможно, я привезу немного дикого риса. И, может быть, немного трески".


"Треска жирная", - сказал Чиун. "Попробуй сегодня поработать локтями".


"А что, я что-то теряю?"


"Нет. Просто полезно время от времени поработать локтями. Попробуйте пикшу. Не забудьте. В понедельник у нас был палтус".


"Да, папочка".


И Римо оставил Чиуна разглагольствовать самому себе на кровати о том, что бедняга сбросит оковы угнетателя, пока все люди не войдут в мир, свободу и красоту.


Найти здание было нетрудно. Оно было окружено электрическим забором высотой в двенадцать футов, освещенным желтыми прожекторами в душную серую ночь, пахнущее свежевспаханным дерном и недавно посаженными деревьями. Римо поставил пакет с рыбой в двойной упаковке за небольшим кустом и прыгнул вверх, высоко подняв правую руку, на один из шестов, поддерживающих изгородь. Он балансировал на острие, его правая рука была прямо под ним, ноги вытянуты, чтобы избежать электрического тока. Природа электрических заборов заключалась в том, что опорные столбы были изоляторами, что делало заборы эффективными барьерами только для тех людей, которые обычно не практиковались проходить через них. Электрическая изгородь, подумал Римо, была фильтром, не пропускающим безвредное.


Он опытным глазом осмотрел дно. Никакого встроенного маленького устройства с другой стороны не было, но, чтобы быть уверенным, он одной рукой отскочил на добрых двенадцать футов и приземлился как кошка, быстро, плавно и подвижно. За небольшим холмом он увидел здание. Оно возвышалось, металл блестел в лунном свете, как четыре вертикальных алюминиевых гроба с латунной отделкой. Его основание было освещено прожекторами.


Римо двигался по новой, свежей земле с ровной тишиной многих лет практики, почти не думая, позволяя своему телу делать то, что оно умело делать. Он пересек цементную подъездную дорожку, ноги сами искали камешки, которые могли бы вызвать царапину, привлекающую внимание, затем подошел к основанию здания, за прожектором, где и остановился в темноте. Это было десять этажей, и окна без ручек или выступов, но врезаны заподлицо в стену, как гладкий плотницкий шов.


Неплохо. Римо бочком переместился в угол, перепрыгнув через шланг, небрежно оставленный для смывки утренней росы. В воздухе пахло свежей краской и кислотами, используемыми для полировки стен здания.


Если он не мог проникнуть снизу, тогда он проникал сверху. Никто не защищал изолированное здание от верхнего входа. Он завернул за угол, приложив ребра раскрытых ладоней к прохладному металлу и прижимая колени прямо к металлическим стенам, но не вниз, а вжимаясь в них. В то время как руки были подняты, колени сохранялись.


Одновременно его тело дернулось, один простой полный рывок всех соответствующих мышц, затем другой. Вдох и выдох, вдох и выдох, он начал подниматься, как лобзик, проходящий сквозь дерево. Быстро до такой степени, что дополнительная энергия снизит скорость подъема, а затем медленнее для максимального подъема, сохраняя идеальный ритм и нарастающую инерцию, вдавливаться, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, вдыхать, руки поднимаются, ноги держатся, щекой ощущается запах стены, прохладный металл опускается вдоль живота, крыша здания приближается, а затем, у края желоба, подтягивается, переворачивается, поднимает ноги и прислоняется к желобу, глядя вниз на наводнения десятью этажами ниже.


Давайте послушаем это от моего имени, сказал он, жалея, что Чиуна там не было. Конечно, Чиун никогда бы не признал качество повышения. Но даже его отрицание этого было бы комплиментом. Римо отряхнул руки. Ладони были слегка обожжены. Черт. Он определенно не хотел спускаться с обожженными ладонями. Спуск был намного сложнее.


Римо спрыгнул с водосточного желоба и нащупал ногами край самого верхнего окна. Гладко. Никакого выступа. Никакого отверстия. Невозможно. Он прокладывал себе путь по водосточной канаве, человек-паук, скользящий на высоте десяти этажей, его ноги нащупывали оконные выступы, отверстия, что угодно. Он пинал по углам здания, но все еще никаких отверстий. Четыре стороны, высотой в десять этажей, были как защищенный фронт. Ему пришлось бы нанести удар.


Он выбрал центр ближайшего окна и постучал по нему для придания звука. Звук стекла был мягким, без резкого отклика на жесткую подошву его ботинка. Он этого боялся. Это могло быть стекло. Это могло быть и не стекло. Он не хотел влезать в окно и отскакивать на высоту десяти этажей. Слишком рискованно.


Были старые убийцы и отважные убийцы, как сказал Чиун. Но не было старых отважных убийц. Это был признак дилетантизма - без необходимости рисковать своей жизнью. Римо подтянул свое тело к крыше. Он нащупал наклонный металл. Ничего. Он добрался до вершины. Ничего.


Ему пришлось бы спускаться с поврежденными ладонями, ключевым инструментом в передвижении по стене. Или он мог подождать, подумал он, пока на следующий день кто-нибудь не сказал:


"Что этот идиот делает на крыше десятиэтажного дома и как он туда попал?"


Римо подул на ладони и перемахнул через канаву. Поехали, подумал он и, приняв дополнительные меры предосторожности, толкнул слишком сильно и почувствовал, что отрывается от здания и на мгновение находится в свободном падении, пока его тело не заскользило обратно к металлическому краю. Ему пришлось бы сокращать падение трением, пока он не ухватился за что-нибудь или не приземлился. Способ погибнуть - попытаться полностью остановить падение, как это сделал бы нормальный человек.


Примерно на третьем этаже он полностью потерял порез от трения, и ему пришлось перенести падение с декомпрессией ног. Он приземлился на мягкую землю, но с жгучей, острой болью в ребрах и груди. Ступни были погружены в воду по щиколотки. Римо, прихрамывая, выбрался наружу.


Ему пришлось бы рискнуть подойти к двери, где его могли увидеть. Он попробовал открыть дверь. Естественно, она была заперта, но когда он попытался пробиться внутрь, то обнаружил, что двери были не металлическими, а податливой решеткой, которая то поддавалась его рукам, то отталкивала их. Он попробовал открыть окна с земли. К счастью, он не успел полностью открыть их с крыши. Входа не было.


У забора охранник ждал у упаковки рыбы Римо.


"Развлекаетесь?" - спросил охранник.


"Что ты делаешь с моей пикшей?"


"Что вы делаете на запретных территориях?"


"Ищу свою пикшу", - сказал Римо, выхватывая пакет у охранника, который мог бы поклясться, что тот крепко держал его.


"Мне придется взять тебя к себе".


"Не беспокойте меня", - сказал Римо. "В данный момент я расстроен и не хочу, чтобы меня беспокоили. Я должен признаться в неудаче единственному человеку в мире, которому я ненавижу признаваться в неудаче ".


"У тебя другие проблемы, сынок. Взлом и проникновение, незаконное проникновение и, если я так скажу, нападение на меня лично".


"Что?" - спросил Римо, пытаясь сформулировать объяснение для Чиуна.


"Нападение на меня лично", - сказал охранник.


"Хорошо", - сказал Римо. Он разбил охраннику лицо и побежал обратно в город.


Чиун сначала улыбнулся, когда услышал о неудаче Римо. Он объяснил это ранними, нечистыми привычками в еде, неуважением к мастеру, неспособностью понять красоту великой американской формы искусства. Но по мере того, как Римо подробно описывал свой подход к входу в здание и Чиун кивал, подтверждая правильность каждого шага, на лице старика появлялась глубокая мрачность.


"Так что же я сделал не так?" - спросил Римо.


Чиун на мгновение замолчал. Затем очень медленно заговорил.


"Сын мой. С тяжелым сердцем, великой печалью и стыдом за Мастера Синанджу я должен сказать тебе, что ты не сделал ничего плохого. Вы поступили правильно, и мудрости, данной вам, было недостаточно для выполнения поставленной задачи. Позор на мне и моей семье ".


"Но это всего лишь здание. Вы заставили меня практиковаться на атомных установках".


"Эти сооружения были спроектированы для того, чтобы запретить въезд людям, которые используют оружие, автомобили, танки и различные орудия западной технологии. Это здание было спроектировано, чтобы дать нам отпор".


"Но кто, черт возьми, в этой стране знает методы синанджу?"


"Некоторые знают Ниндзи", - сказал Чиун, имея в виду японское искусство, которое учит людей передвигаться по ночам и проникать в замки.


"Но учение Ниндзи - это только часть синанджу". Чиун молчал. "Я сам должен посмотреть".


"Это все, что нам нужно от здания на данный момент. Я займусь этим с другого конца, от Джетро", - сказал Римо. "И, папочка..."


"Да?" - сказал Мастер Синанджу, готовясь затемнить свое лицо и облачиться в одежды тьмы, чтобы он мог стать частью ночи.


"Принеси домой победу в своих зубах", - сказал Римо.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Магазины скобяных изделий были закрыты. Римо пришлось открыть один. Он вошел в переднюю дверь маленького магазинчика за углом от его отеля, потому что там была особая охранная сигнализация, которая давала Римо особую гарантию. Если бы дверь очень быстро открылась, а затем так же быстро закрылась снова, сигнализация отключилась бы сама собой, и можно было бы сразу войти.


Римо выбрал лом Stanley длиной около трех футов за 4,98 доллара. Он забыл, существует ли в Чикаго налог с продаж и сколько он будет составлять, поэтому оставил 5 долларов, предполагая, что сэкономил владельцу гонорар продавца. Он завернул ломик в коричневую бумагу, стараясь не прикасаться к нему голыми руками. Затем он выскользнул из магазина, включил сигнализацию и направился в комнату Эйба Бладнера.


У Бладнера был номер в том же отеле, что и у Римо и Чиуна.


Римо постучал в дверь Бладнера.


"Кто это?" - раздался голос Станциани.


"Римо".


"Чего ты хочешь?"


"Я хочу видеть Бладнера".


"Его нет".


"Откройте дверь".


"Я сказал, что его нет".


"Либо ты откроешь дверь, либо я открою дверь, но дверь все равно откроется".


"Ты хочешь, чтобы тебе в лицо врезали столом?"


"Если вам придется открыть дверь, чтобы выбросить его, да".


Дверь открылась, и тяжелый лакированный кофейный столик вылетел из нее. Римо поймал середину стола свободной левой рукой. Слегка разрубил его по центру. Расколол.


Станциани стоял в дверях в серых брюках и спортивной рубашке. Он посмотрел на левую сторону стола у дальней стены и на правую сторону у двери. Затем он посмотрел на Римо и слабо улыбнулся. В промежности на его серых брюках начало расползаться темное пятно.


"Привет", - сказал он.


"Привет", - сказал Римо.


"Хочешь зайти?" - спросил Тони.


"Да", - сказал Римо. "Я думал, ты никогда не спросишь".


Раздался голос из другой комнаты.


"Ты впустил ребенка? Я говорил тебе, что не хотел впускать ребенка". Это был Бладнер.


Римо пошел на голос в спальню. Бладнер участвовал в карточной игре с тремя раздачами. Дверь в другую гостиную была открыта. Три почтенные женщины средних лет, очевидно, жены, играли в карты.


"Вы, должно быть, Римо", - крикнул один из них. "Я миссис Бладнер. Ты поел? Почему Эйб не сказал мне, что ты такой милый. Эй, Эйб, он симпатичный. Он первый симпатичный чиновник, который у тебя когда-либо был. Остальные выглядят как гангстеры. Ответь мне, Эйб ".


Бладнер бросил на Римо злобный взгляд.


"В чем дело, Дон?"


"Почему ты не сказал мне, что он такой милый? Я совсем не думаю, что он педик. Однако тебе не помешал бы некоторый вес. Ты поел?"


"Я поел. Спасибо, мэм. Эйб, почему вы не сказали мне, что ваша жена такая привлекательная".


Хихиканье из гостиной.


"Чего ты хочешь, парень?"


"Я хочу с тобой поговорить".


"Я не хочу с вами разговаривать", - сказал Бладнер.


"Что случилось?"


"Что это, ты вступаешь в профсоюз водителей, потому что я так сказал, а потом становишься секретарем национальной звукозаписи, а я даже не знаю? Что это?"


"Эйб, ты знаешь, что я лоялен к местным", - сказал Римо, политик.


"Лояльный к местным, ты даже не знаешь местных".


"Эйб, ты должен быть счастлив. Теперь у местных есть национальный офицер".


"Меня должны были спросить. Джетро должен был согласовать это со мной. Как это заставляет меня выглядеть в глазах моих собственных людей, когда Джетро назначает кого-то из моих местных, не получив разрешения от меня ".


"Джетро - сукин сын, и я ему не доверяю", - сказал Римо, политик. "Но ты можешь доверять мне. Я твой человек там", - сказал Римо, политик.


"Доверять тебе, парень? Я тебя даже не знаю".


"Ваши чувства задеты?" - спросил Римо.


"Больно? Как, черт возьми, могли два молодых панка вроде тебя и Джетро причинить мне боль? Я выплевывал изо рта мужчин получше вас двоих. Эй, Тони. Мне больно?"


"Нет, босс", - ответил Станциани. Он был в другой комнате, переодевался.


"Привет, Пол. Я ранен?"


"Босса нет", - донесся голос из далекой ванной.


"Он ранен", - донесся женский голос из гостиной. Эйб Бладнер оставил карточки и закрыл дверь в гостиную.


"Ты действительно знаешь, как причинить боль, парень", - сказал Эйб "Лом" Бладнер.


"Мне жаль", - сказал Римо.


"Это мне?" - спросил Бладнер.


"Это. Нет. это для меня. Это лом. Я собираюсь повесить его в своем кабинете, чтобы он навсегда напоминал мне, что я обязан своей карьерой Эйбу "Лому" Бладнеру ".


"Я не знаю, такая ли это хорошая идея", - сказал Бладнер. Он потянулся за ломом, и Римо снял бумагу. Бладнер схватил его и сделал несколько тренировочных взмахов, как разогревающийся отбивающий. Затем он снес лом на волосок с головы Римо с сильным свистом воздуха.


"Напугал тебя, парень?" - спросил Бладнер.


"Нет", - сказал Римо. "Я знал, что ты не ударишь меня, Эйб. Мы из одного района".


"Никогда не забывай об этом, малыш. Ты слышишь?"


Бладнер вернул лом, и Римо аккуратно завернул его, не оставив на нем своих отпечатков пальцев. Они пожали друг другу руки, и Римо ушел. Нет, Римо не хотел играть вчетвером в пинокль.


Он спрятал лом под матрасом своей гостиничной кровати, стараясь не смазать отпечатки больше, чем было необходимо. Лом предназначался для крайнего плана, если все остальное не сработает.


Теперь у Джетро был целый этаж в шикарном отеле Delstoyne на другом конце города. Лифты там не останавливались, если не было получено разрешение по телефону с верхнего этажа, где остановился Джетро. Лестничные клетки были заперты. Когда секретарь звукозаписи, Римо Джонс, попросил разрешения увидеться с Джетро, ему, к удивлению, было отказано, потому что Джетро не было дома.


"Где он?" - спросил Римо.


"Он выбыл".


"Это говорит мне о том, где его нет, а не о том, где он. Где он?"


"Я больше ничего не могу сказать. Вы хотите оставить сообщение? Где с вами можно связаться?"


"Нет. Я поднимаюсь".


"Вы не можете этого сделать, сэр. Лифт не останавливается, а лестничные клетки заперты".


"Увидимся через минуту".


На самом деле прошло около пяти минут. Римо не торопился подниматься по ступенькам. Замок на лестничной клетке, ведущей на восемнадцатый этаж, был укреплен недавно установленным сверхпрочным навесным замком.


Римо вынул засовы из петель и открыл дверь с другой стороны. Он протянул засовы испуганному охраннику.


"Я буду всего на несколько минут", - сказал он.


"Вы не можете этого сделать. Это взлом с проникновением".


"У них не было бы названия для этого, если бы это было невозможно сделать", - сказал Римо. Охранник попытался схватить Римо за плечо, но плеча там не было. Он попытался схватить за воротник рубашки, но тот внезапно оказался вне досягаемости. Он попытался треснуть того по голове дубинкой розового дерева. Внезапно он почувствовал острую боль в груди, тяжело опустился на пол, а потом ничего не почувствовал.


Римо осмотрел коридор. Джетро, вероятно, был в последней комнате. Доводы, лежащие в основе этого вывода, произвели впечатление на самого Римо. Джетро был самым важным человеком в профсоюзе водителей. Следовательно, у него был бы самый большой номер люкс. В самых больших люксах были бы окна, выходящие на две улицы вместо одной. Следовательно, номер Джетро был бы в конце коридора. Римо приоткрыл запертую дверь в конце коридора.


"О, прошу прощения", - сказал он, уставившись на мужчину средних лет с взъерошенными иссиня-черными волосами на голове и седеющими волосами в промежности. Мужчина средних лет лежал на спине, а на нем восседала стройная молодая рыжеволосая девушка.


"Привет. Что мы можем для вас сделать?" - спросила она.


"Ничего. Я ищу Джина Джетро".


"Где Джетро?" - спросила рыжеволосая девушка у своего скакуна.


"Убирайся отсюда, или я позову охрану", - заорал мужчина средних лет.


"Ваша позиция неверна", - сказал Римо.


"Пока, милый", - сказала девушка.


Римо закрыл дверь. Если бы Джетро не был в конце, то само собой разумелось, что он был бы в середине.


В коридоре было пять дверей. Римо открыл третью с конца.


"О, извините", - сказал он путанице рук и ног, которые, по его мнению, были четырьмя людьми, тремя женщинами и мужчиной. Он вошел в комнату, чтобы рассмотреть лицо мужчины. Отодвинув в сторону довольно обвисшую грудь, он увидел суровое лицо мужчины, который не был Джином Джетро. У мужчины была счастливая улыбка кокаинового кайфа. Римо вернул грудь и вышел из комнаты.


Он попробовал другую дверь. Еще одна оргия. Три комнаты, три оргии. В одной комнате было бы вупи. В двух комнатах - эпидемия вупи. Но для трех комнат за этим стоял план. Это были простые цифры. И если бы Римо знал, кто были эти мужчины, он бы понял, зачем это было нужно. Очевидно, что это были снабжаемые женщины. Трое случайных мужчин просто не могут одновременно участвовать в оргии. Женщинам, вероятно, было поручено держать их в своих комнатах.


.Римо посмотрел в конец коридора. Скорчившаяся фигура охранника зашевелилась. Вероятно, это были другие профсоюзные вожди, которых держали в безопасности здесь, в апартаментах Джетро, до завтрашнего объявления о создании суперсоюза. И если бы Римо не преуспел, все они превратились бы в хрящи и треснувшие кости между упавшей балкой и платформой.


Охранник, пошатываясь, поднялся на ноги.


"Что меня ударило?"


Римо подбежал к нему, схватив за воротник. Он давил на нервы в области шеи, пока охранник не издал тихий беспомощный стон.


"Где квартира Джетро?" Спросил Римо.


"Второй с конца".


"Почему именно этот?"


"Это самый большой номер", - сказал охранник.


"О", - сказал Римо и снова усыпил охранника.


Номер Джетро действительно был самым большим. Гостиная с роскошным ковровым покрытием, драпировками на окнах и картинами на стенах была обставлена такой мебелью, которая могла разорить банковский счет.


"Это ты, милая?" Это был женский голос, приглушенный дверью.


"Да", - сказал Римо, поскольку в тот момент он чувствовал себя очень милым.


"У меня мыло в глазах. Ты не подашь мне полотенце?"


Конечно, Римо подал бы ей полотенце. Он не был садистом.


Он открыл дверь, откуда доносился голос, и сразу же его обдало паром. Зеркала запотели. С кафельных стен капало, а душ был полным и горячим. Изящная рука высунулась из-за занавески душа. Римо вложил в нее полотенце.


"Как все прошло сегодня, дорогая?"


"Хорошо".


"Похоже, что все это сработает, не так ли? Я имею в виду, что у тебя больше не будет неприятностей от этого гнилого, ужасного человека".


"Нет", - сказал Римо.


"Чего он вообще от тебя хочет? Ты сделал все, что должен был".


Римо навострил ухо.


"Что?" - спросил он.


"Чего он вообще от тебя хочет?"


"Кто?"


"Как ты думаешь, о ком я говорю? Мик Джаггер? Ну, ты знаешь, Nuihc".


Значит, был кто-то еще. Так может быть, не этот водитель-лидер спроектировал здание? Так почему же Римо вообще мог подумать, что западный человек, рожденный с западными технологиями, когда-либо сможет построить здание, защищенное от силы, о которой он ничего не знал?


"Он звонил?" Римо выяснил бы его местонахождение, если бы мог.


Рука смяла занавеску в душе. Оттуда выглянула мокрая белокурая головка. Это была красивая головка с гладкими щеками, голубыми глазами и чувственными губами, теперь растянутыми в улыбке. Левая грудь тоже была хорошей формы. Твердая и приподнятая, с симметричным светло-розовым соском.


"Ты не Джин", - сказала женщина. Улыбка исчезла.


"Я вижу, у тебя мыло попало в глаза".


"Убирайся отсюда. Убирайся отсюда сейчас же".


"Я не хочу", - сказал Римо.


"Убирайся отсюда, или я позову охрану".


"Продолжай".


"Охрана. Охрана. Охрана", - взвизгнула женщина.


"Меня зовут Римо, а тебя как?"


"Ты не пробудешь здесь достаточно долго, чтобы узнать. Охраняй. Охраняй".


"Пока он не пришел, скажи мне свое имя".


Красивое молодое лицо выражало гнев и разочарование. Охрана не приближалась.


"Ты уберешься отсюда? Ты, пожалуйста, уберешься отсюда?" Теперь она сделала свое строгое лицо. Это было также красиво.


"Послушай. Я не знаю, какой кайф ты получаешь, наблюдая за купающимися женщинами, но не мог бы ты, пожалуйста, убраться отсюда?"


Теперь умоляющее, страдальческое лицо. Все еще красивое.


"Хорошо. Чего ты хочешь?"


Теперь бизнесвумен.


"Кто такой Nuihc?"


"Я не могу вам сказать. Не могли бы вы уйти, пожалуйста?"


Римо покачал головой.


"Да ладно вам, мистер. Если Джин вернется и застанет вас здесь, он вас убьет".


"Может быть, он скажет мне, кто такой Nuihc".


"Если хочешь узнать, кто такой Nuihc, есть здание прямо за городом. Он там".


"Я был там".


"Чушь собачья, ты там был. Я знаю, что ты там не был, умник. А теперь убирайся отсюда, пока Джин не вернулся".


"Как тебя зовут?"


"Крис. А теперь убирайся отсюда. По крайней мере, дай мне одеться".


"Ладно, можешь одеваться. Я буду снаружи".


"Ну и дела, ты великодушен", - сказал Крис.


Римо украдкой поцеловал ее в мокрую щеку, уклоняясь с разворота влево. Он ждал в гостиной, и ждал в гостиной, и ждал в гостиной.


"Ты выходишь?"


"Секундочку. Секундочку", - сказал Крис.


Дверь открылась, и Крис, ее светлые волосы струились, как изящный шелк, ее тело, обтянутое белой прозрачной нитью, вплыло в комнату. Восхитительно.


"Я чаще вижу вас одетыми, чем в душе".


"Это заставляет тебя лезть на стенку, не так ли?" - торжествующе сказал Крис.


Римо склонил голову набок. Он на мгновение задумался.


"Да", - сказал он. "Будь милой, и я займусь с тобой любовью".


"Разве ты не хотел бы, чтобы ты мог?"


"Я могу".


"Разве ты не хочешь, чтобы я тебе помог?"


"Ты это сделаешь".


"Ты довольно уверен в себе".


"Это часть бизнеса, милая".


"Хочешь выпить?"


"Я на диете".


"Я бы предложил вам что-нибудь поесть, но никто не может войти или выйти без разрешения Джина".


"Мы можем".


"Нет. Все место опечатано. До завтрашнего полудня, когда все пойдут в то здание, в котором, по вашим словам, вы были".


Римо кивнул. "Какое твое любимое блюдо".


"Ты шутишь? Итальянец".


"Я знаю отличный итальянский ресторан в Сисеро".


"Мы не можем выбраться отсюда".


"Лазанья, политая сыром и красным соусом".


"Я не люблю лазанью. Я люблю спагетти в соусе из моллюсков, лобстера фра диавола и телятину марсала".


"Я знаю местечко, где моллюски плавают в чесночном масле, а телятина тает во рту, как вино, - восхитительно во рту", - сказал Римо.


"Давайте убьем охранника", - смеясь, сказал Крис.


"Надень что-нибудь поверх своей одежды".


"Я просто пошутил", - сказал Крис.


"И омар плавает в ванне с красным соусом".


"Я надену пальто", - сказал Крис.


Когда они проходили мимо охранника в коридоре, Крис приложил нежную руку к ее мягким губам.


"Я не это имел в виду насчет охраны".


"Я знаю", - сказал Римо. "Он просто ненадолго уснул".


Они на цыпочках, смеясь, спустились по ступенькам, как подростки, играющие в "хукки". Римо "позаимствовал" машину в гараже отеля, перепрыгнув через провода.


"Ты ужасен", - засмеялся Крис. "Когда Джин узнает, тебе достанется. Достанется ли это мне".


"Хлеб хрустит, когда его разламываешь, чтобы пропитался соусом", - сказал Римо.


"Я знаю короткий путь к Цицерону", - сказал Крис. "Я там родился".


Они разговаривали по дороге, Римо поглядывал на часы. Крис любила Джина, любила его больше, чем любого мужчину в своей жизни. Она знала многих. Но в Джине было что-то просто, знаете, приятное. Как будто Римо был в некотором роде милым, но слишком уж мудрым парнем. Мог ли Римо понять это? Римо мог. Она влюбилась в Джетро до того, как он начал меняться, и когда он начал меняться около двух месяцев назад, она все равно любила его. Она не могла перестать любить его. Она хотела разлюбить его после…


"Да".


"Неважно. Это то, чего я не хочу говорить".


"Хорошо", - сказал Римо. Они ехали молча, пока Крис не продолжил.


"Ты знаешь, я никогда раньше не носил подобную одежду. Джину она начала нравиться примерно два месяца назад, когда он начал делать эти забавные вещи, вроде дыхательных упражнений и прочей ерунды".


"Он кричит, когда выпускает воздух?" - спросил Римо.


"Да. Откуда ты знаешь?"


"Я знаю", - сказал Римо. "Я знаю слишком хорошо. Все слишком хорошо".


"Ну, мне не нравится носить эту одежду", - сказала Крис, не обращая внимания на замечание Римо. Она была слишком замкнута в себе. "Мне нравится беречь себя для Джина. Но он слишком любит выпендриваться. Как будто я еще одно украшение. Мне это не нравится ".


"Тогда одевайся так, как ты хочешь".


"Он сказал, что я оденусь так, как он хочет, или он уйдет".


"Тогда он тебе не нужен".


"О, он нужен мне. Он нужен мне больше, чем любой мужчина в моей жизни. Особенно сейчас. Ты не знаешь, как он занимается любовью. Ни один мужчина не занимается любовью так, как он. Это не просто красиво; это так здорово, это ужасно ".


Они нашли ресторан, и Римо выпил воды, пока Крис доедал вторую порцию лингвини. На обратном пути Римо припарковался у дороги. Прежде чем она смогла сказать "нет", он скользнул гладкой рукой по ее животу, затем накрыл ее губы своими. Проводя рукой по ее бедрам, а ртом по ее груди, он довел ее до медленной, неумолимой страсти, довел ее, раздетую, до того, что она требовала его, умоляла о нем, кричала для него, стонала для него, пока он не оказался внутри нее, ее страстное тело пульсировало от изысканного, невыносимого желания удовлетворения.


"Оооо. Оооо." Она застонала, и ее голова прижалась к дверце машины, ее извивающееся тело оставило мокрые следы на виниловом сиденье. "Ах. Аааа." Ее ногти впились в его спину и шею, ее глаза закрывались и открывались, рот был открыт для стонов, вдоха и укусов. Она пинала руль и колотила кулаками по его голове, и плакала, и вопила, и дергала бедрами вверх, умоляя о большем и лишнем. И когда она достигла своих высот, Римо двумя быстрыми, мастерскими ударами довел ее до рыдающего, визжащего завершения.


"О, о, о, еще. Дай мне еще. Я здесь".


Она обмякла и целовала его ухо, когда Римо провел языком по ее шее, по плечу и вниз, к затвердевшему соску. Его правая рука погладила ее бедро, а затем незаметно он снова начал нагнетать в ней напряжение, разжигать его и наращивать, пока она сама не стала биться головой о дверное ограждение, умоляя о большем и быстрее. Затем Римо задвигался быстрее, со скоростью и трением, редкими для нетренированных, но создающими внутри нее дикий жар, так что она внезапно одеревенела и не могла пошевелиться, просто оставалась растянутой, как привинченная доска, пока ее лицо внезапно не исказилось, рот не открылся, но крика не последовало. Просто опустилась на сиденье автомобиля, где плакала от безумного счастья. Прошло добрых несколько мгновений, прежде чем она заговорила, а когда заговорила, то хрипло.


"Римо. О, Римо. О, Римо. Никто никогда не был таким. Ты прекрасен".


Он нежно приласкал ее, помог ей одеться и накрыл ее своим пальто, и она прижалась к нему, когда они ехали обратно в Чикаго. В центре города они проехали маленький карманный парк.


"Хочешь прогуляться?" - спросил Римо.


"Да, дорогая. Но мы не можем здесь. Это цветной район".


"Я думаю, у нас все будет в порядке", - сказал он.


"Я не знаю", - сказала Крис с беспокойством на лице.


"Ты доверяешь мне, милая?" спросил Римо.


"Ты назвал меня "милая", - сказал Крис, сияя.


"Ты мне доверяешь?"


"О, да, Римо. Да".


Они вошли в парк. Он был усеян битыми бутылками; его деревья были поцарапаны; кусты вырваны с корнем, а спортивный зал "джунгли" был погнут и потрескался. Мрачный пьяный громила отсыпался под поцарапанной скамейкой.


Крис улыбнулся и поцеловал Римо в плечо. "Это самый красивый парк, через который я когда-либо проходил. Просто вдохни воздух".


Римо уловил лишь слабый запах мусора, выброшенного из окна, потому что кто-то не потрудился дойти до мусорного бака дальше по коридору.


Они сели на скамейку, и Римо обнял ее, согревая, прижимая к себе и обеспечивая безопасность.


"Дорогая", - ласково сказал он. "Расскажи мне о себе, Джетро, профсоюзе, мужчинах в тех комнатах и Nuihc".


И она заговорила. Она рассказала о том, как впервые встретила Джина Джетро, и Римо спросил, когда у него появились деньги. Она рассказала о переменах в характере Джина, и Римо спросил, предоставил ли Nuihc деньги. Она рассказала о здании за городом, которое отнимало у Джин так много времени, оставляя ее одну, и Римо спросил, есть ли у нее ключ от здания. Он отметил, что такой чувствительной женщине, как она, должно быть, тяжело делить этаж с этими ужасными мужчинами. О, эти мужчины не были ужасными. Они были друзьями Джина. Они были президентами трех других профсоюзов, которые присоединятся к Gene's, но Римо уже знал это, не так ли?


Да, Римо знал. Он даже знал, что они собираются завтра присоединиться. Эти мужчины, однако, были неверны своим женам. Крис знала это, и она также знала жен. Римо не был бы из тех, кто изменяет, не так ли? Конечно, нет. Мог бы Римо заниматься любовью подобным образом, если бы он не любил ее глубоко? Кстати, она знала, где связаться с женами? Да, знала. Она также была личным секретарем Джина. Ее выбрали для этого, потому что она могла записывать все мысленно, а не на бумаге.


Нет, правда? Она не могла этого сделать, не так ли? Римо хотел бы увидеть, как она выкладывает кое-что.


И так продолжалось до тех пор, пока у Римо не появилась полная сеть взаимосвязей одного союза с другим, денежный цемент, который связывал крепче крови и крепче бетона. Действительно ли Римо любил ее? Конечно, он это сделал. Каким человеком она его считала?


Внезапно в ночи послышались шаги, шаркающие шаги, стучащие по битому стеклу перед ними. Римо обернулся. Их было восемь, начиная от юноши, все еще носящего афро и причесанного, и заканчивая одним человеком лет тридцати пяти. Восьми мужчинам было нечего делать в час ночи жаркой весенней ночью в центре города.


"О, Боже мой", - сказал Крис.


"Не волнуйся", - сказал Римо.


Двое мужчин повыше в майках и брюках-клеш, в разноцветных туфлях на высоком каблуке и широкополых шляпах сутенеров, надетых поверх афро, подошли ближе. Остальные окружили белую пару. Римо видел, как черные мускулы поблескивают в свете уличных фонарей.


"Сегодня вечером мы покидаем наш лилейно-белый район, не так ли?" - сказал мужчина слева.


"Зоопарк был закрыт, - сказал Римо, - поэтому мы решили заглянуть сюда". Он почувствовал, как Крис в ужасе ущипнул его за руку.


"О, ты забавный, чувак. Спасибо за белое мясо. Белое мясо просто обожает черное мясо".


Голос Римо был холодным и безжалостным. Он не хотел ничего предпринимать, не предупредив полностью о последствиях.


"Ты вытаскиваешь это", - сказал Римо. "Это снимается".


"Ошибаешься, хонки, твой отрывается", - сказал тот, что слева. Он сверкнул блестящей бритвой. У того, что справа, был охотничий нож. Мужчина постарше снял цепочку. Подросток, которому было не больше девяти или десяти лет, достал нож для колки льда. Римо почувствовал, как тело Крис обмякло. Она потеряла сознание.


"Послушайте. Последний шанс, ребята. Я ничего не имею против вас".


"Ты можешь бежать, милашка. Оставь белую киску черным братьям, которые знают, что с ней делать. Ей это просто понравится ". Он улыбнулся белозубой, сверкающей улыбкой. Улыбка длилась всего секунду, а затем она превратилась в кровавую массу, когда Римо провел по ней левой рукой. Нож в правой поднялся в воздух. Цепь обвилась вокруг шеи, и внезапно тела засуетились, побежали, убегая из парка. Юноша, дико размахивая киркой, внезапно понял, что он один.


"Дерьмо", - сказал он и мужественно ждал нападения.


"Что ты собираешься с этим делать?" - спросил Римо, указывая на нож для колки льда.


"Я отрежу тебе голову, если ты не отойдешь".


Римо отодвинулся назад.


Молодой человек был приятно удивлен, но все еще с подозрением. Одному из старших хватило смелости крикнуть с другой стороны улицы.


"Убирайся оттуда, Скитер".


"Ты, задница, убирайся отсюда, хи-хи. Я достал сигналку. Пошевелишься, Чарли, ты труп".


"Я не двигаюсь", - сказал Римо.


"У тебя меньше хлеба".


"Ты не убьешь меня, если я отдам тебе свои деньги?"


"Дай мне", - сказал юноша, протягивая руку.


Римо развернул десятидолларовую купюру.


"Все".


"Нет", - сказал Римо.


"Ты получишь этим в живот", - Скитер помахал ножом для колки льда.


"Десять долларов. Прими это или оставь".


"Я так понимаю", - сказал Скитер. Он сунул купюру в нагрудный карман и неторопливо вышел из парка.


"Этот красавчик не такой крутой", - крикнул он своим прячущимся друзьям. Мужчина постарше быстро ударил Скитера по голове, отбросив его в мусорный бак. Другой удерживал его, пока третий выхватывал десятидолларовую купюру. Они оставили окровавленного подростка висеть на краю мусорного бака.


Крис спал в бессознательном состоянии. Римо подошел к подростку и засунул две двадцатки ему за пазуху.


"Было довольно глупо возвращаться к тем парням с десятью баксами", - сказал он.


Юноша моргнул и, пошатываясь, поднялся на ноги.


"Это мои бруты, а один, я думаю, мой старик".


"Мне жаль", - сказал Римо.


"Ты, белое грязное дерьмо, я тебя ненавижу. Я убью тебя", - и юноша набросился на Римо, который отступил в сторону и вернулся к Крису, оставив парня дико раскачиваться на улице.


Римо поцелуем разбудил ее.


"О", - сказала она. "Они забрали меня, пока я была без сознания".


"Никто тебя не трогал, милая. Все в порядке".


"Они не забрали меня?"


"Нет".


"О".


"Давай, дорогая. Нам нужно сделать несколько телефонных звонков, а номера есть в твоей прекрасной картотеке", - сказал он и поцеловал ее в лоб.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Жены президентов трех других транспортных профсоюзов были разбросаны по Чикаго в мотелях. Им сказали, что их мужья будут работать до пятницы, 17 апреля. Они могли связаться со своими мужьями по телефону, но переговоры, которые они вели, были настолько секретными, что они не могли их видеть.


У жен было достаточно денег на расходы и постоянное наблюдение. Это по словам Криса.


"Джин полагал, что шанс выкрутиться без вмешательства их жен был для них еще одним сильным стимулом присоединиться к гонщикам. Он сказал, что вы будете удивлены, узнав, сколько важных решений было принято из-за незначительных потаканий своим слабостям ".


Римо и Крис сидели в машине, припаркованной перед отелем "Хэппи Дэй Инн", который, как и все гостиницы "Хэппи Дэй Инн", мог похвастаться большим шатром. На нем было написано: "Добро пожаловать, водители. Остановка грузовиков ".


"Я не могу представить, чтобы профсоюзные лидеры принимали подобные рискованные решения ради, ну, какой-то женской компании".


"О, нет", - сказал Крис. "Джин знал, что они не сделают этого по этой причине. Они получали деньги лично, плюс он предлагал им выгодные предложения, более высокие гарантированные базовые зарплаты для членов их профсоюза. Вы знаете, что с таким национальным профсоюзом, как этот, им не нужно торговаться за зарплату, они ее предоставляют. Они должны получить то, что хотят, иначе страна умрет с голоду ".


"Неужели он думал, что Конгресс не примет закон?"


"О, Конгресс мог бы принять закон. Но Конгресс не может водить грузовик, управлять самолетом или разгружать судно".


"Почему он не привлек к этому профсоюз моряков?"


"Они ему были не нужны. Они были бы только еще большей обузой. Они должны были приносить товар. Как объяснил Джин, моряки в значительной степени зависят от милости докеров. Докеры объявляют забастовку, а моряки могут просто пойти поиграть сами с собой. Главное - доставка в сердце Америки ".


"И этот Nuihc обо всем догадался".


"Верно. Он жуткий маленький вертлявый. Но он знает, что делает ".


"Как он выглядит?":


"Тощий чудак".


"О, здорово. Теперь у нас численность населения сократилась до трети населения мира. Оставайтесь здесь. Я иду внутрь ".


"Комната 60", - сказал Крис.


"Я вспомнил".


"Это просто мера предосторожности. Большинство людей плохо помнят".


"Спасибо", - сказал Римо.


Было 3 часа ночи, ночь была тихой. Прожектор освещал вывеску "Хэппи Инн", а маленькие оранжевые лампочки за каждой дверью во внутреннем дворе сжигали едкий химикат, очевидно, чтобы отпугнуть насекомых.


Римо нашел номер 31 и постучал. Мужчина, держащий длинный шест — Римо присмотрелся внимательнее — нет, это был дробовик, повернул за угол и приблизился к нему.


"Зачем ты этим занимаешься ..." - сказал мужчина, а затем внезапно замолчал. Пистолет со звоном упал на цементную дорожку. Дверь открылась. Из открытой двери высунулась голова с коллекцией бигудей и морем холодного крема.


"Миссис Лоффер?"


"Да".


"Меня зовут Римо Джонс, отдел нравственности, полиция Чикаго".


"Здесь никого нет", - сказала сонная женщина. "Я одна".


Дело не в вас, мэм. Это плохие новости о вашем муже;


"Могу я взглянуть на ваш значок?"


Римо сунул руку в карман и правой рукой достал полдоллара. Левой он достал бумажник из кармана пиджака. Затем, прикрывая движение руками, он протянул женщине что-то похожее на открытый бумажник с каким-то блестящим значком. В темноте это сработало.


"Хорошо. Входите".


Детектив-сержант Римо Джонс рассказал миссис Лоффер печальную и правдивую историю ее мужа и несовершеннолетних девочек.


"Ублюдок", - сказала миссис Лоффер.


Он сказал ей, что девочки больны и, вероятно, даже соблазнил ее мужа.


"Ублюдок", - сказала миссис Лоффер.


Он рассказал ей, что девочек, вероятно, использовали в каких-то манипуляциях с национальным профсоюзом и что ее мужа, вероятно, вообще не следует винить.


"Ублюдок", - сказала миссис Лоффер.


Он прямо сказал ей, что считает ее мужа жертвой.


"Чушь собачья. Он ублюдок и всегда им будет", - сказала миссис Лоффер.


Если бы мистер Лоффер покинул город сегодня же утром, полиция Чикаго сняла бы обвинения.


"Ты можешь, но я не буду. Ублюдок", - сказала миссис Лоффер.


К 4.30 утра у Римо на заднем сиденье машины были три разъяренные жены. Первая жена помогла убедить вторую, а третья была одета и готова к отъезду, прежде чем у Римо появился шанс объяснить, что ее муж ни в чем не виноват.


В 4.30 утра, недалеко от городской черты, в новом здании, где часть штукатурки еще не высохла, а водопровод только начал работать, Джин Джетро сидел у бассейна во внутреннем саду, слушая, кивая, нервно работая руками и сильно потея.


"Разве мы не можем просто игнорировать этого парня?"


"Нет", - сказал другой человек высоким, писклявым голосом.


"Послушай. Я ничего не имею против него. Итак, он ушел с Крис. В любом случае, она была просто еще одной шлюхой".


"Дело не в том, что он похитил вашу женщину. Дело не в том, что он очень опасен. Дело в том, что надлежащие меры предосторожности указывают на то, что он мертв".


"Мы воспользовались грузовиком. Это не сработало. От этого парня у меня мурашки по коже, Нуич".


"Это сработает".


"Откуда ты знаешь?"


"Я знаю, что подействует на этого человека. И как только он уйдет, уйдет и другой человек".


"О, мы можем взять маленького чудака, я имею в виду восточного джентльмена".


"Ваши трое мужчин, как вы говорите, взяли гука?"


"Прошу прощения за это выражение, сэр".


"Позволь мне кое-что тебе сказать. Ни вы, ни ваши люди, ни ваши дети, имея в своем распоряжении оружие предельной жестокости, обладая координацией, превосходящей ваше жалкое воображение, не смогли бы, как вы так грубо выражаетесь, справиться с этим маленьким чудаком ".


"Но он старик. Он готов умереть".


"Так ты говоришь. И таким образом, ты потерял трех человек. Ты думаешь, что твои глаза могут сказать тебе правду, когда ты не можешь видеть. Ты думаешь, что твои уши могут сказать тебе правду, когда ты не можешь слышать. Ты думаешь, что твои руки могут сказать тебе правду, когда ты не знаешь, что именно ты чувствуешь. Ты дурак. А дураку нужно подробно объяснять, что делать ".


Джин Джетро слушал и наблюдал, как длинные ногти рисуют стрелы в воздухе.


"В вашей западной засаде вы очень прямолинейны. Вы устраиваете так, чтобы оружие начинало атаку одновременно. Это, по вашему мнению, наиболее эффективно. Это не так, особенно против одного человека, который знает элементарные основы своего ремесла. Скорее нужна более тонкая засада, два слоя сюрпризов помимо первоначальной ловушки. Теперь давайте устроим обычную засаду, с четырех сторон или с трех, неважно. Пушки стреляют здесь. Пушки стреляют там. И пушки стреляют там. Сбежать невозможно, верно?"


"Полагаю, да, сэр", - сказал Джетро.


"Нет. Ни в малейшей степени. Благодаря скорости можно устранить одно очко до того, как другие действительно вступят в силу. Я говорю о долях ваших секунд. Но мы предполагаем, что наша цель не такая неуклюжая, как вы. Итак, он уничтожает одну точку, а затем начинает работать над остальными, или убегает, или делает все, что пожелает. Такого рода засада срабатывает только против любителей. Итак, но давайте скажем, что каждое очко - это засада. Давайте создадим схемы стрельбы вокруг каждой отдельной схемы стрельбы, и эти схемы будут оставаться тихими до тех пор, пока эта точка не будет атакована ".


"Это как удвоение шансов", - сказал Джетро.


"Нет. Это увеличивает эффективность в девять раз. Теперь мы предполагаем, что он будет атаковать точки, если его правильно обучили. Запомните теперь, что вторичный уровень изначально не стреляет в него — только когда он атакует первичный уровень. Вторичный должен прекратить огонь. Теперь вы настраиваете третий уровень для второго уровня. И вы увеличиваете свою эффективность не в девять раз, а в девять раз в девятой степени. Вы используете только двадцать семь человек. Двадцать семь человек обеспечивают бесконечно большую эффективность, чем в три раза больше, чем в три раза больше ".


"Да, но где мы собираемся это устроить? В пустыне Мохаве?"


"Не говори глупостей. Отель - это прекрасно. Идеальный. С их комнатами и коридорами - идеально. Вестибюль его отеля. Даже ты мог бы понять, как это будет работать ".


"Мне страшно".


"Вот это или, если вам больше нравится, лужа".


"Я тебе нужен. Ты не сможешь делать то, что делаешь без меня".


"А кем ты был, когда я нашел тебя? Управляющим магазином. Если я могу превратить управляющего магазином в Джина Джетро сегодняшнего, я могу сделать это с кем угодно. Я научил вас любить так, как не может любить ни один западный человек. Я дал вам специальное оружие, разработанное для вашей некомпетентности, которое уничтожает ваших злейших противников. Я сделал тебя Джином Джетро, и я могу сделать то же самое для кого-нибудь другого. Ты мне не нужен. Я использую тебя. Я удивлен, что ты до сих пор этого не понял ".


"Но ты сказал, что просто хотел мне помочь. Ты сказал, что видел во мне такой большой потенциал, что мне было жаль, что я его растрачиваю".


"Хорошенькая песенка для глупой маленькой головки".


Джин Джетро вздохнул и уставился на свисающую ладонь, затем на свои руки.


"Что, если этот пожилой восточный джентльмен решит прийти сюда после нас, если он так хорош, как ты говоришь".


"Он был здесь и ушел. Нам не нужно беспокоиться об этом джентльмене. Он не дурак".


"Двадцать семь, вы говорите? В вестибюле его отеля?"


"Правильно. Трое защищены тремя, каждый защищен тремя".


"Тогда мне лучше идти".


"Призови к себе своих людей. Боюсь, ты отсюда не уйдешь".


"Но съезд. 17-го. Это наш самый важный день".


"Это сбудется", - сказал человек с ровным восточным голосом. "Это сбудется. Кто бы мог подумать, что я смогу построить это сооружение за два месяца? Кто бы мог подумать, что я смогу сделать тебя президентом за два месяца? Это сбудется, ибо видишь, мой друг, это предначертано и звездами, и в моем сознании. Наш маленький белый противник, которого вы боитесь, будет мертв еще до захода следующего солнца. К следующему заходу солнца вы станете самым могущественным лидером лейбористов. И я получу то, что хочу ".


"Чего ты хочешь?"


Плоское восточное лицо улыбнулось. "По одному делу за раз. Сначала уайтлинг. Конечно, он может сбежать".


Нуич обрадовался внезапному шоку на лице своего уайтлинга.


"Он мог бы избежать этой засады", - сказал Нуич.


"Но..."


"Если он знает алую ленту. Но не добавляй ненужных забот в свое сердце. Ни один белый человек никогда не смог бы понять алую ленту, не больше, чем ты".


Римо добрался до отеля "Штаб-квартира Джетро". На удивление, войти было легко. Никакого подкрепления — дверь даже не ремонтировали. Крис ждал внизу, вне поля зрения, в машине, припаркованной в нескольких кварталах отсюда.


Женщины поднимались по лестничным пролетам, движимые гневом и яростью, тяжело дыша, спотыкаясь, пробираясь вперед, бормоча: "Подождите, я его достану".


Они остановились на восемнадцатом этаже. Дверь все еще была открыта на петлях. Римо открыл ее шире для женщин. Они протиснулись внутрь, тяжело дыша. Когда охранник увидел Римо, он поспешно нажал кнопку лифта. Подпрыгивая от страха, он нервно посмотрел на циферблат, а затем снова на Римо и женщин. Дверь открылась, и Римо увидел, как он потянулся к кнопке закрытия. Он отпустил его. Квартет ринулся к дальней двери.


"Открыто", - сказал Римо. "Возникли некоторые проблемы со взломом замка. Они просто не делают все так, как раньше ". Изнутри был слышен храп.


"Это он", - сказала миссис Лоффер. "Я знаю этот храп", - Римо приоткрыл дверь. Другие женщины наблюдали. Одна прошептала:


"Вырежьте его сердце".


Римо последовал за ней. Миссис Лоффер уставилась на кровать, освещенную маленьким ночником, на мужчину средних лет с рыжеволосой девушкой, уютно устроившейся в его объятиях.


"У нее идеальный десятый размер", - всхлипнула миссис Лоффер срывающимся голосом. "Идеальный десятый размер".


Она на цыпочках подошла к кровати. Римо почувствовал тошнотворный запах прокисшего шампанского. Миссис Лоффер наклонилась к уху мужа.


"Джоуи. Милый. Я услышала шум внизу".


Все еще храпит. Рыжеволосая перевернулась, ее рот широко открылся в скрежещущем хрипе носовой симфонии.


Миссис Лоффер толкнула волосатого мужа в плечо.


"Джоуи. Милая. Пришло время выпить кофе. Спустись вниз и приготовь кофе, милая. Нужно сварить кофе ".


Храп. Рыжеволосая десятого размера открыла глаза, увидела Римо, увидела женщину и начала кричать. Римо зажал ей рот рукой, прежде чем раздался звук.


Джозеф Лоффер, лидер самых высокооплачиваемых работников в мире, пилотов, средняя зарплата которых превышала 30 000 долларов в год, проснулся, предположительно, чтобы спуститься вниз и приготовить кофе.


Он открыл глаза, поцеловал свою жену и внезапно полностью проснулся, когда увидел, что его жена одета и что мужчина зажимает рот его обнаженной любовнице. Он собирался пуститься в отчаянные объяснения, когда миссис Лоффер ударила его кулаком. Удар оторвался от пола и пришелся ему в яички. Когда он согнулся пополам, миссис Лоффер заехала ему коленом в лицо, затем открытой ладонью по щеке, затем ногтями по глазам. Он повалился обратно на кровать, миссис Лоффер сверху.


Это была совсем неплохая атака, и Римо удивился способности некоторых людей, то ли инстинктивно, то ли в ярости, провести почти идеальную атаку по внутренней линии. Конечно, смертельных ударов не было, но все же миссис Лоффер продолжала безжалостно давить на центр своего тела и тела Джоуи, она хорошо выдерживала, она неплохо справлялась, и в целом Римо должен был признать, что она отлично справлялась.


"Посмотрим, сможете ли вы просунуть в него локти. Очень мило, миссис Лоффер. Очень мило. Позвольте мне сказать, для человека без подготовки, превосходно. Вот и все, продолжайте давление, очень мило. Нет, никаких ударов с разворота. У вас получилась отличная атака по внутренней линии, и я бы не стал сейчас ее портить ", - сказал Римо.


Уставшая миссис Лоффер скатилась со своего мужа, который лежал оглушенный и слегка истекал кровью. Она села на край кровати, опустила голову на руки и истерически зарыдала. Ее мужу удалось приподняться на локтях, а затем, с огромным усилием, принять сидячее положение.


"Мне жаль". сказал он. "Мне жаль".


"Ты ублюдок", - сказала миссис Лоффер. "Ты ублюдок. Собирайся. Мы уезжаем".


"Я не могу пойти".


"Скажи это полицейскому. Ты творил такие ужасные вещи, что даже отдел нравственности был вовлечен".


"Здесь нет закона, дорогая ..."


"Вы узнаете у моего адвоката, есть закон или нет".


"Я не могу пойти".


Римо отпустил рыжую.


"Лучше одевайся и убирайся отсюда", - сказал он.


Она бросила на него неприязненный взгляд.


"Вы частный детектив, не так ли?"


"Одевайтесь", - сказал он. "А вы, мистер Лоффер, я хочу, чтобы вы оделись и покинули этот город через полчаса".


Римо отвел следующую жену в центральную комнату. Она вылила две пепельницы на груду тел и поцарапала ногтями все конечности, ягодицы и лицо, до которых могла дотянуться. Ее муж съежился в углу. Римо бросил ему его одежду.


"Убирайся из Чикаго через полчаса, или ты в тюрьме".


Третья комната была менее похожа на битву. Жена разрыдалась, когда увидела, что ее муж запутался в мешанине женских частей тела. Она уткнулась головой в грудь Римо и заплакала. Чувство вины охватило Римо. И все же, оставалось либо вывезти их из города, либо зажать между балками. Нация не смогла бы пережить то, что они собирались с ней сделать.


Этот муж был в ярости. Как посмела его жена вломиться к нему? Как посмела его жена следить за ним? Как посмела его жена не доверять ему?


Римо объяснил, что муж нарушал правила морали, которые Римо удобно выдумал. Конечно, постановление было написано в 1887 году, но оно остается в силе и сегодня, как это было, когда чикагские отцы единогласно приняли его.


"Да. Ну, это не соответствует конституции", - сказал президент докеров. "Я могу добиться, чтобы это было отменено во внесудебном порядке".


"Вы собираетесь оспаривать это в суде?"


"Ты чертовски прав, я прав".


У президента Международной ассоциации стивидоров было очень интересное нижнее правое ребро. Римо поправил его. Джентльмен, громко причитая, пересмотрел свой юридический курс и согласился уехать из Чикаго.


В то утро, когда на сером чикагском небе появились первые слабые красные линии, из отеля начался массовый исход. Сначала дамы вечера. Затем мужья и жены. Но Римо, прислонившийся к фонарному столбу в ожидании, чтобы убедиться, на самом деле совсем не был уверен, когда увидел, что последний муж привлек внимание других пар. В конце квартала они остановили патрульную машину. Двое других мужей и все женщины внезапно притворились, что не знают этого мужчину, когда он разговаривал с двумя полицейскими в патрульной машине.


Когда Римо увидел, как водитель смеется, он понял, что его маленькая уловка провалилась. Третьего мужчину ситуация не испугала. Он сохранил рассудок. Проверил постановление. Обнаружил, что его не существует, и из-за своей хладнокровности собирался сегодня убить себя и своих товарищей - балка обрушилась бы на ряд делегатов профсоюза, которые знали, что в 1887 году не было принято такого закона о морали. Единогласно. То, как они должны были бы умереть.


Это был плохой отчет для Смита. К крайним действиям следует прибегать, когда вы потеряли все остальное. К ним прибегают только дураки, безумцы и неудачники. Когда Римо скрылся из виду, он знал, что относится ко второй категории.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


План был прост. И это было безопасно.


Рокко Пигарелло снова объяснил это двадцати шести другим мужчинам. Он никого не просил убивать. Он никого не просил совершать убийства. Он просил мужчин просто заработать немного денег. Он даже не собирался упоминать, что эти люди были наименее важными во всем профсоюзе, потому что они были мускулами, а мускулы можно было купить дешево в любое время. Нет. Он не собирался упоминать неприятные вещи, потому что у него было очень приятное предложение, и он не хотел омрачать его сладость.


"Чего я хочу от вас, ребята, так это немного здравого смысла и того, что вы должны защищаться в случае нападения или если кто-то нападет на одного из ваших братьев-водителей. Верно?"


Несколько подозрительных бормотаний "правильно", "да" и "о'кей" донеслись от двадцати шести мужчин, угрюмо и сонно сидевших в большом зале, где пахло свежей краской. Их разбудили в мотелях и гостиничных номерах в предрассветные часы и поспешили в это новое здание недалеко от Чикаго. В некоторых случаях их будил президент местного отделения. В других случаях это был другой делегат или бизнес-агент. Это всегда был кто-то, кто непосредственно командовал ими. И их не просили рано вставать, им приказывали это делать. Или еще.


Как только зал начал заполняться, мужчины узнали друг друга. Мускулистые. Из Далласа, Сан-Франциско, Коламбуса, Саванны. Двадцать шесть мужчин с особыми представлениями. Они увидели друг друга и поняли, что будет кровь, и им это не понравилось, потому что этот съезд должен был стать одной из их наград за верную службу, а не еще какой-то работой.


Свинья продолжил. "Я знаю, многие из вас, ребята, считают несправедливым приводить вас сюда в такой час. Я знаю, многие из вас, ребята, думают, что вам следовало бы снова уснуть. Но позволь мне сказать тебе, ты здесь, потому что… потому что..." Пигарелло на мгновение задумался. "Потому что ты здесь".


Сердитое бормотание мужчин.


"Теперь я прошу вас защитить брата-водителя. Я прошу вас защитить товарища-члена профсоюза от злобных головорезов. Я собираюсь рассказать вам обо всех ваших местах. Если вы увидите, что кто-то нападает на коллегу-водителя, застрелите его в защиту этого коллеги-водителя. У нас наготове адвокаты, и мы не предвидим никаких неприятностей. Никаких неприятностей, хорошо ".


Сердитое бормотание.


"Теперь у меня есть подозрение, что этот громила из компании, этот человек с сильными руками, нападет на меня с пистолетом. Я уверен, что все вы это увидите. Вы увидите нападение с пистолетом. Как только вы услышите выстрел, это будет означать, что он начал нападать на брата-водителя. Вы будете защищать этого брата-водителя. Это фотография человека, который, как я ожидаю, нападет на меня ". Свинья подняла над головой глянцевую фотографию размером с журнал.


Несколько шокированных возгласов. Секретарь звукозаписи. Они собирались поработать над секретарем звукозаписи.


"Итак. Есть вопросы?"


Поднялся делегат от местного штата Вайоминг. Он был таким же высоким, худощавым и костлявым, как его предки-ковбои.


"Сколько человек собирается привести этот джентльмен? Я имею в виду, что у нас двадцать семь человек, Свинья, и я не горю желанием выступать ни против пятидесяти, ни против сотни парней Эйба Бладнера".


"Бладнер на нашей стороне", - сказал Поросенок.


Одобрительный ропот.


"Вы хотите сказать, что этот Римо Джонс выступает против вас без одобрения своего президента?" - спросил делегат из Вайоминга.


"Ты меня слышал".


"Где он получает поддержку?"


"У него ничего нет".


"Ты хочешь сказать мне, что он совсем один и идет против тебя, Свинья?"


"Да".


"Я не совсем в это верю".


"Да, что ж, тебе лучше правильно поверить в это, говноед, потому что этот парень собирается сделать именно это. Теперь садись. Еще вопросы есть?"


Подняты три руки.


"Уберите их", - сказала Свинья. "Вопросы закончены".


Римо поймал такси.


"Сколько времени у тебя осталось на твою смену?" спросил он.


Таксист выглядел озадаченным.


"Сколько времени вы готовы сегодня поработать?"


Водитель пожал плечами. "Обычно люди спрашивают, готовы ли вы ехать так далеко или этак далеко, а не сколько времени".


"Ну, я необычный человек, и у меня есть необычные деньги".


"Послушай, у меня был хороший день. Меня не интересует ничего сомнительного".


"Ничего подозрительного. Ты хочешь заработать двенадцать часов?"


"Я побежден".


"Сто долларов".


"Я чувствую себя обновленным".


"Хорошо. Просто вози эту леди по Чикаго двенадцать часов и нигде не останавливайся больше чем на десять минут".


Римо усадил Криса на заднее сиденье такси.


"Милая. Отдохни прямо здесь, на заднем сиденье такси", - сказал он. Он демонстративно вручил Крису пачку банкнот, давая водителю понять, что нужно заплатить.


"Но почему я не могу поехать с тобой в твой отель, дорогая?" спросил Крис.


- Прошептал Римо ей на ухо. - Потому что мы отмеченные люди. Ты - мишень. Я бы поставил на это. Я встречу тебя в международном аэропорту О'Хара в шесть или семь вечера. Бар - лучший ресторан. Что бы это ни было. Если меня там не будет, жди до полуночи. Если я не приду, спасайся бегством. Смени имя и продолжай идти. Через два дня остановка".


"Почему два дня?"


"Потому что было решено, что два дня - идеальное время при такой схеме пробега, и у меня нет времени объяснять.


"Почему я не могу просто заказать шестичасовой перелет туда и шестичасовой перелет обратно, если вы хотите, чтобы я продолжал путешествовать в течение двенадцати часов?"


"Потому что регулярный рейс похож на лифт. В чем-то подобном этому он функционирует как стационарная комната, в которой вы заперты. Поверьте мне на слово. Так лучше всего ".


"Я не боюсь Джина, дорогой".


"Да. Переезжайте". Римо поцеловал Криса в щеку и кивнул водителю такси. Он явно проверил удостоверение личности таксиста, не думая, что тот его запомнит. Он просто хотел, чтобы мужчина поверил, что его запомнят и он будет уязвим, если с девушкой что-нибудь случится.


17 апреля в Чикаго выдался жаркий день, душное, промокающее до нитки утро, когда просыпаешься с ощущением, что проработал целый день. Римо не спал. Он мог довольно легко обойтись двадцатью минутами и с этим намерением направился обратно в свой отель.


Он не отдохнул. Когда он вошел в вестибюль с мраморным полом, он увидел человека, направившего ствол винтовки в его сторону. Автоматически он не отреагировал на этого человека, который достал винтовку из сумки для гольфа, прислоненной к дивану в вестибюле. Как его учили делать, сначала он мгновенно проверил всю схему, в которой находился. Оттуда появились другие пистолеты. Из чемоданов, из картонной коробки, из-за стола регистратора. Засада.


Римо наносил удары слева направо. Не утруждая себя ложными маневрами, он натыкался на сурового мужчину, который нажимал на спусковой крючок маузера. Маузер не выстрелил. Он застрял в солнечном сплетении, забрав с собой часть легкого. У мужчины вырвало легкие, а Римо продолжал работать правильно, так что его правильная схема стрельбы помешала центральному и левому нападающим достать его, не стреляя в своих людей.


Закричала женщина. Носильщик отскочил в укрытие, получив пулю в горло. Двое маленьких детей прижались к дивану. Римо должен был находиться на линии огня подальше от детей. Но если бы он не смог, тот, кто мог произвести выстрелы, ранившие подростков, не умер бы быстро.


Правая сторона была слишком сбита. Любители. Римо нанес удар по голове сбоку и напал изнутри на худощавого мужчину с "Магнумом" калибра 357. Его держали слишком близко к телу, как будто мужчина стрелял в упор по курносому носу. Палец на спусковом крючке выжимал выстрел, поэтому пистолет выстрелил первым. Запястьем. Затем голова прогнулась, и Римо двигался к центру, проходя под винтовочной очередью, чтобы поднырнуть под нее, когда рядом с его головой прогремел выстрел. Он почувствовал это в своих волосах.


Двойной слой. Римо прикончил водителя через стрелка, отрезав ему яйца. Мужчина был бы оглушен до смерти. Он развернулся назад, туда, откуда велся второй огонь, еще одна пуля едва не попала в него из центра. Теперь он был под перекрестным огнем. Очень глупый ход с его стороны.


Он быстро поставил стойку между собой и левым центровым, следуя этой линии в столовую, откуда начался пожар на втором уровне.


Они использовали столы здесь в качестве прикрытия. Одному мужчине попала в рот столешница, скатерть и все остальное. Пробило позвоночник. Нервный, дико стрекочущий пулемет закончил свою работу со стволом во рту пользователя, продолжая стрелять с пальца на спусковом крючке, который больше не мог получать сообщения об остановке. Пули выбили фрагменты черепа и мозг из потолка.


Тело Римо изогнулось и рывком выскочило на свободное пространство, в котором внезапно оказалась пуля, оторвав плоть от правого бока Римо. Легкое ранение.


Не задумываясь, Римо отреагировал. Его тело отреагировало так, как его учили реагировать в болезненные, напряженные часы тренировок, отреагировало так, как учил Чиун, несмотря на протесты Римо, несмотря на сознательную просьбу Римо об отдыхе, несмотря на долгие часы и высокую температуру.


Так, как его учили, и никак иначе. Алая лента за трижды трижды три. Это была не только единственная защита, но и против этой комбинации она была непобедима. Он двинулся обратно к центру, удерживая линии огня внутри самой засады. Он больше не нападал на людей, потому что это убрало бы их, а Лента зависела от того, чтобы люди уничтожали сами себя, например, используя большую массу тела против самого себя.


Он задел центр и развернулся назад, стараясь не допустить попадания в него ни одного близкого выстрела, которого было проще всего избежать. О дальних, более опасных выстрелах теперь можно было не беспокоиться, потому что на их линии будут другие мужчины.


С невероятной, сбалансированной скоростью Римо, словно стремительная вспышка света, ниспосланная с небес, развернул свою ленту в трехслойной защите. Выстрелы смолкли, когда мчащееся тело исчезло среди других участников засады, затем возобновились в ту мимолетную секунду, когда он стал виден. Беспорядочные выстрелы. Неуверенные выстрелы. Цель больше не была центром засады. Цель была ее частью.


Через регистрационную стойку, обратно через тройной слой слева, по лестнице, держась поближе к растерянным, а теперь и охваченным паникой мужчинам, Римо добрался до центра третьего слоя, центра второго слоя, снял центр первого слоя только для того, чтобы отскочить обратно на третий слой справа.


Пули врезались в светильники, осыпав вестибюль осколками стекла. Бессмысленные крики еще больше усилили панику. Дверь лифта открылась, и горничную разорвало надвое выстрелом из дробовика. На последнем витке ленты Римо расправился с человеком, который стрелял из дробовика. Он раздробил глаза мужчины ногтями, оставив в черепе две кровоточащие впадины.


Затем быстро вверх по середине, поднимая двух детей с дивана, затем задним ходом в столовую, снова наружу и за третьим слоем, который не знал, что он проник по ступенькам, и ждать. Стоял на ступеньках, ожидая. Стрельба продолжалась. Двое детей в замешательстве уставились на него.


То, что произошло, было естественным. Вместо того, чтобы действовать как профессионалы, люди в тех частях засады, где загорелся огонь, открыли ответный огонь. Мужчины боролись друг с другом за свои жизни. Алая лента вплела кровавое проклятие страха и замешательства в засаду. Оно никогда не восстановится. Если бы Римо пожелал, он мог дождаться последних залпов стрельбы и перейти к финальному убийству. Но это не было его целью. Единственное, чего он хотел от засады, это выбраться из нее живым.


Маленькая девочка выглядела ошеломленной. Мальчик улыбался.


"Бах, бах", - сказал мальчик. "Бах, бах".


"Твои мама и папа где-то здесь?" - спросил Римо.


"Они на третьем этаже. Они сказали нам играть в вестибюле".


"Ну, ты возвращайся в комнату своих родителей".


"Они сказали, что мы не должны возвращаться до 9.30", - сказала девушка.


"Бах, бах", - сказал мальчик.


"Ты не можешь снова спуститься вниз".


В коридоре время от времени раздавались выстрелы из винтовок. Звуки далеких сирен доносились до лестницы, где стоял Римо с двумя детьми.


"Хорошо. Но не могли бы вы пойти с нами?" - спросила девушка.


"Я пойду с тобой".


"И скажи моим маме и папе, что мы не можем играть в вестибюле".


"Я сделаю это".


"И скажи им, что мы не устраивали беспорядков внизу".


"Я сделаю это".


"И дай нам доллар".


"Зачем давать тебе доллар?"


"Ну, доллар тоже был бы неплох".


"Я дам тебе четвертак", - сказал Римо. "Хороший блестящий четвертак".


"Я бы предпочел старый грязный доллар".


Римо привел двух подростков в комнату их родителей. Его рубашка была в крови, а брюки начали темнеть. Это было неудобно, но несерьезно.


Отец открыл дверь. У него были затуманенные глаза, страдальческое лицо, лицо поврежденных алкоголем клеток мозга, процесс повреждения которых был приятным, а результаты болезненными.


"Какие неприятности вы, дети, причинили на этот раз?"


"Они не причинили никаких неприятностей, сэр. Какие-то безумцы взбесились внизу с оружием, и ваши дети могли быть убиты".


"Я не знал", - сказал мужчина. Он завязал махровый пояс вокруг своего махрового халата. "С ними все в порядке? С тобой все в порядке?"


"Да. Меня порезали. Ты же знаешь нас, невинных прохожих. Всегда получают травмы".


"Ужасно то, что происходит с Америкой в эти дни. Безопасно ли спускаться вниз?"


Римо прислушался. Стрельба прекратилась. Полиция, вероятно, уже наводнила вестибюль. Сирены были примерно на таком расстоянии, когда он впервые услышал их.


"Да. Но я бы посоветовал тебе снова лечь спать. Зрелище не из приятных".


"Да, спасибо. Заходите, дети".


"Бах, бах", - сказал маленький мальчик.


"Заткнись", - сказал отец.


"Что это, дорогая?" - раздался женский голос.


"Какие-то неприятности в вестибюле".


"Эти дети получат свое", - кричала женщина.


"Это не их вина", - сказал отец, закрывая дверь.


Римо поднялся по пролетам на свой этаж. Поток крови теперь останавливался, сворачиваясь, как и положено. Рубашка стала липкой. Когда он вошел в номер, Чиун спал у окна, лежа на своем коврике на полу, свернувшись, как зародыш, в мирном покое, лицом к окну.


"Ты ранен", - сказал он, не оборачиваясь, без подергивания тела, указывающего на пробуждение. Он спал, и его разум регистрировал звуки, и он мгновенно тихо проснулся, с детства приученный просыпаться немедленно при появлении странного звука и приученный просыпаться таким образом, чтобы не подавать никаких признаков того, что он бодрствует. Это были многие из маленьких преимуществ, которые составляли мастера синанджу, высшего учителя боевых искусств, уважаемого лидера маленькой корейской деревни, финансовое выживание которой зависело от арендованных им услуг.


"Несерьезно", - сказал Римо.


"Каждая рана серьезна. Чихнуть - это серьезно. Промойте ее дочиста и отдохните".


"Да, папочка".


"Как все прошло?"


"Не слишком хорошо".


"Все прошло достаточно хорошо. Я почувствовал вибрацию от винтовочного огня через пол".


"А, это. Да, это была тройка, тройка, тройка, на которой была алая ленточка".


"Почему ты ранен?"


"Я поздно начал повязывать ленту".


"Никогда прежде, - сказал Чиун, - так много не давалось столь немногим, кто пользовался этим так мало. Я мог бы с таким же успехом давать свои инструкции уоллсу, как и белому человеку".


"Хорошо. Хорошо. Я ранен. Отстаньте".


"Ранен. Незначительное телесное повреждение, и мы превращаем это в великую трагедию. У нас есть более важные проблемы. Вы должны отдохнуть. Мы скоро сбежим ".


"Сбежать?"


"Это обычное слово в английском языке, чтобы сбежать, не так ли?"


"Я не могу пойти, Чиун. У меня работа. Мы не можем сбежать".


"Ты говоришь глупости, а я пытаюсь отдохнуть".


"Что произошло в здании, Чиун?" Спросил Римо.


"То, что произошло в здании, - вот почему мы должны бежать".


Доктор Гарольд Смит получил сообщение поздно утром, в 10.12. Телефонная линия была активирована каждый час в двенадцать минут первого. С 6 утра по восточному поясному времени до 18 вечера по восточному поясному времени это было сделано с прямой связью со Смитом. Если бы его не было в его офисе, была бы принята магнитофонная запись. На этой магнитофонной записи Римо прочитал бы сообщение, насколько это было возможно с медицинской точки зрения. Таким образом, если бы сообщение было обнаружено другими, это был бы только врач, читающий отчет за нечетный час.


В 10.12, когда зазвонил звонок на его телефоне, Смит с первых же слов понял, что план будет экстремальным.


"Мой альтернативный план не сработал", - раздался голос Римо.


"Хорошо", - сказал доктор Смит. "Вы знаете, что делать".


"Да".


И это было все. Телефон разрядился, и четверо ведущих лейбористских лидеров страны должны были умереть.


"Черт возьми", - сказал доктор Смит. "Черт возьми".


Если система не могла терпеть коллективных переговоров, то, возможно, американская система была просто ложной. Возможно, исправление работы только отсрочило конечный результат. Возможно, бизнес и лейбористы должны были функционировать как враждующие гиганты, а общественность была зажата между ними. В конце концов, доктор Смит знал, что бизнесу приходилось делать именно то, что профсоюзы пытались делать сейчас. Это называлось "загнать рынок в угол", и это считалось верхом деловой хватки. Почему профсоюзам нельзя позволить сделать то же самое?


Доктор Смит развернулся, чтобы посмотреть на пролив Лонг-Айленд, глубокий и зеленый, уходящий далеко в Атлантику. Возможно, там должен быть знак: "Вы покидаете пролив. Теперь входите в Атлантику". Но не было никаких признаков, ни в Звуке, ни в жизни. Со стороны профсоюзов было неправильно шантажировать нацию подобным образом, точно так же, как со стороны бизнесменов было неправильно загонять рынок в угол определенным товаром и повышать на него цены. Он должен начать работать с агентством, чтобы остановить такого рода преступления. И вот, глядя на пролив Лонг-Айленд, доктор Гарольд Смит планировал принять часть американского законодательства. Без голосов. Без письменных материалов. Без немедленного информирования общественности. Но он бы это как-нибудь осуществил, когда-нибудь: для корпораций было бы незаконным загонять рынок в угол и повышать цены на продукты питания. И он не остановился бы на использовании "Разрушителя", точно так же, как он без колебаний использовал его сегодня.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Римо сунул завернутый ломик с отпечатками пальцев Бладнера сзади в карман брюк. Затем он накинул на него рубашку, а поверх нее куртку. Он окружил лом мускулами, закрепив его между лопатками, удерживая металлический стержень расположенным сверху и скрытым под курткой. Раздвоенный конец лома располагался прямо за его репродуктивными органами, повторяя изгиб его тела. На рентгеновском снимке был бы виден мужчина, сидящий на изогнутой перекладине.


Римо знал, что хороший шлепок по спине причинил бы ему сильную боль. Он несколько скованно направился к двери своего гостиничного номера.


"Я вернусь".


"Ты идешь в это здание?" - Осторожно спросил Чиун.


"Нет", - сказал Римо.


"Хорошо. Когда ты вернешься, я скажу тебе, почему мы должны бежать. Если бы мне не нужно было оставаться здесь и присматривать за импульсивным юношей", - сказал Чиун. "Я бы ушел сейчас. Впрочем, это не имеет значения. Мы уйдем позже, после того, как ты израсходуешь свою напрасно потраченную энергию ".


"Это не будет потрачено впустую, маленький отец".


"Это будет потрачено впустую, но не стесняйтесь побаловать себя. Развлекайтесь".


"Это не развлечение, папочка".


"Это не работа, Римо. Это не продуктивная, зрелая работа".


"Я собираюсь исправить то, что должно быть исправлено".


"Ты собираешься потакать себе напрасными усилиями. Спокойной ночи".


Римо разочарованно выдохнул. Никто не стал спорить с Чиуном. При всей его мудрости он не мог знать об угрозе объединения четырех профсоюзов в один. При всей его мудрости он был неправ этим утром.


Вестибюль был переполнен полицией, газетчиками, фотографами, телекамерами. Водители скорой помощи уехали, большинство из них направились в морги.


Рокко "Свинья" Пигарелло вспотел под телевизионными лампами. Его рука была забинтована, несомненно, в результате попадания пули одного из его собственных людей.


"Да. Эти сумасшедшие стреляли в нас без всякой причины. Это было нападение гангстеров на организацию труда ".


"Мистер Пигарелло, полиция утверждает, что все раненые и погибшие были членами профсоюза". Ведущий новостей поднес микрофон к лицу Пигарелло.


"Это верно. У нас не было возможности защититься. Там было, должно быть, двадцать, может быть, тридцать крупнокалиберных пистолетов".


"Спасибо вам, мистер Пигарелло", - сказал ведущий телевизионных новостей. Он повернулся к своему оператору.


"Это был Рокко Пигарелло, делегат съезда Международного братства водителей здесь, в Чикаго, профсоюза, который сегодня серьезно пострадал во время вспышки бессмысленного насилия".


Римо проследил за глазами Пигарелло. Они заметили его. Свинья подошла к капитану полиции. Тот бросил на Римо украдкой взгляд. Римо улыбнулся Свинье. Свинья внезапно забыла, что собиралась сказать капитану, и Римо вышел из отеля на оживленную утреннюю улицу через коридор полицейских заграждений. Люди глазели поверх баррикад, они высовывались из окон на другой стороне улицы, они стояли на цыпочках на противоположном тротуаре.


Ярко-голубое небо Иллинойса покрывало все это — с, конечно, слоем загрязнения воздуха, зажатого между ними. Римо поймал такси до конференц-зала.


Водитель рассказывал об ужасных убийствах в отеле, о том, что Чикаго больше небезопасен и что все было бы хорошо, если бы из Чикаго уехали только черные.


"Чернокожие тут ни при чем", - сказал Римо.


"Итак, в этом инциденте, - сказал водитель, - они не были замешаны. Не говорите мне, что если бы у нас не было цветных, уровень преступности не снизился бы".


"Ситуация упала бы еще быстрее, если бы у нас не было людей", - сказал Римо.


Конференц-зал, как ни странно, был почти безлюден. Никаких охранников в форме, отбирающих у делегатов билеты, никаких продавцов, готовящихся к специальным барам с ранними порциями льда, никаких снующих в последнюю минуту работников, проверяющих микрофонную систему в последнюю минуту. Никто даже не раскладывал повестку дня на сиденьях, как они делали каждый день с понедельника.


Даже ворота были заперты. У третьих ворот Римо решил прекратить поиски кого-нибудь, кто впустил бы его. Он вошел прямо через защищенные от толпы запертые ворота. Его шаги эхом отдавались по темным, пустынным коридорам, в которых пахло свежей уборкой. Трибуны источали слабый запах вчерашнего пива. Воздух был прохладным, но без свежести. Одинокий рабочий стоял на лестнице, устанавливая лампочку. Римо оставался в тени, достаточной, чтобы его не узнали, но и не настолько, чтобы вызвать подозрения.


"Привет", - сказал Римо, проходя дальше, как будто его место в пустынном коридоре.


"Привет", - сказал рабочий.


Римо взбежал на верхний ярус и остановился. Он был в двух проходах от него. Баннер был неподвижен и распластан.


"Добро пожаловать, Международное братство водителей". Ни малейшей ряби. Толпы изменили бы это. Тепло тела изменило бы это. Тем не менее, даже если внутри огромного сооружения никого нет, в нем должны быть воздушные потоки. Возможно, снаружи было закрыто слишком много дверей и окон. Римо нырнул обратно в коридор и вышел безупречно. В пятидесяти футах над ним находилось соединение балки, которая пересекала огромный купол зала. Он вытащил лом сзади из штанов, на котором все еще была защитная бумага. Край бумаги был испачкан его кровью. Рана свернулась, но, по-видимому, недостаточно быстро, чтобы сохранить бумагу сухой. Он проверил лом, ища блестящий намек на собственную кровь. Он не хотел, чтобы кровь на ломе усложняла дело. Это должно было быть очень простое преступление. Эйб "Лом" Бладнер каким-то образом отклепал балку и был достаточно глуп, чтобы оставить лом. Полиция, отчаянно нуждающаяся в подозреваемом в убийстве четырех профсоюзных чиновников, с благодарностью и быстро выбрала бы Бладнера. Кровь была бы незначительным осложнением, которое могло бы заставить их подумать о других аспектах. Не то чтобы он был замешан, но, как сказал Чиун, дураки и дети рискуют.


"Это верх высокомерия - бросать свои шансы на выживание в объятия богини судьбы, требуя, чтобы она выполнила то, чего ты не сделаешь. Это высокомерие всегда наказывается".


Римо сбросил ботинки. Он снова завернул лом. Крови не было. Он запрыгнул на небольшой выступ и ухватился за него одной рукой. Работая ногами вперед и одной рукой за ними, он скользнул вверх по изогнутой стене. Теперь его свободная рука использовалась как нога, потому что двумя ногами было удобнее хвататься, чем одной свободной рукой. В другой руке была улика против Бладнера.


Внезапно послышались звуки шагов, полые, кожаные, щелкающие звуки шагов приближались к нему. Двое мужчин. Римо прижался к стене. Его кровь приливает к голове, но, в отличие от обычных мужчин, он мог выдерживать это давление и функционировать в течение трех часов.


"Привет, Джонни. Один из этих идиотов-делегатов-водителей забыл свои ботинки".


"Их должна была забрать служба уборки. Тот подрядчик, которого мы используем, становится неаккуратным. Я серьезно. Неаккуратный. Вам никогда не следовало нанимать его ".


"Что это за "ты", джаз? Мы оба его наняли".


"Вы рекомендовали его".


"И ты сказал "Хорошо"."


"Я сказал "Хорошо", потому что вы рекомендовали его. Я больше не собираюсь прислушиваться к вашим рекомендациям".


Они стояли прямо под Римо, лысая голова и скопление жира, закрученные таким образом, чтобы скрыть предстоящее выпадение волос. Это было совершенно очевидно для любого, кто хотел висеть вверх ногами прямо над смазанной жиром головой.


"Я порекомендовал водителей. Вы хотите вернуть их деньги?"


"Итак, одна из твоих рекомендаций наконец-то оправдалась. Чего ты хочешь, медали?"


"Я хочу немного признательности. Вы знаете какую-нибудь другую организацию, которая заплатила бы за подобное заведение в день, когда оно не используется?"


"Да, любой другой, кто подписал контракт и в три часа ночи сказал, что не собирается использовать заведение в тот день".


"Они могли бы задержать окончательный платеж. Они могли бы обсудить сделку. Они могли бы обсудить урегулирование. Люди, которых я арендую, в любом случае заплатят полностью".


"Когда вы арендовали в последнюю минуту, я был тем, кто сказал вам продолжать. Я был тем, кто за два жалких месяца разорвал контракт на ту выставку лошадей".


"Потому что я достал тебе водителей, тупица. Ради водителей я бы разорвал контракт с Богом".


"За пять центов вы разорвали бы контракт с Богом. Он может упасть прямо сейчас, и вы разорвали бы контракт за пять центов".


Это было самое подходящее время, чтобы забрать его обувь. В тот день водители не собирались встречаться в гигантском зале, и не было смысла предъявлять Эйбу Бладнеру обвинение в убийстве цирка, или баскетбольной команды, или кого бы там ни было, когда вибрации без помощи Римо привели бы к падению балки.


Римо мягко упал, не задев жирную голову.


"Мою обувь, пожалуйста", - возмущенно сказал Римо. Он отобрал обувь у ошеломленных мужчин и протянул тому, с засаленной головой, завернутый в бумагу ломик. Бумага все еще была в пятнах крови.


"И вот твой лом. Ты не должен оставлять его валяться где попало. Люди могут споткнуться об него и пораниться".


"На потолке?" - спросили сбитые с толку мужчины.


Римо натянул ботинки. "Куда угодно", - сказал Римо. "Беспечность не может быть оправдана".


И с этими словами он снова надел свои ботинки и быстро зашагал по коридору к чему-то, что напоминало выход. Он зря потратил свои усилия, как и обещал Чиун. Лом теперь был бы не нужен. Он был так же бесполезен, как Линия Мажино. Кроме того, лом не нужен, когда ты собираешься умереть.


Джин Джетро слушал, как Свинья, которому Зигмунд Негронски наложил свежую повязку на руку, объяснял, как все это произошло. Свинья была вся в поту, несмотря на ровную прохладу кондиционированного подвала нового здания.


"Я все хорошо подготовил. В вестибюле, как вы мне сказали. Двадцать семь парней, включая меня. Я был на вашем третьем центральном уровне. Первый уровень был в вестибюле или напротив него, как мы планировали. Вы знаете, комнаты, окружающие вестибюль и лестницу, которые мы использовали для первого слоя и начала второго. И третий, я разместил его сам, потому что я был в нем. Я имею в виду, я был действительно осторожен. За регистрационной стойкой у меня был парень. Они ждали меня как положено, оружие было спрятано, и каждый мужчина знал, что он должен делать. Первым слоем была столовая справа, центр регистрации клерков и ..."


"Продолжай. Продолжай", - сказал Джетро.


Негронски аккуратно заклеил бинт и посмотрел на Джетро. Улыбающейся уверенности больше не было. На лице, внезапно постаревшем, больше не было радостного манипулирования мужчинами. Глубокие морщины избороздили его лицо. Он вертел в руках белый носовой платок. На нем была вчерашняя одежда. Он ее не менял. Состояние Джетро вызвало у Негронски одновременно радость и жалость. Он горячо желал, чтобы они могли вернуться в местную газету Нэшвилла и бороться с пенсиями, угрожающими увольнениями и спорами о юрисдикции. Спор о юрисдикции был бы сейчас хорош. Он знал о судебных спорах. Все это было странно.


"Хорошо", - сказал Поросенок. "Итак, я поставил Коннора поближе к двери в качестве первого эшелона справа. Он выстрелит первым. И он хорош. Он много охотится, и ты знаешь его репутацию. Как будто он сделан из костей. Он лучший человек для этого первого ... "


"Приступай к этому. Приступай к этому, черт возьми", - сказал Джетро.


"Коннор промахивается. Он в трех футах от парня и промахивается. Первый раз в своей жизни и он промахивается. Бах. И ничего. Этот урод Римо двигается так, будто его даже не трогали. Прощай, Коннор. Примерно три фута и ..."


"Черт возьми, свинья. Продолжай в том же духе".


"Затем он проходит через первый слой правильно, и он входит во второй слой и частично проходит через него, и быстро. Я имею в виду, вы думаете, что быстро понимаете. Вы думаете, что быстро видели. Ты думаешь, Гейл Сэйерс быстрый. Гейл Сэйерс - калека. Боб Хейз - слизняк. И хитрый? Вилли Пеп - труженик. Мухаммед Али наступает ему на пятки".


"Продолжай в том же духе, свинья!"


"Ладно, ладно. Я рассказываю тебе, что пошло не так".


"Ты говоришь мне, почему ты не несешь ответственности за то, что пошло не так, а не за то, что пошло не так".


"Я сделал то, что ты мне сказал".


"Продолжай. Продолжай, черт бы тебя побрал".


"Да, ну, хорошо. Затем он начинает по-настоящему двигаться. Я имею в виду двигаться. Иногда ты его не видишь, он такой быстрый. Клянусь могилой моей матери, вы его не видите, он движется так быстро. И я пытаюсь выстрелить. Другие парни пытаются уклониться от выстрелов, и довольно скоро мы отстреливаемся от людей, которые стреляют в нас. А потом мы вступаем в перестрелку сами с собой и даже не видим, как этот парень, Римо, уходит ".


"Так я и думал, Свинья".


"Это была не наша вина, мистер Джетро. Честно."


Джетро надулся. Он отвернулся от Негронски и Пигарелло. Он скомкал носовой платок, мгновение смотрел на него, затем выбросил в мусорную корзину.


"Тебе придется подождать здесь, Свинья".


"Ты же не собираешься проделать со мной работу, не так ли?"


"Нет. нет. я так не думаю".


"Что значит, ты так не думаешь? Я имею в виду, что это? Ты же не думаешь, что убьешь меня. Я имею в виду, что это?"


"Вот в чем дело, мой дорогой толстый друг из Новой Англии".


"Ты не убьешь меня, говноед", - сказал Свинья. Он схватил стул. "С тебя хватит, красавчик. Мы сейчас не в твоей маленькой комнате, говноед. Теперь ты получишь свое. Я видел, что Маккалох сделал с тобой, прежде чем он вошел в ту комнату, и тебя сейчас в этой комнате нет ". Свинья двинулась на Джетро, и Негронски потянулся к стулу. Массивными волосатыми руками Свинья отбросила Негронски в сторону.


"Держись подальше от этого, Зигги. Это я и Джетро".


Подобно грохочущему грузовику с гравием, Пигарелло двинулся на Джетро, подняв тяжелый дубовый стул над головой, как будто он был легким, как спички. Негронски приподнялся и увидел, как стул движется к голове Джетро.


Но Джетро стоял в странной позе, не такой, как тогда, когда им время от времени приходилось сталкиваться с вызовом в баре Нэшвилла, а как странный старик с травмой позвоночника. Пальцы ног были направлены внутрь. Руки вытянуты и свободно изогнуты. Запястья напряжены. Лицо бесстрастно и без ненависти, как будто слушает колонку налоговых цифр.


Свинья вложил все свое тело в опускающийся стул, но Джетро там уже не было. Его левая рука с быстротой лазера попала Свинье в живот. Стул безвредно опрокинулся позади Джетро. Свинья стояла так, словно ждала привидения на вечеринке-сюрпризе. Рот был открыт. Глаза широко раскрылись, а руки безвольно упали по бокам.


Джетро нанес Свинье нечто, похожее на изящный шлепок по голове. Это было похоже на прикосновение к крану с кровью. Свинья выплюнула красную струю. Как кегля для боулинга, он начал раскачиваться на прямых ногах, затем упал лицом вперед. Треск. Негронски услышал удар по голове и вздрогнул.


"Я должен был это сделать, Зигги", - сказал Джетро.


"Вы хотите, чтобы я вызвал сюда врача?" Голос Негронски был ровным.


"Нет. Он мертв, Зигги".


"Полагаю, нам придется перевести его в ту специальную комнату".


"Да", - сказал Джетро.


"Нам следовало бы поставить ролики в ту комнату и обычную конвейерную ленту".


"Что вы под этим подразумеваете?"


"Ты знаешь, что я имею в виду. Ты знаешь, что Свинья не последняя. Ты знаешь, что эта комната будет заполняться каждую неделю. Ты знаешь, что это никогда не закончится, Джин".


"Нет. Так и будет. Так и будет. Как только мы получим транспортный запрет на въезд в страну, мы будем свободны дома. Тогда все успокоится. Это будет прекрасно, Зигги. Красиво."


"Будет еще вот это", - сказал Негронски, рассеянно протягивая руку к упавшему Пигарелло и поправляя повязку по причинам, недоступным его пониманию. "Предполагалось, что это будет красиво, когда мы перенесем съезд в Чикаго. Предполагалось, что это будет красиво, когда мы построим здание. Предполагалось, что это будет красиво, когда ты станешь президентом drivers. Да. И единственное, что мы получили, это новые убийства и новые тела, и еще больше вон той комнаты. Это никогда не закончится, Джин. Давай сдадимся и разойдемся по домам. Я бы даже не возражал сейчас отсидеть. Обращение в полицию, выравнивание всего этого. Смертной казни больше нет. И я не думаю, что мы все равно получили бы стул, даже если бы она была. Дайте полное признание. Возможно, мы провели бы большую часть оставшейся части наших жизней в тюрьме, но это были бы наши жизни. Не бежать убивать этого парня из-за этого, или того парня из-за этого. Это никогда не заканчивается, Джин. Что скажешь. В память о старых временах. Давай бросим это дело ".


"Мы не можем", - сказал Джетро. "Помоги мне с телом".


"Раньше это был Пигарелло. Он не просто тело".


"Это тело, Зигги. И это либо наши тела, либо его тело. Итак, что ты хочешь, чтобы это было?"


"Никто, Джин. С меня хватит". Зигмунд Негронски поднялся во весь рост. Твердо расставив ноги, он посмотрел новому президенту Международного братства водителей прямо в глаза.


"С меня хватит, Джин. Хватит. Может быть, ты не можешь остановиться. Может быть, ты не можешь выйти, но я могу. Я ухожу. Прямо сейчас я бы даже воробья не тронул, даже если бы он клевал меня в голову. Я бы сбежал. И прямо сейчас я убегаю. Со мной покончено. Я помог тебе. Я отступил ради тебя. Я помог тебе, но я больше не помогаю тебе. Я не собираюсь говорить с полицией, потому что я знаю, что ты убьешь меня, Джин. Так обстоят дела в наши дни, и я хочу жить. Я так сильно хочу увидеть завтрашний день, что уже могу дышать утром. Вернуться домой. Не здесь, в Чикаго. Я хочу просыпаться рядом со своей женой с ее кольдкремом и бигудями, которая скулит, требуя, чтобы я приготовил кофе, и я хочу беспокоиться о получении денег по ипотеке, а не о трупах. Я хочу идти по улице и радоваться, видя людей, а не радоваться, что не вижу их, если вы понимаете, что я имею в виду. Я хочу жить, и ты можешь взять этот профсоюз и засунуть его в свои бархатные брюки-клеш. До свидания. Я возвращаюсь к вождению грузовика. У меня это хорошо получается ".


"Зигги, прежде чем ты уйдешь, помоги мне с этим", - сказал Джетро. Его голос был холодным и ровным, как ледяной пруд.


"Нет", - сказал Негронски.


"Просто в комнату, и все", - Джетро снова улыбнулся своей прежней улыбкой, улыбкой, которая смывала заботы и делала бизнес веселым.


"Хорошо. Просто в комнату".


Когда час спустя Джин Джетро вышел из специальной комнаты, у двери стояли два огромных зеленых мусорных мешка с запиской уборщику, чтобы он выбросил их в топку здания. Джетро вышел из комнаты один.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


"Я потерпел неудачу, маленький отец".


Римо произнес это печально, осмелившись прервать Чиуна, который сидел перед гостиничным телевизором, очарованный проблемами домохозяйки, рассказывающей все своему психиатру. Римо знал, что Чиун слышал, как он вошел. Он шел переодеваться, когда Чиун сделал то, чего Римо никогда раньше от него не видел. Он выключил картинку на телевизоре. Добровольно — сам.


Он поманил Римо к себе, поворачиваясь в своем сидячем положении к пустому месту на полу. Это был жест, используемый бесчисленными корейскими преподавателями предыдущих поколений по отношению к студентам, которым предстояло прослушать что-то очень важное. Это был жест священника по отношению к неофиту.


Римо сел на ковер лицом к Чиуну, скрестив под собой ноги в позе, которой научил его много лет назад, когда всего несколько минут такого сидения вызывали мучительные боли в спине. Теперь Римо мог спать, поджав под себя ноги, выпрямив спину, и просыпаться отдохнувшим.


Он посмотрел в мудрые, ничего не говорящие глаза человека, которого он сначала ненавидел, затем боялся, затем уважал и, наконец, полюбил, отца для человека, который не знал отца, отца для создания нового человека.


"Вы знаете историю Синанджу, деревни, в которой я родился, деревни моего отца, отца моего отца и его отца до него; о нашей бедности, о наших младенцах, которым нечего было есть и которых во времена голода отправляли домой в холодных водах, чтобы они вернулись в большую утробу моря.


"Тогда вот что, Римо, ты знаешь. Ты знаешь, как сыновья должны поддерживать деревню своими знаниями боевых искусств. Ты знаешь, что мои деньги отправляются в мою деревню. Вы знаете, насколько бедна там земля, и что наш единственный ресурс - это сила наших сыновей ".


Римо уважительно кивнул.


"Это ты знаешь. Но ты не знаешь всего. Ты знаешь, что я Мастер синанджу, но если я мастер, то кто тогда ученик?"


"Я, папочка, студент", - сказал Римо.


"Я был мастером синанджу еще до твоего рождения".


"Значит, есть кто-то еще".


"Да, Римо. Когда я приблизился к тому зданию, в которое ты не смог проникнуть, я подозревал, что ты не сможешь проникнуть в него, потому что оно было спроектировано так, чтобы пресекать подходы, с которыми ты знаком. Когда я увидел название дороги, ведущей к зданию, я понял, кто заказал строительство этого здания. Я знал, что там была большая опасность ".


"Для меня, папочка?"


"Особенно для тебя. Почему мне, в моем возрасте, так легко брать тебя, когда мы тренируемся, несмотря на твои смертельные выпады?"


"Потому что ты величайший, маленький отец".


"Помимо этого очевидного факта".


"Я не уверен. Полагаю, вы меня знаете".


"Правильно. Я научил тебя всем приемам, которые ты знаешь. Я знаю, что ты будешь делать. Это все равно что бороться с самим собой в молодости. Я знаю, что ты будешь делать, прежде чем ты сам поймешь, что ты будешь делать. Есть кто-то еще, кто знает, что вы будете делать, и он знает это, потому что я научил его. Он тренировался с рождения, и я не видел его имени, пока не прочитал вывеску, ведущую к этому зданию. Тогда мне больше ничего не нужно было знать. Человек, с которым ты столкнулся, предал свое призвание и свою деревню. Человека, который может уничтожить тебя, зовут Нуич, так называется дорога ".


"Я слышал это название из одного из источников, которыми пользовался".


"Верно. Если вы перевернете буквы, то увидите, что его имя и мое совпадают".


"Он изменил свое имя?"


"Нет. Я сделал. Этот человек, сын моего брата, покинул свою деревню и занялся ремеслом, которому мы его научили, и не вернул средства к существованию людям, которые в нем нуждались. Испытывая стыд перед своими жителями, я, учитель, изменил свою фамилию и оставил преподавание ради службы за границей. После меня нет мастера синанджу. После меня некому поддержать деревню. После меня голод".


"Мне жаль это слышать, папочка".


"Не стоит. Я нашел ученицу. Я нашел нового мастера Синанджу, который займет мое место в тот день, когда я вернусь домой, в воды утробы, отделяющие Китай от Кореи, на которых Синанджу покоится подобно благословенной жемчужине ".


"Это большая честь, папочка".


"Вы будете достойны, если не позволите своему высокомерию, лени и нечистым привычкам разрушить великолепие прогресса, который я инициировал и взращивал".


"Твой успех, но мой провал, папочка", - улыбаясь, сказал Римо. "Разве у меня нет шанса сделать что-нибудь правильно?"


"Когда у тебя будет ученик, ты будешь все делать правильно", - сказал Чиун с едва заметной улыбкой, полностью одобряя остроту, которую, он был уверен, заслужил.


"Этот Nuihc. Как я оцениваюсь рядом с ним?"


Чиун поднял пальцы и сомкнул их на ширину волоска.


"Ты так далеко", - сказал он.


"Хорошо", - сказал Римо. "Тогда я в игре с мячом".


Чиун покачал головой. "Близкая секунда - нежелательное место для завершения смертельной битвы".


"Это не обязательно должно быть секундой. Я мог бы что-нибудь придумать".


"Сын мой, через пять лет ты будешь вот таким, - сказал Чиун, разводя руки на полфута друг от друга, - лучше, чем он. Ты, должно быть, отклонение от нормы твоей белой расы. Но это правда. Через пять лет неблагодарный и дезертир Nuihc займет второе место. Через пять лет я натравлю тебя на сына моего брата, и мы с триумфом вернем его кимоно в Синанджу. Через пять лет тебе не будет равных. Через пять лет вы превзойдете даже моих величайших предков. Так написано. Так оно и есть".


Голос Чиуна звенел от гордости. Чтобы его ученик не предавался тщеславию, к которому он был так пристрастен, Чиун добавил еще одну мысль.


"Так я создал величие из ничего".


"Папочка", - сказал Римо. "У меня нет пяти лет. У моей страны нет пяти лет. У нее есть время до сегодняшнего дня".


"Это большая страна. Поэтому сегодня одна группа грабит ее вместо другой. Завтра она будет здесь, богатая и откормленная. Что для тебя твоя страна? Твоя страна казнила тебя. Ваша страна принудила вас к жизни, к которой вы не стремились. Ваша страна несправедливо обвинила вас в преступлении".


"Америка - это мое синанджу, папочка".


Чиун серьезно поклонился. "Это я понимаю. Но если бы в моей деревне поступили со мной так, как поступили с тобой, я бы не был ее хозяином".


"Мать не может обидеть сына ..."


"Это неправда, Римо".


"Я не закончил. Мать не может причинить сыну вред до такой степени, чтобы он не спас ее во время опасности. Если ты отец, которого у меня никогда не было, то эта нация - мать, которой у меня никогда не было ".


"Тогда через пять лет подари своей матери кимоно Нуич".


"Она должна получить это сейчас. Пойдем со мной. Вдвоем мы наверняка сможем преодолеть этот кризис".


"Ах, к сожалению, на этом этапе мы подвергли бы опасности только самих себя. Нам пришлось бы пересечь линию атаки лишь на долю мгновения, и мы оба были бы мертвы. Я обучал тебя так, как не обучали ни одного другого человека. Величие наступит завтра. Ты не какой-нибудь оловянный солдатик, который отправится маршем на смерть по зову горна. Ты такой, какой ты есть, а такой, какой ты есть, не идет безрассудно навстречу своей смерти. Никакая подготовка, никакое умение, никакая энергия или сила не могут одолеть разум дурака. Не будь дураком. Это я приказываю ".


"Я не могу подчиниться этому приказу, маленький отец". Чиун повернулся лицом к своему телевизору и, включив его, хранил молчание.


Римо переоделся в свободный костюм. Рана запеклась и начала зудеть. Он проигнорировал это. У двери в номер Римо попрощался с Мастером Синанху.


"Спасибо тебе, маленький отец, за то, что ты дал мне".


Не поворачиваясь, чтобы посмотреть на Римо, Чиун заговорил.


"У тебя есть шанс. Он может не понимать, что белый человек может делать то, что делаешь ты".


"Тогда у меня действительно есть шанс. Почему ты такой мрачный?"


"Шансы у карт и игральных костей. Не у нас. Мое учение подобно аромату розы на северном ветру".


"Вы пожелаете мне удачи?"


"Ты ничему не научился", - сказал Чиун и снова замолчал.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Пробка на Нуич-стрит растянулась на мили, Римо вышел из такси и пробежал мимо машин с сердитыми, разочарованными водителями, людьми, которым ранним утром сказали, что последний день съезда состоится в новом здании, в новой штаб-квартире Международного братства водителей.


Когда несколько человек пожаловались, что у них уже есть штаб-квартира в Вашингтоне, им сказали, что Вашингтон будет штаб-квартирой только водителей. Это сбивало с толку. Было много непонятных вещей об их новом президенте. Это было еще одно.


Римо протолкался сквозь длинную очередь мужчин у входа, петляя и уклоняясь от жалоб типа "Эй, вы что, не знаете, как встать в очередь?"


Некоторые узнали в нем нового секретаря звукозаписи. Охранник у ворот был в повязке. О, это был тот человек, который держал свою рыбу прошлой ночью, в начале долгой ночи, в течение которой все попытки избежать крайнего плана потерпели неудачу — и, в конечном счете, сам крайний план потерпел неудачу.


Охранник не узнал его при дневном свете. Он посмотрел на делегатскую карточку Римо.


"О да", - сказал охранник. "Джетро хочет тебя видеть. Он прямо внутри".


Римо увидел Джетро в большом вестибюле. Шторы скрывали то, что, очевидно, было вывеской. Возможно, за этими шторами была бы видна эмблема водителя или, что еще хуже, эмблема нового суперобъединения.


Джетро приветствовал людей, когда они прибывали, обычными "говарья" и "гудтосейя". Римо подошел на расстояние плевка. Он увидел, что Джетро заметил его, увидел слабый проблеск страха в голубых глазах, затем фальшивую улыбку.


"Ховарья, парень, рад тебя видеть", - сказал президент Международного братства водителей.


"Рад быть здесь, Джин. Отличный день. Отличный день", - сказал секретарь записи. Они тепло обнялись, водители выстроились в очередь, наблюдая за профсоюзной солидарностью в действии.


"Пойдем вниз. Я хочу поговорить с тобой. Дела профсоюза".


"Хорошая идея", - сказал Римо.


Дружелюбно два профсоюзных лидера направились к лифту. Дружелюбно они вошли в лифт. Дружелюбно они разговаривали, пока двери не закрылись и Джетро не нажал комбинацию клавиш.


"Ты, лживый сукин сын", - сказал Джетро. "Ты сказал, что утомил нас".


"Тебе обидно, что я солгал", - засмеялся Римо. "Когда ты родился?"


"На кого ты работаешь?" - спросил Джетро.


"Я не работаю на Nuihc", - сказал Римо. "Где он?"


"Не твое дело", - сказал Джетро.


"Я собираюсь встретиться с ним?"


"Конечно", - сказал Джетро, и холодная улыбка появилась на его лице.


Римо напевал. Он напевал, когда они вошли в большой подвал. Он напевал, когда увидел автоматически увеличивающийся знак профсоюза, который уничтожит нацию и профсоюзное движение вместе с ней. Он напевал, пока Джетро открывал кодовый замок на двери в комнату, которая казалась центром целой сети водопроводов.


Он напевал, когда дверь за ним закрылась.


Джетро зашел за пустой железный стол. Римо заметил форсунки на потолке, форсунки для душа.


Джетро полез под стол.


"У меня здесь есть выключатель, который высвободит то, что убьет тебя мучительно. Теперь я могу сделать это для тебя трудным, или я могу убить тебя своими руками ".


Римо не должен был этого делать. Это было в высшей степени непрофессионально. Но смех вырвался наружу прежде, чем он подумал о том, чтобы сдержать его.


"Извини", - сказал Римо. "Я просто придумал шутку".


"Хорошо. Будь по-твоему", - сказал Джетро. "Я могу остановить этот процесс, когда он станет очень болезненным, и тогда ты будешь умолять меня позволить тебе выговориться".


"Верно", - сказал Римо, сдерживая мгновенный хохот. "Умоляй. Верно. Умоляю тебя". Но это было бесполезно. Он рассмеялся, а затем позволил своему смеху раскатиться во весь голос и доставить удовольствие.


Он перестал смеяться, когда из форсунок начали вылетать мелкие брызги. Джетро надел маску. Очевидно, вещество предназначалось для вдоха. Позвольте вашей крови унести яд, и, возможно, если бы она следовала старому, простому механизму синанджу, от которого отказались в двенадцатом веке, возможно, Римо начал бы растворяться.


Мастера Синанджу отказались от этого механизма, потому что кто-то случайно обнаружил простую защиту к нему. Не дышать. Практически любой пловец мог преодолеть его, и все, кто владел дисциплиной тела, считали это шуткой. Кроме того, весь механизм был громоздким, и детям нравилось с ним играть, так что, как и сказал Чиун, это было похоже на лук и стрелы.


Римо наблюдал, как Джетро сардонически смотрит на него сквозь прорези кислородной маски. Римо внезапно заметил одну опасность. Смех. Он отвел глаза от Джетро и попытался подумать о чем-нибудь грустном. Он не мог. Поэтому он подумал о докторе Смите и всех неприятных вещах в его жизни. Через несколько мгновений туман начал исчезать в выхлопной системе. Джетро сорвал свою кислородную маску. На его лице было выражение торжествующей ненависти.


"Умри", - сказал он. "Умри мучительно, потому что ты теперь не можешь пошевелить ни руками, ни ртом, ни глазами. Сейчас ты едва слышишь меня. Итак, позвольте мне сказать вам, прежде чем начнется слушание, вы растворитесь в луже. В лужу, в которую наступают люди. Лужа, которая смоется вместе с остальной пеной в канализационную систему ".


Слишком много. Доктор Смит и все печальные события в его жизни не смогли преодолеть это.


"У-у-у", - сказал Римо, скрючиваясь и хватаясь за бока в истерическом смехе. Грохочущий, хохочущий смех заставил его прислониться к стене, чтобы не упасть. Он оглянулся на Джетро. Там был шок. Потрясенное лицо Джетро. Это была истерика. Почему Джетро не прекратил делать эти истерические вещи? Возможно, Джетро подумал, что на него подействовал туман. Римо восстановил контроль.


"Извините", - сказал Римо. "Извините, что смеюсь над вами. Где Nuihc".


"Э-э", - сказал Джетро.


"Nuihc", - сказал Римо.


"Первая дверь направо. Постучите три раза".


Рот Джетро отвис. На его голове выступили капли пота. Он вытер руки о свой расклешенный костюм. Затем гнев. Он принял свою стойку. Римо выглянул из-за стола на носки. Они были слишком глубоко вдавлены. Ошибка новичка.


"Пальцы ног", - сказал Римо. "Слишком глубоко".


"Подойди и забери это", - сказал Джетро.


Римо протянул руку из-за стола и нащупал розетку, Джетро попытался сломать руку ударом вниз. Римо просто убрал руку Джетро. По запястью.


Когда он увидел, что из сопла идет туман, Римо оторвал маску и трубку от настольного соединения.


Одной рукой Джетро сжимал окровавленный обрубок другой руки. Римо взял с полки большой зеленый пакет Garby. Очевидно, запотевание не повлияло на пластик. Он подсунул сумку под Джетро и усадил его на стол. Словно надевая штанишки на ребенка, Римо подсунул сумку Джетро под мышки. Глаза Джетро расширились от ужаса. Его лицо покраснело от попыток не дышать. Римо достал маленький металлический стержень, который прилагался к Garby's, и ткнул им в солнечное сплетение Джетро, чтобы помочь ему дышать. Он сделал. Выдох, затем полный вдох.


"Не потеряй закрутку", - сказал Римо. "Некоторые из этих сумок могут открываться сами по себе, если у тебя нет закрутки".


Затем он вышел, закрыв за собой дверь и вдохнув чистый воздух подвала. Который был не самым лучшим воздухом в мире, но это не убило бы его.


Первая дверь справа. Римо сразу увидел это. У него было одно преимущество, о котором он никогда не упоминал Чиуну. Будучи обученным синанджу, Нуич был уязвим перед этим преимуществом. Чиун привык ожидать от Римо определенного уровня игры. Но Nuihc не ожидал, что белые руки будут двигаться так быстро. Не ожидал, что белое тело будет реагировать так хорошо. Не ожидайте, что Римо станет тем, кем он был. Нуич был бы уязвим перед постоянной опасностью, которой был подвержен каждый ученик и мастер синанджу. Постоянная опасность, которой их учили избегать с рождения. Чрезмерная самоуверенность. Их постоянно этому учили именно потому, что они были уязвимы.


Римо постучал три раза.


"Входи, Римо", - прозвучал тонкий голос.


Римо открыл дверь в комнату, которая была садом. Там, у бассейна, сидел Нуич, с лицом молодого Чиуна, гладким и живым, и чуть более смертоносным, чем у Чиуна.


Римо притворился, что не видит тела в его окружении, притворился, что у него нет глаз, которые могли бы видеть то, что должно было быть скрыто.


"Вон там. У бассейна", - сказал Нуич.


"Я тебя не вижу. О, да. Вот ты где", - сказал Римо.


"Да. Вот здесь. Где ты увидел меня в первый раз, Римо. Любой, кто умеет работать с Алой Лентой, может увидеть мирно сидящего человека".


Римо закрыл за собой дверь.


"Подойди. Сядь рядом со мной".


Римо стоял неподвижно. На некотором расстоянии между ними у него было бы больше места для анализа атаки.


Нуич улыбнулся. "Очень яркий. Хорошо. Мне это нравится. Ты убил Джетро? Конечно, ты убил. Тебя бы здесь не было, если бы ты этого не сделал. Вы, вероятно, считаете меня глупцом, делящимся с вами знанием о том, что я знал, что вы видели меня. Как часто учил наш общий учитель, мы не должны ничего отдавать. Но я даю вам кое-что, потому что хочу кое-что взамен. Чиун, очевидно, проделал замечательную работу. Римо уловил нотку снисхождения в его голосе. Nuihc просто отдал слишком много.


"Да", - сказал Римо. "Я довольно хорош". Возможно, Nuihc потребовалось бы чуть больше. Примите хвастовство как признак слабости и глупости.


"Давай, давай, Римо. Давай не будем предаваться подобным глупостям. Давай предаваться тому, кто ты есть и чего ты хочешь. Чего ты хочешь?"


"Я хочу тебя убить".


"Ах, не пытайся сбить меня с толку такой глупостью. У нас нет времени. Я видел тебя на днях по телевизору. Великолепно. Ты хорошо говорил. Тебе понравилось. Ты сочинил очень красивые песни. Я полагаю, Чиун объяснил тебе, что мы подразумеваем под песнями ".


"Да", - сказал Римо.


"Хорошо. Нам нужен новый президент Международного братства водителей, который станет президентом нового транспортного союза. Я полагаю, именно поэтому вы здесь. Чтобы остановить это. Конечно, вы здесь. Римо, твое президентство - это только твой первый шаг к власти. Пойдем со мной, и все люди будут у твоих ног. Все толпы будут слушать твой голос. Все люди провозгласят тебя великим. Твое имя. Ваше бытие. Вы будете известны повсюду. Приходите, присоединяйтесь ".


"Мне пришлось бы уйти от людей, на которых я работаю. У меня есть к ним серьезные обязательства".


"Серьезно. Я не знаю, на кого ты работаешь, но мне интересно, что они сделали для тебя. Скажи мне. Честно. Что они сделали для тебя?"


"Я получаю все, что мне нужно".


"Серьезно. Что? Может быть, я смогу это остановить. Серьезно, что ты получишь?"


"Ну, у меня есть почти все деньги, которые мне нужны".


"И это тебя покупает?"


"Э-э, одежда, еда, хотя, я полагаю, вы знаете, на какой диете я сижу, это необходимо".


"Которому тебе пришлось бы подвергнуться, со мной или с ними. Да, что еще?"


"Э-э, мне не нужно беспокоиться об арендной плате".


"Хммм. У вас, как я понимаю, несколько дворцов".


"Ну, нет. Видите ли, я живу в основном в отелях тут и там".


"О, я понимаю. Да, теперь я знаю, как они тебя держат. Ты - инструмент".


"Нет. Нет. это я могу делать практически все, что хочу".


"Чем ты хочешь заняться? Ты знаешь, что игры на физическое мастерство нас не интересуют. Задача слишком мала. Что ты делаешь?"


"В основном на поездах".


"Хорошему инструменту это необходимо. Чего ты на самом деле хочешь, Римо? Давай. Мы будем честны. Я расскажу тебе все, что ты захочешь знать обо мне. Расскажу вам, как я обманул свою деревню. Расскажу вам даже, что делает меня несчастным или счастливым. Давай. Мы выпускники одной школы ".


"Хорошо, Nuihc. Я хочу дом. Я имею в виду дом. И я хочу семью, а не эти связи на одну ночь, когда это больше работа по линии бизнеса, чем любовь. Я хотел бы один раз трахнуть женщину, просто чтобы отвлечься, а не лезть к ней в голову. Я хотел бы наорать на ребенка. Моего ребенка. И обнять моего ребенка. И научи моего ребенка не бояться ".


"Президент нового транспортного союза должен будет иметь жену и семью".


"Да, и я буду мертв через год".


"Когда мы оба будем работать вместе?"


"Я не хочу, чтобы мне пришлось убивать Чиуна".


"Он не пошел бы против нас обоих, Римо".


Римо подождал минуту, бессмысленно уставившись в пол.


"Готово", - сказал он. "Я должен хоть раз что-то сделать для себя". Он раскрыл ладонь и протянул ее Нуичу. Он открыто подошел к нему со знаком, что у него нет оружия. Нуич широко улыбнулся и тоже протянул руку.


"Великий профсоюз - это мы. Ты и я", - сказал Нуич.


Руки встретились, но Римо продолжал атаковать, разрезая мягкое плечо скафандра, забирая кость в первом волнующем ощущении счета в атаке. Он забил этому Nuihc, и так хорошо и так тщательно, что перешел в атаку по внутренней линии, чтобы убить. Не нужно ждать, чтобы проработать плечо и безопасно разобрать его для более осторожной атаки. С невероятной скоростью и силой идеального удара Римо нанес локтем удар в грудь. Но груди там не было. Ошибка. Римо забил из-за чрезмерной самоуверенности и доверия с другой стороны, и теперь он умрет по той же причине. Его локоть был направлен вперед в воздухе, и он потерял равновесие, потому что для удара требовалось тело, чтобы встретить его.


Жгучая боль разорвала его ребра и разорвалась от ребер до плеча. Он тупо двигался вперед, вниз по каменной дорожке. Он не мог пошевелиться. Он не был мертв, но не мог пошевелиться. Он почувствовал, как его рот наполнился теплой влагой. Кровь. Он видел, как вода пролилась на каменную дорожку, образовала небольшой ручеек, а затем опрокинулась в чистый голубой бассейн, затуманив его там, где он приземлился.


"Дурак", - сказал Нуич. "Дурак. Почему ты такой дурак? Ты был великолепен. Это было великолепно. За десять лет ты мог убить меня. Через десять лет твоя внутренняя атака тоже сработала бы. Но ты дурак. Дурак. Дурак. Вместе мы могли бы править миром. Вместе все было бы твоим. Но ты напал на меня, дурак. И ты напал, как дурак ".


Римо попытался увидеть Нуич, ожидая последнего удара, который, как он знал, вскоре последует. Но он не мог пошевелить головой. Он мог только смотреть на растущий туман там, где вода, теперь наполняющаяся его жизнью, когда-то была прозрачной.


Затем раздался голос, голос, который Римо хорошо знал.


"Ты говоришь о дураках, Нуич. Ты дурак из дураков. Неужели ты думал, что мой ученик бросит свою деревню, как ты бросил свою. Неужели ты думал, что Мастер Синанджу бросит ученика, как ты бросил свою благословенную деревню Синанджу. - Голос Чиуна был полон гнева.


"Мастер. Это белый человек. Вы не причинили бы мне вреда из-за белого человека, меня, сына деревни Синанджу".


"Ради этого белого человека, как вы его называете, я бы разорвал ядро земли и наполнил ее расплавленный центр кровью тысячи таких, как вы. Берегитесь. Если этот белый человек, как ты его называешь, умирает, я оторву тебе уши и заставлю их жевать, ты, отбросивший собак".


"Но вы не можете применить свои навыки против жителя вашей деревни, даже если он дезертировал", - сказал Нуич.


"Трусливый, осмеливаешься ли ты излагать правила Мастера синанджу, твой позор все еще волочится за тобой, как экскременты на ветру. Расскажи теперь мне о правилах?"


"Он не мертв и не умрет". Голос Нуич дрожал от страха.


Странно, подумал Римо, ему не следовало бояться. Его следовало научить справляться со страхом, потому что после высокомерия страх был главным врагом. Еще более странным было хвастовство Чиуна перед Nuihc и оскорбления. Чиун всегда говорил, что угрожать ущербом - значит давать человеку щит. Изрыгать оскорбления значило придавать ему энергии, за исключением случаев, когда врага можно было спровоцировать на глупый гнев. Судя по его голосу, Нуич явно не был зол. Должно быть, подумал Римо, Чиун знал, что Нуич не обманешь разговорами о мире или видимостью слабости.


"Уходи", - сказал Чиун.


"Я ухожу, но у меня есть десять лет, чтобы лишить тебя твоего особого ученика".


"Почему вы сообщили мне об этом?"


"Потому что я ненавижу тебя, твоего отца и твою прямую родословную от первого мастера синанджу".


Римо услышал удаляющиеся по коридору слабые шаги. Он попытался окликнуть Чиуна, чтобы тот остановил его, но даже если бы мог, он сомневался, что Чиун попытался бы. Он почувствовал, как руки Чиуна действуют у него на спине быстро и ловко, и внезапно невероятная, сковывающая боль прошла, и Римо смог пошевелить головой, затем плечами и, испытывая сильную боль, начал медленно садиться.


"Теперь ты можешь двигаться", - сказал Чиун.


Внезапно дернув спиной, Римо сел, скривившись. Он попытался взять себя в руки. Он не хотел, чтобы маленький отец видел, как он страдает от боли.


"Спеши. Спеши", - сердито сказал Чиун. "Ты такой американец. Ты не мог подождать жалких пять лет".


"Я должен был выполнять свою работу".


"Не повторяй эту ошибку снова, но я уважал тебя за это. В следующий раз ты будешь готов к Nuihc. Я не могу убить другого члена деревни".


"Но я слышал, как ты сказал, что сделаешь это".


"Ты слышишь много глупостей. Успокой свой наглый язык. Он совершил серьезную ошибку. Прошло не десять лет. А такого рода ошибки на нашем уровне смертельны".


"Что, если он вернется менее чем через пять лет?"


"Мы бежим. Время на нашей стороне. Зачем раздавать преимущества?"


"Да, папочка".


Что-то все еще беспокоило Римо.


"Ты действительно имел в виду, что в конечном итоге я стану лучше Мастеров синанджу, даже несмотря на то, что я не кореец".


"Нет", - сказал Чиун. "Это была песня для твоего бенефиса".


"Я тебе не верю", - сказал Римо.


"Тишина! Вы почти уничтожили в один глупый момент мою многолетнюю работу".


Римо молчал. Затем он поднялся на ноги, морщась.


"Хорошо", - сказал Чиун. "Боль - превосходный учитель. То, чего не может постичь твой разум, твое тело никогда не забудет. Помни об этом, испытывая боль. Никогда не спеши. Время - ваш союзник или враг ".


"Есть кое-что, что я должен сделать сейчас, маленький отец".


"Ну, давай побыстрее. Рубашка - не самая лучшая повязка в мире, даже рубашка, связанная мной".


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Римо поднялся на трибуну в большом зале нового здания. Дикие, истерические возгласы приветствовали его восхождение. Он взмахнул здоровой рукой, чтобы утихомирить толпу. Но шум продолжался, и он встретил его улыбкой перед телекамерами, фотографами и, что не менее важно, своей аудиторией.


Его торс прикрывала новая рубашка, а пиджак был подогнан так, чтобы скрыть узлы, которые установил Чиун. Боль оставалась острой и пульсирующей, но Римо улыбнулся. Он улыбнулся трем президентам профсоюзов, сидящим на трибуне спикера. Он улыбнулся министру труда и он улыбнулся делегатам, которых он знал. Особенно в адрес Эйба "Лом" Бладнера, который, казалось, аплодировал громче всех.


Зал в этом новом здании был меньше Конференц-зала, но достаточно просторен для делегатов-водителей. Было даже несколько свободных мест на втором балконе.


Римо наклонился к микрофону. Шум стих.


"Братья-водители", - сказал он. "Братья-водители. У меня печальные новости, которые станут для вас шоком." Римо сделал паузу, чтобы зал успокоился и привлек к себе последнюю толику внимания аудитории. Он посмотрел на нескольких ключевых людей, которых он вызвал к себе всего час назад. Они знали, каким будет шок. Джин Джетро, всегда чудаковатый, сбежал из профсоюза. Час назад Римо объяснил это нескольким делегатам. Его объяснению поверили мгновенно, потому что не было причин ему не верить. Римо разговаривал с этими ключевыми людьми в маленькой приемной, когда большая часть членов все еще входила в зал.


У них было меньше часа, чтобы решить между собой, что профсоюз будет делать. В маленьком офисе было меньше дюжины человек.


"Вы можете передать это вице-президенту the international, или вы можете заключить выгодную сделку сами прямо сейчас. Вы знаете, что вице-президент был выбран только для того, чтобы сбалансировать билет".


Ключевые делегаты кивнули. Некоторые сели на стулья, двое прислонились к столу, один из них сел на большой горшок с пальмой. Раздались звуки одобрения. Этот парень знал, что делал.


Римо продолжил. "Если мы выберем нового президента сейчас, мы сможем сорвать съезд. Если у нас будет кто-то, никто не сможет победить нас. Все, что нам нужно сделать, это прийти к соглашению сейчас. Это будет наш профсоюз или это будет хаос. Решать вам, ребята. Джетро больше нет. Вы хотите, чтобы президент сейчас был среди нас?"


В суматохе, вызванной внезапным объявлением, один делегат предложил работу Римо.


Римо покачал головой. "Я знаю кое-кого получше. Я знаю кое-кого идеального", - сказал Римо.


Это было час назад, и теперь, когда он столкнулся лицом к лицу с полным составом, он знал, что может в мгновение ока сорвать весь съезд. Римо окинул взглядом лица молчащих делегатов, табачный дым голубым столбом поднимался к потолку.


"Печальная новость заключается в том, что наш президент Джин Джетро ушел. Он подал в отставку и покинул страну. Он ушел, передав мне эту записку". Римо помахал листком бумаги перед трибуной. Он был пуст. Но только он мог это видеть.


"Я не собираюсь зачитывать вам слова, потому что слова не передают любви Джина Джетро к Братству водителей, профсоюзному движению и американскому образу жизни. Слов недостаточно. Значение имело его сердце. А в его сердце была любовь к тебе. Он сказал мне, что, по его мнению, он недостаточно взрослый, чтобы быть президентом. ДА. Вот что он мне сказал. Я сказал ему, что возраст измеряется не просто годами. Он измеряется честностью, мужеством и любовью к нашему союзу. Я сказал ему, что у него этого в избытке, но он не стал слушать. Он сказал, что выиграл выборы, но боялся руководить. Он сказал, что отправляется в известное ему место, где сможет подумать. Эта отставка говорит сама за себя. Но мне не нужно этого, чтобы сказать вам, что было у него на сердце ".


Римо разорвал чистый лист бумаги на мелкие полоски, а эти полоски превратил в конфетти.


На съезде теперь раздавалось невнятное бормотание. Многие делегаты были шокированы. Но некоторые ключевые делегаты не были шокированы. Они были готовы и были готовы в течение часа. Они ждали, пока Римо завершит сделку, которую они заключили.


"Мы не можем остаться без лидера в неспокойном море профсоюзного движения. Мы не можем работать без руля или киля", - нараспев произнес Римо. "У нас есть человек, который проложил себе путь по карьерной лестнице профсоюза. Человек, который стоит с водителями, позади водителей и в первых рядах водителей, вот уже много лет. Человек, который знает силу, но силен благотворительностью. Человек, который знает юнионизм так же хорошо, как и народничество. Человек, который руководил и за которым следуют. Человек, который был стойким водителем в мрачные часы поражения и в солнечные часы победы. Есть только один человек, которого этот профсоюз может избрать президентом вместо нашего любимого Джина Джетро. Этот человек - мой собственный местный президент из Нью-Йорка Абрахам Бладнер ".


При звуке названия ключевые делегаты повели своих последователей в проходы для спонтанной демонстрации. Их число росло по мере того, как каждый делегат видел центр новой власти и не хотел, чтобы в какой-то критический момент в течение следующих четырех лет ему напоминали, что он сидел на заднице, когда Эйб Бладнер больше всего в нем нуждался.


Римо помахал Бладнеру, которого сейчас несли к трибуне на плечах его людей. Бладнер был готов к этому еще до того, как ключевых делегатов пригласили на специальное заседание кокуса. Римо, политик, обратил в паническое бегство менее дюжины человек так же, как он обратил бы в паническое бегство весь съезд. Он встретился с Бладнером в частных комнатах Nuihc, у фонтана и всего остального. Бладнер подозрительно посмотрел на него, поэтому Римо пожал плечами, показывая, что он тоже считает это странным.


"Эйб", - сказал Римо, сидя у бассейна, где он чуть не расстался с жизнью. "Как бы ты посмотрел на то, чтобы стать президентом Международного братства водителей?"


"Через четыре года я буду слишком стар, малыш".


"Я говорю о сегодняшнем дне".


"А как насчет Джетро?"


"У Джетро были небольшие семейные проблемы. Он выбыл из игры навсегда".


"О," сказал Бладнер. " Одна из тех вещей".


"Одна из тех вещей", - сказал Римо.


"Чего вы хотите?" - спросил Бладнер.


"Несколько одолжений".


"Конечно, что?"


"Вы не знаете, кого я представляю. Но давайте не будем вдаваться в подробности. Это не имеет большого значения. Есть несколько других союзных профсоюзов, другие транспортные профсоюзы, которые хотят объединиться с нами. Они планируют объявить об этом сегодня. Таков был план Джетро. У людей с подобными планами, как правило, также возникают неприятные семейные проблемы, если вы понимаете, что я имею в виду?"


Бладнер знал, что имел в виду Римо.


"Я не думаю, что водители должны когда-либо объединяться с другим профсоюзом. А вы?"


"И потеряем нашу независимость? - Возмущенно сказал Бладнер.


"Время от времени организации, в которой я работаю, требуется информация о том, кто чем занимается. Они не причинят вреда вашему профсоюзу. Конечно, вам заплатят за услугу по предоставлению информации".


Бладнер подумал об этом. Он кивнул.


"С вами кто-нибудь свяжется. Не упоминайте меня. Вы меня никогда не знали. Верно?"


"Ты уходишь?"


"Ты хочешь быть президентом, Эйб?"


"Малыш, раньше я думал об этом, но когда мне исполнилось, думаю, около 45, я остановился. Ты знаешь. Тогда это была мечта, и она сопровождала все остальные мечты. Я бы не руководил международным клубом так, как я управляю местным. Я думаю, нам не помешало бы немного больше класса в международном ". Бладнер улыбнулся. "Конечно, не настолько классный, чтобы я был президентом на один срок".


"Итак, кто ключевые делегаты?" Спросил Римо, и Бладнер ответил ему. Он также сказал ему, что они не могут встретиться с ними наедине в комнате с цветами и всем прочим, "потому что они подумают, что мы немного, ну, ты знаешь, пацаны".


Римо знал. Делегаты набросились на Бладнера с глазу на глаз так же, как они набросились на него сейчас на открытом съезде. Вице-президент не доставит им хлопот, заверил их Римо. В конце концов, он был легковесом, с чем все согласились, и он отказался бы от законного наследования. Конечно, будет судебное разбирательство от некоторых диссидентов, но оно может затянуться до тех пор, пока Бладнер не укрепит свою власть на национальном уровне, как он научился делать на местном уровне много лет назад.


Римо подобрал хорошего человека. Он наблюдал, как горстка делегатов с трудом поднимается по ступенькам платформы с Бладнером на плечах. Бладнер похлопал нескольких по головам, показывая, что хочет подняться сам. Когда он поднялся на трибуну, раздался рев. Римо обнял Эйба. Эйб обнял Римо.


Улыбнувшись толпе, Римо сказал уголком рта, так, чтобы мог слышать только Бладнер:


"Ты живешь до тех пор, пока соблюдаешь условия сделки, Эйб".


"Я понимаю, малыш", - сказал Бладнер.


Римо оглянулся через плечо на президентов трех других транспортных профсоюзов. Они тоже были разумными людьми, хотя один из них очень осторожно наступил на очень болезненный позвоночник.


Когда энтузиазм был преодолен, Римо крикнул в микрофон:


"Голосуйте. Все за то, чтобы Эйб Бладнер стал президентом, скажите "Да"".


Зал взорвался ревом "А".


"Все против, скажите "Нет"". Прозвучало единственное "нет", которое было встречено смехом.


"Вынесли. Новый президент - Эйб Бладнер".


Было больше аплодисментов и больше истерии.


Римо успокоил аудиторию. "Прежде чем я представлю моего хорошего и давнего друга Эйба Бладнера профсоюзу, который он сейчас возглавляет, я хотел бы сказать несколько слов".


Римо выглянул на балкон. Несколько жен водителей усеяли эти места. Он подумал о Крис в аэропорту. Она будет ждать, а он никогда не приедет. Вместо этого ее встретили бы агенты ФБР, у которых была наводка. Ее показания положили бы конец карьере президентов трех других профсоюзов. Это разоблачение, включая использование профсоюзных средств для оплаты строительства здания для другого профсоюза, навсегда положило бы конец их карьере. Это также убило бы идею слияния. Суперпрофсоюз был мертв. Самое большее через несколько дней Римо Джонс перестанет существовать. У него появилось бы новое лицо и, возможно, даже новый региональный акцент. У него никогда не было бы той семьи или дома, так же как сейчас он не мог бы съесть гамбургер, сдобренный глутаматом натрия. Да будет так. Он был тем, кем он был, и все стремления в мире не могли этого изменить.


"Я хочу сказать вам то, что я имею в виду очень много", - сказал Римо. Его голос был ровным, без нарастающих интонаций оратора. "Вы много слышали об Америке и ее богатстве. Вы слышали о его грядущем упадке. Вы слышали, как многие люди говорят, что мы богаты, толсты и слабы. Но я спрашиваю вас, откуда взялось это богатство?


"Кто-нибудь дал это вам? Вы нашли это на улицах? Ваши родители, бабушки и дедушки нашли это на улице? Нет, я говорю вам, вы - богатство этой нации. Вы - то, что делает его сильным. На других континентах больше сырья, и они беднее. Посмотрите на Южную Америку. Посмотрите на Африку. Посмотрите на большую часть Азии и посмотрите на многие районы Европы. Нет, богатство любой нации - это ее люди, готовность ее жителей работать и получать для себя и своих семей все самое лучшее, что они могут.


"Эта страна не сильна из-за каких-то залежей полезных ископаемых где-то. В других странах их больше, и они слабые и отсталые. Эта страна сильна, потому что она дает надежду. И сильные люди воспользовались этой надеждой. Вы представляете водителей. Они - часть этой надежды. Эта надежда живет. И я говорю вам, очень честно, умереть за это - честь ".


Последнее предложение показалось многим делегатам чересчур драматичным, хотя драматизм был характерен для многих выступлений на съезде. Чего они не могли понять, так это того, что они не слышали песни.


Нескольким делегатам показалось, что в тот день они видели слезы в глазах своего нового секретаря по записи. Некоторые сказали, что, когда он выходил из здания недалеко от Чикаго, он открыто плакал. Больше никто из них его не видел.


***********************************************


* Название: #008 : ПОГОНЯ на ВЫСШЕМ УРОВНЕ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


В древних книгах написано, что, навещая человека, который скоро умрет, нужно иметь при себе завязанную узлом веревку из слоновьего хвоста.


Итак, когда охранник в форме сказал ему, что президент хочет его сейчас принять, вице-президент Азифар подождал, пока охранник уйдет, а затем спрятал объемистый узел в правом заднем кармане своих форменных брюк. Только тогда он вышел из своего кабинета и последовал за охранником по коридору, звуки их каблуков, цокающих по мраморному полу, были единственным нарушением монументальной тишины богато украшенного дворца.


Азифар остановился перед резными двойными дубовыми дверями, глубоко вздохнул, а затем потянул на себя тяжелую дверь. Он шагнул внутрь, позволил двери закрыться за ним и поднял глаза.


Президент Скамбии стоял у окна, глядя на территорию, которая окружала дворец. Сам дворец был построен из голубых сланцеобразных камней, которые добывались в маленькой и все еще новой стране; территория отражала пристрастие президента к голубому цвету.


Они пересекались в лабиринтах бассейнов, садов и живых изгородей. Вода в бассейнах была голубой, как и цветы - даже аккуратно подстриженные живые изгороди были такого глубокого зеленого цвета, что казались голубыми.


Форма дворцовой стражи тоже была синей, и президент с удовлетворением отметил этот факт. Это стало бы национальной традицией. Когда нация ничто - у нее ничего нет - традиция - неплохое место для начала созидания.


Единственным нарушением цветовой гаммы дворца был желтый цвет униформы рабочей бригады, прокладывающей канализацию под проезжей частью, на углу восточного крыла здания дворца. Президенту было неприятно видеть это, как это раздражало его каждый день в течение четырех недель, пока работала команда. Но он ничего не сказал. У нации должны быть канализационные коллекторы, а также традиции.


Теперь президент Дашити повернулся лицом к человеку, который стоял через стол от него. Во время интервью он считал необходимым время от времени поворачиваться к окну, чтобы не проявить невежливость и открыто улыбнуться форме вице-президента Азифара. Оно было из красного габардина, и каждый доступный дюйм шва, казалось, был отделан тесьмой: золотой тесьмой, серебряной тесьмой, синей и белой тесьмой. Униформа была сшита в Париже, но даже ее безупречный пошив не мог скрыть тучности вице-президента Азифара.


Не так уж много людей заметили при первой встрече, что Азифар был толстым. Первым впечатлением всегда было, что он уродлив. Более поразительным, чем его отвратительная униформа, более впечатляющим, чем его огромная масса, было его лицо - иссиня-черная чернильница тьмы. У него был широкий нос, скошенный назад лоб, переходящий в заостренную макушку, которая, к счастью, была скрыта его военной фуражкой с косичками.


Президент Дашити однажды три недели мысленно боролся с собой, пытаясь определить, на кого Азифар больше похож - на циркового толстяка или на потерявшего форму неандертальца. Тело принадлежало цирку, лицо - доисторическому человеку. Вопрос остался нерешенным.


Более важным был тот факт, что Азифар был военным, выбор генералов на пост вице-президента, и было необходимо терпеть его, каким бы отвратительным ни считал его Дашити.


Но терпимость не была доверием, и президент дал себе полное согласие не доверять вице-президенту Азифару. Как можно было не доверять человеку, который двадцать четыре часа в сутки обливался потом? Даже сейчас по лицу вице-президента стекали ручейки пота, а на тыльной стороне его ладоней блестели жемчужные капли пота. Они были здесь вместе, не из-за напряжения, а просто для того, чтобы обсудить планы Азифара на отпуск.


"Обязательно, - сказал Президент, - посетите российское посольство. Затем, конечно, зайдите в американское посольство. И сообщите им, что вы были в российском посольстве".


"Конечно", - сказал Азифар. "Но почему?"


"Потому что это, несомненно, даст нам больше оружия от русских и больше денег от американцев".


Вице-президент Азифар не пытался скрыть своего отвращения; его правая рука непроизвольно переместилась к бедру, и кончики пальцев нащупали в кармане завязанный слоновий хвост.


"Вы не одобряете, генерал?"


"Не мое дело одобрять или не одобрять, мой президент", - сказал Азифар. Его голос был хриплым и гортанным, акцент гарантировал, что он учился не в Сандхерсте. "Просто мне некомфортно жить за счет щедрости других стран".


Президент Дашити вздохнул и медленно опустился в свое мягкое синее кожаное кресло. Только после этого Азифар сел за стол напротив него.


"Я тоже, генерал", - сказал Дашити. "Но мы мало что еще можем сделать. Нас называют развивающейся нацией. Тем не менее, вы знаете, как и я, что мы прошли путь от варварства к отсталости. У нас будет много лет, чтобы править, прежде чем наш народ сможет жить плодами своей собственной продуктивности ".


Он сделал паузу, как бы ожидая ответа, затем продолжил.


"Нам не повезло, что у нас была нефть. Только этот проклятый голубой камень, и сколько его мы могли бы продать? Как долго наш народ жил бы за счет этого? Но у нас есть кое-что более важное. Наше местоположение. Здесь, на этом острове, мы контролируем Мозамбикский пролив и, следовательно, большую часть мирового судоходства, как и любая другая великая держава, на чьей бы стороне мы ни оказались. Итак, наш курс ясен. Мы ни на чьей стороне; мы разговариваем со всеми и принимаем их щедрость до того дня, когда в ней больше не будет необходимости. Но пока этот день не настал, мы должны играть в игру, и поэтому вы должны посетить их посольства во время вашего пребывания в Швейцарии ".


Он деликатно разгладил складку на своем белом костюме в темную полоску, а затем его проницательные глаза поднялись, чтобы встретиться с коровьими глазами Азифара через стол.


"Конечно, я так и сделаю, мой президент", - сказал Азифар. "А теперь, с вашего разрешения?"


"Конечно", - сказал Дашити, поднимаясь на ноги и протягивая свою тонкую руку таа, которая всего на долю секунды зависла в воздухе, прежде чем ее поглотили толстые черные пальцы Азифара. "Приятного отпуска", - сказал Дашити. "Хотел бы я поехать с тобой". Он улыбнулся с неподдельной теплотой и попытался скрыть свое отвращение к потной руке Азифара.


Двое мужчин обменялись рукопожатием, их взгляды встретились, затем Азифар отвернулся. Президент отпустил его руку, и с легким поклоном Азифар повернулся и пошел по покрытому ковром полу к дверям высотой в двенадцать футов.


Он не улыбался, пока не прошел мимо двух охранников в синей форме, которые стояли на страже у двери кабинета президента. Но он улыбался по пути по коридору к лифту. Он улыбнулся в лифте. И он улыбнулся, направляясь к своему лимузину "Мерседес Бенц" с водителем, припаркованному перед дворцом. Он откинулся на мягкие подушки заднего сиденья, глубоко вдыхая сухую прохладу кондиционированного воздуха. Затем, все еще улыбаясь, он сказал своему шоферу: "В аэропорт".


Машина медленно выехала на кольцевую дорогу перед дворцом. Водитель сбавил скорость, чтобы проехать мимо полудюжины рабочих в желтых костюмах, копавших глубокий котлован рядом со стеной восточного крыла дворца, и пробормотал проклятие себе под нос. Вслух он сказал: "Похоже, эти дураки копали месяцами".


Азифар был слишком доволен собой, чтобы беспокоиться о низкой производительности рабочих, поэтому он ничего не сказал. Узел в правом набедренном кармане неприятно давил на плоть. Он вытащил его из кармана и подержал в руках, разглядывая, ощущая жесткость кожи, начиная планировать замечания, которые он сделает после своего вступления в должность президента всего через семь дней. Азифар. Президент Скамбии.


Президент Дашити стоял у окна, наблюдая, как лимузин Азифара замедлил ход, проезжая мимо канализационных экскаваторов, затем прибавил скорость, приближаясь к единственной в стране асфальтированной дороге, ведущей от дворца к аэропорту.


Никогда не следует доверять генералам, подумал он. Они думают только о получении власти. Они никогда не думают об осуществлении власти. Как удачно, что мы доверяем им только такие незначительные вещи, как войны. Он повернулся обратно к своему столу, чтобы изучить, а затем подписать просьбы своей страны о дополнительной иностранной помощи.


В тот момент Азифар думал о том времени, всего через несколько дней, когда Скамбия больше не будет нуждаться в помощи ни от одной нации. Мы станем величайшей державой из всех, думал он, и наш флаг будут уважать и бояться все нации.


Никакая сила не сможет остановить меня, подумал он. Никакая сила; ни правительство, ни человек.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и он чувствовал себя глупо в грубой коричневой монашеской рясе. Веревка с узлами тяжело обвивала его талию, и он на мгновение подумал, что это может быть хорошим инструментом, чтобы кого-нибудь задушить. Не то чтобы Римо пользовался инструментами.


Теперь он стоял перед федеральной тюрьмой Вест-Сайда, ожидая, когда откроется большая металлическая дверь. Ладони у него вспотели. Он вытер их о коричневую мантию и понял, что не может вспомнить, когда в последний раз потел. Это из-за тяжелой мантии, сказал он себе, затем назвал себя лжецом и признался, что вспотел, потому что стоял возле тюрьмы, ожидая, когда его пропустят внутрь. Он снова нажал на маленькую кнопку с правой стороны двери, и через толстое стеклянное окно он увидел, что охранник смотрит на него с раздраженным выражением лица.


Затем охранник нажал кнопку на своем столе, дверь вздрогнула и начала медленно отъезжать назад, дюйм за дюймом, как американские горки, достигающие вершины холма. Она приоткрылась всего на двадцать дюймов и остановилась, так что Римо пришлось повернуться боком, чтобы протиснуть свои широкие плечи в узкий проем. Проходя мимо, он увидел, что дверь была металлическая, толщиной в два дюйма. Едва он оказался внутри, как услышал, как дверь начала с грохотом закрываться за ним, закрывшись, наконец, с глухим стуком, похожим на звук двери в подземелье.


Он был в приемной, и взгляды полудюжины чернокожих женщин, ожидавших часа посещений, были устремлены на его лицо. Он подумал, не следует ли ему опустить капюшон, скрывавший его лицо. Он оставил это. Он подошел к толстому пуленепробиваемому стеклу, окружавшему стол охранника, и прислонился к стеклу. Оно было твердым под его руками, и он измерил его толщину ровно в один дюйм. Чтобы пробить это стекло, даже с близкого расстояния, потребовалось бы мощное оружие.


Не поднимая глаз, охранник щелкнул рычагом, снова запирая входную дверь на два замка. Если бы Римо пришлось выбираться в спешке, он прошел бы через стекло и дверь за охранником. Римо постучал по стеклу тыльной стороной ладони, чтобы ощутить его вес, и охранник повернул голову, показывая Римо, чтобы тот снял трубку телефона, который стоял на маленькой полке перед ним.


Римо поднял трубку и постарался, чтобы его голос звучал спокойно. "Я отец Так", - сказал он, сдерживая ухмылку. "У меня назначена встреча с заключенным Девлином".


"Одну минуту, отец", - сказал охранник, кладя трубку с приводящей в бешенство медлительностью. Как бы невзначай он начал просматривать напечатанный на машинке список имен, пока не дошел до того, что Римо, перевернутый вверх ногами, смог прочесть:


"ДЕВЛИН, БЕРНАРД. ОТЕЦ ТАК".


Охранник перевернул лист бумаги и снова поднял телефонную трубку.


"Хорошо, отец", - сказал он. "Вон та дверь". Кивком головы он указал на другую дверь в углу комнаты.


"Спасибо тебе, сын мой", - сказал Римо.


Он последовал указаниям охранника к другой металлической двери. Она была высотой с потолок и шириной в шесть футов. Нарисованный на нем знак гласил "толчок", но знак был свежим и без шрамов, в то время как решетки над ним были изношены, там, где тысячи людей прикладывали руки, чтобы толкать.


Римо и раньше держал бары. Он приложил ладони к вывеске и почувствовал слабый электрический импульс, когда выключатель разблокировал электрический замок. Он нажал вперед, и дверь медленно открылась.


Дверь за ним захлопнулась, и он оказался в другой маленькой комнате. Справа от него, за еще одним пуленепробиваемым стеклом, была сетчатая клетка, где трое заключенных сидели в ожидании освобождения под наблюдением другого охранника. Он снова услышал, как за ним с глухим стуком закрылась дверь.


Слева от него дверь вела на лестницу. Он толкнул эту дверь, но она не поддалась. Он оглянулся через плечо. Охранник разговаривал с одним из заключенных. Римо подошел и постучал в окно. Охранник поднял глаза, кивнул, затем нажал кнопку. Римо вернулся, толкнул дверь и вышел на лестничную клетку. Это был узкий лестничный пролет, и ступеньки были выше, чем обычно. У подножия лестницы зеркало было прикреплено к стене под углом, и когда он поднимался по лестнице, он увидел такое же зеркало, установленное в углу стены на верхней площадке лестницы. Он взглянул в это зеркало, а затем снова вниз, с нижнего зеркала на стол, за которым сидел охранник. Со своего поста охранник мог видеть всю лестницу. Там не было способа спрятаться, не было перил, на которые можно было бы взобраться, не было выступа, на который можно было бы втиснуться.


Он поднялся по лестнице, тренируясь, отталкиваясь босыми пальцами ног от халата, закручивая его вперед, чтобы его нога могла ступить на следующую ступеньку, не споткнувшись о халат. Он старался не вспоминать, как поднимался по такой же узкой лестнице в камеру смертников десять лет назад.


Бесполезно. Пот лился ручьем. Его подмышки были мокрыми.


Десять лет назад.


Тогда жизнь была проще. Он был Римо Уильямс. Патрульный Римо Уильямс, полиция Ньюарка, хороший полицейский. Затем кто-то убил торговца наркотиками в переулке во время его патрулирования, и его признали виновным и приговорили к электрическому стулу, который не сработал должным образом.


Какого черта я здесь делаю? Наверху лестницы была еще одна дверь. Точно такая же, как была в доме смерти в тюрьме штата Нью-Джерси. Непрошеные воспоминания об этом вторглись в его разум. Визит монаха, черная таблетка, металлический шлем на его голове, а затем семьдесят семь миллионов вольт, которые должны были пройти через его тело, чтобы убить его, но этого не произошло.


Теперь он был в соседней комнате, и там стоял старый деревянный стол. За ним сидел охранник в форме с табличкой с именем, на которой было написано Wm. О'Брайен. Он был мужчиной среднего роста, и Римо заметил, что одна его рука короче другой. Большие узловатые запястья торчали из-под его синей форменной рубашки. Его глаза были маленькими и блекло-голубыми, нос -луковицей с лопнувшими кровеносными сосудами по бокам и на кончике.


"Я отец Так. Я пришел повидать заключенного Девлина".


"Почему так жарко, отец?" Спросил О'Брайен.


Римо не ответил. Затем он сказал: "Девлин, пожалуйста".


О'Брайен очень медленно поднялся со стула и внимательно оглядел священника проницательным взглядом, глядя поверх коричневой рясы, убеждая себя, что этот человек вовсе не священник. Его руки огрубели по бокам ладоней, но ногти были ухожены, а кутикула образовывала идеальные полумесяцы.


Монах также источал аромат дорогого лосьона после бритья, который определенно не был священническим, хотя О'Брайен не знал, что это специальная французская марка P.C. для средств после коитуса. О'Брайен взглянул вниз, выходя из-за стола. Ноги монаха казались слишком чистыми, и даже на ногтях его ног был бесцветный лак.


Определенно не священник. О'Брайен небрежно отнесся к осмотру, но Римо заметил это и предвосхитил его вывод. Черт. Теперь, если возникнут проблемы, придется убрать двоих.


О'Брайен ничего не сказал. Он провел Римо в небольшой конференц-зал, отделанный деревянными панелями, и вежливо попросил его подождать. Он исчез за другой дверью и через пять минут вернулся с человеком на буксире.


"Сядь, Девлин", - сказал он.


Девлин легко сел на простой деревянный стул лицом к монаху. Он был высоким, худощавым мужчиной, и синяя тюремная одежда сидела на нем так, словно была сшита на заказ. Его волосы были черными и волнистыми, а цвет кожи говорил о частых поездках на острова, возможно, членстве в очень хорошем оздоровительном клубе ".


На вид ему было около тридцати лет, и его уверенная осанка, маленькие морщинки от смеха вокруг умно сверкающих глаз свидетельствовали о том, что он наслаждался каждой минутой этих тридцати лет. Вплоть до настоящего момента.


Римо молча сидел, ожидая, когда О'Брайен уйдет. Затем охранник прошел через дверь, ведущую обратно к его столу.


"Постучи, отец, когда закончишь", - сказал он и плотно прикрыл за собой дверь. Римо услышал, как щелкнул замок


Он приложил палец к губам и тихо подошел к двери, присев на корточки, чтобы заглянуть в замочную скважину. Он мог видеть спину О'Брайена, снова сидящего за своим столом.


Только после этого Римо сел и обратился к Девлину:


"Хорошо. Давайте сделаем это", - сказал он.


Он пытался сосредоточиться, пока Девлин говорил, но обнаружил, что это трудно. Все, о чем он мог думать, была тюрьма и то, как он хотел выбраться оттуда. Возможно, даже больше, чем десять лет назад, когда он был спасен от электрического стула секретной правительственной организацией с президентской миссией по борьбе с преступностью, чтобы его могли обучить быть ее рукой-убийцей. Кодовое название: Разрушитель.


Обрывки речи Девлина прорвались сквозь его задумчивость. Африканская нация Скамбия. План превратить ее в международное убежище для преступников со всего мира. Президент будет убит; вице-президент займет его место.


Скучно, потому что сбор информации не был его специальностью. Римо попытался придумать, какие вопросы задать.


Кто стоит за всем этим?


Я не знаю.


Вице-президент? Этот Азифар?


Нет. Я так не думаю.


Как вы узнали об этом?


Я работаю в этой стране на человека, который интересуется подобными вещами. Вот откуда я знаю. Я провел для него кое-какие юридические изыскания по законам об экстрадиции.


Я знаю твою репутацию крупного адвоката мафии, вытаскивающего головорезов из тюрьмы по техническим причинам.


Каждый имеет право на защиту.


И теперь ты проливаешь, так что тебе нужен перерыв? Римо испытывал к нему отвращение.


ДА. Я проговорился, так что я ухожу отсюда и получаю где-нибудь безопасное разрешение. "И я скажу тебе правду, отец", - сказал он, насмехаясь над названием, "я устал рассказывать свою историю каждому ничтожеству, которого правительство посылает через дверь".


"Что ж, я буду последним", - сказал Римо. Он встал и снова подошел к двери, заглядывая в замочную скважину.


О'Брайен все еще сидел за своим столом, теперь читая газету, его широкая спина медленно поднималась в такт дыханию. Рядом со столом О'Брайена тихо играло радио.


"Тогда ладно", - сказал Девлин. "Как мне отсюда выбраться? Мне созвать пресс-конференцию или что?"


"Нет, в этом нет необходимости", - сказал Римо. "Мы все продумали".


Римо знал, что он должен был сделать. Его рука слегка дрожала, когда он вытащил деревянное распятие из кармана развевающейся мантии и показал его Девлину. "Смотри сюда", - сказал он, указывая левой рукой. "Эта черная таблетка у подножия ног. Когда войдет охранник, поцелуй крест и откуси таблетку зубами. Когда ты вернешься в свою камеру, откуси от него и проглоти. Это вырубит тебя. Наши люди сейчас в тюремной больнице. Когда тебя привезут, они решат, что тебе нужно особое лечение. Посади тебя в машину скорой помощи и отправь в частную больницу. Скорая помощь никогда не доберется туда. Ты тоже ".


"Звучит слишком просто", - сказал Девлин. "Я не думаю, что это сработает".


"Чувак, у меня это срабатывало сто раз", - сказал Римо. "Думаешь, я делаю это в первый раз? Ты собираешься жить тысячу лет".


Он встал. "Сейчас я позову охрану", - сказал Римо. "Мы здесь слишком долго".


Он подошел к деревянной двери и постучал по ней ребром ладони. Громкий стук эхом разнесся по маленькой комнате. Дверь открылась, и на пороге появился О'Брайен.


"Спасибо", - сказал Римо. Он повернулся к Девлину, который все еще сидел на своем месте. Он протянул ему распятие и закрыл О'Брайену вид своим телом. "Да благословит тебя Бог, сын мой", - сказал он.


Девлин не двигался. Откуси это, черт бы тебя побрал, подумал Римо. В противном случае мне придется убить тебя прямо здесь. И О'Брайена тоже.


Он поднес распятие ближе к лицу Девлина.


"Господь защитит тебя", - сказал он. Если ты не примешь эту таблетку, тебе понадобится Господь. Он помахал распятием перед Девлином, который посмотрел на него с сомнением на его тонком лице, а затем незаметно пожал плечами и протянул обе руки, взял распятие, поднес его ко рту и поцеловал ноги статуи.


"Вечная жизнь будет твоей", - сказал Римо и подмигнул Девлину, который не знал, что для него вечность закончится через пятнадцать минут.


"Ты можешь найти выход, отец?" Спросил О'Брайен.


"Да", - ответил Римо.


"Тогда я заберу заключенного обратно", - сказал О'Брайен. "Добрый день, отец".


"Добрый день. Добрый день, мистер Девлин". Римо повернулся к двери, взглянул на распятие и с облегчением отметил, что черная таблетка исчезла. Девлин был покойником. Хорошо.


Он не смог устоять перед вызовом. Наверху лестницы он подождал, пока охранник внизу посмотрит в отражающее зеркало, чтобы проверить лестницу. Затем, подобрав мантию, Римо вышел на узкую лестничную клетку, его тело раскачивалось из стороны в сторону, ноги бесшумно спускались по ступенькам. Охранник снова беззаботно посмотрел в зеркало на лестнице, и Римо сбился с ритма, превратившись в расплывчатую тень на стене. Охранник снова опустил взгляд на свои бумаги.


Римо кашлянул. Охранник поднял глаза, пораженный тем, что увидел там кого-то.


"О, отец? Я не видел, как ты спускался".


"Нет", - любезно согласился Римо. Ему потребовалось еще три минуты, чтобы пройти через безошибочную систему безопасности тюрьмы.


К тому времени, как он снова вышел на яркое солнце того дня, он был весь мокрый от пота, и он так спешил убраться подальше от тюрьмы, что не потрудился заметить двух мужчин на другой стороне улицы, которые подстроились под его шаг и последовали за ним неторопливой походкой.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Римо толкнул вращающуюся дверь отеля "Палаццо", затем быстро пересек мраморный вестибюль, направляясь к ряду лифтов в углу.


Коридорный прислонился к маленькой стойке, наблюдая за ним. Когда Римо стоял у лифтов, он поднялся рядом.


"Извини, отец", - быстро сказал он, "не надо попрошайничества".


Римо мягко улыбнулся. "Я пришел, сын мой, чтобы совершить последний обряд".


"О", - сказал прыщавый коридорный, разочарованный тем, что его демонстрация власти провалилась. "Кто мертв?"


"Будешь, если не уберешь с моего пути свою уродливую, надоедливую физиономию", - сказал Римо. Коридорный посмотрел на него, на этот раз внимательно, и монах больше не мягко улыбался. Лицо было жестким и угловатым; от такого выражения разбился бы хрусталь. Коридорный убрал оттуда свое лицо.


Римо поднялся на лифте на одиннадцатый этаж, благословив пожилую женщину, которая вошла на седьмой этаж и вышла на восьмой. Затем он оказался в коридоре на одиннадцатом этаже, направляясь к одному из дорогих люксов по левую сторону коридора.


Он остановился перед дверью, услышал обычную смесь голосов изнутри, с тихим вздохом отпер дверь и вошел.


В конце небольшого коридора находилась гостиная. Из дверного проема Римо мог видеть спину пожилого азиата, сидевшего в позе лотоса на полу, его взгляд был прикован к телевизору, изображение на котором было бледным и размытым в ярком полуденном солнце.


Мужчина не пошевелился, когда Римо вошел в комнату. Он ничего не сказал.


Римо подошел к нему сзади, пока не оказался всего в футе от него. Он наклонился, приблизившись к голове мужчины, а затем закричал во весь голос:


"Привет, Чиун".


Ни один мускул не дрогнул, ни один нерв не отреагировал. Затем - медленно - голова азиата поднялась, и в зеркале над телевизором его глаза встретились с глазами Римо. Он опустил глаза на коричневую мантию Римо, затем сказал: "Вы найдете миссию Армии спасения на соседней улице". Он снова перевел взгляд на телевизор, транслировавший дневную драму трагедии и страданий.


Римо пожал плечами и пошел в свою спальню переодеваться. Он беспокоился о Чиуне. Он знал маленького смертоносного корейца уже десять лет, с тех самых пор, как Чиун получил задание от Кюре сделать из Римо Уильямса совершенное человеческое оружие. В те годы он видел, как Чиун совершал поступки, в которые невозможно было поверить. Он видел, как он пробивал стены своей рукой, взбирался по стенам зданий, уничтожал машины смерти, уничтожал взводы людей, и все это благодаря странному использованию силы в этом хрупком восьмидесятилетнем теле.


Но теперь, как опасался Римо, это тело истощалось, а вместе с ним и дух Чиуна. Казалось, его это больше не волновало. Он проявлял меньше интереса к тренировкам с Римо. Казалось, он меньше всего хотел готовить еду, чтобы убедиться, что они с Римо не были отравлены торговцами собачатиной, которые называли себя рестораторами. Он даже прекратил свои непрекращающиеся лекции и брань в адрес Римо. Казалось, все, чего он хотел, - это сидеть перед телевизором и смотреть мыльные оперы.


Никаких сомнений, подумал Римо, снимая коричневую робу, обнажая нейлоновые трусы лавандового цвета и нижнюю рубашку. Он скользит. Ну, почему бы и нет? Ему восемьдесят лет. Не должен ли он поскользнуться?


Все это было очень логично, но какое отношение это имело к силе природы? Это все равно что сказать, что дождь прекратился.


Но, тем не менее, он соскальзывал. И все же большую часть этих восьмидесяти лет Чиун очень хорошо занимался своим ремеслом. Лучше, чем кто-либо другой до него. Возможно, лучше, чем кто-либо когда-либо смог бы сделать снова. Если бы существовал зал славы убийц, центральное место в нем принадлежало Чиуну. Они могли бы загнать всех остальных, включая Римо Уильямса, во внешний переулок.


Римо скатал монашескую рясу в коричневый шар, туго обмотал его той же белой веревкой и бросил в корзину для мусора. Из шкафа во всю стену он достал пару слаксов горчичного цвета и надел их. Затем светло-голубую спортивную рубашку. Он сбросил сандалии и сунул ноги в парусиновые туфли-лодочки без застежек.


Он намазал лицо и шею кремом для снятия кожного налета, затем вернулся в гостиную.


Звонил телефон. Чиун старательно игнорировал его.


Это был бы Смит, единственный - слава Богу, единственный доктор Гарольд В. Смит, глава CURE.


Римо поднял телефонную трубку.


"Палаццо-монастырь", - сказал он.


Лимонный голос заскулил на него. "Не будь умником, Римо". Затем: "И почему ты остановился в Палаццо?"


"В гостинице не было места", - сказал Римо. "Кроме того, ты за это платишь. Поэтому это доставляет мне удовольствие".


"О, ты сегодня очень забавный", - сказал Смит, и Римо представил, как он вертит в руках свой тридцатидевятицентовый пластиковый нож для вскрытия писем и увеличительное стекло за своим столом в санатории Фолкрофт, штаб-квартире CURE.


"Ну, я не чувствую себя смешным", - прорычал Римо. "Предполагается, что я в отпуске, а не выполняю поручения какого-то..."


Смит прервал его. "Прежде чем ты начнешь оскорблять, пожалуйста, включи шифратор".


"Да, конечно", - сказал Римо. Он положил трубку и выдвинул ящик маленького приставного столика. В нем лежали два пластиковых, покрытых пеной цилиндра, напоминавших наушники космической эры. Римо взял один из них, посмотрел на обратную сторону для идентификации, затем вставил его в наушник телефона. Другой он защелкнул на мундштуке.


"О'кей, они включились", - сказал он. "Теперь я могу крикнуть?"


"Пока нет", - сказал Смит. "Сначала установите циферблаты на задней панели на номер четырнадцать. Не забудьте установить каждый из них на четырнадцать. А затем включите устройства. Это тоже важно".


"К твоим услугам", - пробормотал Римо, отодвигая телефон подальше от себя и устанавливая циферблаты на задней панели блоков скремблера. Это было последнее изобретение КЮРЕ. Портативная телефонная скремблерная система, которая не поддавалась перехвату, записывающим устройствам и любопытным операторам коммутатора.


Затем Римо щелкнул переключателями "вкл." и снова поднес телефон к уху.


"Хорошо", - сказал он. "Я готов".


Все, что он слышал, было невнятным, как будто человек полоскал горло.


"Я все настроил", - крикнул Римо. "Что, черт возьми, теперь не так?"


"Хрюкать. Хрюкать. Хрюкать. Хрюкать".


Римо расценил это как улучшение по сравнению с тем, что обычно говорил Смит.


"Грргл. Фрппп".


"Да", - сказал Римо. "В твоей шляпе".


"Гржггл. Дрббл".


"Да. И поставь в нее ногу. По щиколотку".


"Брысь. Съежься".


"И твоя тетя Милли тоже". Сладко сказал Римо.


Затем раздался голос Смита. "Римо. Ты здесь?" Его голос был чистым, но слегка ломким.


"Ну, конечно, я здесь. Где еще я мог быть?"


"Извините. У меня возникли проблемы с устройством".


"Увольте изобретателя. А еще лучше, убейте его. В любом случае, это ваш ответ на все вопросы. Теперь, как я уже говорил, о моем отпуске ".


"Забудь о своем отпуске", - сказал Смит. "Расскажи мне о Девлине. Что он хотел сказать?"


"Это насчет моего отпуска", - сказал Римо. "Вы вызвали меня, чтобы поговорить с ним, когда для нас это не проблема. Это принадлежит ЦРУ. Так какого черта ты не передашь это ЦРУ? Снова строишь империю?"


"Нет", - раздраженно ответил Смит, удивляясь, почему он чувствует необходимость что-либо объяснять Римо, который, в конце концов, был всего лишь наемным работником. "Факт в том, что ЦРУ допрашивало Девлина три раза. Три разных агента. Все трое были убиты. На самом деле, я собирался сказать вам, чтобы вы были осторожны ".


"Спасибо, что рассказали мне", - сказал Римо.


"Я подумал, что это не будет иметь значения", - сказал Смит. "Итак, что сказал Девлин?"


Римо пересказал историю, план убийства президента Скамбии, чтобы превратить маленькую нацию в убежище для мировых преступников, причастность вице-президента Alibaba или чего-то в этом роде…


"Азифар", - прервал его Смит.


"Да, Азифар. В любом случае, он в этом участвует, но он не лидер. Девлин не знал лидера ".


"Когда это должно произойти по расписанию?"


"Через неделю", - сказал Римо. Глубоко в животе он почувствовал тот первый легкий толчок, который безошибочно говорил ему о надвигающихся катастрофах, таких как необходимость отложить отпуск.


"Ммммм", - задумчиво произнес Смит. Затем он замолчал. Затем снова "ммммм".


"Не трудись объяснять мне, что означает "мммм". Я знаю, - сказал Римо.


"Это серьезно, Римо, очень серьезно".


"Да? Почему?"


"Вы когда-нибудь слышали о бароне Исааке Немероффе?"


"Конечно. Я покупаю у него все свои рубашки".


Смит проигнорировал его. "Немерофф, вероятно, самый опасный преступник в современном мире. На этой неделе у него на вилле в Алжире гость".


"Могу ли я угадать с трех раз?"


"Вам они не нужны", - сказал Смит. "Это вице-президент Азифар из Скамбии".


"И что?" Спросил Римо.


"Итак, это означает, что в этом замешан Немерофф. Вероятно, человек, который это начал. И это очень опасно".


"Хорошо. Предположим, что все, что вы говорите, правда", - поучал Римо. "Это все еще работа для ЦРУ".


"Спасибо вам за лекцию о политике", - фыркнул Смит. "Теперь позвольте мне сказать вам кое-что. Вы, кажется, забыли о нашей основной миссии, которая заключается в борьбе с преступностью. Эти усилия будут серьезно подорваны, если Немероффу и Азифару позволят превратить эту Скамбию в убежище для преступников ".


Римо сделал паузу. "Значит, я избран?"


"Ты избран".


"А как насчет моего отпуска?"


"Твой отпуск?" Громко спросил Смит. "Хорошо, если ты настаиваешь на разговоре об этом, давай обсудим отпуск. Как ты думаешь, на сколько недель в году ты имеешь право?"


"С моим долголетием, по крайней мере, четыре", - сказал Римо.


"Хорошо. Где ты провел три недели в прошлом месяце?"


"В Сан-Хуане, но я тренировался", - сказал Римо. "Я должен поддерживать форму".


"Хорошо", - сказал Смит. "Но те четыре недели, которые ты провел в Буэнос-Айресе, на этом чертовом шахматном турнире? Я полагаю, это тоже была тренировка".


"Конечно, так оно и было", - возмущенно сказал Римо. "Я должен сохранять свой ум острым, как бритва".


"Как вы думаете, было ли сообразительно участвовать в турнире под именем Пола Морфи?" Холодно сказал Смит.


"Это был единственный способ, которым я мог получить партию с Фишером".


"О, да, та игра. Я полагаю, вы заметили, как он поставил пешку и сделал ход", - сказал Смит.


"Да, и я бы тоже победил его, если бы не проявил беспечность и не позволил ему захватить моего ферзя на шестом ходу", - сказал Римо, раздраженный тем, что ему даже пришлось вспомнить дело в Буэнос-Айресе, которое не было одним из его самых ярких моментов. "Послушай", - поспешно сказал он. "Ты сейчас слишком расстроена, чтобы говорить о таких вещах, как отпуск. Предположим, я выполню эту работу, а потом мы поговорим об отпусках? Что ты скажешь?"


Смит сказал: "Я передам вам досье. Все, что мы знаем. Возможно, из этого что-нибудь выйдет. Но насчет всего этого отпуска ..."


Римо перевел диск на наушнике с четырнадцати на двенадцать, и сразу же голос Смита снова стал неистовым.


"Грбл, брик, ликуй".


- Извините, доктор Смит, у нас снова возникли проблемы с этим де... - Римо переключил диск на мундштуке в другое положение. Он мог представить себе Смита в Фолкрофте, яростно крутящего циферблаты, пытаясь вернуть голос Римо.


Римо сказал в трубку: "Брейгель, Роммель, Штайн и Хиндербек. Машины для приготовления сосисок. Мясное ассорти по одному доллару за фунт, длиной до щиколотки. Не делай никаких резких движений, Датч Шульц ". Он повесил трубку. Пусть Смит немного поразмыслит над этим.


Вынимая из телефона блоки скремблера, он старался не чувствовать своего раздражения. Ему не нужен был файл от Смита. Ему не нужны были никакие аккуратные компьютерные распечатки. Все, что ему было нужно, это описание и местоположение целей. Немеров. Азифар. Они были мертвы. На этом все. Девочки-скауты могли это сделать. Глупо позволять испортить отпуск.


Римо убрал блоки скремблера обратно в ящик, скинул теннисные туфли и посмотрел Чиуну в затылок. Он хотел рассказать Чиуну о своих чувствах сегодня в федеральной тюрьме. Как он был напуган и нервничал, почти потерял контроль.


Он хотел сказать ему. Это было важно. Он надеялся, что скоро выйдет рекламный ролик.


Он лежал там, ожидая одного. Но что, если я скажу Чиуну? Он прочтет мне лекцию? Даст мне упражнения? Скажи мне, что белые мужчины никогда не могут контролировать свои чувства?


Может быть, год назад он бы так и сделал. Но сейчас? Возможно, ему просто было бы неинтересно. Он бы просто хмыкнул и продолжал смотреть в телевизор.


Римо не хотел, чтобы это произошло. Он решил не говорить Чиуну.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


"Давай, ты хочешь пойти в зоопарк?"


Старик выключил телевизор и начал подключать свой телевизионный магнитофон, чтобы воспроизвести передачи, которые он пропустил из-за параллельного расписания.


Даже его белая мантия, казалось, приподнялась от негодования, когда он посмотрел на Римо, затем тихо ответил:


"Это все зоопарк. Все место, повсюду вокруг места. Нет, спасибо. Но ты иди. Возможно, ты сможешь научить лося-самца мычать".


Римо пожал плечами и скрыл вздох. В этом не было никаких сомнений. Он больше не был прежним Чиуном. Мастер Синанджу старел, но почему-то казалось непристойным, что это отточенное оружие, единственный человек, которого Римо когда-либо любил, должен стареть. Как будто он был простым смертным. Как будто он не был Мастером синанджу.


Римо встал, чтобы уйти, но задержался у двери. "Чиун, могу я принести тебе что-нибудь обратно? Газету? Книгу?"


"Если где-нибудь есть специальное предложение по артериям, купите мне пять футов. В противном случае ничего". Затем он вернулся в свою позу лотоса, снова уставившись на съемочную площадку, и Римо не мог припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя таким грустным.


Если бы двое мужчин в вестибюле носили неоновые сэндвич-панели, они не могли бы быть более заметными. Они сидели на краешках двух стоящих друг напротив друга стульев, их головы были наклонены вперед, разговаривая друг с другом. Каждый раз, когда открывалась дверь лифта, они смотрели вверх, а затем, не найдя ничего интересного, снова сводили головы вместе. Когда Римо вышел из лифта, их взгляды встретились, и они незаметно кивнули друг другу.


Римо заметил их, как только открылась дверь лифта. Его первый инстинкт определил, что это копы, но он не мог понять, почему копы должны были пялиться на него. Может быть, они были обычными головорезами. Эти две группы обычно были неразличимы, как правило, происходя из одного социального класса.


Не подавая виду, что наблюдает за ними, он видел, как они смотрят на него, он видел, как они кивают друг другу, он видел, как они встают со своих стульев и обходят его, чтобы перехватить у двери. Они не собирались хватать его снаружи. Если они хотели поговорить с ним, они могли воспользоваться вестибюлем.


Итак, Римо подошел к табачному киоску и купил пачку "Тру Блюз". Может быть, он выпьет еще одну позже. Он не курил сигарет уже год. Он взял номер "послеобеденной почты", который читался как Тель-авивское издание "Нэшнл Инкуайрер", и дал пожилой даме за прилавком доллар, сказав ей оставить сдачу себе.


Он сложил газету вдоль, встал у стены рядом с пальмой в горшке и начал читать главную спортивную заметку на последней странице. Он переждет их.


Ему не пришлось долго ждать. Двое мужчин бочком подобрались к нему, и Римо решил, что они не полицейские; они двигались слишком хорошо.


Оба были высокими. Один был похож на итальянца и худощав. Другой был дородным, его кожа имела тенденцию к желтизне, а над глазами виднелись следы эпикантической складки. Римо подумал, что, возможно, гаваец, или как-то полинезиец. У обоих мужчин были одинаковые глаза, лишенные чувства юмора, каким-то образом всегда связанные с профессией преступника - либо раскрывать его, либо совершать.


Римо хорошо знал эти глаза. Он видел их каждое утро, когда брился.


Он почувствовал, как что-то прижалось к его боку, чуть выше правого бедра, что-то твердое.


"Я знаю, - сказал он, - не делай глупостей, у меня в ребрах торчит пистолет".


Гаваец, или кто там еще, который держал пистолет, улыбнулся. "Умный парень, не так ли? Это хорошо. Тогда нам не придется повторять тебе что-либо дважды".


Другой мужчина занял позицию перед Римо, закрывая его от взглядов остальной части вестибюля.


"Чего ты хочешь?" Спросил Римо.


"Мы хотим знать, на кого вы работаете". На этот раз заговорил человек, похожий на итальянца. Его голос был таким же ломким, как и черты лица.


"Компания по производству роликовых коньков и досок для серфинга Zingo", - сказал Римо.


Пистолет сильно ткнулся ему в ребра. Крепыш сказал: "Я думал, ты будешь умным. А вместо этого ты ведешь себя глупо".


"Вы, должно быть, взяли не того парня", - сказал Римо. "Говорю вам, я работаю на компанию по производству роликовых коньков и досок для серфинга Zingo".


"И твоя работа состоит в том, чтобы одеваться как священник и посещать тюрьмы?" спросил крепыш. Он собирался продолжить, когда взгляд другого заставил его замолчать.


Итак, они знали. Ну и что? Если бы они были полицейскими, они бы задержали его. Поскольку они ими не были, маловероятно, что кого-то сильно заботило то, что с ними случилось.


"Ладно, - сказал Римо, - ты меня поймал. Я частный детектив".


"Как тебя зовут?" - спросил человек с пистолетом.


"Роджер Уиллис".


"Забавное имя для детектива".


"Это забавное имя для любого", - сказал итальянец.


"Ты пришел сюда, чтобы посмеяться над моим именем?" Сказал Римо, стараясь, чтобы его голос звучал возмущенно.


"Нет", - сказал итальянец. "На кого вы работаете?"


"Он европеец", - сказал Римо. "Что-то вроде русского".


"Его имя?"


"Немерофф", - сказал Римо. "Барон Исаак Немерофф". Он внимательно следил за их глазами в поисках каких-либо признаков реакции. Их не было. Значит, они были просто головорезами низшего звена, которые ничего не знали, которые ничего не могли ему сказать. Внезапно его возмутила их пустая трата времени, которое он мог бы лучше провести в зоопарке.


"Зачем он тебя нанял?" - спросил итальянец.


"Я не знаю. Возможно, позволил своим пальцам пройтись по желтым страницам. Реклама окупается. Он прислал мне письмо. И чек".


"У тебя все еще есть письмо?"


"Конечно. Это у меня в комнате. Послушай, приятель, я не хочу никаких неприятностей. Это была всего лишь обычная разговорчивая работа. Если это нечто большее, просто дай мне знать, и я избавлюсь от этого к чертовой матери. Мне не нужны никакие головные боли ".


"Будь хорошим мальчиком, Роджер, и у тебя ничего не будет", - сказал гаваец. "Давай". Он ткнул Римо пистолетом, прежде чем положить его обратно в карман. "Мы поднимаемся в твою комнату, чтобы забрать письмо".


Римо внимательно посмотрел на него и заметил две вещи. Во-первых, они планировали убить его. В этом нет сомнений. Во-вторых, у крепыша были карие глаза. И это было интересно.


Римо был рад, что они захотели пойти в его номер. Он хотел вывести их из вестибюля, где могло быть тесно и беспорядочно, что вызвало бы недовольство администрации отеля. Возможно, Смит даже услышит об этом.


Он повернулся, направился к лифту и спокойно нажал кнопку "Вверх".


Когда двери открылись, он вошел первым. Двое мужчин заняли посты по обе стороны от него; восточный тип слева от него, немного позади него. Римо знал, что пистолет из его кармана направлен на левую почку Римо. Его действительно заинтересовали эти карие глаза.


Насколько он знал, карие глаза были только у одного типа азиатов: корейцев.


На одиннадцатом этаже он осторожно повел их по коридору к своей комнате. Он достал ключ из кармана, затем остановился.


"Послушай, я не хочу никаких неприятностей. Я не хочу, чтобы ты думал, что я тороплюсь. Мой напарник внутри".


"Он вооружен?" спросил итальянец.


"Вооружен?" Римо рассмеялся, наблюдая за лицом здоровяка. "Ему восемьдесят лет, кореец. Он был другом моего дедушки".


При слове "Кореец" глаза желтокожего сузились. Значит, он был корейцем. Эй, Чиун, угадай, кто придет на ужин?


Итальянец кивнул в сторону двери. Кореец взял ключ, тихо открыл дверь, затем толкнул ее обратно. Она распахнулась, и ручка с глухим стуком ударилась о дверь. Чиун все еще сидел в своей белой мантии на полу и смотрел телевизор. Он не обернулся. Он не издал ни звука; он не отреагировал на вторжение.


"Это он?"


"Да", - сказал Римо. "Он безвреден".


"Я ненавижу корейцев", - сказал желтокожий мужчина, его губы скривились в непроизвольной гримасе.


Он вошел в номер первым после Римо. Римо был удивлен тем, насколько неряшливы они были. Ни один из них не проверил спальни, ванные комнаты или шкафы. Если бы Римо захотел, он мог бы спрятать в номере целый армейский взвод, но эти двое некомпетентных людей не узнали бы.


Тот, с карими глазами, стоял посреди гостиной на полу, Римо за ним, итальянец за ним.


"Эй, старина", - позвал кореец.


Чиун не пошевелился, но Римо увидел, как его глаза в зеркале поднялись, осмотрели сцену позади него, затем опустились на экран телевизора. Бедный Чиун. Усталый старик.


"Эй. Я с тобой разговариваю", - взревел здоровяк. Чиун старательно игнорировал его, и здоровяк обошел его кругом и вытащил кассету с пленкой из телевизора.


Чиун поднялся одним плавным движением, которое всегда впечатляло Римо. Каждый раз, когда он пытался скопировать его, в итоге оказывался лицом в другую сторону. Чиун делал это автоматически. Некоторые вещи никогда не портятся с возрастом.


Чиун посмотрел на здоровяка. Римо понял, что увидел карие глаза и узнал соотечественника.


"Пожалуйста, верните мою телевизионную программу", - сказал Чиун, протягивая руку.


Здоровяк захихикал. Его лицо исказилось маской ненависти, и он заговорил с Чиуном на непонятном Римо корейском.


Чиун позволил ему высказаться, позволил ему измотать себя, а затем тихо сказал по-английски: "А ты, ты, кусок собачьего мяса, недостоин крови, которая течет в твоих жилах. А теперь верните мою телевизионную программу. Я, Мастер синанджу, приказываю это сделать ".


Лицо здоровяка побледнело. Он медленно произнес: "Нет никакого мастера синанджу".


"Дурак", - взревел голос Чиуна. "Обезьяна-полукровка. Не искушай меня подпитывать свой гнев".


Он снова протянул руку за кассетой с лентой.


Кореец посмотрел на руку Чиуна, затем на ленту, а затем с рычанием схватил пластиковый картридж обеими руками и разломил его пополам, как будто это была палочка от мороженого, и уронил две части на пол.


Он упал на пол раньше, чем это сделали осколки.


С ревом ярости Чиун оказался в воздухе, его нога глубоко вонзилась корейцу в горло, и здоровяк рухнул бесформенной кучей, его руки медленно расслабились в предсмертном состоянии.


Чиун отскочил в воздухе, изогнув свое тело, так что теперь он приземлился на обе ноги лицом к Римо и итальянцу, его кулаки, согнутые в кулаки, превратились в булавы на бедрах, вес тела был сбалансирован на подушечках обеих ног - наглядное изображение совершенного оружия.


Римо услышал, как итальянец ахнул, затем он почувствовал шорох одежды, когда капюшон потянулся за пистолетом.


"Не напрягайся, папочка", - сказал Римо. "Это мое".


Пистолет быстро выхватился, но локоть Римо двинулся еще быстрее, ударив мужчину сзади в грудину. Кость раскололась под действием силы, и итальянец должен был издать "бум" от удара, но он этого не сделал, потому что умирал. Он отшатнулся назад, по-видимому, пьяный, пистолет неуместно размахивал по комнате, а затем его глаза широко открылись в ужасе. Его ноги перестали двигаться, рука, державшая пистолет, медленно разжалась, уронив его на пол, а затем он тяжело упал, ударившись головой об открытую дверцу шкафа, но к тому времени было слишком поздно, чтобы он это почувствовал.


Римо поклонился Чиуну. Чайна поклонился в ответ.


Римо кивнул головой в сторону мертвого корейца на полу. "Я думаю, на него не произвели впечатления ваши рекомендации".


"Он был дураком", - сказал Чиун. "Пытался через ненависть наказать грех своей матери с белым мужчиной. Когда ее единственным грехом был ее отвратительный вкус. Ах, какие дураки".


Затем он посмотрел на Римо, и его глаза печально опустились в пародии на беспомощность. "Я действительно плохо себя чувствую сегодня", - сказал он. "Я очень стар и очень слаб".


"Ты очень хитрый и очень ленивый, как и подобает истинному азиату", - сказал Римо. "Каждый из нас избавляется от одного".


"Но посмотри на его размеры", - запротестовал Чиун, указывая на упавшего корейца. "Как я мог?"


"Необходимость - мать изобретений. Позвоните в MotherTruckers. Они перевозят все, что угодно".


"Наглость", - сказал Чиун. "Что годы моего обучения воспитали не вдумчивого, доброго человека, а избалованного белого человека, потакающего своим желаниям". Это было величайшим оскорблением Чиуна.


Римо улыбнулся. Чиун улыбнулся. Они стояли, улыбаясь друг другу, как две фарфоровые фигурки в натуральную величину.


Затем Римо кое-что вспомнил.


"Жди здесь", - сказал он.


"У меня назначена встреча с косметологом?" Спросил Чиун.


"Пожалуйста. Просто подожди здесь".


"Я уйду, только если придет Время Отца предъявить права на мою хрупкую оболочку".


Выйдя в холл, Римо увидел то, что искал. Возле грузового лифта стояла пустая корзина для белья. Он огляделся, убедился, что в коридоре никого нет, и потащил пустую корзину обратно в свою комнату.


Он закрыл за собой дверь. Чиун улыбнулся, увидев тележку на колесиках.


"Очень хорошо. Теперь ты можешь справиться с ними обоими".


"Чиун, ты пользуешься моим добродушием. Я устал убирать за тобой".


"Это ерунда". Затем Чиун наклонился, поднимая осколки кассеты с лентой и печально глядя на них. Затем он презрительно плюнул в корейца.


"Так много ненависти", - сказал он.


"Мы вносим свою лепту", - сказал Римо.


"Я", - сказал Чиун, в его голосе звучала глубокая боль. "Кого я ненавижу?"


"Все, кроме корейцев", - сказал Римо. Взглянув на дородного мужчину, он добавил: "И некоторые из них тоже".


"Это неправда. Я терпимо отношусь к большинству людей. Но ненависть? Никогда".


"А я, папочка? Ты меня тоже терпишь?"


"Не ты, мой сын. Тебя я люблю. Потому что ты действительно кореец в душе. Такой крепкий, храбрый, благородный, вдумчивый кореец, который убрал бы беспорядок из-за этих двух бабуинов".


Римо навел порядок.


Он положил два тела в тележку для стирки, а затем снял простыни с дивана-кровати. Он бросил их поверх тел и выкатил тележку в холл.


В конце коридора был желоб для белья. Когда он наклонил тележку, простыни и тела посыпались в желоб и скатились с горки. Он подождал, пока не услышал глухой стук далеко внизу. Если прачечная "Палаццо" работает так же эффективно, как обслуживание номеров, тела обнаружат только через неделю. Он задвинул тележку в чулан для метел и, насвистывая, вернулся в свою комнату. Он чувствовал себя хорошо. События последних нескольких минут, казалось, взбодрили Чиуна. И это стоило затраченных усилий.


Чиун ждал его, вернувшись в комнату. Он жестом пригласил Римо сесть на диван, а сам сел на пол перед Римо, глядя на него снизу вверх.


"Ты беспокоилась обо мне?" сказал он.


"Да, видел, папочка", - сказал Римо. Лгать не было смысла. Чиун всегда бы знал. "Мне показалось, что ты… начал терять интерес к жизни".


"И ты волновался?"


"Я волновался. Да".


"Я приношу извинения за то, что причинил тебе это беспокойство", - сказал Чиун. "Римо. Я был мастером синанджу в течение пятидесяти лет".


"Ничего не могло быть прекраснее".


"Это правда", - сказал Чиун, кивая и соединяя кончики пальцев. "И все же прошло много лет".


"Прошло много лет", - согласился Римо.


"За эти последние несколько недель я подумал, что, возможно, Мастеру Синанджу пора сложить свой меч. Позволить более молодому, лучшему человеку занять его место".


Римо начал что-то говорить, но Чиун заставил его замолчать, ткнув пальцем.


"Я думал о том, кто бы заменил меня. Кто бы трудился, чтобы поддержать мою деревню? Чтобы бедняки Синанджу были накормлены, одеты и получили жилье? Я не мог представить ни одного корейца, который мог бы это сделать, который бы это сделал. Я мог думать только о тебе ".


"Вы оказываете мне огромную честь, - сказал Римо, - просто произнося эти слова".


"Молчать", - приказал Чиун. "В конце концов, ты почти кореец. Если бы ты мог научиться контролировать свой аппетит и рот, ты был бы прекрасным мастером".


"Моя гордость не знает границ", - сказал Римо.


"Итак, я думал об этом много недель. И я сказал себе: Чиун, ты становишься слишком старым. Прошло слишком много лет и слишком много сражений. Римо уже равен тебе. Тишина! Я уже сказал, что Римо тебе ровня. И я почувствовал, что мои силы убывают, когда я думал об этих вещах, и я сказал, что Чиун больше никому не нужен, никому не нужно, чтобы он был мастером синанджу, он стар, и его скудные таланты исчезли, и все, что он может сделать, Римо может сделать лучше. Я говорил себе все эти вещи. Теперь его голос был звучным и глубоким, как будто он произносил проповедь, на освоение которой потратил годы. К чему он клонит? Римо задумался.


"Да, - сказал Чиун, - я думал обо всем этом". Римо заметил, как заблестели его глаза. Он наслаждался всей этой речью. Старый мошенник.


"И теперь я принял свое решение".


"Я уверен, что это мудро и справедливо", - осторожно сказал Римо, не доверяя старому лису.


"Решение было навязано мне, когда ты отправил того бабуина локтем в нокаут".


"Да?" Медленно произнес Римо.


"Ты понимаешь, что твой кулак был в полных восьми дюймах от твоей груди, когда ты наносил удар?"


"Я не знал этого, маленький отец".


"Нет, конечно, ты этого не сделал. И в этот момент ко мне пришла мудрость".


"Да?"


"Ко мне пришла мудрость, - сказал Чиун, - и она гласила: "как ты можешь передать благополучие синанджу человеку, который даже не знает, что нужно прижимать кулак к груди при выполнении ответного удара локтем?" Я прошу твоего ответа на этот вопрос, Римо."


"По совести говоря, ты не мог доверить синанджу такому ничтожеству, как я".


"Это правда", - сказал Чиун. "Наблюдая за твоим неумелым выступлением, я внезапно понял, что Чиун, в конце концов, не такой уж старый и никчемный. Что пройдет много лет, прежде чем вы будете готовы заменить его ".


"Ты говоришь только правду", - сказал Римо.


"Итак, мы должны возобновить наши тренировки, чтобы подготовить вас к этому дню. Когда он наступит. Через пять или шесть лет".


Чиун резко вскочил на ноги. "Мы должны попрактиковаться в обратном выпаде локтем. Ты выполняешь его как ребенок. Ты позоришь мое обучение и мое имя. Отсутствие у тебя таланта - оскорбление для моих предков. Твоя неуклюжесть - оскорбление для меня ".


Чиун доводил себя до белого каления. Римо, который час назад отчаивался в воле Чиуна к жизни, теперь понял, каким невыносимым и властолюбивым тот мог бы быть. Час назад он был бы вне себя от радости, если бы Чиун согласился сопровождать его на следующем задании; теперь он постарался бы не приглашать его.


Римо встал. - Ты прав, Чиун, в том, что мне нужна подготовка. Но это должно подождать. У меня есть задание.


"Тебе понадобится моя помощь. От того, кто не может даже прижать кулак к груди, нельзя ожидать достойного выступления".


"Нет, Чиун", - сказал Римо. "Это очень простое задание. Я закончу с ним и вернусь прежде, чем ты успеешь собрать вещи. Затем мы отправимся в отпуск".


"А потом мы попрактикуемся в обратном ударе локтем", - поправил Чиун.


- И это тоже, - сказал Римо.


Чиун ничего не сказал. Но он выглядел довольным.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Барон Айзек Немерофф арендовал весь этаж пентхауса в отеле Stonewall в Алжире.


Он сделал это необычным для человека, который владел корпорацией, которая владела корпорацией, которой принадлежал отель. Он послал телеграмму руководству отеля с просьбой арендовать этаж на шесть месяцев.


Он разослал телеграммы декораторам и строителям, сообщив им, что хочет, чтобы на этаже пентхауса были проведены специальные ремонтные работы.


Он отправил телеграмму в телефонную компанию с просьбой, чтобы представитель компании обсудил с одним из его помощников необходимые телефонные услуги, включая специальные линии конференц-связи и устройства скремблера.


Телеграммой он нанял экспертов по звуку из Рима, чтобы убедиться, что центральная часть пентхауса, переоборудованная под конференц-зал, абсолютно не прослушивается.


На все это у него ушло три недели, и в конце третьей недели в англоязычной алжирской газете появилась небольшая заметка:


Что ждет сказочно богатого барона Айзека Немероффа? Он занял весь этаж пентхауса отеля Stonewall, реконструировал его и установил устройства безопасности, которые сделали бы честь американской секретной службе. Должно быть, барону предстоит нечто грандиозное. Хммм?


Барон Немерофф увидел выпуск новостей во время своего ежедневного завтрака, который неизменно состоял из апельсинового сока, виноградного сока, четырех яиц, одного шоколадного эклера и кофе с молоком и четырьмя ложками сахара.


Он сидел в одном из внутренних двориков своего гигантского поместья, высоко на холме, откуда открывался вид на внутренний город Алжир, и кивал головой в знак одобрения рассказа. Он сложил газету и аккуратно положил ее на стол рядом со своими пустыми стаканами из-под сока. Он вытер рот и проглотил последние несколько хлопьев éклера, которые он зачерпнул с тарелки для торта кончиками пальцев.


Только тогда он рассмеялся.


Смех барона не был приятным событием. Он звучал как рев и выглядел так, как будто это должен был быть рев, потому что исходил с лица, похожего на мула. Голова Немероффа была длинной и прямоугольной, с выступающей челюстью и покатым лбом. Густая копна рыжих волос спускалась с макушки его черепа назад. Его глаза были большими и казались вертикальными овалами. Длинный, широкий треугольник его носа был грубо приклеен к лицу, кожа которого была бледной, веснушчатой и свидетельствовала о мучительных солнечных ожогах.


Немерофф был ростом шесть футов восемь дюймов, весил 156 фунтов, и ему требовалось шесть приемов пищи в день, чтобы поддерживать свой вес на таком высоком уровне. Метаболический дисбаланс сжигал энергию так быстро, как он мог ее усвоить. Его тело постоянно двигалось; нога дрожала, перекинутая через другую ногу, руки барабанили по столу, он махал руками, как будто отгоняя воображаемых насекомых. Его сон был беспокойным, беспокойным и дерганым, и мог стоить ему пяти фунтов его веса.


Пропущенный один или два приема пищи мог сбросить его вес на десять фунтов. Он умер бы от голода в течение семидесяти двух часов.


Поэтому он наелся, как гусь в клетке, которого готовят к печеночному паштету.


И теперь он рассмеялся; это был злой, лихорадочный смех, который сотряс его тело и, казалось, заметно израсходовал часть его запасов энергии.


Он посмотрел со своего балкона на раскинувшийся перед ним центр Алжира, увенчанный самым высоким зданием, отелем "Стоунуолл", и снова рассмеялся.


Все прошло именно так, как он планировал. Эксперты по разведке стран по всему миру тратили свое время на то, чтобы взламывать, прослушивать, отключать друг от друга "жучки" друг друга, спотыкаясь друг о друга, пытаясь выяснить, что происходит на 35-м этаже отеля "Стоунуолл".


Он еще немного поревел. Они должны были спросить; он мог бы рассказать им. Там абсолютно ничего не происходило.


Все это было прикрытием, уловкой, чтобы держать злоумышленников подальше от его поместья, где в течение следующих нескольких дней должны были вестись настоящие дела барона.


Он ничего не оставлял на волю случая.


И теперь, когда момент веселья миновал, он посмотрел на своего гостя за завтраком, потную тушу из желе, которая вскоре станет президентом Скамбии.


Вице-президент Азифар пристально наблюдал за бароном, желая выяснить причину его хорошего настроения, но боялся, что это будет неприлично.


"Все идет хорошо, мой вице-президент", - сказал Немерофф. Его голос был пронзительным и писклявым. "Прости мой смех, но я думал о том, как глупы люди, которые захотят остановить нас, и как ловко мы их перехитрим, ты и я".


"А ваши гости?" - спросил Азифар, отодвигая от себя остатки крекера "Рай-Крисп", который вместе с черным кофе был его завтраком.


"Они начнут прибывать на следующий день. Пойдем, позволь мне показать тебе наши приготовления".


Он быстро встал и не заметил разочарования на лице Азифара. Вице-президент последовал за ним к краю балкона и повернул лицо в направлении протянутой руки барона.


"Вы должны заметить, что к этой вилле ведет только одна дорога", - сказал он. "И, конечно, по всей ее длине расставлена вооруженная охрана. Каждый посетитель должен быть одобрен мной. У машины нет другого способа приблизиться ".


Одна рука быстро опустилась, а другая поднялась, проносясь взад и вперед по покрытому растительностью холму, который уходил от них под уклон.


"По всем этим склонам расставлены люди", - сказал Немерофф. "Вооруженные люди, которые будут знать, как справиться с любыми потенциальными злоумышленниками. И собаки, чей аппетит к нежелательной компании не оставляет желать лучшего. Он негромко проревел один раз. "И есть электронные устройства, электрические глаза, инфракрасные телевизионные камеры, скрытые микрофоны, которые могут немедленно обнаружить присутствие любого злоумышленника".


Он отвернулся от балкона. Он поднял обе руки к небу, над головой. "И, конечно, наш вертолетный флот постоянно патрулирует небо над замком". Азифар посмотрел вверх. Один самолет лениво кружил над грудой камней, которая была замком Немероффа, его силуэт был темно-красным - почти черным - на фоне размытого голубого неба.


Немерофф отвернулся от поручней и положил руку на плечо и обнял массивную спину Азифара.


"Так что это надежно, мой вице-президент. Нас никто не побеспокоит".


Он мягко повел Азифара к стеклянным дверям, которые вели в замок. "Пойдем, я покажу тебе наши помещения для совещаний, и ты должен рассказать мне о своем бегстве из Швейцарии. Как себя вели стюардессы?"


Он ревел и внимательно слушал, как Азифар описывал женщин в самолете. В мельчайших подробностях.


Немерофф был одет в белое от шеи до пят, и на фоне темного костюма Азифара белизна казалась более ослепительной, чем тонкое полотно, которым он был на самом деле. Вице-президент прибыл из Швейцарии инкогнито и поэтому убрал свою униформу подальше, надев только черный шелковый костюм. Теперь он насквозь промок от пота, а под мышками виднелись белые зернистые кольца там, где его пот пропитал костюм, а затем высох, оставив только остатки соли.


Двое мужчин стояли перед огромной картиной маслом, изображающей русского казака в боевом порядке на черном коне, когда Немерофф объяснил: "В замке семьдесят комнат, более чем достаточно для всех наших ... деловых партнеров". Он нажал кнопку, скрытую в деревянной раме картины, и картина бесшумно скользнула в сторону, открывая небольшой отсек лифта из нержавеющей стали.


Они вошли внутрь, и Немерофф нажал кнопку с надписью V.


Бесшумно, даже без ощущения старта, лифт двинулся вверх. Дверь быстро открылась, и они вышли в гигантское помещение, добрых сто футов в длину и сорок футов в ширину. Его стены были высечены из того же необработанного камня, из которого был построен сам замок.


Комната была такой большой, что гигантский стол для совещаний из красного дерева, установленный прямо в центре, казался карликом, но, присмотревшись, Азифар постепенно осознал, что за столом стояли стулья для сорока человек. Стулья были из мягкой красной кожи для перчаток, а перед каждым стулом на столе стояли пресс-папье, желтый блокнот, серебряный поднос с карандашами, графин и бокал на хрустальной ножке.


"Наши встречи будут проходить здесь", - сказал Немерофф. "В этом самом зале в течение следующих трех дней будут приняты решения, которые сделают вас президентом вашей страны".


Азифар улыбнулся, его белые зубы заиграли маяком в ночи на его лице.


"... и сделает вашу нацию державой среди держав земли", - сказал Немерофф, дико жестикулируя руками.


"Представь", - сказал он, медленно обходя Азифара по комнате. "Нация, которая находится под флагом преступности. Убежище для всех преследуемых в мире. Место, где никакая сила не сможет их коснуться. И ты будешь управлять этой нацией. Ты, Азифар. Ты будешь мужчиной среди мужчин. Самым могущественным человеком в мире ".


Он улыбнулся мрачной тонкогубой улыбкой, которая говорила больше правды, чем его слова, но Азифар не видел его улыбки.


Вместо этого его взгляд был прикован к огромному куполу в центре потолка комнаты, через который в конференц-зал лился солнечный свет. Купол был сделан из витражного стекла, тщательно обработанные секции которого были выполнены в символическом византийском религиозном стиле.


Немерофф проследил за его взглядом. "Она довольно пуленепробиваемая", - сказал он. "И красивая, не так ли? А там, наверху, наши вертолетные площадки".


"И ваши гости прибудут завтра?" Спросил Азифар, не в силах скрыть тревогу в голосе.


И Немерофф понял. "Наши деловые гости", - сказал он. "Сейчас здесь другие гости дома. Особенно один, с которым ты должен познакомиться. Пойдемте, я вас представлю. Вы, должно быть, устали после путешествия, и я не могу придумать более надежного способа для вас расслабиться ".


Азифар хихикнул.


Они снова вошли в лифт, и Немерофф нажал кнопку с надписью IV. Дверь закрылась, затем снова открылась, прежде чем Азифар почувствовал какое-либо движение.


Они вышли в длинный, широкий коридор, устланный шкурами животных, стены которого были зеркальными с изящным рисунком в золотых прожилках. Вдоль стен стояли мраморные скульптуры, изображающие обнаженные тела. Резьба свидетельствовала о большом мастерстве и даже гениальности мастеров, а сами каменные блоки свидетельствовали о точном вкусе Nemeroff. Мраморные блоки, из которых по его заказу были вырезаны статуи, были чисто-белым перекристаллизованным известняком, без малейшего намека на розоватость, которая выдавала следы оксида марганца. Камни были доставлены из карьера, принадлежавшего Немерову, на холмах северной Италии.


Он проигнорировал статуи, направляя Азифара по коридору направо. "Сюда", - сказал он.


Он остановился у ненумерованной двери, ничем не отличавшейся от других дверей по всему коридору. Он тихо постучал один раз, затем толкнул дверь. Она бесшумно распахнулась, и он отступил в сторону, чтобы позволить Азифару заглянуть внутрь.


Это была спальня, стены и пол которой были покрыты красным шерстяным ковром, а потолок был зеркальным, из стеклянных блоков с золотыми и черными прожилками, просвечивающими сквозь них.


Кровать была огромной с балдахином на четырех столбиках и красной бахромой по краям, но балдахина над ней не было, что позволяло беспрепятственно любоваться зеркальным потолком.


На кровати лежала женщина. Даже в состоянии покоя она выглядела высокой, а ее кожа была такой светлой, что, казалось, никогда не видела дневного солнца. На ней был длинный белый прозрачный пеньюар, который скрывал ее кожу только тогда, когда прозрачный материал складывался в складку. Пеньюар был расстегнут. Ее длинные, почти белые волосы были собраны перед плечом и небрежно прикрывали одну грудь. Другая грудь была обнаженной, полной и увенчанной нежным розовым холмиком. Она была блондинкой с головы до ног.


Она встала и медленно направилась к двери, не заботясь о том, что ее неглиже было полностью расстегнуто и волочилось за ней. Ее глаза загорелись возбуждением, а рот приоткрылся, обнажив идеально ровные линии зубов, она протянула руки к Азифару.


"Как видишь, она ждала тебя", - сказал Немерофф.


Азифар не мог говорить. Затем, чувствуя, что в горле пересохло и пересыпалось песком, он прохрипел: "Спасибо".


"Она прелестна, не так ли?" Сказал Немерофф. Теперь девушка стояла перед ними - пышная, манящая - ее руки все еще были протянуты к Азифару.


"Посмотри на эту грудь", - сказал Немерофф. "Эти ноги. Ты согласен, что она могла бы заставить мужчину забыть о заботах обременительной должности?"


Снова, с пересохшим горлом, Азифар прохрипел: "Да".


"Она твоя. Она ждет только того, чтобы служить тебе. Сделать для тебя все, что ты пожелаешь".


"Что-нибудь?"


"Все, что угодно", - холодно сказал Немерофф. "И если она тебе не понравится, найдутся другие, которые понравятся". Теперь он посмотрел на женщину, впервые встретившись с ней взглядом. Более проницательные глаза, чем у Азифар, могли бы заметить проблеск страха, промелькнувший на ее лице, почти сразу исчезнувший, и гримасу презрения и ненависти на лице Немерова.


Но Азифар ничего не заметил, только груди, приглашающие его, и бедра, и ноги, приглашающие его, и раскрытые руки, зовущие его. Его дыхание стало тяжелее, и Немерофф наконец сказал: "Я оставлю вас двоих знакомиться. Ты должен пообедать со мной, мой друг. На террасе в час".


Затем он мягко втолкнул Азифара в комнату и закрыл за ними дверь.


Немерофф быстро вернулся к лифту и нажал кнопку с надписью III.


Лифт снова открылся в коридор, идентичный тому, который Немерофф только что покинул, за исключением того, что в поле зрения была только одна дверь.


Эта дверь вела в анфиладу комнат, которые были собственными жилыми помещениями Немероффа, и сейчас он прошел через нее, через гостиную, через спальню и в большой пустой кабинет в углу здания.


Он запер за собой дверь, подошел к большому стенному шкафу и распахнул его дверцы.


В шкафу находился 36-дюймовый телевизионный экран с панелью кнопок и регуляторов на правой стороне. Немерофф повернул один диск в положение 4, а другой - в положение А, затем нажал кнопку.


Он сел в кресло из пенопласта, которое откинулось под его весом. Телевизионный экран осветился, сбоку вспыхнул голубым цветом, а затем в поле зрения появилось изображение.


Это был Азифар, лежащий обнаженным в постели рядом с женщиной, его иссиня-черная кожа подчеркивала гладкую белизну ее тела. Его рука лежала у нее на плече. Ее левая рука потянулась к телу Азифар. Ее правая рука потянулась вниз, чтобы поднять что-то с пола. Она вернулась в поле зрения, держа маленький вибратор на батарейках.


Немерофф почувствовал дрожь возбуждения. Он наклонился вперед и нажал кнопку с надписью "запись", затем мягко откинулся на спинку кресла, чтобы посмотреть свое любимое телешоу.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Римо откинулся на мягкую спинку сиденья большого реактивного лайнера. Когда международный аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди скрылся вдали, за левым поворотом, Римо сбросил мокасины, вытянул ноги, взял журнал с настенной полки рядом со своим креслом и поверх журнала посмотрел на стюардесс.


Он никогда не понимал, почему мужчины выбирают стюардесс. Они олицетворяли собой окончательный триумф пластика в мире плоти и крови. Оставался только один шаг, чтобы преодолеть дегуманизацию, которую они олицетворяли: робот. И когда один из них был изобретен и выглядел достаточно реальным, первым покупателем стали бы авиакомпании, которые приклеили бы пару 34-B, улыбку в тридцать два зуба, и раздавали их в проходах своих самолетов.


"Я XB-27, лети за мной. Я XB-27, лети за мной. Я XB-27, лети за мной".


Римо наблюдал, как одна блондинка-стюардесса отчитывала пассажира, сидевшего в проходе за три ряда перед Римо. У пассажира горела сигарета; табличка "не курить" все еще была включена.


Римо напряг слух, чтобы подслушать.


"Извините, сэр, вам придется потушить эту сигарету".


"Я не собираюсь ничего поджигать", - ответил мужчина. Он помахал сигаретой перед девушкой. Он держал его большим пальцем с одной стороны, указательным и средним - с другой, и он использовал его освещенный конец как указку, когда говорил. Жест показался Римо знакомым.


"Извините, сэр, но вы должны соблюдать правила, или мне придется вызвать пилота". Она все еще улыбалась.


"Вот что я вам скажу", - ответил мужчина. "Вы звоните пилоту. Вы звоните всем чертовым военно-воздушным силам, если хотите. Я курю эту сигарету ". Этот голос. Это всколыхнуло что-то в памяти Римо. Он попытался вспомнить, что именно.


Он наклонился вперед на своем сиденье, чтобы лучше рассмотреть профиль мужчины.


Здесь нет помощи.


Это был мужчина среднего роста, худощавый, с детским лицом и в очках в роговой оправе; Римо никогда раньше не видел этого лица. Затем мужчина слегка повернулся на своем сиденье, открыв Римо обзор чуть больше чем на четверть, и Римо заметил кое-что еще: небольшое вздутие рубцовой ткани вокруг глаз, а когда мужчина продолжал поворачиваться, Римо увидел ту же искусственно натянутую кожу вокруг носа.


Римо узнал это. Он достаточно часто видел это на своем собственном лице. Следы мастерства пластического хирурга. Кем бы он ни был, человеку с сигаретой изменили лицо.


Он все еще болтал со стюардессой. Римо вспомнил, почему его голос показался знакомым. Это был гортанный Нью-Джерси, акцент, с которым Римо вырос, пока КЮРЕ не промыла ему горло и не переучила его речь на мягкий среднеамериканский манер, не признающий никаких предшественников.


Мужчина снова ткнул кончиком сигареты в сторону стюардессы. Где Римо видел этот жест раньше?


Сцена сразу потеряла свой потенциал уродства, когда погасла лампочка "Курение запрещено".


"Вот", - сказал мужчина, его голос звучал резко и неправильно, исходя от этого нежного лица с тонкими чертами. "Видишь. Теперь все в порядке".


Стюардесса обернулась, взглянула на табличку, слабо улыбнулась и ушла. Мужчина в кресле следил глазами за каждым движением. Она исчезла в передней части салона, и мужчина расслабился, затем огляделся через оба плеча, а Римо добросовестно выглянул в окно, наблюдая за отражением мужчины в стекле.


Наконец, мужчина затушил сигарету таким толчком, что она осталась наполовину догоревшей в пепельнице на подлокотнике кресла, встал и направился в салон в задней части самолета. Римо задавался вопросом, разумна ли психология развлечений на авиалайнере. Разве люди не задавались вопросом, не тратишь ли ты слишком много времени на бронирование номеров и слишком мало на капитальный ремонт реактивных двигателей? Римо задавался вопросом.


Он вернулся к своему журналу, пытаясь сосредоточиться, но голос и жесты с сигаретой продолжали вторгаться в его мысли. Где? Когда? Несколько минут спустя блондинка-стюардесса снова появилась в проходе, направляясь в хвост самолета.


Римо поманил ее к себе.


"Да, сэр", - сказала она, наклоняясь к нему и улыбаясь.


Римо улыбнулся в ответ. "Тот крикун. С предыдущей сигаретой. Как его зовут?"


Она начала протестовать, чтобы защитить доброе имя своих пассажиров, но улыбка Римо заставила ее передумать.


"О, это мистер Джонсон", - сказала она.


"Джонсон? У него есть имя?"


Она посмотрела на планшет в своих руках.


"На самом деле, у него их нет", - сказала она. "Только инициалы. П.К. Джонсон".


"О", - сказал Римо. "Очень жаль. Я думал, что это кто-то, кого я знал. Спасибо".


"Не за что, сэр". Она продолжала наклоняться вперед, теперь ближе к мужчине с чудесной улыбкой. "Я могу что-нибудь сделать? Хоть что-нибудь, чтобы вам было удобно?"


"Да. Присоединяйся ко мне в молитве, чтобы крылья не отвалились".


Она выпрямилась, не уверенная, шутит он или нет, но он снова улыбнулся, восхитительно тепло, подумала она, и она ушла довольная. Римо откинулся поглубже на подушку.


П.К. Джонсон. Это ничего не значило. Итак, чему его научил КЮРЕ? Когда люди берут вымышленные имена, они обычно оставляют свои собственные инициалы? Хорошо. П.К.Дж. Джон П. что-то вроде. П.К. Римо ненавидел интеллектуальные упражнения. П.Дж.К.


Пи Джей! Пи Джей Кенни.


Конечно. Он уже видел этот номер с сигаретой однажды, когда арестовывал П. Дж. Кенни по обвинению в азартных играх.


Римо был патрульным-новичком, проходившим службу в районе Айронбаунд в Ньюарке. Он проходил мимо расположенной напротив магазина штаб-квартиры чьего-то социально-спортивного клуба - такого, который разрастался каждый год выборов мэра, - и когда он заглянул в ярко освещенное помещение, то увидел мужчин, сидящих за столом и играющих в карты, а на столе были сложены горы банкнот и серебра.


Азартные игры были запрещены законом в Нью-Джерси, хотя, казалось, никто этого не замечал. Римо делал то, что считал лучшим.


Он вошел в клубные комнаты и подождал, пока его заметят.


"Извините, ребята, - сказал он с улыбкой, - вам придется закрыть игру. Или переместитесь в заднюю комнату, где люди не смогут увидеть вас с улицы".


За столом было шесть игроков. Перед всеми, кроме одного, лежали большие пачки денег. Он был высоким, худощавым мужчиной; его нос был расплющен по лицу, а над обоими глазами виднелись шрамы. На столе перед ним было всего несколько синглов.


Остальные за столом повернулись, чтобы посмотреть на него. Он внимательно просмотрел свои карты, затем медленно, презрительно посмотрел на Римо.


"Отвали, пацан", - сказал он. В его голосе не было юмора. Это был хриплый, гортанный уличный говор Нью-Джерси.


Римо решил проигнорировать это. "Вам придется закончить игру, ребята", - снова сказал он.


"И я сказал, отвали".


"У вас длинный язык, мистер", - сказал Римо.


"У меня есть нечто большее", - сказал мужчина. Он встал, вытащил сигарету из пепельницы и подошел к Римо.


Он встал перед ним и снова сказал: "Отвали".


"Вы арестованы".


"Да? В чем вас обвиняют?"


"Азартныеигры. И вмешательство в работу офицера".


"Сонни, ты знаешь, кто я?"


"Нет, - сказал Римо, - и мне все равно".


"Меня зовут Кенни. И через сорок восемь часов я заставлю тебя тащить задницу по какому-нибудь жалкому участку в Ниггертауне".


"Сделай это сам", - сказал Римо. "Но сделай это из тюрьмы. Ты арестован".


Затем сигарета была направлена ему в лицо, зажатая таким образом между большим, указательным и средним пальцами, и это подчеркивало слова Кенни.


"Ты еще пожалеешь".


В ту ночь он арестовал Кенни за азартные игры и вмешательство в деятельность полицейского. Сорок восемь часов спустя Римо шагал по сердцу черного гетто. Адвокат Пи Джея Кенни отказался от слушания в муниципальном суде, и дело было передано на рассмотрение большого жюри. Больше об этом никто никогда не слышал.


Римо никогда не забывал этот инцидент. Это было одно из первых разочарований, с которыми он столкнулся, когда попытался действовать так, как будто закон был на высоте.


После побоища в гетто Римо был обвинен в убийстве и привлечен к работе в CURE, после того как был "казнен" в тюрьме штата на электрическом стуле, который не сработал.


Пи Джей Кенни тоже перешел к чему-то лучшему.


Он стал хорошо известен в гангстерской среде как профессиональный убийца, которого нанимали во все стороны. Он был главным контрактником, человеком, который никогда не промахивался.


У него была репутация, которой позавидовал бы универмаг. Он был весь из себя деловой и ценил доллар по высшему разряду.


Поскольку он был настолько хорош, его боялись, и поэтому он никогда не становился мишенью ни для одной стороны, ни для другой в бандитских войнах, которые периодически охватывали страну.


Было известно, что в его работе не было враждебности, никакой личной неприязни. Он был просто профессионалом. И команда, которая знала, что потеряла человека из-за Пи Джея Кенни, казалось, не приняла это на свой счет. Если бы они предложили правильную цену, они могли бы сами нанять его, чтобы сравнять счет.


Он отклонил десятки предложений объединить усилия с разными семьями. Вероятно, он поступил мудро, потому что именно его репутация беспристрастного человека сохранила ему жизнь. Он не был партизаном и, следовательно, не тем человеком, за которым партизанам следует охотиться.


Один человек попробовал это однажды, после того, как Пиджей заключил контракт против сына главаря мафии. Бандит пытался произвести впечатление на своего босса. Худ оказался мертв вместе со своим отцом, двумя братьями, женой и дочерью. Все они были порезаны ножом, как индейки на День благодарения.


Это был последний раз, когда кто-то лично обиделся на какой-либо контракт, выполненный Пи Джеем Кенни. Теперь его считали мастером своего дела, и у него было больше работы, чем он мог справиться.


Затем, несколько месяцев назад, Сенат провел расследование по факту рэкета. Была выдана повестка Пи Джею Кенни для дачи показаний. Он исчез. Римо прочитал об этом в газетах и надеялся, что КЮРЕ будет замешан, что у него будет шанс расправиться с Пи Джеем Кенни.


Но Кюре не было, он этого не сделал, слушания в Сенате закончились, и Пи Джей Кенни остался вне поля зрения.


И теперь он был здесь, с новым лицом, на пути в Алжир. В отчете Смита говорилось, что многие из главных лидеров мафии в стране направлялись на встречу с бароном Немеровым.


Были ли какие-либо сомнения в том, что Пи Джей Кенни путешествовал с профессиональной миссией? Никто не отдыхал в Алжире. Даже алжирцы.


Римо читал, пока самолет со свистом летел через Атлантику, дважды меняя время суток.


Римо услышал шаги позади себя и поднял глаза, когда Кенни шел по проходу самолета, покачиваясь из стороны в сторону, пьяный после семи часов подряд в баре в зале ожидания.


Он, пошатываясь, добрался до своего места, тяжело сел и воинственно огляделся. Его глаза встретились с глазами Римо, и он попытался пристально посмотреть на Римо сверху вниз. Он, наконец, сдался, развернулся и откинулся на спинку сиденья.


Белокурая стюардесса вышла из кабины пилота и медленно пошла по проходу, мотая головой из стороны в сторону, проверяя, не нужно ли чего пассажирам.


Римо услышал гортанный голос Пиджей. "Иди сюда, девочка".


Со своего места Римо увидел, как молодая блондинка подошла к Кенни. "Я могу что-нибудь для тебя сделать?" - спросила она, улыбаясь, желая оставить прошлое в прошлом, как их учили на седьмом уроке в школе стюардесс.


"Да", - прорычал Кенни. Он жестом подозвал девушку поближе и тихо заговорил ей на ухо. Римо увидел, как ее лицо покраснело от смущения, а затем, так же внезапно, превратилось в маску боли.


Пиджей запустил руку ей под юбку, и Римо мог сказать, что он сжимает ее плоть. Должно быть, ей было слишком больно, чтобы кричать.


Пиджей рассмеялся и положил другую руку ей на запястье, затем снова притянул ее к себе. Ее лицо все еще выражало боль, а его левая рука все еще работала у нее под юбкой. Он снова заговорил ей на ухо, жестоко, злобно, и Римо увидел, как на ее глазах выступили слезы.


Он встал со своего места и прошел вперед к месту у прохода, где Пи Джей Кенни держал девушку в плену в своих объятиях.


"Джонсон", - сказал он.


Последовала пауза, затем Кенни посмотрел через плечо на Римо.


"Да. Чего ты хочешь?"


"Отпусти девушку. Нам нужно поговорить".


"Я не хочу разговаривать", - сказал он хрипло. "Я не хочу отпускать девушку".


Римо наклонился близко к лицу Кенни. "Отпусти эту девчонку, или я сотру этот шрам с твоего лица и запихну его тебе в глотку".


Кенни снова поднял глаза - на этот раз раздраженный, а также удивленный. Он поколебался мгновение и отпустил девушку.


Римо взял ее руки в свои. "Простите, мисс". Слезы текли по ее лицу. "Мистер Джонсон слишком много выпил. Это больше не повторится".


"Привет всем", - окликнул Кенни. "Что значит "слишком много выпил"?"


"Просто закрой лицо", - сказал Римо. Он выпустил руки девушки, успокаивающе сжав их, затем смотрел, как она медленно уходит по проходу.


Римо скользнул мимо колен Кенни и занял место рядом с ним.


"Твое лицо выглядит довольно хорошо", - сказал он.


"Да?" Подозрительно ответил Кенни. "Твой - нет".


"Мне нужно узнать адрес твоего пластического хирурга. Может быть, он сможет сделать меня такой же выдающейся, как ты".


"Послушайте, мистер", - сказал Кенни. "Я не знаю, кто вы и чего хотите, но почему бы вам просто не отвалить?"


"Я из Немероффа", - сказал Римо.


"Да? Кто такой Немерофф?"


"Не прикидывайся милым со мной", - сказал Римо. "Ты чертовски хорошо знаешь, кто он. Он тот парень, ради которого ты отправляешься в это путешествие".


"Приятель", - фыркнул Кенни. "Я тебя не знаю, и ты мне не нравишься. Я уже мог бы найти причину сделать с тобой кое-что неприятное. А теперь проваливай".


"Я бы с удовольствием. За исключением того, что я твой связной. Я должен доставить тебя к Немероффу. В целости и сохранности. Это означает, что вас не избила какая-нибудь стюардесса авиакомпании и не арестовала полиция аэропорта за наличие фальшивого паспорта ".


"Как тебя зовут?" Спросил Кенни.


"Роджер Уиллис".


"Я никогда о тебе не слышал", - сказал Кенни.


"Я слышал о вас, мистер Кенни. Барон тоже слышал. Вот почему он послал меня. Уберечь вас от неприятностей".


"У вас есть какие-нибудь документы?" Спросил Кенни.


"В моем портфеле".


"Достань это", - сказал Кенни.


Римо огляделся вокруг, затем поднял глаза на кислородную маску над головой. Было бы приятно продемонстрировать Кенни, как она работает, и перекрыть подачу воздуха. Слишком рискованно. Слишком много шансов, что люди пройдут мимо.


"Ты действительно оступился", - сказал Римо. "Конечно, я открою свой портфель здесь, чтобы каждый любопытный ублюдок в самолете мог подойти и порыться в наших делах. Туалет. Пять минут. Тот, что слева, оставь шлюз открытым."


Он встал, не дожидаясь ответа, перешагнул через ноги Кенни и вернулся на свое место.


Римо взглянул на часы. Самолет должен был подлететь к месту назначения через несколько минут. Он хотел точно срезать время.


Пять минут спустя Кенни встал и направился к центру самолета. Римо кивнул ему, когда тот проходил мимо. Он подождал минуту, затем встал и последовал за ним.


Кенни умывался у раковины, когда Римо вошел в маленькую кабинку, и его глаза встретились с глазами Римо в зеркале. На запястье Кенни блеснул металл, и Римо вспомнил, что тот носил нож в рукаве.


Кенни осторожно промокнул лицо полотенцем из стопки над раковиной, снова надел очки и повернулся к Римо.


"Итак, где ваше удостоверение личности?" сказал он.


- Прямо здесь, - сказал Римо. Его левая рука взметнулась, и ногти поцарапали кожу над левым глазом Кенни, разорвав тонкую, как папиросная бумага, рубцовую ткань, и по лицу Кенни потекла кровь. "Это характеризует меня как парня, которому не нравится видеть, как избивают женщин".


"Ублюдок", - прорычал Кенни. Он резко махнул рукой в сторону пола; рукоятка ножа оказалась в его руке, а затем он был направлен в живот Римо. "Когда я закончу с тобой, они опознают тебя по моим инициалам на внутренней стороне твоего живота".


"Ты забываешь Немероффа. Я его человек", - сказал Римо.


"К черту Немероффа. Он нанял меня, чтобы я был рядом, если я ему понадоблюсь. Он нанял меня не для того, чтобы мной помыкал какой-то сопляк".


Римо отступил, его отделяли от Кенни всего несколько дюймов.


"Это какой-нибудь способ поприветствовать старого друга?" Спросил Римо.


"Старый друг, да?" Кенни сердито посмотрел на него.


"Конечно. Мы познакомились в Ньюарке. О, может быть, десять лет назад. Разве ты не помнишь?"


Кенни колебался. "Нет".


"Да. Я арестовал тебя за азартные игры. Из-за тебя меня перевели с моего участка".


Глаза Кенни за стеклами очков прищурились, пытаясь вспомнить. Он вспомнил. "Ты коп", - прошипел он. "Чертов коп. Неудивительно".


"Посмотри хорошенько, ты, мусорное ведро. Это последнее лицо, которое ты когда-либо увидишь", - сказал Римо.


Кенни сделал выпад с ножом, и Римо скользнул рядом с ударом. Лезвие ударилось о металлическую дверь, и сила удара заскользила лезвием вдоль двери, пока оно не проскользнуло в щель между дверью и рамой. Римо распахнул дверь, и от этого движения лезвие ножа отломилось, а затем ребром ладони Римо ударил Кенни по лицу.


Он отшатнулся назад, на сиденье унитаза, выронив рукоятку ножа. Затем Римо оказался на нем, просунув руку под мышку Кенни, тыльной стороной ладони надавив Кенни сзади на шею, подавая ее вперед, перекрывая доступ воздуха. Он заставил Кенни подойти к неглубокой раковине и сунул в нее голову. Он включал воду, пока раковина не наполнилась, и держал лицо Кенни под струей воды. В тесноте крошечной комнаты было мало возможностей пошевелиться или получить рычаг воздействия. Римо сдавил его, как тисками. Сначала было бульканье, затем удары, а затем просто тихая безвольность.


Его поездка уже увенчалась успехом, подумал Римо. Пи Джей Кенни. Хорошо. И это может быть его пропуском к Немерову. Паспорт.


Он залез в карман куртки Кенни и достал его бумажник и паспорт. Все еще держа Кенни в раковине, он открыл паспорт. Оно было оформлено на имя Джонсона и содержало фотографию нового Кенни — в роговой оправе, в очках сельского врача и все такое. Римо достал свой паспорт из заднего кармана и сунул его в куртку Кенни. Теперь мертвецом был Роджер Уиллис.


Вот и все.


Он вытер лицо и волосы Кенни полотенцем, затем уложил его на сиденье унитаза. Тело Кенни привалилось к стене. Его очки свисали только с одного наушника.


Очки. Римо взял их. Они понадобятся ему, если они будут проверять паспорта. Оправа в роговой оправе обманула бы любого, особенно проверяющих паспорта, для которых все лица в любом случае выглядят одинаково.


Он собрался уходить и вспомнил лицо Кенни. Даже с паспортом на имя Роджера Уиллиса кто-нибудь мог узнать в нем Кенни. Вероятно, та блондинка-стюардесса.


Своими ногтями он позаботился о том, чтобы никто никогда больше не узнал Кенни.


Затем он вымыл руки и сунул очки Кенни в карман рубашки.


Выходя из туалета, он дважды ударил ребром ладони по дверным петлям, сминая металл, чтобы убедиться, что дверь не откроется от случайного толчка.


Он был бы уже далеко, прежде чем они нашли бы тело Пи Джея Кенни.


Прежде чем кто-либо смог бы опознать труп Пи Джея Кенни, Римо покончил бы с бароном Немероффом и вице-президентом Азифаром. Все должно сработать очень хорошо.


Римо вернулся по проходу и, не видя стюардессы, достал из-под сиденья Кенни атташе-кейс.#233;


Он вернулся на свое место как раз в тот момент, когда загорелась лампочка "пристегнуть ремни безопасности".


Блондинка прошла по проходу, проверяя ремни безопасности. Она улыбнулась Римо, и он улыбнулся в ответ.


Он задавался вопросом, каким будет выражение ее лица после того, как они приземлятся и найдут тело, лежащее на унитазе. Или позже, когда они определят, что он умер от утопления.


Возможно, она бы улыбнулась.


Римо бы.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Барон Исаак Немеров разослал телеграммы с вызовом по всему миру, и люди со всего мира приготовились приехать.


От ведущих семей американской мафии до ведущего производителя и поставщика порнографии в мире - японца, который владел и управлял борделями и заводами по переработке пленки в более чем пятнадцати странах, - они готовились приехать. Люди, которые контролировали тысячи акров земли, теперь переключились на выращивание мака, приготовились прийти. Из недр преступности вышли бы профессиональные игроки, владевшие теми казино по всему миру, которые, как когда-то ожидалось, вытеснят преступников из азартных игр. Из Швейцарии приехал бы семидесятидвухлетний мужчина, чье имя, вероятно, было неизвестно всем, кроме Немероффа, который знал его как величайшего фальшивомонетчика в мире, человека, который напечатал "квир" буквально на миллиарды долларов и пустил их на мировые денежные рынки из своей швейцарской штаб-квартиры.


Там были бы контрабандисты, торговцы оружием, мошенники, глава шайки похитителей драгоценностей.


Когда Немерофф звонил, они все приходили.


И большинство из них не были уверены, почему.


Немногие когда-либо встречались с ним, чего и хотел Немерофф, поскольку он не был публичным человеком.


Его имя не появлялось в колонках светской хроники, если он этого не хотел. Он не позволял, чтобы о нем думали как о фальшивом русском дворянине, еще одном мошеннике, который объявил себя бароном через три дня после того, как узнал, какой вилкой пользоваться.


Его верительные грамоты как дворянина были безупречны. Он решил прожить свою жизнь в соответствии с произвольными стандартами, которые он установил для этого дворянства.


Немерову было сорок шесть лет, он был единственным сыном красивой молодой француженки и русского отца, чья родословная была связана с Романовыми и чья способность к гневу была связана с казаками.


Юный Айзек родился в Париже, и вскоре после его рождения его мать умерла при обстоятельствах, которые можно охарактеризовать только как подозрительные.


Те, кто знал старого графа Немероффа, знали, что в этом не было ничего подозрительного. Его жена была шлюхой благородного происхождения, но, тем не менее, шлюхой, и, обнаружив, что ему наставили рога, Немеров просто отравил ее.


Состояния Немероффа почти не осталось, об этом позаботилась русская революция. Но его мать оставила юному Исааку и его отцу приличную сумму денег, которую его отец находил явно неудобной.


Затем старик и мальчик начали жить жизнью странников, непрерывно путешествуя из года в год, из одной столицы развлечений мира в другую. И повсюду были красивые женщины для графа Немероффа, чтобы обеспечить его средствами, по крайней мере, для имитации его прежнего образа жизни.


Юный Айзек возненавидел их, с их хрупкими лицами и алебастровой кожей, с их наигранным, одинаковым музыкальным смехом. Он ненавидел их как соперников за любовь своего отца. Больше всего он возненавидел их, когда увидел, как они засовывают конверты в карманы его отца, и он возненавидел выражение лица своего отца, когда он вскрыл конверт и пересчитал находившиеся в нем наличные, когда они ехали в экипаже обратно в отель.


Айзеку было восемь лет, когда он стал вором. Он уже хорошо разбирался в основных валютах мира: бриллианты были лучшими, золото - следующим, другие драгоценные металлы, камни и американские доллары - несколько позже.


Он специализировался на бриллиантах.


В то время как он должен был быть у бассейна на вилле какой-то богатой женщины, а его отец был внутри, заботясь о ее нуждах; когда он мог слышать смех и вздохи, тихо плывущие через окно; он покидал бассейн и бродил по дому. Булавка здесь. Кольцо там. Брошь. Он избегал ожерелий, потому что думал, что их отсутствие будет слишком быстро замечено. Он не думал о том, что будет делать со своей добычей. Он носил осколки в бритвенном наборе, который хранил в своем чемодане, и который его отец никогда не открывал, считая, что обладание им - просто мальчишеское жеманство.


Когда он был на несколько лет старше, он арендовал сейф в швейцарском банке и начал хранить там свои драгоценности. Во время каждой из их последующих поездок в Швейцарию он вынимал одну из частей, выламывал драгоценности из оправ и продавал их торговцу бриллиантами.


Айзеку было всего двенадцать, но он уже был выше шести футов ростом и, казалось, рос так быстро, что его одежда всегда сидела на нем плохо. Он чувствовал, что его запястья торчат из рукавов, а лодыжки видны из-под манжет, когда он отправился на встречу с первым торговцем бриллиантами в списке имен, который он скопировал из телефонной книги.


Торговец, добродушный на вид старик с моржовыми усами, посмотрел на Айзека, на его вытянутое, печальное лицо, на его плохо сидящую одежду, громко рассмеялся и выставил Айзека из своего кабинета. Годы спустя Айзек купил фирму, нанял бухгалтеров с единственной целью - найти ошибки в бухгалтерских книгах, и с помощью уголовных и гражданских исков в судах довел бывшего владельца до самоубийства.


Но ему не пришлось идти дальше второго имени в своем списке, чтобы найти торговца, который купил бы его камни. Ему заплатили 10 000 американских долларов, одну десятую от стоимости безупречных бриллиантов. Он был счастлив получить это. Наличные поступили на номерной банковский счет.


К тому времени, когда ему исполнилось четырнадцать, он украл драгоценностей на сумму более миллиона долларов, и на его счету было более ста тысяч американских долларов.


Его отец все еще был без гроша, все еще обменивал свои гениталии на еду, все еще извинялся перед Айзеком за то, что не мог обеспечить его всем, что должно быть в жизни маленького мальчика. Айзек только улыбнулся.


Затем началась вторая мировая война, и внезапно состояние его отца улучшилось.


Хотя у него не было собственных денег, его жизнь прошла в международной финансовой среде, и в войне меняющихся союзов и закулисных силовых игр доступ к богатому классу был важен, достаточно важен для графа Немероффа, чтобы стать востребованным человеком.


Он стал посланником, переговорщиком, промоутером для всех сторон.


Он поставлял оружие в Испанию, изобретая технику продажи одной и той же партии обеим сторонам, а затем оставлял партию посреди поля на равном расстоянии от обоих лагерей, позволяя обеим сторонам сражаться за нее. Он продавал информацию британцам; он организовал доставку опиума в Европу из Китая; он имел дело с американской мафией, чтобы проникнуть в правительство Италии.


А в 1943 году он умер от обширного кровоизлияния в мозг.


Правительства обеих сторон скорбели; они были искренне опечалены. Он был незаменим; был способен сделать для правительств то, чего правительства не могли сделать для себя. Как его можно было заменить?


Однако они не рассчитывали на молодого Айзека. Он был хорошим учеником. Он отслеживал имена, власть и пристрастия людей, с которыми имел дело его отец, и на могиле своего отца, даже когда старого графа закапывали в землю, он дал понять, что семья Немерофф все еще будет вести дела на том же старом месте в лице четырнадцатого барона Немероффа.


Сначала они насмехались; он был слишком молод. Но по мере того, как их проблемы нарастали и усложнялись, в конце концов — в отчаянии — они обратились к Айзеку. И он справился даже лучше, чем его отец.


Но там, где его отец довольствовался работой за наличные, за деньги на передке, Айзек таким не был. У него уже были деньги; он искал власти - власти, чтобы что-то делать, строить.


В обмен на услугу он потребовал от Франции контрольную часть химического завода, работа которого имела решающее значение для последних военных действий и для которого ему удалось обеспечить сырье.


От Германии он принял в частичное владение завод по производству боеприпасов, и его влияние было настолько широко распространено, что, когда Германия проиграла войну, союзники не оспаривали его притязания на владение.


Его империя разрасталась. В девятнадцать лет он был не только многократным миллионером, но и конгломератом, контролирующим десятки предприятий и обладающим влиянием во множестве других.


Он тщательно выбирал эти предприятия. Химическая фабрика во Франции в один прекрасный день занялась бы переработкой героина; фабрика по производству боеприпасов в Германии производила бы оружие для партизанских войн и оружие, не поддающееся отслеживанию, для тех, кто готов заплатить за это цену.


Им двигало страстное желание никогда больше не быть бедным и, кроме того, обладать властью. Властью, которую не могло уменьшить никакое невезение - неважно, насколько долгое, неважно, насколько смертоносное -. Он никогда не оказался бы в положении пресмыкающегося, как его отец пресмыкался перед теми накрашенными женщинами, чьи деньги были способны прикрыть их поверхностность и глупость. Этот барон Айзек Немерофф никогда бы не принял конверт.


Ему никогда не приходилось. И когда наступил мир и правительства больше не нуждались в его власти и влиянии, он искал новое поле деятельности, чтобы заменить войну. Он выбрал преступление.


