Арямнова Вера
Часть 3. Лебединая песня Виктора Игнатьева

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Глава первая. Любить? Ненавидеть?! Что ещё?!.. - Делать! Глава вторая. "Гонимые и изгнанные вернулись в Кострому с триумфом". Глава третья. "Храните выписки из протоколов - документов эпохи". Глава четвёртая. Времена не выбирают. Глава, которой могло не быть. Глава пятая. Свободные художественные мастерские в Костроме 20-х годов позапрошлого века Глава шестая. Николай Шувалов. Творчество, жизнь и судьба Глава седьмая.История любви Глава восьмая. Хроника последнего вечера жизни Николая Шувалова Глава девятая. Алексей Козлов: вопреки рептильному диктату Глава десятая. Владимир Муравьёв. Беспощадный философ с Остоженки. Глава одиннадцатая. "Ирисы" Радченко и другие его сюжеты Глава двенадцатая. Иосиф Шевелёв. Гений среди нас Глава 13.О Викторе Бочкове Глава 14. О Викторе Игнатьеве
  Часть третья. ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ ВИКТОРА ИГНАТЬЕВА
  
  Глава первая. "Любить? Ненавидеть?! Что ещё?!.." Делать!
  
   О большой птице игнатьевского замысла; о том, что такое идеальный редактор; о голой правде и правде, прикрытой пафосом
  
   Очередной отпуск в январе 1998-го был вынужденным: повреждённый ремесленный навык требовал передышки. Также необходимо было совершить все возможные действия по сохранению отдела культуры в штатном расписании. На эти телодвижения тоже нужно свободное время. Не особо веря в успех, уклониться я не могла.
   Неожиданно отпуск обрёл и другой смысл.
   Внезапный визит Игнатьева ко мне на Голубкова отправил хлопоты об отделе на второй план, а моё 'профессиональное недомогание' в неизвестном направлении (в ХХI веке появится элегантный вариант - курсом русского военного корабля). Проект Виктора Яковлевича потряс и воодушевил - я только мечтать могла, что такой сюжет вклинится в настоящее и, как большая птица, взлетит над ним, подхватив на крыло и меня.
   Ещё в октябре Игнатьев приступил к тщательному обдумыванию масштабной выставки из двух блоков: изобразительный, с экспозицией работ Муравьёва, Шувалова, Козлова, Радченко и литературно-научный, о творчестве Дедкова, Шевелёва, Бочкова. По мнению многих, Игнатьев решился, как это нередко бывало в его жизни, на поступок опережающего значения. Я нашла его намерение уместным именно сейчас - когда пытаются вернуть библиотеке имя Крупской, отменить Дедковскую премию, а в газете ликвидировать отдел культуры и, по озвученному Воеводиным намерению, не публиковать о Дедкове ни-че-го.
   'Выставка творчества костромских шестидесятников будет точным ударом из прошлого в настоящее бедное время, скудное на мысль, дух, порядочность, далёкое от того, что мы раньше называли духовностью. Наша задача не дать всплыть и заполнить эстетическое пространство в культуре бездарностям типа Базанкова, чтобы не прерывалась духовная связь с идеалами настоящего творчества', записал тогда в дневнике Игнатьев.
   Перед ним, конечно, стояли и другие задачи, начиная с искусствоведческой и сугубо музейной. Нет - начиная с финансовой. У музея не было ни копейки, а департамент культуры в лице Ермакова распределял бюджетные деньги на свой вкус и интерес. Как говорят дневники Виктора Яковлевича, 'этот ученик Фёдора Нечушкина' некогда был посажен в кресло руководителя департамента при активном участии самого Игнатьева - к нынешнему его сожалению: 'Ни вкуса, ни знаний, ни тем более творчества в нём - ни на йоту'.
   Виктор Яковлевич по разным причинам не был уверен, что легко согласятся участвовать в его проекте все ключевые фигуры. Опасался, