Власов Николай: другие произведения.

Великий Бисмарк. Железом и кровью

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:

   Власов Николай » Великий Бисмарк. Железом и кровью.
  
  Николай Власов
  
  Предисловие
  
  
  «Железный канцлер» – под таким именем Отто фон Бисмарк вошел в историю. Впрочем, в течение долгой и насыщенной событиями жизни он получал немало других, не менее ярких характеристик – «бешеный юнкер» и «ярый реакционер», «белый революционер» и «старец из Саксонского леса»… Обилие прозвищ, лестных и не очень, которыми его награждали друзья и враги, союзники и противники, само по себе является свидетельством того, насколько сложной и многогранной была личность одного из самых выдающихся политиков в европейской истории.
  
  Роль, которую Бисмарк сыграл в судьбе Германии, до сих пор является предметом оживленных дискуссий как среди специалистов, так и в обществе. Единственное, что безоговорочно признается практически всеми, – это масштаб его личности, оказавшей существенное влияние на ход событий в Европе XIX века. Не вдаваясь в извечный и бесконечный спор о роли великих людей в истории, необходимо подчеркнуть: если бы Бисмарк погиб на одной из студенческих дуэлей, умер от последствий неудачной операции в бытность послом в Петербурге или был застрелен Блиндом в мае шестьдесят четвертого, европейская политика второй половины XIX столетия выглядела бы во многом иначе.
  
  Хотя сам «железный канцлер» говорил о том, что не считает возможным для человека влиять на ход истории, в реальности он оказывал такое влияние. Справедливо, впрочем, и обратное – события и процессы, происходившие в Германии позапрошлого века, накладывали свой отпечаток на формирование личности Бисмарка, его мировоззрение, образ мыслей и действий. Именно поэтому некорректным было бы рассматривать биографию выдающегося политика вне современного ему исторического контекста, равно как и применять при оценке его деятельности современные мерки. Бисмарк был человеком своей эпохи в той же степени, что и каждый из нас.
  
  Огромное значение Бисмарка как политика заставляет его биографов уделять внимание в первую очередь этой стороне его деятельности. Порой это приводит к тому, что на страницах книг в тени политического деятеля совершенно теряется человек, личность. Во многом это справедливо – политика с течением времени стала той осью, вокруг которой вращалась вся его жизнь. Недаром сам Бисмарк скажет в старости: пристрастия человека – как форели, живущие в пруду; постепенно они поедают друг друга, «пока не остается лишь одна толстая старая форель. У меня с течением времени страсть к политике поглотила все другие страсти» [1]. И все же эти страсти были. «Железный канцлер» отнюдь не являлся железным человеком, тем твердым и непоколебимым рыцарем, каким он запечатлен на знаменитом памятнике в Гамбурге. Ему были знакомы и сильные эмоции, и безумные увлечения, и депрессии, приходившие на смену периодам душевного подъема, и лень, и то, что мы сегодня назвали бы вредными привычками. Он не был свободен от недостатков, порой довольно серьезных. Одним словом, он был живым человеком.
  
  Для нашей страны фигура Бисмарка всегда имела особое значение. И не только потому, что будущий творец германского единства почти три года провел в Петербурге в качестве прусского посланника. В 1860-е годы, когда о нем заговорил весь мир, в России со смешанными чувствами, но неизменным вниманием присматривались к новой звезде на небосклоне европейской политики. Среди этих чувств преобладали два: восхищение его незаурядным политическим талантом и ненависть к нему как к воплощению новой, воинственной и враждебной Германии – последнее было особенно характерно для панславистов. Однако по мере того, как противостояние России и Германии в первой половине ХХ века все более обострялось, достигнув пиковой отметки в ходе двух мировых войн, образ Бисмарка приобретал в нашей стране иные черты. «Железный канцлер» становился символом российско-германского партнерства, человеком, который стремился к сохранению мира с Россией и предупреждал об опасности вооруженного конфликта между нашими странами. В любом случае, интерес к его фигуре сохраняется на протяжении уже почти полутора веков и, по всей видимости, не угаснет и в дальнейшем.
  
  В то же время возможности познакомиться с жизнью и деятельностью Бисмарка у российского читателя, увы, небогаты. По сегодняшний день существует всего одна полноценная отечественная биография «железного канцлера», написанная В.В. Чубинским еще в восьмидесятые годы. Кроме нее, на русском языке вышел ряд переводных работ, ни одна из которых, к сожалению, не принадлежит к числу лучших среди того необозримого множества биографических исследований, которые опубликованы на английском и немецком языках. Предлагаемая книга ставит своей целью в определенной степени заполнить этот пробел, предоставив читателю возможность познакомиться с тем ярким, выдающимся и неоднозначным человеком и политиком, каким предстает перед нами Отто фон Бисмарк.
  
  Глава 1
  
  Поиски пути
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Жизнеописания выдающихся людей принято начинать с подробного изложения их родословной. Эта традиция, столь же древняя, как сам биографический жанр, полезна как минимум в двух отношениях. Во-первых, знакомство с предками главного героя позволяет понять, какое место его семья занимала в обществе, с каких исходных позиций ему пришлось начинать свою карьеру. Во-вторых, без пристального внимания к родственникам, в общении с которыми прошли детство и юность главного героя – в первую очередь речь идет, конечно же, о родителях, – невозможно проследить формирование его личности и мировоззрения.
  
  Однако, прежде чем уделить внимание семейной истории рода Бисмарков, необходимо сказать хотя бы несколько слов о государстве и обществе, в котором 1 апреля 1815 года появился на свет будущий канцлер Германской империи.
  
  Германия к тому моменту на протяжении уже многих столетий представляла собой конгломерат малых и средних государств, правители которых обладали практически полным суверенитетом. Формально до 1806 года на карте существовала Священная Римская империя германской нации, достаточно аморфная конструкция, во главе которой стоял избираемый курфюрстами – коллегией германских монархов – император, лишенный практически всякой реальной власти. Традиционно этот титул доставался представителям правившего в Вене рода Габсбургов.
  
  Именно Австрия на протяжении длительного времени была силой, доминирующей в Центральной Европе. Ситуация изменилась в XVIII веке, когда начался стремительный подъем другой германской державы – Пруссии. Протестантское княжество на северо-востоке Священной Римской империи, где правила династия Гогенцоллернов, благодаря успешной внешней и внутренней политике к середине XVIII века смогло бросить вызов Австрии. В период правления Фридриха II Великого (1740–1786), который считается одним из образцов монарха эпохи просвещенного абсолютизма, Пруссия сумела отвоевать себе место в числе великих держав Европы. Тем не менее для того, чтобы удерживаться в составе «Европейского концерта» (называемого также пентархией, поскольку ведущую роль на европейской сцене играли пять держав – Россия, Франция, Великобритания, Австрия и Пруссия), королевству Гогенцоллернов приходилось прилагать постоянные усилия. Будучи значительно меньше по размеру и слабее в экономическом и демографическом плане, чем другие великие державы, оно было вынуждено делать ставку в первую очередь на сильную армию, на поддержание которой тратилась весьма существенная часть национального дохода. Как метко заметил Мирабо, «Пруссия – это не государство, у которого есть армия, а армия, у которой есть государство, в котором она расквартирована». Иного варианта у Гогенцоллернов просто не было – любое серьезное военное поражение могло в один момент отбросить их вотчину на вторые, если не третьи, роли в европейской политике.
  
  Насколько опасен может быть для небольшой страны даже короткий период стагнации, продемонстрировали Наполеоновские войны. Пруссия вступила в них последней из великих европейских держав, в 1806 году, когда усилившаяся Франция начала всерьез ущемлять ее интересы. В течение нескольких недель прусская армия, почивавшая на лаврах побед Фридриха Великого, была наголову разгромлена под Йеной и Ауэрштедтом, а сама страна оказалась под угрозой исчезновения с карты Европы. Хотя Гогенцоллернам удалось сохранить свой трон, по условиям Тильзитского мира 1807 года Пруссия потеряла значительные территории и скатилась до положения второразрядной державы, зависимой от Франции.
  
  Реакцией на унижение стала серьезная модернизация государства. В течение нескольких лет было сделано больше, чем за все предыдущее столетие. «Годы с 1807 по 1815 являются одним из наиболее значительных периодов реформ в немецкой истории», – писал впоследствии британский историк-германист Гордон Крейг [2]. Преобразования Штейна и Гарденберга освободили крестьян от крепостной зависимости, создали прекрасную систему всеобщего образования, значительно улучшили городское управление, убрали многие преграды на пути дальнейшего экономического развития страны. Понятно, что все эти реформы были, в конечном счете, направлены на одну главную цель – сделать страну конкурентоспособной в военном отношении.
  
  Изображая из себя лояльного союзника наполеоновской Франции, Пруссия на деле готовилась к новой схватке. Ждать оставалось недолго. В 1812 г. прусские части вместе с Великой армией Наполеона вторглись в Россию. Действовали они самостоятельно на дальнем фланге и особого рвения не проявляли. А когда французский император с жалкими остатками некогда грозного войска откатился за Неман, смысла воевать с Россией и вовсе не стало. И прусский генерал Йорк – пока еще без официальной поддержки робкого короля Фридриха Вильгельма III – заключил с русскими 30 декабря Тауроггенскую конвенцию о совместных действиях против Наполеона.
  
  1813 год открыл эпоху возрождения Пруссии. Страна освобождается от французского ига и на некоторое время становится духовным лидером Германии. Национальный подъем против французских оккупантов принял огромные масштабы. Армия, в которую в течение года влилось 280 тысяч человек – около 6 % от всего населения страны, – в кровавых битвах смыла недавний позор. Казалось, что этот мощный порыв сможет принести Германии долгожданное единство. Однако консерватизм европейских монархов, опасавшихся, что национально-освободительное движение немцев станет слишком народным и чересчур демократичным, способствовал сохр�
  �нению немецкой раздробленности.
  
  Наполеоновским войнам пришел конец – и реформы начали постепенно сворачиваться. Согласно решениям Венского конгресса 1815 года, на территории бывшей Священной Римской империи германской нации был образован Германский союз – аморфное объединение более чем 30 государств, лидерство в котором прочно удерживала Австрия. «Время героев прошло, время филистеров наступило», – справедливо заметил Георг Кауфман [3]. Повсеместно отменялись свободы, реакция торжествовала победу – наиболее зримым ее проявлением стали знаменитые Карлсбадские постановления 1819 года, которые вводили жесткий контроль над прессой, университетами и общественными организациями с целью не допустить распространения революционных идей. Пруссию тоже не обошли стороной эти перемены. Король полностью забыл свои недавние конституционные обещания. Реформаторы – как военные, так и гражданские – стремительно сходили с политической сцены.
  
  Однако полностью вернуться в прошлый век было невозможно. Под внешне спокойной поверхностью, постепенно покрывавшейся ряской, ждали своего часа новые силы. Всплеск национализма, который Германия пережила в эпоху Освободительных войн, не прошел бесследно. Идея германского единства, соединившись с идеей конституционного правления, приобретала все большую популярность в немецком обществе, в первую очередь среди представителей интеллектуальной элиты и постепенно усиливавшей свои позиции торговой и промышленной буржуазии. Карлсбадские постановления могли затормозить, загнать вглубь, но не остановить этот процесс.
  
  Несмотря на определенные усилия Гогенцоллернов по развитию промышленности, Пруссия начала XIX века оставалась преимущественно аграрной страной. В особенности это относилось к районам восточнее Эльбы, которые были в Средние века отвоеваны у славянских племен и заселены немецкими колонистами. Здесь преобладало крупное дворянское землевладение, владельцам поместий – юнкерам – принадлежали значительные административные и судебные полномочия. Дворяне играли большую роль в прусской армии и государственном механизме, являясь привилегированным сословием. В эпоху, когда на гребне европейского Просвещения начали распространяться идеи народного суверенитета и парламентского правления, именно юнкеры стали главной опорой прусской монархии. Однако поддержка, которую дворяне оказывали королю, была совсем не безоговорочной; в их менталитете сохранилось многое от феодальных времен, когда каждый землевладелец был полновластным хозяином поместья и с большой неохотой допускал вмешательство центральной власти в свои дела. В этом плане особенно показательна история, произошедшая в сражении при Цорндорфе в ходе Семилетней войны. Командовавший прусской кавалерией генерал Зейдлиц, несмотря на неоднократные категоричные приказы монарха, до последнего держал свои части в резерве и нанес удар только тогда, когда сам посчитал это нужным. Сочетание верности короне и готовности защищать собственные интересы, доходившей до откровенного фрондерства, было характерной чертой остэльбского юнкерства.
  
  Однако государственный аппарат в XVIII веке был немыслим без трудолюбивых, полностью преданных монарху профессиональных чиновников. Юнкеры в силу названного выше обстоятельства не всегда годились на эту роль, к тому же подавляющее большинство из них предпочитало делать военную карьеру или управлять собственными владениями. Сидеть в кабинете над грудой пыльных бумаг считалось не слишком достойным занятием для человека, чьи предки являлись практически неограниченными феодальными властителями. Именно поэтому в прусском государстве все большее значение приобретали выходцы из буржуазных слоев, которые формировали потомственную бюрократию. Их доля была велика и среди представителей свободных профессий и технической интеллигенции, от которой в возрастающей степени зависела мощь государства. Многие из них впоследствии получали дворянские титулы.
  
  Крылатой стала фраза о том, что опорой прусского короля являются два войска – стоящая под ружьем армия солдат и сидящая в кабинетах армия чиновников. Это были не только профессиональные, но и во многом социальные группы, игравшие доминирующую роль в Пруссии рубежа XVIII–XIX веков – консервативное остэльбское юнкерство с феодальным менталитетом и просвещенная либеральная бюрократия, многие представители которой прекрасно обходились без приставки «фон» к своей фамилии. Знакомство с двумя главными опорами королевства Гогенцоллернов носит в рамках этой книги далеко не случайный характер. Дело в том, что семья, в которой появился на свет маленький Отто, была зримым воплощением союза этих двух социальных групп.
  
  Разветвленный род Бисмарков впервые упоминается в письменных источниках в XIII веке. С тех пор он принадлежал к числу наиболее влиятельных дворянских семей Старой Марки – исторической территории у берегов Эльбы, расположенной на севере современной федеральной земли Саксония-Анхальт. Старую Марку иногда называют «колыбелью прусского государства», поэтому неудивительно, что многие представители рода Бисмарков отличились на службе династии Гогенцоллернов. В первую очередь речь шла об офицерской карьере – прадед «железного канцлера» сражался на полях Войны за испанское наследство и Северной войны, дед участвовал в Семилетней войне. Отец, Карл Вильгельм Фердинанд фон Бисмарк, появился на свет в 1771 году и, казалось, должен был последовать примеру своих предков. Действительно, в двенадцатилетнем возрасте он был зачислен в кавалерийский полк, однако уже в 23 года в звании риттмейстера покинул службу и отправился в свои владения, ядром которых было поместье Шенхаузен на восточном берегу Эльбы. Уже этот поступок многое говорит о Фердинанде. Не слишком образованный, лишенный честолюбивых помыслов, добродушный, спокойный и уравновешенный, он предпочитал размеренный покой деревенской жизни городской сутолоке. Некоторые современные биографы Бисмарка называют его воплощением прусского помещика, знавшего винный погреб в своем доме гораздо лучше, чем библиотеку [4].
  
  Когда Фердинанду было 34 года, он женился на Луизе Вильгельмине Менкен, которой на тот момент исполнилось всего шестнадцать. Вильгельмина была практически полной противоположностью мужу и по социальному происхождению, и по своим личным качествам. Семейство Менкенов не имело ни дворянских титулов, ни богатой родословной и проявило себя в первую очередь на ниве наук и государственной службы. Отец Вильгельмины, Анастасиус Людвиг Менкен, был личным советником Фридриха II и убежденным сторонником преобразований в либеральном ключе, играя весьма значительную роль во внутренней политике Пруссии второй половины XVIII века. Свои взгляды он передал и дочери. Мать Отто фон Бисмарка была интеллектуально одаренной, образованной и амбициозной женщиной, которую, в отличие от мужа, совершенно не радовала сельская идиллия – она выросла в большом городе и с удовольствием провела бы там всю жизнь. Но судьба распорядилась иначе, и, видимо, во многом поэтому ее живой и подвижный характер стал со временем приобретать черты болезненной истеричности. Ее энергия искала и не находила достойного выхода. Будучи женщиной неуравновешенной, порой экзальтированной, она в течение определенного времени считала себя наделенной пророческими способностями. Ее супруг по этому поводу язвительно заметил, что лично ему весьма жаль, что прорицания не касаются цен на овечью шерсть.
  
  В любом случае, двести лет назад у европейской женщины было не так много возможностей для реализации своих амбиций. Одна из них, едва ли не главная, заключалась в воспитании детей. Здесь у матери Бисмарка наблюдалась определенная двойственность – с одной стороны, она не желала быть нянькой, уделяющей все свое время отпрыскам, с другой – по-своему хотела гордиться ими. Вильгельмина стремилась сделать сыновей воспитанными в духе времени интеллектуалами, которые смогли бы повторить блестящую карьеру ее отца. При этом склонности самих детей не учитывались, а воспитание осуществлялось довольно жесткими методами, что уже в детские годы привело к отчуждению, даже враждебности между матерью и сыном. Отто не чувствовал материнской любви, от чего, по всей видимости, очень сильно страдал, и вовсе не желал становиться орудием для удовлетворения амбиций Вильгельмины. Много лет спустя он в письме к невесте вспоминал: «Моя мать была красивой женщиной, которая любила внешний блеск, у нее был ясный живой ум, но почти не было того, что берлинцы называют доброй душой. Она хотела, чтобы я много учился и многого достиг, и мне часто казалось, что она жестока и холодна ко мне. В детстве я ее ненавидел, позднее я успешно вводил ее в заблуждение» [5]. Отношение к отцу у маленького Отто, напротив, было достаточно теплым, особенно в ранние годы. Нельзя сказать, что Фердинанд уделял воспитанию сына большое внимание, однако его «безграничная и незаинтересованная добродушная нежность» представляла яркий контраст с жесткой требовательностью матери. Тем не менее отец был далек от того, чтобы стать для сына идеалом мужчины – он был не только добродушен, но и ленив, а его образ жизни и способности оставляли желать лучшего. Внушить сыновьям уважение и стать для них авторитетом он не смог. Кузина Отто, Хедвиг фон Бисмарк, так описывала родителей мальчика: «Мать была для детей, даже своих собственных, чужим человеком. В моих воспоминаниях она осталась холодной женщиной, мало интересующейся окружающими ее людьми. Я не могу припомнить случая, чтобы она хоть раз проявила по отношению к нам теплоту. Совсем другое дело – дядя Фердинанд! У него всегда было для нас доброе слово или веселая шутка, и мы с Отто любили скакать у него на коленях. Вильгельмина Бисмарк была высокой и светловолосой, однако не обладала, как теперь часто утверждают, красивыми голубыми глазами, которые отличали ее сына Отто; она часто расстраивалась по различным поводам, а затем становилась безучастна. Столь часто употребляемое сегодня слово «нервозный» я впервые услышала именно применительно к ней. Повсюду говорилось о том, что этой нервозностью она осложняет жизнь не только себе, но еще в большей степени мужу и детям» [6].
  
  Отношения с родителями наложили отпечаток на всю дальнейшую биографию Бисмарка, идентифицировавшего себя именно с прусским юнкерством, с отцовской линией и отвергавшего все, что ассоциировалось с матерью. Последнее выразилось в сохранившейся у него до конца жизни нелюбви к упорному и кропотливому труду, к либеральным идеям и их носителям – в первую очередь профессиональным парламентариям. Весьма негативные эмоции испытывал он и к либеральничающим чиновникам, которые вызывали у него ассоциации с дедом по материнской линии, которого ему в детстве часто ставили в пример. Невысоко ценил Бисмарк и интеллектуалов-теоретиков, пытающихся с высоты своей учености судить о практических вопросах; слово «профессора» в
  сегда носило в его устах уничижительный оттенок. Кроме того, весьма негативные эмоции вызывали у него семейные отношения, в которых женщина играла доминирующую роль. Травмы, полученные в детском возрасте, не затягивались долгие годы, и даже в весьма солидном возрасте Бисмарк отзывался о Вильгельмине с эмоциональной резкостью. В то же время нельзя отрицать то обстоятельство, что именно от матери он унаследовал живой и подвижный ум, способность быстро разбираться в сложных проблемах и принимать решения, изобретать оригинальные варианты.
  
  Впрочем, мы забежали немного вперед. Пора вернуться к тому 1 апреля 1815 года, когда в родовом поместье на свет появился Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шенхаузен, ставший вторым сыном в семье. Старший брат, Бернгард, был на пять лет старше Отто; они довольно много общались друг с другом в молодые годы, однако близкими людьми не стали, и их биографии радикально различаются. Бернгард был ярко выраженным сыном своего отца, во многом повторившим его жизненный путь. Для Отто эта дорога была слишком узкой.
  
  Год спустя после рождения второго ребенка семейство отправилось на восток страны, в Померанию, где находилось унаследованное от отца Вильгельмины поместье Книпхоф. Именно с Померанией, которая считалась сельской глубинкой прусского государства и находилась на границе с районами компактного проживания поляков, связано очень многое в последующей биографии Бисмарка. Эти места он воспринимал как райский уголок, место отдыха и уединения вдали от суматошной городской жизни. Во многом такое отношение объясняется как раз первыми детскими воспоминаниями, связанными с Книпхофом, царившей здесь сельской идиллией. Мальчик мог резвиться на свежем воздухе, гулять по лесам и лугам, свободно предаваться детским играм. Настоящим раем показалось это померанское поместье маленькому Отто, когда в семилетнем возрасте мать отправила его в Берлин, в интернат Пламанна. Одновременно по настоянию Вильгельмины поместья были сданы в аренду – устав от деревенской глуши, она страстно желала вернуться в Берлин, используя в качестве предлога необходимость следить за образованием сыновей.
  
  Нужно сказать, что такое образование было не совсем типичным для детей прусских помещиков, которым обычно нанимали домашнего учителя. Основной контингент учеников в интернате составляли отпрыски людей из «третьего сословия» – чиновников и лиц свободных профессий. Более того, как вспоминал впоследствии сам Бисмарк, приставка «фон» к его фамилии не только не давала ему никаких привилегий, но, напротив, служила в интернате скорее отягчающим обстоятельством. Отправляя сына в это учебное заведение, Вильгельмина, очевидно, намеревалась не только дать ему хорошее образование, но и уничтожить на корню возможные сословные предрассудки и подготовить мальчика к карьере государственного служащего. Ни то ни другое ей не удалось.
  
  Интернат, основанный Иоганном Эрнстом Пламанном в 1805 году, был довольно любопытным образовательным заведением, принципы воспитания в котором формировались под влиянием национального движения эпохи Освободительных войн. Пламанн высоко ценил идеи как знаменитого швейцарского педагога Песталоцци, так и не менее известного «отца физкультуры Яна» – основателя огромной сети спортивных союзов с национально-патриотической направленностью. В первые годы существования учебного заведения учеников воспитывали в духе немецкого патриотизма, делая ставку на развитие самостоятельного мышления и регулярную закалку как духа, так и тела. Однако в эпоху реакции, последовавшей за Венским конгрессом, сохранить прежнюю идейную основу воспитания оказалось невозможным, и интернат все больше превращался в гражданский аналог кадетского корпуса, где основной акцент делался на воспитании характера подрастающего поколения путем постоянной муштры.
  
  Резкий контраст с «потерянным раем» Книпхофа не мог не вызвать негативной реакции у маленького Отто. Интернат он воспринимал как враждебную среду, в которой его пытались сломить и переделать под чуждые ему лекала. Несколько десятилетий спустя, уже будучи главой прусского правительства, он вспоминал: «Мое детство было погублено в учреждении Пламанна, которое казалось мне исправительным домом» [7]. В 1878 году он вспоминал в беседе с одним из сподвижников: «В шесть лет я попал в учебное заведение, где учителя были демагогами из физкультурного движения, ненавидевшими дворянство и воспитывавшими нас ударами и пинками вместо слов и внушений. Утром детей будили ударами рапир, которые оставляли после себя синяки, поскольку учителям было скучно делать это иным способом. Физкультура должна была быть отдыхом, но учителя вновь наносили удары железными рапирами! Моей прекраснодушной матери быстро стало неудобным воспитание детей, и она отказалась от него» [8]. Интернат находился на окраине Берлина, и, когда мальчик видел в окно упряжку быков, тащившую плуг, он вспоминал о сельской идиллии, и на глаза его невольно наворачивались слезы. Во многом поэтому Отто не воспринял идеи либерального национализма, все еще лежавшие у Пламанна в основе образования. Более того, вполне возможно, что эти идеи начали вызывать у него подсознательное отторжение.
  
  В 1827 году Бисмарк, наконец, покинул интернат и продолжил свое образование в гимназии Фридриха-Вильгельма, считавшейся одной из ведущих элитных школ Пруссии. Три года спустя он перешел в старейшую берлинскую гимназию «У Серого монастыря», где в 1832 году получил аттестат зрелости. Это были достаточно типичные для своего времени гуманитарные школы, где давалось классическое образование с упором на древние языки. О жизни Бисмарка-гимназиста известно немного, помимо того, что будущий канцлер отличался достаточно высокими способностями, однако явной нехваткой прилежания и дисциплины. Так, в древнегреческом – язык, который Отто считал совершенно ненужным, – его успехи были более чем скромными. В целом, как свидетельствует аттестат, по большинству предметов у Бисмарка были довольно посредственные оценки. Учителя отмечали одаренность юноши, но в то же время отсутствие у него склонности к упорной учебе. Действительно, банальная зубрежка вызывала у будущего канцлера отвращение, он, как и в дальнейшем, старался заниматься только тем, что его действительно интересовало. Его одноклассник и один из немногочисленных друзей, Мориц фон Бланкенбург, вспоминал впоследствии: «Он уже тогда казался мне загадочным человеком: никогда я не замечал, чтобы он работал, зато часто видел его гуляющим – и тем не менее он знал все и успевал сделать все задания» [9]. Классическое образование не оставило значительного следа в последующей деятельности Бисмарка; ему была чужда склонность к изящным искусствам, идеалистической философии и теоретическим построениям глобального характера. Практические вопросы занимали его гораздо больше, чем философские.
  
  «В качестве естественного продукта нашей системы образования я к Пасхе 1832 года закончил школу пантеистом. Если я и не был республиканцем, то все же был тогда убежден, что республика есть самая разумная форма государственного устройства. (…) Я вынес наряду с этим немецко-национальные впечатления. Но эти впечатления оставались в стадии теоретического созерцания и были не настолько сильны, чтобы вытравить во мне врожденные прусско-монархические чувства. Мои исторические симпатии оставались на стороне власти», – писал Бисмарк на склоне лет в своих мемуарах [10]. На тот момент, скорее всего, у молодого человека не было четко сформировавшихся политических взглядов. На него, с одной стороны, влияли популярные в молодежной среде тогдашней Германии национальные идеи, с другой – желание идентифицироваться с той социальной группой, представителем которой являлся его отец, – прусского юнкерства. Это должно было создавать в его голове определенную путаницу, которую он пытался преодолеть, попросту избегая размышлений о политике. Из школы Бисмарк вынес ненависть к ранним утренним подъемам – до конца своей жизни он оставался ярко выраженной «совой».
  
  Свое будущее Бисмарк тоже, видимо, рисовал весьма смутно. В любом случае, поначалу он продолжал следовать путем, предписанным матерью, продолжив образование в немецких университетах. В качестве направления была избрана юриспруденция – впрочем, говорить о каком-либо выборе в данном случае не приходится, потому что получение образования в области права было непременной предпосылкой для поступления на государственную службу.
  
  В тогдашней Германии было весьма развито то, что мы сегодня называем академической мобильностью, и совершенно нормальной являлась ситуация, когда молодой человек, начав обучение в одном университете, заканчивал его в другом. Жестких учебных планов не существовало, возможность самостоятельно выбирать дисциплины и преподавателей была достаточно широкой. Бисмарк не был исключением: поступив в 1832 году в университет Геттингена и отучившись там три семестра, он продолжил свое образование в Берлинском университете, где и сдал в 1835 году необходимые выпускные экзамены.
  
  Студенческие годы были временем, когда Бисмарк наконец-то смог полной грудью вдохнуть воздух свободы и делать то, что ему вздумается. Он немедленно с головой окунулся в мир развлечений, доступных студентам той эпохи. Именно тогда он заработал репутацию «бешеного Бисмарка», сопровождавшую его на протяжении многих лет.
  
  Студенчество тогдашней Германии было достаточно неоднородным. Здесь имелись представители как аристократических семейств, так и среднего класса, как радикальных, так и весьма консервативных воззрений. Среди немецких универсантов были в ту пору популярны национальные, порой даже революционные идеи, носители которых объединялись в так называемые товарищества. Другой формой студенческих объединений были землячества, часто принимавшие характер элитарных клубов. Став студентом, Бисмарк вступил в одно из товариществ, но достаточно быстро разочаровался в своих новых знакомых. В качестве основных претензий к последним он впоследствии называл «их стремление избегать дуэлей и отсутствие у них внешней благовоспитанности и манер, принятых в обществе», а также наличие «экстравагантных политических взглядов, объяснявшихся недостатком образования и знакомства с существующими, исторически сложившимися условиями жизни» [11]. Бисмарк был ярко выраженным скептиком, прохладно относившимся к революционной романтике, а свое юнкерское происхождение ценившим, напротив, весьма высоко. Поэтому довольно быстро он перешел в Корпус Ганновера – старейшее землячество Геттингенского университета, изначально объединявшее отпрысков местных аристократических родов, но в 1830-е годы активно пополнявшееся сыновьями обеспеченных буржуа.
  
  Здесь Отто приложил максимальные усилия к тому, чтобы утвердить свой авторитет среди однокашников. Высокий – его рост составлял 192 сантиметра – элегантно одетый молодой ч�
  �ловек с безупречной осанкой, он появлялся на улицах университетского городка с огромным светлой масти догом и вскоре стал повсеместно узнаваемой фигурой. Репутация юного Бисмарка, правда, оставляла желать лучшего – значительная часть его студенческой жизни проходила в кутежах, азартных играх, любовных похождениях и сомнительных приключениях, о которых он с гордостью рассказывал в письмах к новым друзьям. В течение первых трех семестров обучения Отто принял участие в 25 дуэлях, причем лишь в одной получил легкую царапину, что принесло ему прозвище «Ахиллес неуязвимый». Говорили, что однажды он вызвал на дуэль целое студенческое объединение. Несколько раз Бисмарк оказывался в карцере за дисциплинарные нарушения. Вскоре он пользовался репутацией одного из лучших фехтовальщиков университета, а также прекрасного пловца и танцора. Довольно быстро ему удалось стать в своей среде харизматичной личностью.
  
  В этом, безусловно, уже нашла выражение та воля к власти, стремление к лидерству, которое было характерно для Бисмарка в течение всей его жизни. Отто Пфланце, один из крупнейших биографов «железного канцлера», выводит это стремление из его детского опыта. Лишенный эмоциональной поддержки со стороны родителей, постоянно ощущавший угрозу, он испытывал потребность контролировать все происходящее вокруг, организовывать окружающее пространство по своей мерке. С течением времени эта потребность сохранялась, менялись лишь масштабы пространства – от студенческой компании до «концерта» великих держав Европы.
  
  Однако имидж забияки и кутилы, который так заботливо создавал Бисмарк, был лишь одной стороной медали. Разумеется, он совершенно не соответствовал классическому образу прилежного отличника, сидящего на всех лекциях и зубрящего толстые книги. Посещением занятий Отто по большей части пренебрегал – исключения составляли разве что лекции историка Арнольда Геерена, посвященные развитию европейской системы государств. Бисмарк присутствовал на них регулярно в течение двух семестров, что являлось для него совершенно нетипичным. Возможно, именно тогда начал формироваться его интерес к политике и дипломатии. Вполне вероятно также, что Геерен, убежденный в том, что именно государственный интерес является основой для формирования внешнеполитического курса страны, сыграл значительную роль в формировании взглядов Бисмарка на дипломатию, которые часто называют «реальполитик» («реальная политика», политика реализма).
  
  Тем не менее у нас практически отсутствуют какие-либо данные, которые позволили бы охарактеризовать его политические симпатии в студенческие годы. Революцию во Франции 1830 года, которая всколыхнула общественное мнение во всех без исключения германских государствах, казалось, он вообще не заметил; о его участии в политических дебатах, нередких в студенческой среде, ничего не известно. Уже впоследствии, в «Мыслях и воспоминаниях», он писал о том, что проявление национального и либерального движения «произвели на меня отталкивающее впечатление; мне, воспитанному в прусском духе, претило насильственное посягательство на государственный порядок (…) То, что я думал о внешней политике (…) было в духе освободительных войн, воспринятых под углом зрения прусского офицера» [12]. Однако насколько эти воспоминания соответствовали реальности, остается открытым вопросом.
  
  Посвящая значительную часть своего времени попойкам и любовным интригам, Бисмарк тем не менее много читал (к примеру, Байрона и Шекспира), совершенствовался в английском и французском языках (которыми владел практически свободно), а после переезда в Берлин был частым гостем в опере и аристократических салонах. Именно в прусской столице он познакомился и сдружился с графом Александром Кайзерлингом – представителем немецкой аристократии прибалтийских провинций Российской империи – и американцем Джоном Мотли. Дружба с Мотли, который сделает впоследствии блестящую дипломатическую карьеру, занимая должности посла Соединенных Штатов в Вене и Лондоне, продлится многие десятилетия. Именно Мотли мы обязаны одним из самых интересных описаний молодого Бисмарка, которого американец изобразил в своем романе «Надежда Мортона» (1839 г.) в образе Отто фон Рабенмарка: «В кабаке и на улице он ведет себя, как одержимый; однако в своей комнате, среди трубок и картин, он сбрасывает маску шута и говорит с Мортоном разумно» [13]. Мотли рисовал своего героя весьма талантливым молодым человеком, с агрессивным бойцовским темпераментом и явными качествами лидера; все это, без сомнения, можно отнести и к Бисмарку.
  
  Необходимо отметить также склонность Бисмарка к английскому языку и английской литературе; из всех иностранцев он также предпочитал общаться с выходцами из англоговорящих стран. Впрочем, в Германии того времени это было скорее правилом, чем исключением. Из музыки он предпочитал Бетховена, Гайдн и Моцарт привлекали его в гораздо меньшей степени. Как писал Отто Пфланце, «музыка была для него фоном, литература развлекала его и дарила ему формулировки. В его внутреннем воспитании не участвовала ни одна, ни другая» [14].
  
  Помимо всего прочего, современники отмечали в молодом Бисмарке склонность к пессимистическим настроениям, доходившим порой до нигилизма. «Он далеко превосходил своих сверстников силой интеллекта и блестящим чувством юмора, – пишет В. Рихтер, – но был способен на поразительно холодный цинизм, готов защищаться от всех иллюзий, которые являются драгоценной прерогативой молодости. Он был достаточно здоров для того, чтобы позволить себе как угодно обращаться с самим собой и своим организмом. Но порой это выглядело так, словно он прожигает жизнь, устав от нее. Наверняка в этом есть некое кокетство с мыслями о преходящем, которое сделал модным лорд Байрон. Но наряду с этим имелись искренние сомнения в смысле собственного существования» [15]. Такие настроения были на самом деле характерны для многих молодых людей того времени и являлись во многом данью романтической моде. Однако в случае с Бисмарком они действительно представляются достаточно искренними, тем более что в дальнейшем они только усиливались – вплоть до конца 1840-х годов, когда он с головой окунулся в политику.
  
  Несмотря на внешнюю беззаботность студенческой жизни, Бисмарк вовсе не горел желанием продлить ее срок. Очевидно, сыграло свою роль то обстоятельство, что родители Отто, разочаровавшись в его способности быть прилежным студентом, бросились в другую крайность и предложили ему сделать карьеру в армии, к чему молодой человек не испытывал ни малейшей склонности [16]. Спустя три года после поступления в университет – то есть так рано, как это только было возможно, – он сдал выпускные экзамены. Для этого ему пришлось прибегнуть к помощи репетитора, поскольку в Берлине посещением лекций Бисмарк пренебрег окончательно. Вскоре после своего 20-летия, 22 мая 1835 года, Отто сдал так называемый «экзамен на должность аускультатора» (сегодня он известен как «первый государственный юридический экзамен» и завершает теоретическую часть подготовки юриста). Его знания в области гражданского права были оценены на «хорошо», в области правовой теории – на «удовлетворительно». Образование в двух лучших германских университетах не оставило в его биографии значительного следа. В них он приобрел скорее не уважение к науке, а предубеждение против академического теоретизирования.
  
  Перед молодым человеком открывалась перспектива долгого и кропотливого восхождения по бюрократической лестнице. К которому, как вскоре показала действительность, он был совершенно не способен. Впоследствии сам Бисмарк утверждал, что к моменту выхода из университета у него окончательно сформировался интерес к дипломатической карьере. Однако попасть в министерство иностранных дел молодому человеку без особой протекции и опыта работы было практически невозможно. Поэтому первой степенью стала служба в качестве аускультатора (фактически стажера в сфере юстиции) в судебных учреждениях Берлина. Одновременно он продолжал участвовать в светской жизни прусской столицы, «был постоянно влюблен, но часто менял предмет своего обожания» [17]и делал все новые долги.
  
  Уже в этот момент стало ясно, что Бисмарк способен быть кем угодно, но только не винтиком в большом и сложном механизме. Несмотря на то что свою службу он начал с завидным усердием, необходимость заниматься бюрократической рутиной и постоянно выполнять чьи-то указания тяготила его. «Лица и порядки нашей юстиции, где началась моя деятельность, давали моему юношескому уму скорее критический, нежели назидательный материал», – язвительно писал он в своих воспоминаниях [18]. Здесь же Бисмарк рассказывал анекдотичный случай, который запомнился ему больше всего:
  
  «Проработав четыре месяца над составлением протоколов, я был переведен в городской суд, разбиравший гражданские дела, и сразу же оказался вынужденным перейти от механического писания под диктовку к самостоятельной работе, выполнение которой затруднялось моей неопытностью и моими чувствами. Бракоразводные дела были вообще в то время первой стадией самостоятельной работы юриста-новичка. Делам этим придавалось, очевидно, наименьшее значение. Они были поручены самому неспособному советнику по фамилии Преториус и велись при нем совсем зелеными юнцами-аускультаторами, которые производили, таким образом, на второстепенном материале свои первые эксперименты в роли судей, правда, под номинальной ответственностью господина Преториуса, но обычно в его отсутствие. Для характеристики этого господина нам, молодым людям, рассказывали, что, когда его во время заседаний приходилось выводить из состояния легкой дремоты для подачи голоса, он имел обыкновение говорить: «Я присоединяюсь к мнению моего коллеги Темпельгофа»; иной раз при этом ему надо было указывать, что господин Темпельгоф на заседании не присутствует.
  
  Однажды мне пришлось обратиться к нему, так как я оказался в затруднительном положении: мне, в мои двадцать лет и несколько месяцев, предстояло сделать попытку к примирению возбужденной супружеской четы. Задача эта представлялась моему восприятию в своего рода церковном и нравственном ореоле, которому, как мне казалось, не вполне соответствовало мое душевное состояние. Я застал Преториуса в дурном настроении не вовремя разбуженного пожилого человека, разделявшего к тому же довольно распространенное среди старых бюрократов нерасположение к молодым дворянам. «Досадно, господин референдарий, – сказал он мне с пренебрежительной усмешкой, – когда человек до такой степени беспомощен, я покажу вам, как это делается». Я вернулся с ним в комнату присутствия. Дело сводилось к тому, что муж хотел развода, а жена – нет, муж обвинял ее в нарушении супружеской верности, а она, заливаясь слезами, патетически клялась в своей невиновности и, невзирая на дурное обращение мужа, настаивала на �
  �ом, чтобы остаться при нем. Шепелявя, как это было ему свойственно, Преториус обратился к жене со словами: «Не будь дурой. Зачем тебе это? Придешь домой – муж изобьет тебя так, что тебе не поздоровится. А скажи ты просто «да», и с пьяницей у тебя раз и навсегда покончено». – «Я честная женщина, не могу взять на себя позор, не хочу развода», – завопила женщина. После неоднократного обмена репликами в том же тоне господин Преториус обратился ко мне со словами: «Она не хочет внять голосу благоразумия; пишите, господин референдарий…» – и продиктовал мне заключение; оно произвело на меня столь сильное впечатление, что я и сейчас помню его от слова до слова: «После того как была сделана попытка к примирению сторон и все убеждения, основанные на доводах нравственности и религии, остались безуспешными, было решено, как ниже следует». Мой начальник поднялся со словами: «Запомните, как это делается, и впредь не беспокойте меня подобными вещами». Я проводил его до дверей и продолжал разбирательство».
  
  Такая работа не могла устраивать Бисмарка с его кипучим темпераментом. Деятельность юриста оказалась на поверку кучей бумажной работы под руководством неспособных начальников. К тому же он чем дальше, тем сильнее мечтал о дипломатической карьере и вскоре решил перейти из юстиции в бюрократический аппарат. Как вспоминал сам Бисмарк, такой совет ему дал тогдашний министр иностранных дел Пруссии Иоганн Ансильон, который сам происходил из буржуазной семьи и в целом был не очень высокого мнения о способностях отпрысков остэльбского дворянства. То, что молодой человек решил обратиться напрямую к министру иностранных дел, свидетельствует о серьезности его намерений. Работа в сфере международных отношений представлялась ему, по всей видимости, той сферой, где он сможет в полной мере применить свои способности, а главное – действовать самостоятельно.
  
  Для поступления на государственную службу необходимо было сдать целый ряд экзаменов. Во-первых, требовалось выполнить две письменные работы, одна из которых должна быть посвящена философским сюжетам, а вторая – непосредственно связана с вопросами государственного управления. Кроме того, следовало сдать устный экзамен, на котором кандидат должен был продемонстрировать не только свое знакомство с основами экономики и права, но и продемонстрировать общий кругозор. Для написания обеих работ Бисмарк, прервав свою деятельность в берлинском суде, отправился весной 1836 года в родное поместье Шенхаузен. Своему другу Густаву фон Шарлах, с которым он познакомился еще в Геттингене, он писал: «Ты бы очень смеялся надо мной, если бы ты видел меня сейчас. Уже четыре недели я сижу в заколдованном замке с остроконечной аркой и стенами толщиной четыре фута, с тридцатью комнатами, из которых только две меблированные, пышными дамасскими покрывалами, цвет которых еще можно опознать по нескольким пятнам, массой крыс и каминами, в которых завывает ветер (…) При этом я никогда не был так доволен, как теперь; я сплю по шесть часов в день и нахожу большое удовольствие в учебе – две вещи, которые я долгое время считал невозможными» [19]. Письменные работы были закончены в весьма короткие сроки; первая называлась «О природе и применении присяги», вторая – «Об экономности в государственных финансах». Экзаменаторы признали их удачными, а их автора, по итогам устного экзамена, весьма одаренным молодым человеком. При ближайшем рассмотрении, однако, обе работы выглядят не более чем старательно выполненными рефератами, лишенными какой бы то ни было оригинальности и собственной мысли. Впрочем, для начинающего чиновника ни то ни другое не было обязательным.
  
  Итак, в возрасте 21 года Бисмарк успешно начал карьеру правительственного референдария. В июле 1836 года он приступил к службе в правительственном президиуме города Аахен. Правительственный президиум являлся в те времена органом административной власти, руководившим одним из правительственных округов, на которые делились прусские провинции. Во главе президиума стоял правительственный президент.
  
  Выбор места службы был далеко не случаен – стажировка здесь длилась всего два года вместо трех, которые Бисмарку пришлось бы провести в качестве референдария в «старых» прусских провинциях. Объяснялось это тем, что Рейнская провинция, где располагался Аахен, стала частью Пруссии совсем недавно, по решению Венского конгресса 1815 года, и бюрократический аппарат здесь пришлось формировать практически с нуля. Сделать это за счет местных кадров не представлялось возможным – жители региона отличались весьма либеральными воззрениями, переняв многие идеи Великой французской революции, и весьма скептически относились к своему новому суверену. Существовали и конфессиональные различия – рейнландцы были в массе своей католиками, в то время как господствующей религией в Пруссии был протестантизм. Поэтому властям приходилось активно привлекать чиновников из других регионов страны. Это открывало перед молодым референдарием возможность ускорить свое продвижение по службе.
  
  Еще одним фактором, способным стимулировать карьерный взлет молодого Бисмарка, была личность его начальника – 33-летнего правительственного президента графа Арнима-Бойтценбурга, представителя одного из самых влиятельных прусских аристократических семей. Граф весьма благосклонно отнесся к юному референдарию, был в курсе его планов дипломатической карьеры и, по всей видимости, одобрял их. Кроме того, Арним мог в недалеком будущем возглавить министерство иностранных дел, что существенно повысило бы шансы Бисмарка попасть туда. Одним словом, исходные позиции были вполне благоприятными.
  
  Пока же молодой чиновник планировал как можно скорее сдать так называемый дипломатический экзамен, который открыл бы ему дорогу во внешнеполитическое ведомство. Основная проблема заключалась в том, чтобы получить разрешение на сдачу экзамена, что было не такой простой задачей; кандидаты допускались к нему только при наличии вакансии в министерстве и после предварительного рассмотрения главой ведомства. Уже осенью Бисмарк постарался задействовать все свои берлинские связи для того, чтобы получить заветный допуск. Одновременно он стажировался в различных отделах правительственного президиума – нечто вроде ускоренной подготовки в административных вопросах перед блестящей дипломатической карьерой. Надежды на таковую действительно имелись, однако вскоре сам Бисмарк начал наносить им один удар за другим.
  
  В те времена Аахен был курортным городом с европейской известностью, где бурлила светская жизнь и собирались отдыхающие с разных концов континента. Бисмарк с головой окунулся в развлечения, вращаясь в первую очередь среди англичан и заводя там новые знакомства и, конечно же, романы. Было ли это стремление искать общества иностранцев, заметное уже в эпоху его студенчества, подсознательным протестом против тесного мирка прусской провинции или сознательным элементом подготовки к дипломатической деятельности, сказать трудно. Однако уже летом 1836 года любые практические соображения отступили на задний план – Отто влюбился в юную англичанку мисс Лору Рассел, племянницу герцогов Кливленд. По свидетельству самого Бисмарка, его ухаживания были встречены благосклонно, что стало серьезной нагрузкой для бюджета. «Общение с богатыми людьми заставляет тратить больше, чем следовало бы», – писал он брату Бернгарду [20]. Попытка поправить свои финансы за игорным столом привела, естественно, к еще большим долгам. Кроме того, Бисмарк был вскоре уже совершенно не уверен в своем желании вступить в брак с прекрасной англичанкой. Возможность выйти из сложившейся ситуации дало болезненное падение с лошади, которое приковало юношу к постели и оставило его в компании с произведениями Цицерона и Спинозы.
  
  Когда Бисмарк снова смог выходить на улицу, его английские знакомые уже уехали. Молодой референдарий вернулся к работе, однако его начальство уже начало сомневаться в том, что из него получится хороший чиновник. Да и сам Отто испытывал все большее разочарование в своей службе. Впоследствии он вспоминал: «Личный состав не всегда отвечал тому несколько необоснованному идеалу, который витал передо мной, когда мне было 21 год; еще менее соответствовало ему содержание текущей работы. (…) Вопросы, то или иное решение которых не стоило затраченной на них бумаги, вполне могли быть разрешены одним префектом при затрате вчетверо меньшего количества труда (…) Уезжая из Аахена, я составил себе невысокое мнение о нашей бюрократии» [21]. Бисмарк все яснее понимал, что ему по нраву самостоятельная деятельность, что он не может подчиняться распоряжениям людей, которые не вызывают у него ни малейшего уважения, и мириться с бюрократической рутиной. Нарастающий разрыв между желанием подняться до самых высот дипломатической службы и нежеланием тратить на это долгие годы жизни, подавлять свои внутренние устремления только усугублял душевный кризис молодого Бисмарка.
  
  К этому добавилось то обстоятельство, что в декабре 1836 года Бисмарк получил новую информацию о прекрасной Лоре, которая, как ему сообщили, на самом деле лишь косвенно было связана с семейством Кливлендов. Перспектива вступить в неравный брак существенно охладила пыл юного дворянина. Вскоре он нашел утешение в объятиях 36-летней замужней дамы, однако и этот роман не мог продолжаться долго.
  
  Развязка наступила летом следующего, 1837 года. Молодой Бисмарк познакомился в Аахене с еще одной прекрасной англичанкой, приятельницей Лоры – семнадцатилетней Изабеллой Лорейн-Смит, дочерью английского священнослужителя дворянских кровей. Девушка «со светлыми волосами и редкой красотой» [22]покорила сердце молодого человека, который буквально не отходил от нее ни на шаг. Когда семейство Лорейн-Смит собралось уезжать из Аахена, Бисмарк испросил восьмидневный отпуск, чтобы следовать за предметом своей страсти в путешествии по континентальной Европе. «Она заставляет кипеть мою горячую кровь», – писал он в эти дни друзьям [23]. Когда восемь дней истекли, Бисмарк не только не вернулся к месту службы, но даже не потрудился поставить начальство в известность о том, что он самовольно продлевает свой отпуск. Неделя летела за неделей, влюбленный Отто приехал вместе с Изабеллой и ее семьей в Висбаден, сорил деньгами, устраивал вечера с шампанским при свете луны, снимал номера в лучших отелях, поскольку не выносил даже мысли о том, чтобы «в каком-либо отношении уступать кому бы то ни было» [24]. Дела на личном фронте обстоят хорошо, по всей видимости, ему удалось добиться помолвки. Во всяком случае, в своих письмах Бисмарк уже называл семью Изабеллы своей семьей и говорил о предстоящем в марте бракосочетании. На свадьбу в Лейчестершир он приглашал двух старых друзей – Карла фон Савиньи и Густава фон Шарлах, с которыми был знаком со студенческих лет. Зиму он предполагал провести со своей избранницей в Н
  еаполе или Париже. Но эти планы все время сталкивались с суровой реальностью: пытаясь последовать за Иза беллой в Мюнхен, он обнаружил, что его паспорт истек. Прусское посольство в Штутгарте выручило его из затруднительной ситуации, однако с условием, что он вернется в Аахен. Однако Бисмарк злоупотребил доверием дипломатов и последовал за своей возлюбленной в Швейцарию. Попытка поправить свои финансы за игровым столом стоила ему еще 1700 талеров – огромная сумма по тем временам.
  
  О том, что произошло далее, точная информация отсутствует. Судя по всему, отец Изабеллы решил навести справки о финансовом положении претендента на руку его дочери и нашел оное не слишком удовлетворительным. В любом случае, осенью роману пришел конец. Попытка Бисмарка оправдаться перед начальством в Аахене, направив в октябре Арниму письмо из Берна, тоже имела весьма ограниченный успех. Остается спорным, насколько тяжело Отто перенес полученный удар. По мнению Л. Галла, бурный роман был скорее поиском выхода из жизненного кризиса, чем по-настоящему глубокой и сильной страстью [25]. Восемь лет спустя в письме к Шарлаху Бисмарк так вспоминал об этой истории: «Возможно, честолюбие, которое было тогда моим проводником, направляло бы меня и в дальнейшем, если бы прекрасная англичанка не заставила меня свернуть с пути, сменить курс и в течение 6 месяцев непрерывно следовать в ее кильватере по иноземным морям. В конечном итоге я принудил ее к сдаче, она спустила флаг, но после двух месяцев обладания приз был отнят у меня одноруким полковником в возрасте 50 лет, с четырьмя лошадьми и 15 тысячами талеров годового дохода. С тощим кошельком и больным сердцем я вернулся в Померанию» [26].
  
  Разбитое сердце, испорченная карьера, огромные долги – такой неутешительный баланс пришлось подвести Бисмарку к концу 1837 года. Иметь дело с кредиторами пришлось еще довольно долго. Несколько проще обстояло дело со службой. Хотя Бисмарк даже не потрудился заехать в Аахен на обратном пути из Швейцарии в Книпхоф – там его ждали только рассерженные начальники и многочисленные кредиторы, – Бисмарку разрешили продолжить карьеру в правительственном президиуме Потсдама. Как язвительно написал Арним, «можно только одобрить высказанное Вами пожелание перейти в королевскую администрацию старопрусских провинций, чтобы вернуться к напряженной служебной деятельности, к которой Вы безуспешно стремились в условиях Аахена» [27].
  
  В Потсдаме, где Бисмарк приступил к работе в декабре 1837 года, он сделал еще одну попытку подчиниться бюрократической дисциплине. Работы было много – как он писал отцу, «если я ложусь на диван, то могу погрузить в документы обе руки до уровня плеч» [28]. Изначально Бисмарк пытался добросовестно справляться со своими обязанностями, не забывая, однако, посещать кабаки и игорные заведения. Однако энтузиазма и в этот раз хватило ненадолго. Уже весной он принял решение поступить добровольцем на военную службу. В Пруссии с 1814 года существовала всеобщая воинская повинность, распространявшаяся на все слои населения, однако для представителей обеспеченных семей существовал способ облегчить себе жизнь, записавшись в так называемые «добровольцы с одногодичным сроком службы». Такой доброволец сам обеспечивал себя всем необходимым, а его служба представляла собой, по сути, подготовку к офицерскому чину, после получения которого он зачислялся в резерв. Совершенно очевидно, что для Бисмарка отъезд в полк гвардейских егерей объяснялся не склонностью к военной карьере, а стремлением снова вырваться из пут унылой чиновничьей жизни. Не случайно он уже летом предпринял безуспешную попытку прервать службу, сославшись на состояние здоровья. В дальнейшем он также неоднократно испрашивал себе отпуска, чтобы навестить больную мать.
  
  По всей видимости, именно тогда созрело его решение отказаться от каких бы то ни было амбиций и в подражание отцу вести жизнь прусского помещика. Вильгельмина, уже смертельно больная раком, в итоге вынуждена была согласиться с ним. Более упорными оказались другие родственники – в частности, его кузина Каролина фон Малорти, которая в длинном письме призывала его не дать пропасть выдающимся талантам: «У Вас великолепные знания языков; география и статистика – Ваши любимые предметы; Вы можете принести большую пользу Отечеству» [29]. Бисмарк написал пространный ответ, который является одним из самых любопытных документов, вышедших из-под его пера и характеризующих его как личность. Приводя многочисленные причины, побуждающие его оставить государственную службу, Бисмарк писал о том, что он недоволен той ролью, которая предназначена ему в бюрократическом аппарате, что его «честолюбие больше стремится к тому, чтобы не подчиняться, чем к тому, чтобы повелевать». А далее следуют слова, без которых не обходится, пожалуй, ни одна биография Бисмарка: «Прусский чиновник похож на музыканта в оркестре; играет ли он первую скрипку или на треугольнике, он вынужден исполнять свою партитуру, не видя и не влияя на целое, так, как ему предписано, вне зависимости от того, нравится это ему или нет. Однако я хочу играть ту музыку, которую считаю хорошей, или вообще не играть» [30]. Этого принципа он придерживался до самого конца своей жизни. Бисмарк в любой ситуации и на любой должности стремился действовать в соответствии с собственными воззрениями, никому – включая монарха – не удавалось добиться от него простого исполнения приказов. Далее Бисмарк писал: «Для немногочисленных знаменитых государственных деятелей (…) любовь к Отечеству была движущим мотивом, который привел их на службу. Однако гораздо чаще это делало честолюбие, желание повелевать, стать знаменитым и служить объектом восхищения. Должен признать, что и я не свободен от этой страсти». В качестве своих идеалов он называл англичанина Роберта Пиля и француза графа Мирабо.
  
  1 января 1839 года скончалась его мать, честолюбивые надежды которой он не оправдал. К этому моменту Бисмарк уже начал целенаправленную подготовку к предстоящей ему роли крупного землевладельца. Последние несколько месяцев военной службы он провел в егерском батальоне в Грейфсвальде, что дало ему возможность посещать занятия в недавно основанной Королевской экономической и сельскохозяйственной академии, где молодой человек познакомился с основами рационального ведения хозяйства. На Пасху, окончив военную службу, он уехал в родные поместья. После некоторых колебаний в октябре 1839 года Бисмарк окончательно подал в отставку с государственной службы. Карьера в бюрократическом аппарате завершилась, началась жизнь сельского помещика. «Если господину фон Бисмарку удастся преодолеть свою личную лень, он будет способен ко всем высоким государственным должностям» – таков был вердикт начальства [31]. Однако лень у талантливых людей объясняется, как правило, недостатком мотивации. У молодого чиновника никакой мотивации быть винтиком в огромной бюрократической машине действительно не было.
  
  Здесь, в деревенской глуши, Бисмарк надеялся обрести внутренний покой. В конечном счете, все его прежние неудачи и поражения объяснялись в первую очередь внутренними метаниями, долгими и бесплодными поисками самого себя. Молодой человек был словно соткан из крайностей. Честолюбие, принимавшее порой нездоровые масштабы, и стремление во всем быть первым соседствовали в нем с неспособностью долго и упорно трудиться и подчиняться строгой дисциплине. Он крутил многочисленные романы, неоднократно подумывал о женитьбе – и все же в значительной степени страшился того, что узы брака могут стать тяжкими оковами. Он стремился взять от жизни все, погрузиться в пучину удовольствий, создать себе образ неудержимого кутилы – и в то же время отличался любовью к литературе и искусству. Разумеется, большинству современников его душевные метания и внутренние противоречия были совершенно не интересны – в Бисмарке видели молодого повесу, не способного к сколько-нибудь серьезной деятельности. Такая репутация сопровождала его довольно длительное время.
  
  Глава 2
  
  Сельская идиллия
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Помимо стремления собраться с мыслями на лоне природы и нежелания подчиняться чьим бы то ни было приказам, у молодого Бисмарка была еще одна веская причина стать деревенским жителем, игравшая едва ли не главенствующую роль. Этой причиной было состояние его финансов. За предшествующие годы юноше удалось накопить довольно большой объем долговых обязательств, которые постоянно напоминали о себе устами кредиторов. Расплатиться было практически нечем – имения, принадлежавшие семье, приносили убытки. Бисмарк планировал убить двух зайцев сразу – сделать поместья прибыльными и за счет этого рассчитаться с долгами.
  
  Идею о том, чтобы Отто занялся управлением поместьями, поддерживал и его отец. Еще в 1838 г. он писал сыну, что «тебе было бы лучше заняться имением, чем оставаться на государственной службе» [32], потому что последняя не будет приносить никаких доходов и помешает созданию нормальной семьи. Того же мнения придерживался и друг семьи Бисмарков, пользовавшийся среди ее членов большим авторитетом, – Эрнст фон Бюлов-Куммеров, один из наиболее влиятельных померанских землевладельцев. Бюлов-Куммеров, помимо всего прочего, занимался общественной и литературной деятельностью, был сторонником доминирования Пруссии в Германии, и его идеи оказали определенное влияние на внешнеполитическую концепцию Отто фон Бисмарка.
  
  Весной 1839 года будущий канцлер совместно с братом, который к тому моменту уже сделал аналогичный выбор, управлял тремя померанскими имениями, доставшимися в наследство от матери, – Книпхоф, Кюльц и Ярхелин. В 1841 году Бернгард был избран ландратом – руководителем местной администрации в сельской местности, которого выбирали из своих рядов жившие в границах округа дворяне. После этого братья разделили между собой имения – старшему достался Ярхелин, младшему – два других. После смерти отца в конце 1845 года раздел приобрел окончательный характер – получив в наследство Шенхаузен, Отто передал Бернгарду Кюльц.
  
  Рассчитывал ли Бисмарк всерьез провести всю оставшуюся жизнь в роли помещика? По крайней мере, периодически он предавался подобным мечтам. Книпхоф, куда молодой человек отправился по окончании военной службы, пробудил в нем приятные воспоминания детства; прекрасная природа, неторопливая сельская жизнь представляли собой разительный контраст с бумажной работой в городских канцеляриях. Однако в еще большей степени радовало Бисмарка то обстоятельство, что он наконец-то оказался предоставлен самому себе. «Я зажил здешней жизнью, спас большую часть своего ожидаемого наследства, и это занятие нравилось мне в течение двух лет из-за своей независимости; я никогда не переносил начальства. В процессе своей служебной деятельности – частью из-за справедливого отвращения к ее окостеневшим формам, частью, особенно в последнее время, из лени и духа противоречия – я исполнился такой ненавистью ко всему, что связано с бюрократией, что даже отверг приятную должность ландрата, которая была предложена мне здешними сословиями и которую в итоге занял мой брат», – писал он Шарлаху несколько лет спустя [33]. По поводу предложения должности ландрата Бисмарк, возможно, приукрасил действительность – его репутация среди соседей оставляла желать лучшего, – однако в том, что жизнь в деревне на первых порах нравилась ему, он не покривил душой.
  
  В те времена прусский помещик еще сохранял многие черты феодального властителя и являлся практически полновластным господином в своих владениях. Он был не только собственником земли, но и обладал полицейской и низшей судебной властью, а также являлся патроном местной церкви. Кроме того, как уже упоминалось выше, он участвовал в выборах главы местной администрации – ландрата. Проживавшие в границах имения крестьяне, несмотря на отмену крепостного права, во многих отношениях зависели от помещика и продолжали считать его своим господином. Это, безусловно, импонировало Бисмарку, который приложил большие усилия к тому, чтобы стать для местных жителей непререкаемым авторитетом. Впоследствии он неоднократно утверждал – возможно, с некоторой долей преувеличения, – что его крестьяне готовы пойти за ним в огонь и воду.
  
  Однако большую часть своей нерастраченной энергии Бисмарк употребил на то, чтобы привести в порядок дела в убыточном имении. Очевидно, что эту задачу он рассматривал не только с чисто экономической точки зрения, но и как определенный вызов, испытание, которое необходимо выдержать с честью. Возможно, именно поэтому молодой помещик проявил два качества, ранее мало свойственных ему, – склонность к упорному труду и экономию. В Книпхофе появилась большая конторская книга, в которую педантично записывались даже самые мелкие расходы. Вчерашний мот словно по мановению волшебной палочки превратился в экономного, даже прижимистого человека. Одновременно Бисмарк стремился организовать хозяйственную деятельность в имении на современной основе. Он приобрел учебники по сельскому хозяйству, которые тщательно штудировал, что для горожанина было отнюдь не самым простым занятием. Были введены в оборот новые методы обработки почвы, закуплены сельскохозяйственные машины. В итоге Бисмарку удалось достаточно быстро заставить поместье приносить доход.
  
  Было бы весьма соблазнительно приписать это локальное «экономическое чудо» исключительно талантам молодого землевладельца. Однако весьма существенную роль сыграли и макроэкономические факторы. После длительного периода экономической депрессии, разорившей многих помещиков, в 1830-е годы начался постепенный, но уверенный рост цен на сельскохозяйственные продукты. Благоприятная конъюнктура существенно поспособствовала успехам Бисмарка, которые, однако, остались довольно скромными – по крайней мере, со сделанными в прежние годы долгами ему пришлось рассчитываться еще продолжительное время.
  
  Тем временем молодому человеку, с его неуемной энергией, довольно быстро наскучила жизнь в остэльбском захолустье. Задача по налаживанию хозяйства была выполнена, а кропотливо работать над дальнейшим его развитием было уже не так интересно. Как и в студенческие годы, он нашел выход в буйных развлечениях, которые довольно быстро обеспечили ему в округе репутацию «бешеного Бисмарка». Среди владельцев соседних поместий в изобилии ходили истории о соблазненных им деревенских девушках, ночных скачках по чужим пшеничным полям, о том, как он разбудил знакомого, остановившегося переночевать в Книпхофе, выстрелом в потолок из пистолета… Отто старался не пропустить ни одной охоты, ни одного праздника, происходившего в округе. Однако это уже не могло удовлетворить его и лишь позволяло на какой-то момент заполнить внутреннюю пустоту.
  
  Впереди замаячил внутренний кризис. Бисмарк не нашел себя ни на государственной службе, ни в роли военного, теперь и сельская жизнь начинала ему надоедать. Другой на его месте, возможно, занялся бы науками, но к чисто интеллектуальной деятельности молодой человек питал предубеждение. Что оставалось делать еще? Жениться? В 1841 году Бисмарк вновь задумался о том, чтобы связать себя узами брака. На сей раз речь шла о дочери одной из местных помещиц, Оттилии фон Путткаммер. Сама девушка, похоже, была не против брака, однако ее мать категорически воспротивилась перспективе иметь в зятьях «бешеного Бисмарка» и заставила дочь написать претенденту лаконичный отказ. Неизвестно, насколько глубоки были чувства Отто, однако поражение в этом вопросе он воспринял весьма болезненно. Особенно возмутил его тот факт, что Оттилия «любила его в недостаточной степени для того, чтобы противостоять матери» [34]. Бисмарк страдал от одиночества, он метался между желанием жениться, пусть даже без любви, и скептическим отношением к браку. «Я должен жениться (…) потому что после ухода отца чувствую себя одиноким и покинутым», – писал он младшей сестре Мальвине несколько лет спустя [35].
  
  Именно Мальвина стала в это время самым близким ему человеком. Родившаяся в 1827 году, она провела несколько лет в берлинских пансионах, прежде чем вернулась под родительский кров. Со старшим братом, с которым они до этого практически не виделись, Мальвина начала общаться в 1840 году. Они быстро нашли общий язык, поскольку были похожи характерами, да и интеллектом девушка не уступала Отто. В 1843 году она окончательно перебралась в Шенхаузен, и они вместе с братом вели хозяйство, напоминая временами супружескую чету. Отто играл роль покровителя и защитника, Мальвина заботилась о нем. Хотя совместное проживание продлилось не так уж долго – в октябре 1844 года семнадцатилетняя девушка вышла замуж за Оскара фон Арним, друга молодости Бисмарка, – сестра на всю жизнь осталась для «железного канцлера» самым близким человеком. Он очень тосковал в разлуке с ней и полушутя писал о том, «как это неестественно и эгоистично, когда девушки, у которых есть холостые братья, вдруг выходят замуж» [36]. Отто и Мальвина с тех пор находились в постоянной переписке, причем Бисмарк обсуждал с сестрой, которой безоговорочно доверял, даже политические вопросы, прислушиваясь к ее мнению в государственных делах. Их душевная близость дополнялась и укреплялась постоянным интеллектуальным диалогом.
  
  Одновременно Бисмарк проникался все большей неприязнью к своему окружению, к местному юнкерству, которых считал провинциальными обывателями с ханжеской моралью. Чтобы немного развеяться, он в 1842 году предпринял длительное путешествие по Европе – во Францию, Италию и Великобританию. В ходе этой поездки он подумывал даже о том, чтобы вступить в английскую колониальную армию и отправиться в Индию – однако, судя по всему, сам прекрасно понимал, что смена декораций не заполнит внутреннюю пустоту. По мнению одного из наиболее выдающихся биографов Бисмарка, Эрнста Энгельберга, Отто уже к тому моменту осознал, что спокойная жизнь сельского помещика его совершенно не удовлетворяет, что для самореализации ему необходимо нечто иное [37]. Пока это другое отсутствовало, он продолжал развлекать себя всевозможными сомнительными выходками, которые только укрепляли его дурную репутацию среди соседей. Сам он впоследствии писал об этом времени как об эпохе «слепой жажды удовольствий, в которой я бессмысленно и безуспешно проматывал богатые дары молодости, духа, состояния и здоровья» [38].
  
  Душевный покой, к которому некогда стремился молодой дворянин, обернулся томительной скукой. Заранее известное, предопределенное до мелочей будущее владельца имения было тупиком. О том, какого размаха достиг внутренний кризис, терзавший Бисмарка, говорит его попытка весной 1844 года вернуться на государственную службу. Глава правительственного президиума Потсдама удовлетворил его просьбу с тем условием, что он «упорным прилежанием наверстает упущенное с момента увольнения со службы и сможет рассеять те предубеждения, которые, что не имеет смысла скрывать, возникают после ознакомления с личными делами, характеризующими его усердие на государственной службе в прежние годы» [39]. Опасения чиновника оказались не напрасными – не отслужив и двух недель, Бисмарк взял отпуск, из которого больше не вернулся. «Шестинедельная попытка излечить болезнь, граничащую с пресыщением скуку в отношении всего, что окружает меня» – так охарактеризует эту интермедию сам Бисмарк [40]. Если положение самого маленького винтика в бюрократическом аппарате было невыносимым для вчерашнего студента, то можно себе представить, насколько тягостным оно выглядело в глазах полновластного хозяина поместья. Бисмарк вернулся в Померанию, не имея четкой цели, не зная, как распорядиться собственной жизнью. «Я безвольно плыву по течению жизни, не имея иного руля, кроме минутных склонностей, и мне довольно безразлично, где меня выбросит на берег», – писал он в эти месяцы [41]. Единственной отдушиной было чтение. Молодой помещик одно за другим буквально проглатывал произведения Шекспира, Байрона, Гете, Уланда, других знаменитых в свое время европейских писателей. К числу его любимцев относился Гейне, чья острая ирония весьма импонировала Бисмарку. В значительно меньшей степени увлекался он философией – в первую очередь трудами младогегельянцев, – а также историческими сочинениями.
  
  Примерно полгода спустя, в письме к Шарлаху, Бисмарк так описывал свою жизнь: «Я сижу здесь, холостой, очень одинокий, мне 29 лет, и я вновь здоров физически, но довольно невосприимчив духовно, веду свои дела с пунктуальностью, но без особой страсти, пытаюсь сделать жизнь своих подданных приятнее и без злобы смотрю на то, как они обманывают меня. В первой половине дня я исполнен недовольства, после обеда полон благими чувствами. Мое окружение – это собаки, лошади и помещики, среди последних я пользуюсь некоторым уважением, поскольку легко могу прочесть письменный текст, одеваюсь по-человечески и при этом могу разделать дичь с аккуратностью мясника, спокойно и дерзко скачу верхом, курю совсем крепкие сигары и с доброжелательной холодностью сваливаю своих гостей под стол во время попоек. Сам я, к сожалению, не могу опьянеть, хотя вспоминаю это состояние как очень счастливое. Я функционирую почти как часовой механизм, не имея ни особых желаний, ни сожалений; весьма гармоничное и скучное состояние» [42]. Письмо выдержано в обычном для переписки двух друзей насмешливом тоне, однако оно свидетельствует о том тупике, в котором оказался молодой человек. В 1844 году Бисмарк вновь отправился в путешествие – на ганноверский остров Нордерней на Северном море. Здесь он отпустил себе бороду, и после его возвращения среди местных крестьян ходила легенда, что ему запретили бриться после того, как он поспорил с ганноверским королем и спустил его с лестницы.
  
  Однако к этому моменту в жизни Бисмарка произошли определенные изменения. С начала 1843 года он активно общался с Морицем фон Бланкенбург, которого знал еще со времен учебы в гимназии. Как и Бисмарк, Бланкенбург оставил службу, чтобы управлять отцовскими имениями, не имея никакого желания карабкаться вверх по длинной и скользкой бюрократической лестнице. Два молодых человека быстро стали друзьями. Именно благодаря Бланкенбургу Бисмарк познакомился с кружком молодых дворян-пиетистов, который внес новую ноту в его жизнь.
  
  Пиетизм был появившимся в конце XVII века течением внутри протестантизма. Его основной особенностью было ощущение тесной связи человека с богом. Пиетисты придавали большое значение внутренним религиозным переживаниям и личному благочестию. Вся жизнь – как частная, так и общественная – должна была, по мнению представителей этого течения, проходить в согласии с божественными заповедями. Новый Завет они рассматривали не как повествование об Иисусе, а как своего рода практическое руководство к повседневной жизни. Популярности пиетизма у прусского дворянства способствовало то обстоятельство, что он в условиях первой половины XIX века олицетворял собой протест против идей либерализма и европейского Просвещения.
  
  Очевидно, сначала Бисмарк не испытывал особой симпатии к идеям пиетистов. Он был не слишком набожным человеком, да и образ жизни «бешеного юнкера» был далек от безгрешного. Судя по всему, в этот кружок его привлекло присутствовавшее у пиетистов ощущение стабильности и правильности избранного пути. Эти люди нашли для себя цель и смысл жизни – то, чего так не хватало самому Бисмарку. В религиозных взглядах пиетистов ему импонировали отказ от догматики и вера в способность человека общаться с богом напрямую, без посредников, – впоследствии это станет важной составляющей его собственных религиозных убеждений. Кроме того, в рамках кружка собралась практически вся образованная и интеллигентная дворянская молодежь тогдашней Померании, и только здесь можно было найти достойных собеседников. Впоследствии общение с пиетистами принесло с собой еще одно важное преимущество – именно здесь Бисмарк познакомился с братьями Эрнстом Людвигом и Леопольдом фон Герлахами, которые занимали ключевые позиции при дворе и впоследствии стали его политическими покровителями и наставниками. С этими людьми он нашел общий язык в первую очередь на почве социальных и политических, а не религиозных воззрений.
  
  Однако самым важным стало на тот момент знакомство с Марией фон Тадден, невестой Бланкенбурга, которая была на шесть лет моложе Отто. Ее свадьба с Морицем состоялась в октябре 1844 года. Выросшая в сельской глубинке, Мария была открытой, естественной, жизнерадостной и в то же время набожной молодой женщиной. Ее внутренняя глубина, искренняя вера и целеустремленность привлекали Бисмарка. Впоследствии биографы «железного канцлера» гадали, было его чувство настоящей любовью или просто глубокой привязанностью. В любом случае, именно благодаря ей жизнь Отто начала меняться, сначала постепенно, потом все более радикально. Одним из важнейших столпов пиетизма была убежденность в необходимости миссионерской деятельности, и Мария увидела в беспокойном, мятущемся скептике, к которому прониклась искренней симпатией, идеальную почву для духовного просвещения. Кроме того, ее завораживали сила и энергия, которые излучал Бисмарк, и в своих письмах она порой мимоходом сравнивала его со своим женихом – причем не в пользу последнего. Нельзя не сказать о том, что Отто в то время обладал весьма импозантной внешностью – высокий, спортивного телосложения, с короткими светлыми волосами, аккуратно подстриженными усами и густыми бровями, под которыми светились большие выразительные глаза, с мягким тембром голоса. Очевидно, сама Мария влюбилась в Отто, однако боялась признаться себе в этом – в конечном счете, она уже была помолвлена и, будучи ревностной христианкой, не могла позволить себе думать о другом. Выходом для обоих стала дружба – тем не менее, как писал Э. Энгельберг, «отношения (…) в итоге достигли такой степени интенсивности, которая в длительной перспективе была небезопасной для обеих сторон. Глубокая человеческая симпатия друг к другу и тщательно скрываемая склонность могли однажды прорвать поставленные границы» [43].
  
  В течение нескольких лет они весьма интенсивно общались друг с другом, Бисмарк был постоянным гостем в поместье Бланкенбургов Кардемине. Мария не оставляла своих попыток обратить Отто к христианству. Однако молодой человек был непреклонен, заявляя, что вера должна быть дарована свыше. Даже Мария не смогла добиться в его образе мыслей больших изменений и с досадой писала приятельнице: «Меня всегда приводила в уныние мысль о том, что один человек не способен помочь другому. Видеть человека, который так страдает от холода безверия, как Отто фон Бисмарк, весьма грустно» [44]. Тем не менее их встречи продолжались, а взаимная симпатия крепла, и удерживать ее в границах дозволенного становилось, по всей видимости, все сложнее. Однажды Мария, гуляя по саду со своим мужем и Бисмарком, сорвала два цветка. Мужу она подарила синий цветок – символ верности и преданности; на долю Отто досталась алая роза – символ страстной любви.
  
  При этом Мария не могла не искать выход из создавшейся ситуации. Оптимальным ей, очевидно, казалась женитьба Отто. Именно супруги Бланкенбург познакомили Бисмарка с его будущей женой Иоганной фон Путткаммер, дальней родственницей отвергшей его Оттилии. Иоган на, которой на момент знакомства – в 1844 году – исполнилось 20 лет, была ближайшей подругой Марии и, как это часто бывает, практически целиком находилась в тени своей сверстницы. «Было бы затруднительно воспевать ее красоту, а о духовной оригинальности и говорить не приходится» – так характеризует ее один из современных биографов Бисмарка [45]. С этим довольно суровым приговором сложно не согласиться. Мария фон Тадден описывала свою подругу как «свежий, бурлящий источник здоровья», «в ее внешности не было ничего красивого, кроме глаз и длинных черных локонов, она выглядит старше своих лет, говорит много, остроумно и бодро с любым человеком, будь то мужчина или женщина» [46]. Она была более холодной и замкнутой, чем Мария, и обладала несомненным музыкальным талантом. Изначально Отто и Иоганна не ощущали особой симпатии друг к другу, тем более что никакой интеллектуальной и духовной близости между ними возникнуть не могло. Их лишь немного сблизило путешествие по Гарцу, предпринятое летом 1846 года в компании других молодых дворян из окружения Бланкенбургов. Именно в этот период между ними завязалась переписка, поначалу довольно осторожная – набожная девушка с понятным недоверием относилась к «бешеному Бисмарку».
  
  Поворотным пунктом в этой истории стала смерть Марии в начале ноября 1846 года. В Померании свирепствовала эпидемия тифа, жертвой которой после трехнедельной болезни и стала молодая женщина. Это одним махом покончило с существованием «любовного треугольника», а также изменило многое в сознании Отто. Как вспоминал сам Бисмарк, узнав о тяжелой болезни своей подруги, он впервые за долгие годы искренне и страстно молился. Ее смерть стала для него тяжелым ударом; Мориц фон Бланкенбург едва ли не впервые видел этого сильного и ироничного человека плачущим. «Это первое сердце из тех, которые я потерял, о котором я точно знаю, что оно было тепло ко мне», – сказал Бисмарк вдовцу [47]. Весьма примечательное заявление, если учесть, что оба родителя Отто к тому моменту уже отправились в лучший мир – его отец скончался совсем недавно, в ноябре 1845 года. Считается, что потрясение от смерти Марии заставило Бисмарка отбросить свой прежний скепсис и обрести веру. Трудно сказать, насколько это соответствует истине, – во всяком случае, дальнейшая биография выдающегося политика не дает возможности заподозрить его в ревностном благочестии. В то же время некая глубоко личная, внутренняя вера, убежденность в наличии высшей силы и вечной жизни у него появилась. Однако отношение к богу было у Бисмарка весьма свое образным и мало похожим на ту набожность, которая была характерна для пиетистов. В дальнейшем он часто читал Библию, но крайне редко появлялся в церкви. Кроме того, в отличие от пиетистов, он не считал религиозные нормы основой для частной жизни и уж тем более для политической деятельности. Религия давала Бисмарку чувство уверенности в том, что мир вокруг него имеет некое разумное основание, цель и смысл, уверенность, которой ему так не хватало раньше. Бог, могущественный и справедливый, был для него не советчиком и помощником в повседневных делах, но источником моральной силы, а также основой и оправданием существующего порядка вещей, с которым Бисмарк далеко не всегда был согласен внутренне.
  
  В любом случае, Бисмарк окончательно понял, что должен радикально изменить свою жизнь. К этому моменту он практически переселился в Шенхаузен, однако время от времени появлялся и в Померании. Месяц спустя после смерти Марии Отто встретился в поместье Бланкенбургов с Иоганной. Молодые люди к тому моменту прониклись взаимной симпатией, а смерть общей подруги сблизила их еще больше. Видимо, поэтому они быстро договорились связать свои судьбы. Очевидно, Иоганна действительно была влюблена в Бисмарка. Что касается последнего, то о глубокой и сильной страсти с его стороны речь, похоже, не шла. Согласно одной из версий, он был глубоко влюблен в Марию и сохранил это чувство до конца своих дней, поэтому свою будущую супругу выбирал холодным рассудком. Иоганна была способна дать ему то, чего ему так не хватало – тихую гавань, домашний уют, уверенность и спокойствие. В ней Отто нашел человека, которому мог совершенно и полностью доверять. В какой-то степени выбор Бисмарка можно назвать браком по расчету, при этом речь идет не о финансовых соображениях, а о том, что он увидел в Иоганне идеальную супругу. Кроме того, она никогда не претендовала на лидерство в семье, что также было весьма важно.
  
  Будущее показало, что решение оказалось правильным. Любовь, забота, верность и преданность жены станут для Отто на протяжении долгих десятилетий важной опорой. Он всегда мог рассчитывать на крепкий семейный тыл, где черпал силы для государственных дел и политических баталий. На протяжении долгих десятилетий Иоганна жила интересами своего мужа, его друзья были ее друзьями, враги – ее врагами, которых она ненавидела едва ли не больше, чем сам Бисмарк. Не будучи равной ему в интеллектуальном плане, она обладала нежностью и душевной теплотой, за которые Отто был благодарен ей в течение всей своей жизни.
  
  Однако решения самих молодых людей было мало для заключения брака. Бисмарку предстояло получить согласие родителей Иоганны. Необходимо сказать, что его избранница была единственной дочерью глубоко религиозного и набожного человека. Репутация «бешеного юнкера», которая сопровождала Бисмарка во всей Померании, могла до крайности затруднить ведение переговоров. Поэтому незадолго до Рождества 1846 года жених написал длинное письмо своему будущему тестю, которое считается его первым дипломатическим шедевром.
  
  Задача, стоявшая перед молодым человеком, была довольно сложна: ему предстояло убедить своего адресата в том, что все буйные развлечения остались в прошлом и он вступил на путь раскаяния и исправления. Бисмарк стремился создать у читателя ощущение своей предельной искренности, излагая ему всю историю своей жизни и не скрывая ее темных сторон. Письмо получилось весьма пространным и цитируется практически в каждой биографии Бисмарка. Несмотря на то что, по сути, оно представляет собой нечто вроде автобиографии, к достоверности изложенного нужно относиться с некоторой осторожностью – в конечном счете, главной целью автора было убедить Генриха фон Путткаммер в своей благонадежности, а не предоставить историкам будущего ценный материал. Уже в первых строчках письма Бисмарк брал быка за рога, говоря о том, что намерен попросить у адресата «самое ценное из всего, чем Вы располагаете в этом мире» [48]. Безусловно, писал он, господин фон Путткаммер знает его слишком плохо для того, чтобы рискнуть отдать в его руки столь ценное сокровище, однако «доверие к Господу может дополнить то, чего не в состоянии сделать доверие к человеку». Призывать в союзники бога станет впоследствии одним из излюбленных риторических приемов Бисмарка; в данном случае он был призван обезоружить глубоко религиозного отца.
  
  В письме Отто рассказывал о своем детстве и юности, о том, как он «слепо ворвался в жизнь, попал, будучи то соблазнителем, то соблазненным, во все возможные плохие компании и считал дозволенными все грехи». Одним словом, автор рисовал классическую историю молодого человека, испорченного своим окружением, который лишь постепенно прозревает и обращается на путь истинной веры – история, многократно обыгранная романистами того времени. Бисмарк рассказывал о том, как он вошел в кружок пиетистов, где впервые почувствовал душевное спокойствие и комфорт, как восхищался этими людьми, которые были «почти совершенными примерами того, чем я хотел бы стать», их глубокой верой и убежденностью. Однако сам он был лишен этой веры, и лишь внезапная болезнь Марии – здесь сюжет письма приближается к своему драматическому финалу – заставила его впервые обратиться к Всевышнему с искренней, идущей от сердца молитвой. «Господь не внял моим мольбам, но и не отбросил их, поскольку я не утратил способности молить его и почувствовал если не мир, то доверие и волю к жизни, каких не знал раньше». Именно так, писал Бисмарк, он начал свой путь к искренней вере. Финал письма тоже нельзя не признать мастерским: «Как высоко Вы оцените это движение моего сердца, начавшееся лишь два месяца назад, мне неведомо; однако я надеюсь, что оно не пройдет бесследно, какое бы решение относительно меня ни было принято. Это надежда, которую я могу выразить лишь своей предельной откровенностью во всем, что я рассказал Вам – и никому более – в этом письме, убежденный в том, что Господь поможет достойному».
  
  Однако шедевр дипломатического искусства не смог принести его автору полного успеха. Прибывшее в Рейнфельд – имение Путткаммеров – послание достигло своей цели только в том, что сватовство Бисмарка не было отвергнуто с порога. Однако растрогать родителей Иоганны, настроенных по отношению к потенциальному зятю весьма скептически, оно не могло. Мать была против столь одиозной кандидатуры, заявив, что волк всегда забирает из стада лучших овечек. Отец сначала реагировал весьма бурно – после прочтения письма он заявил, что ощущает себя быком, которого ведут на бойню, – но быстро успокоился. Сомневавшийся в искренности претендента, но в то же время достаточно трезво смотревший на вещи, он отправил Бисмарку довольно туманное послание, наполненное цитатами из Библии и содержавшее в себе завуалированное приглашение прибыть в Рейнфельд для дальнейших переговоров. Судя по всему, родители Иоганны планировали организовать претенденту на руку их дочери нечто вроде испытательного срока, в течение которого ему предстояло на деле доказать свою благонадежность. Однако они просчитались, как и многие из тех, кто впоследствии надеялся навязать Бисмарку свои правила игры. Вместо длительной осады Отто совершил быстрый кавалерийский бросок, который принес ему полный успех.
  
  В начале января он направился в поместье Путткаммеров, где встретил «довольно благоприятное отношение, однако склонность к длительным переговорам», как он писал по горячим следам брату [49]. Однако затягивание дела не входило в планы Бисмарка, и поэтому он решил судьбу сражения, образно выражаясь, кавалерийской атакой, немедленно после прибытия заключив свою невесту в объятия. После этого пути для маневров были отрезаны, и 12 января состоялось официальное объявление о помолвке. Бисмарк торжествовал победу. «Я думаю, – продолжал он в письме брату, – мне выпало большое счастье, на которое я и не надеялся. Говоря хладнокровно, моей женой станет женщина редкой души и внутреннего благородства».
  
  Свадьба состоялась в Рейнфельде 28 июля того же 1847 года. Однако к этому моменту в жизни Бисмарка произошли новые, еще более существенные перемены.
  
  Глава 3
  
  В борьбе с революцией
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Сороковые годы в Германии начались – и протекали – весьма спокойно. Лишь немногие могли рассмотреть под покрывавшей поверхность ряской новые, пробуждающиеся в глубине силы, новые грядущие потрясения.
  
  В Пруссии 1840 год стал порой несбывшихся надежд. После смерти старого, составившего своим правлением целую эпоху короля Фридриха Вильгельма III на престол взошел его сын и тезка, имевший репутацию либерала. Однако эта слава оказалась не соответствующей действительности. Фридрих Вильгельм IV, хотя и сделал несколько политических шажков либерального характера, жестко отмел все надежды на введение конституционных порядков. Надежды угасли – и на смену им достаточно быстро пришли социальные конфликты.
  
  Резко оживился немецкий национализм, начали бурно развиваться спортивно-патриотические союзы. Либеральные и национальные ценности соединились в один комплекс, все большее количество людей воспринимали старую абсолютистскую систему как препятствие на пути германского единства. В 1844 году произошло знаменитое восстание силезских ткачей. За ним в 1845–1846 годах последовал страшный неурожай на всем Европейском континенте, повлекший за собой нехватку хлеба и картофеля. Цены на элементарные продукты питания выросли во много раз. Забурлили и город, и деревня. Весна 1847 года стала временем восстаний – так называемых «картофельных бунтов», прокатившихся по всему прусскому государству. Апофеозом этих процессов можно назвать разразившийся в 1847 году торгово-промышленный кризис. Далеко не лучшим было финансовое положение королевства.
  
  До определенного момента все эти события, казалось, проходили мимо внимания Бисмарка, который был целиком погружен в свой внутренний кризис. Политикой он практически не интересовался, лишь периодически замещал Бернгарда на посту ландрата. Только в 1846 году Бисмарк решил направить свои усилия в новое русло. Начал он с того, что в конце года занял чисто общественную должность, название которой можно перевести как «начальник плотин» – в его задачи входило наблюдение за ирригационными сооружениями на одном из участков Эльбы с целью не допустить разрушительных последствий паводков. Его предшественник ушел в отставку в связи с тем, что не смог предотвратить в 1845 году весьма масштабных последствий наводнения, затронувшего в том числе и Шенхаузен. Со своей задачей Бисмарк справился достаточно успешно, однако его амбиции невозможно было удовлетворить столь незначительным постом. Судя по всему, для него это была лишь промежуточная стадия, призванная доказать окружающим его пригодность к общественно полезной деятельности и несколько поколебать репутацию «бешеного юнкера». Теперь он претендовал на депутатское кресло в провинциальном ландтаге.
  
  Провинциальные ландтаги (провинциальные сословия) были выборными органами, созданными в прусских провинциях в 1823 году. Избирательным правом обладали только землевладельцы. При этом половина депутатов избиралась дворянами-помещиками, треть – городскими собственниками и шестая часть – владельцами крупных крестьянских хозяйств. Полномочия провинциальных ландтагов были весьма ограничены и, по сути, сводились к чисто совещательным функциям при правительстве провинции, какими-либо законодательными полномочиями они обладали лишь в отношении узкого круга сугубо местных вопросов. В июле 1846 года Бисмарку удалось стать заместителем депутата от дворянства округа Ерихов в ландтаге провинции Саксония. Тот факт, что ему не удалось получить полноценного мандата, был тем более разочаровывающим, что политическая жизнь Пруссии в эти месяцы заметно активизировалась.
  
  Для получения внутренних и внешних займов королевству Гогенцоллернов требовалось, чтобы их одобрило хоть какое-нибудь народное представительство – в противном случае крупные финансисты, в значительной степени придерживавшиеся либеральных воззрений, не соглашались давать деньги. В связи с этим Фридрих Вильгельм IV заявил о своем намерении собрать в Берлине депутатов всех провинциальных сословных представительств в рамках так называемого Соединенного ландтага, который должен был, в частности, заняться вопросами финансирования проекта Восточной железной дороги – важного по политическим и стратегическим соображениям, но довольно трудноокупаемого с коммерческой точки зрения. Бисмарк приложил достаточно много усилий к тому, чтобы попасть в число депутатов, однако все они не увенчались успехом. В конце 1846 года он попытался привлечь к себе внимание, развив бурную деятельность против намечавшейся отмены судебных полномочий прусских помещиков. Он разработал план действий, с которым выступал на различных собраниях провинциального дворянства, а в марте 1847 года даже ездил в министерство юстиции в Берлине, где принимал участие в совещаниях, посвященных реформе. Единственным позитивным итогом этих усилий стало укрепление его связей с Герлахами.
  
  11 апреля 1847 года Соединенный ландтаг начал свою работу. К этому моменту кризисные явления в Пруссии набирали обороты. Либеральные идеи становились все более популярными, даже среди представителей дворянства распространялось мнение о необходимости введения конституции. За счет депутатов западных провинций Пруссии в Соединенном ландтаге, который являлся, по словам Р. Шмидта, «первым большим парламентом на германской земле» [50], доминировали либералы. Консерваторы, считавшие необходимым сохранить все прерогативы короны, оказались в меньшинстве. Тем не менее король, открывая ландтаг, заявил, что «никогда между Господом на небесах и этой страной не вторгнется исписанный лист бумаги», тем самым четко обозначив свою позицию по конституционному вопросу. В свою очередь, депутаты потребовали утвердить периодичность созыва Соединенного ландтага, сделав тем самым первый шаг к его превращению в полновластный парламент. Так с самого начала стало очевидным, что деятельность сословного представительства будет проходить под знаком противоборства короны и либерального большинства – путь, с которого начинались многие европейские революции.
  
  Сначала Бисмарк вынужден был наблюдать за происходящим со стороны. Однако вскоре ему помог случай: в начале мая заболел один из депутатов, и 8 мая молодой заместитель смог занять его кресло в Соединенном ландтаге. При описании этого события любого биографа подстерегает соблазн порассуждать о том, как сложилась бы дальнейшая судьба нашего героя при ином развитии событий. Представляется, однако, что даже в том случае, если бы Бисмарк не стал депутатом Соединенного ландтага, начавшаяся вскоре революция все равно предоставила бы ему достаточно возможностей выступить на политической арене.
  
  Разумеется, статус депутата сам по себе не удовлетворял Бисмарка. Для него это был не более чем инструмент, необходимый для удовлетворения амбиций. Сложно сказать, насколько четко в голове будущего канцлера сформировалось к тому моменту желание посвятить свою жизнь политике. Очевидно, поначалу это была лишь возможность высвободить свою энергию путем, не вызывавшим у него самого внутреннего раздражения. Однако затем молодой депутат во всевозрастающей степени входил во вкус политической деятельности, в конечном счете вернувшись к своим юношеским мечтам о дипломатической карьере.
  
  На первых порах главной задачей Бисмарка стало привлечь к себе всеобщее внимание в палате, состоявшей из примерно шестисот депутатов. Задача эта была не так сложна, как кажется на первый взгляд. Необходимо было лишь в полную силу проявить риторическое искусство – столь ярко обозначившее себя в письме к господину фон Путткаммеру – и те черты характера, которые обеспечили ему в свое время репутацию «бешеного юнкера»: решительность, энергичность, упорство в отстаивании своих интересов и готовность идти наперекор общественному мнению.
  
  В Соединенном ландтаге Бисмарк сразу же примкнул к лагерю консерваторов, защитников старого порядка, неограниченных прав и прерогатив короны. Мотивы этого решения объясняются достаточно просто. С одной стороны, монархическое прусское начало казалось ему достаточно привлекательным еще в годы учебы. Именно консерваторы были защитниками того патриархального мира прусских поместий, в котором Бисмарк чувствовал себя так комфортно. Пиетисты, оказавшие большое влияние на развитие молодого человека, также имели весьма реакционные политические взгляды, считая, что власть короля основана на божественной воле, а существующий в государстве порядок является незыблемым и священным. И, наконец, практически все близкие друзья и родственники Бисмарка принадлежали к консервативному лагерю.
  
  Покровителем молодого депутата достаточно быстро стал – и продолжал им оставаться в течение нескольких лет – генерал-адъютант короля Леопольд фон Герлах. Вместе со своим братом, правительственным президентом Людвигом фон Герлахом, он принадлежал к числу лидеров консерваторов. В своих мемуарах Бисмарк написал о нем: «Он был благородной натурой, широкого размаха, но не таким фанатиком, как его брат, президент Людвиг фон Герлах; в обыденной жизни он был скромен и беспомощен, как дитя, но политик он был смелый, с широким кругозором, ему мешала только его флегматичность. Я помню, как мне пришлось однажды в присутствии обоих братьев, президента и генерала, следующим образом высказаться по поводу сделанного им упрека в непрактичности: «Если бы мы втроем увидели сейчас в окно, что на улице произошел несчастный случай, то господин президент пустился бы в связи с этим в остроумные рассуждения о недостатке в нас веры и несовершенстве наших учреждений; генерал сказал бы в точности, что следовало сделать, чтобы помочь беде, но не двинулся бы с места; и только я вышел бы на улицу или позвал бы людей на помощь» (…) Человек благородного и самоотверженного характера, верный слуга короля, но ни морально, ни, может быть, даже физически – из-за своей тучности – не способный быстро осуществлять свои правильные идеи. (…) Он душой и телом стоял за короля, даже в тех случаях, когда тот, по его мнению, заблуждался» [51]. К кругу Герлахов принадлежали также генерал-адъютанты Густав фон Раух и Эдвин фон Мантойфель, а также один из ведущих идеологов политического консерватизма XIX века Фридрих Юлиус Шталь.
  
  К Шталю, который стремился приспособить консервативно-монархические ценности к современным реалиям, Бисмарк был особенно близок в своих воззрениях. Вообще говоря, политические взгляды Бисмарка достаточно сложно описать общепринятыми терминами. Молодой депутат являлся убежденным монархистом, сторонником Гогенцоллернов, однако вовсе не был легитимистом в точном понимании этого слова. Он был готов служить своему монарху, но не считал себя обязанным поддерживать законные права других государей Европы. При этом его лояльность прусскому королю вовсе не означала безусловного подчинения – в лучших традициях юнкерства Бисмарк считал, что может во многих случаях защитить интересы монархии лучше, чем сам монарх, причем при необходимости даже вопреки воле последнего. Кроме того, он был категорическим противником абсолютизма, особенного просвещенного, опирающегося на бюрократию, а не дворянство. Он идентифицировал себя с прусским юнкерством, однако при необходимости также мог безжалостно перешагнуть через интересы этого сословия. В конечном счете, остается лишь один актор, которому Бисмарк был лоялен всегда и безоговорочно, – это была Пруссия, прусское государство. Интересы Пруссии – естественно, в том виде, в каком он понимал их сам, – были альфой и омегой политической деятельности Бисмарка. Ради них он был готов спорить и ссориться и с королем, и со своими недавними единомышленниками. По мнению Отто Пфланце, Бисмарк неосознанно проецировал свою волю к власти на прусское государство и стремился к увеличению могущества и влияния последнего. Это позволяло ему представать в первую очередь в своих собственных глазах в облике верного слуги высшего принципа – государственных интересов, а не беспринципного властолюбца [52].
  
  Молодого депутата достаточно быстро заметили. Объективно в консервативном лагере, который был в Соединенном ландтаге в меньшинстве и вовсе не являлся созвездием талантов, выделиться было легче, чем среди либералов. Уже первое его выступление, состоявшееся 17 мая, привлекло к дебютанту внимание всей палаты. Поводом для него стала речь одного из либеральных депутатов, который обосновывал требование конституции в том числе и тем, что немецкий народ, поднявшись в 1813 году против Наполеона, был воодушевлен не в последнюю очередь надеждой на политические свободы. Для Бисмарка это был прекрасный повод заявить о себе. Попав на заветную трибуну, он немедленно со всем риторическим пылом обрушился на предыдущего оратора, объявив, что тот унизил национальную честь, полагая, «что злоупотребления и унижения, которые терпела Пруссия от чужаков, были недостаточны для того, чтобы кровь вскипела, а чувство ненависти к чужеземцам затмило все остальные чувства». Выступление многократно прерывалось выкриками из зала. Когда шум стал совершенно невыносимым, заглушая слова оратора, Бисмарк совершил один из тех своих жестов, которые войдут в историю: достал из кармана «Шпенерскую газету» и невозмутимо погрузился в чтение до тех пор, пока председательствующему не удалось восстановить тишину в зале. И только потом ответил на замечание одного из своих оппонентов, заявивших, что молодой депутат не имеет права судить о событиях, которые не видел лично: «Не могу отрицать, что не жил в то время, и я всегда сожалел о том, что не имел возможности принять участие в этом движении; однако это сожаление только что уменьшилось благодаря разъяснению, которое я получил здесь относительно тогдашнего движения» [53].
  
  «Неукротимый сторонник консерватизма, владеющий искусством остроумно и со множеством метафор формулировать свои мысли; имеющий склонность говорить открытым текстом и не бояться никакого отпора; упорный настолько, что даже не считает нужным принимать другие взгляды к сведению» [54]– так характеризует Бисмарка один из его современных биографов, именно таким его увидели в этот день политические противники. С этого момента к молодому депутату приковано внимание либеральной прессы, на страницах которой он регулярно появляется в амплуа закоренелого реакционера.
  
  Разумеется, такая сомнительная популярность совершенно не пугала Бисмарка. Более того – он сознательно добивался ее, намеренно провоцируя своих политических противников. «Неважно, плохо о тебе говорят или хорошо; главное, чтобы говорили» – этот классический закон рекламы молодой депутат усвоил довольно быстро. Впрочем, остается спорным вопрос о том, насколько все это было продуманной тактикой и насколько здесь, с другой стороны, по-прежнему проявлял себя тот «бешеный Бисмарк», который отличался необузданным нравом и неизменно находился в центре скандала. Было бы серьезной ошибкой приписывать молодому, только начинающему свою политическую карьеру депутату хитрость, расчетливость и тактическое мастерство опытного государственного деятеля, каким он станет несколько десятилетий спустя. Многие биографы «железного канцлера» склонны рассматривать все его действия на политической сцене как глубоко продуманные, рациональные и идеально рассчитанные маневры, однако это явное преувеличение. Бисмарк делал свои первые шаги, он учился и, как и всякий учащийся, допускал ошибки. В данном случае ошибка заключалась в том, что молодой депутат сам способствовал навешиванию на себя определенного клише, которое существенно осложнит ему жизнь в дальнейшем.
  
  Однако на данном этапе он действительно добился своей цели. Бисмарка заметили и мгновенно оценили руководители консервативного лагеря в Соединенном ландтаге, где блестящие ораторы были в дефиците. Политическая карьера молодого депутата пошла по восходящей. Вскоре он, вынужденный пропустить несколько заседаний, с гордостью констатировал, что его отсутствие в палате не прошло незамеченным. 1 июня в очередном выступлении Бисмарк формулировал свое политическое кредо: «Прусский монарх является обладателем неограниченной власти милостью не народа, а Господа, и часть своих прав он добровольно передал народу» [55].
  
  При этом стоит подчеркнуть, что непримиримость и монархический энтузиазм Бисмарка не были только игрой на публику. Он искренне ненавидел либеральное большинство палаты, с искренним пренебрежением относился к парламентским институтам – несмотря на то, что именно в стенах Соединенного ландтага начался его подъем. «Я с утра до вечера полон желчи из-за лживых и клеветнических выступлений оппозиции, из-за своекорыстной, злобной преднамеренности, с которой она отказывается признавать любые доводы, из-за безмозглой поверхностности толпы, у которой даже самые солидные аргументы ничего не стоят против банальных напыщенных фраз рейнских туристов-виноделов», – писал он Иоганне [56]. В целом политика захватила его, а растущая популярность ласкала его самолюбие. «Дебаты сейчас носят очень серьезный характер, – писал Бисмарк 8 июня. – Оппозиция делает все партийной проблемой, даже вопрос с железными дорогами. Я приобрел много друзей и много врагов, последние по преимуществу в ландтаге, а первые вне его. Люди, вчера еще не знавшие меня, а также те, кого я сам еще не знаю, относятся ко мне с предупредительностью, и часто я чувствую дружеское пожатие незнакомой руки. (…) Довольно захватывающими являются политические вечера вне ландтага; с наступлением темноты я возвращаюсь с конной прогулки и направляюсь сразу в Английский дом, в Отель де Роме, где говорят о политике так страстно, что я редко ложусь спать раньше часа ночи» [57]. В эти недели Бисмарк старается обзавестись как можно большим количеством полезных контактов, проявляет активность, стремясь занять достойное место среди единомышленников.
  
  В ландтаге молодой депутат произносит еще несколько речей, приковывающих к себе всеобщее внимание. Пожалуй, самой известной из них можно считать его выступление 15 июня по вопросу о гражданских правах евреев. В Пруссии того времени лица иудейского вероисповедания подвергались значительным ограничениям на государственной службе. Не будучи антисемитом в современном понимании этого слова, Бисмарк тем не менее выступил категорически против предоставления иудеям равных прав с христианами. «Я признаю, – заявил он с трибуны, – что я полон предрассудков, я впитал их с молоком матери, и мне не удастся изгнать их диспутами; потому что когда я думаю о том, что могу встретить еврея, которому должен буду повиноваться как представителю священной особы Его Величества короля, то вынужден признать, что буду чувствовать себя глубоко подавленным и униженным, что меня покинут радость и гордость, с которыми я нынче исполняю свои обязанности по отношению к государству. Я разделяю эти чувства с основной массой низших слоев населения и совершенно не стыжусь этого общества. Почему евреям не удалось в течение многих веков обеспечить себе более приязненное отношение со стороны населения, я разбираться не хочу» [58]. В этом выступлении, помимо всего прочего, необходимо обратить внимание на один важный момент. Бисмарк апеллирует к «низшим слоям населения» как к своим союзникам. Он был твердо убежден, что простой народ, в первую очередь в сельской местности, верен королю и не поддерживает либеральных говорунов, которые якобы заботятся о его интересах. Мысль о союзе консервативной власти с простыми подданными впоследствии красной нитью пройдет сквозь всю его политическую деятельность. Бисмарк во многом позаимствовал ее у Фридриха Юлиуса Шталя, переведя из теоретической плоскости в практическую и значительно развив и дополнив.
  
  В конце июня Соединенный ландтаг, не оправдавший надежд монарха, был закрыт. К этому моменту Бисмарк уже был довольно хорошо известен в Пруссии. И политические друзья, и политические противники считали его сторонником крайней реакции, убежденным монархистом, готовым защищать свои убеждения до последнего и неспособным на какой бы то ни было компромисс. Эта репутация, не слишком соответствовавшая реальности, закрепилась за Бисмарком на следующие полтора десятилетия. Лишь встав во главе прусского правительства, он, к единодушному изумлению окружающих, поведет себя совсем не так, как от него ожидалось.
  
  Весьма показательным в плане репутации молодого консерватора являлось отношение к нему прусского короля. Фридрих Вильгельм IV тоже обратил внимание на молодого оратора, но, дорожа остатками своей репутации либерала, избегал встречи с ним на людях. В то же время 20 июня он дал Бисмарку аудиенцию, а спустя несколько недель, встретившись в Венеции с молодоженами, совершавшими свое свадебное путешествие, пригласил их к своему столу. Сам Бисмарк, несмотря на эти милости, был о короле довольно невысокого мнения, резко осуждая его за слабоволие, нерешительность и склонность к драматическим эффектам. Приверженность к монархическому принципу не мешала молодому консерватору высказывать довольно резкие суждения о личности монарха.
  
  Выступления на заседаниях Соединенного ландтага были не единственными риторическими шедеврами Бисмарка, сочиненными им в эти месяцы. Иоганна, оставшаяся в Померании, довольно тяжело переживала разлуку. Ей нездоровилось, настроение молодой невесты тоже оставляло желать лучшего. Не имея возможности (или желания) вырваться из Берлина, Бисмарк писал ей длинные нежные письма, рассказывая обо всем происходившем в прусской столице в своей обычной ироничной манере. Кроме того, в этой переписке он стремился добиться большей душевной близости со своей избранницей, большего взаимопонимания. Ведь во многих вопросах – в частности, религиозных – между ними имелись существенные расхождения. Иоганна изначально имела все задатки для того, чтобы стать для Бисмарка идеальной женой, но для их развития необходимо было приложить серьезные усилия. Впоследствии, на склоне лет, канцлер написал в одном из своих личных писем: «Трудно поверить, какого труда мне стоило сделать из девицы фон Путткаммер госпожу фон Бисмарк; окончательно это удалось мне только после смерти ее родителей» [59].
  
  Как только Соединенный ландтаг закрылся, жених тут же вернулся в Померанию, где и вступил в законный брак. После свадьбы молодые отправились в свадебное путешествие за границу. Через Дрезден, Прагу, Вену и Зальцбург они прибыли в Венецию, а обратно на родину вернулись через Швейцарию и Рейнскую область. Путешествие произвело огромное впечатление, в первую очередь на Иоганну, которая впервые отправилась в столь дальнюю поездку. На ее супруга впечатление произвела главным образом Венеция. Восхищаясь красотами города дожей, он одновременно отметил большое число австрийских войск, количество которых все увеличивалось (Северо-Восточная Италия входила на тот момент в состав Австрийской империи). Ощущение напряженности витало в воздухе, чувствовалось приближение больших потрясений.
  
  Новобрачные вернулись в Шенхаузен в октябре. К этому моменту Бисмарк уже осознал, что политика является его призванием. Понимал он и то, что ситуация в стране стремительно меняется и необходимы новые средства для сохранения старой политической системы.
  
  Возможности продемонстрировать это на практике появились у него очень скоро. В конце февраля 1848 года всю Германию всколыхнуло пришедшее с запада известие: во Франции произошло восстание, король свергнут! Немецкие либералы и демократы увидели возможность осуществить свои мечты. В первых числах марта начались волнения в Рейнской провинции, а 18–19-го произошло восстание в Берлине. Консервативные силы потерпели поражение: король вынужден был вывести из города войска, обнажить голову перед телами погибших повстанцев, отменить цензуру и привести к власти либеральное министерство Кампхаузена. Был обещан созыв народного представительства и быстрейшее принятие конституции. На повестку дня в стране встали вопросы германского единства и конституционной монархии. Так началась германская революция 1848–1849 годов, которая оказала определяющее воздействие на дальнейшую судьбу Бисмарка.
  
  О событиях в Берлине молодой помещик узнал, находясь в Шенхаузене. Его реакция была вполне однозначной и крайне жесткой: существующий порядок необходимо защитить, бунт должен быть подавлен любыми способами. Опыт Великой Французской революции показывал: если не уничтожить восстание в зародыше, не проявить достаточной твердости, все происходящее довольно быстро обернется властью толпы и безостановочной работой гильотины. Необходимо было действовать быстро и активно.
  
  20 марта к Бисмарку явилась делегация из близлежащего городка, потребовавшая поднять на башне его усадьбы национальный черно-красно-золотой флаг – символ революции. Отправив делегацию восвояси, «бешеный юнкер» призвал местных жителей дать отпор смутьянам и поднял на башне знамя прусской монархии – черный крест на белом фоне. Изначально Бисмарк решил сформировать отряд из крестьян, чтобы двинуться на Берлин для защиты короля. Однако, поразмыслив немного, отправился в прусскую столицу в одиночку, чтобы ознакомиться с ситуацией. 20 марта он прибыл в Потсдам – королевскую резиденцию, находящуюся в паре часов езды от мятежного Берлина. Здесь он в первую очередь встретился с военными, в числе которых был знакомый ему еще по жизни в Померании майор Альбрехт фон Роон, впоследствии ставший сподвижником и близким другом «железного канцлера». Бисмарк призывал офицеров активно вмешаться в происходящее в столице – первой его идеей было «отправить эскадрон гусар по деревням во все стороны от Берлина, чтобы призвать крестьян защитить короля от городских» [60]. Надежда на единение земледельцев и короны не покидала его. Военные заявили в ответ, что могут и сами справиться с восстанием, но не хотят действовать без приказа.
  
  Тем не менее генералу фон Приттвицу помещик-энтузиаст пришелся как нельзя более кстати, поскольку с его помощью было возможно выполнить некоторые щекотливые миссии, оставаясь при этом в тени. Приттвиц сам был далеко не против разгромить мятежников, однако ему нужно было, чтобы кто-нибудь взял на себя ответственность. Бисмарк по его просьбе встретился с одним из младших братьев короля, принцем Фридрихом-Карлом, находившимся в Потсдаме, который, однако, предпочел занять выжидательную позицию. Затем он отправился в Берлин, но эта поездка тоже не принесла результата. Дворец монарха охраняли патрули гражданской гвардии, сформированной восставшими и не пропустившими молодого помещика внутрь. Не сумев встретиться с королем, Бисмарк 23 марта добился аудиенции у принцессы Аугусты – сестры Вильгельма Прусского, младшего брата монарха. Вильгельм, пользовавшийся репутацией ярого реакционера, выступал за подавление восстания самыми жесткими методами, за что получил от народа прозвище «картечный принц» и вынужден был бежать в Англию. Его супруга Аугуста, отличавшаяся от своего супруга весьма либеральными взглядами, осталась вместе с сыном в Пруссии, возможно, рассчитывая на отречение Фридриха Вильгельма IV, которое автоматически сделало бы ее регентшей при малолетнем сыне. По крайней мере, именно такой точки зрения придерживался впоследствии Бисмарк, который только в ходе аудиенции понял, что обратился совершенно не по адресу.
  
  В любом случае существуют две совершенно разные версии состоявшегося 23 марта разговора, принадлежащие его участникам. Сам Бисмарк впоследствии заявлял, что хотел получить от Аугусты сведения о месте пребывания ее супруга, чтобы привлечь последнего к подавлению восстания в Берлине. «Она приняла меня на антресолях, в комнате для прислуги, сидя на сосновом стуле, отказалась дать мне просимые сведения и заявила в большом возбуждении, что ее долг оберегать права своего сына» [61]. Сама принцесса впоследствии заявляла, что Бисмарк пытался побудить ее объявить короля недееспособным, сместить его и возглавить подавление мятежа. Судя по всему, ни одна из двух версий не соответствует действительности в полной мере. В любом случае можно с уверенностью предположить, что Бисмарк требовал от принцессы содействия в деле подавления революции, она же наотрез отказалась, считая своего собеседника опасным реакционером, который ввергнет королевскую семью в еще большие бедствия. В итоге неудачных переговоров Бисмарк и Аугуста стали смертельными врагами и оставались ими до конца своих дней. Впоследствии они попортят друг другу немало крови.
  
  Конец усилиям Бисмарка положил сам король, который 25 марта прибыл в Потсдам и заявил под недовольное ворчание своих офицеров, что никогда не чувствовал себя более свободным, чем под защитой берлинцев. Если до этого у Бисмарка еще оставались какие-то иллюзии по поводу того, что король находится в плену у восставших, откуда его необходимо вызволить, то теперь они рассеялись. Разочарованный контрреволюционер убедился в том, что монарх слишком мягок и слабоволен для того, чтобы дать отпор бунтовщикам. Ему не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в Шенхаузен. Однако Бисмарк вовсе не собирался складывать оружие: если потребуется, он будет защищать монархическую систему даже вопреки воле монарха. Тем не менее у него было и определенное чувство растерянности; простая картина мира, в которой необходимо защищать короля от мятежников, на поверку оказалась несостоятельной.
  
  В начале апреля в Берлине вновь собрался Соединенный ландтаг. Единственной его задачей было закрепить уступки, сделанные королем в марте, и принять решение о созыве прусского Национального собрания. Несмотря на то что ландтагу был отмерен весьма короткий век, Бисмарк успел произнести речь, в которой подчеркнул свой консерватизм. «Я прощаюсь с прошлым, как с покойным, которого искренне любил; в печали, но без надежды вновь пробудить его после того, как сам король бросил горсть земли на его гроб», – заявил он с трибуны [62]. Совершенно очевидно, что в условиях революционного подъема, охватившего Пруссию и Германию, подобные фразы звучали резким диссонансом с настроением большинства даже в таком довольно консервативном собрании, каким являлся Соединенный ландтаг. И все же эта речь не вполне оправдала ожидания покровителей Бисмарка, группировавшихся вокруг Л. фон Герлаха. Дело в том, что, в отличие от предыдущих своих выступлений, молодой депутат был гораздо менее резок и категоричен в осуждении происходящего. «Если действительно получится на новом пути, на который мы сейчас вступили, достичь единства германского отечества, прийти к более счастливому или даже просто законодательно упорядоченному состоянию, тогда наступит момент, когда я выскажу свою благодарность создателю нового порядка; однако сейчас это невозможно» – таким почти примирительным заявлением завершил Бисмарк свою речь. Впоследствии он оправдывал свою умеренность тем, что не чувствовал за собой морального права критиковать действия монарха и назначенного им правительства. На самом деле он, вполне возможно, пытался нащупать почву для действий в изменившихся обстоятельствах или, как предполагают некоторые его биографы, сам толком не знал, к чему стремиться в новых условиях. В оставшейся неопубликованной статье, написанной спустя несколько недель, – ее текст Бисмарк включил в свои мемуары – он выражался еще более определенно: «Дворяне-помещики, как и любой разумный человек, полагают, что было бы бессмысленно и невозможно остановить поток времени или заставить его повернуть вспять» [63]. Публично развивать эту мысль он, однако, не мог, не рискуя одновременно утратить расположение Герлаха и других своих покровителей. В каком-то смысле Бисмарк сам стал заложником того образа, который он сконструировал.
  