Он никогда больше не стал бы воровать; он был выше этого. Но он стал бы омбудсменом по борьбе с международной преступностью. Если бы была проблема, которую нужно было решить, он бы ее решил.


Если требовалось оружие, он мог его произвести. Если требовалось политическое влияние, он мог его оказать. Если бы судей нужно было заставить увидеть свет благоразумия, он мог бы привести им очень веские причины для этого. Когда поставки наркотиков задерживались из-за периодических правительственных репрессий, Немерофф мог их перевозить.


Он не был замешан в преступлении, но он был преступником. Он отказался принять ярлык преступника. Он сказал себе, что он управленческий аналитик, предоставляющий услуги тому, кто больше заплатит. И хотя это было маловероятно, он сказал себе, что выполнил бы ту же работу для любого законно созданного правительства, которое его наняло.


Он редко имел дело с каким-либо криминальным лидером напрямую. Но казалось, что большинство проблем, связанных с преступностью, так или иначе оказывались на столе какой-нибудь малоизвестной компании в том или ином городе. А за конторкой молодой человек с ясными глазами обещал "разобраться с этим", и всего через несколько часов он сообщал своему клиенту, что "Барон Немерофф сказал, что это может быть у вас" или "Барон Немерофф сказал сделать это для вас в качестве одолжения". Героин поступал бы в продажу, производилось бы оружие, судьи были бы подкуплены, и преступность продолжалась бы так же гладко, как и раньше.


Самые сообразительные могли спросить молодых людей с ясными глазами: "Кто такой этот барон Немерофф?" И молодые люди улыбнулись бы и неизменно ответили: "Человек, который может все уладить для вас".


Одним из дел, которые ему было поручено уладить, было место, где скрывался американский преступник, скрывающийся от судебного преследования. Он сделал это. А затем, в течение двух месяцев, еще трое крупных преступников попросили его найти им убежище. Он нашел.


Западный мир находился в разгаре одного из периодических подавлений преступности. Немерову пришло в голову, что решение проблемы убежища для преступников могло бы стать тем, что его мозгу стоило бы изучить.


Затем, однажды вечером, он встретился с вице-президентом Азифаром в лондонском игорном казино, и все части внезапно встали на свои места.


Казино устроило так, что Азифар проиграл, что было ему далеко не по средствам, и Немерофф выступил вперед, чтобы организовать выплату долгов потеющего халка. Это вывело Азифара на его орбиту. В данный момент он содержался там на случайные средства и частых женщинах, всегда женщинах с возможно более белой кожей.


Но Немерофф сомневался в способности женщин навсегда привязать к себе Азифара. Телевизионные записи постельных сеансов вице-президента были мерой предосторожности против любого намерения Азифара пересмотреть свое решение.


Немерову потребовалось шесть месяцев, чтобы разработать план, и еще три, чтобы полностью привлечь Азифара на свою сторону. Схема была проста:


Убейте президента Дашити, назначьте президентом Азифара и поставьте Скамбию под флагом преступности.


Теперь все было готово к отправке, и Немеров отправил 40 телеграмм:


"Необходимо встретиться по делу чрезвычайной срочности. 17 июля, отель "Стоунуолл", Алжир. Немеров".


И по всему миру, в отдаленных криминальных кругах, были получены телеграммы; мужчины отменили другие встречи и начали паковать чемоданы.


И Немеров отправил сорок первую телеграмму человеку, чья работа высоко рекомендовала его. Он позвонил ему как за его навыки, так и за то влияние, которое его присутствие оказало бы на лидеров Соединенных Штатов, которые были склонны с подозрением относиться к новым идеям. Его сорок первая телеграмма была отправлена в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, П. Дж. Кенни.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Римо вошел в вестибюль отеля "Стоунуолл". Вестибюль занимал первые три этажа отеля и был увенчан массивной хрустальной люстрой. Смуглокожие коридорные заметались по этажу, налетая на Римо и его маленькую сумку, как стая мух.


Он прогнал их прочь и схватился за сумку, в которую положил атташе-кейс Пи Джея Кенни.#233; Кейс.


Как он и ожидал, у него не возникло проблем на таможне. Клерк взглянул на паспорт на имя П.К. Джонсона, бросил взгляд на Римо, который носил очки в роговой оправе в качестве удостоверения личности, затем поставил штамп в паспорте.


Вестибюль был пуст, что означало, что Римо пришел рано. Если ожидаемая толпа криминальных авторитетов уже прибыла, вестибюль был бы заполнен мужчинами со шрамами в шелковых костюмах, с белыми галстуками и шляпами, пытающимися свысока смотреть друг на друга, пытаясь установить свою собственную иерархию значимости. Но вестибюль был пуст.


Почти.


На стуле у двери - лицом к столу, читая газету - сидела молодая женщина. Ее оранжевая трикотажная юбка была слишком короткой; она задралась высоко на бедра, и, осматривая вестибюль, Римо мог видеть верхушки ее колготок.


У женщины были темные волосы - но каштановые, а не черные; ее кожа тоже была темной, но это был оттенок загара, а не расы; а ее глаза за огромными очками в форме совы были темно-зеленого цвета, который казался почти неземным на фоне сияющего от загара лица. Вместо губной помады она использовала беловатый блеск для губ, который был каким-то дико сексуальным. Ее глаза на мгновение встретились с глазами Римо, затем снова опустились на газетную страницу, и слабая улыбка заиграла в уголках ее губ.


Римо неохотно отвел глаза и подошел к столу.


Служащий - усатый, в красной феске - двинулся вперед, чтобы поприветствовать его, масляно улыбаясь. Римо ожидал, что он будет говорить как Граучо Маркс.


Он сделал.


"Да, сэр, к вашим услугам".


Римо говорил громко, чтобы лучше слышать девушку. "Я Пи Джей Кенни. У вас для меня забронирован столик?" В зеркале за столом он увидел, как глаза девушки скосились к его затылку.


Клерк просмотрел список имен под столом.


"О, да, сэр; да, действительно; да, мы хотим. Этот джентльмен надолго задержится?"


"Возможно, джентльмен вообще не собирается останавливаться. На что похожа комната?"


"О, очень хорошо, сэр".


"Да, да, я знаю. Номера в отелях всегда очень хорошие". Он надеялся, что Пи Джей Кенни говорил именно так. "Здесь есть кондиционер?"


"Да, сэр".


"Ковры?"


"Да, сэр", - сказал клерк, безуспешно пытаясь скрыть свое раздражение крикливым американцем.


"Прости, если я тебя раздражаю", - сказал Римо, - "но я привык только к лучшему. Лучшие отели в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси. Я нигде не останавливаюсь, кроме как в лучших".


"Это самое лучшее, сэр", - сказал клерк. Он наклонился вперед. "Ваш заказ был сделан бароном Немеровым, и любой друг барона ..." Он оставил предложение незаконченным и стукнул серебряным колокольчиком по столу.


"Все в порядке", - сказал Римо, отмахиваясь рукой. "Просто дай мне ключ".


Когда он поднял глаза, то снова увидел женщину, уставившуюся ему в спину. Он задавался вопросом, интересовался ли она им или тем Пи Джеем Кенни, которым он должен был быть. Он должен был выяснить.


Он погнался за двумя коридорными. "Хорошо, ребята, я сделаю это сам".


"Комната 2510", - сказал ему клерк, вручая ему латунный ключ с голубым стеклянным украшением, прикрепленным к нему цепочкой.


"Хорошо. И если что-то не так, ты услышишь об этом", - сказал Римо, забирая ключ.


Вместо того, чтобы идти к лифтам, он вернулся через вестибюль к креслу, где сидела девушка. Он остановился перед ней, его ноги были всего в нескольких дюймах от ее ног, и она подняла взгляд поверх газеты, ее глаза были озадачены под большими круглыми очками.


"Да?"


"Извините, мисс, но я уверен, что где-то видел вас раньше".


Она рассмеялась. "Я так не думаю", - и опустила глаза на газету.


"Вы всегда читаете газеты вверх ногами?" спросил он.


На ее лице отразился шок, но лишь на мгновение. Она быстро пришла в себя и холодно сказала: "Это не перевернуто". Но ущерб был нанесен. То, что она на мгновение запаниковала, подумав, что газета просто может быть перевернута, было доказательством того, что так могло быть, что она ее не читала. Она знала это, и Римо знал это.


Он снова улыбнулся ей, пытаясь обезоружить. "Я знаю это, - сказал он, - но я всегда так говорю".


"Должно быть, это ваша дипломатическая подготовка в Джерси-Сити, мистер Кенни". Наконец-то она произнесла предложение добровольно. У нее был утонченно британский голос - не отрывистый, а мягкий и гортанный, - и Римо нравилось, как разговаривают британские женщины.


"Дипломатия Джерси-Сити научила меня одной вещи", - сказал он. "Не отдавай ничего даром. Ты знаешь мое имя и родной город. А я ничего не знаю о тебе, кроме..."


"Кроме?"


"За исключением того, что ты прекрасна".


Она тихо рассмеялась. "Что ж, тогда, во что бы то ни стало, мы должны поддерживать баланс сил. Меня зовут Маргарет Уотерс, и я из Лондона, и если вы действительно имели в виду этот последний комплимент, вы можете называть меня Мэгги ".


- Отдыхающий? - Спросил Римо.


"Археолог. Кто бы стал проводить здесь отпуск?"


"Люди из Джерси-Сити".


Она снова рассмеялась. "Ты только что упал в моем уважении".


"Если ты позволишь мне угостить тебя ужином, я постараюсь возместить свои потери. То есть, если у тебя не будет бурного свидания с Рамзесом II".


"Знаешь, - сказала она, - ты действительно гораздо более цивилизованный, чем казался, когда оскорблял того клерка". Она произнесла это как "темный".


"Я посмотрел слишком много фильмов о гангстерах. Теперь как насчет того ужина?"


"Я действительно пока не смог связаться с Рамзесом. Так что да, почему бы и нет? Может, договоримся на девять часов?"


"Отлично. Здесь?"


"Напротив отеля", - сказала она.


Римо снова улыбнулся ей сверху вниз. Он впервые заметил, что ее бюст ничуть не хуже, чем ее ноги и лицо.


"До встречи, Мэгги", - сказал он, затем повернулся и пошел к лифтам. Его поездка в Алжир уже увенчалась успехом. Девушка была прелестна. Теперь он был рад, что Чиун не пришел; тот бы уже твердил о пристрастии Римо к противоположному полу.


Он толкнул дверь в свою комнату и ступил на ковер толщиной в шесть дюймов. Вся стена окна была стеклянной, и, подойдя к нему, Римо увидел весь Алжир, раскинувшийся перед ним, от холмов слева до далеких холмов справа. Он также обратил внимание на небольшое количество огней в городе по сравнению с американским городом.


Кровать была вделана в пол, и Римо плюхнулся на матрас. Он был первоклассным и жестким.


Мебель в гостиной квартиры стояла слева; справа находился обеденный стол и мини-кухня. Воздух был чистым и прохладным благодаря кондиционеру. Апартаменты были лучше, чем те, что у него были в отеле Palazzo в Нью-Йорке. Пи Джей Кенни, земля ему пухом, одобрил бы.


Он, вероятно, тоже одобрил бы Мэгги Уотерс в девять часов.


Иногда Римо жалел, что прошел такую обширную подготовку, потому что все его первоначальные порывы были мужественными и правильными, но его стремление довести дело до конца уступало место дисциплине, за исключением очень редких случаев.


Доверься Чиуну, этому старому мучителю. Он умудрился получать удовольствие от секса, не получая ни капли удовольствия от предвкушения. Это была одна из вещей, за которые ему предстояло загладить вину, прежде чем он отправится на встречу со своими предками, всеми теми ранними мастерами синанджу.


Римо взглянул на часы. Он не перевел их. Было 1:30 по нью-йоркскому времени. Пора звонить Смиту.


Он попросил оператора отеля начать долгую процедуру телефонного разговора с миссис Мартой Кавендиш из-за границы в Секокус, штат Нью-Джерси, которая, если бы она существовала, никогда бы не поняла, что предположительно является тетей Римо Уильямса.


Но по мере того, как делался звонок, линия переключалась, и в конце концов он попадал на стол Смита в санатории Фолкрофт, откуда открывался вид на пролив Лонг-Айленд.


Прошло полчаса, прежде чем оператор перезвонил.


На английском с сильным акцентом, который заставил Римо подумать, что у нее ко рту приставлен скремблер, она сказала: "У нас твоя вечеринка".


Он услышал щелчок и сказал: "Привет".


"Привет", - раздался противный лимонный голос.


"Дядя Гарри?" Сказал Римо. "Это твой племянник. Я благополучно добрался. Я просто хотел, чтобы ты знал. Я в номере 2510 в отеле "Стоунуолл" в Алжире. Должен ли я позвонить тете Марте завтра?"


"Да. Позвони ей в полдень".


"Конечно. Скажи ей, что со мной все в порядке".


"Она хотела бы услышать это сама. Позвони завтра в полдень и успокоь ее".


"Ничего, если я отменю обвинения?" Спросил Римо.


"Запиши их на свой счет в отеле", - заныл надтреснутый голос. "Как прошла твоя поездка?"


"Хорошо. В самолете был какой-то сопливый парень. Роджер Уиллис или что-то в этом роде. Он попал в аварию ".


"Да, я слышал об этом. Какое-то время я беспокоился".


"Не о чем беспокоиться", - сказал Римо. "Это был просто совершенно приятный полет для старого Пи-джея Кенни. Послушай, дядя Гарри, это стоит денег. Я позвоню завтра в полдень. Поздоровайся с Ч.... с дядей Чарли ".


"Я так и сделаю".


"Будь уверен. Он беспокоится".


"Обязательно позвони", - сказал Смит.


Они оба повесили трубки.


Смит понял бы, почему он не мог воспользоваться телефоном со скремблером. Если бы на линии было прослушивание, использование скремблера было бы более компрометирующим, чем все, что он мог бы сказать.


Во всяком случае, Смит знал его отель, номер и псевдоним. Это должно его задержать. Он надеялся, что Смит передаст сообщение Чиуну. Старый кореец был человеком беспокойным.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Римо стоял перед отелем "Стоунуолл", глядя вдоль широкой, чистой улицы Мишле, главной улицы города.


Изнуряющая жара, казалось, покрыла город испариной. Если бы влажность можно было распределить по всему миру, это положило бы конец пустыням и превратило их в фермы. В свете современных уличных фонарей, нависающих над ним, он мог видеть капельки влаги в воздухе, сверкающие, как крошечные бриллианты в воздухе.


Римо прислонился к легкой стойке лицом к фасаду отеля, ожидая появления Мэгги. На нем был белый костюм, и его руки, как обычно, были засунуты в карманы пиджака, что нарушало линию его костюмов, но делало его удобным и, следовательно,, по его мнению, стоило того.


Римо посмотрел в сторону, когда мимо него, близко к обочине, проехала машина, и он мельком заметил темно-каштановые волосы на заднем сиденье такси.


Он повернулся, чтобы проследить глазами за такси. Оно остановилось в пятидесяти футах дальше по улице от него, под уличным фонарем. Задняя дверца открылась, и оттуда высунулась длинная нога. Это была Мэгги. Он узнал эту ногу, длинный изгиб от колена до лодыжки. Он посмотрел в заднее стекло такси. Это точно была Мэгги. Она остановилась - не снаружи, не внутри - и снова повернулась, и он мог видеть ее четкий профиль через окно.


Она разговаривала с мужчиной, и даже с расстояния пятидесяти футов Римо мог видеть, что его лицо было жестким и изборожденным морщинами, а волосы такими черными, что казались почти синими, как в комиксах о Супермене.


Он повелительно жестикулировал в сторону Мэгги, как будто отдавал приказы, и Римо лениво подумал, кто он такой. Затем она подняла к нему руки в универсальном символе неохотного согласия, снова повернулась и закончила выходить из такси. С нескрываемым восхищением Римо разглядывал длинные ноги, бюст, лицо и волосы, гладкую загорелую кожу. На ней было короткое белое платье без рукавов, на контрасте с которым ее кожа казалась более темной и здоровой.


Она разгладила платье на ягодицах, разглаживая складки, затем заметила, что Римо наблюдает за ней. Она поспешно захлопнула дверцу такси, и оно умчалось. Включив улыбку, она направилась к Римо.


"Привет", - сказала она хрипло.


"Добрый вечер. Я ожидал, что ты будешь внутри. Это парень?"


Она улыбнулась. "Нет. Местный представитель Рамзеса II. Пришлось сказать ему, что я сегодня вечером занят другими делами".


"Тебе следовало придержать такси".


"Мы прогуляемся", - сказала она. "Сегодня чудесная ночь".


"Это Алжир, милая. Нас обоих могут продать в белое рабство".


"Мистер Кенни", - начала она.


"Пи Джей". Он впервые задумался, что означают эти инициалы.


"Пиджей, - сказала она, - с тобой я нисколько не волнуюсь. Давай прогуляемся".


Она взяла его под руку и повернулась, чтобы уйти по улице, в направлении, удаляющемся от такси.


"Это туристический квартал", - радостно сказала она. "Недалеко отсюда есть места".


"Веди, - сказал он, - но если ты отведешь меня в заведение, где танцуют танец живота, я потеряю к тебе все свое уважение".


"Не дай погибнуть".


Она ему нравилась. Было приятно чувствовать, что она висит у него на руке. В такие моменты, как этот, он почти мог представить, что он реальный человек, а не тот, чье имя и отпечатки пальцев исчезли с лица земли, когда он встретил смерть на подстроенном электрическом стуле. Нет, реальный человек. С прошлым, настоящим и будущим, и с хорошенькой девушкой под руку, с которой он может разделить это.


Она ему нравилась. Было бы приятно узнать, почему она заинтересовалась им, кем был мужчина на заднем сиденье такси, что она знала о Немероффе и предстоящей встрече, и если ему пришлось затащить ее в постель, чтобы воздействовать на нее своей злой волей, почему тогда он был готов пойти на эту жертву ради дорогого старины Смита и КЮРЕ.


Смит, Смит, Смит. ЛЕЧЕНИЕ, ЛЕЧЕНИЕ, ЛЕЧЕНИЕ. Троекратное ура и тигр. Давайте послушаем это для всех профессиональных убийц.


Римо Уильямс. Пи Джей Кенни. Леди полковника и Джуди О'Грейди. Бедному Пи Джею просто никогда не хватало здравого смысла пойти работать на правительство.


Они медленно шли по улице, взявшись за руки, не болтая, молча наслаждаясь обществом друг друга, как старые друзья, которые были уверены друг в друге. Черный лимузин был припаркован на углу в сотне футов впереди, и Римо услышал, как завелся его мотор с пронзительным визгом мощного стартера.


Обочина была забита автомобилями, и машина выехала на проезжую часть, на которой не было движения, и медленно двинулась по улице в их сторону. Римо случайно заметил машину. Странно, что в нем не горел свет.


Затем они с Мэгги шли по открытому участку тротуара, где стоял пожарный гидрант, уличная поливальная машина и не было припарковано ни одной машины, и машина, которая неторопливо ехала по улице, внезапно ускорилась.


Заднее окно машины было открыто со стороны тротуара, и прежде чем машина подъехала к ним, Римо увидел, как из окна внезапно высунулся отполированный ствол пистолета, маслянисто поблескивающий синим в свете уличных фонарей. Как будто это происходило в замедленной съемке, он увидел, как ствол направлен в их сторону.


Римо изменил направление на полушаге, оттолкнувшись назад, его тело прижалось к телу Мэгги, увлекая ее назад, но удерживая свое тело между ней и машиной. Затем они оказались на открытом месте, за припаркованной машиной, и Римо потянул Мэгги за руку вниз. Одним движением он был на ногах, готовый отвести огонь от Мэгги, превратив себя в мишень. Теперь из проезжающей машины посыпались пули. Пули десятками, дюжинами, десятками - не обращая внимания на Римо, проносятся насквозь, над машиной и под ней - в сторону Мэгги. Римо услышал, как они с глухим стуком врезались в припаркованную машину; он услышал, как они с хрустом отскочили от каменной стены позади них; и он проклял стрелка за попытку испортить ему вечер.


Он увидел из окна машины блестящую черную мускулистую руку с автоматом; затем он потерял самообладание и пошел по тротуару, направляясь к передней части припаркованной машины, которая прикрывала Мэгги, готовый забраться на ее капот и крышу проезжающего лимузина.


Разгром!


Еще одна пуля попала в каменную стену позади него, и на этот раз она отскочила вверх и попала Римо в голову, когда он двигался. Она сбила его с ног. Он увидел голубую вспышку, но боли не почувствовал. Все, о чем он мог думать, был Чиун, рассказывающий ему, каким неумелым он был, не предвидя простого рикошета. Он приложил руку к правому виску, почувствовал теплую липкость крови, а затем почувствовал боль, как будто Чиун дал ему пощечину, как будто у него отвалилась голова, а затем он упал назад, с капота припаркованной машины, на тротуар рядом с Мэгги.


Он проснулся, лежа на спине на приятно жестком матрасе.


Над ним склонилась девушка. Она была красивой и хорошо сложенной. Она отжала тряпку в миске с водой на прикроватном столике и положила холодную мокрую тряпку на его ноющий лоб.


Он открыл глаза; девушка заговорила. У нее был английский акцент. "Пи Джей? С тобой все в порядке?"


"Пи Джей? он подумал. Он сказал: "Да, я так думаю. У меня болит голова".


"Что ж, возможно". На ней было белое платье, и она была действительно хорошенькой, загорелой, с темно-каштановыми волосами и ярчайшими зелеными глазами. Он надеялся, что она не просто медсестра. Он надеялся, что она была кем-то, кого он хорошо знал. Может быть, женой или подругой.


"Что случилось?" спросил он.


"Ты не помнишь?"


"Я ничего не помню".


"Мы шли по улице, и кто-то выстрелил в тебя. Пуля задела твой висок".


"Кто-то стрелял в меня?"


"Да".


"Зачем кому-то это делать?"


"Я не знаю", - сказала она. "Я думала, ты можешь".


"Я ничего не знаю", - сказал он. Он сел в постели, не обращая внимания на пульсирующую боль в виске, и оглядел комнату. Это был роскошно обставленный гостиничный номер. По какой-то причине ему стало интересно, кто за это платит.


"Что это за место?" спросил он.


"Ты дразнишь меня".


"Нет, я не такой". Его тон был искренним и правдивым, и она тихо ответила: "Это отель "Стоунуолл" в Алжире. Твой номер".


"Алжир?" удивленно переспросил он. "Что я делаю в Алжире?" Он сделал долгую паузу, очевидно, напряженно размышляя. "Кто я вообще такой?"


Она смотрела на него целых десять секунд. Затем сняла ткань с его головы и осмотрела рану.


"Кажется, все не так уж плохо", - сказала она. "Всего лишь небольшая операция по перевязке".


"Ты не ответил на мой вопрос", - сказал он. "Кто я?"


"Тебя зовут Пи Джей Кенни".


Для него это ничего не значило. "И это Алжир?"


"Да".


"Что я здесь делаю?"


"Я не знаю".


Он снова оглядел комнату. Знать свое имя было совсем нехорошо, если только к нему не были прикреплены какие-нибудь удобные ручки памяти. У него их не было.


"Кто такой Пи Джей Кенни?" спросил он.


"Так и есть".


"Нет, я не это имел в виду. На самом деле, кто я? Что я делаю? Чем я вообще занимаюсь?"


"Ты действительно не знаешь?"


"Нет, я не знаю".


Она встала и отошла от кровати. Он снова опустился на подушки. Резкие движения причиняли некоторую боль, но он не смог удержаться, чтобы слегка не повернуться на подушке, чтобы посмотреть, как она уходит. Она была восхитительна. Но кем она была?


В изножье кровати она повернулась и посмотрела на него, наклонившись вперед на краю кровати.


"Я тоже не знаю, кто ты", - сказала она. "Мы только что встретились. Но ты лежи здесь, а я осмотрюсь в комнате. Возможно, я смогу найти что-нибудь, что поможет. У тебя амнезия ".


"Амнезия! Я думал, это просто трюк гипнотизера".


"Нет", - сказала она. "Это достаточно реально. Раньше я была медсестрой. Я видела много подобных случаев. К счастью, обычно это всего лишь вопрос нескольких часов ".


Он ухмыльнулся. "Я подожду, если ты пообещаешь остаться со мной".


"Я лучше осмотрюсь", - сказала она. Она начала с ящиков комода. Она умело перерыла их, заглядывая под и за каждый предмет одежды, между отдельными предметами одежды. Она пощупала внутреннюю сторону его носков. Ничего.


В нижнем ящике она нашла специальный кейс. Она вытащила его, положила на комод и открыла замок. Римо с интересом наблюдал за ней, восхищаясь ее техникой.


Она слегка напевала, просматривая футляр. Он мог видеть, как двигаются ее руки. Что она делала? Это причиняло боль, но он поднялся на ноги и подошел к ней.


В атташе-кейсе лежали деньги, стопки стодолларовых банкнот. Он предположил бы, что общая сумма составляет 25 000 долларов.


"Мне уже нравится быть Пи Джеем Кенни", - сказал он.


"Здесь тоже есть телеграмма", - сказала она, вытаскивая желтый листок.


"Прочти это".


"Адресовано Пи Джею Кенни, отель Divine, Джерси-Сити, Нью-Джерси "Зарегистрируйтесь в отеле Stonewall. Для вас забронирован номер. Надеемся на плодотворные деловые отношения. Немерофф".


"Кто такой Немерофф?"


Она колебалась, всего на долю секунды дольше, чем следовало. "Я не знаю", - сказала она. "Но, возможно, ты здесь из-за него".


Она отошла от него и открыла его шкаф, чтобы просмотреть его одежду. Он пошел за ней; затем краем глаза увидел свое отражение в зеркале. Он повернулся и посмотрел в зеркало.


На него смотрело лицо незнакомца. Плохое лицо. Не только уродливо выглядящая рана на виске, но и что-то еще. Его волосы были коротко подстрижены и волнистые. Его глаза смотрели жестко и безжалостно; губы были длинными и тонкими. Лицо выглядело так, как будто это была кожа поверх костей, как будто плоти не было. Пи Джей Кенни не был приятным человеком. Он знал это.


Он наклонился к зеркалу, вглядываясь внимательнее. Там было и что-то еще. Он поднес кончики пальцев к скуле. Кожа была немного слишком тонкой, как будто ее туго натянули. В уголках его глаз кожа была такой же на ощупь. Пластическая операция. Он знал это. Без сомнения, он знал это.


Она закончила осмотр шкафа и наблюдала за ним, пока он изучал свое лицо.


"Ну?" спросила она с юмором в голосе. "Ты прошел?"


"Это странно. Смотришь на себя и видишь незнакомца. Ты что-нибудь нашла?" спросил он, озадаченно качая головой и возвращаясь к кровати.


Она последовала за ним, опустив руку, скрытая от посторонних глаз. Он сел на кровать, а она встала перед ним.


"Только это", - сказала она.


Она протянула к нему руку. В ней был стилет. Он мог сказать, что лезвие было острым, как бритва.


Он взял у нее нож и положил себе на ладонь. Он был восьми дюймов в длину, и в нем чувствовался профессионализм, но это ощущение казалось ему чуждым. Он повертел его в руке, глядя на две острые, как бритва, стороны лезвия, перевернул его - сначала рукоятку, затем лезвие, затем снова рукоятку, а затем, не задумываясь, поднял его над головой и запустил в деревянную дверь отеля.


Нож сделал один ленивый полуоборот, пролетев через комнату, а затем ударил в дверь на высоте груди острием вперед и прорвал тонкую фанерную обшивку полой двери, погрузившись на два дюйма вглубь по лезвию, прежде чем остановиться. Он висел там, вмурованный, его ручка слегка подрагивала.


Девушка посмотрела на него, затем снова перевела взгляд на него. Он наблюдал за ножом, пока тот не перестал вибрировать, затем улыбнулся ей.


"Наконец-то, - сказал он, - я знаю, кто я".


"О?"


"Да. Я метатель ножей в чертовом цирке. Я даже не знаю, как у меня это получилось ".


Девушка села на край кровати, и ее платье задралось на бедрах, обнажив большую часть точеных, хорошо загорелых ног. Она взяла свои руки в его.


"Очевидно, - сказала она, - что только этот Немерофф, кем бы он ни был, сможет установить вашу личность. Я собираюсь выйти на несколько минут и посмотреть, смогу ли я узнать что-нибудь о Немероффе. Кто он. Где он. Тогда мы сможем решить, что делать." Она нежно сжала его руки. "С тобой все будет в порядке в течение нескольких минут?"


"Без тебя? Я не знаю".


Она наклонилась вперед и поцеловала его в переносицу. "Я заглажу свою вину перед тобой, когда вернусь", - сказала она.


"Тогда поторопись".


"Я так и сделаю". Затем она вскочила на ноги и вышла за дверь, плотно закрыв ее за собой, и когда дверь закрылась, нож снова задрожал, а он лежал там, глядя на него, задаваясь вопросом, что же он за человек, если способен так метать нож.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Мэгги Уотерс нетерпеливо ткнула в кнопку лифта и, ожидая, нервно постукивала подошвой белой туфли на высоком каблуке по тяжелому бежевому ковровому покрытию в коридоре двадцать пятого этажа отеля "Стоунуолл".


Прошло, как показалось, бесконечно много времени, лифт приехал, открылся, и Мэгги вошла. Она спустилась на двенадцатый этаж и ключом из сумочки открыла дверь номера 1227.


Она оглядела комнату, которая теперь казалась ей отвратительной после того, как она побывала в комнате Римо. Ее комната была похожа на номер в дешевом мотеле в Алабаме, с линолеумными полами, тонкими шторами и мебелью, отделанной слюдой. Она закрыла за собой дверь, плотно прижав ее к себе, так как заметила, что она была перекошена и застряла, незапертая, в сырости, которая пропитывала залы нижних этажей Каменной стены.


Оказавшись внутри, она подошла к телефону и набрала четыре короткие цифры.


"Да", - ответил голос. Это был британский мужской голос, профессионально скучающий, и по какой-то причине он раздражал ее так же сильно, как и ее комната. Солнце действительно садилось над империей. Разумные люди приготовились бы к ночи. У британцев было слишком много традиций, чтобы быть разумными. Они шли дальше, беззаботные, и каждый вел себя так, как будто он был королем Артуром.


"Мэгги слушает", - сказала она.


"О, да", - сказал мужчина. "Что нового? Как поживает твой парень?"


"Бойфренд получил пулю в голову", - сказала она, ужасно довольная тем, что преувеличивает значение дела, чтобы увидеть, какую реакцию она может вызвать у мужчины на другом конце провода.


"О", - сказал он.


Она поджала губы. "Но с ним все в порядке", - сказала она после паузы. "Просто телесная рана. Теперь, черт возьми, он страдает амнезией. Он не знает, кто он такой ".


"Я говорю, это интересно. А как насчет Немероффа?"


"Он никогда о нем не слышал. Я примерил это имя на размер".


"Пикантный поворот дела, не так ли?" - сказал мужчина. "Барон нанимает профессионального убийцу, и теперь убийца не только не знает барона, он даже не знает, что он убийца".


Если бы он усмехнулся, она подумала, что умерла бы.


Он усмехнулся.


"Да", - сказала она. "Очень пикантно".


"Да, действительно", - сказал он.


"Да, действительно", - как попугай повторила она. "Но что произойдет, когда Немерофф придет за ним?"


"Что ж, моя дорогая, это вполне может стать твоим первым блюдом в компании барона". Он снова усмехнулся. "Ты можешь выдать себя за личную медсестру Пи Джея Кенни. Не хотела бы ты поиграть с ним в медсестру?" - спросил он, его голос смягчился в разговорном эквиваленте ухмылки.


"Я бы предположила, - холодно сказала она, - что было бы безопаснее играть роль медсестры с ним, чем с тобой. У него, вероятно, нет дозы".


Голос мужчины слегка дрогнул. "Это было при исполнении служебных обязанностей, Мэгги".


"Удивительно, как ты всегда натыкаешься на шлюх по пять шиллингов при исполнении служебных обязанностей. Лучший агент секретной службы ее величества". Это было обвинение.


"Опасности профессии", - сказал он. "Вы не должны забывать, что мое замешательство дало вам возможность выполнить эту миссию и создать свою собственную репутацию".


"Мне поблагодарить тебя или твою шлюху?"


"В благодарностях нет необходимости", - сказал он. "В любом случае, посмотри, сможешь ли ты связаться с Немероффом через Пи Джея Кенни. План Скамбиа должен быть остановлен любой ценой. Остановите Немероффа. И если это покажется невозможным ..."


"Да?"


"Если это покажется невозможным, - повторил он, - убейте Пи Джея Кенни".


Она мгновение не отвечала, и он продолжил: "Когда к нему вернется память, а это произойдет, он убьет тебя через минуту. Он злобный хладнокровный маньяк с ножом. Если тебе нужно, убей его прежде, чем он убьет тебя. Не колеблясь ". Затем он сказал: "О, я хотел бы заниматься этим делом вместо тебя".


"Я бы тоже хотела, чтобы ты был таким", - сказала она.


"К сожалению… мое физическое состояние ..." Он оставил оставшуюся часть предложения невысказанной.


"Представь себе", - сказала она. "Секретная служба залегла на дно из-за хлопка".


"К черту службу". Он сардонически усмехнулся. "Я залег на дно".


"Ты всегда залегаешь на дно", - сказала она. "Та-та-та. Не забудь свой пенициллин".


"Будь осторожен", - сказал он. "Помни, это важно. Ставки смертельны. Международная преступная империя находится на волоске. Ничто не может быть важнее, чем остановить злобного барона Немероффа и его гнусный план. Ничто. Ни твоя жизнь. Ни моя. Не..."


"Прибереги это для своей следующей книги", - сказала она и повесила трубку.


Она смотрела на телефон долгую минуту после того, как положила его на место, затем пожала плечами и направилась обратно к двери. Ладно. К черту все это. Она была агентом, и она делала то, что ей говорил ее босс. В ее профессии не было места эмоциям.


Но про себя она улыбнулась. Ей понравилась перспектива заглянуть к Пи Джею Кенни, и она с нетерпением ждала возможности поиграть с ним в медсестру.


И будь проклят главный агент Великобритании. Пусть его следующая доза окажется смертельной.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Доктор Гарольд В. Смит повернулся в своем вращающемся кресле, изучил воды пролива Лонг-Айленд и пожалел себя.


Римо опаздывал. Он должен был позвонить в полдень. Он взглянул на часы. Два часа назад. Два часа в КЮРЕ могли показаться вечностью. Пять минут знакомства с Римо Уильямсом могут показаться вечностью.


Он мог бы догадаться, что мудрый ублюдок не позвонит. Почему Римо Уильямс должен был быть мудрым парнем?


Почему он должен был работать на доктора Гарольда В. Смита?


Почему Смит должен был запустить CURE? Почему должно было существовать CURE?


Боже, как мне жаль меня, подумал он, продолжая задавать себе незнакомые вопросы, вопросы, над которыми он по-настоящему не задумывался за те годы, что возглавлял самую секретную организацию страны.


Смит был типичным бюрократом. Если бы ему дали задание предельной глупости, он выполнил бы его умело. Он не стал бы беспокоиться о его врожденной глупости.


Конечно, он был непревзойденным бюрократом, но с одним отличием. Во-первых, он был умен. Во-вторых, он был честен. В-третьих, он был абсолютным патриотом.


Патриотизм иногда был последним прибежищем негодяев, которые прятались, заворачиваясь во флаг. Но Смит обернулся вокруг флага, чтобы защитить его. Итак, простой факт состоял в том, что, когда президент вынес решение о необходимости лечения в борьбе с беззаконием, в правительстве был только один человек с опытом работы, честностью, патриотизмом, навыками шпионажа, административным ноу-хау, чтобы управлять им. доктор Гарольд В. Смит.


И это было много лет назад, и вот он был близок к пенсионному возрасту, но теперь он знал, что пенсии никогда не будет, его дети уже выросли, а он пропустил их детство, и ему было отказано даже в обычном для своенравного родителя праве сказать своим теперь уже взрослым детям, что ж, так оно и было, и именно поэтому я не мог быть там. Даже в этом ему было отказано.


Сознательным усилием воли он выбросил из головы весь ком негодования. Теперь его проблема заключалась в том, где был Римо?


Он не звонил из Алжира, и, несмотря на его выходки, пропустить регистрацию было тем, чего Римо не делал. Каким-то образом даже через толстый череп Римо проникло, что пропущенный звонок может спровоцировать целую серию событий и действий, которые, однажды начавшись, будет невозможно отменить. Поэтому он всегда звонил. Но сегодня он этого не сделал, и он опоздал на два часа.


Это означало неприятности. Смит не верил в способность секретных агентств других стран остановить Немероффа. Он рассматривал это как задание КЮРЕ, как проблему Америки. Он назначил своим главным оружием Римо Уильямса и предоставил ему свободу действий, надеясь, что эта свобода будет использована для убийства Немероффа.


Имя Немероффа слишком много раз появлялось в криминальных компьютерах КЮРЕ, и Смит, вероятно, лучше, чем кто-либо другой в мире, имел четкое представление о всех масштабах незаконного влияния барона. Миру было бы лучше избавиться от него. А Скамбии было бы лучше без ее склонного к убийствам вице-президента Азифара.


Он надеялся, что это решение придет в голову Уильямсу. Но теперь, когда минуты превратились в часы, а Римо не звонил, он начал беспокоиться, что каким-то образом решение стало частью проблемы.


Он еще несколько минут смотрел на воды пролива, затем поднял телефонную трубку и дал своему секретарю номер, по которому нужно позвонить.


Через несколько минут раздался звонок. Он поднял трубку, готовый ради блага своей страны оказать неприятную услугу.


"Привет, Чиун. Это доктор Смит".


"Да", - сказал Черн. Сколько раз Смит говорил с ним по телефону; сколько раз Чиун отвечал просто "да"? Это было похоже на разговор со стеной.


"Я ничего не слышал от вашего студента", - сказал Смит.


"Я тоже".


"Он пропустил свою дневную регистрацию".


"Это очевидно, если вы о нем ничего не слышали", - сказал Чиун.


"В каком он был настроении, когда уходил?"


"Если ты имеешь в виду, сбежал ли он от тебя, то ответ - нет".


"Вы уверены?" Спросил Смит.


"Я уверен", - сказал Чиун. "Я сообщил ему о великой чести, которая вскоре будет оказана ему. Теперь он не сбежал бы".


"Может быть, он где-нибудь напился?" Предположил Смит.


"Я думаю, что нет", - предположил Чиун.


И затем, поскольку им обоим просто нечего было сказать, каждый повесил трубку. Ни один не подумал попрощаться.


Смит нажал на трубку пальцем, затем снова позвонил своему секретарю. В течение минуты он привел в действие процедуры, чтобы незаметно проверить местонахождение Пи Джея Кенни, который был зарегистрирован в отеле Stonewall в Алжире.


Солнце начало опускаться за пролив, когда пришел ответ. Мистер Пи Джей Кенни все еще зарегистрирован в отеле Stonewall в Алжире. Накануне вечером он был ранен в результате какого-то инцидента со стрельбой. Степень его травм неизвестна, поскольку ни один врач не был вызван, и он еще не покинул свою палату.


"Спасибо", - сказал Смит. Затем сам, без своего секретаря, набрал номер отеля "Палаццо" в Нью-Йорке. Он должен посоветоваться с Чиуном.


Ответил оператор отеля.


"Комната одиннадцать-одиннадцать", - сказал Смит.


Оператор мгновение колебался, затем Смит услышал, как зазвонил телефон.


"Стойка регистрации", - раздался мужской голос.


"Я попросил комнату Одиннадцать-одиннадцать", - сказал Смит, раздражение просачивалось из его голоса.


"С кем вы хотели поговорить?" - спросил клерк.


"Мистер Парк. Пожилой джентльмен с Востока".


"Извините, сэр, но мистер Пак оставил сообщение, что его не будет несколько дней".


"У него есть? Он сказал, куда направляется?"


"На самом деле, он так и сделал. Он сказал, что собирается в Алжир".


"Спасибо", - медленно произнес Смит и повесил трубку. Ну, вот и все. Римо позвонил Чиуну, сказал ему, что ему нужна помощь, и Чиун был в пути. Ничего не остается, как ждать.


А за стойкой регистрации отеля Palazzo молодой светловолосый клерк посмотрел в карие глаза сморщенного пожилого азиата, который улыбнулся ему.


"Вы оказали мне самые ценные услуги", - сказал Чиун.


"Было приятно обслужить вас", - сказал клерк.


"Не менее приятно встретить слугу, который понимает, что его функция - прислуживать", - сказал Чиун. "Вы забронировали мне билет на самолет?"


"Да".


"И мои чемоданы на пароходе доставят в аэропорт вовремя?"


"Да".


"И меня ждет такси?"


"Да".


"Вы действительно хорошо поработали", - сказал Чиун. "Я должен выразить вам свою признательность".


"Нет, сэр", - сказал клерк, махнув рукой Чиуну, в руке которого волшебным образом появился маленький кошелек с деньгами. "Нет, сэр. Просто выполняю свою работу, - сказал он, желая, чтобы это не было политикой отеля и чтобы он мог принять любые чаевые, которые этот богатый старый псих собирался навязать ему.


Чиун колебался.


"Нет, сэр", - снова сказал клерк, на этот раз менее энергично.


Чиун снова защелкнул кошелек. "Как пожелаешь", - сказал он, чувствуя себя довольно хорошо по этому поводу. Сэкономленная четверть - это заработанная четверть.


Два часа спустя Чиун с паспортом на имя К.Х. Парка был на борту реактивного лайнера, направлявшегося в Алжир. Он спокойно сидел в кресле у окна, глядя на яркие послеполуденные облака. Казалось, вся его жизнь была потрачена на выполнение поручений. Как сейчас. Пересечь половину земли, чтобы отчитать Римо за то, что он не позвонил вовремя.


Чиуну лишь мимолетно пришло в голову, что у Римо, возможно, какие-то неприятности. Он отбросил эту мысль так же быстро, как она пришла. В конце концов, разве Римо не был воплощением Шивы, Разрушителя? Разве он не был учеником Чиуна? Разве он не стал бы однажды Мастером Синанджу? Что может случиться с таким человеком?


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Человек, который думал, что он Пи Джей Кенни, вообще ничего не мог вспомнить из своего прошлого. Даже если бы и помнил, он был уверен, что это было бы далеко не так приятно, как его настоящее.


Он проверил свой бумажник накануне вечером, когда англичанки не было в номере. В нем было 4000 долларов. За исключением паспорта, оформленного на имя П.К. Джонсона, который, очевидно, был фальшивым, у него не было никаких документов, никаких указаний на то, кем или чем был ПИ Джей Кенни, никаких оснований для того, чтобы кто-то стрелял в него. Просто телеграмма от барона Немероффа, кем бы он ни был.


Потом вернулась англичанка, и он потерял всякий интерес к Немерофф. Она была Мэгги Уотерс, она была британским археологом, он подцепил ее в вестибюле отеля, и она, казалось, думала, что у нее есть какие-то обязательства заняться с ним любовью. Как и все англичане, она выполнила свой долг.


Он тоже. Снова и снова. Всю ночь. На второй день. Снова и снова. Пи Джей Кенни, кем бы он ни был, был настоящим мужчиной. Он знал трюки, которых она никогда раньше не видела; что делать с его пальцами, губами и коленями, которые превращали ее в желе, в лепечущую бесчувственность; что возносило ее к вершинам удовольствия, которые были невыносимо интенсивными. А затем он сделал их еще более интенсивными.


Он научил ее новой позе, называемой Йокогама ЙоЙо, и новой технике, называемой ласточка Капистрано, и отрицал, что узнал о них из американской книги под названием "Чувственный извращенец".


"Успокойся и продолжай работать", - сказал он.


Так она трудилась. Уинстон Черчилль, подумал он, гордился бы ею.


Они позавтракали в постели, пообедали в постели и были на пути к ужину в постели.


"Такого никогда не было", - сказала она.


"Я не знаю, было ли когда-нибудь так или нет", - сказал он. "Но я сомневаюсь в этом".


"Теперь я знаю, что ты не умеешь метать ножи".


"Кто я?" - спросил он.


Она приблизила лицо к его уху и рассказала ему.


"Может быть, это просто мое хобби", - сказал он. "Может быть, метание ножей - моя профессия".


"Тогда вы занимаетесь не тем ремеслом", - сказала она.


"Могу я назвать ваше имя в качестве рекомендации?" спросил он.


"Он тебе никогда не понадобится".


"Спасибо", - сказал он и накрыл ее губы своими.


Затем дверь распахнулась, как будто она и не была заперта. В дверном проеме стоял чернокожий гигант, одетый в панталоны и жилет без рубашки. С его мускулов капали мускулы. Он был ростом шесть футов пять дюймов и весил по меньшей мере 250 фунтов. Красная феска на его голове делала его еще выше; полузащитники дважды подумали бы, прежде чем атаковать его.


Он стоял в дверном проеме, выпуклый сгусток блестящей черной силы, его белые глаза сияли на темном лице, безразлично глядя на Римо и Мэгги.


Римо перевернулся на спину и посмотрел на него, пока Мэгги натягивала на себя простыню. Затем Римо сказал:


"Ты совершил ошибку, приятель. Ты слишком рано выплыл на берег. Эмпайр Стейт Билдинг находится в 5000 милях в той стороне ". Он ткнул большим пальцем туда, что он считал западом. "Позвоните нам, если вам понадобится помощь в отражении атаки самолета".


Черный стоял там бесстрастно, его большие белые глаза медленно осматривали сцену.


Мужчина, который думал, что он Пи Джей Кенни, встал с кровати и голым направился к двери, чтобы захлопнуть ее перед носом большого самца.


Затем черный заговорил. "Вы Пи Джей Кенни?" Римо громко рассмеялся. Голос мужчины был высоким и музыкальным, более высоким, чем у женщины. Он говорил как манчкин, манчкин ростом шесть футов пять дюймов и весом 250 фунтов.


Все еще смеясь, Римо сказал: "Это я".


"Тебя хочет видеть барон Немерофф". Он говорил на чистом английском, но голос был чистым сопрано.


"Как раз вовремя", - сказал Римо. Хорошо, подумал он. Пришло время выяснить, кто он такой и откуда пришел.


Он повернулся к своему шкафу. Мэгги, не стесняясь, встала с кровати. Она прошла обнаженной по полу, без всякого смущения, с высоко поднятой головой, расправленными плечами, торчащей грудью. "Пойдем, Пиджей", - сказала она, "мы не хотим заставлять барона ждать". Тогда на ней было платье, она поднимала его через голову, а затем спускала по рукам, покачиваясь, что, по мнению Римо, было исключительно сексуально. Он был возмущен тем, что она, возможно, скрыла это от него. Он задавался вопросом, будет ли Немерофф, кем бы он ни был, возражать против ожидания.


Он спросил черного.


"Барон хочет видеть тебя сейчас", - сказал черный.


Римо пожал плечами. "Я так и думал". Он подошел к шкафу, достал брюки и рубашку и быстро оделся. На нем были белые теннисные туфли без носков, из новой европейской кожи для перчаток, от которой не потели ноги. Мэгги склонилась над туалетным столиком, нанося помаду. Пока все это происходило, черный неподвижно стоял в дверном проеме, словно украшение на лужайке. Ему нужна лампа, подумал Римо.


"Поехали, Пиджей", - весело сказала Мэгги. Чернокожий сделал шаг в комнату и поднял руку в универсальном жесте дорожного полицейского, требующем остановиться. "Не ты", - сказал он. "Барону нужен только он".


"Но я его постоянная спутница", - сказала Мэгги. "Мы везде ходим вместе".


"Не ты".


Римо слушал слова лишь вполуха. Поднятая рука чернокожего превратила его бицепс в огромную шишку, и он синевато поблескивал в солнечном свете, проникающем через окна. Римо вспомнил, что где-то совсем недавно он видел точно такую же гигантскую черную руку. Но он не мог вспомнить, где.


Холодный взгляд обменялся между Мэгги и чернокожим. Римо шагнул в холод.


"Все в порядке, Мэгги", - сказал он. "Я пойду один. И я сразу же перезвоню тебе. Я обещаю".


Римо взглянул на свое отражение рядом с отражением Мэгги в зеркале туалетного столика. Он выглядел нормально. За исключением небольшой повязки на виске, не было никаких признаков ранения прошлой ночью. У него не было ни головных болей, ни болей, ни проблем — кроме самой большой. Он не знал, кто он такой.


Где он научился так метать нож? И так заниматься любовью? Может быть, он был международным белым работорговцем? Что ж, предполагал он, были способы зарабатывать на жизнь и похуже. Барон Немерофф, возможно, смог бы все уладить.


Затем Мэгги оказалась в его объятиях, обвила руками его шею, крепко целуя его, а затем прижалась лицом к его шее. Она прошептала ему на ухо: "Пиджей, будь осторожен. Немерофф опасен. Я ничего не могу тебе сказать, но не рассказывай о своей амнезии ".


Он отстранил ее от себя. "Ни о чем не беспокойся", - сказал он, улыбаясь. Значит, она знала о нем больше, чем показывала. Ладно, он вытянет это из нее, когда вернется. Тем временем, это было на руку барону Немерову.


"Пошли, сын Конга", - сказал он, протискиваясь мимо черноты в коридоры.


Черный не двигался, и в коридоре Римо обернулся, чтобы посмотреть, что его задержало. Он увидел, как огромный мужчина уперся большой рукой в грудь Мэгги и толкнул ее спиной на кровать, а затем встал там, глядя на нее. Даже со стороны Римо мог видеть улыбку, осветившую лицо чернокожего. Это была улыбка злобной ненависти, не похоти, но чего-то более сильного, чем похоть. Мэгги лежала на кровати с выражением страха на лице. Блэк шагнул к ней. Он положил руку на деревянный столбик в изножье кровати и сделал вид, что собирается перелезть через него на кровать вслед за ней. Затем нож со свистом вонзился в деревянную стойку кровати, между его пальцами. Он застрял там, дрожа. Черный замер, а затем повернулся к дверному проему.


Рука Римо как раз возвращалась к его боку. "В следующий раз, Растус, - холодно сказал он, - это будет у тебя в горле".


Черные, как блюдца, глаза уставились на Римо. На мгновение показалось, что он вот-вот бросится в атаку, затем он спокойно опустил руки по швам и прошел мимо Римо в холл, целеустремленно направляясь к лифтам.


Закрывая дверь, Римо сказал Мэгги: "Позвони дежурному и почини дверной замок. Здесь могут быть еще такие штуки", - сказал он, кивнув головой в сторону черного эскорта.


Затем он повернулся и последовал за ним.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


"Послушай, Али Баба. Если ты когда-нибудь захочешь приехать в штаты, ты можешь сколотить состояние, работая водителем такси. Представь. Водитель такси, который не разговаривает".


"И с этим костюмом ты мог бы заполучить всю гей-торговлю, сбежав на их последний освободительный митинг, чтобы они могли поиздеваться друг над другом. Чувак, вот что я тебе скажу. Ты был бы победителем ".


Отказавшись от этого мнения, человек, который считал себя Пи Джеем Кенни, откинулся на спинку пассажирского сиденья лимузина Mercedes Benz, наслаждаясь пейзажем.


Черный не произнес ни слова с тех пор, как они покинули номер Римо в отеле "Стоунуолл". Римо продолжал поддерживать поток болтовни. Он знал, что у него была какая-то причина не любить блэка; он просто не знал, в чем она заключалась. Он знал, что невзлюбил его еще больше после того, как тот грубо обошелся с Мэгги. Этим Римо был ему обязан. Был ли Пи Джей Кенни мстительным человеком? Человек, который думал, что он Пи Джей Кенни, надеялся на это.


Алжир - длинный, оживленный город, простирающийся от холмов слева до холмов справа. Отель Stonewall был расположен на главной улице города, Рю Мишле, название которой дважды менялось по мере того, как она поднималась к холмам в восточной части города. Улицы были обсажены карликовыми вечнозелеными растениями и были безупречно чистыми. Но все они по-прежнему оставались дорогами, ведущими из ниоткуда в никуда. Возможно, Пи Джей Кенни был поэтом.


Теперь они двигались к гребням холмов, а затем черный свернул с главной мощеной дороги на грунтовую, и впереди, на вершине холма, с которого открывался вид на Алжир, Римо увидел массивный замок, белый на фоне белого неба, с массивными вырезами в камне для окон. Немного Трансильвании, подумал Римо.


Он снова откинулся на спинку сиденья, оглядываясь вокруг. Впереди он увидел вертолет, лениво описывающий круги вокруг замка, словно домашняя муха, ищущая удобное место для посадки.


И на крыше был еще один вертолет, его несущий винт был едва виден под этим углом.


Итак, у барона Немероффа были свои военно-воздушные силы. Это было немного, подумал Римо, но в тотальной войне они, вероятно, могли бы разгромить всю алжирскую армию. Если подумать, весь Панарабский союз.


Римо посмотрел в боковое окно на густой подлесок, который подступал к краю дороги. Он увидел вооруженного человека в охотничьей одежде, продирающегося сквозь кустарник. Но он не был охотником - до тех пор, пока охотники не начали использовать пулеметы.


С другой стороны машины было то же самое, заметил Римо. Сквозь кусты пробирались люди, вооруженные до зубов. Глаза Римо снова опустились на огромный черный бицепс водителя, когда он напрягал его, управляя лимузином с жесткими пружинами по ухабистой дороге. Вид руки вызвал покалывание в голове Римо; что-то, что он должен был вспомнить, но не мог. Он видел эту руку раньше. Ну что ж, рано или поздно он ее вспомнит. Может быть, барон Немерофф рассказал бы ему.


Было бы интересно узнать, кем был Пи Джей Кенни. Он знал, что амнезия скоро пройдет, но он хотел знать сейчас, кем и чем он был, чем занимался и что он здесь делал. Мэгги предупреждала его, чтобы он был осторожен.


Узкая дорога, и без того достаточно широкая для одной машины, внезапно стала еще уже, а затем, когда они повернули за поворот, они подъехали к сторожке.


Двое вооруженных мужчин стояли на проезжей части, держа винтовки на сгибах рук, но они отошли в сторону, когда узнали машину и водителя. Не сбавляя скорости, черный промчался между двумя мужчинами, а затем дорога резко пошла вверх, и они приблизились к замку Немерофф.


В тот же момент над замком появился огромный реактивный самолет, заходящий на посадку в аэропорту Алжира. Римо взглянул на него и подумал, что за люди прилетели бы в Алжир, если бы им это не было нужно.


"Мерседес" взметнул гравий, когда снова вильнул, а затем въехал на большую открытую площадку у подножия каменных ступеней, ведущих во внутренний дворик первого этажа замка. Парковочная площадка была вымощена разноцветными плитами, и там можно было припарковать пятьдесят или шестьдесят автомобилей. Черный нажал на тормоза и, казалось, был разочарован, когда Римо не вылетел через лобовое стекло. Он заглушил мотор, вышел и направился вверх по ступенькам к патио, погрозив Римо пальцем, жестом приглашая следовать за собой.


Римо вышел из машины и поднялся по широкой лестнице во внутренний дворик. Его терраса была вырезана из необработанного мрамора, и он выглядел как парижский ресторан на открытом воздухе, с группами маленьких черных столиков из кованого железа, за каждым из которых стояло по два стула. Со стороны патио раздвижные стеклянные двери открывались в помещение, похожее на большой кабинет, а из внутреннего дворика еще одна каменная лестница поднималась на второй этаж, где был еще один внутренний дворик с балконом.


"Ты жди здесь", - пропищал чернокожий своим высоким голосом, что вызвало усмешку у Римо.


Римо взгромоздился на каменную стену, окружающую внутренний дворик, и окинул взглядом территорию. Его глаза заметили еще людей в подлеске, все вооруженные, все в охотничьей одежде, и с хорошей наблюдательной точки Римо мог видеть, как они переговаривались друг с другом по рациям "уоки-токи". Казалось, они шли четырьмя волнами: два ряда людей на дальней стороне сторожки, которая перекрывала единственную дорогу, и два ряда людей, приближавшихся к замку. Они работали взад и вперед в молниеносной поисковой операции, которая, как Римо каким-то образом инстинктивно знал, была очень дисциплинированной и высокоэффективной.


Затем он услышал свист открывающейся стеклянной двери, а затем шаги во внутреннем дворике позади него.


Он обернулся.


Мужчина, приближавшийся к нему, был почти семи футов ростом. Он был жилистым, но его походка борзой собаки, углы лица, его манеры - все излучало силу. В его хватке тоже была сила, когда он потянулся вперед, схватил руку Римо в свою и начал качать ее вверх-вниз.


Он испытующе посмотрел в лицо Римо, на его собственном лице появилось легкое вопросительное выражение. Затем он еще немного посмотрел на Римо.


Он знает, подумал Римо. Он знает, что я не Кенни.


Затем он улыбнулся, его большое лошадиное лицо расплылось в невеселой ухмылке, и сказал: "Мистер Кенни, ну-ну. Я барон Немерофф".


Значит, они никогда не встречались.


"Рад быть здесь", - сказал Римо, улыбаясь.


"Пластическая операция сделана превосходно", - сказал Немерофф. "Ты совсем не похожа на свои фотографии". Доказательство того, что они никогда не встречались.


"Такова была идея", - сказал Римо, надеясь, что это действительно была идея.


"Я надеюсь, у вас была хорошая поездка. Наму не вел себя плохо каким-либо образом?"


"Наму?"


"Мой евнух", - сказал Немеров.


"Так вот оно что. Я думал, он в отпуске из мормонского табернакального хора".


Немерофф слабо улыбнулся. "Нет. Это древний обычай страны. Выхолащивать своего слугу".


"Тогда как ты спишь по ночам?" Спросил Римо. "Зная, что он на свободе и что ты с ним сделал?"


"Возможно, для нас это странно. Но преданность евнуха своему хозяину абсолютна. Это становится почти формой поклонения. Возможно, потеря собственной мужественности заставляет их искать мужественности других. Кто более мужественен, чем мужчина, который их искалечил?"


"Действительно, кто?"


Он похлопал Римо по спине. "Но хватит об этом. Присоединяйся ко мне за закусками перед ужином".


Он повернулся и направился к ближайшему столу, хлопнув в ладоши один раз с грохотом, подобным пистолетному выстрелу. Он сел и жестом пригласил Римо тоже сесть за стол, но прежде чем Римо занял свое место, во внутреннем дворике появился слуга, одетый в форму дворецкого, с серебряным подносом, уставленным едой.


Римо сидел на кованом стуле и наблюдал, как снимают с подноса еду. Там стояла плетеная корзинка с булочками, и еще до того, как корзина перестала вибрировать на столе, Немеров схватил булочку, отправил ее в рот, оторвав большой кусок и оживленно пережевывая.


Он назвал блюдо закуской. Оно включало суп, салат, стейк с прожаркой - нет, сделайте два стейка с прожаркой, - молоко, йогурт, салат из креветок и кофе, обильно сдобренный сливками и сахаром.


Барон атаковал первый бросок в том, что казалось пираньим безумием. Но теперь он был спокойнее и, когда дворецкий встал рядом, спросил Римо: "Что вы будете заказывать?", слегка акцентируя "вы", давая понять, что еда на столе сейчас была собственным рационом барона.


При виде еды Римо проголодался. Он знал, что небо - это предел. Любая еда. Почему он испытывал вожделение к еде?


Он колебался, и Немерофф сказал: "В нашей кладовой полно продуктов, мистер Кенни. Просто назовите свое желание. Стейк. Лягушачьи лапки. Колибри? Лобстер. Икра. Твое желание".


И, сам не зная почему, Римо сказал: "Рис". Затем, поскольку он не хотел показаться невежливым, "и кусочек вареной рыбы".


Дворецкий выглядел пораженным. "Вареная рыба, сэр?"


"Да. Форель, если она у вас есть. Если нет, подойдет пикша. Ничего жирного. И рис не приправляйте".


Дворецкий изобразил самое близкое к пожатию плечами пожатие, какое только мог изобразить дворецкий. "Очень хорошо, сэр". Он ушел.


Теперь Немерофф погрузился в свой суп, черпая его из миски большой ложкой. Капли падали с его ложки, но ложка, казалось, двигалась по беговой дорожке, от миски ко рту Немероффа, непрерывно, и ложка, казалось, возвращалась в миску даже раньше, чем это делали пролитые капли.


"Странная диета", - прошипел Немерофф, затем проглотил. "Рис и рыба". Еще ложка. "И все же..." Еще ложка. "Я думаю,… Ты знаешь… То, что тебе нравится ".


Он поднял глаза, как будто ожидая согласия,


Римо кивнул, улыбаясь.


Рис и рыбу принесли через десять минут. К тому времени безумие Немероффа в еде, казалось, пошло на убыль, и он довольствовался тем, что ковырялся в еде, широко откинувшись на спинку стула. Он сказал: "Я действительно рад, что вы смогли приехать. Я надеюсь, финансовые договоренности были удовлетворительными".


"Да, очень", - подумал Римо, вспомнив о 25 000 долларах в своем портфеле.


"Итак, пока вы едите, позвольте мне рассказать вам, почему вы здесь", - сказал Немерофф. Он взял свою кофейную чашку с блюдцем в левую руку, затем поднес чашку ко рту и шумно отхлебнул.


Римо молча ковырял ложкой рис. Это был белый рис; он предпочитал коричневый. По крайней мере, он так думал. Он даже не мог вспомнить, любил ли рис.


"Вы здесь, - сказал Немерофф, - по нескольким причинам. Первая, откровенно говоря, из-за вашей репутации в вашей стране. Я думаю, это гарантирует пристальное внимание ваших соотечественников… которые разделяют нашу профессию. Он отхлебнул, и Римо захотелось крикнуть: "Какая профессия?"


"Вторая причина, по которой вы здесь, носит гораздо более непосредственный характер. Сейчас в Алжире есть люди, которые сделают все, чтобы помешать осуществлению нашего плана. Остановить их будет твоей обязанностью, если ты решишь присоединиться ко мне ".


Римо поднял глаза и кивнул, надеясь, что кивок не был слишком двусмысленным. Звучало так, будто Пи Джей Кенни был профессиональным убийцей. Черт возьми, это было не весело. Он надеялся, что руководит каким-нибудь клубом "Плейбой".


Может быть, он был далек от истины. Может быть, это был цирковой номер. Там были Наниу, силач, и Немерофф, ходун на ходулях, и Пи Джей Кенни, метатель ножей.


Немерофф впервые заметил повязку на виске Римо. "Что случилось?" спросил он. "Надеюсь, ты не пострадал".


"Нет", - сказал Римо. "Небольшой инцидент прошлой ночью. Кто-то стрелял в меня перед отелем".


"О, дорогой. Это очень плохо. Это значит, что кто-то знает, что ты здесь, и уже боится твоего присутствия".


"Профессиональный риск", - сказал Римо, надеясь, что это правильные слова.


"Да, действительно", - согласился Немерофф. Он наконец допил свой кофе. Он вытер рот салфеткой.


"Возможно, вам интересно, почему я не упомянул о деньгах, мистер Кенни", - сказал Немерофф. "Честно говоря, я хотел увидеть вас лично, прежде чем взять на себя обязательство. Но теперь я совершенно уверен". Он наклонился вперед и поставил локти на стол, его лошадиное лицо смотрело прямо на Римо. "Я хочу, чтобы ты был больше, чем просто сотрудником", - сказал он. "Я хочу, чтобы ты был партнером в этом маленьком предприятии".


"Почему я?" Спросил Римо, тщательно пережевывая кусочек вареной форели.


"Вы когда-нибудь слышали о Нимзовиче?" Спросил Немерофф.


- Шахматист, - сказал Римо, удивляясь, откуда он это знает.


Действительно, - сказал Немерофф, - однажды он упомянул о "жажде пройденной пешки к экспансии". Разрабатывая мой план превратить нацию Скамбия в убежище для преступников со всего мира, единственной сохраняющейся проблемой была мафия вашей страны и ее собственная "жажда экспансии". Я легко мог представить, как в течение нескольких месяцев я буду бороться с преступными кругами вашей страны, которые попытаются захватить нацию Скамбия в своих собственных целях. Хотя для меня это было бы несложно сделать, это отняло бы много времени и доставило бы хлопот, а я не хотел такого рода неприятностей ".


"Конечно, нет", - согласился Римо.


"Итак, я начал осматриваться", - сказал Немерофф. "И везде я натыкался на ваше имя". Он поднял руку, чтобы пресечь любое проявление скромности, которое могло последовать. Ни одного не было.


"Вам доверяют в вашей стране", - сказал Немерофф. "Что еще более важно, вас боятся. Когда вы выйдете на сцену в Скамбии, все представители вашей нации будут знать, что все, как вы говорите, на уровне. И когда вы выйдете на сцену, никто не попытается захватить власть. Кроме того, я полагаю, вице-президент Asiphar из Scambia будет работать гораздо более достойно, если он будет знать, что у меня там есть агент, который без колебаний примет самые крайние меры, если Asiphar подведет нас. И, наконец, есть, конечно, ваши личные интересы. Вас, я понимаю, сейчас ищут в вашей собственной стране. Для тебя это была бы возможность начать жизнь заново. Несметное богатство и власть могли бы стать твоими. Ты мог бы стать почти королем. Он посмотрел на Римо, и его лошадиное лицо задавало вопросы.


Римо отложил вилку. "Вы упомянули богатство. Сколько богатства?"


Немерофф расхохотался. "Практичный человек. Мне это нравится. Десять процентов всего, что поступает в Скамбию, принадлежит вам".


"И это было бы?"


"Миллионы в год", - сказал Немерофф. "Миллионы".


Итак, он был профессиональным убийцей, и теперь ему предлагали джекпот. Странно, это не вызвало ни возмущения у человека, который считал себя Пи Джеем Кенни, ни чувства отвращения. Просто спокойное принятие своей роли в жизни. Это было так, как будто он был создан, чтобы разрушать. Но он хотел бы знать больше о методах убийства.


"Ранее вы сказали, что теперь моей работой будет остановить некоторых людей, которые заинтересованы в том, чтобы остановить нас. Каких людей?" Спросил Римо, потягивая чай без лимона и сахара.


"Я так понимаю, что вы согласны с моим предложением?"


"Я верю".


Немерофф встал и снова протянул руку, пожимая руку Римо. "Хорошо", - сказал он. "Ваше партнерство - это все, что нам нужно для успеха. А теперь давайте пройдем в мою кладовую. Возможно, вы найдете там кое-какое полезное оружие в моем арсенале, и мы обсудим необходимые проблемы по хозяйству, которые вам придется решить в ближайшие несколько дней ".


Арсенал находился в подвале замка, и Немерофф с Римо поднялись туда на лифте с главного этажа. Они остановились перед запертой железной дверью, и пока Немеров возился с кольцом в поисках ключа, Римо почувствовал запах кордита, напоминающий фейерверк. Почему-то это был знакомый запах.


Они прошли через ворота, и Немерофф коснулся выключателя. Комната была залита мягким, без бликов светом длинных флуоресцентных ламп, скрытых за рассеивающими панелями высоко на стенах.


Комната, в которой они стояли, была пятидесяти футов в длину и такой же ширины; Римо показалось, что она похожа на дорожку для боулинга. Но вместо деревянных дорог, ведущих к деревянным столбам, комната была разделена низкими стенами, разделяющими комнату на шесть длинных тонких отрезков. В конце каждого отрезка был манекен человека в натуральную величину.


"Мой тир", - сказал Немерофф. "И мое оружие здесь". Он открыл дверь в другую комнату и включил свет. Римо увидел стеллаж за стеллажом с пулеметами, автоматическими винтовками, базуками, пистолетными витринами, ножами, мечами, боло, мачете - все это попадалось на глаза Римо.


"Экипированный для чего угодно", - сказал Римо.


"На самом деле, - сказал Немерофф, - для меня это просто материал для хобби. У меня есть завод в Западной Германии, который предоставляет по запросу любой большой запас оружия, который мне может потребоваться. Но давай, тестируй товар ".


Римо подошел к одной из настенных полок и осмотрел пистолеты. Они были чистыми и смазанными; ни на одном из них не было ни следа пыли. Со стеллажа он выбрал "Магнум" калибра 357 и немецкий "Люгер". Он взвесил "Люгер" в руке, затем вернул его на место и достал полицейский револьвер "Смит и Вессон" 38-го калибра. Когда он взвешивал его в руке, у него было знакомое ощущение.


"Точно, мои любимые", - сказал Немерофф. "Идем. Боеприпасы на линии огня. Ты должен показать мне свое мастерство".


Он взял Римо за локоть и повел его обратно к первому из шести оружейных прилавков. Он нажал кнопку на боковой стенке кабинки, и панель с полированной пластиковой поверхностью отодвинулась, открывая стеллажи с боеприпасами.


"Угощайся", - сказал он.


"Все для туриста", - сказал Римо.


"Да, конечно", - Он устроился в кресле в пяти футах от загрузочного стола и наблюдал, как Римо осторожно положил руку на чучело манекена на другом конце, осторожно держа "Магнум" на расстоянии вытянутой руки. Римо нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал точно. Манекен вздрогнул от попадания пули. Над фигурой манекена, очерченной на стене, возник другой силуэт манекена. Мигающий красный огонек на силуэте, чуть ниже сердца, показывал, куда попала пуля Римо.


"Хороший выстрел", - сказал Немерофф. "Особенно из чужого оружия".


Римо был почему-то раздосадован тем, что промахнулся в сердце. Он понял, что неправильно прицелился, но не знал почему. Он вытянул пистолет перед собой и начал медленно двигать им из стороны в сторону, пытаясь почувствовать манекен, а затем, когда почувствовал, что попал в цель, сделал еще три выстрела, быстрым огнем, и лоб силуэта осветился тремя мигающими огоньками, каждый в дюйме друг от друга.


"Довольно хорошо", - сказал барон. "Магнум, должно быть, твое оружие".


Его голос звучал приглушенно, и Римо обернулся. Позади него, рядом с бароном, стоял Наму. В руке он держал поднос с пончиками, и барон был занят тем, что запихивал один из них в рот.


Наму уставился на Римо, ухмыляясь. И снова, необъяснимо, Римо возненавидел его.


"Ты не одобряешь мою стрельбу, Самбо?" спросил он.


Наму молчал.


"Мне жаль, барон", - сказал Римо. "Я забыл, что он не говорит, пока вы не дернете его за цепь".


Он снова повернулся к мишени и поднял полицейский специальный пистолет, загоняя в него пули опытными руками. "Это в твою честь, Наму", - сказал он и выпустил шесть патронов быстрым огнем. Весь удар пришелся в пах манекена.


Он опустил пистолет и повернулся. Наму стоял там, по-прежнему молча, но его глаза горели ненавистью.


"Очень, очень хорошо, мистер Кенни", - сказал Немерофф.


"Извините, барон", - сказал Римо. "Это не мое оружие".


"Нет?" Что такое?" - спросил Немерофф, и Римо пожалел, что не знает. Он просто знал, что оружие, несмотря на все его кажущееся мастерство, не чувствовалось в его руке правильным. Каким-то образом он также знал, что оружие, которым нужно пользоваться наилучшим образом, должно ощущаться как часть его самого, а не просто инструмент. Пистолеты казались инструментами.


Римо вернулся в кладовую, не ответив на вопрос барона. Немеров, рот которого все еще был набит пончиком, и Наму последовали за ним, наблюдая с порога за Римо, который просматривал полки с ножами.


Он подержал их за ручки, затем за кончик; он почувствовал их вес на ладони. Он заменил те, которые казались ему неподходящими. Наконец, он выбрал четыре. Он сделал это индивидуально и был удивлен, увидев, что все четыре были почти идентичны друг другу и ножу, который он нашел в своем гостиничном номере.


Он вышел обратно на улицу, протиснувшись мимо Немероффа и под носом у Наму, но он смог увидеть, как Наму вопросительно посмотрел на Немероффа, который остановился, затем слегка кивнул головой.


Переулок в дальнем правом углу полигона был меньше других, с мишенью всего в двадцати футах, и Римо шагнул к отверстию, держа четыре ножа за кончики в левой руке.


Он протянул правую руку, взял нож, взвесил его один раз на ладони, а затем, подняв руку над головой, выстрелил в набитое чучело. Клинок попал в поясницу и погрузился по самую рукоять.


Он бросил вторую рядом с первой, а третью - рядом со второй. Он держал четвертый нож в левой руке острием вниз, глядя на три ножа, которые образовывали маленький треугольник в центре манекена-мишени. Затем, взмахнув рукой, он выстрелил ножом снизу, и тот глубоко вонзился между тремя другими ножами.


"Браво", - крикнул Немерофф. Но человек, который думал, что он Пи Джей Кенни, понял кое-что еще. Ножи также не были его естественным оружием.


"Похоже, что твое умение обращаться с пистолетом превосходит только твое умение обращаться с ножом", - сказал Немерофф.


Римо прошел вдоль кабинки к цели.


Позади него На линию огня вышел Наму, не сводя глаз с Немероффа, который откинулся на спинку стула, доедая последний пончик. Немерофф кивнул.


Римо протянул руку вперед, чтобы вытащить нож из манекена, когда услышал это. Его уши оценили удар, направление, скорость и силу; он замер, и нож, мелькнув в его разжатых пальцах, глубоко вонзился в манекен, рядом с ножом, за которым потянулся Римо.


Он обернулся. Наму стоял в двадцати футах от него с тремя ножами в левой руке. Римо вопросительно посмотрел на Немероффа, который сказал: "Наму гордится своим мастерством владения ножом. Он чувствует, что твоя доблесть угрожает его репутации ".


"Он может сохранить свою репутацию. Нож - не мое оружие", - сказал Римо.


Заговорил Наму. "Возможно, учитель, проблема не в оружии, а в сердце". Здоровяк стоял на цыпочках, ожидая, как знал Римо, какого-нибудь слова от Немероффа.


"Объяснись, Наму", - сказал Немерофф.


"Трусость", - сказал Наму. "Именно трусость заставляет мистера Кенни неохотно выбирать оружие. Я слышал от Черных пантер в сити, что все белые американцы - трусы, которые могут убивать только с помощью армии ".


Римо громко рассмеялся. Немеров посмотрел на него с ухмылкой на лошадином лице. Наму заговорил снова. "Позвольте мне испытать его, мастер".


Немерофф наблюдал за лицом Римо в поисках эмоций, но их не было. Он посмотрел на Наму и увидел только слепую, беспричинную ненависть. "Ты забываешься, Наму", - сказал Немерофф. "Мистер Кенни не только наш гость, он наш партнер".


"Все в порядке, барон", - сказал Римо. "Если его тренировали "Пантеры", мне не о чем беспокоиться".


"Как пожелаешь", - сказал Немерофф. Он кивнул Наму. Здоровяк снова повернулся к Римо и взял нож в правую руку.


"Подожди, Наму", - позвал Немерофф. "Мистер Кенни должен выбрать свое оружие".


- У меня есть оружие, - сказал Римо.


"Где?"


"Мои руки", - ответил Римо, и он знал, что ответ правильный. Не пистолеты, не ножи, просто руки.


"Руками против Наму?" Немерофф был недоверчив.


Римо проигнорировал его. "Пойдем, Растус. У меня свидание в городе".


"С английской шлюхой?" Сказал Наму, медленно занося первый нож над головой. "Это только случайность, что она все еще жива".


Он выстрелил первым ножом. Он сверкнул в Римо серебряной полосой, но Римо медленно покачнулся, и нож, не причинив вреда, прошел над его плечом. Он улыбнулся и сделал два шага по направлению к Наму.


"Возможно, дистанция была слишком большой", - сказал Римо. "Попробуй еще раз. Кстати, твои друзья-пантеры говорили тебе, что единственный способ причинить вред белому человеку - это пнуть его в голень?"


"Свинья", - крикнул Наму, и второй нож был на пути к Римо. Теперь Римо наступал, двигаясь вперед к Наму, и нож снова промахнулся. На лице чернокожего отразилось замешательство. В его руке остался один нож.


Он снова занес его над головой. Римо придвинулся ближе. Двенадцать футов, затем десять, затем восемь. Затем Наму выстрелил. Нож описал один ленивый круг в воздухе. Но он тоже был обречен на промах. Нож пролетел мимо Римо, рядом с его поясом, а затем его руки взметнулись в воздух, и нож остановился, и Римо удержал его за рукоятку.


Римо посмотрел на нож так, словно это было насекомое, которое он поймал из воздуха. Он сделал еще один шаг к Наму. "Если бы ты была мужчиной, - сказал он, - я бы вонзил этот нож туда, где будет больно".


Он бросил нож на пол. Тот с глухим стуком ударился о деревянные доски.


"Ты тот, кто стрелял в меня, не так ли?" Спросил Римо. Теперь он был всего в пяти футах от Наму.


"Я стрелял в девушку. Мне не повезло. Я не убил ни одного из вас", - прорычал Наму, а затем с ревом бросился на Римо. Его гигантские руки обхватили верхнюю часть тела Римо, а затем Римо со смехом выскользнул из-под его рук и оказался рядом с Наму. Он ударил Наму костяшкой большого пальца в висок, и здоровяк упал на пол.


Он мгновенно вскочил, развернулся и снова двинулся на Римо. Римо увидел, что теперь он приближается медленнее. Он подождал, пока тот не окажется совсем близко, а затем ткнул носком ботинка в левое колено Наму. Он почувствовал желе под кожей своего ботинка. Наму снова упал. На этот раз он закричал, но крик превратился в визг: "Империалистическая, фашистская свинья".


Он еще раз бросился на Римо, но затем прошел мимо него, торопясь вдоль прилавков вдоль оружейных аллей, пытаясь добраться до "Магнума" и специального полицейского, которые Римо оставил в конце. Он был слишком медленным.


Он прибыл одновременно с Римо, а затем ящик с боеприпасами был открыт, похожие на окорока руки Наму были засунуты в него, и Римо захлопнул ящик на запястьях Наму. Он услышал, как хрустнули кости, и Наму резко упал. Римо осторожно поднял "Магнум" и выпустил оставшиеся патроны в ящик стола, через тонкую деревянную перегородку. Второй выстрел попал в пули, за ним последовала череда резких тресков, Наму вскрикнул от боли, а затем упал на пол, его руки медленно выскользнули из ящика, пальцев не было, от кистей остались только окровавленные обрубки.


Римо наблюдал, как он падает, затем опустил пустой "Магнум" ему на грудь. "В этом весь бизнес, солнышко", - сказал он.


Он подошел к барону. "Вы не должны позволять своим людям ходить на собрания Пантер", - сказал он.


Немерофф спрыгнул со своего места в беззастенчивом ликовании. Он никогда не видел такого зрелища. Он был доволен; Пи Джей Кенни был именно тем человеком, который был нужен ему для работы с ним. И он работал своими руками. Неудивительно, что его имени боялись в Соединенных Штатах.


Немерофф вскинул руки в знак поздравления. Римо отметил, что он даже не взглянул на упавшего Наму, жизнь которого быстро покидала его тело. Просто еще один кусок плоти для Немероффа, подумал Римо. Это стоит запомнить.


Римо сказал: "Итак, вы сказали, что для меня была небольшая работа по хозяйству?"


"Да", - сказал Немерофф.


"Кто это?"


"Там двое мужчин. Из Америки. Мы узнали о них от наших нью-йоркских знакомых. Один - белый мужчина, другой - азиат".


- Как их зовут? - Спросил Римо.


"Белого мужчину зовут Римо Уильямс. Азиат в возрасте. Его зовут Чиун".


"И ты хочешь, чтобы я..." .


"Именно. Убить их. Для Пи Джея Кенни это будет детской забавой".


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Была ночь, когда Римо возвращался в Алжир на новом "Порше" с откидным верхом, подаренном ему бароном. Он вел машину медленно, размышляя о своем недавно обретенном статусе профессионального убийцы.


Странная штука: заснуть, проснуться, ничего не зная, а потом узнать, что ты убийца. Что ж, то, что стоит делать, стоит делать правильно. Очевидно, он был хорошим убийцей, и это чего-то стоило.


Он притормозил, чтобы остановиться у ворот, но двое новых охранников махнули ему рукой, пропуская, очевидно, по телефонному приказу Немероффа. И затем он вернулся на главную дорогу, направляясь в город, звезды мерцали над головой в холодно-черном небе. Он подумал о своем первом задании.


Римо Уильямс и Чиун. Это было глупо, подумал он. Что он знал об убийстве? Уильямс и Чиун могли быть крутыми клиентами. С другой стороны, он неплохо поработал с Наму. Возможно, какой-то забытый, но не забытый инстинкт провел бы его там, где сознательное знание потерпело неудачу.


Конечно, с другой стороны, амнезия, вероятно, начала бы проходить на следующий день или около того. Римо Уильямс и Чиун еще не прибыли в Алжир. К тому времени, когда они это сделают, Пи Джей Кенни, возможно, будет полностью контролировать свои навыки и опыт. Он улыбнулся про себя. Если бы это было так, у Америки было бы два мертвых агента.


Агенты. Затем он подумал о Мэгги Уотерс. Она тоже была агентом, но британского. Выстрел, ранивший его, предназначался ей. Вспышка воспоминания промелькнула в его сознании. Он видел ту большую черную руку, которая принадлежала Наму, державшему автомат на заднем сиденье машины, когда в них стреляли. Вот почему Наму вывел его из себя. Что ж, он больше никого не будет выводить из себя. Не повезло. У него должно было быть больше здравого смысла, чем слушать "Черных пантер".


Он припарковал свой автомобиль перед отелем "Стоунуолл", оставив его незапертым, и поднялся на несколько ступенек к входной двери отеля. Он услышал свист позади себя и обернулся.


Полицейский в форме стоял там, подзывая его скрюченным указательным пальцем. Римо стоял на своем.


"Чего ты хочешь?" спросил он.


"Эта машина. Чья она?" - спросил полицейский.


"У барона Немероффа", - сказал Римо. - Что-нибудь не так?"


"Нет, сэр", - быстро ответил полицейский. "Очень хорошо, сэр. Я просто хотел знать".


"Присмотри за этим для меня", - сказал Римо, отворачиваясь, не дожидаясь ответа, но услышав "конечно" полицейского через плечо.


Имя Немероффа имело силу в Алжире; это было очевидно.


Внутри вестибюль Stonewall выглядел так, как будто его захватил съезд Сицилийского союза. К стойке регистрации выстроилась очередь мужчин в синих костюмах, ожидающих регистрации. Они разговаривали друг с другом с замысловатыми жестами и очевидной вежливостью. По бокам от них стояли другие мужчины, одетые в костюмы более светлого цвета, а пистолеты у них под левой подмышкой были рекламой их профессии, которая заключалась в убийстве.


И по всему вестибюлю, прислонившись к стенам, сидя в креслах, делая вид, что читают газеты, было еще больше мужчин, все они выглядели так, словно им не мешало бы побриться, и казалось, что их главной задачей было следить друг за другом, судя по злобным взглядам, которые они бросали друг на друга.


Их взгляды обратились к Римо, когда он вошел в вестибюль, и он двинулся сквозь их толпу к лифтам.


"Продолжай в том же духе", - сказал он тому, кто зарычал на него.


"Хорошая работа. С каждым днем ты выглядишь все более злобно", - сказал он другому.


"Если бы я не знал, что ты здесь, я бы никогда тебя не заметил". И другому: "Видел где-нибудь Мака Болана?"


Кто-то должен знать Пи Джея Кенни, подумал он. Но ему никто не ответил; ни на одном лице не было и проблеска узнавания. Когда дверь лифта закрылась за ним, он увидел два чемодана перед главным столом. Из-за него он мог видеть только две руки в мантиях, дико размахивающие в воздухе. Дверь закрылась прежде, чем его любопытство успело пробудиться.


Поднимаясь наверх, он вспомнил: это было лицо. Никто из мужчин в вестибюле никогда не видел Пи Джея Кенни. Не тот, у кого было это лицо.


В его двери сменили замок, и его ключ не работал, поэтому он постучал, надеясь, что Мэгги все еще там.


Он услышал щелчок, который он распознал как сигнал о том, что телефон повесил трубку, и движение, а затем ее отрывистый голос спросил: "Кто это?"


"Пи Джей", - сказал он.


"О, хорошо".


Она быстро открыла замок на двери и потянула его назад, Римо вошел в комнату. Она закрыла за ним дверь, затем обвила его руками. На ней было прозрачное золотое неглиже, которое не оставляло места для его воображения. Ее тело было таким же обнаженным, как голое, и даже сексуальнее, а ее руки вокруг его шеи согревали его. Он наклонился и обеими руками крепко прижал ее к себе. Она горячо прошептала ему на ухо: "Я волновалась. Я думала, что, возможно, никогда больше тебя не увижу".


"Понадобились бы верблюды, чтобы увезти меня от тебя".


"Бактриан или дромадер?" спросила она.


"В чем разница?" сказал он.


"Один горб или два горба".


"Я думал, ты никогда не спросишь", - сказал он.


Она отступила от него, положив руки ему на плечи, и смерила его взглядом. "Ты выглядишь ничуть не хуже изношенного", - сказала она.


"Ты тоже".


"Ты просто не можешь держать меня в неведении", - сказала она. "Ты узнал, кто ты?"


"Да. Я Пи Джей Кенни".


"А кто такой Пи Джей Кенни?"


"Я все еще пытаюсь выяснить", - солгал он. "Но что бы это ни было, я думаю, это плохие новости".


"Ты не мог быть плохой новостью", - сказала она.


"Ты пытаешься соблазнить меня своей добротой?" спросил он.


"Соблазнение - для неженок", - сказала она. "Я думала, вы, мужчины из Америки, предпочитаете изнасилование".


"Будь по-твоему", - сказал он, когда его губы заглушили ее попытку сказать "Я сделаю". Затем он стянул с нее тонкое платье и повел ее спиной к кровати.


Он осторожно уложил ее на кровать, но затем встал и начал медленно раздеваться.


"Ты пытаешься меня мучить?" спросила она.


"Съешь свое сердце".


"Только в качестве последнего средства", - сказала она. Затем ее руки помогли ему с одеждой, поглаживая молнии, лаская пуговицы, затем она проделала то же самое с его плотью под одеждой, затем они оказались обнаженными поверх красного атласного покрывала, и они слились воедино в слиянии рук, губ и ног.


Если бы он не знал лучше, человек, который считал себя Пи Джеем Кенни, поклялся бы, что провел последние десять лет в монастыре, набираясь сил для этой встречи.


Он был ненасытен, неудержим, неосушаем. Каждый раз, когда Мэгги пыталась поговорить с ним о Немероффе, он останавливал ее сексом, и в конце концов она оставила попытки и полностью отдалась ему. Он проводил с ней час за часом, компьютерно рассчитывая воздействие своих движений на ее тело. Она смогла избавиться от собственной неистовой похоти, только когда в три часа ночи провалилась в измученный сон.


Римо тоже спал.


Он проспал до восьми утра, когда рядом с кроватью тихо зазвонил телефон.


Кто, черт возьми, это мог быть? Он поднял трубку и прорычал: "Да?"


"Это капитан колокола". - произнес голос с сильным акцентом. "Мне сказали сообщить вам, когда кто-нибудь прибудет".


"Кто?" Спросил Римо.


"Старый китаец. По имени Чиун. Он зарегистрировался прошлой ночью. Его комната на вашем этаже. Комната 2527".


"Кто-нибудь регистрировался у него?"


"Нет. Он был один".


"Зарегистрировался кто-нибудь по фамилии Уильямс?"


Последовала пауза, затем: "Нет. И на это имя нет бронирований".


"Вы говорите, комната 2527?"


"Да".


"Спасибо".


Римо повесил трубку. Так вот на что было похоже быть профессиональным убийцей. Просыпаться в любое время суток. Рядом с ним продолжала спать Мэгги, и, наблюдая за ней, он снова почувствовал вожделение. Он протянул руку и положил ее на ее левую грудь, медленно проводя пальцами по розовому бугорку, мягко и деликатно, чтобы не разбудить ее.


Она улыбнулась во сне, и ее губы раскрылись, затем ее зубы прикоснулись к нижней губе, сверкая белыми зубами. Последовал внезапный вдох, и ее тело затряслось, затем она вздохнула, и ее конечности расслабились, зубы соскользнули с нижней губы, и она снова улыбнулась. Римо улыбнулся про себя. Постгипнотический оргазм. Может быть, он смог бы разлить это по бутылкам. Женщины всего мира сочли бы это неотразимым. Он освободил бы их всех от пагубной необходимости нуждаться в мужских телах. То, что начал вибратор на батарейках, мог закончить Пи Джей Кенни. Вперед и выше. Освобождение. Свобода сейчас.


Ему придется разобраться с этим.


Но сначала, этот Чиун.


Он выскользнул из постели, принял душ и надел слаксы, теннисные туфли и синюю рубашку с короткими рукавами. Он посмотрел на Мэгги, все еще улыбающуюся, спящую в кровати, а затем выскользнул за дверь. Он сориентировался и направился в комнату 2527.


Этот Чиун, вероятно, был борцом сумо. Что ж, это его не изменило. После Наму ничто не изменило бы.


Он остановился у комнаты 2527, прислушиваясь. Внутри послышалось слабое жужжание. Он прислушался снова. Это было чье-то напевание. Он протянул руку, коснулся дверной ручки и медленно повернул ее. Она была не заперта, и он повернул ручку до упора, затем медленно толкнул дверь, открывая ее.


Он стоял в дверях, заглядывал в комнату и улыбался.


На коленях на ковре, рядом с кроватью, спиной к Римо, стояло крошечное подобие азиата. Даже со спины человеку, который думал, что он Пи Джей Кенни, было видно, что он пожилой и хрупкий. Он не мог весить и ста фунтов, и, что более вероятно, его вес соответствовал его возрасту, который Римо оценил бы в восемьдесят.


Старик опустился на колени, подняв голову, его глаза, по-видимому, были устремлены на окно комнаты, руки сложены на коленях, и Римо вошел в комнату и тихо закрыл дверь. Китаец, вероятно, не слышал, как он вошел. Он захлопнул дверь. Но со стороны кита по-прежнему не было никакого движения, никаких признаков того, что он слышал. Если бы не гудение, монотонный напевный звук, Римо подумал бы, что он мертв. Но он не был мертв. Оглох. Так оно и было. Старик был глух.


Римо заговорил.


"Чиун", - сказал он.


Старик одним плавным движением поднялся на ноги и повернулся лицом к человеку в дверях. Пергаментное лицо расплылось в легкой улыбке.


И человек у двери спросил: "Где Римо Уильямс?"


Должно быть, комната наэлектризована звуком, поэтому он не может говорить, подумал Чиун. Он пожал плечами.


"Не говори мне об этом, чинк. Где Уильямс?"


Римо не говорил так с Чиуном даже в шутку, и


Чиун сказал: "Ты так разговариваешь с Мастером синанджу?"


"Синанджу? Что это такое? Пригород Гонконга?"


Чиун пристально посмотрел на человека, у которого было лицо Шивы и вибрации Шивы, но он был странно непохож на Шиву, и он подумал, что нужно заговорить в гневе, затем он подумал, что нужно промолчать. Он подождет.


Мужчина у двери сделал еще один шаг в комнату. Он балансировал на носках ног, а его руки слегка приподнялись к бедрам. Это была прелюдия к нападению, а Чиун не хотел, чтобы он нападал.


Он полюбил разрушителя, которого создал; он проникся неохотным уважением к стране, которая платила ему зарплату.


Но он был Мастером синанджу, и от его жизни зависела целая деревня. Он любил Римо, но если Римо нападет, Римо умрет. И в той тайной части его сердца, где он хранил любовь, о которой никогда не говорил, Чиун тоже умрет. И он знал, что никогда больше не создаст разрушителя.


Человек, который думал, что он Пи Джей Кенни, оценил старика. Его мозг сказал ему приблизиться, нанести один удар, и все будет кончено. Он был слишком большим, слишком молодым, слишком сильным. Его мозг подсказывал ему это.


Но инстинкт подсказал ему кое-что другое. Это вызвало что-то из глубин его памяти, и он вспомнил голос, однажды сказавший ему, что "следует присмотреться к бамбуку. Он не толстый и не крепкий. И все же, когда налетают ветры, повалившие деревья, бамбук смеется и выживает ".


Этот старик перед ним был бамбуком. Он мог чувствовать вибрации; они были сильными и странными, и он знал, что старик тоже их чувствовал, что эти вибрации приведут к драке, которую Пи Джей Кенни никогда не забудет. Если он выживет.


Он приподнялся на цыпочки. Затем он услышал звук позади себя, повернулся лицом к двери, почему-то совершенно не заботясь о какой-либо необходимости защищать свою спину от старика. Дверь распахнулась, и вошла Мэгги.


На ней было светло-голубое платье, под которым ничего не было, и Римо взял ее за плечо.


"Я думал, что сказал тебе подождать".


"Я волновалась", - сказала она.


"Не о чем беспокоиться. Теперь возвращайся в комнату". Он двинулся, чтобы проводить ее, и почувствовал, как ее маленькая сумка через плечо шлепнулась ей на ногу. В нем было больше веса, чем должно было быть; он оценил вес как примерно подходящий для автоматического пистолета 32-го калибра.


Он вывел ее в коридор и крикнул через плечо: "Подождите здесь, мистер". Римо проводил Мэгги обратно в комнату и грубо втолкнул ее внутрь. "Теперь ты жди здесь, на этот раз", - сказал он, и в его голосе не было мольбы.


Он сердито захлопнул за собой дверь и направился обратно по коридору к комнате 2527. Он задавался вопросом, будет ли щель все еще там, и каким-то образом он знал, что щель будет там.


Он был там, стоял неподвижно, как статуя, и ждал, на его губах играла легкая улыбка. Римо закрыл за собой дверь и внезапно почувствовал жалость к старику. Он был таким старым.


"Ладно, старина, ты идешь со мной", - сказал Римо.


"И куда мы направляемся?"


"Это не твое дело. Но когда твой друг Уильямс узнает, он придет за тобой. И тогда вы оба в моих руках".


"Ты всегда был мастером логики", - сказал старик. Он улыбнулся, вспомнив тот прекрасный отрывок из западной Библии, где Бог приказывает Аврааму убить своего сына.


Чиун не был Авраамом; он бы не отказался. Он был рад, что Боги услышали его молитвы и что ему не придется убивать Римо.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


В вестибюле Римо провел Чиуна сквозь фаланги вооруженных людей и телохранителей, которые с любопытством смотрели на эту необычную пару.


Со вчерашнего вечера до некоторых из них, очевидно, дошли слухи, что Пи Джей Кенни находится в отеле, а некоторые предположили, что этот чувак в теннисных туфлях может быть им, потому что они изо всех сил старались отвести глаза и смотреть в другую сторону, когда Римо и Чиун проходили мимо.


Старик позволил тихо вывести себя наружу, что было хорошо для него, сказал себе Римо. Римо сел за руль "Порше" и начал отъезжать к окраине города и дороге, которая, извиваясь, вела к замку Немерофф.


Сидевший рядом с ним Чиун усмехнулся.


"Что тут смешного, старина?"


"Прекрасный день для поездки. Я подумал, что мы могли бы сходить в зоопарк".


"Если ты думаешь, что это увеселительная поездка, то тебя ждет сюрприз", - сказал Римо. "Как только Уильямс приедет за тобой, зззззз. Вы двое получите это".


"Что мы сделали, чтобы заслужить такую судьбу от твоих рук?" Спросил Чиун.


"Ничего личного, старина. Мой босс, барон Немерофф, сказал, что ты уходишь, значит, ты уходишь. Вот и все".


"И, конечно, как хороший убийца, ты должен выполнять свой долг?" Спросил Чиун.


"Конечно".


"Хорошо", - сказал Чиун. "Я верю, что у тебя больше характера, чем у Римо Уильямса. Он всегда позволяет сантиментам мешать его работе".


"Это слишком плохо для него", - сказал человек, который думал, что он Пи Джей Кенни. "В этом бизнесе нет места сантиментам".


"Как верно. Как верно. И какое оружие вы приберегли для нашей гибели?"


"Я еще не решил", - сказал Римо. "Как правило, я работаю руками".


"Очень чисто", - сказал Чиун. "Чистота - суть искусства. Мне все равно никогда не нравился этот Римо Уильямс. Могу я намекнуть вам на его слабость?"


"Намекай, - сказал Римо.


"Врежь ему в его отвратительный американский рот".


"Не можешь принять это в лицо, да?" Сказал Римо.


"Вероятно, его рот будет набит всевозможной запрещенной пищей. Сладости, алкоголь и мясо с кровью".


"В этих блюдах нет ничего плохого", - сказал Римо. "Что еще он мог съесть?"


"Почему не рис? Почему не рыба?" Спросил Чиун.


"Привет", - сказал Римо. "Я ел это вчера вечером на ужин. Это было не очень вкусно. Я даже не знаю, почему я это заказал".


"Ты мог бы так подумать, сын мой", - сказал Чиун с отвращением. "Расскажи мне о жизни убийцы. Это вознаграждает? Почему ты это делаешь?"


"Я делаю это ради денег. Это просто работа".


"Понятно. А деньги? Их достаточно?"


"Это более чем адекватно", - сказал Римо. "Я богатый человек".


"Я уверен, что ты богат", - сказал Чиун. "Богат не только имуществом, но и чистотой духа. Твоя мать, должно быть, гордится тобой".


"Я думаю, ты на взводе, старина, по какой-то причине, которую я не знаю", - сказал Римо. "Так почему бы тебе просто не застегнуть молнию на лице".


"Мне жаль, сын мой. Должно быть, это мои нервы, натянутые до предела от ужаса при мысли о смерти от рук единственного Пи Джея Кенни". Чиун кудахтал, как цыпленок, в приподнятом настроении.


"Заткнись на минутку, ладно?" Сказал Римо. "За нами следят". Он не сводил глаз с зеркала заднего вида, въезжая на окраину города, меняя скорость. Конечно. У него на хвосте был черный "Ягуар", который не отставал от него, иногда прямо за ним, иногда позволяя одной или двум машинам проскользнуть между ними. Он повернул налево и сбавил скорость. Секундой позже "Ягуар" сделал тот же поворот налево и нырнул на парковочное место, чтобы спрятаться, но водитель подъехал достаточно близко, чтобы его заметили.


Это была Мэгги.


"Какого черта она теперь преследует нас?" Спросил Римо.


"Возможно, она услышала, что ты собираешься продемонстрировать свое мастерство убийцы", - сладко предположил Чиун. "Вся округа может прийти посмотреть, как ты расправляешься со мной и моим бедным другом Римо".


"Я отдам им то, что стоит их денег", - сказал Римо.


"Благородное стремление, сын мой. Которому я пытался следовать всю свою жизнь".


"Троекратное ура и тигр для вас. Я всегда знал, что вы, китайцы, умные".


"Я кореец", - надменно сообщил ему Чиун.


"То же самое", - сказал Римо. "Все равно целовать кузенов".


"Иметь китайца в качестве двоюродного брата вызвало бы сильнейшую желудочную тошноту. Поцеловать такого было бы выше всяких похвал".


"Ну, это твоя проблема", - сказал Римо. "Мне всегда нравились их женщины".


"Да", - сказал Чиун. "Ты бы так и сделал".


Римо вел машину, петляя по узким улочкам старого квартала города Мустафа, пока не убедился, что потерял "Ягуар".


Немерофф сказал ему, что девушка была британским агентом, но он не приказывал ему убивать ее. И пока не пришло это известие, человек, который считал себя Пи Джеем Кенни, хотел сохранить Мэгги жизнь по личным причинам.


Он снова взглянул в зеркало, когда "порше" со свистом помчался вверх по склону холма, направляясь из города. Дорога позади него была свободна, поэтому он вдавил педаль газа и направился к замку Немероффа. Сегодня был важный день. Встреча на высшем уровне gangland с Немероффом. Объявление о том, что он будет человеком, управляющим шоу в Скамбии. Он хотел быть там ради этого.


В замке Немерофф прощался с посетителем.


Он стоял на крыше, под мягко вращающимися лопастями вертолета, и обеими руками сжал руку вице-президента Азифара.


"Я надеюсь, вам понравился ваш визит, мой вице-президент", - сказал он.


Черное лицо Азифара расплылось в широкой улыбке. "Очень приятный барон".


"Я знаю, что твое удовольствие разделили твои спутники".


"Они не забудут меня", - сказал Азифар.


Немерофф про себя согласился. Две девушки, которых использовал Азифар, запомнят его навсегда. Они будут помнить его во время своего путешествия в тотальную наркотическую зависимость, и они будут помнить его, когда их заставят работать в самом дешевом из борделей. Возможно - когда-нибудь - они подвергли бы сомнению свои воспоминания и спросили, произошло ли это: действительно ли они жили в замке; были ли они любовницами человека, который стал президентом страны. Но когда они упомянут об этом, над ними будут смеяться, и однажды они перестанут упоминать об этом. Но они всегда будут помнить об этом. Как и Немерофф; у него были телевизионные записи их выступления.


Он думал об этих вещах, желая Азифару, богу скорости.


"Немедленно возвращайся во дворец", - сказал он. "И жди нашего прибытия. В течение сорока восьми часов ты станешь президентом. В течение сорока восьми часов мир узнает ваше имя и начнет ощущать вашу силу ".


Азифар снова улыбнулся, обнажив полуденные зубы на полуночном лице, а затем тяжело взобрался по ступенькам на переднее сиденье вертолета, самолет покачнулся, когда он забрался на борт, и пристегнулся для десятиминутного перелета обратно в Скамбию.


Вертолет уже исчезал вдали, когда Римо выехал на грунтовую дорогу, ведущую к замку Немерофф.


Охранники на посту встали перед его машиной, и ее занесло до остановки. Охранники направили свои винтовки на Римо, а собаки, прикованные к будкам часовых, начали рычать и дергать за веревки, чтобы добраться до машины.


Римо опустил стекло и сказал ближайшему охраннику:


"Да ладно, ради Бога, ты же знаешь машину".


"Я знаю машину, - сказал охранник, - но я не знаю вас. Как вас зовут?"


"Пи Джей Кенни".


"А старый чудак?"


"Мой пленник".


Охранник вернулся в будку и снял телефонную трубку. Пока он звонил, Римо смотрел на собак. Они перестали рычать, и их морды были подняты в воздух. Они понюхали воздух, деликатно, вопросительно. Затем оба тихо улеглись, дрожа и поскуливая.


"Интересно, что случилось с собаками?" - Что случилось? - спросил Римо Чиуна.


"Они знают, что час кота близок", - тихо сказал Чиун.


"Час кота? И кто этот кот?" Спросил Римо.


Чиун медленно повернулся и встретился с ним взглядом, а затем улыбнулся. "Ты скоро узнаешь", - сказал он.


Охранник положил трубку и вернулся к машине со стороны Римо. "Все в порядке, Кенни. Ты можешь проходить. Барон ожидает тебя".


- Спасибо, что ни за что, - сказал Римо.


"Эй, - сказал охранник, - что, черт возьми, ты сделал, чтобы напугать этих собак?"


Римо сказал: "Почти час кота. Разве ты не знал?"


Охранник сказал: "Если здесь поблизости есть хоть одна кошка, они разорвут ее на части, и вам лучше в это поверить".


Затем Римо уехал, его машина царапала гравий позади него. В зеркале заднего вида он видел, как охранники провожали его взглядами, а собаки лежали неподвижно, все еще съежившись, испуганные.


Римо въехал на широкую веранду, которая служила парковкой Немероффа. Там уже стояло с полдюжины машин, все черные лимузины "Мерседес", идентичные тому, на котором Наму впервые подобрал Римо. Гости барона начали прибывать.


Римо оставил машину перед крыльцом, вышел и жестом пригласил Чиуна следовать за ним. Старик выскользнул из машины и медленно последовал за Римо вверх по широкой каменной лестнице, его ноги под парчовым синим халатом мягко шаркали по ступенькам.


Немеров сидел на краю патио и ел в одиночестве, он помахал Римо, который кивнул.


"Ты присоединишься ко мне за завтраком?" спросил он.


"Нет, спасибо".


"Кто этот человек?"


"Это один из тех людей, которых ты искал. Чиун".


"Я хотел, чтобы он умер", - сказал Немерофф, жуя кончик булочки с корицей.


Римо кивнул. "Он все равно что мертв, когда ты захочешь его смерти. Но я привел его сюда, чтобы попытаться уговорить его напарника, этого Уильямса, последовать за ним. Он, должно быть, где-то прячется, пока от него нет никаких признаков ".


Немерофф обдумывал это, пока жевал. Прежде чем он заговорил, его прервал телефонный звонок рядом с ним.


"Да", - сказал он.


"Я понимаю. Все в порядке".


Он повесил трубку и повернулся с улыбкой к Римо.


"Твой план уже принес плоды. Охрана захватила агента на территории".


"Хорошо", - сказал Римо. "Может быть, это Уильямс". Он повернулся к Чиуну. "Все еще думаешь, что это будет час кота, старина?"


- Кошка еще не выпустила когти, - тихо сказал Чиун.


Немерофф хлопнул в ладоши, и на балконе появился мужчина с лицом хорька в белом костюме.


"Сопровождайте мистера Кенни, когда он приведет этого человека в нашу ... каюту для посетителей", - сказал он. Мужчина улыбнулся и сказал: "Да, сэр".


"И приготовься к приему других гостей", - добавил Немерофф.


Охранник повернул в здание, и Римо, схватив Чиуна за руку, последовал за ним через кабинет, в коридор, мимо скрытого лифта и к лестнице в задней части здания.


Ступени были влажными и покрытыми плесенью; стены были каменными, и они потели. Ступени петляли взад и вперед, через четыре площадки, пока они не оказались в подземелье глубоко под землей, ниже уровня оружейной палаты Немероффа.


Ступени вели в узкий проход, окаймленный с каждой стороны тяжелыми деревянными дверями с тяжелыми стальными замками. Двери были открыты; камеры стояли пустые. Здесь не было окон, и единственным освещением служили голые лампочки над головой, мерцающие желтым в мускусном воздухе.


"Я должен остаться здесь?" - спросил Чиун.


"Боюсь, что так, старина", - сказал Римо.


"Я умру от простуды".


"Ты уйдешь до первого всхлипа", - сказал Римо. "Я обещаю".


"Ты всегда внимателен".


Охранник повел их по сырому коридору, влага на каменном полу заглушала их шаги. Он отступил в сторону, чтобы пропустить Чиуна, затем положил руку на плечо старика и подтолкнул его к последней камере справа.


Охранник толкнул, но ничего не произошло. Это было так, как если бы он прислонился к стене. Он толкнул снова. Чиун повернулся к нему.


"Придержи свои руки, человек с мордой хорька", - сказал он.


"Я терплю оскорбления от грозного Пи Джея Кенни, но ты не позволяешь себе подобных вольностей".


Затем он повернулся спиной к удивленному охраннику и вошел в камеру. Там стояла узкая деревянная койка с мягким матрасом без пружин. Там были раковина и туалет.


"Все удобства дома", - сказал Римо, стоя в дверях.


"Спасибо тебе", - сказал Чиун. "Я буду вспоминать тебя с нежностью".


"Теперь, почему бы тебе не попытаться сказать мне, где Уильямс?"


"Он рядом", - сказал Чиун. "Он рядом".


Римо услышал шаги, приближающиеся к ним по коридору, и обернулся. По проходу шел Немерофф, толкая Мэгги Уотерс перед собой, возвышаясь над ней в тусклом свете подземелья, как какой-то могущественный монстр из сна.


Он толкнул Мэгги последним толчком, и она упала на Римо.


"Вы выглядите удивленным, мистер Кенни", - сказал Немерофф. "Она - агент, которого схватили на территории".


"Я не думал, что она следила за мной", - сказал он. Обращаясь к Мэгги, он сказал: "Британский агент? А я думал, ты хотела меня просто из-за моего тела". Она отказалась поднять глаза и уткнулась лицом в свое синее короткое платье.


Мэгги сделала что-то очень не свойственное агенту. Она начала плакать.


Немеров снова толкнул ее, на этот раз так, чтобы охранник мог до нее дотянуться. "Поместите ее в камеру, - сказал он, - и устройте ее поудобнее". Охранник ухмыльнулся.


Он втолкнул Мэгги в камеру напротив камеры Чиуна. Она, пошатываясь, дошла до середины пола, затем тихо встала там. Медленно она подняла голову, пока не встала гордо выпрямившись.


"Молодчина, малыш. Держи язык за зубами", - крикнул Римо.


Она повернулась к нему с выражением полной ненависти. Охранник тем временем снял наручники с крюка на стене. Он защелкнул пару наручников у нее на запястьях, а затем еще одну пару вокруг лодыжек.


Все это время он говорил, словно монолог с самим собой.


"Маленькой леди это понравится. Англичанкам всегда нравится выпендриваться. У маленькой леди будет шанс. Показать все. Понравится ли это маленькой леди?"


Он продолжал говорить, снимая с того же настенного крючка короткую цепочку с открытым замком на конце. "Подожди, пока маленькая леди не увидит, что я для нее приготовил. Маленькая леди будет с гордостью демонстрировать товар, не так ли?"


Он схватил Мэгги за наручники на запястьях и потащил ее к задней стене камеры. В каменный пол было вделано большое железное кольцо, и охранник прижимал верхнюю часть тела Мэгги вниз, пока ее запястья не оказались рядом с кольцом. Затем он продел цепочку через наручники на запястьях, под кольцом, через цепи на лодыжках Мэгги и закрепил ее висячим замком.


"Маленькой леди это нравится?" - спросил он. Теперь Мэгги стояла лицом к задней стене, согнувшись в талии, как будто пыталась дотронуться до пальцев ног во время утренней зарядки. Ее короткая юбка задралась до ягодиц, и на ней не было нижнего белья, и Римо почти чувствовал ее смущение от вида ее выступающего зада, открывавшегося мужчинам позади нее.


Охранник все еще говорил. "Маленькая леди собирается быть милой со своими друзьями, не так ли?" и он провел рукой по мягкой ягодице.


Немерофф повернулся к Римо. "Она тебе понравилась. Возможно, я предоставлю своим людям такую же возможность, прежде чем ее отправят на смерть ". Он снова повернулся, чтобы посмотреть на Мэгги. "Заманчивая цель, не так ли?"


Человек, который думал, что он Пи-Джей Кенни, ухмыльнулся. "Я забил несколько мячей в этом тире", - сказал он.


"А теперь наш китайский друг", - сказал Немеров, поворачиваясь к Чиуну, который все еще неподвижно стоял в центре камеры. "Свяжите и его", - сказал он Римо.


Римо подошел к Чиуну и подвел его к рингу в задней части камеры. Старик не сопротивлялся и не проявил никакого интереса, когда Римо снял со стены кандалы и цепи. Вместо этого Римо слышал, как он что-то бормочет себе под нос.


Старик молился. Римо ухмыльнулся. Он наконец пришел в себя и понял, что умрет, и теперь он заключал мир со своими предками. Что ж, молодец, маленький китаец, подумал Римо, застегивая цепи и замки.


И затем он прислушался к словам старика. Они были мягкими и предназначались только небесам.


"О, Мастера Синанджу, которые раньше ступали по этой земле, простите мне мое терпение к этим мясникам и животным. Закрой глаза на мое проявление бездействия и подумай вместо этого о том, что я терплю их оскорбления, чтобы еще спасти того, кто станет следующим мастером синанджу.


"Но мое терпение уже сейчас иссякает, и час кота близок. Направь мою мудрость, как мой опыт будет направлять мою руку".


"Скажи что-нибудь и для меня", - сказал Римо, вставая после закрепления последней цепи. Затем он важно вышел из камеры в коридор, где ждали Немеров и охранник.


Немеров сказал охраннику: "Ты следи за этими двумя".


Обращаясь к Римо, он сказал: "Ты сможешь избавиться от них на досуге позже, но сейчас ты должен пойти со мной".


"Я видел, что прибывают ваши гости", - сказал Римо, следуя за Немеровым по коридору.


"Да", - сказал Немерофф. "Наша встреча скоро начнется. Но у нас еще один посетитель. Прибыл один из наших нью-йоркских оперативников. Он видел этого Римо Уильямса. Возможно, он сможет помочь вам в его поимке ".


"Возможно", - сказал Римо. "Кто этот парень?"


"Его зовут О'Брайен", - сказал Немерофф. "Он охранник в федеральной тюрьме Нью-Йорка. Он оказал нам там неоценимую услугу".


"Хорошо", - сказал Римо. "Не могу дождаться встречи с ним".


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Римо последовал за Немеровым по крутым пролетам сырой каменной лестницы на второй этаж.


Когда они на мгновение остановились в большом вестибюле, Немерофф отошел от него.


"Мистер Фабио. Как у вас дела? Я так рад, что вы смогли приехать".


Мужчина с оливковой кожей только что прошел через стеклянные двери с внутреннего дворика первого этажа. Он посмотрел на Немероффа традиционным взглядом мафиози - на полпути между трусостью и терпимостью, - который сошел за уважение, и чопорно протянул руку.


"Кто это?" - спросил он Немероффа, указывая головой через плечо барона на Римо.


Барон рассмеялся. Это было то злобное ржание смеха, которым приветствовались вещи, которые он считал забавными.


"О, да", - сказал он, все еще ревя. "Я хочу, чтобы вы двое встретились".


Он взял своего посетителя за локоть и подвел его к Римо. Снаружи Римо мог видеть, как телохранитель Фабио развалился на стуле во внутреннем дворике, пытаясь казаться беззаботным, но наблюдая за происходящим через стекло, готовый действовать, если это станет необходимым. Он был сослан во внутренний дворик, потому что приводить своего телохранителя в дом другого мужчины считалось дурным тоном.


Затем рука Римо вложилась в руку Фабио.


Он пристально посмотрел в лицо и понял, что должен был это знать, но это был просто еще один макаронник с мозгами шарманщика. Тот, кем он был, просто не стоил таких усилий.


Он услышал, как Немерофф сказал: "Это мистер Фабио. Он важный человек в Соединенных Штатах".


Римо пристальнее вгляделся в него. У мужчины было мясистое лицо, и маленький тонкий шрам тянулся от уголка левого глаза к основанию левого уха. Кожа была белее его обычной кожи, он нанес на лицо пудру, чтобы попытаться выровнять цвет, но он все еще был покрыт шрамами и выглядел отвратительно.


И тут Римо услышал, как Немерофф сказал:


"А это мой коллега, мистер Пи Джей Кенни".


Рука Фабио напряглась в его руке, а затем убрала себя, не отпрянув внезапно, как будто от страха, а намеренно отодвинувшись, как будто для повторного обдумывания, и затем он услышал, как Фабио говорит:


"Это не Пи Джей Кенни".


Немерофф снова заржал, поэтому Римо перенял его настроение и улыбнулся, когда Немерофф сказал:


"Хорошо. Это доказательство того, насколько успешной была пластическая операция".


Римо наблюдал, как маленькие поросячьи глазки Фабио впились в его. Затем Фабио сказал:


"Пи Джей. Это действительно ты?"


Римо кивнул. Фабио смотрел еще немного. Затем его свиные черты расплылись в улыбке. Он сделал шаг вперед, поднял правую руку ладонью вверх, чтобы выразить удивление, а затем обнял Римо за плечи в почти медвежьем объятии.


"Пиджей", - сказал он. "Мне было интересно, что с тобой случилось. Всем было интересно".


"Я был под ножом из-за нового лица", - сказал Римо, надеясь, что это правильные слова. "А потом барон устроил так, что я приехал сюда и присоединился к нему".


"И присоединяйся к нему", - передразнил Фабио. "Может быть, тот доктор тоже оперировал твой мозг. Ты говоришь лучше, чем раньше".


"Спасибо", - сказал мужчина, который думал, что он Пи Джей Кенни. "Часть моего нового имиджа".


"Я скажу тебе, что твой новый образ намного лучше твоего старого", - сказал Фабио. "Ты выглядела, пожалуй, самым уродливым созданием, которое я когда-либо видел".


"Хотя разве я не был? Я выглядел настоящим итальянцем", - сказал Римо. Когда Фабио сделал паузу, не зная, как ответить, Римо добавил: "и теперь я выгляжу неаполитанцем", придав слову дополнительный итальянский акцент на последнем слоге, догадавшись, что Фабио неаполитанец, из-за того, как он поднял руку в знак приветствия.


Фабио громко рассмеялся. "Да, - сказал он, - это настоящее улучшение. И ты заодно с бароном?"


"Правая рука", - сказал Римо.


Немерофф быстро включился в разговор.


"Мистер Кенни согласился присоединиться ко всем нам в обеспечении того, чтобы любое соглашение, которого мы достигнем, было справедливо соблюдено. Я думаю, что у него репутация честного человека", - сказал Немерофф.


"Держу пари, что так и есть", - сказал Фабио. "Эй, Пиджей, помнишь, как ты заполучил моего брата Мэтти?"


"Конечно, хочу", - улыбнулся Римо. "Это была отличная работа".


"Какая-нибудь работа?" Фабио рассмеялся. "Они собирали его по кусочкам в течение нескольких недель".


"Ага", - рассмеялся Римо. "Для этой работы я использовал свой специальный нож для резки сыра". Затем он добавил: "Хо-хо-хо".


"Хи, хи, хи", - засмеялся Фабио, вспомнив сто двадцать семь фрагментов останков своего брата Мэтью, чье преступление состояло в том, что он выставил на посмешище сына другого главаря банды.


"Ха, ха, ха", - захныкал барон Немеров. Затем он выключил улыбку и смех, как будто щелкнул выключателем, и сказал,


"Пойдемте, мистер Фабио. Мы пойдем в конференц-зал наверху. Некоторые из наших общих друзей уже прибыли".


Он шагнул к картине на стене и нажал кнопку, скрытую в лепнине рамы. Дверь бесшумно открылась.


Он отступил в сторону, чтобы позволить Фабио войти первым, и повернулся к Римо: "Этот человек - О'Брайен - в кабинете. Возможно, он сможет рассказать вам больше об этом Уильямсе. Как он выглядит или на что обратить внимание ".


Римо кивнул и подождал, пока Немерофф войдет в лифт и нажмет кнопку пятого этажа. Картина мягко переместилась обратно над дверным проемом.


Римо повернулся и зашагал по паркетному полу, его теннисные туфли бесшумно ступали по полированному дереву. Дверь представляла собой гигантскую деревянную панель, покрытую глубокой филигранной резьбой, но она открылась так, как будто была шарнирно закреплена на шарикоподшипниках.


В комнате было темно. Римо обнаружил, что смотрит на четкий силуэт мужчины, который смотрел из окна первого этажа в конец дома. Через его плечо, через окно, Римо увидел приближающийся красный вертолет. Он понял, что мужчина следит глазами за полетом вертолета. Хотя ни один из них не знал, именно этот корабль доставил вице-президента Азифара на несколько миль к президентскому дворцу Скамбиан, где он рассчитывал в течение сорока восьми часов занять президентскую кровать.


Римо подошел к мужчине сзади, достаточно близко, чтобы дотронуться до него, и спросил: "О'Брайен?"


Мужчина развернулся и, когда он поворачивался, отдернул тяжелые шторы, которые он держал, и комната снова погрузилась в полумрак. Но Римо видел, что лицо мужчины было испуганным, и мужчина сказал: "Парень, ты меня напугал, вот так подкрадываясь ко мне".


"Теннисные туфли", - сказал Римо, как будто это все объясняло. "Барон сказал мне, что вы знаете этого Римо Уильямса?"


"Нет, - сказал О'Брайен, - я его не знаю. Но я видел его однажды". Он протиснулся мимо Римо, вернулся к маленькому креслу рядом со столом и тяжело плюхнулся в него.


Римо повернулся, солнце, пробившееся сквозь шторы, теперь было у него за спиной и светило в лицо О'Брайену.


- Как он выглядит? - Спросил Римо.


"Ну, когда я увидел его, он был одет как священник", - сказал О'Брайен.


"Это мне не очень поможет".


"Подожди. Я пытаюсь. У него были карие глаза, но не такие, как у обычных карих. Они были глубокими, как будто в них не было черного. Все насыщенного цвета. Ты понимаешь, что я имею в виду?"


"Да".


"И у него было жесткое лицо. Как будто он был одет как священник, но он точно не был похож ни на какого священника. У него был прямой нос, и он был из тех парней, которые смотрят тебе прямо в глаза ".


О'Брайен прищурился, пытаясь получше рассмотреть мужчину, стоявшего перед окном, но все, что он мог разглядеть, - это очертания его головы и тела.


"Ладно, - сказал Римо, - прекрати лекции по искусству. Насколько он был велик?"


"Он был крупным парнем, но не настолько. Может быть, шести футов. Тоже не тяжелый. Но большие толстые запястья, как будто он работал в цепной банде или что-то в этом роде".


Римо придвинулся ближе к креслу О'Брайена. О'Брайен небрежно разглядывал свои пальцы ног. Римо облокотился на крышку стола.


"Да, продолжай", - сказал он.


О'Брайен поднял глаза, прищурившись. "Как я уже сказал, у него были толстые запястья. Как у тебя", - добавил он, взглянув на руки Римо, лежащие на столе. "И было кое-что еще".


"Что это?"


"Это был его рот. У него как будто не было губ. Он был тонким и жестким на вид, и вы просто знали, что он крутой. Это был какой-то скверный рот ", - сказал О'Брайен. Он поднял глаза и, прищурившись, снова вгляделся в затененное лицо Римо, медленно размышляя: "Это было похоже на твое".


"И глаза у него были карие?" Спросил Римо.


"Да. Коричневый… как у тебя ".


"А его волосы?"


"Было темно", - сказал О'Брайен. "Темно... как у тебя". Он вскочил со стула, и его рука метнулась в сторону, но затем его рука больше не действовала, и он снова оказался в своем кресле, и боль, более мучительная, чем любая, которую он когда-либо испытывал прежде, пронзила его частично искалеченную правую руку, и человек, который думал, что он Пи Джей Кенни, сказал: "Что, черт возьми, с тобой происходит? Зачем ты пытаешься наставить на меня пистолет?"


О'Брайен сказал: "Не говори мне об этом. Как ты сюда попал?"


"О чем ты говоришь?" Спросил Римо. "Я работаю на барона".


"Конечно", - усмехнулся О'Брайен. "Он просто пошел напролом и нанял Римо Уильямса".


"Римо Уильямс? О чем, черт возьми, ты говоришь?"


"Ты - это он, чувак. Может быть, ты можешь обосрать барона, но ты не можешь обосрать меня. Ты - Римо Уильямс".


"А ты чокнутый. Мне поручили убить Уильямса".


"Ну, просто перережь себе вены, чувак", - сказал О'Брайен. "И Уильямс умрет от кровотечения".


"Ты спишь", - сказал Римо.


"Послушай, Уильямс", - сказал О'Брайен. "Я не знаю, чего ты добиваешься, но как насчет того, чтобы посвятить меня в это? Возможно, я смогу тебе чем-то помочь".


Римо был занят, пытаясь разобраться в том, что сказал О'Брайен, но все было окутано мраком. Он был Пи Джеем Кенни. Но этот человек сказал, что он им не был. Этот человек должен был знать, и он сказал, что он Римо Уильямс. Но как он мог быть?


"Я только что перенес пластическую операцию", - сказал Римо. "Должно быть, это просто совпадение".


"Ни за что", - сказал О'Брайен. "Как насчет этого? Ты и я? Честно поделим?"


Справедливый раскол. Римо на секунду задумался об этом, рука О'Брайена снова потянулась к пистолету, и Римо внезапно возненавидел этого человека, который внес сумятицу в жизнь, которая упрощалась до повседневной рутины профессионального убийцы. Поэтому он поднял руку высоко в воздух и ударил ребром кулака по макушке черепа О'Брайена и услышал, как хрустнули кости, словно кубики льда, раскалывающиеся в теплой смеси, и О'Брайен замертво рухнул вперед на своем стуле.


Римо позволил телу тяжело упасть на пол.


Римо Уильямс? Как это могло быть? Он был Пи Джей Кенни. Немерофф знал его. Мэгги знала его. Как он мог быть Уильямсом?


Но там был китаец. Узнал ли китаец его, когда он вошел в ту дверь в отеле? Знал ли китаец, что он Римо Уильямс? Тогда почему он ничего не сказал? Почему он просто стоял там, ожидая, что его убьет Пи Джей Кенни?


Он попытался обдумать ходы, и каждое движение возвращалось к Чиуну, к этому старому азиату, спокойно ожидающему смерти в своей камере, унизительно связанному, с запястьями и лодыжками, прикованными к полу, и Римо знал, что ответ уже готов, и ему придется встретиться лицом к лицу со стариком.


В этот момент зазвонил телефон. Он стоял на маленьком ореховом столике в центре комнаты, Римо подошел и поднял трубку. "Алло".


"Это Немерофф. О'Брайен как-нибудь помог тебе?"


"Да", - сказал Римо. "Большая помощь".


"Хорошо. Могу я поговорить с ним, пожалуйста?"


"Боюсь, что нет, барон", - сказал Римо, глядя на тело. "Он лежит". Он увидел мозги и кровь, сочащиеся из черепа О'Брайена. "Он сказал, что у него раскалывалась голова".


Последовала пауза. "О, хорошо", - сказал Немерофф. "Я только начинаю свою встречу сейчас. Моим мужчинам придется отказаться от удовольствия с англичанкой. Не могли бы вы, пожалуйста, избавиться от нее и Азиата, а затем присоединиться к нам здесь, в конференц-зале на пятом этаже?"


"Да, сэр. Так быстро, как только могут нести меня мои маленькие ножки", - ответил Римо.


"Спасибо. Мы все будем ждать".


Римо повесил трубку, мгновение смотрел на нее, затем вышел в холл. Ему придется встретиться лицом к лицу со старым азиатом и прояснить эту тайну раз и навсегда.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Коридор подземелья был пуст, хотя Немеров велел хорьковой морде присматривать за заключенными. Плесень под ногами Римо казалась влажной и скользкой, когда он скользил по коридору подземелья к камере Чиуна.


Дверь была заперта на тяжелый железный засов, который весил четыре фунта. Римо взял замок в руки и огляделся, чтобы попросить у охранника ключ, но затем по какой-то причине передумал и крутил замок в руках до тех пор, пока металл не треснул и он не отделился от двери.


Он тихо положил две фигурки на пол, прислушиваясь. В подземелье не было слышно ни звука, кроме тихих всхлипываний Мэгги в ее камере, за закрытой дверью, через узкий проход. Она была бы следующей, но сначала ориенталкой.


Римо медленно открыл дверь и вспомнил, каким он в последний раз видел старика, беспомощного, с прикованными к полу запястьями и лодыжками.


Дверь тихо открылась. Старик сел на койку в камере, в добрых шести футах от металлического кольца, и Римо посмотрел в сторону кольца.


Это была сталь толщиной в дюйм, и она была разрезана пополам. Рядом с ней лежали цепи. Сломанные. Так же выглядели наручники на лодыжках и запястьях, раздавленные и сломанные, как будто по ним били молотком, которым управляли с огромной силой.


Но, конечно, это было невозможно, поскольку руки и ноги старика были бы в цепях, когда им владел такой молоток, и он получил бы травму.


Старик встал, когда Римо вошел в камеру, затем поклонился в пояс и улыбнулся.


В данный момент Римо не спрашивал, как ему удалось сбежать. Были другие, более важные вещи для человека, который считал себя Пи Джеем Кенни.


"Старик, - сказал он, - мне нужна твоя помощь".


"Тебе стоит только спросить".


"Мне кажется, я знаю, кто я, но я не уверен. Помоги мне".


Чиун посмотрел на маленькую повязку, все еще покрывавшую висок Римо. - Тебя ударили по голове, не так ли?"


"Да".


"И именно после этого твоя память исчезла?"


"Да".


"Тогда, возможно, аналогичный удар", - сказал Чиун, и, прежде чем Римо успел пошевелиться или среагировать, маленький, твердый как камень кулак обрушился на него, а костяшка большого пальца ударила его в висок, промахнувшись точно до середины кости на 32 дюйма, и Римо выжил ровно на это расстояние. Он увидел звезды. Он потряс головой, чтобы прояснить ее. А затем в потоке воспоминаний его жизнь вернулась к нему: его личность, его миссия, кем он был и почему он был здесь.


"Я знаю", - сказал он, счастливо улыбаясь, но все же качая головой от шока от нападения. "Я знаю. Я Римо".


"Я рад", - сказал Чиун. "У меня есть кое-что для тебя". И затем, быстрее, чем могли видеть глаза или двигаться тела, рука старика вытянулась, разжалась, пальцы вытянулись, большой палец вытянулся вдоль мясистой части ладони, и четыре вытянутых пальца с резким звуком ударили Римо по щеке.


У Римо закружилась голова, и он прорычал: "Давай, Чиун, что, черт возьми, это было?"


"Это за то, что ты назвал Синанджу пригородом Гонконга и за то, что назвал меня китайцем. Это за дерзость по отношению к старшим. Это за то, что ты не соблюдаешь диету, общаешься с женщинами, беспокоишь доктора Смита и ставишь под угрозу интересы своей страны ".


"Ты волновался, да?"


"Беспокоишься? О куске никчемной падали, который без меня заест себя до смерти через неделю? О чем беспокоиться?"


Когда он был Пи Джеем Кенни, Римо планировал спросить, как старик разорвал свои железные оковы. Теперь, когда он снова был Римо Уильямсом, в вопросе не было необходимости. Старик разорвал свои оковы, потому что он был Чиуном, Мастером синанджу, и потому что в мире никогда раньше не было ничего подобного ему. Даже если он чувствовал, что стареет, сейчас на его щеках был румянец и счастье гончей на охоте.


- Пойдем, Чиун, у нас есть дела, - сказал Римо, поворачиваясь к двери.


"Обычная схема", - сказал Чиун. "Сначала личное оскорбление, а теперь приказы. Сделай это. Сделай то. Со мной будут обращаться как с наемным рабом? Неужели нет никакого уважения к мужчине моего возраста, немощному старому призраку, едва способному стоять прямо?"


"Не надо", - сказал Римо. "Ты доведешь меня до слез. И позволь мне предупредить тебя. Если ты кого-нибудь убьешь в этой поездке, убери тела сам".


"У тебя нет чувств, нет души, нет сердца".


Теперь они оба были в коридоре и могли слышать рыдания Мэгги Вайн из-за закрытой двери ее камеры. На двери не было замка, и Римо тихонько толкнул ее, открывая.


Мэгги была там, где ее оставили. Но платье, которое задралось у нее на ягодицах, теперь было задрано до бедер. Охранник с лицом хорька стоял позади нее, спиной к Римо. Его правая рука ритмично двигалась взад-вперед между ног Мэгги, и Римо увидел, что в правой руке он держит пистолет. Он хихикал и все еще разговаривал сам с собой. "Там, откуда это пришло, есть еще кое-что для маленькой леди. Оставайся с папой, и папа даст маленькой леди все, что она хочет".


Римо прочистил горло. Охранник слегка повернулся и увидел стоящего там Римо. Чиун находился в тени коридора и был невидим. Охранник ухмыльнулся Римо и снова захихикал. "Ты ей нравишься, Пиджей, но это ей нравится больше. Не так ли, маленькая леди?" Затем его левая рука протянулась и соединила правую между ног Мэгги, двигая пистолетом туда-сюда.


Римо заговорил, и в его голосе прозвучал лед.


"Мне нравится твой стиль, малыш. Тебя повысили".


Охранник повернулся, чтобы посмотреть на Римо. "Да?"


"Да. Прямо наверху". Затем в трахею попал сустав пальца. Было слишком больно кашлять, и он умирал слишком быстро, чтобы задохнуться, поэтому охранник упал на влажный пол.


- Или внизу, в зависимости от обстоятельств, - сказал Римо.


Мэгги оглянулась через плечо, насколько это было возможно в ее положении, и увидела Римо. Сначала на ее лице отразилось облегчение, а затем оно снова превратилось в маску ненависти.


Римо обошел вокруг нее, и Чиун присоединился к нему, тихонько приспуская ее платье на бока.


"Ты", - сказала она Римо. "Оставь меня в покое. Мне не нужна от тебя никакая помощь".


"Мэгги, милая. Я не могу сейчас объяснить, но поверь мне. Мы на одной стороне".


Она начала говорить, выплескивать свое недоверие, свою ненависть, но тут Чиун встал рядом с Римо, и выражение его глаз каким-то образом сказало ей, что теперь все в порядке.


Она смотрела, как Чиун и Римо опустились на колени на пол рядом с железным кольцом. Затем каждый из них нанес по кольцу рубящий удар. Два удара последовали друг за другом всего через долю секунды. Вибрации, которые Чиун вызвал в металле, прервал Римо; металл поглотил свои собственные вибрации, и кольцо толщиной в дюйм взвизгнуло от боли, а затем разлетелось на куски.


Затем, как будто замков там не было, железные оковы на ее запястьях и лодыжках были сломаны, и цепи тяжело упали на пол.


Мэгги выпрямилась, превозмогая боль, потирая запястья, которые были до крови натерты ее извивающимися движениями под дулом пистолета охранника. Она недоверчиво уставилась на разбитые стальные осколки на полу, остатки кандалов, которые так крепко держали ее.


Затем Римо взял ее за локоть и сказал: "Пойдем. Немерофф ждет нас".


Она вышла вслед за Римо и Чиуном из камеры, затем остановилась и вернулась. Пистолет охранника лежал у него под рукой. Это был автоматический 45-го калибра. Она подняла его.


"Мне может понадобиться это", - сказала она Римо.


"Не становись у нас на пути. Так будет безопаснее".


"Для кого, мистер Кенни?" спросила она.


"Для всех нас. И я не мистер Кенни".


Они быстро поднялись по лестнице, ведущей на первый этаж, Чиун шел впереди. К тому времени, как Римо и Мэгги достигли первого этажа, Чиун нажимал секретную кнопку лифта. Римо спросил его: "Как ты это обнаружил?"


"Он излучает вибрации. К ним нужно прислушиваться".


"Я ничего не слышал", - сказал Римо.


"Конечно, нет. Постоянно открытый рот препятствует эффективности иногда открываемого уха", - сказал Чиун и повел их к лифту.


Римо нажал кнопку с надписью V.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Все места за столом переговоров барона Немероффа были заняты.


Они приехали со всего мира, белые люди, черные люди, желтые люди. Они были одеты в костюмы своих родных стран: дашики из Африки, хлопковые костюмы из Азии, темно-синий мохер из Соединенных Штатов.


Среди них тридцать с лишним присутствующих мужчин были причиной тысяч смертей одного за другим; они отправили тысячи девушек в публичные дома; из-за них десятки тысяч взрослых и детей стали жертвами опасностей, связанных с иглой.


Они считали себя незаменимыми бизнесменами в незаменимом бизнесе. И по всем направлениям всего их бизнеса пронизывало влияние барона Исаака Немероффа, и когда он звал, все они приходили.


Теперь они все слушали.


Над головой с тихим хлопающим звуком пролетали вертолеты, время от времени окутывая зал вспышкой тени, когда один из них пролетал над разноцветным стеклянным куполом, установленным над столом для совещаний.


Анджело Фабио, самый крупный человек в Соединенных Штатах, вертел карандаш между кончиками пальцев. Идея Немероффа, казалось, имела для него смысл. Время от времени он поднимал взгляд, и его глаза встречались с глазами Фиаворанте


Пубескио, который приехал из Калифорнии, или Пьетро Скубичи, который приехал из Нью-Йорка, одетый в свой грязный костюм и со своим вездесущим пакетом перца. Он кивал, и они кивали в знак согласия.


Все еще что-то не давало Фабио покоя; он хотел бы точно определить это.


Немеров стоял во главе стола, возвышаясь над сидящими мужчинами, его покрытое пятнами лицо раскраснелось от возбуждения, когда он говорил с ними.


"Подумайте, джентльмены. Наша собственная нация. Под флагом преступности. Где не будут применяться законы, которые мы не хотим, чтобы применялись. Где маки будут свободно расти на полях. Где преследуемые люди из любой точки земного шара могут найти убежище ".


Он обвел взглядом сидящих за столом, переводя взгляд с мужчины на мужчину, на одобрительный шепот. Один мужчина заговорил. Он был невысоким и худым; его кожа была желтой; на его белом костюме не было ни единой морщинки; но Дон Хи, бесспорный король преступности на Дальнем Востоке, провел пальцем по складке на рукаве, когда говорил:


"Как нам обеспечить лояльность этого Азифара?"


Немерофф заметил "мы" и со слабой улыбкой повернулся к крошечному корейцу.


"Если вы посмотрите на экран над дверью лифта, джентльмены. Позади вас, мистер Хи." Немерофф наклонился вперед, нажал кнопку управления, встроенную в деревянную поверхность стола, в результате чего фанерная секция стены над дверью лифта отодвинулась, открывая телевизионный экран площадью шесть квадратных футов.


Мужчины отодвинули свои стулья от стола, чтобы они могли развернуться и посмотреть на экран.


Немерофф нажал другую кнопку. Сразу же послышался звук голоса. "О, сделай это. Сделай это еще немного". Это был мужской голос, низкий и гортанный, и в нем звучала мольба. Затем экран осветился изображением


Азифар, его толстое тело - этюд в черном на фоне белых простыней, его тело насилует светлокожая блондинка, вооруженная ручным вибратором. Они были обнажены.


Немерофф дал ему поработать тридцать секунд, затем убавил звук, но изображение продолжил.


Он прочистил горло и снова перевел взгляд на него.


"Это ваш будущий президент Азифар", - холодно сказал он. "Он свинья. Он сделает все ради обещания женщины".


Дон Хи заговорил снова. Его английский был точным и изящным, как и черты его лица. "Это так, барон, я уверен. Но когда он станет президентом, какая у нас будет гарантия, что ... удовлетворения его отклонений все еще будет достаточно?" Когда он говорил, его правая сторона и плечо мерцали голубоватым цветом с экрана телевизора. "В конце концов, как президент, он должен иметь возможность выбирать женщин. У него будет богатство, положение. Действительно ли ему нужно, чтобы мы были его сутенерами?"


Остальные с интересом наблюдали за Хи. Теперь они повернулись к Немерову за его ответом.


"Вы очень верно подметили, мистер Хи". Оглядев комнату, он увидел озадаченное выражение на лице Фабио. "Совершенно верно, как президент Скамбии, Азифар будет обладать определенной властью. Но что касается богатства? Каковы бы ни были его мечты, им не суждено осуществиться.


"В течение последних пяти недель бригада рабочих прокладывала канализацию рядом со стеной восточного крыла президентского дворца Скамбиан. Это не обычные канализационные рабочие; это мои люди.


"Когда президент Дашити будет убит, в этот самый момент национальная казна Скамбии будет извлечена из своих хранилищ в восточном крыле дворца. Наш Азифар обнаружит, что он глава страны, у которой нет средств даже на похороны ее президента. Он будет на содержании. От нас ".


За столом послышался одобрительный шепот. Хи удовлетворенно кивнул Немерову. Фабио вспомнил, о чем хотел спросить:


"Что насчет Пи Джея Кенни? Почему он здесь?"


"Я пришел к этому, мистер Фабио, потому что это еще одна гарантия сотрудничества Азифара". Немерофф медленно обвел взглядом сидящих за столом, встречаясь по отдельности со столькими парами глаз, сколько мог, прежде чем заговорить снова. "Те из вас, кто из Соединенных Штатов, я уверен, слышали о мистере Пи Джее Кенни. Конечно, вы слышали о его работе. Осмелюсь сказать, что многие из вас из других стран тоже слышали.


"Я предлагаю оставить мистера Кенни в Скамбии в качестве, так сказать, нашего постоянного менеджера. Он гарантирует сотрудничество президента Азифара, потому что Азифару дадут понять, что если он выйдет за рамки дозволенного, мистер Кенни перережет ему горло. Присутствие мистера Кенни принесет и другую пользу. Я думаю, это оказало бы сдерживающий эффект на амбиции любого, кто попытался бы продемонстрировать свою предприимчивость в Скамбии ". Слова были мягкими и взвешенными, но смысл был резким и жестким даже для американцев, которые никогда не слышали слова "предприниматель". Любой, кто переступит черту, кто попытается стать милым и перехватить управление Скамбией, будет убит. Пи Джей Кенни. Который никогда не промахивался.


"Это ответ на ваш вопрос, мистер Фабио?"


Фабио хмыкнул.


Немерофф добавил: "Мистер Кенни сейчас в замке, и я ожидаю его здесь с минуты на минуту. Я хотел бы предупредить некоторых из вас, кто видел его в прошлом, что вы его не узнаете. Недавно он перенес пластическую операцию, чтобы облегчить свой отъезд из родной страны. Он не будет похож на человека, которого вы, возможно, помните ".


"Просто чтобы он работал как человек, которого мы помним".


"Он делает", - сказал Немерофф, улыбаясь младшему боссу из Детройта. "На самом деле, он потрясающий. Это, а также его репутация честного человека должны сделать его идеальным представителем для нас в Скамбии ".


Последовали согласные кивки от американцев, большинство из которых столпились вокруг дальнего конца длинного стола. Фабио был занят наблюдением за Азифаром на экране и забыл, о чем шла дискуссия. Все, о чем он мог думать, была та блондинка на экране. Она знала несколько трюков. Ему было интересно, была ли она в замке. Он спросит Немероффа перед уходом.


"Каким должно быть финансовое соглашение?" Спросил Хи.


"Я как раз к этому шел. Здесь, сейчас, мы представляем двадцать две разные страны. В Соединенных Штатах насчитывается восемь основных семей. Для целей этого обсуждения каждая семья будет считаться страной. Я прошу у каждого из вас 500 000 долларов. За ваше членство в нашей частной стране ". Он улыбнулся, и его лицо расплылось в широкой лошадиной ухмылке. "И за каждого человека, которого вы отправите, гонорар составит 25 000 долларов".


"И что мы с этого получаем?" - спросил Пубескио из Калифорнии.


"Я уверен, мистер Пубескио, что вы поймете, что 25 000 долларов на человека - это то, что выплачивается Scambia. Другими словами; мне, мистеру Кенни, президенту Азифару. Но то, что вы берете за свои услуги, конечно, зависит от вас. Мне не нужно указывать, что 25 000 долларов - смехотворно низкая цена для человека, спасающегося бегством ".


"А как насчет 500 000 долларов?" Спросил Пубескио.


"Это дает вам право определять, кому будет разрешено отправиться из вашего района в Скамбию. Я думаю, вы быстро поймете, что эта власть имеет огромную денежную ценность. Я знаю, что всего за несколько месяцев вы вернете всю эту сумму и многое другое.


"Есть и другие вещи, которые, возможно, приходили вам в голову", - сказал Немерофф. "Также будут способы отправить людей в Скамбию, которые могут попасть в ужасную аварию, столкнувшись с мистером Кенни. Это можно было бы устроить ".


Американские лидеры посмотрели друг на друга и ухмыльнулись. Они поняли. Дон Хи тоже. Вскоре то же самое сделали и остальные. Головы за столом закивали.


"Джентльмены, я не хочу отнимать у вас время, но это важно. В течение 48 часов наш план будет приведен в действие. Я должен получить ваши ответы сейчас ".


"А предположим, что наш ответ будет отрицательным?" Спросил Хи.


"Тогда пусть будет "нет". В этот поздний час никто не сможет сделать ничего, что могло бы помешать нашему плану. Если кто-то из вас решит не участвовать, это будет ваше решение. Но тогда я бы оставил за собой право вести переговоры с другими жителями вашей страны, чтобы попытаться заинтересовать их нашим предложением ".


"Это слишком дорого стоит", - сказал Фабио. Это то, что он всегда говорил при любом обсуждении любой новой идеи. И потом он всегда соглашался. Мужчины за столом загудели, обсуждая идею со своими соседями.


Они были у Немероффа; он знал это. Он хорошо подготовил Дон Хи, и Хи отлично справился со своей ролью, задавая вопросы с нужной степенью враждебности, но позволив Немерову спокойно сломить сопротивление, которое было естественной позой каждого.


Хи встал. "Барон", - сказал он. "Для меня будет удовольствием присоединиться к вам".


Немеров навострил ухо. Он услышал слабый свист лифта.


"Спасибо, мистер Хи. Джентльмены, я полагаю, что мистер Кенни придет. Возможно, кто-то из вас хотел бы познакомиться с нашим постоянным менеджером".


Он вышел из-за конца стола и направился к двери лифта, отделенной от основного помещения простой панелью из красного дерева.


Дверь лифта открылась, и человек, известный как Пи Джей Кенни, вышел.


"Мистер Кенни", - сказал Немерофф. "Здесь есть джентльмены, которые хотели бы с вами познакомиться".


"Я привел компанию", - сказал Римо. Взгляды сидящих за столом обратились к лифту и напряглись, пытаясь разглядеть вновь прибывших, а Чиун и Мэгги вышли из лифта вслед за Римо.


"Я думал, вы собирались избавиться от них", - сказал Немерофф.


"Вы думали неправильно", - холодно сказал Римо, выходя из-за панели красного дерева и становясь рядом с Немероффом, под телевизионными снимками Азифара и его женщины, небрежно оглядывая конференц-зал, встречаясь с лицами, которые пристально смотрели на него в ответ.


Немеров положил руку на плечо Римо и прошипел ему на ухо: "Что с вами не так, мистер Кенни? Весь план готов к реализации".


"Две ошибки, барон", - сказал Римо. "Во-первых, я не Пи Джей Кенни; я Римо Уильямс. И, во-вторых, план еще не готов к реализации; ты готов".


Он сделал еще один шаг в комнату, и Чиун вышел из-за панели красного дерева. Почти как магнетизм, его взгляд был прикован к Дон Хи, который повернулся на своем сиденье, небрежно наблюдая за сценой у двери лифта.


Он напрягся, когда увидел пожилого азиата в синих одеждах.


"Кто этот человек?" он обратился к Немерову.


Немеров посмотрел на Чиуна, который подошел ближе к Хи. "Я Мастер синанджу", - сказал Чиун.


Хи закричала. Звук привел комнату в движение.


Хи встал и попытался убежать. Мужчины вскочили на ноги, их руки с привычной легкостью потянулись к оружию под куртками. Чиун, казалось, воспарил в воздух, а затем оказался на столе для совещаний. Его голубые одежды развевались вокруг него, как у ангела, но его лицо было лицом ангела смерти, и он взревел глухим, исполненным обреченности голосом: "Разорители людей и шакалы преступления, ваш конец здесь. Настал час кошки".


Хи снова закричала. Он все еще пытался вырваться из-под давления людей в креслах, убежать от легенды, о которой слышал всю свою жизнь, а затем его голова безвольно упала набок, когда удар руки старика раздробил ему шею.


Чиун кружился вдоль стола, как дервиш. Люди бросились врассыпную; другие выхватили пистолеты; раздались выстрелы, и через всех них, то на столе, то на полу, промчался Чиун, Мастер синанджу.


Римо взял Мэгги за руку и потянул ее в соседнюю комнату, а сам небрежно прислонился к стене.


"Следи за ним", - сказал он. "Он действительно хорош". "Он тоже действительно был хорош", - подумал Римо. Откуда у него вообще взялась идея, что Чиун постарел?


Теперь Чиун двигался быстрее, быстрее пуль, быстрее мужских рук. Мужчины сошлись на нем и держались только друг за друга, поскольку его рядом не было, а затем его руки и ноги оказались там, и тела упали на пол.


Ножи появились, но были вырваны из рук их владельцев только для того, чтобы снова вонзиться в желудки своих владельцев. Карандаши и ручки со стола превратились в смертоносные снаряды, находящие свои метки в горле и глазах. Одна ручка попала в панель из красного дерева рядом с Римо. Она прошла насквозь сквозь твердую древесину толщиной в дюйм, ее острие вышло с другой стороны.


- Эй, Чиун, - позвал Римо, - осторожнее с этим. - Обращаясь к Мэгги, он сказал: - Он хорош, правда? Подожди, пока он разогреется ". Мэгги могла только смотреть в ошеломленном ужасе. Это было похоже на мясную лавку.


Теперь тела были свалены в кучу. Мужчины больше не боролись за шанс добраться до старика. Теперь они подошли к двери. Но между ними и дверью лифта встал Римо Уильямс, и началась еще одна куча тел.


А потом на ногах больше не осталось мужчин. Только Римо, Чиун и Мэгги, которые наблюдали за побоищем в конференц-зале. Это было похоже на версию резни в День Святого Валентина на Уолл-стрит.


"Не слишком хорошо, Чиун", - сказал Римо. "Я наблюдал. Ты нанес два удара тому здоровяку из Детройта. И ты полностью промахнулся мимо цели этой ручкой". Он указал на ручку на панели из красного дерева. "Ты знаешь, сколько стоит такая ручка?" сказал он. "А теперь она даже не годится для письма или чего-то еще".


"Я раскаиваюсь", - сказал Чиун, спрятав руки в рукава мантии.


"Ага, - сказал Римо, - и твой локоть снова был согнут. Летишь вверх, как Джек Никлаус на замахе. Сколько раз я должен повторять тебе, что ты никогда ничего не добьешься, если не будешь держать локоть поближе к боку? Неужели ты ничему не можешь научиться?"


"Пожалуйста, скажи мне, кто ты", - внезапно взмолилась Мэгги.


"Тебе лучше не знать", - сказал Римо. "Но мы из Америки. И наше задание было таким же, как у тебя. Покончи с этим".


"И вы не Пи Джей Кенни?"


"Нет. Я убил его до того, как попал сюда". Он прервал себя, увидев призрачное мерцание в отполированном дереве стены на другом конце комнаты. Он вошел в комнату и посмотрел поверх его головы. "Эй, смотри, фильм идет. Давай посмотрим". Он понаблюдал секунду и сказал: "Если подумать, Мэгги, тебе лучше не смотреть".


Он оглядел комнату. "Теперь давайте посмотрим, где Немерофф".


Он подошел к главе стола и перевернул носком ботинка чье-то тело, затем раздраженно поднял глаза. "Чиун, он вон там?"


"Нет", - сказал Чиун.


"Мэгги. Ты заполучила его сама?"


Она заставила себя посмотреть на тела, усеявшие пол вокруг нее. Никакого Немероффа. Она покачала головой.


- Он сбежал, Чиун. Он сбежал, - сказал Римо.


"Если бы ты был больше участником, а не наблюдателем, возможно, этого можно было бы предотвратить", - сказал Чиун.


"Их было всего тридцать, Чиун. Я хотел оставить их тебе, чтобы посмотреть, что ты собираешься делать с телами. Итак, куда, черт возьми, он делся?"


Над головой раздался сильный жужжащий звук.


"Крыша", - сказал Римо. "Вертолеты. Он там, наверху". Он огляделся в поисках панелей, лестниц. Он ничего не увидел. Он посмотрел вверх. Вертолет садился на крышу, его лопасти прорезали полосы темноты в комнате, когда они вращались над стеклянным куполом.


- Как, черт возьми, мы туда заберемся? - Спросил Римо.


Ответил Чиун.


Сначала он оказался на полу, затем на столе, а затем его понесло по воздуху к куполу, и он врезался в него ногами вперед. Он разбился. Он перевернулся в воздухе, схватился руками за перекладину и протиснулся через отверстие в разбитом стекле.


Какой-то старик, подумал Римо.


Он последовал за ней, запрыгнув на стол и подпрыгнув, чтобы ухватиться за перекладину. Он пролез через пролом в стекле, крикнув через плечо: "Оставайся там, Мэгги".


Затем он оказался на крыше рядом с Чиуном. Но для Немероффа они опоздали. Его красный вертолет уже оторвался от крыши, а затем опустил нос и помчался на юг, в сторону Мозамбика, к островному государству Скамбия.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Второй вертолет Немероффа взлетал на другом конце крыши, и Римо с Чиуном помчались к нему. Они достигли ее как раз в тот момент, когда она начала набирать скорость, и, ныряя, ухватились за стойки правого колеса.


Над ними ревел двигатель, его тянуло, и он пытался подняться. Но их вес вывел судно из равновесия. Оно поднималось и опускалось; снова поднималось и опускалось.


Над их головами открылось окно вертолета. Второй пилот совершил свою первую и последнюю ошибку. Он протянул руку и попытался ударить Чиуна. Чиун поднял палец ноги, и в этот момент второй пилот вылез через окно. Он ударился о каменную крышу и растянулся на куче мусора.


Римо поднялся по распоркам и проскользнул в окно. Мгновение спустя пилот вылез из того же окна. Через несколько секунд аппарат тяжело сел на корточки, и несущий винт остановился, когда Римо заглушил двигатели.


Дверь открылась, и Римо выпрыгнул на крышу. Его глаза присоединились к взгляду Чиуна, устремленному вперед, к горизонту, к которому мчался красный вертолет барона Немероффа.


"Должны ли мы продолжать?" Спросил Чиун.


"Да".


"Ты можешь управлять этим кораблем?"


"Нет", - сказал Римо. "А ты можешь?"


"Нет. Но если бы я был белым человеком, я бы мог пользоваться инструментами белого человека ".


Они услышали позади себя звук мотора и обернулись. Пока они смотрели, секция крыши поднялась, а затем на их уровень поднялся небольшой лифт с сеткой. В нем была Мэгги.


Выходя, она сказала: "У него была потайная дверь. Я нашла ее. Где он?"


Римо указал на вертолет, теперь уже вдалеке.


"Ну, почему бы нам не последовать за ним?"


"Я не могу управлять этой чертовой штукой".


"Садись", - сказала она. "Я могу".


"Я всегда знал, что в вас, изящных женщинах, есть что-то, что мне нравится", - сказал Римо.


Он запрыгнул в самолет. Мэгги забралась на свою сторону, а Чиун скользнул рядом с Римо, сел между Мэгги и Римо и наблюдал за ними.


"Как эта штука летает?" спросил он, когда Мэгги запустила двигатели, и они со свистом заработали.


Он казался обеспокоенным.


"Да ладно, Чиун, ты никогда раньше не видел вертолет?" Спросил Римо.


"Я видел многие из них. Но я никогда не был ни в одном и поэтому не изучал проблему внимательно. Как эта штука летает без крыльев?"


"Вера", - сказал Римо. "Слепая вера поддерживает это".


"Если бы газ, выделяемый организмами пассажиров с проблемами питания, задерживал его, у нас не было бы проблем", - сказал Чиун.


Затем аппарат оторвался от крыши, завис, и Мэгги умело управляла рулем, опустив его нос. Затем с мощным свистом он начал двигаться вперед, набирая высоту, следуя по следу барона Немероффа.


"Почему мы должны преследовать его?" Спросил Чиун. "Почему бы нам просто не приземлиться где-нибудь и не позвонить Смиту?"


"Потому что, если мы его не остановим, он все равно осуществит свой план убийства президента. Мы должны это остановить".


"Почему мы всегда должны вмешиваться в проблемы других людей?" Сказал Чиун. "Я думаю, нам следует где-нибудь присесть и спокойно обдумать перспективы".


"Чиун, помолчи", - сказал Римо. "Теперь ты здесь, а мы летим в Скамбию. Мы будем там всего через несколько минут, так что не беспокойся об этом ". И, обращаясь к Мэгги, он сказал: "Ты довольно хороша в этом. Ее Величество всему учит вас, агентов".


"Вовсе нет", - прокричала она сквозь рев лопастей. "Частные уроки".


"Слава небесам за находчивых англичанок", - сказал Римо.


"Аминь", - сказала она.


"Аминь", - сказал Чиун. "Да. Аминь. Но продолжайте молиться".


Медленно они начали догонять красный вертолет впереди них. Это была маленькая точка в небе, но теперь точка увеличивалась, незаметно, если за ней постоянно наблюдать, но отчетливо видимая, если смотреть лишь время от времени. Они набирали высоту.


"Продолжай в том же духе, Мэгги", - сказал Римо. "Когда мы вернемся в отель, я окажу тебе дополнительную услугу".


"Прости, Янки", - сказала она. "Я в трауре по Пи Джею Кенни, единственному мужчине, которого я когда-либо любила".


"Пусть он сгниет с миром", - сказал Римо. "Единственный раз, когда я выиграл свое время". Но он был рад, что больше не будет наслаждаться Мэгги. С его индивидуальностью вернулись его дисциплины. Секс был одной из них.


Оба самолета сократили расстояние до Скамбии, но самолету Римо досталось больше. Теперь он отставал от Немероффа всего на минуту, и впереди они увидели остров Скамбия, лежащий в прохладных голубых водах Мозамбика. Вертолет Немероффа начал терять высоту. Мэгги последовала его примеру.


Теперь они были над Скамбией, унылым маленьким островом, чей монотонный пейзаж был украшен только природой со скалами, а не человеком со зданиями. Впереди они могли видеть единственное большое здание на острове, сооружение из голубого камня, окруженное лабиринтами садов и бассейнов. Вертолет Немероффа направлялся к нему. Они могли видеть, как он приземлился на землю. Двое. Нет, трое мужчин выскочили из него и бросились бежать.


Мэгги увеличила скорость, направив вертолет вниз, и приземлилась рядом с другим кораблем всего через сорок пять секунд после его приземления.


"Отличное шоу", - сказал Римо. "Пип, пип и все такое. Если бы вы, британцы, не были фригидными, я думаю, я мог бы полюбить вас." Взгляд показал, что вертолет Немероффа был пуст. "Чиун", - сказал Римо. "Войдите и защитите президента. Вице-президент собирается попытаться убить его. Мы с Мэгги отправимся за золотом, чтобы помешать Немерову получить его ".


Прежде чем он закончил говорить, Чиун вышел на заросшее травой поле и направился к фасаду дворца.


Там двое охранников в форме стояли по стойке смирно, их глаза внимательно следили за вертолетами, за людьми, которые выбрались из двух самолетов, а теперь наблюдали, как этот пожилой азиат стремительно приближается к ним по темно-зеленой траве. Им был отдан приказ никого не впускать во дворец. Вице-президент Азифар сам только что сообщил им об исключительных мерах безопасности.


Затем Чиун оказался перед ними. Они двинулись, чтобы заблокировать его своими винтовками, а затем его там не было. Один охранник повернулся к другому и спросил: "Что случилось с тем стариком?"


"Я не знаю", - сказал другой охранник. "Вы слышали, как кто-то сказал "извините"?"


"Нет, этого не может быть", - сказал первый охранник, и они снова смотрели через поле, как Римо и девушка направляются к восточному крылу дворца.


Внутри, на первом этаже центрального крыла дворца, был еще один охранник. Он почувствовал прикосновение к плечу и, обернувшись, увидел стоящего там пожилого азиата. "Президент. Где он?" - Спросил Чиун.


"Что ты здесь делаешь?" спросил охранник, что было неправильным вопросом. Чья-то рука схватила его за талию, и пальцы, как ножи, вонзились в скопления нервов; боль была мучительной.


"Дурак. Где ваш президент?"


"На верхней площадке лестницы", - мужчине удалось выдохнуть сквозь боль, а затем он потерял сознание.


Чиун скользил вверх по лестнице, его ноги, казалось, не двигались под тяжелой мантией. За тяжелыми двойными дверями, которые, очевидно, вели в кабинет президента, охраны не было. Чиун толкнул двери и шагнул внутрь.


В другом конце комнаты президент Дашити работал за своим столом и поднял глаза, когда Чиун попал в поле его зрения. На мгновение он был поражен, затем сказал: "Простите, что я пялюсь. Не всегда удивляешься, когда за своим столом видишь выходцев с Востока в мантиях ".


"В этом мире, - сказал Чиун, - ничему не следует удивляться".


"Совершенно верно", - сказал президент, его рука потянулась к кнопке сигнала на его столе, чтобы вызвать охрану, чтобы выпроводить этого старого сумасшедшего.


Чиун погрозил ему пальцем, непослушный-непослушный.


"Я прошу вашего снисхождения, господин Президент. Люди идут, чтобы убить вас".


ДА. Очевидно, сумасшедший. Но как он прошел мимо охраны снаружи?


"Я должен попросить вас уйти", - сказал Дашити.


"Проси все, что пожелаешь", - сказал Чиун. "Но я останусь и спасу тебя, даже если ты не желаешь спасения".


Палец президента приблизился к кнопке тревоги.


Дальше по коридору Азифар разговаривал с двумя мужчинами, которые стояли в его маленьком кабинете.


"Пора", - сказал он, - "барон прибыл". Он отвернулся от окна и посмотрел на мужчин, высоких и европейски выглядящих.


"Я убрал охрану. Просто зайдите в его кабинет и застрелите его. Я последую за звуком выстрелов и подтвержду вашу историю о том, что в него стреляли другие, а вы пытались их остановить ".


Двое мужчин улыбнулись понимающей улыбкой одного профессионала другому.


"Теперь иди быстро. Стражники могут скоро вернуться".


Двое мужчин кивнули и вышли в холл. Они быстро направились к двери президента. Азифар стоял в дверях своего собственного кабинета, наблюдая, как они отодвигают тяжелую дверь и входят во внутреннее святилище Дашити. Теперь оставалось ждать выстрелов. О, да. Он помог бы им скрыться. Прямо к месту их последнего упокоения. Услышав выстрелы, он помчался бы в офис Дашити. А что еще мог сделать лояльный вице-президент, кроме как убить людей, которые убили его президента? Разве есть лучший способ завоевать для себя общественную поддержку и одобрение?


Он подождал и, когда дверь за двумя убийцами закрылась, снял пистолет с предохранителя.


Барон Исаак Немерофф не вошел в замок. Вместо этого он побежал к внешней стене восточного крыла, где в течение последнего месяца работала команда ассенизаторов.


Мастер канализации увидел Немероффа, мчащегося к нему через открытое поле перед дворцом, и вытянулся по стойке смирно.


"Пойдем, - сказал Немерофф, - мы должны действовать быстро".


Надзиратель спрыгнул в глубокую канализационную канаву, которая тянулась на пятьдесят футов параллельно восточной стене дворца. Рабочие бросились врассыпную, чтобы убраться с дороги, когда Немеров последовал за ними.


Надзиратель указал. Под прямым углом от траншеи, направляясь прямо к дворцовой стене, был туннель, достаточно высокий, чтобы по нему мог пройти человек, стоя. Он заканчивался у дворцовой стены. Надзиратель направил луч фонаря на стену. Немеров мог видеть работу команды. В течение последних четырех недель они тихо сверлили и удаляли раствор, скреплявший камни стены.


"Все, что сейчас требуется, - сказал надзиратель, - это удар отбойным молотком. Откроется вся стена".


"Тогда сделай это", - сказал Немерофф. "Сейчас главное - время". Он махнул одному из мужчин, чтобы тот подогнал грузовик к краю траншеи. Через несколько минут Азифар стал бы президентом. Президентом страны без гроша в кармане; самым нищим в мире. В городе не было бы другой игры, кроме Nemeroff.


Надзиратель схватил отбойный молоток и вошел в темный туннель. Через мгновение раздался потрясающий стук, стук, стук, такой быстрый, что это была не серия отдельных звуков, а наводнивший маленький туннель непреодолимый шум.


Затем это прекратилось. Немерофф услышал стук камней, падающих на каменный пол и катящихся к остановке.


Надзиратель вышел из темноты к концу туннеля, где его ждал Немеров.


"Дело сделано", - сказал он.


Немеров прошел мимо него и подошел к стене дворцовой сокровищницы. Камни были расколоты и потрескались. Некоторые выпали. Он прижал руку к другому камню. Он легко упал, стукнувшись о пол темной комнаты внутри. Немерофф начал вытаскивать камни из стены; они рассыпались, как детские строительные кубики из пенопласта.


Он отталкивал и вытаскивал камни, пока не проделал отверстие, достаточно большое, чтобы через него можно было легко пройти, затем забрался внутрь.


Это была маленькая комната, возможно, всего двадцать квадратных футов, но в ней было темно, и прищуренным от солнца глазам Немероффа потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте. Постепенно комната обрела четкость. В дальнем конце была тяжелая стальная дверь, которая, как он знал, была под напряжением, а по другую сторону от нее стоял отряд охранников.


А на поддонах, по всем внешним стенам комнаты, были сложены золотые слитки, слиток за слитком, на сумму в сто миллионов долларов, общее богатство нации Скамбия.


Немерофф хихикнул. Азифара ждал сюрприз. Поговорим о ста днях президента. Будут сто минут Азифара. Он стал бы президентом, и страна мгновенно обанкротилась бы. Итак? Что в этом было плохого? В конце концов, это случилось со всеми африканскими странами. Немерофф просто ускорил процесс.


И вскоре - несмотря на этого Римо Уильямса, и того азиата, и ту женщину - несмотря на все это, у преступных семей мира появятся новые лидеры, и они будут слушать, когда говорит Немерофф. Скамбия все еще был бы под флагом преступности.


И когда-нибудь русские и американцы, возможно, захотят разместить здесь ракетные базы. Что, если бы они захотели вложить богатства своих земель в этот богом забытый остров? Эту комнату можно было бы наполнять золотом снова и снова, и снова и снова Немеров мог бы осушать ее.


Он повернулся и позвал своих людей. "Выстраивайтесь в очередь", - сказал он. "Начинайте раздавать эти слитки. Ты, садись туда и начинай", - крикнул он надзирателю.


Все еще волоча за собой отбойный молоток, мужчина вошел в маленькую сокровищницу - в ее темноту, - а потом темнота рассеялась. Внезапно верхний свет вспыхнул и резко отразился от золота, залив комнату почти солнечным светом. Немеров резко моргнул, сжимая веки. Когда он открыл их, в конце комнаты на груде слитков сидели британка и мужчина, которых он знал как Пи Джей Кенни.


Двое вооруженных людей вошли в президентский кабинет. Синее кожаное кресло президента было повернуто от них лицом к окну. Оно мягко раскачивалось взад-вперед.


Оба мужчины держали в руках пистолеты, и один поднял свой, но второй мужчина предостерегающе поднял руку. Не на таком расстоянии. Подождите.


Они мягко прошли по мягкому ковру к столу президента.


Они улыбнулись друг другу. Легкий ветерок. Подойдите к нему, по одному с каждой стороны. Две пули в голову. Не парьтесь.


Они приблизились к президентскому креслу. Их пистолеты были подняты. Кресло медленно повернулось, и улыбающийся им, переводящий взгляд с лица на лицо, был не Президентом, а сморщенным пергаментным лицом древнего азиата.


Азифар ждал в коридоре. Затем он услышал два выстрела.


Он расстегнул кобуру и побежал к офису президента.


Войдя в дверь, он остановился. Двое вооруженных людей стояли рядом с президентским креслом, но их тела были искривлены. В кресле сидел пожилой азиат в синих ниспадающих одеждах, который посмотрел на Азифара так, как будто узнал его. Он поднял руки к Азифару через комнату, и когда он отпустил двух вооруженных людей, они мягко упали на пол.


Старый азиат встал. Его глаза впились в Азифара. Вице-президент посмотрел на двух мертвых мужчин на полу, сначала в ужасе, затем в замешательстве. Он снова посмотрел на старика, как будто мог найти ответ на лице азиата.


Он потянулся за своим пистолетом.


Старик сказал: "Они промахнулись", - и затем он оказался над столом, в воздухе, приближаясь к Азифару, и последними словами, которые Азифар услышал в этом мире, были: "Но Мастер Синанджу не промахивается".


Он так и не достал пистолет из кобуры. Его тяжелое тело ударилось о покрытый ковром пол с таким же звуком, с каким сало падает на матрас.


Из-за двери чулана вышел президент Дашити. Он посмотрел на двух мертвых боевиков. На мертвого Азифара. А затем на Чиуна.


"Чем я могу отплатить тебе?" - мягко спросил он.


"Предоставив мне какой-нибудь способ передвижения домой, кроме вертолета".


Откуда-то издалека, как будто за много миль, донесся звук крошечных трещин. Чиун услышал их; узнал в них выстрелы. Не говоря ни слова, он вышел из кабинета президента.


"Схватите его", - крикнул Немерофф. Он отступил в сторону, и люди хлынули через туннель в сокровищницу.


Римо беззаботно сидел на золотых слитках, напевая.


Трое мужчин - четверо, затем пятеро - ввалились в маленькую комнату. Они стояли, ожидая, когда их начальник, держа отбойный молоток подмышкой, как винтовку, двинулся к Римо и Мэгги, его губы изогнулись в тонкой улыбке.


Римо подождал, затем протянул руку и щелкнул выключателем, снова погрузив комнату в темноту.


Немерофф попытался разглядеть в темноте, но не смог.


Затем комната наполнилась ужасным ревом отбойного молотка, но так же быстро, как и началась, прекратилась. Затем все началось снова, и раздался крик.


"Ты его поймал?" Звонил Немерофф.


"Барона нет, он промахнулся. Теперь моя очередь". Это был голос американца.


Темная комната на мгновение осветилась вспышками выстрелов. В стробоскопических импульсах света. Немерофф наблюдал жуткую картину смерти. Американец держал отбойный молоток подмышкой. Люди Немероффа стреляли в него. Но его там так и не было. Еще выстрелы. А потом их стало меньше. Во вспышках света он увидел, что люди падают, кричат, борются, когда их насаживают на отбойный молоток, как жуков.


Немеров сбежал.


Он побежал по туннелю навстречу солнечному свету. Он выпрыгнул из траншеи и сломя голову бросился бежать к полю, где его пилот уже начал прогревать двигатели вертолета.


В казначейской Римо уронил отбойный молоток. Там никого не осталось.


Сквозь темноту его кошачьи глаза смотрели на Мэгги, которая все еще неподвижно сидела на тюфяке с золотом.


"Мэгги. С тобой все в порядке?"


"Да".


"Я иду за Немеровым". Он направился к солнечному свету. Мэгги поднялась на ноги и последовала за ним, волоча за собой автоматический пистолет 45-го калибра, из которого она все еще не стреляла.


Немерофф уже был в вертолете, и он отрывался от земли, когда Римо вышел на солнечный свет. Он услышал, как Мэгги споткнулась позади него, и повернулся, чтобы помочь ей.


Позади него вертолет поднялся, а затем устремился к ним. Римо вытащил Мэгги на улицу рядом с канализационным желобом, затем развернулся. Над ними с ревом пролетел вертолет.


Черт возьми, подумал он, Смит надерет мне яйца, если я позволю ему уйти.


Затем с вертолета раздались выстрелы, разбросав камни по асфальту вокруг Римо, и он услышал тихий удар рядом с собой. Когда он повернулся, Мэгги упала на проезжую часть. Кровь хлынула из раны в ее груди. Пистолет 45-го калибра выпал у нее из руки.


Вертолет завис над головой, в тридцати футах над землей, и из него посыпались выстрелы, осыпая землю свинцом, когда Немеров выстрелил в Римо.


Римо проигнорировал его и посмотрел на Мэгги. Она улыбнулась один раз и умерла.


Он поднял пистолет 45-го калибра, развернулся и выстрелил. Он промахнулся. Немерофф, увидев оружие в руках Римо, вспомнив его меткую стрельбу, приказал своему пилоту улетать.


Птица зависла, затем ее мотор изменил высоту звука, когда она начала удаляться.


Чиун вышел из-за угла дворца. Он увидел Римо, держащего пистолет 45-го калибра обеими руками на вытянутой руке и стреляющего в удаляющийся вертолет.


Теперь он был вне досягаемости 45-го калибра.


Чиун подбежал и забрал пистолет из рук Римо.


"Гайка Иисуса", - крикнул Римо. "Она удерживает лопасти винта. Нужно достать ее".


Чиун печально покачал головой. "Ты никогда не научишься", - сказал он. "Цель, которая живет, - это цель, которая отдается стрелку".


Почти небрежно он направил пистолет в направлении убегающего вертолета. Он вытянул правую руку, держа пистолет 45-го калибра, и ствол пистолета плавно описал в воздухе круг, а затем круг поменьше, и еще круг поменьше.


"Стреляй, ради Бога. Они будут в Париже", - сказал Римо. Вертолет был теперь в двухстах ярдах от нас, безнадежно вне зоны досягаемости.


И все же рука Чиуна вращала револьвер 45-го калибра все более сужающимися концентрическими кругами, а затем он нажал на спусковой крючок. Один раз.


Он бросил пистолет, повернулся спиной к вертолету и опустился на колени рядом с девушкой.


Он промахнулся. Должно быть, он промахнулся. Расстояние было слишком большим; цель слишком маленькой. Затем, на глазах у Римо, вертолет накренился вперед, а затем он резко упал, как камень, и произошла вспышка света, а долю секунды спустя раздался взрыв, когда самолет врезался в каменистую почву Скамбии.


Чиун встал. "Она мертва, сын мой", - сказал он.


"Я знаю", - сказал Римо. "Ты заполучил пилота".


"Я знаю", - сказал Чиун. "Ты сомневался, что я сделаю это?"


"Ни на секунду", - сказал Римо. "Поехали. Смит должен нам отпуск. Мне нужно отдохнуть".


"Тебе нужно практиковать задний выпад локтем", - сказал Чиун.


***********************************************


* Название: #009 : ЩИТ УБИЙЦЫ *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Большая Перл Уилсон послала белого лиса в спальню, чтобы принести ему две пригоршни денег. Он опустил свои тапочки от Gucci за 185 долларов на белый ковер высотой по щиколотку, который тянулся к его бару и вокруг занавешенных окон. Шторы были задернуты, отделяя его роскошную площадку от разлагающихся, кишащих улицами Гарлема - прикосновение рая в аду. Разделяющие их занавески были огнеупорными, в некоторой степени звуконепроницаемыми и обошлись ему в 2200 долларов. Он заплатил наличными.


"Хотите выпить, офицер?" спросил Большой Перл, направляясь своим медленным, непринужденным, величественным путем к бару, медленным и непринужденным путем, которым лисы принюхиваются.


"Нет, спасибо", - сказал детектив. Он посмотрел на часы.


"Нюхнуть?" - предложила Большая Перл, указывая на свой нос.


Детектив отказался от кокаина.


"Я сам не нюхаю", - сказала Большая Перл. "Ты каждый раз немного растрачиваешь себя, когда используешь его. Эти уличные коты живут хуже всего за год и оказываются разоренными, или мертвыми, или забытыми еще до того, как замечают перемену погоды. Они бьют своих женщин, а один из них заговаривается, и они отправляются в Аттику. Они думают, что это большая игра с их шикарными машинами. Я. Моим женщинам платят, моим копам платят, моим судьям платят, моим политикам платят, и я зарабатываю свои деньги. И у меня уже десять лет ни одного ареста ".


Девушка поспешно вернулась с неровно набитым конвертом из манильской бумаги. Большая Перл окинула внутренности снисходительным взглядом.


"Еще", - сказал он. Затем он почувствовал, что что-то не так. Это был детектив. Он сидел на краешке глубокого кожаного кресла и поднимался за посылкой, как будто был бы рад взять ее с меньшими затратами, просто чтобы убраться из блокнота Большого Перла.


"Небольшая добавка лично для тебя", - сказала Большая Перл.


Белый детектив натянуто кивнул.


"Ты новый человек в штаб-квартире", - сказала Большая Перл. "Обычно они не посылают нового человека на что-то подобное. Не возражаешь, если я свяжусь со штаб-квартирой?"


"Нет. Продолжайте", - сказал детектив.


Большой Перл улыбнулся своей широкой, сияющей улыбкой. "Ты знаешь, что сегодня вечером ты получил самую важную работу во всем полицейском управлении Нью-Йорка?"


Большой Перл потянулся под стойку за телефоном. К внутренней стороне трубки был приклеен небольшой "Дерринджер", который аккуратно и незаметно скользнул в ладонь его большой черной руки, когда он набирал номер.


"Вот, инспектор", - сказал Большой Перл, внезапно став похожим на рабочего на поле. "Это твой парень, Большой Перл. У меня есть кое-что, что я просто хочу проверить. Детектив, которого вы прислали, как он выглядит?"


Большая Перл уставилась на белого детектива, кивая, говоря: "Да, да. Да. Яса. Хорошо. Премного благодарен". Большой Перл повесил трубку, возвращая "Дерринджер" вместе с телефоном.


"Ты белый", - сказал он с широкой улыбкой, задаваясь вопросом, насколько детектив поймет суть иглы. "Ты чувствуешь себя хорошо. Ты выглядишь немного нервным".


"Со мной все в порядке", - сказал детектив. Когда у него были деньги, он сказал, как будто выполняя приказ:


"Кто ваш контакт для домохозяек Лонг-Айленда? Мы знаем, что она белая женщина из Грейт-Нек. Кто?"


Большой Перл улыбнулся. "Ты хочешь больше денег? Я дам тебе больше". Именно хладнокровие Большого Перла позволило ему сохранить улыбку, когда белый детектив обнажил свою .38-й специальный полицейский и направил его в глаза Большой Перл.


"Привет, чувак. Что это?"


Белая девушка ахнула и прикрыла рот. Большой Перл поднял руки, чтобы показать, что в них ничего нет. Он не собирался пытаться застрелить полицейского, чтобы защитить какого-то бледнолицего в Грейт-Нек. Были и другие способы, способы, которые сохраняли тебе жизнь.


"Эй, чувак, я не могу дать тебе это барахло. Зачем тебе это вообще нужно? Ты из Нью-Йорка. И она расплачивается в Грейт-Нек".


"Я хочу знать".


"Ты знаешь, что если она иссякнет в Грейт-Нек, то и the honey machine иссякнет? Больше никаких классных белых домохозяек из Вавилона, Хэмптона и всех тех мест, где я получаю настоящий класс. Если мед прекратится для меня, он прекратится и для тебя. Копаешь, детка?"


"Как ее зовут?"


"Вы уверены, что инспектор хочет этого?"


"Я хочу это. У тебя есть три секунды, и лучше бы это было правильное имя, Большая Перл, потому что, если это не так, я вернусь сюда и испорчу тебе лицо и твой блокнот ".


"Что я могу сделать?" - сказала Большая Перл испуганному белому цыпленку. "Эй, не волнуйся, милая. Все получится. Теперь ты просто перестань плакать".


Большой Перл подождал секунду и снова спросил, не возьмет ли детектив, скажем, 3000 долларов.


Детектив не стал бы.


"Миссис Джанет Брэчдон", - сказала Большая Перл. "Миссис Джанет Брэчдон из дома 811 по Сидар-Гроув-лейн, чей муж на самом деле не слишком преуспел в рекламе. Дай мне знать, когда ты вытрясешь из нее деньги и на какую сумму. Потому что я не хочу, чтобы она взвалила счет на меня. Я все равно заплачу. Ты просто едешь в Грейт Нек, чтобы в любом случае получить от нее то, что нужно ".


Тон Большого Перла был пропитан презрением. Спаси его от идиотов этого мира, Господи, спаси его от идиотов этого мира.


"Джанет Брэчдон, Сидар-Гроув-лейн, дом восемь-одиннадцать", - повторил детектив.


"Все правильно", - сказала Большая Перл.


Пистолет щелкнул один раз, и на черном лице Большого Перла появилась дыра между глаз. Темная дыра наполнилась кровью. Язык высунулся, и тут же еще один выстрел пришелся в падающее лицо.


"О", - слабо произнесла девушка, и детектив ткнул ее кувырком в грудь, отправляя назад. Он сделал два шага к корчащейся фигуре Биг Перл и выстрелил в висок, хотя большой черный сутенер, очевидно, умирал. Он прикончил девушку, которая лежала неподвижно, пока ее грудная клетка пузырилась красным. Также выстрел в висок.


Он вышел из квартиры. Темно-белый ковер впитал большое количество человеческой крови.


В 8:45 той ночью миссис Джанет Брэчдон готовила жаркое в соответствии с принципами Джулии Чайлд. Картофель был не просто размят в пюре, он был смешан с домашней зеленью, как предложила Джулия в своем телевизионном шоу. Двое мужчин, белый и черный, вошли в парадную дверь и размазали мозги миссис Брэчдон по картофельному пюре на глазах у ее мужа и старшего сына. Мужчины извинились перед мальчиком, затем застрелили отца и сына.


В Гаррисберге, штат Пенсильвания, столп сообщества готовился выступить перед Торговой палатой. Его темами были финансирование творчества и как более эффективно бороться с гетто. Его машина взорвалась, когда он повернул ключ зажигания. На следующий день местная газета получила необычный пресс-релиз. Это был подробный анализ того, насколько креативным был столп сообщества.


Он мог позволить себе потерять деньги на строительстве Дома надежды для наркоманов, указывалось в пресс-релизе. Он заработал достаточно на продаже героина, чтобы покрыть убытки.


В Коннектикуте судья, который традиционно проявлял ужасающую снисходительность к людям, считающимся членами мафии, был отведен в бассейн на заднем дворе двумя мужчинами с обнаженными пистолетами. Его попросили под страхом смерти продемонстрировать свое мастерство плавания. Просьба была довольно несправедливой. У него был недостаток. Его девятнадцатидюймовый портативный цветной телевизор. Он был прикован цепью к его шее. Он все еще был прикован цепью к его шее, когда местное полицейское управление выловило его три часа спустя.


Эти смерти и полдюжины других достались председателю подкомитета Конгресса, который в один прекрасный погожий осенний день пришел к неизбежному выводу, что эти смерти не были результатом бандитских разборок. Они были чем-то другим, чем-то гораздо более зловещим. Он сказал Генеральному прокурору США, что намерен начать расследование в Конгрессе. Он попросил помощи Министерства юстиции. Он был уверен, что получит его. Но это не давало ему полной уверенности. Не в его характере.


За пределами здания правосудия, на тихой, теплой Вашингтон-стрит, представитель Фрэнсис Х. Даффи от 13-го избирательного округа Нью-Йорка внезапно вспомнил страх, который он испытал, когда во время Второй мировой войны перешел в тыл УСС во Франции.


Это был его желудок, который внезапно потерял всякую чувствительность и послал сигнал его разуму блокировать мысли о чем-либо, кроме того, что было вокруг него. Некоторые мужчины теряли связь со своим окружением, когда пугались, и пытались отгородиться от реальности. Вместо этого Даффи закрылся от эмоций. Именно поэтому он вернулся со Второй мировой войны, а некоторые из его коллег - нет. Это не было тем достоинством, которое Даффи довел до совершенства. Он родился с этим, так же как родился с сердцем, которое перекачивало кровь, и легкими, которые брали кислород из воздуха.


Страх, от которого разлагается желудок, который испытывало большинство других людей, пришел к Фрэнсису X. Даффи, когда он не мог справиться со своим сыном, или во время приближающихся выборов, или когда его жена попала в больницу Святого Винсента на операцию. Это было, когда его желудок сжался, ладони вспотели, и ему пришлось бороться за контроль над собой. Смерть - другое дело.


Итак, вот оно, сказал разум Фрэнка Даффи. Итак, вот оно надвигается на тебя. Он стоял перед зданием правосудия, пятидесятипятилетний мужчина, его прекрасные, аккуратно причесанные волосы седели, на лице виднелись следы жизни, его портфель был набит отчетами, которые, он был уверен, никогда не будут использованы. И что его поразило, так это то, насколько хорошо его тело помнило о необходимости подготовиться к возможной смерти.


Он подошел к скамейке. Она была усыпана опавшими красными, желтыми и коричневыми листьями; он смахнул их в сторону. Должно быть, кто-то из молодежи разложил их там, потому что листья падали не так сильно, особенно в Вашингтоне в конце октября.


Что нужно сделать перед смертью. С завещанием все было в порядке. Два. Скажи Мэри Пэт, что он любил ее. Три. Скажи его сыну, что жизнь была хороша и что это была хорошая страна, чтобы жить в ней, может быть, лучшая. Впрочем, ничего слишком тяжелого. Может быть, просто пожать ему руку и сказать, как он им гордится. Четвертое, исповедь. Это было бы необходимо, но как он мог честно примириться с Богом, когда он использовал методы, чтобы иметь только одного ребенка, методы, не одобренные Церковью?


Ему пришлось бы пообещать изменить свою жизнь, и казалось нечестным обещать такое, когда обещание больше ничего не значило. Он прекрасно знал, что у него не было бы больше детей, если бы он мог сейчас, поэтому обещание было бы ложью. И он не хотел лгать Богу, не сейчас.


Бог был проблемой с тех пор, как он повздорил с сестрами из больницы Святого Ксаверия, вплоть до формального вступления в орден Рыцарей Колумба, потому что ирландско-католические политики 13-го века Н.э. все принадлежали к Ордену Рыцарей Колумба, точно так же, как евреи набивались в больничные советы и социальные агентства. Религии встретились при мышечной дистрофии.


Даффи улыбнулся и вдохнул осень в Вашингтоне. Он любил этот город до самой глубины своего существа. Этот криминальный бордель на Потомаке, где лучшая надежда человечества все еще прокладывала извилистый путь к системе, в которой люди могли бы жить безопасно и справедливо с другими людьми. Где сын ирландского бутлегера мог дослужиться до конгрессмена и голосовать вместе с сыновьями нефтяных миллионеров, нищих, фермеров, сапожников, рэкетиров, священнослужителей, дельцов и профессоров. Это была Америка. Что в ней ненавидели радикалы как левые, так и правые, так это саму ее человечность. Они хотели смоделировать Америку на основе некой абстрактной чистоты, которая никогда не существовала и никогда не будет существовать. Правые с прошлым, левые с завтрашним днем.


Даффи посмотрел на свой портфель. В нем были отчеты о смертях сутенера, женщины-вербовщика проституток, торговца героином и судьи, который, очевидно, получал кругленькую прибыль, оправдывая людей, которых он не должен был оправдывать. И в этом портфеле были признаки большой опасности для прекрасной страны, которая действительно существовала. Америка. Что делать? Генеральный прокурор был хорошим первым шагом, но уже сейчас это могло быть опасно. Мог ли Даффи доверять Министерству юстиции или ФБР? Как далеко зашла эта штука? Она была достаточно большой, чтобы убить уже полдюжины человек. Было ли это национальным? Заразило ли это федеральные агентства? Как далеко и насколько глубоко? От этого вопроса зависело, как долго он проживет. Возможно, его враги еще не знают этого, но они убили бы конгрессмена, если бы понадобилось. Теперь они ни перед кем не могли остановиться. Они оторвали себя от реальности, и теперь они уничтожат то, что стремились сохранить.


Что теперь делать? Что ж, для начала ему бы хватило небольшой защиты от кого-то, кому он мог бы доверять. Самого крутого человека, которого он знал. Возможно, самого крутого человека в мире. Подлый снаружи и подлый внутри.


В тот день, когда перед ним лежала куча мелочи, конгрессмен Даффи набрал междугородний номер из телефона-автомата.


"Привет, ты, ленивый сукин сын, как дела, это Даффи".


"Ты все еще жив?" - раздался в ответ голос. "Та сладкая жизнь, которую ты ведешь, должна была свести тебя в могилу задолго до этого".


"Вы бы узнали по национальному телевидению или в "Нью-Йорк Таймс", если бы я был мертв. Я не никчемный полицейский инспектор".


"У тебя не хватило бы духу для полицейской работы, Фрэнки. Ты бы прожил всего три минуты со своим плаксивым либерализмом вестсайдца".


"Что объясняет, почему я позвонил тебе, Билл. Ты же не думаешь, что я просто хотел бы поздороваться".


"Нет, не такой важный конгрессмен-либерал-педик, как ты. Чего ты хочешь, Фрэнки?"


"Я хочу, чтобы ты умер за меня, Билл".


"Ладно, просто до тех пор, пока мне не придется выслушивать твою политическую чушь. В чем дело?"


"Думаю, я очень скоро стану мишенью. Что скажешь, если мы встретимся в том особом месте?"


"Когда?"


"Сегодня вечером".


"Хорошо, я сейчас уйду. И Пидорас, сделай мне одолжение".


"Что?"


"Не дай себя убить раньше времени. Они сделают из тебя еще одного мученика. У нас их достаточно".


"Просто попробуй прочитать карту, не шевеля губами, Билл".


Фрэнк Даффи откладывал сказать своей жене, что любит ее и своего сына, как гордится им, и Богу, что ему жаль. Инспектор Уильям Макгарк задержался еще как минимум на две недели. Гарантирую. Может быть, даже естественной смертью.


Он поехал в Мэриленд, чтобы избежать высокого налога на спиртное, и купил десять кварт "Джека Дэниэлса". Поскольку он не собирался заходить ни в какие другие магазины, он также купил немного содовой в придачу.


"Кварту", - сказал конгрессмен Даффи. "Кварту содовой".


Продавец посмотрел на ряд бутылок Jack Daniels и сказал: "Вы уверены, что кварта - это то, что вы хотите?"


Даффи покачал головой.


"Ты прав. Сделай пинту. Одну из тех маленьких бутылочек".


"У нас нет маленьких бутылочек".


"Тогда все в порядке. Только то, что здесь, на прилавке. Черт возьми, пусть будет ровно дюжина".


"Джек Дэниэлс"?"


"Что ты думаешь?"


Даффи поехал в аэропорт и загрузил "Джек Дэниэлс" в свою "Сессну", убедившись, что бутылки были плоскими и ровными - центральным грузом в самолете. Не то чтобы они имели такое уж большое значение, но зачем рисковать? Были старые пилоты и смелые пилоты, но не было старых, смелых пилотов.


Даффи приземлился той ночью на маленькой частной взлетно-посадочной полосе недалеко от Сенека-Фолс, Нью-Йорк. Там ждала машина. Макгарк приехал из Нью-Йорка. Холодная ночь, разгрузка самолета и встреча с Макгерком напомнили Даффи о той ночи во Франции, когда он впервые встретился с лучшим специалистом по оружию, которого он когда-либо знал. Во Франции была ранняя весна, и хотя они знали, что скоро начнется вторжение из Англии, они не знали, когда и где, потому что людям с высоким риском никогда не дают информацию, которую наверху не хотели бы видеть в руках врага.


Это был склад оружия в Бретани. Макгерку и Даффи было поручено распространять указанное оружие и обучать его применению соответствующим образом и с уровнем мастерства, соизмеримым с практическим применением такого оружия в полевых условиях. Так говорилось в их секретных приказах.


"Мы должны показать лягушкам, как не оторвать им лапки, когда они стреляют из этих штуковин", - сказал Макгарк.


Он был выше Даффи, и его лицо было удивительно мясистым для такого худощавого человека, круглое лицо с носом-пуговкой и округлыми мягкими губами, из-за которых он казался таким же острым, как воздушный шарик.


Даффи крикнул по-французски, что каждый человек должен нести по одному кейсу и не более. Оставалось три кейса, и молодой человек из Маки попытался поднять один из дополнительных.


"Похорони их", - сказал Даффи по-французски. "Тебе нет смысла уходить, потому что ты устал. Я бы предпочел иметь одно дело и одного человека, чем никакого дела и ни одного человека".


Молодой Маки все еще пытался унести двоих. Макгарк ударил его по лицу и толкнул к шеренге, которая направлялась к окутанному ночью лесу рядом с полем.


"Вы не можете ничего объяснить этим людям", - сказал Макгарк. "Единственное, что они понимают, - это пощечина".


За два дня Макгарк научил французских маки некоторым базовым навыкам обращения с их новым оружием. Его методом обучения был шлепок, чтобы привлечь внимание, затем демонстрация, затем еще один шлепок, если ученик терпел неудачу. Чтобы проверить их мастерство, Макгарк попросил Даффи провести предварительный рейд, прежде чем маки получат свой первый настоящий боевой приказ. Даффи выбрал перевал, чтобы заманить в ловушку небольшой нацистский конвой, который регулярно следовал с военной базы вермахта на крупный аэродром.


Конвой попал в засаду в полдень. Сражение закончилось менее чем за три минуты. Французские водители и немецкие охранники высыпали из грузовиков с поднятыми руками в знак капитуляции.


Макгарк выстроил их в линию. Затем он указал на худшего стрелка среди маки. "Ты. Пройди пятьдесят ярдов вверх по тому холму. Убей кого-нибудь".


Молодой Маки вскарабкался на холм и, не переводя дыхания, выстрелил. Пуля попала немецкому охраннику в плечо. Другие заключенные упали на землю, закрыв головы руками и подтянув колени к животам. Это было похоже на дорогу, усеянную взрослыми плодами.


"Продолжайте движение", - крикнул Макгарк с холма. "Вы будете стрелять, пока не убьете его".


Следующий выстрел был безумным. Следующий за этим выстрел разнес часть живота. Следующий за этим выстрел был безумным. Молодой Маки плакал.


"Я не хочу убивать вот так", - закричал он.


"Ты убьешь его, или я убью тебя", - сказал Макгарк и вскинул карабин к плечу, направив его вверх по склону. "И я не паршивый стрелок-лягушатник. Я выколю тебе глаза".


Плача, молодой Маки выстрелил снова, попав поверженному немцу в рот. Голова была почти отделена от шеи.


"Ладно, гусиные пальчики, ты его достал", - крикнул Макгарк. Он опустил карабин и повернулся к другому маквису, который на тренировке стрелял довольно плохо. "Ты следующий".


Даффи бочком подошел к Макгерку и сказал приглушенным голосом:


"Билл. Прекрати это сейчас же".


"Нет".


"Черт возьми, это убийство".


"Совершенно верно, Фрэнки. Теперь прикуси губу, или я тоже поставлю тебя на линию огня".


Немецкие охранники были отправлены в кратчайшие сроки, и остались только французские водители. Макгарк махнул другому Маки вверх по холму. Он отказался ехать.


"Я не буду убивать французов", - сказал он.


"Я не понимаю, как вы, маленькие засранцы, могли бы заметить разницу, если бы не форма", - сказал Макгарк.


Внезапно Маки, стоявший неподалеку, поднял свой карабин и направил его в тощий живот Макгарка.


"Мы не будем убивать французов".


"Хорошо", - сказал Макгарк. Внезапно появилась широкая ухмылка. "Будь по-своему. Я просто проверял тебя".


"Сейчас нас проверяют, и вы знаете, что мы не будем убивать французов, как собак".


"Эй, я не хотел быть с тобой слишком груб. Черт возьми, это война", - тепло сказал Макгарк. Он накинул руку на Маки, когда карабин опустился. "Друзья?" спросил он.


"Друзья", - сказал француз.


Макгарк пожал руку и вскарабкался на холм, толкая перед собой разъяренного Фрэнка Даффи. Восемь секунд спустя Маки с карабином был разрезан пополам взрывом гранаты у него на поясе. Макгарк выдернул чеку, когда обнимал его. С вершины холма Макгарк разрядил свой карабин во французских водителей грузовиков, которые все еще скрючивались на дороге. Бам. Бам. Бам. Головы взорвались. Никаких промахов. На полуденной дороге было тихо, тела лежали неподвижно; группа Маки в ужасе смотрела на этого американца-маньяка.


"Хорошо, давайте отходить", - крикнул Макгарк.


Той ночью, когда Макгарк спал, Даффи нанес ему удар кулаком в голову, отбросив Макгарка к стене. Макгарк отскочил назад, и Даффи поймал его коленом прямо в его лунообразное лицо. Макгарк покачал головой.


"Для чего это было?" спросил он.


"Потому что ты сукин сын", - сказал Даффи.


"Ты имеешь в виду, из-за расстрела заключенных?"


"Да".


"Вы знаете, что как ваш лидер, я мог бы расстрелять вас прямо сейчас с невероятным основанием?"


Даффи пожал плечами. Он в любом случае не планировал пережить войну. Макгарк, должно быть, почувствовал это, потому что сказал: "Хорошо, в будущем мы будем вести себя чище. Черт возьми, я не хочу убивать американца ". Макгарк, пошатываясь, поднялся на ноги и протянул руку.


Когда Даффи потянулся за ним, он продолжал вонзаться в живот Макгерка. Макгерк ахнул. Он попятился, выставив руки перед собой.


"Эй, эй, я серьезно, друг. Мне нужен кто-то, кого я не могу убить. А теперь прекрати это".


"Ты не можешь взять это, не так ли?" Высокомерно сказал Даффи.


"Не можешь этого вынести? Малыш, я мог бы стереть тебя с лица земли за секунду. Поверь мне. Просто не подходи ко мне снова. Это все, о чем я прошу ".


То ли из юношеской необузданности, то ли из презрения Даффи снова набросился на Макгерка. Он помнил, как нанес один удар, и проснулся от того, что Макгерк лил воду ему на лицо.


"Я говорил тебе, что могу взять тебя, малыш. Как ты себя чувствуешь?"


"Я не знаю", - сказал Даффи, моргая. На протяжении всей войны Даффи оставался единственным человеком, которого Макгарк не мог убить. Несмотря на логику и моральное воспитание, во Фрэнке Даффи росла глубокая привязанность к Биллу Макгерку, человеку, который не смог его убить. Он стал смотреть на холодную страсть Макгарка к смерти как на болезнь и, как на любого больного друга, ему было жаль его; он не ненавидел его за это.


Даффи стал опасаться подхватывать оскорбления от кого бы то ни было, чтобы Макгарк не узнал об этом и не растерзал человека. После войны было то же самое. Когда Фрэнк Даффи баллотировался в члены ассамблеи, какие-то хеклеры начали трясти трибуну ораторов. Макгарк, в то время сержант в форме полицейского управления, официально арестовал нарушителей за нарушение общественного порядка. Позже им также были предъявлены обвинения в нападении на полицейского. По дороге в участок, вне поля зрения политического митинга, преступники попытались ударить офицера Макгарка рукой и кулаком по голове. Преступники были госпитализированы в больницу Бет Исраэль с переломами черепа, ушибами лица и грыжами. Макгерка лечили от ушибов костяшек пальцев. Макгарк был крестным отцом сына Даффи. Двум семьям даже удалось поладить настолько хорошо, что они поселились в одном домике неподалеку от Сенека-Фолс, штат Нью-Йорк, где Даффи этим ранним осенним вечером приземлился с дюжиной бутылок Jack Daniels и очень большой проблемой.


Направляясь к домику в тишине темной проселочной дороги, конгрессмен Соединенных Штатов открыл одну из бутылок, сделал глоток и передал ее инспектору, отвечающему за расстановку кадров полицейского управления Нью-Йорка. Макгарк сделал глоток и передал его обратно Даффи.


"Я не знаю, с чего начать, Билл", - сказал Даффи. "Это чудовищно. На первый взгляд, это выглядит как благо для нации, но когда вы понимаете, что происходит, вы понимаете, что это невероятная опасность для всего, за что выступает Америка ".


"Коммунисты?"


"Нет. Хотя они тоже представляют опасность. Нет. Эти люди похожи на коммунистов. Они верят, что цель оправдывает любые средства".


"Чертовски уверен в этом, Фрэнки", - сказал Макгарк.


"Билл, мне нужна твоя помощь, а не твоя политическая философия, если ты не возражаешь. Происходит вот что. Группа людей берет закон в свои руки. Массовые линчеватели. Очень тщательно, почти по-военному. Как те полицейские в Южной Америке несколько лет назад. Пытаются пулями бороться с либеральными политиками и снисходительными судьями ".


"Здешние судьи слишком снисходительны", - сказал Макгарк. "Как вы думаете, почему порядочные граждане не могут ходить по улицам? Животные взяли верх. Нью-Йорк - это джунгли. И твой округ тоже. Тебе следует как-нибудь съездить и поговорить со своими избирателями, Фрэнки, ты найдешь их прячущимися в своих пещерах ".


"Давай, Билл, дай мне закончить".


"Вы позволите мне закончить", - сказал Макгарк. "Мы открыли двери в обезьянник в Нью-Йорке, и теперь порядочные люди выходят на улицы на свой страх и риск".


"Я не собираюсь спорить о политике или пытаться вылечить твой расизм, Билл. Но позволь мне закончить. Я думаю, что полицейские сейчас в Америке делают то же самое, что они делали в Южной Америке пару лет назад. Я думаю, что они организованы ".


"У тебя есть информатор?" - спросил Макгарк. Он взял бутылку, когда свернул на грунтовую подъездную дорожку. Автомобиль подпрыгивал на грунтовой дороге, поскольку Макгерк отказался устрашиться узости и неровностей ее поверхности.


"Нет", - сказал Даффи.


"Тогда почему, по-твоему, этим занимается полиция?"


"Хороший вопрос. Кого убивают? Люди, которых полицейские обычно не могут тронуть. Я узнал имя Элайджа Уилсон. Вы сами рассказали мне о Большом Перле. Помнишь, много лет назад ты сказал, что закон не может его тронуть?"


"Да. Все знают Большого Перла".


"Каждый занимается своим делом, не моим. Что ж, это заставило меня задуматься. Даже такой расист, как ты, признает, что такой человек, как Биг Перл, умен. Он не ставит себя в положение, когда его собираются убить. Средний сутенер продержится два года. Он собирался прожить пятнадцать. Как? Делая так, чтобы людям было выгодно его не убивать. Значит, мотивом должно было быть что-то другое, кроме выгоды, верно?"


"Как скажешь, Шерлок", - сказал Макгарк.


"Хорошо. Тогда мы берем финансиста из Гаррисберга, Пенсильвания. Возможно, он нажил врагов. На героине это возможно ".


"Верно".


"Но он действовал как Большой Перл. Он заплатил. И сделал невыгодным его убийство. И судья в Коннектикуте был еще одним взяточником. Его жизнь была очень выгодна мафии".


"Возможно, он взял и не доставил", - сказал Макгарк. Он резко развернул машину в темноту и остановился. Он выключил фары, и из машины стали видны очертания небольшого домика.


Даффи схватил две бутылки, и Макгарк схватил две бутылки, и они осторожно ступили по усыпанной камнями земле ко входу в хижину. Макгарк включил свет, и Даффи достал лед.


"Вы посмотрите на досье судьи", - сказал Даффи. "Он всегда добивался своего. У мафии была веская причина оставить его в живых".


"Ладно. Это была не мафия. Может быть, это был какой-нибудь псих". Макгарк повернул пластиковый лоток для кубиков льда, и лед рассыпался по пластиковой столешнице. Он набрал пригоршни льда и наполнил две большие кружки, принесенные Даффи.


"Орехи не так уж хорошо сочетаются", - сказал Даффи. "Я это знаю. Наполни поднос. У нас скоро закончится лед, если ты этого не сделаешь".


"Освальд сработал не так уж хорошо. Сирхан сработал не так уж хорошо. Есть два мертвых Кеннеди из-за психов, которые плохо сработали. Я положу парочку на следующий поднос ".


"Это были дела с одним ударом, Билл. Эти дела таковыми не являются. Их целая вереница. Бам. Бам. Бам. Они проникают. Они выходят. Снова и снова. Это не орехи, это компетентность, как бы вы ее ни нарезали. Теперь наполните поднос ".


Макгарк поднял свою кружку и улыбнулся.


"За двух тупых ослов - нас", - сказал он.


"За двух тупых ослов - нас", - сказал Даффи.


Они чокнулись кружками, выпили и прошли в гостиную, позволив оставшимся кубикам льда растаять на подносе.


"У меня было бы два варианта того, кто совершает эти убийства", - сказал Даффи. "Солдаты или копы. Кто-нибудь профессиональный".


"Ладно, солдаты или копы", - сказал Макгарк.


"Копы", - сказал Даффи. "Солдаты не смогли бы найти свои прямые кишки, если бы не находились рядом с сиденьями унитаза".


Макгарк широко улыбнулся.


"Ладно, копы. Почему не было опознаний? Лица копов известны в их городах, особенно в городах с населением менее полумиллиона человек".


Даффи наклонился вперед на порванном кожаном диване. Его лицо расплылось в ухмылке бывшего профессионала, выносящего суждение о нынешних профессионалах.


"В этом-то и прелесть. Я полагаю, что это взаимные удары". Он поставил свою кружку на деревянный пол и подкрепил свое объяснение руками. Он широко развел их в стороны, затем скрестил на противоположных сторонах. "Нью-йоркские копы совершают покушение в Гаррисберге. Гаррисберг совершает покушение в Коннектикуте. Копы Коннектикута совершают покушение в Нью-Йорке или что там у вас. Это подстроили местные, а попали посторонние. Это надежно. Ты знаешь, что самое сложное в назначенном ударе - это найти ублюдочную цель. Если бы не Маки, которые знали Францию, мы не смогли бы найти дорогу в Париж ".


Макгарк покачал головой.


"Вы, ребята из Фордхэма, всегда были такими чертовски умными. Мы всегда могли сказать парню из Фордхэма. Он читал книги ".


"Итак, что ты думаешь?" - спросил Даффи.


"Я думаю, ты прав. Какое ты имеешь к этому отношение?"


"Скоро я попаду в список хитов. Я не хочу умирать".


Макгарк выглядел озадаченным. "Фрэнки, ты конгрессмен. Честный конгрессмен. Мы говорили о отбросах общества. Сутенерах. Финансисты героина. Вербовщики шлюх. Продажные судьи. Мафиози-пуговичники. Какое отношение это имеет к тебе? Какое отношение это вообще имеет к тебе? Что, черт возьми, с тобой происходит, Фрэнки?" Голос Макгарка стал дрожащим от гнева, в нем слышалось умоляющее отвращение. "Посмотри на факты, черт возьми. Ты не какая-нибудь чокнутая бабенка, вышедшая на сеанс повышения самосознания, куда они приходят, чтобы подрочить себе. Ты либерал, но ты думаешь. Ты имеешь дело с фактами. Но на этот раз у вас ничего нет. Никаких фактов. С таким же успехом вы могли бы выйти на улицу и выкрикивать лозунги. Остановите убийства. Остановите убийства. Остановите убийства ". Голос Макгерка попал в ритм улиц, в бессмысленное скандирование демонстрантов. Но на лице Даффи не было улыбки, как ожидал Макгерк, когда он высказал хорошее замечание. Внезапно, на удивление, появились слезы, и Фрэнк Даффи плакал впервые на памяти Макгарка.


"О, Господи", - сказал Фрэнк Даффи и опустил голову на руки.


"Эй, Фрэнк, что случилось? Давай, прекрати это. Прекрати это, ладно? Давай", - сказал Макгарк. Он утешил своего друга рукой.


"О, Господи, Билл", - сказал Даффи.


"В чем дело, черт возьми? В чем дело?"


"Дело в мафиози-пуговичнике".


"Да?"


"Я никогда не упоминал пуговичных мафиози. Я никогда не упоминал ни одного из них. Значит, вы убили и его тоже. Вы приказали своим людям убить и его тоже ".


Макгарк швырнул свою кружку через всю комнату, где она со звоном разбилась о сосновую стену. Он вскочил в гневе, ударив кулаком по ладони.


"Почему ты должен быть таким умным? Почему вы, ребята из Фордхэма, должны быть такими чертовски умными? Фрэнки, почему ты должен быть таким умным?"


Даффи увидел, как кубики льда и вода начали пачкать деревянный пол. Он встал и похлопал Макгарка по спине.


Макгарк подпрыгнул, затем сказал: "О", когда увидел предложенную кружку Даффи.


"Что мы собираемся делать?" - спросил Даффи.


"Я скажу тебе, что мы собираемся сделать, умный парень из Фордхэма. Ты прекращаешь свое расследование, и если кто-нибудь из этих людей приблизится к тебе, я разотру их в порошок, как кубики сахара, вот что мы собираемся сделать".


"Вы знали о расследовании?"


" И другие вещи. У нас все хорошо, и мы растем. Мы собираемся вернуть эту страну порядочным людям. Трудолюбивым людям. Честным людям. Эта страна достаточно долго превращалась в выгребную яму. Мы просто собираемся избавиться от дерьма ".


"Невозможно, Билл, ты не можешь этого сделать. Потому что ты начинаешь с дерьма, а потом набрасываешься на любого, кто встанет у тебя на пути. Какой будет проверка для тебя? Что происходит, когда ваши люди начинают брать деньги с miss? Или начинают заниматься халявой?"


"Мы позаботимся и о них тоже".


"Это мы, кто будет это делать, и кто их остановит?"


"Если это случится, я повернусь против них".


"Нет, ты этого не сделаешь. Ты будешь слишком счастлив, занимаясь тем, что любишь больше всего".


"И тогда ты мог бы даже стать президентом. Ты когда-нибудь думал об этом?"


Даффи забрал свой стакан. "У нас остался лед?"


"Да. Много. Много".


"Ладно, я принесу еще. Послушай, я хочу позвонить Мэри Пэт и попрощаться с ней и ... э-э, я хочу попрощаться со своим сыном. Я не думаю, что вы позволите мне связаться со священником ".


"Что это за разговоры?" сердито сказал Макгарк.


"Ты получишь приказ убить меня сегодня вечером. Ты оставил сообщение, где с тобой можно связаться?"


"Не в департаменте".


"Нет. Со своим настоящим боссом. На кого бы ты сейчас на самом деле ни работал. Он не мог позволить своей руке-убийце бродить без связи какое-то время. Ты рука-убийца?"


"Это верно. Так о чем тебе нужно беспокоиться? Ты единственный человек, которого я не могу убить. Ты золотая, милая".


"Я мертв, Билл. Мертвое мясо".


"Ладно, дохлое мясо. Возможно, у нас будут замороженные гамбургеры. Хочешь один?"


"Нет".


Они пили в тишине, пока шипели гамбургеры. Несколько раз Макгарк пытался шутить. "Каково это - быть мертвым?" или "Вау, тебе повезло. Я не убивал тебя уже пять минут ".


Зазвонил телефон, дребезжащий звонок на севере штата, такой непривычный для людей из Нью-Йорка.


"Это для тебя, Билл. Это твой босс", - сказал Даффи, не вставая.


Телефон продолжал звонить.


"Если это не мой босс, может, ты расслабишься?"


Даффи улыбнулся. "Они единственные, кто знает, что ты здесь. Никто не знает, где я. Значит, это они. И они собираются сказать тебе убить меня. Вероятно, обставит это как самоубийство, чтобы дискредитировать мое расследование ".


Макгарк рассмеялся. "Почему я вообще должен отвечать на телефонные звонки? Ты все знаешь".


Его рука была на телефоне, и он поднес его к уху. Он все еще улыбался, когда сказал: "Да, да, да". И: "Ты уверен?" Но в конце разговора улыбка была другой. Она превратилась в маску.


"Как ты приготовил еще по стаканчику?" - спросил Макгарк.


"Я принесу. Ты никогда не наполняешь лоток для кубиков льда", - сказал Даффи.


На кухне он открыл дверцу холодильника. Используя это как щит, он осторожно открыл кухонную дверь и выскользнул на гравий; затем он побежал к машине. Он не выжил. На него напали сзади, и прежде чем он успел выставить руку, чтобы отразить какие-либо удары, он соскользнул в глубокую темноту, понимая, что наконец-то платит окончательную цену за то, что так долго терпел жестокость Макгарка.


По пути к последнему сну в голове Даффи возникла странная вещь. Это было видение; ему было сказано, что ему будут прощены его прегрешения и дана награда в виде хорошей жизни. И в тот краткий миг на пороге темной вечности ему сказали, что сила природы поднимет знамена против его убийц и что из глубины человеческой силы вырвется ужасная сокрушительная сила.


И затем краткий момент закончился.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и когда он стоял на высокой платформе в затемненном шатре, он чувствовал, что его тело едино с силами природы, и он был глубиной всей человеческой силы.


Звериные запахи пустой арены внизу были сильны в восьмидесяти футах над опилками, которые ветер снаружи колотил по палатке. В этой маленькой высокой лузе, где он стоял, было холодно, и раскачивающийся брусок казался холодным как смерть под его руками, когда он отбрасывал его назад по длинной плавной дуге.


"Он уже сделал это?" - спросил кто-то внизу.


"Вам заплатили не за то, чтобы вы были свидетелем, а за то, чтобы вы обеспечивали эту зону, которой вы сейчас не пользуетесь. Уходите", - ответил скрипучий восточный голос снизу.


"Но здесь нет систем безопасности".


"Вас не просили следить за безопасностью", - раздался скрипучий восточный голос.


"Но я должен это увидеть. Там наверху нет света. Он на вершине высокой трапеции без света".


"Человеку трудно видеть вещи, когда его лицо уткнуто в землю".


"Ты пытаешься угрожать мне, папаша? Давай, старина".


Римо остановил стойку. Он прокричал вниз, на похожую на пещеру арену.


"Чиун. Оставь его в покое. А ты, приятель, если ты не уберешься отсюда, тебе не заплатят".


"Что это с твоего носа дернуло? Ты все равно совершаешь самоубийство. Кроме того, я уже получил свои деньги".


"Смотрите!" - завопил Римо. "Просто отойдите от этого маленького старичка. Пожалуйста".


"Благородный пожилой джентльмен с мудрыми глазами", - добавил Чиун, чтобы описание Римо не сбило владельца цирка с толку.


"Я никого не беспокою".


"Ты меня беспокоишь", - сказал Чиун.


"Ну, папаша, так оно и есть. Я сижу прямо здесь".


Внезапно с пола палатки донесся пронзительный крик. Римо увидел, как большой воздушный шар с фигурой накренился вперед и приземлился лицом вниз. Он не двигался.


"Чиун. Этот парень просто хотел присесть. Лучше бы ты не натворил ничего серьезного".


"Когда кто-то убирает мусор, он не делает ничего серьезного".


"Лучше бы он был жив".


"Он никогда не был живым. Я чувствовал запах мяса для гамбургеров в его зловонном дыхании. Запах мяса чувствовался за много миль. Он не был живым ".


"Ну, лучше бы его сердце билось".


"Это бьется", - пришел ответ снизу. "И я старею, ожидая увидеть простейшие навыки, скудные достижения моих великих и интенсивных лет тренировок, какое-нибудь маленькое доказательство того, что лучшие годы моей жизни не были потрачены впустую на тупицу".


"Я имею в виду избиение так, чтобы он проснулся, а не просто подергивание трупа".


"Ты хочешь спуститься сюда и поцеловать его?"


"Хорошо, хорошо".


"И давайте на этот раз, пожалуйста, попытаемся вести себя прилично".


Римо выбросил прут. Он знал, что Чиун мог видеть его, как если бы огни сцены заливали темноту на вершине шатра. Глаз - это мышца, и видеть в темноте - это всего лишь приспособление этой мышцы, которую можно тренировать, как и любую другую мышцу. Прошло почти десять лет, прежде чем Чиун впервые сказал ему об этом, сказал ему, что большинство людей сходят в могилу, используя менее десяти процентов своих навыков, мышц, координации и нервов. "Стоит только взглянуть на кузнечика, - сказал Чиун, - или муравья, чтобы увидеть правильное использование энергии. Человек забыл об этом использовании. Я напомню тебе".


Напомни ему, что за годы тренировок, которые не раз подводили Римо к порогу душераздирающей боли, он перешел границы того, на что, как он думал, способно человеческое тело. И всегда были новые ограничения.


"Продолжай в том же духе", - раздался голос Чиуна.


Римо поймал перекладину и бросил ее снова. Он почувствовал, как она прокатилась по палатке. Затем его тело взяло верх. Пальцы ног щелкнули, руки вытянулись вперед, и он оказался в пространстве, поднимаясь к вершине перед падением, и на вершине брусок, который его чувства ощутили в темноте, был у него в руках. Он взмыл вверх, переворачивая свое тело в кувырках прямо над раскачивающейся перекладиной в рамке из двух проводов, удерживающих перекладину. Один. Два.


Три. Четыре. Затем возьмитесь за перекладину коленями и сохраняйте равновесие. Руки по бокам, колени на перекладине, отклоняясь назад, снова к вершине, а затем, как шахматная фигура, опрокидываюсь назад, освобождаюсь от перекладины, без какой-либо опоры, падаю на опилки, свинцовая сила опускается на землю, и никакого движения, голова вперед, ни один мускул не шевелится, даже блуждающая мысль в голове. Удар. По-кошачьи быстрый бросок центром тела вперед, ноги вытянуты, хватаются за землю, опускаются на нее, совершенная равномерная декомпрессия.


На ноги, встаньте прямо, вес тела идеально сбалансирован.


"Идеально", - подумал Римо. "На этот раз я был безупречен. Даже Чиун должен признать это. Так же хорош, как любой кореец когда-либо. Так же хорош, как хороший Чиун, потому что это было совершенство".


Римо подошел к пожилому корейцу в развевающемся белом халате с золотой каймой.


"Я думаю, все получилось довольно хорошо", - сказал Римо с притворной небрежностью.


"Что?" - спросил Чиун.


"Мировая серия. Как ты думаешь, о чем я говорил?" - спросил Римо.


"Ах, это", - сказал Чиун.


"Это", - сказал Римо.


"Это было доказательством того, что если у вас есть кто-то, обладающий качествами мастера синанджу, вы можете время от времени добиваться разумных результатов. Даже от белого человека".


"Разумно?" Заорал Римо. "Разумно?" Это было идеально. Это было совершенство, и я сделал это. Если это не было идеально, что было не так? Скажи мне, что было не так?"


"Здесь прохладно. Пойдем".


"Назови хоть одну вещь, которую любой мастер синанджу мог бы сделать лучше".


"Показывай меньше гордости, потому что гордость - это недостаток".


"Я имею в виду, на стойке бара", - настаивал Римо.


"Я вижу, что наш друг движется. Видишь, как хорошо я сдержал свое обещание насчет того, что он останется в живых?"


"Чиун, признай это. Совершенство".


"Делает ли то, что я говорю "совершенство", само совершенство? Если это требуется, то само действие было меньше совершенства. Поэтому, - сказал Чиун с высокой радостной ноткой в голосе, - я должен сказать, что это было далеко не идеально.


Владелец цирка застонал и поднялся на ноги.


"Что случилось?" спросил он.


"Я решил не пробовать никаких трюков в темноте и спустился", - сказал Римо.


"Ты не получишь свои деньги обратно. Ты арендовал это место. Если ты не показывал свои трюки, это не моя вина. В любом случае, тебе повезло. Никто никогда не делал сальто вчетвером. Никто".


"Думаю, ты прав", - сказал Римо.


Владелец цирка покачал головой. "Что со мной случилось?"


"Одно из ваших кресел рухнуло", - сказал Римо.


"Где? Который из них? По-моему, они выглядят неплохо".


- Вот этот, - сказал Римо, дотрагиваясь до металлического низа ближайшего к Чиуну сиденья.


Когда владелец цирка увидел трещину, появившуюся у него на глазах, он приписал это своему падению. В противном случае ему пришлось бы поверить, что этот псих, который струсил из-за трюков с высоким проводом, на самом деле расколол дно металлического сиденья своей рукой. И он не собирался верить в это кому бы то ни было.


Римо надел свою уличную одежду поверх темных колготок, расклешенных синих фланелевых брюк и чистой синей рубашки с воротничком ровно настолько, чтобы не выглядеть неуклюжим. Его темные волосы были коротко подстрижены, а угловатые черты лица были достаточно красивыми, чтобы принадлежать кинозвезде. Но темные глаза говорили, что это не кинозвезда. Глаза не общались; они поглощали, и взгляд в них вызывал у некоторых людей неприятное ощущение, будто они смотрят в пещеру. Он был среднего телосложения, и только его толстые запястья свидетельствовали о какой-либо превосходной силе.


"Ты забыл свои наручные часы?" - спросил владелец цирка.


"Нет", - сказал Римо. "Я его больше не ношу".


"Очень жаль", - сказал владелец. "Мой сломался, а у меня назначена встреча".


"Осталось три сорок семь и тридцать секунд", - хором сказали Римо и Чиун. Владелец выглядел озадаченным.


"Вы, ребята, шутите, да?"


"Верно", - сказал Римо.


Секундой позже, выйдя из палатки, владелец с удивлением обнаружил, что на часах три сорок восемь. Но этих двоих мужчин не было поблизости, чтобы спросить, как они могут определять время без наручных часов. Они ехали в машине в номер мотеля на окраине Форт-Уэрта, штат Техас, мчась по шоссе, усеянному пивными банками и телами собак - жертв техасских водителей, которые считают, что лобовые столкновения - это просто еще одна форма торможения.


"Что-то беспокоит тебя, сын мой", - сказал Чиун.


Римо кивнул. "Я думаю, что собираюсь оказаться не на той стороне".


Хрупкое пергаментное лицо Чиуна стало озадаченным.


"Не с той стороны?"


"Да, я думаю, что на этот раз я зашел не с той стороны". Его голос был мрачным.


"Что такое изнанка? Ты прекратишь работать на доктора Смита?"


"Послушай, ты знаешь, я не могу объяснить тебе, на кого мы работаем".


"Меня это никогда не волновало", - сказал Чиун. "Какая бы это имело разница?"


"Это действительно имеет значение, черт возьми. Как ты думаешь, почему я делаю то, что я делаю?"


"Потому что ты ученик Мастера Синанджу и ты применяешь свое искусство убийцы, потому что ты такой, какой ты есть. Цветок дает пчеле, а пчела делает мед. Река течет, а горы сидят довольные и иногда грохочут. Каждый такой, какой он есть. А ты, Римо, ученик Дома Синанджу, несмотря на то, что ты белый."


"Черт возьми, Чиун, я американец, и я делаю то, что я делаю, по другим причинам. И теперь они сказали мне немедленно подняться на вершину, и тогда я узнаю, что выступаю против хороших парней ".


"Хорошие парни? Плохие парни? Ты живешь в сказке, сын мой? Ты говоришь как маленькие дети, которые кричат что-то на улице, или как твой президент на коробке с картинками. Разве вы не усвоили наше учение? Хорошие парни, плохие парни! Есть точки поражения, нервные точки, сердца и легкие, глаза, ступни, кисти и равновесие. Нет хороших парней и плохих парней. Если бы это было так, должны ли были бы армии носить форму, чтобы идентифицировать себя?"


"Тебе не понять, Чиун".


"Я понимаю, что бедняки деревни Синанджу едят, потому что Мастер Синанджу обслуживает мастера, который платит. Еда одного на вкус такая же сладкая, как и у другого. Это еда. Ты не научился полностью, но ты научишься. Чиун печально покачал головой. "Я дал тебе совершенство, как ты продемонстрировал сегодня днем, и теперь ты ведешь себя как белый человек".


"Так ты признаешь, что это было идеально?"


"Что хорошего в совершенстве в руках глупца? Это драгоценный изумруд, зарытый в навозную кучу".


И с этими словами Чиун замолчал, но Римо не обратил на его молчание никакого внимания. Он был зол, почти так же зол, как в тот день, десять лет назад, когда, придя в себя после публичной казни, очнулся в санатории Фолкрофт в проливе Лонг-Айленд.


Римо Уильямса обвинили в убийстве, которого он не совершал, а затем публично казнили на электрическом стуле, который не сработал. Когда он пришел в себя, они сказали ему, что им нужен был человек, которого не существовало, чтобы действовать в качестве руки убийцы для агентства, созданного вне Конституции США, чтобы сохранить эту Конституцию от организованной преступности, революционеров и от всех, кто хотел свергнуть нацию. Организацией по борьбе с преступностью была CURE, и только четыре человека знали о ней: президент Соединенных Штатов, доктор Гарольд Смит, глава CURE, вербовщик, а теперь еще и Римо. И вербовщик покончил с собой, чтобы не дать себе заговорить, сказав Римо, что "Америка стоит жизни". Тогда было только трое, кто знал.


Это был момент, когда Римо решил взяться за эту работу. И в течение десяти лет он думал, что давным-давно похоронил того Римо Уильямса, которым он был раньше, - простого патрульного полиции Ньюарка, с трудом передвигающего ноги. Это было так давно, когда он был полицейским; и тот полицейский умер на электрическом стуле.


Так думал Римо… До сих пор. Но теперь он понял, что полицейский не умер на электрическом стуле. Патрульный Римо Уильямс все еще жив. Желудок подсказывал ему. Его бросало в дрожь при мысли о его новом задании - необходимости убивать коллег-копов.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Был некоторый вопрос, может ли представитель Фрэнсис X. Даффи, 13-й округ Колумбия, Нью-Йорк, быть похоронен в освященной церковью земле. Самоубийства не приветствовались на святой земле, ибо лишить себя жизни было тяжким преступлением против Бога, который дал эту жизнь.


И все же в строгости Церкви было скромное требование точности, реалистичного знания ограничений человеческого восприятия. Того, что послужило доказательством для полицейского управления Сенека Фоллс, штат Нью-Йорк, и национальных средств массовой информации, вряд ли было достаточно для Церкви.


На виске Фрэнсиса Даффи были пороховые ожоги. Парафиновый тест показал, что его палец нажал на спусковой крючок. Полиция сказала, что синяки появились, когда он упал. Он был подавлен и сильно пил. Его ближайший друг, инспектор Уильям Макгарк из департамента полиции Нью-Йорка, по секрету сообщил Церкви, что его друг тайно пил более года, причем очень сильно. По мере прогрессирования алкоголизма он становился все более параноидальным. Макгарк также рассказал об этом генеральному прокурору США, который попросил его сохранить их встречу в тайне


"Он рассказал вам о предполагаемом заговоре?" - спросил генеральный прокурор США.


"Заговор?" - спросил Макгарк, приподнимая бровь на своем круглом лунообразном лице.


"Да, заговор".


"Который из них?"


"Это вы мне скажите, инспектор".


"Хорошо, он сказал, что полиция объединилась, чтобы казнить преступников, и они собирались схватить его следующим, потому что он знал об этом. Фермеры планировали сжечь его заживо в его доме, потому что он собирался доказать, что фермерский паритет был заговором протестантов с целью причинить вред католикам. Рыцари Колумба были захвачены мафией. Объединенный еврейский призыв получил тайный контроль над Анонимными алкоголиками, чтобы разрушить ликеро-водочную промышленность или что-то в этом роде, и именно поэтому он не мог пойти в АА. В его нью-йоркской квартире был швейцар, который сообщил о его пустых бутылках и работал на его политического оппонента. Сэр, это очень неприятно. Фрэнк Даффи был моим самым близким другом ".


"Давайте поговорим о полицейском заговоре, инспектор. Что вам об этом известно?"


"Что он начал расследование".


"Он сообщил вам какие-нибудь подробности?"


"Да. У него были подробности обо всем. Это напугало меня".


"Почему?"


"Потому что он почти заставил меня поверить в это".


"Скажите мне, почему вы почти поверили в это, инспектор".


"Ну, он перечислил множество смертей деятелей преступного мира. И я знал одного из них, Большого Перла Уилсона. Ни ... черный сутенер. Очень крутой. Очень умный. Я имею в виду, что есть много умных чернокожих людей ".


"Да, конечно, продолжай".


"Ну, Большая Перл заботилась о людях, если ты понимаешь, что я имею в виду. Тяжелый виг. Это значит ..."


"Я знаю условия коррупции в Нью-Йорке", - сказал генеральный прокурор сухим аризонским голосом. "Продолжайте".


"Ну, кто мог захотеть убить Большого Перла? Он был осторожен, умен. Теория полицейского действительно имела смысл ".


"Извините, инспектор, конгрессмен Даффи сказал мне, что он ни с кем не делился этой информацией. Как вы ее получили?"


Макгарк улыбнулся. "Я его самый близкий друг. Он не считал меня кем-то".


Генеральный прокурор кивнул. Его лицо было в язвах, как высыхающая пустыня после бури с градом.


"О Большом Перле Уилсоне. Как вы думаете, почему он был убит?"


"Я не знаю. Вот почему я говорю, что теория заговора, казалось, почти обрела смысл. Смотри. Я не знаю, разрешено ли вам делать подобные вещи, но если вы хотите, я сам посмотрю на Биг Перл. Посмотреть, не могло ли у Фрэнки чего-нибудь быть ".


Генеральный прокурор обдумал предложение. "Возможно", - сказал он. "Возможно, конгрессмен Даффи был параноиком, когда покончил с собой. Возможно, он не покончил с собой. Я не знаю. Но в его рассказе была доля правды. Ты понимаешь, что я имею в виду?"


Макгарк кивнул. "Я тоже почти поверил в это, и это было после швейцара, фермеров, UJA и рыцарей Колумба".


"Если Даффи был прав, то из всех офицеров полиции Соединенных Штатов вы единственный, в чьей непричастности я могу быть уверен".


Макгарк приподнял бровь. "Как ты можешь быть уверен? Ты просто не знаешь".


"Я знаю. Я видел ваши записи. Я проверил вас. Макгарк, в старых файлах OSS были заметки о том, что было рискованно посылать тебя и Даффи на задания вместе, потому что ты слишком его защищал. Я знаю, что ты жесткий консерватор. Даффи был либералом. И все же вы двое были такими, - сказал генеральный прокурор, крепко сжимая два пальца. "Вот такими. Только глубокая дружба может считать глубокие политические убеждения неуместными. Я знаю. И если бы вы были в этом заговоре, если заговор существует, что ж, я знаю, Фрэнк Даффи был бы сегодня жив ".


Макгарк сглотнул. "Я хотел бы, чтобы было что-то вроде полицейского заговора. Я хотел бы, чтобы был кто-то, кто убил его. Потому что тогда я мог бы содрать шкуру с этого подонка живьем. Я серьезно ".


"Успокойся, Макгарк. Я не выдаю лицензию на убийство. Но я хочу, чтобы ты прошел со мной очень трудный путь".


"Назови это".


"Давайте предположим, что заговор существует. Я хочу, чтобы вы проверили смерть Большой Перл тихо, но полностью. Если заговор существует и вас раскроют, вы будете убиты. Вы сделаете это?"


"За Фрэнка Даффи, сэр, я бы умер".


"Возможно, вам придется, инспектор". Генеральный прокурор записал номер телефона. "Личный. Не оставляйте сообщений у моего секретаря".


"Так точно, сэр".


"И инспектор. Будем надеяться, что все, что вообразил Даффи, было результатом алкогольной паранойи, потому что твоя жизнь не стоит и ломаного гроша, если Даффи был прав насчет этого ".


Лунообразное лицо Макгарка расплылось в хлесткой ухмылке.


"Да что ты, фермер-говноед, все равно после Второй мировой войны все было подливкой".


Генеральный прокурор рассмеялся и протянул руку. Макгарк пожал ее.


Забавно, подумал генеральный прокурор, у человека такой честности и храбрости холодная хватка лжеца. Что ж, это опровергало другую западную поговорку: человека можно отличить по его рукопожатию.


Президент, просматривая очную ставку в тот вечер, не был впечатлен действиями генерального прокурора.


"Черт возьми, вы не создаете специальные полицейские силы в этой администрации. Здесь достаточно придурков, играющих в секретных агентов, и я должен за ними убирать. Это касается и тебя. Это касается всех ".


"Я думаю, господин Президент, что вы ведете себя неразумно перед лицом такой явной и настоящей опасности".


"Я президент Соединенных Штатов. Наша нация поддерживается законами. Мы будем жить в соответствии с ними".


"Сэр, мы имеем дело с чем-то, с чем закон не может справиться".


"Ну, для этого уже почти на триста лет поздно, не так ли?"


"Вы имеете в виду Конституцию, не так ли?"


"Я имею в виду Америку. Спокойной ночи. Если вы хотите нанять этого нью-йоркского полицейского на свою зарплату, хорошо. Но никаких тайных людей, тайных вендетт и тайного шпионажа ".


"Да, сэр", - сказал генеральный прокурор. "Хотя подобная организация, возможно, была бы неплохой идеей".


"Спокойной ночи", - сказал Президент. Когда генеральный прокурор покинул овальный кабинет, президент торжественно направился через Белый дом в свою спальню. Его жена спала, и он извиняющимся тоном попросил ее уйти. Она была хорошей актрисой и понимала. Такая жена, как она, была благословением большим, чем рубины. Ветхий Завет. Они, должно быть, имели ее в виду, когда писали Хорошую книгу.


В верхнем ящике бюро был красный телефон. Он набрал номер. Телефон зазвонил один раз.


"Да, сэр", - раздался голос.


"Доктор Смит, происходят некоторые тревожные вещи. Мне интересно, не перешли ли вы, люди, свои границы".


"Вы имеете в виду казни на Востоке?"


"Да. Такого рода вещи недопустимы. Действуя осмотрительно, ваша организация достаточно нетерпима. Она выходит из-под контроля, ее необходимо остановить".


"Это не мы, господин Президент. Это кто-то другой, и мы участвуем в этом ".


"Значит, это был не ты?"


"Конечно, нет. У нас нет армии, сэр. И такого рода разгильдяйство наш человек никогда бы не потерпел. Мы выступаем против того, кто несет ответственность ".


"Значит, вы собираетесь использовать этого человека?"


"Если мы сможем".


"Что ты имеешь в виду?"


"Я не могу вдаваться в подробности".


Президент сделал паузу, глядя на красный телефон. Наконец, он сказал: "Сейчас вы можете продолжать. Но я думаю, вы должны знать, что мне не становится легче от сознания вашего существования".


"Я тоже, сэр. Спокойной ночи".


В мотеле за пределами Форт-Уэрта клиент из номера 12 получил сообщение от своей тети. Портье устало поплелся к двери и постучал. Дверь открылась, и голос произнес: "Да?"


"Это телеграмма для тебя".


"От кого это?"


"Я не знаю".


"Прочти это".


"Ну, хорошо. Это от твоей тети Харриет из Миннеаполиса".


"Спасибо", - раздался голос, и дверь захлопнулась перед носом клерка. Он моргнул, пораженный, затем постучал снова.


"Эй, тебе нужна эта телеграмма или нет?"


"Нет", - раздался голос.


"Что?"


"Мне это не нужно. Ты когда-нибудь получал телеграмму, которую не хотел?"


"Я буду жабьим хвостом", - сказал продавец, почесывая голову.


"Отлично", - донесся голос изнутри.


Когда клерк ушел, Римо упаковал свой последний носок. Он грубо затолкал его в угол чемодана. Чиун наблюдал за ним.


"Я обеспокоен", - сказал Чиун.


"О чем?" - резко спросил Римо.