  На выборах в прусское Национальное собрание, открывшее свои заседания 22 мая 1848 года, шансов у Бисмарка не было. Поэтому он даже не стал выставлять свою кандидатуру. Но это вовсе не заставило его отказаться от активной деятельности. Характерной чертой, во многом определявшей политическую карьеру Бисмарка, была способность плыть против течения, отстаивать свои идеи даже тогда, когда все, казалось, было на стороне его противников. В биографии «железного канцлера» есть два эпизода, когда он с небольшим числом сподвижников, едва ли не в одиночку, почти демонстративно действовал вразрез с господствовавшими в стране настроениями – и в итоге выходил победителем. Первый эпизод пришелся на революцию 1848–1849 годов, второй начнется полтора десятилетия спустя, после назначения Бисмарка главой прусского правительства. Особенно примечателен тот факт, что его упорство не было бездумным упрямством, а скорее сознательной линией человека, уверенного в своей правоте на основе постоянного анализа происходящего и рассмотрения альтернативных вариантов. Это подтверждается тем обстоятельством, что Бисмарк и в первом, и во втором случае предпринимал попытки найти компромисс с большинством, не отказываясь в то же время от своих основных устремлений.
  
  На первых порах, однако, казалось, что Бисмарк окажется не у дел. Он вернулся в Шенхаузен, где много времени проводил сидя на диване, куря сигары и мрачно размышляя о происходящем в стране. Его волосы к тому моменту уже начали редеть, а талия терять стройность. Еще весьма молодой мужчина в эти месяцы, по свидетельству очевидцев, любил надевать костюмы покойного отца, подходившие ему по размеру, – не столько из экономии, сколько из протеста против всего нового, чему он противопоставлял старый добрый мир сельского юнкера. Однако попытка отгородиться от происходящих событий стала лишь кратким эпизодом. Для Бисмарка это было время определенного переосмысления своей позиции. Ранее он выступал в защиту короля, но король, по всей видимости, уступил революции. Чьи же интересы следовало защищать теперь? Ответ был прост – того сословия, к которому принадлежал сам Бисмарк. В действиях победивших либералов он видел в первую очередь стремление ущемить права крупных землевладельцев, а также отобрать их собственность. Против этого он намерен был бороться всеми своими силами.
  
  В условиях революции консерваторам все же пришлось позаимствовать методы политических противников и основать собственный печатный орган для широкой пропаганды своих идей. С 4 июля начала регулярно выходить «Новая прусская газета», которая благодаря занимавшему почетное место на самом верху первой полосы изображению Железного креста вскоре стала широко известна под именем «Крестовой газеты». На выпуске такого издания Бисмарк начал настаивать еще до революционных событий – в частности, свой проект он обсуждал с Леопольдом фон Герлах в июне 1847 года, – однако услышан был далеко не сразу. Впрочем, и теперь он не получил в свои руки руководство газетой – то ли из-за своей одиозной репутации, то ли из-за апрельской речи, которую ему еще не простили его политические покровители, то ли из-за молодости. Главным редактором стал Герман Вагенер, который на долгие десятилетия останется одним из лидеров прусских консерваторов. Однако Бисмарк выступал в роли одного из главных авторов статей «Новой прусской газеты», во многом определявших лицо издания. Точное число текстов, принадлежавших его перу, не установлено по сегодняшний день – в соответствии с обычаями публицистики XIX века, имя журналиста, как правило, не указывалось. Несомненно, что количество статей, написанных Бисмарком, исчислялось десятками. Перо молодого консерватора отличал тот язвительный и полемичный тон, который был характерен и для его устных выступлений. Бисмарк участвовал и в обсуждении вопросов, связанных с обликом газеты, – в частности, выступал за публикацию в ней объявлений и биржевых новостей, чтобы охватить как можно более широкий круг читателей.
  
  Журналистской деятельностью он, однако, не ограничивался. Бисмарк принимал участие в создании «Союза за короля и отечество» в июле, причем изначально рассматривал его как некую тайную структуру, члены которой должны внедряться во всевозможные общественные организации и собирать информацию об их деятельности. Концепция не была принята – «Союз» стал головной организацией для локальных консервативных объединений, – однако эта работа помогла Бисмарку преодолеть охлаждение, наступившее между ним и Герлахом после его апрельского выступления в Соединенном ландтаге. В конце июля Бисмарк принял участие в формировании «Союза защиты интересов крупного землевладения», в рамках которого доминировали консервативные юнкеры, хотя были – больше для вида – представлены и крестьяне. Заседания Союза, прозванного «юнкерским парламентом», прошли 18–19 августа в Берлине – явный знак того, что у Национального собрания появился опасный конкурент. Бисмарк придавал ему большое значение – «речь идет не только буквально о существовании большей части консервативной партии, но и о том, бросятся ли король и правительство, стоящие на распутье, в объятия революции, объявят ли ее перманентной и перенесут ли ее в сферу социальных отношений» [64]. Не защита монархического режима, а защита интересов своей социальной группы, даже против королевской власти, – такова была идея Бисмарка, соответствовавшая традициям прусского юнкерства. Бисмарк еще весной с трибуны Соединенного ландтага активно выступал в защиту сельского хозяйства, интересы которого, по его словам, были ущемлены в ходе революции в пользу промышленности. Он особенно подчеркивал при этом единство интересов помещиков и крестьян, которые равным образом заинтересованы в благоприятной рыночной конъюнктуре, и яростно выступал против любых попыток внести разлад в отношения этих двух социальных групп, «опорочить в глазах сельского населения тех из его представителей, которые по своему образованию и развитию с успехом могли бы защищать в Национальном собрании интересы земли; с этой целью стараются искусственно возбудить недовольство против помещиков-дворян (…) Крестьянина обманывают, отрицая, что у него с дворянином-помещиком общие интересы сельского хозяина и общий противник в лице добивающейся исключительного положения промышленной системы, которая протягивает свою руку к власти в Прусском государстве» [65]. Те же идеи он высказывал и в августе. Революция в его текстах оказывалась все чаще противостоянием не монарха и бунтовщиков, а «села» и «города». Все это говорилось вполне искренне – Бисмарк до конца своих дней считал, что землевладельцы образуют становой хребет государства и общества. Именно они, а не горожане способствуют процветанию страны – дворяне, помимо всего прочего, еще и тем, что бескорыстно служат своему отечеству, для чего им, естественно, требуется независимый источник доходов. На этом основании Бисмарк выступал против отмены налоговых привилегий юнкеров, и было бы наивным считать, что здесь не играли роль его собственные имущественные интересы. Как писал Э. Энгельберг, «организационные и агитаторские заслуги Отто фон Бисмарка при становлении «юнкерского парламента» неоценимы» [66]. Этой же точки зрения придерживались, по всей видимости, и лидеры прусских консерваторов.
  
  Укрепление позиций Бисмарка совпало по времени с новым этапом германской революции. Внешне казалось, что перемены идут полным ходом. В Берлине заседало прусское Национальное собрание, обсуждавшее вопросы государственного устройства королевства Гогенцоллернов; во Франкфурте-на-Майне – общегерманское Национальное собрание, рассматривавшее проблему объединения страны. И в том, и в другом парламенте тон задавала либеральная интеллигенция, проходили жаркие дебаты, принимавшие иногда отвлеченно-теоретический характер, и ощущался явный дефицит конкретных решений на злобу дня. При этом оставалось совершенно без внимания то обстоятельство, что никаких инструментов реальной власти в руках у собраний не было, и единственной их поддержкой являлось общественное мнение, которое не могло долго кормиться спорами об идеальном государстве. Пока революция буксовала, шок от восстаний у германских монархов постепенно проходил. Вокруг Фридриха Вильгельма IV сформировался кружок военных и консервативных политиков, получивший название «камарильи» и представлявший собой нечто вроде «теневого правительства». Во главе этого кружка стоял генерал-адъютант короля Леопольд фон Герлах. Последний вновь был главным покровителем Бисмарка, а его брат и сподвижник, Людвиг фон Герлах, называл молодого консерватора «весьма деятельным и интеллигентным адъютантом главной квартиры нашей камарильи» [67]. Пока что только адъютантом – о том, чтобы молодой политик вошел в «руководящее звено», никто не говорил. Сам Бисмарк в этот период жил в Берлине в довольно стесненных условиях – доходы от двух сравнительно небольших поместий не позволяли ему вести дела на широкую ногу.
  
  Осенью 1848 г. противники революции смогли перейти в наступление. На смену либеральным министрам пришел консервативный кабинет графа Бранденбурга. 14 ноября в прусской столице было введено военное положение. Фактически это был государственный переворот. Прусское Национальное собрание, так и не вышедшее из стадии теоретических дебатов, было сначала отправлено из столицы в провинцию, а затем и распущено 5 декабря, одновременно от монаршего имени была опубликована конституция Пруссии. В соответствии с ней в стране вводился двухпалатный парламент (ландтаг), причем члены верхней палаты (палата господ) назначались королем пожизненно, а нижней (палаты депутатов) – избирались населением на основе всеобщего и равного избирательного права. Ландтаг участвовал в законодательной деятельности (правда, король мог наложить абсолютное вето на его решения), но не мог влиять на формирование правительства, которое являлось прерогативой монарха. Сам факт существования парламента был существенным шагом вперед по сравнению с дореволюционными временами и предоставлял Бисмарку возможность продолжить свою политическую карьеру.
  
  Это было тем более важно, что и король, и лидеры прусских консерваторов всерьез заблуждались в отношении молодого политика. Когда в конце 1848 года встал вопрос о назначении Бисмарка министром в новом, консервативном кабинете Бранденбурга, Фридрих Вильгельм IV категорически отверг эту идею. Согласно одной версии, его вердикт гласил: «Использовать только при неограниченном господстве штыка», согласно другой – «Красный реакционер, пахнет кровью, использовать позднее» [68]. То, что перед ними – не твердолобый юнкер, а достаточно гибкий и прагматичный реалист, не понимали ни друзья, ни враги. Впрочем, осознавал ли это сам Бисмарк?
  
  Герлах и другие лидеры «камарильи» относились к Бисмарку в тот период как к адъютанту, способному исполнителю, которого, однако, не привлекали к обсуждению и принятию серьезных решений. Именно поэтому он старался обеспечить себе поддержку не только «сверху», со стороны покровителей в Берлине, но и «снизу», активно контактируя с юнкерами округа Ерихов. «С сентября месяца я словно челнок между здешними местами, Берлином, Потсдамом и Бранденбургом, так что уже не могу видеть Гентинское шоссе», – писал он в декабре брату из Шенхаузена [69]. Влияние молодого политика медленно, но верно росло, и он в целом был доволен происходящим. «Что касается политики, то там у меня все развивается в соответствии с моими пожеланиями, – писал он Иоганне, – и я благодарен Господу за то, что он доверил мне неоднократно и значительно послужить доброму делу» [70]. Во время ноябрьского переворота его активность достигла пика. Бисмарк учился вращаться в придворных кругах, постигал сложную науку политики, балансирования между различными силами и группами интересов.
  
  Начало 1849 г. Бисмарк провел в предвыборной борьбе. Поскольку в родном округе шансов у него практически не было, ему пришлось выставить свою кандидатуру в более консервативном Бранденбурге. Здесь ему была обеспечена поддержка родственников жены, пользовавшихся в городе большим авторитетом. Однако и тут ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы хоть немного смягчить закрепившуюся за ним репутацию твердолобого реакционера. «Мы консервативны, да, очень, но все же не как Бисмарк», – описывал он настроения местных жителей в письме Иоганне [71]. Все же 5 февраля ему удалось, с трудом собрав необходимое большинство голосов, стать депутатом нижней палаты ландтага. Консерваторы составляли в ней явное меньшинство – всего лишь 53 из 352 мест. Палата депутатов открыла свои заседания 26 февраля, однако уже два месяца спустя оказалась распущена, когда конфликт между либеральным большинством и короной оказался слишком серьезным. Непосредственным поводом для роспуска стало принятие резолюции об отмене военного положения в Берлине. Чтобы избежать противостояния с парламентом, король внес серьезные изменения в правила выборов. В Пруссии было установлено так называемое «трехклассовое избирательное право», просуществовавшее вплоть до 1918 года. Суть этой системы заключалась в том, что все избиратели были разделены на три категории в зависимости от величины уплачиваемых ими налогов. Наиболее крупные налогоплательщики, уплачивавшие треть от общей суммы поступавших в казну налогов, составляли первый класс, а масса мелких налогоплательщиков, также в общей сложности платившие треть всех налогов, – третий класс. Каждый класс налогоплательщиков выбирал треть от общего числа выборщиков, которые, в свою очередь, избирали депутатов. Пропорции при этом были таковы, что один голос избирателя из первого класса равнялся голосам трех избирателей из второго класса и двадцати – из третьего. В таких условиях консерваторы, пользовавшиеся значительной поддержкой среди имущих слоев населения, смогли на июльских выборах значительно усилить свои позиции в палате. Бисмарк также оказался в числе депутатов. Его политическое кредо осталось неизменным, как писала одна из газет, в стене зала заседаний следовало бы сделать нишу, чтобы он мог сесть еще правее. К существующему парламенту он относился скептически, ему было бы больше по душе сословное представительство, в котором, однако, должны быть представлены люди из всех слоев общества, в том числе малоимущих. Бисмарк полагал, что «простой народ» в массе своей консервативен и верен королю. Он по-прежнему выступал против любых соглашений и компромиссов с либералами, на которые была готова часть консервативной партии. Осенью, посетив вместе с сестрой могилы павших в ходе берлинских уличных боев 18–19 марта 1848 года, он писал Иоганне: «Даже мертвым я не мог простить, мое сердце было полно горечи по поводу поклонения могилам этих преступников, на которых каждая надпись кричит о «свободе и праве» – насмешка над Богом и людьми» [72].
  
  К этому моменту Бисмарк уже окончательно порвал с карьерой сельского помещика – вслед за Книпхофом Шенхаузен был в июле сдан в аренду. В распоряжении семьи остался только господский дом, но и он использовался нечасто – семейство переехало в Берлин, в квартиру на углу Беренштрассе и Вильгельмштрассе. Правда, половину квартиры занимал его зять Арним, который также являлся депутатом. К этому моменту Бисмарк уже стал отцом – 21 августа 1848 года родилась его дочь Мария. 28 декабря 1849 года за ней последовал сын Герберт. Третьим ребенком станет Вильгельм, который родится 1 августа 1852 года и которого в семье обычно называли на английский манер Биллом. Иоганне жизнь в большом городе с маленькими детьми пришлась не по вкусу, и она в начале 1850 года уехала в Рейнфельд. Возможно, на это решение повлияла жизнь в одной квартире с сестрой мужа – тесная связь между Мальвиной и Отто, несмотря на свой родственный характер, заставляла Иоганну ревновать. Как и всегда в дальнейшем, она не показывала своей ревности, от чего, вероятно, страдала еще больше. После ее отъезда Бисмарк снял меблированную комнату, а затем маленькую квартиру на той же Беренштрассе. До лета 1851 года супруги виделись лишь эпизодически. Один из современников описывал Бисмарка в те дни как высокого грузного мужчину с рыжими бакенбардами, приплюснутым носом, насмешливой улыбкой над тяжелым подбородком и ясными умными глазами [73].
  
  К лету 1849 года основным вопросом для прусских политиков стала проблема объединения Германии. В 1848 году этим сюжетом занималось вызванное к жизни революцией общегерманское Национальное собрание, заседавшее во Франкфурте-на-Майне, поэтому прусская правящая элита игнорировала его. В Национальном собрании столкнулись две точки зрения на будущее германского государства. Так называемое «великогерманское» решение предусматривало создание единого государства с участием Австрии, в границах которого оказались бы все немцы, жившие в Германском союзе, однако также и многочисленные народы, населявшие Габсбургскую монархию – венгры, хорваты, итальянцы, словаки… Получавшееся в итоге государственное образование превращалось в огромного неповоротливого монстра, который с трудом мог претендовать на то, чтобы считаться государством немцев. Единственным способом избежать этого мог стать распад Австрийской империи, при котором к Германии отошли бы ее территории, населенные немцами, а балканские владения оказались бы предоставлены самим себе. Однако это представлялось маловероятным из-за позиции австрийских политиков. Поэтому большинство заседавших во Франкфурте депутатов являлись сторонниками так называемого «малогерманского» варианта – объединение Германии без Австрии.
  
  Именно такое решение было принято в 1849 году, когда завершились многомесячные прения по вопросу о будущем страны – однако у Национального собрания уже отсутствовали средства для того, чтобы провести его в жизнь. Разработанная и принятая в конце марта общегерманская конституция была в таких условиях не более чем клочком бумаги. И скорее жестом отчаяния со стороны парламентариев стало предложение императорской короны прусскому королю Фридриху-Вильгельму IV, которое он в апреле 1849 года высокомерно отверг, заявив, что с удовольствием принял бы корону из рук германских монархов, а не деятелей революции. 21 апреля предложение депутатов общегерманского Национального собрания стало предметом обсуждения в прусском ландтаге. Бисмарк, взявший слово, четко и недвусмысленно обозначил свою позицию, совпадавшую со взглядами большинства консерваторов. Пруссия, заявил он, не имеет права растворяться в Германии, она должна в первую очередь сохранить себя. Прусская и общегерманская конституции в их нынешнем виде сосуществовать не могут; пожертвовать первой ради второй значило бы пойти наперекор интересам монарха и всей страны. «Германского единства хочет каждый, кто говорит по-немецки, – завершил он свою речь, – но я не желаю его при такой конституции». Пруссия должна «быть в состоянии диктовать Германии законы, а не получать их от других» [74]. Завершение речи звучало весьма эффектно: «Франкфуртская корона может быть весьма блестящей на вид, однако золото, которое придаст ей истинный блеск, она может приобрести только за счет того, что в нее будет вплавлена корона прусская. Однако я не верю, что переплавка в форму этой конституции будет удачной».
  
  Уже в этот момент сформировались основы концепции Бисмарка в германском вопросе: объединение страны должно происходить под главенством Пруссии, в соответствии с прусскими интересами и по инициативе прусской монархии. Летом 1849 года в одном из писем жене он заявил: «Этот вопрос будет решен не в парламентах, а дипломатией и оружием. Все, что мы обсуждаем и решаем по этому поводу, имеет не больше значения, чем ночные мечтания сентиментального юноши, который строит воздушные замки и думает о том, что некое нежданное событие сделает его великим человеком» [75]. Бисмарк был немецким националистом в гораздо меньшей степени, чем прусским патриотом. Это не значит, что идея германского единства была ему совершенно чужда, однако она однозначно уступала государственным интересам Берлина. Германия виделась ему, по сути, увеличенной в своих размерах Пруссией; достичь же этой цели следовало либо на основе соглашений с другими германскими монархами, либо – при благоприятных к тому обстоятельствах – силой оружия. В сентябре 1849 года, выступая в парламенте, Бисмарк заявил: «То, благодаря чему мы удержались, – это как раз специфическое пруссачество. Это – остаток многократно поносившегося закоренелого пруссачества, который пережил революцию, прусская армия, прусская казна, плоды многолетнего разумного управления и та живая связь, которая существует в Пруссии между королем и народом. Это приверженность прусского населения к своей династии, это старые прусские добродетели – честь, верность, послушание и храбрость, – которые пронизывают армию от ее основы, офицерского корпуса, до самого юного рекрута. (…) Мы – пруссаки и хотим остаться пруссаками. Мы не хотим видеть прусское королевство растворенным в прогнившем южногерманском уюте» [76]. И, взяв слово еще раз: «Уважаемый оратор назвал меня заблудшим сыном Германии. Я думаю, это замечание носит глубоко личный характер. Господа! Моя Отчизна – Пруссия, я не покинул ее и не собираюсь покидать» [77]. В сложившихся условиях необходимо в первую очередь заботиться об укреплении позиций Пруссии на европейской арене, а это значит – избегать любых авантюр. Бисмарк не мог не понимать, что усиление его страны вряд ли будет благожелательно воспринято другими державами, и призывал к осторожности в данном вопросе.
  
  И все же такая авантюра была предпринята. Мысль о создании единого государства под главенством Пруссии была вовсе не чужда Фридриху Вильгельму IV. В этом его поддерживал один из его ближайших советников, Иосиф Мария фон Радовиц. Венгр по происхождению, он был по сути своей увлекающимся мечтателем, имевшим большое влияние на столь же увлекающегося и романтичного монарха. Король был его единственной опорой, отношение к Радовицу со стороны других представителей политической элиты было более чем скептическим, его обвиняли в бездарности, нежелании и неумении видеть реальные обстоятельства происходившего и злоупотреблении доверием короля. «Он приносит несчастье всему, до чего дотрагивается», – характеризовал его Бисмарк [78].
  
  В любом случае, момент для того, чтобы выступить с инициативой реформы Германского союза, был выбран, на первый взгляд, довольно удачно. Революция уже пошла на спад, но внушенный ею ужас заставлял правителей малых и средних германских государств стремиться к сближению с сильной прусской монархией, которая гарантировала бы им их короны. Австрия, со стороны которой можно было ожидать основное сопротивление реформе, была занята собственными проблемами – восстанием в Венгрии, которое грозило разрушить монархию Габсбургов. Проект Радовица предусматривал создание конфедерации германских государств, во главе которой должен был стоять прусский король, с единым парламентом, выборы в который проходили бы на основе трехклассового избирательного права по прусскому образцу. Эта конфедерация не должна была включать в себя Австрию, однако состоять в тесном союзе с монархией Габсбургов для того, чтобы совместно противостоять революции. В мае 1849 года Пруссия, Саксония и Ганновер договорились совместно продвигать прусский проект. Малые германские государства присоединились к последнему довольно быстро, однако такие крупные игроки, как Бавария и Вюртемберг, традиционно опасавшиеся прусского доминирования, решительно воспротивились формированию конфедерации под эгидой Берлина.
  
  Бисмарк оказался в достаточно сложной ситуации. С одной стороны, он был убежденным противником проекта, в котором видел опасное заигрывание с силами революции. С другой – он не мог открыто выступить против монарха и правительства, интересы которых последовательно защищал на протяжении всей своей парламентской деятельности. В итоге молодой депутат вынужден лавировать. Его статьи в «Крестовой газете», критикующие проект конфедерации, появлялись анонимно и вызывали большое недовольство короля – как говорил впоследствии Герлах, если бы Фридрих-Вильгельм узнал, кто был автором текстов, на дальнейшей карьере последнего был бы поставлен крест. В ландтаге Бисмарк выступил 6 сентября с речью, в которой пытался пройти между двух огней, одновременно критикуя действия правительства и в то же время не давая повод заподозрить себя в нелояльности к монарху. Он говорил о том, что прусский парламент должен играть большую, если не решающую роль в определении внутреннего устройства будущей конфедерации – так, чтобы на общегерманском уровне не были приняты решения, не соответствующие интересам Пруссии. Любую политику в германском вопросе необходимо проводить, исходя из существующего соотношения сил, чтобы не превратиться в заложника чужих интересов. В своем выступлении Бисмарк обратился к образу Фридриха Великого, который, по его мнению, выбрал бы один из двух вариантов поведения – либо в союзе с Австрией восстановил бы прежний порядок, либо подчинил бы себе Германию, если необходимо, с применением силы. Какой из этих вариантов кажется лично ему более предпочтительным, оратор не уточнил, однако было очевидно, что проект конфедерации он не считал оптимальным.
  
  Как писал Л. Галл, «эта речь значительно изменила положение Бисмарка не только внутри политической группировки, к которой он принадлежал, но и за ее пределами. Раньше его считали в первую очередь радикалом в вопросах внутренней политики (…) Теперь он неожиданно появился в образе человека, который мог формулировать аргументы против определенной политики с точки зрения разумного реализма, обращался не только к своим единомышленникам, но к различным группировкам, который мог рассматривать альтернативы» [79]. Фактически именно эта речь открыла Бисмарку дорогу к дипломатической карьере, которая начнется менее чем через два года. Она стала первым шагом к изменению сложившегося имиджа твердолобого реакционера, укорененного в своих принципах и неспособного к какой-либо гибкости. Тем не менее до полного преодоления укоренившихся представлений о Бисмарке было еще очень далеко, особенно если речь шла о его политических противниках.
  
  Пока прусский проект буксовал, международная ситуация стремительно менялась. Австрия при помощи России потушила венгерский пожар и – опять-таки с российской поддержкой – готовилась восстановить свои позиции в Германии. Фридрих Вильгельм IV и Радовиц, однако, упорно не желали принимать во внимание изменившиеся реалии. Компромиссные предложения Вены были отвергнуты. В январе 1850 года были проведены выборы в парламент конфедерации, который собрался 20 марта в Эрфурте, чтобы принять конституцию. Работа палаты продлилась чуть больше месяца и окончилась вполне успешно, что уже не имело практически никакого значения – к этому моменту Австрия уже начала активные действия в германском вопросе, и недавние союзники Пруссии один за другим откалывались от нее. Бисмарк вошел в число депутатов Эрфуртского парламента и даже являлся его делопроизводителем, принадлежа к консервативному меньшинству и открыто высказывая свое скептическое отношение к проекту конфедерации. В первую очередь он критиковал положение, которое занимала Пруссия в центральных органах власти, явно несоразмерное, по его мнению, реальному соотношению сил. В верхней палате парламента ей, например, принадлежал один голос из шести, хотя население страны составляло 80 % населения конфедерации. Правители малых государств могли тем самым «вынудить короля Пруссии против своей воли следовать их решениям и исполнять их, так что этот могущественный монарх окажется исполнителем чуждой воли в своей собственной стране», – заявил Бисмарк с парламентской трибуны 15 апреля [80]. Учитывая реальную расстановку сил, эти соображения выглядели довольно надуманными и использовались только для того, чтобы каким бы то ни было способом торпедировать опасный проект.
  
  Летом 1850 года австро-прусский конфликт разгорелся в полную силу. Еще в мае по инициативе главы австрийского правительства Шварценберга, стремившегося нанести Пруссии ощутимое дипломатическое поражение, был созван конгресс по восстановлению Германского союза. 2 сентября во Франкфурте-на-Майне собрался бундестаг. Пруссия и государства, входившие в конфедерацию, фактически бойкотировали оба этих органа. В Германии началось противостояние двух сил, которое достигло своего пика в ходе кургессенского кризиса.
  
  Кургессен, одна из небольших северогерманских монархий, имел важное стратегическое значение, поскольку находился между основной частью Прусского королевства и Рейнской провинцией. Противостояние между курфюрстом, стремившимся сделать свою власть абсолютной, и общественностью достигло здесь такой остроты, что монарх попросил Германский союз ввести свои войска на территорию герцогства. Однако Кургессен являлся одновременно частью конфедерации, причем идею последней поддерживала именно оппозиция. Пруссия оказалась в исключительно сложной ситуации. С одной стороны, она вовсе не желала безучастно наблюдать за тем, как австрийские части окажутся на ее жизненно важных коммуникациях. Кроме того, отказ от вмешательства фактически означал бы полное крушение конфедерации. С другой стороны, ввод войск означал бы, по сути, поддержку либеральной оппозиции в конфликте с законным монархом, что тоже было недопустимо. В итоге прусские войска все-таки вошли в герцогство, что вызвало решительный протест Австрии, которая 21 сентября провела через бундестаг решение ввести в Кургессен контингенты Германского союза. Возникла угроза военного столкновения двух держав. При этом Пруссия находилась в международной изоляции – Россия, которая видела в любых внутригерманских переменах опасное нарушение установленного порядка, всецело поддерживала Австрию. Фактически к осени 1850 года прусская политика оказалась в тупике, из которого невозможно было выбраться без войны или серьезного дипломатического поражения.
  
  Пруссия провела мобилизацию своей армии, однако всерьез о военном столкновении не думал практически никто из правящей элиты. Исключение составлял Радовиц, ставший 26 сентября министром иностранных дел и готовый идти до конца. Однако его влияние неуклонно падало. В середине октября глава правительства (министр-президент) Пруссии граф Бранденбург отправился в Варшаву, где встретился с российским и австрийским монархами и заверил их в готовности отказаться от конфедеративных планов и вернуться к дореволюционному устройству Германского союза. Это было отступление по всей линии, однако отступление в тех условиях спасительное. 3 ноября Радовиц был отстранен от должности; как писал Бисмарк, «от радости я верхом на стуле проскакал вокруг стола (…) Словно камень свалился с сердца» [81].
  
  29 ноября в Ольмюце было подписано знаменитое соглашение, в соответствии с которым Пруссия полностью отказывалась от конфедерации, обязалась провести демобилизацию армии и впустить контингент Германского союза в Кургессен. Шварценберг предпочел бы нанести противнику более серьезное дипломатическое, а лучше – военное поражение, однако ему пришлось проявить умеренность под давлением из Петербурга. Николай I вовсе не был заинтересован в изменении баланса сил и чрезмерном усилении позиций Вены. Это позволяет некоторым историкам рассматривать Ольмюц едва ли не как тактическую победу Пруссии – при тогдашнем соотношении сил свести все к дореволюционному «статус кво» было успехом. Тем не менее современниками все произошедшее было воспринято как унижение, словосочетание «позор Ольмюца» прочно закрепилось в прусском политическом лексиконе. Действительно, Берлин потерпел серьезное внешнеполитическое поражение и, по большому счету, даже не смог сохранить лицо. Многие политики, особенно либерального направления, считали, что следовало начать войну, призвав на помощь германское национальное движение, – однако именно этого больше всего хотел бы избежать прусский король.
  
  Необходимо сказать, что сначала Бисмарк был совсем не против возможной кампании – в ноябре он писал: «Пусть разразится война, где и с кем угодно, и все прусские клинки радостно засверкают на солнце» [82]. Очевидно, молодой депутат полагал, что кампания мобилизует общественное мнение в поддержку монархии и позволит покончить с любыми проявлениями революционной заразы. Во всяком случае, он считал необходимым добиваться полного равенства с Австрией в германских делах – в опубликованной 19 ноября в «Крестовой газете» статье он писал, что «пока Пруссии, черно-белой Пруссии, не обеспечено повсеместно равное с Австрией и возвышающееся надо всеми остальными положение в Германии, мы тоже хотим войны» [83]. Кроме того, в это же время он выступал категорически против вывода войск из Кургессена, из-за чего даже вступил в серьезную перепалку с Леопольдом фон Герлах. Однако вскоре он пересмотрел свою точку зрения, приняв во внимание реальное соотношение сил и шансы на успех. Поэтому Бисмарк приветствовал Ольмюц как победу здравого смысла над эмоциями.
  
  В палате депутатов ландтага Ольмюцское соглашение вызвало оживленные дебаты. Бисмарк не мог не принять в них участие. Оставшись верным своей линии, он выступил с речью, идея которой шла вразрез с настроением большинства присутствовавших. Подписание Ольмюцского соглашения Бисмарк рисовал вполне логичным и оправданным шагом. В своем выступлении он фактически сформулировал свое политическое кредо, которому будет следовать на протяжении всей своей жизни: «Единственным здоровым основанием большого государства – и этим оно существенно отличается от маленькой страны – является государственный эгоизм, а не романтика. Недостойно большой страны вступать в схватку из-за чего-то такого, что не соответствовало бы ее собственным интересам» [84]. Говоря о вопросе национальной чести, Бисмарк провел резкую грань между интересами всего общества, выразителем которых является государство, и интересами отдельных партий и групп. «Честь Пруссии заключается, на мой взгляд, не в том, чтобы играть повсюду в Германии роль Дон Кихота, защищая обиженных депутатов, считающих, что их местная конституция в опасности (…) Я вижу честь Пруссии в том, чтобы она воздерживалась от любых позорных связей с демократией, чтобы она ни в одном вопросе не допускала того, чтобы в Германии что-либо происходило без ее согласия».
  
  В сложившейся ситуации Пруссия не должна идти на большой конфликт с двумя другими великими европейскими державами без достойной цели. «Государственному мужу легко, последовав за популистским порывом, выступить в кабинете или палате за войну, греясь у камина или произнося с трибуны громовые речи, предоставив истекающему кровью на снегу пехотинцу добывать победу и славу. Нет ничего легче, но горе тому государственному мужу, который прежде не найдет причины войны, которая выглядела бы достойно и после ее окончания. Я убежден – вы будете совершенно иначе смотреть на те вопросы, которые занимают нас сегодня, год спустя, имея позади длительную череду полей сражений и пожарищ, нищеты и стонов, сотен тысяч трупов и многомиллионных долгов. Найдется ли у вас тогда мужество подойти к крестьянину, стоящему на пепелище своего дома, к израненному в бою инвалиду, к потерявшему своих детей отцу и сказать им: вы много страдали, но ликуйте, конституция конфедерации спасена (…) Если у вас будет мужество сказать это людям, тогда начинайте войну».
  
  Насколько искренними были эти слова? Ему, безусловно, не нравилось то, что Пруссия вынуждена была сдать свои позиции и отступить. Однако достигнутое вскоре соглашение, по всей видимости, он считал максимумом возможного в сложившихся условиях. Кроме того, Бисмарк не мог не поддерживать позицию короля и своих покровителей из рядов «камарильи» – в противном случае успешная карьера, от которой зависело, сможет ли он воплотить в жизнь собственные взгляды, оказалась бы под угрозой. Искусству идти на компромиссы, несмотря на свою бескомпромиссную риторику, Бисмарку пришлось научиться довольно рано, при ином раскладе у него не было бы шансов добиться успеха.
  
  Речь Бисмарка была отпечатана в двадцати тысячах копий и разослана по всей стране. Она значительно улучшила его позиции в «камарилье», неформальным спикером которой он фактически стал. Братья Герлахи, с одобрением взиравшие на молодого консерватора, еще не замечали глубокого расхождения их позиций. Если прусские консерваторы были сторонниками монархической солидарности и союза «трех черных орлов» – России, Австрии и Пруссии, – направленного против революции и на сохранение существующих порядков, то Бисмарк придерживался иной точки зрения на внешнюю политику. Основной целью для него было доминирование Пруссии в Германии, и достичь ее можно было только с помощью трезвого, холодного и лишенного всяких эмоций расчета. Государственный эгоизм был для Бисмарка основой внешнеполитического курса, соотношение сил и интересы – главными факторами, определяющими отношения с другими игроками на европейской арене. Цель стоит выше ценностей и принципов и определяет средства. Впоследствии этот комплекс представлений получит название «реальполитик» – сам термин, как и его определение, принадлежит публицисту Людвигу фон Рохау, опубликовавшему в 1853 году книгу «Основы реальной политики, примененные к условиям германского государства». Однако в историю понятие «реальполитик» войдет в первую очередь в сочетании с именем Бисмарка, положившего эту концепцию в основу своей политической деятельности.
  
  «Принципов придерживаются до тех пор, пока они не подвергаются испытанию на прочность; однако, как только это происходит, их отбрасывают так же, как крестьянин скидывает ботинки, чтобы бежать на тех ногах, которые дала ему природа» – так писал Бисмарк невесте еще весной 1847 года [85]. Собственно говоря, ничего нового в этом не было – цинизмом и скепсисом по отношению ко всему романтическому он отличался еще в студенческие годы. Впоследствии Бисмарк просто положил черты, присущие ему как личности, в основу своей политической деятельности. Стоит ли осуждать его за это? В конечном счете, практически все успешные политики действовали так же. Бисмарк был честнее многих из них, поскольку довольно часто прямо заявлял о своем прагматизме. «Бойтесь этого человека; он говорит то, что думает» – так сказал о нем впоследствии британский политик Бенджамин Дизраэли. А сам «железный канцлер» говорил о себе: «Я всегда играл с открытыми картами. Я противопоставлял мнимой хитрости шокирующую откровенность. То, что мне зачастую не верили, а затем чувствовали себя глубоко задетыми и разочарованными, это не моя вина» [86]. Откровенность была не просто важным тактическим приемом, но и возможностью выпустить наружу свои эмоции, в чем Бисмарк часто испытывал острую необходимость.
  
  «История одарила Бисмарка революцией 1848 года», – пишет один из современных биографов «железного канцлера» Х. фон Кроков [87]. Действительно, революционные события сыграли решающую роль в судьбе Бисмарка. Именно они позволили ему самореализоваться, найти свое призвание и стезю. В этом можно усмотреть определенную иронию истории – если бы жизнь Пруссии была спокойной, если бы монархическому порядку и дворянским привилегиям, защитником которых выступил Бисмарк, ничего не угрожало, он с высокой долей вероятности остался бы все тем же неуравновешенным помещиком, терзаемым ощущением пустоты и бессмысленности собственного существования.
  
  Отто Пфланце, развивая эту мысль, говорит о трех событиях, которые положили конец прежней жизни Бисмарка и дали ему смысл дальнейшего существования: религиозное обращение, женитьба и начало политической карьеры. «Обращение к пиетистскому лютеранству освободило его от ощущения, что жизнь пуста и бесплодна, и открыла ему источник духовной силы. Брак обеспечил его постоянной, надежной и дающей силы семейной жизнью, в которой он был безусловным главой, мог не бояться возражений и конфликтов. Парламентская и дипломатическая деятельность давала ему возможность влиять на окружающий мир. Кроме того, она приблизила его к тем источникам власти, которые однажды позволят ему заполнить чашу своего самолюбия до краев» [88]. На самом деле именно политическая деятельность позволила Бисмарку выбраться из внутреннего тупика, преодолеть терзавший его кризис.
  
  В течение трех лет Бисмарк превратился из никому не известного провинциального юнкера в человека, имя которого было знакомо всем, кто хотя бы в небольшой степени интересовался прусской политикой. Из «адъютанта камарильи» он стал одним из наиболее влиятельных деятелей консервативной партии. Однако само по себе это было недостаточно. Бисмарк стремился получить официальный пост, о чем уже довольно давно намекал своим покровителям, ссылаясь в первую очередь на финансовые затруднения. Более того, этот пост должен был предоставить ему пространство для самостоятельных действий. Это было далеко не самой простой задачей – в прусской бюрократической машине приход человека со стороны, не прошедшего все ступени чиновничьей карьеры, не поощрялся. В начале 1851 года возник ряд возможностей, однако они выглядели не слишком привлекательно. Одной из них было назначение на пост главы правительства маленького северогерманского герцогства Ангальт-Бернбург, целиком зависимого от Пруссии. Второй – должность ландрата в одной из прусских провинций.
  
  Лишь в апреле 1851 года, когда на повестку дня встало назначение прусского посланника в бундестаг, Бисмарк получил в свои руки достойный шанс. Бундестаг (Союзный сейм) был единственным центральным органом аморфного образования, каковым являлся Германский союз. В нем заседали представители почти сорока государств – членов союза, которые обсуждали насущные вопросы и принимали решения в соответствии с инструкциями своих правительств. Сфера компетенции бундестага не была четко очерчена, и ограничение суверенитета отдельных государств могло происходить только с их согласия. Представитель Австрии был постоянным председателем, в целом монархия Габсбургом занимала в бундестаге лидирующие позиции. Решения по небольшим вопросам принимались «узким советом», в котором 11 государств имели по одному голосу, а остальные были сведены в 6 курий, каждая из которых также обладала одним голосом. Здесь было достаточно простого большинства. Более важные решения принимались пленумом, в котором каждый член Германского союза имел от одного до пяти голосов в зависимости от своих размеров и влияния. Больше всего голосов имела Австрия, Пруссия – вместе с еще несколькими королевствами – располагала четырьмя голосами. Решения в пленуме принимались квалифицированным большинством. Наиболее важные вопросы, касавшиеся основ устройства Германского союза, должны были решаться единогласно. В реальности продуктивность работы бундестага во многом зависела от сотрудничества между Австрией и Пруссией, каждая из которых обладала достаточным влиянием для того, чтобы блокировать неудобное ей решение.
  
  8 мая 1851 года кандидатура Бисмарка была утверждена. Мечта сбылась – он стал дипломатом.
  
  Глава 4
  
  На берегах Майна
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Один из биографов Бисмарка, Р. Шмидт, с полным основанием называет должность прусского посланника в бундестаге во Франкфурте-на-Майне «важнейшим постом, который был в руках короля» [89]. Невольно встает вопрос о том, каким образом на этом посту оказался человек, не имевший не только дипломатического опыта, но и серьезного опыта государственной службы вообще и пользовавшийся довольно скандальной известностью.
  
  Значительную роль сыграло стремление монарха назначить на вакантный пост человека, который будет заботиться о хороших отношениях с Австрией и в то же время учитывать прусские интересы. Для «камарильи» во главе с Герлахами первое было даже важнее второго – в роли главного противника для них выступала революция, и борьба с ней была основной задачей, решаемой только в тесном сотрудничестве с Веной. После так называемой «Ольмюцской речи» имелись все основания полагать, что Бисмарк разделяет эту точку зрения. По своим воззрениям он в результате оказывался вполне подходящей кандидатурой. Кроме того, резко контрреволюционная позиция Бисмарка должна была послужить дополнительной «верительной грамотой» в глазах Австрии.
  
  Однако это была не единственная причина назначения. В конце концов, среди прусской правящей элиты имелись люди, которые придерживались той же точки зрения на отношения с Австрией, однако имели гораздо более богатый опыт дипломатической работы. Бисмарк же, с его значительным опытом парламентской борьбы, казалось, гораздо больше подходил на роль спикера консерваторов в нижней палате ландтага. Потребовались весьма значительные усилия самого кандидата, чтобы эти соображения ушли на задний план.
  
  В течение первых месяцев 1851 года Бисмарк вел активную и очень напряженную деятельность, направленную на то, чтобы привлечь к своей особе внимание монарха и европейских дипломатов. Он регулярно посещал светские мероприятия, выступал в палате с речами в защиту прерогатив короны. Так, в своем выступлении 24 февраля он заявил, что в случае, если палата не примет бюджет (в соответствии с конституцией последний должен был утверждаться парламентом), то король может править и без него, поскольку такой вариант никак не предусмотрен законодательством. 11 марта он выступил против сокращения военных расходов, заявив, что армия не может зависеть от депутатов, которые являются совершенными профанами в военных вопросах. Оба выступления были весьма высоко оценены монархом, который благожелательно наблюдал за деятельностью молодого парламентария. К этому моменту Фридрих Вильгельм IV, хотя по-прежнему избегал каких-то публичных выражений своей симпатии к Бисмарку, тем не менее был о нем достаточно высокого мнения и даже в какой-то степени считал себя его покровителем.
  
  Однако личность Бисмарка в качестве прусского представителя в бундестаге начала всерьез рассматриваться только в конце апреля, после того как ряд других кандидатур был отвергнут. В итоге король дал свое согласие на назначение человека, которого к тому моменту все считали его личным протеже. Когда о назначении стало известно, германская пресса разразилась целой серией скептических публикаций. Бисмарка называли «политическим младенцем», который своей деятельностью похоронит еще оставшийся в немецких государствах авторитет Берлина. Принц Вильгельм Прусский скептически предположил, что «этот лейтенант ландвера» не справится с поставленной задачей [90]. Сам Бисмарк был весьма обрадован новым назначением, но одновременно понимал, насколько трудными будут первые шаги на дипломатическом паркете. «Полностью самостоятельный пост я, по моему мнению, не смогу сразу же принять», – писал он Иоганне 25 апреля, одновременно опасаясь, что такая нерешительность заставит короля изменить свои планы [91]. На самом деле проблема была решена за счет прусского посла в Петербурге Теодора фон Рохова, который прибыл во Франкфурт одновременно с Бисмарком и остался там до середины июля, чтобы ввести последнего в курс дела. Рохов сам с удовольствием остался бы во Франкфурте и лишь с большой неохотой сдал лакомый пост новичку, которого называл не иначе как «спившийся студент» и «померанский свинопас». Назначение во Франкфурт значительно усилило позиции Бисмарка внутри «камарильи» – если раньше он был скорее «адъютантом», то теперь ему был поручен самостоятельный фронт работ.
  
  О том, насколько серьезной и сложной представлялась Бисмарку его миссия в бундестаге, свидетельствуют его апрельские и майские письма жене: «Я не искал этот пост, так решил Господь, и я должен его принять и не могу отказаться от этого, хотя предвижу, что это будет неблагодатная и полная опасностей служба, на которой я при всем старании утрачу расположение многих людей. Но было бы трусостью отказаться» [92]. Насколько искренними были эти слова, учитывая, что на самом деле Бисмарк этого поста активно добивался? Судя по всему, он, страстно желая стать дипломатом, не мог не понимать ложившейся на его плечи ответственности и испытывал определенную неуверенность, которая свойственна всем новичкам. Никакого противоречия между этими двумя чувствами на самом деле не было.
  
  «Я солдат Господа, и куда Он посылает меня, я должен идти, и я верю, что Он направляет меня туда и организует мою жизнь так, как Ему это нужно», – писал он жене 3 мая 1851 года. Два дня спустя Бисмарк продолжил эту же мысль: «Господь поможет мне нести это бремя, и с Его поддержкой я лучше справлюсь с задачей, чем большинство наших политиков (…) без Него. Я буду нести свою службу; даст ли мне Господь для этого достаточно ума – Его дело» [93]. Обращения к высшим силам в этих письмах имели и еще одну цель: смягчить недовольство Иоганны, которой было вовсе не по нраву покидать тихий Рейнфельд и перебираться в большой шумный город. Молодой жене нравилась сельская идиллия, и процесс перехода из романтической молодости в семейную зрелость, несмотря на наличие к тому моменту уже двух детей, оказался для нее весьма болезненным. «Иоганна, любимая Иоганна, мы не можем оставаться детьми, которые играют и резвятся, мы должны становиться серьезными людьми (…) Это было прекрасно, но цветок цветет только в определенную пору, и когда он отцвел, необходимо дать созреть плодам», – писала ей в эти дни одна из ее подруг [94]. Бисмарк со своей стороны старался стимулировать перемены в своей жене со всем возможным тактом и заботой. «Поверь мне, я люблю тебя как частичку самого себя, без которой я не могу и не хочу жить; боюсь, что из меня не вышло бы ничего приятного Господу, если бы у меня не было тебя; ты – мой якорь на хорошем берегу, и если канат оборвется, то пусть Господь смилостивится над моей душой», – высказывался он в одном из своих писем к жене в начале января [95]. «Я женился на тебе, чтобы любить тебя перед Господом и по велению моего сердца и чтобы иметь в этом чуждом мире пристанище для моего сердца, где его не заморозят холодные ветра и в котором я найду тепло родного камина, к которому я приникаю, когда снаружи штормит. (…) Нет ничего, за исключением милости Господа, что было бы мне дороже, роднее и нужнее, чем твоя любовь и родной очаг, который с нами даже на чужбине, если мы вместе», – писал он Иоганне в мае 1851 года [96]. Его письма той поры красноречиво свидетельствуют о той глубокой и нежной привязанности, которую он испытывал к своей супруге и которую всячески стремился подчеркнуть, чтобы укрепить отношения, все еще находившиеся в состоянии развития.
  
  8 мая Бисмарк был назначен тайным советником. В этот же день он встретился с королем, который на прощание дал ему продолжительную аудиенцию. Фридрих Вильгельм IV отметил, что новый посланник, по всей видимости, человек весьма мужественный, поскольку согласился заняться совершенно незнакомым ему делом. Бисмарк возразил: «Смелость проявляете Вы, вверяя мне такой пост; впрочем, ничто не обязывает Ваше Величество оставить в силе назначение, если я не оправдаю Вашего доверия. Сам я не могу с уверенностью сказать, по силам ли мне эта задача, пока не ознакомлюсь с ней ближе. Если я найду, что не дорос до нее, то сам же первый буду ходатайствовать о моем отозвании. Я имею смелость повиноваться, коль скоро Ваше Величество имеет смелость повелевать» [97]. От нового прусского посланника ожидалось в первую очередь конструктивное сотрудничество с Австрией. Это не означало, что он должен был следовать указаниям из Вены, однако, как пишет Л. Галл, «от него ждали, что он будет соблюдать определенные границы и постоянно учитывать главный интерес – консервативную солидарность» [98]. По всей видимости, изначально Бисмарк не только не возражал против этого открыто, но и сам в значительной степени до определенного предела разделял подобные взгляды.
  
  Окончательное назначение состоялось 15 июля. «Человек, которого в нашей стране многие почитают, а некоторые ненавидят за его рыцарственную преданность и за его непримиримость к революции. Он мой друг и верный слуга и прибывает со свежим и живым воплощением основ моей политики, моего образа действий, моей воли и, добавлю, моей любви к Австрии и Вашему Величеству» – так прусский король позднее отрекомендовал Бисмарка в письме к молодому австрийскому императору Францу Иосифу [99]. Неизвестно, насколько искренним был прусский монарх и понимал ли он, как далека от истины данная им характеристика. Новый посланник имел свое видение прусской политики в германском вопросе и вовсе не был настроен на безоговорочное сотрудничество с монархией Габсбургов – впрочем, как и на однозначное противостояние. Учитывая, какое направление приняли в дальнейшем австро-прусские отношения, Бисмарк был просто обречен в недалеком будущем оказаться костью в горле австрийской внешней политики. Как вспоминал впоследствии он сам, в момент приезда во Франкфурт он вовсе не был настроен против монархии Габсбургов, однако в течение первых четырех лет пребывания там убедился в том, что столкновение с Австрией неизбежно. Германский Союз, похоже, с самого начала не вызывал у нового посланника никаких симпатий; в отличие от многих немцев, рассматривавших его как некий заменитель «общегерманского отечества», Бисмарк считал это довольно аморфное образование шахматной доской, полем соперничества между Австрией и Пруссией, которое должно быть либо разделено между обеими по справедливости, либо стать военной добычей одной из них.
  
  В момент назначения Бисмарка главой венского кабинета был все тот же Шварценберг, который нанес Пруссии тяжелое дипломатическое поражение меньше года назад. Революция 1848 года показала, насколько непрочной является конструкция «лоскутной монархии» Габсбургов в условиях расцвета национальной идеи. Шварценберг стремился не только подавить революцию, но и придать австрийской монархии новый облик, который позволил бы ей выдержать грядущие бури. Внутри страны его политика заключалась в попытке создания унитарного государства, каждый гражданин которого чувствовал бы себя в первую очередь не немцем, чехом или венгром, а подданным Австрийской империи. В области внешней политики основная задача сводилась к тому, чтобы оставаться сильным и не допускать усиления противников, к числу которых относилась в первую очередь Пруссия. Для этого было необходимо как минимум сохранять существующее «статус кво», как максимум – усиливать австрийское влияние в Германском союзе.
  
  Эта задача облегчалась тем, что политическая элита многих средних и малых государств, особенно в Южной Германии, считала Пруссию потенциальным агрессором и видела в Австрии гаранта сохранения существующего положения вещей. Действительно, из двух великих германских держав именно Пруссия была в наибольшей степени заинтересована в изменении сложившегося баланса сил и наращивания своей мощи. Поэтому в своих действиях Австрия могла опереться на обширную «клиентуру» из числа монархов малых германских государств.
  
  Однако у Пруссии в этой игре тоже были неплохие карты. 1850-е годы стали для страны временем спокойствия во внутренней политике и быстрого экономического развития. Средние и малые государства Северной Германии в большинстве своем находились в зависимости от нее. Достаточно сдержанная и осторожная внешняя политика – Пруссия была единственной из великих держав Европы, полностью устранившейся от участия в Крымской войне (1853–1856), – способствовала укреплению ее позиций на международной арене. Основным пространством для прусской внешней политики была Германия, и поэтому ее успех во многом зависел от действий посланника в бундестаге.
  
  Бисмарк с самого начала стремился действовать самостоятельно, исходя из собственного понимания принципов и задач германской политики Пруссии. Естественно, что он находился в постоянной переписке с королем, министром иностранных дел и своим покровителем Леопольдом фон Герлахом. Однако это не мешало ему чем дальше, тем в большей степени проводить собственную линию – особенно по мере того, как рос его дипломатический опыт и раскрывались таланты.
  
  Во Франкфурте свежеиспеченный дипломат попал в новую для себя обстановку. «Что за шарлатанство и преувеличенная важность сидят в этой дипломатии!» – писал он жене [100]. Однако он взялся за дело с завидным энтузиазмом. Первый важный вывод, который Бисмарк сделал для себя на новом посту, гласил: никто не ведет здесь политику, основанную на принципах, как того хотят его берлинские покровители. Представители всех государств защищают исключительно свои прагматичные интересы. Соответственно, нет ничего зазорного в том, чтобы также отстаивать государственные интересы Пруссии, а не абстрактные ценности вроде «монархической солидарности» или «общегерманского единения».
  
  В первый год своей работы он продолжал оставаться депутатом нижней палаты ландтага и частенько ездил на поезде в Берлин, чтобы принять участие в ее заседаниях. Это было личным пожеланием короля, который позволил Бисмарку отказаться от мандата лишь осенью 1852 года. К слову сказать, после своего назначения во Франкфурт депутат должен был, сложив полномочия, баллотироваться повторно – и Бисмарк выиграл выборы с большим перевесом. В марте 1852 года он произнес речь, вызвавшую большой резонанс – в ней он в духе своих прежних выступлений заявил, что не следует путать обманутое демагогами население больших городов с прусским народом в целом, и если горожане вновь восстанут, крестьяне вынудят их к покорности. «Я хочу назвать причину, по которой дворяне занимают большинство постов в армии: это занятие почетное, но не такое удобное, как основание фабрик и руководство ими с королевской поддержкой, в качестве благодарности за которую правительство получает нападки. Поскольку предшествующий оратор заявил, что правительство не доверяет народу, я могу ответить ему, что также не доверяю населению больших городов, пока оно позволяет руководить собой честолюбивым и лживым демагогам, однако я не вижу в них прусского народа. Последний, если большие города снова поднимут мятеж, сможет принудить их к покорности, даже если придется для этого стереть их с лица земли» [101].
  
  При этом у прусского посланника оставалось достаточно времени для того, чтобы совершать длительные конные прогулки и путешествия по региону. В октябре 1851 года к нему приехала Иоганна – это был практически первый опыт длительной совместной жизни супругов. Именно во Франкфурте они окончательно приспособились друг к другу и стали одним целым. Здесь окончательно сформировалась та модель отношений между супругами, которая сохранится до конца их жизни. Отто – лидер, который защищает семью от всех внешних опасностей, заботится о жене и старается сделать ее жизнь как можно более комфортной, но слово которого имеет силу закона. Иоганна – хранительница семейного очага, хозяйка дома, любящая и преданная, не интересующаяся политикой и не имеющая собственного мнения, но искренне ненавидящая врагов своего мужа. Жизнь с таким мужем, как Бисмарк, была не самой легкой задачей, и все же она говорила, что не хочет попасть в рай, если там не будет ее Отто. «Время во Франкфурте-на-Майне было приятным, – вспоминал Бисмарк впоследствии. – Молодой супруг, здоровые дети, три месяца отпуска в году. Бундестаг означал во Франкфурте все – но вокруг были Рейн, Оденвальд, Гейдельберг» [102]. Франкфурт, вольный город с 70-тысячным населением, одна из столиц европейской дипломатии, светское общество которого носило отчетливо космополитичный характер, пришелся Бисмарку по нраву.
  
  По приезде во Франкфурт свежеиспеченный дипломат изначально поселился в гостинице «Английский двор», однако уже вскоре арендовал дом с небольшим садом. Всего за восемь неполных лет его деятельности в качестве прусского посланника в бундестаге он сменил три дома. Это были сравнительно небольшие здания, плохо годившиеся для организации балов и приемов, но прекрасно подходившие на роль семейного гнезда. К скромности вынуждало и сравнительно небольшое жалованье в 20 тысяч талеров, не позволявшее жить на широкую ногу. Мотли, побывавший в гостях у Бисмарка летом 1855 года, вспоминал: «Это один из тех домов, где каждый делает то, что считает нужным. Салоны, где проходят официальные встречи, расположены вдоль фасада здания. Жилая часть состоит из гостиной и столовой, которые обращены к саду. Здесь рядом обитают стар и млад, старики и дети и собаки, они едят, пьют, курят, играют на пианино и стреляют в саду из пистолетов, и все это одновременно. Одна из тех квартир, где имеются все земные яства и напитки – портвейн, содовая, пиво, шампанское, бургундское или красное в наличии почти всегда – и каждый курит лучшие гаванские сигары» [103]. Частная жизнь Бисмарка не слишком отличалась от жизни помещика в померанской глубинке. Это импонировало ему самому, а главное – Иоганне, для которой переезд во Франкфурт был связан с радикальным изменением окружающей обстановки. По настоянию мужа ей пришлось учить французский – международный язык дипломатов того времени, – чтобы не выглядеть откровенной провинциалкой в светских кругах космополитичного Франкфурта. Бисмарк старался уделять жене как можно больше внимания, не уставая подчеркивать, что она значит в его жизни. «Она очень дружелюбна, умна, естественна и относится ко мне как к старому другу», – писал Мотли об Иоганне [104]. По-прежнему избегавшая светских мероприятий, супруга прусского посланника могла быть душой небольшой компании и образцово гостеприимной хозяйкой.
  
  Стиль работы Бисмарка разительно отличался от деятельности его коллег – представителей других германских государств. Последние редко утруждали себя напряженной работой, вели главным образом светскую жизнь, а вникать в дела предоставляли своим подчиненным. В отличие от них Бисмарк, при всей своей любви к элегантной светской жизни, работал достаточно напряженно. Кроме того, он с самого начала придерживался той точки зрения, что дипломатический представитель является не слепым исполнителем инструкций своего правительства, а лицом, которое активно участвует во внешней политике. Это делало его весьма неудобным как для коллег, так и для начальства. «Я мог бы сделать свою жизнь такой же легкой, как мой предшественник Рохов, и, подобно большинству моих коллег, путем умеренного и внешне малозаметного предательства интересов своей страны обеспечить себе спокойное течение дел и репутацию славного товарища», – с горечью писал он позднее [105]. Бисмарк кривил душой: поступи он так, ему пришлось бы вступить в серьезный внутренний конфликт с самим собой, поскольку в таком виде его роль не слишком отличалась бы, по сути, от той роли, которую он не в состоянии был играть, находясь на государственной службе полутора десятилетиями ранее.
  
  Главной задачей, которую ставил перед собой Бисмарк с момента вступления в должность, было сохранить существующее положение дел, отразить все попытки австрийцев достичь гегемонии в Германском союзе и обеспечить Пруссии равноправие с монархией Габсбургов. Его основными оппонентами были, разумеется, австрийские посланники в бундестаге. На момент назначения Бисмарка таковым являлся граф Фридрих Тун фон Гольштейн, представитель венской аристократии. К новоявленному дипломату он относился свысока и считал его «грубым сельским помещиком». «Во всех принципиальных вопросах, которые касаются консервативного принципа, господин фон Бисмарк совершенно корректен. (…) Однако, насколько я могу судить, он принадлежит к той партии, которая видит только специфические интересы Пруссии и не придает большого значения тому, что может быть достигнуто в бундестаге» [106]. Сам Бисмарк, понятное дело, мог рассматривать это только как комплимент. Своим поведением он доводил престарелого аристократа едва ли не до нервных срывов, при любом удобном случае демонстрируя ему, что Пруссия отнюдь не является младшим партнером.
  
  Биографы Бисмарка любят пересказывать почти анекдотичные истории о том, как именно свежеиспеченный дипломат выводил из равновесия австрийского посланника. Сам канцлер впоследствии вспоминал: «Во время заседаний военной комиссии в те времена, когда Рохов представлял Пруссию в бундестаге, посланник Австрии курил в одиночку. Рохов, будучи страстным курильщиком, с удовольствием делал бы то же самое, но не осмеливался. Когда я сменил его, мне захотелось выкурить сигару, и поскольку я не видел причин, по которым не должен был этого делать, я попросил у председательствующего огоньку, на что он и остальные господа отреагировали с изумлением и неудовольствием. Для них это было событием. В тот раз курили только Австрия и Пруссия. Однако остальные господа сочли это настолько важным, что доложили об этом на родину и запросили указаний. Инструкции заставили себя ждать. Дело требовало неспешного размышления, и в течение полугода курили только обе великие державы. После этого баварский посланник Шренк тоже начал путем курения защищать достоинство своего поста. Саксонец Ностиц с удовольствием последовал бы его примеру, но еще не получил разрешения от своего министра. Однако когда он в следующий раз увидел, как ганноверец Ботмер раскуривает сигару, (…) он также начал дымить. Остались только представители Вюртемберга и Дармштадта, которые вообще не курили. Однако честь и достоинство их государств настоятельно требовали этого, и в следующий раз вюртембержец вынул сигару – я помню ее как сейчас, она была длинной и тонкой, цвета ржаной соломы – и докурил ее по меньшей мере до половины, словно принося огненную жертву своему отечеству» [107]. К слову сказать, история с сигарой во Франкфурте стала поводом для дуэли в Берлине – на одном из заседаний нижней палаты прусского ландтага либеральный депутат фон Винке высказался в том смысле, что курение есть единственное известное ему качество Бисмарка как дипломата. Последний не остался в долгу, заявив, что подобные высказывания выходят за рамки приемлемого. Дуэль, впрочем, завершилась вничью – оба противника, по всей видимости сознательно, промахнулись. Любопытно то, что десять лет спустя Винке, один из наиболее авторитетных лидеров левых либералов, стал главным оппонентом Бисмарка, занявшего пост главы правительства.
  
  Другая история, широко распространенная в свое время в Берлине, рассказывала о том, как Тун однажды в присутствии Бисмарка снял сюртук – ранее это было привилегией председательствующего, однако прусский посланник со словами «Вы правы, здесь очень душно» последовал его примеру. При этом нельзя говорить только лишь о хладнокровной и рассчитанной до мелочей тактике; подчеркивание австрийским представителем своего привилегированного статуса действительно задевало Бисмарка за живое, и многие его выходки, несомненно, носили эмоциональный характер.
  
  Было бы ошибкой полагать, что основным предметом конфликта являлось курение сигар и тому подобные мелочи. Основная борьба разворачивалась по значительно более серьезным вопросам. Как писал Бисмарк главе прусского правительства Мантойфелю в декабре 1851 года, главная задача Австрии заключается в «реализации далеко идущих планов», нацеленных на то, чтобы стать «повелительницей Германии» [108]. Поскольку в этом ее поддерживало большинство членов Германского союза, Бисмарку оставалось проводить политику, направленную на ослабление союзных органов власти, чтобы обеспечить как можно большую свободу действий Пруссии. «Если Австрия запрягает лошадь спереди, мы должны немедленно запрячь другую сзади» – так сформулировал сам Бисмарк суть своей стратегии [109].
  
  Первым примером такого рода действий стали события вокруг законодательства о прессе. Проект нового закона, который должен был действовать на территории всего Германского союза, представила Австрия. Он предусматривал обязательство всех государств запрещать публикацию текстов, которые признал недопустимыми хотя бы один из членов союза. Фактически это позволяло австрийской стороне устанавливать цензурные ограничения для других германских монархий, в том числе и для Пруссии. Это было явно невыгодно последней, поскольку лишало ее возможности проводить самостоятельную политику в данном вопросе. Бисмарк резко воспротивился подобному ограничению прав отдельных государств. При этом он выступал с откровенностью, шокировавшей многих слушателей. «В наших интересах сохранять видимость свободомыслия по отношению к прессе, особенно других государств (…) Мы не понимаем, почему мы должны поддерживать меры, которые будут нас стеснять. Давайте возьмем нынешнее состояние торгового и таможенного вопроса. К примеру, в Лейпциге или Мюнхене может появиться посвященная этим вопросам брошюра, которая входит в противоречие с позицией саксонского или баварского правительства. Соответствующее правительство ее запрещает, но для нас она весьма благоприятна, почему в таком случае мы должны ее запрещать?» [110]После долгих и трудных переговоров закон был принят в 1854 году в значительно смягченной редакции, которая давала членам Германского союза весьма широкие возможности его толкования. Самостоятельность в вопросах цензуры сохранялась.
  
  Вторым вопросом, по которому между Туном и Бисмарком возникли серьезные разногласия, была проблема германского флота. Созданный в период революции на Северном море, он теперь влачил довольно жалкое существование, поскольку его финансирование являлось предметом споров в бундестаге. Дело дошло до того, что денег не было даже на выплату жалованья матросам. В связи с этим Тун в отсутствие Бисмарка запросил займ у банковского дома Ротшильдов от имени Германского союза. Прусский посланник, узнав об этом, понял, что ему представляется блестящая возможность нанести удар авторитету как Австрии, так и Германского союза в целом. Он отправил протест Ротшильду и пригрозил даже тем, что Пруссия выйдет из состава бундестага. Тут необходимо упомянуть, что Бисмарк находился с еврейским банкиром в достаточно хороших отношениях, искренне уважал его и доверил ему управление своим счетом. Именно Ротшильд впоследствии познакомит Бисмарка с Герсоном Блейхредером, который станет личным финансовым советником «железного канцлера». Одним словом, прусский посланник раздул незначительный по своей сути конфликт до таких размеров, что забеспокоился даже российский император, который уполномочил своего представителя во Франкфурте князя Горчакова выступить посредником. Так Бисмарк и Горчаков, которым в дальнейшем придется еще не раз встречаться на политической арене, впервые познакомились друг с другом.
  
  Тун вынужден был пойти на попятный. «Как могло дойти до того, – писал австрийский аристократ Бисмарку, – что одно из немецких правительств оказалось заинтересовано в том, чтобы втоптать в грязь авторитет Германского союза (…), обратившись с протестом против действий бундестага к еврею, который к тому же подчинен союзным органам в экономическом отношении! (…) При воспоминании об этом я буду краснеть до конца жизни. Вечером, когда тайный советник Венцель принес мне этот протест, я мог лишь плакать, подобно ребенку, над позором нашего общего отечества!» [111]Возвышенные помыслы были не единственной причиной слез Туна – в Вене были весьма недовольны его действиями, позволившими прусскому новичку унизить могущественную Австрию. В любом случае, Бисмарка мало трогала патетика. Итогом всей этой истории стала ликвидация общегерманского флота в апреле 1852 года. На последовавшей распродаже Пруссия смогла выкупить лучшие корабли.
  
  Значительно важнее, чем два этих вопроса, была борьба вокруг Таможенного союза. Это объединение было создано в 1834 году под эгидой Пруссии и включало в себя подавляющее большинство средних и малых немецких государств, заинтересованных в беспошлинной торговле внутри Германии. Австрия по ряду причин не вошла в число его членов. Однако с момента своего создания Таможенный союз рассматривался в Вене как инструмент прусского влияния, который необходимо либо разрушить, либо присоединиться к нему. В начале 1850-х годов Шварценберг выступил с идеей центрально-европейской таможенной унии, которая включала бы в себя всю территорию Германского союза, а также владения Габсбургов, лежащие за ее пределами. Объективно это было не слишком выгодно германским государствам, поскольку создание единого таможенного пространства с Австрией с ее слаборазвитой промышленностью, высокими покровительственными пошлинами и дешевыми сельскохозяйственными продуктами нанесло бы серьезный ущерб их экономическому развитию. Для Пруссии реализация проекта Шварценберга была неприемлема еще и по политическим соображениям, поскольку она означала бы закрепление австрийского доминирования в Германии и оттеснение Берлина на вторые роли.
  
  Бисмарк прилагал огромные усилия к тому, чтобы сорвать планы австрийцев. В переговорах с Туном он характеризовал действия Вены как «агрессивную политику», которая повлечет за собой «неизбежные и печальные последствия». Когда австрийский дипломат заявил, что Пруссия напоминает человека, «который однажды выиграл 100 тысяч талеров в лотерею и теперь строит свой бюджет, исходя из предположения, что это событие будет повторяться ежегодно», Бисмарк весьма жестко ответил: «Если в Вене придерживаются такого же мнения, то я предвижу, что Пруссия вынуждена будет еще раз сыграть в определенную лотерею; выиграет ли она, решит Господь» [112]. Это была вполне недвусмысленная угроза.
  
  Деятельность Бисмарка в этом вопросе не ограничивалась переговорами с австрийским представителем. В июне 1852 года он был отправлен королем в Вену для ведения переговоров, однако серьезного успеха эта миссия не принесла. Впрочем, монарх изначально считал ее чем-то вроде командировки в «высшую школу дипломатии»; Фридрих Вильгельм задумывался и о назначении своего любимца послом в австрийской столице на постоянной основе, однако Бисмарк решительно воспротивился этому. В Вене он завязал немало полезных связей, получил важный опыт, однако по существу дела вперед не продвинулся. Перед дипломатом стояли две трудно совместимые задачи – укреплять отношения с Веной и защищать интересы Берлина. По итогам поездки в прусских правящих кругах сложилось мнение, что Бисмарк слишком усердствовал в решении второй задачи в ущерб первой. Кроме того, Бисмарк принимал активное участие в обработке общественного мнения и политиков южногерманских государств, которые были в наибольшей степени склонны поддержать австрийский проект. При этом он достаточно широко задействовал прессу – опыт, который пригодится ему в дальнейшем.
  
  Разумеется, Бисмарк был не одиноким воином. Отражение австрийской атаки на Таможенный союз стало едва ли не главной задачей прусской внешней политики в целом. Однако заслуга Бисмарка в успешном решении этой задачи весьма велика. В итоге Таможенный союз был сохранен в своем прежнем виде, а Австрии пришлось довольствоваться в 1853 году торговым договором с ним. Такое положение дел соответствовало объективным экономическим интересам германских государств, и даже в Южной Германии политические соображения отошли на задний план. По мнению Х. фон Крокова, этот результат значительно перекрывал то дипломатическое поражение, которое Пруссия понесла в Ольмюце [113].
  
  Было бы ошибкой представлять дело так, что Пруссия и Австрия находились в постоянном противоборстве по всем без исключения вопросам. Там, где не было прямой угрозы интересам Берлина, к примеру, в вопросах создания центрального полицейского ведомства Германского союза или законодательства об общественных организациях, обе великие державы действовали совместно. Смысл противостояния заключался для Бисмарка не в конфронтации как таковой. Кроме того, ему довольно быстро наскучило бесконечное отражение австрийских атак; он считал, что только обороняться в данном случае нельзя, что нужно занять активную, наступательную позицию. Однако далеко не все в Берлине разделяли эту точку зрения.
  
  В 1852 году в рядах противников Бисмарка произошли серьезные перестановки. Скоропостижно скончался Шварценберг, выдающийся политик, являвшийся самым опасным врагом Пруссии в Вене. На его место пришел граф Буоль, значительно менее способный государственный деятель. Язвительный Бисмарк говорил по этому поводу, что Шварценберг, почувствовав недомогание, постарался подыскать себе самого бездарного заместителя, чтобы тот не подсидел его за время болезни, и остановился на кандидатуре Буоля. Но болезнь окончилась летальным исходом, и заместитель неожиданно для всех оказался в роли преемника. Как бы то ни было, в германском вопросе Буоль продолжал линию Шварценберга, хотя и с меньшим искусством.
  
  В конце 1852 года Франкфурт покинул граф Тун. Будучи довольно пожилым человеком, он еще годом ранее просил о своей отставке, заявляя, что состояние здоровья не позволяет ему достойно защищать австрийские интересы. Расстроенные нервы страдали еще больше, когда Туну приходилось вступать в противостояние с более молодым и уверенным в себе Бисмарком. Новым австрийским посланником стал Антон фон Прокеш-Остен, который до этого представлял монархию Габсбургов в Берлине и снискал себе ненависть прусской политической элиты. Весьма образованный человек, интересовавшийся науками и литературой, профессиональный дипломат, Прокеш-Остен был в то же время тщеславным и самовлюбленным интриганом. И без того не отличавшийся излишней любезностью по отношению к своим политическим противникам, Бисмарк давал ему убийственные характеристики, называя мерзавцем и комедиантом, скверно пахнущим и вызывающим тошноту во всех смыслах. «Этот человек лгал даже тогда, когда в его интересах – в интересах Австрии – было говорить правду, до такой степени лживость стала его второй природой. Его единственной положительной чертой была толстокожесть; когда я выходил из себя в разговоре с ним, то позволял себе иногда такие выражения, которые не стал бы терпеть в свой адрес даже берлинский уличный бродяга, он же проглатывал их спокойно» [114]. Прокеш-Остен, впрочем, тоже не оставался в долгу, характеризуя Бисмарка как «самолюбивую, подлую натуру, полную спеси и чванства, без правового сознания, ленивую, без серьезных знаний и уважения к ним; искусный софист и извращатель слов, с мелочными и грязными приемами; полон зависти и ненависти к Австрии» [115].
  
  Положение Бисмарка осложнялось тем, что его расхождения с берлинскими покровителями постепенно нарастали. Пока речь шла об отражении австрийских атак на прусские права, о сохранении существующего положения, прусский посланник пользовался полной поддержкой начальства. Тем более что в своих донесениях в Берлин он неизменно изображал себя обороняющейся стороной. Однако и Фридрих Вильгельм, и «камарилья» рассматривали в качестве основной задачи сохранение статус-кво и сотрудничество с Австрией против революции. Бисмарк же считал главной целью увеличение влияния и мощи Пруссии. Кроме того, сотрудничество двух держав представлялось ему попросту невозможным, поскольку Германия была слишком мала для обеих. Следовательно, полагал Бисмарк, необходимо вытеснить Австрию, при необходимости опершись на поддержку других европейских держав, решить внутригерманский конфликт, сделав его европейским; в глазах же лидеров «камарильи» обе немецкие великие державы должны выступать единым фронтом по отношению к любой внешней силе. Немецкая национальная солидарность, пусть и на консервативной основе, была для них определяющим фактором. Корень противоречий, однако, заключался в том, что Бисмарк постоянно пытался влиять на принятие внешнеполитических решений в Берлине, часто выходя за рамки своих формальных полномочий.
  
  В конце 1853 года Бисмарк писал Леопольду фон Герлаху: Австрия стремится «к гегемонии в Германском союзе; мы стоим у нее на пути, и мы можем сколько угодно пытаться прижаться к стенке, но Пруссия с ее 17-миллионным населением остается слишком толстой для того, чтобы оставить Австрии столько пространства, сколько она хочет. У нашей политики по чисто географическим причинам нет иного пространства, кроме Германии, а именно его Австрия стремится использовать в своих целях; для обеих здесь нет места (…) Мы конкурируем за воздух, которым дышим, один должен уступить или быть вытесненным, до того момента мы останемся противниками. Я считаю это непреложным фактом, каким бы неприятным он ни выглядел» [116]. Следовательно, необходимо действовать, исходя из эгоистических прусских интересов, не давая увлечь себя разного рода идеалистическими теориями, которые работают на пользу Австрии. «Мы не должны попасть в сети своих или чужих фраз о «германской политике», они работают только против нас и никогда в нашу пользу, мы должны проводить специфически прусскую политику», – говорил он в том же письме. «Австрия использует Германский союз как средство нейтрализовать наше влияние в Германии, (…) он служит не нашим, а австрийским целям, и каждую попытка Пруссии воспротивиться этому фарисейски называют предательством немецкого дела. (…) Мы постоянно совершаем ошибку глупого юнца, которого превосходящий его в высокомерии и хитрости компаньон способен убедить, что он поступит неправильно, если не пожертвует собой ради него», – убеждал Бисмарк Герлаха в другом письме [117]. При этом он выступал за то, чтобы улучшить отношения с Францией и играть на противоречиях между Парижем и Веной. Эти идеи шли вразрез с точкой зрения лидеров «камарильи» и внушали им сомнения в том, что Бисмарк был подходящей кандидатурой для столь ответственного поста. Особенно не нравились им идеи о сотрудничестве с Парижем – Франция в представлениях прусской элиты была не только «извечным врагом», жаждавшим немецкой земли, но и постоянным источником европейских революций. Не всегда гладко складывались и отношения с главой прусского правительства Отто фон Мантойфелем, которого благодаря его фамилии (в переводе с немецкого «человек-черт») в берлинских кругах называли Фра Дьяволо. Мантойфель, который был ближе всего к посланнику по своим взглядам на внутреннюю и внешнюю политику, подозревал Бисмарка в намерении занять его место – тем более что слухи о подобной кадровой перестановке периодически циркулировали в придворных кругах.
  
  Отношения с Фридрихом Вильгельмом IV тоже были предметом постоянной заботы молодого дипломата. Как писал Бисмарк в своих мемуарах, «он видел во мне яйцо, которое сам снес и высиживал, и при любом расхождении во взглядах ему казалось бы, что яйцо хочет учить курицу. Мне было ясно, что цели прусской внешней политики, как они представлялись мне, не вполне покрывались взглядами короля; так же ясны были мне и те затруднения, которые пришлось бы преодолевать ответственному министру этого монарха при свойственных ему приступах самовластия и изменчивых взглядах, при его деловой беспорядочности и подверженности проникавшим с заднего крыльца непрошенным влияниям политических интриганов» [118]. Время от времени у монарха возникали мысли переместить Бисмарка на другую должность. Летом 1852 году, во время миссии в Вену, рассматривался вариант с назначением его послом в австрийской столице. Год спустя зашла речь о назначении Бисмарка министром ганноверского правительства. В 1854 году все более явственным становилось намерение монарха ввести его в состав прусского кабинета. Сам дипломат относился к подобным проектам негативно, предпочитая оставаться во Франкфурте, чем вызывал временами серьезное недовольство короля.
  
  К этому моменту отношения между Австрией и Пруссией вступили в новую стадию. Поводом стала Крымская война, в ходе которой монархия Габсбургов поддержала англо-французский альянс против Российской империи. Несмотря на то что от прямого вмешательства в боевые действия Вена воздержалась, австрийский ультиматум заставил Россию вывести войска из Дунайских княжеств и постоянно считаться с угрозой открытия нового фронта. При этом Буоль рассчитывал убить сразу двух зайцев. С одной стороны, он намеревался существенно поколебать позиции России, которая к тому моменту превратилась в основного соперника Австрии на Балканах. С другой – он планировал использовать напряженность в качестве повода для усиления позиций монархии Габсбургов в Германии. В течение всего 1854 года австрийские дипломаты настойчиво пытались вовлечь Пруссию и Германский союз в целом в антироссийские действия. Первым успехом стал заключенный 20 апреля 1854 года австро-прусский союзный договор, который гарантировал территориальную целостность обоих партнеров. Однако этим дело и ограничилось.
  
  Политическая элита Пруссии оказалась расколота на несколько лагерей. «Партия еженедельника», названная так по имени выражавшего ее точку зрения периодического издания и группировавшаяся вокруг брата короля, наследника престола принца Вильгельма Прусского, выступала за проведение антироссийской линии. Эту группировку, возглавляемую графом Робертом фон дер Гольц и Морицем фон Бетманн-Гольвег, называли также «либеральной камарильей», поскольку она ратовала за сотрудничество с либералами и открыто критиковала консервативный курс правительства. Во внешней политике «партия еженедельника» ориентировалась главным образом на Англию. Огромную роль в ее деятельности играла принцесса Аугуста, во многом под влиянием которой ее супруг отошел от своих прежних ультраконсервативных представлений и превратился в надежду умеренных либералов. Значение этой группировки постепенно росло, по мере того как укреплялась уверенность в том, что именно Вильгельм взойдет на трон после своего бездетного брата. «Партия еженедельника» сформировалась в 1851 году, и Бисмарк изначально относился к ней скептически: «Консервативная оппозиция может существовать только вместе с королем и под его руководством», – писал он Мантойфелю [119]. Однако определенные контакты с этой группировкой он все же поддерживал. Противниками «партии еженедельника» были покровители Бисмарка – «камарилья» Герлаха, симпатизировавшая России и выступавшая в ее поддержку. В ходе Крымской войны ее участники получили за это насмешливое прозвище «шпрейское казачество». При этом Герлах считал необходимым сохранять хорошие отношения с Австрией. В мае 1854 года между двумя этими группировками вспыхнул серьезный конфликт, вызванный разногласиями между королем и его братом. В этот конфликт был вовлечен и Бисмарк, игравший временами роль посредника. В итоге победу одержала именно «камарилья», однако окончательного разгрома своих оппонентов ей добиться не удалось. Более того, время явно работало не на нее.
  
  В роли третьей силы выступал Мантойфель, который считал необходимым сохранение строгого нейтралитета – глава правительства резонно полагал, что ни победа, ни поражение России не соответствуют интересам Берлина. Вмешавшись на любой стороне, можно запросто оказаться между молотом и наковальней, что было явно нежелательно. А вот Фридрих Вильгельм, как всегда, колебался. Он считал все три варианта действий одинаково опасными и не мог отдать предпочтение ни одному из них. В итоге внешнеполитический курс Пруссии выглядел даже не как лавирование, а как хаотичные метания между различными лагерями. Австрийский посланник в Берлине писал в эти дни о короле: «Мы снова и снова видим, что он бессилен и духовно, и физически. Стоит ему принять какое-либо решение, как он тут же делает шаг навстречу противоположной стороне, который аннулирует или по меньшей мере ослабляет эффект предыдущего действия» [120]. Единственным положительным итогом такого поведения стало то, что Пруссия все-таки воздержалась от открытой поддержки какой-либо из сторон конфликта, сохранив значительную свободу действий.
  
  Бисмарк, как и всегда, рассматривал все происходившее исключительно с позиции государственных интересов. Он считал одинаково опасным вмешательство Берлина в войну и на той, и на другой стороне. Если королевство Гогенцоллернов поддержит Австрию, то тем самым оно испортит важные для него отношения с Россией. Этим обязательно воспользуется Франция, которая давно с вожделением смотрит на левобережье Рейна и ради этого готова даже пойти на примирение и союз с Петербургом. Если же Пруссия примет сторону России, то окажется вовлеченной в тяжелый конфликт с Австрией, Великобританией и Францией одновременно, что также не сулит ей ничего хорошего. «Это все представляется мне настолько математически ясным, что я совершенно не понимаю, как мы можем ослепнуть настолько, чтобы из страха смерти совершить самоубийство», – писал Бисмарк Леопольду фон Герлаху в апреле 1854 года [121]. «Наша внешняя политика плоха, потому что она боязлива», – высказывался он полгода спустя в письме Клейст-Ретцову [122].
  
  Что же делать в данной ситуации? Сохранять вооруженный нейтралитет, извлекая из него при этом все возможные выгоды и назначая высокую цену за свое участие в конфликте. Свою программу Бисмарк изложил в послании министру-президенту Мантойфелю еще в феврале 1854 года: «Меня пугают попытки найти прибежище против возможного шторма, привязав наш нарядный и крепкий фрегат к источенному червями старому австрийскому галеону. Из нас двоих мы лучше умеем плавать и являемся желательным союзником для любого, если захотим отказаться от своей изоляции и строгого нейтралитета и назвать цену нашей поддержки (…) Большие кризисы создают условия, благоприятные для усиления Пруссии, если мы будем бесстрашно, возможно, даже безоглядно их использовать» [123].
  
  Преимущества сложившейся ситуации Бисмарк видел в первую очередь в том, что Крымская война создала серьезный конфликт между Австрией и Россией, которые совместными усилиями нанесли Пруссии дипломатическое поражение в Ольмюце. В перспективе Вена в своем противостоянии с Берлином уже не сможет рассчитывать на поддержку Петербурга, скорее наоборот. Это значительно увеличивает возможности Пруссии в германском вопросе. Любая поддержка Австрии в настоящий момент возможна только в ответ на далеко идущие уступки с ее стороны, в частности, раздел Германии на сферы влияния, при котором Пруссия окажется гегемоном на территории к северу от Майна. «При обсуждении договора от 20 апреля я рекомендовал королю воспользоваться случаем, чтобы вывести нас и прусскую политику из подчиненного и, как мне казалось, недостойного положения и занять позицию, которая обеспечила бы нам симпатии и руководящее положение среди немецких государств, желавших соблюдать вместе с нами и при нашей поддержке независимый нейтралитет. Я считал это достижимым, если мы, по предъявлении нам австрийского требования выставить войско, изъявим к этому полную дружественную готовность, но выставим свои 66 тысяч человек, а фактически и больше, не у Лиссы, а в Верхней Силезии, чтобы наша армия могла перейти одинаково легко как русскую, так и австрийскую границу, в особенности если мы не постесняемся и выставим негласно гораздо более 100 тысяч человек. Имея в своем распоряжении 200 тысяч человек, Его Величество был бы в тот момент господином всей европейской ситуации, мог бы продиктовать условия мира и занять в Германии положение, вполне достойное Пруссии», – писал Бисмарк много лет спустя в своих воспоминаниях [124]. Естественно, этот план выглядел весьма смело, поэтому прусский король отказался принять его. Тем более неприемлемой для Фридриха Вильгельма была идея Бисмарка о том, что, если Австрия откажется от сотрудничества, можно сделать ее более уступчивой вторжением в Богемию.
  
  Помимо писем и докладных записок, которыми Бисмарк бомбардировал берлинских политиков, он лично старался сделать на своем посту все для того, чтобы Германский союз не пошел в фарватере Австрии. Объективно его усилия соответствовали интересам других германских государств и во многом именно поэтому увенчались успехом. Пиком противостояния стал 1855 год, когда Австрия потребовала мобилизации армии Германского союза, состоявшей из контингентов отдельных государств. По инициативе прусского посланника мобилизация была проведена так, что утратила свою одностороннюю направленность против России. Прусские части, входившие в общегерманские вооруженные силы, были, в частности, сконцентрированы таким образом, что позволяли начать наступление как в восточном направлении, так и в южном, против Австрии. Срывая замыслы Буоля и изолируя своего оппонента в бундестаге, Бисмарк добивался решения и еще одной важной задачи. Общественность и политическая элита средних и малых германских государств постепенно отходили от своей проавстрийской ориентации, не желая быть втянутыми в совершенно чуждый им конфликт из-за балканских амбиций венского двора. Для достижения своих целей Бисмарк не стеснялся сотрудничать с российским посланником Глинкой – естественно, держа это в секрете даже от собственных покровителей в Берлине. Прусский посланник практически открыто говорил о том, что пора разрешить австро-прусское противостояние силой оружия и что Берлин ни в коей мере не может довольствоваться сложившимся в Германии положением. Эти высказывания доходили как до австрийской, так и до прусской столицы, вызывая в обеих негативные эмоции.
  
  Весной 1856 года Крымская война завершилась, вызвав значительные изменения в расстановке сил в Европе. На лидирующие позиции выдвинулась Франция, Австрия оказалась практически в полной изоляции, а Россия на некоторое время ослабила свою внешнеполитическую активность. В апреле 1856 года Бисмарк отправил в Берлин так называемое «Большое послание» («Обзор современного политического положения в свете истории»), в котором изложил свою точку зрения на сложившееся международное положение и внешнюю политику Пруссии. Он вновь призывал встать на позиции здорового прагматизма и поддерживать хорошие отношения с Францией, не связывая в то же время себя какими-либо прочными союзами, держать открытыми все пути. Основным противником для него является Австрия. «Венская политика делает Германию слишком маленькой для нас двоих; пока не достигнуто честное соглашение по поводу сферы влияния каждого из нас, мы обрабатываем один и тот же спорный участок, и Австрия остается единственным государством, которому мы можем проиграть и у которого можем выиграть в долгосрочной перспективе (…) У нас огромное число конфликтующих интересов, от которых ни одна сторона не может отказаться, не отрекшись одновременно от той миссии, которую считает своей (…) Я ни в коем случае не хочу сделать из этих утверждений вывод, что мы должны ориентировать всю свою политику на то, чтобы вызвать решительное столкновение с австрийцами при наиболее благоприятных для нас условиях. Я лишь хочу высказать свою убежденность в том, что в не слишком отдаленной перспективе мы вынуждены будем воевать с Австрией за свое существование, и не в нашей власти избежать этого, поскольку развитие событий в Германии не оставляет иного выхода» [125].
  
  Эта точка зрения во многом расходилась с убеждениями берлинских покровителей Бисмарка. Начиная с середины 1850-х годов прусский посланник все больше попадает в изоляцию. Лидеров «камарильи» особенно возмущали его симпатии к Франции. В Париже в результате революции 1848 года к власти в конечном итоге пришел Наполеон III, племянник знаменитого императора. Консервативные дворы Европы относились к нему как к опасному выскочке, который своим возвышением обязан революции. По мнению Бисмарка, это совершенно не должно было мешать хорошим отношениям с Парижем. В августе 1855 года он впервые посетил французскую столицу, избрав в качестве повода проходившую там Всемирную выставку. Здесь он встретился с императором Наполеоном, к личности и политике которого проявлял живой интерес. Французский монарх «в разговорах на различные темы дал мне тогда понять лишь в общих выражениях о своих желаниях и намерениях в смысле тесного франко-прусского сближения. Он говорил о том, что эти два соседних государства, по своей культуре и внутренним порядкам стоящие во главе цивилизации, нуждаются во взаимной поддержке» [126]. Очевидно, Наполеон тоже посчитал нужным установить контакт с прусским дипломатом.
  
  Интерес к «логову революции» вызвал гневные упреки со стороны Герлаха, и Бисмарку пришлось оправдываться: «Вы упрекаете меня в том, что я побывал в Вавилоне, но Вы не можете требовать от любознательного дипломата политического целомудрия (…). На мой взгляд, я должен лично познакомиться с теми элементами, среди которых я должен вращаться, если мне представляется возможность для этого. Не бойтесь за мое политическое здоровье; в моей природе многое от утки, у которой вода стекает с перьев» [127]. Два года спустя, в апреле 1857 года, Бисмарк снова посетил Париж, найдя для этого первый подвернувшийся повод. Он смог еще более тесно пообщаться с императором, который демонстрировал по отношению к молодому дипломату весьма значительную откровенность. По всей видимости, Наполеон понимал, как к нему относятся при берлинском дворе, и стремился через Бисмарка повлиять на позицию Пруссии. Своему собеседнику он заявил, что собирается в обозримом будущем воевать с Австрией и хотел бы рассчитывать на прусскую поддержку. Бисмарк ответил, что является, по всей видимости, единственным прусским дипломатом, который не станет использовать эту информацию во вред Наполеону. Вполне вероятно, что император и дипломат испытывали друг к другу и личную симпатию, которая, однако, в дальнейшем мало влияла на взаимоотношения их государств.
  
  Интонации Бисмарка в письмах к Герлаху становились более жесткими. В мае 1857 года он написал серию посланий, в которых уже открыто заявлял о несогласии со своим бывшим покровителем. Разрыв с «камарильей» начинал обретать зримые черты. «Я не могу согласиться с Вашими взглядами на внешнюю политику, которые заслуживают упрека в игнорировании реальности, – писал Бисмарк. – Вы исходите из того, что я приношу принцип в жертву человеку, который импонирует мне (…) Если Вы подразумевает Францию и принцип легитимности власти, то я признаю, что полностью подчиняю этот принцип моему прусскому патриотизму; Франция интересует меня постольку, поскольку она реагирует на ситуацию в моем Отечестве, и мы можем вести политику лишь с учетом той Франции, которая есть в наличии, но не исключать ее из комбинаций. (…) Подчинять интересы Отечества чувству любви или ненависти к чужаку, на это не имеет права даже король, по моему мнению, хотя в этом он несет ответственность перед Богом, а не передо мной». Представлять себе Наполеона как воплощение революции по меньшей мере нелепо, на деле он является абсолютным властителем, который мало чем отличается от других монархов Европы. Идея о том, что Пруссия является извечным врагом Франции, глупа и вредна, она недопустима в международной политике: «Я определяю свое отношение к иностранным правительствам, основываясь не на стагнирующей антипатии, а на их пользе или вреде для Пруссии».
  
  «Я не требую, – продолжал Бисмарк, – чтобы мы заключили союз с Францией и замышляли заговор против Германии. Однако не было бы более разумным придерживаться дружеских, а не холодных отношений с французами, пока они оставляют нас в покое?» Противостояние с Францией является не только бессмысленным, но и опасным, поскольку выгоду из него извлекают другие державы. Гораздо более опасным противником является Австрия: «Я хочу спросить Вас, есть ли в Европе кабинет, который имеет в большей степени естественную и врожденную заинтересованность в том, чтобы Пруссия не стала сильнее, а ее влияние в Германии упало; кабинет, который преследует эту цель более активно и умело?»
  
  И далее прусский посланник перешел к резким упрекам в адрес внешней политики Пруссии в целом: «Можете ли Вы назвать мне цель, которую ставит перед собой наша политика, или хотя бы план на несколько месяцев вперед? Знает ли кто-нибудь, чего он хочет? Знает ли это кто-нибудь в Берлине, и верите ли Вы в то, что у руководителей других больших государств также отсутствуют позитивные цели и идеи? Далее, сможете ли Вы назвать мне хотя бы одного союзника, на которого Пруссия могла бы рассчитывать, если сегодня начнется война, или который вступился бы за нас при оказии, или сделал бы что-нибудь для нас, потому что рассчитывает на нашу помощь или боится нашей вражды? Мы – самые добродушные, безопасные политики, и все же в нас никто не верит, нас считают ненадежными товарищами и неопасными противниками» [128]. И в завершение этой мысли, в следующем письме: «Пассивную безыдейность, которая счастлива тому, что ее оставляют в покое, мы не можем позволить себе в центре Европы. Она опасна для нас сегодня так же, как и в 1805 году, и мы станем наковальней, если не сделаем ничего ради того, чтобы стать молотом» [129].
  
  Идеи, высказывавшиеся Бисмарком, были вполне разумны. На протяжении всего предшествующего десятилетия в Европе в сфере международных отношений постоянно происходили значительные потрясения. Революция 1848 года, встряхнувшая практически весь континент, попытки объединения Германии и Италии, Восточный вопрос, Крымская война, целый ряд кризисов и конфликтов более мелкого масштаба – европейская система государств находилась в подвижном состоянии, где соотношение сил менялось едва ли не каждый год. Такая обстановка давала в руки каждому из игроков шансы, но одновременно создавала массу угроз. Политика «камарильи», заключавшаяся в том, чтобы сознательно отказаться от всех предоставлявшихся шансов, была едва ли не самой худшей стратегией из возможных, поскольку вела Пруссию в весьма опасную изоляцию.
  
  Эта переписка, по всей видимости, окончательно убедила лидеров «камарильи» в том, что их протеже вышел из-под контроля. Беспринципный авантюризм, предательство общенемецких интересов, карьеризм – вот далеко не полный перечень грехов, в которых упрекали прусского посланника. «Бисмарк постоянно использует и злоупотребляет своими соратниками, – писал в эти дни один из видных консервативных деятелей граф Пурталес. – Они для него почтовые лошади, на которых он едет до следующей станции» [130]. Упрек, который трудно признать совершенно необоснованным – отношение Бисмарка к своим сподвижникам как к инструментам, с помощью которых он достигал своих целей, впоследствии будут отмечать многие.
  
  Отсутствие четкой цели и плана прусской политики, на которое жаловался Бисмарк, имело по крайней мере одно позитивное последствие для него. В условиях, когда пропасть между ним и его покровителями расширялась с каждым месяцем, это давало ему необходимую свободу действий для того, чтобы проводить собственную политику, по-прежнему направленную на жесткое противостояние с Австрией. Его оппонентом весной 1855 года стал граф Иоганн Бернгард фон Рехберг-унд-Ротенлевен, шваб по происхождению. Маленький человек в очках и с аккуратной прической, Рехберг был профессиональным дипломатом, отличавшимся, однако, достаточно бурным темпераментом. Уже вскоре после своего прибытия он вызвал Бисмарка на дуэль. Хотя последняя по инициативе австрийского посланника и не состоялась, отношения остались весьма напряженными. Как пишет Р. Шмидт, «фактически Бисмарк не упускал ни одной возможности действовать наперекор, злить Австрию и выставлять Германский союз на посмешище» [131]. К примеру, когда Рехберг решил отправить на заслуженный отдых двух пожилых чиновников, Бисмарк употребил массу усилий для того, чтобы доказать, что оба они большую часть жизни находились на австрийской службе, а значит, пенсию им должна платить именно Австрия. В июне 1857 года дело дошло до прямого ультиматума: прусский посланник, не имея на то никаких полномочий из Берлина, заявил своему австрийскому коллеге, что если тот и дальше будет проводить антипрусскую линию в бундестаге, то это приведет к конфронтации. В частности, заявлял Бисмарк, в случае войны Пруссия не придет на помощь монархии Габсбургов. Чтобы усилить моральное давление на Рехберга, он часто показывался на людях с послами Франции, России и Сардинии, у каждой из которых были свои счеты к Австрии.
  
  Самодеятельность прусского посланника не могла не вызвать новую волну недовольства в Берлине. Получив из Вены официальную жалобу на действия Бисмарка, Мантойфель заявил: «Я готов подписаться под всем, что граф Буоль пишет в этом письме. Возня во Франкфурте жалка и отвратительна» [132]. Сам дипломат, чувствуя сгущающиеся над его головой тучи, писал в декабре 1857 года Герлаху: «В первые годы моего пребывания здесь я был любимцем, сияние королевского расположения ко мне отражалось от лиц придворных. Все изменилось; то ли король понял, что я такой же обычный человек, как и все остальные, то ли услышал обо мне плохое, возможно, правду, потому что на каждом можно найти пятна. Короче говоря, Его Величество реже имеет потребность видеть меня, придворные дамы улыбаются мне прохладнее, господа пожимают мне руку более вяло, мнение о моей пригодности изменилось в худшую сторону (…) Я не испытываю потребности нравиться многим людям, я не страдаю современной болезнью, стремлением к признанию, а расположение двора и людей, с которыми я общаюсь, я изучаю скорее с точки зрения антропологической науки, нежели личных эмоций. Такое хладнокровие не умножает число моих друзей, а жизнь за рубежом ослабляет мои связи с ровесниками и людьми моего круга, с которыми я был в хороших отношениях до тех пор, пока не подался в политику» [133].
  
  Однако расположение короля к тому моменту уже мало что значило. Осенью 1857 года у Фридриха Вильгельма стали очевидны признаки помрачения рассудка. Прусская столица к тому моменту утопала в интригах. Как писал В. Рихтер, «весь политический Берлин напоминал термитник, в боковых ходах которого ориентировались лишь посвященные, где все кишело шпиками и шпионами и агенты Мантойфеля, например, вскрывали конверты с депешами, которые курсировали между королем и министрами. Это была запутанная игра в передних и на черных лестницах» [134]. Имя Бисмарка, который стал к этому моменту самостоятельной величиной, постоянно всплывало в ходе этих интриг, увеличивая число противников дипломата даже без его непосредственного участия.
  
  Заместителем короля, а год спустя регентом стал его младший брат, принц Вильгельм Прусский. Ставший в 1850-е годы носителем надежд умеренно-либеральной оппозиции, он открыто заявлял о своей готовности учитывать требования времени. Начало его правления связывалось многими с надеждами на перемены в прусском государстве. И действительно, Вильгельм на первых порах оправдывал ожидания. Осенью 1858 года он провозгласил «Новую эру» и сформировал весьма либеральное министерство во главе с дальним родственником короля Карлом Антоном фон Гогенцоллерн-Зигмаринген, которое 8 ноября выступило с программой достаточно масштабных преобразований. В их число входили отмена ряда сословных привилегий, ограничение влияния церкви, расширение свободы прессы и образования. Во внешней политике акцент делался на «моральных завоеваниях» в Германии – Пруссия должна была в первую очередь создать себе имидж современного и прогрессивного государства, который привлекал бы к ней немецкую общественность. Казалось, что в Берлине подул ветер перемен. Далеко не сразу выяснилось, насколько поверхностным являлся либерализм нового правителя. Воспитанный как солдат, Вильгельм был известен своими пристрастиями к армии и полагал наилучшей формой правления просвещенный абсолютизм в стиле Фридриха Великого.
  
  Все эти перемены не радовали Бисмарка. Вместе с Вильгельмом к власти пришли его противники – «партия еженедельника». Как бы сложно ни складывались отношения с Герлахами, Бисмарк все же считался их сподвижником, человеком «камарильи». Поэтому вполне понятен тот негатив, с которым он относился к новому правительству. «Ни одного государственного дарования, только посредственности, ограниченные умы» – так характеризовал он новый кабинет [135]. Особенно резкую реакцию вызвало назначение на пост министра иностранных дел графа Шлейница, любимца принцессы Аугусты, которого Бисмарк называл «гаремным министром». В запальчивости он писал сестре: «Если меня отправят в отставку к радости охотников за должностями, я уеду под защиту пушек Шенхаузена и полюбуюсь на то, как они будут управлять Пруссией, опираясь на левое большинство (…) Надеюсь, что почувствую себя на десять лет моложе, оказавшись на тех же позициях, что и в 1848/49 годах» [136].
  
  В реальности Бисмарк вовсе не собирался сдаваться без боя. Наладить контакты с Вильгельмом он старался еще в первой половине 1850-х годов. В сентябре 1853 года он писал принцу, предостерегая его от излишнего увлечения либеральными взглядами: «Пруссия стала великой не благодаря либерализму и свободомыслию, а усилиями череды могучих, решительных и мудрых правителей (…) Эту систему мы должны сохранить и в дальнейшем, если хотим укрепить монархию. Парламентский либерализм может быть временным средством для достижения цели, однако он не может быть целью нашей политики» [137]. На тот момент это вполне отвечало собственным представлениям Бисмарка. К слову сказать, в том же документе он защищал позиции традиционного юнкерства против профессионального чиновничества, которое называл «самой опасной заразой, которая есть в организме Пруссии».
  
  Весной 1858 года Бисмарк предпринял еще одну попытку, направив Вильгельму обширный – около сотни страниц – меморандум по вопросам внешней политики, озаглавленный «Некоторые замечания о положении Пруссии в Германском Союзе». В нем он развивал свои идеи о необходимости проведения Берлином самостоятельной линии, ориентированной на защиту собственных интересов. Описывая попытки Австрии добиться гегемонии в Германии, Бисмарк отмечал: «В этой системе для Пруссии, если она не хочет отказаться от своего положения европейской державы, места нет. Большое государство, которое хочет и может вести свою внутреннюю и внешнюю политику самостоятельно, опираясь на собственные силы, может пойти навстречу централизации Германского союза лишь постольку, поскольку само будет участвовать в руководстве последним». Более того, по мнению Бисмарка, Пруссия вообще не заинтересована в существовании Германского союза, в котором она изолирована. Однако это вовсе не значит, что ее противником является Германия. «Прусские интересы полностью совпадают с интересами большинства стран Союза, исключая Австрию, однако не с интересами их правительств. Нет ничего более немецкого, чем развитие правильно понятых прусских интересов (…) Пруссия получит полную свободу для выполнения своей миссии в Германии только в том случае, если перестанет придавать большое значение симпатиям правительств малых государств».
  
  И здесь Бисмарк предлагал обратить внимание на национальное движение, которое может стать естественным союзником прусской монархии. «Пруссия может без всякого риска предоставить своему парламенту и прессе больше пространства для действий, в том числе в решении чисто политических вопросов. (…) Королевская власть покоится в Пруссии на столь надежных основах, что правительство может, не подвергая себя опасности, активизировать работу парламента и тем самым получить очень действенный инструмент влияния на ситуацию в Германии. (…) Необходимая Пруссии политика может только выиграть через свою публичность и общественные дискуссии». Помимо всего прочего, активная и целеустремленная внешняя политика будет способствовать решению внутренних проблем – «Пруссак в обмен на рост своего самосознания легко забудет о том, что его беспокоит во внутренних делах» [138]. По сути своей это был революционный план, предлагавший прусской монархии вступить в союз с прежним противником во имя укрепления своих позиций в Германии и Европе. Несомненно, Бисмарк учитывал при этом взгляды самого Вильгельма, однако столь же несомненно, что все его рекомендации носили вполне искренний характер и давались всерьез.
  
  Однако принц оставил текст без внимания, а при дворе его иронично назвали «Маленькой книгой господина Бисмарка» и сочли попыткой карьериста выслужиться перед новым господином. Уже в январе 1859 года Бисмарк узнал, что его отзыв из Франкфурта является решенным делом. Новая прусская политика «моральных завоеваний» требовала нового лица, и твердолобый реакционер, каковым многие продолжали считать Бисмарка, здесь не годился. Однако просто отправить его в отставку было уже невозможно. Это был не тот молодой депутат ландтага, которому доверили ответственный пост восемь лет назад. Несмотря на то что Бисмарк стоял фактически вне каких-либо группировок внутри прусской политической элиты, он стал величиной, имевшей самостоятельное значение. К тому же опытный дипломат, хорошо известный в европейских столицах, представлял во все времена значительную ценность. В начале марта 1859 года он был назначен «чрезвычайным послом и полномочным министром при петербургском дворе».
  
  Годы, проведенные во Франкфурте, стали весьма важным этапом в жизни Бисмарка – в первую очередь его политической биографии. В годы революции он сделал первые шаги, выступил в роли дебютанта, который при не слишком благоприятных условиях мог исчезнуть с политической арены столь же быстро, как появился на ней. Должность прусского посланника в бундестаге, которую он занимал в течение достаточно длительного по тем временам срока, превратила его не только в опытного и искушенного дипломата, но и в государственного служащего высокого ранга. Теперь с Бисмарком можно было не соглашаться, однако игнорировать его было невозможно. С этого времени он входил в состав политической элиты Пруссии и уже мало зависел от покровительства кого бы то ни было, за исключением монарха. У него были политические друзья, но не менторы и не наставники. Во время его пребывания во Франкфурте с завидной регулярностью возникали слухи о его возможном повышении, вплоть до назначения министром иностранных дел или главой правительства, что само по себе говорит о многом.
  
  Если подводить итог деятельности Бисмарка на своем посту, то он окажется на первый взгляд не слишком впечатляющим. Прусскому посланнику не удалось всерьез поколебать позиции Австрии и добиться для своей страны равноправного положения рамках Германского союза. Все, что он сумел, – это отразить попытки Австрии добиться гегемонии в Германии. Был бы результат принципиально иным, если бы на месте Бисмарка находился другой человек, менее одаренный и хуже сознающий интересы Пруссии дипломат? Ответ окажется скорее отрицательным; политика Австрии, нацеленная на достижение гегемонии и сохранение свой позиции по всем азимутам – в Германии, Северной Италии, на Балканах, – была изначально обречена на поражение.
  
  Однако это не значит, что усилия Бисмарка пропали даром. В первую очередь потому, что он был едва ли не единственным представителем прусской правящей элиты, сознававшим действительные интересы своей стороны и стремившимся защищать их. В процессе работы он получил огромный опыт дипломатической деятельности, который существенно помог ему в дальнейшем. Весьма полезными оказались и контакты с политической элитой европейских государств, которые он приобрел за время своей работы во Франкфурте.
  
  Впрочем, некоторые биографы Бисмарка видят в этом и свою отрицательную сторону. Так, Э. Крэнкшоу писал: «Недостатком этого франкфуртского назначения, если рассматривать его как важный этап становления государственного деятеля, было то, что Бисмарк слишком рано сконцентрировался на внешней политике, занимаясь исключительно ею. Он немного знал о финансах, но почти ничего о промышленности и торговле. Он вообще не имел представления об огромной мощи, которую придаст прусскому государству развитие железных дорог, горного дела и фабрик, в первую очередь угольной, сталелитейной и химической промышленности» [139].
  
  Согласиться с упреком английского историка довольно сложно. В конечном счете, лишь немногие государственные деятели – исключая монархов – могли похвастаться тем, что их долго, целенаправленно и всесторонне готовили к занятию высших должностей. «Железный канцлер» действительно в течение всей своей жизни считал внешнюю политику важнее и интереснее внутренней – однако это объясняется в первую очередь особенностями его личности, тем, что он предпочитал дипломатическую игру с ее риском, обилием вызовов и вариантов действий спокойному и планомерному государственному строительству. «Его полем была неопределенность», – писал о Бисмарке Л. Галл [140].
  
  Во Франкфурте Бисмарк нередко соприкасался с миром экономики, причем в самых разных его ипостасях. Он активно участвовал в переговорах по Таможенному союзу, общался с франкфуртскими банкирами, в первую очередь с Ротшильдом. Это привело к постепенному изменению его взглядов на экономику. Если в эпоху революции он был активным защитником землевладельцев, считая современную промышленность едва ли не болезнетворным наростом (он выступал даже с мыслью о воссоздании цеховой системы для ремесленников), то в 1850-е годы он стал уделять должное внимание современным тенденциям в экономике, развитию индустрии и финансового капитала. В своей последующей деятельности он также демонстрировал вполне адекватное понимание экономических факторов в государственной политике.
  
  Во Франкфурте произошли изменения во взглядах Бисмарка и на внешнюю политику. Изначально ориентированный на защиту прусских интересов, он тем не менее во время своего назначения считал возможным компромисс с Австрией, хотя бы на основе раздела сфер влияния в Германии. К концу 1850-х годов Бисмарк пришел к выводу, что австро-прусское столкновение неизбежно. «Моя почти семилетняя деятельность здесь, – подводил он итог в марте 1858 года, – есть непрерывная борьба против всевозможных атак, против неустанных попыток использовать Союз как инструмент для возвышения Австрии и ослабления Пруссии» [141].
  
  Изменились и воззрения Бисмарка на либеральное и национальное движение – в тогдашней Германии эти понятия были во многом идентичны. Если раньше это движение и его представители были для него врагами, опасными революционерами, с которыми можно только бороться не на жизнь, а на смерть, то теперь он считал возможным заключать с ними тактические союзы для достижения целей, которые ставила перед собой Пруссия. В его голове формировалась концепция использования национального движения в собственных интересах, пока что в качестве тактического средства, которое будет отброшено сразу же после достижения результата. Именно так Бисмарк, в частности, относился к парламентаризму. Он старательно изучал опыт Наполеона III, власть которого держалась во многом на умелом использовании общественного мнения и апелляции к широким массам населения на плебисцитах – общенациональных референдумах по различным вопросам. Плебисциты, в которых принимали участие самые широкие слои населения, были эффективным оружием против либеральной оппозиции, опиравшейся на сравнительно небольшой средний класс.
  
  Более того. Именно в 1850-е годы складывался стиль Бисмарка как политика. Этот стиль находил свое явное выражение в документах, которые он направлял из Франкфурта в Берлин. Суть его заключалась в отказе от любых теорий и построении политики на основе чисто прагматических соображений, не учитывающих ничего иного, кроме реально существующих сил и интересов. Как писал Л. Галл, «под маской дипломата, занимающегося внешней политикой и решительно возражающего против того, чтобы рассматривать международные отношения через призму отдельных аспектов внутренней политики, скрывалась важная перемена. Произошел переход от консервативного политика к особому виду политического деятеля, который возник не только в Пруссии в условиях движения от монархически-бюрократического абсолютизма к партийно-парламентской системе. Это был тип балансирующего между обеими упомянутыми системами относительно самостоятельного министра» [142]. И действительно, Бисмарк, начавший свою политическую карьеру с борьбы на стороне «старого» строя против «нового», вряд ли смог бы выдвинуться, не будь угрозы со стороны этого «нового». Кроме того, он быстро научился использовать элементы новой системы – парламент, партии, прессу, общественное мнение – для достижения собственных целей. Это была политика постоянного баланса между различными силами и интересами, которую Бисмарк рекомендовал для Пруссии на международной арене и придерживался сам на прусской политической сцене. Удастся ли ему получить в свои руки достаточно полномочий, чтобы самостоятельно проводить эту политику? В 1859 году этот вопрос оставался открытым.
  
  Именно во Франкфурте сложился характерный для Бисмарка стиль политического мышления и действия. Как считает Э. Энгельберг, его базовая политическая концепция сложилась самое позднее к 1858 году [143]. Политику он воспринимал как шахматную игру, где есть игроки и есть фигуры, – об этом свидетельствует множество его высказываний, относящихся к самым разным проблемам. Именно это позволяло ему просчитывать различные варианты, изобретать альтернативы, оценивать расстановку сил, а главное – понимать необходимость четкой стратегии, в отсутствии которой он упрекал прусскую политику. При этом Бисмарк умел учитывать различные факторы – экономические, военные, конфессиональные, особенности принятия политических решений и общественное мнение – и мастерски использовать их в своих комбинациях. Его главной стратегической задачей, которой было подчинено все остальное, являлось сохранение и усиление позиций монархии и юнкеров внутри Пруссии, а самой Пруссии – в Германии и на европейской арене.
  
  Для этого годились все средства, что часто становилось поводом для обвинений Бисмарка в беспринципности. Использование слабостей других людей, игра на их эмоциях и убеждениях, тонкая интрига, стремление изолировать и уничтожить своего противника – все это входило в арсенал тех приемов, с помощью которых он проводил в жизнь свою политическую линию. Однако было бы ошибкой представлять Бисмарка чем-то вроде равнодушного компьютера, хладнокровно просчитывающего комбинации; не чужды ему были и эмоции, в частности, личная неприязнь ко многим политическим противникам, которая заставляла его порой совершать не вполне обдуманные поступки в стремлении их уничтожить. Будучи прекрасным стратегом и тактиком, Бисмарк тем не менее совершал и ошибки, и неверные шаги. Последние, однако, не имели для его карьеры, в конечном счете, фатального значения – во многом потому, что он лучше, чем большинство его современников, умел улавливать требования времени и подчинять им свои действия. Впоследствии он скажет, что максимум того, что может сделать хороший политик, – это уловить общее течение и плыть, сообразуясь с ним; эти слова можно, без сомнения, отнести и к самому Бисмарку.
  
  Глава 5
  
  На берегах Невы
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Решение об отправке Бисмарка прусским послом в Петербург до сих пор не получило однозначной оценки. Формально это было повышение, однако сам он считал его чем-то вроде опалы, удалением неугодного дипломата от центра событий. В своих мемуарах Бисмарк приводит диалог, произошедший между ним и регентом 26 января 1859 года:
  
  «Я сожалею о предполагаемом моем перемещении, потому что во Франкфурте, этой лисьей норе бундестага, я изучил все входы и выходы вплоть до малейших лазеек и полагаю, что мог бы быть там полезнее любого из моих преемников, которому придется заново осваиваться с очень сложным положением, обусловленным взаимоотношениями со множеством дворов и министров. (…) Каждый немецкий государь, каждый немецкий министр знаком мне лично точно так же, как придворные круги в княжеских резиденциях союзных государств, и я пользуюсь в сейме и при немецких дворах всем тем влиянием, которое только возможно для представителя Пруссии. В случае отозвания меня из Франкфурта этот капитал, накопленный и завоеванный прусской дипломатией, будет бесцельно утрачен. (…) Регент: «Я не понимаю, почему это вас так огорчает; место посланника в Петербурге всегда считалось высшим постом для прусского дипломата, и вы должны видеть знак высокого доверия в том, что я посылаю вас туда». В ответ я: «Коль скоро это является выражением доверия вашего королевского высочества, я должен, естественно, молчать, но при той свободе выражать мои взгляды, которую ваше королевское высочество всегда предоставляли мне, я не могу не сказать, как я озабочен нашим внутренним положением и его влиянием на германский вопрос» [144].
  
  Досаду Бисмарка можно понять – ему хотелось и дальше находиться на острие внешней политики Пруссии, своими действиями влиять на позиции Берлина в германском вопросе. Однако новое назначение трудно назвать опалой, скорее перемещением опытного дипломата туда, где, как считалось, он может принести максимальную пользу. В германском вопросе Вильгельм рассчитывал проводить иной курс, нежели Бисмарк, поэтому его отзыв из Франкфурта выглядел вполне логично. Однако регент не обманывал своего собеседника, говоря о большом значении, которые имели для Пруссии отношения с Петербургом.
  
  После Наполеоновских войн контакты с Россией имели для Берлина особое значение. И дело было отнюдь не только в родственных связях между династиями Гогенцоллернов и Романовых. Российская империя рассматривалась прусской политической элитой в качестве гаранта стабильности существующих порядков, мощного бастиона против революционной угрозы. В обмен на эту защиту Гогенцоллерны были готовы признать себя в некотором смысле младшими партнерами. Разумеется, утверждение известного публициста С. Хаффнера о том, что отношения между Россией и Пруссией в 1850-е годы были примерно такими же, как между СССР и ГДР в 1950-е, содержит серьезное преувеличение, однако совсем безосновательным его назвать нельзя. И тем более трудно согласиться с мнением Л. Галла, считающего, что с приходом к власти Вильгельма значение отношений с Россией резко упало. В условиях перманентной, как считалось в Берлине, угрозы со стороны бонапартистской Франции и весьма неопределенных отношений с Веной «нить в Петербург» играла большую роль. Для выполнения ответственной задачи – укрепления отношений между двумя державами – следовало назначить дипломата, во-первых, опытного, а во-вторых, настроенного дружественно по отношению к России. Поскольку Бисмарк на тот момент продолжал считаться – особенно за рубежом – членом пророссийской «камарильи», он удовлетворял обоим этим условиям. Именно такими обстоятельствами и объясняется его назначение в Петербург.
  
  Для Бисмарка, однако, оно стало тяжелым ударом. До этого способный похвастаться богатырским здоровьем, он теперь слег на несколько недель из-за того, что сам называл «желчной лихорадкой из-за Петербурга». На самом деле новое назначение стало лишь последней каплей – постоянная дипломатическая борьба во Франкфурте, особенно в последние годы, когда ее пришлось вести фактически на два фронта, истощала нервы дипломата. Отнюдь не отличавшийся спокойствием и уравновешенностью, Бисмарк весьма эмоционально реагировал на все происходившее, в первую очередь на невозможность проводить казавшуюся ему правильной политику в германском вопросе. Когда эмоции приходилось подавлять, они постепенно подтачивали его нервную систему.
  
  К этому моменту ему стало понятно, что достижение Пруссией гегемонии в Германии требует новых путей. В конце своего пребывания во Франкфурте Бисмарк вновь осторожно намекал в своих донесениях в Берлин на необходимость прозондировать возможность союза с германским национальным движением. И здесь, и в дальнейшем он руководствовался принципом «враг моего врага – мой друг». В середине марта 1859 года он встретился в берлинской гостинице с одной из видных фигур национального движения – Виктором фон Унру. Как вспоминал последний, Бисмарк начал разговор с того, что эффектным жестом отшвырнул свежий номер «Крестовой газеты», заявив, что это издание лишено даже капли прусского патриотизма. Далее он долго говорил о той враждебной политике, которую по отношению к Берлину проводит Вена, и о проавстрийских симпатиях правителей малых германских государств. «По его твердому убеждению, Пруссия полностью изолирована. У нее есть лишь один союзник, если она сможет привлечь его на свою сторону. Я с интересом спросил, какого союзника имеет в виду Бисмарк. Он ответил: «Немецкий народ!» Видимо, у меня было ошарашенное выражение лица, поскольку Бисмарк рассмеялся. Я объяснил ему, что меня изумила не мысль сама по себе, а то, что я слышу ее из его уст. «Ну, что Вы думаете, – возразил Бисмарк, – я все тот же юнкер, что и десять лет назад, когда мы познакомились в парламенте, но я должен был бы не иметь ни глаз, ни рассудка, если бы не осознавал реального положения дел» [145]. В ответ Унру заверил Бисмарка, что, если тот говорит искренне, то он с удовольствием видел бы дипломата прусским министром. Контуры союза между Бисмарком и немецким национальным движением начинали обозначаться. В дальнейшем Унру стал одним из лидеров основанного летом 1859 года «Национального союза», общегерманского объединения умеренных либералов, ставившего перед собой задачу способствовать единству страны. Лидеры «Национального союза» на первых порах рассматривали Бисмарка как своего возможного союзника в стане политической элиты. «Мы бы весьма обрадовались, если бы состоялось Ваше назначение министром иностранных дел. Пруссия нуждается сейчас более чем когда-либо в ясной, прочной и смелой политике. Самое смелое в нынешних условиях есть самое безопасное», – писал Унру Бисмарку в сентябре того же года [146].
  
  В начале марта 1859 года назначение Бисмарка состоялось, и он, сперва в одиночестве, отправился в долгое путешествие на восток. Прямое железнодорожное сообщение между Берлином и Петербургом тогда еще отсутствовало. Поездом удалось добраться только до Кенигсберга, а путь оттуда до Пскова, где начиналась линия российской железной дороги, пришлось проделать на санях. Путешествие оказалось достаточно утомительным. Однако прием, оказанный Бисмарку в Петербурге, с лихвой окупил дорожные неудобства. 29 марта он прибыл в столицу России, разместившись в гостинице Демидова на Невском проспекте, а уже 1 апреля был удостоен аудиенции у императора, продолжавшейся необычайно долго – два часа. «Общество приятно и хорошо воспитано, – писал он брату 8 мая, – и после франкфуртской грызни это настоящий отдых, иметь дела по службе с приятными людьми» [147].
  
  В Российской империи, только начавшей восстанавливать свои силы после Крымской войны, настойчиво искали возможность выхода из внешнеполитической изоляции. Австрийцам, которые отплатили черной неблагодарностью за великодушную помощь в период революции, никто не верил. В своих воспоминаниях Бисмарк рассказывал о том, как во время своей поездки в Москву в первой половине июня 1859 года он «получил возможность убедиться, как велика была ненависть русских к Австрии. В то время как московский губернатор князь Долгорукий водил меня по одной библиотеке, я увидел на груди служителя в числе многих военных орденов также и Железный крест. На мой вопрос, по какому случаю он получил его, служитель отвечал: «За битву при Кульме» (…) Я поздравил старого солдата с тем, что у него и через 46 лет такой бодрый вид, и услыхал в ответ, что он и сейчас пошел бы на войну, лишь бы позволил государь. Я спросил его, с кем бы он пошел – с Италией или с Австрией, на что он, вытянувшись в струнку, с энтузиазмом заявил: «Всегда против Австрии (…) Честный враг лучше неверного друга». Этот невозмутимый ответ привел князя Долгорукого в такой восторг, что не успел я оглянуться, как генерал и унтер-офицер заключили друг друга в объятия и горячо облобызались» [148]. «Ненависть безгранична и превосходит все мои ожидания. С тех пор как я тут, я верю в войну, поскольку вся русская политика не имеет, кажется, иной цели, кроме как осложнить жизнь Австрии» [149].
  
  Оставалось лишь два пути: сближения с недавним противником, бонапартистской Францией, и старым соратником, Прусским королевством. За первый из них ратовал Горчаков, ставший к тому моменту канцлером Российской империи. Однако при дворе была сильна и другая группировка, с подозрением относившаяся к «гнезду революций» и выступавшая за сближение с «родственной» Пруссией. Поэтому Бисмарку был оказан весьма радушный прием. Его всячески выделяли знаками внимания из череды других дипломатических представителей. Прусский посланник стал непременным участником придворных мероприятий, он часто удостаивался аудиенции у императора, молодого Александра II. Покровительницей Бисмарка стала вдовствующая императрица Александра Федоровна, которая была сестрой Вильгельма Прусского и в девичестве носила имя Шарлотта. Описывая в одном из донесений парад в Петербурге, Бисмарк подчеркивал: «Император во время всей церемонии держал меня подле себя и называл мне по-немецки каждую воинскую часть – небывалая милость для лейтенанта. (…) Его Величество сказал мне самые лестные слова относительно наших войск и учреждений и обратил мое внимание на то, что они переняли у нас» [150]. В своих посланиях в Берлин Бисмарк, естественно, несколько преувеличивал то внимание, которое ему оказывалось в России, однако в наличии особого отношения к прусскому посланнику сомневаться не приходится.
  
  Достаточно близкие отношения сложились у Бисмарка и с министром иностранных дел А.М. Горчаковым. Общение двух будущих «железных канцлеров» стало впоследствии благодатной темой не только для отечественных историков, но и для беллетристов, иногда изображавших дело так, что «учитель» Горчаков обучал дипломатической грамоте «ученика» Бисмарка. Возможно, российский дипломат, который был старше прусского посла на 17 лет и, соответственно, гораздо дольше находился на государственной службе, действительно позволял себе время от времени тон более опытного наставника, тем более что его самолюбие, переходившее в тщеславие, было известно и друзьям, и врагам. Однако в основе их взаимоотношений лежал общий интерес – ослабление позиций Австрии в Европе. Именно поэтому общение Бисмарка и Горчакова довольно быстро стало настолько доверительным, что русский министр порой показывал прусскому гостю депеши, официально не предназначенные для посторонних глаз. Каждый из них вел при этом свою игру, о какой-то личной симпатии речь не шла. Бисмарк весьма скептически относился к талантам Горчакова еще в период их франкфуртского знакомства, да и Горчаков был не настолько наивен, чтобы считать Бисмарка пешкой в своих руках. Тем не менее они встречались чуть ли не ежедневно, предметом их бесед становились как текущие дела, так и общие тенденции международных отношений в Европе. «Мы планировали и обсуждали, как будто собирались жить вечно», – иронично писал Бисмарк жене [151].
  
  В весенние месяцы 1859 года, когда Бисмарк только-только начал осваиваться в Петербурге, прусская внешняя политика вновь оказалась перед весьма серьезным испытанием. Оно было связано с так называемой Итальянской войной.
  
  Объединение Италии, как и объединение Германии, являлось одной из крупнейших европейских проблем XIX века. Эти два процесса были во многом похожи. Обе страны были расколоты на мелкие государства, в обеих в первой половине столетия начался мощный национальный подъем, обе попытались достичь единства в ходе революции 1848–1849 гг. – и потерпели поражение. Преградой для обеих во многом стала Австрия – в Италии она владела весьма значительными территориями, в первую очередь Венецией и Ломбардией на севере страны. «Итальянская Пруссия» – Пьемонт (Сардинское королевство) – также находилась на севере Апеннинского полуострова. Обеспечив себе союзника в лице Франции, которая таким образом рассчитывала усилить свое влияние в Европе, Сардиния начала готовиться к войне с Австрией. Решив упредить противника, держава Габсбургов 29 апреля 1859 года объявила вой ну Пьемонту. Франция немедленно вступилась за своего союзника.
  
  В верхах прусского государства образовались две партии. Одна, более влиятельная и многочисленная, считала необходимым «защищать По на Рейне» и ударить по Франции в союзе с Австрией. Вступление в войну, считали эти государственные деятели, умерит пыл Наполеона III, позволит укрепить авторитет Пруссии в Германии, улучшить отношения с империей Габсбургов и – в конечном счете – объединить страну. Такую позицию высказывали, в частности, лидеры «камарильи» [152]. Кроме того, большая часть общественности разделяла эту точку зрения. Противники этой партии считали необходимым придерживаться политики нейтралитета. Спор Австрии с Францией не касается Пруссии, обе эти державы стоят на пути объединения Германии, и в этом между ними нет существенной разницы – считали они. К их числу относился ряд видных деятелей «партии еженедельника». Вильгельм, которому предстояло сказать решающее слово, колебался. В этом он был похож на своего старшего брата, с которым в остальном у него было не так уж много общих черт. Как всегда в те минуты, когда ему приходилось чувствовать на себе весь груз ответственности, он не мог принять четкого и однозначного решения. В середине мая он предложил австрийскому императору Францу-Иосифу «вооруженное посредничество» при условии верховного командования всеми неавстрийскими войсками Германского союза. Это предложение было отклонено.
  
  Бисмарк, находясь в Петербурге, пытался оказать посильное влияние на внешнюю политику Берлина. В Итальянской войне он увидел очередную благоприятную возможность для усиления Пруссии в Германии. Выступая категорически против того, чтобы таскать каштаны из огня в интересах Австрии, он посылал в Берлин донесение за донесением. При этом опытный дипломат подчеркивал вероятность возможного российско-французского сближения, в результате которого Пруссия, вступившаяся за Вену, может в очередной раз оказаться в изоляции. Он умело использовал страхи, существовавшие на этот счет в прусской правящей элите. «Россия, пока она сохраняет хоть какую-то боеспособность, не допустит того, чтобы Австрия вышла победительницей из текущего конфликта, – писал он Шлейницу в начале мая. – Австрия делает очень высокие ставки, рискуя большой войной, но если она выиграет, то приз будет также исключительно велик. Если ей удастся победоносно возглавить возникшее на основе австрийских импульсов и окрашенное в австрийские цвета германское движение против Франции, возможно даже привести его в Париж, то Австрия получит не только безусловную гегемонию в Италии, но также приобретет в Германии, несмотря на все прошлые и будущие государственные банкротства, столь доминирующие позиции, что Пруссия на долгое время окажется в тени и на вторых ролях. Если даже мы примем участие в австрийских победах, более того, обеспечим их нашей мощной помощью, это лишь (…) создаст нам репутацию державы, которая не дает импульсы германской политики, а лишь пассивно принимает их. (…) Мы не можем допустить, чтобы Австрия триумфально выполнила задачу, которую она поставила себе в текущей войне». В конце донесения Бисмарк делал вывод: «Мы должны избегать участия в войне, если не сможем или не захотим использовать его для выгодного нам изменения нашего положения в Германском Союзе; мы заинтересованы в том, чтобы не допустить ни победы Австрии над Францией, ни захвата Францией части немецкой территории» [153].
  
  Одновременно Бисмарк писал Густаву фон Альвенслебен, новому генерал-адъютанту регента, пользовавшемуся полным доверием последнего. В письме Альвенслебену он выступал против пассивного нейтралитета, лишенного всякой позитивной цели и способного принести лишь убытки. Бисмарк намечал два возможных варианта действий. Оптимальным было бы воспользоваться ситуацией для того, чтобы одним быстрым ударом закрепить гегемонию Пруссии в Германии. Австрия и Франция, занятые войной, не смогут этому помешать, а Россия будет настроена скорее благожелательно. «Двинуть все наши армии на юг, прихватив в ранцах пограничные столбы и вновь вкопав их в землю на берегах Боденского озера или там, где заканчивается доминирование протестантской веры. Есть ли другое европейское государство, между плохо пригнанными друг к другу составными частями которого проживают (…) 14 миллионов человек, которые хотят только стать его подданными? Все эти люди спустя 24 часа после того, как окажутся в нашей власти, будут сражаться за нас лучше, чем за своих прежних господ, особенно если принц-регент доставит им удовольствие и переименует королевство Пруссию в королевство Германию. Нам не надо будет производить никаких перестановок, никого сгонять с земли, только ввести другое федеративное устройство, по которому таможня и армия будут в руках прусского председателя». Это был весьма смелый и рискованный план. С позиций сегодняшнего дня он выглядит слишком оптимистичным. Сознавая, что прусскому правительству вряд ли хватит мужества последовать его совету, Бисмарк предложил в том же письме более умеренный вариант: «…Использовать этот благоприятный момент, чтобы освободиться или видоизменить нынешнее устройство Германского союза, которое не обеспечивает нам ни достойного положения, ни соответствующих нашему вкладу и нашей мощи прав» [154].
  
  Насколько реалистичными были эти рекомендации? Принесли бы решительные действия успех в ситуации, когда значительная часть германской общественности рассматривала бы предложенную Бисмарком активность как удар в спину «единокровной» Австрии? Видел ли сам Бисмарк определенную долю авантюризма в своих предложениях? По мнению ряда исследователей, он вел достаточно тонкую игру, предлагая смелые альтернативы исключительно для того, чтобы дискредитировать находившихся у власти людей из «партии еженедельника» и тем самым проложить себе дорогу к ответственным постам. На самом деле, если отбросить существующий в умах многих историков тезис о безошибочности действий Бисмарка, можно предположить, что его оценки текущей ситуации были не совсем реалистичными, он переоценивал силу австрофранцузских и русско-австрийских противоречий, а также мощь немецкого национального движения, позиции которого на юге Германии были далеко не доминирующими.
  
  В любом случае, Бисмарк весьма болезненно реагировал на происходившее в Пруссии. Он писал сестре, что перестал читать внешнеполитический раздел «Крестовой газеты», поскольку «эта законченная тупость не представляет интереса даже для врача» [155]. В письме Иоганне он высказывался следующим образом: «Наша политика приводит меня в дурное настроение; мы остаемся челноком, который бесцельно носится по собственным волнам под порывами чужих ветров; и это грубые и дурно пахнущие ветра. Как редки все же самостоятельные люди в столь примечательной нации, как наша» [156]. В свою очередь, противники Бисмарка жаловались на то, что он слишком своевольно ведет себя в Петербурге. В итоге Шлейниц вынужден был в конце июня направить ему пожелание «во внеслужебных разговорах и отношениях по возможности оставаться на позициях своего правительства» [157]. То есть, попросту говоря, не критиковать действующее министерство за его спиной.
  
  Неизвестно, чем бы все это закончилось, но события развивались слишком быстро. 4 июня при Мадженто австрийская армия была разбита франко-итальянскими войсками. 24 июня последовало аналогичное по своим результатам сражение при Сольферино. Пруссаки сначала мобилизовали 14 июня шесть армейских корпусов, затем всю свою армию и в начале июля двинули ее на Рейн. Одновременно в бундестаг было внесено предложение о создании союзной обсервационной армии из контингентов южногерманских государств. Но было уже поздно. Активного вмешательства Пруссии не хотел никто – ни французы, ни австрийцы. Против войны выступал и прусский министр иностранных дел Шлейниц. 8 июля на коронном совете в Берлине разгорелись горячие споры. Они оказались беспредметными: 8 июля было подписано перемирие в Виллафранке, согласно которому Австрия отказывалась от Ломбардии. Пруссия вновь оказалась не у дел – затратив большие средства на мобилизацию, не оправдав надежд немецких патриотов, не использовав положение в своих государственных интересах.
  
  Ситуация для Пруссии до боли напоминала ту, которая сложилась в ходе Крымской войны. Это касалось и Бисмарка – и тогда, и сейчас его рекомендации остались голосом вопиющего в пустыне. Как писал Л. Галл, в обоих случаях «он всеми силами пытался заставить прусскую политику использовать происходящие изменения, не обращая внимания на краткосрочные цели и интересы, не беспокоясь о том, что ее действия могут разрушить благоприятную для контрреволюции расстановку сил в Европе. Оба раза ему это не удалось. Напротив, он существенно увеличил число своих политических противников и, по общему мнению, свел практически к нулю надежду занять пост, который позволил бы ему решающим образом влиять на внешнюю политику Пруссии. Его репутация – не только реакционера, но и беспринципного авантюриста, не знающего меры и, возможно, даже не имеющего четкой цели, – значительно укрепилась. Но в то же время он прошел суровую школу аутсайдера, от провала и неудачи к новому и новому обдумыванию и совершенствованию своей концепции» [158]. Этот опыт пригодился ему в дальнейшем, когда он был назначен главой прусского правительства.
  
  Однако пока что Бисмарку было не до политики. В июне 1859 года он сильно простыл в сравнительно холодном и сыром петербургском климате и некоторое время страдал от ревматических болей. Кроме того, напомнила о себе старая рана на ноге, полученная в 1857 году на охоте в Швеции в результате падения со скалы. Очевидно, что причиной недомоганий было в большей степени все то же нервное напряжение, чем какие бы то ни было внешние факторы. Как писал Х. фон Кроков, «Бисмарк, несмотря на свою внешнюю толстокожесть, был в высшей степени чувствительным человеком. Его душевные переживания очень быстро и сильно отражались на физическом состоянии» [159]. Дипломат и сам отдавал себе в этом отчет. «Болезнь, ревматически-гастро-нервозная, – писал он сестре, – поселилась в районе печени, и врачи боролись с ней кровососными банками и шпанскими мушками и горчицей по всему телу, однако в итоге мне удалось, после того как я уже наполовину переселился в иной мир, убедить медиков, что мои нервы были ослаблены непрерывной напряженной деятельностью и раздражением в течение восьми лет, и дальнейшие кровопускания попросту сделают меня слабоумным. (…) Но моя крепкая натура быстро справилась, особенно с тех пор, как мне в умеренных дозах прописали игристое вино» [160]. Сложнее было с ногой, из-за которой Бисмарк чуть не отправился на тот свет. Приложив рекомендованный немецким врачом пластырь к больному месту на ноге, он вскоре почувствовал сильную боль. Прибывший медик попытался осуществить легкое хирургическое вмешательство, которое окончилось тем, что оказалась повреждена вена. Одно время Бисмарк даже подозревал, что стал жертвой коварства австрийцев, которые подкупили врача. Как оказалось впоследствии, врач был на самом деле сыном кондитера, который никогда не сдавал экзаменов и являлся, по существу, нахальным самозванцем. В июле дипломат отправился на корабле в Берлин, чтобы продолжить лечение. Несмотря на прогнозы российских медиков, которые предрекали ампутацию ноги, ему удалось поправиться, однако на это потребовалось около двух месяцев. Это время Бисмарк провел в основном на водах.
  
  В сентябре он встретился с регентом в Баден-Бадене и принял участие в совещаниях монархов Германского союза. Кроме того, был продолжен диалог с Унру, который выразил готовность от имени национального движения сотрудничать с прусским государством, однако предупредил, что «мы ничего не будем делать в прусско-германских интересах, если прусское правительство бросит нас на произвол судьбы» [161]. Бисмарк довел эту точку зрения до сведения министра иностранных дел Шлейница. Однако последний, хотя и приветствовал доброжелательный настрой либералов, к самой идее сотрудничества с национальным движением отнесся настороженно. Шанс не был использован. С этого момента авторитет Бисмарка среди деятелей «Национального союза» начал неуклонно падать.
  
  В октябре 1859 года Бисмарк отправился вместе с Вильгельмом на встречу с Александром II в Варшаве, чтобы затем вернуться в Петербург. Однако проблема с ногой вновь напомнила о себе. На пути в российскую столицу вместе с семьей он в начале ноября навестил своего друга Александра фон Белов в его имении Хоэндорф. Здесь у Бисмарка оторвался тромб, закупоривший ранее поврежденную вену. К этому добавилось воспаление легких. «Врачи считали мою болезнь смертельной, но я выздоровел, прохворав несколько месяцев» [162]. На самом деле боли были настолько сильными, что Бисмарк в какой-то момент воспринимал возможную смерть как желанное избавление от страданий. Однако могучий организм одержал победу, хотя она далась ему нелегко. Окончательное выздоровление произошло весной 1860 года, причем только в марте семья смогла покинуть Хоэндорф.
  
  Однако уже вскоре Бисмарк включился в активную политическую деятельность, принимая участие в заседаниях палаты господ прусского ландтага. Он всячески откладывал свой отъезд в Петербург, рассчитывая получить пост в правительстве. Однако Вильгельм не хотел вводить явного реакционера в состав кабинета «Новой эры»: «Не хватало еще взять в министерство человека, который поставит все на голову» [163]. Тем не менее в апреле он вызвал к себе Бисмарка и Шлейница и попросил их высказать свои взгляды на внешнюю политику. Посол заявлял, что необходимо сотрудничество с Россией и немецким национальным движением против Австрии, министр защищал взаимодействие с Австрией против французской угрозы. Выслушав обоих, регент заявил, что в министерстве иностранных дел все останется по-прежнему, чем весьма расстроил Бисмарка, метившего в кресло своего начальника. По свидетельству Теодора фон Бернгарди, дипломат в тот момент активно искал контакта с либералами и «заявлял каждому, кто был готов его слушать, что его не поняли, даже оклеветали – по сути, он настроен либерально» [164]. Из этой попытки тоже ничего не вышло. За Бисмарком к тому моменту закрепилась репутация «бонапартиста», которая вредила ему одинаково как среди консерваторов, так и в лагере их противников. Он постепенно попадал в изоляцию, и это наполняло его унынием: «Так мне и надо, не стоит полагаться на людей. Я благодарен всему, что заставляет меня обратиться вовнутрь» [165]. И в то же время он пытался восстановить контакты как с национальным движением, лидерам которого заявлял, что идет с ними одним и тем же курсом, и с окружением регента, где он предпринимал значительные усилия, чтобы развеять слухи о своих симпатиях к Франции.
  
  Летом 1860 года Бисмарк вернулся в Петербург. Во время его отсутствия дела вел второй секретарь посольства Курт фон Шлецер. Профессиональный дипломат, отличавшийся твердостью характера, далеко не сразу нашел общий язык со своим шефом, который был старше его на семь лет и привык руководить весьма авторитарно. В апреле 1859 года, вскоре после прибытия Бисмарка в российскую столицу, Шлецер писал: «Мой новый шеф – человек, который действует безоговорочно, человек силы, любящий театральные эффекты, который хочет нравиться, который знаком со всем, хотя многого даже не видел, который знает все, хотя очень многого не знает. Он привык к молоденьким атташе во Франкфурте, которые при его появлении вставали навытяжку и дрожали» [166]. Действительно, Бисмарк все в большей степени вырабатывал свой личный стиль руководства, автократичный, базирующийся на уверенности в собственной правоте и нетерпимый к чужой критике. Однако после первой фазы «притирки» друг к другу два дипломата нашли общий язык. Более того, Шлецер стал доверенным лицом Бисмарка, который оценил способности и самостоятельность своего подчиненного и позволял ему спорить с собой, что, вообще говоря, терпел лишь от очень немногих людей. «Он – воплощенная политика. Все кипит в нем, стремится к деятельности», – характеризовал секретарь своего шефа в конце 1860 года.
  
  В столице России прусский посол разместился во дворце графини Стенбок на Английской набережной, окна которого выходили на Большую Неву. Дворец был сравнительно невелик, однако вполне вместителен. В любом случае, жалованье в 30 тысяч талеров не позволяло жить на более широкую ногу. Здесь Бисмарк провел последующие два года, занимаясь активной дипломатической деятельностью. Помимо всего прочего, прусское посольство должно было выполнять консульские функции – в Российской империи проживало около 40 тысяч прусских подданных. Это позволило Бисмарку достаточно близко познакомиться с положением дел в России, в том числе за пределами столицы. Не следует забывать, что именно на этот период пришлась отмена в стране крепостного права, с которой фактически началась эпоха реформ. Бисмарк пристально наблюдал за происходившим в России и считал возможным даже масштабное крестьянское восстание. По мере знакомства с положением дел укреплялось его убеждение в том, что «внутренние сложности, в первую очередь финансовые, будут удерживать здешний кабинет от активного участия в европейской политике в еще большей степени, чем прежде» [167].
  
  Бисмарк активно вращался в придворных кругах, часто ездил на охоту, выучил значительное число русских фраз, некоторые из которых употреблял до конца жизни (например, знаменитое «авось» на полях дипломатических донесений). Однако глубокой симпатии к стране пребывания он не испытывал. В своих «Мыслях и воспоминаниях» Бисмарк описывал Россию как страну, в которой царят коррупция и чинопочитание, перлюстрация писем является вполне обычным явлением, которого даже не стесняются, а бюрократия превосходит все разумные пределы. «Был такой случай, когда прусских офицеров, долго живших в одном из императорских дворцов, откровенно спросили их русские добрые приятели – действительно ли они поглощают столько вина и прочего, сколько на них требуют; если так, то остается позавидовать их способностям и озаботиться их дальнейшим удовлетворением. Оказалось, что люди, к которым был обращен откровенный вопрос, отличались умеренностью; с их согласия обыскали занимаемые ими апартаменты и обнаружили в стенных шкафах, о которых они не знали, большие запасы ценных вин и разных деликатесов» [168].
  
  Классической стала история о солдате, охранявшем цветок. «В первые весенние дни принадлежавшее ко двору общество гуляло по Летнему саду, между Павловским дворцом и Невой. Императору бросилось в глаза, что посреди одной из лужаек стоит часовой. На вопрос, почему он тут стоит, солдат мог ответить лишь, что «так приказано»; император поручил своему адъютанту осведомиться на гауптвахте, но и там не могли дать другого ответа, кроме того, что в этот караул зимой и летом отряжают часового, а по чьему первоначальному приказу – установить нельзя. Тема эта стала при дворе злободневной, и разговоры о ней дошли до слуг. Среди них оказался старик-лакей, состоявший уже на пенсии, который сообщил, что его отец, проходя с ним как-то по Летнему саду мимо караульного, сказал: «А часовой все стоит и караулит цветок. Императрица Екатерина увидела как-то на этом месте гораздо раньше, чем обычно, первый подснежник и приказала следить, чтобы его не сорвали». Исполняя приказ, поставили часового, чтобы его не сорвали». И, рассказав этот анекдот, Бисмарк завершает: «Подобные факты вызывают у нас порицание и насмешку, но в них находят свое выражение примитивная мощь, устойчивость и постоянство, на которых зиждется сила того, что составляет сущность России в противовес остальной Европе» [169]. Не ощущая особой любви к России, Бисмарк все же испытывал к ней уважение и не поддерживал существовавшее среди многих жителей Западной Европы представление о «Московии» как дикой, варварской стране. В своих письмах на родину Бисмарк высоко оценивал старшее поколение российских дворян, которых называл настоящими сливками европейского общества, воспитанными в лучших традициях галантного века. Молодое поколение, напротив, заражено бациллой национализма в форме панславизма, включавшего в себя отрицание всего немецкого.
  
  Однако внимание Бисмарка было сосредоточено на событиях, происходивших в Западной Европе и Германии. Он по-прежнему отправлял в Берлин донесения, в которых давал свою оценку ситуации. Большие надежды Бисмарк возлагал на Сардинское королевство, под эгидой которого в 1861 году произошло объединение Италии. «Говоря между нами, я считаю Пьемонт нашим естественным союзником против Франции как и против Австрии», – писал он Шлейницу [170]. Обе упомянутые державы он считал естественными противниками Берлина – в письме графу Бернсторфу Бисмарк говорил, что «Франция и Австрия, каждая на свой лад, призваны быть врагами Пруссии, и это определяется не волей их сегодняшних властителей, а силой долговременных исторических тенденций» [171]. «Я убежден в том, что если бы королевство Италия не появилось на карте, нам следовало бы его изобрести», – писал он годом позднее [172]. Такие взгляды еще больше укрепляли при дворе уверенность в том, что прусский посланник в Петербурге является на деле замаскированным «демократом». Подобные опасения не были лишены почвы – в это время Бисмарк все больше возлагал свои надежды на сотрудничество с национальным движением. Других возможных долговременных союзников у Пруссии он не наблюдал. В итоге то, что было для него изначально всего лишь тактикой, стало стратегией.
  
  Летом 1861 года он отправился в Берлин. Поездка была предпринята им в надежде на министерский пост – в Пруссии нарастал внутренний кризис, о котором будет сказано в следующей главе, и кабинет министров в полном составе ушел в отставку. Хотя его надежды снова не сбылись, по указанию Вильгельма, ставшего в январе королем Пруссии, он составил меморандум, посвященный решению германского вопроса. В нем он в основном повторил свои прежние тезисы. Новым было то, что Бисмарк обращал внимание Вильгельма на немецкий народ как потенциального союзника прусской монархии. «Во всем населении Германии растет недовольство унизительным ощущением того, что большая и могучая нация из-за недостатков своей внутренней организации вынуждена не только отказаться от достойного положения в Европе, но и жить в постоянном страхе перед нападением соседей, которое она в других обстоятельствах могла бы легко парировать». Это недовольство будет неизбежно обращаться против действующих правительств немецких государств. Однако в рамках нынешнего Германского союза изменить сложившееся положение – крайне невыгодное и для Пруссии – невозможно. И Бисмарк делал революционное предложение, выдвигая идею создания общегерманского парламента, который дал бы Пруссии возможность привести свое влияние в Германии в соответствие со своей действительной мощью: «Возможно, национальное представительство немецкого народа при центральных органах Германского Союза стало бы тем связующим средством, которое создаст противовес центробежным тенденциям политики отдельных династий». Сформировать его в нынешних условиях не представляется реальным – возможно, более эффективным стало бы постепенное вовлечение малых государств в политическое объединение под эгидой Пруссии, как это произошло с Таможенным союзом, созданным на основе системы двусторонних соглашений. Однако сначала необходимо открыто предложить реформу Германского союза – «такое объявление в качестве первого шага к лучшему положению дел произвело бы глубокое впечатление в Германии и особенно облегчило бы прусскому правительству решение внутренних задач с выборами и парламентом» [173]. Фактически Бисмарк намечал тот путь, по которому – с определенными изменениями – пойдет сам пять лет спустя.
  
  Гораздо более откровенно он высказывался в своем письме военному министру Альбрехту фон Рону, с которым его связывала старая дружба. «Мне кажется, наша главная ошибка заключалась в том, что мы действовали либерально в Пруссии и консервативно за рубежом. (…) Только изменения нашей внешнеполитической линии могут, на мой взгляд, защитить позиции короны внутри страны от натиска, который он в длительной перспективе не сможет выдержать», – писал он. Решение внутриполитических конфликтов должно быть осуществлено путем активной политики в германском вопросе. И далее – слова, которые, несомненно, глубоко потрясли бы прежних покровителей Бисмарка: «Из монарших домов от Ганновера до Неаполя ни один не поблагодарит нас за наши симпатии, и мы практикуем по отношению к ним чисто евангельскую любовь за счет безопасности собственного трона. Я верен своему князю вплоть до Вандеи, но по отношению ко всем остальным я не чувствую ни в единой капле своей крови даже тени желания пошевелить пальцем во имя их спасения» [174].
  
  В октябре 1861 года Бисмарк присутствовал на коронации Вильгельма в Кенигсберге. «Король избегал говорить со мной о политике, опасаясь, вероятно, прослыть реакционером, имея дело со мной.(…) Он считал меня фанатичнее, нежели я был на самом деле», – писал Бисмарк много лет спустя в своих воспоминаниях [175]. Ощущение, что события чем дальше, тем больше развиваются без его участия, усугублялось продолжающимися недугами. То ли болотистый климат Петербурга, то ли постоянное нервное напряжение, то ли не до конца покинувшие прусского посла болезни способствовали тому, что его здоровье находилось не в лучшем состоянии. Хронические боли в желудке, бессонница, ослабленный иммунитет – все это вызывало депрессию. В январе 1862 года Бисмарк писал сестре: «Для меня уже все слишком поздно, и я просто продолжаю выполнять свой долг (…) Моя болезнь сделала меня внутренне столь изможденным, что у меня нет больше необходимой энергии для действий в меняющейся обстановке. Три года назад я еще был годен на то, чтобы стать министром, теперь я думаю об этом как больная скаковая лошадь, которая должна перепрыгивать препятствия. Еще несколько лет я должен буду оставаться на службе, если проживу этот срок. Через три года закончится аренда Книпхофа, через пять Шенхаузена, но я пока не знаю, где буду жить, если уйду в отставку. (…) Перед министерским постом у меня страх как перед холодной ванной» [176]. В течение всех трех неполных лет своего пребывания в Петербурге он время от времени играл с мыслью вернуться к образу жизни сельского юнкера, покончив с государственной службой. В одном из своих писем Бисмарк говорил о том, что его склонность к политике не столь уж и велика и он готов расстаться с ней без особого сожаления.
  
  Однако это были лишь временные перепады настроения. На самом деле Бисмарк стремился к активной деятельности, пребывание в Петербурге казалось ему слишком скучным. Фридрих фон Гольштейн, на тот момент младший чиновник в прусском посольстве, впоследствии ставший одной из самых влиятельных фигур германской внешней политики, вспоминал, что его шеф производил впечатление крайне неудовлетворенного человека: «Он не смеялся, даже если рассказывал комические истории. (…) В его высказываниях чувствовалось, что деятельность и жизнь для него – одно и то же» [177]. На тот момент Бисмарк уже предполагал, что ему предстоит новое назначение – летом 1861 года ему сказал об этом лично министр иностранных дел. К тому же внезапно для себя он оказался в центре внимания петербургского придворного общества – до российской столицы дошли слухи о скором назначении Бисмарка главой правительства. Через некоторое время эти слухи наконец-то стали реальностью, но до того момента дипломату пришлось пережить еще несколько довольно напряженных месяцев.
  
  Глава 6
  
  На берегах Сены
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Пока Бисмарк находился в столице Российской империи, в Пруссии разворачивались драматические события, которые в конечном итоге проложили ему путь к власти. Речь идет о так называемом «военном конфликте».
  
  Военное законодательство, принятое в Пруссии в период «Освободительных войн» и просуществовавшее до конца 1850-х годов, предусматривало комплектование армии на основе всеобщей воинской повинности. Ежегодно происходил набор 40 тысяч новобранцев, которые служили 3 года в рядах действующей армии, а затем находились 2 года в резерве и 14 лет в ландвере (на русский язык этот термин часто переводился как «ополчение»). В случае войны действующую армию образовывали как линейные войска, так и ландвер первого призыва, образовывавший собственные формирования.
  
  К рубежу 1850–1860 годов это законодательство явно устарело. Рост населения Пруссии (более чем в полтора раза за 40 лет) не повлек за собой соответствующего увеличения призывного контингента, и все большее количество молодых людей оставалось вне армейской службы, размывая тем самым систему всеобщей воинской повинности. Прусское правительство неоднократно пыталось решить эту проблему за счет сокращения срока службы в действующей армии, но к 1856 году трехлетний срок службы был окончательно восстановлен. К тому же система, при которой ополчение-ландвер становилось в случае войны частью действующей армии, являлась на тот момент анахронизмом с военной точки зрения и содержала в себе множество отрицательных черт как для боеспособности армии, так и для экономики страны. Плохо обученные ополченцы заведомо не могли сражаться наравне с линейными войсками.
  
  Это прекрасно понимали как прусская военная верхушка, так и фактический руководитель страны, принц-регент Вильгельм. Идеи о необходимости военной реформы возникли непосредственно после революции 1848–1849 годов, а первые проработки ее проекта относятся к 1857 году. В июле следующего, 1858 года генерал Альбрехт фон Роон по поручению Вильгельма представил ему памятную записку, озаглавленную «Замечания и проекты к отечественной военной организации». Основной идеей Роона было удвоение состава армии мирного времени с одновременным исключением ландвера из числа действующих войск. Отныне ландвер должен был использоваться исключительно для пополнения резерва и комплектования гарнизонов внутри страны.
  
  Однако не только чисто военными потребностями обосновывал Роон необходимость радикальной реформы. Ландвер, по его мнению – разделявшемуся и самим Вильгельмом, – являлся «политически неправильным институтом», абсолютно ненадежным «в случае наверняка предстоящих нам политических смут и неурядиц» [178]и представляющим угрозу сильной монархической власти. Именно в таком качестве, с точки зрения правящих кругов Пруссии, ландвер проявил себя в ходе революционных событий 1848–1849 годов. Люди, входившие в его состав, были не солдатами, а штатскими по своему образу мышления, и с такой армией король не мог, по мнению Роона, чувствовать себя хозяином в собственном доме. Таким образом, помимо чисто военной, предстоявшая реформа преследовала еще и четко обозначенную внутриполитическую цель, занимавшую в списке основных задач, которых правительство надеялось достичь новым законопроектом, едва ли не первое место. Войско должно было превратиться в послушный инструмент своего командования (то есть, в конечном счете, прусского короля), утратив последние черты демократического устройства, стать в определенном смысле таким же, каким оно было при Фридрихе Великом, – личным инструментом монарха, никак не связанным с политикой. Как заявил Вильгельм 8 ноября 1858 года, «прусская армия должна быть могучей и уважаемой, чтобы в случае необходимости лечь на чашу весов в качестве значительной политической силы» [179]. Помимо всего прочего, вооруженным силам предстояло стать инструментом милитаризации общественного сознания, воспитывая все новые поколения граждан, для которых солдатское повиновение властям являлось бы аксиомой. Обеспечение независимости войска от народа и парламента являлось одной из важнейших задач законопроекта.
  
  С этого же момента Роон стал одним из важнейших сотрудников Вильгельма и оставался таковым до самой своей смерти в 1879 году. «Всегда верный и всегда твердый» [180]– так отзывался о нем впоследствии прусский король. Род идеолога военной реформы восходил своими корнями ко временам Крестовых походов. Родившийся в 1803 году, он рано лишился отца; детство будущего военного министра было нелегким, и после поступления в кадетский корпус армия заменила ему семью. Роона отличали преданность династии, работоспособность, прилежание, упорство и дисциплина. В 1820 году он стал офицером, в 1833 году начал работать в Генеральном штабе. Автор нескольких военно-теоретических и военно-исторических произведений, Роон постепенно продвигался вверх по карьерной лестнице, пока в 1856 году не занял должность командира пехотной бригады. Именно тогда он занялся проектом военной реформы – путь, который приведет его в число самых влиятельных людей в Германии. В мае 1859 года он был произведен в генерал-лейтенанты. С Бисмарком они были хорошо знакомы еще до революции 1848 года и впоследствии находились в постоянном контакте.
  
  В соответствии с разработанным Рооном при личном участии Вильгельма военным законопроектом, ежегодный набор рекрутов увеличивался до 63 тысяч человек. При этом срок службы в действующей армии сохранялся в размере трех лет (четырех в кавалерии), а пребывания в резерве возрастал с двух до пяти лет. Одновременно срок пребывания в ландвере сокращался до 11 лет. В связи с увеличением численности армии мирного времени с 150 тысяч до 220 тысяч солдат формировались 36 пехотных и 10 кавалерийских полков. Соответственно, требовались и дополнительные расходы.
  
  Несмотря на то что проведенная в 1859 году в связи с Итальянской войной всеобщая мобилизация прусской армии наглядно продемонстрировала все недостатки существующей системы, военному законопроекту решительно воспротивилось либеральное министерство «Новой эры». Впрочем, для последнего это стало лишь началом конца, поскольку военный министр фон Бонин был вынужден вый ти в отставку (29 ноября 1859 года его место занял Роон), а его коллеги, устрашенные угрозой Вильгельма покинуть свой пост (к которой он, к слову сказать, на рубеже 1850–1860 годов прибегал с завидной регулярностью), скрепя сердце согласились с предстоящей реформой. Однако в палате депутатов ландтага, где выборы 1859 года принесли победу либералам, все пошло далеко не так гладко.
  
  Новый законопроект о военной повинности был внесен в нижнюю палату прусского парламента 10 февраля 1860 г. Одновременно правительство потребовало прибавку к военным расходам в размере 7 миллионов талеров на 1860 год и по 9,5 миллионов на последующие годы. Рост военных расходов следовало покрыть за счет прибавки к основным налогам. Палата депутатов решительно отвергла предложенный правительством проект военной реформы. Дело было не в том, что либералы, составлявшие большинство в палате, являлись пацифистами или не видели недостатков существовавшей системы – как писал Отто Пфланце, «со времен Итальянской войны все политические партии Пруссии осознавали недостаточную величину и отрицательные черты организации армии» [181]. Для них был неприемлем откровенно реакционный характер законопроекта, стремившегося превратить войско в полностью послушное королю орудие. В глазах большинства населения Пруссии ландвер являлся «символом вооруженного народа», народной армии. Проблема заключалась в том – как она была сформулирована позднее, – какие силы в прусском государстве будут оказывать господствующее влияние на армию, проще говоря, будет ли последняя «королевской» или «парламентской». Финансовые соображения играли при этом пусть важную, но все же второстепенную роль.
  
  Переговоры с вождями либерального большинства палаты не привели к каким-либо результатам – Вильгельм и его правительство не хотели идти ни на активизацию внешней политики (что являлось одним из главных требований либералов), ни на уступки в области внутренней политики. 30 апреля комиссия ландтага, занимавшаяся рассмотрением законопроекта, представила доклад, в котором выступила за рост призывного контингента при одновременном сокращении срока службы в действующей армии до 2 лет и сохранении прежней роли ландвера. Это было абсолютно неприемлемо для правительства, а самое главное – для Вильгельма, для которого трехлетний срок службы был «священной коровой».
  
  Ситуация для многих депутатов стала исключительно сложной – они прекрасно понимали все плюсы и минусы, существовавшие в прежней системе и устраняемые законопроектом. Практически никто не отрицал военной необходимости коренной модернизации вооруженных сил. При этом на данном этапе ни правительство, ни парламент не желали серьезной конфронтации. Ряд либералов склонялся к принятию законопроекта, хотя бы ради продолжения политики «Новой эры», и лишь один шаг отделял их от позиции сторонников реформы.
  
  В этой ситуации правительство в мае 1860 года установило своеобразное «перемирие», отозвав законопроект и предложив устами министра финансов фон Патова одобрить дополнительные ассигнования на 14 месяцев при одновременном сохранении чрезвычайных налогов. 15 мая палата проголосовала за этот вариант – в основном для того, чтобы избавить себя от необходимости принимать четкое решение, которое могло бы обернуться конфликтом с далеко идущими последствиями. В свою очередь, фон Патов в устной форме дал заверения, что правительство не будет на выделенные деньги осуществлять отвергнутые палатой преобразования.
  
  Но Вильгельм и его сподвижники поняли решение палаты по-своему – как готовность к безоговорочной капитуляции. В сущности, и до этого многие военные деятели считали, что король имеет право проводить любые преобразования в армии, не оглядываясь на ландтаг. И теперь, дезавуировав де-факто своего министра финансов, принц-регент начал военную реформу явочным порядком. Указом он упразднил 36 полков ландвера, одновременно создав на их месте предусмотренное законопроектом число линейных полков. В июле 1860 года новые части получили наименования, а 18 января 1861 года состоялось торжественное освящение полковых знамен и штандартов у могилы Фридриха Великого в Берлине. Несмотря на это, палата депутатов в начале 1861 года, пусть и незначительным большинством, вотировала новые чрезвычайные расходы «на сохранение боевой готовности армии» еще на 12 месяцев – событие, сыгравшее не последнюю роль в расколе умеренных либералов и образовании в июне того же года Прогрессивной партии, которая была более радикальной по своим программным установкам. Правда, при этом палата поставила условием обязательное рассмотрение в следующем году военного законопроекта.
  
  Новый, 1862 год, которому суждено было стать самым трудным и в то же время переломным в ходе «военного конфликта», палата депутатов встретила в новом составе. На выборах в ноябре – декабре 1861 года прогрессисты, в число программных установок которых входило сохранение ландвера и сокращение военных расходов, одержали убедительную победу, значительно потеснив своих более умеренных конкурентов. «Я не предоставлю Вам почивать на розах, мой дорогой военный министр фон Роон, – заявил Вильгельм своему сподвижнику, – у нас впереди тяжелые бои, бои, в которых мы должны победить, если не хотим исчезнуть» [182]. На сессии, открывшейся 15 января, борьба вспыхнула с новой, невиданной доселе силой.
  
  Внесенный в палату государственный бюджет на 1862 год предусматривал, помимо обычной суммы, большой объем экстраординарных военных расходов при сохранении чрезвычайных налогов. Одновременно вниманию депутатов был представлен военный законопроект в его первоначальной редакции. Переговоры с лидерами либерального большинства палаты, как и в предыдущем случае, ни к чему не привели – Вильгельм отказывался идти на какие-либо уступки. В ответ палата 6 марта приняла предложение депутата Хагена, заключавшееся в требовании к правительству представить специализированный по отдельным статьям бюджет, который сделал бы невозможным «нецелевое» использование средств. Король ответил на это роспуском палаты (11 марта) и отправкой в отставку либеральных министров (17 марта). «Новая эра», которая, впрочем, «изначально являлась иллюзией» [183], нашла свой бесславный конец.
  
  На новых выборах, состоявшихся 5 мая, успех прогрессистов был еще более оглушительным. Несмотря на многочисленные грубые вмешательства государственных органов в предвыборную борьбу, им и их союзникам досталось около 230 мандатов – две трети мест в палате депутатов. Сторонникам военной реформы стало ясно, что обычными средствами победы добиться невозможно. Многие из них, включая Роона, настаивали на уступках. Другие – к примеру, шеф военного кабинета Мантойфель – заговорили об идее безбюджетного правления, которую впоследствии блестяще реализует Бисмарк, и стали готовиться к возможным революционным потрясениям и государственному перевороту. Тем временем в июле военный вопрос вновь оказался на рассмотрении палаты. Левые прогрессисты в так называемой «резолюции Вальдека» выступили за возврат к старой системе комплектования армии и снижение расходов, то есть за фактическую ликвидацию военной реформы. Более умеренная и реалистично смотревшая на вещи группа Зибеля-Твестена выдвинула контрпроект, признававший новую организацию вооруженных сил, но устанавливавший двухлетний срок службы. Впрочем, ничего, кроме многочисленных нападок со всех сторон, это предложение своим авторам не принесло. В конце концов комиссия палаты разработала «средний вариант» – увеличение ежегодного призывного контингента, двухлетний срок службы, сокращение расходов, сохранение прежней роли ландвера.
  
  И вновь, как уже не раз до этого, лидеры либералов вступили в переговоры с правительством. Дело в том, что они по-прежнему не были заинтересованы в бесконтрольном росте масштабов конфликта, который мог обернуться против них самих. Их основным требованием было введение двухлетнего срока службы. В сущности, с чисто военной точки зрения это было вполне выполнимо без серьезного ущерба для боеспособности армии – именно в силу этого обстоятельства Роон и ряд военных иерархов выступали за компромисс. Как писал Л. Галл, «по сути, это было бы почти полной победой правительства» [184]. Но король придерживался абсолютно иного мнения – для него трехлетний срок службы был важен в силу политических причин, поскольку позволял формировать абсолютно послушную своим командирам и преданную монарху солдатскую массу. Помимо этого, монарху глубоко претила мысль о том, что сборище разношерстных буржуа и интеллектуалов может диктовать ему свою волю в военных вопросах, которые он считал своей естественной сферой компетенции.
  
  Таким образом, к середине года ситуация практически зашла в тупик. Противостояние между королем и парламентом набирало силу, причем по мере развития конфликта позиции сторон становились все более радикальными. В этих условиях репутация ярого реакционера, которой по-прежнему пользовался Бисмарк в рядах прусской политической элиты, постепенно превращалась из проклятия в положительную рекомендацию. Тем более что наиболее влиятельный министр в прусском правительстве, каким на тот момент являлся Роон, выступал за приход Бисмарка в кабинет. Сам кандидат на высший пост в прусском правительстве прекрасно понимал это. «Если б мои противники знали, какое благодеяние они совершают мне своей победой и как искренне я желаю им этой победы!» – писал Бисмарк в одном из своих писем [185].
  
  В марте 1862 года Бисмарк был отозван из Петербурга. Симптоматично, что на первых порах место нового назначения оставалось неясным, о дальнейшей судьбе дипломата решение предстояло принять только после его возвращения в столицу. Бисмарк прибыл в Берлин 10 мая, в разгар кризиса. Слухи о том, что именно он возглавит правительство, множились с невероятной скоростью. «Во имя Господа, только бы он не стал министром! – писала в эти дни продолжавшая глубоко и искренне ненавидеть Бисмарка королева Аугуста. – Ошибается в своих расчетах тот, кто верит, что такой человек может послужить нашей стране, ведь он готов рисковать всем и является всеобщим кошмаром» [186]. Того же мнения придерживались и многие другие прусские политики. Правда, на стороне Бисмарка был глава правительства, князь Гогенлоэ, который явно не стремился оставаться на своем посту в разгар конфликта, очутившись между молотом и наковальней. «При нашей встрече с ним в мае 1862 года он нарочито старался усилить это впечатление, заклиная меня как можно скорее встать во главе министерства и избавить его тем самым от мученичества, под бременем которого он изнемогал», – вспоминал впоследствии Бисмарк [187].
  
  Сам «железный канцлер» в своих «Мыслях и воспоминаниях» писал о том, что вовсе не стремился окунуться в водоворот борьбы. «В ту пору я был еще не в состоянии исполнить его просьбу, да и не проявлял в этом отношении особого нетерпения. Но уже тогда, когда я был вызван из Петербурга в Берлин, мне по тем зигзагам, которые проделывала наша парламентская политика, стало ясно, что вопрос этот неминуемо встанет передо мной. Не скажу, чтобы эта перспектива была мне приятна и настраивала меня на деятельный лад. (…) Меня угнетало сознание, что мне предстоит трудное и ответственное дело взамен приятного и не обязательно ответственного поста влиятельного посланника. При этом я не мог составить себе точного представления о степени и характере поддержки, на которую я мог рассчитывать со стороны короля, его супруги, моих коллег и в стране для борьбы с надвигавшимися волнами парламентского господства» [188]. Однако любой мемуарист склонен задним числом приукрашивать реальность, и к Бисмарку это относится еще в большей степени, чем ко многим другим. Разумеется, он прекрасно понимал, что занимать пост главы правительства в самый разгар внутриполитического кризиса – дело крайне сложное и рискованное. Но только так у него мог появиться шанс претворить в жизнь свою политическую концепцию, получить возможность действовать самостоятельно. Поэтому, как бы сильны ни были на самом деле его сомнения, Бисмарк в любом случае стремился возглавить прусское правительство. «Относительно Лондона и Парижа не принято никакого решения. По степени вероятности варианты в настоящий момент выстраиваются так: Берлин, Париж, Лондон. Возможно, в ближайшие дни это снова поменяется», – писал он 15 мая Шлецеру [189]. Но время шло, а определенности не прибавлялось. Вильгельм колебался. Проведя в Берлине две недели, Бисмарк обратился к королю с практически ультимативным требованием: или отправить его в отставку, или принять наконец решение о новом назначении.
  
  Однако Вильгельм не решался на данном этапе поставить во главе правительства человека, который явно будет стремиться обострить ситуацию. По его мнению, назначение Бисмарка министром-президентом окончательно перекрыло бы дорогу к компромиссу с парламентом. «Бешеного юнкера» стоило пока придержать в резерве. 26 мая Бисмарк, награжденный в ознаменование своих прежних заслуг орденом Красного орла первой степени, был направлен в качестве посла в Париж. На прощальной аудиенции король попросил его не обустраиваться слишком капитально, одновременно заметив в разговоре с Гогенлоэ: «Думаю, его надо отправить еще в Париж и Лондон, чтобы он повсюду познакомился с влиятельными людьми, прежде чем стать министром-президентом» [190]. Роон также сообщал своему протеже, что тот вряд ли надолго задержится во французской столице.
  
  Уже 1 июня Бисмарк вручил свои верительные грамоты в Тюильрийском дворце. На самом деле его назначение в Париж было весьма удачным решением. Французская правящая элита, в первую очередь император, была в курсе того, что новый посол являлся сторонником франко-прусского сближения, поэтому отношение к Бисмарку было весьма благоприятным. В то же время, находясь во Франции, Бисмарк мог в случае необходимости быстро прибыть в прусскую столицу – по крайней мере, быстрее, чем из Петербурга. В Париже он, следуя указанию короля, не стал обустраиваться капитально и перевозить сюда семью. «Посреди большого Парижа я более одинок, чем ты в Рейнфельде, и сижу здесь как крыса в пустом доме. (…) Я ложусь в большую кровать с балдахином, длина которой равна ее ширине, и остаюсь единственным живым существом на всем верхнем этаже», – писал он Иоганне вскоре после прибытия [191].
  
  В июне Бисмарк активно действовал сразу по двум линиям. С одной стороны, он вел активную переписку со своими берлинскими покровителями, в первую очередь с Рооном. В своих посланиях он демонстрировал жесткую позицию по вопросу о вхождении в прусский кабинет. Стать главой правительства, причем в короткие сроки, – такую задачу ставил перед собой Бисмарк. «Я спокойно ожидаю, будет ли решено и как что-нибудь относительно меня. Если в течение ближайших недель ничего не выяснится, то я буду просить об отпуске, чтобы привезти сюда жену; но в таком случае мне необходимо знать определенно, как долго я тут пробуду», – писал он Роону уже на следующий день после прибытия в Париж. «Надеюсь, в высших сферах не возникнет мысль назначить меня министром без портфеля (…) Это невыгодное положение: ничего не скажи и за все отвечай, всюду будь непрошеным гостем, а когда захочешь действительно заявить свое мнение, тебя оборвут» [192]. «Слишком долго неизвестность не может продолжаться, подожду до 11-го, – писал он несколько дней спустя, продолжая оказывать давление на Рона, а через него на короля. – Если до тех пор ничего не произойдет, то я напишу его величеству, что позволяю себе считать свое теперешнее назначение окончательным и устроить свои домашние дела в расчете на пребывание здесь до зимы и долее. Мои вещи и экипажи находятся еще в Петербурге, мне нужно куда-нибудь девать их; кроме того, мне свойственны привычки заботливого отца семейства и, между прочим, потребность иметь определенное место жительства» [193].
  
  Одновременно Бисмарк воздействовал на Вильгельма, однако в несколько другом направлении. Прекрасно зная, что король не вполне доверяет ему, он стремился в своих донесениях рассеять существующие подозрения. Бисмарк подробно разъяснял свои взгляды, причем иногда делал это опосредованно. В донесении 7 июня он рассказывал о своей беседе с Наполеоном, в которой французский император высказался в том смысле, что «общественное мнение оценивает любое правительство по общему итогу его деятельности, и если оно симпатично нации, то необходимость и справедливость отдельных шагов не подвергаются строгой оценке», и в Пруссии «правительство, которое даст пищу и надежду национальному направлению общественного мнения, обеспечит себе положение, в котором оно будет стоять над борьбой партий и будет иметь по отношению к палатам такую меру власти и свободы действий, которая необходима монархии» [194]. Эрнст Энгельберг, цитируя эти строчки, предполагает, что Бисмарк вложил в уста французского императора свою собственную политическую концепцию. Во всяком случае, сказанное императором полностью соответствовало реальным взглядам обоих собеседников.
  
  Вторым направлением стала активная дипломатическая деятельность. Пользуясь представившейся возможностью, Бисмарк стремился узнать точку зрения государственных деятелей различных европейских стран на германский вопрос и завязать полезные контакты. Основным его собеседником стал, конечно же, Наполеон III. В начале 1860-х годов именно Франция претендовала на то, чтобы выступать в роли ведущей державы Европы, и для проведения активной политики в германском вопросе необходимо было заручиться согласием Парижа. Бисмарк проводил аккуратный зондаж позиции Наполеона III, а французский император, в свою очередь, видел в нем дружественного своей стране дипломата и охотно шел навстречу. В начале июня Бисмарк писал Вильгельму, что Франция будет согласна с любым решением германского вопроса, кроме объединения страны под скипетром Габсбургов. «Я был в положении Иосифа у жены Потифара, – вторил он в письме к министру иностранных дел Берсторфу в конце июня. – У него на языке были самые неприличные предложения союза, и если бы я пошел им навстречу хоть немного, он выразился бы гораздо яснее. Он пылкий сторонник планов объединения Германии, имеются в виду планы малогерманские, без Австрии; как и пять лет назад, он высказал пожелание, чтобы Пруссия стала морской державой хотя бы второго ранга» [195]. Тем самым Бисмарк стремился подтолкнуть прусское руководство к активной политике в германском вопросе, одновременно умалчивая о том совершенно очевидном факте, что любовь французского императора к Пруссии была отнюдь не платонической – взамен он рассчитывал получить немецкие территории на левобережье Рейна, которые являлись объектом притязаний Парижа на протяжении многих десятилетий, если не веков. В своих воспоминаниях Бисмарк так описывал беседы с французским императором: «Во время беседы на политические темы дня и последних лет он неожиданно спросил меня, думаю ли я, что король склонен будет заключить с ним союз. Я отвечал, что король питает к нему самые дружеские чувства и что предрассудки против Франции, господствовавшие некогда в нашем общественном мнении, почти исчезли; однако союзы вызываются обстоятельствами, в соответствии с которыми определяется потребность в них и польза от них. Союз предполагает тот или иной мотив, определенную цель. Император оспаривал необходимость такой предпосылки; одни державы относятся друг к другу дружественно, в отношениях между другими это имеет место в меньшей степени. Перед лицом неопределенного будущего необходимо дать своему доверию то или иное направление. Говоря о союзе, он отнюдь не имеет в виду какого-либо авантюрного проекта; он видит общность интересов Пруссии и Франции и находит в них элементы тесного и прочного согласия. Было бы большой ошибкой пытаться создавать события; заранее нельзя рассчитать ни их направления, ни их размаха, но в ожидании их можно подготовиться, предусмотрительно принять необходимые меры, чтобы противостоять им и извлечь из них пользу. Император продолжал развивать идею «дипломатического альянса», при котором входит в обычай взаимное доверие и стороны привыкают рассчитывать друг на друга в затруднительных обстоятельствах» [196]. При этом Наполеон намекал на то, что получил со стороны венского кабинета весьма заманчивые предложения о сотрудничестве. Естественно, Бисмарк не собирался заключать союз без смысла и цели, который связал бы прусскому правительству руки, не давая ничего серьезного взамен. Тем более он не собирался предоставлять Франции компенсации, на которые она рассчитывала. Поэтому в беседах с императором дипломат предпочитал говорить как можно меньше, внимательно слушая своего собеседника.
  
  В конце июня Бисмарк отправился в Лондон на открывшуюся там Всемирную выставку. Это дало ему прекрасный повод для того, чтобы пообщаться с британскими политиками. В течение недели он встретился с главой правительства лордом Пальмерстоном, министром иностранных дел лордом Расселом и главой консервативной оппозиции Бенжамином Дизраэли. Из этих разговоров он вынес ощущение того, что английская политическая элита не заинтересована ни в активной прусской политике в германском вопросе, ни в появлении на континенте новой державы. Одновременно он был разочарован тем прохладным приемом, который ему оказали – казалось, прусского дипломата вообще никто не принимает особенно всерьез. Российский посол в Англии граф Бруннов писал в эти дни Горчакову: «Отстраненность, которую встретил господин фон Бисмарк в Лондоне, его поразила тем сильнее, что он полагал, что вскоре сменит графа Бернсторфа в Берлине. Он думал, английские министры придадут больше значения тому, чтобы завязать с ним личное знакомство. Разочарованный в своих ожиданиях, он был почти зол на них из-за их отношения» [197]. Это свидетельство тем более ценно для нас, что сам Бисмарк в своих донесениях королю намеренно сгущал краски по поводу отсутствия перспектив взаимодействия с Лондоном. Продиктовано это было чисто политическими соображениями – противники Бисмарка при прусском дворе были сторонниками тесного сотрудничества с Британией, и, докладывая в Берлин о симпатиях английских политических деятелей к прусским либералам, он набирал себе очки. Британские политики на страницах его донесений беспардонно вмешивались во внутренние дела Берлина, причем в наиболее неприятной Вильгельму форме. Лорд Пальмерстон, писал Бисмарк, плохо разбирается в государственном устройстве Пруссии, но уверен, что король должен сформировать министерство из числа деятелей парламентской оппозиции, как будто дело происходит в Англии [198].
  
  Тем временем вопрос с назначением Бисмарка главой прусского правительства продолжал висеть в воздухе, чем сам он был весьма недоволен. Временное назначение затягивалось, и вставал вопрос о том, что делать дальше – приводить в исполнение свою угрозу рассматривать его как постоянное или дальше ждать у берегов Сены известий о переменчивой берлинской погоде. Бисмарк выбрал третий вариант – он запросил длительный отпуск, который мог бы позволить ему восстановить силы перед возможным назначением главой правительства. «Я действительно нуждаюсь в подкреплении сил горным и морским воздухом; если мне суждена каторжная работа, то необходимо запастись здоровьем, а Париж действует на меня пока что плохо, при той собачьей жизни бездомного холостяка, какую мне приходится вести», – писал он Роону 15 июля [199]. Помимо всего прочего, пребывание в Париже теряло на ближайшие недели всякий смысл, поскольку большая часть представителей политической элиты отправилась на курорты, и прусскому послу было элементарно не с кем контактировать. В том же письме Бисмарк проводил подробный анализ сложившейся ситуации и разворачивал целую программу действий прусского правительства, включая собственное назначение министром-президентом:
  
  «Министерство будет твердо и спокойно возражать против каких-либо ограничений военного бюджета, но не доведет дела до кризиса, а предоставит палате возможность всесторонне обсудить бюджет. Это закончится, я думаю, к сентябрю. Затем бюджет, который, как я предполагаю, окажется неприемлемым для правительства, поступит в палату господ, но лишь при наличии уверенности, что изуродованный проект бюджета будет ею отвергнут. Тогда, а в противном случае – до обсуждения бюджета в палате господ, можно будет возвратить его для вторичного пересмотра в палату депутатов, сопроводив его королевским посланием, в котором будет дана деловая мотивировка отказа короля утвердить подобный закон о бюджете и будет предложено подвергнуть бюджет новому рассмотрению. Тогда или несколько ранее надо будет, пожалуй, отсрочить на месяц сессию ландтага. Чем больше затянется это дело, тем более потеряет палата в общественном мнении, так как, придираясь к сущим мелочам, она уже допустила ошибку и будет допускать ее и далее, и так как у нее нет ни одного оратора, который не нагонял бы тоски на публику. Если бы удалось добиться, чтобы она стала придираться к таким пустякам, как перманентность палаты господ, начала бы ради них войну и затянула бы разрешение серьезных вопросов, то это было бы большим счастьем. Палата утомится, будет надеяться на то, что правительство теряет силы. (…) Когда она совсем размякнет, почувствует, что надоела стране, и будет нетерпеливо ждать уступок со стороны правительства, чтобы выпутаться из двусмысленного положения, тогда, по-моему, наступит момент показать ей моим назначением, что не может быть и речи об отказе от борьбы, а лишь о продолжении ее со свежими силами. Появление нового батальона в боевом строю кабинета произведет тогда, быть может, такое впечатление, какого теперь не достичь; если же предварительно еще и пошумят немного на тему об октроировании и государственном перевороте, тогда моя старая репутация человека безрассудной жестокости пригодится мне как нельзя более, и люди подумают: «Вот оно, начинается», – и тогда все центровики и половинчатые охотно пойдут на переговоры. (…) Если спросят моего мнения, то я скажу, что меня следует подержать еще несколько месяцев за кулисами. Быть может, я говорю все это впустую, быть может, его величество никогда не решится назначить меня, ибо я не знаю, почему бы это произошло теперь, если не произошло шесть недель тому назад.
  
  Удивляюсь я все же политической бездарности наших палат; ведь мы все же очень просвещенная страна, даже чересчур просвещенная, – это не подлежит сомнению. Другие, наверное, тоже не умнее, чем те, которые составляют цвет наших трехклассных выборов, но у них нет той ребяческой самоуверенности, с какой наши выставляют напоказ, как нечто образцовое, свои импотентные срамные части во всей их наготе. Откуда у нас, немцев, репутация людей застенчивых и скромных? Среди нас нет таких, кто не считал бы, что он во всем – от ведения войны до ловли блох у собак – разбирается лучше, нежели все обученные своему делу специалисты, вместе взятые, тогда как в других странах есть все же не мало людей, допускающих, что они понимают в некоторых вещах менее других, довольствуются этим и помалкивают» [200].
  
  Произведенный Бисмарком анализ ситуации во многом был основан на опыте революции 1848–1849 годов. Тогда парламент, пошумев несколько месяцев, в конце концов лишился общественной поддержки и был спокойно разогнан. Тактика, предлагаемая Бисмарком, предполагала схожее развитие событий и основывалась на допущении, что время работает на правительство. Однако лидеры либералов тоже помнили уроки революции и сделали из них определенные выводы. В отличие от прусского Национального собрания, нижняя палата ландтага стремилась сохранить тесный контакт с обществом и добиваться его поддержки, что ей в значительной степени удалось.
  
  Прения в палате, развернувшиеся с особой силой с 11 сентября, быстро обнажили истинную подоплеку конфликта, гораздо более глубокую, чем простой вопрос о численности армии и военных расходов. Кто обладает властью в стране – король или парламент? Кому должна быть верна армия – монарху или народу, является ли она «королевской» или «парламентской»? По мнению прогрессистов, военный вопрос являлся «пробным камнем» всей конституции, «в нем обнаруживается, является ли конституционный строй в Пруссии действительностью, или же конституция представляет собой лишь ширму для абсолютизма» [201]. Вопрос о военной реформе перерос свои рамки и стал принципиальной политической проблемой власти в королевстве, «военный конфликт» превратился в «конституционный». Как справедливо писал М. Штюрмер, конфликт «был борьбой не за увеличение армии, как его часто рассматривают, а за лояльность вооруженных сил и их внутриполитическую роль, за ответственность правительства и его шанс в случае конфликта реализовать свое превосходство над парламентом» [202].
  
  16 сентября палата вычеркнула из бюджета расходы на реорганизацию армии. В правящих кругах усиливались колебания – Роон настаивал на уступках, король упирался и твердил об отречении. Неделю спустя палата депутатов на окончательном голосовании по вопросу постановила в дополнение к отказу от экстраординарных расходов сократить обычные расходы почти на 15 процентов.
  
  Бисмарк в этот момент находился далеко от эпицентра событий. 25 июля он отпра вился в отпуск на юг Франции. Через Блуа, Бордо и Байонну он приехал на знаменитый курорт Биарриц, где сполна насладился заслуженным отдыхом. Ежедневно два морских купания, длительные прогулки по горам, минимум информации из мира политики – все это способствовало отдыху и тела, и души. «Я весь в солнце и морской соли. (…) Сегодня мы гул яли с 7 до 10 часов утра, по скалам и лугам, потом я в одиночестве до полудня карабкался по обнажившимся при отливе утесам, затем 3 часа лежал лениво на диване, читал и дремал. Около трех часов дня я в воде, из которой с удовольствием не вылезал бы вообще; я оставался там полчаса и потом чувствовал себя так, словно для полета мне не хватает только крыльев. После еды мы катались верхом, в лунном свете при отливе вдоль побережья, а затем я снова продолжил свой путь в одиночестве. Сейчас десять, я ложусь спать, встану в шесть и дважды выкупаюсь с утра. Как видишь, я говорю только о себе, как старый ипохондрик; но что еще рассказывать о происходящем здесь, кроме того, что воздух и вода словно бальзам», – писал он жене 11 августа [203]. С каждым днем он, по собственному признанию, чувствовал себя на год моложе.
  
  Здесь же, в Биаррице, Бисмарк встретил супружескую чету Орловых. Муж, ветеран Крымской войны, российской дипломатический представитель в Швейцарии, был значительно старше своей жены, 24-летней Екатерины, урожденной Трубецкой. Русская графиня стала, видимо, последней серьезной влюбленностью Бисмарка за всю его жизнь. Красивая, живая и естественная, она напомнила ему Марию фон Тадден. «Рядом со мной прекраснейшая из женщин, которую ты бы очень полюбила, если б познакомилась с ней, – писал Бисмарк жене. – Оригинальная, веселая, умная и любезная, красивая и молодая» [204]. В письмах к сестре дипломат высказывался более прямо, говоря о том, что, «с тех пор как приехали Орловы, я живу с ними, как будто мы одни в мире, и в некоторой степени влюбился в хорошенькую принцессу. Ты знаешь, как у меня случается такое, без того, чтобы это повредило Иоганне» [205]. Судя по всему, Бисмарк вовсе не считал свою склонность чем-то предосудительным, поскольку никакой измены в прямом смысле слова не происходило. Иоганна смотрела на вещи несколько иначе, признавая в одном из писем друзьям, что, будь у нее хоть малая склонность к ревности, она была бы уже переполнена ею [206]. Насколько искренне это говорилось, неизвестно, учитывая, что госпожа фон Бисмарк была вполне склонна к сильным негативным эмоциям, просто умела при необходимости их подавлять. Однако, судя по всему, мимолетный роман нисколько не повлиял на отношения внутри семьи. К тому моменту, после долгих лет совместной жизни, роли были не только распределены, но и прочно закреплены: он был безусловным лидером, слово которого имело силу закона, а действия не обсуждались.
  
  У самого Бисмарка влюбленность в Орлову не вызвала никакого внутреннего конфликта, никак не повлияла на его отношение к Иоганне. Благодаря русской графине он окунулся в мир беззаботной юности, мир, где не было политических игр и стратегических планов, а лишь красота природы и радости сегодняшнего дня. Екатерина Орлова стала для Бисмарка символом молодости, наслаждения жизнью, легкости и беспечного счастья. Для почти 50-летнего дипломата, который лишь на несколько недель вынырнул из бурлящего моря политики, эти ощущения были бесценны. Недаром он еще много лет спустя будет с ностальгией вспоминать, как о потерянном рае, о проведенном в Биаррице отпуске.
  
  Вместе с Орловыми Бисмарк покинул Биарриц и отправился на Пиренеи, самовольно продлив свой отпуск – правда, поставив об этом в известность министерство иностранных дел. Внимательный читатель мог бы провести аналогию между этой поездкой и юношескими вояжами, которые в свое время стоили Бисмарку карьеры в Аахене. Действительно, путешествуя по южным районам Франции, он практически лишился возможности оперативно узнавать новости и получать корреспонденцию из Берлина. Однако внешним сходством дело и ограничивалось. В августе 1862 года у Бисмарка уже не было никаких сомнений относительно правильности избранного им магистрального пути. Он позволил себе небольшой отдых, короткое забытье перед решающим боем. При этом, по мнению Лотара Галла, Бисмарк тщательно рассчитывал момент, когда может понадобиться его участие, и практически не рисковал опоздать к решающим в своей жизни событиям. «Биарриц и Пиренеи помогли ему сменить обстановку, дали ему возможность расслабиться, позволили отвлечься от мучительных раздумий на единственную тему, но ничего более» [207].
  
  Тем не менее письмо Роона, датированное 31 августа, он получил только 12 сентября. В ответном послании Бисмарк вновь жаловался на неопределенность своего положения: «Я должен воспользоваться случаем добиться ясности. Я ничего так не желаю, как остаться в Париже, но я должен знать, что переезжаю и устраиваюсь не на несколько недель или месяцев, – ведь мой дом поставлен на широкую ногу. (…) Если бы Его Величество сказал мне, что я буду назначен 1 ноября, или 1 января, или 1 апреля, – я знал бы, что делать. (…) При такой неопределенности я теряю всякий вкус к делам и буду вам от души благодарен за всякую оказанную вами дружескую услугу, которая покончит с этой неопределенностью. Если это не удастся в ближайшее же время, то придется примириться с существующими фактами, сказать себе, что я – посланник короля в Париже, поселиться там с 1 октября с чадами и домочадцами и устроиться окончательно. Коль скоро это совершится, Его Величество сможет уволить меня в отставку, но уже не принудить сразу же вновь переезжать куда-то; я предпочту уехать к себе в имение и буду тогда знать, где живу. В уединении я, с божьей помощью, восстановил свое здоровье и чувствую себя лучше, нежели когда-нибудь за последние 10 лет; но о том, что делается в нашем политическом мире, я не слыхал ни слова. (…) Я так доволен положением посланника Его Величества в Париже, что не просил бы ничего другого и желал бы только знать наверно, сохраню ли я этот пост по меньшей мере до 1875 года. Дайте мне эту или какую угодно другую уверенность, и я подрисую ангельские крылья к вашей фотографии» [208]. Идея Бисмарка вполне недвусмысленна: ясность, и как можно скорее! Совершенно очевидно, что слова об удовлетворенности дипломатическим постом в Париже нужны были только для того, чтобы оказать давление на собеседника; оставаться на этой должности до конца карьеры было бы для деятельного Бисмарка скорее наказанием. В любом случае, он немедленно прервал свое турне и отправился в Париж.
  
  Именно там он получил 18 сентября от Роона телеграмму с условной фразой: «Промедление опасно. Спешите». На самом деле еще за два дня до этого послание с приглашением прибыть в прусскую столицу отправил Бернсторф, однако не вполне ясно, дошло ли оно до адресата. В любом случае это означало, что резерв должен выдвинуться как можно ближе к месту сражения – Бисмарку следовало отправиться в Берлин, и даже король, который еще 7 сентября отвергал кандидатуру «бешеного юнкера», дал на это свое разрешение. К тому моменту конфронтация дошла до крайней точки. Палата депутатов твердо настаивала на своем, правительство разрывалось в поисках компромисса, который удовлетворил бы обе стороны, а монарх, не настроенный уступать, подумывал об отречении. Вильгельм чувствовал себя покинутым всеми, даже министрами, которые 17 сентября практически в ультимативной форме заявили ему о необходимости идти на уступки, угрожая в противном случае коллективной отставкой. Он заявил о необходимости вызвать в Берлин своего старшего сына, кронпринца Фридриха Вильгельма, находившегося в Тюрингии, и заготовил текст отречения, на котором отсутствовали только дата и подпись. Неизвестно, насколько искренним было намерение короля; некоторые историки видят в нем только тактический ход, которому сам Вильгельм не придавал серьезного значения, намереваясь просто оказать давление на окружающих. В любом случае, именно в это время монарх решил обратиться к своему «последнему доводу» – назначить Бисмарка главой правительства.
  
  Сопротивление этому решению, даже в королевской семье, было огромным. Придерживавшийся либеральных взглядов кронпринц записал в своем дневнике: «Его Величество хочет назначить Бисмарка-Шенхаузена!!! министром-президентом (…) Я почти не спал ночью от огорчения» [209]. Что касается Аугусты, то она развила невероятную активность, чтобы убедить супруга в гибельности назначения «бешеного юнкера» главой правительства. В устной и письменной форме она доказывала Вильгельму, что Бисмарк – беспринципный авантюрист с реакционными убеждениями, который является сторонником союза с Францией и Россией в ущерб общегерманскому делу. Приход Бисмарка к власти, по мнению Аугусты, приведет к крушению прусского государства. Возможно, Вильгельм прислушался бы к мнению супруги, которая в целом имела на него очень большое влияние. Однако проблема заключалась в том, что Аугуста была не в состоянии предложить ему альтернативу, которая устраивала бы короля. Заявление об отречении, лежавшее на столе у Вильгельма, сыграло роль великолепного инструмента давления и на жену, и на сына, которые по понятным причинам не хотели, чтобы оно было пущено в ход.
  
  20 сентября Бисмарк прибыл в Берлин. «Совершенно случайно» оказавшийся в столице дипломат практически сразу был приглашен к кронпринцу, беседа с которым, однако, не получилась – обе стороны предпочитали не раскрывать своих карт. Правда, Вильгельм, который подозревал сына в стремлении занять престол, отреагировал довольно болезненно, сочтя, что Бисмарк рассматривает отречение как дело решенное и пытается втереться в доверие к кронпринцу. Роону стоило определенного труда переубедить его. Два дня спустя состоялась аудиенция у короля. Вильгельм, принявший Бисмарка в окрестностях Потсдама, в замке Бабельсберг, первым делом продемонстрировал ему пресловутое заявление об отречении, попутно заявив, что не хочет править по указке ландтага вопреки собственной воле. Дальнейшее сам Бисмарк описывает в своих воспоминаниях следующим образом:
  
  «Я ответил, что его величеству уже с мая известно о моей готовности вступить в министерство; я уверен, что вместе со мною останется при нем и Роон, и не сомневаюсь, что нам удастся пополнить состав кабинета, если мой приход побудит других членов кабинета уйти в отставку. После некоторого размышления и разговоров король поставил передо мною вопрос, согласен ли я выступить в случае назначения меня министром в защиту реорганизации армии, и, когда я ответил утвердительно, задал второй вопрос – готов ли я пойти на это даже против большинства ландтага и его решений? Когда я снова ответил согласием, он наконец заявил: «В таком случае мой долг попытаться вместе с вами продолжать борьбу, не отрекаясь от престола». Уничтожил ли он лежавший на столе документ или сохранил на память, я не знаю.
  
  Король предложил мне пройтись с ним по парку. Во время этой прогулки он дал мне прочесть программу на восьми больших страницах, исписанных убористым почерком. Она затрагивала все возможности тогдашней правительственной политики и останавливалась на деталях вроде реформы крейстагов. Оставляю открытым вопрос, служило ли уже это произведение основой для объяснений с моими предшественниками или оно должно было явиться мерой предосторожности против приписывавшейся мне консервативной прямолинейности. (…)
  
  Мне удалось убедить его величество, что для него дело идет не о консерватизме или либерализме того или другого оттенка, а о том, быть ли королевской власти или парламентскому господству, и что последнее во что бы то ни стало следует предотвратить, хотя бы даже установив на некоторый период диктатуру. Я сказал: «Если при таком положении ваше величество повелите мне сделать что-либо с моей точки зрения неправильное, то я, правда, откровенно выскажу вам свое мнение, но, если вы все же будете стоять на своем, я предпочту погибнуть вместе с королем, нежели покинуть ваше величество в борьбе с парламентским господством». Это умонастроение было во мне в ту пору сильно и имело для меня решающее значение, так как я считал, что перед лицом национальных задач Пруссии голое отрицание и фраза тогдашней оппозиции пагубны в политическом отношении, и так как я питал к личности Вильгельма I столь глубокое чувство любви и преданности, что мысль погибнуть вместе с ним казалась мне, по тем обстоятельствам, вполне естественным и привлекательным завершением жизни.
  
  Король разорвал программу и хотел бросить клочки с моста в сухой овраг парка, но я напомнил ему, что эти бумажки, исписанные всем известным почерком, могут попасть в весьма неподходящие руки. Он с этим согласился, сунул клочки в карман, чтобы потом предать их огню, и в тот же день назначил меня государственным министром и временно исполняющим обязанности председателя государственного министерства» [210].
  
  Насколько верно это описание, судить сложно – других свидетелей той встречи не было. Однако вполне очевидно, что фразы о любви и преданности королю маскируют изящное решение весьма важной для Бисмарка задачи. Король поставил его в затруднительное положение, протянув уже готовую программу действий правительства. Если бы Бисмарк ее отверг, он продемонстрировал бы тем самым, что с самого начала собирается действовать наперекор монарху. Принять ее он тоже не мог, поскольку связал бы себе руки, даже не приступив еще к деятельности главы правительства. Единственным возможным решением было сделать так, чтобы монарх сам отказался от своей программы, и это ему блестяще удалось.
  
  Мечта Бисмарка осуществилась. Он стал главой прусского правительства. Этот день Лотар Галл, оглядываясь на последствия прихода Бисмарка к власти, назвал «датой всемирно-исторического значения» [211]. Хотя это высказывание содержит известное преувеличение, с ним можно согласиться. Формальное назначение Бисмарка министром-президентом и министром иностранных дел состоялось 8 октября. К тому моменту он уже погрузился в пучину политических баталий.
  
  По мнению одного из лучших знатоков биографии «железного канцлера», Лотара Галла, все, что тот делал в предшествующие месяцы вплоть до своего назначения министром-президентом, было четко рассчитанной стратегией. Однако никакой гарантии того, что эта стратегия в конечном счете приведет к успеху, не существовало. «В течение всего времени Бисмарк действовал в рамках тщательно скалькулированного оперативного плана. Ничто не было спонтанным решением, как считали многие при романтизированном прочтении его «эскапад». Приведет ли этот план к желаемой цели, мало зависело от Бисмарка, и последний знал это слишком хорошо. Положенный в основу стратегии расчет обстоятельств и поведения участников мог оказаться неверным в любой момент. Настоящей альтернативы в этот раз, в отличие от многих решающих ситуаций более поздней поры, у него не было. Если бы одна из сторон уступила, если бы король отрекся и прекратил борьбу, Бисмарк бы проиграл, вероятно, навсегда» [212].
  
  Однако Галл, скорее всего, несколько драматизирует ситуацию. Вне всякого сомнения, план, которому следовал опытный дипломат, был тщательно рассчитан. Но в сложившейся ситуации не требовалось экстраординарных усилий для того, чтобы он увенчался успехом. Логика противостояния практически исключала возможность компромисса, и рано или поздно фигура Бисмарка должна была появиться на сцене. Гораздо сложнее, чем получить власть в свои руки, было удержать ее в дальнейшем.
  
  Глава 7
  
  Самый трудный год
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  В биографии Бисмарка можно при желании насчитать немало переломных моментов и судьбоносных решений. Однако совершенно особое место занимает в его жизни и карьере первый год пребывания на посту главы прусского правительства. Этот период – с осени 1862 года по осень 1863 года – можно без преувеличения назвать временем самых тяжелых испытаний, выпавших на долю «железного канцлера».
  
  Никогда ни до, ни после этого у него не было так много врагов и так мало друзей. Никогда его положение не было – и не будет – настолько шатким. В ландтаге его, по сути, не поддерживала ни одна фракция, милость короля была весьма ненадежной величиной. Являясь объектом практически всеобщей ненависти, находясь в жестком противостоянии с парламентским большинством, не пользуясь популярностью в стране, имея множество противников при дворе и будучи вынужденным постоянно бороться за доверие нерешительного короля, от которого всецело зависел, Бисмарк упрямо проводил ту политику, которую считал необходимой. Можно спорить о том, насколько правильной она оказалась в исторической перспективе с точки зрения судьбы Германии в ХХ веке, однако невозможно не восхищаться тем упорством, выдержкой и искусством политика, которые проявил Бисмарк в эти судьбоносные для него и для Пруссии месяцы.
  
  Уже сам факт прихода Бисмарка к власти вызвал бурю негативных эмоций в самых различных кругах. «Бедная мама, каким горьким станет для нее назначение ее смертельного врага!» – записал в своем дневнике 23 сентября кронпринц [213]. Вильгельм счел даже нужным отправить супруге длинное письмо, в котором почти извиняющимся тоном сообщал: «Я знаю, что ты будешь очень недовольна тем, что я выбрал Бисмарка, но мой внутренний голос говорит мне, что я должен действовать так, если не хочу поставить страну на карту. (…) Я прошу тебя спокойно переждать ближайшее время и, вернувшись сюда, подробно переговорить с Бисмарком, чтобы лично убедиться в том, что он совершенно правильно смотрит на вещи и оценивает их в соответствии с моими указаниями. Он ни в коем случае не упрям, не слеп и не своеволен, признает огромную сложность момента, но вместе со мной полагает, что только определенность, последовательность и твердость смогут удержать нас на поверхности бушующего моря. (…) С тех пор как я принял решение, я впервые с момента моего возвращения из Бадена спокойно заснул ночью. Предыдущие ночи были ужасны – таких не пожелаешь и врагам» [214]. Прежний друг и покровитель, Людвиг фон Герлах, сознававший всю существующую между ними пропасть, писал в эти же дни о Бисмарке: «Пусть Господь защитит его от него самого, от искушений его честолюбия и эгоизма, и позволит ему понять, что катехизис актуален и для государственных мужей» [215]. Практически весь дипломатический корпус был настроен против нового министра иностранных дел.
  
  Волна возмущения поднялась и среди прусских либералов. В назначении на пост главы правительства человека, который пользовался репутацией твердолобого юнкера и закоренелого реакционера, они увидели стремление монарха прибегнуть к любым средствам, чтобы не следовать воле парламента. «Использование этого человека – это выстрел последним, самым мощным снарядом из всех, которые только есть у реакции, – писала одна из еженедельных газет, близких к «Национальному союзу». – Даже если он чему-то и научился, он ни в коем случае не является полноценным государственным мужем, а всего лишь авантюристом самой обычной масти, который заботится только о сегодняшнем дне» [216]. Примечательно, что автором этой статьи был автор термина «реальполитик» Рохау. Впрочем, даже значительная часть консерваторов настороженно встретила назначение Бисмарка.
  
  Не менее категоричными были и отклики из-за рубежа. Одно из самых авторитетных изданий в тогдашней Германии, «Аугсбургская всеобщая газета», писала о Бисмарке как о человеке, который прячет униформу под гражданской одеждой [217]. Особенно негативно назначение Бисмарка было воспринято в Австрии и малых германских государствах. Его называли «ужасным юнкером», «авантюристом», который установит внутри страны кровавую диктатуру и немедленно начнет войну с кем-нибудь. Венский сатирический журнал «Фигаро» опубликовал карикатуру, на которой Бисмарк пытается заставить женщину, символизирующую Пруссию, примерить «юнкерский наряд», который ей явно мал и тесен.
  
  Все это не было для Бисмарка неожиданностью. Он прекрасно понимал, в какой сложной ситуации находился. Кредит доверия со стороны общественности, которым он пользовался с момента вступления в должность, был изначально даже не нулевым, а глубоко отрицательным. Это серьезно ограничивало свободу его действий – новый министр-президент напоминал канатоходца, балансирующего на тонкой веревке над ущельем, полным хищников, готовых его растерзать. С другой стороны, пространство для маневра было ограничено монархом, от расположения которого Бисмарк всецело зависел и идти вразрез с пожеланиями которого не мог. Впоследствии, уже оказавшись на гребне успеха, глава правительства сможет горячо спорить с Вильгельмом и под угрозой своей отставки заставлять его поступать по-своему; однако осенью 1862 года этот час был еще весьма далек. От Бисмарка требовалось все его искусство игрока, чтобы четко просчитывать каждый свой шаг и не давать противникам объединиться. Фактически он мог двигаться только по довольно узкому коридору, в конце которого, как считали многие, был тупик. Потребовалось не только искусство и талант, но и значительная удача для того, чтобы политика Бисмарка увенчалась успехом.
  
  Новому министру-президенту было довольно трудно даже сформировать новое правительство – мало кто соглашался идти работать под его руководством. В итоге первый кабинет Бисмарка был, по сути, сборищем посредственностей. По мнению Лотара Галла, Бисмарк мог наслаждаться полной свободой действий, однако только в том случае, если бы ему удалось решить две крайне трудновыполнимых задачи: добиться согласия парламента на военную реформу в полном объеме и в течение короткого времени достичь каких-либо очевидных всем успехов. Время после назначения на пост главы правительства Галл называет «годами учения» Бисмарка, когда он активно воспринимал все новое и корректировал свои представления в соответствии с реалиями текущего момента. Именно это стало основой его успеха [218]. Вернее сказать – если бы он действовал иначе, его дальнейшая карьера оказалась бы недолгой. Сочетания редкого упорства с гибкостью и открытостью всему новому стало секретным оружием, которое принесло Бисмарку победу.
  
  Однако на тот момент сам он не мог предвидеть такую перспективу. Более того, повторилась все та же история, что и при назначении Бисмарка посланником во Франкфурте. Он страстно желал стать главой правительства, но одновременно осознавал всю сложность задачи и нервничал из-за этого. На следующий день после своего назначения, 24 сентября, он писал Иоганне: «Все это не радостно, и я пугаюсь каждый раз, когда просыпаюсь утром. Но так должно быть. Я не в состоянии написать тебе сейчас больше этих нескольких строчек, я окружен со всех сторон самыми разнообразными делами и не смогу в ближайшие недели покинуть Берлин. (…) Я прошу тебя приехать, как только первый шквал минует и будет немного спокойнее» [219]. В середине октября супруги поселились в служебной квартире в здании министерства иностранных дел на Вильгельм-штрассе, 76. Здесь Бисмарку предстоит проработать много лет, однако в тот момент мало кто готов был поверить в такую перспективу.
  
  Изначально Бисмарк не планировал идти на обострение конфликта. Не склонный к уступкам в принципиальном для прусской монархии вопросе, он тем не менее рассчитывал на некоторую разрядку напряженности. Планы влиятельного главы военного кабинета короля Эдвина фон Мантойфеля, считавшего необходимым государственный переворот и разгон ландтага, он решительно отвергал. Вместо этого Бисмарк планировал сделать депутатов уступчивее, продемонстрировав им перспективу решения германского вопроса.
  
  Первым шагом Бисмарка на политической арене стал отзыв проекта бюджета 1863 года из парламента. Сам министр-президент в своей речи 29 сентября заявил, что это – жест примирения. Правительство идет навстречу пожеланиям депутатов, которые считают, что военные статьи бюджета можно обсуждать только одновременно с военным законом. Однако поскольку последний невозможно подготовить до конца текущего года, обсуждение бюджета продолжится в следующем. Это вызвало решительный протест депутатов, утверждавших, что до конца года еще полно времени и, если правительство действительно хочет примирения, оно вполне может поторопиться. Кроме того, начать 1863 год без утвержденного бюджета означало бы нарушить конституцию.
  
  Дискуссия продолжилась в бюджетной комиссии ландтага 30 сентября. Именно здесь Бисмарк допустил грубую ошибку. Начало его выступления было проникнуто духом разрядки – он даже принес с собой оливковую ветвь, которую продемонстрировал депутатам. «Правительство ищет взаимопонимания; оно в любой момент готово протянуть руку для примирения», – сказал он [220]. По поводу отсутствия утвержденного бюджета Бисмарк пояснил, что «правительство не оспаривает принцип, никто не собирается сбрасывать с рельс конституционный поезд», однако тут же в достаточно осторожной форме озвучил свою «теорию пробела», разработанную еще 11 лет назад. В статье 99 конституции, заявил министр-президент, говорится о том, что бюджет должен быть в обязательном порядке утвержден парламентом; однако там ни слова не сказано о ситуации, когда правительство и ландтаг не приходят к единому мнению и к началу года страна остается без бюджета. В такой ситуации невозможно остановить работу государственного механизма, поэтому правительству придется волей-неволей собирать и тратить деньги вне рамок бюджета. «Конституция не предлагает здесь никакого выхода, одна интерпретация противоречит другой». С формальной точки зрения эта теория была безупречна, однако, по сути, она подрывала саму основу власти парламента, поэтому вызвала закономерный протест присутствующих. В этой ситуации Бисмарк попытался объяснить депутатам, что сильная королевская власть в Пруссии будет способствовать решению национального вопроса, объединению страны. Сама по себе мысль была хороша, но слова были выбраны не слишком удачно, по крайней мере, для того момента.
  
  В дальнейшем эта фраза станет самым известным, самым цитируемым изречением Бисмарка. «Не на либерализм Пруссии смотрит Германия, а на ее мощь, – заявил он. – Пруссия должна сконцентрировать свои силы и держать их готовыми для благоприятного момента, который уже был упущен несколько раз. Границы Пруссии, установленные Венским конгрессом, неблагоприятны для здоровой государственной жизни. Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы времени – это было большой ошибкой 1848 и 1849 годов, – а железом и кровью» [221].
  
  Репутация Бисмарка способствовала тому, что депутаты, а также широкая общественность, которая прочла выдержки из выступления главы правительства в газетах, услышали только два последних слова. Железо и кровь – это как раз именно то, чего ждали от Бисмарка! Оливковая ветвь была предана забвению. Поднялась буря возмущения, мало кто из политических противников упустил случай метнуть камень в министра-президента. «Когда я слышу такого плоского юнкера, как этот Бисмарк, говорящего про кровь и железо, которыми он хочет поработить Германию, то мне кажется, что он не менее жалок, чем подл», – писал Генрих фон Трейчке, либеральный историк, ставший несколько лет спустя горячим поклонником «железного канцлера» [222]. Не дремала и Аугуста, что было уже гораздо опаснее. К несчастью, король в тот момент как раз находился вместе с супругой на курорте Баден-Баден и должен был вернуться поездом в Берлин. Чтобы монарх не принял поспешного решения, Бисмарк выехал ему навстречу и дожидался поезда, в котором ехал Вильгельм, на станции Ютербог. В своих мемуарах он так описывал последовавшую встречу:
  
  «Сидя в темноте на опрокинутой тачке, ожидал его на недостроенном вокзале, переполненном ремесленниками и пассажирами третьего класса, я искал случая увидеть Его Величество с намерением как можно скорее успокоить его насчет одного заявления. (…)
  
  Людям, не ослепленным честолюбием и злобой, сказанное достаточно ясно показывало, куда я стремлюсь. Пруссия – таков был смысл моих слов – не может, как показывает даже беглый взгляд на карту, нести впредь одна, при своем узком, растянутом в длину теле, все бремя вооружений, необходимых для спокойствия Германии; это бремя должно быть равномерно распределено между всеми немцами. Мы не приблизимся к этой цели путем речей, ферейнов, решений большинства, нам не избежать серьезной борьбы, такой борьбы, которая может быть решена только железом и кровью. Для того чтобы обеспечить нам победу в этой борьбе, депутаты должны вручить королю Пруссии как можно больший груз железа и крови, дабы он мог, по своему усмотрению, бросить его на ту или другую чашу весов. (…)
  
  Роон, слышавший мою речь, выразил мне на обратном пути неодобрение по поводу сказанного мною, заметив, между прочим, что считает такого рода «остроумные экскурсы» не слишком полезными для нашего дела. Сам я колебался между желанием завербовать депутатов в пользу энергичной национальной политики и опасением возбудить недоверие к себе и к своим намерениям со стороны короля, по натуре осторожного и не расположенного к насильственным мерам. Навстречу ему в Ютербог я отправился с тем, чтобы своевременно помешать возможному влиянию на него прессы.
  
  Мне не сразу удалось узнать у неразговорчивых кондукторов следовавшего по обычному расписанию поезда, в каком вагоне едет король; он сидел совершенно один в простом купе первого класса. Под влиянием свидания с супругой он был явно в подавленном настроении, и когда я попросил у него позволения изложить события, происшедшие в его отсутствие, он прервал меня словами: «Я предвижу совершенно ясно, чем все это кончится. На Оперной площади, под моими окнами, отрубят голову сперва вам, а несколько позже и мне».
  
  Я догадался (и впоследствии мне это подтвердили свидетели), что в течение восьмидневного пребывания в Бадене его обрабатывали вариациями на тему: Полиньяк, Страффорд, Людовик XVI. Когда он умолк, я отвечал коротко: «А затем, государь?» – «Что ж, затем нас не будет в живых», – возразил король. «Да, – продолжал я, – нас не будет в живых, но ведь мы все равно умрем рано или поздно; а разве может быть более достойная смерть? Сам я умру за дело моего короля, а Ваше Величество запечатлеете своею кровью ваши божией милостью королевские права; на эшафоте ли или на поле брани, не все ли равно, где доблестно отдать жизнь за права божией милостью? Ваше Величество не должны думать о Людовике XVI; он был слаб духом при жизни и перед лицом смерти и как историческая фигура – не на высоте. Но возьмите Карла I, разве не останется навеки одним из благороднейших явлений в истории тот факт, что, обнажив меч в защиту своих прав и проиграв сражение, он гордо скрепил собственной кровью свои королевские убеждения? Ваше Величество стоите перед необходимостью бороться, вы не можете капитулировать, вы должны воспротивиться насилию, хотя бы это и было сопряжено с опасностью для жизни».
  
  Чем долее я говорил в этом духе, тем более оживлялся король, тем более входил он в роль офицера, борющегося с оружием в руках за королевскую власть и отечество. Перед лицом внешней личной опасности он проявлял редкое и вполне естественное у него бесстрашие как на поле битвы, так и при покушениях на его жизнь; в минуты внешней опасности он держал себя так, что воодушевлял своим примером других. В нем нашел свое высшее воплощение идеальный тип прусского офицера, который при исполнении служебного долга безбоязненно и самоотверженно идет на верную смерть с одним словом «приказано»; когда же ему приходится действовать на свой страх, то он пуще смерти боится осуждения со стороны начальства и окружающих, так что боязнь получить выговор или выслушать порицание мешает ему принимать правильные решения и энергично осуществлять их. До встречи со мною король всю дорогу задавал себе вопрос, в состоянии ли он будет устоять перед критикой супруги и перед общественным мнением и удержаться на том пути, на который вступил со мною. В противовес этому, под влиянием нашего разговора в темном купе, он понял роль, которую ему при существующих обстоятельствах предстояло играть, главным образом с точки зрения офицера. Он почувствовал себя офицером, которого схватили за портупею и которому дан приказ удержать ценой жизни определенную позицию. Это ввело его в привычный ему круг мыслей, и он в несколько минут обрел ту уверенность, которой его лишили в Бадене, и даже свойственную ему веселость. Жертвовать жизнью за короля и отечество – обязанность каждого прусского офицера, тем более короля, первого офицера страны. Как только он взглянул на свое положение с точки зрения офицерской чести, оно представилось ему столь же ясным, как ясна для всякого нормального прусского офицера необходимость защищать, согласно приказу, быть может, даже безнадежную позицию» [223].
  
  Бисмарку удалось достаточно быстро найти подход к монарху, который он успешно использовал и в дальнейшем. Вильгельм был не слишком сильным и решительным человеком, однако он чувствовал себя солдатом и преклонялся перед армейскими ценностями. Сыграть на романтических струнах в душе короля, заставить его почувствовать себя офицером, который будет опозорен, если отступит со своей позиции, – в этом заключалась тактика Бисмарка. Обладая прекрасным ораторским талантом, он поместил Вильгельма в такую систему координат, которая исключала для последнего какой-либо маневр. Тем самым он укрепил свое положение и мог продолжать только что начатую работу. Очевидно, к тому моменту Бисмарку стало ясно, что желаемую им комбинацию «решение германского вопроса в обмен на поддержку либералов внутри страны» реализовать будет не так-то просто. Самый простой вариант действий не сработал – слишком плачевной была репутация Бисмарка, слишком ярко сказывалось отсутствие кредита доверия к нему. Никто не верил в то, что «бешеный юнкер» готов осуществить национальные чаяния немцев, пока он сам не предоставил бы этому на практике исчерпывающих доказательств. Предстояло идти долгим и сложным путем. Только серьезные внешнеполитические успехи могли бы положить конец патовой ситуации, сложившейся внутри страны, – однако для достижения таких успехов необходима была благоприятная возможность, которой еще предстояло дождаться. До того момента Бисмарку требовалось продержаться на своем посту.
  
  13 октября сессия прусского ландтага была закрыта. Бюджет так и не был принят. Суть возникшей ситуации прекрасно обрисовал юрист Рудольф Гнейст, писавший: «Либо корона уступит одностороннему праву палаты на утверждение бюджета: тогда большинство в нижней палате станет абсолютным властителем государства и может в любой момент в одностороннем порядке отменить любой параграф конституции и любой закон. Либо корона не уступит, и тогда остается выбор между параличом государства и уничтожением конституции» [224]. Бисмарк пытался найти компромисс, вступив в конце года в переговоры с лидерами либералов относительно возможного сокращения срока службы до двух лет – однако это был, судя по всему, просто зондаж. Король никогда не позволил бы главе правительства пойти на такую уступку.
  
  Стремясь укрепить свое положение, Бисмарк в конце октября направился в Париж. Официально – чтобы попрощаться с императором, оставляя пост прусского посла, неофициально – чтобы прозондировать почву для франко-прусского диалога. Маневр оказался в целом достаточно удачным – в ходе беседы с Наполеоном Бисмарк понял, что Бонапарт рад его назначению и по-прежнему делает ставку на сотрудничество с Берлином. Однако на положение свежеиспеченного главы правительства в собственном государстве это повлияло мало. Даже император почувствовал это, высказав опасение, что в Пруссии вскоре может произойти революция. «У нас народ не строит баррикад, и революции в Пруссии делают только короли», – мгновенно отозвался Бисмарк. При всей пророческой силе этого высказывания в тот момент оно казалось свидетельством излишней самоуверенности министра-президента, и Наполеон отметил затем в своем кругу, что этого человека вряд ли стоит принимать всерьез [225].
  
  Новый, 1863 год стал временем обострения внутриполитического кризиса. Собравшийся в середине января на очередную сессию ландтаг вновь занялся вопросами бюджета. Либеральное большинство выступило с жесткой критикой правительства. В ответ Бисмарк начал горячо защищать свою «теорию пробела», говоря о том, что правительство не имеет морального права прекращать функционирование государственного механизма только потому, что не в состоянии договориться с палатой о бюджете. При этом он постарался отвести удар от себя, представив дело так, что депутаты сопротивляются не правительству, а монарху. В своем выступлении 27 января он подчеркнул, что речь идет не о противостоянии правительства и парламента, а о противостоянии парламента и короны. «Вы адресуете упрек в нарушении конституции министерству, а не короне, в том, что последняя верна конституции, вы совершенно не сомневаетесь. Этой трактовке я противился уже на заседаниях комитета. Вы, как и каждый человек в Пруссии, знаете, что министерство действует от имени и по приказу Его Величества. (…) Я отказываюсь признавать разделение короны и министерства не потому, что, как говорилось здесь с трибуны, хочу превратить авторитет короны в щит, прикрывающий правительство. Мы не нуждаемся в щите, мы стоим на почве права. Я отказываюсь признавать это разделение, потому что оно скрывает тот факт, что вы находитесь в борьбе за власть с короной, а не с министерством» [226]. Бисмарк умело пользовался тем, что многие депутаты вовсе не хотели доводить конфликт до прямого противостояния с прусской монархией, что могло иметь совершенно непредсказуемые последствия вплоть до революции в стране. Министр-президент заявил, что уступить парламенту в данном вопросе – значит признать его абсолютное главенство в государственном механизме. Однако этого не будет, это противоречит конституции, которая предусматривает разделение властей. «Прусская монархия еще не выполнила свою миссию, она еще не готова к тому, чтобы стать чисто декоративным украшением вашего конституционного здания, не готова превратиться в мертвую деталь в механизме парламентского правления!» – воскликнул Бисмарк под громкий ропот депутатов. В то же время министр-президент подчеркнул готовность правительства к компромиссу, перечислил все шаги, сделанные в этом направлении, и, отвечая на упрек со стороны одного из депутатов, добавил: «При отсутствии компромиссов возникают конфликты, конфликты становятся вопросами власти; а поскольку жизнь государства не может замереть ни на мгновение, тот, в чьих руках власть, вынужден ее использовать» [227].
  
  Риторика главы правительства, как и следовало ожидать, депутатов не убедила. Нижняя палата ландтага приняла подавляющим большинством голосов адрес к прусскому королю, в котором обвиняла министерство в нарушении конституции. 17 февраля 1863 года депутаты возложили на министров личную имущественную ответственность за расходы, противоречащие действующему законодательству. Либеральная пресса развернула масштабную кампанию, говоря о «неугасимом отвращении, невыразимой тошноте перед лицом негодного берлинского правительства, которое представляет собой противоестественного монстра, противного европейским порядкам» [228]. При этом следует отметить, что и правительство, и парламент не прекращали текущую деятельность. Депутаты не пытались ни бойкотировать работу исполнительной власти, ни предпринимать каких-либо других радикальных мер, которые резко обострили бы конфликт и перевели бы его на следующую, значительно более опасную для обеих сторон стадию. Либералы хотели революции еще меньше, чем король. В эти месяцы много говорилось о покушении на основы конституционного правления, о ползучем государственном перевороте, о нарушении всех мыслимых норм, однако на практике ни Бисмарк, ни его оппоненты, несмотря на громкую риторику, не совершали резких движений, которые привели бы к развалу сложившейся системы органов власти в целом. Ставка делалась скорее на изоляцию и истощение противника. И в этой игре у каждой из сторон были свои козыри: у Бисмарка – поддержка короля, у парламента – общественного мнения. Как писал Х. фон Кроков, «в 1863 году прусский министр-президент был весьма одиноким человеком; не было сильной партии, на которую он мог бы опереться, вместо этого кругом враги, общественное мнение карало его уничижением, если не презрением» [229]. По словам Л. Галла, «никогда более вплоть до 1890 года искушение совершить государственный переворот не подбиралось к нему так близко, как в последующие месяцы. (…) Невозможно отрицать, что во внутренней политике он все больше и больше терял почву под ногами» [230].
  
  Весной 1863 года противостояние продолжалось. Накал борьбы в прессе достиг такой остроты, что Бисмарк вынужден был возбудить десятки процессов об оскорблении его чести и достоинства различными либеральными газетами. Успех неизменно оказывался более чем спорным: судьи, в большинстве своем либерально настроенные, вынуждены были признавать правоту истца, однако назначали ответчикам чисто символические наказания. В мае нижняя палата ландтага отвергла бюджет 295 голосами против пяти. 22 мая был принят новый адрес, обращенный к королю и на сей раз уже недвусмысленно требовавший отставки правительства – возникший между министерством и страной конфликт «можно прекратить лишь заменой личностей, и более того, сменой системы» [231]. Возможно, требовать не только отставки Бисмарка, но и масштабной реформы было ошибкой. Во всяком случае, Вильгельм получил лишнее подтверждение тому, что его министр прав – прогрессисты покушаются не на личность министра-президента, а на монаршие прерогативы. Король отказался принять делегацию депутатов, ответив, что «мои министры пользуются моим полным доверием, их действия совершаются с моего одобрения, и я благодарен им за то, что они противодействуют антиконституционному стремлению ландтага к расширению собственных полномочий» [232].
  
  Ответный удар со стороны Бисмарка не заставил себя долго ждать. 1 июня, после завершения очередной сессии ландтага, чрезвычайным распоряжением правительства была введена жесткая цензура. Теперь власти могли закрыть любую газету, не утруждая себя серьезными обоснованиями, просто на основе ее «общей направленности», враждебной существующей системе. В итоге под запрет попал даже самый популярный в стране журнал для семейного чтения «Гартенлаубе», лишь иногда позволявший себе высказываться на политические темы.
  
  Одновременно было усилено давление на государственных служащих. Бисмарк с детства отрицательно относился к либеральному чиновничеству, теперь пришла пора закручивать гайки. Еще в декабре 1862 года министр внутренних дел граф Ойленбург специальным указом напомнил служащим, что они должны быть опорой трона и не должны использовать «авторитет, который дает им их должность, для пропаганды политических устремлений, противных воззрениям и воле правительства» [233]. В бюрократическом аппарате были произведены перестановки. Вильгельм, непоколебимо стоявший на стороне своего министра, заявил, что враждебное отношение к правительству несовместимо с присягой, принесенной королю. Таким образом, перед чиновниками самых различных рангов встала дилемма: молча повиноваться или уходить со службы. Естественно, подавляющее большинство выбрало первый вариант.
  
  Однако все эти меры не приносили решающих перемен. Положение Бисмарка было довольно шатким – он вел «отчаянную борьбу за политическое выживание» [234]. Параллельно усиливалась оппозиция главе правительства при дворе. Ее центром стала королева Аугуста, а также кронпринц Фридрих Вильгельм, придерживавшийся либеральных взглядов и находившийся во многом под влиянием своей супруги, принцессы Виктории, дочери знаменитой английской королевы Виктории. Принцесса писала матери в эти дни: «Мы страшно обозлены положением дел. Эту страну уже невозможно назвать монархией, ею правит всемогущий мажордом Бисмарк, который использует свою власть так глупо и легкомысленно, как это только возможно. (…) Этот жалкий Бисмарк, видимо, не хочет завершать свою безумную карьеру, не принеся своему королю несчастья, а своей стране – опаснейшие проблемы». В письме свекрови кронпринцесса высказывалась похожим образом: «Этот человек – недоразумение мирового масштаба и глубочайшее унижение Пруссии. Если бы последствия его действий обрушились только на его собственную голову, можно было бы утешаться, однако из-за него пропадем мы все» [235]. Сложившийся вокруг Фридриха Вильгельма «Кобургский кружок» подталкивал кронпринца к более решительным действиям. 5 июня, спустя несколько дней после ужесточения цензуры, Фридрих Вильгельм выступал с речью на приеме в ратуше Данцига, в которой публично дистанцировался от политики, проводившейся королевским правительством.
  
  Сообщение об этом произвело в стране эффект разорвавшейся бомбы. Конфликт между монархом и наследником престола мог значительно углубить существующий кризис и ослабить позиции правительства, тем более что последствия речи кронпринца могли быть самыми плачевными. Так, фельдмаршал Врангель, старший по званию и самый авторитетный офицер в прусской армии, заявил о необходимости предать Фридриха Вильгельма военному суду, поскольку тот был генералом. Видимо, старый вояка вспомнил о добром примере прусского короля Фридриха Вильгельма I, который в первой половине XVIII века за попытку побега в Англию посадил своего сына – будущего короля Фридриха Великого – в тюрьму. Однако за полтора века многое изменилось, и подобное отношение к кронпринцу могло вызвать в Пруссии бурю возмущения. Это прекрасно понимал Бисмарк, который вовсе не был заинтересован в таком развитии событий и приложил максимум усилий к тому, чтобы случившееся в Данциге осталось эпизодом без серьезных последствий.
  
  Сделать это оказалось не так-то просто. Буквально пару недель спустя в британской газете «Таймс» была опубликована статья, автор которой демонстрировал прекрасное знакомство с секретной перепиской между Вильгельмом и его старшим сыном. Судя по всему, утечка информации произошла при посредничестве принцессы Виктории и ее венценосной матери. Однако расследование, проведенное под руководством прусского короля, не смогло добиться каких-то конкретных результатов, тем более что Бисмарк опять же приложил массу усилий к тому, чтобы инцидент как можно быстрее забылся.
  
  Фридрих Вильгельм, подстегиваемый своим либеральным окружением, продолжал, однако, линию на конфронтацию. 30 июня он направил Бисмарку письмо, в котором осуждал всю проводимую политику в целом и заключал: «Тех, кто ведет моего отца, Его Величество короля, по такому пути, я считаю опаснейшими советниками короны и отечества» [236]. Кронпринц отказывался принимать участие в заседаниях министерства (обычная практика, направленная на то, чтобы наследник престола был в курсе правительственной политики) до тех пор, пока у власти находится Бисмарк. Неоднократные указания Вильгельма не заставили его сына отказаться от своего намерения. В конце концов министр-президент решил лично поговорить с кронпринцем по данному вопросу. В своих воспоминаниях Бисмарк рассказывал об этой беседе так:
  
  «Король принял решение, что кронпринц должен по-прежнему присутствовать на заседаниях государственного министерства, как это было заведено с 1861 года, и поручил мне убедить его в этом. Испрошенная с этой целью аудиенция, кажется, не состоялась, так как, мне помнится, я воспользовался тем, что кронпринц по недоразумению приехал на заседание министерства, которое в тот день не состоялось, чтобы заговорить с ним об этом деле. Я спросил его, почему он держится так далеко от правительства, – ведь через несколько лет это будет его правительство; если он имеет несколько иные принципы, то ему следовало бы не быть в оппозиции, а подумать о том, как бы содействовать будущему переходу. Он резко отклонил это, предполагая, по-видимому, что я хотел подготовить себе почву для перехода на службу к нему. На протяжении многих лет я не мог забыть того враждебного выражения и олимпийского величия, с каким это было сказано; я до сих пор вижу откинутую назад голову, вспыхнувшее лицо и взгляд, который он бросил на меня через левое плечо. Я подавил свое собственное волнение (…) и ответил, что говорил в приливе династических чувств, желая снова наладить более близкие отношения между ним и отцом в интересах страны и династии, коим вредит происшедшее между ними отчуждение; я сделал в июне все от меня зависящее, чтобы удержать его высочайшего отца от решений ab irato, так как в интересах страны и в борьбе против парламентского господства я хочу сохранить согласие в королевской семье. Я преданный и верный слуга его державного отца и желаю, когда он вступит на престол, найти вместо меня такого же преданного слугу, каким я был для его отца. Я выразил надежду, что он отбросит мысль, будто я стремлюсь со временем сделаться его министром; этого никогда не будет. Он так же быстро успокоился, как и пришел в раздражение, и закончил разговор дружескими словами» [237].
  