"Есть достаточно людей, которые попытаются убить тебя. Почему ты должен облегчать им работу, неся на себе оковы гнева?"


"Потому что я сумасшедший, вот почему. Эта телеграмма была сигналом. И я собираюсь войти, и я не хочу входить ".


"Я даю тебе такой совет. Из всех людей, которых ты увидишь, ни один не стоит того, чтобы отдать свою жизнь".


"Моя жизнь, моя жизнь. Это моя жизнь, черт возьми, и я имею право пустить ее на ветер, если мне так хочется. Это не твоя жизнь. Это не жизнь Смита. Он мой. Даже несмотря на то, что эти ублюдки отобрали его у меня десять лет назад. Мой."


Чиун печально покачал головой.


"Ты несешь в себе мудрость боли моих предков Синанджу. Не разрушай ее из-за мальчишеских мыслей".


"Давай поставим все на свои места, папочка. Тебе заплатили за то, чтобы ты научил меня. Холодные, твердые деньги американских налогоплательщиков. Ты бы научил жирафа убивать за определенную плату".


"Ты действительно думаешь, что я научил бы тебя всему, чему я научил тебя за деньги?"


"Я не знаю. Ты собрал вещи?"


"Ты знаешь. Ты не хочешь этого признавать".


"И ты не так уж озабочен исключительно идеей потратить впустую несколько лет своей жизни. Признай и это тоже".


"Мастер Синанджу не признает. Он проливает свет".


Римо захлопнул багаж. Когда Чиун не хотел говорить, Чиун промолчал.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


В Филадельфии Стефано Колосимо приветствовал своих детей и внуков, своих братьев, сестер и двоюродных братьев, целуя в щеку как мужчин, так и женщин с порывистой любовью патриарха к своей семье.


Небольшими радостными группами они подходили поприветствовать дедушку Стефано, проходя через фойе мимо телохранителей, чтобы почувствовать тяжелые руки и влажные губы, а затем получить маленькие ярко завернутые свертки. Для детей это были бы пирожные и игрушки. Для взрослых - драгоценности, а иногда и конверт, если с финансами семьи было не все в порядке. Дедушка Стефано дарил эти конверты с искренним уважением, упоминая, что только незаслуженная удача позволила ему сделать эту маленькую вещь для родственника, и, кто знает, возможно, родственник когда-нибудь тоже сможет оказать ему услугу.


Телохранители с каменными лицами резко контрастировали с радостным воссоединением семьи. Но тогда никто не обращал внимания на телохранителей не больше, чем на водопровод.


Некоторые из младших Колосимосов, когда они пошли в школу, были удивлены, обнаружив, что у их одноклассников не было телохранителей. У некоторых были горничные, у некоторых даже были шоферы, но ни у кого не было телохранителей. И именно тогда дети получили первое представление о том, что значит быть Колосимо. Вы не рассказали всего на показательных выступлениях в классе. Ты был в классе, но не был его частью. Люди, о которых говорили в телевизионных новостях, ты слышал по телефону, как они просили поговорить с твоим дедушкой. И ты держал это в секрете в классе, потому что ты был Колосимо.


Дедушка Колосимо поприветствовал свою семью и также получил уважение от внешнего мира. Поступали сообщения и звонки от мэра, сенатора, губернатора, каждого члена городского совета, начальника полиции и председателей Демократической и республиканской партий штата. Все желают крупнейшему застройщику Филадельфии, импортеру оливкового масла и застройщику недвижимости счастливой сороковой годовщины свадьбы.


Поэтому было смешно, когда скромный патрульный стал настаивать на том, что автомобиль снаружи перегородил улицу, и он хотел поговорить с владельцем дома.


"Карло, позаботься об этом", - сказал дедушка Стефано одному из своих телохранителей.


"Он говорит, что хочет говорить только с владельцем", - сказал Карло Диджибиасси, в налоговых декларациях которого он значился как бизнес-консультант.


"Позаботься о нем, Карло", - сказал дедушка Стефано, потирая большим пальцем кончики своих пальцев, чтобы показать мелкие купюры.


Телохранитель исчез в веселой толпе, затем вернулся, пожимая плечами.


"Что это за коп такой?" спросил он.


"Ты сказал ему, что мы знаем людей?"


Карло преувеличенно кивнул, показывая, что он не только рассказал, но и получил отпор.


"Скажи ему, что мы заберем его билет".


"Он говорит, что это постановление. Он может принять тебя".


"За парковку?"


Карло пожал плечами.


"Посмотрите, кто он, этот полицейский", - сказал дедушка Стефано. Приказ начал телефонные звонки в штаб-квартиру, на участки, полицейским, которые были сотрудниками Colosimo, хотя они никогда не числились в бухгалтерских книгах компании.


Вернулся Карло. "В штаб-квартире его знают, но некоторые из наших людей говорят, что никогда о нем не слышали".


Со смирением человека, который понимает, что должен со всем справляться сам, дедушка Стефано вышел на улицу, чтобы поговорить с полицейским.


На крыльце своего дома, в окружении телохранителей, он представился. "Могу я чем-нибудь помочь?" он сказал.


"Да. Вон та машина. Это представляет опасность для транспортных средств".


"В годовщину моей свадьбы?"


"Извините. Автомобильная опасность есть автомобильная опасность".


"Автомобильная опасность", - сказал дедушка Стефано с легким оттенком презрения в голосе. "Никто другой не может устранить эту автомобильную опасность. Хорошо. Я пойду".


На обочине Карло заметил нечто необычное. Это были не четверо других полицейских, направлявшихся к ним. Дело было в том, как они пришли. Как в баскетбольной команде, где двое высоких нападающих ставят пики на двух мужчин пониже ростом позади, как будто они могут вскочить, чтобы нанести удар. Однако они не вскочили; они выстрелили от бедра. Вспышка была последним, что увидел Карло.


Пятеро полицейских одновременно выхватили пистолеты. Все бросились на телохранителей. На мгновение только один человек остался невредимым, и это был дедушка Стефано Колосимо, а затем он был убит из всех пяти пистолетов.


Бюллетень попал в новости в 14:00. Полиция Филадельфии обвинила в убийстве конкурирующую группировку банд.


В Нью-Йорке инспектор Уильям Макгарк выключил рацию и нацарапал несколько цифр в желтом блокноте. Очень аккуратно. Потребовалось пять человек, и это было много, но оно того стоило. Действительно, очень аккуратно.


Макгарк откинулся на спинку стула и уставился на карту, висевшую на стене его кабинета в полицейском управлении, через холл от кабинета комиссара. Он мог представить себе сеть полицейских, продвигающихся все дальше и дальше по стране. Он уже многое сделал. И теперь его документы были готовы; со дня на день его отставка с поста офицера по распределению персонала полицейского департамента вступит в силу, и он сможет посвятить все свое время другой, более важной миссии. И тогда эта сеть расширится. С окровавленной армией он двинулся бы на запад, север и юг. Техас. Калифорния. Чикаго. В конечном счете, конечно, оставался Вашингтон. Вашингтон всегда будет. И Даффи, с его фордэмским умом, знал это.


Армии Макгарка пришлось бы пройти весь путь, вплоть до Белого дома. Запустив лавину, вы не остановите ее на полпути вниз с горы.


Макгарк встал и начал приводить в порядок свой кабинет, прежде чем уйти в другой кабинет, где была выполнена важная работа. Вскоре ему придется позвонить генеральному прокурору Соединенных Штатов и сказать ему, что армии тайной полиции не существует.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Лимонное лицо доктора Гарольда В. Смита выглядело необычно кислым.


"Привет, Римо", - сказал он. Он сидел в ярко освещенной, надежно запертой комнате для вкладчиков Манхэттенского банка с двумя вложенными кейсами перед ним. Они были открыты и уложены вровень с пачками новеньких стодолларовых банкнот.


Римо посмотрел на деньги. Забавно, как деньги теряли свою ценность, когда ты мог получить их, подняв телефонную трубку и пробормотав несколько слов, или когда не было ничего, что ты действительно хотел бы купить, потому что твоя жизнь все равно не имела никакого значения ни для кого, кроме твоего работодателя. Стодолларовые банкноты были тем, чем они были. Бумага.


"Сначала позволь мне объяснить, что такое деньги. Ты утвердишься в Нью-Йорке как фигура в рэкете. Мы установили, что в глазах наших полицейских объектов мужчина идентифицируется как фигура рэкета не потому, что он работает в рэкете, а потому, что у него на зарплате полиция. Другими словами, вы существуете как рэкетир, потому что вы платите полиции.


"Прелесть всего этого в том, что вам не нужно создавать - что заняло бы время - собственную организацию. Более того, это устраняет риск того, что вы облажаетесь в ростовщичестве, торговле цифрами, угонах самолетов, проституции, наркотиках и тому подобном, что является весьма изощренным ".


"Ты хочешь сказать, что копы подумают, что я гангстер, если я им заплачу, и мне не придется связываться с бизнесом, связанным с тем, чтобы им быть?"


"Совершенно верно", - сказал Смит.


"А потом?"


"Найдите руководство, зачистите его, и тогда мы вывезем остальную часть организации".


"Почему бы просто не позволить вашим беспилотникам собирать улики и не выложить их на стол какого-нибудь американского прокурора? Я имею в виду, почему лидеры должны быть уволены?"


"Потому что мы не хотим огласки их организации. Мы верим, что если бы об организации стало известно, то сегодня в этой стране они не только избежали бы осуждения, но и могли бы баллотироваться на государственную должность и победить ".


"Это плохо?" сердито спросил Римо. "Если бы они победили, мы могли бы уйти в отставку. Если бы они победили, мы были бы не нужны. Они делают нашу работу, Смитти".


"Нет, это не так, Римо", - мягко сказал доктор Смит.


"Только не говори мне, что некоторые из тех людей, которых они вырубали, не были на твоих маленьких компьютерных распечатках с каким-то длинным, сложным планом, чтобы вызвать у них проблемы с налоговой службой? Да ладно, Смитти, с кем, черт возьми, ты думаешь, ты разговариваешь? Эти парни делают нашу работу, и делают ее быстрее и лучше, и я думаю, в глубине души ты боишься, что мы больше не понадобимся ".


"Римо, - сказал Смит напряженным и низким голосом, - твоя функция совпадает с тем, что делают эти люди, поэтому ты считаешь, что они поступают правильно. Но есть различия. Во-первых, мы используем вас только в крайних случаях, когда у нас нет альтернативы. Во-вторых, мы существуем именно для того, чтобы предотвращать то, что происходит сейчас. ЛЕКАРСТВО существует для того, чтобы Америка не превратилась в полицейское государство. Нам было поручено, чтобы этого не случилось ".


"Это слишком тонко для меня, Смитти".


"Римо, я собираюсь спросить тебя о том, о чем спрашивал каждый командир своих солдат с тех пор, как вывел их из пещер. Доверься мне. Доверься моему суждению".


"В отличие от моего собственного".


"Да".


Римо барабанил пальцами по чистой деревянной столешнице. Он должен был быть осторожен, чтобы не задеть что-нибудь. Он хотел ударить. Он хотел разбить стол.


"Хорошо. И я скажу тебе, что чувствовал каждый пехотинец с тех пор, как ты вывел нас из пещер: у меня нет особого выбора".


Смит кивнул. Он вкратце изложил Римо последние сообщения, проанализировав растущую полицейскую сеть и вероятность того, что она будет расположена на Востоке.


"Исходя из количества и местоположения ударов, мы можем предположить, что у них по меньшей мере сто пятьдесят человек. Потребовался бы такой резерв рабочей силы, чтобы иметь возможность перевозить людей в разные города и не рисковать тем, что их лица станут знакомыми ".


Смит добавил, что кассир был чрезмерно заинтересован в большой сумме наличных, снятых из банка под одним из псевдонимов КЮРЕ, и Римо следует быть осторожным, чтобы не стать целью ограбления.


"В этих двух делах почти миллион долларов. Наличными. Вы вернете то, что осталось, на обычный счет ".


"Нет", - сказал Римо, глядя на худое озлобленное лицо перед собой. "Я собираюсь сжечь то, что осталось".


"Вы разрушаете американскую энергетику, когда сжигаете деньги". На лице Смита был шок.


"Я знаю, Смитти. Ты настоящий потомок Мэйфлауэра".


"Я не вижу..."


"А я всего лишь тупой полицейский, - перебил Римо, - который, если бы знал своих родителей, вероятно, увидел бы их в синих воротничках".


"Чиун говорит, что ты нечто большее".


"Я не хочу быть кем-то большим", - сказал Римо. "Я горжусь тем, что я работяга. Ты знаешь, что это такое? Это деревенский фермер, а не владелец плантации. Это ковбой, а не владелец ранчо. Это гвинеец, а не итало-американец. Это еврейский филантроп. Я ".


"И не думайте, что я не знаю, как много эти люди значат для Америки", - сказал доктор Смит.


"Эти люди. Эти люди".


Римо схватил пачку банкнот, свежих и набитых вместе так крепко, как дерево. Перед лицом Смита он размял волокна в своих руках, отрывая их друг от друга. Зеленое конфетти рассыпалось по коленям Смита.


"Это было десять тысяч долларов, Римо. Наши десять тысяч долларов".


"Наши десять тысяч и эти люди. Наши. Эти."


"Добрый день, Римо", - сказал Смит, вставая. Римо чувствовал, как в маленьком столпе честности нарастает разочарование. Приятное тепло охватило его, особенно когда Смит попытался что-то сказать у двери и не смог подобрать слов.


"Хорошего дня, Смитти", - засмеялся Римо. Он закрыл прикрепленные кейсы, дал Смиту время выйти из банка, затем вышел на улицу, чтобы его ограбили.


Он не увидел никого, кто, казалось, проявлял к нему хоть какой-то интерес. Поэтому он обошел квартал. По-прежнему никого. Он снова обошел вокруг, а затем снова увидел ту же машину и понял, почему не заметил нападавших. Это были мужчина и женщина на переднем сиденье припаркованной машины. Казалось, они с любовью смотрели друг другу в глаза. Хорошее прикрытие. Конечно, "с любовью", когда Римо в третий раз обходил квартал, было очевидным обманом. Сущность любви, как сказал Чиун, заключалась в ее преходящей природе. Она была как сама жизнь. Короткая. Короткая интерлюдия, окруженная ничем.


Опознав нападавших, Римо быстро зашагал по Четырнадцатой улице, размахивая двумя прикрепленными кейсами. Он остановился в пробке на Юнион-сквер, чтобы любовники не потеряли его из виду. Он оглянулся. Нет, они были там, в машине, следовавшей за ним. За их машиной стояла другая. Двое высоких чернокожих мужчин в шляпах с широкими полями выпрыгнули из второй машины. Любовник и еще один белый мужчина вышли из передней машины, все двигались в его направлении. Комплексная работа. Кто сказал, что жители Нью-Йорка не работают вместе в гармонии, независимо от расы, вероисповедания или цвета кожи?


Римо решил объехать Юнион-сквер, чтобы посмотреть, действительно ли они попытаются совершить ограбление среди бела дня в толпе. Теперь, далеко позади, две машины все еще стояли в потоке машин, запрудившем площадь. Четверо мужчин вприпрыжку последовали за Римо, когда он прогуливался по парку. Они собирали вещи, но их выдавали не выпуклости. Вооруженные люди ходили по-другому, как будто они окружали свое оружие, а не носили его.


Когда Римо во второй раз обошел парк, четверо мужчин разделились на пары и заняли позиции на восточной и западной сторонах небольшого парка. Римо направился в середину. Четверо мужчин направились к нему. Черные нацелились на его голову, и каждый белый нацелился на прикрепленный кейс.


Однако ящиков там не было. Они одновременно резали под двумя черными подбородками с отвратительными трещинами. Белые получили ящики в спины, когда проходили мимо Римо.


Для прохожих это выглядело так, как будто на одного беднягу напали четверо, и Римо заметил, что он был предметом любопытства и ничего более. Никаких криков. Никакой помощи. Просто умеренный интерес. Один из белых потянулся за револьвером, и Римо плейс прикусил зубами заднюю стенку его горла. Он поместил большую мягкую шляпу черного в центральную часть своего мозга и поймал второго белого аккуратным, но не очень мощным ударом локтя. Слишком прочный, и тебе пришлось почистить костюм. Висок разлетелся вдребезги, не выпустив ни крови, ни мозгов.


Римо отсек позвоночник последнему живому члену четверки простым ударом пятки.


Затем наступил шок. Любопытные прохожие больше не проявляли любопытства. Они просто продолжили свой путь, перешагивая через тела. Единственным нарушением плавного течения был комментарий покупательницы о неадекватности городского департамента санитарии.


Римо оглянулся туда, где две машины все еще стояли в пробке. Водители бросились врассыпную. Женщина бросилась к Ист-Ривер, а мужчина побежал к Гудзону. Римо не хотелось бежать за ними, и он пошел дальше в потоке жителей Нью-Йорка, спешащих к месту назначения, надеясь добраться туда живым.


Римо заметил, что его ботинки поцарапаны. На Третьей авеню он остановился у мальчика-чистильщика обуви на углу. Мальчик посмотрел на носок правого ботинка Римо и достал зеленоватую, сильно использованную бутылку.


"Что это?" Спросил Римо.


"Ты не можешь смыть кровь с кожи одной водой", - сказал мальчик. "Ты должен использовать специальный раствор".


Римо посмотрел вниз. Действительно. Там было пятнышко крови. Он посмотрел на бутылку. Зеленоватая жидкость запеклась у края от постоянного использования. Нью-Йорк, Нью-Йорк, какой замечательный город, напевал Римо.


Из транзисторного радиоприемника в наборе для чистки обуви мальчика Римо слушал новости. В Филадельфии убит главарь мафии. И мэр Нью-Йорка, заявляющий, что невосприимчивость населения к социальным проблемам была самым большим камнем преткновения на пути развития города.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Для Римо был куплен дом, подходящий для рэкетира из Нью-Йорка. Это был дом на одну семью, принадлежащий к верхушке среднего класса Квинса. Римо забрал Чиуна в аэропорту вместе с его багажом - восемью дорожными сундуками, пятью большими саквояжами и шестью деревянными коробками.


"Мне сообщили, что мы переезжаем в дом престарелых, поэтому я захватил небольшую смену одежды", - сказал Чиун, настаивая на том, чтобы одна из деревянных картонных коробок поехала с ними в такси. За Чиуном последовали три такси с небольшой сменой одежды.


Римо знал, что в коробке лежит телевизионный магнитофон, оснащенный гигантской кадмиевой батареей, предназначенной для записи любимых передач Чиуна, пока он был в пути из Техаса. Он не уехал бы из Техаса, зная, что будет скучать по "Пока вращается планета" и "Доктору Лоуренсу Уолтерсу, психиатру на свободе".


Римо сидел, зажатый между картонной коробкой и дверью, на заднем сиденье такси. Он бросил на Чиуна злобный взгляд.


"Возможно, что одна из следующих колесниц заблудилась бы, и тогда мгновение красоты ушло бы от меня навсегда, жалкое ничтожное мгновение для пустыни жизни", - объяснил Чиун.


"Тебе говорили, Чиун, что мы можем покупать копии этих чертовых шоу".


"Мне многое говорили в моей жизни. Я верю в то, к чему я могу прикоснуться", - сказал Чиун, похлопывая по ящику, который неудобно прижимал Римо к дверце кабины. Римо выглянул из-за ящика и увидел, что у Чиуна было пропорционально меньше места, но, тем не менее, он сидел удобно, его тело сжалось в еще более узкую форму.


Затем Римо раскрыл то, что его беспокоило.


"Я напал на след, когда не должен был сегодня днем в Нью-Йорке", - сказал он, имея в виду кровь на своем ботинке. Чиуну не нужно было говорить ни о крови, ни о ботинке. "След" был сигналом о том, что удар был нанесен неправильно, не настолько сильно, чтобы он не справился со своей задачей, но достаточно сильно, чтобы указать на то, что точность была недостаточной. Это был признак того, что техника ускользает, и любой осторожный мастер относился к этому серьезно.


"Гнев", - сказал Чиун. "Гнев сделает это".


"Я не был зол. Я работал с четырьмя одновременно. Я их не знал".


"Гнев - это яд, который распространяется по всей жизни. Вам не нужно было злиться в тот момент. Гнев лишает вас равновесия. Только самоотверженность и гармония могут восстановить его".


"Да, я был зол. Я все еще зол".


"Тогда будь готов к появлению следов. За следами следуют несчастные случаи. А за несчастными случаями - промахи. А за промахами следуют потери. И для нас потеря - это..." Чиун не закончил предложение.


"Мы будем работать над гармонией, папочка", - сказал Римо. "Но я все еще зол".


Караван такси ехал по обсаженной деревьями улице с аккуратными домами из кирпича и гальки, машинами на подъездных дорожках, детьми, играющими на чистых тротуарах. Когда такси остановилось перед домом, Римо увидел табличку с именем, уже прикрепленную к тяжелым железным воротам, которые охраняли мощеную дорожку, ведущую к дому. "Римо Бедник". Так вот кем он будет в этой поездке. Римо Бедник.


Он наблюдал за разгрузкой, оставив прикрепленные кейсы при себе. Телевизор Чиуна был немедленно включен, и Римо начал свои упражнения по гармонии, сидя в позе полного лотоса, представляя себя сначала материей, затем духом, затем духом, объединенным со всей материей и всем духом. Когда он вернулся в реальность своего окружения, в аккуратный, обставленный дом, гнев все еще был там, но он был далеким. Как гнев кого-то другого.


Он отнес атташе-кейсы вниз, чтобы хранить деньги в самом безопасном тайнике в любом доме. Холодильник. Когда он распахнул дверцу, он увидел, что место занято.


Пять малиновых мантий, аккуратно сложенных, заполнили полки холодильника. Регулятор температуры был переведен в режим замораживания. Чиун был наверху и в 287-й раз за этот год узнал, что вторая жена Уэйна Хэмптона, сбежавшая с Брюсом Кэботом, директором внутренней безопасности корпорации "Малгар", обнаружила, что она действительно любит свою дочь Мэй Сью Липпинкотт, и что они двое, возможно, действительно любят одного и того же человека, Вэнса Мастерса, ведущего специалиста по сердечным заболеваниям, который тайно страдает от болезни, над лечением которой он работал. Доктор Мастерс не знал, что у него была эта болезнь. Ему собирались сообщить об этом в сентябре прошлого года и все еще собирались сообщить по состоянию на вчерашний день.


Чиуна нельзя было оторвать от шоу; поэтому Римо не мог настаивать, чтобы Чиун нашел другое место для "алых мантий". Это должно было быть крутое место, потому что дрянная корейская краска, которой Чиун так гордился, имела тенденцию растекаться.


Римо на мгновение задумался, затем вспомнил о чердаке. Там был сундук с игрушками. Сундук с игрушками был заполнен синими мантиями. Подвал был увешан желтыми и оранжевыми мантиями, как на карнавале.


Римо отнес прикрепленные кейсы наверх, в комнату Чиуна. Чиун был в зеленой мантии, очарованный тем, что Мэри Сью Липпинкотт сейчас расскажет доктору Мастерсу, что он заразился ужасной болезнью, которую пытался вылечить.


Римо молча ждал, пока на экране не появилась женщина, чтобы рассказать о своем захватывающем новом открытии washday. За это открытие она получила любовь от своего мужа, привязанность от сына, уважение и восхищение соседей и общее ощущение собственного психического здоровья. Все благодаря новому Brah, активированному лимоном.


Римо открыл ящики и высыпал деньги на пол вокруг Чиуна.


"Не спускай с этого глаз", - сказал он.


"Для меня?" Спросил Чиун.


"Нет. Операционные деньги".


"Это большие деньги", - сказал Чиун. "Состояние императора".


"Мы могли бы взять его и сбежать, Чиун. Кто бы нас остановил? Это обеспечило бы вашу деревню на десять поколений. На сто поколений".


Римо улыбнулся. Чиун покачал головой.


"Если бы я ушел с этим состоянием, я бы лишил будущего Синанджу. Я бы ограбил свой собственный дом Синанджу, ибо тогда наши столетия службы были бы запятнаны воровством. Последующие поколения могут потерять работу из-за этого ".


Как знал Римо, в деревне Синанджу в Корее не было урожая из-за плохой почвы, не было рыбного промысла и промышленности, и она выжила только потому, что на протяжении сотен лет каждый Мастер Синанджу нанимался в качестве убийцы или инструктора ассасинов. Бедняки деревни жили за счет смертоносных навыков каждого мастера.


"Миллиона долларов, Чиун, хватило бы сотне поколений на то, как вы, люди, тратите деньги".


Чиун снова покачал головой. "Мы не разбираемся в деньгах. Мы разбираемся в боевых искусствах. И если это продлится сто поколений, где сто первое найдет средства к существованию?"


"Ты действительно беспокоишься о будущем, не так ли, папочка?"


"Когда кто-то несет за это ответственность, кто-то беспокоится. Ты теперь ходишь вслепую из-за своего гнева?" Чиун поднял отпечатанную на машинке сложенную записку, которая была вложена в деньги.


"О", - сказал Римо.


"О", - сказал Чиун. "О, записка. О, то, как мужчина шел. О, оружие. О, удар. О, жизнь. О."


Римо читал записку, когда Мэри Сью Липпинкотт вернулась к экрану. Сюрприз, сюрприз, она собиралась рассказать доктору Мастерсу о его болезни.


Записка была от Смита. Напечатал сам, несомненно, из-за типографских ошибок и потому, что это была не та записка, которую директор исследовательского санатория стал бы диктовать секретарше.


Заметки о взяточничестве


Отличительный признак любителя - чрезмерная взятка. Лучше брать по низкой цене, чем по высокой. Когда вы чего-то хотите, тогда увеличьте предложение. Подкуп - это средство ведения переговоров.


Общий еженедельный блокнот для участка обходится в 200 долларов капитану, 75 долларов лейтенантам, 25 долларов сержантам и 15 долларов патрульным.


Начните с малого и совершенствуйтесь. Дайте волю воображению полиции.


Посмотрите, сможете ли вы добраться до инспекторов с 5000 долларов. Увольте шефа и комиссара, потому что там вас могут арестовать. Если они берут, это просачивается из всех рядов.


Купите себе "Кадиллак" или "Линкольн" у местного дилера и расплатитесь наличными. В ресторанах давайте чрезмерные чаевые. Возьмите с собой увесистый сверток. Удачной охоты. Уничтожьте записку.


Римо разорвал записку, которую держал в левой руке.


"Уничтожь записку", - пробормотал он. "Нет, я собираюсь отправить это в "Дейли Ньюс" как раз к их следующему выпуску. Уничтожь записку".


Римо поискал "Кадиллак" в телефонном справочнике "желтые страницы", увидел, что он находится поблизости, прошел в демонстрационный зал и сказал продавцу: "Этот".


"Сэр?" - переспросил продавец.


"Я хочу этот".


"Итак, сэр?" - спросил продавец, подобострастно потирая руки. Его дорогой галстук подпрыгивал на шее. Его светлые волосы, приклеенные к голове, блестели под верхними лампами.


- Сейчас, - сказал Римо.


"Могу я сначала показать его вам?"


"Нет".


"Ну, это указано за одиннадцать тысяч пятьсот долларов с кондиционером и ..."


"Заправь его бензином и дай мне ключи".


"Бланки..."


"Пришлите их мне по почте. Я хочу купить машину. Вот и все. Просто продайте мне машину. Мне не нужны бланки. Мне не нужна скидка. Мне не нужна демонстрационная поездка. Что мне нужно, так это ключи ".


"Как вы намеревались заплатить за это, сэр?"


"С деньгами, что ты думал?"


"Я имею в виду финансирование".


Римо достал из кармана толстые пачки сотенных. Новизна заставила их почти выпрямиться. Он начал отсчитывать сто и полторы тысячи стодолларовых банкнот.


Продавец посмотрел на банкноты и слабо улыбнулся. Он позвонил менеджеру. Менеджер посмотрел на банкноты. Он поднес одну к свету и потрогал. Ее новизна, по-видимому, напугала его. Он проверил еще десять наугад.


"Ты кто, любитель искусства?" - спросил Римо.


"Нет, нет. Я любитель денег, и эти деньги хороши".


"Дай мне ключи от машины".


"Я отдам вам свою жену", - сказал менеджер.


"Только ключи", - сказал Римо. Продавец поспешил в застекленный офис, пока Римо называл менеджеру свое имя и адрес для бланков. Якобы для бланков. Он хотел, чтобы менеджер распространил информацию о человеке, который заплатил за машину наличными.


Продавец нервно продолжал свою рекламную речь, вручая Римо ключи от бежевого четырехдверного "Флитвуда". По дороге домой Римо зашел в мебельный магазин и заказал две цветные консоли, которые ему не были нужны, и спальный гарнитур, который ему не был нужен. Он назвал имя и адрес и заплатил наличными.


Той ночью Римо добрался до местного участка и испытывал странные опасения по поводу предложения взятки полицейскому. Он никогда не брал, когда был полицейским, и знал многих, кто тоже не стал бы брать. Конечно, было Рождество в патруле, но это было неинтересно. И потом, были уровни взятия. Деньги, полученные в азартных играх, хотя и не были хорошими деньгами, многие офицеры не считали грязными. Грязные деньги были деньгами от наркотиков и убийств. Если бы полицейские силы не изменились за последнее десятилетие, Римо думал, что многие не прикоснулись бы ни к одному центу. Для Смита, чьи предки сколотили состояние, работая рабами, а затем имели наглость возглавить движение аболиционистов, когда их богатство было установлено, теперь мягко предполагать, что полицейские были помечены ценами, как товары в супермаркете, было оскорблением самого баланса вселенной.


Римо вышел из машины на заваленную мусором улицу и взбежал по истертым цементным ступеням здания участка. Ностальгия нахлынула мгновенно. В каждом здании участка пахло одинаково. Десять лет спустя, сто лет спустя. В десяти милях отсюда. В ста милях отсюда. В здании участка пахло усталостью. Это была комбинация запахов человеческого напряжения, сигарет и всего остального, что создавало этот запах. Но это была усталость.


Римо подошел к дежурному лейтенанту, сказал, что он новичок в этом районе, и представился. Лейтенант был формально вежлив, но на его лице читалось скучающее презрение. Когда Римо протянул руку для пожатия, лейтенант принял ее, словно потакая ему. В ладони Римо была сложенная банкнота. Римо ожидал, что лейтенант откроет его, посмотрит на него и швырнет ему в лицо.


Он этого не сделал. Рука плавно исчезла, и теперь на лице была приятная улыбка.


"Я хотел бы поговорить с капитаном участка. Скажи ему, чтобы он позвонил мне, ладно?" - попросил Римо.


"Конечно, мистер Бедник. Добро пожаловать в Нью-Йорк".


По пути к выходу, когда у лейтенанта была возможность взглянуть на размер купюры, Римо услышал, как он крикнул: "Добро пожаловать в Нью-Йорк".


И тогда Римо понял, почему его охватили опасения. Он совершенно неправильно рассчитал взятку, надеясь, что она провалится, надеясь, что Смит окажется неправ. Он мог бы поступить правильно, завязав разговор с местным патрульным, предложив ему что-нибудь для своей семьи, осторожно продвигаясь по служебной лестнице. Вместо этого он нагло вошел в участок, где, насколько кто-либо знал, он мог бы быть следователем штата, где, если бы у лейтенанта были какие-то опасения, он бы их проявил. И это все равно сработало. Римо был разочарован.


На улице, в химическом воздухе Нью-Йорка, Римо очистил свой разум. Он не собирался терпеть неудачу и не хотел рисковать этим снова.


Было весело водить большую машину и включать стереосистему, как будто эта машина и стиль жизни действительно принадлежали ему. Когда он свернул на свою улицу, он увидел полицейскую машину без опознавательных знаков в конце квартала, видимую даже в темноте. Невыглаженная серость в нем и маленькая антенна выдавали меня. Их мог заметить любой, и Римо иногда задавался вопросом, почему полиция не использует настоящие машины без опознавательных знаков, такие как красно-желтые кабриолеты и джалопи с цветочными наклейками на них. Это были бы настоящие машины без опознавательных знаков, а не просто другая форма стандартной полицейской машины.


Он быстро припарковал машину и выбежал. Что Чиун сделал на этот раз? Для Чиуна не было ничего необычного в том, что он "просто защищал себя" или "просто обеспечивал свое одиночество", что иногда требовало отвратительного избавления от тел.


Римо подбежал к двери и обнаружил, что она не заперта. Внутри у низкого кофейного столика в гостиной сидел пузатый мужчина в деловом костюме. Чиун сидел на полу и внимательно слушал.


"Не обращай внимания на грубое прерывание", - сказал Чиун мужчине. "Продолжай, как будто мы живем в цивилизованном обществе".


Затем Чиун повернулся к Римо.


"Римо. Сядь и послушай замечательные истории этого джентльмена. Какие они захватывающие. Какой он профессионал. Каждый день рискует своей жизнью".


"Ну, не сейчас", - сказал мужчина. "Но когда я был патрульным, я участвовал в двух перестрелках".


"Две перестрелки", - сказал Чиун с преувеличенным благоговением. "И ты кого-нибудь убил?"


"Я ранил стрелка".


"Ты слышал это, Римо? Как захватывающе. Ранение вооруженного человека, свист пуль и женские крики".


"Ну, никаких женских криков не было", - сказал мужчина. "Позвольте мне представиться. Я капитан Милкен. Моррис Милкен. Лейтенант Рассел сказал, что вы хотели меня видеть. Я тут разговаривал с вашим слугой. Отличный парень. Вроде как чересчур возбуждается из-за разговоров о насилии и тому подобных вещах. Но я заверил его, что если хоть один дом в этом участке безопасен, то это именно этот ".


"Это очень мило с вашей стороны", - сказал Римо.


"Он сказал, что если мы когда-нибудь почувствуем опасность, даже со стороны незнакомцев в квартале, мы можем позвонить ему", - сказал Чиун. "Для человека моего возраста и слабости это уверенность самой большой ценности".


"Мы защищаем наших пожилых людей в этом участке", - сказал капитан Милкен.


"Да. Я хотел поговорить с тобой о подобных вещах и рад, что ты смог прийти", - сказал Римо. "Чиун, я хотел бы остаться с капитаном наедине".


"О, да. Конечно. Я забыл о своем скромном месте твоего слуги и переступил границы дозволенного. Я вернусь на место своего рабства".


"Прекрати это, Чиун. Хватит".


"Как прикажете, мастер. Ваше слово - мой приказ". Чиун встал, поклонился и, смиренно шаркая, вышел из комнаты.


"Кое-что о старых придурках. Они определенно знают, что такое уважение, не так ли?" - сказал капитан. "В смирении этого старикашки есть своя прелесть".


"Смиренный, как приливная волна", - сказал Римо.


"Что?" - спросил капитан Милкен.


"Ничего. Давай поговорим".


Капитан Милкен улыбнулся и раскрыл ладонь.


"Двести долларов в неделю для вас и пропорциональная сумма для ваших людей. Семьдесят пять для лейтенантов, двадцать пять для сержантов и детективов, пятнадцать для пеших патрульных. Обо всем остальном мы можем подумать позже ".


"Ты бывал здесь", - сказал Милкен.


"Ну, мы все должны жить, не так ли?"


"В этом участке обычно не бывает много бизнеса. И я ничего не могу для вас сделать в области проституции и наркотиков; некоторые другие области уже заняты ".


"Ты пытаешься выяснить, чем я занимаюсь, верно?"


"Ну, да".


"Хорошо. Когда ты узнаешь, если скажешь "нет", я остановлюсь. Если ты скажешь "да" и подумаешь, что тебе недостаточно, тогда дай мне знать. Но я делаю то, что я делаю. Я просто не хочу, чтобы меня беспокоили каждый раз, когда кто-то угоняет машину в этом участке ".


"Вы платите высокую цену, возможно, ни за что", - сказал капитан Милкен.


"Возможно", - сказал Римо. "Так я работаю".


Милкен встал и достал бумажник из заднего кармана. "В любое время, когда я вам понадоблюсь, звоните", - сказал он, открывая бумажник и доставая визитную карточку.


"Это интересный значок", - сказал Римо.


Милкен посмотрел на свой бумажник. Внутри него была золотая пятиконечная звезда со сжатым кулаком в центре. "Для чего это?" - Спросил Римо.


"Организация, к которой я принадлежу", - сказал капитан Милкен. "Люди Щита". Когда-нибудь слышали о ней?"


"Нет. Не могу сказать, что слышал".


Капитан Милкен улыбнулся. "Я думаю, вам следует. Возможно, некоторые из наших проектов покажутся вам лично интересными. Хотели бы вы встретиться с нашим руководителем? Инспектор Уильям Макгарк. Отличный парень".


"Макгарк", - сказал Римо, записывая имя. "Конечно, я бы так и сделал".


"Отлично. Я это устрою. Я уверен, что он хотел бы с тобой познакомиться".


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Джеймс Хардести III спустился с вертолета на широком холмистом участке Вайоминга, где его скот пасся на богатых лугах, а работники его ранчо галопом мчались к зоне приземления, чтобы встретить его.


Они называли его "Джим" и говорили между собой, что в душе этот мультимиллионер был просто ковбоем. Хардести, высокий, худощавый, с правильными чертами лица, одним коротким прыжком добрался до земли и почти стащил бригадира с лошади яростным рукопожатием. Джим Хардести был настоящим человеком. Джим Хардести был одним из них, но за большие деньги.


Если бы кто-нибудь из ковбоев потратил много времени на анализ систем, он бы понял, что Джим Хардести просто случайно становился реальными людьми пять раз в год А, четыре раза в год В, три раза в год С, а затем снова пять раз по схеме 54-3, 5-4-3. Он обнаружил, что этот цикл отнял у него меньше всего времени и был достаточным для поддержания морального духа сотрудников.


Совместные обеды также проходили по шаблону, включая покупку напитков для сотрудников, с которыми он встречался в Шайенне.


"Какой еще такой богатый босс, как Джим Хардести, стал бы жадничать своими руками?" был вопрос.


"Любой, кто разбирался в производственных отношениях". таков был ответ от одного человека, которому на следующий день выдали его ходячие документы.


Джим Хардести описал свой путь через ранчо Бар Эйч, более известный ему как V.108.08. Это число обозначало такие вещи, как товарность, валовая стоимость, собственный капитал и специальная формула инвентаризации, которая рассчитывала количество скота в зависимости от стоимости корма.


"Вы, парни из бара "Эйч", еще доведете меня до смерти", - засмеялся Большой Джим Хардести.


"Дайте мне немного этой хорошей говядины из бара "Эйч"", - сказал он, и работники ранчо повели его на холм, где был установлен фургон с мясом и на открытом огне готовились стейки.


Говядина приносила хорошие деньги, и она стала еще лучше, когда упаковочная компания Джима Хардести подняла цену на ступеньку, линия грузоперевозок Джима Хардести подняла цену на ступеньку, а дистрибьюторы Джима Хардести в сити подняли цену на полторы ступеньки. Нарушая антимонопольные законы по духу, они не нарушали их фактически, потому что друзья Джима Хардести владели упаковочным цехом, линиями грузовых автомобилей и дистрибьюторскими компаниями, и если они были просто подставными лицами, что ж, давай, докажи это, приятель.


Что обеспечило Джиму Хардести кругленькую прибыль, так это неспособность других людей снизить цены на него. Он был разумным человеком и в большинстве случаев мог показать владельцу ранчо, упаковщику или дистрибьютору, что, пытаясь снизить цены Джима Хардести, он на самом деле всего лишь перерезал себе горло. И если человек был не в состоянии представить это, некоторые друзья Джима Хардести довели бы дело до конца. От уха до уха. В преступном мире даже мрачно намекали, что не стоит заказывать Хардести-гамбургер, если вам нравится 100-процентная говядина.


Конечно, между Джимом Хардести и "гамбургером" было несколько слоев персонала, и было известно, что Большой Джим применил насилие только однажды, когда какие-то сайдуиндеры сквернословили в присутствии дам. А потом это были просто кулаки. Да, сэр, Большой Джим Хардести был настоящим мужчиной. Соль земли.


Поэтому, когда он поднял тост за "величайших работников ранчо, на которых парень мог когда-либо рассчитывать", работники ранчо были удивлены, увидев, как он упал в обморок. Нет. Он был мертв. Сердечный приступ? Подожди. Дай мне понюхать этот ликер. Испорченный. Кто прикасался к ликеру? Позови повара.


Повар со слезами на глазах признался, что отравил Хардести, когда ему на шею накинули веревку. Он сказал, что сделал это, чтобы расплатиться с большими долгами. Он указал на свою татуированную руку и показал отверстия от игл. По его словам, он подсел на героин и был по уши в долгах, и двое мужчин пообещали погасить его долги и снабжать его до конца жизни, если он отравит Большого Джима Хардести.


"Сдирайте с него кожу живьем!" - крикнул один из рабочих, размахивая охотничьим ножом.


"Подожди. Давай возьмем двух мужчин. До тех пор оставь его в живых".


Итак, они привели трясущегося, плачущего повара к местному шерифу, который сказал, что получит описание мужчин у повара и поставит все точки над "i".


Повар снова увидел двух мужчин той ночью в своей тюремной камере. Они были одеты в форму полиции штата, но, как всегда, говорили забавно, как выходцы с Востока. Итак, что они делали в форме солдат, эти невысокие приземистые мужчины, сложенные как двойные картотечные шкафы?


Действительно ли они были полицейскими штата Вайоминг, посланными, чтобы отвести его в тюрьму?


Повар получил ответ в канаве рядом с шоссе. Один из солдат приставил пистолет к голове повара и нажал на спусковой крючок. Повар даже не услышал выстрела. Его барабанные перепонки находились в соседнем округе.


Тем временем в Лас-Вегасе Николас Парсупулус выпил глоток своего фирменного вина, нежась в ванной размером с комнату с четырьмя девушками из своего хора. Ему было под пятьдесят, и прошло полчаса, прежде чем девочки поняли, что мистер Парсупулус мертв.


"Я думала, там было что-то другое", - сказала блондинка. "Он казался приятнее, вроде как".


В ходе расследования его смерти выяснилось, что Парсупулус был ключевым звеном в цепи проституции, которая перевозила девушек с побережья на побережье. Он был отравлен.


В полицейском управлении Нью-Йорка лунообразное лицо инспектора Уильяма Макгарка сияло. Вайоминг - хорошо. Лас-Вегас - хорошо.


Он подошел к карте на стене. В карту вдоль Восточного побережья были воткнуты красные булавки с круглыми головками. Теперь он взял две булавки и поставил одну в Вайоминге, а другую в Лас-Вегасе, затем вернулся к своему столу, чтобы посмотреть на карту.


Это было их первое предприятие за пределами Востока, и все прошло как по волшебству. Прямо сейчас убийцы Хардести вернулись на дежурство в Гаррисберге, штат Пенсильвания. Люди, которые расправились с Парсупулусом, должны быть в патрульной машине где-нибудь в Бронксе. Время было выбрано идеально; логистическая проблема доставки людей к целям и обратно вовремя была легко решена. Теперь ничто не могло остановить армию тайной полиции.


И лучшее было еще впереди.


Никто никогда не укреплял базу власти только силой. За этим должно было что-то последовать. Макгарк пролистал пачку бумаг, лежащих перед ним. На страницах было напечатано крупным шрифтом, как заголовки. Это была речь, и это было то, что последует за волной убийств.


Вопрос был в том, кто произнесет речь. На самом деле не было никого достаточно хорошего, кого он знал. Если бы у Даффи была хоть капля здравого смысла и его не погубила эта чушь с Фордхэмом, а он пошел бы вместо этого в Сент-Джонс, где люди не так уж интересовались книгами, и меньше всего книгами Пинко педика, - Даффи, возможно, так бы и поступил. Но конгрессмен Даффи был мертв.


Макгарк прочитал про себя слова, набранные крупным шрифтом.


"Вы называете себя жителями Нью-Йорка и думаете, что живете в городе, одном из величайших городов мира. Но это не так. Вы живете не в городе, вы живете в джунглях. Вы живете в страхе в своих пещерах и не смеете ходить по улицам, потому что боитесь животных.


"Что ж, позволь мне сказать тебе кое-что. Это твои улицы, и это твой город, и я собираюсь вернуть это тебе.


"Животные идут в клетки, а не вы. Животные будут бояться ходить по улицам, а не вы. Животные узнают, что это город для людей, а не для зверей.


"Неизбежно, некоторые назовут меня расистом. Но кто больше всего страдает от преступности? Чернокожие. Честные чернокожие. Люди, которые работают, пытаясь дать своим детям все, что все остальные хотят дать своим детям. Вы знаете, о ком я говорю. Хорошие черные, которых называют дядюшками Томами, потому что они не хотят жить в джунглях.


"Что ж, я тоже говорю от их имени, и я знаю, что они тоже отвергают обвинение в расизме. Если я говорю, что самый маленький ребенок должен иметь возможность ходить по этому городу, не подвергаясь ограблению, это расизм? Если я не хочу, чтобы моего ребенка или вашего ребенка изнасиловали на перемене, это расизм? Если я устаю от того, что меня заставляют поддерживать людей, которые не хотят работать и которые вдобавок угрожают мне, это расизм?


"Я говорю "нет". И добрые люди… белые и черные… присоединяйтесь ко мне в громком "Нет" и распространяйте это слово сейчас в качестве нашей программы и нашей платформы:


"Мы говорим "нет" животным. Мы говорим "нет" головорезам. Мы говорим "нет" порочным и развращенным, которые рыщут по нашим улицам. И мы будем продолжать говорить им "нет", пока они не исчезнут из нашей среды ".


Инспектор Уильям Макгарк услышал эти слова в своем сознании, услышал их с такой искренностью и силой, что понял: только один человек мог передать их должным образом. Мэр Нью-Йорка Уильям Макгарк. Покажи им, что город может работать. А затем покажи им, что штат может работать. Затем покажи им, что страна может работать. И если бы это могло сработать для страны…


Макгарк включил свой интерком.


"Да, инспектор", - раздался женский голос.


"Достань мне глобус для офиса, будь добр, пожалуйста", - попросил он.


"Да, инспектор. Здесь джентльмен с капитаном Милкеном, хочет вас видеть".


"Ах, да, этот. Отправьте их сюда".


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Чем занимался Римо Бедник?


Вопрос был задан человеком с лунообразным лицом, инспектором Макгерком. Капитан Милкен казался необычайно заботливым по отношению к инспектору. Это выходило за рамки обычного уважения. капитан проявляет превосходство. Римо записал это очень быстро.


"Бизнес", - сказал Римо,


"Какое дело?"


"Капитан Милкен тебе не сказал?"


"Только то, что ты ему сказал".


"Я не понимаю, почему я должен рассказывать тебе что-то еще".


"Потому что я оторву тебе голову, сопляк", - сказал инспектор Макгарк.


Римо пожал плечами.


"Что я могу сказать? Ты хочешь, чтобы я уехал из города, я уеду из города. Ты хочешь, чтобы я закрыл свой бизнес, что ж, тогда ты должен найти их и сделать это сам. Ты хочешь быть разумным, я умываю твои руки, а ты моешь мои; это кое-что другое. Это наличные на кону ".


Глаза на лунном лице сузились, когда Макгарк подумал об отрядах полицейских-убийц, пересекающих страну коммерческими авиалиниями, регистрирующихся в мотелях, едящих и выпивающих, накапливающих счета.


"С ним действительно все в порядке", - нервно сказал капитан Милкен.


Макгарк презрительно посмотрел на капитана. Да, Римо Бедник был в порядке, но капитан действительно не понимал причины этого.


"Поскольку я не знаю, чего вы хотите, - сказал Макгарк, - я даю волю своему воображению. Самое худшее. Пять тысяч в неделю за то, чего мы не знаем".


Инспектор отбил мяч на сторону Римо на корте. Инструкции Смита заключались в том, чтобы торговаться, действительно вести солидную игру и, возможно, просто вернуть мяч. Еще один рэкетир в бизнесе. Но инстинкт, который постоянно говорил загнать его в угол сильным ударом сверху, сработал еще до того, как Римо вспомнил свои инструкции.


"Я бы не стал давать тебе 5000 долларов в неделю", - сказал Римо, наблюдая за лунным лицом. "Пусть будет 10 000 долларов. Это все, что у меня есть при себе". Лунное лицо покраснело. Римо вытащил из карманов две толстые пачки новеньких банкнот и бросил их на стол инспектора, как апельсиновую кожуру. Капитан прочистил горло.


"В этом городе не так уж много лишнего, что не было бы связано кем-то другим", - сказал Макгарк.


"Опять же, это меня беспокоит".


"Рад познакомиться с вами, мистер Бедник". Макгарк протянул большую, плоскую мускулистую руку, и Римо слабо пожал ее. Он почувствовал, как Макгарк пытается задеть кость, поэтому разжал руку и улыбнулся. Макгарк надавил сильнее, мышцы его лица напряглись. Римо улыбнулся. Затем он разжал руку, разрывая хватку, как взрывающуюся целлофановую обертку.


"Ты не в форме, милая", - сказал Римо.


"Ты что-то вроде тяжелоатлета?"


"Тяжесть мира, инспектор, тяжесть мира".


"Когда мы ехали сюда, мистер Бедник сказал, что, возможно, он хотел бы встретиться с комиссаром. Я сказал ему, что в этом нет необходимости", - сказал капитан Милкен.


"Да", - задумчиво сказал Макгарк. "Познакомьте его с комиссаром. Пусть комиссар увидит некоторых людей, с которыми нам приходится иметь дело. И Бедник, ты пожимаешь руку комиссару. Он остается безвольным ".


Макгарк сгреб две пачки наличных в свой верхний ящик. Римо ушел с капитаном, который признался с некоторым напряжением в голосе: "Чертовски нормальный парень, Макгарк".


"Ты его ненавидишь", - сказал Римо. "Почему ты говоришь, что он тебе нравится?"


"Нет, он мне нравится, он мне нравится. Почему ты говоришь, что нет? Я имею в виду, я никогда не говорил, что нет. Он мне действительно нравится ".


В коридоре, выходя из кабинета Макгарка, капитан Милкен и Римо прошли мимо светловолосой девушки с нежным лицом, фарфоровой кожей и небесно-голубыми глазами, которая вошла в кабинет Макгарка, глядя прямо перед собой и плотно сжав губы.


"Джанет О'Тул", - прошептал Милкен, когда она прошла мимо. "Дочь комиссара. Печальная история. Ее изнасиловали, когда ей было семнадцать. Банда чернокожих. Половина департамента ликовала, потому что О'Тул - настоящий либерал с кровожадным сердцем. Они оставляли записки по всему его офису, в которых говорилось, что они нашли парней, которые это сделали, но у них не было ордера, и они их отпустили. В одной заметке говорилось, что они застали парней с поличным, но к тому времени, как они закончили зачитывать им их конституционные права, все подозреваемые закончили и сбежали. Мерзкая штука, понимаете, о чем я?"


"Как девушка это восприняла?" Спросил Римо.


"Позор. Это разрушило ее. Все это. Она так боится мужчин, что не может смотреть на них ".


"Она прекрасна", - сказал Римо, думая о кукольных чертах лица.


"Ага. И холодная".


"Чем она здесь занимается?"


"Она компьютерный аналитик. Она работает с Макгерком над размещением рабочей силы".


"Подожди здесь минутку", - сказал Римо. Он повернулся и пошел обратно в кабинет Макгарка. Джанет О'Тул стояла к нему спиной, просматривая стопку бумаг на столе. На ней была длинная крестьянская юбка в пейсли, невротически скромная, но неуместно сочетающаяся с белой крестьянской блузкой с глубоким вырезом, которая спускалась с плеч и открывала горло.


"Мисс?" Спросил Римо.


Девушка обернулась, ее глаза были поражены.


Римо встретился с ней взглядом лишь на долю секунды, затем опустил глаза на пол. "Я ... э-э, я думаю, ты уронил это в коридоре", - сказал он, протягивая руку с серебряной авторучкой, которую он взял из кармана Милкена.


Он продолжал смотреть вниз. Он услышал, как девушка сказала мягким, дрожащим голосом: "Нет, это не мое".


Он поднял глаза, придав своему взгляду испуганный вид, на мгновение встретился с ней взглядом, затем снова опустил взгляд в пол. "I'm… Прости, но я думал… Я имею в виду, я действительно сожалею, что побеспокоил вас, мисс, но я думал..."


Римо развернулся и быстро вышел из офиса. На сегодня это все.


Милкен ждал его в двадцати пяти футах по коридору, и Римо вернул ему ручку.


"Ты уронил это".


"О, да, спасибо. Слушай, кстати, О'Тул ни в чем из этого не замешан".


"Любой из чего?" Спросил Римо, когда они продолжили идти.


Милкен потер пальцы, показывая деньги.


Римо кивнул.


У комиссара О'Тула была голова в форме яйца, если яйцо может быть слабым. Он был похож на канарейку Твити, но с более печальными глазами. Когда капитан Милкен сообщил ему, что Римо подумывает о том, чтобы заняться политикой в качестве бизнесмена, он поделился с ним своими теориями о правоохранительных органах.


Эти теории охватывали конституционные права подозреваемых, отношения полиции с сообществом, большую осведомленность полиции о сообществе, которому она служит, и большую отзывчивость к надеждам и чаяниям меньшинств.


"Как насчет повышения шансов остаться в живых?" - спросил Римо.


"Ну, наших офицеров проинструктировали применять оружие только в самых тяжелых чрезвычайных ситуациях и отчитываться за каждый совершенный акт полицейского насилия".


"Нет, - сказал Римо, - я не говорю о шансах грабителей. Я имею в виду людей, совершивших тяжкое преступление, выйдя ночью на улицу. Каковы шансы? Ты улучшил их?"


"Что ж, мы живем в неспокойные времена. Если мы увеличим оперативность ..."


- Минутку, - перебил Римо. - Тридцать лет назад ваш отдел реагировал? - Спросил я.


"Ну, нет. Вовсе нет. Их еще предстояло просветить новыми техниками, которые..."


"Да, ну, может быть, все эти непросвещенные копы имели какое-то отношение к тому, чтобы люди были в большей безопасности".


"Сэр", - раздраженно сказал комиссар. "Мы не можем вернуться ко вчерашнему дню".


"Нет, если ты не попытаешься".


"Я бы не хотел. Это реакционно".


"Молодец, наклей на него ярлык и убери его. У вас там напуганный город, и если вы думаете, что еще один курс по человеческим отношениям остановит одно ограбление, то у вас дым из задницы идет ".


Комиссар повернулся, давая понять, что интервью окончено, и капитан Милкен нервно вывел Римо Бедника из офиса. Ни один рэкетир никогда так не разговаривал с комиссаром. Он не мог дождаться, пока Бедник покинет штаб-квартиру, прежде чем бежать рассказывать Макгерку о стычке.


Но Макгарк казался на удивление незаинтересованным и проявлял не больше любопытства, чем если бы Милкен говорил о мертвых.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Доктор Гарольд В. Смит уставился в одностороннее стеклянное окно своего кабинета в санатории Фолкрофт. Где-то там был пролив Лонг-Айленд. Он поднялся внезапно, как и положено приливам. Независимо от того, насколько сильно он ожидал подъема прилива, его внезапная высота всегда немного удивляла его.


Время и прилив никого не ждут. И КЮРЕ или проблемы нации тоже. Смиту не хотелось оборачиваться, снова смотреть на ту карту, большую карту на экране в другом конце офиса.


Это была карта места, которое он очень любил, но сейчас это было все равно, что смотреть на свою мать в больнице. Он тоже очень любил свою мать, но когда ее раздирал рак, он не мог смотреть на нее и втайне желал, чтобы она умерла, чтобы ей больше не было больно и он мог помнить ее как прекрасную женщину. Но это было, когда он был мальчиком, а теперь он был мужчиной, который помнил свою мать на ее больничной койке, хрупкую и высохшую, но все еще его мать.


Он развернулся в кресле и посмотрел на карту Соединенных Штатов.


Красные узелки усеивали Восточное побережье. Каждый представлял собой идентифицируемое убийство, совершенное этой организацией, которое разрасталось как раковая опухоль. И теперь два одиночных комка появились в западной части страны. И внезапно время стало критическим.


Теперь эта штука росла в геометрической прогрессии. Следующим скачком может стать армия, и с этой армией возникнет первая реальная угроза полицейского государства - особенно если армия решит прибегнуть к политическому рычагу.


Смит слабо улыбнулся про себя. Сколько из этих людей завербовались в армию секретной полиции, чтобы превратить Америку в некую личную фантазию о чистоте? Почему они не понимали, что полицейское государство - самая коррумпированная из всех форм правления?


Смит внимательно посмотрел на карту. На расстоянии казалось, что узор из точек исходит из центральной точки Нью-Йорка. Что ж, он направил туда свои резервы. Римо Уильямс, Разрушитель, был на задании. То есть, если бы он был на задании… если бы он преодолел свое глупое нежелание идти против полицейских.


Смит повернулся на звук и посмотрел на часы. Время звонить Римо. Он подождал еще пять минут, и телефон издал один негромкий звуковой сигнал.


"Смит слушает".


"Римо".


"Что-нибудь?"


"Думаю, мне повезло. Ты когда-нибудь слышал о Людях из "Щита"?"


"Нет".


"Это какая-то полицейская организация", - сказал Римо. "Я думаю, это может быть основой того, что мы ищем".


"Есть какие-нибудь имена?"


"Возглавляет его инспектор по имени Макгарк".


"Вы связывались с ним?"


"Да", - сказал Римо. "Он у меня в личном блокноте. Я должен встретиться с ним на следующей неделе с очередной партией".


"Римо, у нас нет такого количества времени. Есть ли какой-нибудь способ ускорить это?"


"Я могу попробовать", - с отвращением сказал Римо. Смит никогда не ценил хорошую работу, выполненную быстро.


"Кстати, - сказал Смит, - вы, кажется, преодолели свои ... э-э, прежние чувства по этому поводу".


"Извини, Смитти, я ни с чем не справился. Прямо сейчас я собираю для тебя информацию. Если придет время, когда потребуется нечто большее, чем информация, что ж, мы перейдем этот мост, когда до него дойдем ".


"Позвоните завтра", - сказал Смит без всякой необходимости. Ответом Римо был щелчок, когда он повесил трубку.


Смит положил трубку и повернулся на звук. Звук накатывал на берега санатория. Ему показалось или прилив отступал? Доктор Смит осторожно выглянул в окно. Нет, прилив не возвращался от большой скалы на пляже. Он еще не достиг ее; прилив все еще поднимался.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


"Сделай ему предложение, от которого он не сможет отказаться".


Дон Марио Панса уволил своего советника с этими инструкциями. Он был великодушен. Он был вежлив. Он был почтителен. В такие неспокойные времена, как эти, когда некоторые из его ближайших деловых партнеров умирали при самых разных загадочных обстоятельствах, он был более чем щедр с незнакомцем, который вторгся на его территорию и внезапно стал платить полицейским.


Дон Марио Панса был щедр до беспечности, а он не был беспечным человеком. В Квинсе появился новый человек, который заплатил целому участку. Он также покупал автомобили и мебель за наличные. Это был очевидный признак того, что он хотел избавиться от денег, о которых не следовало сообщать в Налоговую службу.


Римо Бедник, очевидно, был замешан в каком-то деле, которое повлияло на дона Марио. Но в чем? Ставки были те же. Цифры были те же. Дела профсоюза те же. Мясной бизнес был еще лучше, потому что никто не должен был оплачивать контракты этому парню из Вайоминга, Хардести. А что касается наркотиков, то в Квинсе это был не бизнес. На самом деле это был не бизнес. Один даже помог свести его к минимуму. Так что же делал этот Римо Бедник, когда в его блокноте был целый участок?


Дон Марио был почтителен. Он отправил эмиссара, предложив дружескую встречу. Бизнесмены должны разговаривать, не так ли?


И на это Римо Бедник сказал: "Не сейчас, парень, я занят".


Итак, дон Марио, будучи терпеливым и разумным человеком, послал другого эмиссара. Капо. Капо объяснил, кто он такой, и кем был Дон Марио, и как Дон Марио мог бы ему помочь, как в такие времена нужны союзники.


"Мне нужен еще один темный носок", - сказал этот Римо Бедник, этот песцонованте 90-го калибра. Он надевал ботинки. "Это то, что мне нужно. Еще один темный носок".


"Я хотел бы фотографию Рэда Рекса с автографом, замечательного актера, который играет профессора Уайатта Уинстона, известного физика-ядерщика в фильме "Как вращается планета"", - сказал слуга-азиат.


Капо повторил просьбу. И позже, после допроса капо, дон Марио объяснил, что этим людям не нужны были носки или фотографии, но они высмеивали капо. Лицо капо вспыхнуло от гнева, но дон Марио сказал: "Хватит, мы не можем позволить себе ненужных проблем. Я позабочусь об этом".


Итак, дон Марио послал советника, который объяснил бы, что великий дон хотел бы помочь, если это возможно. Что великий дон не любит обращаться с просьбами по многу раз. Что великий дон не мог допустить на своей территории неизвестную операцию. Что дон, в свою очередь, был готов предложить дополнительную защиту, если это необходимо. Возможно, их два бизнеса могли бы объединиться. Дон заплатил за то, что получил. Дон ожидал в качестве личного знака уважения хотя бы встречи. В этом не могло быть отказа.


Консильоре вернулся в хорошо охраняемую крепость, дом дона Марио Пансы. Его лицо было бесстрастным. С должным уважением он передал ответ на предложение, от которого нельзя было отказаться.


"Нет".


"Это все, что сказал Римо Бедник?" - спросил дон.


"Он добавил: "Возможно, в другой раз".


"Я понимаю".


"И восточный слуга хотел знать, почему мы не представили фотографию Рэда Рекса с автографом".


"Понятно. Они все еще высмеивают нас. Что ж, возможно, это наша вина. Мы не показали им, что нас следует уважать. Этот восточный слуга? Близок ли с ним наш мистер Бедник?"


"Я представляю, дон Марио. Я никогда не видел, чтобы слуга подавал, и он постоянно перебивал, не опасаясь мистера Бедника".


"Значит, он не слуга".


"Я бы подумал, что нет, дон Марио".


"Он старый?"


"Очень".


"Насколько большой?"


"Если он весит девяносто фунтов, значит, он набил карманы свинцом".


"Понятно. Что ж, у меня есть план показать мистеру Беднику нашу силу и наше могущество, показать, что мы могли бы убить его, если бы захотели, и что мы не остановимся ни перед чем, чтобы добиться своих целей. Тогда он с радостью придет - трясущийся ".


Консильоре кивнул, и когда он услышал план, он был еще раз поражен блеском своего дона, его сверхъестественным знанием человеческой психологии, его мудростью и дальновидностью.


"Великолепно, дон Марио".


"Тщательно продумано", - сказал дон Марио.


"О, еще кое-что", - сказал консильоре. "Они прислали это". Из своего портфеля он достал цветок белого лотоса.


Дон на мгновение задумался о цветке.


"Они что-нибудь сказали, когда отдавали тебе цветок?"


"Это был старик. Он хотел обменять фотографию с автографом..."


"Да, да, да… Хватит. С меня хватит", - сказал дон в редком проявлении гнева. Поэтому они настояли на том, чтобы нанести еще большее оскорбление. Дон Марио выбросил цветок в мусорную корзину.


"Найдите мне Рокко. Рокко. И еще троих. Они могут принадлежать к любому из режимов. Рокко".


Консильоре кивнул. Ему пришлось бы самому обратиться к Рокко, и хотя они были на одной стороне, это был момент ужаса. Человек-гора был олицетворением ужаса, и к нему нельзя было относиться легкомысленно.


Когда дон Марио принимал Рокко, он встал, чтобы принять официальное приветствие своего величайшего силовика. Рокко возвышался высоко над доном, его лицо напоминало огромную гранитную скалу, а руки были размером с лопаты. Ширина его груди простиралась дальше холодильника, а глаза были подобны тьме за пределами вселенной.


"Я принимаю тебя с большим уважением, Рокко", - сказал дон Марио.


"Я прихожу с большим уважением, дон Марио".


И затем дон Марио объяснил игру, потому что Рокко нужно все очень четко объяснять. Ему будут помогать трое. Один будет на стреме, другой - держать старика, а третий - пользоваться веревками. Если мистер Бедник проснется ночью, он должен увидеть лицо Рокко, а затем погрузиться в сон.


"Всего на одну ночь, Рокко. Не навсегда", - сказал дон Марио с нервозностью в голосе. "Только на одну ночь. Он нужен нам. У него есть секреты, которые мне нужны. Ты понимаешь? Только на одну ночь он должен поспать. В качестве личного одолжения мне, Рокко. Только на одну ночь."


Когда Рокко увольняли, дон Марио добавил:


"Только на одну ночь, Рокко. Такова цель".


Затем дон Марио удалился в свою безопасную постель, окруженный телохранителями, домами, сдаваемыми в аренду его людям, и высокой кирпичной стеной. В безопасности от суматохи своего бизнеса. У мистера Бедника не было бы такого сна. Он проснулся бы и обнаружил, что его слуга, связанный по рукам и ногам, висит над кроватью. Надеюсь, живой, но отчетливо демонстрирующий силу великого дона убить этого Римо Бедника, если бы он захотел. Он также показал бы, что не остановится на этом. Была только одна проблема. Рокко. Но Рокко был предупрежден, и он был очень хорош в течение последних нескольких лет. Его характер выходил из-под контроля всего дважды.


Итак, имея большие надежды на продуктивный вечер, дон Марио проскользнул в свою постель один, в безопасности в своей крепости. Он погрузился в темный, комфортный сон человека, который все хорошо спланировал. Он проспал ночь, а когда проснулся, то почувствовал что-то странное. Его палец ноги касался чего-то мягкого и тонкого, похожего на лепесток цветка. Что лепесток цветка делал в его постели? Он продвинул палец ноги дальше, и ему показалось, что он коснулся засыхающей грязи на простынях. Еще дальше, и там было что-то холодное, похожее на глину. Нет. печень. Дон Марио сдернул покрывало, и когда он увидел, что было с ним в постели, он издал испуганный вопль, вопя как необузданный испуганный ребенок.


"Аааахххххх". Голос донесся до телохранителей за дверью и во двор, который он считал безопасным от нападения. Прибежали люди, но дон Марио не позволил им войти в свою комнату. Он приказал им оставаться снаружи. Они не должны видеть этого, этой потери власти. Ибо на кровати с цветком лотоса во рту лежала голова великана Рокко.


В тот день, когда Рэд Рекс отказался дать свой автограф перед записью, профсоюз техников объявил забастовку. До него дошли слухи, что забастовка будет немедленно прекращена, если он просто поставит автограф на фотографии.


Итак, глядя на свое красивое лицо в сотый раз за день, Рэд Рекс смирился с превратностями судьбы.


"Хорошо. Кому я должен это сообщить?"


"Чиун", - сказал один из пары дюжих мужчин. "За самый мудрый, замечательный, добросердечный, чувствительный дар человека. Вечное уважение. Рэд Рекс".


"Ты, должно быть, шутишь".


"Это, слово в слово, будет на твоей фотографии или на твоем лице".


"Не могли бы вы отдать его мне еще раз?" - попросил Рэд Рекс.


"Да. Чиун. Самому мудрому, самому замечательному… ты получил это, самый замечательный?… добрый, чувствительный дар человека. Вечное уважение. Рэд Рекс ".


Рэд Рекс что-то нацарапал и театрально предложил фотографию с автографом варвару, от которого даже дурно пахло.


"О, о", - сказал мужчина. "Ты должен добавить "скромный".


"Ты не сказал "скромный".


"Ну, мы хотим скромного".


"Скромный Рэд Рекс или скромный Чиун?"


"Чиун. Между добросердечным и чувствительным".


Фотография и двести дюжин пар темных носков были незамедлительно доставлены в дом на одну семью в Квинсе, принадлежавшем к верхушке среднего класса.


Когда Чиун увидел картинку и слова, о которых он так удачно забыл, что просил, на его старые глаза навернулись маленькие слезинки.


"Чем они больше, - сказал Чиун, - тем они приятнее".


Позже он указал на это Римо, но Римо это не заинтересовало. Он выходил из дома, чтобы попытаться навести справки об инспекторе Уильяме Макгерке, слишком озабоченный, чтобы даже задаться вопросом, что 4800 темных носков делали в его спальне.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Но инспектора Уильяма Макгарка не было в полицейском управлении. Он находился дальше по городу, в старом здании на пересечении Двадцатой улицы и Второй авеню, которое когда-то было стрельбищем для подготовки городской полиции. На первом этаже здания теперь располагался магазин одежды, а на верхней площадке второго этажа тяжелая двойная стальная дверь под маленькой вывеской M.O.T.S. преграждала путь к старому спортивному залу и стрельбищу.


Внутри тира воняло порохом, несмотря на кондиционер, предназначенный для отвода дыма и гари. Это было не единственное изменение по сравнению со старыми временами, равно как и тяжелая звукоизоляционная асбестовая пленка, которой были покрыты стены. Главное изменение заключалось в том, что вместо дорожек, на каждой из которых была мишень, была только одна мишень в конце здания. А вместо пистолетов, которые полиция держала на расстоянии вытянутой руки в стандартной позе, были автоматы.


"Хорошо. Давай попробуем еще раз. Давай направим на это концентрированный огонь. Я не хочу видеть, как ты поливаешь. Я не хочу видеть, как ты держишься. Я хочу коротких очередей, и я хочу, чтобы эта штука была изрешечена. Изрешечена, - крикнул Макгарк. Он указал на темную мишень небольшого размера.


"Теперь ты не выстрелишь, когда я досчитаю до трех. Ты не выстрелишь, когда тебе захочется. Ты выстрелишь, когда услышишь щелчок этого маленького устройства". Макгарк поднял детский металлический кликер в форме лягушки. Макгарк потряс лягушку. Он был в серых брюках и синей рубашке, со лба у него капал пот, но на лице играла ухмылка. Казалось, что это была машина, которая могла делать то, что должна была делать.


"Все в порядке. По щелчку", - крикнул Макгарк. Три офицера встали полукругом, готовые открыть огонь по единственной цели в переулке. Ничего. Три секунды. Десять секунд. Двенадцать секунд. Ничего.


Макгарк поднял кликер, но не издал ни звука. Он наблюдал за мужчинами. Тридцать секунд. Сорок пять секунд. Один из мужчин вытер палец на спусковом крючке. Другой облизнул губы и посмотрел на Макгарка. Одна минута. Минута, десять секунд. Третий стрелок опустил оружие.


Две минуты. Все пистолеты опущены. Глаза устремлены на Макгарка, который, казалось, не заметил ничего необычного.


"Эй, когда ты собираешься нажать на эту штуку?" крикнул один из стрелков.


"Что?" - спросил Макгарк, наклоняясь вперед, как будто он не понял вопроса.


"Я спросил, когда ты собираешься...?"


"Щелк", - сказал лягушонок, и один человек выпустил дикую очередь. Двое других пулеметчиков нерешительно открыли огонь, не попадая в цель.


"Хорошо, хорошо", - крикнул Макгарк. "Прекратить огонь. Прекратить огонь".


Стрельба прекратилась с последним выстрелом, который проделал аккуратную дыру в темном силуэте человека в конце дистанции.


Макгарк покачал головой и поплелся в переулок, встав перед оружием, между людьми и целями.


"Вы трое будете командирами", - сказал он, все еще качая головой. "Когда у нас будет больше людей, вы будете теми, кто должен проводить обучение. Вы лидеры, и от вас воняет, канализация глубокая, выгребная яма широкая. Вонь. Глупый. Вонь."


Его лицо покраснело.


"Ты не понимаешь, о чем я говорю, не так ли. Нечестно, верно? Я играл не по правилам, которым ты научился, не так ли?"


"Сэр", - сказал один из троих мужчин. "Вы ужасно долго нажимали на кнопку, мы расслабились и ..."


"О", - сказал Макгарк, прерывая мужчину, "Я потратил ужасно много времени. В полицейской академии вас этому не учили. И поскольку вас этому не учили, вы не собираетесь учиться никакому другому способу. Ну, кто из вас когда-либо устраивал засаду? Поднимите руки."


Одна рука поднялась.


"Какая засада?" Спросил Макгарк.


"Это были эти бутлегеры ..."


"Скольких ты убил?"


Мужчина сделал паузу. "Мы ранили троих".


"Ты когда-нибудь устраивал засаду, в которой убивал их всех? Я имею в виду способ, которым мы их убиваем? Ну, это то, о чем мы сейчас говорим. Вы должны перестать думать как копы, имея за спиной отдел из 30 000 человек. Теперь вы не копы ".


"Но мы хотели быть лучшими полицейскими, вот почему мы присоединились", - сказал другой мужчина.


"Забудь об этом", - прорычал Макгарк. "Тебя готовят для засады. И поскольку мы продолжаем, и ситуация становится все более сложной, я предлагаю вам разобраться с этим, потому что, если вы этого не сделаете, от вас может не остаться ничего, что мог бы подлатать гробовщик ". Они все еще были недовольны, но их гнев постепенно сменялся уважением.


Макгарк почувствовал это. Стоя перед ними, он нажал на кнопку "жаба". Руки легли на спусковые крючки, и один пулемет чуть не выстрелил. Макгарк громко рассмеялся, и его смех помог мужчинам расслабиться. Хорошо.


Он ушел с линии огня и, прежде чем добрался до своего наблюдательного поста, снова щелкнул. На этот раз тир взорвался, с непрерывным ревом свинца в воздухе.


"Красиво", - крикнул Макгарк, не оборачиваясь. "Красиво".


"Как ты можешь судить?" - спросил один из мужчин.


"В засаде ты прислушиваешься к времени. Ты не смотришь", - счастливо сказал Макгарк. "Твой голос звучал прекрасно".


Звуки стрельбы и урок Макгерка не были прекрасны для другого человека, который слушал. Заместитель начальника не застал Макгарка в штаб-квартире и приехал сюда, чтобы заставить его подписать какие-то бумаги о смене персонала в Бруклине. Он стоял снаружи, в маленьком коридоре, ведущем в тир и тренажерный зал, и узнал как голос Макгерка, так и автоматную очередь. Это был определенно нестандартный подход. Он сразу понял, что в полиции Нью-Йорка началось движение, подобное тому, что было в Южной Америке. Он был не только хитрым, но и мудрым человеком, и он спокойно ждал, пока не услышит достаточно, а затем ушел, так и не подписав свои бумаги.


Заместитель начальника знал, что во всем департаменте был только один человек, которому он мог доверить эту информацию. Он был единственным человеком, настолько одержимым гражданскими свободами, чтобы разозлить все подразделение, - комиссар. Заместитель начальника много раз решительно не соглашался с комиссаром О'Тулом. Однажды он пригрозил уйти в отставку, и О'Тул сказал:


"Потерпи меня. Если мы переживем потрясения того времени с сохранением наших конституционных свобод, то только потому, что такие люди, как ты, выстояли. Мы идем по трудному пути. Пожалуйста. Поверь мне ".


"О'Тул, я думаю, ты ошибаешься. Я думаю, то, что случилось с твоей дочерью, должно было показать тебе, что ты ошибался. Но я буду придерживаться, О'Тул. Главным образом потому, что в церкви Святой Сесилии меня научили уважать власть. Я приношу этот щит в жертву Деве Марии, потому что ни для кого другого он ничего не стоит. Отметьте это. Это акт веры в Бога, а не в вашу компетенцию, комиссар ".


И заместитель начальника последовал за ним, терпя маленькие ежедневные восстания в департаменте, преследуемом боевиками, оскорбляемом прессой, осуждаемом гражданами за отсутствие защиты и называемом "свиньями" теми, кто никогда не видел куска мыла. Заместитель начальника полиции держался, даже когда родственники осудили его за это. И он знал, что если он страдал, то О'Тул, должно быть, страдал в десять ... в сто раз хуже. Итак, если и был один человек, которому заместитель начальника полиции мог доверять, то это был комиссар полиции О'Тул. Он отправился прямо со старого полицейского полигона к дому О'Тула, большому кирпичному дому в обновленном ирландском районе.


Они проговорили четыре часа, луковичное лицо О'Тула становилось все мрачнее. Во время разговора О'Тулу пришлось позвонить в штаб-квартиру для проведения ежевечерней проверки.


Положив трубку, он сказал: "Я с трудом могу в это поверить. Я не могу. Я знаю Макгарка. Реакционер, да. Убийца, нет".


Заместитель начальника полиции подробно рассказал о том, что он услышал.


"Возможно ли, что вы неправильно поняли?"


"Нет".


"Возможно ли, что стрельба повредила ваши уши?"


"Нет".


"Возможно ли, что Макгарк играл в какую-то игру с новобранцами?"


"Нет, черт возьми. Это были не новобранцы. Это были копы-ветераны".


"О, мой Господь. Мой Господь, мой Господь". О'Тул закрыл голову руками. "Итак, до этого дошло. Что ж, иди домой и никому не говори. Пообещай мне это. Ты никому не скажешь. Завтра мы составим планы. Я думаю, нам придется обратиться в прокуратуру штата ".


"А как насчет ФБР?"


"Может быть, они замешаны в этом?"


"Я сомневаюсь в этом", - сказал заместитель шефа. "Если у нас и есть агентство, которому мы можем доверять, так это ФБР. Лучшее в мире".


"Ну, да. Но не звони им сейчас. Приходи ко мне в офис утром, и мы встретимся с ними вместе".


"Очень хорошо, сэр".


Заместитель начальника полиции не придал этому значения утром. Он не придал этому значения первым. За пределами своего собственного дома на Стейтен-Айленде он услышал стрекотание сверчка. Или это был детский кликер? У него тоже не было времени думать об этом. Он взлетел в потоке пересекающихся пуль, как тело с одновременными бомбами в крови. Стрельба сбила его с ног и удерживала в воздухе почти полсекунды. Стрелявшим это показалось маленькой вечностью.


"Понимаете, что я имею в виду?" - сказал Макгарк позже своим людям. "Прекрасно. Это прекрасно работает, когда все организовано".


Позже тем же утром Макгарк запер дверь своего кабинета в штаб-квартире и набрал специальный номер.


"Теперь все в порядке, сэр", - сказал он. Ответ не был приятным.


"Послушайте, сэр, мне жаль", - сказал Макгарк. "Это было в первый раз. Конечно, наружные двери должны были быть заперты. Он никогда не должен был входить. Это больше не повторится. Да, сэр, я знаю, что это было навязано вам. Да, сэр. Я знаю, сэр. Что ж, я гарантирую, что нас больше не подслушают, и вам больше не придется принимать кого-то вроде него в своем доме. Мне жаль, если он побеспокоил Джанет, сэр. Да, сэр. Да, комиссар. Мы больше не допустим никаких ошибок ".


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Ночью, пока Римо спал на кровати, заваленной 4800 черными носками, пресса сообщала об очередной волне убийств. Команды убийц нанесли новый удар - и на этот раз схема изменилась.


Первое изменение произошло в Западном Спрингфилде, штат Массачусетс, где убийцы оставили улику. Это был маленький квадратик материала в бело-голубую полоску, и его нашли крепко зажатым в руке Роджерса Гордона.


Гордон был старейшим из ныне живущих членов совета по планированию парада Америки, одной из крупнейших коммерческих ярмарок страны, и его звание давало ему привилегию проехать по канатной дороге через церемониальную бумажную ленту, чтобы открыть недельное празднование.


Предполагалось, что Гордон поедет один, но в последнюю минуту он пригласил в вагончик канатной дороги двух мужчин с официальными значками, которые сопровождали его на двух пролетах лестницы к погрузочной рампе. Вагон отъехал от платформы, плавно заскользив по подвесному кабелю к бумажной ленте, натянутой поперек кабеля между двумя опорами. Несколько сотен человек наблюдали снизу. Многие из них были радиожурналистами, транслировавшими дистанционно открытие экспозиции.


Из толпы раздались одобрительные возгласы, когда золотая канатная дорога прорвалась сквозь тонкую бумажную ленту. Затем, перекрывая приветствия, послышалось несколько слабых тресков, и все, кто смотрел в небо, увидели, как Гордон на мгновение прислонился к краю машины, протянул руку за спину к двум мужчинам и перевалился через борт.


Он приземлился на крышу трейлера радиостанции, пробив его тонкую пластиковую крышу, и остановился на маленьком столике, за которым сидела дикторша Трейси Коул, потягивая кофе и с головокружительной скоростью передавая утренние события. У Роджерса Гордона было четыре пули в груди. Даже с этим он мог бы прожить на несколько мгновений дольше, достаточно долго, чтобы рассказать кому-нибудь, что двое мужчин, которые явились к нему домой тем утром, на самом деле не были федеральными агентами, которые раскрыли его бизнес по торговле оружием; но сигарный дым в крошечной мобильной студии вещания эффективно препятствовал кому-либо дыхание. Однако Роджерс Гордон говорил в смерти. Когда его рука медленно разжалась, он протянул Коулу - который не пропустил ни одного удара в своей речи - крошечный бело-голубой лоскут материи. Позже полиция объявила, что Гордон, должно быть, сорвал его с рубашки одного из своих убийц, оба из которых сбежали в суматохе.


Подсказкой было первое изменение в схеме, первый раз за всю волну насилия, когда зацепка была оставлена позади.


Еще одно изменение было обнаружено в Ньюарке, где тело помощника мэра было найдено в гостиной его дома в жилом районе вдоль береговой линии города, построенном на скорую руку конгломерате мгновенного уничтожения.


В его голову попали три пули, по одной в каждый глаз и по одной в рот, традиционный отпечаток гангстерской группировки на заставленном замолчать стукаче. На мертвое тело немигающим глазом смотрел открытый настенный сейф. Он был спрятан за гравюрой Иеронима Босха стоимостью 2,98 доллара, вставленной в позолоченную рамку стоимостью 129 долларов. Это было единственное произведение искусства во всем доме, если не считать, конечно, пластиковых ваз с фруктами на каждом столе.


Стенной сейф был пуст. Жена городского чиновника была в отъезде, навещала родственников, обнаружила тело, когда вернулась домой, и вызвала полицию. Когда ее допрашивали, она была в истерике и рыдала, не столько от горя, сколько от облегчения, что ее не было дома, когда прибыли убийцы, потому что у нее не было сомнений, что она бы тоже купила ферму.


Нет, со слезами на глазах сказала она полиции, в стенном сейфе не было ничего ценного. Всего лишь несколько старых ипотечных бумаг, военное досье ее мужа - увольнение за плохое поведение - и пара бронзовых детских пинеток от их первого внука.


Полицейские кивнули, послушно записали то, что она сказала, и не поверили ни единому ее слову. Ибо было общеизвестно, что помощник мэра был человеком, с которым нужно было иметь дело за "лицензию" на управление букмекерским магазином в городе; что он был человеком, который лично собирал еженедельные взносы с каждого букмекера в городе, и что, хотя технически он собирал деньги и передавал их вышестоящим, неизбежно происходило определенное сокращение, и это сокращение сделало его очень богатым человеком. Не было никаких сомнений в том, что в сейфе хранилось много денег.


"Сто тысяч", - сказал один детектив.


"Вот это да. Пятьсот тысяч", - сказал его напарник, когда они шли к машине.


"Она сама. Может быть, мельница".


Это несколько преувеличило дело. В сейфе на самом деле находилось 353 716 долларов, в основном крупными купюрами. Но это было ограбление - первый случай, когда деньги были похищены на волне убийств.


Деньги и улика также находились в 3000 милях отсюда. В лос-анджелесском особняке, принадлежащем Атриону Беллифанту, голливудскому режиссеру, чьи фильмы всегда проваливались, но чей образ жизни подпитывался и финансировался крупнейшей в мире системой производства и продажи порнографических фильмов, системой, основанной в значительной степени на внушении молодым девушкам наркотической зависимости, были вырваны половицы и украдены деньги из тайника под ними.


Его тело было найдено его пятнадцатилетней рыжеволосой любовницей, когда она очнулась от героинового сна. Полиция знала, что деньги были украдены, потому что в полости пола под незакрепленными досками было найдено несколько оберток от наличных.


И снова подсказка. В руке Беллифанта была запонка из нефрита и золота, которую он, должно быть, сорвал с рубашки убийцы, который засунул работающий на батарейках вибратор в рот Беллифанту и дальше в его горло, а затем включил его, позволив киношнику извиваться-задушить до смерти.


Карман и запонка.


Две орды наличных.


Новый рисунок.


В данный момент они лежали стопкой на столе инспектора Уильяма Макгарка в маленьком кабинете рядом со старым полицейским полигоном и спортивным залом на пересечении Двадцатой улицы и Второй авеню.


Макгарк только что закончил пересчитывать деньги и складывал их в большой металлический сейф. Он завернул каждую пачку денег в кусок вощеной ткани и тщательно перетянул их резинками. Из маленького белого блокнота на его столе он схватил два листка бумаги и записал суммы в каждой стопке. 353 716 долларов. 122 931 доллар.


Он просунул листы под резинки соответствующих пачек денег.


Из центрального ящика стола он достал два конверта. В один он положил нефритово-золотую запонку. В другой, конверт побольше, он положил рубашку в бело-голубую полоску. В ней не было кармана. Он также вложил в этот конверт чек о покупке в маленьком мужском магазине в Трое, штат Огайо, который специализировался на пошиве одежды на заказ. Он положил два конверта поверх груды наличных в сейфе, запер коробку и поместил ее в маленький напольный сейф, который стоял в углу, его открытая дверца показывала пустое нутро. Он запер сейф, затем развернулся с самодовольным выражением лица и обошел вокруг, чтобы сесть за свой стол. Он поднял глаза, когда раздался стук в дверь. "Войдите", - позвал он.


Дверь распахнулась, и вошел крупный мускулистый мужчина, одетый в темно-синий костюм в темную полоску, который по всей стране был униформой высокопоставленных офицеров полиции. Макгарк улыбнулся, когда увидел этого человека.


"Приготовься", - позвал он, поднимаясь со своего места, чтобы протянуть руку. "Рад тебя видеть. Когда ты поступил?"


"Около часа назад. Я встретил остальных членов своей команды в самолете".


"Ты принес их?"


"Нет. Они ждут в отеле".


Макгарк жестом пригласил посетителя сесть. "Когда ваш самолет возвращается?"


"В три часа ночи из аэропорта Кеннеди".


"К тому времени вы все закончите", - с усмешкой сказал Макгарк, снова открывая центральный ящик своего стола и вытаскивая конверт из манильской бумаги.


В правом верхнем углу было имя, но, хотя инспектор полиции Брейс Рэнсом из полицейского управления Саванны напрягал зрение, он не смог прочитать мелкий, четкий почерк Макгарка.


Макгарк вытащил из конверта пачку бумаги, к верхней части которой была прикреплена глянцевая фотография восемь на десять. "Вот ваш человек", - сказал он, толкая фотографию через стол.


Инспектор Рэнсом взял фотографию и посмотрел на нее. На ней было лицо невысокого смуглого мужчины, который мог быть итальянцем или греком. У мужчины был небольшой шрам, идущий вдоль левого глаза к уголку рта.


Пока Рэнсом просматривал фотографию, хриплый голос Макгарка начал зачитывать информацию на одном из листов бумаги.


"Эмилиано Корнолли. Сорок семь. Адвокат. Известный как мистер Фикс. Связи мафии через слуг с рядом местных членов профсоюза. Обычно представляет лидеров мафии в уголовных делах, и это открытый, но недоказанный секрет, что он покупает оправдательные приговоры, подкупая присяжных. Живет в поместье в округе Сассекс, штат Нью-Джерси, недалеко от клуба Playboy. У меня здесь есть карта. Он холост и технически живет один, хотя вокруг почти всегда есть пара бродяг. Территорию охраняют два злобных добермана. Сначала вам придется позаботиться о них. Если там есть девушки, тебе тоже придется позаботиться о них ".


Он поднял глаза. "Вы можете быть там примерно за восемьдесят минут на машине. Когда подъедете поближе, перепутайте номерные знаки, чтобы никто не смог определить, где находится машина напрокат".


"Мы уверены, что он дома?"


"Да. У него грипп. Указания врача". Макгарк передал карту через стол другому полицейскому, который взял ее, внимательно посмотрел на нее, затем сложил и убрал в карман. Он вернул фотографию Макгерку. "Я запомню это лицо", - сказал он.


"Тогда у нас все готово", - сказал Макгарк.


Инспектор южной полиции не пошевелился, и Макгарк посмотрел на него с оттенком вопроса на лице.


"Билл?" спросил южанин.


"Да?"


"У меня была возможность прочитать газету в самолете. Тот политик в Ньюарке? Он был одним из наших?"


"Ты знаешь, что не должен спрашивать", - сказал Макгарк. "Вот почему у нас все работает так хорошо. Команды со всех концов. Приходят и уходят. Никто не знает, что делают другие ".


"Я все это знаю, Билл. Но те деньги, которые пропали? Я подумал, что могут быть изменения в планах. Должны ли мы взять что-нибудь сегодня вечером? Обыщите место? Это единственная причина, по которой я спрашиваю ".


Макгарк обошел стол и склонился над ним рядом с Рэнсомом.


"Нет. Ничего не бери. Ничего не оставляй. Просто входи и выходи". Заметив недовольное выражение на лице Рэнсома, он тихо сказал: "Послушай, Брейс. На следующей неделе мы собираемся провести наш национальный старт для мужчин Щита. Я знаю, у вас есть вопросы, но оставьте их при себе. Ответы вы получите потом. До тех пор просто доверься мне и никому ничего не рассказывай ".


"Для меня этого достаточно", - сказал Рэнсом, вставая. Он был крупнее Макгарка, но ему не хватало впечатления силы, которое производил нью-йоркский полицейский. "Как держится номер один?"


Макгарк подмигнул. "Пока все идет хорошо", - сказал он. "Но вы же знаете, каковы либералы. Они многое начинают и никогда не доводят до конца. Вы увидите его на следующей неделе на большом старте ".


"Хорошо", - сказал Рэнсом.


"Послушай", - сказал Макгарк, все еще пытаясь успокоить чувства Рэнсома. "Если ты закончишь вовремя, зайди, и мы выпьем. Кстати, как там твои люди?"


"Выглядят довольно неплохо. Один - лейтенант из Сан-Антонио. Другой - сержант из Майами. Они оба выглядят солидно".


"Все наши люди надежны", - сказал Макгарк. "Лучшие в своем деле. Это то, что нужно, чтобы спасти страну".


Рэнсом слегка выпятил грудь. "Я тоже так думаю".


И затем он вышел за дверь, направляясь вниз по лестнице к тому месту, где был припаркован его взятый напрокат Плимут. Он забирал двух своих партнеров перед их отелем, а затем отправлялся в предгорья Нью-Джерси. Там была получасовая остановка. Затем обратно в Нью-Йорк. Несколько напитков с Макгерком. Аэропорт, а потом домой. Мило и просто. Макгарк был своего рода планировщиком, держал все эти вещи в уме: расписания, комнаты, билеты, выходные, чтобы люди всегда были доступны. Он действительно знал, что делает. Адский коп, подумал Рэнсом.


Сколько во всем этом было Макгарка и сколько О'Тула? Технически О'Тул был лидером операции, но Рэнсом знал, что большая часть работы должна исходить от Макгерка. О'Тул был куском сыра. Он встречался с ним однажды на полицейском съезде, и все, о чем он говорил, это о вербовке представителей меньшинств. Хах. Больше ниггеров в полиции. Парень с такими идеями ничего не мог сделать правильно. Он был рад, что это было шоу Макгарка.


Инспектор Брейс Рэнсом из Саванны был так погружен в свои мысли, возвращаясь в свой отель, что не заметил, как за ним следует мужчина с суровым лицом в большом бежевом "Флитвуде".


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Римо был возмущен, его профессиональная гордость была задета.


Он последовал за Макгерком от полицейского управления до старого полицейского полигона на Двадцатой улице. Он дошел до двери под вывеской M.O.T.S., а затем спрятался, когда появился крупный южанин, очевидно, офицер полиции высшего ранга. Повинуясь какому-то предчувствию, он решил последовать за южанином, когда тот уедет. И теперь он почти час следовал за арендованной машиной с тремя полицейскими, а они его не заметили. Он задавался вопросом, поступили бы они так, если бы он был за рулем циркового фургона, и он задавался вопросом, был ли бы он когда-нибудь таким беспечным в те дни, когда был жив. Он сомневался в этом.


Он механически, не задумываясь, переключал скорость, иногда ехал без фар, иногда с дальним светом, иногда с ближним, пытаясь не быть замеченным, и в конце концов решил, что это того не стоит, не для этих любителей, и вот уже последние пятнадцать минут он следовал за ними по шоссе 80, сидя у них на хвосте, как нашивка, уверенный в том, что они слишком уверены в себе, слишком непринужденны, чтобы заметить его. Они просто продолжали пахать прямо вперед, как фермеры по борозде, и это раздражало его, потому что полицейские всегда должны быть начеку.


Он старался не раздражаться. Чиун предупреждал его об этом. "Тот, кто допускает раздражение, начинает обращать внимание на это раздражение, а не на свой бизнес. Тот, кто не лезет не в свое дело, вскоре обнаруживает, что его полки пусты". Правильно, Конфуций, но они все еще раздражают.


Десять минут спустя Римо увидел, как задние фары машины свернули вправо на съезд с шоссе. Римо быстро нажал на тормоз, чтобы сбавить скорость. Позади него ничего не было, и он сбросил скорость настолько, чтобы полицейская машина исчезла из поля его зрения, затем выключил фары и выехал на пандус. Внизу он увидел, как машина поворачивает налево, и, все еще с выключенными фарами, он свернул за угол, чтобы посмотреть, в каком направлении они поехали. Через сотню ярдов дорога раздвоилась, и они свернули направо. Римо включил фары и вдавил акселератор, следуя за ними.


Он следовал за ними в течение пяти минут по извилистым дорогам, которые поднимались в гору и сбоку, недалеко от краев озер. Затем они свернули на небольшую подъездную дорожку, которая вела к тяжелым железным воротам, встроенным в высокую каменную стену. Римо проехал мимо, остановился в сотне ярдов дальше по дороге и припарковался у придорожного кустарника. Когда он шел обратно к мужчинам, он услышал рычание и лай собак.


Он стоял в темноте под нависающим деревом, всего в десяти футах от мужчин, и слушал, как рычат, огрызаются и лают собаки, прямо по другую сторону гигантского железного забора. Затем, подобно пластинке на старом граммофоне, пружина которого была спущена, звуки собак стали мягче и реже. Рычание сменилось скулежом; затем скулеж превратился в всхлипы, а затем, наконец, наступила тишина.


Прошипел голос южанина. "Никогда не видел, чтобы собака могла устоять перед филейным стейком".


"Как долго они будут на свободе?"


"Там их хватит на двенадцать часов. О них не беспокойся. Они не в себе".


Сухой, как пыль, техасский голос произнес: "Ах, просто надеюсь, что это больше не собаки". Он произнес это как "дож", и Римо удивился, почему техасцы не говорят по-английски.


"Больше ничего. Только они двое", - сказал южанин. "А теперь пошли. У нас есть дела".


На глазах у Римо двое мужчин подняли третьего вдоль каменной стены высотой в двенадцать футов. Он дотащился до верха стены, затем ухватился за кончики пальцев и тяжело перевалился на другую сторону. Римо слышал, как под его ногами хрустят сорняки.


Он снова появился с другой стороны ворот, несколько мгновений возился с защелками, затем распахнул ворота, и двое других мужчин вошли.


То, что было достаточно хорошо для них, было недостаточно хорошо для него, решил Римо. Он с презрением распахнул незапертые ворота и одним плавным движением взобрался на вершину стены. Не останавливаясь и не замедляясь, он выполнил гимнастическое сальто на землю с другой стороны, и когда он наносил удар, убрал ноги, прижимая их к бедрам, чтобы не было давления на землю в случае, если он ударится о ветку.


Абсолютная тишина. Ничего.


Всего в шести футах от себя он мог видеть мужчин, тихо, но быстро двигавшихся в темноте вдоль гравийной дорожки, ведущей к дому. Дом был имитацией швейцарского шале - штукатурка, балки и кирпич - и выглядел странно неуместно на пологих холмах сельской местности Нью-Джерси. За большим окном на первом этаже, которое, вероятно, было в гостиной, горел свет.


Римо двигался сквозь черную ночь, в нескольких футах от мужчин. Они говорили резким шепотом. Самый крупный из них с сильным южным акцентом сказал "Текс". Ты зайди сзади. И будь осторожен. Поблизости может быть пара бродяг."


"Что вы все собираетесь делать?" - спросил техасец.


"Мы пойдем каким-нибудь образом впереди".


Теперь они были примерно в тридцати ярдах от дома. Внезапно свет на первом этаже погас. Прожекторы вдоль свеса крыши дома, шатаясь, включились, залив двор ярким зеленовато-белым светом. Раздался выстрел. Он взметнул гравий рядом с тремя мужчинами, и они разбежались, направляясь к укрытию в ближайших кустах.


Римо наблюдал, как они неуклюже копошатся вокруг, и, с отвращением покачав головой, отступил за дерево. Выстрелов больше не было. Он прислушался.


"Гнилой ублюдок", - прошипел южанин. "Должно быть, у ворот сработала сигнализация".


"Нам лучше разделиться", - сказал Техас. "Возможно, он уже позвал на помощь".


"Мы пришли сюда, чтобы выполнить работу. И мы собираемся это сделать. Этот мошеннический ублюдок только что отделался от двух убийц полицейских. Он заслуживает кое-чего за это ".


"Да, но он не заслуживает ни кусочка моей шкуры".


"Он ничего не получит. Теперь вот что мы делаем", - сказал южанин.


Римо услышал достаточно. Он двинулся влево, сквозь деревья и кусты, бесшумно и быстро целясь в заднюю часть дома. Задняя часть дома была темной, но Римо увидел слабый отблеск света возле окна, похожий на металлическую вспышку внутри. Женщина, о которой они упоминали. Должно быть, она ждет внутри с пистолетом.


Римо отступил к стене дома, а затем бросился на стену. На бегу его пальцы рук и ног впились в грубо отесанный наружный камень, а ногами он оттолкнулся назад, затем вверх, пока его тело не повернулось от собственного импульса, и ноги не вылетели через открытое окно второго этажа. Он был в маленькой спальне для гостей. Прежде чем войти в дом, он оглянулся через окно. Двое мужчин все еще были зажаты в кустах вдоль проезжей части. Он видел их тени. Третий мужчина пропал. Это, должно быть, из Техаса, он направлялся к дому.


Римо мягко прошел по покрытому ковром полу в коридор. Он ничего не услышал и быстро заморгал, отгоняя кровь от мозга, желая, чтобы его глаза открылись шире, пока, наконец, он не смог увидеть внутреннюю часть дома почти так, как если бы горел свет.


Римо был на балконе, выходящем на первый этаж, который представлял собой всего лишь одну огромную комнату. Внизу, у окна, за тяжелой портьерой, на полу сидел невысокий мужчина, одетый в смокинг из ворсистой парчи. В руке он держал пистолет.


Римо перегнулся через деревянный балкон и посмотрел в заднюю часть первого этажа. Да, там была девушка. Стоять, что было ошибкой, рядом с портьерами, что было еще одной ошибкой, держа пистолет перед собой, чтобы он сверкал снаружи, что было еще одной ошибкой. Она была высокой и молодой, брюнеткой и обнаженной, и ее нагота, по крайней мере, не была ошибкой.


Римо подумал о копах снаружи, которые хотели убить этих двух людей. Они не должны были этого делать. Но, с другой стороны, этот адвокат только что освободил двух убийц полицейских, и ему не следовало этого делать. Шесть из одного, полдюжины из другого. Римо не потребовалось много времени, чтобы принять решение. В прошлом ему самому поручали подобные задания. Если это было правильно тогда, почему это не было правильно сейчас? Он пошел на компромисс с самим собой. Он уменьшил бы разницу вдвое; они не могли получить девушку.


Римо перелетел через балкон, спустился на двенадцать футов до пола комнаты, бесшумно ударившись о каменные плиты. Он откатился в сторону, разозленный тем, что его кожаный каблук коснулся пола с легким щелчком.


"Ты что-нибудь слышал?" мужчина у переднего окна зашипел. У него был елейный скулящий голос. Римо увидел, как он повернулся к девушке.


"Нет", - сказала она. "Когда твои друзья собираются приехать сюда? Мне это совсем не нравится".


"Заткнись, сука, и следи за тем окном, и если кого-нибудь увидишь, стреляй. Осталось всего несколько минут".


Мужчина был первым. Римо выпрямился в темноте комнаты. Через щель в портьерах он мог видеть ярко освещенный двор снаружи. Двое полицейских, вероятно, все еще были прижаты, возможно, ожидая, когда техасец нападет с тыла. Римо надеялся, что он не будет торопиться. Одного Аламо было достаточно.


Затем Римо оказался позади адвоката. Он посмотрел на него сверху вниз, тихо протянул руку и зажал пучок нервов на шее между большим и указательным пальцами. Не двинувшись в сторону Римо, не издав ни звука, адвокат рухнул вперед. Римо держался до тех пор, пока вес тела адвоката не стал тяжелым для его двух пальцев, затем мягко опустил его на пол. К черту все это. Если он нужен копам, пусть копы делают это. Римо не собирался выполнять за них их работу.


А потом девушка.


"Эмиль", - тихо позвала она. "Я все еще никого не вижу".


"Эмиля больше нет с нами", - тихо сказал Римо. Девушка испуганно обернулась, пытаясь переместить пистолет так, чтобы держать его перед собой. Римо накрыл ее руку с пистолетом своей, не давая курку упасть, и забрал пистолет.


Она открыла рот, чтобы закричать, и он закрыл ее лицо другой рукой.


"Если хочешь жить, молчи", - сказал он.


Он опустил пистолет в карман куртки, затем усыпил ее. Он крепко прижимал ее к себе в вертикальном положении, призывая свой разум вспомнить, когда у него в последний раз была женщина, не смог и понял, что эта девушка была для него не более чем стодесятифунтовым говяжьим боком. Чиун был бы в восторге.


Римо выглянул из-за портьеры и уловил отблеск света на фоне куста у левого заднего угла дома. Это, должно быть, техасец с пистолетом в руке. В любой момент он мог нанести удар по левой задней двери, ведущей в небольшую кухонную зону.


Римо понес девушку, прямо, как манекен из магазина, к правому углу дома, где большое окно выходило на территорию за домом. В сотне ярдов от него была линия частоколов, затем густой лес. Он тихо открыл окно и стал ждать.


"Ииииииии", - раздался звук. Ну, это было глупо или что? Этот тупоголовый говноед надвигался с мятежным воплем, Римо на мгновение задумался, не следует ли ему подойти и врезать Тексу за его глупость. Он решил не делать этого.


К черту все это. Глупость сама по себе была наградой. Техас однажды получит свое, сам по себе, не из-за какого-то жестокого бога или причуды судьбы, а просто потому, что он глубоко, полностью и щедро заслужил это.


Затем техасец пытался колотить и стрелять в запертую боковую дверь. Он все еще орал, как вырванная с корнем банши. Дверь затрещала от ударов его плеча и кулака о нее. Пистолетные выстрелы щелкнули и со свистом отскочили от металла дверного замка.


Римо вздохнул. Почему копы всегда думали, что ты можешь отстрелить дверной замок? Это не сработало таким образом. И этот глупый ублюдок, вероятно, простоял бы там всю ночь, вопя, стреляя и колотя кулаками, если бы ничего не было сделано.


"Яйца", - сказал Римо. Он приподнял девушку над маленьким столиком и двинулся обратно сквозь темноту к двери, которая все еще не поддалась нападению полицейского. Нужно спешить. Двое других придурков, вероятно, двигались бы к входной двери.


Он подождал за дверью еще одного неудачного удара, когда плечо Техаса врезалось в Джорджию пайн, затем наклонился и повернул замок. Теперь он откроется, когда повернется ручка. В конце концов, даже Джиму Боуи пришлось бы попробовать ручку.


Римо вернулся к девушке, открыл окно и забрался на подоконник. Мгновение спустя он услышал, как открылась дверь. Почти в то же время входная дверь открылась, и нижний этаж был залит светом с освещенного прожекторами переднего двора.


Вошли полицейские, а Римо вышел и упал на землю. Он поспешно потащил за собой бесчувственное тело девушки.


Он отнес девушку к роще и осторожно опустил ее за деревом, затем похлопал ее по виску, чтобы убедиться, что она не будет вмешиваться. Если повезет, она проснется после того, как трое полицейских уйдут; она возьмет свою одежду, уйдет, и на этом все закончится.


Римо вернулся в дом. Когда он добрался до задней стены, внутри зажегся свет.


"Уууууу", - услышал он визг техасца. "Этот сукин сын упал на нас в обморок".


"Это верно. Он только что вышел", - раздался властный голос южанина. "Давайте прикончим его и уберемся отсюда. Вы не видели никакой женщины?"


"Нет", - ответил Техас. "Здесь больше никого не было. Если бы это было, они бы ударили меня, когда я входил в дверь".


Римо направился к главным воротам. Когда он достиг стены, он услышал приглушенный выстрел позади себя. Вот и все для одного нечестного адвоката. Затем он выскочил за ворота и побежал по проезжей части обратно к своему припаркованному "Кадиллаку", испытывая отвращение к трем полицейским позади него.


Они просто не сделали копов такими, как раньше.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Римо проскользнул в здание на Двадцатой улице и взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз. Он не особо торопился, возвращаясь, и если трое полицейских возвращались, у него было всего несколько минут времени.


На верхней площадке второго этажа была большая металлическая двойная дверь под вывеской M.O.T.S., которая должна была означать "Люди щита", значок, который капитан Милкен носил у себя дома.


Римо приложил ухо к двери и ничего не услышал. Он подергал ручку. Она была не заперта. Он быстро проскользнул внутрь и захлопнул за собой дверь. Он был в маленьком фойе, все еще отделенном от основного помещения противопожарными дверями из проволочного стекла.


По-прежнему не было слышно ни звука, но теперь он увидел полоску света из-за почти закрытой двери напротив него. Римо вошел внутрь и оказался в большой открытой комнате, в которой он узнал бывший спортивный зал. Крепления для канатов все еще были закреплены высоко на стенах, а в полу имелись выступы, к которым были прикреплены тяжелые гимнастические снаряды. В дальнем конце комнаты он увидел смутные очертания того, что сначала показалось человеком; затем он понял, что это манекен для стрельбы.


Римо пересек комнату и заглянул в приоткрытую дверь. Зазвонил телефон.


Два гудка, а затем женский голос произнес: "Привет, М.О.Т.С.". Это была дочь комиссара О'Тула. Римо узнал мягкие, почти нерешительные нотки ее голоса.


"Нет, - сказала она, - инспектора Макгарка в данный момент здесь нет. Он ушел за кофе, но должен вернуться с минуты на минуту. Могу я попросить его позвонить вам?"


"Спасибо", - сказала она после паузы. "Я передам ему".


Римо выглянул из-за двери. Девушка сидела в углу комнаты за столом, перед ней лежала большая компьютерная распечатка, сложенная гармошкой. Она просмотрела список, время от времени записывая несколько слов в желтый блокнот. На другой стороне комнаты был еще один кабинет. Дверь была открыта, и в комнату проникало достаточно света из кабинета Джанет О'Тул, чтобы осветить табличку с именем на столе:


"Уильям Макгарк".


Уши Римо уловили звуки голосов за дверью в коридор. Кто-то входил. В этот момент Джанет О'Тул встала и подошла к картотечному шкафу за своим столом. Она стояла спиной к Римо, и он проскользнул в ее кабинет, бесшумно прошел по линолеуму и вошел в кабинет Макгарка.


Позади себя он мог слышать мощный гулкий голос Макгарка "хо-хо-хо", эхом разносящийся по пустому залу. Он услышал, как другой голос ответил, более мягкий голос южанина. Это был офицер полиции, который руководил охотничьей экспедицией.


Римо быстро оглядел офис. Спрятаться негде. Просто шкаф. Он открыл дверцу шкафа и мгновение спустя оказался на верхней полке, согнув ноги и прислонившись шеей к стене. Он услышал, как двое мужчин вошли в кабинет Макгарка, а затем дверь закрылась.


"Симпатичная девушка", - сказал южанин.


"Да. Дочь О'Тула. Она мне очень помогает. На самом деле, она - мозг операции. Сядь, соберись и расскажи мне, как все прошло".


Было слишком тепло для пальто. В шкафу их не было, поэтому Римо расслабился, перенес свой вес на полку шкафа и слушал, как инспектор Рэнсом из Саванны, штат Джорджия, объяснял, как он только что убил адвоката в Нью-Джерси.


"Забавная вещь", - сказал Рэнсом. "Он сделал несколько выстрелов в нас, а затем… хах, он потерял сознание".


"Упал в обморок?"


"Ага. Он был без сознания, как свет, когда мы, наконец, вошли в дом. Весь обнявшийся, все еще держа его пистолет ".


"Неужели ты?"


"Мы позаботились о нем. Но там больше никого не было. Ни девушки, ни чего-либо еще".


"Что ж, - сказал Макгарк, - это слишком плохо для него. Не смог даже отпраздновать свой собственный уход с треском".


Двое рассмеялись вместе в непринужденной манере полицейских, которые знают, что все остальные в мире сумасшедшие.


"Тогда хорошая работа", - сказал Макгарк. "Ты скоро уезжаешь?"


"Прямо сейчас. Люди выписывают нас из отеля. Я собираюсь забрать их и вернуться в аэропорт. Итак... что дальше?"


"Что ж, на следующей неделе мы собираемся публично объявить о создании "Людей щита". Новая национальная полицейская организация".


"Может быть, я просто глуп, Билл, но я действительно не понимаю, к чему мы клоним".


"Мы собираемся, Брейс, создать национальную группу давления на полицейских… бороться за закон и порядок. Мои документы об уходе на пенсию должны вернуться через пару дней, и я смогу уделять этому все свое время. Ты, я, сорок человек, которые работают с нами внутри, мы все будем ядром. Но вскоре мы заполучим в него каждого полицейского в стране. Можете ли вы представить, какой властью мы будем обладать?"


"Набери чертовски много голосов, если когда-нибудь решишь баллотироваться в президенты", - сказал южанин, посмеиваясь.


Макгарк сделал паузу, прежде чем ответить. "Не сбрасывай со счетов это, Брейс. Я мог бы просто сделать это".


"Как насчет наших... э-э, заданий?" спросил южанин.


"Что ж, на данный момент мы собираемся положить все это на полку. Мы собираемся выйти на публику; мы собираемся начать раскрывать преступления публично. Задумайтесь об этом на минуту: мы избавлялись от некоторых плохих парней, но мы также подвергали общественность волне насилия. Вы видели заголовки. Новые убийства. Банды в состоянии войны. Все это дерьмо.


"Что ж, скоро, сейчас, с нами будет каждый полицейский в стране. Каждый полицейский, чьи руки связаны взяточническими политиками, бесхребетным начальством… все они выкачивают из нас информацию. И мы собираемся начать сводить концы с концами, и мы не собираемся бояться действовать. Мы начнем заполнять тюрьмы. Мы будем больше, чем ФБР ".


"А что, если мы взорвем бомбу?" спросил южанин.


"Тогда у нас просто будет больше заданий", - сказал Макгарк с резким смехом. "Но мы не собираемся срываться с места. Мы собираемся начать с большой суматохи. Мы собираемся объявить национальную войну преступности, и угадайте, какие первые два дела мы собираемся расследовать?"


Ответа не последовало, и Макгарк сам ответил на свой вопрос.


"Этот король непристойностей с Запада и тот торговец оружием из Массачусетса. Вы спрашивали раньше, зачем улики? Вот почему улики. У нас есть вторая половина набора, и мы используем их для раскрытия дела. Это даст бойцам "Щита" отличный старт, а затем посмотрим, как увеличится число наших участников. Мы собираемся стать крупнейшей компанией в стране ".


"Ты уверен, что не баллотируешься в президенты?"


"Если бы я это сделал, вы бы проголосовали за меня?"


"Так часто, как они мне позволят".


Макгарк усмехнулся. "С такой поддержкой, как я мог отказаться? В любом случае, было бы неплохо иметь полицейского в Белом доме… всего на четыре года, чтобы привести в порядок эту страну".


"Аминь".


"В любом случае, - сказал Макгарк, его голос снова стал деловым, - на следующей неделе О'Тул собирается разослать телеграммы всем нашим членам - вы получите одну - чтобы вы все сменили дежурство и были здесь для начала. Тогда и увидимся".


"Билл, звучит так, будто мы собираемся немного повеселиться".


"Да. И мы собираемся принести пользу нашей стране", - сказал Макгарк, подражая акценту южанина.


"Никогда бы не подумал, - сказал южанин, пародируя самого себя, - что вы его родственник. А теперь я должен угостить вас всех выпивкой".


Римо услышал звук отодвигаемого стула. Теперь они вставали, вероятно, чтобы выйти. Затем дверь открылась. Он услышал, как голос девушки что-то тихо сказал.


"Что в посылке, Джанет?" Прогремел Макгарк.


"Подарок на день рождения моему отцу. Я собирался положить его в шкаф".


"Хорошо, хорошо. Я спускаюсь вниз со своим другом, чтобы проводить его. Я вернусь позже. С тобой все будет в порядке?"


"Да, инспектор, спасибо". Ее голос был тихим, почти извиняющимся.


Римо услышал, как скрипнула входная дверь кабинета Макгарка. Он услышал тяжелые шаги… двое мужчин ... двигались по ковру к двери. Он услышал мягкие шаги девушки, приближающейся к нему. Дверца шкафа распахнулась, и свет ударил ему в лицо. Ее рука потянулась к полке, держа пакет, завернутый в фольгу. На другом конце комнаты Римо мог видеть, как Макгарк и Рэнсом как раз выходили за дверь. Джанет О'Тул увидела Римо. Ее рот открылся, чтобы закричать. Римо наклонился и зажал ей рот ладонью, не давая закричать, а затем обеими руками поднял ее на деревянную полку шкафа.


Дверь офиса закрылась.


Римо сказал: "Я сделаю все, что угодно, если ты не донесешь на меня", - а затем начал тихо всхлипывать.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Никто не боится плачущего человека. Итак, у Римо выступили настоящие слезы, и в этот момент он смог медленно высвободить руку изо рта Джанет О'Тул, а она даже не осознала этого. И, если уж на то пошло, она, похоже, не осознавала, что лежит рядом с ним на верхней полке офисного шкафа.


"Мне так стыдно", - сказал он со слезами на глазах.


"Что вы здесь делаете? Вы тот самый мистер Бедник, не так ли?"


"Да", - сказал он. "Римо Бедник. Я пришел посмотреть на тебя. Но они почти поймали меня, когда я подглядывал, и я спрятался здесь, чтобы они меня не увидели, а потом ты поймал меня, и мне так стыдно ".


"Но это так глупо, Римо. Почему ты хотел меня видеть?"


Теперь осторожнее, Римо, не слишком быстро. "Я не знаю", - сказал он. "Я просто хотел".


"Ну, почему ты просто не зашел через парадную дверь и не поздоровался?"


"Я боялся, что ты будешь смеяться надо мной", - всхлипнул Римо.


Ты тот гнилой ублюдок, который покончит со всеми гнилыми ублюдками, сказал себе Римо. Чиун был прав, тебе не хватает характера. Он проигнорировал тихий голосок самобичевания. Он заметил, что Джанет была одета в другую блузку с глубоким вырезом и лежала, положив голову ему на руку, ее полные груди выделялись под резинкой блузки.


"Почему я должна смеяться над тобой?" - спросила она.


"Я не знаю. Девушки всегда так делают. Наверное, потому что я застенчивый и боюсь женщин".


"Когда вы были в моем офисе в тот день, вышел инспектор Макгарк, и он как бы намекнул, что вы ничего не боитесь".


"Но это мужчины. Я не боюсь мужчин. Только женщин. С тех пор, как я был маленьким мальчиком". Ее тело касалось его по всей длине. Полка в шкафу была чертовски неудобной, но он не хотел двигаться, не хотел напоминать ей, что они были на самом верху шкафа. Если бы ему пришлось вылечить ее, он бы сделал это здесь. Все, что угодно для психического здоровья.


Он снова всхлипнул. Ему хотелось, чтобы дверца шкафа была закрыта, выключая свет; тогда, если он усмехнется, она не увидит его лица.


"О, бедняжка", - сказала она. "Теперь не плачь". Она поднесла левую руку к его лицу, чтобы нежно погладить его.


Его левая рука была у нее под шеей. Он держал ее там, ожидая, когда ее вес в конце концов прижмет ее шею к нему. Вот. Она касалась его руки своей шеей. Его пальцы нашли как раз нужное место. Он мягко размял нервы на ее шее, под и за челюстной костью, деликатно, почти так, чтобы она не почувствовала прикосновения.


"Ты не должен бояться женщин", - мягко сказала она. "Они не причинят тебе вреда".


"Я знал, что ты не причинишь мне вреда", - сказал Римо. "Вот почему я прокрался сюда, чтобы увидеть тебя". Теперь его пальцы быстро двигались по ее шее, как будто он печатал, постукивая по клавишам пишущей машинки.


"Нет, я бы никогда не причинила тебе вреда, Римо", - сказала она. "Не я. Не ты".


Она приблизила свое лицо к его лицу. Он прекратил рыдания. Нет смысла становиться смешным по этому поводу. Она продолжала гладить его по лицу, и теперь кончики ее пальцев скользнули вниз по его лицу от виска к челюсти, затем обратно к виску, и повторила все это снова. Нервы на ее шее были напряжены.


"Теперь ты чувствуешь себя лучше, Римо?" спросила она.


"Я рад, что ты такой понимающий", - сказал он,


"Я понимаю", - сказала она. "Я тоже понимаю тебя и твою проблему. Оооооо. Я просто думаю, что ты раньше встречал женщин не того типа. Женщины, которые ожидали, что ты будешь тем, кем ты не являешься … которые хотели, чтобы ты помыкал ими, и требовали от тебя большего, чем ты был в состоянии дать ". Теперь он протянул правую руку к ее бедру и касался плоти ее спины через тонкую блузку.


Он позволил ей продолжать говорить. "Но я не из таких девушек", - сказала она. "Ни один мужчина не собирается мной помыкать. Больше нет".


Она сделала паузу. - Я знал, что ты поймешь, - сказал Римо.


"Понимаешь? Конечно, я понимаю. Все, в чем ты нуждался всю свою жизнь, - это немного контроля. Кто-то, кто направлял бы тебя. Ооооооооо." Теперь он обрабатывал и ее шею, и спину. Она придвинулась ближе к нему на полке.


"Я поняла, что с тобой что-то не так, когда впервые увидела тебя", - сказала она. "Ты покраснел и отвел взгляд, когда заговорил со мной. Тогда я поняла, что тебе нужно немного дисциплины. Оооооо. Расстегни свой пояс."


Он надеялся, что Макгерк будет занят внизу. Он убрал правую руку с ее спины и расстегнул пряжку ремня.


"Я устала от мужчин, которые пытаются командовать", - сказала она, в ее голосе больше не было мягкости и мольбы. "Женщины должны править миром".


"Я всегда это знал", - сказал он.


Она расстегнула его молнию. Он помассировал ее шею. "Оооооооо", - сказала она. "Женщина важнее из полов. Мы те, кто принимает решения". Он вернул руку на ее поясницу. "Уууумммммм", - сказала она. "Да, женщины должны быть хозяевами, а не любовницами. Ты согласна? Скажи, что ты согласен ".


- Согласен, - сказал Римо, - я согласен.


Затем она задрала свою длинную рубашку и перекатилась на Римо. "Даже в позе", - сказала она. "Даже в позе женщина должна быть сверху".


"О, пожалуйста, не говори так", - сказал Римо. "Ты меня пугаешь".


Теперь она была на нем сверху, и обе его руки были свободны, и он работал с обеих сторон ее шеи.


"Я буду говорить так, как захочу, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше", - резко сказала она. "Ты понимаешь?"


"Да, я понимаю". Достаточно. Он коротко и жестоко провернул нервы на ее шее, и внезапно, бесконтрольно, она оказалась на нем, вокруг него, душила его, ее рот прильнул к его губам, ее тело поглотило его, ее голова мягко стукнулась о потолок шкафа, когда она раскачивалась вверх-вниз, ее ноги сбивали шляпы на пол. "Ооооооо. Уууумрнммм. Делай, как я говорю, а не как я делаю. Вверх. Вверх и внутрь. Снова и снова. Нет, не снова и снова. Вверх и внутрь. Все больше и больше. Долой изнасилования и кончай трахаться. Вверх, вверх и прочь. Лети со мной. Лети со мной."


Затем она остановилась и лежала неподвижно, положив голову на грудь Римо. Его грудь слегка вздымалась, как будто он все еще всхлипывал.


"Сейчас никаких слез", - поучала она. "То, что мы только что пережили, нормально и полезно. Верно? Правильно. Скажи это. Это нормально и полезно".


"Это нормально и полезно", - сказал Римо.


"Тебе лучше в это поверить", - сказала она. "И это тоже чертовски здорово".


"Я тоже должен это сказать?" Спросил Римо.


"Нет, все в порядке", - сказала она.


"Хорошо", - сказал Римо. "Такого раньше никогда не было", - честно добавил он, попытавшись вспомнить, трахался ли он когда-нибудь раньше в шкафу.


О, да, когда-то он был в шкафу, но не на полке. Полка была бы отдельной категорией, не так ли? Я имею в виду, вы не могли просто сказать "шкаф" и подразумевать любой вид шкафа или любое место в шкафу. Он вспомнил, что в тот раз была гардеробная с диваном. Так вот, это даже не похоже на шкаф. Скорее на комнату. Но полка, чувак, была полкой. Она действительно относилась к категории полок, а не к категории шкафов. Итак, это, следовательно, был новый опыт. Верно? Скажи "Правильно", Римо. Верно. Он все еще не был убежден. Он спросит Чиуна, когда тот вернется домой.


"Возможно, раньше такого не было, - сказала Джанет О'Тул Римо, - но так будет снова, если ты просто сделаешь, как я говорю".


"Я сделаю. Я сделаю".


"Хорошо. Не забывай об этом. И, Римо, я действительно рад, что смог помочь тебе справиться с твоей проблемой".


"Я тоже".


"Но теперь нам нужно убираться отсюда, пока кто-нибудь не вернулся".


Римо думал именно об этом. Они вышли из шкафа, и несколько мгновений спустя, когда Макгарк вернулся с первого этажа, Джанет снова сидела за своим столом, а Римо примостился на краешке, глядя на нее с любовью и застенчивостью.


"Бедник", - сказал Макгарк. "Что ты здесь делаешь?"


"Я просто проходил мимо", - сказал Римо, вставая и поворачиваясь к нему лицом. "Решил заглянуть". Он подмигнул Джанет.


"У тебя здесь нет никаких дел?"


"Нет".


"Тогда убирайся. Мне приходится мириться с такими, как ты, в штаб-квартире. Но я не обязан делать это здесь".


Римо пожал плечами. "Поступай как знаешь". Он наклонился к Джанет, и Макгарк впервые заметил помятую переднюю часть ее блузки, слегка взъерошенные пепельно-светлые волосы. "Видишь тебя?" - Спросил ее Римо.


"Не звони мне. Я позвоню тебе", - сказала она мягко, но сурово. "Может быть".


Римо покраснел, только из-за нее, затем повернулся и быстро прошел мимо Макгарка, вышел в холл через большой тренажерный зал и в коридор, ведущий вниз. Макгарк смотрел ему вслед.


"Я этому не доверяю", - сказал он Джанет. "В нем есть что-то животное. В том, как он двигается. Это все равно что наблюдать за тигром в зоопарке, который просто ждет, когда смотритель зоопарка откроет дверь и бросит ему еду ".


Джанет О'Тул хихикнула. "Тигр?" переспросила она. Она снова хихикнула. "Я бы сказала, больше похож на кошечку". Макгарк повернулся, и их глаза встретились. Впервые на его памяти она не отвела взгляд.


Должно быть, Смит подключил его к сети, подумал Римо. Казалось, каждый раз, когда он входил в дверь, через две минуты Смит уже разговаривал по телефону.


"Ну?" - раздался язвительный голос.


"Ну, и что?"


"У вас есть что сообщить? Вчера произошел ряд инцидентов, на случай, если вы не заметили, и наш друг в Вашингтоне обеспокоен".


"Он всегда волнуется", - сказал Римо. "Не будь таким, как он".


"Дела обстоят очень серьезно", - сказал Смит.


"Теперь еще серьезнее", - сказал Римо. "Сегодня был еще один".


"И ты не смог это остановить?"


"Остановить это? Я помог. Я думаю, это была отличная идея. Только представьте. Сорок копов носятся по этой стране, выносят мусор за всех нас. Типа вау, чувак. Так говорят в Нью-Йорке, Смитти ".


"Вы сказали, сорок полицейских?"


"Сорок".


"Это невозможно", - сказал Смит.


"Не исключено. Это то, что есть".


"Этого не может быть. Слишком много миссий, слишком много разных мест по всей стране. Как они могли сделать все это, имея всего сорок человек?" Он сделал паузу. "Возможно, если бы у них был компьютер… разрабатываем графики и организацию поездок и так далее? Может быть. С точки зрения логистики это блестяще ". Теперь Смит был настоящим бюрократом, впечатленным другим бюрократом, который нашел новый и лучший способ.


"Вот так, да?" Сказал Римо.


"Отдавайте должное там, где это необходимо. Даже врагу", - сказал Смит. "Макгарк - лидер?"


"Я пока не уверен. И не называй его врагом. Я думаю, он выполняет необходимую работу".


"И я хотел бы знать, Римо, возможно, ты не слишком близок к этим людям? Может быть, ты отказываешься от работы?"


"Только в шкафах", - сказал Римо и повесил трубку, разозленный тем, что Смит сказал то, о чем Римо старался не думать. Что он двигался медленно, потому что копы и он принадлежали к одному и тому же братству разбитых сердец и разочарования.


Он посмотрел на телефон.


"Ты беспокоишься, сын мой?" Сказал Чиун со своего места на полу перед диваном.


"Это ерунда", - сказал Римо.


"Нет, это что-то", - сказал Чиун. "Это скорее твои хорошие парни и плохие парни. Ты должен очистить свой мозг от подобной чепухи".


"Я буду работать над этим".


"Хорошо".


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Блузка с оборками на Джанет О'Тул не выходила у Макгарка из головы всю ночь. Он ворочался в постели, думая об этом. Он не сомневался, что Римо Бедник каким-то образом уложил Джанет в постель прямо у него под носом. У нее был счастливый вид хорошо уложенной женщины, а блузка была всего лишь еще одним звеном в цепочке улик.


Это возмущало Макгерка больше, чем продажные адвокаты, больше, чем мягкие судьи, больше, чем головорезы из мафии. Ему всегда было жаль девушку, с тех пор как он узнал ее печальную историю. И тогда, каким-то образом, он понял, что влюбился в нее. Каждый раз, когда он смотрел на нее, он внутренне морщился, думая о том, что эта свежая юная красавица с таким большим потенциалом для любви пропадает даром. Но теперь, тратить эту любовь на Римо Бедника, подонка мафии, что ж, это было возмутительно.


Но в том, что у нее был, он не сомневался.


После того, как Римо покинул офис, Макгарк потребовал от нее: "Что вы двое здесь делали наверху?"


Прежняя Джанет переливалась бы розовым, пурпурным и киноварным; она бы заикалась, запиналась, отводила глаза и, наконец, выбегала из комнаты в слезах. Но эта Джанет холодно посмотрела на Макгарка, прямо встретила его взгляд и сказала: "Я разобью тебе сердце, если расскажу".


"Испытай меня", - сказал Макгарк.


"Слишком поздно. Я уже судил его".


И тогда она больше не стала говорить. Она отмахнулась от него, как будто он был опоздавшим школьником, а она - сердитой учительницей, и это взбесило его еще больше.


Ярость теперь полностью охватила его, когда он лежал в постели. Когда он впервые встретил Римо Бедника, он выбрал для него роль. Бедник был бы одним из людей, обвиненных в двух убийствах, которые люди из Щита должны были раскрыть первыми - в двух убийствах, улики по которым находились в сейфе Макгарка.


Но теперь он оставил эту идею позади. Он принял решение о том, что он будет делать, и как только он принял решение, он отложил проблему в сторону и немедленно заснул. Не нужно было бодрствовать, ворочаться. Решение было принято: Римо Бедник умрет. И Макгарк не допустит ошибок. Он сам возглавит эту миссию.


Если у него и были какие-то сомнения, они развеялись на следующее утро, когда он прибыл в свой дневной кабинет в городском полицейском управлении.


В своих длинных юбках и крестьянских блузках Джанет стала чем-то вроде предмета мебели. Но кто это был, склонившийся над столом, рядом с компьютерной консолью? На этой девушке было шокирующе розовое мини, и когда она отодвинулась от него, юбка задралась у нее на бедрах так, что стали видны трусики, демонстрирующие не только длинные ноги и кремово-белые бедра, но и ягодицы, обтянутые розовым нейлоном. Когда она обернулась, он увидел, что на ней была тонкая блузка из розового джерси, под которой не было бюстгальтера. Ее упругие молодые ягодицы подпрыгнули от не большего толчка, чем от ее улыбки, когда Джанет О'Тул посмотрела на него и сказала: "Доброе утро, Билл. Почему у тебя отвисает челюсть?"


Римо Бедник заплатил бы за это.


Не говоря ни слова, Макгарк прошел мимо нее в свой офис и позвонил трем мужчинам в разных городских районах и сказал им встретиться с ним после их дневных туров в его офисе "Люди щита".


Во второй половине дня, прежде чем отправиться в МОТС, он поехал в дом в Квинсе, где жил Римо Бедник. Все это должно было быть простым и прямолинейным, и он с нетерпением ждал возможности возглавить миссию. Он сказал людям, что возглавит его, когда они прибудут в его офис вскоре после пяти.


"Когда?" - спросил один из них. Это был высокий сержант полиции по фамилии Ковальчик. Его лицо было бесстрастным.


"Прямо сейчас", - сказал Макгарк.


"Мне это не нравится", - сказал Ковальчик. "Вся идея заключалась в том, чтобы никогда не выполнять работу в своем собственном городе. И вот четверо из нас выходят на это дело. Почему?"


"Потому что у нас недостаточно времени, чтобы ждать прибытия команды. Этот парень узнал о нас. Он может настучать, если мы не будем действовать быстро", - солгал Макгарк. Он вежливо смотрел на Ковальчика, буравя его взглядом, пока сержант не опустил глаза на свои ноги.


"Хорошо", - сказал Макгарк, - "еще вопросы?"


Никто не ответил.


"Хорошо. Мы сделаем это так, как нас учили на стрельбище. Перекрестный огонь, по щелчку. Без ошибок. Взгляните на этот план, который я нарисовал, - сказал он и потянулся за листом бумаги, на котором набросал контуры дома Римо Бедника в Квинсе.


Чиун настоял на том, чтобы приготовить утку. Римо ненавидел утку, поэтому надулся. Он сидел в гостиной и смотрел телевизор, пытаясь заглушить пение Чиуна на кухне.


"Утка содержит все питательные вещества, необходимые для жизни. Белый американский дурак не любит утку. Нужны ли какие-либо дополнительные доказательства ее полезных свойств? Белый американский дурак умрет в шестьдесят пять. Мастер Синанджу будет жить вечно. Почему? Потому что он ест утку. Белый американский дурак предпочитает гамбургеры. Вот он я, мир. Белый американский дурак. Быстро. Налейте мне гамбургеров. Дайте мне моно-моно глюто-глюто. Химикаты. Яды. С горчицей и кетчупом на рулет с семенами. Пластиковые семечки. Мне нравятся пластиковые семечки. Мне нравятся химикаты. Мне нравятся яды. Но я ненавижу утку. О, какой умный белый американец. Как умно. Мастер Синанджу должен почитать за честь знакомство с ним ".


И вот он заговорил дальше, а Римо отключил его и включил Гарри Резонатора, который был таким же забавным и далеко не таким высокомерным.


Только что закончились новости, и Римо выключил телевизор, когда в дверях кухни появился Чиун в развевающемся белом халате.


"Ужин подан, хозяин", - сказал он.


"Спасибо", - сказал Римо. "Думаю, я выпью немного бренди к утке. Целую кварту. Что-нибудь дешевое и ненавязчивое".


"О, да", - сказал Чиун. "Бренди было бы очень вкусно. В нем много дополнительных ядов, которых нет в гамбургерах. Могу я также предложить вам попробовать моторное масло после того, как вы закончите есть?"


"У нас не останется моторного масла", - сказал Римо. "Разве вы не использовали его для приготовления утки?"


"Ты наглец", - сказал Чиун. "Этот рецепт хранится в моей семье сотни лет".


"Неудивительно, что все вы стали убийцами. Теория изжоги преступного поведения. Вот почему у итальянцев есть мафия. Все дело в том, что они едят весь этот перец ".


Чиун прыгал вверх-вниз, как рассерженный ребенок.


"Ваша наглость превышает всякую меру".


"Твоя утка не поддается описанию", - сказал Римо, а затем, не в силах больше сохранять невозмутимое выражение лица, громко рассмеялся.


Гнев Чиуна угас вместе со смехом. "О, ты издеваешься над Мастером синанджу. Замечательно быть таким умным".


Раздался звонок в дверь. Чиун быстро направился к входной двери. "Не двигайся, о, хороший парень-плохой парень. Твой верный слуга увидит, кто посмеет вторгнуться в твой мир остроумия и мудрости".


Чиун прошел через гостиную, официальную столовую в небольшую нишу и открыл входную дверь. Высокий худощавый мужчина с бесстрастным лицом стоял на первой ступеньке, глядя на Чиуна сверху вниз.


"Римо Бедник?" спросил он.


"Я похож на Римо Бедника?"


"Позвони ему. Я хочу его видеть".


"Могу я сказать ему, кто звонит?"


"Нет".


"Могу я изложить ваше дело?"


"Нет".


"Спасибо", - сказал Чиун. Он плотно закрыл за собой дверь и вернулся внутрь.


Римо стоял возле дивана. "Кто это был?" он спросил.


"Никто не имеет значения", - сказал Чиун. "Пойдем. Утка остынет".


Они сидели на кухне, вгрызаясь в утку, Римо пытался скрыть свое отвращение.


Оба притворились, что не слышат дверной звонок, который непрерывно гремел во время ужина.


Двадцать минут спустя они потягивали минеральную воду.


"Ну?" Сказал Чиун.


"Вода великолепна", - сказал Римо.


Браво!


Римо поднял руку. "На этот раз я открою дверь. Возможно, кто-то хочет украсть твой рецепт приготовления утки".


"Я вижу, кто-то приближается", - прошипел Ковальчик со ступенек. "Это не похоже на чинка".


"Хорошо", - раздался голос из кустов рядом с домом. "Всем быть готовыми".


"Верно".


"Верно".


Римо открыл дверь и попытался не рассмеяться. Полицейский в штатском стоял там, держа руку у кармана куртки, слегка отвернувшись от Римо, готовый спрыгнуть с лестницы и начать стрелять. Насколько неуклюжим ты мог стать? Римо начинали раздражать эти безжалостные копы.


"Да?"


"Римо Бедник?"


"Да".


"Спускайся сюда. Я должен тебе кое-что показать".


Коп направился вниз по лестнице. То, что он повернулся спиной к Римо, означало, что у него есть помощь. Кусты. В кустах кто-то был. Он прислушался на мгновение. Не один. Хорошо, подумал Римо. Он придвинулся вплотную к Ковальчику, двигаясь вместе с ним, вовремя и в унисон, делая невозможным отделение его цели от цели полицейского.


У подножия лестницы полицейский обернулся. Но Римо был прямо за ним, и он обошел полицейского, снова развернув его, и теперь стоял лицом к своему собственному дому, используя полицейского как щит между собой и кустами.


"Что это?" Спросил Римо.


"Только это", - сказал полицейский, вытаскивая руку из кармана куртки. В руке был пистолет. Римо услышал щелчок, похожий на стрекот сверчка. Он услышал, как взводятся пистолетные курки. Полицейский перед ним пытался нажать на спусковой крючок. Римо отобрал у него пистолет и ударил его локтем рядом с виском. Полицейский согнулся и упал, а Римо, перекатившись, нырнул в кусты. Вокруг него засвистели выстрелы.


Чиун был прав. Позволь себе разозлиться, и скоро полки опустеют. По обе стороны от него были полицейские. Оба комплекта кустов. Вот что он получил за свою беспечность.


За кустами слева были двое, и Римо настиг их прежде, чем они успели развернуться и выстрелить снова. Они упали, как подскочившее суфле é, когда Римо двинулся на них двоих костяшками пальцев. Трое убиты. Остался один или больше? Два выстрела отлетели в кусты рядом с Римо. Затем наступила тишина. Он слышал дыхание только одного человека. Только одного.


Римо поднялся, перелез через кусты, пересек дорожку и нырнул в кусты с другой стороны и отбил пистолет у человека, скорчившегося там.


Это был Макгарк.


Он встал и повернулся лицом к Римо. Медленно, печально он опустил взгляд на пистолет, который лежал у его ног.


"Не пытайся", - сказал Римо. "У тебя никогда не получится".


Римо услышал стон позади себя. Это был последний предсмертный вздох полицейского на прогулке. Римо почувствовал тошноту.


"Эти люди копы?" спросил он.


"Они были", - сказал Макгарк.


Римо не хотел этого задания. И теперь трое полицейских были мертвы. Трое полицейских, которые, вероятно, думали, что оказывают Америке услугу, избавившись от Римо Бедника, мафиозного головореза. Не более. Римо больше не стал бы убивать полицейских. Чиун мог, если бы захотел, высмеивать хороших и плохих парней, но были хорошие и плохие парни. А копы были среди хороших парней, и Римо когда-то был одним из них.


Так что больше никаких.


Он снова посмотрел на Макгарка, который сказал: "Ну?"


"Ну, и что?"


"Разве ты не собираешься прикончить меня?"


"Не сейчас. Почему ты пришел за мной? Я заплатил. Я не вставал у тебя на пути".


"Девушка".


"Джанет О'Тул?"


"Да".


"Ты хочешь сказать, что из-за тебя погибли трое полицейских, потому что кто-то залез к ней в штаны?"


"Не просто кто-то. Мафиозный панк".


"Макгарк, ты ублюдок", - сказал Римо.


"Леди полковника и Джуди О'Грейди, Бедник. Мы оба занимаемся одним и тем же бизнесом. Просто у нас разные пути".


И затем, поскольку это казалось хорошим способом не убивать Макгарка, Римо сказал: "А что, если бы мы оба могли пойти одним и тем же путем?"


Макгарк сделал паузу; он думал; затем осторожно сказал: "Хотел бы видеть тебя на борту. У тебя есть некоторый талант".


"Это то, как я зарабатываю на жизнь".


"Я думал, ты игрок", - сказал Макгарк.


"Нет. Я наемный убийца. И я хорошо плачу только за то, чтобы ко мне не приставали быки каждый раз, когда кто-то теряет колпак на колесах".


"Что бы ты ни получил, иди с нами, и я удвою это", - сказал Макгарк.


"Как?" Спросил Римо. " Продавая билеты на бал полицейских?"


"Не беспокойся об этом, Бедник. Мы можем себе это позволить. Мы все равно планировали нанять профессионала".


Минуту назад Макгарк размышлял.


Теперь, как заметил Римо, он говорил быстро, напористо. У него было что-то на уме.


"Мы? Кто это "мы"?"


Макгарк ухмыльнулся. "Я и мои партнеры".


"Что ж, вам лучше рассказать мне о ваших сообщниках", - сказал Римо.


И там, за кустом во дворе Римо, Макгарк рассказал ему. О сорока копах по всей стране, которые теперь служили в качестве отряда убийц, чтобы вершить правосудие над теми, в отношении кого правосудие закона было неэффективным. И он рассказал ему о Людях Щита, национальной организации полицейских, которая собиралась бороться с преступностью и которая однажды могла бы стать самым мощным лобби страны.


"Только подумайте об этом ... общенациональная власть на выборах ... кто-то, кто мог бы по-настоящему работать на закон и порядок", - сказал он. Ухмылка появилась на его лице. "Если ты пойдешь с нами сейчас, Бедник, ты будешь в безопасности. Если ты этого не сделаешь, Люди Щита доберутся до тебя. Рано или поздно".


"Ты босс?" Спросил Римо.


"Что касается тебя". Он стоял, глядя на Римо, прямо встречаясь с ним взглядом. Настала очередь Римо задуматься. Если бы он не хотел убить Макгерка, ему пришлось бы согласиться. И он не хотел больше убивать полицейских. И как мог Смит жаловаться, если он проник в организацию? Разве это не то, что он должен был сделать?


"Ты заключил сделку, Макгарк", - сказал Римо. "Но есть одна вещь".


"Который из них?"


"Эта девушка моя. У тебя все равно не было с ней шанса. Ты слушал то, что говорили тебе эти длинные юбки, и не обращал никакого внимания на то, что говорили эти обтягивающие блузки. Она моя ".


Макгарк пожал плечами. "Она твоя".


Он поднял свой револьвер и сунул его обратно в кобуру. Позже, покидая двор, он был рад, что решил не стрелять в панка из маленького пистолета 25-го калибра, который он также спрятал в кармане.


Теперь у Макгерка был план получше для Римо - тот, который решил бы его проблемы с руководством "Людей Щита" и с Джанет О'Тул. Он узнает о Людях Щита не больше, чем было бы необходимо для его смерти.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Полицейский сделал выпад, размахивая ножом перед собой. Римо отступил в сторону и ударил ребром ладони по запястью, к которому был прикреплен нож. Нож со звоном упал на деревянную платформу.


Римо подошел и схватил руку полицейского в свою. Он сжал пальцы мужчины в своей руке, и мужчина завизжал и упал на колени в знак покорности.


Римо отпустил его, повернулся и посмотрел в сторону трех других полицейских, сидевших на краю сцены. Он разжал свою руку и протянул ее вперед, чтобы мужчины могли видеть. В его ладони был кусок полированного дерева длиной шесть дюймов, по форме напоминающий собачью кость.


"Вот оно", - сказал Римо. "Палка явары. Самый быстрый из известных мне способов причинить боль".


"Почему это?" Вопрос исходил от одного из полицейских, сидевших на сцене. Он встал и повторил его. "Почему это? Почему не носком ноги по яйцам или кулаком по почкам?" Есть много способов причинить боль ".


"Это верно", - сказал Римо. "Есть много способов, и большинство из них вонючие. Если ты ударишь парня слишком сильно по кубикам, им придется увозить его в машине скорой помощи. Слишком сильно ударь его по почкам, и он поедет на катафалке. Это при условии, что ты просто не промахнешься, а он не выбьет из тебя все дерьмо. Но с близкого расстояния палка явары не может промахнуться. Ты просто берешь его за руку, прижимаешь подушечку его большого пальца к одной из этих кнопок, и все. Это потому, что нервы рук очень чувствительны к боли. Боль, но никаких повреждений. Вот почему."


Полицейский, который стоял, пожал плечами. Это был высокий костлявый коп из Сент-Луиса с огненно-рыжими волосами, выступающей челюстью и абсолютным отсутствием чувства юмора. Он пожал плечами, как бы говоря "чушь собачья", а затем сказал: "Чушь собачья. Это сработало, потому что он был у тебя".


"Послушай, приятель. Почему бы тебе просто не принять это на веру? Я твой офицер по подготовке. Вот почему Макгарк пригласил меня сюда ".


"Офицер-инструктор или не офицер-инструктор. Оставь себе свою забавную деревяшку. Я в любое время соглашусь на правый кросс".


"Хорошо", - сказал Римо, подходя вплотную к мужчине. "Давайте посмотрим на правый крест".


Без предупреждения полицейский замахнулся короткой твердой правой рукой у носа Римо. Кулак прошел бы сквозь дерево, но у него не было шанса доказать это. Римо перехватил кулак в воздухе левой рукой. Он занес правую руку и надавил на тыльную сторону ладони полицейского одним из выступов на палочке явара. Его пальцы широко раскрылись, и Римо прижал дубинку к основанию большого пальца, и коп взвизгнул от боли.


"Хватит, хватит", - заорал он.


Римо продолжал давить. "Теперь ты верующий?"


"Да. Я верующий".


"О нет, не просто верующий. Ты по-настоящему верующий?"


"Я самый истинно верующий".


"Хорошо", - сказал Римо, отпуская его руку после последнего пожатия. "А теперь прекрати "нести чушь собачью" и постарайся чему-нибудь научиться".


Так продолжалось большую часть дня, Римо - теперь офицер по подготовке Макгарка - учил четырех полицейских защищаться, применять силу, учиться использовать эту силу для получения информации. Макгарк проинструктировал его не заниматься убийствами; эти люди собирались стать следователями для Людей Щита, когда это "станет достоянием гласности". Им просто нужно было закалиться.


Это была скучная работа, уроки, которые Римо усвоил много лет назад на тех первых занятиях с Чиуном в Фолкрофте. Римо задавался вопросом, почему полицейские департаменты потратили все эти федеральные средства на покупку баллонов, распылителей пены и водометов, ни один из которых они никогда не использовали, вместо того, чтобы нанять кого-нибудь, чтобы научить своих полицейских быть эффективными. Может быть, они с Чиуном могли бы объединиться. Пойти работать на широкую публику. Assassins Inc. Дайте объявление в Village Voice. Защищайтесь. Сразитесь со свиньей. Они были бы богаты. Чиун был бы в восторге. Подумай обо всех деньгах, которые он мог бы отправить обратно в Синанджу.


Нет, с другой стороны, вероятно, была какая-то причина, по которой он не мог этого сделать. Какая-нибудь пятисотлетняя поговорка лишила бы Чиуна возможности давать рекламу в "Голосе" или работать на кого-либо, кроме правительства. Официальные убийцы не могут работать неофициально. Вот и все.


Еще одна хорошая идея полетела к чертям.


Тренировка длилась с 9:00 утра до полудня. Время от времени Римо видел, как Макгарк высовывал голову из кабинета в задней части большого спортзала и наблюдал за выступлением Римо на сцене, установленной перед манекеном для стрельбы. Макгарк просто наблюдал, ничего не говоря, иногда удовлетворенно кивая, прежде чем втянуть голову обратно внутрь.


Время близилось к обеду, когда Джанет высунула голову из офиса. Она вошла в дверной проем, дикая и зрелая, в короткой кожаной юбке и обтягивающем белом свитере, и властно указала пальцем на Римо, направляя его к себе, и Римо сказал: "Ладно, парни, пока достаточно. Долгий ланч и вернусь в два часа ".


"Хорошо. Хорошо. Увидимся". Они пробормотали что-то в знак согласия, и Римо спрыгнул со сцены и направился в заднюю часть зала, где в дверях ждала Джанет О'Тул.


"Вы звали, мадам?" - сказал он.


"Я позвал. И когда я позову, ты придешь".


Римо посмотрел вниз. "Многие призваны, но не все приходят".


"Это потому, что они не знакомы со мной. Билл хочет поговорить с тобой", - сказала она. "И когда он закончит, я думаю, нам с тобой следует поговорить".


"Готов ли шкаф?"


Римо улыбнулся ей, стараясь не показывать своего удовольствия слишком открыто. Он действительно завел девушку. Неделю назад она была эмоциональным пустышкой. Теперь она была шлюхой. Это был плюс один или минус один? Может быть, это то, что политологи назвали нулевым выигрышем.


"Чему ты улыбаешься?" требовательно спросила она.


"Тебе не понять".


"Испытай меня", - сказала она, и ее тон не был приглашающим; он был холодным и повелительным.


"После того, как я увижу Макгарка", - сказал Римо и прошел мимо нее, через ее кабинет, в кабинет Макгарка в задней части. Он разговаривал по телефону, жестом велел Римо закрыть дверь и поднес палец ко рту, призывая Римо вести себя тихо.


Римо закрыл дверь и постоял внутри, прислушиваясь.


"Нет, сэр", - сказал Макгарк.


"Нет", - сказал он мгновение спустя. "Я очень внимательно изучил убийство Биг Перл. Я не могу найти ничего, что подтверждало бы теорию конгрессмена Даффи об убийстве полицейского".


И затем: "Нет, сэр, я бы хотел, чтобы я мог. Я бы сам хотел разобраться с этими ублюдками, но их просто не существует.


"Да, сэр, я буду продолжать поиски. Если такая вещь существует, я ее найду. Да, сэр. В конце концов, Даффи тоже был моим другом.


"Пока".


Он повесил трубку и улыбнулся Римо. "Генеральный прокурор", - сказал он. "Интересуюсь, удалось ли мне разузнать что-нибудь о какой-то сверхсекретной полицейской организации убийц. Но, конечно, я не могу. Такого животного не существует ".


"Естественно".


"Естественно".


Макгарк улыбнулся. "Как идут дела?"


"Великолепно", - сказал Римо. "Так же захватывающе, как наблюдать за тающим льдом. Когда день выплаты жалованья?"


"Завтра", - сказал Макгарк. "Тебе заплатят сполна. Завтра".


Он встал из-за своего стола, предварительно взглянув на часы. "Время ланча", - сказал он. "Присоединишься ко мне?"


"Нет, спасибо", - сказал Римо.


"Сидишь на диете?"


"Постящийся".


"Набирайся сил. Они тебе понадобятся", - сказал Макгарк.


Римо вышел вместе с ним и встал рядом, когда Макгарк остановился у стола Джанет.


"Ты идешь на ланч или мне принести что-нибудь обратно?" спросил он.


Она взглянула на Римо, поняла, что он остается, и попросила Макгерка принести ей сэндвич с яичным салатом и шоколадно-молочный коктейль.


Едва дверь закрылась за Макгерком, как Джанет вскочила на ноги, подошла к двери и заперла ее.


Она повернулась к Римо, ее глаза заблестели.


"Я сделала тебе знак этим утром", - сказала она.


"Да?"


"И ты проигнорировал меня. Почему?"


"Я не знал, что ты звонишь. Я думал, ты просто приветственно машешь рукой", - сказал Римо.


"Ты не должен думать", - сказала она. "Ты должен быть там, когда я звоню. Может быть, некоторые из этих других женщин ожидают, что ты будешь думать, но я нет".


"Мне жаль", - сказал он.


"Ты пожалеешь еще больше", - сказала она. "Сними свою одежду".


Римо изобразил волнение. "Здесь? Сейчас?"


"Здесь и сейчас. Сейчас! Поторопись".


Римо подчинился, отводя глаза. Ладно, ему было жаль ее, но этого было почти достаточно. Психическое здоровье того не стоило. Только в этот последний раз, и больше никаких игр.


Римо снял брюки и рубашку.


"Я сказала, всю твою одежду", - приказала она.


Он подчинился, Джанет наблюдала за ним, все еще стоя спиной к двери.


Когда он был обнажен и стоял посреди своей кучи одежды посреди пола, она подошла к нему. Она положила руки ему на бедра и посмотрела в его глаза. Он отвернулся.


"Теперь сними с меня одежду", - сказала она.


Римо протянул руку ей за спину, чтобы начать стягивать свитер через голову.


"Осторожно", - предостерегла она его. "Осторожно. Если ты знаешь, что для тебя хорошо".


Римо не было дома, когда в кабинете доктора Гарольда В. Смита в Фолкрофте зазвонил специальный телефон.


Со вздохом Смит поднял трубку.


"Да, сэр", - сказал он.


"Этот человек уже чего-нибудь добился?" спросил знакомый голос.


"Он занят этим, сэр".


"Он был занят этим в течение одной недели", - сказал голос. "Сколько времени это займет?"


"Это сложно", - сказал Смит.


"Генеральный прокурор сообщает мне, что его попытки выяснить что-либо об этих группах убийц оказались безуспешными".


"Возможно, это и к лучшему, сэр", - сказал Смит. "Я бы настоятельно рекомендовал вам предоставить это нам".


"Я пытаюсь сделать именно это. Но вы, конечно, понимаете, что это только вопрос времени, когда в дело вступят обычные правительственные учреждения. И когда они это сделают, я не смогу просто отозвать их. Это может привести к тому, что ваша организация будет скомпрометирована ".


"Это риск, с которым мы живем, сэр".


"Пожалуйста, постарайся ускорить события".


"Да, сэр".


И позже той ночью Римо все еще не было дома, когда Смит позвонил во второй раз. Вместо этого он поговорил с Чиуном, прощупывая почву, пытаясь выяснить, может быть, Римо тянет с этим заданием, все еще неохотно идя за полицейскими.


Но Чиун был, как всегда, непостижим по телефону, отвечая только "да" или "нет", и, наконец, в раздражении Смит сказал:


"Пожалуйста, передайте нашему другу сообщение".


"Да", - сказал Чиун.


"Скажи ему, что Америка стоит жизни".


"Да", - сказал Чиун и повесил трубку. Он знал, что много лет назад Конн Макклири, человек, который завербовал Римо, сказал Римо это, прежде чем попросить Римо убить его, чтобы сохранить безопасность КЮРЕ.


Глупые белые люди. Ничто не стоило жизни.


Была только чистота искусства. Все остальное было временным и тоже пройдет. Как глупо беспокоиться об этом.


И когда Римо наконец вернулся домой, несколько часов спустя, Чиун решил не говорить ему, что звонил Смит.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


"Сегодня та самая ночь, Римо", - сказал Макгарк.


Римо развалился в кресле напротив стола Макгарка.


"Сегодня какая ночь?"


"В ночь, когда мы начнем превращать эту страну в страну, свободную от преступности". Макгарк начал снимать бумагу с маленькой сигары с фильтром. "Когда мы начнем возвращать полицейского на вершину, где ему и место".


Во внешнем офисе заработал мимеограф, когда Джанет О'Тул прогоняла пресс-релизы. Римо проверил свою способность слышать шуршание целлофана от сигар, несмотря на непреодолимый грохот мимеографии. Он отвернулся, чтобы его ушам не мешали глаза, наблюдающие за целлофаном.


"Сегодня вечером наша основная группа из сорока человек собирается встретиться здесь в восемь часов. Я представлю вас как нашего нового директора по обучению. Это займет всего несколько минут, а затем у нас назначена пресс-конференция на 9:30. Там будет вся пресса, и мы объявим о формировании Бойцов Щита ".


"Вы не собираетесь представить меня прессе?" Спросил Римо.


Он услышал, как Макгарк начал скручивать целлофан между пальцами, сворачивая его в маленький твердый тюбик. "Нет, - сказал он, - это почти все, что нам не нужно. Нет. Ваше участие будет нашим личным секретом".


"Хорошо, мне это нравится", - сказал Римо. Он слегка отодвинул свой стул назад, собираясь встать.


"Есть только одна вещь", - сказал Макгарк.


Римо вздохнул. "Всю мою жизнь было только одно".


"Да. Мой тоже. Это одна вещь важна". Макгарк встал и направился к двери. Он открыл его, убедившись, что Джанет все еще работает у мимеографа, ее уши оглушены шумом. Он плотно закрыл дверь и вернулся, чтобы сесть на край стола у ног Римо.


"Это О'Тул", - сказал он.


"Что с ним?" Спросил Римо.


"Он готов сообщить об этом".


"Он? О чем, черт возьми, он может трубить?"


"Я думаю, пришло время быть с тобой откровенным, Римо", - сказал Макгарк. "Все это дело… специальные команды… люди из "Щита"… все это было идеей О'Тула".


"О'Тул? Этот распевающий псалмы либеральный придурок?"


"Никто иной", - сказал Макгарк. "И теперь, как всегда делают либералы, он струсил. Он сказал мне, что если я не отменю сегодняшний вечер, он сам все раскроет ".


Римо кивнул. Это многое объясняло, например, почему у Макгарка, хотя он все еще был полицейским, казалось, было достаточно времени, чтобы разобраться с людьми из "Щита".


Но О'Тул? Римо покачал головой. "Он никогда не донесет", - сказал он.


"Почему бы и нет?"


"Потому что это требует от него чего-то сделать. Либералы в этом не хороши. Они хороши в разговорах, нулевые в делах".


"Возможно, ты прав, но мы не можем позволить себе рисковать. Так что..."


"И что?"


"Итак, ты получил свою первую работу".


"Отличная работа", - сказал Римо.


"Ничего такого, с чем ты не мог бы справиться".


"Когда и где?"


Макгарк вернулся за свой стол. Он взял целлофановую трубку от сигар и начал аккуратно складывать ее вчетверо.


"О'Тул - человек привычки. Сегодня вечером он всегда ужинает у себя дома с Джанет. Отведи его туда. Время ужина. У меня есть для тебя ключ от заведения ".


"А что насчет девушки?"


"Я заставлю ее работать допоздна. Ее не будет рядом, чтобы побеспокоить тебя".


Римо подумал минуту. "Хорошо", - сказал он. "И последнее".


"Да?"


Римо потер пальцы друг о друга. "Наличные".


"Какова ваша текущая ставка за такого рода работу?"


"Для комиссара полиции? Пятьдесят больших монет".


"Ты получил это".


- Заранее, - сказал Римо.


"Это у тебя тоже есть".


Макгарк открыл сейф в другом конце комнаты и достал металлический сейф с деньгами. Он отсчитал пятьдесят тысяч и отдал их Римо, который сунул их в карман пиджака. "Еще кое-что, Макгарк. Почему я? Почему не одна из твоих команд?"


"Я хочу, чтобы это сделал один человек. Никаких команд. Никакого участия. И, кроме того, это сложное задание - дать полицейской команде ... нанять другого полицейского ".


Римо кивнул. Ему было знакомо это чувство. Трудно было убить другого полицейского. Он встал, чтобы уйти. "Что-нибудь еще?" он спросил.


Макгарк покачал головой. Он дал Римо ключ и адрес О'Тула. "Удачи", - пожелал он.


"Удача не имеет к этому никакого отношения".


Макгарк посмотрел, как он уходит, затем чиркнул спичкой и зажег свою маленькую сигару. Он поднес спичку к сложенному целлофану на столе и увидел, как она подрумянилась, вспенилась, а затем вспыхнула пламенем.


Выйдя на улицу, Римо понял, что Макгарк не сказал ему, что он должен делать после убийства О'Тула. Ну, неважно. Он вернется сюда к восьмичасовой встрече. Новому руководителю по обучению не пристало не появляться. Он благодарно улыбнулся Джанет в мини-костюме, проходя через офис, но она не видела и не слышала, как он уходил.


До того, как Римо должен был ехать в дом О'Тула, оставалось три часа, и он медленно ехал обратно к своему дому в бежевом "Флитвуде", размышляя.


Все это время, на протяжении всего этого дела, он неохотно шел против копов. Но все же, когда Макгарк сказал ему ударить О'Тула, Римо даже не колебался. Но почему? О'Тул тоже был полицейским.


Да ладно, Римо, это потому, что он либерал, а ты любишь, чтобы твои копы были прямыми, бескомпромиссными приколачивателями к лацканам?


Нет, это не так. Я делаю свою работу. За этим стоит О'Тул, и моя работа - устранить.


Ты на самом деле в это не веришь, Римо. Перестань морочить себе голову. Ты даже не знаешь наверняка, что О'Тул имеет к этому какое-то отношение. Все, что у тебя есть, - это слово Макгарка, и на это, а также на двадцать центов, ты купишь пиво.


Римо спорил сам с собой всю дорогу до дома. Он продолжал спор, лежа на диване, а Чиун осторожно наблюдал за ним из дверного проема кухни.


Дело близилось к вечеру, когда Римо принял решение. Он пойдет на дело О'Тула. Но прежде чем он что-либо предпримет, он хотел убедиться для себя, действительно ли О'Тул был мозгом людей из "Щита". Если это было не так, он жил. Если это было так, он умер. Так и должно было быть.


Когда Римо встал, чтобы уйти, он был удивлен, увидев, что Чиун сменил свою белую мантию на зеленое одеяние из тяжелой парчи.


"Куда-то собираешься?"


"Да", - сказал Чиун. "С тобой".


"В этом нет необходимости", - сказал Римо.


"Весь день напролет, - сказал Чиун, - я остаюсь в этом доме, готовлю, убираюсь, без всякого удовольствия, без всякого разнообразия, в то время как ты развлекаешься, учишь дураков быть замечательными". Его тон был раздражительным и плаксивым.


"Что с тобой такое, Чиун?"


"С Мастером нет ничего такого, что не было бы излечено выходом на свежий воздух. О, снова увидеть небо, почувствовать траву под ногами".


"В этом городе нет травы. И никто не видел неба в течение семи лет".


"Хватит этих препирательств. Я ухожу".


"Хорошо, хорошо. Но ты оставайся в машине", - предупредил Римо.


"Принести веревку, чтобы вы могли привязать меня к рулевому колесу?"


"Без глупостей. Ты оставайся в машине".


И Чиун остался в машине, когда Римо вошел в скромный кирпичный дом О'Тула ключом, который дал ему Макгарк.


Римо сидел в гостиной и наблюдал, как тьма опускается на Нью-Йорк. Там, в городе, были тысячи преступников, тысячи тех, кто причинял боль, грабил, калечил и убивал. Тысячи, из которых лишь малая часть когда-либо была поймана и наказана законом. Что было такого плохого, если полиция помогала закону? Это было всего лишь то, что сделал сам Римо. Было ли у него специальное разрешение, потому что он был санкционирован высшим правительственным учреждением? Был ли это вопрос ранга, имеющего свои привилегии, убийство было одной из них?


Он оглядел комнату, каминную полку, заставленную трофеями, под стеной, оклеенной мемориальными досками, свидетельствующими о том, что О'Тул всю жизнь проработал в полиции.


Нет, сказал он себе. Римо и О'Тул были другими. Когда Римо назначили на работу, это была та самая работа. Не вендетта, не начало непрерывной череды нападений и убийств. Просто работа. Но у Людей Щита одно убийство должно привести к другому, один простой шаг следует за другим простым шагом. Все началось с убийства преступников. Все закончилось конгрессменом. И теперь Римо был здесь, по заданию одного полицейского убить другого полицейского.


Как только начались убийства, где это проверялось? Кто должен был решать? Человек с наибольшим количеством оружия? Должен ли когда-нибудь каждый человек сам за себя отвечать, создавать арсеналы и армии? И он понял то, что, казалось, навсегда ускользнуло от тех, кто изменил общество: когда закон будет отменен, страной будет править сила. Богатые, сильные и коварные выжили бы, а больше всего пострадали бы бедные и слабые, те самые, кто больше всех кричал о свержении системы.


Но система должна быть сохранена. И если ее сохранение было поручено Римо Уильямсу, что ж, таков был бизнес, милая.


Тьма сгущалась, когда Римо услышал, как открылась входная дверь, а затем мягкие шаги по ковру в прихожей, и в гостиную вошел О'Тул.


Римо встал и сказал: "Добрый вечер, О'Тул. Я пришел убить тебя".


О'Тул посмотрел на него с легким удивлением, наконец поднял лицо и спросил: "Мафия?"


"Нет. Макгарк".


"Это то, о чем я мог бы догадаться", - сказал О'Тул. "Это был только вопрос времени".


"Как только начнется убийство", - сказал Римо.


"Кто должен это закончить?"


"Боюсь, что да", - сказал Римо. "Ты знаешь почему, не так ли?"


"Я верю", - сказал О'Тул. "А ты веришь?"


"Я так думаю. Потому что ты опасен. Еще несколько таких, как ты, и эта страна не выживет".


"Это правильная причина", - сказал О'Тул. "Но ты здесь не из-за этого. Ты здесь, потому что тебя послал Макгарк, а Макгарк послал тебя, потому что я единственный, кто стоит на пути его стремления к политической власти ".


"Давай", - сказал Римо. "Политическая власть. Какова его платформа? Пули, а не чушь собачья?"


"Когда он превращает людей из "Щита " в отряд всенародных дружинников… когда на него подписывается каждый полицейский в Америке… каждый любитель полиции, каждый размахивающий флагом придурок, каждый правый расист, когда он собирает их всех под знаменем этого сжатого кулака, тогда у него есть политическая власть ".


"Он никогда не доживет до этого дня", - сказал Римо.


"Ты остановишь его?"


"Я остановлю его".


Его взгляд был прикован к О'Тулу, который все еще стоял в дверях, тихо разговаривая с Римо. Комиссар полиции кивнул, затем сказал: "Одна вещь".


"Назови это".


"Можете ли вы представить это так, будто это сделала мафия? Если кто-нибудь когда-нибудь узнает о копах-убийцах, это может разрушить правоохранительные органы в этой стране ".


"Я попытаюсь", - сказал Римо.


"По какой-то причине я доверяю тебе", - сказал О'Тул. Римо слегка дернулся, инстинктивно, когда рука О'Тула потянулась к карману его куртки. Он поднял руку. "Всего лишь бумага", - сказал он, вытаскивая конверт. "Это все здесь. Я бы предпочел выйти на свободу в роли полицейского, убитого врагами закона, но если вам это нужно, используйте это. Это написано моей рукой. Не будет никаких споров о его подлинности ".


Он подошел к бару и налил себе выпить. "Все началось так просто", - сказал он, осушая стакан скотча. "Просто добрался до людей, которые похитили мою дочь. Вначале все было так просто".


"Так всегда бывает", - сказал Римо. "Все всегда начинается просто. Все трагедии начинаются просто".


А затем, поскольку больше сказать было нечего, Римо убил О'Тула в его гостиной, убил мягко и быстро и аккуратно положил его тело на ковер в гостиной.


Он снова сел в кресло и в угасающем свете открыл конверт, который дал ему О'Тул. В нем было десять листов бумаги, напечатанных через один интервал, с именами, местами и датами. В нем рассказывалось, как он и Макгерк планировали создание национальных отрядов убийц; как они вербовали людей по всей стране из числа своих личных друзей по работе в полиции; рассказывалось о смерти конгрессмена Даффи; о плане Макгерка создать "Людей щита"; о растущей политической жажде Макгерка и о том, как О'Тулу наконец стало очевидно, что Макгерк считает себя человеком на белом коне, которого традиционно ищет Америка. И в нем рассказывалось, как О'Тул пытался остановить это, но потерял контроль.


Каждая страница была подписана, а титульный лист написан от руки. Читая это, Римо понял, почему О'Тул так спокойно встретил смерть. Записка была предсмертной запиской; он планировал покончить с собой.


Римо дважды перечитал записку, чувствуя сквозь слова тоску О'Тула. Когда он закончил второй раз, его глаза были влажными.


О'Тул жил как дерьмо, подумал Римо. Но он умер как мужчина. И это было больше, чем досталось большинству мужчин. Это было что-то.


Это была лучшая смерть, чем ожидал Макгарк. Еще через сорок пять минут Макгарк должен был встретиться со своей командой полицейских-убийц. Что ж, им просто придется держаться от этого подальше. Римо надеялся, что они будут.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Римо действовал быстро. Если повезет, он сможет добраться до спортзала на Двадцатой улице до начала собрания. Прикончить Макгерка. Прикончить Людей из "Щита" до того, как у них появится шанс начать.


Озабоченность захлестнула его чувства, и затем он понял, что был не один.


Они двинулись следом за Римо, когда он выходил из дома О'Тула, и один из них крикнул: "Бедник". Римо обернулся. Их было трое. Очевидно, полицейские в штатском. Они носили свою профессию как знамена.


Он был в беде. Он знал, что они не двинулись бы за ним, если бы у них не было людей, перекрывающих ему выход у ворот. Он оглянулся через плечо. Там было еще трое. У каждого было оружие, профессиональное, прижатое к бедру. Шестеро полицейских, посланных убить его. Макгарк разыграл его как лоха и он попал в ловушку.


"Бедник?" - снова позвал один из мужчин возле дома.


"Кто хочет знать?" Спросил Римо. Он подошел ближе к дому, надеясь подманить троих мужчин, стоящих за ним, поближе, достаточно близко, чтобы можно было действовать руками.


"Мы хотим знать", - сказал полицейский. "Люди из "Щита"".


"Извини, приятель, я дал в офисе", - сказал Римо.


Он сделал еще один шаг вперед и услышал шарканье за спиной, когда очередь приблизилась к нему.


"Макгарк сказал, что ты должен был умереть".


"Макгарк. Ты знаешь, что он использует тебя?"


Полицейский рассмеялся.


"И мы тратим тебя впустую", - сказал он. Затем он отвел курок своего пистолета. Он поднял руку на уровень глаз, прицелился в Римо, а затем тот уже падал на землю, когда из ночи с леденящим душу криком появился Чиун, падая на мужчин сверху. Он приземлился среди троих мужчин, и Римо воспользовался моментом шока, чтобы отступить назад, в тела троих позади него. Он наносил удары влево и вправо, а позади себя слышал ужасный звук ударов Чиуна, похожих на щелчки кнута, и он знал, что не сможет спасти никого из этих людей. Но рядом с Римо был еще один живой. Он ахнул, когда Римо. прижался к его горлу. Пистолет выпал у него из руки и лежал вне досягаемости.


"Быстро", - сказал Римо. "Вы должны были доложить Макгерку?"


"Да".


"Сказать ему, что я у тебя в руках?"


"Да".


"Как?"


"Позвони ему в его офис. Пусть телефон прозвонит два раза, а затем повесь трубку".


"Спасибо, приятель", - сказал Римо. "Ты не поверишь, но вместе, ты и я, мы собираемся спасти профессию полицейского в этой стране".


"Ты прав, Бедник, я в это не верю".


"Таков бизнес, дорогой", - сказал Римо, а затем погрузил его в вечный сон.


Он встал и посмотрел на Чиуна, который молча, словно фарфоровая статуэтка, стоял среди тел, разбросанных по дорожке.


"Проводим инвентаризацию?" Спросил Римо.


"Да. Восемь идиотов убиты. Остаются: Мастер Синанджу и еще один идиот. Ты".


"Хватит, Чиун. Пошли, у нас назначена встреча".


Когда они шли по подъездной дорожке, Римо спросил: "Ты увидел, что они приближаются, и ты забрался на крышу, верно?"


Чиун зарычал на него. "Ты думаешь, Мастер Синанджу лазает по крышам, как трубочист? Я почувствовал их присутствие. И я вошел среди них, и я устремился вправо, и я устремился влево; подобно огненному ветру, я двигался среди них, и когда Мастер закончил, он остался наедине со смертью. Он принес смерть с ночного неба на злых людей ".


"Другими словами, ты прыгнул на них с крыши".


"С крыши", - согласился Чиун.


Позже, в машине, Римо сказал Чиуну, что тот был прав. "Но теперь я покончил с этим. Для меня больше нет хорошего парня, плохого парня".


"Я счастлив, что ты обрел остатки своего разума. Доктор Смит отправил тебе сообщение".


"О?"


"Да. Он сказал, что Америка стоит жизни".


"Когда он позвонил?"


"Я не помню", - сказал Чиун. "Я не твоя девушка Келли".


Римо усмехнулся. "Спасибо, что не сказал мне, пока я не был готов".


"Чепуха", - сказал Чиун. "Я просто забыл".


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


На столе инспектора Уильяма Макгарка один раз зазвонил телефон. Его рука инстинктивно потянулась к трубке, но он сдержался и подождал. Телефон зазвонил снова. Он подождал. Телефон больше не звонил.


Макгарк улыбнулся. Все концы с концами становились на свои места. Больше не О'Тул, о котором нужно было беспокоиться. Больше не Римо Бедник, который стоял бы между ним и Джанет. Он был рад, что избавился от девушки. Сейчас она летела в Майами, предположительно по просьбе своего отца. Для нее было бы лучше, если бы она была избавлена от части трагедии крупным планом.


Выйдя из своего офиса, Макгарк услышал, как вокруг снуют полицейские, и взглянул на часы. Восемь вечера, почти время начинать. Его встреча должна была закончиться как раз к пресс-конференции в 9:30. Но та встреча была для прессы и общественности. Эта была частной. Для полиции, которая составляла армию Макгарка.


Макгарк взял листы бумаги со своего стола. Аккуратно отпечатанные листы. Речь, над которой он так долго работал. Но он не произнесет ее сегодня вечером. У него были важные новости, которые превалировали над любой официальной речью. Что ж, он все равно кое-что из них сообщит.


Эта штука была надежной. Он объяснил бы этим людям ужасную трагедию, которая постигла дело правоохранительных органов; он дал бы им понять, что они были элитными ударными отрядами из тысяч, которые придут после; он объявил бы о своих планах относительно частных детективных сил по борьбе с преступностью; он дал бы им понять, даже не говоря этого, что они вступают в период, когда команды убийц на некоторое время затихнут. И без того, чтобы они когда-либо осознали это, он привязал бы их к себе политически, как первый шаг в его плане получения политической власти.


Макгарк встал и выглянул в большой тренажерный зал. Боже, полицейские были шумными. Вокруг стола с выпивкой собралась толпа; стол с бутербродами был пуст. Сорок человек в комнате звучали как четыреста.


Он прошел через пустой кабинет Джанет и остановился в дверях спортзала. Он поймал взгляды двух мужчин, которые стояли у больших стальных дверей, ведущих в коридор, и кивнул. Они были его сержантами по оружию. Эта мысль заставила его усмехнуться. Один был заместителем начальника полиции из Чикаго, другой инспектором из Лос-Анджелеса. Сержанты по оружию. Они позаботились о том, чтобы в комнату не входил никто, кроме Людей Щита. Теперь они прогонят компанию, пока собрание не закончится.


Тяжелые двери захлопнулись за мужчинами, которые заняли свои позиции во внешнем коридоре, и Макгарк вышел, чтобы поприветствовать полицейских.


Римо повесил трубку после двух гудков, запрыгнул обратно в машину и начал сводящую с ума поездку через весь город в штаб-квартиру Макгарка.


"Езжай направо", - сказал Чиун.


"Я веду машину правильно. Если ты не водишь как пилот-камикадзе, они знают, что ты не из города, и терроризируют тебя. " Римо вильнул между двумя машинами, чем довел одного водителя до нервного срыва и прочистил носовые пазухи другого.


"Им нет необходимости терроризировать меня", - сказал Чиун. "Ты идеально экипирован для этой задачи".


"Черт возьми, Чиун, ты хочешь сесть за руль?"


"Нет, но если бы я действительно хотел сесть за руль, я бы сделал это с чувством ответственности перед людьми из Детройта, которым удалось так хорошо сконструировать этот автомобиль, что он до сих пор не развалился".


"В следующий раз иди пешком. Кто тебя вообще пригласил?"


"Я не нуждаюсь в приглашении. Но разве ты не рад, что Мастер был рядом, когда ты в нем нуждался?"


"Правильно, Чиун, да, да, да".


"Наглый".


Казалось, прошла вечность, но на самом деле прошло всего несколько минут, когда они заехали на парковку у пожарного гидранта рядом со зданием на Двадцатой улице.


Наверху лестницы их встретили два швейцара Макгарка.


"Извините, ребята", - сказал тот, что повыше. "Сейчас частная встреча. Никому не разрешать без разрешения".


"Это смешно", - сказал Римо. "Нас пригласил сюда Макгарк".


"Да?" - подозрительно произнес полицейский. Его рука потянулась к внутреннему карману и достала список имен.


"Как вас зовут?" спросил он.


"Я С. Холмс. Это К. Чан".


Офицер быстро просмотрел список. "Откуда вы?" - Спросил я.


"Мы из Гавайев Пять-О".


"О".


- Нет. Пять Ноль-Ноль, - поправил Римо.


"Дай мне посмотреть". Полицейский снова опустил взгляд на простыню. Его напарник посмотрел вместе с ним.


Римо поднял руки и ударил их пальцами вниз по ключицам. Двое мужчин упали.


"Адекватный", - сказал Чиун.


"Спасибо. Я не хотел, чтобы ты отправлялся убивать их", - сказал Римо. "По крайней мере, неделю после того, как у тебя появился дак, ты неуправляемый".


Он открыл дверь и затащил двух мужчин без сознания внутрь, в небольшое фойе. Он убедился, что они будут отсутствовать по крайней мере час, затем прислонил их в сидячем положении к стене.


Он защелкнул замок за собой и Чиуном, запечатывая всех остальных снаружи.


Они с Чиуном остановились у стекла, заглядывая внутрь комнаты. Римо сразу заметил Макгарка, пробиравшегося сквозь небольшие группы полицейских, пожимающего руку здесь, похлопывающего по плечу там, но неуклонно продвигающегося к небольшой сцене в передней части зала


"Это он", - сказал Римо, указывая. "Макгарк".


Чиун сделал глоток воздуха. "Он злой человек".


"Как, черт возьми, ты можешь так говорить? Ты его даже не знаешь".


"Это видно по лицу. Человек - миролюбивое существо. Его нужно научить убивать. Ему нужно дать причину. Но эту? Посмотрите на его глаза. Ему нравится убивать. Я видел такие глаза раньше ".


Толпа теперь направлялась к расставленным складным деревянным стульям. Римо сказал: "Чиун, ты милый парень и все такое, но ты просто не похож на детектив-сержанта из Хобокена. Тебе лучше остаться здесь, пока я зайду внутрь ".


"Свистни, если я тебе понадоблюсь".


"Верно".


"Ты умеешь свистеть? Просто сложи губы вместе и дуй".


"Ты опять смотрел последнее шоу".


"Иди отрабатывай свое содержание", - скомандовал Чиун.


Римо проскользнул в тяжелую дверь и легко влился в поток толпы, слившись с группой мужчин, направлявшихся к местам в задней части зала. Он уткнул подбородок в грудь и изменил походку, чтобы затруднить идентификацию, на случай, если Макгарк посмотрит в его сторону. Большинство мужчин в комнате все еще были в шляпах. Он взял один из них со складного стула и водрузил себе на голову, опустив его, чтобы прикрыть глаза, чтобы Макгарк их не заметил.


Макгарк теперь был у основания лестницы, ведущей на сцену. Он одним прыжком преодолел ступеньки, а затем встал без микрофона перед мужчинами, своим молчанием давая им понять, что пришло время сесть и послушать.


Сорок человек медленно расселись на семидесяти пяти стульях. Убийцы со всей страны, подумал Римо, а затем передумал. Нет. Не убийцы. Просто мужчины, которым надоели препятствия, которые общество воздвигало на их пути, когда они пытались выполнять свою работу. Просто люди, которые так сильно верили в закон и порядок, что по глупости пошли бы за пределы закона, чтобы обеспечить его. Простофили Макгарка.


Макгарк поднял руки, призывая к тишине. Бормотание растворилось в тишине, которая повисла над комнатой.


"Люди Щита", - проникновенно произнес Макгарк, - добро пожаловать в Нью-Йорк".


Он медленно обвел взглядом комнату.


"Для меня это момент гордости, но и глубокой скорби тоже. Я горжусь тем, что встречаюсь с вами, мужчины, лучшими полицейскими - нет, позвольте мне сказать копами, потому что это слово меня не смущает - лучшими полицейскими в нашей стране ... мужчинами, которые много раз рисковали своими жизнями в бесконечной борьбе за закон и порядок на нашей земле. И мужчины… Мне не нужно напоминать вам… которые взяли на себя то особое обязательство, на которое мало у кого хватает смелости.


"Чуть больше чем через час здесь будет пресса, и я собираюсь рассказать нации о создании "Людей Щита". Я собираюсь рассказать им, как мы станем национальным информационным центром для раскрытия преступлений, от которых страдают наши города и которые делают наши улицы небезопасными. У меня уже есть информация, - он сделал паузу и слегка усмехнулся, - о нескольких наиболее подлых преступлениях, которые были совершены во время нынешней волны насилия, обрушившейся на страну".


Он снова усмехнулся, и на этот раз к нему присоединились несколько полицейских.


"И позвольте мне сказать вам вот что", - сказал Макгарк. "Преступники, ответственные за эти преступления, будут наказаны. И это покажет, что Люди "Щита" настроены серьезно. И с этого момента нашей целью будет объединение каждого полицейского и каждого сотрудника правоохранительных органов в стране под нашим знаменем; чтобы вместе мы могли продолжить работу по искоренению преступности. Когда политики не будут действовать, когда прокуроры отвернутся, когда истекающие кровью сердца попытаются остановить закон, Люди Щита будут там, расследуя, находя правду и заставляя общество применить всю свою мощь против злодеев на нашей земле ".


Римо улыбнулся про себя. Так вот в чем все дело. Подбрасывание улик на место преступления, а затем подбрасывание улик тому, кого хотели повесить. Быстрый и легкий способ приобрести национальную репутацию и, в процессе, избавиться от пары злодеев. Хорошо спланировано, Макгарк.


"Первая фаза нашей работы, я полагаю, теперь позади". Макгарк сделал паузу и многозначительно откашлялся. "Давайте назовем это нашей фазой планирования и подготовки". Он ухмыльнулся, показав длинные желтые зубы. Римо увидел, как полицейские в комнате ухмыльнулись и повернулись друг к другу. Послышался гул слов, и Макгарк заговорил, перекрывая их.


"Поэтому я с гордостью встречаюсь с вами сегодня вечером, когда мы отправляемся в это долгое путешествие вперед, к тому дню, когда наша нация снова будет свободна от цепей преступности, когда наши жены и дети будут в безопасности в своих постелях, когда по каждой улице в каждом городе, в каждом уголке нашей страны будет безопасно ходить в любое время дня и ночи. И если для достижения этого потребуется нечто большее, чем полицейское расследование, если для этого потребуется политическая власть, тогда я говорю, что Люди Щита будут добиваться этой политической власти, и мы будем использовать ее со всей нашей объединенной мощью ".


"В точку".


"Ты это сказал".


По залу разнеслись одобрительные крики.


Макгарк позволил шуму продолжаться мгновение, затем начал тихо говорить.


"Вот почему я стою здесь с гордостью. Но, как я уже сказал, я пришел и в печали. На меня обрушился удар такой печали, что я, честно говоря, думал отменить эту встречу.


"Мне только что сообщили, что комиссар полиции этого города, комиссар О'Тул… человек, более чем кто-либо другой, ответственный за формирование Людей Щита… человек, который был рядом со мной в течение этих долгих часов … Я только что узнал, что комиссар О'Тул был убит в своем доме ".


Он сделал паузу, чтобы его слова дошли до слушателей. Послышался короткий гул слов, а затем все головы повернулись к Макгерку за дополнительной информацией.


"Но я все равно решил продолжить встречу, потому что считаю, что трагическая смерть комиссара подчеркивает необходимость нашей организации".


"Как он это получил?" - крикнул один мужчина.


"Он был убит в своем доме, - сказал Макгарк, - печально известным головорезом из мафии в этом городе… наемный убийца организованной преступности… человек, который даже пытался проникнуть в наше собственное полицейское управление ... отстойник зла по имени Римо Бедник. Но, к счастью, Бедник мертв от пуль лучших полицейских нашего города.


"Как я уже сказал, я думал о закрытии этой встречи из-за этой ужасной трагедии, но потом я понял, что комиссар О'Тул хотел бы, чтобы она состоялась, чтобы показать вам, люди, на какой ужасный риск мы должны пойти как организация, если вы, люди, достаточно храбры, чтобы принять вызов и противостоять силам организованной преступности ".


Макгарк достал из кармана бумажник и открыл его, показывая значок, который Римо впервые увидел в бумажнике капитана Милкена.


"Это значок людей Щита", - сказал Макгарк. "Он был разработан лично комиссаром О'Тулом. Я надеюсь и молюсь, чтобы каждый из нас нес его с честью и гордостью, отправляясь сейчас в наш долгий крестовый поход, чтобы гарантировать, что никогда больше полицейский не погибнет от оружия гангстера ".


Он стоял там, держа значок над головой. Золото отливало почти темно-коричневым в свете флуоресцентных ламп над головой, и Макгарк медленно вращал значок, позволяя ему сверкать, подчеркивая драматизм момента, пока полицейские молча наблюдали за ним, и, наконец, Римо тихо встал в последнем ряду, все еще надвинув шляпу на глаза, и отрывисто крикнул в тишину:


"Макгарк. Ты желторотый лживый ублюдок".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


В зале раздался испуганный гул, когда Римо двинулся по проходу к Макгерку.


Он все еще носил шляпу и тяжело ступал, чтобы Макгарк не узнал плавное скольжение, с которым обычно двигался Римо.


Римо стоял у подножия маленькой сцены, глядя вниз, а затем медленно поднял голову и встретился взглядом с Макгерком. Выражение лица Макгарка выражало озадаченный интерес, но теперь оно сменилось шоком, когда он увидел и узнал человека, которого знал как Римо Бедника.


Римо холодно посмотрел на него, затем повернулся лицом к толпе полицейских, которые все еще гудели, наблюдая за странным противостоянием.


Римо заставил их замолчать, подняв руку.


"Я хочу прочитать вам кое-что, что написал комиссар О'Тул", - сказал он.


Он вытащил бумаги из кармана и порылся в них, наконец вытащив лист, написанный О'Тулом.


"О'Тул был больным человеком", - сказал Римо. "Он что-то начал, а потом увидел, что это ускользнуло от него. Он видел, как это превратилось во что-то, предназначенное для продвижения интересов не закона и порядка, а одного человека, и только одного человека.


"Он планировал самоубийство, и эта записка должна была стать его последней волей и завещанием. Он рассказал в ней все. Как он создал Людей Щита для борьбы с преступностью, и как он пытался предотвратить превращение их в политическую организацию. А затем он потерпел неудачу. И поэтому он написал: "И поэтому я записываю эти заметки, чтобы власти, должным образом предупрежденные, могли предпринять шаги, которые гарантируют, что наша нация продолжит существовать как страна закона, работая как свободные люди, вместе, в соответствии с Конституцией.


"Более того, я обращаю эти слова к полицейским этой страны, к той тонкой голубой линии, которая символизирует все, что стоит между нами и джунглями. Я делаю это, уверенный в том, что, когда им будут представлены факты, они поступят так, как поступали полицейские с незапамятных времен - они встретят лицом к лицу свои обязанности и выполнят их; они будут действовать как свободные люди, а не как политические пешки в злонамеренной игре торгашей; они будут держаться достойно, как американцы.


"Чтобы достичь этой цели, моя смерть может придать мне ценность, которой лишили меня последние поступки моей жизни".


Римо остановился и вгляделся в тишину вокруг зала, встретившись взглядом с сидящими там полицейскими. Позади него, на сцене, Макгарк начал кричать: "Лжец! Лжец! Подделка! Не верьте ему, мужчины".


Римо повернулся и запрыгнул на сцену, бросив свою шляпу на маленький столик позади Макгарка.


Он снова повернулся к толпе. "Нет, это правда, - прокричал он, - и я скажу вам, откуда я знаю. Я знаю, потому что я убил О'Тула. Я убил его, потому что меня послали убить его. А кто послал меня? Почему, этот благородный друг полицейских повсюду. Инспектор Уильям Макгарк. Потому что О'Тул не позволил бы ему использовать вас, людей, чтобы стать политической силой ".


"Ты лжец", - взревел Макгарк.


Римо повернулся к нему. Макгарк сунул руку под куртку и вытащил револьвер.


Римо посмотрел на него и улыбнулся. "Есть ли что-нибудь хуже, чем убийца полицейского?" он закричал. "Да", - ответил он сам себе. "Полицейский, который является убийцей полицейского, и это то, кем является Макгарк".


Он повернулся к Макгерку. Револьвер теперь был направлен в грудь Римо. Глаза Макгерка были холодны, как зазубренное стекло.


"Помнишь тех людей на моем крыльце, Макгарк?" Спросил Римо. "Если хочешь попробовать нажать на курок, вперед".


"Скажи им правду, Бедник", - сказал Макгарк. "Скажи им, что ты человек на побегушках у мафии, которому было поручено убить нашего комиссара".


"Я бы сделал это, - сказал Римо, - но мы с тобой знаем, что это неправда. Я работал на тебя. И я убил комиссара О'Тула ради тебя. Давай, Макгарк. Ты заработал репутацию тем, какой ты крутой. Это все, о чем эти люди слышали годами. Покажи им сейчас. Нажми на курок ".


Он был в трех футах от Макгарка, и его глаза прожигали Макгарка таким жаром, что могли расплавить стекло. Макгарк мысленно представил засаду, которую он устроил для Римо и мертвецов во дворе; теперь он думал о шести мертвецах, которые, должно быть, лежат во дворе О'Тула; он думал о запахе смерти, который, казалось, нес с собой Римо.


"Нажми на курок, Макгарк", - сказал Римо. "И когда ты будешь умирать, очень медленно, эти люди заберут значки Людей Щита и бросят их на твое тело. Ты совершил настоящую ошибку, Макгарк. Ты принял их за дураков, потому что они были полицейскими. Но они умнее тебя. Конечно, один из каждых двух разгильдяев, которых они ловят, выходит сухим из воды. Но вы недооцениваете их. Они знают, что правила суровы, потому что так и должно быть. Если бы правила не были жесткими, Макгарк, такой разгильдяй, как ты, мог бы управлять этой страной - разгильдяй, убивающий копов, который не стоит плевка честного копа. Давай, Макгарк. Попробуй нажать на курок ".


Несмотря на все это, Римо улыбнулся Макгерку, и Макгерк наконец понял, где он видел эту жесткую улыбку раньше, улыбку, которая была похожа на разрыв в куске шелка. Это было на лице Римо, когда он убил последнего полицейского у себя во дворе, жестокая болезненная улыбка, которая красноречиво говорила о боли и пытках.


Ствол пистолета на мгновение дрогнул, а затем в мгновение ока Макгарк приставил револьвер к виску и нажал. Выстрел был заглушен плотью и костями и криком Макгарка. Он тяжело рухнул на сцену. Пистолет с лязгом выпал из его пальцев, когда они разжались. Он отскочил один раз и остановился в нескольких футах от его тела. Когда он падал, страницы с его речью выскользнули из кармана куртки и медленно опустились на его тело.


Римо взял пистолет, посмотрел на него, затем бросил на стол. Он снова повернулся к полицейским, которые сидели на своих местах, словно приклеенные к ним, пытаясь осознать невероятные события последних нескольких минут.


"Люди, - сказал Римо, - идите домой. Забудьте Макгарка, забудьте меня и забудьте Людей из "Щита". Просто помните, когда вы начинаете думать, что ваша работа тяжелая, это, конечно, так и есть. Вот почему Америка выбрала своих лучших людей в копы. Вот почему так много людей гордятся вами. Иди домой".


Он снова начал говорить, но Чиун тихо вошел в дверь и теперь поднес указательный палец ко рту, как бы призывая Римо замолчать.


Римо снова тихо сказал, его голос медленно затихал: "Иди домой".


А затем он спрыгнул со сцены и целеустремленно зашагал по проходу мимо рядов мужчин по обе стороны. Они с Чиуном остановились у двери и оглянулись.


Из зала мужчины бросали значки в сторону сцены, где они попадали в тело Макгарка или отскакивали от него.


Римо повернулся и прошел через двери.


"Ты хорошо поработал, сын мой", - сказал Чиун.


"Да. И я вызываю у меня тошноту".


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Когда Римо позвонил, он предоставил Смиту полный отчет. Смерть О'Тула. Полицейские, которых послали устроить засаду на Римо и которые погибли. Самоубийство Макгарка.


"Как, черт возьми, мы собираемся все это объяснить?" Спросил Смит.


"Послушай", - сердито сказал Римо. "Ты хотел, чтобы это дело развалилось. Оно развалилось. Как ты соберешь концы с концами, это твое дело. Отправьте специальную команду из офиса Генерального прокурора для расследования, а затем обелите все это дело ".


"А как насчет членов "Людей щита"? Команды убийц?"


"Забудь о них", - сказал Римо. "Они просто копы, которые допустили ошибку".


"Мне нужны их имена", - сказал Смит. "Они убийцы".


"Я тоже. Ты можешь получить их на следующий день после того, как придешь за мной".


"Этот день может наступить", - сказал Смит.


"Que sera, sera", - сказал Римо и повесил трубку.


Конец отчета.


Но он все еще не рассказал Смиту всего, и час спустя он был в самолете в Майами, чтобы посмотреть, остался ли последний незакрепленный конец, который он лично не смог завязать.


Смит запустил его, когда говорил об эффективности компьютеров в общенациональной операции по уничтожению, в которой участвовало всего сорок человек. О'Тул упомянул об этом, когда рассказывал о причинах, побудивших его создать Людей Щита. Макгарк однажды придал этому значение, когда назвал Джанет О'Тул "мозгом операции".


Римо должен был выяснить, правда ли это. Была ли Джанет О'Тул, компьютерный эксперт, неотъемлемой частью плана убийства из-за ее безумной ненависти ко всем мужчинам? Он должен был выяснить, потому что, если это так, аккуратность требовала, чтобы о ней заботились.


Он нашел ее в мотеле "Инка", пугающем скоплении зданий и бассейнов с разным уровнем загрязнения. В полночь она потягивала крепкий напиток возле открытого бассейна, когда появился Римо.


Он стоял вне яркого кольца огней и наблюдал за ней, томно развалившейся в шезлонге.


Помощник официанта принес ей напиток, и пока он стоял там с бокалом в руке, она потянулась, как кошка, выгибая спину, выпячивая грудь навстречу мальчику.


Наконец, она взяла напиток, но когда парень уходил, она остановила его на полпути, властно позвав:


"Мальчик!"


"Да, мэм?"


"Иди сюда", - сказала она. Парню было чуть за двадцать, светловолосый, загорелый и симпатичный. Он остановился у ее ног, глядя на нее сверху вниз, и она подтянула колени, слегка раздвинув ноги, и тихо спросила его: "Почему ты на меня смотришь?"


На ней было крошечное бикини из двух частей, и юноша, запинаясь, сказал: "Ну...… Я ... я не ... я..."


"Не лги", - сказала она. "Ты лгал. Есть ли у меня что-то, чего нет у других женщин?" Прежде чем он смог ответить, она сказала: "Я устала от твоей наглости. Я иду в свою комнату. Я хочу, чтобы ты был там через пять минут, и тебе лучше быть готовым объяснить свое поведение ".


Она поставила свой бокал на террасу у бассейна, встала и грациозно удалилась на высоких каблуках с шипами.


Римо помахал мальчику в его сторону.


"Что с ней?" спросил он.


Юноша ухмыльнулся. "Она помешана на сексе, мистер. Так она получает кайф. Она здесь всего пару часов и переспала с половиной персонала. Сначала она их пережевывает, а потом тащит нас в комнату и ... ну, ты понимаешь."


"Да, я знаю", - сказал Римо, затем наклонился вперед и протянул парню стодолларовую купюру.


Джанет О'Тул была обнажена, когда несколько минут спустя раздался стук в дверь. Она выключила свет и слегка приоткрыла дверь.


Там стояла мужская фигура. Он тихо сказал: "Я пришел извиниться".


"Входи, ты, злобный ребенок, ты. Ты знаешь, мне придется тебя наказать".


Она взяла мужчину за руку и втащила его в комнату. Мгновение спустя их тела были сцеплены вместе.


Но за всю ее короткую карьеру куртизанки такого никогда не было. Этот мужчина возносил ее к высотам, все выше и выше, пока она не почувствовала себя желе, обтянутое кожей.


Она достигла пика, и голос прошептал ей на ухо: "Твой отец мертв".


"Кого это волнует? Не останавливайся".


"Как и Макгарк".


"Продолжай. К черту Макгерка".


"Люди Щита распущены".


"Ну и что? В любом случае, просто еще одна дерьмовая организация. Продолжай в том же духе".


Он сделал.


Когда Римо позже проснулся, она спала, ее рот был слегка приоткрыт, дыхание все еще было быстрым и неглубоким.


Он включил свет на туалетном столике и посмотрел на нее. Нет, решил он, она не убийца, просто компьютерный оператор. Единственный способ, которым она когда-либо пыталась убить мужчину, был в постели, способом, разрешенным законом.


Римо встал у небольшого комода, достал бумагу и ручку из центрального ящика и быстро написал записку.


"Дорогая Джанет.


"Извини, но в тебе слишком много женского для меня.


"Римо".


Он оставил записку на ее обнаженной груди и вышел в "Майами хит".


***********************************************


* Название: #010: ОТРЯД ТЕРРОРА *


* Серия: Разрушитель *


* Автор (ы): Уоррен Мерфи и Ричард Сапир *


* Местонахождение : Архив Джиллиан *


***********************************************


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Самолет - это неподъемный аванпост. Вы не можете укрепить его. Вы не можете пополнить его запасы.


Миссис Кэти Миллер выслушала это описание во время перелета из Нью-Йорка в Афины, Греция. Мужчина рядом с ней был очаровательным, мягкий человек лет под тридцать с мягкими карими глазами и грубоватым лицом, обветренным ветром и солнцем. Он говорил с легким гортанным акцентом, который она не могла определить, и безуспешно пытался развеять ее страхи по поводу угона самолета.


"Путешествие на самолете сегодня намного безопаснее, чем переезд из одной маленькой деревни в другую в средние века". он сказал. "И для угонщика сегодня становится почти невозможным успешно осуществить захват самолета. Это уязвимый, не подлежащий подкреплению аванпост в воздухе. Он должен приземлиться ".


Он улыбнулся. Миссис Миллер крепче прижала к груди своего маленького сына Кевина. Это ее не успокоило.


"Если дело дойдет до худшего, мы все облетим окрестности и, возможно, окажемся в Ливии или Каире, а затем будем возвращены. Даже самые воинственные правительства сегодня устали от угонщиков самолетов. Итак, я не знаю, насколько ужасной была бы задержка для вас, но для меня это было бы восхитительно. Компанию мне составите вы и ваш обожаемый ребенок. Американцы, на самом деле, такие хорошие люди ".


"Я ненавижу идею угона самолета. Даже мысль об этом сводит меня с ума... ну, в общем, с ума и страха".


"Ах, так у нас это есть, миссис Миллер. Вы боитесь не угона, а самой идеи об этом. Быть беззащитной".


"Да. Думаю, да. Я имею в виду, какое право эти люди имеют подвергать опасности мою жизнь? Я никогда никому ничего не делал".


"Бешеная собака, миссис Миллер, не вершит правосудие. Давайте будем благодарны за то, что у них слабые клыки".


"Как ты можешь говорить, что они слабые?"


"Как ты можешь говорить, что они сильны?"


"Очень просто. Они убивают людей. Они убили тех спортсменов в Мюнхене, тех дипломатов, где бы это ни было. Они стреляют в людей с крыш. Они взрывают магазины. Они стреляют по невинным людям из гостиничных номеров. Я имею в виду, это не слабость ".


Пассажир на соседнем сиденье усмехнулся.


"Это признак слабости. Сила - это орошение поля. Сила - это строительство здания. Сила - это открытие лекарства от болезни. Случайное безумное убийство нескольких человек здесь и там - это не сила. Шансы на то, что эти безумцы не пострадают, астрономичны ".


"Но это может случиться", - сказала Кэти Миллер. Она почувствовала странное раздражение от аргументации этого человека. Почему он так легкомысленно относился к терроризму? Теперь ее страх прошел. Это чувство сменилось раздражением.


"Многое может случиться", - сказал он. "Но такова жизнь. Оползни, когда катаешься на лыжах. Акулы, когда плаваешь. Несчастные случаи, когда ведешь машину. Но чтобы жить, вы должны принимать несчастные случаи как таковые, как неотъемлемую часть жизни. Видите ли, вас беспокоит тот факт, что вы уязвимы для несчастных случаев, а не то, что несчастные случаи существуют. Что вас беспокоит, так это то, что эти террористы напоминают вам о чем-то, что вы хотели бы спрятать в каком-нибудь темном чулане Своей смертности.


"Ответ этим безумным животным - жить. Любить. Смотри, у тебя прекрасный ребенок. Ты встретишься со своим мужем в Афинах. Сама твоя любовь ко мне - это опровержение, и решительное опровержение каждого совершенного террористического акта. Сегодня ты летишь самолетом. Это показывает, что террористы слабы. Они не смогли тебя остановить ".


"В этом аргументе что-то не так", - сказала Кэти Миллер. "Я не знаю, как и почему, но что-то не так".


Стюардесса перегнулась через трехместную секцию и с пластиковой улыбкой спросила, не хочет ли кто-нибудь выпить.


Миссис Миллер захотела колы.


Ее соседний пассажир покачал головой.


"Чистый сахар и кофеин", - сказал он. "Бесполезно ни для вас, ни для вашего ребенка, которого вы кормите грудью".


"Откуда ты знаешь, что он не на бутылке?"


"Просто то, как вы его держите, миссис Миллер. Моя жена тоже. Я знаю. Вот и все".


"Я люблю колу", - сказала она.


Трое мужчин в деловых костюмах быстро проскользнули за спину стюардессы, направляясь к передней части самолета. Пассажир, чьи движения были такими медленными и расслабленными, внезапно поднял глаза на троих мужчин, наблюдая за ними, как газель, насторожившаяся в ожидании тигра.


"У вас сейчас есть кола?" он спросил стюардессу.


Кэти Миллер озадаченно моргнула. Что происходит?


"Да. У меня все прямо на этой тележке", - сказал рагу.


"Сейчас, пожалуйста", - сказал пассажир.


"Тогда две колы", - сказала стюардесса.


Пассажир, который был таким нежным и внимательным с тех пор, как самолет вылетел из Нью-Йорка, грубо выхватил напиток, прежде чем стюардесса смогла обслужить Кэти.


Он поднес его просто к губам, глядя на переднюю часть самолета широко раскрытыми от страха глазами, Кэти могла видеть, что он держал белую продолговатую таблетку у края стакана.


Не отрывая глаз от передней части самолета, он сказал: "Я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь, миссис Миллер. Любовь всегда сильнее. Любовь - это сила. Ненависть - это слабость".


У Кэти Миллер не было времени на философию. Из громкоговорителя самолета донеслись слова, от которых у нее скрутило внутренности.


"Это Революционный фронт освобождения Свободной Палестины. Благодаря нашим мужественным усилиям мы славно захватили это средство капиталистическо-сионистского угнетения. Мы освободили этот самолет. Теперь он в наших руках. Не делайте резких движений, и вам не причинят вреда. Любые резкие движения, и вы будете застрелены. Всем положить руки на голову. Никаких резких движений. Любой, кто не положит руки на голову, будет застрелен ".


Положить руки на голову означало бы уронить ребенка, Кэти Миллер положила левую руку на голову, а правой держала ребенка. Возможно, одной руки было бы достаточно. Она закрыла глаза и молилась, молилась так, как ее учили молиться в воскресной школе в Эврике, штат Канзас. Она поговорила с Богом, объяснив, что она не имеет к этому никакого отношения и что они не должны причинять вред ей или ребенку. Она умоляла Бога оставить ее и ее ребенка в живых.


"Доктор Гелет. Доктор Айседора Гелет. На каком вы месте?" - раздался голос из громкоговорителя.


Кэти слышала, как люди движутся по проходу. Она почувствовала влагу у своих ног. Должно быть, она уронила свою колу. Хотя ей не хотелось открывать глаза, чтобы увидеть это. Она будет держать глаза закрытыми и прижимать Кевина к груди, и все это пройдет. Она не имела ко всему этому никакого отношения. Она была просто пассажиром. В худшем случае самолет полетит еще несколько часов, а потом она откроет глаза и обнаружит, что они наконец приземлились в аэропорту Афин. Вот что случилось бы, если бы она держала глаза закрытыми. Люди, которые угоняли самолет, должны были где-то приземлиться. Они бы вышли, и она и Кевин полетели бы со всеми остальными в Афины.


"Доктор Гелет. Мы знаем, что вы на борту. Мы найдем вас, доктор Гелет. Не подвергайте опасности других пассажиров", - сказал голос из громкоговорителя.


Кэти услышала ропот пассажиров. Одна женщина закричала, что у нее сердечный приступ. Маленький ребенок плакал. Стюардесса продолжала повторять, что все должны сохранять спокойствие. Кэти почувствовала, как самолет снижается. Она вспомнила, что где-то читала, что пуля, пробившая обшивку самолета на большой высоте, может вызвать взрыв. Или это была имплозия? Нет, взрыв. Все рвалось наружу. Давление воздуха на больших высотах делало перестрелку равносильной превращению самолета в бомбу.


"Доктор Гелет. Мы достанем вас. Мы призываем пассажиров подать сигнал, если они сидят рядом с доктором Гелетом или знают, где он. Мы не желаем причинять вам вред. Мы настроены мирно. Мы не желаем никому причинять вред ".


Кэти почувствовала что-то твердое и металлическое рядом со своей головой.


"Я не могу поднять другую руку. Я уроню своего ребенка", - сказала она.


"Открой глаза". Голос был мягким и угрожающим, шелковистой гладкостью змеи.


Кэти сделала то, чего не хотела делать, пока все не закончилось. Она открыла глаза. Пистолет был направлен ей в лоб, и нервный молодой человек с изможденным лицом в деловом костюме наклонился из прохода, держа его


Пассажир, который уверял ее, что угон был настолько невероятным, все это время спал. его глаза были закрыты, руки расслабленно лежали на коленях. Кончик его языка высунулся из губ, как кусочек жевательной резинки. Именно тогда Кэти поняла, что все еще держит свой напиток в руке над головой. Пассажир уронил свой, и, вероятно, из-за этого она почувствовала влагу. Но она не осмелилась посмотреть вниз.


"Вы знаете его?" - спросил стрелок, кивая в сторону пассажира.


"Нет. Нет. Мы просто поговорили", - сказала Кэти.


"Мы его знаем", - сказал боевик и выпустил поток иностранных слов, которые прозвучали так, как будто он готовился плюнуть.


Быстро другой боевик подошел к нему сзади, чтобы поддержать.


"Могу я поставить свой напиток?" спросила Кэти. Другой боевик, смуглый юноша с внутренней неподвижностью пещеры, кивнул, что она может это сделать.


Кэти уронила напиток на покрытый ковром пол самолета и вцепилась в Кевина обеими руками.


"Как вас зовут, будьте любезны?" - спросил смуглый боевик.


"Миллер. миссис Кэтрин Миллер. Мой муж - инженер в строительной фирме. Он на работе в Афинах. Я лечу туда, чтобы встретиться с ним ".


"Очень хорошо. И что сказал вам доктор Гелет, когда вы летели рядом друг с другом?"


"О, просто разговор. Я его не знаю. Я имею в виду, мы просто разговаривали". Она продолжала ждать, когда пассажир очнется, что-нибудь скажет, чтобы отвлечь их внимание от нее на себя.


"Понятно", - сказал стрелок. "И он тебе что-то дал?"


"Нет, нет", - сказала Кэти, качая головой. "Он мне ничего не давал".


Смуглый стрелок отдал резкую команду на этом гортанном языке. Пистолет рядом с головой Кэти исчез за поясом. освободив руки, стрелок с более светлой кожей снял куртку с доктора Гелета, и по тому, как свинцово отреагировало тело, Кэти поняла, что нежный пассажир рядом с ней мертв. Таблетка, которую он держал возле своего стакана, когда трое мужчин в деловых костюмах вышли вперед, очевидно, была ядом.


Быстрыми опытными руками стрелок-лихтер раздел и обыскал доктора Гелета.


"Ничего", - сказал он наконец.


"Неважно. Нам нужен был его разум. Миссис Миллер, вы уверены, что доктор Гелет не сказал вам ничего важного?"


Кэти покачала головой.


"Давайте попробуем. Какие были последние слова, которые он сказал вам?"


"Он сказал, что любовь сильнее ненависти".


"Это ложь. Он вам что-то сказал", - сказал смуглый боевик, его губы дрожали.


"Мы потерпели неудачу", - сказал светлокожий мужчина. "Что он мог сказать ей через минуту? Кроме того, даже если он посвятил ее делу своей жизни, важен был он сам. его тело для выкупа. Он знал, что мертв, он ничего не стоил для нас в обмен. Мы побеждены. Мы потерпели неудачу ".


В уголке рта смуглого мужчины выступила пена.


"Мы не потерпели неудачу. Этот американец помог еврею. Если бы американцы не помогли, мы бы добились успеха. Она несет ответственность ".


"Брат, лидер. Она просто домохозяйка".


"Она что-то знает. Она является частью капиталистического сионистского заговора, который лишил нас победы",


"Доктор Гелет обманул нас, а не ее".


Смуглое лицо покраснело, а темные глаза вспыхнули гневом.


"Ты говоришь как израильский агент, еще одно пораженческое слово, и я застрелю тебя. Отведи ее и ребенка в тыл. Я допрошу их".


"Да, брат лидер".


Кэти попыталась встать, но что-то удержало ее. Стрелок со светлой кожей протянул руку, и она подумала, что он собирается коснуться ее интимных мест, но он просто отстегнул ремень безопасности.


Он помог Кэти подняться на ноги, и она, споткнувшись, бросилась в проход, споткнувшись о ноги доктора Гелета.


"Я действительно не знала его", - всхлипнула она.


"Это не имело бы никакого значения, даже если бы вы это сделали", - сказал стрелок с легким оружием. "Он не был военным. Он был просто ценен тем, кем он был".


"Кем он был?" - спросила Кэти.


"Исследование рака. Мы не хотим, чтобы израильтяне первыми открыли лекарство. Это было бы слишком хорошо для их пропаганды. Но мы были бы готовы обменять Гелета на некоторых наших членов в израильских тюрьмах ".


"Тихо!" - раздалась команда от лидера.


В задней части салона главарь забрал Кевина у Кэти.


"Обыщите ее", - сказал он своему сообщнику. Раздался поток ругательств, которые, как теперь поняла Кэти, были арабскими. Они исходили от стрелка с более легким вооружением. Он произнес это с раскрытой ладонью, как будто оспаривая разумность приказа. Быстрое жестокое предложение от лидера, и другой боевик склонил голову.


"Раздевайся, - сказал он, - я собираюсь тебя обыскать".


Всхлипывая, Кэти сняла клетчатый жакет и белую блузку и расстегнула молнию на юбке. Она позволила ей упасть до лодыжек. Она отвела от них глаза.


"Раздевайся, он сказал", - рявкнул главарь. "Он не имел в виду оставить одежду. Раздевание есть раздевание".


Склонив голову, Кэти потянулась за спину и расстегнула лифчик. Теперь она была слишком напугана, чтобы стыдиться. Она стянула трусики с бедер и позволила им упасть вдоль ног поверх юбки к ее ногам.


"Обыщите все ее тело", - сказал главарь. "Своими руками".


"Да, Махмуд", - сказал стрелок, который был легче.


"Не называйте имен", - сказал лидер, Махмуд.


Закрыв глаза, Кэти почувствовала, как чьи-то руки касаются ее плеча, подмышек и спины. Руки были быстрыми.


"Все части", - сказал Махмуд.


Кэти почувствовала, как руки задержались на ее груди, и, хотя она не хотела, чтобы это произошло, ее груди откликнулись. Руки двинулись вниз по ее бокам, а затем, сначала резко, затем мягко, затем недостаточно резко, рука вторглась в ее тело. И ее тело предало ее. В то время как ее разум говорил "нет", ее тело говорило "да".


Она держала глаза закрытыми, когда ее похитили, и мысленно сказала своему мужу, что ей жаль. Она чувствовала себя торжествующей из-за того, что не могла двигаться вместе со своим насильником. Она неподвижно лежала на диване в гостиной, а затем вторжение прекратилось, за ним почти сразу последовало другое вторжение. Ее забирал другой угонщик. На этот раз было больно. А к третьему вторжению ей стало очень больно.


Когда они закончили с ней, они бросили ее в ванную и заперли ее. Она почувствовала, как самолет попал в турбулентность, и продолжала говорить себе, что непригодный для перевозки аванпост должен где-то приземлиться. В туалете самолета было холодно, и она попыталась прикрыться полотенцами для рук. Она чувствовала себя сломленной, никчемной и использованной, но знала, что не сделала ничего плохого. Она ничего не могла с собой поделать.


Она постучала в дверь. Ничего. Она постучала снова. Ничего.


"Пожалуйста, мой малыш. Мой малыш. По крайней мере, верни мне моего малыша".


Ничего. Поэтому она стучала сильнее, а затем стучала непрерывно.


"Тихо", - последовала резкая команда.


"Мой малыш. Мой малыш", - захныкала она.


"Тихо".


Она могла слышать плач снаружи, плач ребенка. Это был Кевин.


"Мой ребенок", - закричала она. "Будьте вы прокляты, ублюдки. Верните мне моего ребенка, вы, проклятые ублюдки. Ублюдочные животные. Верните мне моего ребенка".


Внезапно плач прекратился. Дверь открылась, и белый предмет полетел ей в голову. Инстинктивно она увернулась от него и тут же пожалела. Он ударился о стену туалета и отскочил в сторону унитаза. Кэти отчаянно схватила Кевина за грудь и вытащила его из воды. Как только она увидела, как его голова качнулась в сторону, она поняла, что опоздала. Она опоздала, когда открылась дверь. Большой красноватый рубец поднимался от шеи, и розовая голова Кевина безумно болталась на груди. Они сломали ему шею, прежде чем бросить его туда.


Когда неприспособленный аванпост наконец приземлился, миссис Кэти Миллер все еще прижимала к себе тело своего ребенка. Но теперь Кевину было холодно, а ее груди болели из-за теперь уже ненужного молока.


Арабский почетный караул приветствовал угонщиков и похвалил их за героизм и их роль в написании "еще одной славной главы в арабском мужестве, чести и отваге, являющейся частью тысячелетнего опыта аналогичных достижений мужественных арабских народов. Этот чудесный поступок, о герои арабской освободительной борьбы, олицетворяет сам дух арабских народов в их неутолимом стремлении к славе, почестям и справедливости".


Когда все пассажиры наконец добрались до Афин, арабские представители и их сторонники уже распространяли истории о смерти ребенка Миллера. Некоторые говорили, что мать в приступе истерии, вызванной пилотом, убила собственного ребенка. Другие сказали, что, хотя они не сказали бы, одобряли они убийство ребенка или нет, они понимают причины, "по которым мужчины были вынуждены совершать подобные вещи". Они тихо разговаривали с репортерами с тем же резким акцентом, что и угонщики.


Многие гостиные по всему миру смотрели объяснения и смотрели на изможденные, осунувшиеся лица пассажиров, наконец, сошедших с самолета в Афинах.


В одной комнате был слышен плеск волн снаружи. На лицах троих мужчин, смотревших телевизор, не было шока. Всем было под сорок, на них были костюмы и галстуки. Все трое имели звание полковника, но в трех разных службах - американской, российской и китайской.


Они наблюдали, как женщина Миллер, ее эмоции были подавлены одеялом шока, мягко описывала изнасилование, а затем смерть ее ребенка.


"Чушь собачья", - сказал американец. "Настоящая чушь собачья. Изнасилование и убийство ребенка".


"Это-то меня и беспокоит", - сказал китайский полковник.


"Изнасилование женщины? И смерть ребенка?" - спросил русский полковник. Он был недоверчив. Он знал, что полковник Хуан был свидетелем бесчисленных зверств японцев и военачальников; и хотя все трое находили убийство мирных жителей отвратительным, конец света не был шокирующей трагедией. Это была даже не военная ситуация, о которой можно было бы подумать конструктивно. Это было как если бы собаку переехали на шоссе. Очень жаль, но вы не перестроили дороги мира из-за этого.


"Да, это беспокоит меня", - сказал полковник Хуан. Он выключил телевизор и посмотрел в иллюминатор на спокойную воду, простирающуюся до краснеющего горизонта. Не было ничего более надежного, чем судно ВМС США в открытом море, позволяющее без помех выполнять деликатные международные договоренности.


"Меня беспокоит, - продолжил полковник Хуан, садясь за стол вместе с двумя другими полковниками, - когда недисциплинированные оперативники могут так эффективно осуществить угон самолета".


"Он прав", - сказал полковник Андерсон. "У нас с самого начала была непростая проблема, Петрович. Мы просто можем столкнуться с чем-то, что окажется невозможным".


"Волнуйтесь, волнуйтесь, волнуйтесь, прежде всего, откуда вы знаете, что оперативники были недисциплинированными, как вы говорите? Когда мы вошли в Берлин, у нас тоже были эти проблемы ".


"Не из твоих лучших войск. Твои отставшие, Петрович. Элитные подразделения не насилуют и не убивают младенцев. Давай."


"Итак. Один изолированный инцидент", - раздраженно сказал полковник Петрович. Он развел руками, как будто это ничего не значило.


"Нет, это не так", - сказал полковник Андерсон. "Это закономерность. Отколовшаяся группа ИРА захватывает целое крыло штаба британской армии и останавливается, чтобы ограбить универмаг. Подразделение южноамериканских тупемарос сходит с ума в школе для девочек, но все же умудряется прорваться через полноценную, хорошо бронированную дивизию венесуэльской армии."


"Вы знаете, что он был полностью бронирован?" - спросил полковник Хуан.


"Да", - быстро сказал Андерсон, - "Я знаю. На самом деле. Сейчас важно то, что конференция Организации Объединенных Наций по терроризму начнется на следующей неделе. И к тому времени мы должны разработать наши международные соглашения. Давайте посмотрим правде в глаза. Нас бы здесь вообще не было, если бы наши правительства не чувствовали, что в их собственных интересах остановить терроризм раз и навсегда ".


Два других полковника торжественно кивнули, затем Петрович сказал: "И мы справились очень хорошо. За последние несколько недель мы разобрались со всеми видами технических проблем. На следующей неделе наши правительства совместно представят наш план по ликвидации терроризма, и все остальные страны поддержат его, потому что они будут думать, что участвовали в дебатах. Так почему же мы беспокоимся сейчас?"


"Полковник", - натянуто сказал Андерсон, - "мы разработали здесь довольно надежные соглашения по оружию, угонам самолетов, случайному насилию и политическому похищению. Но эта новая волна терроризма может содержать новый ингредиент, который превращает нашу работу в пустую трату времени ".


Полковник Хуан кивнул. Петрович пожал плечами. Они оба сходили с ума?


"Вся наша работа была построена на необходимости отрезать террористические группы от базы. Мы предположили, что им нужна подготовка; им нужно финансирование; им нужна страна, из которой они могли бы работать. Но что, если они этого не сделают?"


"Невозможно", - сказал Петрович.


"Нет, это не так", - сказал Андерсон.


"Он прав", - сказал Хуан. "Этот захват был осуществлен ловко людьми, которые, очевидно, не имели никакой подготовки или дисциплины. Британский аванпост был сровнен с землей немногим больше, чем уличными хулиганами. Партизаны в Венесуэле были обычными оперативниками, вышедшими поразвлечься. Каким-то образом, где-то за последние две недели изменилась вся природа терроризма. Разве ты не видишь, Петрович, что это больше не привязано к стране? И если это так, соглашения, которые мы разрабатываем здесь для всего мира, ничего не стоят ". Хуан откинулся на спинку стула.


Андерсон кивнул, затем добавил: "Вы понимаете, что эти угонщики пронесли свое оружие мимо самых современных устройств обнаружения металла? И они захватили самолет за тридцать семь секунд?"


"Компетентность", - сказал полковник Петрович. "Просто компетентность".


"Мгновенная военная компетентность для любого", - поправил Хуан. "И это то, что так пугает".


"И против такого рода компетентности, - сказал Андерсон, - санкции бесполезны, потому что эта новая волна терроризма не нуждается в принимающей стране для обучения".


"Мы не можем быть в этом уверены", - сказал Петрович. "В душе все террористы - коровий навоз. Я не могу быть уверен, что эти инциденты доказывают, что у них есть доступ к мгновенной подготовке".


"Что ж, именно об этом я планирую доложить своему правительству", - сказал Андерсон. "И я бы предложил, чтобы вы оба сообщили об одном и том же своему начальству: что мы считаем, что в терроризме зарождается новое движение и что конференция будет бесполезной, если мы не сможем выяснить, что это за новая сила и как с ней справиться".


Полковник Андерсон был уверен, что американское правительство оценит здравость его мышления. У него были хорошие связи вплоть до самого верха. Поэтому он был шокирован, когда два дня спустя услышал реакцию на свой доклад в Пентагоне.


"Политика нашего правительства заключается в том, чтобы действовать так, как будто никаких новых террористических сил не существует", - заявил личный военный советник президента, генерал-лейтенант Чарльз Уитмор.


"Да ладно, Чак, ты что, с ума сошел?" - спросил Андерсон.


"Правительство Соединенных Штатов, полковник, представит совместно с Китаем и Советским Союзом план борьбы с терроризмом. Этот план будет представлен на следующей неделе. Вы и двое ваших помощников продолжите прорабатывать окончательные детали ".


Андерсон поднялся со своего места "Вы что, с ума сошли, Чак?" Он стукнул кулаком по широкому, до блеска отполированному столу, на котором не было ничего, кроме флага с тремя звездами. "Эта конференция не будет означать плевка в бурю, если мы не наладим какие-то хорошие отношения с этой новой силой. Все разговоры, которые вы хотите, все санкции, которые вы хотите, они ни черта не будут значить, и мы вернемся к тому, с чего начали. Еще хуже, потому что санкции не сработают, и в следующий раз нам будет сложнее их получить ".


"Полковник, я не знаю, много ли из вашего военного этикета вы помните с этого момента, но стук полковника по столу генерал-лейтенанта не соответствует военному протоколу".


"Протокол, черт возьми, Чак. Это для солдат. У нас проблема, а ты прячешь голову в песок".


"Полковник, возможно, вам будет интересно узнать, что я передал ваше сообщение дословно. Возможно, вам будет интересно узнать, что я тоже кричал. Возможно, я покончил со своей карьерой криком, но, полковник, кричите, что я это сделал. И мой начальник сказал мне, полковник, что я должен сообщить вам, что мы продолжим конференцию, как будто этих новых террористических сил не существует. Это был приказ моего главнокомандующего. Это был прямой приказ. Который должен быть выполнен, полковник."


Полковник Андерсон откинулся на спинку стула. Несколько долгих секунд он молчал, а затем ухмыльнулся.


"Ладно, Чак, в чем дело? ЦРУ?"


"Я не понимаю, что вы имеете в виду, полковник".


"Черт возьми, Чак, не будь милым со мной. Я должен разобраться с Петровичем и Хуангом, и мне нужны ответы. Послушай, президент не дурак. Вы ему все объяснили. Он говорит, что все как обычно. Для меня это может означать только одно. Он думает, что к следующей неделе ему удастся скрутить эту новую террористическую группировку. Итак, теперь я спрашиваю, собирается ли ЦРУ это сделать?"


"Полковник, уверяю вас, я понятия не имею".


"Поступай по-своему, Чак", - сказал Андерсон, поднимаясь на ноги. "Но я бы хотел, чтобы ты передал одно сообщение, если сможешь. Эти новые террористические силы - нечто особенное. Я не думаю, что ЦРУ достаточно хорошо, чтобы справиться с этим. Но это проблема президента, не моя. Просто, когда ты ввязываешься в это, скажи тому, кто за это отвечает, что им лучше усердно работать и не допускать ошибок. Эти люди хорошие ".


"Спасибо, полковник", - сказал генерал Уитмор, показывая, что совещание окончено. Он остался за своим столом, глядя на дверь, которая закрылась за Андерсоном. Президент, казалось, просто не был обеспокоен новыми террористическими силами, и когда Уитмор предложил ЦРУ, президент вцепился ему в горло. "Никакого ЦРУ", - сказал он. "Я с этим разберусь".


Президент казался почти самоуверенным по этому поводу,, как будто у него были какие-то особые силы, о которых Уитмор ничего не знал. Генерал склонился над своим столом и что-то чертил на промокашке. Он согласился с Андерсоном. Эти новые террористы были серьезны. Президентскому спецподразделению лучше быть чем-то действительно особенным.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Его звали Римо, и он не чувствовал себя особенным.


В то яркое калифорнийское утро он чувствовал себя невероятно обычным, стоя у своего небесно-голубого бассейна, такого же, как любой другой бассейн, рядом с любой другой роскошной виллой в этом роскошном сообществе в роскошном округе, где все говорили о его инвестициях в акции, или о фильме, который он снимал, или о подоходном налоге.


Римо счел новый налоговый законопроект угрожающим? Его часто спрашивали об этом на обычных вечеринках с коктейлями, ставших обычными из-за их повторяемости и скучной заурядности присутствующих на них людей, которые по какой-то странной причине неизменно чувствовали, что они необычны.


Нет, Римо не счел новый налоговый законопроект угрожающим.


Не хочет ли Римо коктейль? Косячок? Таблетку?


Нет, Римо не потворствовал.


Закуска?


Нет, в нем мог быть глутамат натрия, а Римо все равно ел только один раз в день.


Был ли Римо приверженцем здорового питания?


Нет, его тело было.


Лицо было знакомым. Снимался ли Римо в фильме в Париже?


Нет. Возможно, они просто пользовались услугами одного и того же пластического хирурга.


Чем Римо зарабатывал на жизнь?


С радостью терпел дураков.


Не мог бы Римо повторить это заявление на террасе?


Не совсем.


Знал ли Римо, что разговаривает с бывшим чемпионом Калифорнии в полутяжелом весе среди любителей и обладателем черного пояса, не говоря уже о связях в мафии, которые могут быть у любого владельца студии?


Римо всего этого не осознавал.


Не мог бы Римо повторить это утверждение о дураках?


Этот дурак сделал это за него.


Как бы Римо отнесся к тому, чтобы ему в лицо плеснули чем-нибудь вкусненьким?


Это было бы совершенно невозможно, потому что серебряный поднос с закусками должен был быть обернут вокруг головы дурака.


Римо вспомнил ту последнюю вечеринку с коктейлями, на которой он присутствовал в Беверли-Хиллз, как двум слугам пришлось отбивать молотком поднос с головы киномагната, как киномагнат пожаловался напрямую в Вашингтон, даже использовал свое влияние, чтобы заставить правительственные учреждения проверить прошлое Римо. Они, конечно, ничего не нашли. Даже номера социального страхования. Что было естественно. У мертвецов нет ни номеров социального страхования, ни отпечатков пальцев в досье.


Римо погрузил палец ноги в слишком голубую воду. Она была чуть теплой. Он оглянулся на дом, где широкие стеклянные двери во внутренний дворик были открыты. Он услышал, как утренние мыльные оперы скрежещут в своем слезливом начале. Внезапно голос прорвался сквозь органную музыку телевизора.


"Вы готовы? Я буду слушать", - раздался писклявый восточный голос из глубины дома.


"Еще не готов, папочка", - сказал Римо.


"Ты всегда должен быть готов".


"Да. Ну, а я нет", - завопил Римо.


"Замечательный ответ. Полное объяснение. Разумная причина".


"Ну, я просто еще не готов. Вот и все".


"... для белого человека", - раздался писклявый восточный голос.


"Для белого человека", - раздраженно прошипел Римо себе под нос.


Он попробовал воду другой ногой. Все еще тепловатая. Из штаба поступила критика по поводу инцидента с подносом с закусками.


Знал ли Римо о невероятной опасности, в которую он подверг агентство, привлекая к себе внимание?


Римо был в курсе.


Знал ли Римо, какой эффект произведет на нацию, если станет известно о существовании агентства?


Римо знал.


Знал ли Римо, на какие расходы и риск пошло агентство, чтобы установить его как человека без живой личности?


Если доктор Гарольд В. Смит, глава CURE, имел в виду обвинение полицейского по имени Римо Уильямс в убийстве, приговорив полицейского к электрическому стулу, чтобы, когда был нажат выключатель и тело было объявлено мертвым? отпечатки пальцев были бы уничтожены, номер социального страхования удален, и бедняги больше не существовало бы, если доктор Смит имел в виду именно это, да, Римо очень хорошо помнил все неприятности, в которые попал КЮРЕ.


И все проблемы с нескончаемыми тренировками, которые превратили его в нечто отличное от обычного человеческого существа, Римо хорошо помнил.


Он вспомнил много вещей. Поверив, что его собираются казнить, и проснувшись на больничной койке. Мне сказали, что Конституция в опасности, и президент уполномочил агентство обладать полномочиями по борьбе с преступностью, выходящими за рамки конституции. Секретная организация, которой не было бы. Только президент; доктор Гарольд В. Смит, глава секретной организации КЮРЕ; вербовщик; и Римо могли когда-либо знать. И, конечно же, Римо был мертвецом, казненным накануне вечером за убийство.


Тем не менее, возникла небольшая проблема, когда вербовщик был ранен и лежал накачанный наркотиками на больничной койке, возможно, готовый в своем наркотическом тумане говорить об ИЗЛЕЧЕНИИ. Но этот маленький вопрос был легко решен. Римо, погибшему полицейскому, было приказано убить его, и тогда о КЮРЕ знали только три человека.


Почему только один человек в силовом подразделении КЮРЕ? спросил бывший Римо Уильямс.


Меньше шансов, что КЮРЕ станет угрозой для правительства. Конечно, один человек пройдет специальную подготовку.


И он сделал это - тренируясь у Мастера Дома Синанджу, тренируясь временами настолько экстремально, что даже настоящая смерть казалась предпочтительнее.


Да, Римо помнил все неприятности, на которые ради него пошел КЮРЕ, и если обертывание подноса вокруг головы дурака ставило под угрозу всю эту работу, что ж, таков был бизнес, милая


"Это все, что ты можешь сказать, Римо? Таков бизнес?" - сказал доктор Смит на одной из тех редких личных встреч.


"Это все, что я могу сказать".


"Что ж, дело сделано", - сказал доктор Смит с лимонным лицом. "Теперь к делу. Что вы знаете о террористах?" Затем последовал дневной брифинг о террористах, преамбула к миссии.


Римо наклонился и побрякал рукой в бассейне, как и у всех остальных в этом роскошном сообществе.


"Я не слышу движения тела в воде", - раздался восточный голос.


"Я не слышу движения тела в воде", - передразнил Римо себе под нос. Он стоял в боксерских плавках, на вид мужчина нормального телосложения лет тридцати с небольшим, с резкими чертами лица и глубокими темными глазами. Только его толстые запястья указывали на то, что это был нечто большее, чем обычный человек, ибо настоящая смертоносность была там, где она всегда есть у человека, в его сознании.


"Я не слышу движения тела в воде", - снова раздался голос.


Римо нырнул в бассейн. Не нырком и не прыжком с разбрызгиванием, а так, как его учили, например, когда сила тяжести возвращается к центру земли. Даже новичок в боевых искусствах знал, что падение в обморок - на самом деле самый быстрый способ спуститься. Это было его продолжением. Только что Римо стоял на бортике бассейна, а в следующее мгновение его окружала чуть теплая вода, над ним и вокруг него, а его ноги были на кафеле. Тому, кто наблюдает, показалось бы, что бассейн просто засосал его внутрь.


Он ждал, позволяя глазам привыкнуть к жгучей хлорированной воде, позволяя ограниченному потреблению кислорода регулировать свое тело, позволяя рукам плавать, в то время как разум концентрировал вес на ступнях, чтобы удерживать его устойчивым под водой,


Он попал в мир теплого голубого нефрита и приспособился стать его частью, а не бороться с ним. Когда он впервые научился перемещаться по воде, он старался все больше и больше, но преуспевал все меньше и меньше. Мастер Синанджу Чиун сказал, что когда он прекратит попытки, то научится перемещаться по воде, и что именно высокомерие Римо заставило его поверить, что он может преодолеть ее, вместо того чтобы подчиниться ей.


"Подчиняясь, ты побеждаешь", - сказал Чиун, а затем продемонстрировал.


Тело пожилого азиата вошло в воду должным образом, оставив за собой след всего из трех маленьких пузырьков после спуска его тела, как будто небольшой камень был аккуратно помещен, а не брошен в воду. Тело внезапно начало двигаться по воде без видимого движения, примерно так, как это делала тигровая акула, которую Римо видел в городском аквариуме на востоке. Никаких взмахов. Никакого напряжения. Свист. Свист. Свист. И Чиун оказался на другом конце бассейна и вышел из воды, как будто его выпустили пылесосом. Это была тренировка Дома Синанджу, которая заставляла его мастеров казаться не стремящимися к самоутверждению, а теми, кого тянут.


Римо пытался. Потерпел неудачу. Попробовал снова. Потерпел неудачу. Пока однажды усталым днем, после трех неудач, в которых он двигался не лучше обычного пловца, он не почувствовал, как настраивается его тело.


его тело в соединении с водой сделало движение вперед. В это было слишком легко поверить. А затем, попробовав это снова, он обнаружил, что не может сделать это снова.


Чиун наклонился над бассейном и взял Римо за руку. Он прижал ее к воде. Римо почувствовал силу. Затем он потянул руку Римо через воду. Рука двигалась быстро, без усилий. Вода приняла руку.


Это был ключ.


"Почему ты не показал мне эту мелодию с самого начала?" - Спросил Римо.


"Потому что вы не знали того, чего не знали. Вам пришлось начать с невежества".


"Маленький отец, - сказал Римо, - ты ясен, как Священное Писание".


"Но ваши заветы совсем не ясны", - сказал Чиун. "А я предельно ясен. К сожалению, света для слепого всегда недостаточно. Теперь вы знаете, как. передвигаться по воде".


И Чиун был прав. Римо больше никогда не подводил. Теперь, когда он сбросил вес с ног, он понял воду, саму ее природу, и он тоже двинулся, не рассекая, а смешивая толчки своего тела с массой воды, чтобы подтянуться вперед. Взмах. Взмах. Взмах. Встаю и выхожу из бассейна, затем возвращаюсь, оставляя мокрые следы на желтой уличной тряпке. Это не было упражнением, потому что упражнение означало напряжение тела. Это была тренировка.