  Инцидент с кронпринцем закончился в целом благоприятно для Бисмарка. Ему удалось предотвратить конфликт между монархом и престолонаследником, который неизбежно ослабил бы позиции королевской власти и превратил бы Фридриха Вильгельма в «мученика за правду». Поскольку кронпринц со своей стороны не пошел на обострение ссоры с отцом, на что рассчитывала значительная часть либералов, он предстал перед последними слабой фигурой, на которую не приходилось рассчитывать. Один из противников Бисмарка был, таким образом, практически нейтрализован.
  
  Тем не менее почва под ним колебалась. По Берлину волнами расходились слухи о предстоящей отставке главы правительства. Многие считали, что он не справился со своей задачей. Сам Бисмарк стремился излучать бодрость и оптимизм, однако его сотрудники знали, что на самом деле он страдает от мигрени и хронической бессонницы, вызванных нервным напряжением. Запас здоровья, накопленный в Биаррице, оказался практически полностью растрачен. Близкий друг семьи Бисмарков, Роберт фон Койделл, рассказывал, что в преддверии годовщины своего назначения министр-президент жаловался ему: «Я чувствую себя так, словно за один этот год постарел на пятнадцать лет. Люди все же еще намного глупее, чем я о них думал» [238].
  
  2 сентября 1863 года палата депутатов была окончательно распущена и назначены новые выборы. Состоявшиеся 28 октября, они привели к дальнейшей радикализации парламента. Левые либералы с союзниками получили более двух третей мандатов, умеренные либералы понесли достаточно серьезные потери. «Конечно, правительство пока находилось в более выгодной ситуации, – писал по этому поводу Р. Шмидт. – Однако сохранится ли это положение на длительный срок, было под вопросом» [239]. 9 ноября начались заседания палаты депутатов в новом составе. Первым делом депутаты отменили чрезвычайное распоряжение по вопросам прессы от 1 июня. Военный законопроект и проект бюджета были отклонены подавляющим большинством голосов.
  
  Для того чтобы изменить расстановку сил, Бисмарку следовало лишить либералов их главной опоры – общественного мнения. Сделать это можно было двумя путями. Первый вариант основывался на том обстоятельстве, что основной электоральной базой либералам был прусский «средний класс». Буржуазия и представители свободных профессий голосовали за прогрессистов практически в полном составе. При этом цензовая «трехклассовая» избирательная система, существовавшая в Пруссии, благоприятствовала им, поскольку обеспечивала более выгодные позиции по сравнению с рядовыми налогоплательщиками. Крестьяне и городская беднота практически не принимали участия в выборах – в октябре 1863 года на избирательные участки явилось менее трети имевших права голоса. Либеральное большинство платы было избрано полумиллионом человек из приблизительно 20-миллионного населения страны. Бисмарк не без основания считал, что «простой народ» настроен враждебно по отношению к либералам и в целом лоялен монарху. Он стремился разыграть эту карту, продемонстрировав, что прусская монархия заботится о нуждах рядовых подданных, в то время как «денежные мешки» думают лишь о том, чтобы прорваться к власти. Для этого он планировал использовать два инструмента: всеобщее избирательное право и социальную политику.
  
  Идея всеобщего избирательного права как средства борьбы с либералами пришла Бисмарку в голову, по всей видимости, еще несколько лет назад. Она позволяла уравнять голос либерального профессора и сельского бедняка, главными авторитетами для которого были бог и король. Опасность этой системы понимали и либералы, которых идеи Бисмарка ставили в исключительно сложное положение: выступая за демократизацию государственной системы и за участие граждан в управлении страной, они с трудом могли протестовать против всеобщих и прямых выборов в парламент, которые создавали серьезную угрозу их позициям. Многие либералы полагали, что введение всеобщего избирательного права станет «началом конца» парламентской системы [240].
  
  Стремясь найти противовес оппозиции в ландтаге, Бисмарк летом 1863 года совершил маневр, который, будь о нем известно широкой общественности, стал бы настоящей сенсацией. Следуя древнему правилу «враг моего врага – мой друг», он обратил внимание на созданный в мае того же года адвокатом Фердинандом Лассалем Всегерманский рабочий союз – одну из первых социалистических организаций в Германии. Узнав о враждебности новой организации к либералам, многие из которых выступали в роли эксплуататоров немецких рабочих, Бисмарк немедленно приложил усилия к налаживанию контактов с Лассалем. Несмотря на полную противоположность мировоззрения обоих участников переговоров, на состоявшихся между ними встречах они быстро нашли общий язык. Предложения Бисмарка заключались в том, чтобы монархия заключила союз с «простым народом», первым шагом к которому стало бы введение всеобщего избирательного права. Лассаль горячо поддержал эту инициативу, поскольку усмотрел в ней шанс усилить позиции своей организации. Продолжения у этой истории, однако, не было – Всегерманский рабочий союз был на тот момент еще довольно слаб, его основатель погиб на дуэли спустя год после описываемых событий, да и флирт Бисмарка с «красными» вряд ли понравился бы королю. Именно последняя причина заставляла министра-президента держать в тайне свои встречи с Лассалем и отказаться от немедленной реформы избирательной системы, которая привела бы к резкому обострению кризиса. Однако в этом случае ярко проявила себя весьма характерная способность Бисмарка использовать все имеющиеся возможности, не стесняя себя каким-либо искусственными ограничениями.
  
  Инициативы в области социальной политики также на первых порах остались без серьезных последствий. Необходимо сказать, что в данном случае действия Бисмарка не выглядели настолько шокирующими, как его контакты с Лассалем. Идеология прусского консерватизма предусматривала определенную степень заботы о социально незащищенных слоях населения, поскольку трактовала государство как семью, в которой власть короля носит отеческий характер. Либералы же, напротив, исходили из личной ответственности каждого за свое благосостояние и выступали за невмешательство государства в экономику. Одним из первых шагов Бисмарка в борьбе за симпатии «простого народа» стала его реакция на положение силезских ткачей, которые были затронуты волной массовых увольнений в связи с ограничением притока сырья из охваченных Гражданской войной Соединенных Штатов Америки. По настоянию министра-президента король принял делегацию ткачей, учредил специальную государственную комиссию по урегулированию конфликта и обещал материальную поддержку жертвам увольнений. В течение 1863 года Бисмарк выступил с рядом инициатив по созданию профсоюзов, зачатков системы социального страхования и ограничению детского труда. Кроме того, условия труда на фабриках должны были находиться под контролем государственных инспекторов. Эти инициативы в большинстве своем не были воплощены в конкретных решениях, поскольку столкнулись с серьезным сопротивлением бюрократии, экономической и политической элиты.
  
  Итак, мерами внутреннего характера подорвать позиции либералов было в тот момент практически невозможно. Оставался второй путь – активная внешняя политика. Успехи на этом направлении могли бы обеспечить правительству поддержку общественного мнения, поставив нижнюю палату парламента в изоляцию. Однако для того, чтобы предпринять успешные действия на международной арене, требовалась благоприятная ситуация, кризис, который позволил бы правительству быстро добиться победы. На первых порах, однако, внешнеполитическая линия была вынужденно оборонительной.
  
  «Обладал ли Бисмарк, когда он взял на себя руководство прусской политикой, мастерским планом по улучшению позиций Пруссии в Германии и Европе? – задается вопросом Э. Кольб. – Если подразумевается точный план действий, (…) то ответ будет отрицательным. Бисмарк был в большей степени оппортунистом, в том смысле, что он, ориентируясь на задачу увеличения мощи прусского государства и монархической системы, схватывал и использовал предоставлявшиеся возможности. Эти методы позволяли ему, постоянно удерживая в поле зрения стратегическую цель, действовать с высокой гибкостью и оставлять открытыми различные возможности. Эта черта – ясность в отношении стратегической цели, но гибкость в методах – характеризует его действия в «борьбе за господство в Германии» с 1862 по 1866 год» [241]. С этим суждением сложно не согласиться.
  
  В начале 1863 года главной проблемой европейской дипломатии стал польский вопрос. В русской части Польши вспыхнуло в очередной раз мощное восстание под лозунгом национального освобождения. Восставшие пользовались симпатиями практически всей Западной Европы. В роли их адвоката традиционно выступила Франция, требовавшая воссоздания польского государства. Британская политическая элита заняла похожие позиции. Среди прусских либералов дело поляков также пользовалось большой популярностью – Российскую империю они считали воплощением абсолютистской деспотии, темной силой, угнетающей маленький свободолюбивый народ, источником силы европейской реакции. Даже при императорском дворе в Петербурге существовала достаточно сильная партия, которая считала необходимым пойти на компромисс с восставшими и предоставить им широкую автономию.
  
  Что касается Бисмарка, то он смотрел на это дело совершенно иначе. В какой-то степени это объясняется отношением главы правительства к славянским соседям. Неприязнь к полякам «железный канцлер» сохранял от начала и до конца своей жизни. Очевидно, источником такого отношения был во многом менталитет остэльбского юнкера – значительная часть восточных провинций Пруссии отошла к ней после разделов Речи Посполитой в XVIII веке и была заселена поляками, которые, если бы им удалось воссоздать национальное государство, могли потребовать эти территории обратно. В марте 1861 года Бисмарк писал сестре: «Бейте поляков до тех пор, пока они не испустят дух; я сочувствую их положения, но, если мы хотим продолжить свое существование, у нас нет другого пути, кроме как искоренить их. Волк тоже не виновен в том, что Господь создал его таким, и все же его убивают за это при первой возможности» [242]. В ноябре того же года он писал тогдашнему министру иностранных дел Бернсторфу: «Каждый успех польского национального движения есть поражение для Пруссии, и мы должны вести борьбу не по законам гражданского правосудия, а по законам войны» [243]. При этом нужно подчеркнуть, что какой-то радикальной расовой ненависти к полякам у Бисмарка все же не было. Он считал польские земли неотъемлемой частью прусского государства, знал в определенном объеме польский язык и неоднократно советовал кронпринцу учить этому языку своих детей.
  
  Неудивительно, что в сложившейся ситуации Бисмарк выступил в поддержку жесткого курса российского правительства. Создание независимой Польши он считал катастрофой для Пруссии, поскольку последняя обрела бы в лице нового государства перманентного врага – «союзника для любого противника, который нападет на нас» [244]. Кроме того, в сложившейся ситуации он увидел шанс положить конец российско-французскому сближению и выступить в роли единственного союзника Петербурга в Европе. В личном письме Горчакову Бисмарк заявил, что Россия и Пруссия должны действовать солидарно, как будто являются одной страной.
  
  В конце января в Петербург был направлен генерал-адъютант короля Густав фон Альвенслебен. В его полномочия входило согласование с царским правительством мер, необходимых для противодействия восставшим. Кроме того, он должен был, как значилось в собственноручно составленной Бисмарком инструкции, сообщить Александру II, что «позиция обоих дворов по отношению к польской революции – это позиция двух союзников, которым угрожает общий враг» [245]. 8 февраля Альвенслебен подписал в Петербурге конвенцию, вошедшую в историю под его именем. В соответствии с ней войска обоих государств должны были сотрудничать при подавлении восстания, получив право пересекать границу при преследовании повстанцев; поляков же, которые попытаются пересечь границу, следовало останавливать и отправлять обратно.
  
  Подписание конвенции имело для Бисмарка два позитивных последствия. Во-первых, она значительно укрепила доверие к нему монарха, который воочию убедился, что новый министр-президент действует с позиций монархической солидарности, придерживаясь традиционной консервативной линии сотрудничества с Петербургом против революционной заразы. Во-вторых – и это было важно в долгосрочной перспективе – Бисмарк смог обеспечить себе благожелательное отношение со стороны российской правящей элиты и способствовал резкому охлаждению отношений между Петербургом и Парижем. Вся важность этого приобретения обнаружилась уже достаточно скоро.
  
  В своих воспоминаниях Бисмарк писал: «Военная конвенция, заключенная в Петербурге в феврале 1863 г. генералом Густавом фон Альвенслебеном, имела для прусской политики скорее дипломатическое, нежели военное значение. Она олицетворяла собой победу, одержанную в кабинете русского царя прусской политикой над польской, которая была представлена Горчаковым, великим князем Константином, Велепольским и другими влиятельными лицами. Достигнутый таким образом результат опирался на непосредственное решение императора вопреки стремлениям министров. Соглашение военно-политического характера, которое заключила Россия с германским противником панславизма против польского «братского племени», нанесло решительный удар намерениям полонизирующей партии при русском дворе; в этом смысле довольно незначительное с военной точки зрения соглашение выполнило свою задачу с лихвой. Военной надобности в нем в тот момент не было, русские войска были достаточно сильны, и успехи инсургентов существовали в значительной своей части лишь в весьма иной раз фантастических донесениях, которые заказывались из Парижа, фабриковались в Мысловицах, помечались то границей, то театром военных действий, то Варшавой и появлялись сперва в одном берлинском листке, а затем уже обходили европейскую прессу. Конвенция была удачным шахматным ходом, решившим исход партии, которую разыгрывали друг против друга в недрах русского кабинета антипольское монархическое и полонизирующее панславистское влияния» [246]. Несмотря на то что Бисмарк явно преувеличивал масштаб своего успеха, с ним сложно не согласиться. Вскоре со стороны России последовало предложение о союзе, которое глава прусского правительства, однако, счел за лучшее аккуратно отклонить.
  
  Однако реакция общественности внутри Пруссии оказалась весьма болезненной. Р. Шмидт справедливо утверждает, что «в тот момент польский маневр стоил Бисмарку последних остатков доверия со стороны либералов» [247]. Главу правительства в палате депутатов и прессе обвиняли в том, что он поддерживает зверства русских варваров, что он стал слепым вассалом Романовых, что он опозорил свою страну. Тем временем министр-президент вынужден был отбивать атаки Австрии, которая возобновила свое наступление внутри Германского союза.
  
  Очередной акт в затянувшейся драме соперничества двух держав был открыт еще в августе 1862 года. Австрийский посланник во Франкфурте предложил созвать собрание представителей ландтагов отдельных государств, которое бы обсудило перспективы принятия единых законодательных актов в сфере гражданского права на всей территории Германского союза. Для Бисмарка это было неприемлемо в двояком отношении. Во-первых, такая реформа представляла, по сути, вмешательство во внутренние дела Пруссии, против чего он неизменно и последовательно выступал на протяжении всей своей политической карьеры. Во-вторых, в условиях противостояния парламента и правительства в Берлине было бы большой ошибкой давать либеральным депутатам новое пространство для деятельности. Поэтому министр-президент оказал все возможное сопротивление проекту Вены. В декабре 1862 г. он несколько раз встречался с австрийским послом в Берлине А. Каройи, которому высказал свои соображения по поводу дальнейшего развития австро-прусских отношений. Причем сделал он это в достаточно категоричном, почти угрожающем тоне. Бисмарк прямо заявил, что Северная Германия является сферой интересов Пруссии. «Для нас является жизненной необходимостью иметь возможность свободно действовать в нашей естественной среде, Северной Германии. (…) Мы должны получить достаточно пространства для нашего политического существования». Пруссия с удовольствием поддержит Австрию на Балканах, если та, в свою очередь, не будет пытаться оттеснить Берлин на вторые роли в Германии. «Если Австрия будет продолжать свою нынешнюю политику и ограничивать нашу свободу и сферу деятельности, то вы вызовете катастрофы, которые в конечном счете приведут к войне», – резюмировал Бисмарк. Он откровенно признал, что нынешнее внутриполитическое положение не позволяет идти на какие-либо уступки: «Сегодняшнему правительству, вовлеченному в тяжелый конституционный конфликт, присущ жизненный интерес удерживать авторитет Пруссии за рубежом на максимально возможном уровне. Если оно откажется от этого, то не сможет удержаться у власти. (…) Кроме того, нынешнему министерству досталось тяжелое наследство 12-летней прусской слабости и бессилия, которые приучили заграницу к тому, чтобы не обращать внимания на произносимые в изобилии громкие слова, поскольку можно было с уверенностью рассчитывать на то, что за ними не последует никаких действий. Это может погубить Пруссию, и это будет изменено». Защищая свои интересы, Пруссия не остановится перед выходом из Германского союза, а это «поставит Германию на порог гражданской войны» [248]. Инструкции, которые Бисмарк одновременно направил прусскому посланнику во Франкфурте Узедому, свидетельствуют о том, что он был действительно готов пойти на обострение отношений. Параллельно с этим прусское руководство оказало давление на зависимые от него малые германские государства, пугая их перспективой конфликта, от которого они пострадают в первую очередь.
  
  В итоге 22 января 1863 года австрийский проект был отвергнут бундестагом. При этом прусский посланник выступил с заявлением, которое потрясло присутствующих: не собрание депутатов ландтагов, а общегерманский парламент, избранный на основе прямых и равных выборов, может представлять немецкую нацию как целое. Впервые идея, которую лелеял Бисмарк, была озвучена. Пока еще не оформленный в виде конкретного предложения, этот тезис обозначил тот путь, которым он собирался идти в германском вопросе. В памятной записке от 25 декабря 1862 года глава правительства четко изложил свою точку зрения – «конструкция Германского Союза стала источником не усиления, а ослабления мощи и значения Пруссии», следовательно, ее необходимо разрушить [249]. Вопрос заключается в том, действительно ли Бисмарк готов был пойти на раздел сфер влияния с Веной или это был тактический шаг, а основной целью изначально было полное вытеснение Австрии из Германии? Судя по всему, в критической внутриполитической ситуации 1862–1863 годов прусский министр-президент с радостью согласился бы на то, чтобы удовлетвориться свободой действий севернее Майна, поскольку это стало бы весьма значительным успехом, в котором он отчаянно нуждался. Однако в Вене пойти на такой шаг совершенно не были готовы.
  
  Тем временем австрийская дипломатия предприняла еще одну, более опасную попытку переиграть Бисмарка. Понимая, что Германский союз в его нынешнем виде не полностью отвечает интересам Вены, Франц Иосиф с помощью своих советников составил к лету 1863 года план масштабной реформы. Во главе Союза должна была теперь находиться директория из пяти членов, где у австрийского представителя были председательские полномочия. Пруссия оказывалась в такой директории в явном меньшинстве. Раз в три года должен был собираться союзный парламент, составленный из делегаций ландтагов отдельных государств. Изюминка плана, который до поры держался в строжайшем секрете, заключалась в том, что его должны были обсуждать не профессиональные дипломаты во Франкфурте, а непосредственно германские монархи. Для этой цели предполагалось созвать специальный конгресс немецких князей. Тем самым Бисмарк оказался бы вне игры.
  
  3 августа Франц-Иосиф внезапно появился на курорте Гаштейн, где в это время отдыхал прусский король. Он в общих чертах обрисовал содержание австрийского проекта и пригласил Вильгельма принять участие в конгрессе, который должен был открыться во Франкфурте две недели спустя. Расчет строился на том, что прусский король, с присущей ему идеей монархической солидарности, не сможет проигнорировать приглашение. В своих мемуарах Бисмарк рассказывал о реакции Вильгельма: «Он не почувствовал сначала того унижения, которое заключалось для Пруссии во внезапности этого приглашения, этого вызова с кратким сроком явки. Австрийское предложение понравилось ему, возможно, из-за содержавшегося в нем элемента солидарности государей в борьбе против парламентского либерализма, который беспокоил тогда его самого в Берлине. Королева Елизавета, которую мы встретили в Вильдбаде, на пути из Гаштейна в Баден, также настаивала предо мной, что надо ехать во Франкфурт. Я возразил: «Если король не примет другого решения, то я поеду и буду устраивать там его дела, но я уже не вернусь в Берлин министром». Королеву эта перспектива, по-видимому, встревожила, и она перестала оспаривать перед королем мое мнение. Если бы я перестал оказывать сопротивление стремлению короля ехать во Франкфурт и, согласно его желанию, сопровождал его туда ради того, чтобы превратить на съезде князей прусско-австрийское соперничество в совместную борьбу против революции и конституционализма, то Пруссия с внешней стороны осталась бы тем же, чем она была ранее; она имела бы, разумеется, возможность воспользоваться принятыми под председательством Австрии решениями Союзного сейма, с тем чтобы добиться пересмотра своей конституции, подобно тому как были пересмотрены конституции Ганновера, Гессена, Мекленбурга, Липпе, Гамбурга и Люксембурга; но тем самым она закрыла бы перед собой национально-немецкий путь» [250].
  
  Однако Бисмарк не собирался смиряться с поражением. Он заявил Вильгельму, что австрийский проект должен быть предварительно согласован с Берлином, кроме того, прусский король, как конституционный монарх, не может в данном вопросе действовать в обход своего правительства. В свете проводившейся Бисмарком внутренней политики этот тезис звучал довольно забавно, однако он подействовал. К тому же министр-президент постарался внушить своему монарху, что австрийский император оскорбил Вильгельма, поставив его перед свершившимся фактом и почти не оставив времени на подготовку к конгрессу. В конечном счете Бисмарку удалось убедить короля проигнорировать встречу немецких монархов.
  
  Однако кульминация драмы была еще впереди. Во второй половине августа открывшийся во Франкфурте конгресс единогласно постановил повторно пригласить прусского короля. К Вильгельму, находившемуся в этот момент в Баден-Бадене, был 19 августа отправлен саксонский король Иоганн. «Если б ко мне направили моего зятя (…), я бы устроил ему головомойку, но почтенный король Саксонии! Тридцать князей в роли приглашающей стороны и король в роли курьера, в такой ситуации дать отказ невозможно!» – стонал Вильгельм [251]. Теперь ни о каком неуважении со стороны организаторов конгресса речь идти не могла. Бисмарку в первый – но далеко не в последний – раз за свою карьеру главы правительства пришлось прибегнуть к крайним мерам, пригрозив уйти в отставку в том случае, если король все-таки отправится на встречу. Беседа с монархом оказалась настолько трудной, что министр-президент, выйдя из его апартаментов, схватил со стола большой кувшин с водой и разбил его об пол. Тем не менее главное было у него в руках – собственноручно написанное послание Вильгельма саксонскому королю. Прусский монарх извинялся за неровный почерк (очевидно, переговоры с главой правительства тоже дались ему нелегко) и мотивировал отказ приехать во Франкфурт плохим состоянием здоровья.
  
  Поздно вечером того же дня Бисмарк отправился к главе саксонского правительства фон Бойсту, чтобы передать ему текст. Разочарование Бойста было нескрываемым – ведь Иоганн был настолько уверен в успехе, что приказал подготовить на следующее утро специальный курьерский поезд. Глава саксонского правительства заявил, что его монарх завтра повторит попытку и не успокоится, пока не добьется своего. «Я даю Вам честное слово, что если завтра в шесть часов утра курьерский поезд с королем Иоганном не отправится обратно, то в восемь утра сюда прибудет батальон пруссаков из Раштатта, который займет дом моего короля прежде, чем тот успеет проснуться, и не впустит внутрь ни одного саксонца!» – отреагировал прусский министр-президент [252]. По свидетельству одного из участников этого разговора с саксонской стороны, Бисмарк в запальчивости заявил даже, что если Вильгельм все же отправится во Франкфурт, то сам он никогда больше не ступит на землю Пруссии, король которой совершил государственную измену [253]. Защищая интересы прусского государства, Бисмарк не останавливался перед тем, чтобы оказывать грубое и весьма далекое от верноподданнических чувств давление на собственного монарха. Это ярко свидетельствует о том, до какой степени доходила его уверенность в собственной правоте и как далеко он способен был зайти, руководствуясь этой уверенностью.
  
  Хитроумная австрийская комбинация была полностью разрушена. Конгресс князей принял все предложения Франца-Иосифа, однако с оговоркой, что для их вступления в силу необходимо согласие Пруссии. Которое, что было вполне очевидно, получить было невозможно. На последовавших переговорах Бисмарк поставил три условия, при которых Берлин согласится на реформу: равное с Веной право председательства, право вето при объявлении Германским союзом войны и созыв национального парламента на основе прямого и равного избирательного права. С такими условиями Австрия согласиться не могла. В Пруссии, где министр-президент по-прежнему не пользовался доверием общественности, на его требования, во многом совпадавшие с требованиями либералов, смотрели как на чисто тактические шаги. «Неуклюжая попытка министерства Бисмарка использовать страсть прусского народного духа, направленную против Австрии, чтобы подпереть свое шаткое существование, выглядит жалко», – писала либеральная пресса [254]. Создавалось впечатление, что противников главы правительства не устроят никакие действия министра-президента, кроме его отставки. Однако доставлять своим противникам такое удовольствие он вовсе не собирался.
  
  Первый, самый трудный год был позади. Несмотря на то что положение главы правительства по-прежнему оставалось непрочным, в течение этого года ситуация складывалась, в общем, достаточно благоприятно для Бисмарка. Задачу-минимум он решил, избежав серьезных поражений и во внутренней, и во внешней политике и удержавшись на своем посту, что было не так-то просто. Однако конституционный конфликт продолжался, и для решающего перелома необходимо было благоприятное стечение обстоятельств. Такой момент наступил в конце 1863 года в связи с очередным обострением шлезвиг-гольштейнской проблемы.
  
  Глава 8
  
  Перелом
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Глава британского правительства лорд Пальмерстон говорил в конце 1863 года о шлезвиг-гольштейнской проблеме следующим образом: «Вопрос Шлезвига-Гольштейна настолько сложен, что только три человека в Европе вообще понимали его. Одним был принц Альберт, который умер. Вторым был немецкий профессор, который сошел с ума. Я третий и уже вовсе забыл все, что знал о нем» [255]. Действительно, описать все тонкости правового положения двух самых северных немецких герцогств и связанной с ними проблемы в двух словах непросто. Суть конфликта заключалась в том, что и Шлезвиг, и Гольштейн, будучи неразрывно связаны друг с другом в соответствии с международными соглашениями, являлись владениями датского короля, при этом не будучи составной частью Датского королевства. С Данией их связывала лишь личная уния. Шлезвиг, населенный наполовину датчанами, был при этом традиционно ближе Копенгагену. Гольштейн, где проживали почти исключительно немцы, помимо всего прочего, входил в Германский союз. Такое положение дел, нормальное для седого Средневековья, в XIX веке приводило к постоянной борьбе двух тенденций – стремлению датчан присоединить герцогства к основной территории страны и стремлению немцев сделать их составной частью единого германского отечества. Масла в огонь подливал династический кризис в Дании – с пресечением монаршего рода личная уния, связывавшая королевство с герцогствами, также должна была распасться.
  
  Первый крупный конфликт произошел в 1848–1849 годах, когда под знаменами германской революции началась война с Данией за обладание Шлезвигом и Гольштейном. Кампания, которую вела в основном прусская армия, была успешной в военном отношении, однако великие державы Европы сочли необходимым вмешаться. Итогом стал подписанный в 1852 году семью государствами Лондонский протокол, авторы которого старались в максимальной степени закрепить сложившееся положение вещей. В соответствии с протоколом герцогства должны были, во-первых, оставаться связанными с Данией личной унией даже после смены правящей династии. Во-вторых, должна была сохраняться их автономия и нераздельность – ни одно из них не могло стать частью датского государства, в отношении обоих должны были действовать равные нормы. Чтобы еще больше стабилизировать ситуацию, в 1853 году датская корона уплатила отступное претенденту на герцогства, имевшему на них после смерти короля Фредерика VII наибольшие права – Христиану Августу фон Зондербург-Аугустенбург.
  
  Однако консервация противоречий, как это часто бывает, не привела к их исчезновению. С одной стороны, датская политическая элита стремилась как можно теснее привязать Шлезвиг, где датчане составляли значительную часть населения, к своему королевству. В 1855 году была предпринята первая попытка ввести общую конституцию для Дании и Шлезвига, однако жесткая реакция Германского союза заставила Копенгаген пойти на попятный. С другой стороны, сын Христиана Августа, Фридрих фон Аугустенбург, публично дезавуировал отказ своего отца от претензий на трон, заявив, что по-прежнему рассматривает себя в качестве наследника престола северных герцогств. В дополнения к этому сословные представительства в Шлезвиге и Гольштейне, где доминировали немецкие националисты, с конца 1850-х годов фактически находились в жестком противостоянии с правительством в Копенгагене. В свою очередь, в программе «Национального союза» в качестве одной из главных целей было записано возвращение герцогств в лоно Германии.
  
  Очередная попытка датчан изменить ситуацию в свою пользу была предпринята 30 марта 1863 года. Король Фредерик VII подписал указ о том, что с нового, 1864 года Шлезвиг полностью присоединяется к Дании, а для Гольштейна вводится самостоятельное управление. Это постановление нарушало сразу два принципа, зафиксированных Лондонским протоколом 1852 г., – автономии и нераздельности герцогств. Пойти на это датского монарха во многом заставило давление со стороны парламента, стремившегося объединить всех датчан в рамках единого государства. Протест Германского союза не замедлил себя ждать. Союзный сейм даже пригрозил Дании экзекуцией – вводом войс к на территорию герцогств.
  
  Еще больше обострило конфликт то обстоятельство, что 15 ноября Фредерик VII отошел в лучший мир и на престол вступил Христиан IX из династии Глюксбургов. Три дня спустя свежеиспеченный монарх подписал конституцию, в соответствии с которой Шлезвиг присоединялся к Дании. Однако в тот же день 34-летний Фридрих фон Аугустенбург предъявил наследственные права на герцогства и немедленно провозгласил себя Фридрихом VIII.
  
  Нового претендента на трон поддержало немецкое общественное мнение, в первую очередь либеральные круги, к которым он был близок по своим убеждениям. Весьма популярной в Германии стала идея создания нового государства Шлезвиг-Гольштейн под скипетром Аугустенбурга. Молодой герцог, сформировавший в Готе правительство в изгнании, стал кумиром многих немцев.
  
  Однако Бисмарк не разделял этот энтузиазм. Его позиция заключалась в том, что необходимо строго придерживаться Лондонского протокола. Для этого у прусского министра-президента имелись две весьма серьезные причины. Во-первых, он вовсе не желал образования на северных границах Пруссии нового государства, которое явно проводило бы либеральную, а значит, антипрусскую политику. Создать себе собственными руками противника, который в значительной степени перекрыл бы выход к Северному морю, – на такую глупость Бисмарк был не способен. Во-вторых, нарушение Лондонского протокола давало бы повод для вмешательства великим державам, подписавшим его – в частности, Великобритании и Франции, которые активно выражали свою готовность поучаствовать в урегулировании конфликта. Бисмарк ставил перед собой задачу удержать все внешние силы от вмешательства в происходящее.
  
  Чего же добивался глава прусского правительства? На этот вопрос трудно дать определенный ответ. Бисмарк далеко не всегда раскрывал свои карты даже близким сотрудникам, зачастую он один знал и понимал смысл того, что он делает. Шлезвиг-гольштейнский кризис был одним из таких моментов. Впоследствии Герберт, старший сын Бисмарка, будет вспоминать: «Как он сам однажды сказал мне, о своих важнейших планах и путях, которыми надеялся их реализовать, он ни с кем не говорил и не мог говорить» [256]. Это, безусловно, создавало ему определенные психологические сложности, однако позволяло избежать утечек информации и усыпить бдительность противников.
  
  Вполне очевидно, что он собирался предотвратить невыгодное для Берлина развитие событий. Герцогства под скипетром датского монарха были ему намного приятнее, чем отдельное враждебное государство на северных границах страны. Кроме того, следовало предотвратить рост влияния Германского союза и формирование фронта великих держав против Пруссии. Это была программа-минимум. Однако сложившаяся ситуация давала шанс расширить влияние в Германии – в том случае, если бы датская корона оказалась слишком упорной в нарушении Лондонского протокола, можно было попытаться прибрать герцогства к рукам. В мае 1864 года он писал одному из своих друзей: «Чтобы пролить свет на сложившуюся ситуацию, замечу, что прусская аннексия герцогств не является для меня высшей и неотложной задачей, а лишь наиболее приятным результатом, если получится достичь его, не рискуя разрывом с Австрией» [257]. В своих воспоминаниях Бисмарк писал более категорично: «С самого начала я неуклонно имел в виду аннексию, не теряя из виду и других возможностей» [258]. Лотар Галл в своей биографии «железного канцлера» говорит о его действиях так: «Политика Бисмарка в шлезвиг-гольштейнском вопросе представляется образцовым примером совершенно неортодоксальной, определяемой обстоятельствами и меняющимися факторами, короче говоря, прагматичной политики» [259]. Еще одно важное соображение – каким бы ни был внешнеполитический итог, его следовало постараться использовать таким образом, чтобы изменить в свою пользу соотношение сил во внутреннем конфликте.
  
  Однако на первых порах прусский министр-президент вновь оказался в изоляции – и в стране, и в правящей элите. «Никогда позднее не был Бисмарк так одинок, его влияние и число друзей так мало, со всех сторон его окружали недоверие и вражда намного более могущественных особ, а его опыт руководящего государственного деятеля оставлял желать лучшего. Какое тонкое чутье, позволявшее ему в ситуации, порой менявшейся каждый час, немедленно отступать, как только сопротивление становилось слишком сильным, и двигаться вперед, как только оно слабело! Каждый шаг мог привести его в одну из многочисленных ловушек; он избежал их всех» [260]. В этих строках, принадлежащих биографу Бисмарка В. Рихтеру, содержится известное преувеличение, однако трудно отрицать тот факт, что шлезвиг-гольштейнский кризис действительно потребовал от главы правительства мастерства и везения канатоходца.
  
  На заседании государственного совета в ноябре 1863 года он выступил резко против признания прав Аугустенбурга на престол. Кронпринц с юности дружил с молодым герцогом, король также симпатизировал Фридриху, и с ними обоими Бисмарку пришлось вступить в спор. Министр-президент позволил себе высказываться так резко, что монарх приказал вычеркнуть его выступление из протокола заседания. «Разве Вы не немец?» – риторически спрашивал Вильгельм главу своего правительства [261]. Но Бисмарк стоял на своем: если Пруссия сейчас даст увлечь себя общественному мнению, как это случилось в 1848 году, то ее ждет такое же дипломатическое поражение под давлением великих держав.
  
  Позиция Бисмарка шокировала многих – еще недавно заигрывавший с национальным движением, он, казалось, полностью вернулся к защите существующего порядка и монархической солидарности. С особенно приятным удивлением за этим наблюдали в Вене, где далеко не сразу распознали суть замыслов прусского министра-президента, который, казалось, из опасного противника в одночасье превратился в союзника. И там, и в столицах других великих держав Европы эту метаморфозу в конечном счете приписали тому печальному опыту, который Бисмарк приобрел во внутренней политике за год своей деятельности во главе правительства. Но это было серьезное заблуждение.
  
  «Вопрос сводится к тому, – писал Бисмарк в декабре 1863 года своему старому сопернику, послу в Париже Роберту фон дер Гольцу, – являемся ли мы великой державой или одним из союзных германских государств, и надлежит ли нам, в качестве первой, подчиняться самому монарху или же нами будут управлять профессора, окружные судьи и провинциальные болтуны, как это, конечно, допустимо во втором случае. Погоня за призраком популярности в Германии, которой мы занимаемся с сороковых годов, стоила нам нашего положения в Германии и в Европе. Нам не удастся восстановить его, если мы отдадимся на волю течения, надеясь в то же время управлять им; мы вернее достигнем цели, твердо встав на собственные ноги и будучи прежде всего великой державой, а потом уже союзным государством. (…) Если мы повернемся теперь спиной к великим державам и бросимся в объятия политики мелких государств, запутавшихся в сетях демократии ферейнов, то мы поставим этим монархию в самое жалкое положение и внутри, и за пределами страны. Не мы, а нами руководили бы тогда; нам пришлось бы опираться на такие элементы, которыми мы не в состоянии овладеть и которые неизбежно враждебны нам; тем не менее мы должны были бы отдать себя на их гнев и милость. Вы полагаете, что в «германском общественном мнении», в палатах, газетах и т. п. заключено нечто такое, что может поддержать нас и помочь нам в нашей политике, направленной на достижение единства и гегемонии. Я считаю это коренным заблуждением, продуктом фантазии. Мы укрепимся не на основе политики, опирающейся на палаты и прессу, а на основе великодержавной политики вооруженной руки, мы не располагаем излишком сил, чтобы растранжиривать их в ложном направлении на пустые фразы и Аугустенбурга» [262].
  
  Таким образом, для любых действий сперва необходимо было заручиться поддержкой Австрии – задача, требовавшая определенного искусства и везения. В конечном счете с ней удалось справиться. В Вене ситуация тоже выглядела весьма сложной. С одной стороны, проигнорировать германское общественное мнение было невозможно, не потеряв значительную часть своего престижа. С другой стороны, поддерживать национально-освободительное движение в ущерб существующей в Европе системе договоренностей, рискуя к тому же ввязаться в конфликт с другими великими державами, – значило пилить ту самую ветку, на которой и так довольно шатко сидели Габсбурги. Поэтому позиция Австрии во многом совпадала с точкой зрения Бисмарка – необходимо придерживаться Лондонского протокола, защитив в то же время права герцогств от датских посягательств. В итоге в декабре 1863 года Бисмарку удалось договориться с австрийцами касательно дальнейших действий.
  
  Тем временем во Франкфурте представители государств – членов Германского союза вели напряженные переговоры. Дело завершилось тем, что 1 октября 1863 года было принято решение об экзекуции – саксонским и ганноверским контингентам предстояло занять Гольштейн. В начале декабря они беспрепятственно вошли на территорию этого герцогства, радостно встреченные местным населением. Тем самым Германский союз вступил на довольно зыбкую с точки зрения международного права почву – он не подписывал Лондонского протокола и не являлся его гарантом, а статус Гольштейна практически не был затронут датчанами, поэтому повод для вмешательства был более чем спорным. Распространять же экзекуцию на Шлезвиг, не являвшийся частью Германского союза, было бы еще более опасным шагом.
  
  В этой ситуации Австрия и Пруссия начали действовать самостоятельно. 28 ноября представители двух держав заявили в бундестаге, что придерживаются буквы и духа Лондонского протокола. Волна возмущения, прокатившаяся в этой связи по Германии, совершенно не повлияла на позицию Вены и Берлина. В середине января Дании был предъявлен ультиматум от имени Австрии и Пруссии с требованием не распространять конституцию на Шлезвиг. 16 января в Берлине была подписана двусторонняя конвенция, согласно которой обе державы договаривались защищать Лондонский протокол, невзирая на позицию Германского союза по данному вопросу. В частности, в случае отклонения Данией ультиматума предусматривалось вторжение австро-прусского экспедиционного корпуса в Шлезвиг. В том, что датчане на сей раз пойдут до конца, Бисмарк практически не сомневался.
  
  Если оценить это событие с точки зрения всего, что произойдет немного позднее, то его можно назвать переломным моментом в политической карьере Бисмарка. Тринадцать лет спустя «железный канцлер» назовет эти события дипломатической кампанией, которой он гордится больше всего. «Еще никогда мир не видел, чтобы венская политика в такой степени была руководима и в целом, и в частностях из Берлина», – с гордостью писал он в конце декабря 1863 года [263]. Действительно, подписанное соглашение отвечало в первую очередь интересам Пруссии. Мало того, что Бисмарк получил свободу рук в вопросе северных герцогств, он еще и смог заручиться поддержкой своего давнего противника – венской дипломатии. Стратегический оппонент превратился в тактического союзника. Австрия играла роль своеобразного щита, придавая легитимность дальнейшим действиям пруссаков и в значительной степени страхуя их от вмешательства других великих держав. Помимо всего прочего, конвенция ослабляла Германский союз, практически полностью выключая его из игры и противопоставляя две великие немецкие державы малым государствам, в большинстве своем поддерживавшим Аугустенбурга. Другим великим державам соглашение было представлено в качестве единственного средства сохранить действующие правовые нормы и предотвратить масштабный конфликт в центре Европы – так, в беседе с английским послом Бисмарк заявлял, что ему приходилось выбирать между вторжением в Шлезвиг и революцией в Германии [264]. Кроме того, Лондону, Парижу и Петербургу было трудно возражать против мер по восстановлению Лондонского протокола, гарантами которого они также являлись.
  
  18 января Дания отвергла австро-прусский ультиматум, запустив тем самым механизм военных действий. Бисмарк мог радоваться успеху, однако министр-президент прекрасно понимал, по какой тонкой веревке и над какой глубокой пропастью ему приходится балансировать. Внутри Пруссии ему приходилось бороться и со сторонниками Аугустенбурга при дворе, и с нижней палатой парламента, которая 22 января отвергла военный заем, связанный с шлезвиг-гольштейнским кризисом. В пламенной речи Бисмарк бросил депутатам упрек в том, что они, исходя из чисто эгоистических мотивов, ставят палки в колеса прусской внешней политике. «Главная причина, по которой вы отвечаете отказом, – это недостаток доверия к нынешнему министерству, здесь концентрируется все, это ключевой момент всей вашей аргументации. Поэтому я спрашиваю себя: что должны были бы сделать мы, прусский кабинет министров, чтобы приобрести ваше доверие? Мы должны были бы отказаться от прусской конституции, мы должны были бы отречься от прусских традиций, прусской истории, прусского народного духа. (…) Вы требуете, чтобы король по вашей воле вел завоевательную войну, дабы приобрести Шлезвиг для герцога Аугустенбургского. Одним словом, господа, чтобы приобрести ваше доверие, необходимо пойти вам навстречу в такой степени, которая является невозможной для королевских прусских министров. Мы стали бы тогда не министрами короля, а министрами парламента, вашими министрами, а до этого, я возлагаю свои надежды на Господа, дело не дойдет! (…) Народный дух в Пруссии полностью монархический, благодарение Богу, и останется таковым. (…) Вы думаете и чувствуете не так, как прусский народ» [265]. Эта речь была рассчитана не только на депутатов, но и на колеблющегося монарха, который вскоре вновь публично выразил свое доверие и поддержку действующему кабинету министров.
  
  И все же после года трудной и непрерывной политической борьбы нервы Бисмарка начинали временами сдавать. «Я далек от слишком поспешных и эгоистичных решений, но у меня такое чувство, что партия короны против революции проиграна, поскольку сердце короля в другом лагере, он больше доверяет своим противникам, чем своим верным слугам, – писал Бисмарк Роону в конце января. – Недавно я не смог всю ночь сомкнуть глаз и чувствовал себя жалким, и я не знаю, что можно сказать людям, после того, как выяснилось, что Его Величество, несмотря на угрозу порвать с Европой и пережить еще худший Ольмюц, собирается присоединиться к демократии (…), чтобы посадить на трон Аугустенбурга и создать новое малое государство. К чему дальше говорить и спорить? Без чуда свыше игра проиграна, и мы будем виновны в глазах окружающих и потомков. На все воля Божья. Ему ведомо, как долго суждено существовать Пруссии» [266]. Хотя драматизм письма был в значительной степени рассчитан на то, чтобы оказать давление на военного министра, а через него – на короля, вполне очевидно – нервы у Бисмарка временами начинали сдавать, и он искал утешения в спасительной мысли о том, чтобы подать в отставку и вернуться к жизни сельского помещика. Трудно сказать, насколько серьезными были подобные намерения, однако само сознание того, что ему есть куда отступать, придавало главе правительства сил.
  
  1 февраля 1864 г. австро-прусские войска пересекли реку Эйдер – естественную границу между Гольштейном и Шлезвигом. Ими командовал фельдмаршал граф Фридрих Врангель, участвовавший еще в Наполеоновских войнах, игравший одну из первых ролей в Датской кампании 1848–1849 гг. и перешагнувший уже 80-летний рубеж. Более молодых фельдмаршалов в прусской армии попросту не было, а австрийцы с самого начала заявили, что не будут передавать свои части под командование офицера менее высокого звания. Неудивительно, что он стремился вести войну «по старинке», не особенно оглядываясь на прусский Генеральный штаб и разработанные им инструкции. Впрочем, еще в меньшей степени он склонен был учитывать указания политического руководства. Будучи человеком весьма эксцентричным, Врангель превращал в кошмар жизнь собственного штаба, делал попросту невыносимым пребывание при главной квартире иностранных дипломатов и открыто высказывал свое пренебрежение и недоверие к Бисмарку.
  
  В итоге вместо того, чтобы окружить и уничтожить датские войска на территории Шлезвига, Врангель допустил их отход на мощную фланговую позицию у Дюппеля на самом севере герцогства, возле границ собственно Дании. Секретное австро-прусское соглашение предусматривало ограничение театра военных действий территорией Шлезвига, и ситуация в военном плане стала патовой. Трудно сказать, в какой степени это соответствовало интересам Бисмарка. С одной стороны, быстрый разгром датской армии до вмешательства других великих держав значительно уменьшал риск серьезного дипломатического поражения. С другой стороны, расчет главы прусского правительства строился в первую очередь на неуступчивости датских властей, не желавших возвращаться к положениям Лондонского протокола. Сохранение боеспособной армии лишь укрепляло их упорство. В любом случае, Бисмарк категорически возражал против продолжения наступления в Ютландию, пока этот вопрос не будет согласован с австрийскими союзниками.
  
  Однако следующий ход сделали передовые части пруссаков, которые не были должным образом проинформированы о сути австро-прусских соглашений. 18 февраля они пересекли границу и заняли Кольдинг. «Дипломатические заботы были рассеяны продвижением одного подразделения гусар» [267]. В соответствии с соглашениями их следовало отозвать, но тут уж воспротивился Врангель: покрывать позором подобного отхода свои седины он явно не собирался. Единственное, что он сделал, – это остановил дальнейшее наступление в глубь Ютландии. Войска остались в Кольдинге до 6 марта, когда австрийцы и пруссаки наконец-то договорились о дальнейшем продвижении на датскую территорию, поскольку иного средства преодолеть патовую ситуацию ни в Вене, ни в Берлине не видели.
  
  В Ютландию устремились в первую очередь австрийские войска, пруссаки в большинстве своем остались блокировать Дюппель. 18 апреля укрепления были взяты штурмом, однако датчанам удалось отступить через пролив на остров Альс. Патовая ситуация возвращалась. Австрийцы тем временем оказались в схожей ситуации – заняв Южную и Центральную Ютландию, они не смогли разгромить датскую армию. В руках датчан, кроме того, оставалась сильная крепость Фредерисия, прикрывавшая переправу на остров Фюн; даже в случае ее взятия союзные войска оказались бы в том же положении, что и пруссаки после штурма Дюппеля. До Зеландии же, на которой находилась датская столица – Копенгаген, – немцам, ввиду господства на море неприятельского флота, вообще было далеко, как до Луны. «Датская армия осталась боеспособной, сковывала крупные силы прусской армии и могла быть легко переброшена морским путем в любую другую точку», – пишут немецкие исследователи [268].
  
  В такой обстановке 25 апреля 1864 года в Лондоне открылась конференция по проблеме герцогств. 12 мая на театре боевых действий было заключено перемирие. На конференции прусская сторона предложила восстановить статус-кво – личную унию герцогств с Данией при сохранении их полной самостоятельности в остальном. Неизвестно, рассчитывал ли Бисмарк изначально на отказ датчан или у него попросту не было лучшего варианта. В любом случае, парламент в Копенгагене, игравший в датской конституционной монархии весьма значительную роль, не мог согласиться с тем, что часть владений короны уйдет из-под его власти. Датская делегация в Лондоне отказалась вернуться к довоенному положению, поскольку это было бы воспринято в стране как явное поражение. Расчет датчан строился на том, что великие державы, в первую очередь Британия и Россия, не допустят отторжения герцогств. Ко второй половине мая стало очевидно, что конференция провалилась.
  
  Необходим был поиск альтернативных вариантов. И в этот момент стал очевиден серьезный просчет австрийской дипломатии. Январское соглашение с Пруссией не включало в себя никаких договоренностей по поводу того, что делать с герцогствами в том случае, если Лондонский протокол канет в Лету. Конечно, наиболее подходящим для австрийцев было бы создание нового государства под скипетром Аугустенбурга. Формально Бисмарк не возражал, однако 1 июня, встретившись с принцем, выдвинул ему целый ряд условий, при которых Пруссия готова поддержать его кандидатуру на трон. Сюда входили создание консервативного министерства, организация прусской военно-морской базы в Киле, прусский гарнизон в крепости Рендсбург, вступление герцогств в Таможенный союз и подписание специальной военной конвенции, которая полностью подчиняла бы шлезвиг-гольштейнскую армию Берлину. Для Фридриха эти условия были, разумеется, неприемлемыми, поскольку они превращали его, по сути, в вассала Гогенцоллернов. Тем временем внутри страны – не без теневой поддержки со стороны правительства – активно обсуждались планы аннексии герцогств, приобретавшие с каждым днем все больше сторонников.
  
  В итоге достичь единства в вопросе о будущем герцогств на Лондонской конференции так и не удалось. Французское предложение, заключавшееся в том, чтобы провести в Шлезвиге и Гольштейне референдум, наткнулось на упорное сопротивление со стороны Австрии и России, не желавших лишний раз подкармливать гидру демократии. Все остальные планы раздела герцогств также не нашли единодушной поддержки участников конференции. Для Бисмарка стало очевидно, что ни Великобритания, ни Франция, ни Россия не готовы ввязываться в серьезный конфликт из-за возникшей проблемы. 25 июня конференция завершила свою работу, так и не придя ни к какому решению.
  
  Как только умолкли дипломаты, заговорили пушки. 26 июня истек срок перемирия, и уже три дня спустя прусские войска успешно высадились на острове Альс. Даже самым упорным противникам уступок в датской столице стало ясно, что полное поражение и оккупация страны – лишь вопрос времени. Господство датского флота стало иллюзорным – в Северное море кружным путем прибыла из Средиземного мощная австрийская эскадра. 20 июля было заключено перемирие, 1 августа – подписан прелиминарный мир, а 30 октября в Вене заключен окончательный мирный договор. Согласно его условиям король Дании полностью отказывался от своих прав на герцогства в пользу Пруссии и Австрии. Тем самым судьба герцогств перестала быть объектом международного урегулирования, превратившись в вопрос, касавшийся только Берлина и Вены.
  
  Это была безусловная победа Бисмарка. Из всех возможных вариантов решения проблемы ему удалось добиться, пожалуй, наиболее выгодного. Северные герцогства формально находились в совместном владении обеих великих держав, однако в реальности позиции Пруссии уже в силу географического фактора были неизмеримо сильнее. Это значительно повышало шансы на аннексию Шлезвига и Гольштейна Берлином. Правда, для реализации такого замысла предстояло приложить еще немалые усилия. Как писал Бисмарк жене летом 1864 года, «во всех этих делах хорошо понимаешь, что ты можешь быть столь же умен, как все мудрецы этого мира, и все же каждый шаг делаешь в неизвестность, словно ребенок» [269].
  
  В конце августа Франц Иосиф и австрийский министр иностранных дел граф Рехберг, который знал главу прусского правительства еще с франкфуртских времен, встретились с Вильгельмом и Бисмарком в Шенбрунне. Предметом переговоров стало дальнейшее развитие австро-прусского взаимодействия. В Вене всерьез предполагали, что Бисмарк, опасаясь революции, наконец-то искренне встал на путь согласия с монархией Габсбургов. Предложение Рехберга заключалось в том, чтобы Пруссия получила оба северогерманских герцогства, поддержав Австрию при отвоевании Ломбардии у Италии. Такое решение поставило бы Берлин в зависимость от Вены и испортило бы франко-прусские отношения, поэтому Бисмарк с ходу отверг его. Другой вариант – уступить австрийцам в обмен на их права в герцогствах часть Силезии, к примеру графство Глац, – был категорически отвергнут Вильгельмом, заявившим, что Пруссия не готова отдать ни пяди своей земли.
  
  Впрочем, прусский министр-президент в ходе переговоров дал понять, что Пруссия готова сотрудничать с Австрией. Сам он в своих воспоминаниях рассказывал об этом так:
  
  «В ходе этого совещания я сказал австрийскому императору: „Будучи призваны историей действовать на политическом поприще сообща, мы устраиваем наши обоюдные династические и политические дела лучше, если держимся вместе и становимся во главе Германии, что нам будет всегда удаваться, пока мы едины. Если Пруссия и Австрия поставят себе задачей защищать не только свои общие интересы, но и взаимно поощрять интересы друг друга, в таком случае союз обеих великих немецких держав может достигнуть большого влияния и значения не только в Германии, но и в Европе. Австрия, как государство, не заинтересована в том или ином устройстве датских герцогств и, наоборот, весьма заинтересована в своих отношениях с Пруссией. Разве из этого несомненного факта не следует сделать вывода о целесообразности ведения доброжелательной Пруссии политики, которая упрочила бы существующий ныне союз обеих великих немецких держав и пробудила бы в Пруссии признательность к Австрии? Если бы совместные приобретения были расположены не в Гольштейне, а в Италии, и если бы война, которую мы вели, предоставила в распоряжение обеих держав не Шлезвиг-Гольштейн, а Ломбардию, то мне не пришло бы в голову настаивать перед моим королем на том, чтобы противиться желанию нашего союзника или требовать от него за это эквивалента, при отсутствии в данный момент такового. (…) Мне представляется, что выгодные результаты дружбы немецких великих держав не исчерпываются гольштейнским вопросом; если сейчас эти выгоды находятся далеко за пределами сферы австрийских интересов, то в другой раз они могут оказаться значительно ближе, и Австрии было бы полезно проявить на этот раз щедрость и предупредительность по отношению к Пруссии”».
  
  Мне казалось, что нарисованная мною перспектива произвела некоторое впечатление на императора Франца Иосифа. Он говорил, правда, что, учитывая общественное мнение в Австрии, трудно выйти из создавшегося положения без всякого возмещения, в то время как Пруссия делает такое крупное приобретение, как Шлезвиг-Гольштейн; закончил он, однако, вопросом, действительно ли мы твердо решили требовать эти владения и присоединить их. У меня создалось впечатление, что он все же не считал невозможным отказаться в нашу пользу от притязаний на земли, уступленные Данией, если бы в дальнейшем ему были обеспечены виды на прочную солидарность с Пруссией и на поддержку с ее стороны подобных же стремлений Австрии. Он поставил на дальнейшее обсуждение прежде всего вопрос о том, действительно ли Пруссия твердо решилась превратить герцогства в прусские области или же мы удовлетворимся там известными правами, которые были сформулированы впоследствии в так называемых февральских условиях. Король молчал, и я, прервав молчание, ответил императору: «Мне весьма приятно, что ваше величество задаете мне этот вопрос в присутствии моего всемилостивейшего государя: я надеюсь узнать при этом его мнение». Нужно сказать, что до тех пор я не получил от короля ни устно, ни письменно его окончательного волеизъявления по поводу герцогств. Настоятельное требование императора привело к тому результату, что король нерешительно, с некоторым смущением сказал, что он не имеет никаких прав на герцогства и поэтому не может предъявлять никаких претензий на них. (…) Вслед за тем я выступил еще раз за поддержание единения обеих немецких великих держав и набросал вместе с Рехбергом соответствующую этому направлению краткую протокольную запись, в которой вопрос о будущем Шлезвиг-Гольштейна оставался нерешенным и которая была одобрена обеими высочайшими особами» [270].
  
  Бисмарк не хотел разрыва политического сотрудничества с дунайской монархией в тот момент, когда на экономическом фронте между ними продолжалось серьезное противостояние. Весной – летом 1864 года в Германии происходили события, оказавшиеся в тени борьбы за северные герцогства, однако не уступавшие ей по своему значению. Речь шла об очередной – и последней – попытке Австрии подорвать основы экономического доминирования Пруссии в Германии, разрушив Таможенный союз. Поскольку срок очередного продления договора приближался, Бисмарк еще в конце 1863 года инициировал роспуск существующего Таможенного союза, наносивший серьезный удар по экономике малых германских государств и вынуждавший их к уступчивости. В марте 1864 года в Праге начались переговоры о вступлении державы Габсбургов в общегерманское таможенное объединение. Существенную помощь Австрии оказала Бавария, выступившая с планом создания таможенного объединения малых германских государств, которое не включало бы в себя Пруссию. Этот план, игравший не в последнюю очередь роль средства давления на неуступчивый Берлин, был поддержан целым рядом немецких монархов. Бисмарку пришлось развернуть активную деятельность, чтобы сохранить существующее положение. При этом глава прусского правительства использовал целый арсенал различных методов, включавших в себя политическое давление и даже подкуп. Сам он в то же время находился под давлением влиятельного экономического лобби внутри Пруссии, возглавлявшегося министром экономики Дельбрюком и выступавшего против малейших уступок державе Габсбургов. В итоге в конце 1864 года удалось подписать обновленный договор о Таможенном союзе, оставив Австрию за рамками объединения. Бавария и Вюртемберг, изначально выступавшие в роли верных союзников монархии Габсбургов, осенью также вступили в Таможенный союз, что объективно отвечало их экономическим интересам.
  
  Своим доброжелательным выступлением в Шенбрунне Бисмарк пытался подсластить австрийцам пилюлю поражения в таможенном вопросе. На какое-то время это удалось. «Политическая часть встречи завершилась весьма удовлетворительно и укрепила наш благодатный альянс», – писал Франц Иосиф матери [271]. Однако вскоре стало очевидно, что Бисмарк переиграл австрийских политиков. Союз с Пруссией из желательной комбинации превратился в вынужденную – как писал в октябре австрийский император, «к сожалению, союз с Пруссией является в сложившейся ситуации единственно правильным, и нужно продолжить прилагать усилия к тому, чтобы сохранить Пруссию на верном пути» [272]. Выступавший за сотрудничество двух держав Рехберг был отправлен в отставку. Венские политики все больше склонялись к конфронтационному курсу.
  
  Здесь необходимо остановиться на одном достаточно важном моменте. Уже после смерти Бисмарка историки самых разных направлений – от восторженных почитателей до радикальных критиков «железного канцлера» – любили изображать вооруженные конфликты с Данией, а затем с Австрией и Францией результатом едва ли не единоличных усилий главы прусского правительства. Бисмарк при таком раскладе оказывался либо гениальным стратегом, сумевшим загнать противников в ловушку, либо воинственным злодеем, раз за разом нарушавшим мир и спокойствие в Европе. При этом совершенно упускалось из виду то обстоятельство, что противники Пруссии вовсе не были невинными жертвами гениального политика. И в Копенгагене, и в Вене, и в Париже политическая элита, каждая в свой черед, также взяла курс на конфронтацию и внесла как минимум равноценный с Берлином вклад в развязывание вооруженного конфликта. Это в полной мере касается и политики австрийского кабинета после отставки Рехберга.
  
  Нельзя сказать, что Бисмарк был всерьез обеспокоен таким развитием ситуации. Он прекрасно понимал, что рано или поздно столкновение с Австрией неизбежно. Пруссия стремилась к доминированию в Германии как минимум к северу от Майна. Для Вены даже равноправие с Берлином означало бы серьезную потерю влияния и престижа, и добровольно австрийские политики пойти на такое дипломатическое поражение были явно не готовы. Таким образом, с высокой долей вероятности конфликт предстояло решить военным путем.
  
  Северные герцогства были в этом плане для Бисмарка поистине бесценным приобретением. Находясь в совместном владении двух великих держав, они предоставляли прекрасную возможность в любой момент как обострить отношения между ними, так и осуществить разрядку напряженности – в зависимости от того, что было выгоднее главе прусского правительства. Таким образом, в руках у него оказались все инструменты, необходимые для того, чтобы существенно продвинуть вперед решение германского вопроса.
  
  Нельзя не остановиться на том, что события вокруг герцогств оказали серьезное влияние на положение внутри Пруссии. Как известно, военная победа способна вызвать весьма серьезные перемены в общественном мнении, особенно если сама война популярна. Кампания против Дании, посягнувшей на немецкие земли, пользовалась широкой поддержкой в обществе, а ее успешный итог значительно увеличил популярность ее инициаторов. Хотя противостояние правительства и нижней палаты парламента продолжалось и либеральное большинство твердо стояло на позиции неприятия Бисмарка и его политики, первые трещины в едином фронте противников министра-президента не заставили себя долго ждать.
  
  В первую очередь это коснулось тех деятелей «Национального союза», которые считали первоочередной задачей не демократизацию, а объединение Германии. Иоганн Микель, ставший впоследствии одним из самых близких соратников «железного канцлера», писал в эти дни: «Кто погубил австрийский проект реформ? Господин фон Бисмарк. Кто освободил Шлезвиг-Гольштейн? Господин фон Бисмарк. Вы можете быть уверены, что я далек от того, чтобы венчать лаврами министерство Бисмарка. Все, что делал здесь господин фон Бисмарк, он, возможно, делал против своей воли, но он сделал это в интересах Пруссии и одновременно Германии, потому что во всех крупных вопросах прусские и германские интересы совпадают» [273]. Совпадение прусских и германских интересов – та мысль, которую Бисмарк уже долгое время пытался внушить своим оппонентам. Либеральный историк и политик Теодор Моммзен, оставшийся на всю жизнь политическим противником Бисмарка, писал в те же месяцы о настроениях в палате депутатов: «Здесь сумасшествие вокруг Бисмарка нарастает с каждым днем. Уже никто не говорит и не размышляет о том, что справедливо и что соответствует прусским интересам, а лишь о том, что идет на пользу Бисмарку, а что нет, и тем самым мы поддерживаем его» [274]. Настроение и в парламенте, и в обществе постепенно стало меняться. «Для Бисмарка, для либерального национального движения, для всей международной ситуации и ее развития шлезвиг-гольштейнский вопрос приобрел решающее значение», – справедливо отмечает Л. Галл [275]. Идея аннексии герцогств, постепенно приобретая все больше сторонников в прусском обществе, объективно работала на рост авторитета и влияния главы правительства.
  
  Разумеется, впереди у Бисмарка было еще немало трудных испытаний на посту министра-президента. В конце 1864 года он еще не разрешил внутренний кризис в стране, не достиг внешнеполитических целей, не взошел на вершину славы и могущества. Однако перелом уже произошел, самое сложное было позади. Началась подготовка к следующему этапу – к решающей борьбе с Австрией за господство в Германии.
  
  Глава 9
  
  Гордиев узел
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Результат Шлезвиг-Гольштейнского кризиса обеспечил Бисмарку исходные позиции для решения как внешне-, так и внутриполитических проблем. Причем путь к их решению был одним и тем же: активная политика в германском вопросе, направленная на усиление Пруссии и вытеснение старого соперника – Австрии. Бисмарк начал подготовку к решающему конфликту с дунайской монархией.
  
  Анализируя давно произошедшие события с позиции современного наблюдателя, легко поддаться искушению рассматривать их как точное исполнение заранее продуманного гениального плана. Вопрос, стремился ли Бисмарк изначально и сознательно к тому, что получилось в итоге, на самом деле является весьма сложным и спорным. Планировал ли он воевать с австрийцами или рассматривал и другие альтернативы, которые позволили бы уладить дело мирным путем?
  
  На первый взгляд в пользу второго предположения говорит достаточно многое. Глава прусского правительства был весьма искусным политиком, который не ограничивался одним вариантом, а старался держать под рукой несколько альтернатив. Войну он считал вполне легитимным, однако все же крайним средством международной политики, к которому следует прибегать тогда, когда все остальные возможности уже исчерпаны. К тому же любая война таила в себе опасность вмешательства других великих держав, которое, как это неоднократно бывало, могло разом перечеркнуть все успехи на полях сражений. Риск такого вмешательства был бы гораздо меньше, если бы Бисмарку удалось добиться полюбовного соглашения с австрийцами, которое сделало бы Пруссию гегемоном на пространстве севернее Майна, реки, делившей Германию на протестантский север и католический юг. О такой комбинации министр-президент уже не раз говорил в прошлом.
  
  Казалось, что шансы на реализацию этого проекта достаточно высоки. Основной соперник – Австрия – явно не был готов к серьезной борьбе. Финансовое положение монархии Габсбургов было плачевным, государственный долг достиг рекордных размеров. Внутри империи нарастало национальное движение различных народов, в первую очередь венгров, требовавших себе широкой автономии. На южных рубежах молодое Итальянское королевство ждало только удобного момента, чтобы отхватить себе Венецию. На востоке, на Балканах, Австрия была вовлечена в постоянную борьбу за сферы влияния с Российской империей. В такой ситуации пойти на определенные уступки в Германии, обеспечив себе взамен поддержку Пруссии, представлялось на первый взгляд разумным шагом. Именно такого курса придерживался Рехберг.
  
  Однако далеко не все в австрийской столице считали возможным двигаться этим путем. Правящая элита в Вене опасалась эффекта домино – пойдя навстречу Пруссии, придется идти на уступки и всем остальным. Показать свою истинную слабость монархия Габсбургов боялась больше всего. К тому же маленькая победоносная война во все времена была прекрасным средством консолидировать общество, а полученная с побежденного контрибуция – поправить пошатнувшиеся финансы. Последнее соображение, к слову, имело в Вене весьма большой вес. Как писал Э. Кольб, «если попытки прийти к дуалистическому решению германского вопроса провалились, то не в последнюю очередь потому, что австрийское руководство в эти годы не могло прийти к ясному решению по поводу пути, которым ему надлежит идти в германской политике» [276].
  
  Бисмарк прекрасно понимал это. Ему тоже необходим был громкий и убедительный успех, который окончательно привлек бы общественное мнение на его сторону и вынудил бы либералов в парламенте пойти на уступки или оказаться в изоляции. Он видел, что Австрия не смирится с утратой своей доминирующей роли в Германии, а без этого – как и без разрушения Германского союза – прусская политика не могла добиться своих целей. Следовательно, оставалась война. Как справедливо полагает Лотар Галл, «после падения Рехберга Бисмарк (…) вряд ли видел шанс на то, чтобы при имеющихся условиях прийти к хотя бы временному компромиссу с Австрией» [277].
  
  Однако просто развязать войну Бисмарк не мог. Необходима была, во-первых, благоприятная международная ситуация, чтобы никто не лишил Пруссию плодов победы. Во-вторых, нужен был повод к войне, причем такой, который выглядел бы убедительно в глазах немецкой общественности. Бисмарк понимал, что политика «железа и крови», пока ее не увенчает успех, будет не слишком популярна и многие выступят против «братоубийственной войны». Следовательно, желательно было выставить агрессором Австрию. Помимо всего прочего, глава прусского правительства прекрасно представлял себе, какую сложную задачу ему предстоит выполнить и как велик в данном случае риск не удержать ситуацию под контролем. Это в гораздо большей степени, чем стремление сохранить мир, объясняет его довольно умеренный курс в течение следующего года.
  
  В октябре 1864 года австрийским министром иностранных дел стал граф Александр фон Менсдорф-Пульи, его ближайшим помощником по вопросам германской политики – Людвиг фон Бигелебен, выступавший за союз с Францией против Пруссии. Зимой этот дуэт сделал первый ход, вытащив из небытия идею создания на севере Германии нового государства под скипетром Аугустенбурга. Реакция Бисмарка была предсказуемой – в феврале 1865 года он ответил согласием, однако обставил его такими условиями, которые превращали бы новую монархию в сателлита Пруссии. «Я согласился бы скорее выращивать картошку, чем стать правителем такого государства», – раздраженно отреагировал Бигелебен [278]. Впрочем, на прусское согласие в Вене особенно и не рассчитывали. Инициатива носила скорее характер пробного шара, первого хода в очередной шахматной партии.
  
  Со своей инициативой Австрия в апреле обратилась к малым и средним германским государствам, которые не замедлили поддержать ее. Пруссия оказалась в изоляции, однако Бисмарк вполне резонно заявил, что судьба герцогств не касается Германского союза. Кроме того, весной 1865 года в Киле была явочным порядком размещена прусская военно-морская база. На протест Австрии прусская дипломатия дала издевательский ответ, что не возражает против организации австрийской военно-морской базы на Балтике. Градус конфронтации нарастал.
  
  Важной вехой на пути к войне стал коронный совет в Берлине, состоявшийся 29 мая 1865 года. Коронный совет собирался для обсуждения наиболее важных проблем, его состав не был постоянным. В любом случае в него входили король, наследник престола и глава правительства. Другие лица привлекались в зависимости от повестки дня. На сей раз обсуждать предстояло проблему герцогств и австро-прусские отношения. Практически все участники совета выступали за аннексию герцогств. Единственным исключением стал кронпринц, рискнувший поддержать Аугустенбурга. Его главным оппонентом выступил Бисмарк, доказывавший, что реальных альтернатив аннексии не существует и война с Австрией все равно неизбежна, поскольку Вена вновь вступила на путь конфронтации. Сейчас для такой войны достаточно благоприятный момент, так как Австрия находится в международной изоляции да к тому же имеет латентного противника в лице Италии. Бисмарк наметил три пути к аннексии. Первый – в случае создания независимого государства Шлезвиг-Гольштейн провоцировать различные связанные с ним конфликты, что в конечном счете сделает аннексию необходимой. Второй – умиротворить Австрию компенсацией и присоединить герцогства на законных основаниях. Третий – «придерживаться существующих условий и ожидать момента для военного конфликта с Австрией» [279]. В поддержку этой точки зрения высказался и шеф прусского Генерального штаба Гельмут фон Мольтке, заявивший, что «выигрыш столь велик, что стоит войны», хотя пути примирения с Австрией необходимо держать открытыми.
  
  Однако аннексия герцогств сама по себе не могла быть целью войны. Она не приносила ни кардинального изменения ситуации внутри Германии, ни достаточной мобилизации общественного мнения в пользу правительства. Благоприятного момента для начала конфликта еще предстояло дождаться. Поэтому Бисмарк предпочитал тянуть время.
  
  Летом 1865 года австрийцы предложили Пруссии уступить ей права на герцогства в обмен на территориальные компенсации. Однако Вильгельм заявил, что не отдаст ни клочка прусской земли. В августе 1865 года Бисмарк встретился на курорте Гаштейн с австрийском послом графом Бломе и за карточной игрой предложил ему решить проблему герцогств, разделив их между Австрией и Пруссией: первой доставался Гольштейн, второй – Шлезвиг. На то, что дунайской монархии удастся эффективно удержать под своим контролем территорию на севере Германии, Бисмарк не рассчитывал. Не рассчитывали на это и в Вене, где предпочли говорить не о раздельном владении, а о раздельном управлении герцогствами. Это давало отсрочку, но не приносило окончательного решения проблемы. 14 августа была подписана Гаштейнская конвенция, по которой каждая из сторон получала под свое управление одно из герцогств, кроме того, в Киле на территории Гольштейна оставалась прусская военно-морская база, и оба герцогства включались в Таможенный союз.
  
  Гаштейнская конвенция окончательно вывела из игры Аугустенбурга и давала Бисмарку возможность в любой момент спровоцировать конфликт вокруг герцогств, создав в то же время видимость сближения двух великих немецких держав. В малых германских государствах она вызвала бурю возмущения, направленного главным образом против Австрии. Монархия Габсбургов выступала в роли циничного хищника, поправшего общегерманские интересы. Пруссия, разумеется, выглядела не лучше, однако от нее ничего иного и не ожидали. Конвенция была однозначной победой прусской дипломатии – Бисмарк иронично заявлял, что даже не мечтал найти австрийского политика, который подписал бы ему этот документ. Помимо всего прочего, глава прусского правительства смог вывести из игры одного из своих соперников, главу военного кабинета короля Эдвина фон Мантойфеля. Этот влиятельный генерал, пользовавшийся доверием Вильгельма, возглавлял ультраконсервативную группировку при дворе, мечтавшую о государственном перевороте и ликвидации парламентской системы как таковой. К Бисмарку Мантойфель относился с высокомерным недоверием, заявляя, что он никогда не будет подчиняться штатскому. «Министр граф Бисмарк может производить только машины или политических противников; я не хочу становиться ни первым, ни вторым», – заявлял он [280]. Мантойфель сам мечтал однажды оказаться в кресле главы правительства. После подписания Гаштейнской конвенции он был назначен генерал-губернатором Шлезвига, тем самым был удален от центра принятия решений в Берлине.
  
  Бисмарк изначально рассматривал Гаштейнскую конвенцию в качестве временной меры. «Большой вопрос решен на время, решающее столкновение с Австрией отсрочено», – писал он фон дер Гольцу в Париж [281]. «Ход наших финансовых и материальных приготовлений, (…) а также неизвестность, в которой мы находимся относительно позиции Франции и Италии, делают желательным не доводить преждевременно до разрыва», – разъяснял глава прусского правительства состояние дел послу в Италии графу Узедому 16 августа [282]. В это время прусский министр-президент занимался дипломатической подготовкой кампании. Он установил контакты с Италией, выступив с идеей совместных действий двух королевств против Австрии. На первых порах итальянцы встретили прусское предложение настороженно, к тому же информация о нем просочилась в Вену, что стало для австрийцев дополнительным стимулом готовиться к вооруженному конфликту.
  
  В октябре 1865 года Бисмарк отправился в Биарриц, где встретился с французским императором. Позиция Франции имела в назревавшем конфликте большое значение, от ее невмешательства зависел во многом успех всей кампании. У Бисмарка были все основания предполагать, что Наполеон вряд ли будет заинтересован в победе Австрии, однако стремительное усиление Пруссии тоже мало соответствует французским интересам. В ходе длительной аудиенции Бисмарк заявил императору, что «приобретение герцогств есть лишь шаг на пути к выполнению задачи, которую поставила история перед прусским государством и для реализации которой мы нуждаемся в долговременных дружественных отношениях с Францией. Мне кажется, в интересах французской политики поддерживать честолюбие Пруссии в выполнении ею национальной задачи, поскольку такая Пруссия всегда будет придавать большое значение дружбе с Францией, в то время как, если ее лишить этого честолюбия, она будет искать защиты в оборонительных союзах против Франции. Император полностью согласился с этой аргументацией» [283]. Бисмарк прекрасно понимал, что французы захотят определенного вознаграждения за свою доброжелательную позицию, и пытался прозондировать почву в этом направлении. Однако Наполеон пока предпочитал не раскрывать своих карт. Во всяком случае, он не высказал никаких возражений по поводу возможной аннексии герцогств Пруссией, настояв, однако, на том, чтобы населенная датчанами северная часть Шлезвига была после этого возвращена Дании.
  
  Зимой 1865/66 года подготовка войны вступила в новую стадию. Прусский Генеральный штаб приступил к составлению планов кампании. Обострилась ситуация и в герцогствах. Прусские власти в Шлезвиге во главе с Мантойфелем установили достаточно жесткий режим, подавляя любые проявления либеральной оппозиции. Это резко контрастировало с положением, сложившимся в Гольштейне, где генерал Габленц вел себя весьма либерально и допускал агитацию в пользу Аугустенбурга. Подобный контраст не мог не сказаться на общественном мнении герцогств, которое становилось все более враждебным Пруссии. Последнее послужило поводом к многочисленным упрекам и претензиям с прусской стороны.
  
  Когда 23 января 1866 года в Альтоне состоялось собрание в поддержку «правомочного герцога Фридриха», в Вену немедленно был отправлен официальный протест. «Нынешнее поведение императорского правительства в Гольштейне имеет характер, который мы вынуждены назвать агрессивным. (…) Отрицательный или уклончивый ответ на нашу просьбу стал бы для нас основанием сделать вывод, что императорское правительство не желает в долговременной перспективе действовать совместно с нами. (…) У нас есть неотложная потребности привнести ясность в наши отношения» [284]. Одновременно прусский посол по указанию Бисмарка сообщил, что если австрийцы и дальше намереваются поддерживать «интриги республиканской демократии», то в Берлине предпочитают подобному соперничеству открытый разрыв и намерены дальше действовать, оглядываясь только на собственные интересы. Это была фактически неприкрытая угроза, и австрийские политики приняли в феврале решение готовиться к предстоящей войне.
  
  28 февраля 1866 г. в Берлине состоялось еще одно важное заседание коронного совета, посвященное проблемам внешней политики. Основным докладчиком снова стал Бисмарк, который обвинил Австрию в приготовлениях к войне и заявил о неизбежности военного конфликта. Пруссия предназначена самой историей встать во главе Германии, однако на ее пути стоит Австрия, заявил министр-президент. «Было бы унижением, если бы Пруссия сейчас отступила. Такого унижения необходимо избежать любой ценой. (…) Нынешний момент выгоден для Пруссии из-за позиции Италии, которая не сможет долго удерживать под ружьем свои собранные против Австрии силы, из-за существующих дружеских отношений с императором Наполеоном, из-за превосходства нашего вооружения. (…) Все историческое развитие германского вопроса, враждебная позиция Австрии толкают нас к войне. Было бы ошибкой избегать конфликта» [285]. Бисмарк несколько приукрашивал международную обстановку – ни Италия, ни Франция не были столь однозначно на стороне Пруссии. Однако цели своей он добился. Фактически на заседании этого коронного совета было принято окончательное решение в пользу войны. Началась ее непосредственная подготовка, как военная, так и дипломатическая.
  
  Первой задачей было заключение союзного договора с Италией. Итальянское королевство было естественным союзником Пруссии, поскольку претендовало на принадлежавшую Австрии Венецию. Однако это еще не означало автоматического сотрудничества между ними. В Берлине консервативные круги рассматривали итальянцев как выскочек и возмутителей европейского спокойствия, те, в свою очередь, не доверяли пруссакам и страшились военного столкновения с намного превосходившей их своей мощью Австрией. Лишь когда во Флоренции поняли, что получить Венецию мирным путем не получится, дело сдвинулось с мертвой точки. В середине марта в Берлин прибыл итальянский эмиссар генерал Говоне, с которым у Бисмарка состоялись недолгие, но достаточно трудные переговоры. Итогом их стал тайный союзный договор 8 апреля, носивший весьма необычный характер. В соответствии с текстом этого документа в случае, если в течение ближайших 3 месяцев начнется австро-прусская война, итальянцы обязались выступить на стороне Пруссии. Обе стороны договорились не заключать перемирия или мира без обоюдного согласия. После победы Италии предстояло получить Венецию, Пруссии – равнозначную австрийскую территорию. Пруссия должна была выплатить своей союзнице для подготовки к войне дотацию в размере 120 миллионов франков. Таким образом, обратный отсчет был, по сути, включен: до 8 июля Берлин должен был начать войну против Вены, если хотел рассчитывать на итальянскую поддержку. При этом он не связывал Пруссию конкретными обязательствами, чему Бисмарк со свойственной ему гибкостью придавал особое значение. В инструкции переговорщикам он писал о соглашении, «которое не обяжет обе державы начать войну при любых обстоятельствах (…) Для нас ситуация еще не созрела. Причины, побуждающие нас к конфликту между Пруссией и Австрией, пока находятся в развитии» [286].
  
  Как писал Г. Кауфман, договор с Италией «как раз подходил под удивительно запутанное положение дел. Его значение заключалось, прежде всего, в том, что он самого короля Вильгельма толкнул дальше по избранному им пути» [287]. Вильгельм действительно в течение всей весны продолжал колебаться, и Бисмарку стоило немалых усилий удержать его в границах уже принятого решения. Однако почему итальянцы согласились со столь неравноправным договором? Дело в том, что его заключение санкционировала Франция, с которой Итальянское королевство было по-прежнему тесно связано. Наполеон III, стремясь воскресить лучшие времена правления своего пресловутого дяди, мечтал о новых территориальных приобретениях. И очень кстати здесь пришлась прусская инициатива тесного сотрудничества между двумя государствами, с которой Бисмарк выступил в конце февраля. Глава прусского правительства заигрывал с французским императором, туманно намекая на возможные территориальные компенсации. В любом случае, война между центрально-европейскими державами давала возможность половить рыбку в мутной воде. «Было ясно, что император выступил на стороне Пруссии, – пишут современные западные исследователи. – Наполеон III даже надеялся в период между апрелем и июнем 1866 г. заключить собственный союз с Пруссией» [288]. Впрочем, этим надеждам не суждено было сбыться. В то же время французский император не хотел полной и убедительной победы Берлина. Он рассчитывал на длительную австро-прусскую войну, которая даст возможность Франции, выждав достаточное время, вмешаться в нужный момент. Это создавало для Бисмарка определенный риск и вынуждало делать ставку на молниеносную кампанию. Весной 1866 года глава прусского правительства тесно сотрудничал с Мольтке, который также считал необходимым быстрый разгром Австрии.
  
  9 апреля Бисмарк сделал первый открытый шаг на пути к войне. В бундестаг было внесено предложение о созыве общегерманского парламента, сформированного на основе всеобщих и прямых выборов. Это был шаг, рассчитанный на германское общественное мнение, и явный вызов, брошенный Вене. «Немецкий парламент поможет нам больше, чем целый армейский корпус», – полагал глава прусского правительства [289]. Однако общественность реагировала весьма скептически – многие не доверяли Бисмарку и полагали, что речь идет о чистой демагогии. Один из берлинских сатирических журналов прокомментировал прусское предложение, заявив, что если министр-президент будет дальше продолжать в том же духе, то выпуск издания придется остановить, поскольку оно просто не сможет конкурировать с главой правительства по части сатиры и юмора. Тем не менее Бисмарк не сдавался. В мае он при посредничестве Теодора фон Бернгарди установил контакт с умеренными лидерами «Национального союза», которым не уставал подчеркивать общность их внешнеполитических задач.
  
  Австрийский же ответ не заставил себя долго ждать. 26 апреля монархия Габсбургов фактически перечеркнула Гаштейнскую конвенцию, заявив о намерении передать вопрос будущего северных герцогств в сферу компетенции Германского союза. Наполеон, предложивший 24 мая созвать европейский конгресс по данной проблеме и сумевший привлечь на свою сторону Лондон и Петербург, получил категорический отказ с австрийской стороны. Попытка братьев Габленц, один из которых находился на прусской, а второй на австрийской службе, выступить в роли посредников также провалилась. Компромисс был более невозможен. 12 июня был заключен тайный франко-австрийский договор, согласно которому Австрия в любом случае соглашалась уступить Венецию в обмен на нейтралитет Парижа, не возражала против создания на западе Германии зависимого от Франции государства и получала свободу компенсировать себя за счет Пруссии. Наполеон вел двойную игру, ободряя обоих противников и надеясь стать в их конфликте «третьим радующимся». Потребовалось все военное искусство прусской армии и дипломатическое искусство главы прусского правительства для того, чтобы этого в конечном итоге не произошло.
  
  В этот период Бисмарку вновь пришлось столкнуться с массированным давлением как «справа», так и «слева». Э. Кольб даже полагает, что «весна 1866 года была самым трудным временем, которое когда-либо переживал закаленный в политических баталиях министр-президент» [290]. Ему вторит и Лотар Галл, говорящий о том, что «в 1866 году он, несмотря на все умные расчеты, несмотря на все искусство и способность выжидать, рисковал всем, поставил все на карту в игре, в которой помимо искусства и умелого использования правил в решающий момент определяющую роль играли случай и удача» [291].
  
  Действительно, если внимательно посмотреть на развитие событий, то становится очевидным, что Бисмарк форсировал столкновение, не добившись одной из своих главных целей. Он не смог изобразить Австрию агрессором, более того, именно Пруссия выступила в роли возмутителя спокойствия, внеся на рассмотрение бундестага явно провокационное предложение. Это создало министру-президенту немалые сложности. Почему Бисмарк не стал терпеливо дожидаться более благоприятного момента, чтобы спровоцировать своего противника на агрессивные действия, как это произойдет в случае с Францией четыре года спустя? Он испытывал полную уверенность в успехе? Стремился побыстрее завершить внутренний конфликт? Скорее всего, главную роль сыграли все же военные соображения. План Мольтке был рассчитан в первую очередь на то, чтобы использовать преимущество Пруссии в скорости мобилизации и развертывания армии. Для этого ни в коем случае нельзя было предоставить австрийцам инициативу и дать им время на подготовку. Именно поэтому глава правительства вел дело к войне, не обращая внимания на возникающие побочные эффекты. В конечном счете все должны были решить пушки.
  
  А побочные эффекты действительно имелись. Предстоящий конфликт с Австрией был непопулярен в германском обществе, тем более что на стороне дунайской монархии собирались выступить многие малые и средние государства Германского союза. Война между немецкими государствами рассматривалась многими как гражданская, наносящая серьезный ущерб общему делу. Как писал в своих воспоминаниях Дельбрюк, «вся страна была против войны. Либеральная партия обвиняла глубоко ненавидимое ею правительство в том, что оно без необходимости ведет дело к кровопролитию» [292]. Хотя сессия ландтага была закрыта еще 22 февраля и парламент не мог вмешаться в происходившее, были вещи более опасные, чем депутатская критика. 7 мая 1866 года, когда Бисмарк шел по берлинской улице Унтер-ден-Линден, возвращаясь из королевского дворца в министерство иностранных дел, в него в упор выстрелил из револьвера студент Фердинанд Кохен-Блинд. Из пяти выстрелов лишь один слегка задел главу правительства, который не растерялся и смог собственноручно разо ружить покушавшегося. Инцидент вызвал неоднозначную реакцию общественности; во многих местах, особенно на юге Германии, открыто сожалели о том, что покушение провалилось. Одна из вюртембергских газет прославляла Кохен-Блинда как человека, «который посвятил свою жизнь тому, чтобы освободить Отечество от чудовища» [293]. Сам Бисмарк воспринял промах студента, по свидетельству сотрудников главы правительства, как некое свидетельство своего божественного предназначения. Кроме того, он использовал покушение для того, чтобы изобразить себя жертвой революционеров, страдающей за свои консервативные убеждения. Именно в таком тоне он сообщил о произошедшем в Петербург.
  
  Для Бисмарка представить себя мишенью республиканцев было важно еще и потому, что в это время участились упреки в его адрес из консервативного лагеря. На страницах «Крестовой газеты» Людвиг фон Герлах, окончательно разошедшийся в это время со своим прежним питомцем в политических взглядах, горько упрекал Бисмарка в том, что он проводит революционную политику, разрушая старинную дружбу между двумя великими державами: «Нужно беречься от чудовищного заблуждения, что заповеди Господни не охватывают сферы политики, дипломатии и войны, что в этих сферах нет высшего закона кроме патриотического эгоизма» [294]. Бисмарк, всегда весьма чувствительно относившийся к критике в свой адрес, воспринял это очень остро и заявил Герлаху, что эта статья ранила его сильнее, чем Блинд. Герлах попытался спасти хотя бы личную дружбу между ними, однако во время встречи бывший ученик даже отказался пожать ему руку.
  
  Однако упреки Герлаха нельзя назвать совершенно необоснованными. Министр-президент, следуя своей привычке использовать все имеющиеся под рукой инструменты, призвал себе в союзники не только немецкое, но и венгерское национальное движение. В борьбе против Австрии оно должно было сыграть роль своеобразной «пятой колонны». «Я со спокойной совестью преследую ту цель, которая кажется мне правильной для моего государства и для Германии. Что касается средств, то я использую те, которые имею в распоряжении при отсутствии иных», – говорил глава правительства позднее в беседе с журналистом [295]. 9 и 10 июня Бисмарк встретился с лидерами венгерских националистов и обсудил с ними план создания «мадьярского легиона» и организации восстания в тылу австрийских сил. Одновременно планировалась высадка Гарибальди в Далмации с целью поднять на мятеж южных славян. Бисмарка совершенно не пугало то обстоятельство, что реализация подобных замыслов могла положить конец существованию Австрийской империи. Естественно, что все эти планы держались в глубокой тайне как от общественности, так и от короля, который пришел бы в ужас, если бы узнал, какие инструменты не гнушается использовать его верный паладин.
  
  О «братоубийственной войне», которая ввергнет страну в пучину бедствий, много говорила и придворная группировка во главе с Аугустой и кронпринцем. Здесь мечтали о том, чтобы сместить Бисмарка и сделать его преемником прусского посла в Париже фон дер Гольца, который являлся давним соперником главы правительства, заявляя, что нынешняя политика подвергает страну большим опасностям без серьезных надежд на успех. О «безумной политике Бисмарка» говорил и посол в Лондоне Бернсторф, вопрошая: «Как мы должны вести большую войну на уничтожение, не заключив мир в собственной стране, против воли подавляющего большинства народа?» [296]. B апреле Бисмарк даже заявил итальянскому послу графу Барралю, что все прусские дипломаты работают против его проектов.
  
  Именно эта группа во многом была источником колебаний Вильгельма, который в нерешительности метался между необходимостью начать войну и желанием сохранить мир. «Вид монарха испугал меня до глубины души, – вспоминал князь Гогенлоэ. – Он был бледен как пепел. Лоб избороздили глубокие морщины. Ужасающая серьезность, глубокая печаль в чертах его лица показывали, что он был охвачен тяжелой внутренней борьбой» [297]. Однако Бисмарку приходилось не легче – в борьбе за волю своего короля он тратил остатки так необходимых ему сил. «Каждое утро я должен играть роль часовщика, который вновь и вновь заводит остановившиеся часы», – жаловался он [298]. В мае здоровье вновь изменило ему, и министр-президент вынужден был целые дни проводить в постели, страдая от болей в желудке и невралгии. Большую поддержку Бис марку оказывал Мольтке – являясь в целом сторонником сотрудничества с Австрией, он после того, как решение о вой не было принято, настаивал на его скорейшем исполнении исходя из чисто военных соображений. Никогда, ни до, ни после этих событий, сотрудничество между главой правительства и шефом Генерального штаба не было настолько тесным.
  
  Адъютант короля граф Лендорф вспоминал впоследствии, как в начале июня Роон и Мольтке делали доклад Вильгельму, настаивая на скорейшей мобилизации прусской армии. Однако монарх отвечал лишь, что он хочет сохранить мир как можно дольше. Последним в кабинет вошел Бисмарк. Лендорф, сидевший в приемной, слышал, как голоса из-за двери становятся все более громкими. Градус дискуссии явно повышался. Адъютант поспешил удалить из помещения всех посторонних, и в этот момент из кабинета монарха вышел Бисмарк. Постояв немного, он попросил доложить о себе еще раз. Однако монарх наотрез отказался видеть своего министра. Услышав об этом от Лендорфа, Бисмарк попросту отодвинул адъютанта в сторону и ворвался в кабинет. Растерянный Лендорф остался в приемной. Беседа Бисмарка с Вильгельмом быстро перешла на крик, и адъютант уже боялся, что дело дойдет до рукоприкладства – министр-президент произвел на него впечатление совершенно обезумевшего человека. Когда Лендорф уже готовился прийти на помощь монарху, дверь кабинета вновь распахнулась, и вышедший из нее Бисмарк тяжело рухнул на диван. «Прикажите доставить меня домой, по возможности живым. Война объявлена», – сказал он [299].
  
  Правда, на стороне Бисмарка все же был один могущественный союзник, о котором редко упоминается в его биографиях. Речь идет о значительной части немецких деловых кругов, заинтересованных в том, чтобы Германия существовала как единое целое хотя бы с экономической точки зрения. В их глазах Бисмарк был гарантом сохранения единого таможенного пространства. Инициатива с созывом общегерманского парламента также была не в последнюю очередь сигналом, который прусский министр-президент передавал этой группировке, показывая, что традиционная политическая элита готова поделиться властными полномочиями с представителями финансового и промышленного капитала. Одним из ближайших сподвижников Бисмарка стал в этот период еврейский банкир Герсон Бляйхредер. Обладавший тесными связями с семейством Ротшильдов, он считался одним из богатейших людей своего времени. Связи Бляйхредера с главой прусского правительства начались еще в 1850-е годы и носили многосторонний характер. Во-первых, Бисмарк доверил ему управление своим личным имуществом, которым еврейский банкир распоряжался весьма эффективно. Во-вторых, он привлекал Бляйхредера в роли консультанта по всем вопросам, связанным с финансовой политикой, и получал от него ценную информацию о состоянии дел в европейской экономике. В-третьих, наконец, банкир вместе со своими коллегами помогал финансировать различные действия прусского правительства. В 1866 году, когда на одобрение военного займа со стороны ландтага рассчитывать не приходилось, именно Бляйхредер помог обеспечить финансирование кампании против дунайской монархии за счет продажи принадлежавших государству акций. Эта сделка вызвала возмущение в ландтаге, но повлиять на нее парламентарии не могли.
  
  1 июня Австрия вынесла вопрос о северных герцогствах на рассмотрение Германского союза, одновременно объявив о намерении созвать 11 июня гольштейнские сословия. В ответ прусская сторона немедленно объявила это нарушением Гаштейнской конвенции. 4 июня Бисмарк отправил прусским дипломатическим представителям при европейских дворах циркулярное письмо, в котором заявлял, «что мы можем усмотреть в действиях австрийского правительства лишь прямую провокацию и намерение оказать давление и начать войну» [300]. Прусская армия приступила 9 июня к оккупации Гольштейна. Последняя прошла достаточно гладко, даже слишком гладко для Бисмарка, которому было выгодно кровопролитное столкновение. Мантойфель, располагавший примерно 12 тысячами солдат, позволил Габленцу с меньшими по численности австрийскими частями спокойно отойти на территорию Ганновера, чем вызвал нешуточный гнев главы правительства. 10 июня прусский министр-президент направил германским правительствам проект нового союзного договора, предусматривавшего созыв национального парламента, а заодно исключавшего Австрию из состава обновленного Германского союза. Подобную пощечину не смог бы вытерпеть и святой. 12 июня монархия Габсбургов разорвала дипломатические отношения с Пруссией. 14 июня Союзный сейм во Франкфурте принял в соответствии с австрийским предложением решение о мобилизации германской армии без прусского контингента. Бисмарк в ответ в тот же день охарактеризовал этот акт как грубейшее нарушение конституции, означающее фактическую ликвидацию Союза, и даже как объявление войны. Саксонии, Кургессену и Ганноверу 15 июня было в ультимативном порядке предложено примкнуть к Пруссии. После отказа всех трех государств прусские войска пришли в движение.
  
  Вечером 14 июня Бисмарк пригласил к себе Мольтке и спросил его, возможно ли начать наступление уже через 2 дня. Шеф Генерального штаба ответил утвердительно.
  
  16 июня с вторжения прусских войск в малые государства, примкнувшие к Австрии, начались военные операции.
  
  17 июня бундестаг принял решение силой принудить пруссаков прекратить вторжение. Мало кто в Европе мог сделать точный прогноз, на какой срок затянется кампания и каков будет ее итог. Австрия вынуждена была вести войну на два фронта – против Пруссии на севере и против Италии на юге. Однако большинство средних германских государств поддержали монархию Габсбургов, так что прусская армия тоже вынуждена была считаться с наличием двух театров военных действий. План Мольтке заключался в том, чтобы направить основные силы против Австрии, оставив на других фронтах лишь слабые заслоны. Судьба войны, таким образом, решалась в Богемии.
  
  Военные действия между Австрией и Пруссией начались 17 июня. А 22 июня Мольтке от имени короля приказал сконцентрированным на австрийской границе армиям начать вторжение в Богемию. В конце июня состоялись первые боевые столкновения, которые продемонстрировали полное превосходство прусской военной машины. Под их влиянием общественное мнение в Германии начало постепенно меняться. Берлинцы, изначально относившиеся к начавшейся кампании довольно холодно, вскоре уже искренне радовались успехам прусского оружия. Естественно, эта перемена шла на пользу Бисмарку.
  
  Министр-президент отправился вместе с королем на театр боевых действий в последних числах июня. Судя по всему, в глубине души он был далек от спокойствия, осознавая весь масштаб риска, на который шел. Если бы Пруссия потерпела поражение, она оказалась бы отброшена назад на многие десятилетия, а глава ее правительства вошел бы в историю как безответственный авантюрист, азартный игрок, поставивший все на одну карту и проигравший. Как сложилась бы в этом случае его дальнейшая судьба? По некоторым свидетельствам, Бисмарк всерьез подумывал о том, чтобы в случае поражения свести счеты с жизнью. Английскому послу он сказал: «Борьба будет серьезной. Если нас разобьют, я не вернусь сюда. Я погибну в последней атаке. Можно умереть лишь однажды, и когда терпишь поражение, лучше умереть» [301]. Еще один любопытный эпизод – накануне похода он поручил Бляйхредеру снабдить его определенным количеством золотых монет разных стран. Собирался ли Бисмарк в случае неудачи бежать с поля боя и скрываться в эмиграции, как предполагает его биограф Х. фон Кроков? Вероятно, дело обстояло более прозаично – монеты нужны были главе правительства для того, чтобы иметь возможность при необходимости расплачиваться ими на занятой австрийской территории.
  
  Бисмарк считал совершенно необходимым свое присутствие в главной квартире, потому что ход войны непосредственно определял развитие политических процессов. Министр-президент был полностью согласен с Клаузевицем в том, что война есть лишь продолжение политики другими средствами, и потому считал себя вправе вмешиваться в ход кампании. Этим он вызывал растущее недовольство военных. Первая стычка произошла еще в мае, когда Бисмарк попытался, исходя из политических соображений, остановить переброску одного из дислоцированных на Рейне корпусов к австрийской границе, опасаясь полного оголения западных рубежей страны. Мольтке смог отменить это распоряжение, поскольку корпус нужен был ему в Богемии для разгрома австрийцев. Однако основа соперничества между военными и гражданскими инстанциями была заложена. Шеф Генерального штаба с уважением относился к главе правительства, однако считал его глубоко штатским человеком, которому не стоит вмешиваться в вопросы, в которых он не является специалистом. А все, что касается войны, прусские военные полагали сферой исключительно своей компетенции. Поэтому отношение, которое встретил Бисмарк на театре военных действий, было достаточно прохладным. 30 июня, когда главная квартира остановилась в Райхенберге, министр-президент, надевший по случаю войны униформу кавалерийского майора, прибежал к шефу Генерального штаба с известием о том, что их защищают лишь несколько сотен солдат, а в непосредственной близости находятся шесть неприятельских кавалерийских полков. «Разве это не опасно?!» – вопрошал глава правительства. «Да на войне, знаете ли, вообще все опасно», – спокойно ответил Мольтке в своем излюбленном стиле [302].
  
  Кампания оказалась короче, чем кто бы то ни было мог предположить. Уже 3 июля состоялось наиболее крупное сражение всей войны – битва при Кениггреце (Садовой). На поле боя сошлись основные силы прусской и австрийской армий. Бисмарк вместе с королем и Мольтке находился на одной из окрестных высот, с которой можно было наблюдать за ходом сражения. Когда прусское наступление на какой-то момент захлебнулось, Вильгельм начал терять самообладание. «Мольтке, Мольтке, мы проигрываем сражение!» – запричитал он. «Ваше Величество выиграют сегодня не просто битву, а всю кампанию», – отозвался шеф Генерального штаба. Глава правительства выбрал свой способ проверить Мольтке: протянул ему открытый портсигар, в котором оставались всего две сигары. Генерал спокойно и без колебаний выбрал лучшую из них, что Бисмарк счел несомненно хорошим признаком: уверенность начальника Генерального штаба была не наигранной. Вскоре армия под командованием кронпринца, подоспевшая на поле сражения, нанесла австрийцам решающий удар во фланг, который привел к успеху. Итогом битвы стала убедительная победа над австрийской армией, которая начала беспорядочное отступление на юг и юго-восток, открыв пруссакам дорогу на Вену. «Король подвергался 3-го большой опасности, – писал Бисмарк Иоганне, – и хорошо, что я был с ним, потому что все предупреждения от других лиц ничего не давали, и никто не рисковал говорить с ним так жестко, как я позволил себе сделать это в конце концов, (…) когда снаряды начали рваться в непосредственной близости от монарха. Упавший ближе всех, к счастью, не разорвался. Он все не может простить мне, что я лишил его удовольствия получить ранение; еще вчера он говорил о «месте, с которого вынужден был отойти по высочайшему приказу», показывая пальцем на меня. Но лучше так, чем если бы он нарушил меры предосторожности» [303]. Победа стала важной вехой в судьбе Бисмарка, который рисковал гораздо больше, чем многие другие высокопоставленные особы. Далеко не случайно стала знаменитой фраза, сказанная ему после сражения флигель-адъютантом фон Штайнекером: «Ваше превосходительство, теперь Вы – великий человек. Однако, если бы кронпринц подошел слишком поздно, Вы оказались бы величайшим злодеем» [304]. Объективно в этом было известное преувеличение – риск поражения был минимален при любом раскладе, и именно этим объясняется поражавшее всех спокойствие Мольтке. Однако субъективно многими участниками битвы, в том числе и Бисмарком, происходящее воспринималось именно так.
  
  Успех на поле брани вызвал ликование и в армии, и в стране. Моральный подъем был огромен. Бисмарк также ликовал. 8 июля в беседе с венгерским аристократом он заявил: «Вы тоже считали меня юнкером, реакционером. Внешность обманчива. Я вынужден был играть эту роль, чтобы достичь моих целей. В королевском окружении меня подозревали в том, что я скрытый демократ. Я мог завоевать полное доверие монарха, только продемонстрировав ему, что не боюсь парламента в деле реорганизации армии, без которой невозможны ни война, ни даже обеспечение безопасности государства. Эта борьба стоит мне нервов и жизненных сил. Но я победил всех! Всех!» [305]Если это свидетельство верно, то глава прусского правительства заблуждался: до победы было еще далеко. Король и большинство военачальников мечтали о том, чтобы взять австрийскую столицу и пройти парадом по улицам Вены. Бисмарку пришлось призывать монарха к умеренности: в отличие от Вильгельма, он прекрасно понимал, что перегнуть палку в данном вопросе означало поставить под сомнение весь успех кампании. Цели войны, по мнению министра-президента, были достигнуты.
  
  Быстрая победа пруссаков стала неожиданностью для всей Европы. Особенно болезненно она была воспринята в Париже, где Наполеон рассчитывал на затяжную кампанию. Теперь все его планы рухнули, как карточный домик. Французское общественное мнение воспринимало рост могущества Пруссии как угрозу и оказывало соответствующее давление на императора. Поэтому вскоре после битвы при Садовой Наполеон, использовав обращение к нему Франца Иосифа, выступил с предложением посредничества между воюющими сторонами. Одновременно он постарался вывести из игры Италию, оказав на нее дипломатическое давление и приняв от австрийского императора Венецию, чтобы использовать ее в качестве козырной карты. Однако такой маневр только подхлестнул национальную гордость итальянцев. Правда, последние к тому моменту уже успели потерпеть поражение при Кустоцце 24 июня, которое позволило австрийцам начать переброску войск с южного на северный театр военных действий.
  
  Бисмарк выразил готовность принять посредничество французов, чтобы не рисковать войной с западным соседом. В то же время министр-президент запросил Мольтке, как могла бы ответить на французскую угрозу прусская армия. «Его ответ гласил: оборонительная тактика против Австрии, ограничивающаяся линией Эльбы, а тем временем – ведение войны против Франции» [306]. Шеф Генерального штаба основывал свои слова на тщательных расчетах: по его мнению, война с Францией примет характер национальной, и южногерманские государства примкнут к монархии Гогенцоллернов. А это позволит сосредоточить на западной границе силы, вполне сопоставимые с французскими. Сам Бисмарк придерживался схожей точки зрения, считая возможным использовать в борьбе с Францией национальные лозунги. «Через несколько лет Луи наверняка пожалеет о том, что принял сейчас сторону наших противников; это дорого ему обойдется», – заявил глава правительства [307]. Однако сейчас войны против двух великих держав следовало по мере возможности избегать. Поэтому, как писал Бисмарк в своих воспоминаниях, «по моему совету Его Величество ответил императору Наполеону уклончиво, но все же отказываясь от какого бы то ни было перемирия без гарантий относительно мира». С инициативой созыва европейского конгресса выступил и Петербург, однако Бисмарк вновь потянул за чувствительную для российского монарха струну, указав на угрозу революционных выступлений в самом сердце Европы. «Не спровоцировав революцию в Пруссии и Германии, совершенно невозможно отказаться от плодов нашей победы, достигнутой с риском для нашего существования, и сделать устройство Германии зависимым от решений конгресса», – писал Бисмарк [308]. В то же время глава правительства четко понимал, что надолго удержать великие державы от вмешательства не получится. Следовательно, необходимо было как можно быстрее договориться с Австрией, возможно, на достаточно мягких условиях. Для Бисмарка было достаточно того, что дунайская монархия откажется от любого участия в германских делах. Демонстративно унижать ее или требовать территориальных уступок он не хотел, поскольку это могло осложнить переговорный процесс и привести к длительной и бессмысленной вражде с Веной. Однако монарх оставался глух к этим аргументам.
  
  Сложилась парадоксальная ситуация – чуть больше месяца назад Бисмарку пришлось приложить массу усилий для того, чтобы убедить короля начать войну, теперь он никак не мог уговорить его завершить кампанию. Сам «железный канцлер» на склоне лет вспоминал, что у него были две главные сложности: «Сначала заманить короля в Богемию, а после выманить его оттуда» [309]. «Если мы не будем ставить преувеличенные запросы и не поверим в свою способность завоевать весь свет, то мы получим мирный договор, достойный наших усилий. Однако мы так же легко воспаряем, как впадаем в уныние, и передо мной стоит неблагодарная задача лить воду в бурлящее вино и напоминать о том, что мы живем в Европе не в одиночку, а между тремя державами, которые относятся к нам с завистью и ненавистью», – писал Бисмарк Иоганне 9 июля [310]. В пылу споров министр-президент язвительно предложил двинуть прусские войска после захвата Вены в Венгрию, откуда уже рукой подать до Константинополя. Поскольку коммуникации к этому моменту так или иначе оборвутся, на берегах Босфора можно будет спокойно основать новую Византийскую империю, предоставив Пруссию ее судьбе [311]. Военные же говорили о том, что любая передышка позволит австрийцам собраться с силами и создать эффективную оборону.
  
  На военном совете 12 июля Бисмарку снова пришлось спорить и с королем, и с генералами. В своих воспоминаниях он писал об этом: «Для наших дальнейших отношений с Австрией мне было важно по возможности предотвратить оскорбительные для нее воспоминания, насколько это удавалось без ущерба для нашей германской политики. Победоносное вступление прусских войск в неприятельскую столицу, конечно, было бы весьма отрадным воспоминанием для наших военных, но для нашей политики в этом не было надобности: самолюбие Австрии было бы тем самым, как и уступкой нам любого их исконных владений, уязвлено. Не представляя для нас крайней необходимости, это причинило бы излишние затруднения нашим будущим взаимоотношениям. Я уже тогда не сомневался, что завоеванное в этом походе нам придется защищать в дальнейших войнах, как достижения двух первых силезских войн Фридриху Великому пришлось защищать в более жарком огне Семилетней войны. Что французская война последует за австрийской, вытекало из исторической логики даже в том случае, если бы мы могли предоставить императору Наполеону те небольшие компенсации, которые он ожидал от нас за свой нейтралитет. И в отношении России можно было сомневаться, какова будет реакция, если там ясно представят себе, какое усиление заключается для нас в национальном развитии Германии. Как сложатся дальнейшие войны за сохранение добытого, не поддавалось предвидению, но во всех случаях важно было следующее: будет ли настроение, в каком мы оставим наших противников, непримиримым и окажутся ли раны, которые мы нанесем их самолюбию, неисцелимыми. В этом соображении заключалось для меня политическое основание скорей предотвращать, нежели поощрять триумфальное вступление в Вену на манер Наполеона. В положениях, подобных тому, каким было в то время наше, политически целесообразно не ставить после победы вопроса, что можно выжать из неприятеля, но добиваться лишь того, что составляет политическую необходимость. Недовольство военных кругов моим образом действий я считал проявлением ведомственной военной политики, которой я не мог предоставить решающего влияния на политику государства» [312].
  
  В это же время в прусскую главную квартиру прибыл французский посол Бенедетти, который имел перед собой задачу довести до сведения главы прусского правительства точку зрения Наполеона. Она заключалась в том, что Пруссия не должна излишне усиливаться за счет свой победы. Бисмарк пообещал, что сфера влияния Берлина не выйдет за пределы северной части Германии и государства к югу от Майна полностью сохранят свою независимость. Франция, продолжал он, в свою очередь, может компенсировать себя за счет территорий вне пределов бывшего Германского союза, к примеру за счет Бельгии. Разумеется, Бисмарк не собирался поддерживать территориальные приращения Франции, но в сложившейся ситуации считал необходимым дать Бенедетти некоторые авансы, чтобы удержать Наполеона от вмешательства. С такими условиями в Париже могли смириться, тем более что Бисмарк обрисовал французскому послу перспективу общенационального подъема в Германии, направленного против западной соседки в том случае, если последняя попробует диктовать свои условия. Тем не менее глава прусского правительства понимал, что одними авансами французский император не удовлетворится и нужно скорее завершать войну. Счет шел на дни.
  
  21 июля между Австрией и Пруссией было заключено перемирие сроком на пять дней, которые были использованы для активных переговоров между противоборствующими сторонами. В первую очередь это касалось прусской главной квартиры, где конфликт между Бисмарком и королем достиг своего пика. 23 июля состоялся военный совет, на котором глава правительства «твердо решил превратить принятие австрийских предложений в вопрос доверия кабинету. Положение было затруднительным; всех генералов объединяло нежелание прервать наше до сих пор победное шествие, а король чаще и с большей готовностью шел в те дни навстречу влиянию военных, нежели моему. Я был единственным человеком в главной квартире, который нес в качестве министра политическую ответственность». Поскольку Бисмарк вновь оказался фактически прикован к постели, военный совет был проведен в занимаемых им помещениях. «Я изложил мое убеждение, высказавшись в том смысле, что необходимо заключить мир на предложенных Австрией условиях, но остался в одиночестве; король согласился с военным большинством. Нервы мои не выдержали овладевавших мною днем и ночью чувств, я молча встал, прошел в смежную спальню и разразился там судорожными рыданиями. Рыдая, я слышал, как военный совет в соседней комнате был прерван. Тогда я принялся за работу и письменно изложил доводы, которые говорили, по моему мнению, в пользу заключения мира. Я просил короля, в случае его нежелания последовать моему совету, сделанному со всей ответственностью, освободить меня от моих обязанностей министра при продолжении войны» [313].
  
  На следующий день глава прусского правительства явился к королю с докладной запиской. «Мне представляется важным, чтобы нынешний благоприятный момент не был упущен, – писал Бисмарк. – Было бы политической ошибкой, попыткой потребовать немного больше территории или денег ставить под вопрос весь достигнутый результат и подвергать его риску на поле боя или испытывать счастье на переговорах, в которые не исключено вмешательство сторонней силы» [314]. В докладной записке Бисмарк еще раз перечислял все аргументы внешнеполитического характера, толкавшие к скорейшему заключению мира, а также указывал на то, что в армии разразилась эпидемия холеры, затруднявшая продолжение операций.
  
  Король, по всей видимости, находился под сильным давлением по крайней мере части представителей военной верхушки, поскольку в беседе с главой правительства пустил в ход все возможные аргументы. В частности, он заявил о необходимости наказать виновников войны, в первую очередь саксонцев и австрийцев. Бисмарк горячо возражал, подчеркивая, что речь идет не о судебном процессе, а о достижении поставленных целей. О том, что произошло дальше, он с присущим ему драматизмом пишет в своих воспоминаниях: «Противодействие, которое, согласно моим убеждениям, я считал себя обязанным оказать взглядам его величества относительно использования военных успехов и его стремлению продолжать победное шествие, что его величество пришел в такое возбуждение, что дальнейший разговор между нами сделался немыслимым. Под впечатлением, что мой совет отвергнут, я вышел из комнаты с намерением просить короля разрешить мне в качестве офицера вступить в мой полк. Вернувшись в свою комнату, я был в таком настроении, что мне пришло на ум, не лучше ли броситься из открытого окна четвертого этажа. Я не обернулся, когда услышал, как отворили дверь, хотя и предполагал, что вошел кронпринц, мимо комнаты которого я прошел по коридору. Я почувствовал, что он положил мне руку на плечо и сказал: «Вы знаете, что я был против войны, вы считали ее необходимой и несете ответственность за это. Если вы теперь убеждены, что цель достигнута и что теперь следует заключить мир, я готов помочь вам и поддержать ваше мнение у отца». Затем он отправился к королю и вернулся полчаса спустя в том же спокойном и дружелюбном настроении, но со словами: «Это стоило мне большого труда, но все же отец согласился». Это согласие получило свое выражение в помете, примерно следующего содержания, начертанной карандашом на полях одной из последних поданных мною записок: «После того как мой министр-президент покинул меня на виду у неприятеля, а я здесь не в состоянии заместить его, я обсудил этот вопрос с моим сыном, и так как последний присоединился к мнению министра-президента, то я вынужден, как это мне ни больно, после столь блестящих побед, одержанных армией, вкусить горьких плодов и принять столь постыдный мир». (…) Я с удовлетворением воспринял согласие короля на то, что признавал политически необходимым, не придавая особого значения не слишком обязательной форме, в которую это согласие было облечено» [315]. Возможно, «железный канцлер» в своих воспоминаниях несколько приукрашивал действительность, однако в том, что в эти дни ему пришлось вести серьезную борьбу, сомневаться не приходится. Конечно, вел он ее не в одиночку – сначала его поддержал кронпринц, а потом и Мольтке. По мнению Э. Энгельберга, большинство военных на деле выступали за прекращение кампании, и это не Бисмарк, а Вильгельм находился в изоляции, однако этот вывод представляется не вполне корректным [316]. В любом случае, Бисмарку вновь пришлось действовать вразрез с общей тенденцией, как это было уже не раз. Это свидетельствует о силе его воли и уверенности в собственной правоте, однако в то же время у главы прусского правительства усиливалась склонность не прислушиваться к чужому мнению и некритически относиться к собственным представлениям – то, что потом будут ставить ему в вину многие историки, рассматривая его деятельность в имперский период.
  
  Однако на этот раз все завершилось благополучно. 26 июля в Никольсбурге был подписан австро-прусский прелиминарный мир. 23 августа он был подтвержден в Праге. Германский союз ликвидировался, Австрия фактически устранялась от любого участия в германских делах. Кроме того, она выплачивала Пруссии контрибуцию и передавала Италии Венецию. Как это ни парадоксально на первый взгляд, поражение монархии Габсбургов открыло дорогу для нормализации австро-прусских отношений. После того как Вена согласилась уйти из Германии, обеим державам стало нечего делить. Правда, для того, чтобы это стало очевидным, потребовалось время. В Вене далеко не сразу отказались от идеи реванша, для которого, правда, у Австрии элементарно не было сил.
  