Еще раз, вниз в бассейн и прочь - вжик, вжик, вжик. Затем вверх, наружу и возвращаемся к началу. В третий раз Римо быстро оглянулся на дом. Компетентность уже довела его до состояния скуки. К черту все это. Он шлепнул по воде один раз с одного конца, метнулся к другому и шлепнул еще раз.


"Идеально", - послышался восточный голос. "Идеально. Вы впервые достигли совершенства. То есть для белого человека".


Только в тот вечер, когда телепередачи Чиуна закончились, а Римо продолжал загадочно улыбаться, Чиун вопросительно посмотрел на своего ученика и сказал:


"То третье движение по воде было ложным".


"Что, маленький папочка?"


"Ложь. Ты жульничал".


"Стал бы я это делать?" - возмущенно спросил Римо.


"Проглотил бы весенний рис росу птицы Якка?"


"Было бы? Я не знаю", - сказал Римо. "Я никогда не слышал о птице Якка".


"Ты знаешь. Ты сжульничал. Ты слишком счастлив оттого, что приложил надлежащие усилия на этой утренней тренировке. Но я говорю тебе, тот, кто крадет у своих собственных усилий, крадет у самого себя. И в нашем ремесле ценой за ограбление вполне может быть смерть ".


Зазвонил телефон, прервав пожилого азиата. Чиун, бросив недобрый взгляд на звонящий аппарат, замолчал, как будто не желая соревноваться с машиной, настолько наглой, что она осмелилась прервать его. Римо поднял трубку.


"Это Вестерн Юнион", - раздался голос. "Твоя тетя Элис приедет навестить тебя и хочет, чтобы ты приготовила комнату для гостей".


"Верно", - сказал Римо. "Но какого цвета комната для гостей?"


"Только в комнате для гостей".


"Ты уверен?"


"Так здесь написано, сэр", - сказал оператор Western Union с самодовольным высокомерием человека, наблюдающего за дискомфортом другого.


"Просто комната для гостей. Не синяя комната для гостей или красная комната для гостей?"


"Правильно, сэр. Я прочитаю ...."


Римо повесил трубку оператора Western Union, подождал несколько секунд, необходимых для гудка, затем снова набрал номер с кодом города 800, который ему было приказано набрать, поскольку в телеграмме не упоминался цвет номера для гостей.


Телефон прозвонил всего один раз, и на него ответили.


"Римо, нам повезло. Мы взяли их на высоте 2000 футов над Ютой. Римо, это ты, верно?"


"Ну, да, это так. Было бы полезно убедиться, прежде чем тебя начнет тошнить по открытой линии. Что, черт возьми, с тобой происходит, Смитти?" Римо был потрясен. Внешнее самообладание Смита обычно было идеальным, почти корейским.


"У нас их целая банда над Ютой. Они хотят денег за выкуп. Федеральные агентства сейчас ведут переговоры. Деньги будут доставлены в аэропорт Лос-Анджелеса. Обратитесь к местному представителю ФБР Питерсону. Он чернокожий мужчина. Вы будете посредником на переговорах. Прыгайте по линии наверх. Это первая зацепка, которая у нас появилась. Повторите для подтверждения ".


"Встреться с Питерсоном в аэропорту Лос-Анджелеса. Сядь в самолет и постарайся выяснить, кто стоит за всем этим. Я предполагаю, что это угон самолета, - сухо сказал Римо.


"Прекрасно. Начинайте прямо сейчас. Возможно, у вас нет времени терять".


Римо повесил трубку.


"В чем дело?" - спросил Чиун.


"Доктор Гарольд Смит, наш работодатель, совершил психический прыжок со скалы. Я не знаю, в чем дело", - сказал Римо, его лицо исказилось от беспокойства.


- Значит, ты будешь работать сегодня вечером? - Спросил Чиун.


"Мммм", - сказал Римо, выражая согласие. "Мне пора идти".


"Подожди. Я мог бы пойти с тобой. Это мог бы быть приятный вечер".


"Сегодня в эфире Барбра Стрейзанд, Чиун".


"То, что ты делаешь, нельзя сделать завтра вечером?"


"Нет".


"Удачи. И помни, когда у тебя возникнет искушение рискнуть, подумай обо всех часах, которые я вложил в тебя. Подумай о том, каким ничтожеством ты был и до какого уровня я тебя поднял".


"Я довольно хорош, да, папочка?" - сказал Римо, пожалев о своем замечании, как только произнес его.


"Для белого человека", - радостно сказал Чиун.


"Твоя мать - Васу", - завопил Римо, выбегая за дверь. Он пересек двор и скрылся в гараже, прежде чем понял, что Мастер Синанджу не гонится за ним. Он не знал, что такое Васу, но Чиун однажды употребил это слово в очень редкий момент гнева.


"Роллс-Ройс Сильвер Клауд" был припаркован ближе всех к двери гаража. На самом деле не имело значения, на какой машине ездил Римо или даже принадлежал ей. У него ничего не было. Он только пользовался вещами. У него даже не было своего лица, которое время от времени, особенно если кто-нибудь случайно получал фотографию, изменялось с помощью пластической хирургии. У него ничего не было, и он мог использовать практически все, что хотел. Как у "Роллс-ройса", подумал он, давая задний ход "Серебряному облаку", его великолепно отточенный мотор тихо гудит, двигаясь без усилий, что является величайшим достижением в своей области - как у "Римо", "Разрушителя", свидетельствующего о мастерстве изготовления.


Как обычно, пробки в аэропорту были невыносимыми, но это была Америка, и были некоторые вещи, которые не могли преодолеть даже тренировки. Если, конечно, он не хотел бежать по крышам машин, чтобы добраться до аэропорта. Он смотрел, как кроваво-красное солнце садится сквозь фильтр загрязнений, и знал, что где-то над ним самолет направляется в аэропорт Лос-Анджелеса с перепуганными людьми на борту, которых угонщики держат в заложниках. Для некоторых людей это был момент ужаса. Для профессионала это было всего лишь звено в цепи, а Римо был профессионалом. его заданием было прыгнуть на самый верх. Это означало проникнуть в систему террористов и проложить себе путь к вершине, уничтожив систему. И его путь в систему мог лежать через облет аэропорта в этот самый момент.


Римо нажал на клаксон "Роллс-ройса", чистый, резонирующий звук, который абсолютно ничего не изменил в потоке машин, разве что спровоцировал еще большее гудение. Америка. Иногда Римо не был уверен, почему Смит так страстно желает спасти его. Что было еще более загадочным, так это нынешнее странное возбуждение Смита по поводу террористов, вплоть до того, что он что-то бормотал по открытой линии. Если они представляли такую большую опасность, как, очевидно, думал Смит, тогда было еще важнее, чтобы КЮРЕ был осторожен. Больше причин быть спокойным. Но тогда что-то было не так с этим террористическим бизнесом с самого начала.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Агент ФБР Дональд Питерсон был обеспокоен. Его преследовали, мучили и он волновался. Теперь кто-то, утверждавший, что у него официальные связи, пробился через местную полицию, полицию аэропорта и кордон ФБР и хотел его видеть. И все это в то время, как самолет с пассажирами мчался к аэропорту под контролем вооруженных пулеметами членов Фронта освобождения чернокожих.


Было недостаточно того, что репортеров и телевизионных операторов приходилось держать на расстоянии или что легионы любопытных росли и угрожали почти гарантированно привести к жертвам, если начнется стрельба. Но какой-то человек без каких-либо документов цеплялся за рукав Питерсона, и охранники, казалось, не могли сдвинуть его с места. Трое охранников, один мужчина, и он стоял прямо в диспетчерской, как будто его ноги были прикованы к полу - и у него хватило наглости сказать агенту Питерсону позвонить в его собственную штаб-квартиру.


"Мистер", - сказал Питерсон, сердито разворачиваясь, - "вы немедленно убираетесь из этой диспетчерской вышки, или вы арестованы за препятствование правосудию".


"И вы будете размещены в Анкоридже", - холодно ответил мужчина. "Этот самолет был перенаправлен в этот аэропорт, чтобы я лично мог подняться на борт и доставить выкуп".


Ну, разве это не побило все? Это был каппер. Питерсона внезапно вызвали из Чикаго, чтобы он принял командование аэропортом в сложной ситуации - угон самолета, политическая - и теперь этот незнакомец знал об этом больше, чем он. Питерсон был уверен в этом. Самолету на самом деле нечего было делать в Лос-Анджелесе. Это был рейс на Восточное побережье, и были десятки аэропортов, где он мог приземлиться.


Итак, непосредственно перед вылетом из Чикаго он спросил штаб-квартиру, почему Лос-Анджелес был выбран в качестве места выплаты, и действительно, почему они вообще окупаются, когда последняя национальная политика не должна была окупаться. "Я думал, что политика заключается в том, чтобы держаться жестко", - сказал Питерсон телефонному голосу своего начальника.


"Правила таковы, что вы должны отправиться в аэропорт. Деньги будут готовы там".


Приказы, как всегда, были приказами. Военный истребитель доставил Питерсона в Лос-Анджелес, и как только он начал расставлять своих людей и подготавливать аэропорт к чрезвычайным действиям, начала собираться толпа. Репортеры, обладающие особым чутьем на новости, начали прорывать полицейские кордоны, и не успел он опомниться, как по радио объявили, что самолет направляется в Лос-Анджелес.


"Позвоните в штаб", - сказал мужчина без документов.


Питерсон посмотрел на мужчину, оценивая его. его глаза были холодными и неподвижными, со странным, неопределенным восточным оттенком, смертельной холодностью, которую Питерсон видел только однажды, задолго до этого, когда он был свидетелем казни в Корее. Но этот человек был белым.


"Как тебя зовут?" Спросил Питерсон.


"Римо".


"Мистер Римо, с кем вы работаете и что у вас здесь за дело?"


"Меня зовут Римо, и у вас есть инструкции относительно меня. Мне жаль, что они еще не дозвонились".


"Хорошо", - сказал Питерсон. "Я скажу вам, что я собираюсь сделать. Я собираюсь позвонить в свою штаб-квартиру. И если не будет никаких инструкций относительно вас, вы арестованы. И если ты будешь сопротивляться аресту, я пристрелю тебя насмерть ".


"Позвони по телефону. И когда закончишь, убери этих снайперов от входа в ангар. Они слишком заметны. Из-за них может кого-нибудь убить, а я не хочу, чтобы летели шальные пули. Мне не нравится неряшливость".


Снайперы находились в четырехстах ярдах от них и были скрыты брезентом. Римо видел брезентовый клапан, но в направлении против ветра. Он увидел удивление на лице Питерсона, что кто-то заметил его скрытых снайперов с такого расстояния.


Питерсон подал знак, чтобы ему подали телефон. Он встал перед рядами затемненных экранов радаров и набрал номер, глядя на Римо, затем перевел взгляд на экран в дальнем левом углу. Он был красивым мужчиной с волевым черным лицом, которое сейчас было напряжено от разочарования.


- Это наша вспышка? - спросил Римо.


Питерсон отказался отвечать.


Римо почувствовал, как охранник усилил хватку на его бицепсе. Глядя на Питерсона, Римо растянул мышцу, наполняя ее постоянным давлением, как его учили, а затем внезапно, словно проколотый воздушный шарик, ослабил давление. Он не смотрел на охранника, но почувствовал, как рука осторожно ищет мышцу, и несколько мгновений, наблюдая, как напряглось лицо Питерсона, он играл с охранником в прятки, напрягая бицепс, затем расслабляя его, затем расширяя трицепс, затем сокращая, так что охраннику казалось, что у него в руках рукав, полный твердых хомячков.


"Вы уверены?" сказал Питерсон в трубку. "Не могли бы вы повторить это? Да. Да. Да. Но с каким отделом ...? Да, сэр". Петерсон повесил трубку и вздохнул. Он повернулся к Римо.


"Хорошо. У вас есть какие-либо предложения? Или приказы?"


Охранники, зная, откуда исходит сила, ослабили хватку на Римо.


"Нет", - сказал Римо. "Ничего особенного. Уберите всех с дороги. Дайте мне деньги в мешках, и я поднимусь на борт и поговорю с угонщиками".


"Но как насчет пассажиров? Мы должны договориться об их освобождении".


"Волнуйся, волнуйся, волнуйся. Почему ты волнуешься?" Сказал Римо.


"Может погибнуть много людей", - сердито сказал Питерсон.


- Итак, - сказал Римо.


"Это было бы катастрофой", - сказал Питерсон. "Если погибнет много людей. Это плохо. Это очень плохо, знаете вы это или нет".


"Могло быть и хуже", - сказал Римо.


"Да? Каким образом?"


"Мы могли быть некомпетентны, это еще хуже. Вы не можете контролировать судьбу, но вы можете контролировать свою компетентность".


"Господи. Они действительно присылают их всех ко мне", - проворчал Питерсон, качая головой.


Питерсону было приказано убрать всех снайперов со взлетно-посадочных полос. Римо, деньги и Питерсон будут ждать в конце взлетно-посадочной полосы, на которую должен был приземлиться захваченный самолет. Римо доставил бы наличные. Они ждали их в двух белых холщовых мешках на заднем сиденье бронированной машины.


"Вы хотели пока скрыть этот инцидент от прессы?" Спросил Римо.


Питерсон кивнул.


"Прибытие бронированной машины в аэропорт - это не лучший способ сделать это".


"Так вот как газетчики узнали об этом. Что ж, в следующий раз мы будем знать лучше".


- Вы планируете узаконить угон самолета? - Спросил Римо.


Пока они ждали на взлетно-посадочной полосе, Питерсон и Римо в закрытой машине с двумя мешками на капоте, чтобы угонщики могли видеть это из окон самолета, Питерсон обрисовал проблемы.


"Это не обычная группа угонщиков. Мы пока не знаем их назначения, И, имейте в виду, у них на борту пулемет 50-го калибра. Мы полагаем, что он установлен у входа в кабину пилотов, контролируя сиденья. Пулемет 50-го калибра ".


"Из этого получится отличная серьга", - сказал Римо, глядя в темнеющее небо, наблюдая за полетом чайки, которая снизилась и развернулась, а затем направилась к Тихому океану, где чайкам самое место.


"Они получили этот пистолет с помощью наших новейших устройств обнаружения. Наших новейших. Эта чертова штука обнаружит золотые пломбы в ваших зубах, а они прошли мимо этого. Это все равно, что пропускать слона через турникет, и никто не видит, как ты это делаешь ".


- Слон? - переспросил Римо.


"Да. Сравнение, - сказал Питерсон.


"О", - сказал Римо.


"Я не думаю, что вы выберетесь из этого дела живым", - сказал Питерсон.


"Я выберусь отсюда живым", - сказал Римо. Он поискал глазами чайку, но она исчезла в бескрайнем ничто, которое было небом.


"Довольно уверен в себе, не так ли?" - сказал Питерсон.


"Когда ты завязываешь шнурки на ботинках, ты беспокоишься о том, что сломаешь большие пальцы?"


"Ты настолько уверен".


"В значительной степени", - сказал Римо. "Расскажите мне об этом пулемете. Действительно ли так необычно получить его через ваше устройство обнаружения?"


"До сих пор я бы сказал, невозможно. Это совершенно новый мешок с червями".


Римо кивнул. Так вот почему Смит начал использовать все возможности лечения, использовать все влияние лечения и доставить его сюда, чтобы встретить самолет. Смит был уверен, что эта группа была частью новой террористической волны, о которой он беспокоился


Смит целый день читал лекцию, объясняя, как эти террористы со своими новыми методами могут сделать международные санкции похожими на обои. Он назвал это мгновенной компетентностью.


"Вы знаете что-то, чего я не знаю?" - Спросил Питерсон.


Римо кивнул.


"Ты из ЦРУ?"


"Нет", - сказал Римо.


"Воздухоплавание?"


"Нет".


"Пентагон?"


Римо покачал головой.


"С кем ты?"


"Страховая ассоциация Америки. Знаете ли вы, что если бы 800 000 человек были убиты мгновенно, страховые акции упали бы почти на один пункт в индексе Доу-Джонса? Ужасно, не так ли?"


"Ты мудрый сукин сын, - сказал Питерсон, - и я надеюсь, что они тебя поймают".


Римо прищурился, вглядываясь в горизонт.


"Я думаю, это наш ребенок".


"Где?"


Римо указал на север.


"Я ничего не вижу".


"Подожди".


Прошло пять минут, прежде чем Питерсон смог разглядеть слабую точку в небе.


"У тебя в черепе есть бинокль?"


"Мы в страховой отрасли должны ...."


"О, заткнись".


Самолет заходил на посадку по одной линии. Никаких кружений. В этом не было необходимости. Движение в этом районе было расчищено. Римо наблюдал, как гигантская серебристая машина медленно садилась, словно опускаемый дом, а затем оказалась на взлетно-посадочной полосе вдали и приближалась к ним. Он мог видеть вращение пропеллеров. Самолет остановился с кашлем заглохших двигателей. Римо услышал возню и удары в главную дверь самолета. Угонщики могли захватить самолет, но они не знали, как открыть дверь. Тем не менее, они знали, как пронести на борт пулемет. Они также, несомненно, разбирались в оружии. Неважно.


Дверь распахнулась, и на пороге появился крупный мужчина в дашики и афро, в правой руке он держал автомат Калашникова, в левой - мегафон. Добавьте личное оружие к 50-му калибру. Все они прошли новую совершенную систему безопасности. Возможно, у них даже был слон на борту.


"Вы там, в машине. Выходите, держа руки перед собой. Откройте двери и багажник, чтобы мы могли заглянуть внутрь", - раздался громовой голос из мегафона.


Неплохо, подумал Римо. Они были осторожны. Он кивнул Питерсону, который открыл двери.


"У меня нет ключа от багажников", - крикнул Питерсон самолету.


"Открывайте дверь", - сказал человек в дверях самолета. Очень умно. Проверка, был ли Петерсон вооружен.


"У меня нет оружия", - сказал Питерсон.


"Ну что ж, бросай деньги".


Римо выскочил из машины и схватил две сумки с наличными, лежавшие на капоте. Он держал их перед собой.


"Я принесу деньги. Но я хочу, чтобы пассажиров освободили. Я не ожидаю, что вы отпустите пассажиров до того, как я отдам вам деньги, но я ожидаю, что пассажиры выйдут. Так что позвольте моему другу отогнать машину и подготовить посадочную платформу для самолета, чтобы люди могли уйти после того, как я отдам вам деньги ".


"Нет. Деньги сейчас или мы убиваем заложника".


"Если вы убьете заложника, никто из вас не покинет самолет живым", - заорал Римо. "Подумайте об этом. Вы открываете огонь по одному заложнику, и мы идем ва-банк".


"Мы готовы умереть и жить в раю для Аллаха".


"Не стесняйся", - сказал Римо.


"Знаешь, я мог бы выстрелить".


"Если я уйду, уйдут все".


"Ты лжешь".


"Испытай меня".


"Ах знает ваши дурные привычки".


"Не стесняйтесь испытать меня".


"Джесс, минутку".


Черная голова исчез в самолете. Хорошо, он не был лидером. его голова вернулась, и на ней было написано:


"Хорошо, но если ты попытаешься выкинуть какую-нибудь глупость, заложник умрет, и смерть будет на твоих руках".


"Это очень бело с твоей стороны", - сказал Римо. Он наблюдал, как побледнел его противник. Хорошо. Небольшое нервирование никогда не шло противнику на пользу. Он умело держал автомат Калашникова, держа палец на спусковом крючке, но не на нем.


Питерсон посмотрел на Римо.


"Выведите машину и поставьте платформу", - сказал Римо, держась спиной к аэровокзалу. Фотографы, должно быть, вовсю стреляют, и кто знает, у кого есть телеобъектив. Возможно, у них уже был хороший снимок его лица.


Пока посадочная платформа медленно продвигалась к самолету, Римо поболтал с мужчиной у двери самолета.


"Приятного полета?" спросил он.


"Наш полет к свободе будет величайшим полетом".


"Я имею в виду еду. Первым классом или туристическим?"


"Когда вы берете с собой оружие, вы всегда путешествуете первым классом", - сказал мужчина в африканском стиле.


"Как верно", - сказал Римо. "Как верно".


Когда трап опустился к двери самолета, Римо наблюдал, как палец на спусковом крючке приближается к спусковому крючку. Ствол поднялся примерно до линии, где на ступеньках могли прятаться люди. Трап коснулся, чернокожий мужчина вышел на платформу с автоматом Калашникова наизготовку и посмотрел вниз. Затем он кивнул Римо, приглашая его подняться на борт. Словно пассажир, отправляющийся в недельный отпуск, Римо осторожно поднялся на борт самолета с двумя мешками денег.


"Я привез кое-что в качестве подарка на утепление самолета", - сказал Римо.


"Круто, чувак", - сказал стрелок. "Просто отнеси эти мешки в переднюю часть самолета".


Головы повернулись, чтобы посмотреть на Римо, испуганные лица мужчин и женщин, черных и белых, детей и взрослых, которых теперь объединял общий страх. В кабине пилота произошло то, что и предсказывал агент Питерсон. Установленный пулемет 50-го калибра.


Страх в старом пропеллерном самолете был осязаем. Он чувствовал его запах. Это была смесь адреналина, пота, выделяемой мочи - сочетание запахов.


"Головы вперед", - скомандовала чернокожая женщина в желтой дашики и высоком тюрбане. Пассажиры посмотрели вперед. Римо прошел по проходу прямо к дулу 50-го калибра. Нож был направлен ему в пах.


Мужчина присел на корточки за пистолетом, а женщина встала над ним.


"Поставьте сумки", - приказала она.


Римо опустил сумки.


"Закрой дверь, Карим", - крикнула она охраннику в хвостовой части самолета.


"Минутку", - сказал Римо. "Вам не нужны эти заложники".


Женщина холодно посмотрела на Римо. Ее лицо было жирным, но твердым, а шея приобрела темнеющую толщину.


"Не указывай мне, что мне нужно, а что нет".


"Вам не нужны семьдесят перепуганных людей, которые могут натворить глупостей. Не тогда, когда у вас есть я, пилот и второй пилот".


"И стюардессы", - сказала она. Ее голос был резким, а акцент - бостонским или новоанглийским.


"Стюардессы вам тоже не нужны. Заложник есть заложник. Все, что сверх этого, является багажом".


"Вы очень обеспокоены моими проблемами", - сказала она.


"Я бы хотел, чтобы пассажиры и стюардессы вышли из напряженной ситуации. Я показываю вам, почему это также в ваших интересах".


Женщина на мгновение задумалась, и Римо увидел, как в ее глазах загорелись быстрые расчеты.


"Откройте сумки", - сказала она.


Римо расстегнул обе брезентовые сумки и достал две полные руки денег. "Маленькие немаркированные купюры", - сказал он.


"Верните их на место. Вы не такой хороший заложник, как семьдесят человек".


"Думаю, да. Я вице-президент Первой трастовой компании Лос-Анджелеса", - сказал Римо, кивая на маркеры на холщовых пакетах. "Вы знаете, что мы, капиталисты, думаем о банкирах".


Холодная улыбка появилась на лице женщины.


"Ты не похож на банкира".


"Ты не похож на террориста"


"Ты умрешь первым, если что-то пойдет не так", - сказала она, а затем, махнув рукой в заднюю часть самолета, рявкнула приказ. "Карим, открой дверь".


Она не объявила пассажирам, что они будут освобождены, но велела ближайшим к ней рядам встать, а затем махнула им в заднюю часть самолета. Достаточно проницательна, чтобы избежать паники, подумал Римо. Самолет опустел менее чем за три минуты. Чернокожий мальчик хотел вернуться на свое место, чтобы забрать свою игрушечную пожарную машину, но его мать сердито потащила его за собой.


"Пусть он заберет свой двигатель", - сказала женщина в дашики.


Одна из стюардесс отказалась уходить. "Я не уйду, пока не уйдут пилоты", - сказала она.


"Ты уходишь", - сказала женщина в дашики, затем Карим схватил бледную шею и отшвырнул ее по проходу к двери. Он закрыл ее за ней.


Женщина постучала в дверь каюты. Она открылась, и невысокий чернокожий мужчина с большим лбом и в очках в металлической оправе высунул голову, Римо увидел дуло пистолета "Магнум" калибра 357.


"У вас, ребята, случайно, нет слонов на борту этой штуковины?" - спросил Римо.


"Кто это?" - спросил мужчина с "Магнумом".


"Банкир. Наш заложник. У нас есть деньги. Теперь мы можем ехать. Как там топливо?"


"Топлива достаточно", - сказал человек с пистолетом.


"Хорошо, давайте пошевелимся", - сказала женщина.


Двигатели набрали обороты, и Римо почувствовал, как самолет набирает мощность для взлета.


"Мне стоять здесь или я могу сесть?"


"Встань", - сказала женщина.


"Если самолет дернется, я могу лишиться яиц".


"Мы готовы пойти на этот риск".


"Если вы готовы прыгнуть с парашютом со своими телами, почему вас должно волновать мое, верно?" - спросил Римо.


Лицо женщины оставалось холодным. "Что заставляет вас думать, что мы собираемся прыгать с парашютом?"


"Ваше топливо. Это работа реквизитора. Вы бы захватили реактивный самолет, если бы собирались уехать из страны. Так что, я полагаю, вы возвращаетесь на восток. Самолет не улетел бы слишком далеко. Просто для предположения, я бы сказал, что вы направляетесь куда-нибудь в среднюю Америку, потому что это хорошая средняя точка, и ради хорошего прыжка с парашютом я бы сказал, в какое-нибудь очень пустынное или лесистое место, где вы не собираетесь приземляться на Мейн-стрит ".


"Вы не банкир, не так ли?" - спросила женщина.


Римо пожал плечами.


"Я надеюсь, ты справишься в качестве заложника. Ради твоего же блага", - сказала она.


"Ты довольно самонадеян для трупа", - сказал Римо, и когда самолет набрал высоту в четыре тысячи футов, он улыбнулся пулеметчику.


"Угадай что?" - сказал он.


"Что?" - спросил пулеметчик.


"Ты проиграл", - сказал Римо и опустился на мизинцы, раздробив запястья пулеметчику. Черная голова выдвинулась вперед, и Римо хлопнул плоскими ладонями по барабанным перепонкам, создавая давление на череп, подобное взрыву гранаты. Глаза выпучились и были пустыми в смерти.


Это произошло так быстро, что женщина в дашики едва успела достать пистолет под одеждой. Римо сжал запястье и поднял ее, держа руку под ягодицей, как сумку с продуктами, и использовал ее как щит высотой по грудь, когда он бросился вниз к хвостовой части самолета, где Карим пытался прицельно стрелять. Вместо этого он получил женщину, анфас, тела, сталкивающиеся с грохотом у двери туалета.


Впереди открылась дверь кабины пилотов, и Римо снова схватил свой "живой щит" для следующего пробега. На этот раз он не швырнул ее здоровенное бессознательное тело в стрелка, а обошел ее, как только добрался до двери кабины. Удар рукой сверху вниз, и пистолет безвредно упал на устланный ковром проход, а мужчина споткнулся о мертвого пулеметчика. Ствол 50-го калибра безвредно указывал в потолок.


"Ребята, вы там в порядке?" Римо крикнул в кабину


"Да, что случилось?" сказал пилот, оборачиваясь.


Римо отвел его лицо от двери, чтобы пилот не мог его видеть. "Ничего", - сказал он. "Самолет под охраной".


"Тогда мы можем вернуться в Лос-Анджелес?"


"Пока нет. Лучше дай мне десять минут эфирного времени, а потом возвращайся. Мне нужно кое с кем поговорить. И на несколько минут не включай радио". Римо перегнулся через два мужских тела и закрыл дверь каюты.


Он потащил женщину в дашики и человека с пистолетом по проходу, как багаж, к Карим, который приходил в сознание. На них плеснули водой, и все они очнулись. Человек с пистолетом застонал, когда попытался пошевелить правой рукой.


"Что случилось?" спросил Карим.


Трое угонщиков сидели задом к проходу, спиной к двери туалета.


"Мы собираемся сыграть в игру", - сказал Римо. "Она называется "Правда или последствия". Я задаю вам вопросы, и вы отвечаете на них правильно, или вы расплачиваетесь за последствия".


"Я требую адвоката. Я знаю свои конституционные права", - отрезала женщина в дашики.


"Ну, с этим есть небольшая проблема", - сказал Римо. "Из-за таких людей, как вы, у нашего правительства есть агентство, которое работает вне рамок Конституции. В этом агентстве работает один из самых подлых сукиных сынов, которых вы когда-либо встречали, Он не был обучен юридическим тонкостям. На самом деле, он всего лишь следует закону джунглей ".


"И это ты, хонки, верно?" - спросила женщина.


"Что ж, позволь мне предупредить тебя, попробуешь какую-нибудь полицейскую жестокость, и они выстроятся в пикет отсюда до Вашингтона в поисках твоей задницы. Ты слышишь меня, хонки. Ищут твою задницу ".


Римо улыбнулся и плавным движением правой руки раздробил ее поднятую коленную чашечку.


"Аааргфа", - закричала женщина, схватившись за колено.


"Это мое представление. Я подлый сукин сын. Теперь ваши имена, ребята. Поверьте мне. После этого вы будете приветствовать жестокость полиции ".


"Калала Валид", - сказала женщина, ее лицо исказилось от боли.


"Твое настоящее имя".


"Это мое настоящее имя".


"У тебя есть еще одно колено".


"Лерония Смит".


"Все в порядке. Хорошо. Теперь ты, Карим".


"Тайрон Джексон".


- А ты? - обратился Римо к человеку, который держал кабину


"Мустафа Эль Факар".


"Давайте попробуем еще раз", - сказал Римо.


"Мустафа Эль Факар".


"Нет. Не игра парня, который продал твоего прадеда работорговцам. Твое имя".


"Мустафа Эль Факар".


Римо пожал плечами. Пусть будет так. Он схватил мужчину за шею и, оторвав его от себя, протащил два шага к двери. Левой рукой он распахнул дверь самолета. Порыв ветра ударил его по лицу. Дашики владельца пистолета развевались, как взбесившийся флаг.


"Хорошо, Мустафа. Почему бы тебе не подумать об этом по дороге на улицу?"


"Ты бы не вышвырнул меня. Ты полон дерьма".


"Что я должен сделать, - сказал Римо, - чтобы убедить вас, люди, что я не принадлежу к вашей дружественной полицейской команде по связям с общественностью?"


"Ты блефуешь, Уайти".


"Прощай, милая", - сказал Римо и подставил шею ветру. Тело последовало за ним и исчезло, даже крик не донесся до открытой двери.


Калала Валид и Карим внезапно осознали, что их не угнетали в течение трехсот лет, и начали думать о Римо как о друге. Действительно друг. Они даже не хотели совершать угон. Их просто ввели в заблуждение.


"Ты прав, заблудший", - сказал Тайрон Джексон, он же Карим.


Кто сбил их с пути истинного?


Радикал. Настоящая испорченная мать. Хотели бы они, чтобы он был здесь сейчас. Сказали бы они ему пару вещей. Калала и Карим любили Америку. Любили людей всех рас. Любил человечество. У Мартина Лютера Кинга была правильная идея.


"Вы правы", - сказал Римо. "Я бы никогда не смог справиться с Мартином Лютером Кингом. Но вы двое как раз по моей части. Итак, как зовут вашего лидера и где вы проходили подготовку?"


Они не знали его имени, но обучение проходило в колледже Паттон, недалеко от Сенека Фоллс, Нью-Йорк.


"Ну же, кто тебя обучал?"


"Мы никогда его не видели. Честно", - сказал Тайрон.


Римо поверил ему. Он поверил Тайрону, потому что это были последние слова на губах Тайрона на всем пути к двери и через нее.


"Хорошо, мэм", - сказал Римо. "Дайте мне краткий отчет о вашем обучении, сколько месяцев, какие методы".


"Днем", - сказала женщина. Ее глаза слезились от боли в колене.


"Позволь мне сделать тебе комплимент. Ты слишком хорош для дня. Чертовски хорош. А теперь давай попробуем еще раз".


"Я клянусь. День. Ты же не собираешься меня убивать, правда?"


"Конечно, я такой", - сказал Римо.


"Тогда ты пошел к черту, ты, грязный ублюдок".


Римо попрощался с женщиной и проводил ее до двери, закрыв ее за ее развевающейся на ветру мантией. Она растворилась в облаке, когда Римо раздраженно щелкнул пальцами. Черт. Он забыл спросить их. Как они пронесли контрабандой оружие на борт самолета? Смит обязательно спросит его об этом. Черт и двойное проклятие.


Римо зашел в кабину пилотов и сказал пилоту возвращаться в Лос-Анджелес. В аэропорту своих клиентов ждала команда адвокатов-радикалов. Римо сказал агенту Питерсону, первому человеку, поднявшемуся на борт самолета, что адвокатам следовало оставить свои портфели дома и вместо них взять губки. Он объяснил, что парашютисты пытались сбежать, но их парашюты не раскрылись. Римо растворился в толпе, и на следующий день, когда Питерсон сказал вышестоящему начальству, что угонщиков убил человек из штаб-квартиры в Вашингтоне, ему предъявили негласные ведомственные обвинения. Вашингтон, сказал представитель агентства, никогда не посылал такого человека. Питерсон предстанет перед ведомственным слушанием. В частном порядке его заверили, что ему не грозит ничего худшего, чем десять лет в Анкоридже.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Римо свернул "Роллс-ройс" с Палисейдс-паркуэй на нью-Йоркскую магистраль. Он ехал от побережья без остановок и без сна, последнюю тысячу миль которого сопровождались жалобами Чиуна. Они прекратились только тогда, когда начались дневные сериалы. Чиун сидел на заднем сиденье со своим портативным телевизором. Поскольку Римо ехал впереди, создавалось впечатление, что теперь он был водителем Мастера Синанджу. Проблемой была Барбра Стрейзанд.


Когда Чиун услышал, что Сенека-Фоллс находится в штате Нью-Йорк, он спросил:


"Это недалеко от Бруклина?"


"Нет, это не рядом с Бруклином".


"Но это в той же провинции".


"На противоположных концах".


"Мы проедем Бруклин по пути к водопаду Сенека, правильно?"


"Не совсем. Нам это не по пути".


"Небольшая остановка в Бруклине не была бы такой уж удивительной задачей для "не совсем".


"Что в Бруклине, Чиун?" Римо спросил.


"Я хочу посетить памятник Барбре Стрейзанд, которая там родилась".


"Я не думаю, что в Бруклине есть памятник Барбре Стрейзанд".


Чиун озадаченно поднял глаза.


"У вас есть памятник Вашингтону, верно?"


"Да", - сказал Римо.


"И Мемориал Линкольна?"


"Да".


"У вас есть "Коламбус Серкл"?"


"Да".


"Тогда давайте посетим памятник Стрейзанд, потому что, конечно, если американцы могут почтить память развратника, неудачника и заблудившегося мореплавателя, они должны отметить место рождения одной из своих самых прекрасных душ".


"Чиун. Барбра Стрейзанд не является национальным героем".


"И это та страна, которую, по-вашему, стоит спасать?" - спросил Чиун. Он молчал с Янгстауна, штат Огайо, когда вышел "As the Planet Revolves". Римо мог бы поклясться, что сюжет никогда не менялся, даже смысл сюжета, который он подслушал год назад в Майами, когда доктор Рэмси Дункан боялся рассказать Ребекке Вентворт, что ее отчим, Уильям Фогельман, открывший лекарство от недоедания среди индейцев аука, был вовсе не ее отчимом, а любовником ее сводной сестры, которая угрожала самоубийством. Год спустя, вылетая из Янгстауна, Римо услышал по телевизору на заднем сиденье, что доктор Дункан все еще раздумывает, рассказывать ли Ребекке о ее отчиме.


Но теперь, в штате Нью-Йорк, мыльные оперы закончились, и Чиун молча сидел на заднем сиденье с закрытыми глазами.


Доктор Смит хотел, чтобы Римо полетел в колледж Фаттен, но Римо боялся, что его увидят в любом аэропорту. Новости были полны рассказов о таинственном человеке-самозванце, который проник на борт самолета и, возможно, даже толкнул их на смерть, и хотя камеры снимали только затылок Римо, а эскизы художника соответствовали его внешности не ближе, чем обложка книги в мягкой обложке, все аэропорты были прекрасно осведомлены о шестифутовом мужчине с темными глазами и толстыми запястьями.


Смит продолжал проявлять странную возбудимость по поводу этой террористической истории - доктора Гарольда В. Смита, который более десяти лет назад был избран главой CURE из-за своей честности и стабильности.


Смит вылетел в Лос-Анджелес, чтобы снова лично проинструктировать Римо, прекрасно понимая, что каждая встреча была риском для почти священного прикрытия CURE.


"Мы можем доставить вас в Колледж Паттернов сегодня вечером. Военно-морской фантом. Меньше трех часов от побережья до побережья", - сказал Смит.


"Когда вся страна ассоциирует Эйр с таинственным человеком? Предположим, кто-нибудь услышит о парне, похожем на меня, которого прокатили на военно-морском самолете? Давай, Смитти. Что с тобой такое?"


"Ты не представляешь, насколько это срочно, Римо".


"Тем больше причин быть осторожным, правильным и компетентным"


"Теперь ты начинаешь говорить как Чуин", - сказал Смит.


"Я начинаю говорить так, как ты говорил раньше".


"Ты должен разбить их сейчас, Римо. Немедленно".


"Я доберусь до них, и я доберусь до них правильно. А теперь расслабься".


"Международная конференция по терроризму запланирована в Нью-Йорке на следующей неделе. Мы не можем допустить, чтобы к тому времени эти силы существовали. Вы понимаете? Вы действительно понимаете, о чем идет речь?"


"Да", - сказал Римо. "Мы противостоим этому".


"Верно", - сказал Смит, и внезапно его лимонное лицо покраснело бордовым.


"С тобой все в порядке?" Мягко спросил Римо.


"Да, да. Я в порядке. В порядке. В полном порядке".


"Могу я предложить вам стакан воды?"


"Нет. Со мной все в порядке".


Это было два дня и несколько тысяч миль назад, а Римо все еще беспокоился о Смите, не то чтобы его действительно заботило благополучие этого человека. Скорее, Smith uncorked был похож на нарушение вселенной, поскольку Римо знал это Смит знал, чем может обернуться для него эта работа, а Римо знал, каков его собственный ожидающий оплаты счет. И все же, видеть Смита таким, хорошо.....


Римо притормозил "Роллс-ройс", чтобы взять входной билет в пункте взимания платы. Послеполуденное солнце заливало красноватым сиянием предгорья вокруг них. Только смогный


загрязнение воздуха напомнило Римо, что они все еще находятся недалеко от крупного города.


"Мы проехали Бруклин", - сказал Чиун, когда Римо вырулил на центральную полосу.


"Да".


"Было бы здорово увидеть улицу, на которой она родилась".


"Стрейзанд?"


"Да. Это было бы благословенным облегчением для бедного стареющего благотворителя, который так много дал столь недостойному получателю".


"Ну, мы не собираемся возвращаться в Бруклин, Чиун".


"Я знаю", - печально сказал Чиун. "Я знаю, что Бруклин был бы тебе не по пути. Это было бы неудобством. И кто я такой, чтобы причинять вам какие-либо неудобства, независимо от того, как мое сердце жаждет небольшого удовольствия? В конце концов, я всего лишь человек, который превратил никчемный коровий навоз в ...."


"Да", - сказал Римо, теперь внимательный, ожидающий похвалы.


"... во что-то едва ли подходящее", - сказал Чиун. "В этом мире нет награды за превосходство, за совершенство. Что человек дает, то он дает, и от неблагодарных это никогда не возвращается ".


"Мы не едем в Бруклин, Чиун".


"Я знаю это, Римо. Потому что я знаю тебя".


В связи с этим Римо знал, что ему следует избегать сближения с другими машинами. У Чиуна была привычка мстить проезжающим машинам, когда он был задет. его руки с длинными ногтями высовывались из окна машины и срывали антенну или зеркало заднего вида с проезжающей машины. Затем Чиун улыбался и махал водителю.


Римо почувствовал дуновение ветра у себя на затылке и понял, что Чиун готовится к игре. Римо удалось спасти "Фольксваген" и "Бьюик", но потерпел неудачу на бежевом "Кадиллаке", водитель которого с приятной улыбкой помахал в ответ. Это лишило Чиуна удовольствия, и Римо почувствовал, как ветер перестал овевать его шею. Окно было поднято.


- Папочка, - серьезно сказал Римо, - я беспокоюсь. Я беспокоюсь о Смите.


"Думать о благополучии работодателя - это хорошо. Но не беспокоиться. Понимать".


"Я думаю, что Смит теряет равновесие, и я не знаю, что с этим делать",


"Единственное, что ты можешь сделать, сын мой. Твое ремесло, которому тебя научили так же, как учили меня. Практикуй свое призвание".


"Но..." .


"Но это и но то. Всегда есть "но", чтобы оправдать глупый поступок. У тебя есть одна вещь, которую ты делаешь лучше, чем любой белый человек. Вы не искусны в дипломатии или на государственной службе, и вы не можете руководить сотнями людей. Вы убийца. Будьте довольны этим. Потому что, если вы потерпите неудачу в этом, вы потерпите неудачу во всем ".


"Я просто хотел бы что-нибудь сделать, черт возьми".


"И я хотел бы быть воробьем", - сказал Чиун.


"Почему воробей?"


"Чтобы я мог улететь отсюда и посетить Бруклин до конца своих дней".


"Ты никогда не сдаешься, не так ли, Чиун? Никогда. Хорошо. Я обещаю тебе, когда все это закончится, мы посетим Бруклин и найдем дом, где родилась Барбра Стрейзанд. Хорошо? Хорошо? Тебя это удовлетворяет?"


"Мы могли бы сейчас развернуться, - сказал Чиун, - и покончить с этим, чтобы у тебя ничего не было на уме".


"Я сдаюсь", - сказал Римо.


"Значит, мы разворачиваемся?"


"Нет", - сказал Римо.


"Вы сдаетесь самым странным образом", - сказал Мастер Синанджу и, получив отказ в обещанном обещании, не произнес больше ни слова, пока машина посреди ночи не достигла окраины Сенека-Фоллс.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Римо ожидал, что найти тренировочную площадку в колледже Паттон или рядом с ним не составит особого труда.


На тренировочном полигоне были определенные требования, которые невозможно было уместить в однокомнатной квартире. Например, автоматы Калашникова, которыми пользовались угонщики. Если вы собирались стрелять из них не в упор, а с чего-то другого, вам требовалось расстояние минимум в пятьдесят футов, а оптимально минимум в сто футов. В идеале хорошая дистанция должна составлять пятьдесят ярдов.


Вы также должны были запустить его во что-то другое, кроме классной доски.


Террористу нужны нервы. Наиболее распространенной тренировкой было прохождение через огонь. Пожары оставляли ожоги.


Полосы препятствий и макеты самолетов также были полезны. Короче говоря, если бы шла какая-то тренировка, Римо нашел бы это место.


Оправившись от шока, вызванного тем, что Римо не смог выяснить, как оружие было пронесено контрабандой через металлоискатель, Смит предупредил его, что подготовка террористов может отличаться от любой подготовки, о которой знали военные умы.


"Тогда они оставят следы, отличные от следов любой другой тренировки. Расслабься, Смитти. Они мертвое мясо. Ясно?"


Это был маленький кампус, и Римо бродил по нему в одиночестве. Чиун утверждал, что он устал от поездки, но Римо знал, что если бы Чиун думал, что в кампусе американского колледжа найдется что-нибудь интересное, он мог бы не спать неделю, если бы захотел. Это был не волшебный трюк, просто способность спать более короткими периодами более непрерывно, использование нечетных секунд вместо часов.


Естественно, в колледже Паттон был зал Фейервезер. Казалось, что в каждом кампусе был такой. Административное здание было немногим больше лачуги, но основные здания были построены из современного кирпича и алюминия, образуя квадраты вокруг больших зеленых лужаек.


Римо был уверен, что тренировки будут проходить не на лужайках, но все равно прогуливался по ним. Ни пятнышка. Несколько студенток посмотрели на него, и он улыбнулся в ответ, не ободряющей улыбкой, а признанием их интереса. Он хотел бы поступить в подобный колледж, и когда он был живым человеком с удостоверением личности, патрульным полиции Ньюарка, он поступил в школу повышения квалификации в Ратгерсе. Он не мог позволить себе ходить в такую школу днем. Если бы он это сделал, кто знает, может быть, его никогда бы не завербовали в КЮРЕ и, возможно, у него уже были бы жена и семья.


Однако он знал, что привлекательность семьи существовала только потому, что ему не приходилось ее терпеть. Тем не менее, было бы приятно знать, что дети будут носить это имя. Черт возьми, у него даже ничего не было, кроме имени, и, будучи сиротой, он не был так уж уверен, что какое-то из имен - Римо или Уильямс - действительно принадлежало ему.


Он забрел в спортзал. Тренажерный зал был бы идеальным местом. Мужчина с большим животом и свистком стоял в стороне, наблюдая, как около пятидесяти, в основном мускулистых спортсменов, выполняют комплекс упражнений. Ему было под сорок, и он носил бейсболку. Должно быть, он был тренером. Ни один мужчина средних лет, кроме тренера, не стал бы носить бейсболку, если, конечно, он не был адмиралом, а колледж Паттон не имел выхода к морю.


- Весенняя тренировка? - спросил Римо.


"Ага", - проворчал тренер. "Кто ты такой?"


"Независимый писатель, проводящий облаву на небольшие колледжи. Они используют спортивные залы и тому подобное".


"Эй, ты", - заорал тренер. "Шевели своей гребаной задницей, ленивая пизда". Он помахал планшетом молодому человеку, который, как сразу понял Римо, неправильно работал с поврежденным коленом.


"Нам нравится пользоваться нашим тренажерным залом, - тихо сказал тренер Римо, - чтобы закалять характер. В этом вся философия Patton athletics. Эй, ты, Джонсон. Ты отжимаешься чисто, или возвращаешься в гетто. Ты больше не в Гарлеме ".


Тренер воспользовался кратким моментом, чтобы отрицать наличие каких-либо расовых трений в команде, и он хотел, чтобы Римо напечатал это. "У нас здесь хорошие мальчики. Хорошие мальчики".


Использовался ли тренажерный зал двадцать четыре часа в сутки?


Тренер покачал головой.


Была ли там стрелковая команда?


Нет.


Уроки боевых искусств?


"Наххх, это педик. Выстрели парню в голову, и все. Ты знаешь, бах, в голову. Кулаком. Американки. Мне не нравятся эти дурацкие штучки. Хотя не печатайте это. Вы можете сказать, что мы рассматриваем спортивную площадку как лабораторию для развития взаимопонимания. Эй, ты, Гинзберг. Ты ждешь, когда твоя мама сделает отжимание? Давай займемся этим. Петролли! Вытряхни жир из своей задницы . . . . Легкая атлетика, как ты, возможно, знаешь, представляет собой продолжение греческой философии здорового тела и здорового ума. Дело не в том, выиграешь ты или проиграешь, дело в том, как ты играешь в игру ".


"У вас был проигрышный сезон в прошлом году?"


"Что ж, позвольте мне объяснить это. Видите ли, мы действительно не проиграли, если вы посмотрите на статистику". Римо разглядывал стены, пока тренер вдавался в статистические объяснения, которые соответствовали бы самым смелым фантазиям правительственного экономиста. "Итак, вы видите, в целом у нас действительно был победный сезон".


"Да", - сказал Римо. "Скажи, если ты где-нибудь увидишь пожилого восточного парня в длинных ниспадающих одеждах, не упоминай о таких вещах, как гук. Хорошо?"


"Черт возьми, за кого вы меня принимаете? Я знаю, как обращаться с придурками. На прошлой неделе здесь был один. Я разговаривал с ним так же, как и со всеми остальными ".


"Ты очень белый. Был ли он корейцем, китайцем, вьетнамцем, японцем? Что?"


"Чудак".


"Ну, теперь, когда вы довели это до миллиарда человек".


"Гук есть гук".


"Я надеюсь, вы никогда не узнаете разницу. Я ненавижу убирать тела".


Уборщик за двадцать долларов подтвердил, что там не было ни стрельбища, ни взрывов, ни пожаров, ни занятий карате. Радикальные движения? Некоторые. Встречались ли они в каком-нибудь особом месте? Нет.


В подвалах общежитий ничего не было видно, так же как и в химических лабораториях или корпусе физики, Студенческом союзе или даже на берегах озера Каюга или старого баржевого канала, который граничил с двумя сторонами кампуса.


Они должны были где-то тренироваться. Вы не сажаете людей в самолеты с винтовками без подготовки, и вы определенно не проносите пулеметы 50-го калибра мимо металлодетекторов без планирования. И если эта группа была, как подозревал Смит, частью новой волны террористов, у них определенно должно было быть большое пространство для создания террористических отрядов и партизанских армий. Не то чтобы это делалось здесь, в залах Паттона, но если методы тренировок были схожи, там должно было быть много полезного пространства.


Римо вернулся в Студенческий союз, взглянув на меню в кафетерии. Крахмала в нем было столько, что хватило бы на пропитание. Он взял стакан воды и сел в кабинке рядом с несколькими студентами, у которых, как у многих молодых людей и сумасшедших постарше, были решения мировых проблем. Неизменно эти решения требовали такого уровня массовой морали, который посрамил бы и святого. Эти уровни морали, которые должны быть немедленно приняты человечеством, обычно обозначались такими словами, как "просто" или "справедливый", например, "Если бы только полиция просто перестала смотреть на бросающих кирпичи как на врагов", или "Если бы каждый просто перестал думать о своих личных интересах", и "Чернокожим просто нужно собраться вместе и думать как один".


Римо отхлебнул воды. Молодежь в соседней кабинке свела решения человеческих проблем к одному. "Просто пусть каждый думает о себе как о части единой мировой семьи". Методы достижения этого спасения мира каким-то образом включали в себя, в качестве первоначального действия, опорожнение мусорных баков в Фейервезер-холле.


Римо на мгновение закрыл глаза. Ошибся ли он насчет колледжа Паттон? Солгали ли трое угонщиков? Он вспомнил самолет и попытался восстановить в памяти сцену. Семьдесят человек, запуганные заложники. Четверо угонщиков, все с оружием. Мысленно он оглядел салон самолета. Ничего. Ряды кресел. Старая инвалидная коляска, прислоненная к стене сзади. Стюардессы выглядят усталыми и взволнованными. Но он должен был выяснить, как они пронесли оружие на борт. И он должен был выяснить, почему самолет отправился в L.О. Конечно, Смит хотел, чтобы Римо доставил деньги. Но это контролировали угонщики. Если бы они сказали пилоту: "приземляйся здесь или пусть тебе вышибут мозги", он бы приземлился. Почему они согласились на Лос-Анджелес? Это было почти так, как если бы это было частью их плана. Но почему? Он должен был спросить. Он должен был спросить о многих вещах. Но в одном он был уверен. Они не лгали о Паттонском колледже. Страх был величайшей сывороткой правды из всех. Так где же, черт возьми, была тренировочная площадка? Римо позволил своим мыслям блуждать, и когда он это сделал, всеобщий мир казался легче. Может быть, он мог бы начать с того, что запустил яйцом в декана женского факультета или что-то в этом роде. Затем он почувствовал вибрацию от того, что кто-то садился.


"Ублюдки. Ублюдки", - сказала молодая девушка.


Римо открыл глаза. Через стол от него сидела девушка с дерзким лицом и короткой стрижкой светлых волос. Она плакала.


"Ублюдки".


"В чем дело?"


"Ублюдки. Они не дают мне вставить ни слова".


"Это очень плохо", - сказал Римо без энтузиазма.


"Они никогда не позволяют мне ничего сказать. Особенно, когда у меня есть что-то хорошее. Роберт, Кэрол и Теодор всегда все говорят сами, и у меня никогда не бывает шанса. У меня было что-то очень хорошее. Превосходно. Но никто не позволил мне сказать это. Они просто не спрашивали, есть ли у меня что-то, и они могли видеть, если бы присмотрелись повнимательнее, что мне есть что сказать ".


"О", - сказал Римо.


"Да", - сказала девушка, беря бумажную салфетку из металлического держателя на столе между ней и Римо. "У меня был замечательный план. Все, что вам нужно сделать для революции, это убить миллионеров и полицейских. Без полицейских не было бы полицейской жестокости. Без миллионеров не было бы капитализма".


"Э-э, кто будет совершать все эти убийства?"


"Люди", - сказала девушка.


"Понятно. Кто-то конкретный?"


"Вы знаете, люди", - сказала девушка, как будто все знали, кто такие люди. "Черные и бедные".


"Только в Америке?"


"Нет. Повсюду Третий мир".


"Понятно. И что ты будешь делать?"


"Я помогу возглавить его, но я отойду в сторону ради лидерства в Третьем мире. Я буду катализатором, который поможет осуществить это".


"Что, если они не дадут тебе вставить ни слова в "эджевиз"?"


"О, нет. Люди из третьего мира милые. Они не такие, как Роберт, Кэрол или Теодор".


"Ты думаешь, вождь зулусов позволит тебе обрисовать за него свое будущее?"


"Вожди африканских племен - это всего лишь пережиток неоколониальной эксплуатации, и нам придется убрать и их тоже".


"Понятно. Чему, если чему-нибудь, вы учитесь здесь, в Паттоне?"


"История и политология. Но это действительно не имеет значения, я просто готовлюсь к экзаменам, чтобы получить от истеблишмента листок бумаги, в котором говорится, что мне по закону разрешено преподавать. Я имею в виду, что газета не сделает меня лучшим учителем. Но ты знаешь истеблишмент ".


Римо вертел в руках стакан с водой.


"Вы, наверное, очень гордитесь угонщиками самолетов ... революционерами, которые были недавно убиты".


"Ты часть этого?" спросила девушка, ее карие глаза-пуговки расширились от волнения.


Римо подмигнул.


"Ну и дела, я не думал, что кто-то едва ли знал, что они родом отсюда. Я имею в виду, они не были студентами. Ты ведь не коп, не так ли?"


"Я похож на полицейского?" - спросил бывший патрульный Римо Уильямс.


"Ну и дела, я не знаю, чувак, ты мог бы им быть. Я имею в виду, у тебя волосы не длинные или что-то в этом роде".


Римо внезапно очень заинтересовался девушкой как личностью. Он спросил, как ее зовут. Это была Джоан. Джоан Хэкер, но Римо сказал, что это неправильное имя. Ее звали старлайт. Она была настоящим звездным светом. Джоан подумала, что это банально. Римо коснулся ее руки и улыбнулся. Она подумала, что у Римо приятная улыбка, но он все равно мог бы быть полицейским. Он улыбался и слушал. Отец Старлайт был инженером-химиком. Он был мужским шовинистом, угнетателем свиней, который аннулировал ее карточку American Express и ходил вокруг да около, выпрашивая одобрения и благодарности, только потому, что он оплачивал счета для этого буржуазного, не имеющего отношения к делу учреждения. Мать Старлайт была неосвобожденной женщиной, которая отказывалась быть освобожденной, как бы Старлайт ни старалась.


Соседкой Старлайт по комнате была любопытная, отчужденная сучка, которая только и делала, что раскрашивала свое тело, чтобы быть привлекательной для свиней-мужчин-шовинистов. Профессора Старлайт, за исключением ее преподавателя социологии, были отсталыми буржуазными болванами. Ее преподаватель социологии поставил ей пятерку за ее курсовую работу о том, как провести успешную революцию. Самой большой мечтой Старлайт было сражаться на стороне Вьетконга, но поскольку ее отец аннулировал ее карточку American Express, она не могла позволить себе авиабилет.


Старлайт была за всех угнетенных и против угнетателей. Арест Старлайт был 38-D. Знал ли Римо, что Старлайт принимала таблетки с шестнадцати лет?


Старлайт рассказывала, в чем на самом деле нуждалась Америка и весь мир, позже тем же днем в своей комнате в общежитии, когда Римо дал ей то, что ей было нужно. Три раза.


Римо прижал ее юное обнаженное тело к своему и ждал выражения благодарности. Вместо этого он почувствовал, как ее рука потянулась, чтобы снова включить устройство для удовольствия. Она хотела большего. Она получила еще. Еще два.


"Ты действительно знаешь, с чего начать", - сказал Старлайт.


"Началось?" - спросил Римо.


"Ты собираешься остановиться?" - спросила Старлайт.


"Нет", - сказал Римо, и к наступлению ночи Старлайт наконец поверила, что он не полицейский. Она лежала, свернувшись калачиком в его объятиях, целуя его в плечо.


"Я верю в революцию", - прошептал Римо ей на ухо.


"Ты? Ты действительно?"


"Да", - сказал Римо. "Я думаю, что герои, которые погибли в самолете, чтобы освободить угнетенных людей, являются величайшим вкладом Паттона в цивилизацию".


"Они действительно не были зачислены", - сказала Джоан Хэкер. "Один посещал курсы вечерней школы, а остальные не были студентами".


"Продолжайте", - изумленно сказал Римо. - "Вы их не знали?"


"Я тоже. Я поставлял кофе и еду. Я заплатил за обед".


"Что за обед?"


"Конечно. Это было из моих карманных денег, но я считал это честью. Я пострадал за революцию ".


"У них был только один обед?"


"Сколько обедов ты можешь съесть за один день?"


Римо сел в кровати. "Они тренировались где-то в другом месте и провели один день здесь, верно?"


Джоан Хэкер покачала головой и потянулась к Римо, чтобы вернуть его тело в свое.


- Сначала ответь на мой вопрос, - сказал Римо.


"Нет. Они объединились днем, после обеда, и ушли той ночью. Я и группа других освобожденных студентов подавали еду и вроде как стояли на страже. Мы не слышали, что происходило, но это было очень захватывающе. А потом мы услышали, что они сделали ".


"Где вы стояли на страже?"


"У баржевого канала. Никто из нас даже не видел инструктора. Мы не знали, что они собирались делать. Но вчера, когда все эти люди пришли задавать вопросы, мы знали, что это было отслежено здесь. В чем дело? Я почувствовал, как напряглись твои плечи ".


"Ничего", - сказал Римо. "Ничего. Я просто поражен революционным пылом, который вы демонстрируете".


Римо действительно был подавлен. Гложущее подозрение насчет Смита.


"Эти люди задавали вопросы. Они были из полиции? ФБР?"


Джоан Хэкер покачала головой. "Странные люди. Никто из них не сказал, что они из полиции. С вами все в порядке?"


"Конечно, конечно", - сказал Римо. Ну, это были люди из КЮРЕ, элементы из обширной сети, которые не знали, на кого они на самом деле работают. Смит не мог ждать. Он не мог дождаться двух дней, которые понадобятся Римо, чтобы проехать по пересеченной местности. Римо вспомнил предостережение Чайны не беспокоиться о Смите, а продолжать заниматься с ним торговлей. Он также помнил, что у Чиуна были ответы на вопросы, которые ставили в тупик умы западных людей. Он спрашивал Мастера Синанджу, как можно обучить человека всего за один день. Он отведет его к месту у реки, которое описала Джоан Хэкер, и спросит Чиуна, что здесь произошло? И Римо будет шокирован ответом.


"Ты уверен, что с тобой все в порядке?" Снова спросила Джоан. "Может быть, ты хочешь немного понюхать?" Она указала на маленькую металлическую канистру на своем столике.


"Нет", - сказал Римо. "Но не позволяй мне останавливать тебя. Иди вперед и получай удовольствие".


"Спасибо", - сказала она. "Я так и сделаю. После всего этого, я думаю, немного кока-колы было бы здорово".


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Чиун не хотел покидать отель ночью. Северный холод района Фингер-Лейкс в Нью-Йорке был слишком сильным для корейца. Так он заявил.


"Зимой в Синанджу бывает до двадцати градусов ниже нуля. Ты сам мне это говорил", - пожаловался Римо. "А сейчас весна".


"Ах, но в Синанджу это чистый холод".


"Я не понимаю", - сказал Римо, слишком хорошо все понимая. Приближался срок выплаты за то, что он не посетил место рождения Барбры Стрейзанд.


"Твое невежество не является моим бременем", - сказал Чиун и больше ничего не сказал. Типичный ответ, подумал Римо.


На рассвете Римо спросил Чиуна, имеет ли он что-нибудь против грязного утра. Или Мастеру Синанджу нужно было чистое утро, чтобы выйти с ним чистым и холодным, прежде чем он покинет отель?


Чиун отказался опускаться до милых препирательств и тенденциозности. Было достаточно того, что он собирался осмотреть место вдоль канала.


Утреннее солнце над свежей от росы травой освежало, поэтому они пошли пешком.


- Папочка, - сказал Римо, когда они переходили железный мост через канал, - я в замешательстве.


"Начало познания".


"Все, что я знаю о наших навыках, говорит мне, что на это нужно время".


"Много времени", - сказал Чиун.


"Возможно ли достичь минимальных навыков за день?"


Чиун покачал головой. Легкий ветерок шевельнул его жидкую бороду.


"Нет", - сказал он. "Это невозможно".


Мост перешел в тротуар, и они двинулись под рядом зеленых деревьев с распускающимися почками, с маленькими домиками, расположенными на огромных участках по обе стороны улицы. Фрагменты лужаек перед домом были заляпаны грязью. Ночью шел дождь


"Тогда как неопытные люди могли пронести полевое оружие через устройство обнаружения и научиться пользоваться огнестрельным оружием за один день?" - спросил Римо. "Как они могли такое сделать?"


Чиун улыбнулся. "Кажется, здесь есть противоречие, не так ли?" сказал он.


"Есть", - сказал Римо.


"Его нет", - сказал Чиун и объяснил.


"Однажды, давным-давно, Дом Синанджу был призван императором Китая, хитрым человеком, богатым человеком, человеком с большим восприятием, но без мудрости, одержавшим великие военные победы, но без мужества. Короче говоря, он не был корейцем по своим достоинствам.


"Император обратился за услугами к Дому Синанджу. Это был не император, который не заплатил за услуги, а пра-пра-прадед того императора, который однажды нанял мастера синанджу и не заплатил, тем самым лишив детей деревни Синанджу еды,"


"Да, да, продолжайте. Я знаю историю об императоре, который не заплатил за убийство", - сказал Римо.


"Это важная часть любой истории, касающейся Китая", - сказал Чиун.


"Маленький отец, я знаю, что деревня Синанджу очень бедна, и что в ней нет урожая, и чтобы добыть еду для детей и стариков, вы нанялись в качестве убийц, и любой, кто не платит, на самом деле убивает ваших детей".


"Для тебя это мелочь. Они не твои дети".


"Это было более шестисот лет назад".


"Преступление, в отличие от боли, не уменьшается с течением времени".


"Верно", - сказал Римо. "Это было ужасное преступление, которого не стало меньше, и ни одному императору Китая никогда нельзя доверять".


"Правильно. Но это был его пра-пра-дедушка", - продолжил Чиун. "У императора была проблема. Он хотел провести совершенно особое нападение на короля за пределами своих границ. Королевский дворец находился на высокой горе. Солдаты не могли взять его штурмом без больших потерь. Император не хотел терять много своих прекрасных войск. Но у него были крестьяне, более чем достаточно крестьян, которые в тот неурожайный год все равно умерли бы с голоду. Могли ли самые прославленные и великолепные убийцы в мире, совершенство человечества, предел того, чего могут достичь простые смертные, короче говоря, мог ли Мастер Синанджу обучить крестьян штурму этого замка так, чтобы не пришлось терять лучшие войска?"


- Китайский император назвал ваших предков совершенством человечества? - недоверчиво переспросил Римо.


"Именно так мне рассказали эту историю", - сказал Чиун.


"Но ты сказал, что китайский император - это другое слово, обозначающее лжеца".


"Даже лжец иногда должен говорить правду.


"Император сказал, что специальная атака должна быть проведена в течение месяца, поскольку король планировал вывезти огромное сокровище из дворца на горе. Предок Чиуна долго и упорно думал. Что делает воина и что делает крестьянина? Это глаза? Нет. У всех мужчин есть глаза. Дело в мускулах? Нет. У всех мужчин есть мышцы, которые можно тренировать недолго. Тогда почему на подготовку хорошего солдата должны уходить годы? Мастер Синанджу думал и думал.


"Почему Дом Синанджу превосходил всех других ассасинов? Что отличало Синанджу от совершенства среди недостатков? Что сделало Дом Синанджу уважаемым во всем мире?"


"Дом Синанджу сегодня знают, может быть, человек десять, Папочка", - сказал Римо.


"Вот как мне рассказали эту историю", - сказал Чиун.


"И вот однажды Мастер увидел, как солдат столкнул крестьянина с дороги. Солдат был худощавого телосложения. Крестьянин был крупным и сильным. И все же крестьянин не нанес ответного удара. И тогда Мастер понял, на что он способен, за очень короткое время. Разница между крестьянином и солдатом заключалась в уме. В этом и была разница. Только в уме. Крестьянин, конечно, мог убить солдата, но он не мог представить себя делающим это. У него в голове этого не было.


"Итак, Мастер попросил художников нарисовать изображения дворца и горы. И он собрал крестьян перед собой и говорил с ними, пока они смотрели на картины. И пока они смотрели, он попросил художников нарисовать их подобия, взбирающихся на гору, одного на другого. И он попросил художников нарисовать их подобия, убивающих королевских солдат. И он говорил с ними до тех пор, пока он не заставил их увидеть в своем сознании, что они могут это сделать. И в конце они поверили, что не только могут это сделать, но и уже сделали это. И он заставил их вместе скандировать сигналы, которые они услышат.


"И так они прошли маршем из земель императора в земли короля, который жил во дворце на горе. И каждый день на марше они повторяли про себя приказы и видели, как они взбираются на гору.


"И когда настал день, они подошли к горе с уверенностью солдат, взобрались на гору и преодолели укрепления, потеряв несколько человек, но не так много, как можно было ожидать. Это было связано с планированием Мастера синанджу,


"Но, о чудо, во дворце они упали на колени, потому что, в конце концов, они были крестьянами и никогда не видели дворца изнутри. И они бродили вокруг, напуганные и сбитые с толку, и были убиты простой домашней охраной, потому что они не видели себя внутри дворца. Они только представляли, как нападают на него


- Итак, - закончил Чиун, - были ли они опытны или нет?


"Они были и их не было".


"Именно".


"Тогда эти люди квалифицированы и не квалифицированы".


"Именно".


"Как я могу сказать это Смиту?" Спросил Римо. "Он уже сильно встревожен",


"Это пройдет",


"Откуда ты знаешь, Папочка?"


"Я знаю. Разве вы не видели его глаза, или его пальцы, или то, как он смотрит на небо?"


"Смитти никогда в жизни не смотрел на небо. Он никогда ничего не делал, кроме игр со своими компьютерами. Он человек без души".


Чейн улыбнулся. "Возможно, но он мужчина".


"Нет", - сказал Римо. "Ты же не хочешь сказать, что это его возраст".


"Действительно, это так", - сказал Чиун. "Сейчас он страдает, потому что жизнь говорит ему, что это начало конца. Все почти закончилось, а его там никогда не было. Но это пройдет, потому что это всего лишь мгновение, и он вернется к иллюзии, которая есть у большинства людей: что они никогда не умрут. И под влиянием этой иллюзии он вернется к нормальной жизни ".


"Жестокая бессердечная машина", - сказал Римо.


"Совершенно верно", - сказал Чиун. "Есть императоры и похуже, на которых приходится работать".


Тротуар закончился в нескольких ярдах за последним каркасным домом. Римо и Чиун шли по обочине дороги, и если бы кто-нибудь наблюдал за ними сзади, то увидел бы, что американец теперь двигался плавными движениями азиата, их руки и плечи двигались, как у близнецов.


Они свернули с дороги на небольшую грунтовую тропинку, которая вела через березовую рощу и вниз по небольшому холму. Оба мужчины двигались без усилий.


"Скажи мне", - спросил Римо. "Что стало с нападением на дворец?"


"У этого был хороший конец. Мастер привел небольшую группу в сокровищницу и помог им найти ее. Они спустились с горы и вернулись к императору с сокровищем.


"А крестьяне?"


"Они были убиты".


"Как ты можешь говорить, что это был хороший конец?"


"Император заплатил".


"Если это были просто деньги, почему Хозяин просто не оставил королевское сокровище себе?"


"Потому что мы не воры", - завопил Чиун.


"Ты украл у короля!"


С этими словами Чиун разразился потоком корейского, несколько слов из которого Римо узнал. Глупый. Белый человек. Неблагодарный. Непобедимый невежда. Птичий помет и еще одно, которое Римо узнал по постоянному употреблению. Это была поговорка Дома Синанджу: "Вы можете взять грязь из реки, но вы не можете сделать из нее алмаз. Довольствуйся кирпичом,'*


Впереди замаячила большая поляна, и Римо продвигался вперед, пока внезапно не понял, что идет один. Он обернулся и увидел Чиуна, стоящего в двадцати футах позади него, возле большого камня. Вокруг скалы была небольшая полянка, как будто олень устроился там на ночь и больше ничего не росло.


Римо кивнул Чиуну, чтобы тот не отставал от него, но Чиун не двинулся с места.


"Пошли", - сказал Римо. "Тренировочная площадка, должно быть, прямо впереди. Девушка сказала, что это у подножия холма".


Чиун поднял палец. "Та поляна впереди была не тем местом", - сказал он. "Это было то самое место".


Римо рысцой вернулся к скале и огляделся. Там была скала, примерно в два человеческих роста высотой, небольшая грязная поляна, которая больше походила на расширение тропы, и больше ничего.


"Откуда ты знаешь?" - спросил Римо.


Чиун указал на небольшой сплющенный участок скалы примерно на высоте его плеча. Участок был гладким, размером примерно со спичечную коробку, и выглядел так, как будто кто-то отколол его другим камнем.


"Пришло время, - сказал Чиун, - оставить службу у этого императора. Пойдем, я могу найти работу и для тебя. Мы должны уходить. Для убийц всегда найдется работа. Не беспокойтесь о своих доходах ".


Он дотронулся своим длинным ногтем до сплющенной части скалы.


"Это говорит любому, кому посчастливилось узнать, - сказал он, - что пришло время искать другого благодетеля, служить в другом месте. Предоставьте Америку самой себе".


Римо почувствовал, как у него скрутило живот, дыхание подступило к горлу.


"О чем, черт возьми, ты говоришь? Я никогда не сдамся, когда во мне есть необходимость". Но Мастер Синанджу уже повернулся и смотрел в небо.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Генри Пфайффер переставлял ценник на бараньей ножке в витрине своей мясной лавки на Баллард-стрит в Сенека-Фоллс, когда вошел студент из колледжа Паттон и с улыбкой сказал ему, что собирается убить двух человек.


"Прошу прощения", - сказал он с гортанным акцентом уроженца Бремерхафена, Германия, где он родился. "Кто вы? О чем вы говорите?"


"Меня зовут Джоан Хэкер. Я выпускница колледжа Паттон. И вы собираетесь попытаться убить двух человек во имя революции. Только ты, возможно, не сможешь, но ты лучшее, что мы можем получить прямо сейчас ".


"Э-э, садитесь, садитесь. Могу я предложить вам стакан воды?" Генри Пфайффер вытер мясистые руки о запачканный фартук и подвел молодую девушку к стулу.


"Это действительно очень просто", - сказала Джоан Хэкер. "Вы не можете приготовить омлет, не разбив яиц. Мы должны разбивать яйца. Я отказываюсь от значимых отношений, и я имею в виду, значимых. Возможно, у меня никогда больше не будет таких серьезных отношений. Но я делаю это ради революции ".


"Может быть, немного Алка зельтерской? Или шнапса? А потом мы позвоним в больницу, да?"


"Нет", - сказала Джоан Хэкер, которая немного знала немецкий. "У нас нет времени. Они сейчас немного выше по каналу, и у вас будет хорошее прикрытие, прежде чем они доберутся до дороги, я привел их туда. Я имею в виду, я сделал большую часть работы. Я бы сказал вам раньше, но мы не хотели давать вам много времени на обдумывание. Мы хотели дождаться, пока они доберутся туда. Мы предоставляем вам прикрытие. Вы должны быть благодарны ".


"Девочка, ты поедешь в больницу, если я позвоню?"


"Нет, капитан Грюнвальд. Капитан спецназа Оскар Грюнвальд. Я не поеду в больницу. Я буду ждать вас".


Кровь отхлынула от тяжелого лица мясника с Баллард-стрит. Он оперся на чистую стеклянную витрину.


"Маленькая девочка, ты понимаешь, о чем говоришь?"


"Да, я знаю, капитан. Вы выглядели великолепно в своей форме СС. Все в порядке. Я не возражаю, что вы были нацистом. Мы больше не против нацистов, что касается Израиля и всего остального. Нацизм был просто еще одной формой колониализма. Америка хуже ".


Оскар Грюнвальд, которого не звали Оскаром Грюнвальдом с того зимнего дня 1945 года, когда он снял форму с мертвого сержанта вермахта и сдался британскому патрулю под Антверпеном, запер дверь своего магазина, чтобы никто другой не мог войти. Затем он заговорил с молодой девушкой.


"Мисс. Позвольте мне объяснить".


"У нас нет времени на объяснения", - сказала Джоан Хэкер. "И не пытайся выкинуть что-нибудь смешное. Если со мной что-нибудь случится, это достанется твоей жене и семье".


"Мисс", - сказал Грюнвальд, опуская свое массивное тело на стул рядом с девушкой. "Вы не похожи на жестокого человека. Вы никогда никого не убивали, не так ли?"


"Революция пока не требовала от меня этого, но не думайте, что я бы отказался".


"Мисс, я видел тела, сложенные горами. Матери с детьми, замерзшие вместе в канавах. Я ходил по земле, которая сочилась кровью из-за стольких людей, похороненных заживо под ней. Это ужасное безумие, это убийство, и думать, что вы относитесь к нему так легкомысленно, как к форме социальной медицины, выходит за рамки понимания всего человечества. Пожалуйста, выслушайте меня. Вы раскрыли мой секрет, Так тому и быть. Но не пачкайте кровью свои руки. Это ужасная вещь, это убийство ".


"Ты неуместен", - сказала Джоан Хэкер. "У нас не только есть ваша секретная личность, которой правительство Западной Германии было бы очень заинтересовано, но мы знаем, что ваш сын и внуки прямо сейчас находятся в Буэнос-Айресе, и они выглядели бы очень непривлекательно после взрыва бомбы в их гостиной. С другой стороны, если вы сделаете это ради революции, никто ничего не узнает ".


"Как я могу достучаться до вас? Я больше не буду убивать", - сказал Грюнвальд, понимая, даже когда он это сказал, что его снова обманом втянули в убийство. В первый раз он не понимал, что делает. Ему было семнадцать, и у его страны был лидер, который обещал новое процветание и гордость. Были оркестры, марши и песни, и Оскар отправился на войну с Ваффен СС. Действительно, он хорошо выглядел в своей форме. Он был худым, светловолосым и с ровными зубами. До своего двадцатилетия он был стариком и убийцей. Оскар приказал людям копать канавы, а затем засыпал канавы экскаваторами. Оскар сжигал церкви, в которых оставались прихожане. И с ним произошла странная вещь, которая случается почти с каждым человеком, который лицом к лицу совершает массовое убийство. Он перестал заботиться о своей собственной жизни и начал невероятно рисковать. Он дослужился до капитана, а затем был назначен в специальный отряд убийств, этим старым молодым человеком. Годы спустя он понял, что люди, которые бессмысленно убивают, также стремятся к собственной смерти, и это ошибочно называют мужеством. Годы спустя, когда ему удалось построить новую жизнь и он смог увидеть массовый ужас на расстоянии, он знал, что больше никогда не причинит вреда другому человеку. Было очень трудно научиться прощать себя, но если бы вы работали с детьми и уделяли много времени тем, кто нуждался в вашем времени, мало-помалу вы могли бы снова стать человеком и научиться созидать, любить и заботиться. И это были ценные вещи.


На протяжении многих лет было одно заверение. Безумие Второй мировой войны никогда не повторится, массовые убийства ради истребления больше никогда не повторятся. И затем, к своему ужасу, Оскар Грюнвальд увидел, что безумие начинается снова, подобно дремлющей болезни, которая внезапно прорастает новым нарывом.


Люди, многие из них хорошо образованные, забыли Вторую мировую войну. Играя в маленькие интеллектуальные игры сами с собой, они решили, что массированная военная бомбардировка, в результате которой за десять дней погибла тысяча человек, была хуже войны, в результате которой погибло более пятидесяти миллионов человек. И если их цели соответствовало обвинение в расизме, то все забыли о ста тысячах немцев, убитых во время одного налета на Дрезден, и сказали, что Америка не стала бы бомбить европейскую страну так, как она бомбила Вьетнам.


Казалось, что величайший в мире холокост был забыт, потому что ему было четверть века, и теперь новые нацисты были на марше, и они называли свою расу хозяев "освобожденными", а их новую мировую войну - "революцией". Их глупости было достаточно, чтобы заставить плакать взрослых мужчин.


"Маленькая девочка", - сказал Оскар Грюнвальд дерзкой студентке, которая угрожала жизни его отпрысков. "Ты думаешь, что делаешь добро. Ты думаешь, что сделаешь все лучше, убивая. Но я говорю вам по опыту, единственное, что вы будете делать, это убивать. Я тоже думал, что улучшаю мир, а все, что я делал, это убивал ".


"Но у вас не было повышения сознательности", - сказала Джоан Хакетт, уверенная в своем просветлении.


"Мы это сделали, но они назывались митингами", - сказал Оскар Грюнвальд, ныне Генри Пфайффер. "В ту минуту, когда ты убиваешь не для того, чтобы спасти свою собственную жизнь, в ту минуту, когда ты убиваешь ради какого-то нового общественного порядка, тогда у тебя нет ничего, кроме безумия".


"Я не могу вас урезонить", - сказала Джоан Хэкер, очень раздраженная и страстно желающая, чтобы кто-нибудь из ее друзей был здесь, чтобы помочь ей спорить. "Ты собираешься делать то, что мы хотим, или ты собираешься быть разоблаченным и смотреть, как твоего отпрыска убивают?"


"Убитый - значит убитый, не так ли?" - спросил стареющий Грюнвальд.


"Да. Как в "долой свиней", - сказала Джоан Хэкер.


Оскар Грюнвальд опустил голову. его прошлое снова возвращалось домой.


"Хорошо, гауляйтер", - сказал он, имея в виду старое нацистское звание для политических офицеров. "Я сделаю, как вы говорите".


"Что такое гауляйтер?" - спросила Джоан Хакер, и Оскар Грюнвальд заплакал и засмеялся одновременно.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Римо был ошеломлен. Он был в ярости. Он посмотрел на маленький обломок скалы, а затем снова на Чиуна. Что его разозлило, так это самоуверенная убежденность Чиуна в том, что Римо должен немедленно понять, почему они должны бежать, и отказ Чиуна объяснять дальше.


Чайна медленно повернулась, словно прочитав мысли Римо, и сказала: "Я учитель, а не нянька. У тебя есть глаза, но ты не видишь. У тебя есть разум, но ты не думаешь. Вы видите доказательства и стоите там, как плачущий ребенок, требуя объяснить, почему мы должны бежать. И все же я говорю вам, вы знаете ".


"А я говорю вам, что не знаю".


"Бей по камню", - сказал Чиун. "Оторви кусочек".


Римо расправился плашмя и отрезал кусок от земли. Чиун кивнул на выбритую часть, очертания которой были похожи на ту, что так поразила его в первую очередь.


"Хорошо", - сказал Чиун, словно предоставляя Римо свою самую детскую поблажку. "Теперь ты знаешь".


"Теперь я не знаю", - сказал Римо.


Чиун повернулся и пошел по тропинке, бормоча что-то по-корейски. Римо уловил несколько слов, в основном о неспособности кого-либо превратить грязь в алмазы. Римо последовал за Чиуном.


"Я не ухожу. Вот и все, папочка".


"Да, я знаю. Ты любишь Америку. Америка была так добра к тебе. Он научил вас секретам синанджу; он посвятил свои лучшие годы тому, чтобы поднять вас до уровня, которого не достигал ни один белый человек прежде. Всего лишь горстка людей в истории была такой же умелой, как вы, и вы любите Америку, а не учителя, который сделал вас такими. Да будет так. Мне не больно. Я просветленный ".


"Это не вопрос любви ни к тебе, ни к моей стране, маленький отец. Я предан вам обоим".


"Это то, что говорят своей наложнице и жене, а не Мастеру синанджу".


Римо начал объяснять, когда Чиун поднял костлявую руку.


"Ты начинаешь все забывать?" - спросил Чиун, и тут Римо заметил внизу по тропинке ту самую особенную неподвижность, которую он обычно ощущал в своей крови.


Тишина была за кустом, примерно в пятидесяти ярдах от нас. Чиун сделал птицеподобное движение, показывая, что будет стоять на месте, пока Римо будет кружить вокруг того, что создавало тишину на влажных весенних полях района Фингер-Лейкс.


Римо знал, что Чиун притворился бы, что идет вперед, и не двигался; притворился бы, что врезается в кустарник, и не двигался; сделал бы вид, что он не делал, и таким образом полностью завладел бы интересом того, кто был за кустом.


Римо легко сошел с тропы, тихо, как утренний вздох, по камням, опираясь весом тела только на то, что не хрустело, не скрипело и не шуршало. Он не чувствовал себя в лесу как дома, потому что, как и у настоящего убийцы, его домом был город, где неизменно жили цели. И все же он мог использовать этот кустарник - подлесок, деревья и сырую суглинистую почву, - потому что лес тоже был его инструментом.


Римо увидел вспышку белой рубашки за зеленью листьев и продолжал двигаться под углом. Он увидел красноватую лысую макушку, а затем мускулистую шею. Приклад винтовки вдавился в перекрывающую друг друга красную щеку, и дуло выдвинулось вперед, нацелившись на кимоно в пятидесяти ярдах от него. Римо подошел к мужчине. Колено мужчины погрузилось во влажную весеннюю почву. Он стоял на коленях. Достаточно адекватный способ стрелять из винтовки и еще лучший способ потерять палец.


Оскар Грюнвальд не думал о своих пальцах, когда пытался разглядеть кимоно. Он задавался вопросом, почему у него были такие трудные времена. Он не мог забыть, чему его учили, даже спустя четверть века. Он не мог забыть, что ему вдалбливали, вдалбливали и вдалбливали в него. Если у вас двое мужчин, вы выбираете того, кто стоит за первым, бах, наносите следующие два удара по лидеру, а затем четвертый выстрел, чтобы прикончить человека, в которого вы попали первым. Так его учили. его целями были фавориты Waffen S.С. Литовцы или украинцы. Это не имело значения. Инструктор Оскара отвел его на окраину маленькой деревни и велел отбирать мужчин, идущих на рынок. Это был первый день обучения. Оскар по ошибке застрелил первого, а второй успел убежать. Именно тогда его инструктор сказал:


"Видишь ли. Что ты сделал неправильно, так это не только дал кому-то время уйти, но и совершил смертный грех - устроил снайперскую засаду. Ты остановился, чтобы подумать. Вы никогда не должны останавливаться, чтобы подумать, но должны заранее планировать свои выстрелы. Таким образом, все, что вам нужно сделать, это прицелиться ".


Это сработало хорошо. Это сработало в России, затем на Украине, затем в Польше, а затем вернулось к границам Германии. Это был его последний день в форме Ваффен СС, прежде чем он сменил форму регулярной армии и взял новое имя, которое сохранялось до того утра в его магазине.


Но теперь это не сработало. У него было две цели: азиат сзади и американец спереди. Хорошо, выстрели в Азиата. Но он начал съезжать с тропы. Он отступал. Нет. Он наступал. Что, черт возьми, делал этот маленький желтый человечек? Теперь американца больше не было. Где был американец? Его не было на тропинке. К черту все это. Найдите азиата, а затем охотьтесь на американца. К Оскару Грюнвальду вернулось прежнее, холодное чувство компетентности. Механическая компетентность профессионального убийцы.


Он как раз готовился нанести удар в центр кимоно, когда понял, что это будет невозможно сделать. Для таких вещей нужен был палец на спусковом крючке, а у Оскара Грюнвальда теперь была только окровавленная культя. Боли не было. Просто пальца не было.


"Привет, парень", - сказал Римо. "Я бы пожал тебе руку, но ты не можешь. Это твое?" сказал он и вернул шокированному снайперу свой палец.


"Ааааааа", - сказал бывший капитан СС Оскар Грюнвальд, внезапно почувствовав отсроченную боль в том месте, где его палец раньше соединялся с рукой.


"Хорошо, если ты не хочешь, чтобы я расчленил тебя на части, скажи мне, кто тебя послал", - сказал Римо.


Снайпер посмотрел на свой правый указательный палец - на левой ладони.


- Пошли, - сказал Римо. - У меня не весь день впереди.


"Девочка. Она была глупой девчонкой. Не вини ее".


"Ее имя?"


"Было достаточно смертей, и ты убьешь ее, я знаю".


- Ее имя? - спросил Римо, и это был не совсем вопрос.


Грюнвальд левой рукой потянулся к винтовке, но затем его левая рука больше не действовала. Он даже не заметил движения американца, настолько быстрым был удар.


"Девушка?"


"Ее звали Джоан Хэкер", - сказал Оскар Грюнвальд. "Но, пожалуйста, не убивайте ее".


"Я не убиваю, если в этом нет необходимости", - сказал Римо.


"Когда кто-то убивает, это становится всем, что он делает".


"Угрозу представляете только вы, дилетанты", - сказал Римо.


Оскар Грюнвальд зарычал в ответ. "Я не был любителем, сэр. Waffen S.S. Captain."


"И я уверен, что ты был очень хорошим бойцом "Ваффен, что бы это ни было", - утешающе сказал Римо, убирая его выстрелом в голову.


Чиун скользнул мимо Римо, бросив небрежный взгляд на толстый труп, погружающийся во влажную почву. Удар головой, должно быть, был совершенным, подумал Римо, иначе последовали бы комментарии.


"Сначала толстый. Потом тощий", - сказал Чиун. "Потом мертвые животные, а потом вся моя работа впустую из-за твоего нетерпения".


"Теперь я понимаю", - саркастически сказал Римо. "Сначала толстый, потом худой, потом мертвые животные, а потом вся твоя работа впустую. Почему ты сразу не сказал об этом, вместо того чтобы говорить загадками?"


"Даже утреннее солнце - загадка для дурака", - сказал Чиун. "Теперь становится ясно".


"Конечно, худой", - сказал Римо. "Что еще идет после жира? Я имею в виду, я мог бы сказать тебе это еще до моей тренировки. Теперь худой".


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


"Тебе не кажется, что я слишком худой?" - спросил Родни Пинтуисл.


Джоан Хэкер вовсе не считала Родни слишком худым. Она считала его эстетичным. Джоан не нравились все эти выпирающие мышцы. Ей нравился худощавый и гибкий мужчина.


"Правда?" переспросил Родни Пинтуисл, и на его прыщавом лице выступил румянец. Он похлопал по своему почти пустому свитеру. "Я имею в виду, ты действительно не думаешь, что я слишком худая?"


"Я покажу тебе, каким худым я тебя считаю", - сказала Джоан Хэкер. "Пойдем в мою комнату, и я тебе покажу".


Родни Пинтуисл, чьим основным сексуальным занятием было ласкать себя, представляя, как студентки вроде Джоан Хэкер приглашают его к себе в комнату, выплюнул свой клубничный молочный коктейль на пластиковую столешницу. Люди из студенческого союза оглянулись. Официант похлопал Родни по спине.


"Давай, Родни, давай выбираться отсюда", - сказала Джоан, выставляя напоказ свои полные и подпрыгивающие груди, когда она поднялась.


"Может быть, мне лучше выпить еще один молочный коктейль".


"Может быть, тебе лучше пойти со мной", - сказала Джоан, хватая его за запястье. Она дернулась. Подошел Родни.


По дороге в общежитие Родни предложил им узнать друг друга получше.


"Это лучший способ", - сказала Джоан, дергая его за запястье.


Может быть, им стоит остановиться и поговорить еще?


"Разговаривать лучше после", - сказала Джоан.


Родни внезапно вспомнил, что у него был урок.


"Прекрати это", - сказала Джоан.


Родни не смог. Видите ли, у него уже было два сокращения, и если он получит третье сокращение, он может получить оценку ниже четверки, и тогда он не попадет в список декана.


"Ты никогда не попадал в список Дина, Родни", - сказала она.


Но в этом году у Родни был шанс. На самом деле у него был. Он посещал более легкие курсы, и в этом году у него действительно был шанс, и если и было что-то, чем он действительно хотел заниматься больше всего на свете в колледже, так это попасть в список декана на один год, по крайней мере на один. Это то, что он действительно хотел сделать.


"Ты полон дерьма, Родни", - сказала Джоан Хэкер, потому что если и было что-то, что вызвало ее гнев, так это слабость в ком-то другом. Это пробудило в ней тигрицу, ту тигрицу, которая, казалось, исчезла, когда кто-то другой принял командование.


Она затащила Родни в спальню, а затем подтолкнула его вверх по двум пролетам лестницы на свой этаж, а затем в свою комнату. Ее соседка по комнате сидела на кровати, поджав ноги под голый зад, спортивная рубашка прикрывала поднятые колени.


"Вон", - сказала Джоан Хэкер, демонстрируя редкую властность.


Соседка по комнате моргнула и, никогда раньше не видевшая в Джоан тигрицы, послушно встала, извинилась за то, что была здесь, и вышла из комнаты. Джоан заперла дверь. Родни хихикнул.


"Чем ближе кость, тем слаще мясо", - сказала Джоан, повторив фразу, которую она слышала в старших классах школы и много лет спустя возмущалась тем, что она была деспотичной и эксплуататорской.


Родни попятился к окну. Джоан приблизилась. Родни прикрыл свой пах. Джоан выдернула его руку и погладила. Родни смахнул ее руку. Джоан поцеловала его в тощую шею. Родни сказал, что это щекотно.


Джоан схватила его за шею и с силой притянула его голову к своей. Она вторглась в его рот. Она завела одну руку ему за шею, а другую - под брюки. Она манипулировала, она работала, и когда он был готов, она уложила его на кровать. Замышляя. Все было кончено. Она упала на него.


"Ты великолепен, Родни", - выдохнула Джоан.


Родни утверждал, что он вообще почти ничего не делал, он был просто естественным, как он предполагал.


"У тебя, должно быть, сотни женщин, Родни".


Нет, не совсем. Могла ли Джоан поверить, что она была первой женщиной, с которой он познакомился в колледже Паттон?


"Нет. Я не мог в это поверить. Ты такой великолепный. Но ты меня не любишь".


Родни не испытывал никакой страстной теплоты к этой привлекательной студентке, которая воплотила его фантазии в реальность, но после того, как его обвинили в том, что он не любит ее, его реакция была инстинктивной и немедленной.


"Это неправда. Я люблю тебя".


"Нет, ты не понимаешь".


"Да, я хочу. Я действительно хочу. Я думаю, что ты ... ты великолепен", - сказал Родни, и это было совсем не похоже на его фантазии.


"Если бы ты любил меня, ты бы защитил меня".


"Я защищу тебя", - сказал Родни.


"Теперь ты этого не сделаешь. Ты просто используешь меня ради моего тела. Ты эксплуатируешь меня".


"Я не эксплуатирую тебя. Я буду защищать тебя".


"Серьезно, Родни? Ты обещаешь? Ты ведь не просто водишь меня за нос, правда?"


Родни не водил ее за нос, и его обещание было для него связующим звеном. Так случилось, что Родни Пинтуолстл, которого отстранили от занятий физкультурой из-за астмы, хронического бронхита, анемии и того, что один инструктор по физкультуре назвал "ужасающим отсутствием координации", обнаружил себя в тот день стоящим перед гостиничным номером с ножом в руках, угрожающим главному тайному силовику Америки и величайшему убийце, когда-либо ходившему по лицу земли, мастеру синанджу.


Родни сначала выбрал азиата, потому что тот выглядел проще.


"На что ты смотришь?" - заорал Родни, размахивая ножом в сторону азиата в развевающемся кимоно.


"Мой номер в отеле", - сказал азиат, - "Пожалуйста, будьте так добры, дайте мне пройти".


"Ты никуда не пойдешь, Чарли".


"Я тебя обидел?" - спросил Чиун.


"Да. Вы беспокоили Джоан Хэкер. Если вы, ребята, не прекратите это, это сделаю я... Возможно, я воспользуюсь этой штукой ".


"Мы обещаем остановиться", - сказал Мастер синанджу.


"О", - сказал Родни Пинтуисл. "Я имею в виду, на самом деле,"


"В самом деле", - сказал Чиун.


"А как насчет твоего приятеля?"


"Он тоже обещает", - сказал Чиун.


"Ну, тогда, я полагаю, все улажено", - сказал Родни. "Вы двое, ребята, совсем не плохие".


- Где мисс Хэкер? - спросил Римо.


"Не твое дело", - сказал Родни, а затем, почувствовав жалость к более высокому мужчине, добавил: "Я имею в виду, она в кампусе. Но ты не будешь беспокоить ее, не так ли?"


"Я похож на человека, который пойдет туда, где его не ждут?"


Родни должен был признать, что этот человек этого не сделал. Родни практически незаметно вернулся в кампус. Новый Родни Пинтуисл, любовник, сильный мужчина, мужчина, перед которым женщины таяли, а мужчины пресмыкались. Джоан была удивлена, увидев его.


"О, Родни, что ты здесь делаешь?" спросила она, когда он вошел в ее комнату.


"Пришел сказать тебе, что у тебя больше не будет проблем с этими двумя".


"Азиат и симпатичный парень?"


"Он не был таким уж красивым".


"Ты уверен, что взял правильных двоих?"


"Я уверен", - сказал Родни. "Они извинились". Он засунул руки в карманы и ждал благодарности. Джоан Хэкер поднялась с кровати и с разворота ударила его сбоку по голове. Удар пришелся с хрустом. Родни отлетел назад и опрокинулся на стул. Он держался за голову сбоку.


"С тобой все в порядке", - закричал Родни. "Я говорю. Я говорю. Я говорю, что ты дал мне нож и попросил меня кому-то угрожать".


"Ты солгал мне, сопляк", - завопила Джоан, пиная тощую ногу, защищающую его покрытое прыщами лицо.


"Я не делал. Я не делал. Они извинились".


"Ты их даже не видел. Лжец. Лжец".


"Не бейте", - крикнул Родни. "У меня хрупкие кости".


"Попал? Я вышибу тебе сердце, сукин ты сын. Я вышибу твое чертово сердце. Расскажешь кому-нибудь, я вышибу твое сердце ".


И Родни пообещал. Парень, который отступил от Разрушителя, и Мастер Синанджу пообещал, что не расскажет ни единой живой душе, но взамен он тоже хотел залога.


"Просто не бей".


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Джоан Хэкер была напугана. Она поплелась по улице к футбольному стадиону, как малыш, которого заставляют ложиться спать.


Прежде всего, это была не ее вина. Родни был единственным худым, по-настоящему худым мальчиком, которого она знала. Она не могла ожидать, что враг сразу поймет, что он вернется с бессмысленной историей. Откуда она могла это знать? Она сделала все, что могла.


И кроме того. Разве немец не сделал то, что должен был сделать? Все говорили о том, как на старого Генри Пфайффера напал какой-то странный зверь, который откусил ему палец и разбил голову. Все. Абсолютно все, и она никому не сказала ни слова. Она сделала именно так, как ей сказали. Нельзя сказать, что она не пыталась.


Джоан Хэкер остановилась перед возвышающимся бетонным сооружением, таким шумным по футбольным субботам осенью, и таким тихим сейчас. Такой ... такой внушительный вид, подумала она.


Она сделала все, о чем ее просили, и теперь, из-за этого вонючего Родни Пинтуисла, ей не разрешат больше принимать реального участия в революции. Это было откровенно угнетающе. И она все сделала правильно.


Джоан сунула руку в карман ветровки, осторожно открыла металлический контейнер и зажала немного порошка между кончиками пальцев правой руки. Она убрала руку, насыпала порошок в левую ладонь и поднесла ладонь к левой ноздре. Она сильно вдохнула. Ощущение жжения показало, что она вдохнула один из кристаллов кокаина вместо простого порошка. Ее глаза увлажнились. Через несколько мгновений боль прошла, и на ее место пришли новая решимость и мужество. Джоан Хэкер прошла через пустынную затемненную арку Мемориального поля Паттона. Она не потерпела бы угнетения, даже несмотря на то, что имела дело с Третьим миром. Но этот мужчина не был полностью представителем Третьего мира, не увлекался им на самом деле. Он сказал что-то неприятное, когда она спросила, не вьетнамец ли он. Очень неприятное.


Джоан вышла на залитую солнечным светом футбольную площадку, ее шаги хрустели по покрытой шлаком дорожке. Она посмотрела вдоль трибун со стороны Паттона. Его там не было. Взглянув в сторону посетителей, она увидела его, стоящего прямо на линии в пятьдесят ярдов. Это было не очень подходящее место для революционного митинга. Лес у канала был лучше. Машина в переулке была лучше. Почти любое место было бы лучше. В конце концов, если он мог совершить подобную ошибку, то кто он такой, чтобы винить ее за Родни?


"Привет. Ухх, у меня есть кое-что из ... ну, не очень приятные новости", - сказала Джоан, подойдя к мужчине в центре поля. Он был немного ниже ее ростом, с гладкой желтой кожей и карими глазами. На нем был черный деловой костюм с белой рубашкой и черным галстуком, как на одном из тех маленьких японских продавцов компьютеров, только ей лучше больше не называть его японцем, потому что он тоже разозлился из-за этого. Не злой, а холодный тихий гнев. Мужчина кивнул ей.


"Я, ну, я пытался. И это была не моя вина".


Восточное лицо было каменным.


"На самом деле, это было не так. Я, ну, я получил тощего, как ты сказал, а толстый сработал хорошо. Позволь мне сказать тебе. Он действительно совершил покушение на двух реакционеров, и они были там, в том месте, о котором ты велел мне им рассказать. Ты знаешь, где тренировались братья по духу и все такое."


"Они шли с тропы или направлялись в нее?" - спросил азиат тонким, холодным голосом.


"Иду, потому что Грюнвальд, или Пфайффер, или кем бы он ни был, ушел после того, как они ушли".


"Хорошо. Они увидели камень".


Джоан Хэкер улыбнулась.


"Значит, я хорошо справился с этим?"


"Настоящая революция", - сказал азиат и улыбнулся. Джоан это не было похоже на одобрительную улыбку, скорее на презрительную. Но кто мог сказать наверняка в странах Третьего мира?


"Ну, после этого я завербовал самого худого, абсолютно самого худого студента в кампусе. Он пообещал мне, что будет угрожать этим двоим. Он это сделал. Я клянусь в этом".


Азиат кивнул.


"Но потом он вернулся без единой царапины на теле и солгал мне. Он сказал мне, что они извинились".


"Вы очень хорошо справились", - сказал азиат.


"Это сделала я?" - изумленно переспросила Джоан. "Я думала, он даже близко к ним не подходил. Я имею в виду, я могла бы сама ударить Родни. С чего бы им извиняться?"


"Почему бы и нет, дитя мое? Я имею в виду, моя героиня-революционерка. Тайфун вырывает с корнем деревья и разбивает валуны, но траве это не вредит".


"Это Мао?"


"Это не китаец. Вы хорошо поработали. Предстоит сделать еще больше, и вы должны присоединиться ко мне в этом, потому что вы великая революционная героиня. Вы пойдете со мной. Но вот что. Если молодой американец или старик снова будут искать вас, вы должны сказать им, что следующими будут мертвые животные ".


"Мертвые животные следующие", - повторила Джоан Хэкер с легким кивком. "Я этого не понимаю".


"Это революционно", - сказал азиат. "Хороший революционер никогда не задает вопросов, но стремится помочь революции".


"Но почему бы нам просто не прикончить их?" - спросила Джоан.


"Потому что написано, что все должны соблюдать тишину, пока бушует тайфун".


Она выглядела озадаченной. "Я знаю, что не должна задавать вопросов, но что это значит? О тайфуне?"


"Вы хорошо поработали, поэтому я скажу вам. Тайфун, который сейчас налетел, опасен в любом переулке, комнате или здании. Вот почему мы стоим здесь в этот солнечный день посреди футбольного поля. Когда кто-то говорит с нашим тайфуном, он не посылает телеграмму, не пишет письмо и не звонит по телефону. Он посылает сообщение так, как это будет понято. Знак того, что прошел еще один тайфун. Возможно, скол на камне, который можно было сделать только с помощью той же тренировки. Толстый мужчина и худой мужчина, чтобы показать, что избыточный вес не проблема. Они - подношение, их жизни ".


"А мертвые животные?" Спросила Джоан.


"Это секрет", - сказал азиат с той же высокомерной улыбкой. "Это революционный секрет".


"И я делюсь этим. С настоящим революционером. Не просто какими-то болтунами. Я имею в виду, я действительно в этом участвую ".


"Ты действительно в этом участвуешь", - сказал спокойный азиат. Снова появилась эта улыбка.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Доктор Гарольд Смит сидел за консолью компьютерной розетки в санатории Фолкрофт, обширном поместье в проливе Лонг-Айленд, сотрудники которого считали его исследовательским центром - все сотрудники, кроме одного. Этот сотрудник - доктор Смит - мог нажатием клавиш своего компьютера извлекать из его банков памяти информацию обо всех видах преступлений, внутренних и международных, которые могли угрожать Соединенным Штатам. Одним телефонным звонком он мог направить в поле сотни агентов для сбора информации для CURE, организации, о существовании которой они и не подозревали.


Теперь, когда Смит сидел за своим пультом, он не знал, какую кнопку нажать или кому позвонить. Он был обеспокоен. С ним все было в порядке? Вчера он запустил пепельницей в секретаршу. И каждый звонок от Римо спрашивал, все ли с ним в порядке. Сегодня Римо расспрашивал его о целесообразности отправки другого персонала в Паттон.


"Какого черта ты не мог подождать, Смитти? Что с тобой не так?"


Что ж, он не мог ждать. Мир был готов сделать еще один важный шаг к миру с подписанием антитеррористического пакта, и любая новая террористическая акция могла разрушить этот мир. Доктор Смит был обязан всему, чему он когда-либо научился, всему, что он когда-либо любил, чтобы убедиться, что наступил мир.


"Это я решу, Римо", - сказал он. "Я чувствую себя совершенно нормально".


И тогда Римо рассказал ему загадку. Это исходило от Чиуна, который часто говорил загадками, но действительно ли эта загадка имела какой-то смысл? Тайфун затихает, когда проходит другой тайфун? Что это значило?


В столе Смита раздался звонок. Смит достал из верхнего ящика специальный телефон и откинулся на спинку мягкого кресла-качалки.


"Да, сэр", - сказал он.


"Можно ли вас поздравить?" знакомый голос спросил,


"За что, господин президент?"


"Разве ваш специальный человек не добрался до штаб-квартиры этих террористов?"


"Да, сэр, он это сделал. Но мы, возможно, не устранили причину. Возможно, мы просто находимся в периоде бездействия у террористов".


"Что вы имеете в виду?"


"Мне сказали, что террористической активности не будет, потому что ... потому что один тайфун затихает, когда проходит другой".


На том конце провода повисла пауза, затем: "Я этого не понимаю".


"Я тоже, сэр. Но это исходит от одного из наших людей, знакомого с такого рода вещами".


"Хммм. Ну, в любом случае, у нас перерыв?"


"Да, сэр. Я полагаю, что да".


"Хорошо. Я передам это нашему переговорщику. До антитеррористической конференции в ООН осталось всего четыре дня. Если повезет, это будет нечто вроде "туда-сюда". Что-то вроде бац-бац, спасибо вам, мэм, и воздушные пути мира снова в безопасности ".


"Да, сэр", - сказал Смит, раздраженный упоминанием секса. Он думал, что этот президент выше подобных вещей. Тем не менее, президент оказывал на него большое давление в его стремлении к миру. Доктор Гарольд Смит должен лично позаботиться о том, чтобы ничто не помешало выполнению задания.


На эсминце Соединенных Штатов у атлантического побережья полковника Андерсона приветствовали с поздравлениями полковник Хуан и полковник Петрович.


Андерсон бросил свой портфель на обитый зеленым войлоком стол в палате и небрежно взял протянутые руки. "Мы завершим работу над соглашениями сегодня, - сказал он, - затем согласуем формулировки с нашими правительствами и встретимся послезавтра, чтобы закончить".


"Проблем не будет, - сказал Петрович, - теперь, когда эта новая террористическая заварушка прояснена".


"Да", - сказал Хуан.


Андерсон вздохнул и посмотрел на обоих мужчин, глаза в глаза, затем спросил: "Что заставляет вас думать, что мы это выяснили?"


Петрович улыбнулся. "Не скромничайте с нами. Ваши люди остановили их насмерть. Угон самолета в прошлые выходные, должно быть, был первым разом, когда вы использовали свою новую систему. Мы знаем, что это была новая волна террористов, потому что они пропустили этот пулемет мимо ваших устройств обнаружения. Вы знаете, у нас есть источники в вашей стране ".


Хуан кивнул. "Теперь расскажи нам, как ты это сделал?" спросил он.


"Вы бы поверили мне, если бы я сказал, что не знаю как?" Сказал Андерсон.


"Нет", - сказал Петрович. "Ни слова об этом".


"Я мог бы подозревать, что вы говорите правду, - сказал Хуан, - но я бы не поверил ни единому слову из этого".


Андерсон пожал плечами. "Ну, поскольку вы двое мне не поверите, позвольте мне сказать вам то, во что вы определенно не поверите. Мое начальство проинструктировало меня сообщить вам это, чтобы вы были в курсе того, с чем мы сталкиваемся. Я получил это от высшего руководства, что эта террористическая сила бездействует. Только бездействующий, потому что нечто похожее на него функционирует. Теперь подожди. Не смейся так сильно. Это то, что мне сказали. Мне сказали, что один тайфун затихает, когда проходит другой тайфун ".


Петровье. расхохотался и хлопнул ладонью по столу. Он посмотрел на Хуана в поисках поддержки, но ее не было. Полковник Хуан не улыбался.


"Образ, который вы использовали, был "тихие тайфуны"? мягко спросил он.


Андерсон кивнул, и даже он улыбнулся. Но Хуан не улыбнулся, даже когда были достигнуты последние несколько технических пунктов соглашения, даже когда все трое пожали друг другу руки и поздравили себя с хорошо выполненной работой, и расстались, пообещав встретиться через два дня для согласования формулировок антитеррористического пакта


Хуан оставался мрачным даже в самолете, летевшем в Канаду, где он должен был встретиться с высшим политическим должностным лицом своего правительства. На свету он кое-что прикинул, а именно, стоит ли рисковать своей карьерой, рассказывая сказку, старый инструмент китайских императоров для нагнетания страха в своих армиях. Полковник Хуан был не настолько безупречен, чтобы безнаказанно сообщать о своих подозрениях.


Хуан посмотрел в безоблачное голубое небо.


Один тайфун затих, когда проходит другой тайфун, он подумал, что Да, он помнит. Он помнил очень хорошо. В Корее была деревня, из которой вышли величайшие убийцы в мире. Этих убийц нанимали императоры, чтобы держать армию в узде. Это был старый китайский обычай - заставлять других сражаться за тебя. Революция положила этому конец. Теперь китайцы сражались сами.


Но в старые времена императоры натравливали врагов друг на друга и нанимали своих настоящих бойцов. И люди, которых они нанимали, знали, что есть другая сила, которая уничтожит их, если они перестанут верно служить.


Как называлась та деревня? Она находилась в дружественной части Кореи. На берегу моря, обращенном к Китаю. Синанджу. Это было оно. Синанджу. Убийцы Синанджу - и величайшими были Мастера синанджу, по одному мастеру в каждой жизни.


Однажды он посетил музей и галерею в самом сердце того, что когда-то было Запретным городом. И там в стеклянной витрине лежал семифутовый меч, и легенда гласила, что им владел Мастер Синанджу. Не так давно по Пекину поползли слухи о том, что жизнь премьер-министра спас именно такой Мастер, использовав тот самый меч.


Впервые он услышал о синанджу от своего дедушки, когда Хуан был совсем маленьким мальчиком. Он спросил, что произойдет, если один убийца из Синанджу возьмет в руки оружие против другого убийцы из Синанджу. его дедушка сказал ему, что один тайфун затихает, когда проходит другой.


Юный Хуан подумал об этом, затем спросил, что произойдет, если другой тайфун не утихнет.


"Тогда держись подальше от мертвых животных, потому что ни один смертный не сможет пережить этот холокост", - сказал его дед. И когда Хуан жаловался, что не понимает ответа, его дед только говорил: "Так было написано".


Конечно, его дед был угнетателем крестьян и врагом народа, и, естественно, он был кровно заинтересован в распространении реакционных мифов.


Но сегодня массы развеяли все реакционные мифы. Это был новый Китай, и полковник Хуан был его частью. Он останется его частью. Он не стал бы повторять глупую реакционную сказку политическому офицеру, которого встретит в Канаде.


Но, глядя в голубое небо, полковник Хуан только что задался вопросом, сколько тайн осталось за пределами маленькой красной книжечки председателя Мао.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


"Просто посмотри на это место, ладно? Просто посмотри на это место".


Пышногрудая рыжеволосая женщина, одетая только в серую толстовку с Микки Маусом, была на грани слез, поэтому Римо оглядел помещение. Это был беспорядок. Маленькая комната в общежитии была завалена разорванными бумагами. Вырванные из книг страницы валялись на столе и кровати. Сломанные обложки книг были повсюду.


"Что случилось?" Спросил Римо.


"Это сделала Джоан", - с горечью сказала девушка. "Она возвращается сюда, такая высокомерная, какой тебе заблагорассудится, и объявляет, заметьте, объявляет, что она вступает в гребаную революционную армию и покидает эту гребаную школу, и я могу идти нахуй, а потом я вышел из комнаты на минуту, и когда я вернулся, все выглядело вот так, и она, блядь, маршировала прочь"


"Куда она делась?" Спросил Римо.


"Она сказала мне, что ворует бухгалтерские книги колледжа свиней, чтобы они не могли отравить чей-либо разум своей фашистской ложью", - сказала рыжая, игнорируя Римо. Она стояла посреди зала, топая ногами, как рассерженный ребенок, и когда ее босые ступни коснулись пола без ковра, ее груди затряслись.


"Но куда она делась?"


"И было бы не так плохо, если бы это были только ее книги, но они были и моими тоже. И теперь мне придется за них заплатить. Эта сука".


"О, сука", - согласился Римо.


"Грязная сучка".


"О, грязная сука", - согласился Римо.


"Она сказала, что собирается в Нью-Йорк".


"О, грязная сучка направляется в Нью-Йорк", - сказал Римо. "Но куда в Нью-Йорке?"


"Я не знаю, и мне все равно. Посмотри, что она сделала с моей комнатой. Я надеюсь, что от этой ее зубной боли вся ее гребаная голова нарывается".


"Я помогу тебе привести себя в порядок", - сказал Римо.


"А ты бы стал? Скажи, это действительно мило с твоей стороны. Ты бы не хотел поиграть в мяч, правда? У меня есть краски для тела, с которыми мы можем поиграть ".


"Нет, спасибо. Я приберегаю это до тех пор, пока не женюсь, - сказал Римо, начиная сгребать большие охапки бумаг и засовывать их в пластиковое ведро для мусора в углу комнаты, которое служило корзиной для макулатуры.


"Ты выйдешь за меня замуж?" спросила она.


"Не сегодня", - сказал он. "Сегодня мне нужно подстричься. В любом случае, я думал, вы, девочки, не верите в брак. Больше никаких нуклеарных семей. Нулевой рост населения. Все такое ".


"Видишь. Вот ты опять. "Вы, девочки". Говоришь о нас как о группе. Все женщины для вас секс-символы. Это неправильно, ты знаешь. Ты такой же контрпродуктивный, как и эта сучка. Ты пропустил кусок под кроватью. Она откинулась назад, с голой задницей, на стол и убрала ноги с пути Римо.


Римо наклонился и достал листок бумаги из-под пыльного ковра под кроватью. "Где эта грязная, контрпродуктивная сука могла быть в Нью-Йорке?"


"Я не знаю", - сказал сосед по комнате. "Она сказала что-то глупое".


"Что это было?"


"Она сказала, остерегайтесь мертвых животных. И она хихикала. Я думаю, эта сучка снова съела конфетку с носа".


"О, сука".


"Грязная сучка".


"О, грязная сучка", - согласился Римо. "Если бы она попалась мне в руки, я бы ее кое-чему научил".


"Ты бы сделал это?"


"Еще бы"


"Ну, она принадлежит к этой группе. Держу пари, ты мог бы найти ее там".


"Что это за группа?"


"Это своего рода контрпродуктивная революционная группа. Должно быть, контрпродуктивно иметь в ней Джоан Хакетт".


"Как это называется?" Спросил Римо.


"Люди объединились для борьбы с фашизмом".


"Только не говори мне, - сказал Римо, - что они называют это паффом".


"Это верно".


"Где это?"


"Где-то в деревне, но где именно, я не знаю".


"Как тебя зовут?" - Спросил Римо.


"Миллисент Ван Дервандер",


"Из фургона с собачьим кормом "Дервандерс"?"


"Да".


"Я никогда больше не буду смотреть на собачье печенье, не думая о тебе".


"Вы слишком добры".


"Это моя основная натура", - сказал Римо. "Послушай, если у меня будет время после стрижки, ты все еще хочешь выйти замуж?"


"Нет. У тебя уже убрано в комнате. Зачем жениться?"


"Действительно, почему?"


Вернувшись в их номер в отеле "Гильдия", Чиун сидел и смотрел последнее из своих телевизионных шоу.


"Давай, Чиун, мы возвращаемся в Нью-Йорк".


"Почему?" Спросил Чиун. "Это очень милый городок. Место, где мы с тобой могли бы обосноваться. И в отеле есть кабельное телевидение, и я получаю гораздо больше каналов, чем у нас в Нью-Йорке ".


"Мы вернемся, когда они проложат Гарден-стрит", - сказал Римо. "В любом случае, Нью-Йорк находится совсем рядом с Бруклином".


"Бруклин сейчас не так уж важен", - печально сказал Чиун. "Есть другие вещи".


"Например?"


"Например, мертвых животных".


"Конечно", - сказал Римо. "Я забыл. Мертвые животные. Но ты забыл про ЗАТЯЖКУ".


"ЗАТЯЖКА"?"


"Да, - сказал Римо, - разве ты не знал. Это предшествует мертвым животным. Сначала толстый, потом тощий, затем ПУХЛЫЙ, затем мертвые животные ". Он отвернулся со злобной ухмылкой.


Чиун вздохнул у него за спиной. "Поехали в Бруклин", - сказал он.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Вернувшись в Нью-Йорк, найти Паффа оказалось не так просто, как ожидал Римо. Не было никаких упоминаний об этом в файлах "Нью-Йорк таймс", ни отпечатанного от руки знака на главной доске объявлений Новой школы социальных исследований, ни даже упоминания в "секретных персонах" "Виллидж Войс", лучшего журнала "Виллидж Другой" или "К черту".


Наконец, Римо сдался. Потратив впустую большую часть дня, он позвонил по специальному номеру.


"Смит слушает, это ты, Римо?"


"Если бы ты подождал минутку, я бы сказал тебе, кто звонил. Ты хорошо себя чувствуешь?"


"Да, да", - нетерпеливо сказал Смит. "Что вы выяснили?"


"Ничего. Но мне нужна кое-какая информация. Есть ли у вас в этих чертовых компьютерах что-нибудь об организации под названием PUFF?"


"ПАФФ? Как в "волшебном драконе"?"


"Да, ПАФФ. Люди объединились, чтобы бороться с фашизмом, или свободой, или еще с какой-нибудь чертовщиной".


"Держись".


Через открытый телефон Римо мог расслышать бормотание Смита, а затем, мгновение спустя, грохочущий свист, когда компьютерная распечатка на его столе была активирована.


Затем Смит снова вышел на связь.


"ПАФФ", - прочитал он. "Люди объединились для борьбы с фашизмом. Сумасшедшая маргинальная революционная группа. Всего несколько десятков членов, в основном дети-студенты богатых родителей. Никаких известных офицеров, никаких регулярных встреч. Последняя встреча состоялась шесть недель назад в "пустой комнате над бардом", коктейль-баре на Девятой улице в Виллидж ". Он оторвался от чтения и спросил: "Почему вы хотите это знать?"


"Я подумываю о вступлении", - сказал Римо. "Я слышал, что взносы не облагаются налогом". Он повесил трубку до того, как Смит нажал на точку; Римо не хотел, чтобы тот слонялся без дела с другими людьми и путался у него под ногами.