  Пруссия фактически осталась гегемоном в Германии. Правда, эта гегемония была обставлена рядом условий. По настоянию Франции, рассматривавшей южногерманские монархии как свою клиентелу, влияние Берлина ограничивалось линией Майна. Во многом поэтому государства, расположенные южнее этой реки, отделались сравнительно дешево – денежными контрибуциями. Кроме того, они заключили тайные оборонительные и наступательные союзы с Пруссией. Все это должно было, по мысли Бисмарка, теснее привязать их к Берлину и заложить основу для их позднейшего включения в состав единого государства.
  
  Основной выигрыш Пруссия получила на севере Германии. «В политике нужно, имея много противников, сперва вывести из игры сильнейшего, а затем уничтожить слабейших, что в обычной жизни выглядело бы весьма нерыцарственной подлостью. То, в чем мы нуждаемся, находится в Северной Германии, и здесь мы будем расширяться», – писал Бисмарк 1 августа своему сыну Вильгельму [317]. По настоянию главы правительства была произведена аннексия Шлезвиг-Гольштейна, Кургессена, Ганновера, Нассау и Франкфурта-на-Майне. Тем самым территория Пруссии не только значительно увеличилась, но и приобрела более выгодные очертания – разрыв между Рейнской областью и основной частью королевства наконец-то был уничтожен. Нужно сказать, что и на этой мере Бисмарку пришлось долго и упорно настаивать как среди «своих», так и среди «чужих». Приращение прусской территории одновременно лишало корон нескольких германских монархов, что было грубым нарушением легитимистских принципов, столь дорогих сердцу прусского короля. Вильгельм предпочел бы отнять у своих противников часть территории, но не стирать их владения с географической карты целиком. Позиция Бисмарка была проста и понятна: отнимая у врага часть его территории, превращаешь его в долговременного противника, что крайне вредно для дальнейшего объединения страны; малые германские государства надо либо прощать, либо уничтожать полностью. Тем не менее на его предложения Вильгельм согласился с крайней неохотой, тем более что окружение Аугусты и кронпринца категорически осуждало «пиратскую политику Отто Аннександровича» [318].
  
  Достаточно негативно отнеслись к прусским аннексиям в Париже и Петербурге. С французами Бисмарк договорился заранее, туманно намекнув на возможность территориальных компенсаций. Что касается России, то в августе на берега Невы в качестве специального уполномоченного был направлен Мантойфель. Ему, известному своими ультраконсервативными взглядами, предстояло объяснить российскому императору причину столь грубых нарушений монархического принципа, а также намекнуть на то, что Пруссия, в свою очередь, не будет возражать против пересмотра Петербургом унизительных статей Парижского мира. Одновременно Бисмарк считал необходимым припугнуть Александра II революцией – «давление из-за рубежа заставит нас провозгласить германскую конституцию образца 1849 года и принять действительно революционные меры. Если революции суждено быть, то лучше мы совершим ее сами» [319].
  
  Эта фраза стала одним из самых знаменитых высказываний «железного канцлера» и часто используется для характеристики его политики в германском вопросе. Объединение Германии принято называть «революцией сверху» – этот термин появился практически сразу после победы над Австрией. Так, 28 июля 1866 года Генрих фон Трейчке писал жене, что «революция, в состоянии которой мы сейчас находимся, пришла сверху» [320]. Впоследствии, уже в конце ХХ века, с легкой руки Лотара Галла за Бисмарком закрепилось прозвище «белый революционер». Это верно в том плане, что глава прусского правительства для реализации своих целей активно прибегал к методам из арсенала своих противников и совершал такие преобразования, которые, казалось, могли быть произведены только успешной революцией. Однако его главные устремления кардинально расходились с устремлениями немецких революционеров. Бисмарк стремился объединить Германию не ради единства нации, а ради увеличения мощи и влияния Пруссии; он был готов сформировать в высшей степени демократичное по своей форме народное представительство не ради развития парламентаризма, а ради сохранения власти традиционной элиты и основ существовавшей политической системы. «Он понимал, что для сохранения своего внутреннего и внешнего устройства Пруссия должна выйти за его пределы, что ради сохранения своей сути она должна встать во главе преобразований» [321]. Ради достижения своих целей Бисмарк был готов использовать практически любые методы, цель для него неизменно оправдывала средства.
  
  Из аннексированных территорий наибольшее сопротивление прусскому захвату оказал Ганновер. Слепой король Георг V бежал за рубеж и до конца жизни не отказывался от претензий на трон. Монарха поддерживало достаточно мощное партикуляристское движение, называвшее себя «вельфами» по имени свергнутой династии. Бисмарк, в свою очередь, конфисковал имущество ганноверского королевского дома и образовал из него секретный фонд, также получивший название «вельфского». Деньги этого фонда находились в личном распоряжении главы правительства и никак не контролировались парламентом. «Вель-фские» деньги Бисмарк активно тратил в том числе на подкуп журналистов, поэтому фонд вскоре получил прозвище «рептильного», а газеты, финансировавшиеся из его кассы, – «рептильной прессы». Прекрасно понимая значение общественного мнения, Бисмарк использовал все возможные инструменты для того, чтобы оказывать на него влияние. Главным инструментом являлась пресса. Прямо или косвенно подконтрольные правительству издания могли позднее действовать с искусством слаженного оркестра, разворачивая целые кампании для мобилизации общественного мнения. На правительство работало так называемое Литературное бюро, сотрудники которого готовили новостные и публицистические материалы для прессы необходимого Бисмарку содержания. Говоря современным языком, это был отдел по связям с общественностью, достаточно профессиональный и эффективный.
  
  Сразу же после подписания прелиминарного мира главе прусского правительства пришлось скрестить шпаги на поле европейской дипломатии. Бенедетти вновь обратился к нему, заявив о желании Парижа получить компенсации за свое доброжелательное отношение к Пруссии в ходе вой ны. В частности, речь шла о Саарской области и Люксембурге. Поскольку последний принадлежал голландскому королю, Пруссия должна была передать последнему Остфризланд. Бисмарк в ответ заявил, что он и так уже заплатил по счетам, пойдя навстречу французскому императору в вопросе об условиях мира с Австрией. Уступка же прусской территории в ситуации выигранной войны невозможна. Французская дипломатия решила повысить ставки – 5 августа в руки Бисмарку попал проект конвенции, составленной лично министром иностранных дел Друэн де Льюисом. В ней Франция претендовала не только на Саар и Люксембург, но и на другие территории по левому берегу Рейна. В случае, если Пруссия отклонит соглашение, Друэн грозил серьезными осложнениями в отношениях двух стран. Бисмарк отреагировал жестко: «Мы вооружены, вы нет» [322]. Если Франция хочет войны, она ее получит – ради этого в Берлине готовы даже пойти на уступки Австрии и мобилизовать германское национальное движение. Это не было пустой угрозой – общественное мнение на юге Германии действительно склонялось к тому, чтобы в случае французской агрессии встать на сторону Пруссии. В итоге французскому императору пришлось дезавуировать своего министра иностранных дел и отправить его в отставку.
  
  Однако Наполеон не собирался отказываться от идеи получить компенсацию. Теперь он намеревался прощупать, может ли Париж рассчитывать на помощь Пруссии в вопросе присоединения Бельгии. Бисмарк реагировал уклончиво, заявив, что Франция вряд ли может надеяться на большее, чем то, что предоставила в свое время сама – то есть на благожелательный нейтралитет. Впрочем, он попросил Бенедетти представить ему проект тайной конвенции, в которой Пруссия соглашалась бы на приобретение Францией Бельгии, а та, в свою очередь, не возражала бы против распространения прусского влияния на Южную Германию. 19 августа 1866 года текст конвенции оказался в руках Бисмарка. Разумеется, глава прусского правительства изначально не собирался ничего подписывать – текст нужен был ему в качестве компромата, который позволил бы в нужный момент продемонстрировать всей Европе агрессивную сущность французской внешней политики. Наполеон остался с пустыми руками и со своими иллюзиями, которые Бисмарк пока что старательно питал.
  
  Победа над Австрией позволила Бисмарку наконец разрубить гордиев узел и во внутренней политике. Несмотря на то что после войны с Данией острота противостояния правительства и парламента несколько уменьшилась, и законотворческая деятельность в Пруссии продолжалась, кризис в целом разрешен не был. Либеральное большинство по-прежнему отвергало проекты бюджетов и рассматривало действия правительства как противоречащие конституции. В начале 1865 года Бисмарк устами министра внутренних дел графа Ойленбурга предложил депутатам закончить конфликт на условиях статус-кво, вернувшись к нормальному функционированию государственного механизма без победителей и побежденных, однако либеральное большинство осталось глухо к этим призывам. К тому же на серьезные уступки глава правительства не мог пойти, не рискуя вызвать гнев монарха. Предложенное сотрудничество в сфере внешней политики также не встретило понимания у депутатов. «Если бы мы могли заранее посвятить вас во все наши планы на будущее, вы бы одобрили их в гораздо большей степени, чем делали это до сих пор, – заявил Бисмарк 1 июня, выступая в нижней палате ландтага. – У меня возникает тягостное впечатление, когда я вижу, что в большом национальном вопросе, который занимает общественное мнение уже двадцать лет, то самое собрание, которое считается в Европе средоточием прусского ума и патриотизма, не может подняться выше позиции импотентного отрицания» [323]. В феврале 1866 года парламент вновь подчеркнул свою готовность продолжать борьбу, объявив недействительным решение правительства о продаже акций Кельн-Минденской железной дороги, средства от которой были использованы для подготовки кампании. Однако это, по меткому замечанию Эрнста Энгельберга, был уже «закатный блеск палаты депутатов» [324].
  
  Выборы в нижнюю палату ландтага, состоявшиеся 3 июля 1866 года, значительно изменили расстановку сил в парламенте. По случайному стечению обстоятельств избиратели двинулись к избирательным участкам в тот же день, когда прусские полки двинулись на штурм австрийских позиций при Кениггреце. Это позволяет ряду историков говорить о том, что выборы прошли под знаком крупной победы на поле брани. Такая точка зрения не соответствует действительности хотя бы потому, что исход сражения стал известен в Пруссии только тогда, когда выборы уже состоялись. Безусловно, успешное начало кампании и первые июньские бои оказали влияние на настроение избирателей. Однако можно предположить, что многие попросту устали от многолетнего противостояния правительства и парламента, и либеральное большинство, не делавшее никаких конструктивных шагов, стало постепенно утрачивать популярность. В новом составе палаты прогрессисты и их союзники потеряли около сотни мандатов, число консервативных депутатов, напротив, выросло с 35 до 136. Либералы сохранили большинство в палате, однако внутренне они были близки к расколу. Значительная часть прогрессистов, стоявшая на умеренных позициях, была готова поддержать политику Бисмарка в германском вопросе. Немного позднее они образуют Национал-либеральную партию.
  
  Пока же перед главой прусского правительства стоял вопрос о том, как именно закончить «конституционный конфликт». Бисмарк выбрал довольно изящное решение, напоминавшее то, которое было принято им в отношении побежденной Австрии. Либеральному большинству следовало дать возможность сохранить лицо и выйти из боя с минимальными потерями, несмотря на фактически понесенное им поражение. Так появилось предложение об индемнитете – правительство признавало, что действовало в бюджетном вопросе в обход предусмотренной законом процедуры, и просило палату задним числом одобрить произведенные расходы, чтобы вернуться к предписанному конституцией порядку вещей. Такая идея встретила резкое сопротивление как монарха, так и значительной части консерваторов, считавших необходимым настаивать на абсолютной правомочности и законности действий правительства и заставить либералов полностью сдать свои позиции. Большинство прусских министров также выступили в этом вопросе против главы кабинета. И даже его старый друг, Ганс фон Клейст-Ретцов, поддержавший и войну с Австрией, и августовские аннексии, был возмущен до глубины души – просить прощения у ландтага означало бы, по его мнению, опозориться перед всей Европой.
  
  Однако Бисмарк был непреклонен: как и в случае с Австрией, он считал необходимым проявить умеренность, чтобы не ожесточать противника, а открыть путь к дальнейшему сотрудничеству с ним. В конце концов, немецкое национальное движение, представителями которого являлись прусские либералы, должно было стать важным союзником на пути объединения Германии.
  
  5 августа открылась сессия вновь избранного ландтага. В своей тронной речи Вильгельм озвучил предложение Бисмарка. «Я надеюсь, – заявил король, – что недавние события помогут достичь необходимого согласия, и мое правительство получит индемнитет, касающийся периода, когда оно управляло без законно принятого бюджета. Тем самым конфликт будет закончен навсегда» [325]. 1 сентября перед депутатами выступил Бисмарк, заявивший, что не собирается критиковать своих политических противников за их былые поступки и ожидает от них взаимности в этом вопросе. Необходимо подвести черту под конфликтом и посвятить себя делам будущего, а не прошлого. «Мы хотим мира, потому что, по нашему мнению, Отечество нуждается в нем сегодня больше, чем раньше; мы хотим и ищем его потому, что надеемся получить его в настоящий момент; мы искали бы его раньше, если бы могли раньше надеяться на его заключение; мы надеемся его найти, потому что Вы, должно быть, поняли, что королевское правительство решает задачи, близкие тем, к решению которых стремитесь вы в своем большинстве, во что вы ранее не верили. (…) Мы сможем решать задачи, которые стоят перед нами, совместными усилиями; я не включаю сюда улучшение внутреннего состояния государства и исполнение имеющихся в конституции обещаний. Лишь вместе мы сможем решить их, поскольку с обеих сторон служим одной и той же Отчизне и одной и той же доброй воли, не сомневаясь в честности намерений друг друга! (…) Пока еще не решены все внешнеполитические задачи, блестящие успехи армии лишь повысили ставку, которая сейчас на кону, мы можем проиграть больше, чем раньше, игра еще не выиграна; чем теснее мы сплотимся внутри страны, тем легче будет выиграть ее» [326]. Пару лет назад такие слова вызвали бы у депутатов лишь саркастическую ухмылку и обвинения в демагогии. Однако теперь ситуация была принципиально иной. Многие либералы были готовы сотрудничать с Бисмарком в решении внешних и внутренних задач, оставаться в оппозиции представлялось им теперь контрпродуктивным доктринерством. 3 сентября депутаты ландтага абсолютным большинством голосов (230 против 75) приняли решение предоставить правительству освобождение от ответственности за нарушение конституции. Это фактически означало победу правительства и послужило поводом к расколу как Прогрессивной (из ее состава выделилась группа национал-либералов, приобретавшая все большее влияние), так и Консервативной (от которой отделилась группа «свободных консерваторов», по всем позициям поддерживавших Бисмарка) партий. На этом «конституционный конфликт» был, по сути, исчерпан. Глава прусского правительства одержал убедительную победу.
  
  Очередной раунд борьбы был завершен. Бисмарк мог гордиться достигнутым успехом. Он смог решить важную внешнеполитическую задачу, разрушив сковывавший Пруссию Германский союз и вытеснив Австрию за пределы Германии. Это был важный шаг на пути к тому, чтобы утвердить прусскую гегемонию в Германии и объединить ее вокруг Пруссии. Ему удалось справиться с внутриполитическим кризисом, на гребне которого он в свое время пришел к власти. Человек, который еще недавно мог считаться самым непопулярным политиком в стране, в одночасье стал национальным героем. В его честь называли корабли, улицы, новые сорта цветов и вин. Пресса прославляла его на все лады, историки начали работать над его биографиями. Недавние противники переходили в лагерь сторонников и начинали прославлять его. О Бисмарке заговорили как о великом государственном деятеле.
  
  Заслуги главы правительства были отмечены и монархом. Еще 16 сентября 1865 года ему был пожалован графский титул. «Пруссия за четыре года, прошедших с тех пор, как я поставил Вас во главе правительства, – писал король, безбожно путая даты, – заняла положение, достойное ее истории и обеспечивающее ей счастливое и славное будущее» [327]. На поле битвы при Кениггреце Бисмарк был произведен в генерал-майоры. А после окончания войны министру-президенту была пожалована дотация в размере 400 тысяч талеров. Примечательно, что эти деньги были выделены не королем, а ландтагом, то есть вчерашними противниками. Впоследствии Бисмарк говорил, что некоторое время колебался, принимать ли такой подарок, однако в конечном счете искушение победило. На эти деньги глава правительства весной 1867 года приобрел поместье Варцин в Восточной Померании. Площадь имения составляла 22 000 моргенов (около 6 тысяч гектар), половина которых была занята лесом. Это позволило Бисмарку вскоре основать на своих землях бумажную фабрику, ставшую одним из крупнейших промышленных предприятий региона. Однако главным для него было не экономическое значение поместья. Глава правительства не случайно выбрал себе имение, находившееся в сельской глубинке, куда не доходила железнодорожная линия, а путь из прусской столицы занимал целый день. Для него Варцин был местом отдыха и уединения, той самой деревенской идиллией, которая была мила его сердцу с самого детства. Сюда он удалялся отдохнуть от политических битв и поправить свое здоровье, которое теперь уже постоянно оставляло желать лучшего.
  
  Кампания 1866 года стала серьезным испытанием для некогда могучего организма. Постоянное нервное напряжение, необходимость действовать на грани психологического срыва привели к тому, что уже во время войны глава правительства оказывался на целые дни прикован к постели. После подписания мира настала пора сделать перерыв. 20 сентября Бисмарк участвовал в победном параде в Берлине, следуя в одном ряду с Рооном и Мольтке позади короля. Сразу же после этого он отправился на балтийский курорт – остров Рюген. Там, среди меловых скал и морских волн, он надеялся отдохнуть от напряженной деятельности. «Лучшее для меня, – сказал он в это время Койделлу, – было бы взять отставку прямо сейчас. Я мог бы сделать это, сознавая, что принес стране пользу, и оставить после себя такое впечатление. Смогу ли я сделать что-либо еще из того, что предстоит сделать, я не знаю» [328].
  
  Однако это были только слова, попытка хотя бы мысленно поиграть с возможностью отдохнуть от чудовищного груза забот и ответственности, которые давили на главу прусского правительства. Антракт не мог быть долгим. Бисмарку еще предстояло закрепить достигнутое и открыть новую главу в процессе объединения Германии.
  
  Глава 10
  
  Северо-германский союз
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  После победы над Австрией основной задачей, стоявшей перед прусской политикой, было сполна использовать ее итоги. В середине августа 1866 года, еще до заключения окончательного мирного договора с Австрией, государства, располагавшиеся к северу от Майна, подписали соглашение о создании конфедерации, окончательные черты которой следовало определить в течение года.
  
  Тем самым была решена задача-минимум германской политики Бисмарка. Следующим этапом должно было стать объединение всей Германии, однако это грозило вызвать сопротивление других великих держав, в первую очередь Франции. 24 января 1867 года Бисмарк заявил кронпринцу, что создаваемый Северо-Германский союз есть лишь переходная ступень на пути к немецкому единству. Поэтому обычно формирование этой конфедерации считается не просто временным, а глубоко вынужденным решением, вызванным невозможностью объединить страну сразу. На самом деле такая трактовка соответствует истине лишь отчасти. Создать союз из протестантских государств Северной Германии, полностью зависимых от Пруссии, было гораздо легче, чем строить конфедерацию с участием католических южногерманских монархий, в которых отношение к державе Гогенцоллернов было традиционно скептическим. Северо-Германский союз, который современники метко называли «союзом собаки и блох на ее спине» – пять шестых его населения были прусскими гражданами, – позволял создать систему органов власти, в наибольшей степени отвечавшую интересам Берлина. А присоединить впоследствии южнонемецкие государства к уже существующей интеграционной структуре было гораздо проще, чем изначально создавать что бы то ни было с их участием. Примерно по такой схеме строился в свое время Таможенный союз, и совершенно очевидно, что Бисмарк стремился использовать проверенный рецепт и в данном случае. Кроме того, он вовсе не считал необходимым присоединять территории южнее Майна любой ценой – если они не согласятся на прусские условия, то в крайнем случае вполне можно обойтись и без них, считал министр-президент. Возникшая позднее легенда о Бисмарке как архитекторе, старательно и целенаправленно возводившем здание германского единства, довольно далека от действительности.
  
  Осенью 1866 года, находясь на Рюгене, глава прусского правительства написал два так называемых «Путбусских диктата», в которых изложил основы конституции новой конфедерации. Набравшись сил за пару недель пребывания на свежем воздухе, Бисмарк счел необходимым вернуться к актуальным политическим делам. Подстегивало его и то обстоятельство, что король поручил одновременно разработку проекта конституции Карлу фон Савиньи, сыну выдающегося правоведа и опытному дипломату. В молодости Бисмарк и Савиньи дружили, однако с тех пор их пути расходились все дальше, и в королевском поручении глава прусского правительства усмотрел интриги враждебной ему придворной группировки. Поэтому терять время было нельзя – министр-президент должен был создать свой, альтернативный набросок, чтобы оттеснить конкурента в сторону, что вскоре полностью удалось. Необходимо отметить, что в своем проекте глава правительства использовал наработки ряда единомышленников, таких, как Герман Вагенер и Лотар Бухер.
  
  Перед Бисмарком стояли две основные задачи: с одной стороны, закрепить доминирование Пруссии в союзе, с другой – создать парламент, деятельность которого не будет представлять опасности для традиционных центров власти. Согласно проекту Бисмарка главой Северо-Германского союза должен был стать прусский король. При этом должность монарха не имела для него большого значения, главным являлось сосредоточение в руках Гогенцоллерна реальной власти. Как глава государства, он являлся одновременно главнокомандующим северогерманских вооруженных сил. «Форма, в которой прусский король будет осуществлять свою власть над Германией, никогда не имела для меня большого значения. Однако достижению этой власти я посвятил все силы, которые даровал мне Господь», – писал Бисмарк Роону [329].
  
  Кабинета министров как такового не существовало, зато создавался бундесрат (союзный совет), включавший в себя представителей всех 22 государств – членов союза. Всего в него входили 43 человека, в том числе 17 представителей Пруссии. Бундесрат должен был стать во многом уникальным органом, наделенным полномочиями как в сфере исполнительной, так и законодательной власти. Он играл роль верхней палаты парламента, участвуя в законотворческом процессе, и одновременно «охватывающей 43 места министерской скамьи, противостоящей рейхстагу» [330]. Члены бундесрата должны были действовать согласно инструкциям своих правительств. Тем самым подчеркивалось, что Северо-Германский союз – конфедерация, возникшая не по воле ее жителей, а решением 22 суверенов. Такая форма была избрана не в последнюю очередь для того, чтобы не отпугнуть монархии Южной Германии, – будущий союз должен был стать, как подчеркивал Бисмарк, по существу Федеративным государством, однако по форме – федерацией государств. Кроме того, по своей форме бундесрат должен был в максимальной степени напоминать бундестаг Германского союза – как писал Бисмарк, «чем больше опираешься на старые формы, тем легче будет сделать все дело, в то время как устремление родить совершенную Минерву из головы президиума заставит все дело утонуть в песке профессорских споров» [331]. Глава правительства стремился избежать или, по крайней мере, ограничить таким способом масштабные дебаты по проекту конституции. Помимо всего прочего, столь аморфный заменитель кабинета министров, каким являлся бундесрат, было совершенно невозможно каким-либо образом контролировать со стороны народного представительства.
  
  Третьим центром власти являлся рейхстаг – тот самый давно обещанный Бисмарком парламент, избираемый на основе всеобщих и прямых выборов и участвующий в законодательной деятельности. Рейхстаг должен был в определенной степени противостоять бундесрату, поскольку был воплощением единства нации против суверенитета отдельных правительств. Помимо всего прочего, на него глава правительства мог опереться при необходимости противопоставить «мнение нации» мнению монарха и придворной клики. «Большим государством необходимо управлять не с позиций какой-то одной партии. Необходимо иметь в виду всю совокупность партий, имеющихся в стране, и выявлять общую линию, которой и будет следовать правительство», – заявлял министр-президент в начале 1867 года в прусской палате господ, отвечая на запрос консерваторов [332]. Внутренняя противоречивость этой системы была заложена в нее сознательно, как система противовесов, позволявшая Бисмарку эффективно проводить свою линию и по отношению к народному представительству, и по отношению к «местническим» устремлениям правительств малых германских государств. Соответствующим образом были распределены и полномочия между «центром» и отдельными субъектами конфедерации – в ведение союзных органов попали вопросы, связанные с армией, внешней политикой и внешней торговлей.
  
  В декабре Бисмарк вернулся в Берлин. Состояние его здоровья было еще далеко от идеального, и Койделл посоветовал ему на всю зиму отправиться на Французскую Ривьеру. Однако глава правительства ответил: «В Померании женщины, которым предстоит разрешиться от бремени, говорят – я должна встретить свою опасность. Это как раз мой случай» [333]. Это было не слишком большим преувеличением, учитывая, в какой мере новая конфедерация была детищем прусского министра-президента.
  
  Проект конституции, которая являлась во многом личным творением Бисмарка, был предложен представителям правительств северогерманских государств в середине декабря. Затем он попал на рассмотрение Учредительному рейхстагу, избранному 12 февраля и открывшему свои заседания 24 февраля 1867 года. Итоги выборов были благоприятны для Бисмарка. Из 297 мест 106 получили консерваторы, в том числе 39 – представители Свободно-консервативного объединения, во всем поддерживавшие главу правительства. Либералам досталось более 150 мандатов, однако 80 из них выпали на долю национал-либералов – партии, отколовшейся от прогрессистов и выступавшей за широкомасштабное сотрудничество с Бисмарком. Сами прогрессисты смогли получить лишь 19 мест, что стало для них тяжелым поражением.
  
  Учредительный рейхстаг внес в проект конституции ряд поправок. Во-первых, в депутаты парламента разрешалось баллотироваться государственным служащим – в проекте Бисмарка, всегда с недоверием относившегося к бюрократическому аппарату, существовал запрет чиновникам на парламентскую деятельность. Тем не менее, если депутат поступал на государственную службу, он должен был отказываться от мандата и повторно выставлять свою кандидатуру. Кроме того, парламентарии вынуждены были согласиться с тем, что за их деятельность в рейхстаге им не будет положено никакого вознаграждения – таким образом Бисмарк несколько наивно пытался предотвратить появление профессиональных политиков. «Никакого вознаграждения депутатам, никаких выборщиков, никакого ценза» [334]– эти сформулированные главой правительства принципы были приняты рейхстагом.
  
  Во-вторых, были расширены права народного представительства – в частности, рейхстаг утверждал бюджет ежегодно, а не раз в три года, как предполагалось изначально. Военный бюджет, который изначально планировалось закрепить на неограниченный срок (численность армии – один процент населения, военные расходы – 225 талеров в год на солдата), был утвержден лишь на время до конца 1871 года.
  
  В-третьих, расширялись права центральной власти – в ее сферу ответственности включались вопросы гражданского и уголовного права. Четвертое изменение касалось должности союзного канцлера. В исходном проекте это был чиновник, не имевший самостоятельного значения и являвшийся простым исполнителем воли рейхстага и бундесрата. Поправка, внесенная лидером национал-либералом Беннигсеном, предусматривала превращение канцлера в ответственного министра, наделенного широкими полномочиями. В связи с этим Бисмарк, изначально планировавший остаться на должности прусского министрапрезидента и министра иностранных дел, вынужден был взять на себя дополнительно еще и этот пост – 14 июля он вступил в должность союзного канцлера. Соединение нескольких должностей в одних руках представлялось на тот момент вполне оправданным, однако привело к тому, что все нити государственной политики стекались к Бисмарку. Это значительно усиливало его позиции в государственном аппарате, однако оставляло открытым вопрос о том, что произойдет, если его преемником станет личность меньшего масштаба.
  
  Все эти поправки, однако, не носили определяющего характера. В общем и целом предложенный Бисмарком проект был принят, что стало его очередной весьма серьезной победой. Конституция Северо-Германского союза обеспечивала сохранение власти старой, традиционной прусской элиты, в то же время давая выход новым политическим и общественным силам, для которых была слишком тесна прежняя оболочка. Кто же в большей степени вы играл в результате «революции сверху»? Этот вопрос является спорным по сегодняшний день. Многие исследователи считают, что Бисмарк смог удачно законсервировать старые порядки в новой форме, остановив демократическое развитие Германии на долгие десятилетия, что впоследствии самым плачевным образом сказалось на ее судьбе в ХХ веке. Эта точка зрения содержит в себе значительную долю истины, однако нужно учесть, что даже такой крупный государственный деятель, как Бисмарк, не мог противостоять тенденциям своего времени. В противном случае созданная им конструкция не просуществовала бы несколько десятилетий. Северо-Германский союз «был политическим воплощением в высшей степени реалистического взгляда на ход экономического, социального и политического развития, то есть в большей степени реализацией того, что требовало время, чем индивидуальной манипулятивной конструкцией» [335]. Бисмарк отлично понимал это. Будучи в душе приверженцем «старых порядков», он в то же время сознавал, что их время прошло. Его уступки современным тенденциям происходили из понимания силы и влияния этих тенденций и носили глубоко вынужденный характер. «Стать молотом, чтобы не стать наковальней» – этот провозглашенный много лет назад принцип идеально подходит к описанию деятельности главы прусского правительства по формированию структур нового государственного образования, основанных на компромиссе между старым и новым.
  
  16 апреля 1867 года Учредительный рейхстаг принял конституцию Северо-Германского союза 230 голосами против 53. Документ вступил в силу 1 июля, и уже в августе прошли выборы в северогерманский рейхстаг первого созыва. Расстановка сил в нем существенно не изменилась, крупнейшей фракцией остались национал-либералы, что вполне соответствовало пожеланиям Бисмарка. Рейхстаг немедленно приступил к активной законотворческой деятельности. В течение короткого срока была принята масса законодательных актов, способствовавших внутренней интеграции Северо-Германского союза. Речь шла о едином уголовном и коммерческом законодательстве, единстве мер и весов, свободе формирования общественных организаций и других мероприятиях, которые, по словам Э. Кольба, привели к тому, что «Северо-Германский союз в кратчайшие сроки получил самое современное экономическое и социальное законодательство в тогдашней Европе» [336]. Бисмарк принимал в этом активное участие, однако главным действующим лицом был один из его ближайших сподвижников Рудольф Дельбрюк. Чиновник с либеральными убеждениями, он тем не менее пользовался доверием Бисмарка, сыграв важную роль уже в развитии Таможенного союза. В августе 1867 года Дельбрюк был назначен руководителем ведомства союзного канцлера – личного аппарата главы правительства. Впоследствии его деятельность по внутригерманской экономической интеграции сравнивали с соответствующей работой в рамках Европейского экономического сообщества второй половины ХХ века. Во многом благодаря Дельбрюку Бисмарк достаточно рано осознал, что достижение его политических целей как во внутренней, так и во внешней политике прекрасно согласуется с либеральным экономическим курсом, основанным в первую очередь на принципе свободной торговли. Уступки в экономической сфере, где государство отказалось от многих регулирующих функций, позволили среди прочего сделать либералов гораздо более сговорчивыми в вопросах политической власти.
  
  Сотрудничество свежеиспеченного канцлера с умеренным либерализмом продолжится целое десятилетие, причем обе стороны будут преследовать свои цели. Национал-либералы, поддерживая политику Бисмарка, рассчитывали принять участие в осуществлении своей главной задачи – создании единого германского государства – и оказать существенное влияние на политику этого государства. Их поддержка была весьма далеко идущей, но не безоговорочной. В противоположность прогрессистам, считавшим необходимым в любых обстоятельствах отстаивать либеральные идеи и принципы, национал-либералы были склонны к проведению «реальной политики», включавшей в себя готовность идти на компромиссы в том случае, если это было необходимо для сохранения сотрудничества в целом. Эта линия, однако, грозила поставить их в зависимость от канцлера, что в итоге и произошло.
  
  Бисмарк, в свою очередь, нуждался в поддержке умеренных либералов, представлявших, по сути, лояльное ему национальное движение. Последнее являлось его главным союзником на пути объединения страны, в борьбе с сепаратизмом отдельных государств, в первую очередь южногерманских монархий. «Наша политика должна повернуться лицом к будущему, искать национального единства, устранив само воспоминание о былой вражде племен. Пруссия должна принести всей Германии то, что уже сделала сама», – писал Бисмарк кронпринцу в феврале 1867 года [337]. Сложность задачи заключалась в том, чтобы, используя национальное движение и либеральных политиков в своих целях, не стать их заложником. Поэтому канцлер умело использовал противовесы влиянию парламента, а все его уступки носили четко ограниченный характер и не затрагивали основ существовавшей системы. Надежды национал-либералов на то, что им удастся, сотрудничая с Бисмарком, добиться постепенной демократизации государственного механизма, в конечном счете не оправдались. Как писал Л. Галл, «центральным для него было сохранение власти, собственной и тех институтов, на которых она базировалась и которые укрепляли ее» [338]. «Железный канцлер» всегда имел для своих «опасных союзников» некую сверхзадачу, ради достижения которой они готовы были поступиться своими неудобными для него требованиями. После 1866 года такой сверхзадачей стало окончательное объединение страны.
  
  Однако объединение Германии было в первую очередь делом внешней, а не внутренней политики. Эта задача распадалась на две составляющие. Во-первых, нужно было добиться согласия южногерманских монархий на вступление в федерацию, в которой доминирующую роль играла бы Пруссия. Здесь главным союзником Бисмарка было немецкое национальное движение. Правительства же этих монархий, а также значительная часть общественности относились к планам объединения страны весьма скептически. В своей речи в рейхстаге 11 марта 1867 года Бисмарк обрисовал свое видение пути интеграции государств южнее Майна с Северо-Германским союзом – в первую очередь через экономическое сотрудничество, Таможенный союз. Выступление свое глава прусского правительства завершил одной из самых знаменитых своих фраз: «Посадим Германию, так сказать, в седло. И тогда она поскачет сама!» [339]
  
  Во-вторых, следовало добиться согласия великих держав Европы на появление в центре континента нового могучего игрока. Это было довольно проблематично, поскольку кровной заинтересованности в таком развитии событий не имел никто. Британия, правда, смотрела на происходящее довольно отстраненно, занимаясь своими внутренними и колониальными проблемами. Россия, хотя и весьма настороженно относившаяся к усилению Пруссии, в целом находилась в достаточно хороших отношениях с монархией Гогенцоллернов и вряд ли стала бы чинить ей серьезные препятствия. В Вене многие мечтали о реванше за поражение 1866 года, однако там хватало своих дел – в 1867 году Франц Иосиф был вынужден пойти на реформу, предоставив восточной части своей империи широкую автономию. Австрия превратилась в дуалистическую Австро-Венгрию, что не сняло тяжелым бременем висевших на ней финансовых проблем, которые надежнее любых политических соображений заставляли отказаться от военных авантюр. Главное сопротивление объединению Германии следовало ожидать со стороны Франции.
  
  Во второй половине 1860-х годов Наполеон III все в большей степени попадал под огонь критики со стороны либеральной оппозиции, которая всерьез угрожала его позициям в государстве. Несмотря на то что опору эта оппозиция имела в основном среди парижской интеллигенции и среднего класса, а основная масса населения была лояльна императору, не считаться с ней было невозможно. Провал мексиканской авантюры – попытки создать в далекой американской стране зависимую от Парижа монархию – еще больше усилили давление на правительство. Серьезную обеспокоенность французской общественности вызывало усиление Пруссии, которое воспринималось как угроза номер один. Не случайно во Франции в те годы получил популярность лозунг «Месть за Садову!» – как будто под Кениггрецем была разбита не австрийская, а французская армия. В этой ситуации Наполеон III, даже питай он самые нежные чувства к делу германского единства, не смог был равнодушно смотреть на реализацию планов Бисмарка. Императору нужен был громкий успех – и чем скорее, тем лучше.
  
  Бисмарк, в свою очередь, прекрасно понимал особенности сложившейся ситуации. Среди историков до сих пор идет ожесточенный спор о том, вел ли он изначально дело к вооруженному столкновению с Парижем или оно являлось для него скорее нежелательным вариантом. Сам «железный канцлер» в своих воспоминаниях высказывался по этому поводу однозначно – он еще в 1866 году прекрасно понимал, что за австрийской войной неизбежно последует французская. Однако насколько ему можно доверять в данном вопросе?
  
  В любом случае, мы можем уверенно констатировать несколько фактов. Во-первых, Бисмарк четко осознавал, что французский император резко воспротивится включению южногерманских монархий в Северо-Германский союз. По крайней мере, если не предоставить ему весьма масштабных компенсаций – а их мало того, что взять было особенно неоткуда, так еще и вполне естественно, что глава прусского правительства сам не хотел усиления позиций Парижа в Европе. Во-вторых, «железный канцлер» прекрасно понимал, что война против Франции, если она разразится, должна носить характер действительно национальный, а для этого желательно, чтобы Бонапарт напал первым, и ни у кого в мире не возникло сомнений в том, что Пруссия выступает в роли жертвы наполеоновской агрессии. В-третьих, как и всегда, Бисмарк имел под рукой несколько вариантов действий и проводил свою политику не прямолинейно, а гибко.
  
  Первое столкновение с Францией не заставило себя долго ждать. Оно было связано с небольшим Великим Герцогством Люксембург, расположенным на стыке границ Франции, Бельгии и Северо-Германского союза. Люксембург принадлежал королю Голландии, но являлся членом Германского союза и Таможенного союза, образованного под эгидой Пруссии. В столице Герцогства, считавшейся союзной крепостью, стоял прусский гарнизон. Наполеон III, жаждавший территориальных приобретений, уже давно устремил свои взоры на Люксембург. Приобрести его он собирался вполне законным путем, купив у голландского монарха. С кончиной Германского союза для этой сделки, казалось, исчезли последние препятствия, тем более что во время переговоров с Бенедетти в августе 1866 года Бисмарк отнесся к ней с явной благосклонностью.
  
  К началу 1867 года франко-голландские переговоры уже почти пришли к завершению, оставалось лишь выяснить мнение Пруссии, без согласия которой голландский монарх не хотел предпринимать никаких шагов. Позиция Бисмарка по этому вопросу была достаточно сложной. С одной стороны, глава прусского правительства в течение предшествующих месяцев на неоднократных переговорах с французами поддерживал надежды последних на приобретение Люксембурга – по крайней мере, не давал им решительного отпора. По-видимому, сам он не видел в таком незначительном расширении французской территории большой проблемы. С другой стороны, он прекрасно понимал, что уступка «наследственному врагу» даже «клочка немецкой земли» может вызвать взрыв возмущения у национально настроенной северогерманской общественности. Поэтому Бисмарк предпринял ряд решительных шагов для того, чтобы оставить Францию ни с чем, выступить в роли защитника немецких земель, однако в то же время не доводить дело до войны. Во второй половине марта 1867 года были опубликованы тайные оборонительные и наступательные союзы с южногерманскими государствами (что неизбежно задевало интересы Франции), а 1 апреля в Учредительном рейхстаге прозвучал запрос лидера национал-либералов Беннигсена, касавшийся люксембургского вопроса: правда ли, что исконно германская земля достанется галлам? Комизм ситуации заключался в том, что запрос был инициирован самим Бисмарком.
  
  Сохраняя полное спокойствие, глава правительства дал развернутый и весьма туманный ответ, из которого следовало, что Пруссия своего согласия на передачу Люксембурга не давала и, более того, считает подобную сделку противоречащей немецкому национальному чувству. «Союзные правительства верят в то, что ни одна чужая держава не нарушит права немецких государств и немецкого населения; они надеются быть в силах защищать и оберегать эти права» [340]. Голландский король немедленно отказался от продажи Люксембурга, исключительно выгодная для Франции сделка была сорвана.
  
  Над Европой нависла угроза новой войны. Бисмарк заявлял о том, что вывести войска из Люксембурга и тем более видеть его в руках Франции – значит запятнать прусскую честь. Немецкая и французская пресса немедленно подняла шум, говоря об унижении и угрозе национальным интересам. Прусские военные во главе с Мольтке решительно выступали за войну. «После войны, которая у нас позади, нельзя желать второй кампании, и никто не желает ее менее, чем я, – заявил шеф Генерального штаба в одной из бесед в кулуарах рейхстага. – И все же я должен надеяться, что нынешний повод будет использован для вой ны с Францией. (…) Чем раньше мы выступим, тем лучше. Нынешний повод хорош. У него национальная основа, которую надо использовать» [341].
  
  Сам Бисмарк высказывался гораздо более осторожно. В беседе с влиятельным консервативным депутатом Бетузи-Хуком он заявил, что верит в войну с Францией в течение ближайших пяти лет, но далек от того, чтобы развязывать ее без крайней на то необходимости. «Только за честь страны – не надо путать ее с так называемым престижем – и за ее самые жизненные интересы можно начать войну. Ни один государственный муж не имеет прав начать ее лишь потому, что он субъективно считает ее неизбежной в рамках определенного срока. Если бы во все времена министры иностранных дел следовали за своими королями и верховными главнокомандующими в ходе кампаний, история знала бы меньше войн. Я видел на поле боя и, что еще хуже, в лазаретах цвет нашей молодежи раненым и больным, я до сих пор вижу из своего окна идущих по Вильгельмштрассе инвалидов, которые смотрят наверх и думают, если бы не тот человек наверху, который устроил злую войну, я бы был сейчас здоров. Эти воспоминания не оставят мне ни одного спокойного часа, если я смогу обвинить себя в том, что начал войну легкомысленно или из честолюбия (…). Я никогда не посоветую Его Величеству начать войну, которая не продиктована глубочайшими интересами Отчизны» [342]. Многие потом стремились увидеть в этой умеренности Бисмарка свидетельство его миролюбия, едва ли не пацифизма. Однако можно предположить, что дело обстояло иначе: люксембургский вопрос не был оптимальным поводом для войны, поскольку французская вооруженная агрессия как таковая отсутствовала. Да и структуры Северо-Германского союза, которые надлежало выстроить до присоединения южнонемецких государств, были еще далеки от завершения.
  
  Зачем же в таком случае Бисмарку потребовалось подбрасывать дрова в костер кризиса? На этот вопрос может быть несколько вариантов ответа. Возможно, глава прусского правительства стремился поставить своеобразный эксперимент, прощупать почву на международной арене. Что не менее вероятно, кризис должен был способствовать скорейшему и как можно более гладкому принятию конституции, которая как раз в это время обсуждалась в Северо-Германском рейхстаге. Вообще говоря, внутренняя политика являлась причиной многих дипломатических маневров Бисмарка в гораздо большей степени, чем это обычно принято считать.
  
  29 апреля состоялся коронный совет, на котором обсуждалось создавшееся положение. Мольтке настаивал на быстрой мобилизации армии, заявляя, что Франция сейчас слабее, чем когда-либо, и победа может быть куплена недорогой ценой. Однако Бисмарк считал, что момент для схватки еще не настал. Зондаж, предпринятый по дипломатически каналам, убедил его: ни одно государство, включая южногерманские монархии, не отнесется благосклонно к развязыванию Пруссией новой войны. В начале мая конференция представителей великих держав в Лондоне в течение нескольких дней урегулировала спорный вопрос. Прусские войска выводились из герцогства, взамен его нейтралитет гарантировался всеми участниками мероприятия.
  
  Бисмарк был весьма недоволен активностью Мольтке. Ему казалось, что шеф Генерального штаба лезет не в свое дело. Зарождался конфликт между военным и гражданским руководством – конфликт, который вспыхнет с новой силой три года спустя и разрешение которого при преемниках Мольтке станет во многом роковым для Второй империи.
  
  Германское и французское руководство постаралось как можно быстрее замять разгоревшийся было спор. Уже через месяц после окончания работы Лондонской конференции Наполеон III весьма гостеприимно принимал на Всемирной выставке в Париже представительную прусскую делегацию. В ее состав входили три «первых лица» государства, которых Фридрих Энгельс позже назовет «прусским Триглавом»: Вильгельм I, Бисмарк и Мольтке. Император французов стремился продемонстрировать своим гостям, что центром мира по-прежнему остается Париж. На тот момент Наполеон уже осознал, что рассчитывать на содействие Пруссии в деле территориального расширения его державы не приходится. Мечты о сотрудничестве ушли в прошлое, на смену им постепенно приходил конфронтационный курс. Летом 1867 года император предпринял первые шаги по заключению союзного договора с Австрией, направленного против Пруссии. К нему планировалось подключить и Италию. Однако венская дипломатия колебалась, хотя главой правительства на тот момент являлся не кто иной, как бывший саксонский министр-президент Бойст, являвшийся ярым врагом Пруссии. Бисмарк в свое время говорил о нем, что опасность, которую представляет политический противник, следует вычислять, вычитая из его способностей его тщеславие; в случае с Бойстом этот результат был бы близок к нулю. Тем не менее возможность австро-французского альянса вызывала у «железного канцлера» серьезное беспокойство. В конечном счете только в мае 1869 года Наполеону III удалось подписать с Австро-Венгрией и Италией трехсторонний договор о союзе, который, однако, по сути своей являлся скорее протоколом о намерениях и не имел обязывающей силы. В любом случае, австрийцы обещали поддержку только в том случае, если на стороне Берлина выступит Петербург.
  
  Глава прусского правительства, в свою очередь, понимал, что Франция потерпела достаточно серьезное дипломатическое поражение, с которым вряд ли смирится. С этого момента стремление Парижа к реваншу стало для него аксиомой, и он был готов дать ему достойный отпор. «Люксембург был крайним пределом нашего миролюбия, и если мир тем самым не был обеспечен, то его не удастся сохранить», – заметил Бисмарк летом 1867 года [343]. Сам он прекрасно знал, что кризис ни в коем случае не повысил шансы на мир в центре Европы.
  
  Для Бисмарка вторая половина 1860-х годов была не только временем успехов. Ему приходилось много и напряженно работать, часто конфликтуя с различными силами в прусской политической элите. Ни один из весомых шагов не был сделан без того, чтобы преодолевать серьезное сопротивление со стороны короля, придворной оппозиции или иных политических противников. Эта напряженная деятельность и постоянная борьба подтачивали и без того серьезно подорванное здоровье Бисмарка. «Железный канцлер» отличался отнюдь не железным организмом, самым слабым звеном в котором была, пожалуй, его нервная система. Баронесса Шпитцемберг, близко знакомая с семейством Бисмарков, отмечала в апреле 1867 года в своем дневнике: «Бисмарк болен настолько, что вряд ли выдержит больше» [344]. Сам он писал в марте 1868 года: «С начала декабря 1865 года я нахожусь в состоянии, которое должен назвать хронической болезнью. Она выражается в различных физиологических недугах, в основе которых лежит нервное истощение, и затрудняет мне длительную интеллектуальную деятельность». При этом Бисмарк уделял собственному здоровью явно недостаточное внимание, принимая меры к его поправке только тогда, когда болезнь в буквальном смысле слова валила его с ног. Огромный груз государственных забот, лежавший на главе правительства, впрочем, оставлял не так много возможностей для планомерного лечения. Однако даже такими элементарными вещами, как диета или соблюдение режима дня, канцлер пренебрегал. Он ни в коей мере не ограничивал себя в приеме пиши, а его рабочий день начинался поздно и заканчивался порой далеко за полночь. Именно постоянными физическими страданиями во многом объясняется тот тяжелый характер Бисмарка, о котором вспоминали позднее многие его сотрудники.
  
  «Моя твердость носит приобретенный характер. Я состою целиком из нервов, причем до такой степени, что самоконтроль был единственной задачей моей жизни», – высказывался канцлер в беседе с английским художником Ричардсоном [345]. Однако подобную откровенность он позволял себе довольно редко. На публике Бисмарк старательно играл роль «железного канцлера», отпустив бороду и неизменно появляясь в униформе 7-го кирасирского полка, шефом которого стал в 1866 году. Это не исключало взрывов эмоций, особенно в тех случаях, когда они были выгодны самому главе правительства. Однако в какой степени он действительно мог контролировать свою эмоциональную составляющую, укрощать свои нервы? Что в его поведении было настоящим, а что – наигранным? Такими вопросами задавались уже его современники. Сегодня найти ответ на них ничуть не легче, чем в те времена.
  
  Все больше времени канцлер старался проводить в Варцине, который стал его любимым владением. «Здесь много очень толстых буков, а также балки и пни, пустоши, заповедные чащи, ручьи, болота, пастбища, дроки, косули, глухари, непроходимые буковые и дубовые заросли и прочие вещи, доставляющие мне радость, когда я слушаю трио голубя, цапли и луня или выслушиваю жалобы арендаторов на бесчинства кабанов», – писал он с восторгом жене [346]. Бисмарк питал особую страсть к лесам и даже отдельным деревьям. Он предпринимал бесчисленные пешие и конные прогулки по своим владениям, охотился и наслаждался природой. Побывавший у него в гостях летом 1867 года Кайзерлинг писал своей дочери: «Он уехал сюда, чтобы наслаждаться ничем не потревоженным отдыхом. Но из этого получилось не особенно многое. В его голове все время толпятся серьезные мысли, вечные озарения. Бумаги приходят в большом количестве, и сам он говорит, что в последние пять лет не было ни одного свободного от дел дня» [347]. Когда Кайзерлинг посетил Бисмарка на следующий год, то услышал от него, что политика ему совершенно наскучила и теперь он лишился всякого честолюбия. В это же время глава правительства жаловался Койделлу, что с трудом переносит общение со своим старым другом молодости и с нетерпением ждет отъезда Кайзерлинга, настолько напряжены его нервы. На самом деле Варцин стал для Бисмарка местом спасения не столько от работы в целом, сколько от изнуряющей «текучки». Здесь он мог спокойно продумывать свою политику, разрабатывать проекты ключевых решений, анализировать информацию. Связь между Варцином и столицей не прерывалась ни на один день – сюда приходила корреспонденция, приезжали многочисленные посетители.
  
  Тем временем в Германии интеграционный процесс продвигался вперед на малой скорости. Нельзя сказать, что это противоречило интересам Бисмарка. Более того, во многих документах того времени он подчеркивал необходимость умеренности в вопросе интеграции южногерманских государств. «Мы будем двигаться по пути сближения так далеко, как того пожелает сама Бавария; если эти пожелания будут скромнее, чем те требования, которые мы ставим своим партнерам в Северной Германии, взаимопонимание не окажется под угрозой», – писал, в частности, глава правительства [348]. Такая позиция диктовалась еще и желанием, образно говоря, не спугнуть правящие элиты в Мюнхене и Штутгарте. Кроме того, Бисмарк вовсе не хотел объединения под напором германского национального движения, которое старался держать в определенных рамках. Это было источником трений с либералами, которые, однако, пока не носили серьезного характера.
  
  В июне 1867 года были завершены переговоры по вопросу обновления Таможенного союза. Теперь эта интеграционная структура должна была стать еще более развитой, получив центральные органы власти в виде Таможенного совета и Таможенного парламента. Последний состоял из депутатов Северо-Германского рейхстага и специально избранных представителей южнонемецких государств. Существование этих структур должно было, по мысли Бисмарка, ускорить процесс сближения обоих берегов реки Майн. Сначала экономика, потом все остальное – эта мысль, положенная в середине ХХ века в основу европейской интеграции, целиком разделялась союзным канцлером. «Мы убеждены, что развитие, однажды пойдя этим путем, будет само черпать в себе силы для увеличения своей скорости», – писал он в декабре 1867 года. Таможенный парламент Бисмарк называл «основой и корнем для движения присоединения» [349]. Однако реальность опрокинула его ожидания.
  
  Весной 1868 года были проведены выборы в Таможенный парламент на юге Германии, где они, в первую очередь в Баварии и Вюртемберге, принесли решительную победу партикуляристам – сторонникам сохранения независимости этих государств. Была развернута шумная пропагандистская кампания под лозунгом «Платить налоги, заткнуть пасть, служить в армии» – именно такая перспектива, по мнению партикуляристов, ожидала жителей территорий к югу от Майна в случае их попадания под власть пруссаков. Заседания Таможенного парламента в общем и целом не принесли никакого позитивного сдвига в деле дальнейшего объединения страны.
  
  Вопрос о том, каким путем двинется прусская внешняя политика дальше, оставался открытым. Сам Бисмарк повторял, что он, с одной стороны, считает вооруженное столкновение с Францией весьма вероятным, с другой – вовсе не стремится его ускорить. 26 февраля 1869 года он писал дипломатическому представителю Северо-Германского союза в Мюнхене: «Я тоже считаю вероятным, что германское единство будет ускорено событиями, носящими насильственный характер. Однако совсем другой вопрос – задача вызвать военную катастрофу и ответственность за выбор времени для нее. Произвольное, определяемое только субъективными причинами вмешательство в ход истории всегда приводило только к падению неспелых плодов; мне представляется, что немецкое единство в данный момент нельзя назвать спелым плодом. (…) Мы можем переставить часы, но время от этого не пойдет быстрее, а способность ждать развития событий является необходимым условием практической политики» [350]. Несколько месяцев спустя он высказывался по поводу своей способности ускорить объединение страны: «Я не уверен, что один из нас может делать историю. Моя задача состоит в том, чтобы наблюдать ее течение и править среди них моим кораблем в меру своих способностей. Я не могу руководить течением, тем более вызывать его» [351].
  
  Для многих историков это стало поводом утверждать, что Бисмарк считал окончательное объединение страны достаточно длительным процессом, который не нужно ускорять. В частности, Райнер Шмидт пишет по этому поводу: «Бисмарк настроился на долгий срок и пресекал все попытки национального движения, такие, как запрос национал-либерального депутата Ласкера в феврале 1870 года с инициативой вступления Бадена в Северо-Германский союз. Конечно, он был готов в любой момент вновь запустить мотор германского национализма, однако бросаться в омут рискованной войны вовсе не собирался» [352].
  
  Присоединение Бадена было на самом деле весьма нежелательным вариантом, поскольку оно, во-первых, еще больше оттолкнуло бы Вюртемберг и Баварию, где настроения общественности и так менялись не в пользу Пруссии, а во-вторых, вызвало бы весьма болезненную реакцию в Париже. Это привело к серьезному столкновению между канцлером и национал-либералами в парламенте, где Бисмарк произнес 24 февраля 1870 года пламенную речь, требуя доверия к своей политике. «По поводу цели мы едины; но в том, что касается средств, господа придерживаются мнения, что они могут выбрать и средства, и момент времени лучше, чем я, я же считаю, что понимаю в этом больше, чем они, и лишь в этом мы расходимся. Однако пока я являюсь союзным канцлером и министром иностранных дел, политика должна делаться в соответствии с моими взглядами, и если вы кладете камни на ее пути, вставляете ей палки в колеса, то вы мешаете этой политике, и ответственность за эти помехи, даже за то, что вынуждаете меня несвоевременно высказаться, и за последствия этого несете вы» [353].
  
  На самом деле «железный канцлер» был бы плохим политиком и дипломатом, если бы стремился присоединить территории южнее Майна в кратчайшие сроки и любой ценой. Однако объединение страны в ходе оборонительной борьбы против Франции оставалось для него наиболее желательным решением. С учетом того, что оборонительные и наступательные союзы с государствами Южной Германии истекали уже в 1871 году, возможность загнать Париж в ловушку нужно было найти как можно скорее. Такую возможность предоставил испанский вопрос.
  
  Глава 11
  
  Мадрид и Версаль
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Историки по сегодняшний день спорят о том, в какой степени война с Францией была изначально запланирована и спровоцирована Бисмарком. Сторонники одной точки зрения утверждают, что в конце 1860-х годов союзный канцлер настроился на длительный эволюционный процесс присоединения Южной Германии и не стремился к еще одному вооруженному конфликту. Представители другого течения заявляют, что к 1870 году политика Бисмарка оказалась в тупике, выход из которого был возможен только через вооруженное столкновение.
  
  Действительно, если внимательно рассмотреть ту ситуацию, в которой оказался глава прусского правительства в это время, она вряд ли покажется особенно комфортной и устойчивой. Северо-Германский союз расценивался многими, в том числе и самим Бисмарком, как переходная стадия, ступень на пути к общенациональному единству. Союзный канцлер находился под постоянным давлением со стороны немецкого национального движения. В принципе, к самому факту давления ему было не привыкать – в противостоянии с прогрессистами несколько лет назад его позиции были куда хуже, – однако в данном случае речь шла не о противниках, а о союзниках, которые были необходимы главе правительства для проведения своей политики. К тому же Бисмарк прекрасно видел, что развитие ситуации в южнонемецких монархиях явно не благоприятствует их сближению с Северо-Германским союзом. Важным симптомом стала отставка в начале 1870 года симпатизировавшего Пруссии князя Гогенлоэ с поста главы баварского правительства. И третье, не менее значимое, соображение – международная ситуация в Европе также могла измениться не в лучшую сторону, если бы Франции удалось создать систему союзов, надежно блокирующую любые перестановки в центре континента. Пока позиция других великих держав благоприятствовала Пруссии, нужно было действовать – следующее «окно возможностей» могло появиться нескоро.
  
  Другой вопрос, что Бисмарк, верный своей линии, не считал правильным бросаться, как в омут головой, в любую войну. Ему нужна была благоприятная возможность, которая позволяла бы сохранить в своих руках контроль над ситуацией и привести все дело к благополучному завершению. Поэтому он просчитывал возможные альтернативы на случай, если такой шанс не появится, и призывал своих союзников к умеренности. Впрочем, в отношениях с Францией у него в руках был один важный козырь – позиция французского общественного мнения, оказывавшего возрастающее давление на императора и кричавшего о «мести за Садову». Этот фактор существенно ограничивал пространство для маневра, имевшееся у Наполеона III, и создавал тенденцию перерастания любого дипломатического конфликта в вооруженное столкновение.
  
  Как же выглядел идеальный конфликт, с точки зрения Бисмарка? Он должен был однозначно выставлять Францию в роли агрессора, задеть национальные чувства немцев и позволить Пруссии выступить в роли защитницы германских интересов. Такую возможность «железному канцлеру» предоставил возникший в конце 1860-х годов испанский вопрос.
  
  В 1868 году в Испании произошла революция. Королева Изабелла была свергнута, всю полноту власти взял в свои руки парламент (кортесы). Однако республикой пиренейская держава не стала; предполагалось приглашение на трон представителя одного из правящих домов Европы. Еще со средневековых времен раздробленная Германия с ее обилием мелких суверенов была общепризнанным поставщиком женихов и невест для династий других стран. Поэтому неудивительно, что в процессе дебатов в феврале 1869 года была упомянута кандидатура принца Леопольда. Леопольд принадлежал к роду Гогенцоллерн-Зигмаринген – боковой ветви династии, главой которой являлся прусский король. Он уже давно не имел своих владений и состоял на прусской государственной и военной службе. Поэтому без согласия Вильгельма Леопольд не мог принять никакого ответственного решения, в том числе и согласиться на выдвижение своей кандидатуры.
  
  Планы испанцев вселили тревогу в умы французских политиков и общественного мнения. Французская пресса стала кричать о воскресении призрака трехсотлетней давности – мировой империи Карла V, охватывавшей Францию с трех сторон. И тогда, писали газеты, германская династия правила почти всей Европой, угрожая независимости гордых галлов. Понятно, что применительно к реалиям XIX века подобные вещи звучали откровенным абсурдом. Однако газетам верили, и правительство было вынуждено считаться с общественным мнением, которому избрание немецкого принца на испанский престол казалось из ряда вон выходящим унижением своей родины. «Все, что им пришлось проглотить с 1866 года, теперь выходит наружу», – писал в эти дни прусский военный атташе в Париже граф Вальдерзее [354].
  
  Еще весной 1869 года французский посол в Париже Бенедетти заявил Бисмарку, что Франция категорически не согласна с кандидатурой Леопольда. Последний, впрочем, и сам не особо стремился в солнечный Мадрид. Против всей затеи был и Вильгельм – но только не Бисмарк. Испанский вопрос стал для него буквально даром небес. Как пишет Лотар Галл, «сюжета, который обещал бы больший успех, у него не было, а ему необходимо было обязательно двигаться вперед» [355]. «Железный канцлер» начал активно продвигать кандидатуру Леопольда, и его усилия увенчались успехом – в феврале 1870 года принцу через его отца, герцога Карла-Антона, было сделано от имени испанского премьера Прима официальное предложение занять трон. Бисмарку пришлось приложить невероятные усилия, чтобы заставить всех замешанных в это дело венценосных особ дать свое согласие. Речь идет, убеждал он, о сугубо семейном деле, которое никак не связано с европейской политикой. Нельзя отвергать просьбы нации, которая молит о достойном монархе, нельзя упускать шанс поднять авторитет Гогенцоллернов как внутри Германии, так и в европейском масштабе.
  
  При этом Бисмарк прекрасно знал, какую реакцию вызовет новость об избрании прусского принца на испанский престол во Франции. Тем не менее он продолжал настаивать на принятии инициативы Мадрида. «Испанский вопрос продвигается вперед весьма медленно, – писал он в середине мая Дельбрюку, – несомненный государственный интерес пытаются подчинить личным склонностям князей и религиозному влиянию женщин. Раздражение по этому поводу на протяжении многих недель дурно сказывается на моих нервах» [356]. На конференции во дворце Вильгельма 15 марта и король, и Карл-Антон, и Леопольд дружно отвергали испанское предложение, и Бисмарку стоило значительных усилий убедить испанцев не принимать отказ принца всерьез. Давление со стороны канцлера было настолько серьезным, что сам Леопольд сравнивал его с ножом, приставленным к горлу.
  
  К этому моменту внутренняя ситуация во Франции развивалась таким образом, что наполеоновскому правительству требовался внешнеполитический успех как можно скорее и любой ценой. Не позднее мая канцлер понял, что продвижение кандидатуры Гогенцоллерна есть прямой путь к войне. Тем не менее он продолжал самым активным образом поддерживать ее. Механизм вооруженного конфликта был запущен, и вероятность избежать его уменьшалась с каждым днем. В конце мая министром иностранных дел Франции был назначен герцог Грамон, занимавший ранее должность посла в Вене и являвшийся горячим сторонником войны с Пруссией. Практически одновременно Бисмарк отправил в Мадрид для продолжения переговоров свое доверенное лицо, Лотара Бухера, который должен был убедить Прима вновь и вновь предлагать престол Леопольду. 19 июня принц наконец дал свое согласие, а 21 июня и Вильгельм под давлением главы правительства скрепя сердце разрешил Леопольду взойти на испанский трон.
  
  Сам Бисмарк предусмотрительно удалился в Варцин, что не мешало ему держать ситуацию под контролем, однако позволяло одновременно создать видимость того, что глава правительства остается в стороне. Чиновники в Берлине могли при необходимости сослаться на то, что канцлер недоступен, а без него они не могут принять решение. 2 июля «испанская бомба», как назвал все происходящее прусский король, взорвалась – Прим официально сообщил французскому послу о намерении пригласить Гогенцоллерна на испанский престол. В принципе, у правительства в Париже было несколько путей повлиять на развитие ситуации – к примеру, оказать давление на Мадрид, – однако французы решили использовать ситуацию для того, чтобы нанести жестокое дипломатическое поражение немцам. В какой степени это было произвольное решение Наполеона III и его министров, могли ли они поступить иначе ввиду господствовавших во французской столице настроений – это, в конечном счете, не так уж важно. Предвоенный кризис фактически вступил в свою завершающую стадию.
  
  6 июля Грамон, выступая в парламенте, заявил, что кандидатура принца ставит под угрозу мир в Европе и является вызовом Франции. «Мы надеемся, – заявил он, – что эта возможность не осуществится; мы надеемся на мудрость немецкого и дружбу испанского народа. Если произойдет иначе, то мы будем вынуждены, опираясь на вашу поддержку и поддержку всей нации, выполнить свой долг» [357]. Еще более радикальные высказывания пестрили на страницах ведущих французских газет, где призывали разгромить восточного врага, не дожидаясь другого повода. По мнению Э. Кольба, сила французской реакции поразила даже Бисмарка [358].
  
  Из Парижа в Берлин полетели запросы, но прусские чиновники упрямо твердили: это – семейное дело, правительство его никак не касается и комментировать не может. К тому же все ответственные лица немедленно разъехались по имениям и курортам, и у Бенедетти создавалось впечатление, что он беседует с пустотой. 10 июля испанцы, наконец, отказались от кандидатуры немецкого принца, однако французов это не остановило – их главной задачей было нанести поражение Пруссии, причем по возможности на поле боя. Фактически решение о войне было принято, поскольку у Вильгельма просто не оставалось пространства для маневра. 10–11 июля Бенедетти получил от Грамона ряд телеграмм, которые не оставляли сомнения в том, что в Париже хотят войны. «Мы не можем ждать. (…) Мы должны начинать и ждем только Вашей депеши, чтобы выставить в поле 300 тысяч человек» [359].
  
  Тучи на европейском горизонте стремительно сгущались. Бисмарк, хотя и не читал депеш Грамона, активно подыгрывал французской дипломатии, инструктируя из Варцина своих подчиненных: «Пусть произойдет то, что должно произойти» [360]. Лишь 12 июля он прибыл в столицу. Однако тем временем опытный французский дипломат Бенедетти не сдавался и отправился в курортный Эмс, где отдыхал Вильгельм. Прусский король на самом деле, как всегда, страшился войны, и поэтому Бенедетти довольно легко удалось добиться перемены в его настроении. Монарх приказал Карлу-Антону снять кандидатуру его сына. На первый взгляд казалось, что Бисмарк потерпел серьезное поражение. Испанский вопрос оказался исчерпанным, повода для дальнейших претензий у Парижа просто не было. Как писал Эрих Эйк, Бисмарк «увидел все здание, созданное с таким искусством, разрушенным одним ударом» [361]. Однако дело было уже давно не в кандидатуре прусского принца.
  
  У немецкого канцлера имелся могущественный союзник – министр иностранных дел Франции Грамон. Именно он дал Бенедетти инструкцию еще раз встретиться с королем и потребовать от него заверений, что кандидатура Гогенцоллерна никогда более не будет выдвигаться на испанский престол. Кроме того, он потребовал от прусского посла в Париже письмо с извинениями за подписью короля, что было равносильно объявлению войны. На встрече 13 июля Вильгельм вежливо ответил французскому послу, что таких гарантий по понятным причинам дать не может, а затем через адъютанта уведомил Бенедетти о только что полученном официальном отказе Леопольда от трона. На следующий день король, уезжая из Эмса, попрощался с послом на вокзале и заявил, что дальнейшие переговоры будут происходить в Берлине.
  
  Бисмарк к тому моменту уже находился в столице, чтобы своевременно испросить у рейхстага военные кредиты, а также встретиться с остановившимся здесь проездом Горчаковым. В беседах с ним, а также с итальянским и британским послами глава правительства выяснил, что дальнейшее давление на прусского монарха со стороны Франции будет воспринято в европейских столицах как откровенная агрессия и к жесткой реакции Берлина отнесутся с полным пониманием. Телеграмма с информацией о произошедших в Эмсе событиях была составлена чиновником прусского ведомства иностранных дел Абекеном и получена Бисмарком вечером 13 июля. Надо отдать должное мастерству «железного канцлера»: с гениальной ловкостью он превратил попытку короля избежать войны в повод для ее объявления.
  
  События вечера 13 июля многократно пересказаны в литературе. Классическое описание принадлежит, естественно, перу самого Бисмарка. В квартире главы правительства ужинали Мольтке и Роон, настроение и у хозяина, и у гостей было подавленное. Все готовились к войне – а получили унизительный мир. Генералы ковырялись вилками в своих тарелках и язвительно намекали Бисмарку на то, что ему, в отличие от них, гораздо легче выйти в отставку и остаться чистеньким во всей этой неприятной истории.
  
  «Оба были подавлены и косвенно упрекали меня, что, уходя в отставку, я эгоистично использую свое преимущество по сравнению с ними, которым это не так легко сделать, – вспоминал Бисмарк. – Я был того мнения, что я не мог принести в жертву политике свою честь, что они, профессиональные солдаты, не вольны в своих решениях и могут поэтому держаться иной точки зрения, чем ответственный министр иностранных дел. Во время нашей беседы мне сообщили, что разбирается шифрованная депеша из Эмса, за подписью тайного советника Абекена (…) После того как мне подали расшифрованный текст, из которого явствовало, что Абекен составил и подписал телеграмму по повелению его величества, я прочел ее моим гостям, и она повергла их в такое подавленное настроение, что они пренебрегли кушаньями и напитками. При повторном рассмотрении документа я остановился на предоставлявшемся его величеством полномочии, коим поручалось тотчас же сообщить как нашим представителям, так и в прессу о новом требовании Бенедетти и его отклонении. Я поставил Мольтке несколько вопросов относительно степени его уверенности в состоянии наших вооружений, а соответственно и относительно времени, какого они еще потребуют при внезапно всплывшей военной опасности. Он ответил, что если уж быть войне, то он не ожидает никакого преимущества для нас от оттяжки ее наступления (…) он считает, что немедленное начало войны для нас в целом выгоднее, нежели ее оттяжка.
  
  Ввиду поведения Франции, чувство нашей национальной чести вынуждало нас, по моему мнению, воевать; и если бы мы не последовали требованиям этого чувства, то утратили бы все приобретенные нами в 1866 году преимущества на пути к завершению нашего национального развития. (…) Убежденный в этом, я воспользовался сообщенным мне Абекеном полномочием короля обнародовать содержание его телеграммы и в присутствии обоих моих гостей, вычеркнув кое-что из телеграммы, но не прибавив и не изменив ни слова, придал ей следующую редакцию».
  
  В новой редакции «Эмская депеша» (под таким именем вошел в историю этот документ) гласила: французы выдвинули королю чрезмерные требования; монарх в ответ отказался принять французского посла и лишь сообщил последнему через адъютанта, что им незачем встречаться. Глаза сотрапезников Бисмарка, услышавших новую редакцию телеграммы, заблестели. «Так-то звучит совсем иначе: прежде она звучала сигналом к отступлению, теперь – фанфарой, отвечающей на вызов!» – воскликнул Мольтке. Настроение за столом радикально изменилось – все с аппетитом набросились на еду, горячо обсуждая будущие сражения. Как впоследствии рассказывал Бисмарк: «Мольтке настолько оставил свою равнодушную пассивность, что, обратив радостный взор на потолок и отказавшись от обычной умеренности в словах, ударил себя кулаком в грудь и произнес: «Если мне посчастливится руководить нашей армией в такой войне, пусть черт забирает потом мои старые кости!» [362]
  
  Искалеченная телеграмма была передана в прессу. Общественное мнение по обе стороны границы, подготовленное газетными битвами, восприняло ее именно так, как рассчитывал Бисмарк: как неслыханное национальное оскорбление. 19 июля Франция объявила Северо-Германскому союзу войну. Вильгельм был поставлен Бисмарком перед свершившимся фактом – об изуродованной депеше он узнал, когда изменить ход событий было уже невозможно.
  
  Сегодня историки справедливо считают, что, не будь всей истории с «Эмской депешей», война все равно разразилась бы. Бисмарк в мемуарах намеренно драматизировал ситуацию, стремясь подчеркнуть, что именно он, вопреки воле колебавшегося монарха, возвел здание германского единства. Однако значение этого эпизода нельзя недооценивать. История с «Эмской депешей» сделала ход событий необратимым, более того, Франция предстала перед всей Европой в роли агрессора, стремящегося к гегемонии на континенте. Бисмарк постарался еще больше усилить это впечатление, передав для публикации в «Таймс» проект Бенедетти четырехлетней давности, в котором французы высказывали претензии на Бельгию.
  
  Таким образом, для Пруссии предстоящее столкновение приобрело вид справедливой национальной борьбы против западного агрессора. Это обеспечило ей симпатии южногерманского населения, партикуляризм, на который возлагал свои надежды Наполеон III, вынужден был умолкнуть. В соответствии с буквой договоров и – что гораздо важнее – настроениями общества южнонемецкие контингенты присоединились к северогерманским армиям и встали под прусское командование. Объединение страны на поле боя началось. Все великие державы Европы сохраняли более или менее благожелательный по отношению к немцам нейтралитет. Бисмарку удалось добиться исключительно выгодной ситуации.
  
  Бисмарк отправился на фронт в составе главной квартиры. Вечером 31 июля он, надев кирасирскую униформу, выехал из Берлина. В шести железнодорожных эшелонах разместились политики, придворные, чиновники – всего около тысячи человек. Вместе с канцлером на фронт отправился весьма ограниченный штат его сотрудников – «мобильное ведомство иностранных дел». Тем не менее шеф Генерального штаба, который фактически играл роль главнокомандующего, с удовольствием оставил бы их, включая Бисмарка и Роона, в Берлине; он не терпел, когда кто бы то ни было вмешивался в руководство военными действиями. А Бисмарк планировал делать именно это – влиять на ход войны с позиции политика. Конфликт между двумя соратниками должен был неминуемо вспыхнуть.
  
  На начальном этапе кампании военные действия развивались стремительно и успешно. Первые столкновения произошли в начале августа, а в середине месяца состоялись крупные сражения при Марс-ля-Туре и Гравелотте. Оба сына канцлера, Герберт и Вильгельм, сражались в рядах действующей армии и находились на острие прусских атак. Поздним вечером 16 августа, после окончания кровопролитной битвы при Марс-ля-Тур, Бисмарк получил известие о том, что старший сын пал смертью храбрых во время кавалерийской атаки, а младший тяжело ранен. Он немедленно вскочил на коня и отправился на поле сражения, однако лишь с рассветом смог найти своих сыновей. Герберт был ранен в бедро – достаточно сильно, но жизнь его находилась вне опасности, – на Вильгельме вообще не было ни царапины. 18 августа при Гравелотте уже сам Бисмарк, сопровождая короля, попал в зону сильного артиллерийского огня противника. В своих письмах он критиковал тактику прусских войск – массовые атаки в лоб сильных французских позиций, приводившие к огромным потерям в собственных рядах.
  
  Но, несмотря на потери, эти атаки приносили успех. Уже в последних числах августа после ряда кровопролитных сражений половина французской армии под командованием Базена оказалась окружена в Меце, а другая половина – во главе с самим императором – прижата к бельгийской границе в районе Седана. Сражение при Седане началось в предрассветные часы первого осеннего дня. Его открыла мощная канонада германской артиллерии, за которым последовало концентрическое наступление немецких корпусов. И, хотя первые их атаки были отражены, исход битвы был вполне ясен большинству его участников. Бисмарк, стоявший рядом с королем, Мольтке и Рооном на высотах Френуа, наблюдал за ходом событий.
  
  К вечеру сражение превратилось в элементарное избиение германской артиллерией сгрудившихся на ограниченном пространстве частей неприятеля. Началась массовая сдача в плен французских солдат. В половине пятого над руинами Седана появился белый флаг.
  
  В половине седьмого вечера Наполеон прислал офицера с заявлением о капитуляции. Вильгельм согласился начать переговоры и назначил ответственным лицом Мольтке. С французской стороны переговоры вел командующий, генерал Вимпффен, с немецкой к Мольтке присоединился Бисмарк, без которого шеф Генерального штаба предпочел бы обойтись. Французам были поставлены весьма жесткие условия: армия сдается в плен со всем оружием и амуницией. Вимпффен попробовал торговаться, изображал готовность продолжить сражение на рассвете, однако Мольтке прекрасно чувствовал ситуацию и был непреклонен: «Вы не сможете драться. Впрочем, перемирие истекает в 4 часа утра, и я прикажу войскам вновь открыть огонь» [363]. Бисмарк попытался достичь компромисса, прошептав на ухо Мольтке несколько слов; как сказал один из свидетелей этой встречи с французской стороны, «мне показалось, что между господином Бисмарком и генералом Мольтке существовала некая разница во взглядах; если первый был в принципе не прочь завершить войну, генерал стремился ее продолжить» [364]. И действительно, с политической точки зрения канцлер не видел особых преград для заключения мира – Франция потерпела поражение и уже не в состоянии была мешать объединению Германии, переговоры о котором с южногерманскими государствами должны были вскоре начаться. Мольтке же рассуждал с военной точки зрения – враг еще не разгромлен окончательно, значит, кампания не завершена. В конечном счете здесь, на поле брани, а не на паркете дипломатических салонов решающее слово должно оставаться за ним. Единственное, чего удалось добиться Вимпффену, – продления перемирия до 9 часов утра.
  
  Следующим к Мольтке явился сам император, который надеялся добиться лучших условий капитуляции. «Я нашел его в бедной крестьянской хижине около наших форпостов сидящим в полной униформе на деревянном стуле в ожидании встречи с королем, – писал Мольтке домой об этих событиях. – Он был спокоен и полностью покорился своей судьбе. Вскоре после этого наши условия капитуляции были без дальнейших проволочек подписаны несчастным Вимпффеном. (…) На следующее утро под проливным дождем долгая вереница повозок под эскортом эскадрона гусар двигалась по шоссе (…) Граф Бисмарк наблюдал за ней с одной стороны улицы, я – с другой, пленный император поприветствовал нас, и отрезок мировой истории ушел в прошлое» [365].
  
  Бисмарк со своей стороны относился к пленному монарху с подчеркнутой вежливостью. Именно с Наполеоном он планировал начать мирные переговоры. Действительно, казалось, что теперь кампания должна завершиться. Половина регулярной французской армии была уничтожена, половина блокирована в Меце. Разрозненные подразделения, которыми все еще располагало правительство империи, не представляли для немцев серьезной угрозы. Однако события развивались вопреки известной практике кабинетных войн.
  
  4 сентября в Париже произошла революция, покончившая с властью Бонапарта. Было сформировано «правительство национальной обороны» во главе с генералом Трошю. Прусское политическое руководство на некоторый момент оказалось в растерянности, не зная, кто является легитимным правителем Франции: пленный Наполеон или парижские республиканцы? Переговоры с последними, впрочем, привели к неутешительным результатам. Правительство национальной обороны было готово заключить мир, но без всяких аннексий и контрибуций – в противном случае его дни были бы скоро сочтены. В Германии же все большую популярность приобретало требование аннексии Эльзаса и Лотарингии, северо-восточных провинций Франции, которые были двумя веками ранее отторгнуты у Священной Римской империи германской нации. Это требование поддерживало подавляющее большинство политической, экономической и военной элиты страны, а также широкой общественности.
  
  Бисмарк подходил к этой проблеме с осторожностью, справедливо полагая, что аннексия до предела усложнит послевоенную нормализацию отношений с западным соседом; однако вскоре и он вынужден был уступить господствовавшему образу мыслей. По словам одного из сотрудников канцлера, М. Буша, уже в августе «все немцы смотрели на занятую нами страну как на свое будущее владение»; раздавались даже призывы аннексировать французскую территорию вплоть до Марны [366]. При всем желании Бисмарк не смог бы заключить мир без аннексий и контрибуций, не вызвав бури негодования в Германии, в первую очередь в южной ее части, за которую, собственно говоря, и шла борьба. «Страсбург – ключ к нашему собственному дому», – вынужден был признать канцлер. К тому же не было никакой гарантии того, что отказ от аннексии приведет к нормализации отношений с Парижем в дальнейшем. Австрийский пример мог оказаться далеко не показательном в этом отношении. Если французы не простили немцам разгрома иностранной державы, то какова будет их реакция на собственное поражение? «Нам не простили Садову и не простят наших нынешних побед, как бы великодушно мы ни повели себя при заключении мира», – заявлял по этому поводу глава правительства [367]. «Единственно правильной политикой в подобных обстоятельствах станет сделать врага, который не превратится в честного друга, по крайней мере несколько слабее и обезопасить себя, для чего необходима не ликвидация крепостей, а их передача нам» [368].
  
  Помимо всего прочего, на аннексии настаивали две весьма могущественные группы интересов, с которыми Бисмарк не мог не считаться. Это были военные, которым нужны были лотарингские крепости, и представители тяжелой промышленности, которые мечтали о лотарингской руде. По мнению Лотара Галла, у главы прусского правительства было и еще одно соображение – затягивание войны в данный момент позволит сохранить обстановку «боевого братства» между севером и югом Германии, что было немаловажно в ситуации, когда переговоры об объединении еще толком и не начались [369]. Развивая эту мысль, граф фон Кроков полагает, что Бисмарк в душе приветствовал постоянную германо-французскую вражду как фактор, позволяющий консолидировать немецкое общество [370]. Эта точка зрения представляется, однако, спорной. Бисмарк, как мы увидим в дальнейшем, действительно занимался созданием «образов врага» для консолидации общества, однако вряд ли стал бы делать это на международной арене, где предпочитал при любых условиях сохранять свободу маневра. «Нельзя играть в шахматы, если изначально запрещено вступать на 16 полей из 64», – писал он десятилетием ранее Герлаху, оправдывая, по иронии судьбы, как раз нормализацию отношений с Францией [371]. От этого принципа Бисмарк не отказывался в течение всей своей жизни. Аннексия провинций вовсе не означала невозможности примирения с Францией в долгосрочной перспективе; европейская история знала немало случаев, когда территориальное переустройство не вело к вечной вражде. То, что кажется очевидным с позиций сегодняшнего дня, вовсе не было таковым для Бисмарка.
  
  Впоследствии редкий историк избежал соблазна бросить камень в «железного канцлера», упрекая его в том, что он не воспротивился требованиям аннексии французских провинций и тем самым превратил Францию в долговременного противника своей страны. Но для того, чтобы сделать подобный упрек, придется допустить, что Бисмарк был абсолютным властителем, который мог диктовать свою волю всем и каждому. Однако эта картина совершенно не соответствует действительности. В вопросе об аннексии Эльзаса и Лотарингии, возможно, яснее, чем где бы то ни было, проявилась зависимость Бисмарка от различных политических и общественных сил, от господствующих тенденций и течений. Когда различные группы интересов выступали поодиночке, канцлер еще мог навязать им свою волю; однако против их совместного давления он был практически бессилен.
  
  Кампания продолжалась. В середине сентября германские войска подошли к Парижу. Французская столица представляла собой одну из мощнейших крепостей Европы, внешнюю линию обороны которой составляли прекрасно укрепленные и снабженные многочисленной артиллерией форты. Тем временем начался процесс, который стал полной неожиданностью для прусского военного руководства, – война начала перерастать в народную. На неоккупированных территориях страны начали в спешном порядке формироваться новые корпуса. Германская армия оказалась в сложной ситуации: ее основные силы были разделены между Мецем и Парижем, осада которых пока не приносила результатов. Значительные контингенты необходимо было выделить для охраны пленных и наведения порядка в собственном тылу. Вместо окончательной победы осень 1870 года принесла немецкой армии серьезный кризис, пути выхода из которого были покрыты мраком.
  
  Главная квартира остановилась в Версале. Огромный королевский дворец был превращен в лазарет. Бисмарк со своими сотрудниками занял виллу, принадлежавшую текстильному фабриканту. Комната, в которой он жил и работал, была все время натоплена до весьма жарких температур. Вставал Бисмарк обычно поздно, далеко за полдень, и садился за работу. В шесть часов вечера все сотрудники собирались на совместную трапезу; канцлер, как всегда, отличался отменным аппетитом и постоянно жаловался на скудный рацион. Поздно вечером Койделл частенько играл ему на пианино. Ночью Бисмарк иногда совершал пешую прогулку по прилегавшему к вилле небольшому саду; дневные прогулки верхом по Версальскому парку были весьма редким развлечением.
  
  Еще в сентябре Бисмарк жаловался на то, что его ущемляют в вопросах снабжения и расквартирования, а также не приглашают на военные совещания. «Я уже потому должен знать обо всех военных делах, чтобы мог своевременно заключить мир!» – горячился канцлер [372]. Можно понять Мольтке, который со сложными чувствами узнавал о таких претензиях со стороны сугубо гражданского человека, пусть и главы правительства. Тем более что сам канцлер, в свою очередь, не информировал шефа Генерального штаба о политических и дипломатических делах; когда генерал-интендант Штош сказал Мольтке в середине сентября, что граф Бисмарк сообщил ему о прибытии французских парламентеров, тот язвительно ответил: «В высшей степени ненадежный источник!» В сентябре разразился конфликт по поводу полевой полиции, находившейся в подчинении Генерального штаба, когда Бисмарк попробовал отдавать ее шефу непосредственные приказания, касавшиеся обращения с гражданскими лицами на оккупированных территориях. Офицеры Генерального штаба намеревались проводить четкое разграничение политической и военной областей, часто упуская из виду сложность создавшейся ситуации, в частности, вопросы международной политики.
  
  Генеральный штаб оказывал канцлеру не просто пассивное сопротивление, но и активно вставлял ему палки в колеса. В конце сентября Бисмарк впервые встретился с представителем республиканского правительства Жюлем Фавром, который заявил о готовности заключить мир, но отказался даже обсуждать уступку французской территории. Такая позиция была неприемлемой для Бисмарка, и он решил надавить на своего собеседника угрозой бонапартистской реставрации. В октябре Бисмарк попробовал договориться с осажденным в Меце маршалом Базеном, имевшим в распоряжении целую армию и хранившим верность бонапартистскому режиму, и со свергнутой императрицей. Речь шла о том, чтобы двинуть войска Базена на Париж, раздавить республиканцев, а затем заключить мир с вернувшимся на трон Наполеоном. Для этого генерал Бурбаки был пропущен из Меца в Лондон, где находилась Евгения. Обратно же военные – в первую очередь принц Фридрих Карл, младший брат короля, – его не пустили, опасаясь лишиться славы покорителей Меца. Принца поддерживал Мольтке, который считал все вопросы, связанные с капитуляцией Базена, делом чисто военным и не имевшим никакого отношения к Бисмарку. Угрозу иностранного вмешательства он считал надуманной. Кроме того, неприязнь к бонапартистскому режиму заставляла его торпедировать все попытки реставрации, предпринимавшиеся канцлером.
  
  В своих воспоминаниях Бисмарк писал: «Неприязнь, которую высшие военные круги питали ко мне со времени войны с Австрией, сохранилась у них в течение всей французской кампании, хотя ее разделяли не Мольтке и не Роон, а «полубоги», как называли в ту пору высших офицеров генерального штаба. В походе я и мои чиновники ощущали это решительно во всем, вплоть до снабжения и расквартирования. Это зашло бы, вероятно, еще дальше, если бы не коррективы со стороны неизменной светской учтивости графа Мольтке (…) Уже при отъезде в Кельн я случайно узнал о принятом в самом начале войны плане не допускать меня на военные совещания. Я мог заключить об этом из разговора генерала фон Подбельски с Рооном, который я невольно услышал, так как он происходил в соседнем купе, а перегородка, которая нас разделяла, не доходила до верха. Первый громко выразил свое удовлетворение, сказав примерно следующее: «На сей раз, таким образом, приняты меры, чтобы у нас подобные вещи не повторялись». До отхода поезда я услышал достаточно, чтобы понять, чему именно противопоставлял генерал «сей раз»: он имел в виду мое участие в военных совещаниях во время богемской кампании» [373].
  
  Военных тоже можно понять. Мольтке «достаточно хорошо знал Бисмарка, чтобы считать невероятным, что последний будет пассивно держаться на совещаниях, несмотря на свое официальное положение слушателя, и не выдвигать на первый план свои воззрения», – писал один из известнейших биографов «железного канцлера» Эрих Эйк [374]. Подобного вмешательства в сферу своей компетенции шеф Генерального штаба терпеть не собирался. Как писал Э. Кессель, «можно предположить, что и сам король был полностью доволен отсутствием Бисмарка на военных докладах» [375]. До определенного момента Мольтке держал Бисмарка на строжайшей информационной диете и лишь 15 октября распорядился направлять канцлеру копии телеграмм, которые отправлялись из главной квартиры германской прессе. Это было сделано лишь после настойчивых просьб канцлера, которому надоело черпать информацию о происходящих событиях из газет.
  
  «Их разделило глубокое несходство их натур, – отмечал Штош. – Они относятся друг к другу весьма негативно, и лишь с трудом удается вести общие дела. Мольтке – человек благородного спокойствия, Бисмарк – страстный политик» [376]. Шеф Генерального штаба обходил конфликт молчанием, канцлер в свойственной ему манере шумел о заносчивых «полубогах» из Генерального штаба, которым вскружил голову собственный успех, о «стратегах из классной комнаты», о «профиле хищной птицы» у Мольтке… Впрочем, до определенного момента он все же сохранял уважение к генералу и писал, что «генеральный штаб мне вообще не нравится, кроме хорошего и умного старого Мольтке; его офицерам успех ударил в корону, и я часто боюсь, что подобная завышенная самооценка еще повлечет за собой наказание; именем Мольтке прикрываются другие, а сам он уже стар и пускает все на самотек» [377]. Но к концу октября Бисмарк понял, что шеф Генерального штаба является его основным противником, а вовсе не ширмой для своих сотрудников. Отношения двух деятелей испортились окончательно.
  
  Тем временем ситуацию на фронте изменила капитуляция армии Базена, состоявшаяся 27 октября. В течение ноября общая расстановка сил постепенно менялась в пользу немцев. Французы выставляли в поле все новые и новые подразделения, с которыми германская армия с большим или меньшим успехом справлялась. Серьезно осложняли положение немцев откровенная враждебность населения и действия франтиреров, которые заставляли выделять для борьбы с ними значительные силы. Бисмарк считал необходимым жесточайшие меры против партизанского движения. Колониальных солдат французской армии он называл «хищными зверями, которых нужно убивать», «наиотвратительнейшими чудовищами» [378], «крайне сожалел о том, что приходится брать в плен, а нельзя тотчас же убивать» [379]и подумывал о том, чтобы отказаться от Женевской конвенции. Мольтке в этом вопросе выступал с гораздо более умеренной и человечной позиции, за что заслужил со стороны канцлера упреки в излишней мягкости. Кроме того, Бисмарк с ревностью следил за стремительным ростом влияния Генерального штаба. «Железный канцлер» считал необходимым закончить войну в кратчайшие сроки. Для этого он предлагал применить широкомасштабный террор против мирного населения, с чем был категорически не согласен Мольтке. Королю Бисмарк предлагал брать меньше пленных: «Это бы произвело сильное воздействие на французскую армию и помогло бы распространить ужас, если бы было возможно приучить армии Вашего Величества к тому, чтобы брать поменьше пленных и делать акцент на уничтожении врага на поле боя» [380]. Вполне возможно, что резкие высказывания Бисмарка объясняются взвинченным состоянием его нервов, которые вновь оставляли желать лучшего. Затягивание кампании и борьба с военными позволили вернуться старым недугам.
  
  К тому моменту конфликт между политическим и военным руководством разгорелся в полную силу. Бисмарк опасался, что затягивание кампании вызовет вмешательство великих держав. Фактически к тому моменту и Британия, и Россия высказались за мирное урегулирование, при этом из Петербурга происходили крайне опасные для Бисмарка идеи о сохранении границы по Майну и образовании на юге Германии самостоятельной конфедерации. Позиция Вены, несмотря на убедительность прусских успехов, тоже внушала опасения. В связи с этим главе северогерманского правительства пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы не дать другим державам вмешаться в войну. Их итогом стало во многом то, что Россия осенью 1870 года подняла вопрос об отмене унизительных для нее статей Парижского мира. Это на некоторое время заняло все не задействованные во франко-германском конфликте великие державы. Однако пауза не могла продолжаться долго. В декабре Бисмарк писал Иоганне: «Я очень боюсь. Люди не понимают, какова ситуация. Мы балансируем на острие громоотвода; если мы потеряем равновесие, которое я с трудом установил, то свалимся вниз» [381].
  
  Отсутствие громких успехов, помимо всего прочего, затрудняло Бисмарку переговоры с южногерманскими правительствами об объединении страны, начавшиеся практически сразу после первых побед немецкого оружия. Переговоры стартовали в конце октября в Версале на уровне глав правительств заинтересованных государств. «Завтра сюда прибудут южногерманские министры, чтобы обсудить новый тысячелетний рейх», – с иронией писал он Иоганне 20 октября [382]. Бисмарку пришлось пустить в ход все свое дипломатическое искусство, старательно изолируя министров друг от друга и «обрабатывая» их поодиночке. Важную роль играла при этом захваченная корреспонденция между правительствами южнонемецких монархий и Наполеоном, из которой при желании можно было выудить немало компромата.
  
  15 ноября были подписаны соглашения с Баденом и Гессеном, однако самое сложное оставалось впереди. Бавария предложила проект дуалистической конфедерации, в которой она выступала бы в роли лидера на пространстве южнее Майна. Бисмарку пришлось вести достаточно тяжелые переговоры, в ходе которых он сделал Мюнхену и Штутгарту ряд существенных уступок. В частности, Бавария сохранила независимые (по крайней мере, в мирное время) вооруженные силы, собственное почтовое и телеграфное управление, а также право самостоятельно назначать ряд косвенных налогов. Глава союзного правительства, однако, смог сделать так, чтобы внушительно выглядевшие на бумаге автономные права, по сути, не нарушали целостности единого германского государства. 23 ноября Бавария и Вюртемберг наконец согласились присоединиться к общегерманскому рейху. При этом Бисмарку пришлось дополнительно отражать атаки сторонников унитарного государства, выступавших против любых уступок южнонемецким монархиям, – к их числу, например, принадлежал кронпринц, которого канцлер в припадке бешенства назвал «самым глупым и самонадеянным человеком».
  
  Однако процесс был еще далек от завершения. Война продолжалась. Зимой 1870/71 года конфликт между политическим и военным руководством достиг своей кульминации. Непосредственным поводом стал вопрос об обстреле Парижа. Бисмарк еще осенью настаивал на бомбардировке города, которая, по его мнению, сможет значительно ускорить падение вражеской столицы и окончание войны. «Уже несколько недель я каждое утро надеюсь быть разбуженным громом канонады, – писал он жене в конце октября, – но они не стреляют. Надо всем царит некая интрига, сотканная женщинами, архиепископами и учеными; известное высочайшее влияние тоже имеет место, с целью, чтобы хвала со стороны заграницы и пышность фраз не понесли никакого ущерба. При этом люди мерзнут и заболевают, война затягивается, нейтралы начинают беспокоиться, потому что все продолжается слишком долго, и Франция вооружается сотнями тысяч винтовок из Англии и Америки» [383]. Мольтке утверждал, что обстрел мало того что не имеет никакого военного смысла, так и еще и затруднит снабжение германских армий, поскольку вынудит использовать для переброски орудий и боеприпасов единственную железнодорожную линию, находившуюся в тылу. Роон же заверял канцлера, что никаких технических препятствий для немедленного начала обстрела не существует. В итоге Бисмарк обвинял Мольтке в том, что его стратегия порочна. Шеф Генерального штаба, в свою очередь, не собирался терпеть вмешательства штатских в его законную сферу ответственности. Поэтому Генеральный штаб вновь попытался установить вокруг Бисмарка своеобразную информационную блокаду, перестав снабжать его информацией о ходе боевых действий.
  
  Подобное положение вещей никак не устраивало Бисмарка, который потребовал, чтобы обо всех планируемых операциях ему сообщалось заранее, даже до доклада королю. Мольтке, разумеется, возмутился до глубины души и заявил кронпринцу: «Все это вообще не касается канцлера, и пока мне не прикажут, я ему ничего не буду сообщать» [384]. Конфликт расширялся, охватывая все большее число влиятельных персон: на стороне Бисмарка выступил Роон, на стороне Мольтке – кронпринц, считавший, что голод гуманнее обстрела. «Король и кронпринц очень расстроились из-за этого конфликта, однако не в их силах прекратить его», – писал Штош [385]. Бисмарк отстаивал идею примата политических соображений над военными; Мольтке же, напротив, считал, что на войне первую скрипку должен играть именно Генеральный штаб, а не политики. Примирить эти точки зрения было невозможно.
  
  5 декабря Мольтке через парламентера проинформировал Трошю о поражении французских армий на юге, надеясь, что эта информация ускорит капитуляцию Парижа. Бисмарк немедленно обратился с жалобой к королю – Мольтке лезет в дипломатические дела, кроме того, последний лейтенант располагает большей информацией, чем он, канцлер! Глава правительства вновь потребовал права присутствовать на всех военных докладах и, кроме того, быть посвященным во все планируемые операции. Вмешательство военных в политические дела возмущало канцлера: «Господа военные ужасно осложняют мне жизнь! – писал он супруге. – Они тянут одеяло на себя, все портят, а отвечать приходится мне!» [386]Он жаловался на Генеральный штаб всем, кто был готов его слушать. В беседах с ближайшими сотрудниками глава правительства заявлял о своей готовности уйти в отставку и усталости от вечной борьбы и интриг: «С каким удовольствием я бы ушел! Мне нравится сельская жизнь, лес и природа. Если бы не моя вера в Господа, я бы завтра же упаковал свои вещи, уехал в Варцин и выращивал бы овес. В таком случае я даже не признавал бы власти короля. Почему, если не исходя из божественного миропорядка, должен я подчиняться этим Гогенцоллернам? Это швабский род, который ничем не лучше моего! (…) Если бы у меня не было чудесной основы в виду религии, я бы уже давно бросил стул в лицо всему двору» [387].
  
  В конце декабря обстрел Парижа начался. Несмотря на то что формальный повод для конфликта Бисмарк-Мольтке отпал, ссора в январе разгорелась с новой силой. Бисмарк вновь явился с королю с жалобой на Мольтке, который не только по-прежнему отказывался информировать канцлера о делах в своей епархии, но и вел сепаратные переговоры с парижскими властями! Вызванный для объяснений Мольтке, в свою очередь, заявил, что Бисмарку ничего нельзя сообщать, поскольку он слишком вольно обходится с полученной информацией – в частности, сообщает военные планы супруге и другим лицам, через которых может произойти утечка секретных сведений [388]. 8 января Мольтке заявил наследнику престола, что Бисмарк пытается определять все и в политической, и в военной сфере и при этом совершенно не учитывает мнения специалистов.
  
  Кронпринц попытался примирить антагонистов, пригласив их 13 января на обед. Мольтке пришел вовремя, Бисмарк опоздал на полчаса и прямо с порога начал пламенные речи: необходимо как можно скорее заключать мир! Мольтке возражал, причем весьма резко и многословно, что бывало с ним очень редко: французов надо разгромить окончательно, после падения Парижа высвободившиеся силы следует бросить на юг и добиться капитуляции столь же безоговорочной, как седанская. Уничтожить Францию как великую державу – такова, ни много ни мало, была его цель. Бисмарк, однако, прекрасно понимал, что другие игроки в европейской большой политике не потерпят полного разгрома Франции и стремительного взлета Пруссии. В конечном счете Мольтке настаивал на том, что военные соображения в данный момент куда важнее, чем политические, и что не он должен получать согласие Бисмарка на операции, а канцлер – его согласие на тот или иной дипломатический маневр. Это было слишком даже для кронпринца, который заметил, что Мольтке все-таки следовало бы действовать в согласии с правительством. Однако шеф Генерального штаба подчеркнул, что он – военный советник короля и Бисмарк ему не указ. Попытка примирения провалилась, более того – враждебность двух деятелей друг к другу усилилась. Нужно учитывать, что и у Бисмарка, и у Мольтке нервы были напряжены до предела. На следующий день в разговоре со Штошем Мольтке дал выход своим эмоциям, заявив, что не собирается больше общаться с канцлером и пусть король разрешает их спор.
  
  Тем временем предсказание Мольтке наконец-то сбылось – ситуация с продовольствием в Париже стала критической. 14 января он подал королю памятную записку, в которой предлагал обращаться с Парижем так же, как с Мецем – город должен быть занят немецкими войсками, все находящиеся в нем военнослужащие – сложить оружие и отправиться в плен. При этом Мольтке старательно делал вид, что ограничивается только военными вопросами, хотя не мог не понимать, что подобная капитуляция способна только отодвинуть конец войны. В тот же день послал памятную записку королю и Бисмарк – обращая внимание монарха на угрозу вмешательства третьих держав, он настаивал на скорейшем заключении мира. 23 января министр иностранных дел Франции Жюль Фавр вступил с Бисмарком в переговоры по вопросу о перемирии. Естественно, что к этим переговорам привлекли и Мольтке, однако на вторых ролях – главным уполномоченным с немецкой стороны был назначен Бисмарк. 28 января Бисмарк и Фавр заключили франко-германское перемирие сроком на 21 день.
  
  Тем временем главе правительства удалось привести к завершению и процесс создания единого государства. Правда, этому предшествовала достаточно серьезная внутренняя борьба. В первую очередь речь шла об императорском титуле. Бисмарк приложил достаточно много усилий для того, чтобы инициатива коронации исходила не просто извне, а со стороны Баварии, которая обычно оказывала наибольшее сопротивление гегемонистским устремлениям Берлина. Чтобы осуществить этот сложный маневр, канцлер пустил в ход банальный подкуп: баварский король Людвиг, увлекавшийся изящными искусствами и строивший сказочные замки, получил ежегодный неофициальный пенсион в размере одного миллиона талеров за то, что отправил Вильгельму составленное Бисмарком письмо с предложением принять императорский титул.
  
  Однако прусский король был недоволен. Опасаясь любых перемен и глубоко консервативный по своему складу мышления, он вообще с подозрением относился к идее «растворить Пруссию в Германии». «Принятие императорского титула королем, – вспоминал впоследствии Бисмарк, – при расширении Северо-Германского союза было политической потребностью, ибо титул этот в воспоминаниях из времен, когда юридически он значил больше, фактически – меньше, нежели теперь, составлял элемент, взывавший к единству и централизации; я был убежден, что скрепляющее давление на наши правовые институты должно быть тем более длительным, чем сильнее прусский носитель этого давления избегал бы опасного, но присущего германскому прошлому стремления подчеркивать на глазах у других династий превосходство своей собственной. Королю Вильгельму не чужда была подобная склонность, и его сопротивление принятию титула императора стояло в некоторой связи с потребностью добиться признания превосходства именно своей родовой прусской короны в большей мере, нежели императорского титула» [389]. Споры одновременно и с королем, и с генералами отнимали у Бисмарка остатки сил и душевного равновесия. Иногда он терял контроль над собой – как рассказывал граф Лендорф, придя однажды на прием к монарху, Бисмарк встретил категорический отказ в аудиенции, поскольку у короля была мигрень. Канцлер собрался уходить, как вдруг увидел гофмаршала графа Перпоншера, входящего в покои Вильгельма. «Его впускают, а меня нет? Пусть кто хочет, тот продолжает это! Я еду домой!» – вскричал Бисмарк, отшвырнув папку с бумагами и ринувшись вниз по лестнице. Лендорф метнулся к королю, который приказал немедленно вернуть канцлера и впустить его. Адъютант догнал главу правительства, вручил ему папку и направил к монарху, однако, выйдя из покоев короля, Бисмарк не выдержал и разрыдался [390]. Возможно, в этом была и доля актерской игры, однако искренность эмоций не подлежит сомнению. Вероятно, только то, что «железный канцлер» время от времени давал им выход, уберегло его от серьезного нервного срыва с далеко идущими последствиями в решающие дни своей политической карьеры.
  
  Споры разгорались, казалось бы, по пустяковым поводам. Когда Вильгельму сказали, что его титул будет звучать как «германский император», он устроил форменный скандал. Такое название показалось ему слишком несолидным, он хотел быть «императором Германии» и не поддавался ни на какие уговоры Бисмарка, заявлявшего, что южнонемецкие государства никогда не согласятся с подобной формулировкой, подобающей скорее абсолютному властителю. Как писал канцлер, «на этой фазе переговоров меня поддержали – каждый по-своему – кронпринц, давно отказавшийся от своей идеи о «короле германцев», и великий герцог Баденский, хотя ни один из них не противоречил открыто старому государю с его гневной антипатией к более высокому рангу. Кронпринц оказывал мне пассивную поддержку в присутствии своего державного отца и лишь кратко выражал при случае свое мнение, что, однако, не усиливало моей боевой позиции по отношению к королю, но скорее обостряло раздражение государя. Ибо король в большей мере склонен был делать уступки министру, чем своему сыну, добросовестно памятуя конституционную присягу и ответственность министра. Разногласия с сыном он воспринимал с точки зрения главы семейства» [391]. Спор продолжался 17 января в течение трех часов и закончился победой главы правительства, которому, как это уже бывало не раз, пришлось пустить в ход все возможные угрозы и увещевания.
  
  На следующий день, 18 января, в Большом зеркальном зале Версальского дворца было торжественно провозглашено создание Германской империи. Сама атмосфера, в которой появилась на свет новая великая держава, была глубоко символичной. У ворот окруженной вражеской столицы, в главной квартире действующей армии, в резиденции французских монархов, которые мечтали о гегемонии в Европе, действие смотрелось особенно эффектно. Неудивительно, что большинство собравшихся составляли люди в униформе. Штатские, в первую очередь депутаты парламента, оказались оттеснены на мизансцену. Бисмарк также одел свой генеральский мундир. Зять прусского короля, великий герцог Баденский, играл на церемонии одну из главных ролей – он умело обошел предмет вчерашнего спора между монархом и его паладином, провозгласив здравницу просто в честь «императора Вильгельма». Тем не менее свежеиспеченный кайзер, тепло поприветствовав многих присутствующих, прошел мимо Бисмарка, как мимо предмета мебели, даже не удостоив его взглядом.
  
  «Прости, я ужасно долго не писал тебе, – жаловался Бисмарк Иоганне три дня спустя. – Однако эти императорские роды были тяжелыми, а у королей появляются в такие моменты удивительные причуды, как у беременных женщин перед тем, как они производят на свет то, что все равно не смогут удержать в себе. Выступая в роли акушера, я многократно чувствовал потребность стать бомбой и взорваться, чтобы обрушить все здание. Необходимые дела мало утомляют меня, но ненужные злят» [392].
  
  Несмотря на императорскую обиду, Бисмарк одержал верх и в конфликте с военными. 25 января увидели свет два королевских приказа. Шефу Генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о состоянии военных операций. «Мы все были возмущены, – писал Бронзарт фон Шеллендорф, – что давно подготавливавшийся удар по генералу Мольтке был нанесен в тот момент, когда ввиду скорого завершения войны надеются обойтись без таланта шефа генерального штаба. (…) Генерал Мольтке, которого потомки причислят к величайшим полководцам всех времен, падет жертвой талантливого, но внутренне подлого человека, который не успокоится, пока не станет мажордомом, раздавившим всех, кто пытается пользоваться заслуженной властью» [393]. Сам Мольтке был глубоко возмущен и, по некоторым данным, хотел просить своей отставки. 29 января он отправил королю послание, в котором писал, что, по его мнению, «шеф генерального штаба и канцлер, особенно на войне, являются равноправными и независимыми друг от друга инстанциями под непосредственным руководством Вашего Королевского Величества» [394], и он лично всегда старался поддерживать этот баланс. Однако канцлер, судя по всему, считает иначе и тем самым вмешивается в область компетенции Мольтке, нарушая принцип военного единоначалия. Если монарх собирается поддерживать эти устремления Бисмарка, что ж, шеф Генерального штаба готов их принять, но при условии, что канц лер возьмет на себя полную ответственность за ход боевых действий.
  
  Во время перемирия конфликт продолжался. Бисмарк считал заключение мира делом решенным. Мольтке же считался с возможностью продолжения войны и потому принимал меры, направленные на подготовку новой кампании; в частности, отдал приказ о переброске двух армейских корпусов на Луару. Во время совещания у короля 8 февраля канцлер обвинил Мольтке в саботаже мирных переговоров. Шеф Генерального штаба отреагировал столь эмоционально, что король от изумления потерял дар речи, а затем одобрил все предложенные им мероприятия. Серьезный спор между канцлером и шефом Генерального штаба разгорелся по поводу Меца; Бисмарк считал возможным оставить эту крепость Франции, поскольку население города и окрестностей состояло практически из одних французов. Мольтке же отстаивал аннексию Меца как стратегически важного укрепленного пункта, который один стоит 120-тысячной армии. В конечном счете именно его точка зрения победила. Правда, ему не удалось добиться присоединения к Германии Бельфора, но он не особенно расстраивался по этому поводу.
  
  Переговоры с Адольфом Тьером, возглавлявшим французское правительство, и министром иностранных дел Жюлем Фавром также складывались непросто. Правда, здесь у Бисмарка на руках было большое число козырей – французская армия была разгромлена, Правительство национального спасения имело внутри страны множество противников, и его глава вряд ли мог противопоставить что-либо существенное немецкому нажиму. «Мой маленький друг Тьер, – писал Бисмарк Иоганне, – весьма умен и любезен, но плохой переговорщик. Мыслительная пена неудержимо хлещет из него, как из открытой бутылки, и истощает терпение, поскольку сквозь нее очень сложно добраться до чего-то такого, чем можно утолить жажду. При этом он храбрый маленький человек, светловолосый, достойный уважения, добрые старые французские манеры, и мне было непросто заставить себя быть с ним настолько жестким, как это требовалось» [395].
  
  26 февраля был подписан прелиминарный мир, по которому Германия получала Лотарингию, Эльзас и 5 миллиардов франков военной контрибуции, которые надлежало выплатить в трехлетний срок. По последнему вопросу Бисмарка консультировал Бляйхредер, считавший, что такое финансовое кровопускание позволит надолго ослабить Париж. Французам удалось сохранить крепость Бельфор, однако пришлось согласиться на вступление немецких войск в Париж. Последние, однако, заняли лишь на пару дней небольшую часть города – по большому счету, это была демонстрация, рассчитанная на то, чтобы сделать приятное прусскому королю. Бисмарк также – последний раз в своей жизни – побывал на улицах французской столицы, которую еще совсем недавно предлагал превратить артиллерийским огнем в груду развалин. 6 марта он покинул Версаль и отправился в Германию, сделав остановку в Меце – французской крепости, которая теперь отходила к Германской империи. «Огромный, с коротким носом, большими мешками под смотревшими умным взглядом глазами, один из которых слезился», – описывали его очевидцы [396].
  
  10 мая 1871 года последовал окончательный мирный договор, заключенный во Франкфурте-на-Майне. К этому моменту, однако, мысли Бисмарка гораздо больше занимали вопросы, связанные с внутренним развитием новой империи, канцлером которой он стал.
  
  В 1871 году завершился важный период в судьбе и деятельности Бисмарка. Задача, которую впоследствии назовут делом его жизни – решение германского вопроса, – была выполнена. В истории Германии, да и всей Европы открылась новая глава. Можно спорить о том, в какой степени германское единство стало его детищем, однако заслуга «железного канцлера» в том, что оно было достигнуто, бесспорна. Еще большее влияние он оказал на то, как и в какой форме было выковано это единство. Именно 1871 год, венчавший целую эпоху в жизни Бисмарка, обеспечил ему место в истории.
  
  Заслуги паладина были по достоинству оценены и монархом. 21 марта ему был дарован титул князя. А в июне 1871 года Бисмарку было подарено имение Фридрихсру к юго-востоку от Гамбурга, которое по своей территории было еще больше, чем Варцин. Таким образом, канцлер, и без того обеспеченный человек, оказался в числе самых крупных землевладельцев Пруссии. «Бисмарк в возрасте 56 лет находился на вершине своей политической карьеры; в Германии и далеко за ее пределами он окончательно был признан выдающимся европейским государственным деятелем» [397]. Однако о том, чтобы почивать на лаврах, речь не шла. Ему еще предстояло много лет напряженной деятельности.
  
  Глава 12
  
  В новой империи
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  1871 год открыл новую эпоху не только в истории Германии, но и в биографии Бисмарка. Отныне он возглавлял правительство самой сильной из великих европейских держав. За его плечами был внушительный опыт и непререкаемый авторитет как внутри, так и за пределами страны. Тем не менее ситуация не располагала к тому, чтобы спокойно наслаждаться жизнью.
  
  В какой-то степени Бисмарку после объединения страны предстояла задача даже более сложная, чем в предшествующие годы. Во внешней политике новая держава попала в достаточно неоднозначное положение. В силу своей экономической и военной мощи она оказалась в роли европейского «полугегемона». В рамках стандартной логики баланса сил это неизбежно вело к формированию уравновешивающих ее блоков и коалиций. В то же время географическое положение страны в самом сердце Европейского континента заставляло Бисмарка постоянно считаться с угрозой «окружения» враждебным фронтом других великих держав. Это само по себе требовало немалого дипломатического искусства. Ситуация дополнительно осложнялась тем, что нормализация отношений с Францией, по крайней мере в среднесрочной перспективе, была маловероятна. В таких условиях обеспечение безопасности Германской империи и реализация ее интересов на международной арене представлялись нетривиальной задачей.
  
  Во внутренней политике Бисмарку предстояло укрепить власть старой прусской элиты, одновременно приспособив существующую систему к требованиям времени. Впереди была огромная работа по «внутреннему основанию» империи, оформлению ее несущих конструкций. Эта работа ни в коей мере не была завершена с вступлением в силу общегерманской конституции, весьма лаконичной и оставлявшей вне своих рамок многие существенные вопросы. Предстояло принять огромную массу законов, а также сформировать политические практики, которые вошли бы в оборот в новой империи. В этих вопросах Бисмарк был вынужден сотрудничать с парламентским большинством, которое в избранном 21 марта 1871 года общегерманском рейхстаге составляли либералы. Контролировать их было не так-то просто, учитывая, что «общее дело» – объединение Германии – было уже сделано и канцлеру предстояло предложить им взамен что-то другое. Таким образом, политика «железного канцлера» в указанный период занимает в его биографии место как минимум не менее значимое, чем его действия в эпоху объединения страны. Именно поэтому имеет смысл более подробно остановиться на системе органов власти, а также расстановке внутри империи политических сил, с которыми Бисмарк имел дело в дальнейшем.
  
  Конституция Германской империи была принята 14 апреля 1871 г. Фактически в своих основных чертах она повторяла конституцию Северо-Германского союза. Главной ее задачей стало, с одной стороны, обеспечить Германии возможность дальнейшего экономического и социального развития, а с другой – сохранить традиционалистские властные структуры, которые существовали в Пруссии. Словно следуя рецепту Талейрана, основной закон государства был кратким и темным. В нем существовало огромное количество лакун, умолчаний и расплывчатых формулировок. В связи с этим внутренняя политика государства зачастую превращалась в схватку рейхстага и властной верхушки, в которой первый, как правило, оказывался слабее.
  
  Главой государства являлся император. Трон монарха был закреплен за прусскими королями из династии Гогенцоллернов – одно из наиболее ярких свидетельств доминирования Пруссии в новой империи. Император обладал достаточно широкими полномочиями. В его руках находились внешняя политика (заключение договоров и союзов, вопросы мира и войны), армия (император являлся верховным главнокомандующим вооруженных сил Германской империи), он имел право по собственному усмотрению назначать главу правительства – канцлера и других высших имперских чиновников, созывать, распускать и прерывать работу парламента, публиковать законы и следить за их исполнением. Несмотря на то что он непосредственно не участвовал в законотворческой деятельности, все законы публиковались от его имени. Одной из важнейших привилегий императора было право интерпретации конституции, что в условиях неполноты и противоречивости последней становилось исключительно эффективным инструментом власти. Император мог также проверять конституционность любого закона и являлся в этом вопросе высшей инстанцией – таким образом, через «черный ход», он получал определенное право вето в отношении неугодных ему решений парламента. Большое значение в системе государственных органов играли стоявшие вне всяких конституционных рамок военный и гражданский кабинеты кайзера. Огромная и, по сути, никем и ничем не ограниченная власть императора над армией многократно усиливала реальное могущество главы государства – Х. Ломейер справедливо называл ее «важнейшим из прав» монарха [398]. Именно на особе императора замыкались все нити руководства в гражданской и военной сфере – это позволяло ему еще больше усиливать свою позицию, действуя в соответствии с тактикой «разделяй и властвуй».
  
  Вильгельм I, вступивший в 1871 году на императорский трон, был в значительной степени человеком «старой эпохи». Очень многие черты новой империи были ему неприятны, и он стремился продолжать прусские традиции, сопротивляясь по мере возможности всякой модернизации. Армия была любимым детищем Вильгельма, и последний принимал непосредственное участие в решении всех вопросов, касавшихся вооруженных сил. В особенности он стремился оградить армию от любой тени парламентского влияния – призрак «конституционного конфликта» не покидал императора до последних дней его жизни. Для широких масс населения Вильгельм стал символом германского единства, национальным героем, и его популярность была исключительно высока. Поэтому в решающие моменты политической борьбы авторитет кайзера зачастую бросался на весы в качестве своеобразного ultima ratio, помогавшего правительству одержать победу над своими противниками.
  
  Во главе имперского правительства стоял канцлер. Он назначался императором и был единственным имперским министром. А. Градовский называет его «основанием, началом и концом всей исполнительной власти» [399]. Несмотря на то что формально он считался «ответственным», никакой реальной ответственности перед парламентом канцлер не нес. Формально он был проводником политики императора, но при этом обладал достаточно серьезными полномочиями – М. Рау говорит о его должности как о «ключевой позиции в конституционной действительности Второй империи» [400], В. Тройе – даже о «гегемонии» канцлера [401].
  
  Зависимость министра от императора оборачивалась одновременной зависимостью императора от него. В частности, канцлер должен был ставить свою подпись на всех распоряжениях кайзера, касавшихся сферы деятельности правительства, таким образом разделяя ответственность за них. Как правило, канцлер являлся также министром-президентом Пруссии, председателем и одним из прусских уполномоченных в бундесрате, что позволяло ему непосредственно влиять на законодательную деятельность. Занимая целый ряд ключевых позиций, имперский министр тем самым многократно усиливал свое значение в системе государственных институтов. Помимо всего прочего, большой объем полномочий канцлера, по мнению ряда историков, играл роль дополнительной консолидирующей силы в новой империи [402].
  
  Канцлер был единственным связующим звеном между императором, прусским государственным министерством, бундесратом и рейхстагом. Это делало его позицию в определенной степени уязвимой, но в то же время открывало перед ним весьма широкие возможности. Однако не только конституционными нормами, но и огромным личным влиянием было обусловлено положение Бисмарка – в частности, его репутацией великого государственного деятеля, «национального героя», одного из творцов германского единства, его отношениями с императором, который поддерживал его практически по всем вопросам. Значение поста канцлера в период пребывания на нем Бисмарка далеко выходило за рамки ниши, отведенной ему законодательством. Некоторые историки говорят вообще о том, что система Бисмарка могла существовать только при условии нахождения у власти «железного канцлера», и считают это «исторической ошибкой» [403]последнего. Справедливости ради следует заметить, что мало кому из действительно крупных государственных деятелей удалось избежать подобной ошибки.
  
  Существует мнение, что «необходимость добиться согласия императора на свою политику была для канцлера при Вильгельме I чистой формальностью» [404]. Но преуменьшать самостоятельную роль императора не следует – он никогда не являлся марионеткой Бисмарка и всегда обладал своей собственной точкой зрения во многих вопросах – в частности, в военном. Можно привести достаточно много примеров того, как Вильгельм оказывал ожесточенное сопротивление проектам Бисмарка. Впрочем, когда решение действительно становилось принципиальным для развития государства, канцлеру, как правило, удавалось убедить своего монарха – при этом широко использовалась угроза отставки.
  
  Под руководством канцлера находились имперские ведомства, возглавляемые статс-секретарями, и мощный бюрократический аппарат. Напрямую ему подчинялись администрация имперского канцлера; ведомство иностранных дел; адмиралтейство; генеральный почтамт; имперское ведомство железных дорог; имперский банк и имперская счетная палата. Позже к ним добавились и другие инстанции.
  
  Бюрократия играла в государстве не меньшую роль, чем центральные органы власти; именно она представляла исполнительную власть на местах, во многом определяя повседневную жизнь и настроения простых граждан империи. Бюрократический аппарат страны был к тому моменту уже достаточно консервативен, чиновники по своим воззрениям оказывались либеральнее лишь самых закоренелых реакционеров. Поэтому он играл роль противовеса по отношению к органам народного представительства. Он составлял твердую и нерушимую опору правительства, лояльность и система ценностей бюрократии гарантировалась строгим отбором.
  
  С формально-юридической точки зрения Германская империя представляла собой союз множества отдельных немецких государств. Именно совокупности правителей последних и принадлежал имперский суверенитет. Как писал французский историк Ш. Сеньобос, Германия тех лет являлась «союзом, ставшим империей, не переставая при этом быть союзом» [405]. Многие сферы компетенции остались в руках правительств отдельных государств – членов империи. Последние обладали юрисдикцией во всех областях, касавшихся повседневной жизни людей, – образования, здравоохранения, обеспечения общественного порядка и гарантий основных прав гражданина, не зафиксированных в имперской конституции. Каждое государство – член империи располагало собственным бюджетом, в который шла значительная часть имевшихся в стране налогов (в первую очередь прямых) и из которого оно покрывало свою долю дефицита имперского бюджета путем так называемых «матрикулярных взносов». Если рейхстаг как общегерманский орган был противовесом против партикуляризма, то федеративное строение империи являлось в значительной степени противовесом по отношению к парламентаризму.
  
  Различные государства обладали в рамках империи разной долей суверенитета – так, южнонемецким монархиям были сделаны некоторые послабления в налоговых вопросах и предоставлен ряд свобод в области железных дорог, почты и телеграфа. В целом же все подобные привилегии – уступка партикуляристским силам внутри этих государств – не играли большой роли и почти никак не сказывались на их положении внутри империи. К примеру, имперские законы имели безусловный приоритет перед местными. Для всей страны было установлено общее подданство, к предметам имперского законодательства относилось большинство основных отраслей государственной жизни.
  
  Не сказывались привилегии отдельных государств и на том преобладающем положении, которое занимала Пруссия внутри империи – многие видели, и не без оснований, в новом рейхе «расширившуюся Пруссию». По словам М. Рау, «иных целей, кроме создания прусской гегемонии над другими союзными государствами и укрепления монархического принципа – прежде всего в отношении прусского короля, – федерализм Бисмарка никогда не преследовал» [406]. Прусская гегемония в Германии, гегемония исполнительной власти в Пруссии, гегемония юнкерства в системе прусской исполнительной власти – все это приводило в конечном счете к тому, что реальная власть в значительной степени оказывалась в руках прусской аристократии.
  
  Воплощением федеративной структуры империи являлся достаточно своеобразный орган власти – Союзный совет, или бундесрат. Через него отдельные государства должны были участвовать в управлении Германией, поэтому формально он являлся «центром имперских учреждений» [407]. Он обладал исполнительной, законодательной и судебной властью, но чаще всего выступал в роли верхней палаты германского парламента. Участие в законодательной деятельности являлось одним из важнейших полномочий бундесрата – без его согласия не мог быть принят ни один закон. Таким образом, император, формально не обладавший правом вето, на практике всегда мог реализовать его как прусский король через бундесрат. Согласие Союзного совета требовалось также при роспуске рейхстага, объявлении войны и заключении мира. М. Рау сравнивал бундесрат со своеобразным кабинетом министров, «члены которого не обладали какой-либо ответственностью перед парламентом и не давали ни малейшего повода к сотрудничеству и поиску компромиссов» [408].
  
  Бундесрат состоял из 58 назначаемых представителей отдельных государств, образовывавших Германскую империю. Пруссия располагала в Союзном совете 17 местами из 58 – пропорция, в значительной степени уступавшая реальному соотношению численности населения и территории Пруссии и других государств, составлявших империю, но тем не менее обеспечивавшая прусским представителям доминирующее положение. Так, Пруссия могла заблокировать любое изменение конституции, помимо этого, она обладала решающим голосом в военных и таможенных вопросах, председателем Союзного совета являлся глава ее правительства. Необходимо сразу отметить, что на практике разногласия в Союзном совете возникали настолько редко, что не заслуживают упоминания, – как правило, делегаты соглашались с прусской позицией по тому или иному вопросу. Единогласию способствовал и тот факт, что Бисмарк старался согласовывать все потенциально спорные шаги с руководством крупнейших союзных государств, а также откровенно незначительная заинтересованность субъектов империи в серьезном использовании возможностей бундесрата.
  
  Парламент Германской империи – рейхстаг – являлся выборным органом. Все законопроекты должны были для своего вступления в силу получить одобрение и рейхстага, и бундесрата. Первоначально рейхстаг состоял из 382 депутатов, срок их полномочий составлял три года. С 1874 года число депутатов выросло до 397.
  
  Рейхстаг занимал важное, хотя далеко не центральное, место в системе органов власти империи. На первом этапе развития он в качестве общеимперского представительства играл роль противовеса партикуляризму отдельных государств. Важнейшей его функцией являлась законодательная. Без обсуждения и одобрения в рейхстаге не мог пройти ни один закон; это право было тем более значимо, что новообразованная империя нуждалась в принятии большого количества законодательных актов в ограниченные сроки. Одним из важнейших инструментов власти в руках рейхстага являлось также так называемое «бюджетное право», заключавшееся в обязательном прохождении бюджета через парламент. Вопреки желанию Бисмарка, это происходило не раз в три года, а ежегодно [409]. Согласие рейхстага требовалось и при заключении займов.
  
  Серьезный ущерб властным полномочиям палаты наносил тот факт, что имперское правительство не было ни в какой степени ответственно перед рейхстагом. Хотя парламент теоретически мог обсуждать любой вопрос, это не могло иметь никаких непосредственных последствий для правительства. Несмотря на то что канцлер считался «ответственным министром», вынесение ему вотума недоверия было невозможным. Император и правительство могли в любой момент распустить палату и назначить новые выборы, что во многом лишало рейхстаг его значения как самостоятельного политического фактора. В Германии существовала и отчетливо проявлялась дихотомия правительства и парламента, где первое зачастую позиционировало себя и воспринималось многими как единственный легитимный защитник государственных интересов. Благодаря многопартийной системе формирование парламентского большинства было затруднено и управляемо, что существенно ослабляло палату.
  
  Рейхстаг избирался на основе всеобщего, прямого и равного избирательного права с тайной подачей голосов. Активным избирательным правом обладали все мужчины в возрасте от 25 лет, кроме состоявших под опекой, получавших какое-либо пособие по бедности в течение года перед выборами, несостоятельных должников или лишенных права голоса по судебному приговору, а также военнослужащих. Таким образом, избирателями являлось менее 20 % жителей империи. Избирательная система была мажоритарной – территория империи была разбита на 382 округа, в каждом из которых избирался один депутат. Такая система заранее содержала в себе искажения реальной картины влияния различных партий. Границы избирательных округов определялись имперским законодательством; теоретически один депутат должен был избираться на 100 тысяч жителей, но на практике это правило соблюдалось далеко не всегда, тем более что границы округов, установленные исходя из численности населения 1867 года, не изменялись с течением времени. В начале 1870-х дифференциация по численности населения была еще не столь заметна, однако в целом при распределении округов восточные районы получили преимущество перед западными, сельские – перед городскими, центры городов – перед рабочими окраинами. Преимущество, таким образом, было на стороне партий, обладавших территориально компактным избирательным корпусом, что являлось отличительной чертой традиционалистских движений, таких, как консерваторы. Кроме того, в мажоритарной системе преимущество получали более крупные партии и партии, вступавшие в избирательные блоки.
  
  Несмотря на внешний демократизм, избирательная система Германской империи была направлена на обеспечение партиям, поддерживавшим правительство, благоприятных условий. Помимо этого, исполнительная власть сохранила в своих руках множество инструментов как прямого, так и (преимущественно) косвенного влияния на исход выборов – от агитации в прессе до воздействия на избирателей посредством местных властей. Здесь сразу необходимо оговориться, что прямая и грубая фальсификация результатов выборов в Германской империи отсутствовала практически полностью, хотя степень влияния правительства на различных уровнях на волеизъявление избирателей следует признать достаточно значительной.
  
  Вопрос о реальном политическом весе парламента в Германской империи является дискуссионным; диапазон мнений весьма широк – от известной фразы К. Маркса об «обшитом парламентскими формами абсолютизме» (это мнение разделяется отнюдь не только левыми историками – так, К. Барраклоу пишет о «завуалированной форме монархического абсолютизма» [410]) до представления о рейхстаге как об одной из главных структур нового государства, «далекой от бессилия» [411].
  
  На самом деле рейхстаг, играя, несомненно, важную роль в политической жизни Германской империи, был палатой с достаточно ограниченным влиянием. Парламент являлся в значительной степени выражением уже упомянутого выше компромисса: достаточно демократический сам по себе, он обладал весьма ограниченными полномочиями; в его компетенцию входили важные, но не первостепенные вопросы. «Три столпа абсолютистского государства» [412]– армия, бюрократия и внешняя политика – находились фактически вне компетенции рейхстага, имевшего, таким образом, весьма ограниченную сферу полномочий. Реальными механизмами влияния на исполнительную власть палата практически не располагала. Возможности законодательной инициативы у парламента были более чем скромными – депутатам приходилось иметь дело практически исключительно с законопроектами, выдвинутыми канцлером или бундесратом.
  
  Одной из важных причин слабости палаты являлось и то обстоятельство, что депутаты не осознавали себя в качестве единой группы, не выработали профессиональной солидарности, характерной, к примеру, для британской палаты общин, что снижало их возможность противостоять правительству. Многие депутаты были тесными узами связаны с властной элитой – принадлежали к числу привилегированных сословий, «капитанов экономики» или являлись чиновниками. Власть, в свою очередь, вносила свой вклад в формирование в массовом сознании картины «раздираемого партийной борьбой и мелкими интересами» рейхстага – «препоны на пути всех добрых намерений правительства» [413], – противостоящего «стоящим над партиями и заботящимся в первую очередь о благе отечества» императору и канцлеру. Правительство постоянно оспаривало у парламента право представлять интересы народа. Сам Бисмарк неоднократно заявлял, что «государственная власть есть верховное и лучшее олицетворение народной жизни» [414]. Необходимо отметить, что эти воззрения встречали полное понимание у значительной части населения, интеллектуальной и политической элиты. Стремление к единству вызвало в их рядах культ государственной власти.
  
  В действительности практически никто из исследователей не отрицает, что рейхстаг отнюдь не был основным центром власти в империи; по словам Б. Бюлова, «парламентская форма за весь период существования кайзеровской Германии оставалась, по существу, лишь обманчивым придатком к непарламентской власти» [415]. М. Штюрмер характеризует рейхстаг скорее как «биржу интересов», нежели как реальный орган власти [416]. Но «железный канцлер» тем не менее в определенной степени нуждался в сотрудничестве с парламентом, чтобы по возможности без помех проводить свою политику. Для Бисмарка – решительного противника парламентской системы – необходимость считаться с рейхстагом была во многом средством давления на императора и его консервативное окружение, в очередной раз обеспечивавшим незаменимость «железного канцлера». Рейхстаг поднимал престиж Германии за рубежом и давал либеральным силам почву для иллюзий.
  
  Тем не менее в общественном мнении тех лет рейхстаг представал одним из главных институтов империи, обладающим властью и влиянием, намного большими, чем в реальности. Причиной этого было то, что внимание общества было приковано к деятельности рейхстага гораздо в большей степени, чем к деятельности бундесрата или бюрократического аппарата. Заседания были открытыми и благодаря подробным отчетам, публиковавшимся в прессе, становились достоянием широкой общественности. Именно широкий резонанс, которые прения в парламенте встречали в германском обществе той эпохи, были источником силы рейхстага, не предусмотренным ни конституцией, ни хитроумными расчетами Бисмарка.
  
  Партийная система Германской империи также в основных своих чертах окончательно сформировалась в 1871 году. Немецкие политические партии отличались большим разнообразием, но имели и ряд общих черт. Большинство из них формировалось для выражения экономических, социальных или региональных интересов и не обладало ни четко очерченной социальной базой, ни развитой организационной структурой на местах – настоящим партийным аппаратом не могла похвастаться практически ни одна группировка. Это, в свою очередь, ограничивало их возможности популяризовать свои программные установки среди избирателей.
  
  В своем существовании партии не имели никакой законодательной основы – их существование не было упомянуто ни в конституции, ни в каких-либо иных актах. В большинстве своем они являлись так называемыми «партиями уважаемых людей», идеи и мировоззрение оставались центральным элементом немецкой партийной системы, во многом господствуя над потребностями практической политики, тем более что партии не несли на себе никакой правительственной ответственности. «С большинством членов фракций происходит то же, что и с большинством последователей различных вероисповеданий: они оказываются в затруднительном положении, если их просят изложить отличие их убеждений от конкурирующих, – язвительно писал Бисмарк в своих воспоминаниях. – В наших фракциях подлинным центром кристаллизации является не программа, а личность – политический кондотьер» [417]. Действительно, в большинстве партий личности играли гораздо более значительную роль, чем программные установки. Особенно это проявлялось на периферии, где определяющую роль играли местные традиции и связи, оказывавшие решающее влияние на приверженность той или иной группы населения той или иной партии. Кандидаты часто позиционировали себя как «консерваторы» или «либералы», а не как представители какой-либо конкретной партии. Выбор того или иного кандидата во многих случаях определялся не столько уровнем его предвыборной кампании – в некоторых избирательных округах последние попросту отсутствовали, – сколько его известностью и общественным положением. Зачастую лишь после выборов депутат решал, к какой из существующих фракций в парламенте он присоединится. Вне рейхстага многие партии существовали практически только на бумаге, они были мало приспособлены к потребностям современного общества.
  
  В рейхстаге депутаты пользовались большой степенью независимости и отнюдь не были обязаны голосовать вместе с большинством своей фракции. Сохранению такой ситуации способствовал и тот факт, что партии были достаточно слабы по сравнению с мощным аппаратом исполнительной власти. Им было трудно противостоять отлаженному государственному механизму, овеянному славой боевых побед императору, рейхсканцлеру, «который нуждался в них и играл с ними и все же ослаблял и разрушал их, где только мог» [418]. Лично «железный канцлер» всегда относился к партиями и их борьбе свысока. Стравливание различных течений было достаточно обычным инструментом политики Бисмарка. Предотвратить развитие парламентаризма и в то же время извлечь из борьбы партий максимальную выгоду – таковы были его основные цели. Бисмарк играл партиями, заключая и разрывая союзы и оставляя в душах партийных лидеров ощущение бессилия перед «железным канцлером», для которого их объединения были не более чем «почтовыми лошадьми».
  
  Отсутствие реальной власти оборачивалось отсутствием заинтересованности в объединении и укрупнении движений, поощрением много– и мелкопартийности. Политические движения имели весьма расплывчатые установки по различным конкретным вопросам и во многих случаях могли с легкостью менять их или идти на компромиссы. В результате они так и остались «на задворках власти», не будучи в состоянии сыграть большую роль в жизни страны.
  
  Важным инструментом в руках политических партий являлась пресса. В Германии в середине 1870-х годов существовало 823 газеты, выходивших не менее трех раз в неделю, и 1874, появлявшихся не чаще двух раз в неделю. Практически каждая партия имела в распоряжении газету национального значения; практически все центральные газеты имели достаточно четко выраженную политическую позицию. Оговоримся сразу – многие из них являлись формально независимыми. Тиражи их были не столь велики, но это с лихвой компенсировалось обширной сетью местных, региональных изданий, которые с удовольствием перепечатывали важнейшие материалы своих «старших сестер». Большое влияние имела правительственная пресса – статьи официозной газеты «Провинциальная корреспонденция» неизменно привлекали к себе большое внимание, тем более что она опиралась на широкую сеть местных правительственных изданий. Была широко распространена и упоминавшаяся выше «рептильная пресса» – формально независимые, но в действительности финансируемые и в той или иной мере направляемые правительством газеты. К этой группе относился ряд либеральных и консервативных средств массовой информации. Ярчайшим примером может послужить «Северогерманская всеобщая газета», которую даже современники открыто называли «полуофициозом» («воинствующая газета господина Бисмарка», по словам В. Тиссо) [419]. Естественно, само правительство всячески открещивалось от существования «рептильной прессы». Прекрасно сознавая значение прессы в современном мире, Бисмарк уделял большое внимание деятельности Литературного бюро в прусском министерстве внутренних дел. К работе этого органа были привлечены многие талантливые журналисты, помогавшие «железному канцлеру» направлять общественное мнение в нужное русло.
  
  На правом фланге германского политического спектра находились две консервативные партии. Консерваторы действовали теперь в рамках парламентской системы, признавая ее, пусть неохотно, как данность и стремясь усилить в ее рамках позиции традиционалистских институтов – монарха, церкви и армии, «интегрировать прошлое в настоящее» [420]. Своих избирателей правые партии находили практически исключительно в Пруссии. Необходимо отметить, что сила консерваторов определялась не столько размером их представительства в рейхстаге, сколько их огромным влиянием на императора, армию и бюрократический аппарат страны. В начале 1870-х годов в рядах этого течения практически не было крупных политических деятелей, выдающихся ораторов или парламентариев – в лучшем случае мы можем говорить здесь о фигурах средней величины.
  
  Консервативная партия защищала по преимуществу интересы прусского юнкерства, оставаясь, по существу, элитарной. Электоральной базой консерваторов являлось население сельскохозяйственных остэльбских районов. Среди консерваторов было немало прежних соратников Бисмарка, достаточно упомянуть Морица фон Бланкенбург, ставшего еще в 1858 году лидером консервативной фракции в прусском ландтаге. Будучи натурой мягкой и впечатлительной, Бланкенбург играл роль посредника как внутри партии, так и между консерваторами и канцлером. С конца 1860-х годов началось охлаждение его отношений с Бисмарком. Схожей была судьба другого лидера консерваторов, Ганса фон Клейст-Ретцов: будучи изначально другом Бисмарка, он в 1866 году критиковал индемнитет, выступая за уничтожение либералов, а не примирение с ними, а в 1872 году окончательно порвал с «железным канцлером». К Консервативной партии принадлежал и глава прусского Генерального штаба фельдмаршал Гельмут фон Мольтке, который, однако, стоял в ее рядах несколько особняком. «С богом за короля и отечество» – так звучал главный лозунг консерваторов. В программе 14 мая 1872 года основной задачей партии провозглашалось, «если удастся, стоять на одной четко определенной позиции с правительством и действовать рука об руку с ним в условиях взаимного доверия» [421]. Программа прокламировала идентичность монархического и национального, необходимость усиления роли императора и бундесрата, независимость империи от взносов отдельных государств и сотрудничество с церковью, в первую очередь в социальных вопросах.
  
  Взоры многих консерваторов были по-прежнему обращены в прошлое; традиционные ценности имели для них огромное значение. Государство представлялось им живым организмом, интересам которого должна быть подчинена воля индивидуума. Несмотря на то что некоторые консерваторы осознавали необходимость поиска новых путей развития, никаких реальных подвижек в этом направлении не произошло [422]. С середины 1860-х годов началось постепенное охлаждение отношений консерваторов с правительством, а в первой половине 1870-х партия вообще в определенной степени находилась в оппозиции, она была недовольна «модернизмом» канцлера, его сотрудничеством с либералами. Тем не менее во многих вопросах партия была готова оказать правительству поддержку, поскольку сохраняла верность монарху, от лица которого действовал Бисмарк.
  
  Сам «железный канцлер» мечтал о модернизированной, свободной от многих традиционных предрассудков, способной противостоять либерализму консервативной партии, но соответствующим образом повлиять на ее реформирование в конце 1860-х годов ему не удалось. В качестве возможного лидера обновленных консерваторов «железный канцлер» рассматривал уже упоминавшегося Германна Вагенера, которого считал крупнейшим политическим талантом в партии и к сотрудничеству с которым часто прибегал.
  
  Второй консервативной партией была созданная в 1867 году Свободная консервативная, получившая с 21 марта 1871 года название Имперская. Благодаря большому количеству дипломатов в рядах Имперской партии ее называли «партией посланников». 27 октября 1867 года было опубликовано первое воззвание, в котором в качестве основной цели провозглашалось объединение Германии и признавалась конституционная монархия. Впрочем, говорить о каких-либо самостоятельных программных установках трудно – основной линией свободных консерваторов являлась поддержка правительства Бисмарка. Именно это являлось ее основным программным отличием от «старых» консерваторов, «современным изданием» которых она, по определению некоторых авторов, и стала. Имперская партия охотно сотрудничала с правыми либералами; ее целью было создание унитарного государства с сильной центральной властью. Свободные консерваторы являлись также сторонниками протекционизма, то есть высоких ввоз ных таможенный пошлин. «Железный канцлер», сначала отнесшийся к новому игроку на политической сцене с недоверием, впоследствии тесно сотрудничал с ними. Из их среды он вербовал высших чиновников, в партии состоял ряд его доверенных лиц.
  
  Имперская партия пользовалась поддержкой прежде всего в наиболее развитых экономически областях Пруссии – Рейнской провинции и Силезии. Глава партии Эдуард Георг граф фон Бетузи-Хук взял курс на сотрудничество с Бисмарком еще в середине 1860-х годов. Важную роль в партии играл и Роберт Лукиус барон фон Балльхаузен, который являлся доверенным лицом канцлера. Партия обладала исключительно узкой социальной базой; избрание ее представителей происходило практически только благодаря их авторитету и правительственной поддержке. Влияние организации на политическую жизнь определялось прежде всего ключевыми позициями ее лидеров в государственном аппарате и экономике.
  
  В центре политического спектра находились три либеральные партии. Несмотря на все различия, в идейном багаже всех либералов оставалось немало общих целей: свобода, индивидуализм, конституционализм, гуманизм, буржуазные идеалы вместо феодальных, реформизм, антиклерикализм и свободная торговля. Их важнейшими требованиями были ответственность министров и бюджетное право. При этом традиционно незначительное внимание уделялось социальным вопросам. Граница между либералами и нелибералами была гораздо более четкой, чем внутри либерального лагеря.
  
  Либеральные партии, как правило, не располагали постоянной организационной структурой на местах и четкой электоральной базой, в период между выборами агитация практически не велась. Осложняло либералам путь в массы и то обстоятельство, что они воспринимали себя «как единственно легитимную политическую партию», «единственную политическую альтернативу для разумных просвещенных людей» [423]. Их представления о народе были во многом идеализированными – либеральные вожди часто не знали потребностей широких слоев населения и ужасались, когда приходилось сталкиваться с ними. Они так и не смогли ни приспособиться к динамике современного общества, ни полноценно использовать всеобщее избирательное право. Этим объясняется сдержанное вплоть до негативного отношение к последнему многих либеральных деятелей.
  
  Основной социальной базой либералов всех направлений были средние слои города и деревни – мелкая и средняя буржуазия, интеллигенция, зажиточное крестьянство, – но также рабочие, ремесленники и мелкое крестьянство. Эта база постепенно и неуклонно сужалась. «Ядром» либеральных сил называли образованный средний класс. В протестантских избирательных округах либералы получали гораздо больший процент голосов, чем в католических.
  
  Отношение либералов к государству определялось двумя устремлениями: во-первых, представлять народ и, во-вторых, действовать совместно с властями против казавшихся им опасными сил. Их способность требовать реформирования политической системы уменьшалась из-за признания ими ведущей роли государственной власти в политической жизни страны – «политических реформ они продолжали требовать, но только потому, что они стояли у них в программе» [424]. В начале 1870-х годов они считали объединение страны своей победой и не сомневались, что будут вносить значительный вклад в происходящие в Германии процессы. В большинстве своем либералы относились лояльно к правительству и лично Бисмарку – даже многие из тех, кто резко критиковал «железного канцлера», искренне не хотели бы его отставки. В целом, несмотря на все вышеописанные негативные обстоятельства, либералы в начале 1870-х годов находились в зените успеха. Идентифицируясь с объединением страны, они тем самым привлекали к себе значительное число избирателей.
  
  Самой правой и самой маленькой из тройки либеральных партий была Либеральная Имперская, которая не просуществовала и пяти лет и не заслуживает отдельного упоминания. Гораздо больший интерес представляет Национал-либеральная партия. Она возникла в период улаживания «конституционного конфликта» в Пруссии на рубеже 1866–1867 годов на правом крыле прогрессистов. Программа партии, опубликованная 12 июня 1867 года, была довольно противоречива; в ней содержались пункты об объединении Германии, всеобщем избирательном праве, необходимости ответственного министерства, росте роли парламента (который характеризовался как «жизненные силы нации») и сохранении бюджетного права. В программе упоминалось и о снижении военных расходов – впрочем, осуществление этого благого пожелания отодвигалось на неопределенное время. Впоследствии национал-либералы сочли за лучшее временно отказаться от ряда этих требований во имя сотрудничества с правительством.
  
  Национал-либеральная партия пользовалась поддержкой прежде всего в малых и средних городах, среди среднего класса – буржуазии и лиц свободных профессий. Географически она была наиболее сильна в Юго-Западной и Средней Германии, а также новых прусских провинциях. Электорат национал-либералов в начале 1870-х годов составляло также большое количество горожан и крестьян протестантского вероисповедания. Партия полностью одобряла политику Бисмарка по созданию единой Германской империи, «она была партией Бисмарка» [425]. На выборах в рейхстаг 1871 года национал-либералы получили 30 % голосов избирателей и 125 мандатов, образовав, таким образом, сильнейшую фракцию. Выступая за существующий государственный строй, своей основной задачей после 1871 года партия видела «внутреннее основание империи», ее законодательное обустройство. Идеалом национал-либералов было правовое государство, но этим идеалом они зачастую поступались ради реализации, а затем укрепления другой своей цели – национального государства. Именно во имя последнего они поддерживали сильную армию и германизацию национальных меньшинств. Союз с Бисмарком был для многих национал-либералов способом достичь либеральных целей, укрепив влияние парламента путем сотрудничества с правительством, конфликтами с которым они могли бы лишь поставить под угрозу свое положение «правящей партии».
  
  Несмотря на то что формально председателем партии являлся Г. фон Унру, реально во главе НЛП стоял руководитель парламентской фракции Карл Вильгельм Рудольф фон Беннигсен, отпрыск старинного нидерландского рода. В 1859 году именно он стал президентом «Национального союза». Со второй половины 1860-х годов он являлся последовательным сторонником Бисмарка, который называл его «одним из лучших своих сотрудников» [426]. Он редко брал слово во время заседаний рейхстага, чтобы таким образом придать своим выступлениям больший вес, зато энергично работал в различных комиссиях и внутри фракции. В целом Беннигсен был одним из самых ярких представителей так называемого второго поколения немецких либералов, под воздействием национального объединения отказавшихся от прежних идеалов и перешедших к широкомасштабному сотрудничеству с правительством в надежде на постепенное исполнение своих желаний. Его важнейшим сподвижником являлся Макс фон Форкенбек, юрист по образованию, в прошлом прусский государственный служащий. В период «конституционного конфликта» в Пруссии он, будучи уже депутатом, являлся одним из главных противников Бисмарка. Впоследствии он был достаточно близок к «железному канцлеру», называвшему его слова «советом опытного друга», и имел доверительные отношения с кронпринцем. Форкенбек «был человеком практической политической работы, тактики, а не принципов» [427]и старался в сложных ситуациях достичь взаимопонимания с правительством.
  
  Внутри национал-либеральной партии можно отчетливо выделить центр (Беннигсен), а также правое и левое крыло, тяготевшие соответственно к Имперской партии и к прогрессистам. Особенностью правого крыла было преклонение перед немецким национальным государством; для его представителей единство было важнее свободы – «объединение империи рассматривалось как увенчание долгого пути развития» [428]. Во главе этой группы стоял Иоганн Микель, доверенное лицо Бисмарка. «Человек больших политических талантов и превосходный оратор» – так характеризует его Э. Эйк [429]. Сын врача, изучавший право в Геттингене, он после революции 1848 года стоял на марксистских позициях, но вскоре отошел от социалистических идей и принял участие в образовании «Национального союза». Именно ему принадлежит фраза, ставшая с 1867 года программной для умеренного либерализма: «Объединение с либеральной Пруссией во главе, а если этого не произойдет, то с Пруссией как она есть» [430]. Одной из самых ярких фигур на правом крыле партии был Генрих фон Трейчке – знаменитый в свое время историк малогерманского направления, изначально левый либерал, а с 1864 года – ярый сторонник Бисмарка, Пруссии, реакции, милитаризма и антисемитизма. Обладая талантом публициста и оратора, Трейчке поставил свое перо на службу правительству; его называли «пророком нашей империи», а впоследствии, в 1886 году, он был удостоен официального титула «историографа прусского государства».
  
  Представители левого крыла национал-либералов по многим вопросам были близки к прогрессистам, которые зачастую рассчитывали на их поддержку; многие из них лелеяли надежду на создание единой сильной либеральной партии. Ярчайшим представителем и признанным лидером этой группы был Эдуард Ласкер, сын купца, участник революции 1848 года в Австрии. После изучения юрис пруденции в университетах Германии и Британии он в 1858 году определился на государственную службу, вскоре примкнул к прогрессистам, а в 1867 году принял деятельное участие в основании Национал-либеральной партии. «Один из самых строгих юристов и острых умов», «превосходный критик, полемист и организатор, чьим идеалом было правовое государство», «поборник общественного блага, но не меньше и блага отечества» – так характеризует его Эмиль Людвиг [431], а его современник – француз В. Тиссо называл его «маленьким Бисмарком», «самым популярным, после Бисмарка, человеком во всей империи» [432]. Блестящий талант оратора сочетался в нем с исключительной скромностью и равнодушием к материальным благам. Широко известна была исключительная работоспособность Ласкера – он вставал ежедневно в 5 часов утра и работал как минимум 10 часов в день. Это выгодно отличало его от многих коллег, имевших множество дел за пределами палаты, не оставлявших им времени на рутинную работу. Предпринимались попытки привлечь Ласкера на государственную службу, от которых он неизменно отказывался. В этой связи любопытен анекдот, ходивший по Берлину в 1871 году. Однажды, встретив Ласкера, канцлер тепло поздоровался с ним и сказал: «Дорогой господин Ласкер! Уверен, в один прекрасный день мы станем коллегами». На это Ласкер удивленно ответил: «Как, ваше превосходительство? Неужели вы действительно хотите однажды вернуться к благородной профессии юриста?» [433]Ласкер являлся одним из самых опасных соперников Бисмарка на внутриполитической арене.
  
  В целом Национал-либеральная партия после основания империи была тесно связана с Бисмарком и поддерживала его по большинству важных вопросов внутренней политики, что позволило В. Тиссо говорить о национал-либералах как о людях, преданных канцлеру «душой и телом», «марионетках господина Бисмарка» [434]. Тем не менее это совершенно не исключало возможности конфликтов, тем более что взгляды сторон на многие проблемы были весьма различными. Подобные разногласия существовали всегда, но в тех вопросах, в которых мнения национал-либералов и канцлера расходились, усилиями обеих сторон, как правило, достигался компромисс. Правда, зачастую при этом партии приходилось поступаться своими принципами, поскольку Бисмарк в общем и целом был мало склонен к уступкам. По словам одного из исследователей, партия «преклонила колени перед Бисмарком, да так и осталась навсегда коленопреклоненной» [435]. Бисмарку был чужды либеральные устремления, союз с национал-либералами оставался для него скорее «браком по расчету», нежели «союзом по любви». Никогда ни один лидер национал-либералов не мог бы с уверенностью говорить о каком-то влиянии своей партии на «железного канцлера».
  
  Самой левой – и одновременно старейшей из представленных в рейхстаге либеральных партий – являлась Прогрессивная. Образовавшись в июне 1861 года, она вскоре достигла пика своей популярности и оставалась на вершине успеха до тех пор, пока не потерпела поражение в «конституционном конфликте». Прогрессисты представляли интересы мелкой и средней буржуазии, были убежденными сторонниками свободной торговли и ограниченной сильным парламентом монархии по английскому образцу. В программе от 25 сентября 1870 года содержались требования полноценного бюджетного права, ответственного министерства и сокращения срока военной службы. Таким образом, в своих политических требованиях прогрессисты шли гораздо дальше национал-либералов. Помимо этого, они выступали за независимость юстиции, разделение церкви и государства, самоуправление на современной основе. Своих избирателей партия находила в основном в крупных городах, в среде мелкой буржуазии и чиновничества, интеллигенции и ремесленников. Географически прогрессисты находили свою основную опору в Берлине, Нижней Силезии и Шлезвиге-Гольштейне – как и консерваторы, они являлись по преимуществу прусской партией.
  
  Во главе партии стоял Ойген Рихтер, ставший одним из первых немецких профессиональных политиков. Последовательный защитник либеральных идеалов, он в то же время являлся непримиримым врагом социалистического рабочего движения. По словам Э. Людвига, Рихтер – неподкупно честный человек, обладающий огромными знаниями, «поборник всеобщего блага, не ищущий для себя ни благ, ни власти, а всегда лишь служения делу» [436]. Однако все его попытки приспособить свою партию к современному обществу провалились, столкнувшись с силой традиции. В начале 1870-х годов Прогрессивная партия являлась скорее оппозиционной, хотя и поддерживала ряд направлений «Либеральной эры». Многие лидеры прогрессистов рассматривали свой курс как «диаметрально противоположный» курсу Бисмарка, но это в значительной степени была лишь звонкая фраза.
  
  Особое место в партийной системе Германской империи занимала католическая партия Центра. Она образовалась в результате совместных действий немецких католических политиков в 1870 году и стала одной из немногих в Германской империи, приблизившихся к тому, чтобы стать действительно массовыми. Программные установки Центра были отчетливо клерикальными (в программе партии говорилось, что она считает своей задачей сохранение и развитие конституционного права в целом «и в особенности свободу и самостоятельность церкви и ее институтов»). В Эссенской программе 30 июня 1870 года требовалось самоуправление на всех уровнях, сохранение федеративного характера Северо-Германского союза и снижение расходов, в первую очередь военных. Что же касается социальной программы, то деятели Центра говорили о «моральном и материальном благополучии всех слоев населения» [437], выступали за законодательное ограничение продолжительности рабочего дня и другие мероприятия по охране труда. Как писал Т. Ниппердей, «Центр был единственной народной партией в Германии, охватывая все классы и сословия от аристократии до рабочих» [438]. Тем не менее католическая партия не являлась центристской, ей были куда ближе устремления консерваторов. Социальной базой партии являлись католики из всех слоев населения, хотя теоретически партия была открыта и для протестантов.
  
  Первая после создания империи программа партии из пяти пунктов была выдвинута в марте 1871 года Петером Рейхеншпергером и включала в себя требования свободы церковных общин, церковной школы, морального и материального благополучия всех классов населения, федеральной структуры империи, децентрализации управления ею и сокращения военных расходов. Программа, таким образом, была достаточно расплывчатой и оставляла ее авторам большой простор для маневрирования – впрочем, ничего иного при разнородном составе Центра и быть не могло. На выборах 1871 года партия получила 18,6 % голосов избирателей (что составляло около половины католиков, принявших участие в выборах) и 63 мандата, образовав вторую по величине фракцию рейхстага. Практически с момента своего основания Центр оказался в оппозиции к правительству. В его лице Бисмарк столкнулся с «крупнейшей оппозиционной партией, противостоящей той государственной формации, которую он создал» [439]. Это далеко не случайно – католики, которые в составе прусского населения были, несмотря на веротерпимость Гогенцоллернов, не вполне равноправным меньшинством, восприняли события 1866 года как свое поражение [440]. Поэтому уже первые шаги Центра на политической арене не носили в себе ни малейшего отпечатка «имперского воодушевления» и были не слишком лояльны к существующей власти. Партия вполне добровольно поставила себя в изоляцию внутри палаты.
  
  Во главе Центра стоял Людвиг Виндхорст – сын адвоката, изучавший право в Гейдельберге и Геттингене. С 1849 года он был депутатом ганноверского ландтага, затем дважды на протяжении 1850–1860 годов являлся министром юстиции Ганновера. В этот период он встал на великогерманские позиции и последовательно защищал их, до конца жизни оставаясь в глубине души верным лишенной трона вельфской династии. Попытка привлечь его на прусскую государственную службу в конце 1860-х годов не увенчалась успехом. Виндхорст был прирожденным парламентарием и блестящим оратором, а также человеком огромной работоспособности; Г. Манн называл его «гениальнейшим парламентарием, который когда-либо был в Германии» [441]. Гибкий, расчетливый, умный и хладнокровный политик, он сумел объединить в рамках одного движения множество разнородных элементов. Лидер католической партии, по словам Э. Людвига, «был человеком верующим, но отнюдь не страдал нетерпимостью»; он «единственный, кто победил Бисмарка как личность» [442]. Железный канцлер стал непримиримым врагом Виндхорста; ему принадлежат слова: «Мою жизнь поддерживают и украшают двое: моя жена и Виндхорст. Одна существует для любви, другой – для ненависти».
  
  Благодаря мажоритарной системе в рейхстаг сумели проникнуть представители малых национальных и партикуляристских партий – поляков, вельфов и датчан. Все эти три силы действовали, как правило, совместно с Центром, хотя усилия Виндхорста по их присоединению не увенчались успехом. На левом фланге политического спектра находились две социал-демократические партии: образованная в 1869 году Социал-Демократическая Рабочая Партия («эйзенахцы») и созданный в 1863 году Лассалем Всеобщий Германский Рабочий Союз («лассальянцы»). В качестве своего основного электората социал-демократы рассматривали рабочих, таким образом, подъем этого движения оказался тесно связанным с индустриализацией страны. Следует упомянуть, что обе партии, объединение которых произошло в 1875 году на съезде в Готе, рассматривались общественным мнением той эпохи как нечто единое, обозначавшееся просто термином «социал-демократия», несмотря на существенную разницу и напряженные отношения между ними. Социал-демократы интересны тем, что представляли собой зародыш настоящей массовой партии современного типа; для них парламентская фракция была не «солью всей партии», как у других политических движений, а всего лишь представительством в одном из органов глубоко чуждого им государства.
  
  В ходе выборов 3 марта 1871 года благодаря победной эйфории правым силам удалось получить внушительные позиции в германском рейхстаге. В выборах участвовало всего лишь около 51 % избирателей – следствие, скорее, низкой политической культуры населения и невысокого авторитета парламента, нежели безразличия к новой империи. В любом случае, «имперское воодушевление» было характерно в первую очередь для либерального бюргерства, поэтому невысокий уровень явки был на руку либералам. Силы, поддерживавшие правительство на его пути к германскому единству, победили на всей территории страны. Это далеко не означало всеобщей поддержки системы Бисмарка, хотя подавляющее большинство населения, без сомнения, радостно приветствовало объединение Германии [443].
  
  Обе консервативные партии имели в совокупности 94 места. «Центром тяжести» палаты стали либеральные силы, в большинстве своем настроенные на поддержку правительственной политики (из 382 мест в рейхстаге 202 принадлежали либералам). Партии, находившиеся в жесткой оппозиции, имели лишь 87 мест; партии, по всем вопросам поддерживавшие Бисмарка, располагали как минимум 155 местами и могли с уверенностью рассчитывать, по крайней мере, еще на 46; таким образом, правительство имело перед собой вполне послушный рейхстаг. Центром тяжести палаты стала «либерально-консервативная середина» [444]. Причиной этого была огромная популярность правительства и лично Бисмарка в широких массах населения; одержав в течение 7 лет 3 победы на полях сражений, став творцом национального единства и в значительной степени его символом, «железный канцлер» обеспечил достаточно широкую народную поддержку тем, кто выступал за сотрудничество с ним, и сумел привлечь на свою сторону большинство либералов.
  
  Но поддержка со стороны либералов ни в коем случае не означала, что у Бисмарка была неограниченная возможность проводить любые законопроекты; сотрудничество не исключало возможности жесткой конфронтации исполнительной власти с парламентом по отдельным вопросам. Правительство, как писал М. Штюрмер, стремилось «вступать в союз с большинством в рейхстаге и прусской палате депутатов, не становясь зависимым от него» [445]. Характерной особенностью периода являлось, однако, то обстоятельство, что обе стороны (по крайней мере, до определенного момента) были заинтересованы в сотрудничестве и в спорных вопросах демонстрировали высокую степень готовности к компромиссу.
  
  Именно в таких условиях началась Либеральная эра, которая на протяжении ряда лет определяла внутриполитический курс в новой империи.
  
  Глава 13
  
  Либеральная эра
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Первые годы существования Германской империи про шли во внутренней политике под знаком так называемой Либеральной эры. Сотрудничество Бисмарка с либералами продолжалось вплоть до второй половины 1870-х годов. Это было время «внутреннего основания империи», как его впоследствии назовут многие авторы. В течение нескольких лет была проведена огромная законодательная работа, направленная на модернизацию Германии. В частности, был принят валютный закон, который ввел на территории всей страны единую денежную единицу – марку. Было принят банковский закон и основан центральный Имперский банк, организован Имперский суд в Лейпциге, принято законодательство в области ценных бумаг, целая плеяда законов в сфере права и управления. На всю Германию было распространено законодательство Северо-Германского союза, был организован ряд общеимперских государственных структур, таких, как имперское ведомство железных дорог (1873 год). Все это позволяло, с одной стороны, укрепить только что достигнутое объединение страны, с другой – устранить преграды на пути развития германской экономики. Либеральная экономическая политика была в начале 1870-х годов для Бисмарка не просто тактическим ходом, «железный канцлер» был искренне убежден в том, что она является единственно правильной и приведет страну к процветанию.
  
  В то же время Либеральная эра стала временем серьезных политических баталий, в ходе которых Бисмарк стремился укрепить свое положение в государстве по отношению как к парламенту, так и монарху и военной верхушке. Именно в этот период появляется термин «диктатура канцлера» – весьма условный, поскольку о реальной диктатуре речь не шла, он тем не менее свидетельствует о том влиянии, которое приобрела фигура главы правительства в системе властных институтов. Особенно интересно наблюдать взаимодействие канцлера с парламентским большинством – здесь главной задачей Бисмарка было использовать союз с либералами в своих интересах, однако в то же время не позволять им получить в свои руки реальное влияние.
  
  Во второй половине 1860-х годов большинство либералов было готово поддерживать главу правительства в обмен на проведение последним решительной линии на объединение Германии. Однако после основания империи этот побудительный мотив отпал, и многие лидеры либералов рассчитывали, что теперь Бисмарку придется пойти на широкомасштабный компромисс во внутренней политике. В частности, они претендовали на более активное участие парламента в решении текущих политических проблем. «Железный канцлер» должен был найти новую программу, которая заставила бы либералов послушно следовать в кильватере его курса. Такой программой стал так называемый Культуркампф.
  
  Слово «Культуркампф» в России обычно переводят как «борьба за культуру». Этот перевод довольно неточен; в оригинале речь идет о борьбе двух культур – светской, выразителями которой являлись либералы, и церковной, в первую очередь католической. Ее целью было ограничение влияния церкви на жизнь государства и общества, ее вытеснение в чисто религиозную сферу. Подобные процессы проходили в последней трети XIX века и в других европейских странах, и Германия вовсе не была здесь исключением. Либералы, находившиеся на пике своего могущества, считали церковь и религию пережитком Средневековья, имевшим право на существование, но не на контроль над жизнью общества. В частности, влияние священников в учебных заведениях должно было быть сведено к минимуму, разрешен светский брак и так далее. Особенно усилились эти настроения после того, как ультраконсервативный папа Пий IX опубликовал в 1864 году «Список современных заблуждений», включавший в себя многие вещи, считавшиеся в современном обществе символом прогресса или даже нормой жизни, а в 1870 году Ватиканским собором был провозглашен догмат о папской непогрешимости.
  
  Особенность Германской империи заключалась в том, что здесь войну с влиянием клириков повело не либеральное правительство, опиравшееся на парламент, как это было во Франции, а консервативная политическая элита. Историки до сих пор спорят о том, почему Бисмарк начал отчаянную борьбу с католической церковью, в первую очередь с ее политическим крылом – партией Центра. При этом называют множество самых различных причин.
  
  В первую очередь необходимо упомянуть, что, как уже говорилось выше, партия Центра была с самого момента своего основания настроена весьма скептически по отношению к новой империи. Это объяснялось многими причинами. Во-первых, католическая церковь была особенно сильна в тех частях Германии, где традиционно скептически относились к прусской гегемонии. Речь идет о монархиях южнее Майна, о Рейнской провинции, только что аннексированных Эльзасе и Лотарингии и польском населении Пруссии. Центр с момента своего основания превратился в центр притяжения для всех недовольных новыми порядками и доминированием Берлина. Именно поэтому лидеры политического католицизма последовательно защищали права отдельных составляющих империи и выступали против централизации. Во-вторых, католическая церковь в Германии подчинялась папе римскому, который в результате победы немцев над французами лишился светской власти в Риме (французский гарнизон был выведен из города, и его немедленно заняли итальянские войска). Поэтому понтифик не питал большой любви к Пруссии. В-третьих, лидерам политического католицизма не нравилось сотрудничество главы правительства с их заклятыми врагами – либералами. Все это, в свою очередь, заставляло Бисмарка видеть в партии Центра силу, которая пытается разрушить только что построенное здание новой империи в угоду партикуляристам, и вести с ней решительную борьбу.
  
  Вторая версия исходит из того, что Бисмарк видел в политическом католицизме агентов иностранного влияния. Заклятый враг, Франция, была католической страной, равно как и Австрия, отношения с которой еще были покрыты мраком. «Железному канцлеру» было известно о попытках Наполеона III создать антипрусский союз трех католических монархий – Австро-Венгрии, Франции и Италии. Возможно, он опасался в дальнейшем такого союза и стремился заранее ликвидировать «пятую колонну» внутри империи.
  
  Третья версия объясняет Культуркампф психологическими особенностями «железного канцлера». Его борьба с политическим католицизмом была плодом личной ненависти к людям, противившимся его воле. «Железный канцлер» был действительно нетерпим к критике, и с годами эта нетерпимость только усиливалась. Тех, кто вставал у него поперек дороги, он старался уничтожать, переходя при этом порой границы разумного и необходимого.
  
  Все три версии имеют под собой определенную основу, и такие соображения, безусловно, играли роль. Однако главной целью Культуркампфа было все же сплотить общество против «внутреннего врага», приковать внимание либералов к борьбе с католицизмом, лишив их возможности оказывать давление на правительство, ведущее эту безусловно важную и справедливую, с их точки зрения, войну. Во многом поэтому рептильная пресса быстро придала Культуркампфу эсхатологические черты. Сторонники партии Центра были заклеймены как «враги империи», желающие погибели не только нового государства, но и немецкой нации в целом. Не было такого обвинения, которое не предъявили бы в эти годы политическому католицизму. «Министр-президент – это еще не государство, и еще ни один министр не рисковал называть своих врагов врагами государства», – защищался лидер партии Центра Виндхорст в рейхстаге [446]. Однако руководимая правительством пропаганда продолжала говорить о «вражеских агентах» и «противниках прогресса». Каждый, кто поддерживал партию Центра, должен был чувствовать себя предателем нации.
  
  Впоследствии Бисмарка не раз обвиняли в том, что он в ходе Культуркампфа нанес немецкому народу раны, не затягивавшиеся в течение долгого времени, способствовал расколу нации. «Цена, которую пришлось заплатить за политику «бастионов» и «осажденного лагеря», была велика и имела далеко идущие последствия, – писал, к примеру, Р. Шмидт. – Это был раскол нации на «верные империи» и «враждебные империи» элементы, между которыми шла почти что латентная гражданская война. Изгнание партий, носителей воли нации, в гетто политического бессилия. Уничтожение и изоляция всех критических умов, так что в немецком обществе, подобно хронической болезни, распространилась бесхребетность. Наконец, сломленная воля широких слоев населения к конструктивному участию и ответственности за происходящие в государстве процессы, не позволившая удерживать критическую дистанцию по отношению к правительству и вызвавшая в дальнейшем столь печальный симбиоз культа силы и духа верноподданничества» [447]. Безусловно, этот вывод содержит известное преувеличение, поскольку приписывает «железному канцлеру» возможности единолично определять ход общественного развития. Однако не вызывает сомнений, что политика Бисмарка была направлена на раскол всех возможных противостоящих ему группировок в политической элите и обществе, на то, чтобы за счет равновесия противоборствующих сил удерживать свое ключевое положение в системе властных институтов. При этом он использовал все имевшиеся на тот момент инструменты массовой манипуляции.
  
  Необходимо отметить и еще один важный момент. Участвуя в схватке, Бисмарк в то же время стремился оставаться над ней, представляя Культуркампф в качестве борьбы между двумя общественно-политическими силами – либералами с одной и клерикалами с другой стороны. Он свел к необходимому минимуму свое собственное участие в этой кампании, что дало ему возможность несколько лет спустя пойти на примирение с католической церковью. К слову сказать, в определенной степени это использовал и Виндхорст, упрекавший канцлера в том, что тот стал рабом либерального большинства. Симптоматично, что само слово «Культуркампф» ввел в оборот отнюдь не Бисмарк, а Рудольф Вирхов, один из лидеров левых либералов.
  
  Первым шагом в рамках Культуркампфа стал роспуск католического департамента прусского министерства культов, который последовал в июле 1871 года. Этот департамент, созданный в 1841 году, должен был обеспечивать соблюдение интересов религиозного меньшинства, каковым являлись католики в Пруссии, а затем и Германской империи. Нужно сказать, что веротерпимость была одной из давних и глубоко укоренившихся традиций прусской политической культуры, и борьба с политическим католицизмом рассматривалась многими современниками как нарушение этой традиции.
  
  Одновременно в прессе была начата кампания против партии Центра, пока еще носившая достаточно сдержанный характер. Однако уже на данном этапе говорилось о союзе церкви с «красными» (то есть социалистами), против которого правительство вынуждено занять оборонительную позицию; если Ватикан не остановит партию Центра, государственное руководство полностью снимает с себя ответственность за возможные последствия. Попытки заключить социал-демократов и консервативных по своей сути католиков в одни скобки под именем «врагов империи» будут с неослабевающим упорством продолжаться в течение всего периода Культуркампфа.
  
  Месяц спустя, в августе 1871 года, Бисмарк объявил министру культов фон Мюлеру, что «его целями является борьба с католической партией, особенно в польских областях, Западной Пруссии, Позене, Верхней Силезии – отделение церкви от государства, церкви от школы. Передача школьной инспекции светским лицам. Исключение религиозных уроков из школьных программ» [448]. В декабре 1871 года был принят имперский закон, вносивший изменения в уголовный кодекс. Теперь уголовно наказуемым становилось произнесение духовными лицами проповедей, направленных против «общественного мира», то есть против существующей государственной системы. Тем самым затыкался рот всем священникам, которые пытались протестовать против Культуркампфа с церковных кафедр. Так называемый «кафедральный параграф» открыл череду репрессивных законов, направленных на силовое подавление недовольства среди духовных лиц.
  
  Категорически не согласный с этими установками, Мюлер был вынужден подать в отставку в январе 1872 года. Его преемником был назначен Адальберт Фальк, человек либеральных взглядов, который стал правой рукой «железного канцлера» в борьбе с католической церковью. Одновременно в прусскую палату депутатов был внесен законопроект о школьном надзоре, передававший права инспекции от церковных органов светским. В ходе дебатов Бисмарк произнес слова, которые задали тон всей последующей кампании против политического католицизма: «Вернувшись из Франции, я не мог рассматривать создание этой фракции иначе как мобилизацию партии против государства» [449]. Обвинения, которые глава правительства обрушивал на головы своих оппонентов, не оставляли сомнений – речь идет об объявлении войны. Войны, как утверждал Бисмарк, не против католической церкви как таковой, не против миллионов верующих, а лишь против политического католицизма и его заграничных кукловодов. Действительно, в течение определенного времени «железный канцлер» рассчитывал на то, что среди германских католиков произойдет раскол и значительная часть церковной организации встанет на сторону государства. Он просчитался – Культуркампф в значительной мере способствовал смягчению существовавших среди католического клира противоречий и консолидации его рядов. Политика правительства была поддержана лишь ничтожным меньшинством духовенства, сразу же оказавшимся в изоляции в своей собственной церковной среде.
  
  Законопроект о школьном надзоре был в итоге успешно принят. Находившийся в отставке Мюлер прокомментировал это в одном из своих писем: «С наибольшим удовольствием Бисмарк совсем изгнал бы церковь и религиозные идеи из общественной жизни и сделал бы личным делом каждого» [450].
  
  Тем временем накал борьбы нарастал. Если закон о школьном надзоре носил достаточно нейтральный, хотя и серьезно ущемлявший права церкви, характер, то дальнейшие шаги становились все более репрессивными. Любопытно, что большинство мероприятий в рамках Культур-кампфа носили не общеимперский, а прусский характер. Объяснялось это не в последнюю очередь желанием сохранить автономию южногерманских государств, светские власти которых также в известной степени боролись с политическим католицизмом, однако весьма болезненно относились к вмешательству со стороны Берлина.
  
  Весной 1872 года Бисмарк сделал явно провокационный шаг, предложив князя Гогенлоэ на пост прусского посланника при Святом Престоле. Гогенлоэ, являясь кардиналом, был тем не менее противником иезуитов и не поддерживал строго реакционный курс римской курии. В связи с этим он был изначально неприемлемой для Ватикана кандидатурой. Когда папа отверг кандидатуру Гогенлоэ, это было использовано «железным канцлером» как повод заявить о враждебности католической церкви по отношению к новой империи. Выступая в рейхстаге по этому вопросу, Бисмарк произнес одну из самых знаменитых своих фраз: «Мы не пойдем в Каноссу, ни телом, ни душой!», намекая при этом на известное путешествие германского императора Генриха IV, который в 1077 году отправился в итальянский замок Каносса, чтобы униженно просить прощения у папы Григория VII.
  
  Несколько недель спустя на свет появился закон о запрете деятельности в Германской империи ордена иезуитов и других родственных орденов. Эти католические ордена распускались, их члены, являвшиеся иностранными подданными, выпроваживались за границу. Любопытно, что законопроект появился по инициативе либерально-консервативного большинства рейхстага, которому Бисмарк, безусловно, оказывал большую поддержку. Папа не остался в долгу, заявив о том, что, «возможно, скоро с высоты упадет маленький камушек, который разрушит основание колосса» [451]. Несдержанность понтифика была тут же использована «железным канцлером», который с помощью верной ему прессы усилил накал пропагандистской борьбы.
  
  Весной 1873 года прусский ландтаг принял целый пакет законопроектов, наносивших новый удар по позициям католической церкви. Первый из них обязывал будущих католических священников иметь аттестат зрелости, который выдавался после окончания гимназии. Кроме того, необходимо было университетское образование, причем студенты-теологи должны были сдавать так называемый «экзамен по культуре», в ходе которого проверялись их знания в сфере философии, истории и германской литературы. Тем самым государственный аппарат должен был получить возможность влиять на подготовку священников в выгодном ему ключе. Второй закон делал назначение епископов и священников зависимым от одобрения государственных структур. Третий практически полностью отменял дисциплинарную власть церковных иерархов. Четвертый закон облегчал гражданину выход из церковной общины. Эти так называемые «Майские законы» были разработаны министерством культов при активном участии либеральных депутатов. Фактически они были нацелены не на отделение церкви от государства, а на подчинение первой второму.
  
  Бисмарк, как всегда в подобных случаях, предпочитал держаться в тени, изображая дело таким образом, что он всего лишь поддерживает либеральное большинство парламента. «Мне никогда не пришло бы в голову заниматься юридической разработкой деталей майских законов, – писал он впоследствии в своих мемуарах, – работа эта не относилась к моему ведомству, а контролировать или исправлять Фалька как юриста не входило ни в мои намерения, ни в мою компетенцию. В качестве министра-президента я вообще не мог выполнять одновременно обязанностей министра по делам вероисповеданий, будь я даже совершенно здоров. Лишь на практике я убедился, что юридические детали были психологически неверно рассчитаны. Эта ошибка стала мне ясной, когда я представил себе честных, но неуклюжих прусских жандармов, которые при шпорах и бряцающих саблях гонялись по спальням и черным ходам за легконогими, увертливыми священниками» [452]. Бисмарк не лукавил в том, что в юридические тонкости он не вникал. В то же время он остался верен себе, сваливая всю ответственность за ошибки и неправильные расчеты на своих сподвижников.
  
  Еще одним противником, с которым Бисмарк считал необходимым бороться, было польское национальное движение. В нем «железный канцлер» усматривал опасность для целостности Германии. Поляки были, во-первых, католиками и потому приверженцами «врагов империи», во-вторых, известными бунтовщиками. Поэтому в первой половине 1870-х годов по его инициативе началась пресловутая политика германизации, суть которой заключалась в том, чтобы насильственными мерами сделать живущих в Пруссии поляков носителями германской культуры. Политика эта, в отличие от Культуркампфа, велась в основном на уровне административных предписаний, часто провинциального уровня, и поэтому редко становилась предметом обсуждения в прусском и германском парламенте. В 1872–1873 годах был опубликован ряд указов, в соответствии с которыми преподавание в школах могло вестись только на немецком языке. Лишь в тех учебных заведениях, где доля учеников-немцев была меньше четверти, разрешалось преподавать польский язык как иностранный. В 1872 году был разработан проект закона об официальном языке, принятый четырьмя годами позднее. В соответствии с ним единственным официальным языком во всех государственных учреждениях Пруссии становился немецкий. Исключения допускались лишь в отдельных регионах и на ограниченный срок.
  
  Необходимо отметить, что сам «железный канцлер» воспринимал политику германизации не как наступление на права национального меньшинства, а как оборону от реально существующей угрозы. Как и многие немцы, он опасался постепенной «полонизации» восточных провинций Пруссии, вытеснения оттуда немцев. В феврале 1872 года он писал прусскому министру внутренних дел Ойленбургу: «У меня такое чувство, что в наших прусских провинциях почва если и не уходит у нас из-под ног, то по крайней мере выхолащивается настолько, что однажды может провалиться» [453]. Польское государство, претендующее на часть немецких земель и апеллирующее к праву нации на самоопределение, – вот тот кошмар, который стоял перед внутренним взором Бисмарка, и не только его.
  
  Поскольку поляки были католиками, политика германизации стала одновременно частью Культуркампфа. Последний тем временем набирал обороты. «Майские законы» 1873 года обострили конфликт с католической церковью до предела. Прусские епископы сразу же заявили о том, что отказываются их признавать. Конфликты между священниками и представителями власти множились, все больше приходов оставались вакантными. Многие немецкие католики, стоявшие ранее в стороне от политики, начали активно поддерживать партию Центра. Выборы в прусский ландтаг в ноябре 1873 года и в рейхстаг в январе 1874 года продемонстрировали стремительный рост числа католических депутатов. Однако либералы тоже улучшили свои позиции.
  
  В проигрыше оказались консерваторы, находившиеся в состоянии глубокого кризиса. В первые месяцы после основания империи Бисмарк не оставлял попыток превратить их в сильную партию, на которую правительство могло бы опереться. Однако начавшийся Культуркампф привел к окончательному расколу между «железным канцлером» и его прежними сподвижниками. Консерваторы, защищавшие традиционные ценности, не могли одобрительно относиться к резкому снижению роли церкви, которую полагали одним из важнейших устоев общества. Еще в ходе обсуждения законопроекта о школьном надзоре один из лидеров прусских консерваторов и давний друг Бисмарка Гейнст фон Клейст-Ретцов горячо выступил против правительственного предложения, заявив, что «бурные потоки безверия, проистекающие от государства, лишенного веры, затопят наши школы» [454]. После этого «железный канцлер», уже вступавший в предыдущие годы в конфликт с бывшим соратником, перестал с ним даже здороваться. Едва ли не единственным человеком в стане прусских консерваторов, с которым Бисмарк поддерживал дружеские отношения, остался Мориц фон Бланкенбург.
  
  Однако и с ним общение было далеко не безоблачным. Как писал Бисмарк в своих воспоминаниях, «Бланкенбург был моим товарищем по борьбе, он был мне особенно дорог нашей дружбой, длившейся с детских лет и до самой его смерти. Однако он не отождествлял дружбу с доверием или преданностью в области политики. В этой области я наталкивался на конкуренцию со стороны его политических и духовных отцов. У последних не было намерения, а у Бланкенбурга способности широко оценивать исторический прогресс германской и европейской политики. Сам он был лишен честолюбия и не страдал болезнью многих представителей старопрусской знати – завистью ко мне; но в своих политических суждениях он с трудом мог освободиться от прусско-партикуляристской или даже померанско-лютеранской точки зрения. (…) Борьба между благожелательным отношением ко мне и недостатком энергии по отношению к другим влияниям побудила его в конце концов вообще устраниться от политики (…) Когда он отошел от политики, у меня было такое чувство, что он покинул меня на произвол судьбы» [455]. Обвинять тех, кто не соглашался с ним, в предательстве также было излюбленной манерой Бисмарка.
  
  Поняв, что поддержки от бывших сподвижников ждать не приходится, «железный канцлер» в 1872 году нанес им удар, который окончательно рассорил его с консерваторами. Речь шла о реформе местного самоуправления в восточных провинциях Пруссии, в ходе которой административные полномочия юнкеров были фактически ликвидированы и переданы в руки государственных чиновников. На первый взгляд это кажется парадоксальным, если вспомнить, с каким пылом сам Бисмарк на заре политической карьеры выступал за сохранение феодальных привилегий своего сословия. Однако разгадка кроется в принципиальном изменении той роли, которую он играл. Если в годы революции Бисмарк был консервативным депутатом дворянского происхождения, скептически относившимся, а порой и противостоявшим центральному правительству, то теперь он сам являлся главой правительства, весьма ревниво относившимся к любой оппозиции.
  
  «Бисмарк, даже если он сам в этом никогда не признается, внутренне считает себя непогрешимым политическим папой, – писал в эти дни Роон Бланкенбургу. – И все же я не могу отказаться от моих симпатий к нему. Я не знаю, к кому еще я мог бы обратить свои патриотические стремления и чувства. (…) К слепой толпе, которая сегодня его обожествляет, а завтра, возможно, захочет распять, мы оба не принадлежим, и, чем больше наша сердечная склонность к нему, тем более глубоко и болезненно мы воспринимаем изъяны его могучего характера» [456]. Роон остался одним из немногих политических сподвижников Бисмарка, с которым его связывала крепкая личная дружба. В 1872 году «железный канцлер» даже передал военному министру пост главы прусского правительства – свидетельство высокого доверия к Роону, но одновременно практически полного отсутствия людей, на которых он мог бы положиться. Впрочем, старый друг и сподвижник оказался ненадежной опорой. Лично преданный Бисмарку, он по состоянию здоровья уже не справлялся с работой и в конце 1873 года подал в отставку со всех постов. «Железный канцлер» чувствовал себя покинутым в трудную минуту, но одновременно не мог не признать обоснованности сделанного Рооном шага. В конце ноября он написал старому товарищу письмо, ставшее фактически криком души одинокого человека: «Ваша отставка сделала меня одиноким. (…) На службе вокруг меня воцаряется пустота, чем дальше, тем в большей степени. Старые друзья умирают или становятся врагами, а новых уже не приобретаешь» [457]. В окружении Бисмарка оказывалось все больше лояльных исполнителей и все меньше самостоятельных, думающих людей, все больше приспособленцев и все меньше сподвижников. Надеждой «железного канцлера» стал в этот период его старший сын Герберт, который в 1873 году поступил на службу в министерство иностранных дел и работал в качестве личного помощника своего отца.
  
  Наступление на старинные юнкерские привилегии дополнительно укрепляло сотрудничество Бисмарка с либералами, которые давно выступали за ликвидацию феодальных пережитков. Такие внешне либеральные меры позволяли «железному канцлеру» добиваться от своих союзников существенных уступок в других областях. Хорошим примером подобных уступок стала ситуация, сложившаяся в 1873–1874 годах вокруг имперского военного закона. Эти события оказались в значительной степени в тени Культуркампфа, во многом незаслуженно, поскольку именно в таких ситуациях разворачивалась борьба за власть и влияние различных «центров силы» в новой империи, исход которой определял дальнейшее развитие страны. Процесс разработки и принятия военного закона интересен еще и в том плане, что здесь Бисмарку пришлось вести борьбу на два фронта – одновременно и с либеральным парламентом, и с военной элитой, которую поддерживал монарх. Это заставляет рассмотреть связанные с ним события более подробно.
  
  По большому счету, речь в данном случае шла о завершении того самого конфликта, который в свое время привел Бисмарка к власти в Пруссии. Индемнитет 1866 года вернул ситуацию статус кво, но не разрешил самой сути проблемы. Вопрос об организации армии и влиянии на нее парламента был общим решением отложен до конца 1871 года. Однако к этому моменту в стране многое изменилось, и прусское военное министерство заявило, что не в состоянии представить на рассмотрение парламента ни военный закон, ни специализированный военный бюджет. Со стороны правительства было подготовлено предложение продлить действие «временного положения» еще на один год. Оно, а также сумма предполагаемых военных расходов стали предметом долгих споров между Бисмарком и руководителем финансового ведомства Кампхаузеном, с одной стороны, и военной верхушкой во главе с Рооном – с другой.
  
  Бисмарк, не желая нового военного конфликта, вынуждал армию умерять свои финансовые аппетиты. В то же время он отклонил предложение Кампхаузена о снижении численности армии или срока службы, понимая, что ни генералитет, ни – что важнее – император никогда не пойдут на подобный шаг. К мнению Бисмарка присоединилась практически вся высшая гражданская бюрократия, ставившая сотрудничество с национал-либералами выше удовлетворения амбиций военных. На созванном по требованию Роона коронном совете Вильгельм I занял «срединную позицию», заявив, что, с одной стороны, не допустит никакого ослабления вооруженных сил, но с другой – не хочет повторения «конституционного конфликта». Бисмарк заверил императора, что большая часть партий воздержится от того, чтобы «сотрясать опору порядка и безопасности, каковой является армия для страны» [458]. Одновременно он указал на трудность представлять перед рейхстагом дополнительные требования без специализированного бюджета и настаивал на покрытии финансовых требований армии за счет французской контрибуции.
  
  «Железный канцлер» стремился, с одной стороны, не создавать лишние конфликты с парламентом, с другой – несколько осадить военное руководство; «балансирование на грани конфликта» в гораздо большей степени отвечало его интересам. В результате было принято упомянутое выше предложение о продлении «временного положения» на один год. Таким образом, палата должна была, пусть и на небольшое время, вновь отложить реализацию своего бюджетного права.
  
  Пойти на это рейхстаг был не готов; либералы считали требуемые суммы чрезмерными и выступали за их сокращение. Национал-либеральная пресса, в частности, писала, что предложенная сумма в расчете на человека (225 талеров) ни в коей мере не отражает реальной картины, что крайне запутывает все дело. В то же время звучали призывы не допустить снижения обороноспособности Германии ввиду враждебной позиции Франции – «и наша страна, и народ вынуждены будут нести тяжелое бремя вооружений» [459]– достаточно четкое отражение колебаний правых либералов, которые впоследствии будут усиливаться.
  
  В качестве компромиссного решения, способного дать выход из возникшей патовой ситуации, ряд лидеров консерваторов и правого крыла Национал-либеральной партии с подачи Бисмарка, Роона и прусского государственного министерства, действовавших на сей раз в полном согласии, предложили увеличить срок «временного положения» до трех лет при одновременном замораживании военных расходов. Роон стремился представить этот шаг как большую уступку со стороны военного управления. Сложилась парадоксальная ситуация – вариант, который ранее был отвергнут в кулуарах как неприемлемый для парламента, теперь должен был быть представлен рейхстагу и общественности как более либеральный!
  
  Правительственное предложение было принято незначительным большинством. Национал-либералы в данном вопросе раскололись на правое и левое крыло. По словам Е.И. Утина, «правительству на этот раз нетрудно было убедить народное представительство, что безопасность Германии и суровые требования внешней политики не дозволяют Германии тотчас же сбросить с себя военные доспехи» [460]. Стабильность внутриполитической ситуации большинство палаты ценило слишком высоко для того, чтобы каким-либо образом нарушать ее.
  
  Хотя правительство имело перед собой послушный рейхстаг, который, вне всякого сомнения, ежегодно утверждал бы требуемые военные расходы, новое «временное положение» в очередной раз создавало весьма опасный для палаты и выгодный для правительства прецедент. Трагедия «конституционного конфликта» повторилась как фарс: в надежде найти хоть какую-то выгоду либералы пошли на гораздо большие уступки, чем ожидало правительство; их слова о стремлении контролировать военные расходы становились «в большей степени предметом воскресных речей, нежели целью парламентской деятельности» [461]. Что же касается обязательства не увеличивать военные расходы, то существовало множество путей для того, чтобы его обойти.
  
  Разработка нового военного законопроекта началась в 1872 году, когда до окончания срока действия «временного положения» оставалось еще более 2 лет. Вскоре он был уже в основном готов. Бисмарк, придававший армии огромное значение, первоначально заявлял о своем намерении провести закон через рейхстаг еще до выборов 1874 года. В ноябре 1872 года канцлер писал Роону, что «к эффективнейшему оружию в предвыборной борьбе будет принадлежать впечатление, которое произведет на массы возможность уменьшения действующей армии и военных расходов», а это может «вынудить друзей правительства, национал-либералов, купить свое избрание обязательствами, которые затруднят им оказание нам поддержки в военном вопросе» [462]. Вследствие этого, считал канцлер, необходимо обеспечить принятие закона до новых выборов в рейхстаг, чтобы он ни в коем случае не стал предметом предвыборной борьбы. В другом письме, написанном 28 февраля 1873 г., канцлер настаивал на удалении из проекта всего, «что могло бы создать трудности для принятия закона» [463]. Имелись в виду параграфы о полицейских функциях армии, которые были в конце концов вычеркнуты из проекта.
  
  Весной 1873 г. военный законопроект был представлен на рассмотрение бундесрата. Наиболее важным являлся § 1, устанавливавший так называемый этернат: «Численность армии в мирное время составляет вплоть до издания другого законодательного установления 401 659 унтер-офицеров и рядовых. Добровольцы с одногодичным сроком службы не включаются в численность армии мирного времени» [464]. Фактически это было точное повторение положений, отвергнутых рейхстагом при обсуждении проекта конституции в 1867 г. Этернат на неограниченный срок лишал палату возможности влиять на установление размеров армии и, соответственно, практически полностью отнимал у нее контроль над военным бюджетом страны. Это, в свою очередь, означало сильнейшее сокращение бюджетного права рейхстага – расходы на сухопутную армию составляли около трех четвертей имперского бюджета.
  
  Однако в парламенте законопроект был положен под сукно. Такое решение негласно поддержали практически все политические партии, за исключением консерваторов. 28 мая 1873 года на собрании руководителей фракций парламента было принято решение о том, что проект не будет рассматриваться в текущую сессию. По ряду причин – в основном из-за нежелания ссориться с национал-либералами ради интересов военной верхушки, с которой у него постоянно возникали трения, – Бисмарк пошел на эту уступку, хотя перед Рооном он изображал из себя поборника скорейшего принятия законопроекта. Компромисс был достигнут в ходе тайных переговоров, которые в начале июня состоялись между руководителем ведомства имперского канцлера Дельбрюком и представителями ряда фракций. В соответствии с ним откладывалось рассмотрение сразу двух законопроектов – военного (что было выгодно либералам) и о прессе (что было выгодно правительству). Впрочем, консерваторы и Роон восприняли данную отсрочку с неприязнью. Роон 4 июня писал Бисмарку: «Пусть канцлер напомнит рейхстагу о его долге без дальнейших проволочек обсудить законопроект, прохождению которого через парламент правительства придают большое значение» [465].
  
  О причинах промедления с внесением военного законопроекта существует множество мнений. Скорее всего, все объясняется нежеланием Бисмарка обеспечивать слишком легкое его прохождение, чтобы «приструнить» военную верхушку; во всяком случае, на это указывает сравнительно длительная задержка проекта в Союзном совете (почти месяц, тогда как в критические моменты эта процедура происходила за два-три дня) и отказ от осенней сессии.
  
  Военный законопроект, как и предполагалось, оказался одной из центральных тем предвыборной борьбы наряду с Культуркампфом. Как его противники, так и сторонники были едины в одном: больной вопрос должен быть в конце концов решен. Практически никто не возражал также и против того, что безопасность государства должна быть обеспечена, но различные политические силы, естественно, видели пути ее обеспечения по-разному. В период предвыборной борьбы обозначилась та «линия фронта», на которой должны были происходить все последующие схватки. Эта линия пролегала между правым и левым крылом национал-либеральной партии, между сторонниками сотрудничества с правительством и удовлетворения запросов армии любой ценой и теми, кто придавал большее значение сохранению бюджетного права. Слева и справа от этой «линии фронта» находились группы колеблющихся, готовых в зависимости от ситуации перейти ее в ту или иную сторону. Именно от их позиции и зависела в конечном счете судьба военного законопроекта.
  
  Как уже говорилось выше, итоги выборов в рейхстаг 10 января 1874 года оказались неоднозначными. Прежде всего необходимо отметить существенный сдвиг влево. Если ранее «центр тяжести» палаты находился на правом фланге либерального спектра, то теперь он переместился к группе левых национал-либералов. Именно им принадлежала теперь решающая роль.
  
  Консерваторы потерпели на выборах сокрушительное поражение. Во многом это объяснялось тем, что у них был отнят «административный ресурс». Имперской партии удалось с трудом сохранить свои позиции. Что касается либеральных партий, то «серьезная борьба между ними разгорелась лишь в немногих округах» [466]. Националлиберальная партия усилилась, причем до такой степени, что без ее согласия невозможно было провести ни один законопроект, поскольку необходимое для этого большинство никогда не могло бы быть организовано ввиду противоречий между политическими силами. Вместе с прогрессистами она прочно удерживала большинство палаты. Но сильная позиция национал-либералов была одновременно источником их слабости, постоянным испытанием на прочность. Национал-либеральная партия уже неоднократно демонстрировала наличие в своих рядах достаточно серьезных разногласий, причем с ростом ответственности последние должны были неизбежно обостриться. В то же время значительно, даже скачкообразно, усилились две основные оппозиционные силы – католики и социал-демократы. Основным признаком новой расстановки сил в палате стало, таким образом, противостояние национал-либералов и католической партии Центра.
  
  Фактически правительству не удалось расправиться с «врагами империи». Культуркампф привел к усилению позиций политического католицизма. Социал-демократы, ранее представленные всего двумя депутатами, тоже заставили считаться с собой как с серьезной политической силой. Положение для правительства было несколько менее благоприятным, нежели в предыдущем рейхстаге. Тем не менее на данный момент у Бисмарка были все основания оценивать ситуацию достаточно оптимистически. В рейхстаге партии, в общем и целом поддерживавшие его политику, по-прежнему уверенно составляли большинство.
  
  На первом заседании нового рейхстага, прошедшем в исключительно торжественной обстановке, рейхсканцлером была зачитана от высочайшего имени приветственная речь к депутатам. Военный законопроект в ней ставился на первое место среди всех документов, представленных на рассмотрение палаты. Первое чтение законопроекта состоялось 16 февраля 1874 года. В конце заседания было принято решение об образовании специальной комиссии для дальнейшего его рассмотрения.
  
  В конце февраля – начале марта стало очевидно, что прохождение правительственного предложения через рейхстаг невозможно либо сопряжено со значительными трудностями. В силу этого со всех сторон начали появляться всевозможные компромиссные предложения. Все они, как правило, базировались либо на уменьшении заложенной в § 1 численности мирного состава армии, либо на четком определении срока действия этого параграфа. Но правительство устами своих представителей в комиссии неуклонно отвергало любую возможность компромисса.
  
  Ситуация с имперским военным законопроектом во второй половине марта зашла в тупик. Комиссия дважды отклонила § 1, показав таким образом, что его принятие рейхстагом маловероятно. Правительство, в свою очередь, не собиралось идти на уступки. «Мы стоим перед вакуумом, – писал Лукиус. – Национал-либералы полностью раскололись в главном вопросе» [467]. Вильгельм сравнил тогдашний кризис с кризисом времен «конституционного конфликта» – сравнение достаточно меткое и, что самое важное, сильно действующее на сознание слушателей. Посетившей его делегации палаты он объявил, что готов, если это будет необходимо, вести еще одну борьбу с парламентом по военному вопросу. В его глазах армия – любимое детище, цвет нации – была намного важнее парламента, в пользе которого он уже имел немало поводов усомниться. Именно поэтому в вопросе об армейском законопроекте кайзер стоял на крайних позициях.
  
  В этот момент взгляды обеих сторон в конфликте обратились к тому, кто считался мастером в разрешении сложных политических вопросов – к Бисмарку. Канцлер в военном вопросе, как уже упоминалось выше, с самого начала вел свою игру. Ему был невыгоден этернат, который сделал бы военных независимыми от него. Позиция посредника между армейскими институтами и рейхстагом, которая позволяла ему в определенной, пусть и не слишком большой, степени оказывать влияние в военных вопросах, была слишком выгодной. Принимая перед императором и военной верхушкой позу поборника скорейшего принятия закона, он в реальности мало что делал для утверждения этерната. С определенным удовлетворением взирал «бешеный юнкер» на бесплодные усилия своих коллег, бившихся, словно рыбы об лед, о пока еще довольно крепкую стену парламентской оппозиции.
  
  В беседе с британским послом Одо Расселом Бисмарк заявил, что военный закон – детище военного кабинета императора и что он, канцлер, не стремится навсегда изъять военный бюджет из-под контроля рейхстага, ибо опасается роста влияния генералов, не подвластных правительству. Практически о том же говорил Лукиус, утверждая, что Бисмарк «придает лишь очень условное значение прохождению всего закона. Истинную причину он видит в сложном соотношении между военным кабинетом и военным министерством. Он хотел бы эмансипировать последнее от первого и поставить его под влияние своей должности как имперского канцлера» [468]. После ряда столкновений с военной верхушкой в период войн с Австрией и Францией Бисмарк совершенно не горел желанием усиливать ее позиции.
  
  В начале марта очередной приступ ревматизма исключительно вовремя приковал его к постели. Благодаря этому обстоятельству Бисмарк сумел на время устраниться от борьбы вокруг военного законопроекта, заняв выжидательную позицию. Он весьма критично относился к методам представителей правительства, пытавшихся добиться принятия закона, но отнюдь не торопился помочь им. «Железный канцлер» прекрасно понимал свое ключевое положение и готовился выступить на сцену в самый подходящий момент, показав себя в роли человека, абсолютно необходимого всем политическим силам молодой империи.
  
  В двадцатых числах марта он пригласил к себе Лукиуса и обсудил с ним сложившуюся ситуацию. Канцлер утверждал, что § 1 ни в коей мере не нарушает бюджетного права рейхстага, и резко критиковал защитников этерната за их парламентскую тактику – по его словам, представители правительства допустили огромную ошибку, предоставив консерваторам выступить главными защитниками законопроекта. В прессе тем временем все чаще стали встречаться сожаления о том, что канцлер не в состоянии принять личное участие в происходившем. Как писала газета «Post», «в любом случае, парламентские дела страдают от отсутствия рейхсканцлера самым серьезным образом» [469].
  
  Правда, вопрос о незаменимости Бисмарка именно в этот момент активизировался благодаря усилиям ряда его противников в высших эшелонах власти. Уже в марте бывший военный министр Роон писал Бланкенбургу, что Бисмарк обязан провести военный закон, ибо в противном случае «станет ясно, что все его кокетничанье с национал-либералами не принесло ничего хорошего, что он все плохо рассчитал» [470]. Ходили упорные слухи о том, что против «железного канцлера» интригует, метя на его место, его старый соперник Эдвин фон Мантойфель, ставший к тому времени генерал-фельдмаршалом. Неоднократно он говорил императору о неспособности Бисмарка справиться с парламентом, но так и не смог пошатнуть веру старого монарха в своем паладине. Ряд высокопоставленных военных, которых поддерживала издавна не любившая Бисмарка императрица, лелеяли надежду договориться с Центром и таким образом посрамить «железного канцлера».
  
  По столице начали стремительно распространяться слухи о том, что Бисмарк устал, болен и подумывает об уходе со своего поста. Некоторые круги в это же время начали выдвигать предложения о временной замене канцлера в виде назначения исполняющего его обязанности. На место последнего прочили одного из лидеров правых либералов Форкенбека или Гогенлоэ. Эти замыслы активизировались после известий об исключительно плохом состоянии здоровья Бисмарка. Важными персонами в этом «заговоре» были великий герцог Баденский и его доверенное лицо, Гельцер; последний 25 марта в осторожной форме сделал Гогенлоэ предложение стать исполняющим обязанности канцлера.
  
  Впрочем, эти намерения были пресечены Гогенлоэ, наотрез отказавшимся от подобного поста – опытный политик прекрасно представлял себе, какой будет реакция Бисмарка на такие идеи. Зондаж, проведенный герцогом Баденским в отношении супруги Бисмарка, также не дал никаких плодов – хотя изначально ему показалось, что она разделяет его мнение, в конечном счете он добился лишь того, что «железный канцлер» находился теперь целиком и полностью в курсе дела. В этот момент и сами авторы идеи испугались возможных последствий – в частности, в своем письме Иоганне фон Бисмарк великий герцог открещивается от всех подобных намерений, заявляя, что ему абсолютно чужда мысль об отставке Бисмарка и он хотел лишь несколько облегчить бремя, которое столь пагубно сказывается на здоровье канцлера. Идея с назначением исполняющим обязанности Форкенбека, таким образом, отпала сама собой. Впрочем, еще в середине апреля, когда накал борьбы спал, Гельцер попытался заговорить о назначении заместителя канцлера с императором, но, естественно, разговор этот не привел ни к каким результатам.
  
  Сам Бисмарк был весьма недоволен подобными поползновениями, считая их попытками отправить его в отставку и – устами Дельбрюка – наотрез отказавшись от всех подобных комбинаций. Несмотря на то что болезни в эти годы удерживали его на многие месяцы вдали от столицы, он собирался держать все бразды правления только в собственных руках. Интриги продолжались, правда, с ослабевающей силой, до середины апреля, когда даже самым закоренелым противникам канцлера стала ясна их полная бессмысленность.
  
  27 марта, в день последнего перед пасхальными каникулами заседания рейхстага, Бисмарк вышел на политическую арену. Его посетили депутаты Луциус и Дитц, которым он заявил следующее: «Рейхстаг неправильно понимает ситуацию. Я постоянно стремился учиться новому, и когда я из-за этого должен был исправлять свое прежнее мнение, я это немедленно делал. И я горд тем, что поступал так, поскольку ставлю родину выше себя. Противоположное отношение мне непонятно. Но здесь, в рейхстаге, эти господа, которые избраны моим именем и от которых избиратели хотят, чтобы они поддерживали немецкую имперскую политику, чтобы они вместе со мной противостояли нашим общим врагам, эти господа считают возможным отойти от этого тогда, когда они этим якобы вступают в противоречие со словами, которые были ими сказаны в другом месте, в другое время и при других обстоятельствах. Мне не может нравиться такое положение вещей, я не могу рисковать моей европейской репутацией. Как только я буду в состоянии писать, я подам в отставку. Такому положению вещей, какое вредит высшим интересам империи, должен быть положен конец так скоро, как возможно. И для этого есть лишь два средства: либо моя отставка, либо роспуск рейхстага» [471]. Рейхстаг, похоже, хочет доказать, что Германия все-таки не умеет скакать, даже если ее посадить в седло, – такой горький упрек бросил канцлер парламентариям.
  
  Понятно, что этот образец красноречия был рассчитан не столько на обоих депутатов Имперской партии, сколько на широкую общественность и, прежде всего, на левых национал-либералов, чтобы сделать последних более уступчивыми в военном вопросе. Мощный удар должен был расшатать и без того начинавшую давать пока еще невидимые глазу трещины стену парламентской оппозиции и одновременно успокоить поборников этерната, у которых могли зародиться сомнения насчет способности канцлера отстаивать государственные интересы. Интересно, что Луциус и Дитц первоначально не собирались беседовать с канцлером, а хотели лишь справиться у его супруги о состоянии его здоровья; принять обоих депутатов было инициативой Бисмарка. Результат не заставил себя ждать – как писал У. Доусон, «угроза канцлера произвела непосредственный эффект» [472], заставив многих депутатов пересмотреть свою точку зрения. Любопытная деталь: в первоначальном газетном сообщении об этом визите говорилось, что, по впечатлению посетителей, Бисмарк выглядит далеко не столь больным, как это можно себе представить исходя из официальных сообщений. Буквально сразу же эта фраза была дезавуирована на страницах печати Луциусом, заявившим, что Бисмарк все еще очень слаб и чувствует себя плохо.
  
  Но в планы Бисмарка не входил раскол национал-либералов, партии, являвшейся на данный момент его основной опорой во внутренней политике. Подготовив почву для компромисса, он приступил к его созданию. Вечером 8 апреля канцлера посетил Микель. Бисмарк по своей привычке встретил собеседника «огнем главного калибра», заявив ему, едва тот успел переступить порог, о неминуемом роспуске парламента в самом ближайшем будущем [473]. Беседа переросла в достаточно ожесточенный спор, который, впрочем, продлился недолго – ведь обе стороны, в сущности, хотели одного и того же.
  
  На переговорах с Микелем был согласован срок действия § 1 военного закона – так называемый септеннат. Это решение устраивало как Бисмарка, так и национал-либералов. Немного позже «железный канцлер» объяснял свое решение стремлением избежать крупномасштабного внутриполитического кризиса, а также незначительной разницей между этернатом и септеннатом: «Даже неограниченный срок действия не избавляет нас от сложностей обсуждения бюджета. Для одобрения на 7 лет мне предлагается гарантированное большинство, а это – уже срок, за пределами которого вообще нельзя строить четких планов. Этот период включает в себя две следующие выборные кампании» [474]. При этом Микель вновь подтвердил для всех заинтересованных лиц, что канцлер еще очень слаб, и передал слова Бисмарка, заявившего, что он не сможет остаться на своем посту, если «в вопросе, затрагивающем в столь значительной степени как внутреннюю консолидацию, так и внешнее положение империи, как военный закон, не найдет прочной опоры внутри национального большинства рейхстага» [475].
  
  9 апреля, в день, когда прошло первое после каникул заседание рейхстага, компромисс состоялся окончательно. Утром Бисмарка посетил император, которому канцлер рассказал о предложении национал-либералов и убеждал согласиться на него. Бисмарк сумел уверить Вильгельма, а через него – и военных в необходимости септенната, представив дело так, что в противном случае широкомасштабный конфликт и его собственная отставка неизбежны, поскольку необходимое большинство в пользу правительственного предложения не может быть обеспечено; как он заявил императору, в случае несогласия последнего на компромисс «осталась бы лишь одна альтернатива: роспуск рейхстага или определение преемника для меня». На это император вынужден был ответить, что «если численность мирного состава не будет сокращена, […] тогда он лучше согласится на 7-летний срок, чем на риск роспуска рейхстага или конфликта», поскольку «отставка Бисмарка им не рассматривается, цифра важнее определенности» [476]. «Когда стоишь перед выбором, разрушить армию или заключить перемирие на 7 лет, я не мог дольше балансировать», – объяснял он впоследствии свой выбор [477]. Побывал у постели «железного канцлера» и военный министр Камеке, который теперь упорно отстаивал этернат. Бисмарк вновь озвучил угрозу своей отставки – впрочем, на военного министра, в отличие от Вильгельма, это особого впечатления не произвело. Равно и для Бисмарка мнение Камеке было в данном случае не так уж важно.
  
  После обеда канцлер встретился также и с Беннигсеном, с которым окончательно согласовал принятое накануне решение. Глава Национал-либеральной партии, которого сопровождал Лукиус, дал согласие на компромисс, что фактически предопределяло принятие септенната партией и парламентом. При этом, еще не вынеся вопрос на обсуждение фракции, Беннигсен дал письменное обязательство обеспечить предложению большинство.
  
  Вечером того же дня на заседании национал-либеральной фракции компромисс был практически единогласно одобрен. Таким образом, 8–9 апреля можно считать поворотным пунктом в развитии конфликта вокруг военного законопроекта. На следующий день, 10 апреля, Беннигсен сообщил Бисмарку о согласии своей фракции на септеннат. Хотя Бисмарк был глубоко удовлетворен этим, он тем не менее представил свое согласие как большую уступку, что позволило ему выторговать обещание национал-либералов оказать властям поддержку в бюджетных вопросах. При этом ему удалось убедить военное руководство и консерваторов, что септеннат стал лишь вынужденной мерой; Лукиус в своем дневнике писал по этому поводу: «Бисмарк сдался, поскольку он был болен и чувствовал себя недостаточно хорошо для того, чтобы наряду с церковным конфликтом проводить военный» [478]. Это прекрасно иллюстрирует дипломатическое мастерство канцлера: убеждая каждую из сторон в силе и решимости другой, он сумел стать абсолютно необходимым для обеих и в конечном счете реализовать выгодное ему решение.
  
  Септеннат обозначил практически полное крушение попыток либеральных сил проводить собственную политику, отличную от «генеральной линии» «железного канцлера». Результатом борьбы вокруг военного законодательства 1871–1874 годов стало существенное ослабление рейхстага; в ходе этого конфликта решался вопрос о влиянии парламента на политическую жизнь страны, и победа осталась на стороне правительства. В силу своей слабости, неразвитости политических партий, неспособности противостоять массированному давлению и прямого предательства парламентским большинством своих идеалов рейхстаг не смог предотвратить грубейшее нарушение бюджетного права и тем самым согласился с отведенным ему сугубо подчиненным положением в системе государственных механизмов империи.
  
  Сам Бисмарк, однако, вполне мог не пережить своей политической победы. 13 июля 1874 года, когда канцлер находился на отдыхе в Киссингене, на него было совершено очередное покушение. Нужно сказать, что назревало нечто подобное уже довольно давно. Письма с угрозами, по большей части анонимные, уже давно стали для главы правительства чем-то совершенно обыденным, на что даже не стоило обращать внимание. И вот теперь молодой католический подмастерье по фамилии Кульманн решил подкрепить слова делом, выстрелив в Бисмарка из револьвера. Канцлер отделался легким ранением и получил в свои руки прекрасный повод для очередного ужесточения борьбы с политическим католицизмом. Явная связь мотивов покушения с Культуркампфом позволила Бисмарку использовать эту историю для борьбы со своими политическими оппонентами. «Отпихивайте этого человека сколько угодно! Он все равно цепляется за подолы ваших сутан!» – заявил глава правительства в парламенте вскоре после покушения [479].
  
  Культуркампф продолжался с нарастающим ожесточением. В 1874 году в Пруссии был введен обязательный светский брак. Венчаться можно было только после регистрации в местных органах власти, в противном случае брак не признавался законным. Кроме того, обязательной регистрации в светских инстанциях подлежали все рождения и смерти. Год спустя эти положения были распространены на всю территорию империи.
  
  В 1875 году был принят еще ряд законов, направленных против католической церкви. Так называемый «закон о корзине с хлебом» лишил государственной финансовой поддержки те церковные учреждения, которые не были готовы заявить о своей безусловной покорности законам. Учитывая, что в феврале 1875 года папа римский объявил прусские «майские законы» недействительными, это означало весьма серьезный удар по германской католической церкви в целом. «От этой меры, – заявил Бисмарк в рейхстаге, – я не жду никакого успеха, но мы просто выполняем свой долг, защищая независимость нашего государства и нации от чуждого влияния» [480]. В том же году в Германии были запрещены все монашеские ордена, за исключением тех, которые занимались только заботой о больных. Эта мера затронула почти 10 тысяч монахов.
  
  Государственные структуры вели борьбу с энергией и настойчивостью, не останавливаясь перед весьма жесткими мерами. Католические священники проявляли не меньшее упорство. За четыре года в тюрьму отправилось почти 2 тысячи духовных лиц, в том числе два епископа. Многие тысячи приходов оставались вакантными. Разумеется, такая политика возмущала многих прихожан, для которых посаженный в тюрьму священник становился мучеником за правое дело.
  
  Однако в политике Бисмарка уже происходили определенные изменения. Одним из признаков этого стала риторика имперского канцлера в его борьбе с партией Центра; Бисмарк все чаще апеллировал не к светским ценностям, а к протестантизму. Папу он называл «врагом евангелической церкви и вследствие этого врагом существующего прусского государства» [481]. Канцлер часто вспоминал о жестокостях, которые творила католическая церковь, об ужасах контрреформации – особенно если выступление происходило не в рейхстаге, а в прусской палате депутатов, где не присутствовали представители южногерманских земель.
  
  Очевидно, это было во многом рассчитано на консерваторов, возобновления контактов с которыми Бисмарк начал искать. На первых порах он, однако, не встретил с их стороны положительной реакции. Скорее наоборот. В июне 1875 года «Крестовая газета» опубликовала статью, в которой обвинила канцлера в личном обогащении за счет сотрудничества с либералами. Оскорбленный глава правительства выступил в рейхстаге с призывом бойкотировать газету, в ответ на что большая группа влиятельных консерваторов опубликовала декларацию, в которой полностью поддержала позицию своего печатного органа. Это затронуло Бисмарка особенно болезненно, поскольку среди подписавших документ было немало его прежних личных друзей. В качестве примера можно назвать Райнхольда фон Тадден, брата Марии. Даже нежные чувства к усопшей, которые Бисмарк сохранил до глубокой старости, не удержали его от того, чтобы отправить старинному приятелю письмо, составленное в настолько жестких выражениях, что любые личные контакты между ними становились невозможны. Судя по всему, канцлер был в очередной раз глубоко задет «предательством» своих прежних сподвижников, многие из которых, в свою очередь, считали его самого предателем консервативных ценностей и идеалов.
  
  Разрыв с консерваторами оказался настолько болезненным, что Бисмарк и спустя долгие годы не мог относиться к нему спокойно. В своих мемуарах он посвятил этим событиям целую главу. «Для нервов человека в зрелом возрасте, – писал Бисмарк, – является тяжким испытанием внезапно порвать прежние отношения со всеми, или почти всеми, друзьями и знакомыми. Мое здоровье было к тому времени уже давно подорвано не лежащими на мне обязанностями, а непрерывным сознанием ответственности за крупные события, при которых будущее отечества стояло на карте. В пору быстрого, а иногда бурного развития нашей политики я, разумеется, не всегда мог с уверенностью предвидеть, правилен ли путь, избранный мною, и все же был вынужден действовать так, словно я с полной ясностью предвижу грядущие события и воздействие на них моих собственных решений. (…) Изнуряет не работа, а сомнения и чувство чести, ответственность, которая не может опираться ни на что, кроме собственного убеждения и собственной воли, как это резче всего имеет место именно при важнейших кризисах. Общение с людьми, которых считаешь равными себе, помогает преодолевать такие кризисы; и если это общение внезапно прекращается и притом по мотивам скорее личным, чем деловым, скорее из зависти, чем из честных мотивов, а поскольку они являются честными, то совершенно банальны; если ответственный министр внезапно бойкотируется всеми своими прежними друзьями, если с ним обращаются как с врагом и он со всеми своими размышлениями остается в одиночестве, то это обостряет воздействие служебных забот на его нервы и его здоровье» [482].
  
  Сотрудничество с либералами также развивалось не без серьезных проблем. События, связанные с принятием имперского военного закона, позволили Бисмарку одержать убедительную победу над своими союзниками, однако в то же время продемонстрировали определенные пределы, дальше которых он не мог рассчитывать на их поддержку. В свою очередь, Национал-либеральная партия начала утрачивать внутреннее единство и потому становилась все менее надежной опорой. Несмотря на то что в 1875 году был принят весьма прогрессивный по своему духу закон о прессе, Либеральная эра начала клониться к своему закату.
  
  Одновременно Бисмарк начал искать пути выхода из Культуркампфа. Еще в 1875 году в одной из своих парламентских речей канцлер заявил, что возлагает свои надежды на приход «мирного папы (…) который готов позволить другим людям жить по их усмотрению и с которым можно будет заключить мир» [483]. И действительно, в дальнейшем борьба с католической церковью была остановлена. Репрессии против непокорных священников были прекращены, впоследствии наиболее жесткие меры были без лишнего шума отменены.
  
  Прекращение Культуркампфа вызывает у историков не меньшие споры, чем выяснение причин его начала. Однако почти все сходятся в одном пункте – кампания закончилась поражением «железного канцлера». Часто говорится о том, что Бисмарк вынужден был закончить борьбу с католической церковью из-за полной неэффективности мер, которые он принимал против своих оппонентов. Влияние партии Центра не только не сократилось, но даже выросло. Возмущение Культуркампфом не только среди широких масс католических верующих, но даже при императорском дворе нарастало. Даже некоторые либералы, изначально поддерживавшие наступление на влияние религиозных организаций, к середине 1870-х годов стали рассматривать проводимую кампанию куда более скептически, видя в ней наступление безжалостной государственной машины на права человека.
  
  Все эти обстоятельства, разумеется, имели место и вносили существенный вклад в решение Бисмарка завершить Культуркампф. Однако не следует забывать о том, что сокрушение партии Центра и католической оппозиции в стране было лишь одной из целей проводимой политики. Другой, возможно, даже более важной целью стала консолидация либерального парламентского большинства вокруг проводимой главой правительства политической линии. В первые годы существования новой империи, когда во многом определялось направление ее дальнейшего развития, это имело особое значение. И здесь Бисмарк сумел добиться ощутимого успеха – в период Культуркампфа он мог во многих вопросах навязать свою волю парламентскому большинству, готовому пойти на весьма серьезные уступки. Либералы были готовы сотрудничать с Бисмарком, и в дальнейшем инициатором завершения Либеральной эры во второй половине 1870-х годов выступил сам «железный канцлер». Именно это решение во многом стало причиной прекращения Культуркампфа. Последний сыграл роль небезызвестного мавра, который сделал свое дело и мог убираться восвояси.
  
  Разумеется, как на это часто указывают критики Бисмарка, Культуркампф привел к определенному расколу немецкого общества, в котором часть граждан была публично объявлена врагами и противопоставлена всем остальным. Однако это можно ставить «железному канцлеру» в вину, но нельзя считать провалом его политики. Бисмарк изначально строил свой курс, опираясь на противоречия, сталкивая различные группы интересов и удерживая за счет этого в своих руках ключевую позицию. Он вовсе не был «отцом нации», заботящемся в первую очередь о единстве общества и самосознании граждан. Он был политиком, стремившимся к сохранению власти, проведению в жизнь своей линии и не стеснявшимся пользоваться для этого всеми имевшимися под рукой инструментами.
  
  Раскол германского общества касался и лично фигуры Бисмарка. Для одних – таких было меньшинство – он являлся чудовищем, нарушителем установленных порядков, гонителем истинной веры или прислужником эксплуататоров. Однако для большинства немцев Бисмарк являлся безусловно положительным героем. Он еще не стал тем символом германского единства, каким окажется в ХХ столетии. Однако его популярность была весьма велика. Германские университеты один за другим избирали его почетным доктором, а города – почетным гражданином. В его честь продолжали называть все, что только можно – от улиц до селедки. Художники рисовали его портреты, множество людей присылали ему подарки ко дню рождения. Бисмарк прекрасно умел использовать эту популярность, однако не предпринимал никаких усилий для ее увеличения и в целом относился к ней равнодушно. Он был честолюбив, однако не тщеславен. Многочисленные почести порой даже раздражали его. Известна история о том, что, получив после победы над Францией звание генерал-лейтенанта, он раздраженно спросил: «Ну и что я могу на него купить?» [484]Ему совершенно не нравилось ощущать себя живым памятником, и он частенько жаловался на то, что даже на своем любимом курорте, в Киссингене, вокруг него постоянно собирается толпа почитателей и зевак.
  
  По этой же причине он стремился избегать светских мероприятий. Бисмарк предпочитал общение, которое носило бы в первую очередь деловой характер. В своем берлинском доме он еженедельно устраивал «парламентские вечера», на которых приглашал депутатов. Здесь он умел быть радушным и гостеприимным хозяином. В спокойной, домашней обстановке обсуждались животрепещущие политические проблемы, принимались решения, которые затем становились предметом обсуждения в рейхстаге и прусской палате депутатов.
  
  Семейство Бисмарков по-прежнему обитало в служебной квартире, находившейся на верхнем этаже здания министерства иностранных дел. К дому на Вильгельмштрассе примыкал обширный сад, по которому «железный канцлер» любил прогуливаться. Старые деревья по-прежнему были для него лучшими собеседниками. Посетителей глава правительства принимал в небольшом, скромно обставленном кабинете, главным предметом мебели в котором был огромный письменный стол. Простота и лаконичность обстановки, в которой работал крупнейший государственный деятель тогдашней Европы, поражала современников. По словам одного из посетителей, ни один французский префект не удовлетворился бы столь скромными условиями.
  
  Возможно, поэтому в 1874 году от лица правительства было приобретено соседнее с министерством иностранных дел здание – дворец Радзивиллов, в котором имелись более приспособленные в первую очередь для больших приемов помещения. Спустя некоторое время, после масштабного ремонта, семейство Бисмарков перебралось туда. Однако и в этом здании помещения были лишены показной пышности. Та же скромность отличала внутреннее убранство принадлежавших «железному канцлеру» усадеб в Варцине и Фридрихсру. Мориц Буш, посетивший Варцин в 1877 году, вспоминал, что внутренности дома напоминают скорее дом зажиточного помещика, нежели замок титулованной особы.
  
  Варцин, а затем и Фридрихсру по-прежнему играли большую роль в жизни главы правительства. Практически каждый год он проводил в своих имениях по несколько месяцев, объясняя это в первую очередь состоянием своего здоровья. По некоторым подсчетам, за 23 года своего пребывания в должности канцлера сначала Северо-Германского союза, а затем Германской империи он провел в поместьях в общей сложности 9 лет. В политических кругах столицы это вызывало частые жалобы на сложность ведения дел в отсутствие Бисмарка, тем более что последний, как уже говорилось выше, категорически не желал иметь заместителя ни формального, ни фактического. «Железный канцлер» говорил, что связь между Берлином и провинцией функционирует бесперебойно и он способен управлять имперской политикой из Варцина столь же успешно, как и из своего берлинского кабинета. Это было верно в том отношении, что плохое состояние здоровья затрудняло ему работу и в столице.
  
  На самом деле постоянные отъезды «в деревню» имели для Бисмарка очень большое значение. Во-первых, они давали ему возможность не погрязнуть в решении тактических вопросов и в суматохе текущих дел. Во-вторых, они позволяли ему почувствовать себя сельским помещиком. «Железный канцлер» на самом деле достаточно болезненно относился к тому, что Лотар Галл называет «постепенным растворением частной сферы в общественной жизни» [485]. Политика была его всепоглощающей страстью, но поглощение происходило отнюдь не без сопротивления со стороны самого Бисмарка. Он любил играть со спасительной мыслью о том, что в любой момент может подать в отставку и уехать из суматошного Берлина. Прогулки по лесам, уеди нение в тиши комнат, инспекции окрестных полей – все это давало «железному канцлеру» возможность ощутить наличие своей приватной сферы, куда не было доступа политическим баталиям и интригам. Как писал Х. фон Кроков, «Бисмарк напоминал паромщика между двумя берегами. На одном берегу он находит прибежище в браке, семье и поместье, домашний уют и спокойствие сельской жизни. Однако его жажда деятельности и честолюбие не находят здесь выхода. С другого берега его манят деятельность, ответственность, взлеты и падения власти – и с этими приманками вновь вступает в противоречие стремление к уединению» [486]. Это противоречие, в свою очередь, не могло не сказываться отрицательно на душевном состоянии и физическом здоровье Бисмарка.
  
  Бисмарк и в период своего пребывания на посту главы правительства продолжал много читать, в первую очередь художественную литературу. Речь при этом шла как о произведениях, уже успевших стать классикой, так и о новинках. Из немецких писателей Бисмарк больше всего ценил Шиллера. Гете он считал законченным образцом бюрократа, который любил свой пост больше, чем свой литературный талант. В то же время канцлер наизусть знал первую часть «Фауста». Бисмарк вообще отличался прекрасной памятью и в своих парламентских выступлениях обильно цитировал классиков, начиная с Гомера. Из иностранных авторов он высоко ценил Элиота и Тургенева, которого называл «самым одухотворенным из живущих ныне писателей» [487]. Новыми достижениями наук, как естественных, так и гуманитарных, «железный канцлер» практически не интересовался. Как писал Отто Пфланце, «его духовные интересы оставались интересами образованного дворянина старого времени» [488]. Бисмарк практически никогда не посещал театры, однако любил слушать музыку в домашних условиях, когда в роли исполнителей выступала его жена или Койделл.
  
  В общении «железный канцлер» мог быть весьма обаятельным собеседником. Его голос, вопреки сложившемуся стереотипу, был довольно высоким, но Бисмарк прекрасно владел им, чередуя интонации, подбирая оттенки и делая точно рассчитанные паузы. Он любил рассказывать истории, от коротких анекдотов до больших фрагментов воспоминаний, которые заставляли некоторых современников обвинять его в склонности к монологам. Однако большинство свидетельств рисует нам Бисмарка как весьма интересного рассказчика. «Я хотела бы записать, – вспоминала баронесса Шпитцемберг, – все его маленькие замечания, шутки, импровизации, иногда очень серьезные, даже меланхоличные, иногда грубые, полные жизненной силы, потом вновь мягкие, полные понимания к слабостям человечества, однако не конкретных людей. Очевидные противоречия этой могучей личности имели огромную волшебную силу, которая воздействовала на вас снова и снова» [489]. О «магическом обаянии», которое излучал Бисмарк, вспоминали и другие современники.
  
  Здоровье Бисмарка на протяжении всех 1870-х годов оставалось больной темой. Дело было не только в многолетнем нервном напряжении, но и в последствиях нескольких полученных им травм. Он неоднократно падал с лошади, при этом как минимум трижды получал серьезное сотрясение мозга, а однажды, в 1868 году, сломал себе три ребра. К этому добавлялась полностью расстроенная пищеварительная система, страдавшая в первую очередь от не знавшего меры чревоугодия «железного канцлера». Частые простуды, ревматизм, невралгические боли, мигрени дополняли картину. Единственным способом лечения был отдых – либо на водах, в Гаштейне или Киссингене, либо в одном из поместий. Слова «диета» и «режим дня» оставались Бисмарку чужды. К врачам он относился с некоторым подозрением, впрочем, вполне понятным, если вспомнить его петербургские приключения. Регулярно обращаясь к медикам за помощью, он тем не менее далеко не всегда следовал их рецептам.
  
  «Железный канцлер» весьма тяжело переносил физические страдания. Спокойным стоицизмом он отнюдь не отличался, и многие окружающие вынуждены были выслушивать его жалобы. В 1872 году на одном из приемов он говорил: «Мои страдания объясняются по большей части бессонницей. Я не могу заснуть, что бы я ни делал. Я читаю, снова встаю, хожу по комнате, курю – ничто не помогает, и только к 7 утра я могу крепко заснуть. И тогда я сплю часто до двух часов пополудни. Я знаю, в этом виноваты мои нервы – их я оставил в Версале. И самое неприятное, что, когда я не могу заснуть, меня отхватывает все то раздражение, которое я накопил, причем в усиленной степени, и в этом нет ничего приятного. Я нахожу прекрасные ответы на слова, которые меня разозлили, но из-за этого снова обретаю бодрость и прощаюсь со спокойным сном» [490]. Очевидно, постоянное стремление Бисмарка привлечь внимание к своим страданиям объясняется не чем иным, как дефицитом тепла и заботы, который ощущался им с самого детства. Даже семейная жизнь не могла полностью компенсировать его.
  
  Впрочем, как справедливо отмечает Отто Пфланце, «у него был блестящий талант превращать недостатки в достоинства и неудачу в успех. Плохое состояние своего здоровья в целом и своих нервов в частности он умел вновь и вновь обыгрывать так, что это производило воздействие на короля, на министров, даже на рейхстаг. В критические моменты он часто заявлял, что больше не в состоянии выносить политических конфликтов и в случае, если ему будет и в дальнейшем оказываться сопротивление, будет вынужден просить об отставке, удалиться в Варцин или Фридрихсру и предоставить страну ее судьбе. Его вес в правительстве и политической жизни после 1870 года был настолько велик, что эта тактика часто приносила успех. Даже самые жестокие критики его внутренней политики были убеждены в его незаменимости в международных делах. Возражения снимались, мероприятия одобрялись, министры отправлялись в отставку, даже парламентские решения отменялись, если говорилось о том, что этого требует здоровье канцлера. С другой стороны, частое раздражение Бисмарка усиливало напряженность между ним и его коллегами и подчиненными, а также депутатами парламента» [491]. Усиливавшиеся недуги негативно сказывались на работоспособности Бисмарка; часто он не мог работать более двух часов в день, подолгу не появлялся в парламенте, ограничивал свое общение с чиновниками. В условиях, когда решение всех важных вопросов зависело от него, а подчиненные были лишены какой-либо самостоятельности, это крайне негативно сказывалось на ведении дел. «Мое топливо истрачено, я не могу продолжать», – жаловался он в мае 1872 года [492].
  
  Портреты и фотографии Бисмарка того времени показывают нам грузного стареющего человека с волевым выражением лица, плотно сжатыми губами, тяжелым взглядом из-под густых бровей. Современники вспоминали этот взгляд, который прожигал собеседника насквозь и заставлял порой чувствовать дискомфорт, несмотря на все радушие и приветливость главы правительства. Улыбка, которая бывала на лице Бисмарка далеко не так редко, как это можно было бы подумать при взгляде на его портреты, часто принимала ироничный оттенок. Сам «железный канцлер» однажды жаловался, что у него нет хороших портретов, все существующие лгут, поскольку на самом деле он является мечтательной и сентиментальной личностью. Действительно, имеющиеся изображения мало что могут рассказать нам об эмоциональной составляющей характера Бисмарка – тем более что сам он часто прятал ее от окружающих.
  
  И уж во всяком случае не ощущали сентиментальности и чувствительности «железного канцлера» его подчиненные и коллеги. Им приходилось сталкиваться с недоверием Бисмарка, который считал нужным строжайше контролировать всех, кто не успел зарекомендовать себя в его глазах с наилучшей стороны. В дальнейшем они вынуждены были учиться слепо подчиняться своему шефу, порой чувствовать себя школьниками, которых распекает строгий учитель. Когда Койделл, давно и хорошо знавший Бисмарка в неформальной обстановке, стал его подчиненным, ему пришлось долго привыкать к манерам своего начальника. Прусский министр внутренних дел предупреждал его: «Ваша работа с Бисмарком будет сложной, обратите на это внимание. Он жесткий человек и не терпит возражений. Тех, кто имеет с ним дело, он вынуждает к покорности» [493]. Встречались, конечно, и исключения, те, кому «железный канцлер» позволял отстаивать свое мнение, но их с течением времени становилось все меньше. С юности ненавидевший профессиональную бюрократию, особенно ее либеральное мышление, Бисмарк теперь, встав во главе исполнительной власти, стремился превратить ее в слепое орудие своей воли, в инструмент, который будет четко и без возражений исполнять все, что приказано сверху.
  