После того, как Римо повесил трубку, Смит развернулся и посмотрел на звук. Умник Римо никогда бы этого не понял. Конференция по антитеррористическим соглашениям должна была состояться еще через три дня. Давление нарастало. Несмотря на всю чушь Чиуна о тайфунах, предположим, что угонщики нанесут новый удар? Предположим, были и другие террористические акты? Сам президент каждый день звонил по телефону, подкалывая Смита по поводу бездействия. Давление нарастало, нарастало, нарастало. Что ж, доктор Смит знал, как справляться с давлением. Он справлялся с этим всю свою жизнь. ПАФФ, да? Смит вернулся к своему столу и начал набрасывать заметки в блокноте, заметки, которые должны были привести в действие разветвленный аппарат КЮРЕ против организации под названием ПАФФ. Это, должно быть, опасно. Он наводнил поле боя людьми. Это могло быть связующим звеном с террористами. Пусть Римо будет умником. "Я слышал, взносы не облагаются налогом". О, да. Пусть он будет таким умным, каким хочет. Когда доктор Смит решит всю проблему с помощью других ресурсов КЮРЕ, тогда, возможно, мистер Римо Уильямс поймет, что он не такой уж и незаменимый. И если бы он этого не видел, что ж, тогда, возможно, следовало бы подчеркнуть это более решительно.


С легкой ухмылкой, которая выглядела неловко на осунувшемся и сухом лице Смита, он ткнул кончиком карандаша в желтый блокнот, подчеркивая свой гнев на Римо, на КЮРЕ, на президента, на свою страну. Но больше всего - с Римо.


Объект всего этого негодования к тому времени уже входил в роскошную кооперативную квартиру, которую КЮРЕ снимал в нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка, а Чиун тащился за ним по пятам.


"Неужели?" Спросил Чиун.


"Так и есть", - сказал Римо.


"Визит в Бруклин?",


"Нет", - сказал Римо. "Наводка на ту девушку-хакера".


"Ах, это", - сказал Чиун. "Должны ли мы?"


"Да, мы должны. Чиун, я обещаю тебе. Обещание из чистого золота. Когда мы закончим, когда у нас будет немного времени, мы доберемся до Бруклина и посмотрим дом Барбры Стрейзанд".


"Дом ее предков", - поправил Чиун.


"Дом ее предков", - согласился Римо.


"Это обещание из чистого золота может оказаться оловом", - сказал Чиун.


"Почему?"


"Возможно, вас не будет рядом, чтобы выполнить это. И тогда, что будет с обещанием? Что будет со мной? Действительно ли вероятно, что доктор Смит отвезет меня в Бруклин?"


"Чиун. Ради тебя я попытаюсь выжить".


"Можно только надеяться"! Сказал Чиун, тихо закрывая за собой дверь.


"Бард" был шумным баром-рестораном на узкой боковой улочке рядом с одной из главных улиц деревни. Когда Римо и Чиун вошли, там было многолюдно и накурено, и дым был не только латакийским. Чиун громко кашлянул.


Римо проигнорировал его и направился к столику в дальнем углу, откуда он мог наблюдать за улицей снаружи, а также следить за всеми людьми, входящими в бар или выходящими из него.


Чиун сел на жесткую деревянную скамью лицом к Римо. "Очевидно, что вы недостаточно заботитесь о моих хрупких легких, чтобы не привезти меня сюда. Но, по крайней мере, откройте для меня окно".


- Но кондиционер включен, - запротестовал Римо.


"Да. И он выбрасывает в воздух ничтожные количества фреона и газообразного аммиака, которые лишают мозг воли к сопротивлению. Воздух на улице лучше. Даже на этой улице ".


Римо посмотрел на окно. "Извините. Эти окна не открываются".


"Понятно", - сказал Чиун. "Так вот как это должно быть". Он повернулся, чтобы посмотреть на окно, сплошь маленькие стекла, вставленные в стальные рамы, и кивнул. "Понятно", - снова сказал он, и хотя Римо знал, что сейчас произойдет, он не смог среагировать достаточно быстро, чтобы сделать или сказать что-нибудь, что помешало бы руке Чиуна взметнуться и упереться твердым, как сталь, указательным пальцем в угол окна, аккуратно выбив кусок проволочного стекла площадью почти в квадратный дюйм. Осколок стекла с приглушенным звоном выпал наружу, и Чиун, теперь очень довольный собой, скользнул по деревянной скамье, приблизил лицо к отверстию в окне и глубоко вдохнул.


Он снова повернулся к Римо. "Я нашел способ открыть его".


"Да, я вижу это. Поздравляю".


Чиун поднял руку. "Не думай об этом".


Затем к их столику подошла официантка, молодая, темноволосая, симпатичная, в мини-юбке, и ее больше интересовало, кто они такие и что они здесь делают, чем принятие их заказа.


"Мы Чич и Чонг, проводим полевые исследования", - сказал Римо.


"Да", - сказала она, перекручивая жвачку во рту, "а я Ширли Маклейн".


Чиун повернулся и, прищурившись, посмотрел на нее. "Нет, ты не Ширли Маклейн", - сказал он, решительно качая головой. "Я видел ее в "волшебной шкатулке", и тебе не хватает ни ее манер, ни ее простоты".


"Эй, осторожнее", - сказала официантка.


"Он имел в виду, - сказал Римо, - что вы, очевидно, гораздо более сложная личность, чем Ширли Маклейн, и что вы не тратите время на эти ритуальные тонкости вроде исполнения балетов с хорошими манерами, а вместо этого позволяете всему этому проявляться в симфонии правды и откровенности".


"Я делаю?"


"Да", - сказал Римо. "Мы заметили это, как только вошли". Он улыбнулся девушке и спросил: "Итак, какой у вас сок. есть на кухне?"


Она улыбнулась в ответ. "Апельсин, грейпфрут, лимон, лайм, помидор, морковь и сельдерей".


- Не могли бы вы налить нам по большим стаканам морковного и сельдерейного сока? - Спросил Римо.


"Макробиотик, значит?"


Чиун выглядел огорченным. "Да", - сказал Римо. "Последняя новинка. Смешанные вместе, они позволяют тебе думать в темноте".


"Эй, вау", - сказала она.


- И никакого льда, - добавил Римо.


"Ты понял".


Когда она ушла, Римо упрекнул Чиуна. "Я же сказал тебе, что мы поедем в Бруклин, когда закончим. Ты должен быть немного более вежливым".


"Я постараюсь соответствовать высоким культурным стандартам вашей страны и не позволю всему этому превратиться в симфонию правды и прямоты",


Но Римо больше не обращал внимания. его взгляд был прикован к группе из четырех человек, которые только что вошли в "Бард" и быстро двигались через столовую, вдоль бара, а затем в проход, который вел куда-то в заднюю часть зала для торгов. Первые трое были невзрачными бомбометателями, довольно типичное зрелище для деревни. Собственно, такой же была и четвертая, но с отличием. Ее звали Джоан Хэкер. На ней были обтягивающие джинсы и тонкий белый свитер, большая красная шляпа с широкими полями и черная кожаная сумка через плечо. Она выглядела решительной, когда шла впереди вслед за тремя мужчинами. Чиун обернулся и проследил за взглядом Римо.


"Так это тот самый?"


"Да".


Чиун посмотрел и сказал: "Будь с ней осторожен".


Девушка уже скрылась в подсобке, и Римо вопросительно посмотрел на Чиуна. "Почему? Она просто ничтожество".


"Все пустые сосуды одинаковы", - сказал Чиун. "Но в некоторые налито молоко и немного яда".


"Спасибо", - сказал Римо. "Это все проясняет".


"Не за что", - сказал Чиун. "Я рад, что смог помочь. В любом случае, просто будь осторожен".


Римо был осторожен.


Он был осторожен, пока официантка не принесла им сок, и осторожно спрашивал дорогу к мужскому туалету, который, как он знал, находился в задней части, и осторожно, чтобы никто не смотрел, когда он вышел в коридор, затем бросился вверх по лестнице.


Он был осторожен на верхней ступеньке лестницы, оставаясь за дверью, и старался не пропустить ни слова из сказанного Джоан Хэкер, ни жеста, который она сделала.


Это было неизмеримо проще, потому что ни один из гениев надвигающейся революции не потрудился закрыть дверь в их комнату для совещаний, и Римо мог ясно видеть сквозь щель.


Их было около дюжины, все сидели на корточках на полу, восемь мужчин и четыре женщины, и единственной, кто стоял, была Джоан Хэкер. Их внимание было приковано к ней, как если бы она была Моисеем, несущим скрижали с горы. Глядя на нее, Римо мог сказать, что она гордилась оказанным ей вниманием; в колледже Паттон ее никто не слушал, но здесь она действительно была очень важной персоной.


"Теперь вы все знаете, в чем заключается план", - сказала она. "Никакие отклонения от него не будут допущены. Он был разработан на самых высоких уровнях ... на самых высоких уровнях революционного движения. Если мы все внесем свой вклад, это не потерпит неудачу. И когда будет написана история подъема Третьего мира, ваши имена будут громко звучать среди тех, кто творил историю ".


"Да поможет ему Бог", - подумал Римо, были ее точные слова. Она казалась немного неуверенной, произнося их, и он сразу понял почему. Это были чьи-то другие слова, которые она выучила наизусть и теперь повторяла.


"У меня вопрос", - сказала молодая женщина с пола. Она была худой, с торчащими зубами и носила слишком большой белый свитер.


"В нашем новом порядке вопросы разрешены", - сказала Джоан.


"Почему Тетерборо?" спросила девушка. "Почему не Кеннеди или Ла Гуардиа?"


"Потому что мы идем, прежде чем бежать. Потому что мы должны показать нашу силу. Потому что нам так сказали", - ответила Джоан.


"Но почему?"


"Потому что", - взвизгнула Джоан. "Вот почему. А вопросы контрпродуктивны. Ты либо есть, либо тебя нет. Ты либо есть, либо нет. Я не люблю вопросы. Наши лидеры не любят вопросов. Всю мою жизнь люди постоянно задают мне вопросы, и что ж, я больше не собираюсь на них отвечать, потому что то, что правильно, есть правильно, понимаете вы это или нет ". Ее лицо было мертвенно-бледным. Она топнула ногой.


"Она права", - сказал один мужчина. "Вопросы контрпродуктивны", тем самым доказывая, что он предпочел бы трахнуть Джоан, чем девушку с торчащими зубами.


"Контрпродуктивный", - раздался другой голос. "Да, долой контрпродуктивность", - ответил другой.


Джон Хакер просиял. "Теперь, когда мы все согласились, - и она подчеркнула "все", - давайте с нашим революционным пылом продолжим делать то, что должно быть сделано в бесконечной борьбе с фашизмом".


Зрители дружно кивнули в знак согласия, и они начали подниматься на ноги, Римо слегка отступил от дверного проема, чтобы убедиться, что его никто не увидит.


Тринадцать человек в комнате столпились вокруг, все пытались говорить одновременно, и Римо спустился вниз, предварительно убедившись, что другого выхода из комнаты нет.


Когда Римо вернулся в столовую "Барда", он увидел, что Чиун заметил его в зеркале. Чиун немедленно наклонился к окну, и когда Римо подошел к кабинке, Чиун уткнулся носом в маленькое отверстие в стекле. Он хватал ртом воздух, как рыба.


Римо, который знал, что Чиун может прожить год в бочке с маринованными огурцами, не переведя дыхания, сказал: "Ты знаешь, чем ты дышишь? Корж для пиццы, сырые моллюски и баклава".


Чиун отпрянул от окна. "Баклава?" спросил он.


- Да, - сказал Римо, - баклава. Для начала измельчите миндаль и финики в пасту. Затем вы получаете большую банку меда и много-много сахара и ...."


"Подождите. Достаточно", - сказал Чиун. "Я воспользуюсь своим шансом здесь".


Римо поднял глаза и увидел, что первые участники собрания начинают расходиться. Он присел на край своей скамейки, готовый двинуться с места, когда увидит Джоан. Она прибыла тремя минутами позже, последней из группы, и он встал и перехватил ее в дверях.


"Ты арестована", - прошептал он ей на ухо, и когда она испуганно обернулась и узнала его, он улыбнулся.


"О, это ты", - сказала она. "Что ты здесь делаешь?"


"Я выполняю специальное задание для библиотеки колледжа Паттон".


Она хихикнула. "Я действительно сорвала их, не так ли?"


"Да. И если ты не выпьешь со мной, я собираюсь арестовать тебя".


"Хорошо", - сказала она, снова лидер революционеров. "Но только потому, что я этого хочу. Потому что я должна тебе кое-что сказать, и я пытаюсь вспомнить, что именно".


Он подвел ее обратно к столу и представил Чиуну, который повернулся к ней с вымученной улыбкой.


"Извини, что не встаю, - сказал он, - но у меня не хватает сил. Это было достаточно вежливо, Римо?"


Джоан любезно кивнула старику, на мгновение задумавшись, что Римо делает с представителем Третьего мира, и спросила себя, не китаец ли Чиун или вьетнамец, а затем отбросила это удивление как недостойное революционного лидера.


"Что ты пьешь?" Джоан спросила Римо.


"Сингапурский слинг", - сказал Римо. "Последняя новинка среди напитков для здоровья. Хочешь один?"


"Конечно, но не в том случае, если это слишком сладко. У меня ужасно болят зубы".


Римо подозвал официантку, жестом попросил ее наполнить бокалы для него и Чиуна и добавил: "И еще один сингапурский слинг для мадам Чианг. И не слишком сладкий".


"Все еще довольно уверен в себе, не так ли?" Спросила Джоан Хэкер, наклоняясь вперед и опуская грудь на крышку стола.


"Не больше, чем я должен быть. Вы уже выбрали свои цели?"


"Цели?"


"Цели. Мосты, которые ты собираешься взорвать. Разве не поэтому ты бросил школу? Приехать сюда и взорвать мосты? Парализовать Нью-Йорк. Изолируйте его от остальной части страны. Затем направьте Третью мировую революцию, которая свергнет его изнутри?"


"Если бы у нас не было таких значимых отношений, - сказала она, - я бы подумала, что ты саркастичен. Даже если это неплохая идея".


- Это твое, - сказал Римо, - используй по своему усмотрению. Тебе даже не нужно отдавать мне должное за это. Только одно условие.


"О?"


"Вы должны покинуть Бруклинский мост".


"Почему?" - подозрительно спросила она, уже приняв решение, что если кто-то и должен был взрывать мосты вокруг Нью-Йорка, то единственный, который действительно стоит взорвать, был бы Бруклинский мост.


"Потому что Харт Крейн написал об этом замечательное стихотворение, и потому что у людей иногда есть важные причины приехать в Бруклин".


"Да, действительно", - сказал Чиун, оторвав лицо от отверстия в окне достаточно надолго, чтобы заговорить.


"Хорошо", - сказала Джоан. "Мост твой". Она тихо поклялась себе, что Бруклинский мост будет разрушен первым, независимо от того, будут у нее значимые отношения или их не будет.


"Могу ли я взимать плату за проезд?" Спросил Римо, когда официантка поставила перед ними напитки.


"В нашем новом мире плата за проезд будет объявлена вне закона", - сказала Джоан. "Мосты будут принадлежать всем".


"Тогда хорошая причина взорвать их", - сказал Римо. Он поднял свой стакан и осушил его. "До дна", - сказал он. Джоан допила свой напиток.


"Фу-у-у", - сказала она. "Это слишком сладко".


"Я это улажу", - сказал Римо. "Вот увидишь". Он сделал знак официантке, чтобы она налила еще для него и для Джоан. "И не такое сладкое", - крикнул он.


Чиун все еще медлил над своим стаканом сока.


Джоан говорила о Тетерборо. Это был аэропорт в Нью-Джерси, и Римо должен был выяснить, что было запланировано.


Когда она допила половину второго бокала, он затронул эту тему.


"Я всего лишь пошутил насчет мостов", - сказал он. "Но на вашем месте, ребята, я бы действительно занимался чем-то подобным. Вы знаете, работал над вопросом транспортировки. Представьте, захват аэропорта Кеннеди или бомбардировку взлетно-посадочных полос в аэропорту Ньюарка ".


Джоан Хэкер захихикала. "Детская забава", - сказала она.


"Детская забава?" Переспросил Римо. "Вовсе нет. Это было бы жестко и опасно и действительно продвинуло бы дело революции. Я думаю, это блестяще ".


Она прихлебывала свой стакан, пока не выпила последнюю каплю крепкого напитка со дна. Римо подал знак подать еще, когда она хрипло произнесла: "Ты никогда не будешь революционером. Ты недостаточно хорошо думаешь ".


"Нет? Ну, ты подскажи мне идею получше".


"Я так и сделаю. Как насчет того, чтобы вы захватили диспетчерскую вышку? И заставили бы все самолеты сталкиваться друг с другом? Хах? Хах? Хах? Меньше работы. Больше хаоса. Потрясающе".


Римо восхищенно покачал головой. "Потрясающе", - согласился он. "Должен отдать тебе должное. Проникнуть после наступления темноты, скажем, в полночь, захватить башню и бац, мгновенный хаос. Вдвойне лучше, если ночью ".


Она сделала большой глоток своего третьего сингапурского слинга.


"Полночь, фуи", - сказала она. "Как насчет полудня? Дневной свет делает ужас еще более невыносимым".


Услышав это, Чиун навострил уши. Он отвернулся от окна. "Это правда, дитя. Это правда. Так написано".


"Ставлю свой сладкий банан, так и написано", - призналась Джоан Хэкер Мастеру Синанджу, осушая очередной глоток своего напитка. "Я знаю, это факт. Знаешь, у меня тоже есть источники в странах Третьего мира ".


Она снова выпила.


"О, да", - радостно сказала она Римо. "Теперь я вспомнила, что должна была тебе сказать". Она подняла свой стакан над головой, позволив последним каплям скатиться в рот.


"Что это было?" Спросил Римо.


"Теперь я вспомнила", - сказала она. "Мертвые животные следующие".


Чиун медленно повернулся на своем сиденье.


"Я знаю это", - сказал Римо. "Кто сказал тебе рассказать мне?"


Она потерла пальцы друг о друга в жесте "стыд-позор". "Я не скажу, я не скажу, я не скажу", - сказал Джон Хакер, и тогда революционная жрица улыбнулась один раз, закатила глаза и рухнула лицом вперед на стол, потеряв сознание.


Римо посмотрел на нее, затем на Чиуна, который уставился на пьяную девушку, качая головой.


"Вот мы и снова, Чиун, перед теми мертвыми животными. Ты собираешься рассказать мне, что все это значит?"


"Это не будет иметь значения", - сказал Чиун. Он снова посмотрел на Джоан и покачал головой. "Она слишком молода для смерти", - сказал он.


"Все слишком молоды, чтобы умирать", - сказал Римо.


"Да", - сказал Чиун. "Это правда. Даже ты".


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Римо почувствовал "хвост" после того, как они с Чиуном отошли примерно на два квартала от "Барда", где Джоан Хэкер, верховная жрица надвигающейся революции, спала на столе - результат трех сингапурских похождений за пятнадцать минут.


Римо жестом пригласил Чиуна встать рядом с ним и заглянуть в витрину сувенирного магазина.


"Почему я вынужден изображать интерес ко всей этой китайской халтуре?" Спросил Чиун, используя еще одно слово на идише, которое он выучил на каникулах несколько лет назад.


"Тихо. За нами следят".


"О, боже мой", - передразнил Чиун. "Кем? Должен ли я бежать? Должен ли я позвать полицию?"


"Вон тем парнем в синем костюме", - сказал Римо. "Не смотри сейчас".


"О боже, Римо, ты замечательный. Сначала за то, что обнаружил его, а затем за то, что проинструктировал меня не сообщать ему о том, что мы его обнаружили. Как мне повезло, что мне позволили сопровождать тебя". Затем Чиун начал что-то бормотать, потоками корейских слов, перемежаемых случайными английскими "как замечательно" или "как мне повезло".


Наконец, до Римо дошло, и он застенчиво сказал: "Я думаю, ты тоже его заметил".


"Мастер не может лгать", - сказал Чиун. "Я впитал его вибрации. А также другого человека, который ждет нас дальше по улице и держится на полквартала впереди нас с тех пор, как мы покинули тот опиумный притон ".


"Где?" Спросил Римо.


"Не смотри сейчас", - сказала Чайна, хихикая. "О, как мне повезло быть с тобой. О, какой ты замечательный. О, как здорово. О, как..."


"Ладно, Чиун, прекрати это, ладно? Любой может ошибиться".


Чиун сразу стал серьезным. "Но не из тех, кто осмеливается бросать вызов мертвым животным. Для него любая ошибка станет последней. Однако вам снова повезло; эти люди не агенты легенды. Вам нечего бояться ".


Это уменьшило угрозу, но не дало ответа на вопрос: кто были эти люди и почему они следили за Римо и Чиуном?


Двое мужчин продолжали следовать за ними, один сзади, другой впереди, пока Римо и Чиун небрежной походкой возвращались к себе домой, и Римо объяснил, что террористы запланировали на завтра. Тетерборо был небольшим частным аэропортом в Нью-Джерси, но, вероятно, одним из самых загруженных аэропортов в мире. Самолеты взлетали и приземлялись каждые тридцать-сорок секунд. Захват диспетчерской вышки и указание противоречивых направлений движения разным самолетам может вызвать цепную реакцию аварий, которые могут стоить жизней и создать хаос,


И самолеты, которые были бы напуганы авариями, вероятно, забрели бы в аэропорт Ньюарка, Кеннеди или Ла Гуардиа, где их вероятность случайного уничтожения была бы фантастической, учитывая, что большие реактивные самолеты постоянно прилетают и вылетают.


"Почему так получается, - спросил Римо, - что независимо от целей террористов, они всегда заканчивают тем, что убивают людей?"


Чиун равнодушно пожал плечами. "Это ерунда".


"Могут погибнуть десятки", - горячо сказал Римо.


"Нет", - настаивал Чиун. "Есть старая корейская пословица. Когда нападают две собаки, одна лает, а другая кусается. Почему ты тратишь свою жизнь на беспокойство о лающих собаках?"


"Да? Ну, есть еще старая американская пословица", - сказал Римо.


"Я уверен, ты расскажешь мне об этом".


"Я сделаю", - сказал Римо, но не сделал этого, поскольку не смог сразу придумать ни одного.


Они продолжали идти в тишине, и в середине следующего квартала Римо весело сказал:


"Как насчет "один стежок во времени спасает девятерых"?"


"Я предпочитаю "спешка приводит к расточительству", - сказал Чиун.


- Как насчет "унция профилактики стоит фунта лечения"? Предложил Римо.


"Я предпочитаю "дураки врываются туда, куда ангелы боятся ступить", - сказал Чиун.


- Как насчет риса на ужин сегодня вечером? - спросил Римо, сдерживая желание придушить Чиуна.


- Рис - это вкусно, - сладко сказал Чиун, - но я предпочитаю утку.


Когда они добрались до своего жилого дома, Римо отправил Чиуна наверх, предупредив, чтобы он не убивал никого из мужчин, которые могут попытаться последовать за ним. Затем Римо завернул за угол, задержался достаточно долго, чтобы убедиться, что за ним установили слежку, и нырнул в темный коктейль-бар. Он встал рядом с сигаретным автоматом в тускло освещенном фойе и стал ждать. Секундой позже один из "хвостов" вошел в дверь. Это был тот, в синем костюме; тот, кто следовал за ними сзади.


Он моргнул, пытаясь приучить свои воспаленные от солнца глаза к темноте, а Римо протянул руку и впился пальцами правой руки в левое предплечье мужчины.


- Ладно, приятель, - сказал Римо. - Кто ты такой? - спросил я.


Мужчина поднял глаза на Римо, его лицо было воплощением невинности под фетровой шляпой с мягкими полями, его тело было мягким под синим костюмом, и Римо понял. С неприятным ощущением внизу живота он понял, откуда взялся этот человек.


Мужчина вдохнул. "Махер. Налоговая служба", - сказал он. "Если вы отпустите мою руку, я покажу вам свое удостоверение".


"Все в порядке", - сказал Римо. "Почему ты преследуешь меня?". Он снова сжал руку, чтобы гарантировать правду.


Мужчина поморщился. "Не знаю. Служебное задание. Выясни, куда ты направлялся. Большое дело. мистер Ф.Г. Махер. Оперативное задание, когда я всего лишь аналитик".


- А твой напарник там? Кто он? - Спросил Римо.


"Это Кирк. Он в моем кабинете".


"Хорошо", - сказал Римо, отпуская мужчину. "Почему бы просто не вернуться и не подать свой отчет о том, что мы ходили в жилой дом и на этом все? Мы никуда не пойдем сегодня вечером. Я обещаю тебе, чтобы ты мог идти домой ".


"Мне подходит", - сказал Махер. "Сегодня Кэролин готовит спагетти с сосисками".


- Если ты скажешь еще одно слово, - сказал Римо, вспоминая его давний вкус, - я убью тебя. А теперь уходи.


Махер повернулся и ушел. Римо подождал несколько минут, а затем вышел на улицу и направился обратно к своему многоквартирному дому. Впереди он увидел Махера и его напарника, выходящих из здания.


Черт бы побрал этого Смита. Двое мужчин, очевидно, были агентами КЮРЕ. Просто еще два безликих манекена в общенациональной сети сбора информации, созданной Смитом. Еще двое мужчин, которые подали рапорты, не зная, к кому они на самом деле обратились.


Смит снова не мог ждать. Он слонялся без дела, посылал людей, вставал на пути у Римо.


Римо поднялся наверх, снял трубку телефона и набрал номер с кодом города 800, который зазвонил на столе Смита, готовый сказать ему все, что он о нем думает.


Но телефон звонил и звонил, и впервые на памяти Римо никто не отвечал.


На следующее утро Чиун отказался ехать с Римо в Тетерборо. Он был самодовольно непреклонен. "Я не собираюсь тратить свой небольшой запас энергии на лающих собак", - сказал он.


"Что ж, тогда потратьте свою энергию на просмотр "Джулии Чайлд" и попытайтесь научиться готовить что-нибудь, что кто-нибудь может съесть", - сказал Римо, поспешно отступая.


Сидя во взятой напрокат машине по дороге в Тетерборо, Римо думал о Чиуне и его высокомерном отказе всерьез отнестись к нападению на Тетерборо. На карту были поставлены жизни, и еще одна победа террористов могла полностью испортить антитеррористическое соглашение, которое находилось в разработке.


Черт возьми, Тетерборо был важен, какую бы глупую пословицу Чиун ни придумывал в тот или иной момент.


Тот угнанный самолет в Египет был важен, как и угон воздушного судна над Калифорнией. Любая террористическая деятельность сейчас была важна, когда страны мира были так близки к заключению соглашения о пресечении действий террористов на их пути. Чиун просто не понимал.


Римо знал, что сам он не слишком надеялся на то, что антитеррористический пакт когда-либо станет панацеей, как, похоже, считал Смит. Тем не менее, это было решение, которое должно было принять правительство Римо. Его работой было попытаться обеспечить выполнение соглашения.


Тетерборо был спрятан в пригороде Нью-Джерси, всего в нескольких минутах езды от Манхэттена.


Римо припарковался рядом с забором, который отделял ангары от маленькой боковой улочки, и вышел через отверстие в заборе на поле. Там не было ни охраны, ни охраны, некому было спросить его, кто он такой и что он здесь делает. Аэропорт был создан для грабежей.


Римо шел к диспетчерской вышке, когда увидел это. Фургон Красного Креста был припаркован рядом с башней, его боковые двери находились всего в десяти футах от входа в башню.


Засада. Кто-то внутри наблюдает. Но кто? Друг или враг, подумал Римо, боясь, что он уже знал ответ.


Он метнулся в ангар и прошел через него, затем в другой ангар, и еще один, и, наконец, вышел где-то позади грузовика Красного Креста. Из тени он внимательно осмотрел трассу. Окна были из чрезвычайно блестящего стекла, очевидно, односторонних зеркал, и он не мог видеть никого в кабине. Он небрежно подошел к фургону и постучал в две закрытые двери.


- Чего ты хочешь? - раздался лимонный, надтреснутый голос, который Римо успел узнать и возненавидеть.


"Я новичок в городе", - крикнул Римо, - "и я хочу свою брошюру о местных достопримечательностях".


"Идите в свою торговую палату", - раздался в ответ голос доктора Смита, приглушенный закрытыми дверями.


"Я не буду. Это приветственный фургон, не так ли? Что ж, ты просто выходишь оттуда и приветствуешь меня в городе ". Он постучал снова. Внутри он услышал шарканье шагов. Он продолжал колотить.


Наконец дверь приоткрылась. Маленькие глазки-бусинки доктора Гарольда В. Смита выглянули наружу, увидели Римо и внимательно осмотрели помещение.


"Это ты", - сказал он.


"Конечно", - сказал Римо. "А кого вы ожидали? Человека из Глэда?"


"Что ж, заходите, - с отвращением сказал Смит, - и прекратите этот рев снаружи". Римо разделял это чувство отвращения; Смит снова вмешивался.


Римо забрался в маленький фургон. Там, кроме Смита, было еще трое мужчин, и они внимательно осматривали поле во всех направлениях. Они даже не потрудились повернуть головы, чтобы посмотреть на Римо.


Смит потащил Римо к задней части фургона и спросил: "Как ты сюда попал?"


"Я вел машину".


"Я имею в виду, как ты узнал?"


"о. От людей из PUFF. Они вовлечены в это, ты знаешь".


"Да, я знаю", - сказал Смит.


Его голос сочился отвращением, и Римо сказал: "Ты ведь на самом деле не обижаешься, что я здесь, правда? Я могу просто так же быстро уйти".


"Нет. Пока ты здесь, оставайся и наблюдай. Может быть, ты узнаешь что-нибудь о том, как действует профессионал", - сказал Смит.


"Как вы узнали об этом?" Спросил Римо. "Кто-нибудь из них заговорил?"


"Ага. Какая-то тощая штучка с торчащими зубами, Она была только рада поговорить. Она считала всю эту идею глупой. Кстати, где Чиун?"


"Он вернулся в Нью-Йорк", - сказал Римо. "Я думаю, он готовит новую подборку пословиц на следующую неделю".


"Пословицы?" Небрежно спросил Смит, его внимание было приковано к стопке бумаг на маленьком столе перед ним.


"Да, ты знаешь, такие вещи, как "когда нападают две собаки, одна лает, а другая кусается".


"Собаки?" переспросил Смит, не обращая внимания, возмущенный любым отвлечением от цифр, которые он читал в длинном желтом блокноте.


"Да. Собаки. Вы знаете, неблагодарные псы. Кусают руку, которая их кормит. Разносчики грязи и болезней. Разносчики бешенства. Собаки".


"Да", - сказал Смит. "Хммм, это верно. Собаки".


Один из мужчин в передней части фургона крикнул: "Мистер Джонс! Они приближаются!"


Смит развернулся и побежал к передней части фургона. Римо покачал головой. Джонс, подумал он. Какое оригинальное прозвище.


"Сколько их там?" он услышал, как Смит спросил.


"Их шестеро", - ответил мужчина, его лицо по-прежнему было прижато к затемненному одностороннему окну. В его голосе звучал тот невыразительный среднезападный акцент, который носят агенты ФБР: "Пятеро мужчин и девушка".


"Я хочу увидеть девушку", - сказал Римо, подходя к передней части кабины.


"Ты бы сделал это", - прорычал Смит,


Римо перевел взгляд со Смита на агента и увидел приближающихся шестерых типов-хиппи. Он узнал девушку со вчерашней встречи с паффом, но был разочарован, что это не Джоан Хэкер. Пришло время выжать из нее правду.


Теперь они подошли ближе к башне, прячась в полуденном дневном свете, их попытки быть незаметными делали их похожими на марширующий оркестр.


Трое сотрудников ФБР отошли от своих окон и заняли позиции рядом с двойными дверями фургона Красного Креста.


Смит наблюдал за группой из окна. "Будьте начеку, ребята", - прошипел он. "Когда я скажу вам, откройте двери, выпрыгните и схватите их".


Римо покачал головой. Глупо. Место, где должны были находиться агенты, было внутри диспетчерской вышки, чтобы отрезать путь шестерым хиппи. Предположим, что один из них освободился и проник внутрь? Римо снова покачал головой.


"Так, ребята, теперь будьте начеку", - сказал Смит.


"Готовы?" Он сделал паузу. "Хорошо. Сейчас!"


Трое агентов распахнули двери и выпрыгнули на черный асфальт. "Федеральное бюро расследований", - крикнул один из них. "Вы арестованы".


Хиппи из ск повернулись в шоке, а затем пятеро неохотно подняли руки. Но шестой выбежал через дверь диспетчерской вышки, направляясь к лестничному пролету. Одним прыжком Римо выбрался из кабины, миновал агентов и их пленников, а затем оказался внутри диспетчерской вышки.


У сбежавшего юноши был пистолет, и он выстрелил в Римо на узкой лестнице, ведущей в нервный центр башни.


Римо промахнулся, а затем оказался рядом с юношей, у которого так и не было шанса сделать еще один выстрел.


"Все в порядке, Фидель", - сказал он. "Война окончена".


Он схватил юношу за шею и бороду и начал тащить его вниз по лестнице. Как только он вытолкнул его на улицу под яркое летнее солнце, юноша начал смеяться. Громко. Оглушительно. Взрывы смеха, от которых слезятся глаза.


"В чем прикол?" Спросил Римо. "Посвятите в это всех нас".


"Вы думаете, что поймали кого-то", - сказал юноша сквозь смех. "Но революция будет продолжаться. Вы поймали лающую собаку. И теперь другая укусит".


Вдохновение. Внезапно Римо понял, что имел в виду Чиун. Римо и Смит были здесь, тратя время на безобидную собаку. Но где-то там была другая собака с зубами, и она собиралась укусить.


"Смитти", - крикнул Римо. "Быстро".


Смит выглядел огорченным тем, что Римо раскрыл его псевдоним Джонс, и еще больше огорчился, когда Римо схватил его за руку и потащил в заднюю часть фургона, подальше от ушей любопытных агентов ФБР. "Быстро. Сегодня происходит что-то еще? Что-то связанное с террористическим пактом?"


Смит колебался, и Римо сказал: "Поторопись, парень, или на твоих руках будет катастрофа".


"Три офицера, которые разрабатывают соглашение, тайно встречаются сегодня в Нью-Йорке", - сказал Смит. "Заканчивают это к завтрашней встрече в ООН".


"Где они встречаются?"


"В отеле Карибу".


- Во сколько? - Спросил Римо.


Смит взглянул на свои часы. "Примерно сейчас", - сказал он. "Комната 2412 в отеле "Карибу"".


"У этой штуковины есть телефон?" Спросил Римо, кивая в сторону фургона.


"Да, но..."


Римо запрыгнул в фургон, нашел оператора мобильной связи и позвонил себе домой. Телефон зазвонил. И снова звонил. И снова звонил. Пожалуйста, Чиун, будь в хорошем настроении. Не ломай инструмент пополам из-за того, что кто-то посмел прервать "As the Planet Revolutes". Пожалуйста, Чиун, ответь.


Наконец, телефон перестал звонить. Мучительно медленно его подносили к уху. Еще одна пауза, а затем Римо услышал голос Чиуна, насмешливый над ним, и представил выражение глаз Чиуна, когда старик сказал в трубку:


"Где собака, которая кусается?"


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Отель "Карибу" находился всего в нескольких кварталах от их квартиры. Римо велел Чиуну любой ценой защитить жизни троих мужчин, собравшихся в номере 2412.


Затем он помчался по шоссе на арендованной машине, надеясь встретиться с Чиуном в отеле до того, как что-нибудь случится.


Римо опоздал.


Когда он подъехал к "Карибу" и дважды припарковался на улице, полицейские машины уже подъезжали под углом к главному входу.


Римо бочком протиснулся в толпу полицейских и детективов и спросил: "Что случилось?"


"Не знаю", - сказал один полицейский. "Каким-то образом погибли три человека".


Итак, Чиун опоздал. Он не смог вовремя добраться до "Карибу". И из-за того, что Римо не слушал и не пытался понять пословицу о собаках, и из-за того, что он высокомерно поехал вперед в аэропорт Тетерборо, три полковника были мертвы, а антитеррористический пакт отложен на, одному Богу известно, какой длительный период времени.


Глупо, глупо, глупо, обвинял себя Римо, ныряя в отель и поднимаясь на двадцать четвертый этаж, чтобы посмотреть, нет ли там каких-нибудь обломков, которые он мог бы поднять, чтобы попытаться что-нибудь спасти.


Умно, умно, еще раз умно.


Это действительно было хорошо сделано, сказал себе старик, медленно идя по улице обратно в квартиру в Ист-Сайде


Покушение на убийство было продуманным, но его планировщик должен был знать, что оно не обманет мастера Синанджу. Возможно, подумал Чайна, кто-то считает, что Чиун становится слишком старым. Что он потерял свои навыки. Дурак, подумал он.


Всю свою жизнь его в работе поддерживала гордость за свои навыки; и вот, однажды, их использование стало самоцелью, как это было, он был уверен, с каждым мастером синанджу, который был до него.


Теперь Чиун использовал свои навыки, и бедняки и молодежь его деревни выжили. Это было так просто. Жизнь всегда была простой для тех, кто не пытался извлечь из нее больше, чем было в ней


И все же, размышлял он, было бы неплохо уйти в отставку. Сидеть сложа руки в деревне Синанджу, у кромки воды, чинить рыболовные сети, окруженный детьми, отдавая ему должное уважение, которое подобает Мастеру, ушедшему в мир за морями и вернувшемуся с победой над всеми мировыми вызовами.


Но прежде чем это могло произойти, должен был найтись Мастер, который заменил бы его. И, конечно, это означало Римо, который на самом деле не мог быть белым человеком. Где-то в беспородных браках, породивших всех американцев, должен был быть кореец, кровь от крови Чиуна, член Дома. Римо был слишком хорош, чтобы быть просто белым человеком.


Таков был план Чиуна с первого момента, как он встретил молодого американца. Американец посмотрел на него в дуло пистолета и без малейших угрызений совести, без опасений, без задней мысли попытался застрелить Чиуна. Это было десять лет назад, и за эти десять лет, всего лишь десять лет, Римо усовершенствовал свои навыки почти до совершенства. Чиун с гордостью подумал о гениальности Римо, о его способности делать со своим телом то, что до него мог делать только Чиун во всем мире.


Только Чиун и еще один.


Еще один. Римо далеко продвинулся, но теперь он столкнулся с серьезной опасностью. В его характере было насмехаться над рассказами о тайфунах, о мертвых животных и о собаке, которая кусается, но в легендах было больше правды, чем в истории; история рассказывает только о прошлом, а легенды - о прошлом, настоящем и будущем.


Итак, хотя Римо может смеяться в своей мерзкой американской манере, он должен быть защищен от смертельной угрозы мертвых животных, независимо от того, хотел он этого или нет. Таково было обязательство Чиуна перед народом Синанджу, который обращался к своему Мастеру не только за поддержкой, но и за назначением нового Мастера, который продолжил бы эту поддержку.


И что когда-нибудь Мастер теперь был в опасности для своей жизни. Сегодняшний эпизод в отеле "Карибу" показал это. Было бы нормально предположить, что трое мужчин, которые встречались в комнате 2412, подвергнутся нападению снаружи. Римо мог бы сделать такое предположение. Но Чиун обнаружил троих потенциальных убийц внутри комнаты, одетых в одежду сотрудников службы безопасности, которые находились там якобы для защиты трех полковников, но на самом деле им было поручено убить их.


Что ж, они больше не будут убивать. Чиун позаботился об этом, а затем перевел троих важных людей в другую комнату, где они могли быть в безопасности и продолжить свою встречу наедине. '


И все же план нападения был хорошо продуман. И эти замыслы подступали все ближе и ближе к Римо, угрожая ему, и Чиун хотел, чтобы Римо смог убедить его отказаться от этого задания. Именно по этой причине Чиун отказался рассказать Римо, что означают легенды и кто его противник. Потому что, если бы однажды Римо узнал, его гордость не позволила бы ему уйти. Вместо этого он стремился к конфронтации с врагом. Таким образом, он держал Римо в неведении относительно правды.


Поворачивая к двери жилого дома, крошечный пожилой азиат слегка улыбнулся про себя, вспомнив выражение лица китайского офицера, когда Чиун вошел в комнату и расправился с тремя убийцами. Взгляд говорил о человеке, который слышал легенды и в тот самый момент поверил им; взгляд человека, который знал, что видит удар тайфуна.


И когда тайфун по имени Чиун поднимался в лифте многоквартирного дома, он поклялся, что, если до этого дойдет, Римо будет защищен от мертвых животных, даже ценой собственной жизни Чиуна. Даже ценой нарушения пожизненной клятвы, что Мастер Синанджу никогда не поднимет руку на другого жителя своей деревни.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


"Хорошо, Чиун, как ты это сделал?"


Чиун повернулся, чтобы посмотреть на Римо, который расхаживал взад-вперед по покрытому ковром полу гостиной их квартиры.


"Сделать? Сделать что?"


"Три полковника. Как вы узнали, что сотрудники службы безопасности были фальшивками?"


Чиун пожал плечами, его плечи слегка шевельнулись под тяжелой парчовой синей мантией. "Каждый знает то, что знает он", - сказал он.


"Хорошо, тогда как вы узнали, что нападение на Тетерборо было отвлекающим маневром?"


Он посмотрел на Чиуна, который собирался заговорить, и сказал с отвращением: "Я знаю, я знаю: "каждый знает то, что знает каждый", - повторяя восточную песенку Чейна. "Но почему, черт возьми, ты мне не сказал?"


"Но я же говорил тебе. Я предупреждал тебя о собаке, которая лает, и о собаке, которая кусается. Если вы затем решите присоединиться к хору лающих собак в "лай на луну", это ваше дело ".


"Ты должен перестать говорить со мной загадками, Чиун. Я должен знать, что все это значит", - сказал Римо.


"Все вокруг - загадки для того, кто не умеет думать", - сказал Чиун, сложил руки на груди и, отвернувшись от Римо, уставился в окно на затянутый смогом Нью-Йорк.


Римо раздраженно выдохнул воздух, начал говорить снова, но был прерван стуком в дверь. "И что теперь?" - пробормотал он себе под нос. "Сначала толстый, потом худой, затем мертвые животные", - сказал он, снова повторяя Чиуна. "Это, вероятно, мертвые животные".


"Входите, открыто", - прорычал он.


Дверь распахнулась, и на пороге появился доктор Гарольд В. Смит. Он с отвращением посмотрел на открытую дверь, как будто она каким-то образом оскорбила его, затем сказал: "Я рад видеть, что вы все еще жизненно озабочены собственной безопасностью".


За этот день Римо уже насытился Смитом настолько, что ему хватило бы на всю оставшуюся жизнь. "О чем беспокоиться?" спросил он небрежно. "Теперь, когда я знаю, что вы установили за нами слежку, чего нам следует опасаться? Не бойтесь, ЛЕКАРСТВО здесь".


"Это была ошибка", - сказал Смит. "Наши агенты следили за каждым, кто покидал "Бард". Двое из них просто случайно подобрали тебя".


"И двое из них, черт возьми, чуть не погибли из-за своих неприятностей", - сказал Римо. "Может быть, ты скажешь мне, почему ты вдруг суешь свой патрицианский нос в оперативные дела?" С каких это пор тебе стало необходимо сопровождать меня?"


"Я мог бы, в свою очередь, спросить, с каких это пор вы подвергаете сомнению мои решения относительно правильного способа ведения дел?" Натянуто сказал Смит.


"С тех пор, как ты бегал вокруг, как цыпленок с отрезанной головой", - сказал Римо. "Послушай, если бы ты заранее сказал мне, что сегодня состоится встреча полковников, мы бы защитили это. Но мы не знали. И поэтому мы почти купили ферму. Но теперь мы знаем, что официальная конференция в ООН состоится завтра. Так почему бы тебе просто не вернуться в Фолкрофт и не пересчитать скрепки? Мы с Чиуном позаботимся о конференции."


"Как?" Сухо спросил Смит. "Когда вы даже не знаете, каким образом может произойти нападение?"


"Я скажу тебе как", - сказал Римо. "Сегодня днем я вернусь за Джоан Хэкер и собираюсь выжать ее как лимон, пока она не заговорит. Мне следовало сделать это раньше. И затем мы собираемся завершить все это дело ".


"Ни в коем случае", - взорвался Смит. "Вы будете делать именно то, что я говорю, а я говорю следующее: не надо, повторяю, не надо, ходить вокруг да около. Вы можете вынудить террористов к каким-нибудь непредсказуемым действиям, которые мы не сможем контролировать ".


"И вы сможете контролировать что-нибудь еще, я полагаю?" Спросил Римо. "Как?" С этими чертовыми компьютерами?"


"Если вы хотите знать, я ожидаю, что у этих чертовых компьютеров, как вы их называете, будет достаточно информации для нас сегодня вечером, чтобы абсолютно гарантировать безопасность завтрашней официальной конференции. Мы допрашиваем каждого, кто был на встрече ПАФФА в "Барде". Обрывки информации, имена, даты, родственники и друзья. Наш компьютер расшифрует это для нас ".


Чиун, который тихо сидел во время спора, посмотрел на Смита и печально покачал головой.


"Тайфун не регистрируется на компьютере", - тихо сказал он.


"О да", - сказал Смит. "Ты и вся эта чушь. Что это за история с тайфуном? Что это за история с мертвыми животными? Я устал о них слышать ".


"Это легенды, доктор Смит, и это значит, что они правдивы".


"Тогда что они имеют в виду?"


"Они имеют в виду, что два тайфуна все еще могут столкнуться друг с другом. Они имеют в виду, что опасность придет вместо погибших животных".


"Тайфуны? Какие два тайфуна?" Смит зарычал.


"Не ждите от меня помощи", - сказал Римо. "Мне он тоже ничего не скажет". Чиун повернулся спиной, показывая, что лекция окончена. Лицо Смита побагровело от ярости.


"Римо. Ты отстраняешься от этого дела. С этого момента я беру полный контроль в свои руки".


Римо пожал плечами. "Поступай как знаешь", - сказал он. Он плюхнулся обратно на диван, скинул мокасины и начал листать "Галерею", разглядывая фотографии. "Просто убедитесь, что вы выполняете работу так же хорошо, как и сегодня, защищая тех трех полковников", - сказал Римо.


В гневе Смит повернулся и вышел, хлопнув за собой дверью.


"Бедняга Смит", - сказал Римо вслух самому себе. "Он сошел с ума. Беспокойство об этих скрепках, стоимости карандашей и моем расходном счете - все это, наконец, парализовало его мозг ".


"Нет", - поправил Чиун. "Он на грани, но я вижу признаки того, что он скоро поправится".


"Теперь, как ты можешь это видеть?"


"Неважно. Я вижу это", - сказал Чиун. "Скоро он возобновит свою жизнь, как будто этого периода никогда не существовало".


"Для меня не может быть слишком рано", - сказал Римо. "Он достаточно противный, когда с ним все в порядке".


"Тем временем, однако, - сказал Чиун, - он освободил вас от обязанностей. Не можем ли мы сейчас просто уехать отсюда на чистый воздух? Может быть, в Бруклин?"


"Ты же не думаешь на самом деле, Чиун, что я откажусь от этого задания?"


"Нет", - вздохнул Чиун. "Я и не предполагал, что ты согласишься. Лояльность часто превосходит здравый смысл".


Когда-нибудь эта преданность будет отдана тому, кому она принадлежит, Дому Синанджу, который превратил этого белого человека в ученика Синауджу. Когда-нибудь появился бы новый Мастер синанджу, если бы из-за неуместной лояльности его не убили первым.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Официантка в "Барде" вспомнила Римо. Нет, девушка, которая отключилась за его столиком, еще не вернулась. Но официантка будет присматривать за ней, и если у нее дома есть номер телефона Римо, что ж, она обязательно позвонит, если девушка появится.


Следующим в списке был телефонный звонок в колледж Паттон Миллисент Ван Дервандер. Ну конечно же, она помнила Римо.


"Ты возвращаешься в Паттон?"


"Почему? В твоей комнате снова грязно?" спросил он.


"Нет. Но мы с тобой могли бы немного все испортить".


Затем последовало объявление, что сучка не возвращалась, но она звонила. Нет, она даже не извинилась. Все, что она хотела, это адрес из телефонной книги, которую она оставила на столе.


Чей адрес?


Позвольте мне посмотреть. Это был номер телефона дантиста. Она потеряла колпачок от зуба. Миллисент надеялась, что дантист зашьет ей рот.


"Да. Вот он. доктор Макс Кронкайтс", - и она назвала Римо адрес в верхнем Вест-Сайде.


Медсестре доктора Кронкайтса было сорок два года, она имела склонность к полноте и любила приходить домой вовремя. Она как раз собиралась уходить, когда появился молодой человек. Он очень ясно дал понять, что, хотя у глупого мира может быть одно мнение, его личное мнение заключается в том, что женщины должны быть существенными, а не хрупкими, тонкими созданиями, которые угрожают испариться при прикосновении. Потому что, конечно, женщины созданы для того, чтобы к ним прикасались. Как ни странно, он передал ей всю эту информацию, не сказав ни слова, одним своим взглядом.


Когда у него нашлось время сказать хоть слово, это был вопрос о Джоан Хэкер. Мисс Хэкер, как сообщила Римо медсестра, позвонила и сейчас находится в пути. доктор Кронкайтс собирался восстановить верхнюю часть правой лобной двустворчатой кости.


Римо объяснил медсестре, что он из ФБР, что важно, чтобы Джоан Хэкер не знала, что он спрашивал о ней, что, когда дело будет закончено, Римо вернется и объяснит медсестрам, возможно, за стаканчиком-другим, как все получилось и насколько полезной была медсестра. Конечно, секретность сейчас была необходима.


И вот так получилось, что Римо ждал возле входной двери жилого дома в Вест-Сайде, в котором у Кронкайтса был его офис, когда приехала Джоан Хэкер. Час спустя она вышла, и Римо пошел за ней по другой стороне улицы. На ней были обтягивающие джинсы и тонкая белая свободная блузка, и она улыбалась, когда шла по улице. Римо отметил, что это была наиболее распространенная реакция людей, которые дистанцируются от кабинета стоматолога.


Она прошла по Западному Центральному парку три квартала, Римо небрежно шагал рядом с ней, шаг за шагом, затем она свернула на улицу в районе восьмидесятых. Она неторопливо шла по улице, радостно размахивая своей красной сумкой через плечо, а затем завернула в маленькое кафе в середине квартала.


Когда Римо вошел в магазин, Джоан Хэкер сидела за столиком в задней части магазина, беспокойно барабаня кончиками пальцев по красной столешнице из пластика и поглядывая через плечо на дверь в задней части магазина.


Она едва заметила Римо, когда он сел напротив нее.


"Возвращаемся снова", - сказал он. "На этот раз за некоторыми ответами".


"Ах, ты", - сказала она. "Почему бы тебе просто не оставить меня в покое? У меня есть дела".


"И я не собираюсь позволять тебе делать ни одно из них", - сказал он.


Она перестала барабанить по столу и встретилась с ним взглядом. "Ты действительно нелепый реакционер", - сказала она. "Ты действительно думаешь, что можешь остановить нашу славную революцию?"


"Если ваша славная революция означает изнасилование и убийство детей, тогда я могу попробовать".


"Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц", - сказала она.


"Особенно когда твой мозг с самого начала взбаламучен. Теперь несколько ответов. Что произойдет завтра?"


"Завтра?" Она засмеялась. "Завтра каждый из этих делегатов антитеррористического съезда будет убит. Каждый". Казалось, она была почти рада сообщить ему об этом. "Разве это не великолепно?" спросила она.


"Великолепное убийство?" сказал он.


"Ты знаешь, кто ты?" спросила она. "Ты динозавр. Динозавр". Она хихикнула. "Копаешься в прошлом, пытаясь остановить завтрашний день. Я только что видел одного. Ты динозавр ".


Ее прервал голос из глубины комнаты.


"Теперь ты можешь войти".


Римо поднял глаза. Говоривший был молодым пуэрториканцем. На нем была форма гаучос, уличной группировки, которая была создана как бориквенский эквивалент "Черных пантер", но которая практически вымерла, когда телеканалы перестали освещать их выходки. На нем был коричневый берет, коричневая рубашка с военными нашивками и эмблемами, коричневые брюки, заправленные в начищенные до блеска ботинки десантника. Юноша был маленьким и стройным, лет двадцати, и он властно погрозил пальцем Джоан, приглашая ее следовать за ним.


Она встала и снова повернулась к Римо. "Динозавр", - сказала она. "И точно так же, как все динозавры, которые не могли смириться с переменами, ты будешь мертв". Ее голос был сердитым шипением.


"Я собираюсь подождать тебя", - сказал Римо. "Прямо здесь. Мы еще не закончили разговор".


Она отшатнулась от него и ушла в подсобку. Римо подошел к стойке в передней части магазина, сел на ближайший к двери табурет и заказал кофе.


Но все его надежды услышать, что происходит за дверью, разбились вдребезги, когда один из посетителей положил четвертак в музыкальный автомат, и из него заиграла музыка латиноамериканской группы, которая звучала так, как будто сто человек играли на первой трубе


За дверью Джоан Хэкер оглядела комнату, посмотрела на орехово-коричневые лица двадцати пяти молодых пуэрториканцев, сглотнула и объяснила, чего она хочет.


"Почему вы пришли к нам?" - спросил один молодой человек, у которого было больше медалей и знаков отличия, чем у других.


"Потому что нам сказали, что вы крутые и умные".


"О, да, - сказал он с зубастой ухмылкой, - мы крутые девчонки. Это потому, что мы мужчины. Уличные мужчины. И мы тоже умные. Мы понимаем, что именно поэтому вы не получили негритосов за эту работу ".


Она кивнула, хотя чувствовала, что им не подобает так относиться к чернокожим. В конце концов, они были частью одного и того же Третьего мира. Возможно, если бы у нее было больше времени, она смогла бы заставить их увидеть, что они с чернокожими мужчинами - братья. Но у нее не было времени.


Остальные в комнате теперь кивали, бормоча. "Верно, мы умные, не такие, как другие". Другой сказал: "Чертовски верно, мы мужчины. Леди, вы хотите, чтобы мы показали вам, какие мы мужчины?" Многие из них засмеялись; Джоан почувствовала их взгляды на своей тонко обтянутой груди и пожалела, что не надела куртку


Главарь спросил: "У вас есть деньги?"


"У меня есть половина денег. Другая половина придет позже", - сказала она.


"И для этого мы должны завтра провести демонстрацию в Организации Объединенных Наций?"


"Да", - сказала она. "Но никакого насилия".


"Это большие деньги, только для того, чтобы провести парад", - осторожно сказал он.


"Их будет больше, если ваша демонстрация будет достаточно масштабной". Джоан Хэкер подумала о Римо, сидящем снаружи. "Есть еще одна вещь", - сказала она.


"Что это за еще одна вещь?" спросил лидер.


Когда дверь открылась, Римо обернулся, ожидая увидеть Джоан Хэкер. Но там снова была стройная пуэрториканка. Он оглядел комнату, его глаза остановились на Римо, и он сказал: "Девушка хочет тебя".


Римо спрыгнул со стула и последовал за юношей в заднюю комнату. Но внутри он увидел, что Джоан Хэкер ушла. Из большого зала заседаний вела задняя дверь. Эту дверь теперь блокировали десять молодых людей. Римо почувствовал, как чья-то рука надавила ему между лопаток и толкнула. Он позволил толкнуть себя вперед, на середину зала. Позади него теперь стояла еще дюжина молодых людей.


"Где девушка?" Спросил Римо, стараясь, чтобы его голос звучал безобидно. "Я думал, ты сказал, что она хотела меня видеть".


"Когда мы закончим с вами, - сказал молодой лидер, - никто никогда больше не захочет вас видеть".


Он оглядел комнату. "Кому он нужен?"


С обеих сторон раздались крики.


"Ты, Карло", - сказал лидер, и другой юноша, более высокий и крепкий, чем остальные, отошел от задней двери, его лицо расплылось в широкой ухмылке.


Он сунул руку в задний карман и достал нож с черной рукояткой, затем нажал кнопку, и шестидюймовое лезвие со щелчком встало на место, блеснув белым и блестящим светом в свете ламп дневного света.


Он держал нож перед собой, держа его правильно, как правую руку на клюшке для гольфа, и начал размахивать им взад-вперед перед собой.


"Ты хочешь, чтобы он был разорван на большие куски или на маленькие, Эль шеф?" спросил он.


Лидер засмеялся, и пока остальные хихикали, он сказал: "Кусочками размером с кусочек".


"Подожди минутку", - сказал Римо. "Разве мне тоже не дадут нож?"


"Нет".


"Я думал, вы, ребята, верите в честные бои. Насколько это честный бой, если у меня нет ножа?"


"Тебе нужен нож?" - спросил юноша, известный как Эль Шеф. "У тебя будет нож". Он щелкнул пальцами. "Хуан. Твой нож". Крошечный юноша, не старше шестнадцати, протянул ему нож из кармана. Шеф раскрыл его, посмотрел на длинное лезвие, затем повернулся и просунул лезвие в щель между дверью и косяком. Затем он повернул рукоятку влево, отломив лезвие и оставив только рукоятку.


Он просиял ухмылкой и бросил его Римо. "Держи, гринго. Вот твой нож".


Римо перехватил рукоятку в воздухе. "Спасибо", - сказал он. "Этого хватит". Он зажал нож в правом кулаке


"Иди и схвати его, Карло!" - крикнул Эль шеф. "Отрежь маришон",


Карло бросился в атаку, как фехтовальщик. Римо стоял на своем. Теперь их разделяло всего три фута. Карло махал своим ножом взад-вперед медленными гипнотическими движениями кобры, следуя за флейтой заклинателя змей.


Затем он сделал выпад. Он нацелил острие ножа в солнечное сплетение Римо и двинулся вперед, держа нож, кисть и предплечье. Римо отошел в сторону, и когда Карло повернулся, чтобы укрыться, левая рука Римо метнулась вперед и оторвала нижнюю часть мочки правого уха Карло.


"Урок номер один", - сказал Римо. "Не нападай. Наноси удар".


В комнате раздался коллективный глоток воздуха. Карло почувствовал, как по его шее потекла струйка крови. Он обезумел, прыгнув вперед к Римо, его нож рассекал воздух взад и вперед. Но затем Римо оказался у него за спиной, и когда Карло повернулся к нему, Римо ткнул большим пальцем левой руки Карло в скулу. Громкий треск, когда кость треснула, разнесся по комнате.


"Урок номер два", - сказал Римо. "Не отводи глаз от цели".


Теперь Карло был в бешенстве, ярость боролась со страхом за обладание его телом. С криком он занес нож над головой и бросился на Римо, планируя вонзить его в тело Римо.


Римо стоял на своем, но затем, когда Карло добрался до него, Римо поднялся в воздух. его правая рука, которой он до сих пор не пользовался, поднялась над головой, а затем рука опустилась на макушку черепа Карло. Нож без лезвия обрушился на макушку Карло, а затем от давления рукоятка прошла сквозь кость, и нож глубоко вошел в его мозг. Карло пошатнулся один раз, затем упал на пол.


"Урок номер три", - сказал Римо. "Не морочь мне голову. Я - El Exigente, и я не буду покупать твои бобы".


Он подошел к входной двери, и двенадцать пуэрториканцев расступились, чтобы дать ему пройти. Когда он выходил, Римо схватил начальника полиции за трахею и потащил его за собой.


На улице перед кофейней Эль шеф решил рассказать Римо все. Девушка, очевидно, была идиоткой; она согласилась заплатить две тысячи долларов за то, чтобы гаучо завтра пикетировали Организацию Объединенных Наций. Нет, они не совершили бы никакого насилия. И нет, если бы сеньор не хотел, чтобы они появлялись, они бы даже не появились, потому что поддержание общественного порядка было для них важнее денег.


"Появляйся", - сказал Римо, сжал трахею эль-хефе на память и зашагал прочь по улице


Искать девушку не имело смысла; к настоящему времени она уже сбежала. Но завтра главной задачей должно было стать нападение на делегатов; они с Чиуном будут там, чтобы остановить это.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Когда солнце взошло над Ист-Ривер, улицы уже были усеяны черными точками людей.


Здание Организации Объединенных Наций холодно и зловеще нависало над толпой, как архитектурная пачка из-под сигарет, но затем толпа согрелась и ожила, когда черный клин тени здания устремился назад по улицам, чтобы воссоединиться с основанием здания.


Демонстранты были молоды - много чернокожих, много пуэрториканцев, но в основном белых - все бездумно несли плакаты и вывески.


Вы не можете запретить свободу.


Мы будем бороться за свободу.


И да, Римо видел надпись "Люди, объединенные для борьбы с фашизмом", и он узнал владельца таблички как одного из гаучосов, с которыми он играл вчера.


Антитеррористическая конференция должна была начаться в 11 утра. Несколько человек, которым предстояло занять места на галерее, уже были загнаны за веревки возле главного входа в здание. Тем не менее толпа демонстрантов продолжала разрастаться и выплескиваться перед зданием, в котором люди обычно пытались сохранить мир в неуравновешенном мире, но сегодня должны были попытаться выполнить не менее сложную задачу по объявлению хулиганства вне закона в международном масштабе.


Римо с отвращением отвернулся от телевизора, когда демонстранты заметили направленную на них камеру и разразились организованным скандированием:


Эй, эй, эй, эй.


Народные войны никуда не денутся.


Чиун улыбнулся. "Что-то нарушает ваше чувство порядка?" спросил он.


"Иногда кажется, что мы тратим все наше время, пытаясь защитить нашу страну ...."


"Твоя страна", - вмешался Чиун.


"Моя страна от nit-nats. Политики не позволяют нам строить новые тюрьмы, но как насчет одного большого убежища? Это положило бы конец большинству наших социальных проблем ".


"Это бы их только раззадорило", - сказал Чиун. "Я помню однажды, много лет назад ..."


"Нет, Чиун, только не снова", - сказал Римо. "Я по горло набит тайфунами, и толстыми, и тощими, и мертвыми животными, и собаками, которые лают, и собаками, которые кусаются, и мне просто больше не нужно".


"Будь по-своему", - мягко сказал Чиун, возвращая взгляд к телевизору. "Я полагаю, мы должны отправиться туда сегодня, среди всех этих подонков".


"Да", - сказал Римо, - "и мы должны скоро уезжать. Кто-то собирается совершить покушение на делегатов; мы должны это остановить".


"Я вижу, вы не пересмотрели свое увольнение доктором Смитом".


"Мы оба знаем, Чиун, что это не сработает. Я в этом деле на всю жизнь, нравится это Смиту или нет".


"Странный вид лояльности, при котором человек не подчиняется своему работодателю?"


- Мой работодатель - Соединенные Штаты, - сказал Римо, - а не доктор Гарольд В. Смит.


Чиун пожал плечами. "Должно быть, я проспал референдум, на котором двести миллионов человек выразили вам свое доверие".


"В этом не было необходимости".


"Эти двести миллионов человек даже не знают о вашем существовании", - сказал Чиун. "Доктор Смит знает; он платит вам зарплату; вы отчитываетесь перед ним; следовательно, он ваш работодатель".


"Поступайте по-своему. После того, как это закончится, мы подадим жалобу в Национальный совет по трудовым отношениям". Римо встал в стойку на одной руке, прислонившись к дальней стене, и крикнул Чиуну вниз головой: "Давай. Нам нужно размяться".


"Ты разминаешься. Я буду наблюдать и комментировать".


Но Чиун молчал, пока Римо почти час занимался гимнастикой на полу в гостиной. Наконец, он остановился и сказал: "Пора идти. Что еще хуже, так это то, что Смит будет скрываться, вероятно, с шестью сотнями агентов. Мы должны быть осторожны, чтобы не уничтожить кого-нибудь из его людей ".


"Это будет легко", - сказал Чиун. "Будь начеку, не появятся ли люди в плащах и с ножами в зубах". Он позволил себе улыбнуться, следуя за Римо к двери.


Он наблюдал за плавным скольжением Римо, приближающегося к двери, и снова забеспокоился. Не за себя, а за Римо, потому что сила, направленная против них, была достаточно мощной, чтобы убить молодого американца, который однажды станет мастером синанджу. И Римо должен был признать эту силу, но он этого не сделал. И все же, если Чиун расскажет ему, ошибочная гордость Римо заставит его идти дальше, подвергая себя опасности. Как бы болезненно это ни было, он должен подождать, пока Римо сам все узнает.


"Ты никогда не задумывался, кто стоит за всем этим терроризмом?" Чиун спросил Римо.


"Мне не нужно удивляться", - сказал Римо. "Я знаю".


"О?"


"Да", - сказал Римо. "Это собака, которая лает, но иногда кусается, которая кусает толстых, но предпочитает тонких, и которая ждет на месте мертвых животных ПАФФА, волшебного дракона".


"Будем надеяться, что он не дождется вас. Потому что, хотя мы и защищаем этих людей сегодня, ничего не изменится, если ответственный за это не будет уничтожен".


"Это следующий", - сказал Римо.


Чиун печально покачал головой и шагнул в дверной проем. "Этого никогда не может быть дальше. Это всегда должно быть сейчас".


Римо начал отвечать, но его прервал телефонный звонок у него за спиной.


Пока Чиун ждал в дверях, Римо вернулся в квартиру, чтобы ответить на звонок.


Женский голос произнес, задыхаясь: "Римо, ты должен прийти. Все это вышло из-под контроля".


- Джоан, - позвал Римо. - Где ты? - спросил я.


"На месте мертвых животных. В Му ... "


И телефон отключился.


Римо мгновение смотрел на трубку, затем медленно положил ее. Это был тот разговор лицом к лицу, которого он хотел. Но где? И как? Он повернулся к Чиуну, который, заметив недоумение на лице Римо, мягко сказал: "Это придет к тебе. Так было спланировано".


Римо просто уставился на него.


На другой стороне и на другом конце города Джоан Хэкер повесила трубку с самодовольной улыбкой.


"Как я справилась?" - спросила она.


"Великолепно, мой революционный цветок". Говоривший был маленьким и желтокожим. его голос был ровным и безмятежным.


"Значит, ты думаешь, я его одурачил?"


"Нет, моя дорогая, конечно, ты не обманула его. Но это не имеет значения. Он придет. Он придет".


Римо и Чиун начали долгий путь в центр города к зданию Организации Объединенных Наций. Римо попытался восстановить в памяти слова девушки; дважды он натыкался на людей на улице; дважды Чиун неодобрительно кудахтал.


Они слегка замедлили ход, услышав радостные крики детей, игравших на игровой площадке. Римо обернулся посмотреть. Пара близнецов мальчик и девочка были на вершине большой горки из стекловолокна. По форме он напоминал бронтозавра, самого большого и толстого из доисторических динозавров, и Римо впервые заметил, насколько идеально его гладкая покатая спина была приспособлена для использования в качестве горки. Он рассеянно улыбнулся про себя, затем посмотрел снова. Что-то в форме слайда было знакомое; он видел эту форму точно так же раньше. Затем его осенило - откуда звонила Джоан Хэкер, из места мертвых животных. И, впервые, до него также дошло, кто стоял за террористами. Кто это должен был быть.


Он остановился и положил руку Чиуну на плечо.


"Чиун", - сказал он. "Я знаю".


"И теперь ты уходишь?"


Римо кивнул. "Вы должны продолжать и защищать делегатов конференции".


Чиун кивнул. "Как пожелаешь. Но помни, будь осторожен. Твоя собака, которая кусается; те, кого я ищу, только лают".


Римо сжал плечо Чиуна, и Чиун отвел глаза от редкого проявления привязанности. "Не волнуйся. Папочка. Я верну победу в своих зубах".


Чиун поднял глаза, чтобы встретиться со взглядом Римо. "В последний раз, когда вы двое встречались, я сказал тебе, что он на пять лет лучше тебя", - сказал Чиун. "Я был неправ. Теперь вы равны ".


"Только равный?" Спросил Римо.


"Равный может быть достаточно хорош, - сказал Чиун, - потому что у него есть страхи, которых нет у тебя. Уходи, сейчас же".


Римо повернулся и двинулся прочь от Чиуна, быстро, растворяясь в утренней толпе, спешащей на работу. Чиун посмотрел ему вслед, затем мысленно помолился про себя. Было так много вещей, которым Римо еще предстояло научиться, и все же никто не мог нянчиться со следующим мастером синанджу.


Завернув за угол, Римо посмотрел вниз по улице. В каждом такси, которое он видел, была по крайней мере одна голова, а иногда и две на заднем сиденье. Ожидание пустого могло занять вечность.


Он двинулся к углу, и когда одно такси притормозило, чтобы пропустить рабочих, которые копали землю на улице, он взялся за дверную ручку, открыл дверцу и скользнул на заднее сиденье, на колени молодой женщины, державшей сумку для шляп моделей. Она была красивой, спокойной и безмятежной, и она сказала:


"Привет, урод. Кто такой маттух ведьма?"


"Приятно знать, что твоя красота не только на поверхности", - сказал Римо, перегнувшись через нее, открыл дверцу с ее стороны и вытолкнул ее на улицу.


Он снова хлопнул дверью и сказал: "Музей естественной истории и наступи на него".


Сидевший за рулем П. Уортингтон Розенбаум начал протестовать. Затем в зеркале заднего вида он мельком увидел глаза Римо и решил ничего не говорить.


Римо откинулся на спинку стула и подумал о Музее, который он в последний раз посещал во время поездки на автобусе из ньюаркского детского дома, где он вырос. Квадратные кварталы зданий. Этаж за этажом с экспонатами. Стеклянные витрины, показывающие различные формы жизни в их естественной среде обитания. И комната, где были динозавры. Бронтозавр с игровой площадкой-отодвиньтесь. Тираннозавр с его зубами длиной в фут. Точные скелетные копии животных, какими они были при жизни.


Джоан Хэкер пыталась втолковать ему вчера, когда сказала, что он динозавр. Она пыталась дать ему чаевые, но он был слишком туп, чтобы понять это.


И сегодняшний звонок был еще одним подстроенным заданием, чтобы попытаться доставить его туда.


Что ж, теперь у Римо было преимущество. Человек, стоявший за всем этим, хотел, чтобы Римо пришел; но он не мог быть уверен, что Римо придет. Неожиданность могла быть на стороне Римо.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Что-то во всем этом было не так, подумал Чиун, быстро продвигаясь, но, казалось, даже не двигаясь с места, сквозь толпу, суетящуюся у здания Организации Объединенных Наций.


Слишком много рекламировалось нападение на делегатов антитеррористической конференции. Слишком много людей знали. Доктор Смит знал, и в его нынешнем состоянии это могло означать, что половина людей в правительстве Соединенных Штатов знала. Римо знал. Чиун знал. Эта бедная, простая девушка знала.


Это было не так, как следовало поступить. Ибо разве не одно из предписаний синанджу гласило, что идеальная атака должна быть тихой, безжалостной и неожиданной? И этот нарушил все эти правила, но особенно самое важное из них - был неожиданным. Если кто-то хотел убить делегатов антитеррористической конференции, он не дожидался, пока они соберутся за защитным экраном из тысяч полицейских и специальных агентов, и что у вас есть. Один убивал их в их постелях, в самолетах, в такси, в ресторанах, и все это более или менее по заданному сигналу. У американцев тоже была пословица на этот счет, хотя он думал, что она могла быть корейской: не клади все яйца в одну корзину.


Возможно, Чиун был виновен в ошибке; может быть, он переоценивал качества их противника? Он думал об этом, пока двигался. Нет, он этого не делал. Их ученик сам был знатоком секретов синанджу. Он ни за что не стал бы действовать глупо.


И все же во всем, что делалось до сих пор, было много кажущейся глупости.


Чиун оставил этот вопрос позади и подошел ближе ко входу в здание ООН, просматривая полицейских, охранников и других людей, чьи глаза не могли зафиксировать его движение.


Людей Смита было легко разглядеть. Они с Римо пошутили, но они были правы, люди Смита носили плащи и шляпы с журналистскими удостоверениями и держали в руках камеры, которые они направляли на толпу, даже не потрудившись опустить жалюзи. И да, там тоже был Смит, одетый точно так же, на ступеньках здания. Чиун покачал головой. Ну что ж, он был уверен, что не ударит никого в плаще.


Теперь - откуда могло произойти нападение на делегатов?


Обман был краеугольным камнем всего, что было сделано до сих пор. Атака не будет лобовой. Убийцы будут замаскированы.


Чиун огляделся вокруг. Как репортеры? Нет, репортерам никто не доверял, а полицейским в чрезвычайных ситуациях доставляло удовольствие оскорблять их и требовать удостоверения. Возможно, как полицейским? Нет, там было слишком много полицейских, у которых была бы возможность видеть сквозь такую маскировку. Как священнослужители? Нет. У группы священнослужителей не было бы причин собираться. Само по себе их присутствие было бы подозрительным,


Чиун огляделся. Кто мог пройти через очереди без вопросов? Без вмешательства прессы, без остановки полиции?


Конечно.


Он начал двигаться к правому краю площади перед главным входом в здание, к группе армейских офицеров, которые теперь решительно продвигались сквозь толпу, через полицейские кордоны, к зданию. Чиун знал. Убийцы прибыли как военное подразделение, и никто не стал бы задавать им вопросов, пока не стало слишком поздно.


Это было адекватно, сказал себе Чиун, но он все еще задавался вопросом, почему нападение было спланировано таким образом. Это было несовершенно по замыслу, и их противник должен был знать лучше.


Ступени Музея естественной истории были перегорожены веревками с табличками: "сегодня закрыто".


Римо спустился по пешеходному переходу на уровень первого этажа, расположенный немного ниже уровня земли. Дверь там тоже была заперта, и он ударом пятки выбил запорный механизм, так что дверь легко открылась. Позади него, в такси, П. Уортингтон Розенбаум раздумывал, вызывать полицию или нет, затем вспомнил о пятидесяти долларах чаевых, которые дал ему мужчина, и решил, что все, что произошло в музее, не касалось П. Уортингтона Розенбаума.


Хотя стояло лето, в здании было прохладно и темно. Римо сделал несколько шагов вперед по отполированным до блеска мраморным полам в центральный холл для приемов на первом этаже. Давнее воспоминание подсказало ему, что лестницы были слева и справа от прохода. В маленьком кабинете на углу первого этажа сидел бородатый молодой человек, прижимая телефон к уху.


"Он здесь", - прошипел он.


Он кивнул, когда голос вернулся: "Хорошо. Следуйте за ним на верхний этаж. Затем убейте его".


"Но предположим, что он не пойдет на верхний этаж?"


"Он будет. И когда ты закончишь с ним, позвони мне", - сказал голос, почти как запоздалая мысль.


Римо направился к лестнице и начал подниматься. Начинать ему придется с верхнего этажа; это уменьшало шансы жертвы на побег. Это была одна из тех вещей, которым его научил Чиун.


На верхнем этаже музея лестница вела в коридор, в конце которого находилась комната с динозаврами. Римо вошел в комнату и огляделся. Там был бронтозавр, каким он помнил его в детстве. Он прошел по большой, высокой галерее. В конце был тираннозавр Рекс, все еще выглядящий злобным и могущественным, хотя всего лишь скелет, возвышающийся высоко над Римо. Это было то самое место. Все это здание. Место мертвых животных.


Римо услышал звук позади себя и обернулся, когда бородатый юноша вошел в дверной коридор, одетый во все черное, в черный джи-джи, костюм для каратэ, который в белом является официальной формой для нападения, но в черном - это притворство.


"Ну, если это не кид Циско", - сказал Римо.


Бородач не терял времени даром. С глубоким хрипом, вырвавшимся из его горла, он был в воздухе, двигаясь к Римо, его нога поджалась под него, чтобы нанести удар, его правая рука была занесена высоко над головой, чтобы нанести сокрушительный удар ручной булавой.


Прыжок был долгим и высоким, прямо из Нуреева. Вывод был чистый Бастер Китон. Прежде чем он смог нанести удар рукой или ногой, его горло наткнулось на поднятую руку Римо. Твердый каблук глубоко погрузился в кадык мужчины. Кости и хрящи превратились в кашицу под рукой, и прыжок мужчины остановился, как будто он был мягким помидором, шлепнувшимся о кирпичную стену. Он тяжело рухнул на мраморный пол, даже не охнув и не застонав.


Вот и все для Циско.


Когда телефон не зазвонил в течение трехсот секунд, маленький желтый человечек со второго этажа улыбнулся и посмотрел на Джоан Хэкер.


"Он прорвал нашу первую линию обороны", - сказал он.


"Ты имеешь в виду?"


"Наш человек в черном мертв. Да, - кивнул желтый человек.


"Почему, это ужасно", - сказала Джоан. "Как ты можешь быть таким спокойным? Это просто ужасно".


"Сказано как истинный революционер. Мы захватываем самолеты и расстреливаем заложников. Прекрасно. Мы расстреливаем ничего не подозревающих спортсменов. Прекрасно. Мы приводим к смерти ни в чем не повинного старого мясника. Прекрасно. Этим утром мы готовимся убить десятки дипломатов. Прекрасно. Но нам следует побеспокоиться о жизни одного бросившего школу школьника, чья техника каратэ была, по правде говоря, ужасной ".


"Да, но те другие люди просто ... ну, они враги... агенты реакционного империализма с Уолл-стрит. А человек внизу ... ну, он был нашим человеком".


"Нет, моя дорогая", - сказал желтый человек. "Они все одинаковые. Все они мужчины. Какой бы ярлык они ни носили, все они мужчины. Только бездумные и безжалостные навешивают на них ярлыки агентов того или иного, и то только для того, чтобы они могли оправдать свой собственный отказ относиться к каждому из них как к мужчине. Это большая справедливость - убить человека, прекрасно зная, что ты убиваешь человека, а не просто срываешь ярлык. Это придает смысл смерти этого человека и богатство собственным достижениям ".


"Но это противоречит нашей идеологии", - пробормотала Джоан.


"Возможно, это и к лучшему", - сказал желтый человек. "Потому что в этом мире нет идеологии. Есть только власть. А власть приходит от жизни".


Он встал из-за маленького стола и наклонился вперед к Джоан, которая необъяснимо отпрянула на своем месте. "Я поделюсь с вами секретом", - сказал он. "Все эти приготовления, все эти смерти, все было предпринято с одной целью. Не прославление какого-то безумного революционного идеала; не приведение к власти неграмотных дикарей, чья недостойность править доказывается их готовностью следовать туда, куда ведет идеология. Все, что мы с тобой делали, имело только одну цель: уничтожить двух человек ".


"Двое мужчин? Ты имеешь в виду, Римо и старого... старого азиата?"


"Да. Римо, который хотел присвоить себе секреты нашего древнего дома, и Чиун, пожилой азиат, как вы его называете, который является правящим мастером Синанджу и чье существование всегда будет стоять между мной и моими целями."


"Я не думаю, что это хоть капельку революционно". Джоан Хэкер фыркнула. Внезапно ей это совсем не понравилось. Это было не благородно, как освобождение самолета или бомбардировка посольства. Это было похоже на убийство.


"Человек, который победит, может навешивать любые ярлыки, какие пожелает", - сказал желтый человек, его карие глаза сверкнули. "Хватит. Он скоро будет здесь".


Четвертый этаж был пуст, как и третий. Римо подумал о том, когда он в последний раз видел музей, много лет назад. Римо был просто еще одним безликим ребенком в толпе сирот, который никогда ничего не видел. Это было еще до того, как культурное обогащение считалось альтернативой обучению чтению и письму, и только когда класс сатиры освоил чтение и письмо, монахини согласились отвести их в музей. Тогда здесь было многолюдно и шумно, но сегодня здесь было пусто и тихо, по высоким широким коридорам и лестничным клеткам гуляли холодные сквозняки, и это казалось подходящим местом для завершения легенды о мертвых животных.


Римо вспомнил, как весь класс страдал и ждал, пока Спинки, классный идиот, мучился на уроках чтения, пока наконец не усвоил концепцию слов. Каждый день казался месяцем. Что ж, Спинки теперь был далеко позади, как и Ньюарк, и сиротский приют, и его детство. Все, что осталось от того Римо, которым он был, - это имя. Не существовало даже лица или случайного отпечатка пальца, чтобы сказать, что он был здесь. И теперь, плавно спускаясь по широким извилистым ступеням на второй этаж, он думал, что отдал бы все, чтобы вернуться в приют, чтобы ходить по этим коридорам в армейских кроссовках за один доллар вместо кожаных теннисных туфель за тридцать четыре доллара.


Он остановился на середине последнего лестничного пролета. Внизу стоял крупный чернокожий мужчина в дашики. Он с улыбкой посмотрел на Римо, затем начал подниматься по лестнице. Римо пятился, пока не оказался на лестничной площадке, на полпути между третьим и вторым этажами,


Верно. Он так и думал. Другой крупный чернокожий мужчина спускался на него с третьего этажа.


"Привет", - сказал Римо. "А, пришел пообщаться со своим третьим миром".


"Ave atque vale", - сказал один из мужчин. "Это значит: приветствую и прощай", - сказал другой.


"Хорошо", - сказал Римо. "Теперь ты знаешь песню "Whiffenpoof"? Если хочешь, я напою несколько тактов. Давай посмотрим. Через столики в Morey's ... или это к столам. В любом случае, это идет, ла, да, да, да, да, к месту, где живет Луи . . . . На их непонимающий взгляд Римо сказал: "Не знаете этого, да? Как насчет "Песни о раках"? Если ты ее споешь, я буду петь йодлем в самых высоких местах ".


Теперь Римо прижался спиной к мраморной стене на лестничной площадке. Сквозь тонкую рубашку он почувствовал холод на спине, и он напряг мышцы, чувствуя, как они корчатся о камень.


Затем двое крупных мужчин оказались перед ним и без предупреждения ударили его тяжелыми кулаками в лицо. Римо остановился, подождал, затем скользнул под двумя ударами. Вместо того, чтобы ударить кулаками по стене, мужчины отпрянули, но Римо теперь был между ними и позади них. Он подпрыгнул в воздух, а затем ударил в ответ обоими локтями. Каждый локоть попал по затылку, и сила ударов Римо вдавила лица вперед в неподатливый холодный мрамор. Он услышал два отдельных треска: один - когда его локти врезались в черепа мужчин; второй - когда их лица брызнули и разбились о каменную стену.


Он отступил, не глядя, и услышал, как они упали на пол позади него. Затем он снова начал спускаться по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз.


У подножия лестницы он остановился, а затем услышал это. Хлоп, хлоп, хлоп. Негромкие и деликатные аплодисменты. Он посмотрел налево. Ничего. Он двинулся вправо, следуя на звук, пока не остановился перед открытыми дверями, ведущими в большую галерею. Широкий балкон шел вокруг галереи, выходя на первый этаж. Перед ним, возле лестницы, которая вела вниз, к колодцу галереи, стояла Джоан Хэкер. И с ней ... Римо ухмыльнулся. Он был прав, это был Нуик.


Он перестал хлопать, когда его карие глаза встретились с темно-карими глазами Римо.


"Я знал, что это ты", - сказал Римо.


"Разве Чиун тебе не сказал?" Спросил Нуич.


Римо покачал головой. "Нет. У него есть забавная идея, что твое имя нельзя упоминать, кроме как на заупокойной службе. Что-то насчет того, что ты позоришь его преподавание и его дом ".


"Бедный старина Чиун", - сказал Нуич. "В другое время, при других обстоятельствах брат моего отца был бы достойным человеком, которого стоило бы знать. Но сейчас он просто... выбился из сил, если использовать твою идиому."


Римо покачал головой. "У меня есть подозрение, что кладбища мира полны людей, которые решили, что Чиун не в себе".


"Да. Но никого из них не зовут Нуич. Никто из них не является кровью Чиуна. Никто из них не из Дома Синанджу. И никто из них...."


"Никто из них не предает свое наследие; никто из них не относится к тому виду животных, который вербует этих бедных безмозглых тварей убивать и насиловать для него. Почему, Нуич? Почему терроризм?" - Спросил Римо.


Глаза Джоан Хэкер следили за их разговором, как за теннисным матчем. Теперь она снова отвернулась от Римо, когда Нуич рассмеялся. Он прислонился спиной к мраморным перилам и громко рассмеялся высоким пронзительным смехом, который жутко напомнил Римо пронзительное хихиканье Чиуна. Запрокинув голову, Римо увидел позади себя кабели, удерживающие девяностофутовую копию гигантского синего кита, крупнейшего животного, когда-либо жившего на земле. Тень кита затемнила комнату.


"Ты все еще не знаешь, не так ли, белый человек?" - Спросил Нуич.


"Знаешь что?" Спросил Римо. И впервые ему стало не по себе.


"Все это не имеет никакого отношения к терроризму. Разве Чиун не рассказывал тебе о собаке, которая лает, и о собаке, которая кусается?"


"И что?"


"Итак, весь терроризм был собакой, которая лает. Укус собаки был направлен на вас и вашего престарелого друга. Вы двое были мишенями. Все было направлено на достижение этой цели. Самолет, угонщики которого настояли на том, чтобы они летели в Лос-Анджелес. Это было для того, чтобы я мог быть уверен, что ваше правительство вызовет вас. Нападение на аэропорт и нападение на трех полковников. Разработан, чтобы подводить вас все ближе и ближе, вглубь кольца целей ".


"Одно дело назвать цель", - сказал Римо. "Совсем другое - поразить ее".


"Но в этом-то и прелесть всего этого", - сказал Нуич. "Ты справишься с этим ради меня. Вы, без сомнения, отправили беднягу Чиуна в Организацию Объединенных Наций, чтобы спасти жизни дипломатов, чьи жизни ничего не стоят. И там Чиун сделает то, чему обучены Мастера. Он перейдет на сторону врага и будет находиться среди него. И тогда, слишком поздно, он обнаружит, что целью являются не дипломаты, а он сам ". Не глядя на часы, которые он носил на своем изящном запястье, Нуич сказал: "Сейчас десять сорок две. Мы можем посмотреть, если хотите".


Он сделал знак Джоан Хэкер, которая отошла в сторону и включила маленький телевизор на батарейках, который был установлен на мраморном настиле, окружавшем балкон. Звук включился мгновенно - рев скандирующих людей - и секундой позже сменилось изображение, показывающее толпу, снующую перед зданием Организации Объединенных Наций, сдерживаемую отрядами нью-йоркской полиции в форме.


Наблюдая за происходящим, Римо с замиранием сердца увидел фигуру доктора Гарольда В. Смита, передвигавшегося за полицейскими кордонами. Но Чиуна нигде не было видно.


Голос диктора сказал: "Все дипломаты из ведущих стран уже прибыли и находятся внутри. Конференция должна скоро начаться. Но настроение толпы с каждым мгновением становится все более отвратительным, и мы понимаем, что на место происшествия направляется полицейское подкрепление. Теперь мы переключаемся на наши камеры у бассейна в залах заседаний ".


Камера погасла, а затем другая камера засняла внутреннюю часть зала собраний, где должно было состояться антитеррористическое совещание. В основном там было пусто, хотя несколько мест на галерее уже были заняты. Несколько дипломатов второго эшелона сидели на стульях, а молодые помощники сновали туда-сюда, разнося бумаги и блокноты, раскладывая их по разным столам.


Пока камера смотрела, с галереи доносился приглушенный гул, а затем голос другого диктора произнес: "Вы смотрите на главный зал ассамблеи, где состоится сегодняшняя конференция по терроризму. Все готово к встрече, которая, как ожидается, начнется через пятнадцать минут. В то время как толпа снаружи становится все более неуправляемой, присутствующие дипломаты считают, что это большой шаг вперед для сил человечества в ...".


его голос прерывался парой резких выстрелов. Два. Затем три. Затем залп того, что, очевидно, было пулями. Снова голос диктора: "Мы не знаем, что здесь происходит, и мы не хотим никого излишне тревожить. Но это определенно было похоже на выстрелы. Я собираюсь попытаться выяснить, что произошло, а тем временем мы вернем вас наружу ".


Экран снова погас, и Нуич начал смеяться.


"До свидания, дорогой дядя Чиун", - сказал он, хихикая, а затем кивнул головой Джоан Хэкер, чтобы она выключила телевизор. Теперь он посмотрел на Римо.


"Теперь вы смотрите на нового мастера синанджу", - сказал Нуич.


Римо просто уставился на него.


"Ты что, не видишь? Ты настолько слеп? Все было рассчитано на этот момент. Было важно достичь нового уровня мастерства в терроризме; это был единственный способ гарантировать, что ваше правительство поручит вам и Чиуну остановить меня. Вот зачем понадобился трюк с проносом оружия в самолеты мимо новых металлодетекторов. Вам было интересно, как я это сделал?"


"Любой мог бы догадаться об этом", - тупо сказал Римо, его разум теперь кружился в смятении, в шоке от мысли о смерти Чиуна.


"Да, но никто этого не делал. Металлоискатели по определению предназначены для обнаружения спрятанного металла. Мы проносили оружие на борт самолетов открыто, прикрепив к очевидным металлическим предметам, которые люди психологически привыкли не осматривать ".


Римо на мгновение задумался; эта штука грызла его разум. "Инвалидное кресло", - сказал он.


"Конечно", - сказал Nuihc. "Инвалидные кресла были усилены деталями от оружия. Никому не нравится смотреть на инвалидные кресла, поэтому никто не рассматривает их внимательно. И, конечно, поскольку это металл, он отображается как металл на металлоискателе. И никто не обращает на это никакого внимания. Умно, не так ли?"


"Салонный трюк", - сказал Римо. "Вы бы видели, что Джон Скарн может сделать с колодой карт".


"Вы недооцениваете мои навыки", - сказал Нуич. "Подумайте об обучении. Мгновенная компетентность. Чиун объяснил, что компетентность может быть легко передана, если стажером можно пожертвовать? Вы можете научить его очень хорошо справляться с несколькими простыми вещами. Но эта вспышка обучения рушится в тот момент, когда в миссию входит что-то непредвиденное ".


- Чиун рассказал мне о нападении на гору, - сказал Римо.


"Конечно", - ответил Nuihc. "Этим крестьянам была предоставлена мгновенная компетентность. Но их неспособность представить, что они находятся внутри замка, была неожиданностью. И поэтому они все умерли. А затем я отправил предупреждения. Сначала толстый, потом худой, затем мертвые животные. Это было сделано для того, чтобы Чиун знал, кто его противник."


"Почему?" Спросил Римо.


"Чтобы он больше беспокоился о тебе и меньше о себе. Так и есть ... У него был сильный инстинкт выживания, вот этот. Было необходимо обезоружить его, нарушив его концентрацию".


"И затем вы попросили Джоан дать мне подсказки, чтобы я попал сюда?" - Спросил Римо.


"Да. И это была самая рискованная часть. Я знал, что Чиун не рассказал бы тебе обо мне, потому что он знал, что это вынудило бы тебя доказать свою мужественность, придя за мной. Я должен был заставить вас думать, что вы меня обнаружили. Таким образом, подсказки не могли быть слишком явными, чтобы вы не опасались ловушки. Однако, если бы они были слишком тонкими, вы бы их не поняли. Это не для того, чтобы принизить тебя. Таков путь твоего западного мышления. И вот ты выяснил то, что я хотел, чтобы ты выяснил, и поэтому ты пришел, оставив Чиуна одного встречать свою смерть. А теперь ты должен решить ".


"Решить что?" Спросил Римо,


"Ты присоединишься ко мне? У тебя был опыт работы с Мастером Синанджу. Не присоединишься ли ты теперь к новому Мастеру, когда мы движемся к власти над этим миром?"


"И кто избрал тебя новым Хозяином?" Холодно спросил Римо.


На мгновение Нуич выглядел озадаченным. Затем он улыбнулся и сказал: "Другого нет".


"Ты ошибаешься", - сказал Римо. "Если Чиун мертв - в чем я сомневаюсь, - если Чиун мертв, тогда я претендую на престол Дома Синанджу. Я Мастер".


Нуич рассмеялся. "Ты забываешься. Ты всего лишь белый человек, а я не те кретины, с которыми ты встречался в коридорах".


"Нет, ты не такой", - сказал Римо. "Они были просто бедными простаками, как этот немой ребенок. Но ты? Ты нечто другое, ты есть. Ты бешеный пес ".


"Тогда, - сказал Нуич, - границы подведены. Но скажи мне, разве ты не чувствуешь укол страха в животе, когда вспоминаешь, как я тебя избил при нашей последней встрече. Я сказал тебе тогда, что через десять лет ты будешь великолепен. Десяти лет не прошло".


"И, наконец, собачье мясо, ты совершил ошибку", - сказал Римо. "Не должно было пройти и десяти лет. Чиун сказал мне. Мы были так далеки друг от друга". Он поднял пальцы, разделив большой и указательный всего на четверть дюйма. "Ровно столько. Чиун думал, пять лет. И тогда он признал, что был неправ. Я проявил себя быстрее, чем он думал; он сказал мне, что я лучше тебя. Каково это - быть вечным неудачником, собачьим мясом? Всю свою жизнь Чиун был лучше тебя. И теперь, когда ты говоришь, что избавился от него, я лучше тебя. Все кончено, Нуич. И я не связан клятвой не убивать кого-либо из деревни ".


Лицо Нуич дрогнуло, показывая скрытое за ним напряжение. Римо ждал. Он не знал, жив Чиун или мертв, но если он мертв, если коварный план Нуича сработал, то этот момент жизни Римо будет посвящен памяти Мастера. Он потянулся глубоко в темные уголки своего разума за словами, которые, как он слышал, произнес Чиун, и тихо произнес:


"Я сотворенный Шива, Разрушитель, смерть, разрушитель миров. Мертвый ночной тигр, восстановленный Мастером Синанджу. Что это за собачатина, которая сейчас бросает мне вызов?"


Нуич закричал, глубоко в горле, воплем жестокого кота, а затем прыгнул к Римо.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Да, определенно что-то было не так. Атака была неправильной. Nuihc спланировал ее, но он спланировал ее не так, как следовало, чтобы она была эффективной. И это грызло Чиуна, когда он ворвался в толпу армейских офицеров и исчез среди них, которые властно двинулись через полицейские кордоны к главному входу в здание Организации Объединенных Наций.


Идея использовать армейскую форму в качестве щита была хорошей, подумал Чиун. Только наметанный глаз мог бы, не обращая внимания на серебро и золото, тесьму и ленты, заметить, что некоторые лица были бледными вокруг подбородка, где бороды были сбриты совсем недавно, а кожа под ними еще не успела потемнеть. Только очень наметанный глаз мог заметить, что среди этой группы было немного больше смуглости, чем можно было ожидать от группы из двенадцати офицеров американской армии.


Но в этом-то и была ошибка. Наметанный глаз заметил бы эти вещи, и Nuihc должен знать, что наметанный глаз искал бы их. Он знал бы, что Римо и Чиун будут здесь, наблюдая, и их глаза не упустили бы из виду свидетельства недавно сделанного безволосого лица и его смуглости.


В отличие от Nuihc быть таким беспечным. Но была ли это беспечность? Или это было что-то другое?


Чиун слегка покачал головой. И еще был Римо, о котором следовало беспокоиться. Ребенок не всегда был благоразумен, рискуя смертью, когда мог свободно уйти. Не то чтобы опасность была такой уж ужасной. Если Нуич причинит вред Римо, он проведет остаток своих дней в бегах или в бегах, потому что Мастер Синанджу выследит его на земле, и месть Чиуна будет неумолимой, и на нее будет страшно смотреть. Конечно, Nuihc знал бы об этом. Итак, опять же, зачем ему использовать такие детские средства, как намеки и телефонные звонки, чтобы соблазнить Римо прийти за ним? Возможно, у Нуич на уме было что-то еще. Было много вещей, которых Чиун не мог понять.


Чиун прошел в нескольких дюймах от доктора Смита, который расхаживал взад-вперед, злобно глядя на толпу. Казалось, он пытался сфокусировать взгляд. Бедный доктор Смит. Чиун надеялся, что он придет в себя, пока не стало слишком поздно.


Чиун, казалось, дрейфовал между армейскими офицерами, сначала видимый, затем исчезнувший, видимый, затем исчезнувший, так что его не было видно постоянно, чтобы охранник или полицейский могли двинуться, чтобы перехватить. Вместо этого он был здесь, на ярком солнце, перед 20 000 человек - как видение, послесвечение, которое исчезает между одним миганием и следующим.


Теперь он миновал охрану и быстро двигался вместе с армейским контингентом по коридорам здания Организации Объединенных Наций к тем секциям в задней части, где находился главный зал собраний, к которому примыкали конференц-залы, небольшие переговорные комнаты и офисы.


Группу армейских офицеров возглавлял высокий мужчина лет сорока пяти с песочного цвета волосами, на светло-коричневом габардиновом костюме которого были звезды генерал-майора. У него был атташе-кейс, как и у всех сопровождавших его людей, и теперь генерал повернулся, чтобы посмотреть поверх своих людей, и увидел лицо Чиуна. Чиун встретился с ним взглядом, но генерал ничего не сказал и никак не отреагировал. Вместо этого он провел его в маленькую комнату рядом с главным залом собраний. Чиун был в середине группы, когда они вошли в комнату.


Почему генерал не признал существования Чама? Это было почти так, как если бы он ожидал, что Мастер будет там.


Последний человек, вошедший в комнату, запер за ними дверь, и теперь мужчины двигались быстро. Они начали снимать свою армейскую форму. Под ней на них были светло-голубые рубашки. Из своих атташе-кейсов они достали тонкие шелковые халаты, которые надели, и бурнусы, которые надели на головы. И, наконец, пистолеты.


И все это время Чиун наблюдал, как мужчины безмолвно двигались. Пистолеты? Почему? Почему не взрывчатка? Или газ? Зачем заходить так далеко, чтобы рисковать всем из-за плохой стрельбы своих людей? Пистолеты предназначались для одиночных целей в закрытых помещениях, а не для широких масс людей в большом открытом зале собраний. Только для одиночных целей в закрытых помещениях.


И тогда Чиун понял.


Дипломаты, которые должны были встретиться снаружи через несколько минут, не были целями этих убийц.


Была только одна цель, и он находился в закрытом помещении. Целью был Чиун, и теперь он был заперт в комнате с двенадцатью вооруженными людьми, которые планировали его убить. И Римо оказался бы во власти Нуича. Нуич без колебаний убил бы, потому что знал, что его собственные люди убили бы Чиуна.


Гнев поднялся в его горле подобно реву. Мастер Синанджу умер не так. За грех высокомерия Нуич истекал кровью дольше, чем было необходимо, прежде чем Чиун в полной мере свершит правосудие.


Глаза Черна встретились с глазами человека, который носил генеральские звезды. Теперь на нем была тонкая красная шелковая мантия с серебряной луной на груди и серебряный бурнус, а в руке он держал пистолет 45-го калибра, направленный в грудь Приятеля. С улыбкой он прикоснулся рукой к груди, ко лбу, а затем протянул ее Чиуну в традиционном арабском приветствии, но его ошибка заключалась в том, что он протянул руку Чиуну.


Чиун перехватил руку в полете и развернулся вместе с ней. Тело здоровяка последовало за ним, и он перелетел через Чиуна в кучу людей, все из которых стояли перед Чиуном с обнаженным оружием.


И тогда Чиун был среди них.


"Ты смеешь?" его голос срывался на визг, когда его руки и ноги наносили разрушения мужчинам в комнате. Прогремели выстрелы. Два. Три. Затем последовал залп, но Чиун был среди людей, и в него нельзя было попасть. Он схватил бурнусы, и мужчины закружились, за их головные уборы, врезаясь в других и сбивая их, как кегли для боулинга.


"Ты смеешь?" Чиун снова закричал, и хотя люди в комнате заплатили первую часть цены за его гнев, гнев был направлен сначала на Нуича, но затем и на самого себя, потому что он позволил себя одурачить и позволил Римо уйти, возможно, на верную смерть. Потому что в битве равных сил победит тот, кто планировал.


Раздались новые выстрелы, разрозненные, а затем последний отчаянный залп, а затем выстрелов больше не было, потому что в живых не осталось людей, способных стрелять. И когда дверь открылась и люди из службы безопасности хлынули внутрь, Чиун бесшумно прошел сквозь них, вышел в коридор, и один из мужчин спросил: "Вы видели старика?", а другой сказал: "Ради Бога, как кто-то мог пройти мимо нас?"


Возможно, время еще есть. Нуич, уверенный в том, что Чиун мертв, мог бы поиграть с Римо; он мог бы испытать боль; он мог бы поддерживать жизнь Римо в течение нескольких минут, даже часов, чтобы насладиться его триумфом. Возможно, время еще есть.


В коридоре Чиун увидел знакомую фигуру, бегущую к нему. Это был доктор Смит.


"Чиун", - сказал он. "Я только что понял. Армейские офицеры. Что случилось?"


"Они никого не убьют, доктор Смит".


"Дипломаты в безопасности?"


"Дипломаты всегда были в безопасности. Убийцы пришли за мной, и они нашли меня. Теперь быстро. Где в этом городе можно найти динозавров?"


"Динозавры?"


"Да. Древние рептилии, которых больше нет на земле".


Смит колебался, и Чиун рявкнул: "Быстро. Если только ты не хочешь, чтобы на твоих руках была еще одна смерть".


"Единственные динозавры, которых я когда-либо видел, находятся в Музее естественной истории".


"И это недалеко отсюда?"


"Да".


"Спасибо. Римо будет рад, что ты снова в порядке".


Чиун исчез. Толпа впереди все еще бушевала и напирала на полицейские кордоны, когда начали просачиваться слухи о том, что внутри были убитые. Но Чиун прорвался через очереди, а затем и через толпу, ни разу не коснувшись плечом другого тела. В полуквартале от нас такси остановилось в пробке. Оно было пустым. Чиун открыл переднюю дверцу и скользнул на переднее сиденье.


Водитель повернулся, чтобы посмотреть на него, и Чиун пронзил его своим взглядом. Затем, взглянув на водительское удостоверение поверх лобового стекла, он сказал: "П. Уортингтон Розенбаум, вы отвезете меня в Музей естественной истории. Ты поедешь по тротуару, если потребуется, чтобы быстро доставить меня туда. Ты не будешь вступать в разговоры, если хочешь жить. Если ты сделаешь все это хорошо, ты будешь вознагражден. Теперь иди ".


П. Уортингтон Розенбаум решил в тот момент, что он покидает таксомоторный бизнес и вступает в партнерство со своей сестрой в магазине пряжи. Но сначала он избавится от этой последней полуколоды в Музее естественной истории.


Нажимая на педаль газа, Чиун откинулся на спинку сиденья, в древней легенде говорилось, что один тайфун затихал, когда проходил другой. Что ж, Чиун все еще двигался, и если Нуич начнет рычать, он узнает правду о старой легенде, в которой говорилось, что один тайфун должен умереть. На месте мертвых животных.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


То, о чем они говорили, было очень странно. Она была уверена, что это было очень важно. Но из-за кокаина ей было так трудно сосредоточиться. Это было приятно и мечтательно. Весь мир был милым и мечтательным. Было замечательно быть героиней-революционеркой.


Но было так много вещей, которых она не понимала.


Nuihc - забавно, что он никогда раньше не называл ей своего имени - сказал, что мишенями были Римо и старый чудак. Но он, должно быть, дурачился, потому что целью была вся грязная эксплуататорская капиталистическая система. В этом она была уверена. Nuihc был так же предан делу праведной революции угнетенных, как и она сама. Без всяких сомнений.


Но потом появился Римо и сказал, что он Мастер синанджу, что бы это ни значило. И они говорили о старике так, как будто он умер.


И почему они хотели смотреть все это по телевизору? Телевидение. Было бы неплохо посмотреть, что происходит с этими империалистическими шавками в Организации Объединенных Наций.


Вся эта болтовня между Римо и Nuihc в любом случае была не очень интересной. Тайфуны. Лающие собаки. Фокусы. Оружие в инвалидных колясках.


Глупо все это. Все, что имело значение, - это новый порядок в Третьем мире. Она была готова отойти в сторону, как только революция была завершена, но теперь она сомневалась, должна ли она. Возможно, она как раз тот лидер, который им нужен. В конце концов, что они знали о правительстве, бедные, голые, невежественные дикари?


Краем глаза она увидела, как Нуич прыгнул на Римо, как раз в тот момент, когда она снова включила телевизор. Голос диктора был фоном для звука их потасовки.


Она наблюдала, внезапно осознав, что это была битва не на жизнь, а на смерть. Молодец. Она чувствовала себя королевой Гвиневрой. Это было ее имя? ДА. Жена Артура.


Нуич был очень хорош. Он нанес удар, который, казалось, был в замедленной съемке, но он попал в Римо и развернул его. Римо был больше и сильнее, но, возможно, он был медленнее. Он нанес удар, который прошел мимо, и проскользнул мимо Нуича к мраморным перилам балкона, которые выходили на первый этаж и огромного подвешенного кита.


Нуич сцепил обе руки над головой, как победивший призовой борец, и прыгнул к Римо, который лежал, распластавшись, поперек перил. Но Римо откатился в сторону, как раз в тот момент, когда руки Нуича опустились и ударились о перила с треском, похожим на пистолетный выстрел. Мрамор раскололся и упал на пол.


Затем. Римо стоял на перилах, а затем Нуич тоже запрыгнул на перила. Они двигались взад-вперед, каждый наносил удары, каждый промахивался. Римо сделал что-то необычное, ударив ногой, но промахнулся, и по инерции его отбросило от перил, и он полетел к полу тридцатью футами ниже, но он зацепился за один из подвесных тросов, которые поддерживали стекловолоконную копию девяностофутового кита, и, развернувшись в воздухе, сделал двойное сальто и приземлился на ноги на спине кита, в двадцати пяти футах над полом.


Нуич нырнул за трос, также развернулся в воздухе и мягко приземлился на спину кита в пяти футах от Римо.


А потом они дрались взад и вперед вдоль спины кита. Странно, они дрались, дрались и еще раз дрались, и все же ей было трудно вспомнить, чтобы кто-нибудь из них нанес сильный удар. Возможно, в конце концов, они были не очень хороши.


Она проигнорировала жужжание телевизора, пока смотрела. Она завизжала. Сражайтесь, мужчины. Мое сердце победителю.


Затем каким-то образом Римо схватил Нуича за запястья и сжал их. Нуич отстранился, а затем бросился вперед. Его тело изогнулось в воздухе, а ноги взметнулись вверх и оказались над головой Римо.


Как чудесно. Они дрались из-за нее. Ей захотелось бросить платок, чтобы они могли подраться за него, и победитель мог приколоть его к своему сердцу. Но у нее не было платка. У нее был бумажный носовой платок. Он был мокрый. Она бросила это. Это не улетело далеко.


Нуич приземлился позади Римо, спиной к Нему, и его руки были свободны, тело тщательно сбалансировано, но прежде чем он успел повернуться, мокрая салфетка взметнулась в воздух, ударилась о его плечо, и Джоан захихикала, когда она шлепнулась на спину кита. Легкое прикосновение смятой бумаги нарушило равновесие Нуича, и он соскользнул на спину кита. Прежде чем он смог подняться на ноги, Римо наступил на него локтем.


А затем Римо поднял Нуича за шиворот и понес его, как чемодан, к голове кита.


Победитель и чемпионка. Он сражался за Гвиневру и победил. Очень жаль. Она надеялась, что Нуич станет ее спасителем. Ну что ж. По крайней мере, они с Римо были сексуально совместимы. "Эй, милашки", - позвал Римо. "Сделайте звук на том телевизоре погромче, ладно?"


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Римо связал руки Нуича за спиной его собственным кожаным ремнем, затем подвесил его в пасти кита, болезненно заломив кисти за спину.


Затем он почти вприпрыжку преодолел расстояние до пола, мягко приземлившись на ноги, даже не остановившись, чтобы собраться с силами, а прикусив-щелчок - и перейдя на быструю рысь.


Он поднялся по лестнице и встал рядом с Джоан Хэкер, которая забавлялась, засовывая немного кокаина за верхнюю губу.


"Хочешь нюхнуть?" она хихикнула.


"Нет, спасибо", - сказал он. "Я сам предпочитаю рис".


"О, рис, должно быть, вкусный, но я его никогда не нюхал. В любом случае, ты победил. Мое тело принадлежит тебе".


"Засунь свое тело в рот и заткни его, ладно? Я пытаюсь услышать телевизор".


Говорил диктор.


"Здесь все еще царит неразбериха. Толпа снаружи остается более или менее под контролем, но мы определенно подтвердили, что внутри здания ООН были произведены выстрелы. Однако нам сообщили, что никаких дипломатов ... мы повторяем, ни один дипломат ... не был застрелен. Жертвами стрельбы, по-видимому, была группа армейских офицеров, но есть некоторые сомнения относительно их личности. Мы ожидаем дальнейших подробностей ".


Римо зарычал в телевизор. Может быть, это, а может быть, и то. Замешательство и дальнейшие подробности. Ему хотелось крикнуть: С Чиуном все в порядке?


Со стороны кита раздался стон. Римо обернулся, и его глаза встретились с глазами Нуича, когда маленького азиата вытащили, как говяжий бок из челюсти копии огромного кита.


Его глаза кричали о ненависти к Римо.


"Если бы не она, я бы победил", - прошипел он.


"С вашей стороны это просто теория", - сказал Римо. "Теперь о факте. Я пока не знаю, в порядке Чиун или нет. Но если это не так, я собираюсь вернуться и содрать с тебя кожу полосками. Тебе лучше надеяться, что твои люди промахнулись ".


Римо развернулся на каблуках, чтобы уйти.


"Ты не можешь уйти", - взвизгнула Джоан Хэкер. "Ты победил меня. Ты должен забрать мое тело сейчас".


"У меня может быть твое тело, но я знаю, что твоя душа всегда будет принадлежать Третьему миру".


"Нет, Римо", - сказала она. "Больше нет. Я устала от Третьего мира. Я хочу домой. Я хочу, чтобы ты отвез меня домой".


Внезапно она снова стала очень юной девушкой, когда ее охватила кокаиновая депрессия.


Римо стало жаль ее. "Сначала я должен кое-что выяснить", - сказал он. "Потом я отвезу тебя домой".


Он ушел и, спускаясь по лестнице, услышал за спиной голос Нуича, который что-то тихо говорил девушке.


Римо приоткрыл входную дверь музея и вышел на широкую каменную лестницу, которая вела вниз, на улицу


Издалека, из конца квартала, он услышал вой сирен. По нарастающему звуку он мог сказать, что они направлялись в его сторону. Он оглянулся и затем увидел знакомое желтое такси, несущееся по улице между машинами, отскакивающее от бордюров, мчащееся к нему. В нескольких кварталах за ним тянулась вереница полицейских машин, следовавших за маньяком-таксистом.


Затем такси поравнялось с Римо, перескочило бордюр на тротуар и резко остановилось. Дверца со стороны пассажира открылась, и Чиун вышел на тротуар.


"А теперь проваливай, П. Уортингтон Розенбаум", - сказал он водителю. Таксист снова помчался по улице, и всего через несколько секунд полицейские машины с ревом пронеслись мимо, преследуя его на всех парах. Чиун поднял глаза, увидел Римо на верхней площадке лестницы, остановился, затем улыбнулся.


Он небрежно поднялся по лестнице, подтягивая мантию до лодыжек.


"Вроде как торопишься попасть сюда, папочка?" Спросил Римо.


Чиун вежливо посмотрел на него. "Вы, без сомнения, забыли о важности этого дня?"


"Важность?"


"Сегодня тот день, когда мы должны посетить Бруклин".


"О", - сказал Римо, щелкнув пальцами. "Неудивительно, что вы торопились".


"Конечно", - сказал Чиун. "Что еще может быть настолько важным, чтобы я куда-то спешил?"


Римо кивнул. "Что ж, прежде чем мы уйдем, я хочу, чтобы ты кое-что увидел. У меня есть для тебя подарок".


Он повернулся и повел нас в музей, через большой вестибюль, вверх по лестнице и в заднюю галерею, где висел кит.


Он театрально махнул рукой в сторону кита, отступил назад, чтобы Кореш мог видеть, и сказал: "Там".


"Что там?"


Римо обернулся. Только ремень все еще свисал с открытой пасти кита. Нуич исчез. Римо подбежал к ступенькам и посмотрел вниз, на галерею. На полу внизу лежала распростертая фигура Джоан Хэкер.


Римо сбежал к ней по лестнице и перевернул ее. Ее лицо было рассечено. Из перелома возле виска лилась кровь, а сквозь свежую молодую кожу торчали зазубренные кусочки кости.


"Нуич сделал это", - выдохнула она. "Когда ты ушел, он сказал, что любит меня. Я была нужна ему для его революции. Я спустилась и развязала его. Затем, когда я упал, он ударил меня ".


Римо посмотрел на рану и понял, что Нуич мог бы убить ее мгновенно, если бы захотел. Он решил убивать ее медленно. Почему?


- Он тебе что-нибудь сказал? Чтобы ты рассказал мне? - Спросил Римо.


"Он просил передать тебе, что вернется. И в следующий раз тебе так не повезет".


Она застонала. "Римо?"


"Да, Звездный свет".


"Почему он ударил меня? Разве он не хотел, чтобы я была с ним в новом мире?"


И поскольку он не хотел причинять ей боль еще больше, Римо попытался найти ответ. Наконец, он сказал: "Он знал, что я люблю тебя. Он мог видеть это в моих глазах. Он просто не хотел отдавать тебя мне или на мою сторону ".


"На вашей стороне был бы я?"


"Любая сторона была бы рада заполучить тебя", - сказал Римо.


Джоан Хэкер широко улыбнулась, продемонстрировав недавно увеличенную верхнюю правую лобную двустворчатую мышцу, и умерла на руках у Римо.


Римо однажды видел картину Гиацинты Куллер, изображавшую спящую молодую девушку, и когда глаза Джоан закрылись, он снова подумал об этой картине и о том, как Джоан наконец выглядела удовлетворенной.


Он осторожно опустил ее на землю и посмотрел на Чиуна.


"Должны ли мы преследовать его?" Спросил Римо.


"Нет. Теперь он ушел. Нам остается только ждать. Когда он нам понадобится, он найдет нас".


"Когда он это сделает, Чиун, он мой".


"Имеет ли для меня какое-либо значение, что два любителя делают друг с другом? Я хочу сохранить тебе жизнь ровно настолько, чтобы ты отвез меня в Бруклин посетить храм Стрейзанд".


"Ладно, ладно, Чиун, хватит, хватит. Сегодня. Я обещаю".


Но сначала нужно было кое-что сделать. Вернувшись в квартиру, Римо переоделся, и пока он был в спальне, появился Смит.


"Антитеррористический пакт был одобрен нациями сегодня единогласным голосованием", - сказал он Римо, выходя из спальни.


"Потрясающе", - саркастически сказал Римо. "От этого ни черта не будет толку. Это еще один лист бумаги, который правительства проигнорируют или порвут, когда это будет соответствовать их целям".


"Я уверен, что президенту будет интересна ваша точка зрения, особенно исходящая от человека с таким богатым международным политическим опытом". Смит принюхался, как будто учуял что-то плохое, и Римо понял, что он вернулся к нормальной жизни.


Итак, Римо сказал: "Потому что ты подставил нас в этом деле и чуть не убил своим вмешательством. ..."


"Вмешиваешься?"


"Да, вмешательство", - сказал Римо.


"Вы, вероятно, единственный функционер в мире, который считает приказ вышестоящего начальства вмешательством".


"Поступай по-своему", - сказал Римо. "В любом случае, из-за этого мы с Чиуном собираемся просадить месячную зарплату".


"О? Должен ли я знать, где ты будешь?"


"Мы едем в Бруклин", - сказал Римо.


"В Бруклине невозможно просадить месячную зарплату", - сказал Смит.


"Просто наблюдайте за нами", - сказал Римо.


К тому времени, когда Римо оделся и был готов уходить, шли дневные новости, и диктор весело говорил о антитеррористическом пакте, который поможет превратить террористов по всему миру в загнанных зверей.


"Сегодня страны мира дали понять, что цивилизованные люди будут защищать себя от бешеных собак, независимо от того, под каким политическим флагом скрываются эти бешеные собаки".


Находясь на другом конце страны, миссис Кэти Миллер смотрела один и тот же выпуск новостей. Сейчас она вспомнила об ужасе, произошедшем всего десять дней назад. Казалось, что все это произошло с кем-то другим, в далеком прошлом. Она помнила изнасилование и своего мертвого ребенка, но, как ни странно, не менее сильными были воспоминания о добром и нежном мужчине, который сидел рядом с ней и который сказал ей, что жизнь прекрасна и что те, кто верит в жизнь, выживут.


И в тот момент миссис Миллер поверила в это. Она встала, выключила телевизор и пошла в спальню, где все еще спал ее работающий допоздна муж, полная решимости соединиться с ним в любви, создать новую жизнь в своем теле.