  Если чиновник не повиновался, глава правительства воспринимал это как личное оскорбление, даже предательство. В таких случаях его реакция могла быть очень резкой. Характерен пример Германна фон Тиле, являвшегося в первой половине 1860-х годов важнейшим сотрудником Бисмарка в министерстве иностранных дел. Тиле, дипломат старой школы, имел разногласия со своим шефом еще в 1866 году, а в начале 1870-х выразил свое недовольство политикой Культуркампфа. Разгневанный канцлер вынудил его уйти в отставку и в течение всей оставшейся жизни ни разу не пожелал встретиться с ним. Казалось, Бисмарк не забывал и не прощал ничего. Неугодных людей он отбрасывал, невзирая на их прошлые заслуги. Там, где канцлер не мог прямо приказать чиновнику уйти в отставку, он использовал против него все возможные методы, включая кампании в прессе.
  
  Характерной чертой «железного канцлера» была его упорная убежденность в собственной правоте. Тот же Ойленбург советовал чиновникам: «Если вы придерживаетесь иного мнения, чем он, то ни в коем случае не противоречьте ему сразу же. Если вы это сделаете, то он, будучи легко возбудимой натурой, найдет столь мощные основания для своих взглядов и будет держаться за них так прочно, что ни одна сила на земле не сдвинет его с места. Лучше вернитесь через час и скажите: я попытался уладить дело, но мне пришли в голову такие-то и такие-то соображения. Тогда вы увидите, что князь Бисмарк достаточно открыт для того, чтобы выслушать, обдумать и, возможно, одобрить любое другое мнение» [494]. Еще одним способом изменить точку зрения главы правительства было представить ему соображения в максимально безличной и объективной форме. Бисмарк был глух к чужим мнениям, но с большим вниманием относился к любой информации, которая могла оказаться полезной.
  
  «Железный канцлер» был весьма трудным начальником и в том плане, что из его уст весьма редко можно было услышать похвалу. Зато уж на замечания и претензии Бисмарк не скупился. Особенно невыносимой становилась жизнь его подчиненных тогда, когда и без того не самый лучший характер канцлера портился из-за мучивших его телесных недугов. В 1870-е годы это случалось довольно часто. В такой ситуации любая мелкая оплошность могла привести к бесконтрольному взрыву гнева. Впрочем, насколько эти взрывы были действительно бесконтрольными, а в какой степени речь шла о вполне осознанном «выпуске пара», спорили еще современники.
  
  Многие близкие сподвижники Бисмарка не выдерживали давления и уходили, не желая терять свою индивидуальность. Другие оставались, готовые пожертвовать многим ради того, чтобы служить гениальному человеку. Власть Бисмарка в бюрократическом аппарате покоилась во многом на его несокрушимом авторитете. Один из его сотрудников, Тидеманн, вспоминал впоследствии: «Отдельные свойства разума были развиты у князя Бисмарка с редкой равномерностью и гармонией. Способность схватывать все на лету, умение комбинировать, решительность и память уравновешивали друг друга. Вместе они образовывали комплекс, делавший его способным к выдающимся достижениям. С удивительной уверенностью он ухватывал корень даже самых сложных и запутанных проблем. Он с первого взгляда умел отличить важное от несущественного. Как только кто-то заканчивал докладывать ему, он, не колеблясь ни минуты, сообщал свое решение. Никогда я не замечал в нем колебаний, он всегда знал, чего хочет». Тидеманн несколько приукрашивал реальность – в серьезных вещах Бисмарк часто принимал решение только после долгих размышлений, которые, однако, старался скрыть от окружающих. «Достижения своих коллег-министров он часто критиковал, причем не слишком объективно. При любой крупной политической акции он приписывал все успехи себе, в то время как ответственность за неудачу возлагал на задействованных министров. (…) Его мировоззрение содержало, как у Фридриха Великого и Наполеона, большую дозу презрения к людям, и это нередко заставляло его недооценивать как друзей, так и врагов. В друзьях он тогда видел лишь безвольные инструменты для исполнения своих планов, шахматные фигуры, которые он мог двигать по доске своей политики и жертвовать ими, если игра требовала того. Во врагах он видел негодяев и глупцов. Друзей он мог использовать только в том случае, если они полностью идентифицировали себя с ним. Он сразу же исполнялся недоверием, если они позволяли себе иметь иное мнение, чем он, или занимали позицию, не отвечавшую его ожиданиям. Я не припомню случая, чтобы он отдавал должное противнику. Для этого он был слишком страстным, слишком пылким, слишком агрессивным» [495].
  
  Не легче, чем подчиненным, приходилось и «начальнику» Бисмарка – императору Вильгельму. В соответствии с конституцией канцлер назначался и смещался монархом и тем самым полностью зависел от него. Однако, пока на престоле находился Вильгельм I, ситуация была едва ли не обратной. Известна его фраза о том, что нелегко быть императором при таком канцлере. Менее известно, но не менее симптоматично другое его высказывание – о том, что Бисмарк для империи важнее, чем он сам. Убежденный в этом и испытывавший искреннюю привязанность к своему паладину, Вильгельм не представлял себе иного канцлера. На очередную просьбу об отставке, сделанную в 1869 году, он ответил: «Как Вы могли даже подумать о том, что я могу согласиться с этой мыслью! Самое большое мое счастье – жить одновременно с Вами и находиться с Вами в прочном согласии (…) Ваше имя стоит в прусской истории выше имени любого другого прусского государственного деятеля. И такого человека я должен отправить в отставку? Никогда!» [496]После этого требования отправить его в отставку следовали со стороны Бисмарка регулярно, являясь важным орудием шантажа и давления как на императора, так и на другие политические силы. В число последних входили даже иностранные государственные деятели, убежденные в незаменимости канцлера и вынужденные уговаривать его остаться на своем посту.
  
  Однако сама необходимость регулярно прибегать к подобному приему говорит о том, что император далеко не всегда соглашался быть послушным орудием своего канцлера, как уже указывалось выше. Вильгельм имел собственные взгляды и убеждения, кроме того, на него по-прежнему сильное влияние оказывала его супруга. Аугуста оставалась главным врагом Бисмарка, противодействие «железному канцлеру» стало для нее едва ли не самоцелью. Глава правительства, в свою очередь, ненавидел императрицу от всей души и постоянно жаловался на то, что вынужден бороться с ней за влияние на монарха. В своих воспоминаниях «железный канцлер» язвительно писал:
  
  «Многолетний опыт постепенно научил меня почти безошибочно определять, когда император оспаривал предложения, которые я считал логически необходимыми, руководствуясь собственным суждением, а когда – желанием поддержать семейный мир. В первом случае я, как правило, мог рассчитывать на соглашение, для этого нужно было только выждать, пока ясный ум государя освоится с вопросом. Иногда он ссылался на министров. В таких случаях обсуждение между мной и Его Величеством всегда оставалось деловым. Иначе было, когда причина королевского противодействия мнениям министра заключалась в предварительном обсуждении, вызванном Ее Величеством за завтраком и закончившимся определенным обещанием. Если в такие моменты король под влиянием написанных для этой цели писем и газетных статей был доведен до поспешных выводов в духе антиминистерской политики, то Ее Величество обыкновенно закрепляла одержанную ею победу, выражая сомнение, в состоянии ли будет император настоять на высказанном им намерении или мнении «по отношению к Бисмарку». Когда Его Величество возражал мне не по собственным убеждениям, а только подчиняясь женскому влиянию, то я мог узнать это из того, что его доводы были неделовыми и нелогичными» [497].
  
  Вокруг императрицы группировались противники Бисмарка из числа близких ко двору политиков. В итоге с некоторыми высокопоставленными лицами, формально являвшимися его подчиненными, он мог справиться лишь с большим трудом. Это вызывало у канцлера весьма болезненную реакцию; в 1872 году он, например, с изрядным преувеличением говорил Роону: «Я в немилости у всех членов королевского дома, доверие короля ко мне слабеет. Каждый интриган находит понимание» [498]. Будучи сам мастером интриги, глава правительства с трудом переносил закулисные игры, направленные против него.
  
  Весьма показательна в этом плане история Гарри фон Арнима, прусского дипломата, который вступил в конфликт с Бисмарком в начале 1870-х годов. Занимая должность посла в Париже, Арним напрямую игнорировал инструкции с Вильгельмштрассе и вел самостоятельную линию. Помимо всего прочего, он осуждал Культуркампф и стремился занять пост главы правительства. В 1874 году Бисмарку удалось добиться его отзыва из Парижа, однако в ответ Арним развернул ожесточенную кампанию в прессе, использовав в том числе служебные документы из дипломатической переписки. Бисмарк, не довольствуясь отставкой своего противника, инициировал против него судебный процесс, обвинив в нарушении государственной тайны. Суд, приговоривший Арнима к 9 месяцам тюрьмы, стал по-своему уникальным и сенсационным процессом. Осужденный предпочел уехать за границу и продолжал вести оттуда пропагандистскую борьбу с Бисмарком, в связи с чем против него было возбуждено новое дело. Заочный приговор гласил – пять лет тюрьмы по обвинению в государственной измене. В итоге Арним скончался в 1881 году в Ницце, так и не сумев вернуться на родину.
  
  История с Арнимом свидетельствует еще и о том, насколько ревностно Бисмарк относился к внешней политике, считая ее исключительно своим доменом. Если во внутренних делах он еще мог позволить исполнителям определенную свободу действий, то в дипломатии, непревзойденным мастером которой он, по общераспространенному мнению, являлся, дело обстояло иначе. В этой сфере после образования Германской империи у Бисмарка появились новые, достаточно сложные задачи.
  
  Глава 14
  
  Европейский концерт
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  После образования империи Бисмарку пришлось действовать в новых условиях не только во внутренней, но и во внешней политике. Обычно именно эта сторона его деятельности привлекает наибольшее внимание историков. Впрочем, уже современники ценили его в первую очередь как гениального дипломата. По меткому определению Э. Кольба, с основанием империи завершилась «героическая фаза» [499]политической карьеры Бисмарка, когда все его действия были озарены светом задачи завораживающего масштаба и значения – объединения страны. После 1871 года «железному канцлеру» пришлось выполнять выглядевшую гораздо более прозаично, но не менее важную работу, в основе которой лежало сохранение достигнутого.
  
  Сложность задачи, стоявшей перед Бисмарком, заключалась в первую очередь в том, что после образования Германской империи традиционная расстановка сил в Европе претерпела коренные изменения. Фактически начала складываться новая система международных отношений, основные черты которой были пока едва намечены. На месте традиционного вакуума в центре континента появился новый центр силы. Поэтому образование Германской империи не могло не вызвать определенной обеспокоенности в правящих кругах европейских держав, хотя эта настороженность была еще очень далека от враждебности.
  
  Практически все исследователи отмечают, что после 1871 года Германия оказалась в достаточно выгодном международном положении. Ганс-Ульрих Велер вполне справедливо говорил о «позиции, как минимум приближающейся к гегемонии» [500]. Главный враг – Франция – был разгромлен и частично оккупирован; сколь бы горячо ни было ее желание отомстить, воплотить его в жизнь было нереально. Невозможность реванша в обозримом будущем осознавалась практически всеми представителями французской политической и военной элиты. Восточный сосед – Россия – являлся давним союзником и в целом благосклонно относился к новому рейху, хотя добрые отношения базировались больше на вынужденных обстоятельствах и дружбе династий, нежели на взаимных симпатиях народов. В России достаточно широкие круги общества относились к Германской империи с неприязнью; им платили взаимностью практически все немецкие политические партии, кроме консерваторов; либералы откровенно считали русских варварами и рассуждали об угрозе панславизма. Ряд политических и общественных деятелей России беспокоили также возможные претензии Германии на прибалтийские провинции с многочисленным немецким населением. Недавний противник – Австро-Венгрия – больше не имел реальной почвы для соперничества с Германией, и правящие круги дуалистической монархии постепенно склонялись к мысли о желательности хороших, а по возможности и союзных отношений с северным соседом. С молодым Итальянским королевством Германию связывали сходство судеб, общие враги – Франция и Ватикан – и память о взаимовыгодном союзе 1866 года. Великобритания в основном оставалась сторонним наблюдателем за процессами, протекавшими на континенте.
  
  В то же время нельзя не отметить, что в «сильной позиции» Германии были и свои слабые стороны. В традиционной европейской логике баланса сил ситуация, в которой одна из великих держав начинала приближаться к гегемонии, у нее вскоре появлялся противовес в виде блока других европейских государств. Центром этого блока в данном случае должна была неизбежно стать Франция; ее враждебность и стремление к реваншу превратились в постоянный фактор европейской политики. Вопреки своим собственными правилам, Бисмарк вынужден был играть на шахматной доске, часть полей которой – все, что касалось компромисса с западным соседом, – была ему практически недоступна. Особенности географического положения Германской империи, граничившей с тремя великими державами, делали ее особенно уязвимой по отношению к враждебным коалициям. Поэтому угроза «окружения» постепенно становилась доминирующим фактором в восприятии германским обществом и правящей элитой собственной безопасности. Как писал британский посол лорд Рассел, «опасность, которой князь Бисмарк сегодня боится в наибольшей степени, есть взаимопонимание между Россией, Францией и Австрией, которое изолировало бы Германию» [501]. Относительно реальности такого альянса можно спорить, но в представлениях политической и военной элиты империи подобная угроза, безусловно, существовала.
  
  Все это логичным образом приводило к тому, что в качестве своей основной задачи Бисмарк видел ослабление и изоляцию Франции. Для этого, в свою очередь, необходимо было поддерживать хорошие отношения как с Австро-Венгрией, так и с Россией, при том, что у этих двух монархий были серьезные разногласия на Балканах. Решение этой задачи требовало немалого мастерства, а главное – по сути, противоречило самой логике европейского «баланса сил», не допускавшего доминирующего положения какой-то одной державы на континенте. Преодолеть эту тенденцию было бы настолько же сложно, насколько непросто, например, преодолевать земную гравитацию; поэтому не случайно «железного канцлера» историки часто сравнивают с жонглером, который умудрялся удерживать в воздухе одновременно несколько шаров. Однако эта игра требовала не только немалого искусства, но и постоянных усилий; предоставленные сами себе, шары немедленно упали бы, что фактически и произошло при преемниках Бисмарка.
  
  Можно сказать, что избранная «железным канцлером» стратегия обеспечения безопасности и внешнеполитических интересов Германской империи была изначально обречена на провал, поскольку противоречила логике существовавшей системы международных отношений. Однако вопрос заключается в том, имел ли он реальную возможность избрать альтернативную стратегию. Многие историки более поздней эпохи, особенно писавшие свои работы уже после Второй мировой войны, ставили Бисмарку в упрек то обстоятельство, что он пытался действовать, опираясь в первую очередь на военную мощь Германии и систему альянсов, порой противоречивших друг другу. Однако могла ли новая империя двигаться иным путем, например, сделать ставку на демонстрацию своих мирных намерений, отказ от применения силы и взаимопонимание со всеми соседями?
  
  Нельзя сказать, что Бисмарк не предпринимал никаких шагов в этом направлении. После 1871 года он неоднократно заявлял, что Германия «удовлетворена» и не претендует ни на какие территориальные приращения. Это было особенно актуально, поскольку европейское общественное мнение смотрело на новую державу, родившуюся из пламени трех войн, с большим подозрением. По сути своей заявления Бисмарка соответствовали истине. Он действительно считал, что дальнейшие территориальные захваты Германии совершенно не нужны, более того, были бы нежелательны. «Мы могли бы в лучшем случае получить еще больше поляков, учитывая, что еще не переварили тех, которые и так у нас есть», – заявил он, к примеру, в беседе с депутатами в 1873 году [502]. Однако с первых месяцев существования империи он избрал активную, наступательную стратегию, которая была способна только усилить недоверие соседей к новой державе.
  
  Можно долго спорить о том, имелась ли реальная альтернатива этому курсу и как она могла бы выглядеть. Существует достаточно много доводов как «за», так и «против». Угроза французского реваншизма, позиция влиятельных военных кругов, необходимость использовать образ «внешней опасности» для успешного проведения внутренней политики – все это толкало Бисмарка по избранному им пути. Вопрос, однако, заключается в том, был ли сам «железный канцлер» тем человеком, который мог избрать иную стратегию? Ответ на него будет однозначно отрицательным.
  
  Бисмарк был лишен любых идеалистических представлений и верил в то, что безопасность государства может быть обеспечена только его сильной позицией. Достигший германского единства военным путем, рассматривавший политику как борьбу, сражение, он не мог действовать иначе, поскольку это потребовало бы кардинального изменения всей структуры его мышления и системы ценностей и приоритетов. Совершенно очевидно, что у зрелого, успешного политика такая перемена была попросту невозможна. Как писал Лотар Галл, «канцлер действовал, исходя из убеждения, что трения и конфликты являются основной субстанцией любой политики и что тот, кто действует не активно, не наступательно, скоро станет просто объектом развития. (…) К его наиболее ярко выраженным политическим убеждениям принадлежало, что тот, кто предоставит другому выбор оружия и поля боя, вскоре станет проигравшим» [503]. Именно поэтому «железный канцлер» сразу же приступил к усилению позиций Германии в Европе.
  
  В рамках этой стратегии, однако, в его руках всегда находился целый набор альтернатив, между которыми он мог выбирать. Эта гибкость во многом и позволила Бисмарку в течение почти двух десятилетий добиваться успеха в своей внешней политике. Р. Шмидт насчитывает пять основных линий, по которым развивалась дипломатия Германской империи в эпоху Бисмарка.
  
  Первой из них являлось «восстановление союза трех черных орлов», то есть трех консервативных империй Европы – своеобразное второе издание Священного союза, появившегося по итогам Наполеоновских войн в 1815 году. Сотрудничество с Веной и Петербургом обеспечивало Германии практически неуязвимую позицию и позволяло изолировать Францию на основе «монархической солидарности». Однако прочность такой конструкции в последней трети XIX века была более чем сомнительной, особенно учитывая противоречия между Россией и Австро-Венгрией, да и сама идея борьбы монархов против революции становилась на тот момент анахронизмом.
  
  Вторая линия заключалась в поддержании неизменно хороших отношений, более того, тесном сотрудничестве с Россией. Это практически избавляло Германию от угрозы войны на два фронта, однако в то же время грозило столкнуть ее с Веной и Лондоном. Впрочем, основное сопротивление подобной комбинации оказывало германское общественное мнение, которое, как уже говорилось выше, было настроено практически в полном составе враждебно к России. К тому же существовали опасения, что односторонняя привязка к Петербургу сделает Германскую империю сателлитом восточной соседки, чего Бисмарк при любых обстоятельствах хотел бы избежать.
  
  Третья линия предусматривала отвлечение внимания европейских держав на не связанные с Германией проблемы, в первую очередь касающиеся колониальной политики. Изначально не заинтересованный в приобретении колоний – известно, что в 1871 году он с ходу отверг предложение французов отдать вместо Эльзаса и Лотарингии Индокитай, – Бисмарк считал Африку и Азию идеальным пространством для того, чтобы сталкивать там интересы других великих держав и тем самым обеспечивать реализацию германских интересов в Европе. Эта политика, однако, имела в дальнейшем довольно ограниченный успех.
  
  Четвертая линия была направлена на максимальное ослабление Франции, в идеале исключение ее из числа великих держав. Это позволило бы Германской империи приобрести гораздо более широкое пространство для маневра, поскольку сняло бы с повестки дня главную угрозу ее безопасности. Однако эта линия была наименее реалистичной, поскольку не отвечала интересам ни одной из европейских держав, кроме самой Германии.
  
  И, наконец, пятая линия, ставшая в итоге основной, заключалась в постоянном маневрировании в соответствии с изменяющейся обстановкой, создании сложной и запутанной системы союзов, умелом использовании противоречий между другими великими державами – одним словом, формировании динамичной системы, поддержание которой требовало постоянных усилий и высокой квалификации со стороны руководителя германской внешней политики. Именно последнее обстоятельство и стало причиной крушения этой системы при преемниках Бисмарка [504].
  
  Если говорить проще, то вся внешняя политика Бисмарка в 1870–1880 годы была, по сути, вынужденным переходом от попыток найти долговременное решение проблемы безопасности и утвердить доминирующее положение Германской империи в Европе (что для многих немцев было одним и тем же) к постоянному искусному жонглированию, в процессе которого достигались в основном тактические успехи. При этом пространство для маневра с течением времени медленно, но верно сужалось.
  
  Необходимо отметить и еще одно важное обстоятельство. В сфере внешней политики постепенно нарастало соперничество политического руководства и военной верхушки, проявившееся уже в период франко-германской войны. Генералы считали себя главными экспертами в вопросах национальной безопасности – «совет военных неизменно запрашивался, если на карте стояла безопасность страны, и даже когда его не запрашивали, он все равно давался» [505]. Их претензии подкреплялись тем, что вооруженные силы играли важную роль в международных отношениях, особенно после того, как технический прогресс сделал войну гораздо более сложным процессом. Свою «внешнюю политику» военная верхушка могла проводить через военных атташе и представителей императора при иностранных дворах. При этом внутри военного механизма, в первую очередь в Генеральном штабе, сложилось свое мнение по поводу безопасности страны. Здесь считалась практически неизбежной новая война, причем на два фронта. Такую войну можно было выиграть, лишь начав ее при благоприятных условиях. В связи с этим концепция превентивной войны стремительно набирала популярность. По мнению ряда историков, начать такую войну в первый же удобный момент стало для германского Генерального штаба своеобразной «идеей фикс» – «в течение всего этого времени (1871–1888) подготовка войны на два фронта против Франции и России оставалась его главной задачей» [506]. Любопытен следующий анекдот, приводимый В. Тиссо: однажды, на одном из светских приемов, Мольтке пребывал в глубокой задумчивости. На почтительный вопрос о том, что занимает мысли великого полководца, последний будто бы ответил: «Я спрашиваю себя, откуда бедные французы возьмут ту ужасную сумму денег, которую мы потребуем от них после вторичного поражения» [507].
  
  Бисмарк же, в свою очередь, решительно отвергал превентивную войну – по крайней мере, в качестве основного средства обеспечения безопасности Германии. Военная мощь была в его представлениях важным аргументом в международных делах, однако пускать ее в ход следовало лишь в крайнем случае. Кроме того, он был совершенно не заинтересован во вмешательстве военных во внешнюю политику. Правда, противоречия между Бисмарком и генералами совершенно не исключали сотрудничества по многим вопросам. Канцлер был не меньше военных заинтересован в сильной и независимой от парламента армии – так, в письме Вильгельму от 31 января 1872 г. он называл ее «единственной гарантией, которая есть у Германии в войне и в мире» [508], – только взгляды на руководство и использование вооруженных сил у обеих сторон были различными.
  
  В первой половине 1870-х годов ситуация, казалось, складывалась для Берлина достаточно благоприятно. Отношения с Лондоном складывались вполне нейтрально, что поначалу даже несколько разочаровывало Бисмарка. Правда, лидер британской оппозиции Дизраэли заявил в палате общин в феврале 1871 года, что радикальное изменение соотношения сил может содержать в себе угрозу безопасности Англии, а премьер-министр Гладстон в то же время обдумывал возможность посылки ноты протеста против аннексии Эльзаса и Лотарингии. Тем не менее мало кто на туманном Альбионе всерьез верил в «германскую угрозу» – у «владычицы морей» практически отсутствовала почва для каких-либо конфликтов с новой европейской державой. Большинство политических деятелей островной страны не видели в происходивших в центре Европы процессах какой-либо опасности для своих интересов – хотя, по мнению ряда исследователей, лишь меньшинство из них приветствовало создание сильной Германии. Ни у одной, ни у другой стороны не было и мыслей о возможности вооруженного конфликта; для Бисмарка, наоборот, сближение с Британией стало бы по ряду причин весьма выгодным. По мнению Э. Эйка, Бисмарк предпочел бы дружбу с Великобританией дружбе с Россией [509]; впрочем, данное утверждение представляется более чем спорным по той простой причине, что хорошие отношения с восточным соседом в условиях враждебности Франции имели жизненно важное значение. В любом случае, внутренние проблемы занимали либеральное британское правительство в начале 1870-х годов куда сильнее, чем международные отношения.
  
  Отношения с Россией и Австрией определялись желанием связать эти страны единым союзом с Германией, построенным на консервативной основе. «Союз трех черных орлов» должен был обеспечивать существующее статус-кво в Европе и тем самым косвенно гарантировать Германской империи ее новые владения в Эльзасе и Лотарингии. В то же время Бисмарк стремился к тому, чтобы этот союз не сковывал германскую внешнюю политику, оставляя ей достаточную свободу действий.
  
  Идея тройственного соглашения с Россией и Австро-Венгрией возникла еще в 1867 году, но к ее реализации Бисмарк приступил тремя годами позже. 13 сентября 1870 года, в разгар войны с Францией, он в направленной в Петербург телеграмме заявил о желательности «тесного сотрудничества монархически-консервативных элементов Европы» [510]. Эта инициатива встретила достаточно благосклонный прием, особенно в связи с негативной реакцией русских властей на провозглашение республики во Франции. Россия являлась практически «крестной матерью» новой империи, и ряд исследователей полагают, что изначально она стремилась обращаться с рейхом как с младшим партнером. В любом случае, от победы Германии славянская империя получила весомые дивиденды. По словам Ф. фон Гольштейна, «прусский королевский дом и прусская армия никогда не имели за пределами страны большего друга, чем Александр II» [511]. В июне 1871 года, во время кратковременного пребывания российского императора в Берлине, он встретился с кайзером и рейхсканцлером, с которыми обсудил перспективы совместных действий по защите от «социалистической угрозы».
  
  Сговорчивость и доброжелательное отношение России объяснялось, помимо всего прочего, и экономическими причинами – львиная доля иностранных инвестиций в империи Романовых была немецкой. Как писал Х. Дейнингер, «с 1871 года берлинская биржа полностью заняла положение ведущего зарубежного рынка для русских займов» [512]. Этому способствовал и тот факт, что англичане и французы не слишком стремились вкладывать деньги в финансово нестабильную страну. Германия была в тот момент и важнейшим торговым партнером России – в середине 1870-х годов на ее долю приходилось 40 % русского импорта (1-е место) и 32 % экспорта (1-е место разделено с Великобританией). Еще одним объединяющим моментом в отношениях двух держав являлся периодически вспыхивающий со все новой силой польский вопрос. Бисмарк был, по крайней мере на данном этапе, заинтересован в союзе с Россией. В письме, датированном 28 ноября 1870 года, он высказался по этому поводу следующим образом: «Пока наши отношения с Австрией не поставлены на лучшую и более твердую почву; пока в Англии не возобладало осознание того, что ее лучшим и надежнейшим союзником на континенте является Германия, хорошие отношения с Россией обладают для нас большой ценностью» [513].
  
  Россия, идя навстречу предложениям Германии, в то же время уделяла большое внимание своим отношениям с Францией. Империя Романовых не желала чрезмерного ослабления этой страны, всячески демонстрируя благожелательное отношение к побежденной. Гегемония Германии была, по мнению российского правительства, далеко не лучшим вариантом развития ситуации в Европе. Однако никаких мыслей о союзе российское руководство на начало 1870-х годов не имело и всякий раз предостерегало Париж от стремления к реваншу.
  
  В это же время к идее желательности сотрудничества с мчащейся навстречу своему единству Германией начала склоняться и Австро-Венгрия. Первые признаки «потепления» появились в ноябре 1870 года, когда полное и окончательное поражение Франции стало лишь вопросом времени. 26 декабря глава австрийского правительства Бойст заявил, что составной частью будущей внешней политики Вены станет «забота о лучших дружественных отношениях» [514]с новым государством. В мае он развил свою мысль, говоря не просто о необходимости хороших отношений с Германией, но и об их использовании для налаживания нормальных контактов с Россией. В Берлине это приняли к сведению, произведя в начале июня зондаж относительно возможного сотрудничества в борьбе с левыми силами. 16 июня 1871 года австрийский уполномоченный фон Габленц заверил Бисмарка, что Франц-Иосиф «очень склонен к тому», чтобы достичь взаимопонимания [515]. Это встретило весьма положительный прием у «железного канцлера», не хотевшего связывать себя союзом исключительно с Россией – как, впрочем, и с каким-либо иным государством. В то же время за дружбу с Австрией выступали практически все политические партии молодой империи.
  
  К сотрудничеству с Германией Австрию побуждал не в последнюю очередь и тот факт, что дуалистическая монархия переживала свои отнюдь не лучшие времена. На севере и юге вместо конгломератов мелких государств возникли две новые державы, с которыми совсем недавно велась не слишком успешная война; на востоке колосс Россия, с которой у Австрии были традиционные противоречия, стремительно оправлялась после поражения в Крымской войне. В такой ситуации лучше было найти взаимопонимание и, быть может, защиту у северного соседа, с которым существовало также «братство по крови». Последнее, впрочем, давало повод к многочисленным домыслам о возможном присоединении австрийских немцев к империи Бисмарка. Их беспочвенность многократно доказывалась немецкими политическими деятелями, справедливо указывавшими на то, что лишняя головная боль в виде миллионов новых католических подданных и сомнительное удовольствие наблюдать хаос с непредсказуемым результатом около своих границ в Юго-Восточной Европе не являются тем, к чему стоило бы стремиться новому рейху. Свою роль играло и стремительное усиление позиций германского капитала в дуалистической монархии. Австро-Венгрия стремилась к сближению, несмотря на серьезные подозрения, что империя Бисмарка будет рассматривать ее как «младшего товарища», интересами которого можно при необходимости и пожертвовать.
  
  Положительная реакция двух основных партнеров побудила Бисмарка выступить в июне 1871 года с официальным обращением к крупнейшим европейским державам с призывом объединиться в борьбе против революционной угрозы. От Англии был получен, как и ожидалось, сдержанно-отрицательный ответ. С Австро-Венгрией начались активные переговоры, вылившиеся в августе – сентябре 1871 года в серию дипломатических рандеву с участием крупнейших государственных деятелей обеих стран – в частности, в августе состоялась встреча Вильгельма и Франца-Иосифа в Ишле, а затем переговоры Бисмарка и Бойста в Гаштейне. Несмотря на продолжение прогерманской линии, 8 ноября Бойст был заменен на Андраши, сторонника ускоренного сближения с Германией, – еще один сигнал с австрийской стороны о желательности прийти к соглашению. Эта перестановка позволила, в числе прочего, существенно улучшить русско-австрийские отношения. Стороны широкими шагами двигались к взаимопониманию. О содержании переговоров через русского посланника Убри был проинформирован и Петербург, при этом Бисмарк особо подчеркнул, что сближение с Австро-Венгрией, помимо всего прочего, преследует цель – обуздать французский реваншизм.
  
  Ведя переговоры с обеими державами, Бисмарк стремился в то же время обеспечить Германии независимую позицию и не дать втянуть себя в противоречия, существовавшие между Петербургом и Веной. Для него не было секретом, что оба партнера с гораздо большим удовольствием пошли бы на заключение двустороннего соглашения с Германией, нежели предполагаемого трехстороннего. Одной из попыток достичь такого взаимопонимания за спиной третьего партнера был запланированный Андраши еще в июне 1872 года визит Франца-Иосифа в Берлин на осенние маневры германской армии. Но Бисмарк ни в коем случае не был заинтересован в подобном развитии событий, в результате чего на встречу был в июле приглашен Александр II. В то же время, несмотря на все существовавшие противоречия и опасения в адрес друг друга, Австро-Венгрия и Россия стремились поддерживать хорошие отношения – хотя бы для того, чтобы избежать чрезмерной зависимости от Германии.
  
  Состоявшееся 6–11 сентября 1872 года свидание трех императоров в германской столице должно было продемонстрировать всему миру силу монархической солидарности петербургского, венского и берлинского дворов. Оно прошло в атмосфере блеска и пышности, под покровом которых состоялись достаточно важные переговоры Бисмарка со своими коллегами – Андраши и Горчаковым. На них было достигнуто взаимопонимание по вопросу о европейском «статус-кво» и, конечно же, совместной борьбе с «красной угрозой». При этом Бисмарк не стремился закрепить за каждой из сторон далеко идущие обязательства – ему нужна была высокая степень «свободы рук» для дальнейших маневров.
  
  Несмотря на то что никаких гарантий против возрождения сильной Франции, – как заверял Горчаков французского посланника в Берлине, – Германия не получила (да и, по большому счету, не могла получить), встреча трех императоров стала явным успехом бисмарковской дипломатии, и называть ее простой демонстрацией было бы ошибкой. Сам канцлер – пусть и с некоторым преувеличением – говорил о Союзе трех императоров как о «важнейшем инструменте политики обеспечения безопасности против французских реваншистских устремлений» [516]. Однако в то же время нельзя не отметить, что ни Россия, ни Австрия не собирались мириться с ролью младших партнеров Берлина. На встрече в германской столице Горчаков и Андраши смогли прийти к взаимопониманию по этому вопросу; впрочем, это вполне соответствовало желаниям «железного канцлера». Напряженность между Веной и Петербургом, по его мнению, не должна была исчезать совсем (чтобы Германии не пришлось иметь дело с альянсом своих восточных соседей), но и не обостряться сверх меры (чтобы не осложнять германской дипломатии поддержание хороших отношений с обоими партнерами одновременно).
  
  Основы, заложенные в 1872 году, обрели плоть договоров в следующем, 1873 году. Так, 6 мая во время визита «первых лиц» Германии в Петербург была подписана германо-русская военная конвенция, статья 1 которой гласила: «Если одна из обеих империй подвергнется нападению европейской державы, другая должна в кратчайшие сроки оказать ей поддержку армией в 200 000 человек» [517]. В тексте соглашения указывалось, что оно не направлено против какой-либо третьей страны; документ был подписан фельдмаршалами Мольтке и Бергом и тут же ратифицирован монархами обеих стран. Таким образом, на случай французской агрессии Германия получала дополнительно двухсоттысячную армию. Впрочем, Бисмарк был не склонен переоценивать значение этого соглашения и не особо поддерживал его – на полях донесения Рейса, сообщавшего, что, по мнению Берга, теперь обеим сторонам можно будет сократить военные расходы, он написал: «Свои надежнее» [518]. К тому же соглашение содержало примечательную оговорку о том, что оно вступит в силу только в том случае, если к нему присоединится Австро-Венгрия, чего в реальности не произошло.
  
  Теперь усилия Бисмарка были направлены на то, чтобы обеспечить австро-русское соглашение. В идеале Австро-Венгрия должна была присоединиться к конвенции Мольтке – Берга. Это удалось лишь частично – дунайская монархия не видела для себя особой выгоды в таком внешнеполитическом решении. 6 июня в Шенбрунне Франц Иосиф и Александр II подписали достаточно абстрактное и расплывчатое соглашение об обеспечении европейского мира. 22 октября Вильгельм I присоединился к этому договору, который в результате получил имя «Союз трех императоров». Соглашение предусматривало взаимные консультации монархов в случае возникновения угрозы миру.
  
  Союз трех императоров стал первым серьезным шагом по обеспечению безопасности Германской империи. Понятно, что у каждой из сторон были свои причины для заключения договора, причем говорить об их полной гармонии было бы преувеличением – внутренние противоречия между державами устранены не были. Но, несмотря на то что Союз трех императоров был достаточно абстрактным соглашением и, строго говоря, союзом не являлся, он достаточно надежно гарантировал Германскую империю против любой попытки изолировать ее, демонстрировал солидарность трех великих монархий и укреплял изоляцию Франции. Достаточно свободная форма союза заключала в себе еще и то преимущество, что не давала спорам о первенстве в организации достичь значительного размаха. Тем не менее соглашение трех держав не было предназначено для серьезных испытаний на прочность; М. Дилл справедливо называл его «джентльменским соглашением, которое могло существовать лишь до тех пор, пока не произошел серьезный кризис» [519]. Однако можно с уверенностью предполагать, что более тесные узы не принесли бы Германии значительной выгоды – Бисмарк высоко ценил «свободу рук» рейха и не хотел ввязываться в австро-русские противоречия сверх необходимой меры.
  
  В том же 1873 году состоялся визит в Австрию и Германию итальянского короля. Хотя в результате не было заключено никакого соглашения, встреча монархов послужила прекрасной демонстрацией хороших отношений Рима и Берлина. В любом случае, итальянское правительство, находившееся в состоянии конфликта с Ватиканом, как и бисмарковская Германия, стремилось сблизиться с новой могучей державой. С этим совпадали интересы Берлина; по мнению некоторых историков, вершиной устремлений Бисмарка было создание Четверного союза из Германии, России, Австро-Венгрии и Италии. Но на данном этапе никакого формального соглашения с апеннинской державой заключено не было.
  
  Сохранить Францию слабой – еще одна важная задача, которую преследовал Бисмарк в своей деятельности. К тому же довольно скоро выяснилось, что жупел «внешней угрозы» великолепно подходит для решения целой гирлянды внутриполитических проблем и оказывает буквально наркотическое воздействие на общественное мнение и значительную часть оппозиции. На побежденную Францию была наложена огромная контрибуция, до ее уплаты на территории республики оставались германские войска. Однако вскоре выяснилось, что необходимость выплаты 5 миллиардов не стала для Парижа тем смертельным ударом, на который рассчитывал «железный канцлер». Не в последнюю очередь благодаря общенациональному подъему контрибуцию удалось выплачивать не только в оговоренные сроки, но даже опережающими темпами. Поэтому Бисмарк стремился не допустить увеличения роли Франции на международной арене всеми доступными ему способами.
  
  Уже в 1871 году, сразу же после победы, раздались первые угрозы «железного канцлера» по отношению к побежденной соседке. Картина быстрого восстановления поверженного врага была для него нестерпима. Первенствующее место в их списке занимала, естественно, угроза новой войны – хотя вопрос о том, насколько серьезно Бисмарк относился к возможности ее реализации, до сих пор остается дискуссионным. В июне 1871 года, когда граф Вальдерзее отправлялся в Париж в качестве немецкого поверенного в делах, Бисмарк напутствовал его словами о том, что он «не станет слишком долго ждать», а нанесет удар сразу же, как только будет уверен в том, что французы готовятся к новой войне. Немного позже, 27 августа, он писал тому же лицу: «Если обстоятельства во Франции станут сомнительными, мы не станем ждать французского нападения» [520], «Франция должна знать, что во втором издании война будет вестись беспощаднее, чем в первом, и ее естественным результатом будет широкая, длительная и строгая оккупация и управление французской территорией» [521].
  
  Рейхсканцлер считал достаточно высокой вероятность возможности войны с западным соседом в обозримом будущем и стремился встретить ее во всеоружии, используя как дипломатическое окружение, так и прямые угрозы в адрес Франции. При этом вся ответственность за обострение отношений, естественно, сваливалась на западную соседку – как говорил Бисмарк русскому послу, новая республика «постоянно кричит о реванше, и именно это делает невозможным нормальные отношения двух стран» [522]. 13 августа Бисмарк в другой беседе заявил, что Франция возрождается слишком быстро – он надеялся покончить с ней лет на двадцать, а теперь опасается, что ее восстановление произойдет значительно раньше.
  
  С самого начала канцлера активно поддерживала немецкая пресса, не скупившаяся на антифранцузские пассажи и называвшая Францию «самой беспокойной из наших соседей» [523]. При этом немцы прекрасно отдавали себе отчет в слабости Третьей республики. «Сегодня, – писала либеральная пресса, – французское влияние ограничено в такой степени, как это редко бывало в истории» [524].
  
  Несмотря на нормализацию дипломатических отношений осенью 1871 года, германо-французские кризисы различного масштаба вспыхивали с завидной частотой. Определенное время в начале 1870-х годов циркулировали слухи о том, что республика сочтет более дешевым начать новую войну, чем выплачивать всю контрибуцию. В 1872 году Бисмарк заявил французскому посланнику: «Вы выплатите первые 2 миллиарда, но в 1874 году, если вы сможете, вы вновь нападете на нас» [525]. Впрочем, вскоре французы своими действиями опровергли подобные подозрения – контрибуция выплачивалась даже быстрее, чем предусматривали соглашения и чем хотелось бы немцам.
  
  В том же 1872 году Бисмарк писал германскому послу в Париже Арниму, что ненависть, с которой все французские партии говорят о Германии и стремятся к реваншу, «не оставляет нам никаких сомнений в том, что любое правительство, к какой бы партии оно ни принадлежало, будет рассматривать реванш в качестве основной задачи. Речь может идти лишь о том, какое время потребуется французам для того, чтобы организовать свою армию или свои потребности так, чтобы, по их мнению, быть готовыми к возобновлению борьбы. Как только такой момент настанет, любое французское правительство будет вынуждено объявить нам войну» [526]. «Никто не может заблуждаться относительно того, что, когда Франция станет достаточно сильной для того, чтобы нарушить мир, мир будет нарушен», – писал «железный канцлер» в другом документе [527]. «Враждебность Франции обязывает нас к тому, чтобы она была слабой» – эта фраза значится в письме Арниму от 20 декабря 1872 года [528]. Свои угрозы в адрес западной соседки Бисмарк щедро рассыпал и в разговорах с иностранными дипломатами – в частности, в начале 1872 года он заявил российскому послу в Берлине Убри о «возможности новой оккупации Дижона, Лиона или Суассона, если французы будут плохо вести себя» [529]. Примерно в это же время он заявил Орлову, что, если республика не выплатит контрибуции, возможно вторжение.
  
  Введение всеобщей воинской повинности во Франции в 1872 году вызвало новый виток антифранцузской кампании в германской прессе. В частности, «Северогерманская всеобщая газета» писала 23 апреля о необходимости длительной оккупации французской территории в ответ на военные приготовления Франции. В это же время Мольтке направил командующему оккупационной армией Мантойфелю письмо с предупреждением о возможности новой кампании в самом ближайшем будущем. Бисмарк через Арнима предупредил французское министерство иностранных дел, что в Берлине хватает сторонников начала войны уже текущим летом. Своего пика эта волна обострения достигла в июне, после чего постепенно пошла на спад. Пока у Франции нет союзников, она не опасна – это убеждение Бисмарк зафиксировал в письме Арниму от 23 декабря 1872 года. Стремясь надолго сделать Францию «несоюзоспособной», «железный канцлер» противился всем планам реставрации монархии в этой стране. «Французской республике будет трудно найти монархического союзника против нас», – высказался он позднее в одной из своих депеш в Париж. Поэтому «железный канцлер» стремился поддержать Тьера – республиканца, который к тому же, на его взгляд, стремился к миру, и резко негативно воспринял в мае 1873 года приход к власти Мак-Магона, при котором активизировалась угроза монархической реставрации в стране. Так, 2 июня 1873 года Бисмарк писал командующему оккупационными войсками Мантойфелю: «Без сомнения, для нас политическая ситуация в результате этой замены ухудшилась; уже сегодня заметны удовлетворение и ободрение наших открытых противников и дружественных нам правительств» [530]. Двумя днями позже в письме послу в Вене Швейницу он развивал эту мысль: «В замене Тьера Мак-Магоном я вижу замену слабой, гражданской, антиклерикальной, изолированной Франции на более сильную, военную, католическую и способную к союзам» [531]. Особенно сильной угроза монархической реставрации во Франции стала осенью 1873 года. «Республика и внутренние неурядицы – лучшая гарантия мира», – напутствовал Бисмарк Гогенлоэ, назначенного в 1874 году послом во Франции [532]. Смещение его предшественника, Арнима, было связано во многом с тем, что последний, вопреки инструкциям главы правительства, поддерживал французских монархистов, полагая, что монархическому режиму будет легче примириться с Берлином.
  
  Задача ослабления Франции – в первую очередь путем дипломатического давления и изоляции – серьезно осложнялась тем, что все крупные европейские державы выступали за ее возвращение в систему «равновесия сил». Поэтому цель, которую ставил перед собой «железный канцлер», оказалась недостижимой. Другое дело, что она далеко выходила за рамки обеспечения национальной безопасности Германии и в большей степени способствовала усилению немецкой гегемонии на континенте.
  
  Понимал ли это сам Бисмарк? Очевидно, что понимал. Объясняя причины его жесткого давления на Францию, нельзя не упомянуть о том, что внутренняя и внешняя политики Германской империи были тесно связаны друг с другом. Рассматривая их по отдельности, мы тем самым делаем неизбежное упрощение, однако в то же время не должны забывать о том, что реальной границы между ними не существовало. Многие внешнеполитические акции Бисмарка объяснялись практически исключительно потребностями внутреннего характера. Прекрасным примером может послужить обострение отношений с Францией, произошедшее накануне январских выборов в рейхстаг 1874 года.
  
  Поводом для него послужило зачитанное в церквах и опубликованное в печати 3 августа 1873 года пастырское послание епископа города Нанси Фулона, призывавшее верующих молиться о воссоединении Эльзаса и Лотарингии с Францией. Послание было зачитано также и в некоторых приходах Эльзаса и Лотарингии. В ответ Бисмарк 3 сентября потребовал у французского правительства наказать епископа и позаботиться о предотвращении подобных инцидентов в будущем.
  
  Министр иностранных дел Третьей республики герцог Брольи, в свою очередь, ответил, что не располагает рычагами давления на духовенство, а само послание не носило агрессивного характера и является в определенной мере лишь «выражением чувств». Кроме того, французские власти заявили, что в частном порядке епископу уже высказано неодобрение, а само правительство решительно осуждает подобные выступления.
  
  Тем не менее канцлер развернул настоящее дипломатическое наступление на республику, подкреплявшееся «воем о войне» официозной прессы внутри страны. «Мы не можем примириться с уходом от ответственности за такие выступления со стороны французского правительства. (…) Мы считаем, что французское правительство могло бы по меньшей мере высказать открытое неодобрение посланию епископа Нанси» [533]. Французское духовенство, в свою очередь, в долгу не оставалось, добавляя головной боли своему правительству и усердно выливая массу воды на мельницу Бисмарка. 9 сентября антигерманское пастырское послание опубликовал епископ Парижа Жибер, а в ноябре конференция французских епископов в Бурже заявила о своем согласии с позицией папы в части осуждения Культур-кампфа.
  
  В соответствии с заключенной 15 марта 1873 года конвенцией 15 сентября последние немецкие войска досрочно покинули Францию, но дипломатическая битва бушевала во всю силу. 10 октября «железный канцлер» потребовал от Арнима принять «более жесткий тон» в общении с французскими властями, указав на большие возможности последних в области влияния на общественное мнение. Бисмарк еще раз отметил, что позиция правительства республики в данном вопросе для него неприемлема. 11 октября он заявил императору, что происходящее является серьезным, угрожающим миру в Европе кризисом. «Железный канцлер» с настойчивостью и умением превращал муху в слона. 16 октября немецкий посланник в Париже Арним по настоянию канцлера вновь встретился с Брольи, сказав, что Германия сможет жить в мире лишь с такой Францией, которая признает современную политическую обстановку как данность, не подлежащую ревизии. «Ситуация напоминает в действительности больше перемирие, по отношению к которому Франция считает себя вправе разорвать его в первый удобный момент», – заявил Арним Брольи, и Бисмарк сделал на полях его донесения пометку «Правильно!». «Каждое правительство, которое не только говорит о миролюбии в общем, но и делает все зависящее от него для того, чтобы нация привыкла к мысли о длительном мире с нами, может рассчитывать на нашу взаимность. Но если мы видим, что правительство в этом отношении не может или не хочет дать гарантии, мы должны пытаться обеспечить уверенность в мирном сосуществовании иным путем», – в словах немецкого посланника звучала неприкрытая угроза. В ответ Брольи еще раз заверил Арнима в своем миролюбии и пообещал «заявить перед всем миром», что французское правительство желает мира с восточным соседом [534].
  
  На руку Бисмарку играли выступления еще ряда епископов с антигерманскими заявлениями и реваншистская кампания во французской прессе. 30 октября «железный канцлер» через Арнима объявил, что немецкое правительство не будет медлить с войной до наступления выгодного для врага момента и что единогласное мнение делового мира – война лучше, чем постоянная ее угроза [535]. Он потребовал принятия незамедлительных мер против епископа Нанси и антигермански настроенной прессы. 8 ноября Арним вновь встретился с Брольи, указав на то, что республиканское правительство так и не приняло обещанных мер. Французский министр иностранных дел возра зил, что прессе уже разосланы строжайшие предупреждения воздерживаться от нападок на Германию, а епископ получил осуждающее послание от министра культов. Брольи попросил не заставлять его принимать какие-либо новые меры, чтобы «давно забытые» обстоятельства не послужили поводом для нового витка кризиса. Естественно, такой ответ не удовлетворил Бисмарка.
  
  Отношения между канцлером и Арнимом в этот период уже были более чем прохладными, и Бисмарк, недовольный действиями немецкого дипломата, предпринял дальнейшие шаги через французского посла в Берлине Гонто-Бирона. Выступления во французской прессе анжерского епископа Фреппеля и нимского епископа Плантье с критикой Культуркампфа в декабре дали еще один козырь в руки Бисмарку. Одновременно министром иностранных дел Франции стал герцог Деказ, прекрасно понимавший, что Франция еще очень слаба по сравнению с Германией, а моральная поддержка ряда великих держав не дает никакой гарантии против немецкой агрессии.
  
  В результате министр культов Фурту 26 декабря действительно разослал предупреждающее циркулярное письмо французским епископам, требовавшее от последних сдержанности и осторожности в выражении своих чувств по отношению к процессам, происходящим в соседнем государстве. 19 января французское правительство запретило на 2 месяца выпуск газеты, рискнувшей опубликовать незадолго до этого антигерманское пастырское послание одного из епископов. Но Бисмарк все еще не был доволен и 14 января, пригласив Гонто-Бирона, заявил о готовности «в случае необходимости предпринять прямые действия» [536]: «Мы не допустим, чтобы вы предупредили нас вашим нападением. В этом случае лучше сражаться через два года, через год, чем ждать, пока вы закончите ваши приготовления» [537]. Немногим ранее, в декабре, «железный канцлер» сказал британскому послу Одо Расселу, что он лучше развяжет войну сейчас, чем будет ждать, пока Франция усилится. Параллельно в самом конце 1873 года Бисмарк предпринял демарш в отношении Бельгии, где католическое духовенство также не скрывало своего негативного отношения к происходящим в Германии процессам. Дипломатическое наступление поддерживалось кампанией в прессе. В статье «Возвращение немецких войск из Франции», опубликованной 7 августа 1873 года, говорилось о необходимости развития мирных отношений с Францией, но отмечалось, что «шовинизм и призывы к реваншу охватили большую часть населения» [538]. 5 сентября немецкие газеты облетело сообщение о расправе граждан Люневиля над двумя немцами – инцидент, непомерно раздутый прессой. 22 сентября «Национальная газета» посвятила достаточно большой материал антигерманской позиции французской печати [539]. Эту тему газета продолжила и в следующих номерах, представляя западную соседку Германии как главный источник угрозы европейскому миру.
  
  Особенно активно кампания в прессе развернулась с середины декабря 1873 года, после возвращения Бисмарка в Берлин из своего поместья. В январе 1874 года «Аугсбургская всеобщая газета» писала: «Мы – немцы, и нам предстоит ужасная война с вельфским соседом. Армия осознает это» [540]. 16 января «Северогерманская всеобщая газета» опубликовала материал об опасности, грозящей со стороны западного соседа, в котором содержалось заявление о том, что Германия не сможет жить в мире с Францией, которая поставит себя на службу «римской церковной политике» [541]. Французов обвиняли и во вмешательстве в ход предвыборной борьбы на стороне Центра, вплоть до финансирования германских политических католиков. Подобные выступления в немецких изданиях уже с конца сентября служили предметом жалоб властей республики, но немцы неизменно переваливали всю вину на плечи французских реваншистов.
  
  В этот же период от немецких дипломатов в Петербурге поступили сведения, что во Франции ведется активная подготовка к началу войны уже в ближайшие годы. Несмотря на то что подобные слухи стали, вероятнее всего, плодом начатого Бисмарком же кризиса, «железный канцлер» постарался придать им как можно большее значение. 23 января он написал в ответном послании в Петербург, что Германия знает цену войны, даже победоносной, и поэтому постарается избежать ее, «пока мы не придем к убеждению, что она неизбежна. (…) Если французская политика поставит себя на службу враждебным устремлениям римской курии, мы почувствуем себя в угрожаемом положении и вынуждены будем подумать об обороне». Донесение из Петербурга стало основой для еще одной беседы Бисмарка с Гонто-Бироном, изобиловавшей угрозами со стороны канцлера. Однако в том же послании канцлер писал, что «у нас нет причин нарушать мир и нет ни намерения, ни потребности насильственно прерывать спокойное развитие наших будущих отношений с могущественным соседом. Наше живейшее желание – жить с ним в мире, и мы используем все средства, чтобы французское правительство встало на эту же точку зрения» [542]. Пассаж, рассчитанный, несомненно, на российское руководство, опасавшееся новой войны в Европе.
  
  Понятно, что весь этот внешнеполитический конфликт не играл самостоятельной роли, а проходил «под знаком внутриполитической борьбы вокруг военного вопроса и «дружественного империи» голосования на выборах в рейхстаг 10 января» [543]. Тесную связь этих процессов прекрасно понимал еще Гонто-Бирон; впрочем, и он под впечатлением развернувшейся кампании писал в декабре, что «Бисмарк в самом деле готовит войну» [544]. Общественное мнение приучалось к мысли, что сильная армия – необходимость, без которой станет невозможным дальнейшее мирное развитие Германской империи. Одно из основных доказательств того, что Бисмарк прекрасно представлял себе реальное положение дел с «французской угрозой», – его письмо принцу Рейсу 28 февраля 1874 года, в котором он заявлял, что «французская угроза станет актуальной лишь тогда, когда Франция будет в состоянии заключить союз с монархиями Европы» [545].
  
  21 января выборы завершились, но вопрос о военном законе стоял на повестке дня – Бисмарк разослал циркулярную ноту в немецкие посольства в европейских столицах, в которой сообщал, что в связи с жаждой мести в массах французского народа весьма актуальна угроза войны и, хотя немецкое руководство стремится к миру, «если будет точно установлено, что столкновение неизбежно, правительство не сможет нести ответственность перед своей совестью и нацией, ожидая момента, который будет подходящим для Франции» [546].
  
  Лишь в середине февраля «вой о войне» был приглушен в связи с негативной реакцией в Вене, Лондоне и Петербурге, но своих основных целей он на тот момент уже достиг. В то же время имелся и негативный эффект – рост напряжения между Петербургом, где усилились подозрения, что Германия еще далеко не «удовлетворена», и Берлином, сближение Франции и России. Впрочем, оба эти процесса пока еще находились в зачаточной стадии и не достигли сколько-нибудь заметного размаха.
  
  Эта история осталась бы простым эпизодом, если бы не стала прелюдией к более масштабному кризису, состоявшемуся весной 1875 года и известному под именем «военной тревоги». В начале года в Петербург с особой миссией был направлен прусский дипломат Йозеф Мария фон Радовиц-младший. Формально он должен был временно замещать заболевшего германского посла в Петербурге. «Миссия Радовица» остается одним из самых загадочных эпизодов внешней политики Второй империи, поскольку о ней сохранилось не так много документальных свидетельств. Достоверно известно, что Радовиц предложил Горчакову достаточно далеко идущее соглашение, которое обеспечивало бы России свободу рук на Балканах, а Германии – на западных рубежах. Сам Бисмарк незадолго до этого сделал примерно такое же предложение российскому послу в Лондоне графу Шувалову, известному своей прогерманской ориентацией: Германия готова «следовать русской политике на Востоке, если получит от России поддержку на Западе» [547]. Российское руководство, опасаясь утратить свободу маневра, отвергло подобные инициативы. Остается не вполне понятным, чего именно добивался Бисмарк. Было ли его предложение вполне серьезным или он просто хотел предпринять весьма смелый зондаж, своеобразную разведку боем, в ходе которой предполагалось установить, как далеко зашло наметившееся в 1874 году австро-русское сближение и насколько Россия готова защищать позиции Франции в Европе? Второе предположение представляется наиболее вероятным, особенно в свете последовавших вскоре событий.
  
  9 апреля во влиятельной консервативной газете «Пост» появилась статья «Предвидится ли война?». Вывод, который делал автор статьи, был весьма тревожным: вооруженный конфликт между Германией и Францией уже на горизонте. Хотя формально газета была независимой, никто не сомневался в том, что публикация инспирирована правительством. Поводом для публикации стали два никак не связанных между собой мероприятии французского правительства: рост закупок лошадей за границей и кадровый закон 13 марта 1875 года, вводивший в каждом полку четвертый батальон. Правда, число рот в батальоне при этом уменьшалось, но на такие «мелочи» германская пропаганда старалась не обращать внимания. Даже военные специалисты, которые прекрасно понимали суть реформы, нагнетали атмосферу.
  
  Одновременно из правительственных кругов Германии начали исходить сигналы о том, что страна действительно всерьез собирается начать превентивную войну. Особенно усердствовали в этом направлении военные, но и дипломаты тоже не отставали. 21 апреля вернувшийся из Петербурга Радовиц в беседе с французским послом доказывал всю правомочность превентивного удара по Франции. Глава прусского Генерального штаба Мольтке также принимал в «военной тревоге» самое активное участие. В частности, он заявил английскому послу Расселу, что «желает войны не та держава, которая выступает, а та, которая своим образом действий заставляет других выступать», и, таким образом, немецкое нападение было бы вполне оправданным. 30 апреля, встретившись теперь уже с бельгийским послом Нотомбом, он вновь посетовал на скорость французских вооружений, которая «является неоспоримым свидетельством подготовки к войне. В таких обстоятельствах мы не можем ждать, пока Франция будет готова – наш долг заключается в том, чтобы опередить ее» [548]. На вопрос посла – что же немцы станут делать с покоренной Францией? – Мольтке ответил: «Этого я не знаю, и решить это будет очень сложно» [549]. Те же идеи он высказывал и в беседах с представителем Австро-Венгрии, называя даже конкретный срок предполагаемого французского нападения – весна 1876 года.
  
  Единственным, кто старался держаться в тени, был сам Бисмарк; это оставляло ему открытым путь для отступления в том случае, если бы события приняли нежелательный оборот. По сегодняшний день среди историков нет единого мнения по поводу причин «военной тревоги» и намерений имперского канцлера. Как всегда, он не считал нужным посвящать в свои планы никого, даже ближайших соратников. По мнению одних исследователей, Бисмарк всерьез планировал начать новую войну с Францией, наголову разгромить ее и лишить статуса великой державы. Другие, наоборот, полагают, что кризис спровоцировали влиятельные представители генералитета, а глава правительства имел к нему лишь косвенное отношение. Наиболее достоверной представляется точка зрения, в соответствии с которой канцлер стремился провести нечто вроде «разведки боем», проверив, как другие державы Европы отнесутся к возможности новой войны с Францией, и при удобном случае нанеся последней серьезное дипломатическое поражение. Если бы усилиями Берлина удалось контролировать французское военное законодательство, это могло бы без всякой войны нанести огромный ущерб влиянию и авторитету Парижа на международной арене. В то же время «железный канцлер» оставлял себе возможность быстро и без потери престижа отступить в случае неудачи.
  
  Что касается еще одного спорного вопроса – взаимодействия с Мольтке, – то здесь давние соперники, судя по всему, вели игру с заранее распределенными ролями. Как писал Э. Эйк, «разве кто-нибудь может поверить, что шеф генерального штаба пришел к английскому посланнику с такими известиями без ведома и одобрения канцлера? В привычки Мольтке не входило вмешательство в работу дипломатов. Так же, как он не терпел незваного вмешательства в свои военные дела, он сознательно избегал вмешательства в дела других» [550]. Это позволило Бисмарку впоследствии свалить всю вину за обострение кризиса на фельдмаршала, объявив его впоследствии во всеуслышанье «младенцем в политических вопросах».
  
  К концу апреля, когда кризис достиг своего пика, стала вполне очевидна реакция на него других великих держав.
  
  Французская дипломатия тоже не дремала, запросив помощи у Петербурга и Лондона. При этом ссылались французские дипломаты именно на слова Мольтке. Поскольку все немецкие заявления об «угрозе с запада» были явно надуманными, Франции удалось без труда склонить на свою сторону Россию и Англию, не желавших нового усиления Второго рейха. 9 мая британский посол в Германии официально заявил, что Лондон в высшей степени заинтересован в сохранении мира. С 10 по 13 мая император Александр II и Горчаков находились в Берлине, где еще раз подчеркнули свою позицию – мир должен быть сохранен. Бисмарку, таким образом, стали совершенно ясны пределы, до которых он мог рассчитывать на поддержку Петербурга.
  
  По итогам встречи Горчаков разослал 13 мая циркулярную депешу, в которой сообщал, что царь покидает Берлин, полностью убежденный в том, что в германской столице все настроены на мирный лад. Депеша была явно рассчитана на то, чтобы представить российскую дипломатию в роли главного миротворца; во многом поэтому Горчакову приписывают слова, которых он на самом деле не говорил – «теперь мир обеспечен». Однако в любом случае жест российского канцлера вызвал у его германского коллеги вспышку ярости. Горчакова он характеризовал как «тщеславного, снедаемого честолюбием старика, который платит французским газетам за то, что они его хвалят» [551]. Отпечаток этой вспышки виден и на страницах мемуаров Бисмарка:
  
  «Я резко упрекал князя Горчакова и говорил, что нельзя назвать поведение дружеским, если доверчивому и ничего не подозревающему другу внезапно вскочить на плечи и за его счет инсценировать там цирковое представление; подобные случаи между нами, руководящими министрами, вредят обеим монархиям и государствам. Если ему так уж важно, чтобы его похвалили в Париже, то ни к чему портить для этого наши отношения с Россией, я с удовольствием готов оказать ему содействие и отчеканить в Берлине пятифранковые монеты с надписью «Горчаков покровительствует Франции». Мы могли бы также устроить в германском посольстве в Париже спектакль и с той же надписью представить там перед французским обществом Горчакова в виде ангела-хранителя, в белом одеянии с крыльями, освещенного бенгальским огнем» [552].
  
  На этом «военная тревога» была исчерпана. Кризис завершился не потому, что Бисмарк потерпел поражение; своей основной цели – выяснить реакцию великих держав на возможные агрессивные действия Германии – он достиг. Реакция эта оказалась сугубо негативной. Линия на ослабление Франции велась им с тех пор достаточно осторожно, на первое место вышли попытки договориться с западной соседкой, которые достигли своего апогея в начале 1880-х годов.
  
  «Железный канцлер» сделал и еще один важный вывод. Позиция Вены во время «военной тревоги» выгодно отличалась от позиции Петербурга. 28 мая 1875 года Бисмарк писал австрийскому послу Каройи: «Я покинул Берлин, радуясь по поводу того, что Вена была единственной столицей, где лживая шумиха относительно нашей «агрессии» не вызвала ни отклика, ни даже эха» [553]. C этого момента канцлер начинает все в большей степени ориентироваться на Австро-Венгрию как на главного партнера. «При созвучии общих интересов, – заявил Бисмарк своему венскому коллеге Андраши, – в области вероятного и даже желательного находится возникновение между Германией и Австро-Венгрией естественных, основанных на международном праве взаимных гарантий» [554]. Это оказалось тем более важно, что в 1875 году Союз трех императоров дал серьезную трещину в связи с начавшимся кризисом на Балканах, столкнувшим интересы Вены и Петербурга.
  
  Глава 15
  
  Поворот
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Вторая половина 1870-х годов стала, пожалуй, ключевым периодом в деятельности Бисмарка на посту имперского канцлера. Дело в том, что именно в это время ему пришлось столкнуться с рядом серьезных кризисов как во внутренней, так и во внешней политике. Эти кризисы были тесно связаны друг с другом и требовали для своего разрешения весьма серьезных усилий. Для того чтобы справиться с ними, «железному канцлеру» пришлось произвести не просто корректировку проводимого курса, а масштабный внешне– и внутриполитический поворот, причем принимавшиеся в ходе этого поворота решения носили стратегический характер и оказали огромное влияние на дальнейшую судьбу Германской империи.
  
  О политическом повороте конца 1870-х годов написано очень много, тем не менее исследователи по сегодняшний день спорят о его сути и причинах. Пожалуй, правильным будет проследить истоки этого явления начиная с 1873 года, когда в Европе разразился первый в истории экономический кризис, охвативший одновременно все развитые страны, – предшественник мировых экономических кризисов ХХ века.
  
  Начальной точкой стало обвальное падение курсов акций на Венской бирже, произошедшее 9 мая 1873 года. В течение лета кризис, как лесной пожар, охватывал одну за другой остальные европейские страны и США. К октябрю он добрался до Германской империи. Здесь его масштаб был существенно усилен тем обстоятельством, что в предшествующие два года в стране буйствовала так называемая «грюндерская горячка». Во многом за счет миллиардов, поступивших из Франции, деловая жизнь в новообразованной Германской империи переживала невиданный подъем. Основывались новые предприятия, банки, акционерные общества, курсы ценных бумаг стремительно шли вверх. В течение двух лет промышленное производство в стране выросло на треть. Кризис 1873 года, получивший название «грюндерского краха», оборвал этот взлет и привел к не менее стремительному спаду деловой активности.
  
  Вслед за обвальным падением курсов акций начались, как это обычно бывает, банкротства финансовых институтов. Реальный сектор экономики тоже оказался под ударом – производство (в стоимостном выражении) за год упало на 15 процентов. Предприятия сокращали объемы выпуска продукции или закрывались, работники оказывались на улице. К началу 1874 года о своем банкротстве объявили в общей сложности 61 банк, 116 промышленных предприятий и четыре железнодорожные компании. Надежды на то, что кризис будет носить кратковременный характер, не оправдались; Германская империя вступила в долгую фазу экономической депрессии, продолжавшуюся с незначительными перерывами до начала 1890-х годов. Это само по себе серьезно осложняло Бисмарку проведение успешной внутренней политики, поскольку уровень напряженности в обществе стремительно нарастал.
  
  В прессе, которая активно комментировала все происходящее, начались оживленные поиски виновных. На роль таковых были назначены в первую очередь биржевые спекулянты, стремительно обогащавшиеся в эпоху «грюндерской горячки». Обвинение в спекуляциях затронуло многих финансистов и предпринимателей, поддерживавших либеральные партии или даже находившихся в их рядах. Все чаще в общественном мнении либералы ассоциировались не с победоносным объединением Германии, а с «грюндерским крахом».
  
  В условиях сокращения внутреннего спроса – так, например, потребление металла в империи с 1873 по 1879 год упало вдвое – германская промышленность была вынуждена делать ставку на внешние рынки. Объем экспорта стремительно рост. Немецкие товары пользовались в тогдашней Европе славой не очень качественных, но дешевых и занимали примерно ту же нишу, которую сто лет спустя займет китайская продукция. Демпинговые цены позволяли успешно повышать объемы продаж, но уменьшали нормы прибыли. Компенсировать себя немецкие промышленники могли бы на внутреннем рынке – но только в том случае, если бы их продукция была защищена заградительными пошлинами на импорт. Однако Германская империя, следуя прусской традиции, руководствовалась в своей таможенной политике принципами свободной торговли.
  
  Вскоре после начала финансово-промышленного кризиса, в 1875 году, стали очевидными кризисные явления в сельском хозяйстве. В первую очередь это касалось прусских помещиков, благосостояние которых строилось на выращивании и продаже зерновых. В середине 1870-х годов Европу начинает все в больших объемах завоевывать дешевое зерно с Американского континента, конкурировать с которым было практически невозможно. Другим важным соперником стало опять-таки существенно более дешевое российское зерно. Цены поползли вниз, многие представители прусской политической элиты оказались на грани разорения.
  
  В связи с этим в середине 1870-х годов в стране начала все громче звучать агитация в пользу введения протекционистских пошлин, которые защитили бы Германию от иностранной конкуренции. Словно грибы после дождя, одна за другой вырастали влиятельные организации, поддерживавшие защиту отечественного производителя. Первым в ноябре 1873 года образовался «Германский союз производителей железа и стали». В январе 1876 года за ним последовал «Центральный союз германских промышленников». Месяц спустя для защиты интересов сельского хозяйства на свет появилось «Объединение сторонников экономической и налоговой реформы». Все эти организации активно сотрудничали друг с другом и оказывали серьезное давление на общественное мнение, политические партии и, не в последнюю очередь, на правительство. При этом они оказывались естественными противниками либералов, которые выступали за сохранение принципа свободной торговли и против любого вмешательства государства в экономику.
  
  Тема взаимодействия Бисмарка с деловыми кругами является одной из наименее исследованных в биографии «железного канцлера». Тем не менее можно констатировать, что такое взаимодействие существовало. Оно носило двоякий характер: Бисмарк интересовался экономическими сюжетами и как глава правительства, и как весьма обеспеченный человек, располагавший значительным капиталом. Его основным советником являлся уже упоминавшийся выше банкир Бляйхредер, для которого «железный канцлер» в 1872 году добился дворянского титула. Тот факт, что Бисмарк увлекался больше дипломатией, чем курсами акций, и в вопросах экономической политики предоставлял своим подчиненным несколько большую свободу, чем в остальных областях, еще не говорит о том, что он был полным профаном в данной сфере.
  
  Правда, изначально к идее введения покровительственных пошлин канцлер отнесся прохладно. В декабре 1875 года, приняв делегацию представителей металлургической промышленности, Бисмарк не проявил большого интереса к проблемам экономической политики и не выразил желания кардинально менять существующий курс. Однако уже вскоре его позиция изменилась.
  
  Помимо растущего давления со стороны германских деловых кругов, это имело еще одну важную причину. Мечтой Бисмарка было сделать имперский бюджет независимым от так называемых «матрикулярных взносов» со стороны отдельных государств – членов империи. Поскольку у общегерманского бюджета было сравнительно немного источников доходов, он в середине 1870-х годов имел стабильный дефицит, покрывавшийся за счет поступлений от «субъектов федерации». Резкий рост доходов от таможенных пошлин позволял изменить эту ситуацию и тем самым усилить позиции центральной власти, то есть самого Бисмарка.
  
  В то же время «железный канцлер» отдавал себе отчет в том, что поворот в экономической сфере будет резко негативно воспринят его союзниками – либералами. Однако к этому моменту Либеральная эра уже начала клониться к своему закату. События вокруг имперского военного закона 1874 года, несмотря на одержанную Бисмарком убедительную победу, отчетливо продемонстрировали те пределы, дальше которых даже национал-либералы не были готовы уступать. В Национал-либеральной партии в середине 1870-х годов все громче раздавались голоса о том, что пора не только идти навстречу «железному канцлеру», но и требовать от него ответных шагов. Однако идти на серьезные уступки со своей стороны Бисмарк не собирался.
  
  Имелось и еще одно важное соображение. Вильгельм I, надежная опора «железного канцлера», неуклонно приближался к своему 80-летию. Уже многие годы за кулисами берлинской политической сцены делались прогнозы на случай внезапной кончины монарха. Все эти прогнозы объединяло одно – они были неутешительны для Бисмарка. Наследником престола являлся Фридрих Вильгельм, находившийся под влиянием жены и матери и считавшийся надеждой либералов. Можно было с уверенностью предположить, что с его вступлением на трон эпоха Бисмарка закончится, а время либеральных преобразований, наоборот, начнется. И то и другое было совершенно не в интересах «железного канцлера». Единственным выходом для него оставалось нанесение по либералам упреждающего удара, который должен был существенно уменьшить их влияние и привести к полной лояльности Бисмарку. Таким образом, экономический поворот естественным образом совмещался с внутриполитическим.
  
  Не позднее 1876 года глава правительства начал активно готовить такой поворот. Проблема заключалась в том, что ему необходимо было парламентское большинство, на которое он мог бы опереться. Помимо либералов, в рейхстаге существовали две достаточно крупные группировки, с которыми стоило считаться. Это были консерваторы и партия Центра.
  
  Отношения и с теми, и с другими в середине 1870-х годов складывались весьма напряженно. Примирения с консерваторами, впрочем, достичь было несложно. Аксиомой для них была верность монарху, а монарх поддерживал своего канцлера. Кроме того, серьезных политических расхождений между лидерами консерваторов и Бисмарком не существовало; все существовавшие разногласия касались Культуркампфа и сотрудничества правительства с либералами. Прекращение как одного, так и второго автоматически устраняло препятствия на пути сближения.
  
  7 июля 1876 года на свет появилась Германская консервативная партия. Она объединила различные группировки немецких правых, существовавшие как в Пруссии, так и за ее пределами. Тем самым осуществилась давняя мечта Бисмарка о сильной консервативной партии. В программе новой политической силы говорилось о сохранении прав и прерогатив монарха, усилении значения религии, необходимости бороться с социализмом и защищать интересы сельского хозяйства. Текст программы был подробно согласован с Бисмарком. В первые месяцы своего существования Германская консервативная партия все еще в определенной степени дистанцировалась от «железного канцлера», однако с 1877 года поддерживала его практически во всех начинаниях.
  
  Гораздо сложнее оказалось с партией Центра. Надежды Бисмарка на то, что ему удастся добиться быстрого примирения с политическим католицизмом, не оправдались. Первым шагом «железного канцлера» стало фактическое прекращение Культуркампфа. Хотя Бисмарк еще в 1877 году говорил, что готов идти в борьбе с политическим католицизмом до конца, это была не более чем громкая фраза – в реальности после 1875 года все активные действия с его стороны прекратились. Имеет смысл подчеркнуть, что свертывание Культуркампфа было следствием заката Либеральной эры, а не его причиной, как это часто утверждается. Однако остановка наступления была воспринята партией Центра как признание Бисмарком своего поражения и не добавила Виндхорсту и его товарищам ни грамма уступчивости. Более-менее серьезное сотрудничество стало возможным только по прошествии определенного времени и после того, как в Ватикане сменился понтифик. В целом же до самого конца правления Бисмарка партия Центра оставалась в оппозиции, хотя и не такой принципиальной и непримиримой, как в эпоху Культуркампфа.
  
  В ситуации с политическим католицизмом достаточно четко проявился один из существенных недостатков Бисмарка – недооценка собственных противников. Он часто рассматривал силы, с которыми ему приходилось иметь дело, как простые фигуры на шахматной доске, которые он мог передвигать по своему усмотрению. Когда фигуры начинали проявлять самостоятельность, это иногда серьезно нарушало его планы. Будучи сам человеком, подходившим к политике с сугубо рациональной точки зрения (что не мешало ему быть эмоциональной личностью), «железный канцлер» часто подсознательно ожидал столь же рационального подхода от других, и это тоже становилось источником ошибок.
  
  Первой ласточкой, которая возвестила общественности об окончании Либеральной эры, стала отставка 25 апреля 1876 года руководителя ведомства имперского канцлера Рудольфа Дельбрюка. Поводом для отставки был тот факт, что Бисмарк разрабатывал планы выкупа в государственную собственность немецких железных дорог, не посвятив в них своего ближайшего помощника. Для канцлера выкуп был способом получить дополнительный источник доходов для имперского бюджета, для Дельбрюка, верного своим либеральным убеждениям, – неприемлемым вмешательством государства в экономику. Подоплека конфликта была, разумеется, гораздо глубже. Умный и проницательный Дельбрюк одним из первых почувствовал, что его шеф плавно переходит на консервативные рельсы. Симптоматично, что Бисмарк не стал удерживать человека, который долгие годы считался его правой рукой, хотя и жаловался на то, что его покинул верный соратник.
  
  В том же 1876 году Бисмарку пришлось всерьез заняться финансово-экономическими вопросами. Первым из них стала налоговая реформа, подготовленная еще в конце 1875 года. Ее главной целью была отмена матрикулярных взносов за счет повышения косвенных налогов. Вторым был уже упомянутый выше проект создания единой общегерманской государственной железнодорожной сети. Потребность в последней диктовалась не только желанием Бисмарка обеспечить империю независимым источником доходов, но и запросами делового мира, которому мешало наличие огромного количества разных тарифов, а также военных, для которых железные дороги имели важное стратегическое значение. Однако даже среди прусских министров глава правительства не встретил понимания; перевод прусских государственных железных дорог в общеимперскую собственность они обусловили аналогичными шагами со стороны всех других государств – членов империи. Еще большим оказалось сопротивление со стороны владельцев частных линий и правительств малых государств. Внутренняя политика Бисмарка начала пробуксовывать.
  
  В начале 1877 года состоялись очередные выборы в рейхстаг. Национал-либералам удалось сохранить позиции сильнейшей фракции парламента (128 мест), хотя они и понесли существенные потери – около 20 мандатов. Партия Центра не улучшила, но и не ухудшила свой прошлый результат (93 места). Зато серьезно усилились консерваторы – основание новой партийной организации пошло им на пользу, они получили почти 10 процентов голосов и 40 мест в рейхстаге. Почти столько же избирателей привлекли социал-демократы, сформировавшие в 1875 году единую партию; однако благодаря мажоритарной системе им досталось лишь 12 мандатов. Несмотря на то что эти итоги не слишком отличались от того, что было три года назад, на данный момент они совершенно не устраивали Бисмарка, поскольку не давали возможности опереться на твердое парламентское большинство при проведении нового внутриполитического курса.
  
  Вскоре главу правительства ждала еще одна досадная неудача. В марте 1877 года он попытался убрать со своего поста главу прусского адмиралтейства Альбрехта фон Штоша, считавшегося наиболее вероятным преемником Бисмарка в случае вступления на престол кронпринца. Канцлер давно ненавидел Штоша, называя его в узком кругу интриганом и шпионом императрицы. Использовав удобный повод, в выступлении перед депутатами рейхстага Бисмарк во всеуслышанье заявил, что Штош гонится за популярностью и готов ради нее пожертвовать интересами государства, серьезно осложняя своим коллегам работу по защите этих интересов. Одновременно канцлер начал активно жаловаться на своего соперника монарху. Однако глава адмиралтейства имел могущественных покровителей при дворе и пользовался доверием императора, поэтому атака со стороны Бисмарка не привела к успеху.
  
  В апреле 1877 года «железный канцлер», состояние здоровья которого становилось совсем плачевным, уехал в Варцин. Там он оставался неожиданно долго – вплоть до начала следующего года. Однако это вовсе не означало, что глава правительства устранился от борьбы. Он пытался оказать влияние на общественное мнение с помощью прессы, принимал посетителей, разрабатывал стратегию будущей схватки. Первым его шагом стала попытка крепче привязать к себе национал-либералов, предложив им пойти на довольно масштабную сделку. В июле Бисмарк пригласил главу Национал-либеральной партии Беннигсена в Варцин, где между ними состоялись достаточно масштабные переговоры, касавшиеся внутреннего устройства империи.
  
  Козырной картой Бисмарка было адресованное Беннигсену предложение стать прусским министром. Формально это стало бы дальнейшим усилением позиций и влияния национал-либералов в государственной системе не только Пруссии, но и всей империи. Однако Беннигсен, будучи опытным политиком, быстро распознал истинный замысел «железного канцлера». Он заключался в том, чтобы привязать к себе партию, обеспечить ее поддержку по многим вопросам, не идя ни на какие принципиальные уступки. Если бы этот план удался, национал-либералы, скорее всего, не смогли бы сохранить внутреннее единство, поскольку левое крыло ни при каких обстоятельствах не одобрило бы такой «неравный брак». Поэтому Беннигсен поставил в качестве условия своего согласия включение в состав прусского кабинета министров еще двух представителей партии – Форкенбека и Штауффенберга. Учитывая, что прусские министры обладали определенной самостоятельностью в своих действиях, Бисмарк не мог пойти на такую уступку, да и Вильгельм явно не одобрил бы подобный шаг. Хотя переговоры тянулись до февраля 1878 года, «железному канцлеру» уже осенью 1877 года стало ясно, что его маневр не удался.
  
  В рейхстаге складывалась ситуация, при которой Бисмарку оказывалось практически не на кого опереться. Однако, казалось, сама судьба была достаточно благосклонна к нему. 7 февраля 1878 года скончался понтифик Пий IX, его преемником две недели спустя выбрали кардинала Печчи, вошедшего в историю под именем Льва XIII. Он был в гораздо большей степени, чем его предшественник, склонен к компромиссу. Это открывало перед Бисмарком возможности для примирения с Ватиканом, а через него – с партией Центра. Пространство для маневрирования существенно расширялось.
  
  В феврале 1878 года в рейхстаг был внесен ряд законопроектов, которые увеличивали размер косвенных налогов. В ходе дебатов Бисмарк прямо заявил, что его идеал – «не империя, которая вынуждена собирать матрикулярные взносы под дверьми отдельных государств, а империя, которая сама могла бы выплачивать деньги отдельным составляющим ее государствам, поскольку держит в руках главный источник здоровых финансов, косвенные налоги» [555]. На данном этапе поддержка национал-либералов, также выступавших за усиление общеимперских институтов, была ему обеспечена; однако вопрос о цене, которую придется заплатить за эту поддержку, оставался открытым.
  
  Одновременно существенно активизировались представители промышленности, лоббировавшие введение покровительственных пошлин. Во второй половине февраля Центральный союз германских промышленников разработал таможенный законопроект. В рамках мероприятий по его продвижению 31 марта один из «капитанов экономики», Вильгельм фон Кардорф, пришел на аудиенцию к имперскому канцлеру. Они обсуждали вопрос покровительственных пошлин с точки зрения как политики, так и экономики, в том числе финансовых интересов обоих собеседников.
  
  Здесь необходимо затронуть еще одну в высшей степени интересную тему. Вопрос о том, насколько личные имущественные интересы Бисмарка определяли проводимый им политический курс, стоял достаточно остро еще во времена его правления. Было совершенно очевидно, что собственность играла в жизни «железного канцлера» достаточно важную роль. После основания империи он был уже весьма обеспеченным человеком, который ревниво заботился о приумножении своего состояния.
  
  Именно последнее, а также связи с банкиром Бляйхредером служили поводом для неоднократных обвинений «железного канцлера» в том, что он использует свой пост в целях личного обогащения и активно участвует в сомнительных махинациях. Бисмарк всегда очень болезненно реагировал на подобные упреки, что лишь усиливало подозрения. Однако на самом деле большинство из них были лишены оснований. И дело здесь не в какой-то особой честности «железного канцлера», а в его консерватизме – игре на бирже он предпочитал вложения в свои поместья.
  
  К началу 1870-х годов «железный канцлер» обладал целой плеядой земельных владений. К Шенхаузену и Варцину добавилось, как уже упоминалось выше, имение Фридрихсру. В 1871 году к ним добавился Рейнфельд, унаследованный Иоганной от своих родителей. По мере возможностей Бисмарк округлял свои владения, докупая соседние с их границами земли. Сам он неоднократно шутливо говорил о том, что при взгляде на владения соседей его охватывает страсть к аннексиям. В то же время экономическое положение поместий было не слишком стабильным, к примеру, Варцин в течение ряда лет приносил одни убытки. «Мои дела шли хорошо, пока я не получил первую дотацию; с тех пор все уходит в Варцин», – писал Бисмарк брату в 1871 году [556]. Во многом это объяснялось личностью управляющего, который растрачивал деньги и в итоге покончил жизнь самоубийством в 1877 году. Однако сказывалась и общая экономическая ситуация, в том числе начавшийся кризис.
  
  Основным источником доходов как в Варцине, так и во Фридрихсру была торговля лесом. Однако ею одной дело не ограничивалось. Бисмарк активно основывал в своих владениях предприятия перерабатывающей промышленности. В начале 1880-х годов в Варцине действовали два перегонных завода, дававшие в общей сложности около 180 тысяч литров алкоголя в год, а также три бумажные фабрики, которые «железный канцлер» сдавал в аренду. Во Фридрихсру Бисмарк сдал в аренду часть территории поместья под постройку фабрики по производству взрывчатых веществ, при условии, что часть сырья будет закупаться у него. В качестве крупного поставщика леса «железный канцлер» имел дело с целым рядом рурских магнатов.
  
  Бисмарк уделял хозяйственным вопросам достаточно много внимания. Он лично инспектировал как посадки, так и вырубки деревьев, вникал в колебания цен на аграрную продукцию. Другой вопрос, насколько успешен он был в роли хозяина. На этот счет существуют разные мнения. Один из современников вспоминал: «Хотя он сам по себе был экономен, возникали крупные растраты, поскольку его со всех сторон обкрадывали и обманывали. Все было непрактичным и тяжеловесным, не приспособленным к тем высоким требованиям, которые приносили с собой его положение и его гостеприимство. Бисмарк не был сторонником нововведений; все должно было оставаться по возможности таким, каким оно было всегда. К техническому прогрессу, даже к внедрению водопровода и электрического освещения, он относился с подозрением» [557]. Тем не менее к началу 1880-х годов поместья начали приносить более или менее стабильный доход, резко увеличивший общий уровень финансовых поступлений «железного канцлера».
  
  C большим подозрением «железный канцлер» относился к биржевым спекуляциям. Хотя он – при помощи и посредничестве Бляйхредера – покупал и продавал ценные бумаги, большинство этих операций носили достаточно консервативный характер и были нацелены на получение пусть небольшой, но надежной прибыли. Принадлежавший ему портфель ценных бумаг оценивался в 1871 году в 377 тысяч марок, в 1880 году – в 560 тысяч. Чтобы понять, насколько велик был размер этого капитала, необходимо отметить, что средний доход на душу населения в тогдашней Германии составлял менее 400 марок в год.
  
  Известно не так много случаев, которые дали бы повод заподозрить Бисмарка в использовании имевшейся у него информации политического характера для личного обогащения. Одним из таких эпизодов стали операции с акциями частных железных дорог в середине 1870-х годов, когда на повестке дня стоял вопрос об их выкупе государством. Однако в общем и целом Бисмарк ставил интересы «большой политики» безусловно выше личного обогащения.
  
  Общий размер доходов главы правительства, исчислявшийся к началу 1880-х годов несколькими сотнями тысяч марок в год, был весьма значителен, однако расходы нередко оказывались больше. Жалованье имперского канцлера приносило ему около 50 тысяч марок, что было существенно меньше, чем прибыль от принадлежавшего Бисмарку имущества. На протяжении долгих лет «железный канцлер» вел непрерывную войну с налоговыми органами, стремясь приуменьшить свои доходы и сократить размер уплачиваемого подоходного налога. Известна история о том, как он изменил административные границы, чтобы его поместье оказалось в другом округе, руководство которого более лояльно относилось к стремлению Бисмарка уменьшить объем выплачиваемых государству денег. Канцлер даже грозился покинуть ряды церковной общины, если его церковный налог не будет существенно снижен.
  
  Подводя итог, нужно сказать, что вопросы личного имущества имели в жизни Бисмарка большое, однако отнюдь не приоритетное значение. Введение покровительственных пошлин объяснялось не личными, а в первую очередь политическими интересами, как и прочие шаги правительства в экономической сфере. При этом пошлины, безусловно, были выгодны «железному канцлеру».
  
  Бисмарку было совершенно очевидно, что в нынешнем составе рейхстага принятие таможенного законопроекта практически неосуществимо. Необходимо было распустить палату и назначить новые выборы. Однако для этого требовался достаточно весомый повод. Кроме того, не менее серьезный лозунг нужен был для того, чтобы провести мобилизацию избирателей в ходе предвыборной борьбы. Покровительственные пошлины, несмотря на всю важность этой проблемы для германской экономики, на такую роль явно не годились. Именно в этот момент произошли события, которые относятся к числу наиболее загадочных в истории Германской империи.
  
  11 мая 1878 года двадцатилетний подмастерье Хедель, незадолго до этого исключенный из социал-демократической партии, дважды выстрелил в проезжавшего в открытом экипаже по центральной берлинской улице Унтер-ден-Линден императора Вильгельма. Для Бисмарка это покушение было подарком судьбы. Оно обеспечило его популярным лозунгом о «красной угрозе», получившей свое зримое воплощение. Узнав о нем, глава правительства заявил: «Теперь они у нас в руках!» На вопрос: «Кто, социал-демократы?» Бисмарк ответил: «Нет, либералы».
  
  Фактически «железный канцлер» прибег к тому же методу, что и в начале 1870-х годов, когда на роль главного «внутреннего врага» была назначена партия Центра. Теперь католики из противников превратились в желанных союзников, и на вакантное место потребовался новый кандидат. Им стала социал-демократия. О «красной угрозе» в стране активно говорилось с момента основания империи, в качестве пугающего образца «анархии и террора» часто приводилась Парижская коммуна. Однако по масштабу своего влияния и размаху деятельности германские социал-демократы в тот момент никак не тянули на опасного монстра. Даже значительное усиление позиций партии в течение 1870-х годов еще не выглядело серьезной угрозой. Покушение же на престарелого императора, символ единства нации и славных побед на полях недавних сражений, наглядно продемонстрировало всю опасность, якобы угрожающую существующему порядку со стороны бунтовщиков и террористов. Германская пресса в эти дни приложила огромное количество усилий для того, чтобы усилить ощущение угрозы у германского избирателя.
  
  Спустя несколько дней после покушения в рейхстаг был внесен проект «Исключительного закона против социал-демократии». Разработанный в течение считаных дней, он носил весьма расплывчатый характер и предоставлял исполнительной власти достаточно широкие полномочия в борьбе с «врагами империи». С такой постановкой вопроса не могли согласиться даже правые либералы, которые справедливо видели в нем угрозу существующей системе прав и свобод гражданина. 24 мая рейхстаг отклонил законопроект.
  
  Казалось, Бисмарк потерпел поражение. Однако ситуация изменилась буквально неделю спустя, когда на императора было совершено второе покушение. 2 июня некий доктор Нобилинг дважды выстрелил в Вильгельма дробью и серьезно ранил его. О Нобилинге было известно достаточно мало, однако полицейским удалось добыть несколько фактов касательно его симпатий к социалистическим идеям. Это дало возможность вновь обвинить в покушении социал-демократов.
  
  Реакция Бисмарка, узнавшего об этом событии, многократно описана в литературе. В начале июня он находился в Фридрихсру, где и получил известие о покушении. По одной версии, он воскликнул: «Теперь парни у меня в руках, теперь я прижму их к стене так, что они запищат!» По другой версии, его первыми словами были «Теперь мы распустим рейхстаг!». В любом случае, все сходятся в том, что здоровьем императора его верный паладин поинтересовался только во вторую очередь [558].
  
  Оба покушения были словно ниспосланы Бисмарку свыше. В связи с этим ряд исследователей высказывали подозрения по поводу того, что произошли они далеко не случайно. До прямого обвинения в адрес «железного канцлера» никто из историков, правда, не дошел. Однако при ближайшем рассмотрении всплывали довольно любопытные подробности. В частности, сам император говорил, что, по его ощущениям, первый из покушавшихся, Хедель, вообще не пытался попасть в него и стрелял мимо. Второй, Нобилинг, использовал при покушении дробь, которой достаточно сложно нанести человеку серьезное ранение. Оба покушавшихся были не вполне нормальны психически, и благодаря этому вся история вызывает дополнительные устойчивые ассоциации с поджогом рейхстага в 1933 году. Однако, с другой стороны, даже при прекрасно срежиссированном покушении нельзя было исключать вероятности гибели кайзера, в которой Бисмарк был совершенно не заинтересован. Кроме того, даже его неразборчивость в средствах имела свои границы. Покушения на императора остаются своеобразным «белым пятном» в истории бисмарковской эпохи.
  
  Рейхстаг действительно был распущен. Последовавшая предвыборная борьба велась под знаком «красной угрозы» и сопровождалась массированной пропагандой со стороны изданий, близких к правительству. Одновременно аграрно-промышленное лобби осуществляло весьма щедрое финансирование избирательных кампаний тех кандидатов, которые выступали за введение покровительственных пошлин. Лозунги защиты отечественного производителя и германских рабочих мест играли важную роль в предвыборной борьбе.
  
  30 июля 1878 года выборы состоялись. Социал-демократы понесли на них сравнительно небольшие потери, сумев сохранить девять из двенадцати депутатских мест. Гораздо важнее для организаторов кампании был успехи правых. Обе консервативные партии смогли улучшить свой прежний результат в полтора раза, получив в общей сложности 116 мандатов. Потери понесли главным образом либералы – как правые, так и левые. Партия Центра несколько увеличила размер своей фракции – до 99 депутатов. Ее позиция была достаточно сложной: с одной стороны, еще не были забыты обиды времен Культуркампфа, с другой – в рядах партии были сильны настроения в пользу покровительственных пошлин. Таким образом, Бисмарк в определенной степени мог рассчитывать на поддержку своих недавних врагов.
  
  Это было для него тем более важно, что выборы не принесли силам, готовым более или менее безоговорочно поддержать «железного канцлера», желаемого большинства. Ему приходилось осуществлять сложное балансирование между различными партиями и группами интересов, опираясь на ситуативные, тактические коалиции. Насколько важным для Бисмарка было в данном вопросе добиться победы, показывают его многочисленные заявления о том, что он уйдет в отставку, если налоговая реформа и закон против социал-демократов не будут проведены в жизнь. Единственной альтернативой ему виделся государственный переворот. Согласно воспоминаниям Фалька, канцлер высказывался следующим образом: если император не даст ему отставку, «то останется лишь снова распустить этот рейхстаг и издать прокламацию, в которой будет сказано, что это произошло, поскольку рейхстаг отказывается принять законы, которые защитили бы его жизнь (…) Если роспуск не принесет успеха, необходим юридический государственный переворот. Германия не сможет скакать. Союзный договор должен быть расторгнут, конституция тем самым ликвидируется. (…) Правительства смогут как-нибудь держаться вместе» [559]. Готовность Бисмарка пойти на крайние меры свидетельствует о глубине того кризиса, в котором находилась его политика.
  
  Однако до переворота дело не дошло. В текущей ситуации все обстояло следующим образом: если в вопросе законодательства против социалистов Бисмарк мог с определенной натяжкой рассчитывать на голоса правых либералов, то готовых поддержать его таможенную политику в этой среде было откровенно немного. С другой стороны, партия Центра ничего не имела против покровительственных пошлин, однако репрессивное законодательство против одной из политических сил католикам, только что страдавшим от похожих гонений, было явно не по нраву. От Бисмарка требовалось значительное искусство для того, чтобы добиться своего и в первом, и во втором вопросе.
  
  9 сентября 1878 года «Закон против общественно опасных устремлений социал-демократии» был внесен на рассмотрение рейхстага. Он запрещал объединения, собрания и печатные органы социалистической направленности. Социал-демократических функционеров разрешалось высылать за пределы региона, где они находились, кроме того, местные власти должны были получить право вводить так называемое «малое осадное положение», предусматривавшее существенное ограничение прав и свобод граждан. Лидер национал-либералов Беннигсен в своей речи заявил, что «требования порядка должны получить приоритет перед требованиями свободы», и призвал к продолжению сотрудничества с правительством на умеренно-консервативной основе [560].
  
  17 сентября с обоснованием законопроекта выступил сам канцлер. Его речь была выдержана в патетических тонах: «Господа, если мы будем вынуждены жить в условиях тирании сообщества бандитов, то такая жизнь теряет свою ценность, и я надеюсь, что рейхстаг встанет на сторону правительств и императора! Возможно, некоторые из нас еще станут жертвами убийц из-за угла, но каждый, с кем такое может случиться, должен думать о том, что он останется лежать на поле сражения, с честью погибнув во имя пользы Отечества!» [561]19 октября законопроект был принят 221 голосом против 149. Помимо консерваторов, за принятие «исключительного закона» проголосовали все национал-либералы и даже часть прогрессистов. Партия Центра, как и ожидалось, не поддержала правительственное предложение.
  
  Несмотря на то что по предложению либералов срок действия закона был ограничен двумя с половиной годами, он исправно продлевался до самой отставки Бисмарка в 1890 году. Он фактически вытеснял социал-демократов в подполье, оставляя им единственный полностью легальный вид деятельности – выдвижение кандидатов на выборах в парламент и участие в предвыборной кампании. «Исключительный закон» не только не сломил, но даже укрепил волю германских левых к борьбе с ненавистным им государством. Это, впрочем, было скорее на руку «железному канцлеру» – враг, который оказывал сопротивление, позволял создать в массовом сознании куда более угрожающий образ, чем враг сломленный и капитулировавший.
  
  Здесь мы, однако, подходим к еще одному весьма актуальному вопросу. В какой степени борьба против социал-демократов была искренним отражением взглядов Бисмарка на проблему, а в какой являлась лишь политическим маневром, предназначенным для достижения совершенно других целей? Можно ли проводить аналогию между этой борьбой и Культуркампфом семидесятых, диктовавшимся в первую очередь трезвым расчетом и завершенным, как только в нем отпала необходимость?
  
  Разумеется, полного сходства между этими двумя кампаниями нет и не может быть. «Железный канцлер» не испытывал к социал-демократам иных чувств, кроме вполне искренней враждебности. Это были люди, которые считали необходимым разрушить до основания ту самую общественно-политическую систему, продуктом и защитником которой он являлся. Более того. Бисмарк, как уже говорилось выше, был убежден в консервативных настроениях, господствующих в массе простого народа. Социал-демократы, вербовавшие себе сторонников именно в этих слоях, становились для него, таким образом, не просто врагами, а жесточайшими конкурентами, соперниками в борьбе за социальную базу. Поэтому стремление «железного канцлера» нанести левым поражение, ограничить их влияние было совершенно самостоятельным и важным мотивом его деятельности.
  
  Однако в то же время это не мешало ему использовать начавшуюся кампанию для достижения иных целей. «Исключительный закон» и нагнетание истерии вокруг «красного террора» были вызваны к жизни необходимостью осуществить консервативный поворот во внутренней политике, сформировать прочную парламентскую опору в условиях отказа от либерального курса. Этот мотив действий Бисмарка нельзя сбрасывать со счетов, особенно при подведении итогов его конфронтации с социал-демократами.
  
  Таможенная реформа происходила практически одновременно с борьбой вокруг «исключительного закона», в какой-то степени даже под ее прикрытием. 17 октября 1878 года в рамках рейхстага было образовано «Свободное экономическое объединение», насчитывавшее в своих рядах 204 депутата, выступавших за введение покровительственных пошлин. Это было абсолютное большинство членов парламента. В него входили консерваторы, небольшая часть национал-либералов и католическая фракция практически в полном составе. Это, с одной стороны, было благоприятным для Бисмарка обстоятельством, с другой – создавало ему определенные проблемы: партия Центра была последовательной сторонницей сохранения полномочий отдельных государств – членов империи и поэтому выступала против усиления центральных финансов, за которое ратовал канцлер.
  
  В начале 1879 года давление промышленного и аграрного лобби на правительство и парламент усилилось. Более того, землевладельцы и фабриканты объединили свои усилия, выступая за введение покровительственных пошлин на широкий спектр импортируемых товаров. Весной в стенах парламента началась дискуссия по налоговой и таможенной реформе. Внесенный на рассмотрение рейхстага 4 апреля законопроект предусматривал введение заградительных пошлин по 43 позициям. 2 мая Бисмарк выступил с речью, в которой высказался за уменьшение прямых и увеличение косвенных налогов, а также «защиту национального труда». На следующий день лидер партии Центра Виндхорст впервые появился на «парламентском вечере» в доме канцлера. Недавние противники на время забыли прошлые обиды и вели конструктивные переговоры.
  
  8 мая канцлер, уже уверенный в поддержке со стороны Центра, обрушился с резкой критикой на лидера левых национал-либералов Ласкера, заявившего, что Бисмарк проводит политику в интересах имущих слоев. В этом была существенная доля истины, поскольку введение покровительственных пошлин должно было привести к некоторому росту цен внутри страны. Однако канцлер реагировал предельно резко: «Я могу с тем же успехом сказать господину Ласкеру, что он ведет финансовую политику неимущего; он принадлежит к тем господам (…) о которых Писание говорит: они не сеют, они не жнут, они не ткут, они не прядут, и все же они одеты – я не буду говорить, как, однако, одеты. Господа, которых не греет наше солнце, которых не мочит наш дождь, если они случайно не вышли на улицу без зонта, которые образуют большинство в наших законодательных органах, которые не занимаются ни промышленностью, ни сельским хозяйством, ни ремеслом, поскольку они чувствуют себя полностью занятыми тем, чтобы представлять народ в самых различных направлениях» [562]. В этот личный выпад Бисмарк вложил всю свою неприязнь к профессиональным политикам, однако также и к левым национал-либералам, на компромисс с которыми он вынужден был часто идти в прошлом и на которых теперь мог со спокойной душой обрушивать свой гнев.
  
  Сотрудничать с Центром, однако, оказалось нелегко. Бисмарку пришлось пойти на существенные уступки – все поступления от пошлин и табачного налога, превышающие 130 миллионов марок в год, должны были распределяться между отдельными субъектами империи и только при необходимости возвращаться в центральную казну в виде «матрикулярных взносов». Тем самым планы канцлера обеспечить полную независимость имперского бюджета были существенно скорректированы.
  
  Против этой так называемой «поправки Франкенштейна» (по имени внесшего ее католического депутата) со всей решительностью выступили национал-либералы, заявившие, что в таком виде законопроект не представляет для них никакой ценности и они будут голосовать против него. Для Бисмарка настал наконец момент раскрыть свои карты. 9 июля он, выступая в парламенте, обвинил либералов в том, что они пытаются похоронить империю вместе с социал-демократами, и призвал их «к большей скромности в будущем». Давно подготавливавшийся удар был наконец нанесен. Перед либералами была поставлена четкая альтернатива: либо полная покорность правительству, либо переход в оппозицию. Ни о каком равноправном сотрудничестве речь уже не шла. «Фракция может поддерживать правительство и тем самым приобрести влияние на него, однако если она хочет управлять правительством, то вынуждает последнее реагировать на это со своей стороны. (…) Правительство не может следовать отдельным фракциям, оно должно идти своим путем, который считает правильным; на этих путях оно прислушивается к решениям рейхстага, оно нуждается в поддержке фракций, но господству одной фракции оно не подчинится никогда!» [563]В этих словах заключалось своеобразное политическое кредо Бисмарка в том, что касалось отношений с парламентом.
  
  12 июля таможенный закон был принят. Параллельно с этими событиями произошли серьезные кадровые перестановки. Национал-либерал Макс фон Форкенбек ушел с поста президента (спикера) рейхстага, его место занял консерватор Зейдевиц. Одновременно подал в отставку прусский министр культов Фальк, имя которого к тому моменту стало фактически синонимом Культуркампфа. Его преемником стал Роберт фон Путткаммер, консервативный и глубоко религиозный представитель старого прусского дворянства. «Прекрасный пловец, но жаль, что он плавает в каждой луже», – иронично высказывался о новом министре сам Бисмарк [564].
  
  Национал-либеральная партия по итогам этих событий оказалась в состоянии тяжелого внутреннего кризиса. Демарш Бисмарка поставил ее перед выбором: либо окончательно предать свои идеалы и безоговорочно подчиниться «железному канцлеру» и проводимой им политике, либо вступить в конфликт с правительством и оказаться причисленным к тем, кто льет воду на мельницу «врагов империи». Фактически это предопределило раскол партии, состоявшийся в 1880 году, когда от национал-либералов откололось левое крыло. Оставшаяся часть партии, в которой теперь преобладали правые, выступила за тесное сотрудничество с Бисмарком и консерваторами. Однако влияние национал-либералов, как и размер их парламентской фракции, даже отдаленно не достигали тех масштабов, которые были обычными в период Либеральной эры.
  
  Внутриполитический поворот, таким образом, завершился. В целом Бисмарку удалось справиться с кризисными явлениями и достаточно успешно утвердить свою власть. Нельзя сказать, что он смог осуществить все свои планы, однако успех «железного канцлера» представляется несомненным. Вопрос теперь заключался в том, чтобы укрепить и развить этот успех, что представлялось достаточно сложной задачей.
  
  Процессы, происходившие внутри империи, не могли не находить своего отражения на международной арене. В первую очередь это касалось новых покровительственных пошлин, которые существенно задевали интересы соседних государств. В частности, заградительные барьеры против аграрной продукции наносили серьезный ущерб России, для которой экспорт зерна в Европу имел огромное значение. Экономические сложности оказывали влияние и на политические отношения двух стран. С другой стороны, именно в конце 1870-х годов в Великобритании начинает появляться беспокойство по поводу потоков германской промышленной продукции, хлынувшей на внешние рынки по демпинговым ценам. «Мастерская мира» увидела появление опасного конкурента.
  
  Все это, безусловно, оказывало влияние на «внешнеполитический поворот», происходивший в это же время. Поводом для него стал масштабный кризис на Балканах, разразившийся в середине 1870-х годов и похоронивший Союз трех императоров, с которым Бисмарк связывал значительные надежды. В 1875 году балканские народы начали восстание против турецкого господства, быстро принявшее широкий размах. Основными действующими лицами были болгары и сербы – православные славяне, на стороне которых были симпатии Российской империи. Если в Петербурге считали необходимым поддержать своих единоверцев в борьбе с давним врагом России, то в Вене с тревогой смотрели на перспективу усиления российского влияния на Балканах, которые Австрия считала своей сферой интересов. Напряженность между двумя странами нарастала с каждым днем.
  
  Германской империи было сложно остаться в стороне от этих событий, поскольку оба партнера возлагали на нее свои надежды. При этом Бисмарк отлично понимал, что у Берлина на данный момент никаких интересов на Балканах нет и Восточный вопрос его напрямую не касается. Однако пассивность могла привести к самым худшим последствиям, поэтому «железный канцлер» предпринимал серьезные усилия для того, чтобы сохранить контакт между Веной и Петербургом. Он считал необходимым для всех сторон пойти на уступки, чтобы снизить уровень напряженности. В разговоре с британским послом Расселом в январе 1876 года канцлер предложил свой план урегулирования Восточного вопроса: Австро-Венгрия получает Боснию, Россия – Бессарабию, а Британия – Египет. Однако этот проект, прекрасно подходивший к реалиям века кабинетной дипломатии, в современных условиях не мог иметь успеха. По мере нарастания волны национально-освободительного движения на Балканах росла и напряженность в русско-турецких и русско-австрийских отношениях. Общественное мнение России, сочувствовавшее восставшим и оказывавшее значительное давление на правительство, явно не удовлетворилось бы небольшой территориальной компенсацией.
  
  В мае 1876 года представители государств – членов Союза трех императоров встретились в Берлине. Горчаков прибыл в германскую столицу с требованием предоставить широкую автономию славянским народам Османской империи. Андраши высказывался за гораздо более умеренную реформу. Бисмарк заявил, что «Германию нельзя вынуждать делать выбор между обеими державами» [565], по сути, поддержав австрийские предложения. В связи с этим Петербург вынужден был пойти на компромисс с Веной, достигнутый на переговорах в Рейхштадте в начале июля. Однако в сложившейся ситуации он не мог носить долговременный характер. Борьба продолжалась.
  
  В августе 1876 года Горчаков сделал новое предложение – Германия должна вести себя активнее и выступить с инициативой созыва европейского конгресса по Восточному вопросу. Бисмарк отнесся к этому предложению с большим скепсисом. Известно его высказывание о том, что «я всегда слышал слово «Европа» из уст тех политиков, которые требуют от других держав что-то такое, чего они не рискуют требовать от собственного имени» [566]. Конгресс, по его мнению, мог способствовать только новым столкновениям Петербурга и Вены, а также дать Франции возможность выйти из изоляции. Поэтому «железный канцлер» ответил отказом.
  
  Однако портить отношения с Россией Бисмарк не собирался. Чтобы предотвратить охлаждение, он решил сыграть на симпатиях между династиями. Фельдмаршал Мантойфель был отправлен в Варшаву с личным письмом германского императора к своему племяннику – императору российскому. Письмо должно было засвидетельствовать неизменные симпатии Берлина к Петербургу. Судя по всему, престарелый кайзер немного перестарался, потому что в свое послание он включил весьма далеко идущее обещание – «Воспоминания о Вашей позиции по отношению ко мне и моей стране с 1864 по 1871 год будет, что бы ни случилось, определять мою политику по отношению к России» [567].
  
  Естественно, эти слова были восприняты российской политической элитой как карт-бланш. Последующие жалобы Бисмарка на то, что русские требуют слишком многого за свою поддержку в годы объединения, имеют довольно шаткое основание; германское руководство само давало основания для подобных требований. 1 октября 1876 года Александр II через германского военного атташе в России Вердера задал руководству рейха предельно прямой вопрос: как поведет себя Берлин, если между Россией и Австро-Венгрией начнется война? Сам император хотел бы, чтобы Германия сохранила как минимум благожелательный нейтралитет, вела себя так же, как Россия в 1870 году. Разумеется, в Петербурге никто не стремился воевать с Австрией, однако там хотели бы иметь четкое представление о том, в какой мере можно рассчитывать на поддержку со стороны германского союзника.
  
  Бисмарк оказался в крайне сложной ситуации. Прямо отказать Петербургу в поддержке он не мог, обещать ее – тем более. Любой уклончивый ответ также явно вызвал бы неудовольствие российского императора. В конечном счете канцлер решил отреагировать максимально сдержанно и в то же время корректно. Германия, заявил он, «сначала предпримет попытку убедить Австрию сохранить мир даже в случае русско-турецкой войны, и эти усилия, насколько до сих пор известно о намерениях Австрии, не останутся бесплодными (…) Если, несмотря на все наши усилия, мы не сможем предотвратить разрыв между Россией и Австрией, то Германия не видит в этом повода отказываться от своего нейтралитета» [568]. В Петербурге это было воспринято как однозначный отказ в поддержке. Германо-российские отношения демонстрировали тенденцию к охлаждению.
  
  Глава правительства считал необходимым придерживаться строгого нейтралитета. В письме, направленном германскому послу в России Швейницу, Бисмарк обозначил свои намерения: «Нашим интересам не отвечало бы такое развитие событий, при котором коалиция всей остальной Европы, если бы военное счастье отвернулось от русского оружия, нанесла серьезный и продолжительный ущерб российской мощи; но столь же глубоко интересы Германии оказались бы задеты в том случае, если бы независимость Австрии или положение ее как великой европейской державы оказалось бы в опасности» [569]. Канцлер действительно не хотел нарушения равновесия между двумя союзниками Германии. 5 декабря, выступая в рейхстаге c ответом на запрос одного из депутатов касательно повышения Россией пошлин на импорт промышленных товаров, он заверил депутатов в незаинтересованности немецкой дипломатии в Восточном вопросе, который «не стоит костей даже одного померанского мушкетера», и подчеркнул желание сохранять добрые отношения со всеми державами, которые, однако, не должны пытаться эксплуатировать германскую дружбу сверх всякой меры [570].
  
  В конечном итоге российская дипломатия сочла за лучшее напрямую договориться с Веной и Лондоном относительно тех условий, при которых Петербург мог начать вой ну. Сам Бисмарк заверял российских дипломатов в том, что Германия будет сохранять благожелательный нейтралитет, а сам он всем сердцем сочувствует делу освобождения христиан от мусульманского ига. Косвенно он подталкивал Петербург к войне, считая, что в такой ситуации Россия будет в большей степени нуждаться в поддержке со стороны Германии. Восточный вопрос, раз уж он стоял на повестке дня, «железный канцлер» собирался использовать для того, чтобы отвлечь внимание европейских держав и обеспечить германской дипломатии большую свободу действий. Это была достаточно сложная и рискованная игра, однако ничего другого в данной ситуации не оставалось.
  
  В апреле 1877 года Россия объявила войну Османской империи. Практически одновременно Бисмарк удалился в Варцин и руководил германской внешней политикой из-за кулис. Это давало ему возможность избегать необходимости высказываться относительно текущей ситуации в беседах с иностранными дипломатами и, таким образом, сохранить полную свободу рук. В июне, отправившись на курорт, «железный канцлер» составил небольшой программный документ, известный под названием «Киссингенский диктат». Официальное название документа гласило: «Восточный вопрос как проблема безопасности Германии». В нем он употребил словосочетание, которое в дальнейшем часто использовалось для характеристики его видения международных отношений в Европе: «Одна французская газета сказала недавно обо мне, что у меня кошмар коалиций. Этот кошмар будет для немецкого министра еще долго, может быть, всегда оставаться глубоко оправданным. Коалиции против нас могут быть образованы на основе соглашения западных держав с Австрией или, что еще опаснее, в форме союза России, Австрии и Франции; сближение между двумя из перечисленных держав позволит третьей оказывать на нас весьма существенное давление». Выходом могла бы стать политика «не приобретения территорий, а создания такой политической ситуации, в которой все державы, кроме Франции, нуждаются в нас и будут воздерживаться от направленных против нас коалиций из-за существующих между ними разногласий» [571]. Этот документ стал фактической программой действий германской дипломатии в следующем десятилетии. Остается, однако, спорным, насколько достижима была обозначенная в нем цель.
  
  Выйти из тени Бисмарка заставило окончание русско-турецкой войны. Кампания завершилась убедительной победой российского оружия, которая позволила продиктовать Османской империи достаточно тяжелый мир. Условия подписанного 3 марта 1878 года в местечке Сан-Стефано прелиминарного договора значительно усиливали позиции России на Балканах. Они включали в себя, в частности, создание большого независимого болгарского государства, которое с большой долей вероятности могло стать сателлитом Петербурга. Это было неприемлемо ни для Британии, ни для Австро-Венгрии. В воздухе запахло повторением Крымской войны.
  
  Такого развития ситуации Бисмарк допускать ни в коем случае не собирался. В феврале он попытался выступить в роли посредника между Петербургом и Веной. Австрийская дипломатия, однако, настаивала на созыве конгресса европейских держав по Восточному вопросу. Это решение выглядело далеко не оптимальным для Бисмарка по причинам, уже указанным выше; однако это была едва ли не единственная альтернатива дальнейшему обострению напряженности. В качестве места проведения конгресса был предложен Берлин, с чем к концу мая согласились все заинтересованные стороны. Помимо всего прочего, это дало Бисмарку возможность поднять свой престиж внутри страны в ситуации острого внутриполитического кризиса; нельзя забывать, что именно на это время пришлись два покушения на императора и решающие выборы в рейхстаг.
  
  Берлинский конгресс открылся 13 июня 1878 года. Он стал крупнейшей международной конференцией второй половины XIX века. В германскую столицу прибыли такие звезды европейской дипломатии, как глава австрийского правительства Андраши, британский премьер-министр Дизраэли, российский канцлер Горчаков. Однако первую скрипку, конечно же, играл Бисмарк. Перед «железным канцлером» стояла весьма непростая задача. Он должен был постараться примирить соперников, в то же время не испортив отношений ни с одним из них. Именно поэтому Бисмарк изначально отказался от роли арбитра, принимающего решения. Свою линию на конгрессе он называл позицией «честного маклера», незаинтересованного посредника, который должен помочь другим участникам переговоров прийти к соглашению. В реальности он, конечно же, отстаивал германские интересы. В беседе с Бляйхредером сам «железный канцлер» скептически заметил, что по-настоящему честные маклеры в природе не встречаются.
  
  В преддверии конгресса Бисмарк провел достаточно большую подготовительную работу, способствуя достижению предварительных соглашений между всеми его участниками. Идея, которую он неоднократно высказывал, заключалась в том, что все заинтересованные державы должны получить щедрые компенсации за счет побежденной Турции. В частности, Англия может забрать себе Египет, а Австрия – расширить свои владения на Балканах. Однако эти предложения не в полной мере соответствовали интересам Лондона и Вены. Поэтому на конгрессе развернулась достаточно серьезная дипломатическая борьба.
  
  «Хотя Бисмарк держал нити в своих руках, он предоставил участникам высокую степень свободы в ведении переговоров», – характеризует политику канцлера его биограф Эрнст Энгельберг [572]. Председательствовавший на пленарных заседаниях, Бисмарк заботился о том, чтобы обсуждение было по возможности четким и конструктивным, а все спорные вопросы решались в ходе двусторонних переговоров. В течение месяца Берлинский конгресс завершил свою работу. Его итогом стала существенная ревизия Сан-Стефанского мира. В частности, вместо единой «большой Болгарии» создавалось два территориальных образования, лишь одно из которых пользовалось практически полной независимостью, а второе получило не более чем широкую автономию в рамках Османской империи. Это был классический компромисс, при котором каждому пришлось идти на уступки и никто в конечном счете не был полностью доволен достигнутым результатом. Исключение, пожалуй, составлял лишь Бисмарк, который смог привести Восточный кризис к благополучному завершению.
  
  Однако «железному канцлеру» не удалось избежать упреков. В первую очередь они прозвучали со стороны Петербурга. Российские политики и общественное мнение обвиняли Бисмарка в том, что он лишил страну плодов ее победы и не оказал российской дипломатии ту поддержку, на которую она была вправе рассчитывать. Насколько оправданными были эти упреки, сказать сложно. «Железный канцлер» действительно не оказывал никакого предпочтения интересам России перед интересами других участников конгресса – что, впрочем, вполне соответствовало взятой им на себя роли «честного маклера». Тем не менее упрекать его в том, что он встал на сторону Лондона и Вены, как это делала российская пресса, довольно затруднительно. Однако германо-российские отношения существенно ухудшились.
  
  К этому добавлялась личная неприязнь, прочно установившаяся между Бисмарком и Горчаковым. Российский канцлер считал необходимым искать сотрудничества с Францией, заявляя, что Союз трех императоров фактически прекратил свое существование. Бисмарк в то же время писал: «Горчаков – это несчастье как для России, так и для ее друзей; все усилия последних недостаточны для того, чтобы исправить последствия его глупости. (…) Князь Горчаков продемонстрировал прекрасные способности вызывать недоверие друзей и дразнить врагов, не имея средств для борьбы с ними. Во Франции он просил милостыню, с Австрией вел себя неумело, а по отношению к нам – высокомерно» [573]. В начале 1879 года между двумя странами вспыхнула настоящая экономическая война, когда германские власти под предлогом карантина против чумы запретили ввоз скота из России.
  
  Имперский канцлер все в большей степени склонялся к сближению с Австро-Венгрией. В чем заключалась причина такого, на первый взгляд, парадоксального решения? Ведь сам Бисмарк несколько десятилетий назад предостерегал от того, чтобы связывать себя с дунайской монархией слишком тесными узами. Однако сейчас ситуация изменилась. На Россию, не желавшую и слышать о возобновлении «союза трех черных орлов», следовало оказать давление. Одновременно соглашение с Веной могло стать той «синицей в руках», которая, по меньшей мере, гарантировала Германию от полного окружения враждебным альянсом.
  
  Нельзя сбрасывать со счетов и того обстоятельства, что к союзу с Австрией Бисмарка толкали многие группы интересов внутри страны. Идея сближения с «братьями по крови» была в высшей степени популярной во всех кругах немецкого общества. На союзе настаивали и военные, которые уже давно исходили из неизбежности войны на два фронта – против Франции и России – и считали необходимым иметь хотя бы одного надежного союзника. В такой ситуации сближение с Веной приобретало для «железного канцлера» большое внутриполитическое значение.
  
  События начали стремительно развиваться в августе 1879 года, когда Берлина достигли слухи о возможной отставке Андраши. Не желая терять давнего и надежного партнера, Бисмарк немедленно предложил своему австрийскому коллеге встретиться в Гаштейне, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и перспективы сотрудничества двух стран. Однако еще до того, как эта встреча состоялась, очередной ход сделала российская дипломатия. 15 августа Александр II отправил своему дяде, германскому императору, личное послание, вошедшее в историю под именем «письма-пощечины». Название вполне точно отражает содержание текста. Российский император упрекал своего немецкого родственника в неблагодарности, жаловался на Бисмарка и завершал послание многообещающей фразой: «Последствия могут иметь опустошительный характер для обеих наших стран» [574].
  
  Хотя Бисмарк не желал полного разрыва с Россией, «письмо-пощечина» пришлось ему как нельзя более кстати. Дело в том, что Вильгельм, традиционно питавший симпатии к российскому императорскому дому, не желал и слышать о соглашении с Веной, носящем явный антироссийский характер. Теперь Бисмарк мог заявить: «С Австрией у нас больше общего, чем с Россией. Наше немецкое родство, исторические воспоминания, немецкий язык, интерес венгров к нам – все это способствует тому, что союз с Австрией в Германии популярнее и, возможно, устойчивее союза с Россией» [575].
  
  27–28 августа 1879 года прошла встреча Бисмарка с Андраши в Гаштейне. Оба государственных деятеля договорились о подписании оборонительного союза. При этом австрийский дипломат настаивал на том, что союз должен иметь исключительную направленность против России. На первый взгляд это делало договор не слишком равноправным, поскольку конфликта с империей Романовых следовало опасаться в первую очередь Австро-Венгрии. В случае германо-французской войны Вена не обещала ничего большего, чем благожелательный нейтралитет. Однако на самом деле это условие всецело отвечало интересам Бисмарка. «Железный канцлер», как и военные круги, не опасался войны с изолированной Францией; гораздо страшнее представлялся ему конфликт с участием России, в котором, в соответствии с планируемым договором, Австро-Венгрия обязалась принять участие. Кроме того, договор фактически исключал возможность сближения Вены и Парижа. Суть расчетов Бисмарка весьма метко описал посол в Петербурге Швейниц, говоривший: «Только верхом мы были столь же велики, как русский гигант, и Австрия должна была стать нашей лошадью. Князь хотел скакать на ней, а не вступать в брак» [576].
  
  Однако Бисмарку предстояло решить еще одну нелегкую задачу – убедить в необходимости подписания альянса своего монарха. В начале сентября Вильгельм встретился со своим российским племянником в приграничном городке Александрово, где российский император полностью отказался от своих недавних слов. Добрые отношения двух монархов были восстановлены, эффект «письма-пощечины» в значительной степени утрачен. «Железному канцлеру» пришлось использовать все имевшиеся в его руках рычаги, чтобы убедить Вильгельма в своей правоте.
  
  «Россия будет сохранять мир, если она будет знать, что немецкие державы едины в своем намерении обороняться и лишены каких-либо агрессивных планов. Однако, если это единство не будет осуществлено, она в обозримом будущем нарушит мир», – писал Бисмарк еще в конце августа из Гаштейна, одновременно подчеркивая, что планируемое соглашение не создаст препятствий для восстановления Союза трех императоров, если на то будет воля Петербурга [577]. За этим последовала целая череда меморандумов и докладных записок, в которых канцлер аргументировал необходимость сближения с Австрией и в красках описывал «русскую угрозу»: «Союз трех императоров, направленный на проведение консервативного и мирного курса, остается идеальной целью политики (…) Однако он возможен только в случае, если ни один из трех участвующих в нем монархов не стремится к завоеваниям за счет другого или не угрожает одному из двух других силой, чтобы вынудить его следовать в кильватере своей сепаратной политики. Последнее, к сожалению, происходит со стороны императора Александра, но не будет иметь продолжения, если Его Величество убедится, что подобная политика угроз встретит солидарный отпор двух других держав» [578]. Бисмарк сознательно преувеличивал исходящую от восточной соседки опасность. В конце концов, настаивал он, нельзя упускать благоприятный момент для заключения союза, поскольку вектор австрийской политики может измениться, и Германия окажется в изоляции.
  
  Большую поддержку Бисмарку оказала в данном случае германская военная элита. Мольтке принимал самое активное участие в переговорах с империей Габсбургов. Канцлер на сей раз не имел ничего против активности шефа Генерального штаба – впервые за последние 10 лет оба деятеля работали с таким единодушием. Мольтке всячески сгущал краски, рассказывая императору о громадной концентрации русских войск на восточной границе Германии. «С одними русскими мы бы справились и без союзников, – заявлял фельдмаршал. – Но наше положение стало бы исключительно сложным, если бы имели одновременно вторым противником Францию. (…) Обе возможности детально проработаны в генеральном штабе (…) С военной точки зрения дружественная позиция Австрии дала бы нам большое преимущество, поскольку, даже не действуя наступательно, ее армия сковала бы значительную часть русских войск» [579]. 25 сентября фельдмаршал лично докладывал императору все аргументы в пользу скорейшего заключения союза с Австро-Венгрией.
  
  В итоге усилия Бисмарка увенчались успехом. В конце сентября 1879 года он лично отправился в Вену, где был согласован окончательный текст договора. Население австрийской столицы встретило «железного канцлера» ликованием – в последние годы здесь тоже была весьма популярна идея тесного сотрудничества с Германской империей. 15 октября состоялось подписание договора в Вене, а неделю спустя соглашение было ратифицировано Вильгельмом I. «Те, кто сподвиг меня на такой шаг, будут нести за это ответственность перед высшими силами!» – в сердцах заявил он [580]. Однако сопротивляться массированному и единодушному давлению со стороны своих паладинов престарелый кайзер не мог.
  
  Внешнеполитический поворот состоялся. Германская империя заключила свой первый долговременный и содержащий конкретные обязательства союзный договор. Впоследствии он окажется наиболее устойчивым из всех союзов, просуществовав до самого крушения Второго рейха в 1918 году. Одновременно австро-германский пакт положил начало складыванию системы двух противостоящих друг другу военных блоков, которые в 1914 году начали Первую мировую войну. Естественно, из этого нельзя делать вывод о том, что политика Бисмарка в конце 1870-х годов предопределяла глобальный конфликт; она диктовалась сложившейся ситуацией и не исключала возможности создания обширной системы союзов. Однако первый шаг на долгом пути был сделан.
  
  Глава 16
  
  Восьмидесятые
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Серьезный кризис во внешней и внутренней политике конца 1870-х годов нанес очередной удар по и без того слабому здоровью Бисмарка. Недуги, преследовавшие его ранее, усиливались и дополнялись новыми. Сам «железный канцлер» присущим ему образом жизни в значительной степени ухудшал состояние своего организма. Современники удивлялись его поистине раблезианскому обжорству. «Когда я впервые ел у него, – вспоминал впоследствии Тидеманн, – он жаловался на отсутствие аппетита, после чего я наблюдал с растущим удивлением, как он съедал тройную порцию каждого блюда. Предпочитал он тяжелые и трудно перевариваемые блюда, и княгиня поощряла эту его склонность. Если он в Варцине или Фридрихсру страдал от расстройства желудка, она не находила ничего лучшего, чем запрашивать по телеграфу доставку из Берлина паштета из гусиной печени или рябинника высшего сорта. Когда на следующий день паштет появлялся на столе, князь сразу проделывал в нем большую брешь и, пока его передавали по кругу, преследовал его ревнивым взором (…) Когда паштет, уменьшившись лишь ненамного, возвращался обратно, он съедал блюдо до последней крошки. Неудивительно, что при таких кулинарных эксцессах на повестке дня стояли нарушения пищеварения».
  
  «Он по-прежнему ест так, что стены трещат», – образно писал тот же Тидеманн спустя некоторое время [581]. Уже за завтраком Бисмарк поглощал тяжелые мясные блюда, обед же превращался в настоящее пиршество. Возможно, виной тому были детские годы, когда в интернате Пламанна юный Отто вынужден был постоянно довольствоваться весьма скудными порциями. Подобную же неумеренность Бисмарк проявлял в отношении табака и алкоголя, причем никто никогда не видел его в состоянии опьянения. Спиртное только делало его более разговорчивым.
  
  К началу 1880-х годов «железный канцлер» весил более 120 килограммов. Он с трудом передвигался, отрастил окладистую бороду для того, чтобы хоть как-то скрыть нервный тик нижней части лица. Медики были бессильны ему помочь, в первую очередь из-за сложного характера своего пациента. Доктор Генрих Штрук, который в течение долгих лет был его личным врачом, уже в 1872 году высказывал опасения, что здоровью Бисмарка угрожает серьезный кризис. Десять лет спустя эти опасения переросли в уверенность. В течение 1881 года самочувствие «железного канцлера» ухудшалось так стремительно, что из уст врачей звучали самые пессимистические прогнозы – если Бисмарк не встанет на путь исправления, ему отпущено в лучшем случае несколько месяцев. В следующем году Штрук, устав от борьбы со своим пациентом, отказался от работы с ним. Казалось, дни Бисмарка сочтены.
  
  Однако канцлеру вновь улыбнулась удача. Спасение пришло в лице 33-летнего врача Эрнста Швайнингера. В 1883 году он впервые появился у Бисмарка по рекомендации младшего сына канцлера Вильгельма. С тех пор и до конца жизни своего могущественного пациента Швайнингер оставался его личным врачом. Бисмарк называл медика «черным тираном» и многократно жаловался на его жестокие методы окружающим, однако в то же время беспрекословно повиновался ему. Только Швайнингер смог заставить «железного канцлера» перейти на более нормальный режим дня, сесть на строгую диету с преобладанием рыбных блюд, уменьшить потребление алкоголя и табака.
  
  Современниками это воспринималось как чудо. Влияние, которое имел врач на своего обычно непокорного и не желающего прислушиваться к чужому мнению пациента, выглядело просто мистическим. Сам Швайнингер годы спустя рассказывал: «Бисмарк, когда я к нему пришел, был физически близок к полному крушению; он считал, что перенес апоплексический удар, страдал от тяжелых головных болей и абсолютной бессонницы. Ничто не помогало. Он не доверял медикам. Один из его родственников из-за таких же страданий свел счеты с жизнью, и это, считал он, будет и его участью. «Сегодня, Ваша светлость, Вы будете спать». – «Поживем – увидим», – ответил он скептически. Я сделал ему после этого влажный компресс и дал несколько капель валерьянки, которые назвал снотворным. Потом я сел на стул у его кровати и взял его руки в свои, как мать у беспокойного ребенка, пока канцлер не заснул. Когда он утром проснулся, я все еще сидел рядом с ним, и он сначала не хотел верить, что уже день и он правда проспал всю ночь. С тех пор он доверял мне» [582]. Судя по всему, именно эмоциональное участие врача глубоко тронуло Бисмарка, который с детства страдал от дефицита тепла и заботы. Однако, вполне вероятно, была и другая причина готовности «железного канцлера» подчиняться предписаниям медика. К моменту появления Швайнингера в доме Бисмарка последний дошел до определенного психологического рубежа, когда был готов буквально на все ради того, чтобы избавиться от страданий. Врачи подозревали у него рак и пророчили скорую смерть, а умирать канцлер вовсе не собирался. В любом случае, очевидно, что именно Швайнингер спас ему жизнь.
  
  Эффект от новых методов лечения сказался незамедлительно. Бисмарк быстро сбросил вес, избавился от значительной части своих нервных расстройств, даже смог сбрить бороду, поскольку тик канул в прошлое. В 1884 году он снова смог скакать верхом и совершать длительные пешие прогулки. Пищеварительная система тоже пришла в удовлетворительное состояние. Теперь канцлер поднимался с постели не позднее 9 часов утра и уже час спустя приступал к работе. Не менее часа в день он должен был проводить в движении. Вечерняя работа строжайше воспрещалась, чтобы не раздражать нервы канцлера в поздний час и не портить его сон. Впрочем, последнего Швайнингеру полностью добиться так и не удалось. Министр Ойленбург в эти дни писал: «Князь выглядел великолепно. Стройный, упругая кожа, большие глаза полны жизни и присутствия духа». Другой современник высказывался аналогичным образом: «Князь в прекрасном состоянии, моложав, подвижен, любезен; каждый день скачет два часа верхом, хорошо спит, прекрасный аппетит» [583].
  
  На здоровье Бисмарка серьезное влияние оказывали события, происходившие в его семье. Как уже говорилось выше, Иоганна была не в состоянии как-то повлиять на поведение своего мужа, направлявшее его прямиком в могилу. Смысл своей жизни она видела в том, чтобы подчиняться его воле и делать его существование как можно более комфортным. Ее круг интересов не выходил за пределы семьи и домашнего хозяйства. В 1887 году старший сын Бисмарка Герберт писал о своей матери, что «у нее есть потребность постоянно приносить жертвы, и если ей не удается удовлетворить эту потребность, у нее возникает чувство, что она сделала что-то неправильно». Иоганна любила театр, но редко посещала его, поскольку боялась, что в ее отсутствие случится какая-нибудь неприятность [584]. По мере того как убывали ее физические силы, она все сильнее стремилась контролировать все стороны домашнего хозяйства, нанося серьезный ущерб своему здоровью. От какого бы то ни было отдыха Иоганна неизменно отказывалась, считая своим главным долгом заботу о муже и детях, и выполняла этот долг с настоящим самопожертвованием.
  
  Здесь имеет смысл еще раз вернуться к отношениям Бисмарка с супругой. «Я благодарю Бога и благодарю тебя за 40 лет неизменной любви и верности. Это были 14 610 дней, в том числе 2088 воскресений и десять 29-х февраля. Хорошие и плохие, но хороших намного больше», – писал он Иоганне в дни 40-летия их свадьбы [585]. Нет никакого сомнения в том, что канцлер испытывал к жене глубокую эмоциональную привязанность. И все же это не избавляло его отношение к ней от некой двойственности.
  
  С одной стороны, распределение ролей в семье и характер Иоганны его полностью устраивали. С другой – он время от времени пытался как-то повлиять на жену, стимулировать ее духовное развитие, в чем регулярно терпел неудачу. Отто Пфланце объясняет это следующим образом: «Проблема Бисмарка заключалась, возможно, в том, что он неосознанно пытался найти замену той матери, которая у него была (образованную, интересную и привлекательную), и находил ее в нескольких женщинах, к которым чувствовал привязанность, – и одновременно искал ту мать, которой у него никогда не было (любящую, добросердечную, с сильным материнским инстинктом и теплотой) и которую он нашел в лице Иоганны. Нельзя сказать, что она была для него всем, чего он ждал от женщины. Иоганна была деревенской девочкой с ограниченным кругозором, которая мало знала и не хотела ничего знать о большом обществе, в котором ее муж делал карьеру» [586]. Нет никаких сомнений в том, что Бисмарк дорожил своей женой, ее нежной заботой и покорностью, что теплый домашний очаг помогал ему справляться с бурями политической жизни. В то же время именно эта слепая покорность во многом способствовала тому, что авторитарные наклонности в характере «железного канцлера», касавшиеся в том числе и его семьи, развивались с течением времени все сильнее.
  
  Особенно остро эти наклонности почувствовал на себе его старший сын. К концу 1870-х годов Герберта повсеместно характеризовали как «кронпринца», преемника, которого целенаправленно готовит себе Бисмарк-старший. Во многом это соответствовало действительности. Канцлер действительно возлагал на сына большие надежды и считал его своей правой рукой. Это имело для Герберта самые фатальные последствия, когда в начале 1880-х годов он решил устроить свою личную жизнь.
  
  На свою беду, Бисмарк-младший влюбился в княгиню Элизабет фон Каролат, происходившую из семьи силезских аристократов. Красивая и блестящая светская дама, на десять лет старше своего возлюбленного, она была связана тесными родственными узами со многими политическими противниками Бисмарка, в первую очередь из католического лагеря. Кроме того, она была замужем и добилась развода с первым мужем только в апреле 1881 года. Все это превращало планируемую свадьбу в настоящий кошмар для «железного канцлера». Бисмарк заклинал сына отказаться от планируемого брака. Княгиня, в свою очередь, требовала от влюбленного в нее мужчины при необходимости порвать с семьей и идти вместе с ней хоть на край света, не страшась никаких жертв.
  
  Герберт оказался в крайне тяжелом положении, разрываясь между своей любовью к Элизабет и своей преданностью родителям. Иоганна, разумеется, целиком встала в этой ситуации на сторону мужа, не понимая, что наносит сыну неизлечимые раны. Все возможные инструменты воздействия на Герберта были пущены в ход. 28 апреля 1881 года он писал одному из своих друзей: «Отец сказал мне, глотая слезы, что принял твердое решение свести счеты с жизнью, если эта свадьба состоится, он устал от жизни, только надежда на меня давала ему утешение во всех его битвах и, если ее сейчас у него отнимут, ему придет конец (…) О матери, у которой уже несколько лет слабое сердце, два врача, которые ничего не знают о моей ситуации, сказали, что ее состояние опасно, что скоро может что-то произойти и сильное расстройство будет иметь самые печальные последствия» [587]. Несчастный Герберт, таким образом, оказывался в роли убийцы собственных родителей. Хорошо зная отца, он прекрасно понимал, что тот не разыгрывает перед ним драму, а действительно воспринимает все происходящее как трагедию.
  
  В итоге Герберт был вынужден нарушить данное княгине обещание и отказаться от брака. Насколько тяжело далось ему это решение, можно увидеть из писем, адресованных друзьям. «Я делаю это не по своей воле, потому что для меня невозможно такое даже по отношению к самому последнему человеку; я никогда не бросал в беде никого, кто доверился бы мне, это противоречит моему характеру. (…) Я не могу ничего забыть, ни себе ни другим, и то, что именно здесь, когда все складывалось согласно моим желаниям, я оказался в невозможной ситуации и нахожусь под жесточайшим принуждением действовать иначе, чем это ожидала несчастная княгиня, наполняет мое сердце горечью». В другом письме Герберт заявлял, что прекрасно понимает ощущения людей, которых в древности разрывали лошадьми, что теперь в его жизни не будет ни одного счастливого дня, что «лишь мысль о том, что скоро мне может прийти конец, утешает меня» [588].
  
  Из этого конфликта он вышел с тяжелой душевной травмой, оказался, по сути, психологически сломлен. Герберт фон Бисмарк стал меланхоличнее, более резким и отчужденным по отношению к окружающим, еще глубже погрузился в работу. Однако и его отцу конфликт дался непросто – вся эта история сыграла далеко не последнюю роль в стремительном ухудшении его здоровья весной – летом 1881 года. Бисмарк не был бессердечным тираном, готовым с легким сердцем переступить через собственного сына. Он, безусловно, в определенном смысле принес счастье Герберта в жертву собственным политическим амбициям, однако в то же время он вполне искренне считал планируемый брак плохим вариантом для собственного сына. Вероятно, в дальнейшем он чувствовал определенную вину перед Гербертом, что заставляло его уделять старшему сыну еще больше внимания и заботы. В 1886 году Бисмарк писал своему отпрыску: «Не перегружай себя работой (…) Береги себя ради меня, если не хочешь делать это ради себя. Я не могу обойтись без твоей поддержки» [589]. В этом же году Герберт стал статс-секретарем ведомства иностранных дел, официально заняв должность ближайшего помощника отца в международных вопросах.
  
  Тем не менее теплота и забота отца дорого обходились Герберту, практически утратившему самостоятельность. Именно поэтому младший сын Бисмарка, Вильгельм, предусмотрительно дистанцировался от политической карьеры и от тесного сотрудничества с отцом. «Жизнь с папой и постоянное деловое общение с ним для любого, кто его любит и не хочет доставлять ему неудобств, принимают крайне изматывающий характер. Это требует огромных затрат нервов», – писал он [590]. Поэтому Вильгельм избрал карьеру в органах административно-территориального управления, на достаточно большом удалении от Берлина. Умный и самостоятельный, он женился на своей двоюродной сестре, Сибилле фон Арним, заключив, пожалуй, самый удачный брак в семействе Бисмарков. Именно Вильгельм во многом спас жизнь своему отцу, порекомендовав ему в 1883 году Швайнингера.
  
  Отношения с дочерью Марией складывались у Бисмарка достаточно гармонично. Правда, она обладала довольно ограниченным умом и кругозором, чем иногда бесила отца, но, в конечном счете, она была женщиной. В 1878 году она вышла замуж за дипломата Куно цу Ранцау, который был близким сотрудником ее отца. Привязанность «железного канцлера» к дочери была подкреплена еще и тем обстоятельством, что она первой из его отпрысков подарила «железному канцлеру» внуков. Как и мать, Мария во всем слепо поддерживала своего отца.
  
  Имущество Бисмарка в течение 1880-х годов постоянно увеличивалось в размерах. К его 70-летию комиссия прусской палаты господ под председательством герцога Ратибора провела сбор средств, широко разрекламированный по всей стране. Всего было собрано более 2 миллионов марок, половина которых потрачена на покупку «железному канцлеру» еще одного имения – Шенхаузена II, который некогда находился во владении семейства Бисмарков, однако был продан в самом начале XIX века. К 1887 году глава правительства оценивал свое состояние в 12 миллионов марок, находясь в числе самых богатых людей Германии. Однако на первом плане для него по-прежнему оставалось не управление личным имуществом, а политическая деятельность.
  
  Историк, который попытается дать четкое и лаконич ное название внутренней политике Бисмарка в 1880-е годы, столкнется с большими сложностями. У этой политики не было ярких доминирующих черт, как в период «конституционного конфликта» или Либеральной эры. Речь шла в первую очередь о решении текущих вопросов, стремлении сохранить существующее положение и найти более или менее надежную опору в рейхстаге. Последнее становилось все более затруднительным, поскольку поддерживавшая Бисмарка национал-либеральная фракция стремительно сокращалась в размерах, а партия Центра все еще смотрела на «железного канцлера» с недоверием. В 1880 году глава правительства жаловался, что устремления политического католицизма по-прежнему направлены на то, чтобы «бороться с императорским правительством», а все враждебные империи движения Центр берет под свою защиту [591]. В итоге далеко не все предложения Бисмарка принимались парламентом.
  
  Так, в 1881 году был без существенных сложностей продлен еще на семь лет военный закон. Однако пакет налоговых законопроектов – очередная попытка Бисмарка реализовать свои проекты укрепления имперских финансов – был по большей части отвергнут парламентом. Это оказалось тем более неприятно, что полученные от налогов средства канцлер планировал пустить на осуществление еще одного масштабного проекта – введения социального законодательства.
  
  Как уже говорилось выше, с мыслью о принятии свода законов, который предоставлял бы малообеспеченным слоям населения определенную социальную защиту, глава правительства играл еще в начале 1860-х годов. Это вполне соответствовало его консервативным убеждениям касательно той патерналистской роли, которую государство должно играть в обществе. Однако затем, ввиду сотрудничества с либералами, ему пришлось отказаться от своих идей. Теперь, когда Либеральная эра осталась позади, к проектам социального законодательства можно было вернуться.
  
  Помимо всего прочего, эти проекты приобретали большое значение в связи с ростом влияния социал-демократии в стране. Несмотря на «исключительный закон», германские левые не сложили оружие и продолжали достаточно успешно вербовать себе новых сторонников. Бисмарк полагал, что успех социал-демократов объясняется тем, что «маленький человек» не получает со стороны государства достаточной заботы и защиты. Если улучшить его материальное положение, продемонстрировать внимание к его интересам, он уже не станет поддерживать бунтовщиков и смутьянов. Глава правительства понимал, что одного кнута недостаточно, необходим и пряник. С помощью социального законодательства канцлер надеялся выбить почву из-под ног социал-демократов. Нужно сказать, что его расчет был в целом правильным и весьма дальновидным.
  
  Однако у социального законодательства немедленно нашлась масса противников. Против него выступали либералы, считавшие недопустимым вмешательство государства в экономические отношения; партикуляристы, не желавшие усиления позиций центральной власти в империи; значительная часть капитанов немецкой экономики, не хотевших усиления позиций наемных работников в трудовых конфликтах; наконец, социал-демократы, чувствовавшие исходившую от «государственного социализма» опасность. Поэтому полностью провести в жизнь свой проект Бисмарку не удалось. Однако и то, чего он смог добиться, выглядело довольно внушительно.
  
  Первые предложения по организации системы социального страхования прозвучали в рейхстаге в январе 1881 года. В намерения Бисмарка входило, очевидно, сделать их одной из тем предвыборной борьбы ввиду предстоявших спустя несколько месяцев выборов в рейхстаг. К этому моменту на германской политической сцене появился еще один игрок, на поддержку которого Бисмарк теоретически мог рассчитывать в данном вопросе, – Христианско-социальная партия. Образованная в 1878 году придворным проповедником Штекером, она выступала за защиту малоимущих слоев населения в консервативном ключе, с опорой на христианские принципы. Своего главного врага партия видела в социал-демократах. Тем не менее канцлер предпочитал дистанцироваться от Штекера и его сподвижников. Одной из причин было то, что Христианско-социальная партия с самого начала использовала в своей пропаганде антисемитские мотивы, считая евреев-предпринимателей главным злом для трудящихся немцев. Такой антисемитизм был чужд Бисмарку, заявлявшему, что «интересы еврейских финансистов тесно связаны с сохранением нашей государственной системы» [592]. Кроме того, он испытывал к Штекеру личную неприязнь. В итоге Христианско-социальная партия оставалась для Бисмарка чисто тактическим орудием, пригодным для того, чтобы нанести ущерб левым либералам.
  
  Выборы 27 октября 1881 года завершились не слишком благоприятно для канцлера. Консервативные партии и национал-либералы понесли ощутимое поражение, потеряв несколько десятков мандатов. За счет этого серьезно усилились левые либералы, находившиеся в оппозиции по отношению к Басмарку. Партия Центра и социал-демократы смогли сохранить и даже несколько улучшить свои позиции. На ближайшие три года главе правительства предстояло иметь дело с парламентом, в котором ему было бы чрезвычайно сложно получить поддержку большинства. Бисмарку приходилось все больше лавировать, искать тактические решения и компромиссы. И все равно два года спустя, подводя итог, его сподвижник Лукиус вынужден был записать в своем дневнике: «Мы терпим поражение за поражением» [593].
  
  Еще до выборов, 9 марта 1881 года, в рейхстаг был внесен первый законопроект о социальном страховании, предусматривавший выплаты рабочим, потерявшим трудоспособность в результате несчастного случая. Действие законопроекта не распространялось на сельскохозяйственных рабочих, ремесленников, а также трудившихся на транспорте. Одним из ключевых пунктов правительственного предложения было создание специального общеимперского ведомства, ответственного за реализацию программы. Значительную часть денег ведомство должно было получать из государственного бюджета – зримое воплощение заботы государства о лицах наемного труда. Однако как раз это и не устраивало большинство депутатов.
  
  Выступая в парламенте, Бисмарк объяснял появление законопроекта соображениями «практического христианства» [594]. Одновременно он заявил, что речь идет о первом опыте, за которым последуют другие законодательные акты. Большая часть его речи 2 апреля 1881 года была посвящена перепалке с либералами, которые пытались обвинить его в намерении ввести «государственный социализм». Однако ораторское искусство канцлера не помогло: законопроект был передан в комиссию, которая внесла в него две существенные поправки. Во-первых, единое имперское ведомство заменялось набором локальных органов, во-вторых, субсидии из государственного бюджета отменялись, финансирование должно было носить чисто страховой характер. Эти поправки в значительной степени выхолащивали суть проекта «железного канцлера». Впрочем, несмотря на отвратительное состояние здоровья, последний вовсе не собирался отказываться от борьбы.
  
  Заседания рейхстага, избранного осенью 1881 года, были открыты знаменитым «Императорским посланием», которое стало программным документом всей социальной политики Германской империи. Сочиненный Бисмарком, этот документ фактически предлагал оппозиции компромисс. Канцлер счел необходимым в сложившихся условиях отказаться от доминирующей роли государства в системе социального страхования. В «Императорском послании» были сформулированы принципы, которые действуют в Германии вплоть до сегодняшнего дня: органы социального страхования функционируют на основе самоуправления, их кассы наполняются за счет взносов работников и работодателей. Роль государства сводилась, по сути, к покровительству и созданию рамочных условий для этой системы. В такой форме социальное законодательство становилось гораздо более приемлемым, в первую очередь для партии Центра.
  
  Весной 1882 года в рейхстаг был внесен обновленный законопроект о страховании от несчастного случая, дополненный законопроектом о страховании по болезни. Количество застрахованных существенно расширялось, как и круг страховых случаев. Однако обсуждение законопроектов затянулось на длительное время – во многом из-за того, что страдавший от своих недугов канцлер не мог энергично вмешиваться в процесс. Лишь в июне 1883 года закон о страховании по болезни был наконец принят. В соответствии с ним финансирование возлагалось на специально создаваемые больничные кассы, которые должны были получать две трети средств от взносов работников и треть – от предпринимателей. Этот закон стал первой ласточкой в системе социального страхования, которая вскоре выведет Германскую империю на первое место в этой области в Европе.
  
  Законопроект о страховании от несчастного случая продолжал обсуждаться в рейхстаге в 1884 году. К этому моменту пошедший на поправку канцлер уже был способен самым активным образом принять участие в парламентских дебатах. В своих выступлениях Бисмарк начал активно употреблять понятие «государственный социализм», позаимствовав его у политических противников. Одновременно он предупредил депутатов о возможных последствиях их безответственности; Германская империя, заявил канцлер, не может существовать без работоспособного парламента. «Если мы не получим поддержки парламента, в которой нуждаемся, если она вообще окажется недостижимой, поскольку ни одна сторона не сможет опереться на большинство – тогда Германская империя сталкивается с опасностью, что благодаря речам, прессе и взаимному недоверию она вновь распадется или, по крайней мере, станет настолько слабой, что не потребуется большого кризиса, чтобы нанести этому строению (…) серьезный ущерб» [595]. 27 июня 1884 года законопроект был принят.
  
  Красноречие «железного канцлера» объяснялось еще одним обстоятельством. Три года прошло, и на повестке дня стояли очередные парламентские выборы. Выступления в защиту рабочих должны были сыграть свою роль в предвыборной борьбе. Однако в общем и целом у Бисмарка не имелось особых поводов для оптимизма. «Этот народ не может скакать. Я очень мрачно смотрю на будущее Германии», – заявлял он в конце 1883 года [596]. На значительное изменение баланса сил в рейхстаге свою пользу у него не было оснований рассчитывать. Поэтому в первой половине 1880-х годов канцлер все чаще начал задумываться о том, чтобы создать параллельный парламенту орган, который будет иметь корпоративную структуру и выступать в роли конкурента рейхстага.
  
  Первая попытка была предпринята еще в 1880 году, когда канцлер предложил создать в Пруссии Народный экономический совет из представителей промышленности, сельского хозяйства, ремесла и лиц наемного труда. Он должен был получить широкие полномочия в сфере экономического законодательства и стать чем-то вроде «параллельного рейхстага». Созданный Народный экономический совет планировалось затем плавно превратить в общеимперский. Однако депутаты парламента подавляющим большинством отвергли этот проект. Впрочем, сама идея не утратила от этого свою привлекательность для Бисмарка. В 1884 году он высказывал намерение на основе структур социального страхования «прийти к корпоративным организациям, которые постепенно объединят все производительное население и создадут основу для будущего народного представительства, которое вместо или вместе с рейхстагом станет существенным фактором законодательной деятельности, в крайнем случае с помощью государственного переворота» [597]. Верный своей привычке держать в запасе набор альтернатив, Бисмарк готовился к ситуации, в которой сотрудничество с рейхстагом станет совершенно невозможным. Но до этого дело в реальности не дошло.
  
  Осенние выборы 1884 года действительно слабо изменили расстановку сил. Определенные потери понесли левые либералы, за счет которых усилились консерваторы (на 22 мандата) и социал-демократы (на 12 мандатов). В целом у обеих консервативных партий в новом рейхстаге насчитывалось 106 мест, у национал-либералов – 51, у левых либералов – 74, у партии Центра – 99 и у социал-демократов – 24. Усиление социал-демократии обычно рассматривается как провал политики борьбы с ней, и это в значительной степени верно; даже в условиях действия «исключительного закона» германские левые смогли более чем в полтора раза увеличить число своих избирателей и в два раза – количество мандатов. С другой стороны, никто не знает, как выглядела бы динамика влияния социал-демократии в других условиях; вполне возможно, что рост был бы еще более стремительным, если бы у партии была возможность вести легальную постоянную пропаганду своих идей.
  
  Во вновь образованном рейхстаге социал-демократы попытались перехватить у канцлера инициативу, внеся в январе 1885 году законопроект о защите прав наемных работников. Он предусматривал в первую очередь введение 10-часового рабочего дня, запрет воскресной работы, ограничение женского труда и единую систему фабричных инспекций. Законопроект был передан в комиссию, которая оставила от него только положение о запрете воскресного труда. В ходе последовавших дебатов Бисмарк выступил категорически против подобного запрета, объясняя это в первую очередь технологическими потребностями производства и необходимостью сохранять высокую конкурентоспособность немецких товаров. В реальности канцлер хотел в первую очередь не дать левым шанса ни выйти из изоляции, в которой они находились внутри палаты, ни заработать себе очки среди избирателей. Со своей стороны он ужесточил давление на рабочее движение – в апреле 1886 года увидел свет «Указ о стачках», который предусматривал силовые действия по отношению к забастовщикам в том случае, если стачка начинает приобретать характер, хотя бы отдаленно напоминающий политический. В социальном законодательстве был сделан перерыв. В тандеме кнута и пряника на первое место вновь вышел кнут.
  
  К этому моменту Бисмарк развернул новую кампанию, атаковав еще одного традиционного противника – поляков. В начале 1885 года по его распоряжению была начата высылка из восточных провинций Пруссии лиц польской национальности, являвшихся российскими гражданами. В основном это были сезонные сельскохозяйственные рабочие, прибывшие в Германию на заработки. Однако Бисмарк представил дело таким образом, словно речь идет о мигрантах, которые хотят вытеснить немецкое население с восточных территорий. В ответ на протест польской фракции рейхстага канцлер обрушился с гневными тирадами на тех поляков, которые не считают Германию своей родиной. Польское меньшинство, заявил Бисмарк, всегда отвечало черной неблагодарностью на гостеприимство и терпимость со стороны немцев, более того, поляки являются агентами иностранного влияния. «Кто не хочет сотрудничать в деле защиты государства, тот не принадлежит к государству, не имеет в нем никаких прав, он должен уйти. Мы не настолько варвары, чтобы изгонять людей, однако это был бы справедливый ответ всем тем, кто отрицает государство и его учреждения – лишить их защиты со стороны государства», – сказал он в прусской палате депутатов в конце января 1886 года [598].
  
  Весной того же года был сделан очередной шаг в политике германизации. Спекулируя фактами о том, что поляки скупают земли на востоке Пруссии, Бисмарк добился принятия прусской палатой депутатов закона, в соответствии с которым учреждался специальный фонд для приобретения имений польской знати. На этих землях следовало размещать германских переселенцев из районов, страдавших от малоземелья. Политика колонизации, помимо всего прочего, должна была предоставить привлекательную альтернативу многим тысячам немцев, ежегодно уезжавших в Америку на поиски лучшей жизни. Рождаемость в Германии конца XIX века находилась еще на весьма высоком уровне, и это влекло за собой значительные масштабы эмиграции из страны.
  
  В реальности очередной виток давления на поляков привел только к росту в среде последних националистических настроений. К тому же германизация в очередной раз обострила отношения с католической церковью и партией Центра. Встает вопрос о том, для чего Бисмарку вообще нужна была эта кампания. Очевидно, тем самым он проверял возможность создания парламентского блока консерваторов и умеренных либералов на националистической основе. В любом случае, одновременно с антипольской кампанией Бисмарк форсировал примирение с партией Центра.
  
  В 1880-е годы процесс отмены Культуркампфа вступил в активную стадию. Сначала был издан ряд «смягчающих законов», которые фактически отменяли наиболее жесткие меры эпохи Культуркампфа. Они позволили церковной жизни войти в нормальное русло, а ранее преследовавшимся священникам – вернуться к исполнению своих обязанностей. Параллельно велись переговоры с Ватиканом, в ходе которых была достигнута постепенная нормализация отношений между Германией и Святым Престолом. Вскоре понтифик уже настоятельно советовал лидерам партии Центра более конструктивно подходить к вопросам сотрудничества с правительством.
  
  В 1886 году начался очередной этап «разрядки» – прусскому ландтагу были предложены законопроекты, получившие впоследствии название «примирительных законов». В ходе дебатов Бисмарк заявил, что Культуркампф был не более чем тактическим средством для достижения внутреннего мира, а не экзистенциальной борьбой между светской и духовной властью. 21 мая 1886 года был принят закон, признававший дисциплинарную власть папы над католическим духовенством, отменявший государственный «культурный экзамен» для священников и восстанавливавший церковные учебные заведения. Год спустя в Пруссию было разрешено вернуться всем религиозным орденам, за исключением иезуитов. От времен Культуркампфа остались в основном законы, которые уже невозможно было пересмотреть – к примеру, о светском браке.
  
  «Примирительные законы» должны были стать еще одним шагом, направленным на сближение с партией Центра. При этом канцлер стремился использовать хорошие отношения с папой римским, установившиеся ко второй половине 1880-х годов, чтобы оказать давление на немецких католиков. «Я считаю папу более дружественным Германии, чем партию Центра. Папа – мудрый, умеренный и миролюбивый человек. Вопрос о том, можно ли сказать это о большинстве членов рейхстага, я оставляю открытым», – заявил глава правительства в апреле 1886 года [599]. Поддержка партии Центра была критически нужна ему для очередной, последней крупной внутриполитической кампании, которую он провел.
  
  Во второй половине 1880-х годов на повестку дня встал вопрос об очередном продлении военного закона. Срок действия предыдущего истекал в 1888 году, и новый законопроект неизбежно должен был стать одной из тем предвыборной борьбы на выборах в рейхстаг 1887 года. Было известно, что большинство депутатов выступают против продления септенната, считая, что с порочной практикой ограничения бюджетного права пора заканчивать. Речь шла о ежегодном утверждении военного бюджета, в крайнем случае оно должно было происходить раз в три года. «Железному канцлеру» такой расклад был совершенно невыгоден, поскольку военный бюджет был идеальным орудием давления парламента на правительство.
  
  Стремясь, как всегда, действовать наступательно, Бисмарк решил предпринять опережающий маневр. Очередной военный законопроект был внесен в парламент осенью 1886 года. Он предусматривал существенное увеличение численности армии мирного времени – на 10 процентов, до 469 тысяч солдат и унтер-офицеров. Параллельно должны были вырасти военные расходы, которые вновь предлагалось зафиксировать на семь лет. Необходимо сказать, что рост численности армии вполне соответствовал системе всеобщей воинской повинности в условиях роста населения страны; к тому же соседние державы также наращивали свои вооруженные силы. Бисмарк тщательно выбрал момент для продвижения законопроекта – в международных отношениях как раз бушевал очередной кризис, связанный с Балканами и позволявший громогласно заявлять об угрозе новой войны. Этот тревожный фон должен был облегчить предвыборную борьбу.
  
  Бисмарк не сомневался в том, что правительственное предложение принято не будет, и готовился распустить рейхстаг. «Для нашей общей ситуации упорство оппозиции в отстаивании своей точки зрения и обусловленный им роспуск рейхстага был бы оптимальным вариантом», – писал он в частном письме [600]. Однако его поджидал неприятный сюрприз. В ходе первого чтения законопроекта в декабре 1886 года выяснилось, что единственным пунктом, по которому правительству будет оказано сопротивление, является срок действия закона. Вместо семи лет депутаты соглашались на три. На повод для роспуска рейхстага и назначения новых выборов это никак не тянуло.
  
  Сам канцлер выступил 11 января в рейхстаге с пространной речью, в которой подчеркнул миролюбие Германии, однако в самых мрачных красках обрисовал грозившие стране опасности. Подробнее всего он говорил о Франции и о России. «У нас нет не только никакой причины нападать на Францию, но и никаких подобных намерений. Мысль о том, чтобы начинать войну только потому, что в дальнейшем она, возможно, станет неизбежной и ее, возможно, придется вести при менее благоприятных условиях, была всегда чужда мне, и я неизменно боролся с ней (…) По моему мнению, нам следует опасаться французского нападения; произойдет оно через десять дней или через десять лет, это вопрос, на который я не могу ответить» [601]. Одновременно Бисмарк не преминул указать депутатам на их безграмотность в военных вопросах, а затем поднял возникший спор до статуса принципиального конфликта между парламентом и короной, как это было в старые добрые шестидесятые. «Германская армия есть учреждение, которое не может зависеть от переменчивого большинства рейхстага. (…) Сделать численность армии мирного времени зависимой от сиюминутной расстановки сил и настроения рейхстага невозможно. Не занимайтесь подобными фантазиями, господа! Без нашей германской армии, одного из фундаментальных учреждений и основ, без потребности в общей обороне от вражеских атак не возник бы сам союз, на котором покоится Германская империя. Вспоминайте об этом каждый раз, когда вы пытаетесь выбить у нее из-под ног эту основу ее существования; потому что мы все хотим чувствовать себя защищенными, и ваши избиратели тоже – подумайте об этом! Попытка (…) сделать армию зависимой от меняющегося большинства рейхстага и его решения, другими словами, превратить императорскую армию, которую мы имеем в Германии, в парламентскую армию, войско, о состоянии которого будут заботиться не император и союзные правительства, а господа Виндхорст и Рихтер, – эта попытка не удастся! (…) Это обязывает нас апеллировать к мнению народа, избирателей, чтобы узнать, действительно ли они видят ситуацию подобным образом» [602]. Новые выборы замаячили на горизонте. 14 января рейхстаг проголосовал за трехлетний срок действия военного закона и был распущен. Новые выборы назначили на 21 февраля.
  
  Безусловно, военный законопроект сам по себе не смог бы стать доминирующей темой предвыборной борьбы, если бы не международный кризис и очередная «военная тревога», о которой будет подробнее рассказано в следующей главе. Сейчас достаточно будет сказать, что Бисмарк в очередной раз использовал внешнеполитические рычаги для решения внутренних проблем. 31 января в той самой газете «Пост», которая 12 лет назад опубликовала знаменитую статью «Предвидится ли война?», появился не менее взрывчатый материал под названием «На острие ножа». В нем предсказывалась скорая французская агрессия. Этот же мотив был подхвачен целым рядом других изданий. Подконтрольная правительству пресса быстро довела накал страстей до высшей отметки.
  
  15 января, на следующий день после роспуска рейхстага, руководители трех партий – обеих консервативных и национал-либеральной – договорились об образовании предвыборного блока, так называемого «картеля». Партии обязывались помогать друг друга на выборах, а также оказывать правительству безоговорочную поддержку. Правительство, в свою очередь, сделало все для того, чтобы накалить настроения в обществе до предела и помочь «картелю» завоевать расположение избирателей. Чиновники активно вмешивались в ход предвыборной борьбы, которая приобрела характер плебисцита: «за» или «против» политики Бисмарка, «за» или «против» независимости и безопасности империи.
  
  Итогом выборов, вошедших в историю под именем «масленичных», стала рекордная мобилизация электората: к урнам пришло почти 80 % имевших право голоса. Консервативные партии получили на этих выборах в общей сложности 122 мандата, национал-либералы – 97. Таким образом, «картель» получил абсолютное большинство мест в палате. Это было безоговорочной победой «железного канцлера». Впервые за всю историю империи он имел перед собой парламент, готовый следовать за ним в огонь и в воду. 1887 год стал вершиной внутриполитических успехов Бисмарка на посту имперского канцлера.
  
  11 марта 1887 года военный законопроект был принят рейхстагом. Довольно симптоматично, что Лев XIII настоятельно порекомендовал лидерам Центра поддержать правительство в данном вопросе, однако при голосовании католическая фракция предпочла воздержаться. Рана, нанесенная Культуркампфом, еще не затянулась до конца. Стремясь использовать успех, в конце года Бисмарк внес в палату еще один законопроект, изменявший организационную структуру армии. Он менял положение резервных частей в составе вооруженных сил и позволял существенно увеличить численность армии военного времени. 6 февраля 1888 года канцлер произнес по этому поводу одну из самых блестящих своих речей, в которой подробно обрисовал международную ситуацию и сделал вывод: «Мы должны в эти времена быть настолько сильны, насколько это возможно». Выступление завершалось эффектным пассажем: «Мы, немцы, боимся бога, но более никого на целом свете! Именно богобоязнь заставляет нас любить и сохранять мир. Но тот, кто нарушит его, убедится в том, что боевой патриотизм, который в 1813 году привел под знамена все население слабой, маленькой и истощенной Пруссии, теперь стал общим достоянием всей германской нации!» [603]Вскоре законопроект был принят.
  
  Однако «картель» позволил Бисмарку не только провести в жизнь военное законодательство. Последнее, по сути, являлось не основной целью, а способом мобилизации и избирателей, и депутатов. Использовать же сложившуюся ситуацию можно было и для решения других задач. В частности, введения косвенных налогов, давно планировавшихся канцлером. В 1887 году были приняты законы о налогах на алкоголь и сахар, вскоре после этого в очередной раз повысились таможенные пошлины на ввоз зерновых. «Канцлер очень доволен», – отмечал Кардорф летом 1887 года [604]. Для этого у Бисмарка действительно имелись все основания – он находился на вершине своей политической карьеры. Однако закат был уже не за горами.
  
  Глава 17
  
  Кошмар коалиций
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Если во внутренней политике на протяжении 1880-х годов Бисмарку, по большому счету, нечасто сопутствовала удача и развитие ситуации постоянно приобретало кризисный характер, то в сфере международных отношений дела обстояли гораздо лучше. Германская дипломатия добилась в этот период значительных успехов. Другой вопрос, что многие из последних носили чисто тактический характер и спустя некоторое время полностью обесценивались. Поэтому Бисмарк вынужден был постоянно лавировать, активно использовать все мыслимые возможности, создавать хитроумные комбинации, чтобы добиться сохранения хрупкого равновесия.
  
  Основные цели остались теми же – обеспечение безопасности Германии и сохранение ее доминирующего положения в «европейском концерте». Первой задачей Бисмарка после заключения союза с Австрией было возобновление хороших отношений с Россией. «Мне удалось осуществить то, что я мог бы обозначить как первый этап моей политики безопасности, отгородить Австрию от западных держав. (…) Я не сомневаюсь, что смогу реализовать и второй этап, то есть восстановить Союз трех императоров, единственную систему, которая, по моему убеждению, может гарантировать европейский мир на длительное время», – заявлял «железный канцлер» [605]. Однако сказать это было гораздо легче, нежели сделать.
  
  Впрочем, сближению с Россией имелась и альтернатива в виде соглашения с Британией. Несмотря на то что Лондон предпочитал в эти десятилетия проводить политику «блестящей изоляции», Бисмарк не исключал его из своих расчетов. Канцлер считал российско-британское соперничество в Азии одним из долговременных факторов, который предотвратит сближение этих двух стран и будет автоматически делать противника одной из них союзником другой. Недавний Восточный кризис должен был продемонстрировать Британии всю опасность имперских устремлений России и вынудить ее к поиску партнеров. Осенью 1879 года Бисмарк предпринял соответствующий зондаж в Лондоне, запросив, какой будет реакция Англии, если Германия продолжит оказывать сопротивление амбициям России и в результате окажется в состоянии конфликта с Петербургом. Реакция оказалась сдержанной, но в то же время отнюдь не отрицательной – с берегов Темзы ответили, что в таком случае постараются удержать Францию от вмешательства в конфликт. Однако в следующем году ситуация изменилась: консерваторов у руля британской политики сменили либералы, которые громогласно заявляли, что не пойдут на коалицию с Берлином, поскольку тем самым будут испорчены отношения с Парижем.
  
  В России тем временем происходила существенная переоценка ценностей. На смену негативным эмоциям, преобладавшим после Берлинского конгресса, приходила трезвая оценка ситуации. В соответствии с ней Петербургу угрожала реальная опасность оказаться в изоляции. Францию как близкого союзника в тот момент мало кто рассматривал всерьез, к тому же на берегах Невы хорошо отдавали себе отчет в том, что такой дипломатический маневр до предела обострит и без того непростые отношения с Германией. Поэтому было решено последовать старой максиме о том, что друзей нужно держать близко, а врагов – еще ближе, и пойти на возобновление «союза трех черных орлов».
  
  Этому способствовало и то обстоятельство, что престарелый князь Горчаков, симпатизировавший Франции, постепенно отходил от дел. Его заместителем, а затем и преемником на посту руководителя российской внешней политики стал Н.К. Гирс, считавший необходимостью компромисс с Германией и Австро-Венгрией. Новым российским послом в Берлине был в январе 1880 года назначен П.А. Сабуров, также сторонник сближения с Германией. Именно он в следующем месяце предложил Бисмарку создание двустороннего оборонительного и наступательного союза. Российская дипломатия предпочла бы иметь дело только с Берлином, однако на данный момент «железный канцлер» был категорически не согласен с такой постановкой вопроса. В итоге российское предложение трансформировалось в идею воссоздания Союза трех императоров.
  
  В свою очередь, Бисмарк вступил в переговоры с австрийскими дипломатами, отстаивая идею соглашения с Россией. Всячески подчеркивая особые отношения Берлина с Веной, он в то же время заявлял, что только возобновление Союза трех императоров позволит направить российскую внешнюю политику по пути умеренности и миролюбия. Бисмарк явно стремился к восстановлению конструкции, которая, как он считал, будет гарантировать безопасность Германии и оставит Францию в прежней изоляции. В Вене это поначалу не встретило понимания, более того, австрийцы в начале 1881 года предложили расширить австро-германский союз по содержанию, придав ему наступательный характер. Бисмарку пришлось надавить на своих партнеров, ненавязчиво продемонстрировав им, кто является лидером в альянсе. «Использовать нас для агрессивных целей – этого общественное мнение в Германии никогда не простит правительству», – писал он, пригрозив австрийским политикам заключить с Россией сепаратное соглашение [606]. Венской дипломатии не оставалось другого выхода, кроме как подчиниться «старшему брату».
  
  18 июня 1881 года обновленный Союз трех императоров был заключен сроком на три года. В 1884 году он был продлен еще раз. Стороны обязались сохранять дружественный нейтралитет в том случае, если одна из них окажется вовлечена в войну с четвертой державой. Кроме того, они договорились уважать интересы друг друга на Балканах и предпринимать какие-либо территориально-политические преобразования в регионе только по взаимному согласию. В секретном дополнительном протоколе стороны указывали, что не будут препятствовать объединению Болгарии.
  
  Для Бисмарка это был крупный дипломатический успех. В отличие от договора 1873 года, который являлся, по сути, консультативным пактом, Союз трех императоров нового образца представлял собой пакт о нейтралитете. Открытым, однако, оставался вопрос об устойчивости этого альянса. Бисмарк утверждал, что «опасность франко-русской коалиции полностью устранена» [607], однако на деле прекрасно сознавал, что подписанный договор не снял русско-австрийских противоречий на Балканах и что просуществует он, скорее всего, лишь до первого крупного кризиса. Однако более оптимального решения у «железного канцлера» попросту не имелось, да и не могло быть.
  
  Одновременно Бисмарк стремился развить и дополнить свою систему союзов. За пределами альянса трех империй оставались еще три крупные европейские державы – Британия, Франция и Италия. Германский канцлер в начале 1880-х годов стремился направить их энергию в русло колониальных захватов, где они с неизбежностью вступили бы в конфликт друг с другом, в котором им потребовалась бы немецкая поддержка. Бисмарк считал колониальные споры идеальным объектом для того, чтобы ссорить другие державы, оставаясь в роли «третьего радующегося» ввиду полной незаинтересованности в заморских владениях.
  
  По меньшей мере в отношении одной из перечисленных стран план сработал. Речь идет об Италии, которая стремилась усилить свои позиции в бассейне Средиземного моря. Естественной целью итальянской экспансии был Тунис, формально принадлежавший Османской империи и находившийся на побережье Северной Африки ближе всего к Апеннинскому полуострову. Однако здесь в роли опасного конкурента выступила Франция, которая и захватила лакомый кусок. За помощью и поддержкой итальянцы решили обратиться в Берлин. Однако Бисмарк, верный своей стратегии, заявил в январе 1882 года, что «ключ к двери, которая ведет к нам, находится в Вене» [608]. Между Италией и Австро-Венгрией на тот момент еще существовали серьезные противоречия, касавшиеся главным образом региона Южного Тироля, населенного в основном итальянцами. Фактически перед Римом встал тот же выбор, что и год назад перед Петербургом, – остаться в дипломатической изоляции или получить поддержку Германии, пойдя на компромисс с традиционным соперником. Как и Россия, Италия предпочла второй вариант.
  
  20 мая 1882 года Тройственный союз был подписан. Стороны гарантировали друг другу благожелательный нейтралитет в случае конфликта с четвертой державой; если одна из участниц договора подвергалась нападению двух и более стран, две другие обязывались оказать ей вооруженную помощь. Кроме того, если Италия оказывалась объектом французской агрессии, Германия и Австро-Венгрия также гарантировали вооруженное вмешательство. В свою очередь, итальянцы обязались прийти на помощь немцам в случае французского нападения. Тройственный союз, как и австро-германский альянс, был изначально тайным соглашением. В 1883 году к нему фактически примкнула Румыния, подписав союзный договор с Германией и Австро-Венгрией. Тройственный союз станет еще одним долговременным альянсом, который просуществует до начала Первой мировой войны.
  
  Бисмарк видел себя на вершине дипломатического успеха. В апреле 1882 года он гордо заявлял, что международные дела «не стоят ему ни единого бессонного часа» [609]. Действительно, основные цели германской внешней политики были на какое-то время достигнуты. Британский посол в Берлине писал в эти дни: «В Петербурге его слова – Евангелие, равно как и в Париже и Риме, где его высказывания привлекают внимание, а молчание вызывает беспокойство» [610]. Никто не знал только, как долго продлится это счастливое состояние.
  
  Даже отношения с Францией, вечная головная боль Берлина, казалось, начали улучшаться. Французское правительство во главе с премьер-министром Жюлем Ферри сконцентрировало свое внимание на колониальных проблемах. Бисмарк был готов поддержать Париж, поскольку такая поддержка не стоила ему совершенно ничего. В итоге сформировалась нечто вроде «колониального альянса» двух стран – едва ли не единственный короткий эпизод сотрудничества за все время после 1871 года. Канцлер вел себя «так, словно страстные взоры французов можно было перенаправить с голубых вершин Вогезских гор на африканские болота» [611]. И на некоторое время это ему действительно удалось. Для Бисмарка это было тем более важно, что позволяло продемонстрировать всей Европе – расчеты на вражду Берлина и Парижа как на постоянный фактор в международных отношениях могут не оправдаться.
  
  Вскоре в колониальную эру вступила и Германия. Это представляется довольно странным, учитывая, что Бисмарк резко негативно относился к идеям колониальных захватов. Колонии, говорил он в 1870-е годы, были бы для Германии тем же, чем является соболиная шуба в польском дворянском семействе, где нет денег даже на новые рубашки. Они станут уязвимым местом империи, не давая ровным счетом ничего взамен. «У нас нет достаточного флота для того, чтобы их защищать, и наша бюрократия недостаточно умелая для руководства такими территориями», – заявлял канцлер еще в 1880 году [612]. «Пока я нахожусь на посту канцлера, мы не будем проводить колониальную политику», – подчеркивал он год спустя [613].
  
  Поэтому на первых порах германская колонизация развивалась на основе частной инициативы. К концу 1870-х годов в империи образовались достаточно влиятельные группы интересов, выступавшие за приобретение заморских территорий. В их число входили представители торговой и промышленной буржуазии, заинтересованные в стимулировании германского экспорта, приобретении новых рынков сбыта и – по возможности – источников ресурсов. Кроме того, колонии в последней трети XIX века считались едва ли не обязательным атрибутом мировой державы, сообщая ей соответствующий статус на международной арене. Соображения престижа играли для адептов колониальной экспансии не менее важную роль, чем экономические мотивы. Именно этим объясняется тот факт, что приобретение колоний быстро стало популярным лозунгом не только среди предпринимателей, но и в рядах широкой публики. Впрочем, достаточно сильны были и позиции противников колониальной экспансии.
  
  6 декабря 1882 года во Франкфурте-на-Майне был образован Германский колониальный союз, в числе членов которого находились многие капитаны экономики, такие, как Крупп, Кардорф, Сименс или Штумм, а также уже хорошо известный нам Бляйхредер. Появление последнего в рядах Союза следует, однако, объяснять в первую очередь деловыми интересами финансиста, никак не связанными с его деятельностью в качестве личного консультанта канцлера. Однако несомненно, что благодаря Бляйхредеру Бисмарк получал более полную и позитивно окрашенную информацию о проектах колониальной экспансии. В рядах Германского колониального союза находились также многие политики консервативного и либерального направления, а также авторитетные общественные деятели.
  
  Непосредственный старт германской колониальной экспансии дало приобретение в мае 1883 года бременским купцом Людерицем земель вокруг бухты Ангра Пекена на юго-западном побережье Африканского континента, на территории современной Намибии. Быстро расширив границы подконтрольной территории, Людериц осознал, что в одиночку не сможет удержать эти владения, особенно учитывая опасное соседство с Капской колонией англичан, которые вряд ли стали бы всерьез считаться с правами немецкого торговца. Поэтому новоявленный колонизатор обратился за поддержкой в Берлин. Ответом, неожиданно для многих, стала направленная Бисмарком 24 апреля 1884 года германскому консулу в Капштадте телеграмма, в которой канцлер заявлял, что владения Людерица теперь находятся под защитой рейха. Начало формированию германской колониальной империи было положено.
  
  Сам канцлер при этом подчеркивал, что речь идет не о колониях в собственном смысле слова, а о «подзащитных областях», в которых имперское правительство ограничивается тем, что оберегает созданные частными предпринимателями компании от политического давления со стороны иностранных конкурентов. «Мы не хотим тепличных колоний, а лишь защиты самостоятельно развивающихся предприятий», – заявил он 23 июня 1884 года в бюджетной комиссии рейхстага [614]. В течение следующего года число «подзащитных областей» стремительно расширялось. В июле 1884 года канонерская лодка «Меве» совершила стремительный рейд вдоль западного побережья Африки, подняв германский флаг в Того и Камеруне. 27 февраля 1885 года под защиту империи была принята территория в Восточной Африке, приобретенная незадолго до этого предпринимателем и авантюристом Карлом Петерсом, – ее границы приблизительно совпадают с границами нынешней Танзании. В мае того же года «подзащитной областью» стало северо-восточное побережье Новой Гвинеи и ряд островов в Тихом океане.
  
  Разумеется, стремительная колониальная экспансия Берлина вызвала недовольство в Лондоне. Сначала поведение немцев не принимали всерьез, продолжая считать, что масштабных действий в этом направлении от Берлина ждать не приходится. Однако вскоре ситуация изменилась. В июне 1884 года находившийся в Лондоне Герберт фон Бисмарк провел переговоры с представителями британского министерства иностранных дел, в ходе которых заявил, что Германия по-прежнему не собирается приобретать колонии, а лишь защищает своих предпринимателей. «Потом вы все равно придете к колониям, у нас все начиналось таким же образом, и вы не сможете этого избежать», – гласил ответ [615]. Однако на прямо поставленный вопрос британский министр иностранных дел лорд Гренвилл вынужден был дать ответ, что у Британии нет формальных оснований протестовать против немецкой экспансии. Предпринятая министром колоний Дерби попытка ограничить размер германских владений в Юго-Западной Африке, быстро окружив их кольцом британских территорий, также не имела успеха.
  
  Бисмарк считал необходимым жестко защищать германские права на заморские территории. «Внимание к чувствам англичан ведет только к тому, что их запросы растут и они укрепляются в ошибочном мнении, что мы, не требуя ничего взамен, будем и в дальнейшем, как многие годы до этого, ставить нашу политику на службу англичанам», – писал он в августе 1884 года [616]. Поскольку британцы в этот момент были вовлечены в колониальный спор с Францией из-за Египта, они ничего не могли противопоставить германской экспансии и вынуждены были скрепя сердце принять ее.
  
  Одновременно Бисмарк считал нужным поддерживать Париж во всех его колониальных спорах с Лондоном. На конференции по Египту в июле 1884 года Германия и Франция действовали единым фронтом, оставив Англию в изоляции. Пик сотрудничества был достигнут на конференции по Конго, состоявшейся зимой 1884/85 года в Берлине. Здесь немцы и французы совместно остановили британскую экспансию в Западной Африке, утвердили в бассейне реки Конго принцип свободной торговли и способствовали созданию здесь формально независимого государства под скипетром бельгийского монарха.
  
  Однако в то же время Бисмарк не хотел перегибать палку и идти на слишком серьезный конфликт с Британией. Его задача заключалась в том, чтобы продемонстрировать Лондону свою силу и готовность защищать интересы, показать, что хорошие отношения с Германской империей не есть что-то само собой разумеющееся и не требующее усилий. В марте 1885 года на переговорах, проведенных в Лондоне Гербертом, было достигнуто соглашение, которое признавало за Германией все уже приобретенные ею территории, однако ставило границы дальнейшей колониальной экспансии Берлина. На этом история колониальной политики Бисмарка фактически завершилась. Казалось, канцлер вновь полностью утратил к ней всякий интерес. Несколько лет спустя, разговаривая с одним из энтузиастов колониальной экспансии, развернувшим перед ним карту Африки, Бисмарк произнес ставшую знаменитой фразу: «Ваша карта Африки очень хороша, однако моя карта Африки находится в Европе. Здесь Россия, а здесь Франция, а мы в середине. Вот моя карта Африки» [617].
  
  Все это вновь ставит перед нами вопрос о том, почему Бисмарк в середине 1880-х годов очертя голову бросился в омут колониальной политики. Очевидный интерес Германии заключался в том, чтобы не встревать в территориальные споры других держав, а извлекать из них максимальную выгоду для себя. С этой точки зрения колониальная экспансия представлялась действительно бессмысленной и даже вредной авантюрой. Единственное ее значение в контексте внешней политики заключалось в том, чтобы продемонстрировать жесткость по отношению к Англии, сделав ее более склонной к сотрудничеству. Однако добиться реализации этой цели не удалось.
  
  Другой мотив, о котором часто говорится, – интересы германских предпринимателей, оказывавших давление на правительство. Действительно, сторонниками колониальной экспансии выступали, как уже говорилось выше, многие влиятельные деятели из различных сфер. Тем не менее переоценивать значение колоний для немецкого бизнеса тоже нельзя, критической необходимости для германской экономики в них не было, и Бисмарк это прекрасно понимал. Что, разумеется, не исключает того обстоятельства, что экономические соображения играли определенную роль в развитии немецкой колониальной экспансии. В конце концов, защите интересов немецкой торговли канцлер и раньше уделял достаточно много внимания.
  
  Ключом к пониманию действий Бисмарка является внутриполитическая ситуация в Германии. В 1884–1885 годах «железный канцлер» отчаянно искал средство, которое помогло бы ему улучшить свои позиции по отношению к рейхстагу. Естественно, что при этом он не оставлял без внимания ни один популярный лозунг, способный привлечь избирателей. Приобретение колоний, писал он германскому послу в Лондоне графу Мюнстеру, «жизненно важно для нас уже исходя из соображений внутренней политики (…) Общественное мнение в Германии придает сегодня колониальной политике столь значительный вес, что положение правительства в значительной степени зависит от ее успеха» [618]. Еще одна вполне вероятная задача заключалась в том, чтобы обострением отношений с Великобританией нанести удар либеральному окружению кронпринца, выступавшему за сближение с Лондоном.
  
  Претворить в жизнь популярный в обществе проект канцлеру помогло «окно возможностей», открывшееся в 1884–1885 годах, когда ни один из крупных игроков не мог всерьез помешать Германии, чьи внешнеполитические позиции были исключительно благоприятными. Однако уже весной 1885 года это «окно возможностей» начало закрываться. На повестку дня встали куда более значительные проблемы, чем приобретение территорий в Африке и Океании. Канцлер вновь оказался глух к пропагандистам колониальной экспансии, которых изначально рассматривал не как долговременных союзников, а как сугубо тактический инструмент.
  
  В апреле 1885 года глава французского правительства Жюль Ферри вынужден был уйти в отставку. На смену ему пришел Анри Брессон, настроенный против всякого примирения с Германией. В отношения двух соседей вернулась прежняя напряженность. В сентябре того же года разразился очередной кризис на Балканах: В Восточной Румелии – южной части Болгарии, остававшейся в соответствии с решениями Берлинского конгресса в составе Османской империи, – вспыхнуло восстание, итогом которого стало объединение страны. Это вызвало резко негативную реакцию России, отношения которой с Болгарским княжеством оставляли в последнее время желать лучшего. Князь Александр, урожденный принц Баттенберг, предпочитал ориентироваться на Австро-Венгрию и сумел навлечь на себя ненависть своего дяди – российского императора Александра III. Поэтому в Петербурге не желали объединения Болгарии, опасаясь, что новое государство станет сателлитом Вены. Российская дипломатия призвала страны, участвовавшие в Берлинском конгрессе, выступить в защиту прав Турции, однако не добилась ровным счетом никакого успеха.
  
  События в Болгарии, спровоцировавшие очередной кризис на Балканах, вызвали серьезное обострение отношений между Россией и Австро-Венгрией. Бисмарк в данной ситуации пытался в течение некоторого времени выступать посредником между обеими сторонами, однако довольно быстро оставил эту стратегию. Нагнетание напряженности необходимо было ему не в последнюю очередь для того, чтобы создать благоприятную обстановку на предстоявших выборах в рейхстаг. Поэтому, когда российские дипломаты осенью 1886 года начали зондировать почву по поводу возможного сближения Берлина и Петербурга за счет Вены, ответ «железного канцлера» оказался достаточно жестким: «Если мы останемся нейтральными в нежелательной для нас войне между двумя нашими друзьями, мы подвергаемся опасности, что впоследствии оба станут нашими противниками. (…) Судьба Болгарии и Восточный вопрос в целом по-прежнему не являются для нас причиной какой-либо войны. Однако наша заинтересованность в сохранении Австрии и хороших отношений с ней достаточно велика для того, чтобы толкнуть нас против нашей воли в войну, если австрийская монархия окажется под серьезной угрозой» [619]. Пресса обеих стран развернула ожесточенную кампанию, газеты предсказывали возможный вооруженный конфликт между ними уже в ближайшем будущем. Российские войска начали концентрироваться вдоль западных границ страны.
  
  Возобновление Союза трех императоров стало после этих событий практически невозможным. В Петербурге не желали и слышать ни о каком соглашении с Австрией. Одна из конструкций, обеспечивавших доминирующее положение Германии в Европе и ее безопасность, рухнула. Параллельно во второй половине 1880-х интенсифицировались российско-французские контакты, заинтересованность в которых демонстрировали обе стороны. Ситуация принимала не слишком благоприятный для Берлина оборот.
  
  Одновременно до предела обострились германо-французские отношения. Во многом это было связано с деятельностью генерала Жоржа Буланже, ставшего в январе 1886 года французским военным министром. Буланже, являясь сторонником войны с Германией, открыто призывал к реваншу и использовал всю свою власть и влияние для того, чтобы ускорить непосредственную подготовку армии к вооруженному конфликту. Для Бисмарка, которому международная напряженность помогала справиться с внутриполитическими проблемами, это оказалось как нельзя кстати. С другой стороны, события 1886 года вызвали к жизни серьезный конфликт «железного канцлера» с военным руководством, на сей раз в лице генерал-квартирмейстера прусского Генерального штаба Альфреда фон Вальдерзее, игравшего роль заместителя престарелого Мольтке.
  
  Вальдерзее был назначен на эту должность в 1882 году и сразу же стал претендовать на серьезное влияние в политических вопросах. Он горячо выступал за скорейшую превентивную войну. При этом Вальдерзее питал к политическому руководству страны гораздо меньше пиетета, чем сам Мольтке: «Государственная власть может лишь создать для нации наиболее благоприятную с военно-стратегической точки зрения исходную позицию, поскольку последнее слово все равно скажут мечи» [620]. Соответственно, достаточно быстро он вступил в конфликт с Бисмарком, изначально симпатизировавшим новому генерал-квартирмейстеру. Уже в 1886 году пути двух деятелей окончательно разошлись. «В этот момент среди военного руководства едва ли удалось бы найти человека, который бы не верил в преимущества превентивного удара по России», – писали впоследствии немецкие исследователи [621]. Обуздать горячие головы в Генеральном штабе стоило Бисмарку немалых усилий.
  
  Пиком кризиса в германо-французских отношениях стал произошедший в апреле 1887 года «инцидент Шнебеле». Это была целенаправленная провокация, в ходе которой французского чиновника заманили на немецкую территорию и там арестовали. В принципе, подобные вещи были повседневным явлением в отношениях двух далеко не дружественных держав, однако момент благоприятствовал тому, чтобы пресса по обе стороны границы раздула случившееся до невероятных размеров. Буланже требовал предъявления Германии ультиматума и мобилизации французской армии. Однако до войны дело не хотели доводить ни в Париже, ни в Берлине. По личному распоряжению Бисмарка Шнебеле был выпущен на свободу, а в конце мая Буланже ушел в отставку со своего поста.
  
  В том же 1887 году «железному канцлеру» удалось добиться двух серьезных внешнеполитических успехов. Первым из них стало образованием так называемой «Средиземноморской антанты» в составе Великобритании, Италии и Австро-Венгрии. Стороны подписали соглашение, в соответствии с которым обязывались поддерживать существующее «статус-кво» в бассейне Средиземного моря. Кроме того, договор включал в себя гарантии целостности Турции, которая не должна была никому передавать своих прав на Болгарию. Защита целостности и независимости Османской империи должна была осуществляться участниками соглашения даже против ее воли. Договор, таким образом, носил явно антироссийский характер. Хотя Германия напрямую не участвовала в «Средиземноморской антанте», последняя была в значительной степени плодом усилий Бисмарка. Именно Берлин выступил с идеей подписания подобного пакта, и «железный канцлер» приложил большие усилия к тому, чтобы преодолеть колебания англичан. Он даже продемонстрировал Солсбери текст секретного австро-германского альянса, чтобы доказать, что Берлин в случае вооруженного конфликта не останется в стороне. Фактически подписание договора означало вовлечение Лондона в орбиту германской системы союзов.
  
  Вторым успехом стало восстановление «провода в Петербург». Несмотря на то что российская дипломатия начала все в большей степени ориентироваться на Францию, окончательно портить отношения с Германией на берегах Невы не хотели. Естественно, ни о каком возобновлении Союза трех императоров с участием Австро-Венгрии речь уже не шла. В январе 1887 года состоялись первые переговоры на предмет заключения двустороннего пакта о нейтралитете. Однако до конструктивного обсуждения дело дошло только в апреле. Между участниками диалога сразу же обнаружились серьезные противоречия. Если российская сторона хотела получить полную свободу рук в отношении Австрии, то Бисмарк подчеркивал, что не бросит Вену на произвол судьбы. В конце концов он даже продемонстрировал своему визави, российскому послу в Берлине Шувалову, текст секретного австро-германского союза 1879 года.
  
  18 июня после долгих переговоров был наконец подписан документ, вошедший в историю как «Договор перестраховки». Он обеспечивал каждому из партнеров доброжелательный нейтралитет другой стороны в том случае, если он подвергнется нападению третьей державы. В случае войны России с Англией или Турцией Германия обязывалась сохранять нейтралитет при любых обстоятельствах. В секретном дополнительном протоколе Бисмарк признал Болгарию сферой российских интересов, а также не возражал против захвата Россией черноморских проливов. Срок действия соглашения составлял три года, договор являлся строго секретным. Он позволял Бисмарку в значительной степени устранить негативные последствия развала Союза трех императоров, замедлив дрейф России в сторону союза с Францией. Однако «железный канцлер» прекрасно отдавал себе отчет в том, что это соглашение также не пройдет испытания серьезным кризисом.
  
  И современники, и исследователи достаточно много спорили о том, в какой степени «Договор перестраховки» противоречил австро-германскому союзу. Критики «железного канцлера» нередко высказывали мнение, что он, оказавшись в сложной ситуации, связал Германию противоречивыми обязательствами, совершив предательство по отношению к Вене. Однако в реальности ни Петербург, ни Вена не получили карт-бланш на развязывание конфликта; система союзов Бисмарка была рассчитана не на то, чтобы занять чью-то сторону в случае начала войны, а на то, чтобы не допустить войны в принципе. Могло ли это стремление увенчаться успехом в долгосрочной перспективе, сказать сложно. В любом случае, альтернативных вариантов действий в тот момент не было. Сохранение «провода в Петербург» позволяло, помимо всего прочего, сохранять свободу рук в отношении Вены и не становиться заложниками австро-германского союза. «Надежность наших отношений с австро-венгерским государством, – заявлял Бисмарк в 1888 году, – зависит по большей части от возможности в том случае, если Австрия преподнесет нам неприятные сюрпризы, договориться с Россией» [622].
  
  Кроме того, если мир все же окажется нарушен, существовавшая система союзов позволяла столкнуть Россию с Англией, Австро-Венгрией и Италией на Балканах, предоставив Германии свободу рук в отношении Франции. Такая возможность тоже рассматривалась Бисмарком, после 1885 года убежденным в том, что вооруженный конфликт с Парижем в высшей степени вероятен. «Для нас станет необходимостью в случае русско-австрийской войны атаковать Францию, так, чтобы одновременно с восточной войной, в которой Австрия, Италия, вероятно Англия и балканские государства вместе выступят против России, можно было провести германо-французскую войну» – в таком виде записал мысли Бисмарка в октябре 1887 года один из его ближайших помощников [623].
  
  К этому моменту сближение Петербурга и Парижа уже начало набирать обороты. Пытаясь предотвратить это, Бисмарк совершил в конце 1887 года весьма серьезный промах, решив воздействовать на Россию с помощью финансового рычага. 10 ноября Имперский банк перестал принимать российские ценные бумаги в качестве залога. Их курс тут же значительно упал. Поскольку Берлин являлся на тот момент главным финансовым рынком для России, удар получился весьма сильным. Однако вместо ожидаемого эффекта последовал прямо противоположный – русские ценные бумаги переместились в Париж, дополнительно ускорив сближение двух стран.
  
  Тем временем Бисмарку пришлось выдержать очередное сражение с военными. Значительная часть вины за это лежала на самом «железном канцлере», который попросту не поставил Генеральный штаб в известность о заключении «Договора перестраховки». В итоге в ноябре Мольтке создал памятную записку «Развитие вооруженных сил России с особым вниманием к текущему 1887 году», в которой доказывал, что восточный сосед готовится к скорой войне. Следовательно, необходимо как можно быстрее нанести упреждающий удар – возможно, уже этой зимой. Ознакомившийся с запиской, Бисмарк заявил, что считает «выводы графа Мольтке преждевременными» [624]. В ответ фельдмаршал написал канцлеру письмо с доказательствами своей правоты. Одновременно он начал переговоры с австрийскими военными по поводу превентивной войны с Россией, уведомив о них монарха и ведомство иностранных дел. Бисмарк резко протестовал против подобного, как ему кажется, вмешательства в сферу его компетенции; между ним и Мольтке разыгрывается в конце 1887 г. очередной конфликт. Наконец канцлер был вынужден сообщить шефу Генерального штаба то, что тому уже давно положено знать, – между Германией и Россией существует тайный договор. Фельдмаршал вынужден уступить – и выхолостить переговоры с австрийцами, к большому разочарованию последних. «Здесь все за войну, – писал в эти месяцы Фридрих фон Гольштейн, – за почти единственным исключением Его Светлости, который предпринимает исключительные усилия для того, чтобы сохранить мир» [625].
  
  К началу 1888 года внешнеполитический кризис, таким образом, был преодолен. На первый взгляд казалось, что Бисмарку удалось сохранить и даже расширить совершенную систему союзов, в которую были вовлечены все европейские державы, за исключением Франции. В реальности дело обстояло далеко не так просто. В течение предпоследнего десятилетия XIX века германская внешняя политика прошла пик своих успехов и начала постепенно клониться к закату. Из-за постоянных международных кризисов, в первую очередь на Балканах, созданная Бисмарком система союзов постоянно грозила обрушиться и нуждалась в новых и новых подпорках, каждая из которых была все менее прочной и надежной. Как пишет Р. Шмидт, «все это не являлось долговременным решением германской проблемы безопасности, а было новым искусным вариантом комбинации подпорок, акробатическим трюком на веревке, которая становилась все тоньше» [626]. От канцлера требовалось все его дипломатическое искусство, чтобы лавировать в бурном море европейской политики и сохранять хотя бы уже достигнутые результаты. С каждым годом это становилось все сложнее. Объективные факторы, против которых был бессилен «железный канцлер», толкали Россию и Францию в объятия друг друга. Бисмарку повезло, что заключение этого союза пришлось уже не на его правление.
  
  Глава 18
  
  Отставка
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  9марта 1888 года случилось то, чего давно опасался «железный канцлер». Его покровитель, император Вильгельм I, достигший почти 91-летнего возраста, ушел в лучший мир. На престол предстояло вступить кронпринцу Фридриху Вильгельму, имевшему репутацию либерала и неоднократно конфликтовавшему с Бисмарком. Это стало для канцлера тяжелым ударом не только потому, что он тем самым лишился самой важной и надежной опоры своей власти. С Вильгельмом его связывали эмоциональные узы, он чувствовал искреннюю привязанность к старому императору, который платил ему тем же. Потрясение от смерти Вильгельма было настолько сильным, что Мольтке и Бисмарк, как это бывало нечасто, почувствовали себя близкими соратниками, внезапно лишившимися своего предводителя. «Однажды заведенные часы службы не дают нам свернуть с пути», – сказал канцлер, пожимая руку шефу Генерального штаба [627].
  
  Впрочем, опасаться серьезных преобразований с вступлением на трон нового монарха не приходилось. Кронпринц к 1888 году был уже смертельно больным человеком. Страшный диагноз гласил: рак горла. Правление императора Фридриха III продлилось всего 99 дней, в течение которых он не успел сделать каких бы то ни было значительных политических шагов. Вскоре это дало повод для многочисленных спекуляций на тему того, каким путем пошла бы немецкая история, если бы новому кайзеру было отпущено хотя бы несколько лет. Возможно, Фридрих III смог бы реформировать созданную Бисмарком систему, сделать ее более демократической, привести к руководству государством либеральные силы и тем самым обеспечить стране более счастливое будущее в первой половине ХХ века?
  
  На первый взгляд, либеральные убеждения кронпринца должны были толкнуть его именно по этому пути. Однако новый монарх не отличался ни сильной волей, ни твердым характером. «То, что либерализм императора Фридриха происходил от его невероятного политического слабоумия, в этом люди еще должны убедиться. Он был очень хорошим человеком, когда его не оглупляло тщеславие, не ослепляла страсть, не убеждали в чем-то другие люди», – говорил о нем Бисмарк [628]. У императора не было собственных прочных либеральных убеждений, те, которые он демонстрировал, появлялись под влиянием его окружения. В связи с этим полезно вспомнить, что его отец до вступления на престол также пользовался репутацией либерала, от которой затем не осталось и следа. Поэтому серьезной смены курса во внутренней политике от нового императора ожидать не приходилось. Что касается политики внешней, то Фридрих III ни в коем случае не был пацифистом и не питал добрых чувств к России, поэтому развитие международных отношений во время его правления вряд ли приняло бы иное течение, чем это произошло в реальности.
  
  Еще сложнее вопрос о том, как складывались бы взаимоотношения Бисмарка и Фридриха, если бы последнему было отпущено больше времени на престоле. Воля нового императора по своей силе никак не могла соперничать с волей «железного канцлера». Императрица Виктория, в отличие от своей свекрови Аугусты, также вполне могла пойти на примирение с Бисмарком. Разумеется, она весьма негативно относилась к главе правительства и еще в январе 1888 года писала своей матери: «Как мы страдали при его правлении! Насколько разрушительным стало его влияние (…) на политическую жизнь. Почти невыносимо жить в Берлине, не будучи его рабом! (…) Такое чувство, что нужно громко кричать об избавлении. (…) пройдут годы, пока последствия этого несчастья удастся исправить. Конечно, все, кто видит только внешнюю сторону событий, думают, что Германия велика, сильна и едина, что у нее могучая армия (…) и министр, способный диктовать миру свою волю, монарх, чья голова увенчана лаврами, и торговля, которая идет к тому, чтобы превзойти всех конкурентов. (…) Однако если б они только знали, какой ценой куплено это все!» [629]Однако вскоре отношения стали улучшаться. Бисмарк намеренно искал расположения новой императрицы и, по собственному признанию, вел себя «как влюбленный старик» [630]. Эта тактика принесла успех – канцлер постепенно стал пользоваться доверием Виктории.
  
  15 июня 1888 года Фридрих III скончался. Преемником стал его сын, 29-летний Вильгельм II, которому суждено было стать последним Гогенцоллерном на прусском и германском троне. Словно подтверждая правило конфликта поколений, молодой монарх не питал ни малейших симпатий к либерализму. Свою власть он считал полученной от бога, а монарха – главой государства во всех смыслах слова. Получив при рождении травму – его левая рука была короче правой и практически парализована, – принц Вильгельм уже в детстве отличался весьма беспокойным нравом и неспособностью держать свои эмоции под контролем. Умный и одаренный, он тем не менее страдал от болезненного честолюбия и желания находиться в центре внимания. По меткому замечанию одного из современников, он хотел бы быть женихом на всех свадьбах и покойником на всех похоронах. За этим скрывался, очевидно, глубинный комплекс неполноценности и неуверенность в собственных силах. К упорной и целенаправленной работе Вильгельм был неспособен. Исключительно темпераментный, он часто давал эмоциям управлять собой. К своим родителям он относился с пренебрежением, зато обожал деда и восхищался им. Юный принц питал самые нежные чувства к армии и любил выступать в роли офицера, пытаясь тем самым, очевидно, компенсировать психологическую травму, проистекавшую из травмы физической, которую он в течение всей жизни будет пытаться скрывать на публике.
  
  Бисмарк достаточно рано, уже в 1882 году, высказал весьма точное суждение о юном принце: «Когда этот придет к власти, все изменится, он будет править сам, он энергичен и решителен, совсем не для советчиков из парламента, в чистом виде гвардейский офицер» [631]. Канцлер постарался как можно раньше установить контакты с принцем, тем более что последний относился к прославленному государственному деятелю с подчеркнутым уважением и восхищением. По мере того как становилось ясно состояние здоровья кронпринца Фридриха Вильгельма, борьба за влияние на его сына усиливалась. На стороне канцлера активно действовал и Герберт, который был по возрасту ближе к Вильгельму и установил с ним почти приятельские отношения. В то же время Бисмарк прекрасно видел недостатки молодого принца, называя его «горячей головой, не умеющим молчать, слушающим льстецов и способным вовлечь Германию в войну, не подозревая и не желая того» [632].
  
  Во второй половине 1880-х годов глава правительства направил принцу Вильгельму ряд меморандумов, в которых излагал свое видение внутренней и внешней политики. Эти тексты должны были способствовать «воспитанию» будущего монарха в нужном канцлеру направлении. Бисмарк убеждал молодого принца в том, что он должен опереться на консервативные силы внутри империи, в частности, придавать больше значения бундесрату и сотрудничеству с германскими монархами. Однако «железный канцлер» всерьез заблуждался, считая, что способен контролировать молодого императора. «Полгода я потерплю старика, а потом буду править сам», – заявил Вильгельм в кругу своих приближенных вскоре после вступления на трон [633].
  
  Новый император с самого начала не собирался быть фигурой второго плана при могущественном Бисмарке. Он хотел править самостоятельно. Вильгельм II собирался придать своему правлению современные, динамичные черты, стать популярным во всех слоях населения. Бисмарк на этом пути мог быть только помехой. Вильгельм уважал старика, но исключительно как символ прошлого, как сподвижника своего знаменитого деда; делить с канцлером власть он вовсе не собирался. «В настоящее время, оглядываясь на прошлое, я полагаю, что в течение 21 месяца, когда я был его канцлером, император лишь с трудом подавлял свое желание отделаться от унаследованного ментора, пока наконец оно не прорвалось наружу», – напишет позднее Бисмарк в своих воспоминаниях [634].
  
  На первых порах, однако, молодой император нуждался в поддержке Бисмарка, который остался на своем посту. Ошибка «железного канцлера» заключалась в том, что он считал это долговременной тенденцией. «Нынешний император слушается меня настолько, что воспринимает на лету брошенную мною мысль и делает ее своей собственной», – хвастался он в марте 1889 года [635]. Однако отчуждение между кайзером и канцлером постепенно росло. Этому способствовал и скандал с дневниками Фридриха III, отрывки из которых, касавшиеся событий войны 1870–1871 годов, были опубликованы осенью 1888 года. Бисмарк, который представал в этих текстах не с самой лучшей стороны, громогласно заявил, что речь идет о фальшивке, и возбудил судебный процесс против профессора Геффкена, организовавшего публикацию. Геффкен вскоре был оправдан, и скандал нанес существенный ущерб авторитету «железного канцлера», в том числе в глазах монарха.
  
  Одним из заветных желаний Вильгельма II было нравиться всем своим подданным. Поэтому он выступал за продолжение социальной политики. В принципе, это отвечало намерениям Бисмарка. Еще в 1887 году началась подготовка законопроекта, вводившего пособия по инвалидности и пенсионное обеспечение. В парламент он попал осенью 1888 года. Устанавливаемые им параметры социальной защиты были, по сегодняшним меркам, более чем скромными – так, пенсионный возраст начинался с 70 лет, рубеж, до которого большинство рабочих попросту не доживали. Финансирование пенсионной программы должно было осуществляться в равных долях за счет взносов государства, предпринимателей и самих рабочих. Тем не менее в условиях конца XIX века это было существенным шагом вперед. Пресса называла законопроект венцом социальной политики. Действительно, с принятием законопроекта Германская империя оказывалась в данной области самой прогрессивной державой мира.
  
  Несмотря на то что в рейхстаге большинство удерживал верный Бисмарку «картель», принятие закона оказалось далеко не легким процессом. Многие консерваторы выступили против него. Партия Центра также активно боролась с законопроектом, заявляя устами своего лидера Виндхорста, что любой, кто проголосует за пенсионное страхование, является законченным социал-демократом. В ходе дебатов Бисмарк произнес свою последнюю речь в рейхстаге, которая, однако, не вошла в число лучших образцов его красноречия. В итоге 24 мая 1889 года законопроект был все же принят, хотя и незначительным большинством.
  
  Если в вопросах социального законодательства, то есть «пряника», позиции кайзера и канцлера более-менее совпадали, то касательно «кнута» между ними существовали весьма значительные разногласия. Бисмарк считал необходимым продолжать репрессии против социал-демократии, Вильгельм же выступал за мягкую практику, желая стать «социальным императором». Когда в мае 1889 года началась общеимперская стачка горняков, кайзер принял делегацию рабочих, хотя и обрушился в ходе беседы с гневными упреками на социал-демократию. Представителям промышленников он заявил, что собирается выступать в таких ситуациях в роли посредника и одинаково учитывать интересы обеих сторон. Вскоре стачка завершилась компромиссом, в ходе которого многие требования горняков были приняты. Это вполне соответствовало интересам императора, не желавшего трудовых конфликтов. Канцлер же, напротив, считал более полезным не допустить «слишком быстрого и гладкого окончания этой забастовки со всеми ее печальными последствиями» [636]. Это было необходимым для того, чтобы облегчить продление «исключительного закона», срок действия которого истекал в 1890 году. Проблема заключалась в том, что молодой император вовсе не считал такое продление необходимым. И в этом его поддерживали многие политические силы, считавшие, что внутренняя политика Бисмарка зашла в тупик.
  
  Еще одним предметом разногласий между кайзером и канцлером становилась внешняя, точнее, колониальная политика. Вильгельм стремился придать своему правлению как можно больший блеск – в том числе за счет приобретения колоний. Он грезил о «мировой политике», о глобальном влиянии Германии. В этом его поддерживала значительная часть общественности – лозунг колониальной экспансии продолжал набирать популярность. Политика имперского канцлера была, напротив, сконцентрирована на европейском направлении. Бисмарк считал возможным разделить политические и экономические интересы (что, безусловно, не вполне отвечало реальной действительности конца XIX века). «Дружба лорда Солсбери мне важнее, чем двадцать болотных колоний в Африке», – заявлял он в эти годы [637]. Из-за своей сдержанности в колониальных вопросах канцлер во всевозрастающей степени попадал под огонь критики.
  
  Параллельно Бисмарк искал контакт с Великобританией. В условиях нараставшего сближения Парижа и Петербурга он счел необходимым предложить сотрудничество Лондону, у которого имелись трения по колониальным вопросам и с Россией, и с Францией. В январе 1889 года был предпринят первый зондаж на предмет заключения оборонительного договора против французской агрессии. Бисмарк подчеркивал, что это соглашение должно способствовать «не усилению на случай войны, а ее предотвращению» [638], и готов был предоставить своему партнеру для размышления любое необходимое количество времени. Одновременно он заявил в рейхстаге: «Я рассматриваю Англию как старого и традиционного союзника, с которым у нас нет конфликтующих интересов» [639]. Однако после двухмесячного размышления британский премьер-министр лорд Солсбери заявил, что не может ответить на германское предложение ни согласием, ни отказом. Тем не менее в принципе от сотрудничества с Берлином он не отказался. Бисмарк понял это совершенно правильно – как стремление при необходимости опереться на Германию против России, не давая ничего взамен.
  
  Вильгельм не понимал и не одобрял тонкой дипломатической игры, которую вел канцлер. Он считал Германию достаточно сильной для того, чтобы не заботиться о плетении хитрой паутины дипломатических комбинаций. В этом он опирался на значительную часть немцев, не понимавших, почему великая держава должна вести себя как можно скромнее. Даже в ведомстве иностранных дел Бисмарка критиковали за его спиной за старческую боязливость и избыточную осторожность. К тому же к военным кайзер прислушивался в гораздо большей степени, чем к политическому руководству. Вальдерзее, ставший в 1888 году преемником Мольтке, имел на молодого императора в эти годы значительное влияние. Поэтому попытка Бисмарка в 1889 году улучшить отношения с Россией, включавшая в себя допуск российских ценных бумаг на берлинскую биржу, в конечном счете провалилась благодаря действиям кайзера. Вильгельм сознательно занял антироссийскую позицию, провоцируя Петербург своими высказываниями и своим визитом в Стамбул и обвиняя престарелого канцлера в русофильстве.
  
  В течение 1889 года отчуждение между Бисмарком и Вильгельмом II нарастало. «Новый помещик не находит общего языка со старым управляющим», – образно заявил Бисмарк в декабре [640]. Тем не менее добровольно уходить в отставку он не собирался. Политика стала настолько важной составной частью его жизни, что «железный канцлер» был не в состоянии отказаться от нее и удалиться на покой. Однако в этот период против него начала формироваться весьма опасная коалиция, включавшая в себя императора, военных и широкий спектр политических сил, недовольных «диктатурой канцлера». Даже национал-либералы, верная опора Бисмарка, были готовы отказать ему в поддержке. Не лучшим образом сказался на позициях главы правительства и тот факт, что время с конца мая 1889 года до конца января 1890 года он с небольшими перерывами провел во Фридрихсру, лишь изредка появляясь в Берлине. К разногласиям прибавились сомнения в работоспособности старика.
  
  Кризис разразился в конце 1889 года. Главным предметом обсуждений на открывшейся 22 октября сессии рейхстага стал «исключительный закон», который Бисмарк планировал ужесточить еще больше, в частности сделав его бессрочным. Канцлер планировал в полной мере использовать ту благоприятную ситуацию, которая сложилась для него в рейхстаге после выборов 1887 года. Однако он переоценил как крепость «картеля», так и готовность входивших в него партий следовать в кильватере политики «железного канцлера». Национал-либералы, уже планировавшие скорую предвыборную кампанию, высказались за смягчение законодательства против социал-демократии.
  
  Спор между канцлером и правыми либералами перерос в конфликт Бисмарка и Вильгельма. На заседании коронного совета 24 января 1890 года император заявил, что готов пойти на смягчение «исключительного закона». При этом он произнес длинную напыщенную речь, в которой театрально встал на сторону рабочих, которых предприниматели выжимают как лимон, и заявил о своем намерении стать «королем бедных». Ничуть не впечатленный Бисмарк возразил ему, предупредив, что любые уступки приведут к печальным последствиям, и если император в столь важном вопросе придерживается иного мнения, то он, канцлер, зря занимает свое место. Затем он предложил высказаться присутствовавшим прусским министрам, которые заранее обязались поддержать своего шефа. Вильгельм оказался в изоляции. Это была победа Бисмарка, но победа пиррова. Честолюбивый император не простил канцлеру перенесенного унижения. Присутствовавший на заседании Микель вспоминал: «Мы разошлись с чувством, что между канцлером и его господином произошел непоправимый разрыв» [641].
  
  4 февраля император нанес ответный удар, опубликовав без ведома канцлера два указа. Один касался подготовки международной конференции по защите рабочих; второй обязывал ответственных чиновников начать разработку нового пакета социальных законов. Государство, как писал Вильгельм, должно «так упорядочить время, продолжительность и характер работы, чтобы обеспечить сохранение здоровья, соблюдение этики, внимание к экономическим потребностям рабочих и их требованиям законного равноправия» [642]. Сделано это было явно в пику Бисмарку, который в тот же вечер счел необходимым публично дистанцироваться от распоряжений императора. «Я боюсь, я стою у Вашего Величества на пути», – заявил канцлер на аудиенции четыре дня спустя. Помолчав, Вильгельм ответил: «Но новый военный закон вы еще проведете через рейхстаг?» [643]Перспективы «железного канцлера» рисовались совершенно четко.
  
  Информация о конфликте между императором и Бисмарком во все большем объеме проникала в прессу и становилась достоянием общественности. На данном этапе, однако, никто не рассматривал это как непоправимое бедствие; большинство немцев следили за развитием ситуации с достаточно равнодушным вниманием. Это было плохим предзнаменованием для Бисмарка, который привык использовать друг против друга различные общественные и политические силы. В сложившихся условиях опереться ему оказалось практически не на кого.
  
  Тем не менее канцлер продолжал упорно бороться за власть. Многим историкам эта борьба представлялась чем-то унизительным для выдающегося государственного деятеля, слабостью старика, не способного достойно и своевременно покинуть свой пост. Однако на протяжении всей своей политической карьеры Бисмарку далеко не один раз приходилось отстаивать свои позиции в условиях, когда, казалось, все вокруг были против него. В тех ситуациях он проявлял завидное упорство и выходил победителем; было бы в высшей степени странным, если бы в данном случае он повел себя иначе и сдался до того, как потерпел полное поражение.
  
  «Причины, по которым моя политическая совесть не позволяла мне уйти в отставку, – напишет потом Бисмарк в мемуарах, – лежали в другой плоскости, а именно во внешней политике, с точки зрения как империи, так и германской политики Пруссии. Доверие и авторитет, которые я в течение долгой службы приобрел при иностранных и германских дворах, я не в состоянии был передать другим. С моим уходом этот капитал должен был погибнуть для страны и для династии. В бессонные ночи у меня было достаточно времени взвесить этот вопрос на весах своей совести. Я пришел к убеждению, что для меня является долгом чести терпеть и что инициативу своей отставки и ответственность за нее я не должен брать на себя, а предоставить ее императору» [644]. И еще, несколько страниц спустя: «Хотя я был вполне убежден, что император хотел от меня отделаться, но моя привязанность к трону и сомнения в будущем вынуждали меня считать, что будет трусостью уйти в отставку, не исчерпав всех средств для предотвращения опасности и для защиты монархии» [645]. Задним числом «железный канцлер» пытался выдать нужду за добродетель.
  
  20 февраля 1890 года состоялись очередные выборы в рейхстаг. «Картель», и без того раздираемый внутренними противоречиями, был буквально разгромлен, потеряв в общей сложности 85 мандатов. Особенно серьезное поражение потерпели национал-либералы – от 107 мест осталось только 41. За счет этого серьезно усилились левые либералы и – самое неприятное для Бисмарка – социал-демократы. Фракция германских левых в рейхстаге выросла с 9 до 35 депутатов. Что было еще тревожнее, социал-демократам удалось собрать почти 20 % голосов. Это был лучший результат среди всех участвовавших в выборах партий. Итоги февральских выборов 1890 года знаменовали собой оглушительный провал внутренней политики Бисмарка. Фактически они окончательно предопределили его отставку; однако сам глава правительства еще не почувствовал, что проиграл войну.
  
  Здесь имеет смысл еще раз остановиться на итогах той политики «кнута и пряника», которую канцлер проводил по отношению к германскому рабочему движению начиная с 1878 года. Традиционно считается, что она окончилась неудачей. Несмотря на «исключительный закон» и масштабное социальное законодательство, рост влияния германских левых остановить не удалось. Их партия не была уничтожена, а наращивала свое представительство в рейхстаге, ее дух закалился в борьбе, а закон в конце концов (уже после отставки Бисмарка) пришлось отменить.
  
  Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что рост числа приверженцев социал-демократии был объективным процессом и наблюдался практически во всех европейских странах. Остановить этот процесс было не по силам никому. Если посмотреть на динамику численности избирателей, отдавших свой голос за немецких левых, то в период с 1878 по 1887 год темпы роста были наименьшими за всю историю Второй империи. Зато, по мнению ряда исследователей, «исключительный закон» 1878 года породил внутри партии сильное ревизионистское течение, возобладавшее впоследствии, в начале ХХ века. Именно в 1880-е годы сформировались те социал-демократические политики, которые в дальнейшем предпочтут мирное сосуществование с монархической властью. В этом смысле политика Бисмарка принесла успех, плоды которого, однако, смогли пожать только его преемники.
  
  «Исключительный закон», однако, потерпел неудачу в том плане, что он не стал основой для консолидации всех буржуазных сил, на которую рассчитывал Бисмарк и которая была необходима ему для проведения внутренней политики. Не считая короткого периода существования «картеля», канцлер в 1880-е годы не мог рассчитывать на какую-либо долговременную коалицию в парламенте, с которой он мог бы сотрудничать на постоянной основе.
  
  После выборов 1890 года Бисмарк сомневался, сможет ли он вообще проводить внутреннюю политику или рейхстаг превратится в его постоянного противника. Казалось, возвращалась ситуация взаимной блокады, характерная для «конституционного конфликта». Однако на сей раз у Бисмарка не было уже ни времени, ни сил, ни инструментов для того, чтобы вести позиционную войну с надеждой на успех. Он видел только один выход: стремительная атака в форме государственного переворота.
  
  1 марта на аудиенции у императора Бисмарк заявил, что «при необходимости германские князья и сенаты вольных городов могли бы принять решение о выходе из соглашения. Тем самым можно было бы избавиться от рейхстага» [646]. Канцлер предлагал фактически разобрать Германскую империю по кирпичикам и собрать ее вновь, но уже на более консервативной основе. Справедливости ради необходимо сказать, что планы государственного переворота вынашивал в это время не он один, но и некоторые другие правые политики.
  
  Однако такие намерения были далеки от реальности. Германская общественность, игнорировать которую было невозможно, оказала бы достаточно жесткое сопротивление подобным играм. К тому же император вовсе не собирался начинать свое правление с разрушения здания, оставленного ему в наследство дедом. На масштабный конфликт он был не готов пойти, тем более если этот конфликт отвечал интересам Бисмарка. По мнению ряда историков, канцлер сам прекрасно понимал всю неприемлемость своего предложения и использовал его как тактический ход, чтобы создать у молодого императора ощущение серьезной угрозы его правлению. В любом случае этот ход не удался. Действия Бисмарка в эти недели вообще оставляют ощущение довольно беспорядочных метаний. Объясняется это, однако, достаточно просто. Привыкший бороться со всеми, опираясь на нерушимую основу в виде доверия монарха, канцлер теперь оказался в ситуации, когда вынужден был сражаться с той силой, которую сам же и укреплял на протяжении долгих десятилетий. В той ситуации это было даже не сражение с перевернутым фронтом, а бой в окружении.
  
  Далее события развивались стремительно. 4 марта император отказался одобрить предложенный канцлером законопроект против социал-демократов, заявив, что последний представляет собой ненужную провокацию, нарушающую внутренний мир, к которому стремится он, Вильгельм. «Тех, кто осмеливается мне противостоять, я уничтожаю», – многозначительно заявил император в эти дни [647]. 10 марта канцлер сделал отчаянную попытку обрести опору в парламенте, проведя переговоры с Виндхорстом о возможном сотрудничестве. После разговора с Бисмарком лидер партии Центра верно охарактеризовал ситуацию: «Я вернулся от смертного ложа великого человека» [648]. В том, что отставка «железного канцлера» не за горами, он уже не сомневался.
  
  15 марта Вильгельм II явился в здание ведомства иностранных дел и потребовал к себе канцлера. Император начал разговор с упреков в адрес Бисмарка, заявив, что тот не имел права вести переговоры с Виндхорстом без ведома и разрешения монарха. Предметом спора стал также королевский указ 1852 года, в соответствии с которым прусские министры не имели права общаться с монархом без санкции главы правительства. Вильгельм настаивал на его отмене, канцлер яростно сопротивлялся, не упуская случая продемонстрировать молодому императору всю его неискушенность в политических вопросах. Два дня спустя Вильгельм в письменной форме обвинил Бисмарка в том, что тот недооценивает угрозу русского вторжения и вообще ведет совершенно неправильную политику по отношению к Петербургу. «Наши отношения с Россией, – писал канцлер в ответ, – по сегодняшний день настолько хороши и ясны, что не имеется никаких оснований для недоверия» [649]. В тот же день император попросил шефа военного кабинета генерала фон Ханке сообщить Бисмарку, что от него ожидается прошение об отставке, причем как можно быстрее. Нетерпение Вильгельма было настолько велико, что он несколько часов спустя отправил к канцлеру еще одного «парламентера».
  
  Прошение об отставке появилось на свет вечером 18 марта 1890 года. Бисмарк не пытался, как это часто бывает в подобных документах, скрывать истинную подоплеку конфликта. В своем прошении он написал все, что думал по поводу отмены указа 1852 года, полномочий главы правительства и отношений с Россией. Документ звучал как обвинение в адрес Вильгельма; император, практически открыто заявлял Бисмарк, пытается действовать как абсолютный монарх и игнорирует заветы своих великих предшественников. Вслед за канцлером в отставку подал его сын Герберт; Вильгельм хотел удержать его, не желая выглядеть гонителем семейства Бисмарков, но потерпел не удачу.
  
  20 марта главе правительства сообщили, что его отставка принята. Играя на публику, император осыпал уходящего государственного деятеля лавиной почестей, таких, как титул герцога Лауэнбургского и звание генерал-полковника кавалерии в ранге генерал-фельдмаршала. Бисмарк со свойственной ему язвительностью охарактеризовал это как «похороны первого класса». В близком кругу Вильгельм не скрывал своей радости. Вечером того же дня он выступил перед представителями военной элиты с речью, в которой охарактеризовал Бисмарка как непокорного слугу: «Я не нуждаюсь в таких министрах; они должны повиноваться мне» [650]. Даже генералов, не очень благожелательно настроенных по отношению к «железному канцлеру», поразило, что Вильгельм не нашел ни единого доброго слова для человека, которому был во многом обязан своей императорской короной.
  
  Преемником Бисмарка был назначен генерал Лео фон Каприви, довольно бесцветная фигура, хорошо приспособленная для того, чтобы быть простым исполнителем монаршей воли. Он занял служебную квартиру еще до того, как его предшественник успел забрать оттуда все свои вещи – еще одно унижение, которому подвергли отставного канцлера. Впрочем, Бисмарк сумел отомстить, вместе с многочисленным личным имуществом прихватив несколько ящиков с совершенно секретными служебными документами, которые он отправил в свое поместье под покровом ночи.
  
  Отставка Бисмарка не вызвала в политических кругах германской столицы никаких отрицательных эмоций. Господствовали скорее облегчение и надежда на то, что во внутренней политике империи наконец-то подует свежий ветер. Стиль руководства «железного канцлера» создавал из окружавших его людей либо врагов, либо безвольных марионеток. В решающий момент ему оказалось не на кого опереться, не нашлось той силы, которая выступила бы в его защиту. Даже непосредственные подчиненные и прусские министры, на коллективную отставку которых в знак солидарности с ним Бисмарк тайно рассчитывал, все без исключения остались на своих постах. Вокруг уходящего канцлера образовался вакуум, который прекрасно демонстрировал все недостатки и слабые стороны проводившейся им на протяжении десятилетий политики.
  
  И все же далеко не везде реакция была такой. Беспокойство охватило в первую очередь европейские столицы. Здесь Бисмарка при всех оговорках рассматривали как человека, с которым можно иметь дело, поскольку он все-таки ведет Германию достаточно предсказуемым курсом и стремится сохранить мир, а не пускается в авантюры. Французская пресса, по сообщениям немецких дипломатов, считала отставку Бисмарка «событием, безрадостным для Франции, и высказывала мирной политике канцлера запоздалое признание». Из Петербурга германский военный атташе докладывал, что уход канцлера «произвел повсеместно удручающее впечатление» [651]. Казалось, вся Европа была едина во мнении, что отставка Бисмарка создала серьезную угрозу нормальному развитию международных отношений.
  
  Популярность «железного канцлера» была высока и среди простых немцев. 29 марта, когда отставной политик покидал Берлин, проводить его пришли сотни тысяч людей, так что эскорт лишь с трудом прокладывал путь через толпу. Приветственные возгласы, овации, пение патриотических песен сопровождали Бисмарка на всем пути от служебной квартиры до вокзала. Так одновременно с окончанием карьеры «железного канцлера» началась карьера «легенды о Бисмарке», которая просуществует долгие десятилетия и попортит еще немало крови и Вильгельму II, и некоторым его преемникам.
  
  Глава 19
  
  Старец саксонского леса
   Сделать закладку на этом месте книги
  
  Весной 1890 года Бисмарк оказался во Фридрихсру. Впервые за долгие десятилетия он был совершенно свободен от государственных дел и мог посвятить себя заслуженному отдыху. По крайней мере, именно на это надеялись и Иоганна, и Герберт, полагавшие, что отставной канцлер будет спокойно наслаждаться сельской идиллией. В конце концов, он сам неоднократно заявлял о таком желании. Однако на практике все оказалось иначе.
  
  Политика, главная страсть Бисмарка, не отпускала его. «Железный канцлер» вовсе не планировал устраняться от происходивших в Германии процессов. Он подписался на множество газет и тщательно следил за всем происходившим в стране. Его деятельность теперь определялась двумя намерениями. Первое заключалось в том, чтобы вернуться к власти. Второе – отомстить своим политическим противникам. Если в первом он в итоге так и не преуспел, то второе удалось ему в полной мере.
  
  Уже в апреле состоялись переговоры о сотрудничестве с газетой «Гамбургские известия» умеренно-либерального направления. Владельцы издания были готовы предоставить Бисмарку хоть все полосы сразу. Главный редактор Герман Хофманн постоянно курсировал между Гамбургом и Фридрихсру. Вновь взявшийся за перо, как во времена революции, Бисмарк показал себя талантливым и работоспособным журналистом, сочинив в течение нескольких лет сотни (а по некоторым подсчетам, не менее тысячи) статей по актуальной проблематике.
  
  Поместья Бисмарка быстро превратились в место паломничества журналистов, как немецких, так и иностранных. Отставной канцлер охотно давал им интервью, в которых резко критиковал действия правительства. Своего преемника Каприви он хвалил как весьма душевного человека, но одновременно демонстрировал собеседникам всю его безграмотность в политических вопросах. Жестко критиковал Бисмарк ухудшение отношений с Россией, заключение соглашения об обмене Занзибара на Гельголанд с Великобританией, новый военный законопроект, сокращавший срок службы до двух лет. В любом действии правительства экс-канцлер находил повод для критики и предрекал катастрофу, которая с неизбежностью ждет германскую политику.
  
  Выпады из Фридрихсру, неизменно привлекавшие внимание широкой общественности, изрядно беспокоили политическую элиту в Берлине. Там опасались, что волна популярности Бисмарка станет слишком высокой и «старец Саксонского леса», как его все чаще называли, сумеет вернуться к власти. 23 мая 1890 года Каприви отправил всем германским представительствам за рубежом циркулярное письмо, в котором говорилось, что высказывания отставного канцлера находятся в противоречии с политикой действующего правительства и не имеют никакой ценности. «Об уколах, направленных в мою сторону, я не буду говорить, мне они безразличны; но я считал Каприви более способным», – отреагировал на это Бисмарк [652]. Впрочем, далеко не всегда он мог воспринимать происходящее столь позитивно. Давая в июле 1890 года интервью корреспонденту российской газеты «Новое время», отставной канцлер горько жаловался: «При жизни мне воздают посмертные почести. Меня хоронят, как Мальборо. Хотят не просто, чтобы Мальборо не вернулся, а чтобы он действительно умер или по крайней мере молчал до конца своих дней. (…) Никто из моих политических товарищей, из моих многочисленных знакомых не навещает меня. (…) Меня избегают как зачумленного. (…) Мне не могут запретить думать, но охотно помешали бы облекать мысли в слова, и если бы это было возможно, на меня давно надели бы намордник» [653].
  
  Поскольку это было невозможно, молчать Бисмарк не собирался. В своих беседах с посетителями – а также в публичных выступлениях – он часто говорил не только о текущей ситуации, но и о заповедях политики в целом. Именно в последние годы своей жизни он сделал ряд интересных высказываний, которые позволяют ясно охарактеризовать его взгляды на государственную деятельность и задачи человека, связавшего с ней свою судьбу.
  
  К числу базовых убеждений Бисмарка принадлежала уверенность в том, что искусство политика заключается в умении приспосабливаться к меняющейся обстановке и действовать соответствующим образом: «Самому нельзя ничего создать; можно лишь ожидать, пока не послышатся шаги Всевышнего, и тогда прыгнуть и ухватиться за край его одежды – в этом вся суть». В то же время ничто не дается просто так, милостью свыше; государственный деятель должен быть постоянно готов к борьбе. «Борьба является содержанием жизни всей природы, всего сотворенного (…) Борьба повсеместна, без нее нет жизни, и если мы хотим жить дальше, то мы должны готовиться к грядущим сражениям». Восприятие политики как борьбы, противостояния, соперничества, конкуренции, в которой один должен выиграть, а другой проиграть, накладывало свой отпечаток на всю политическую деятельность Бисмарка. Именно этим объясняются многие его решения, носящие если не прямо ошибочный, то, п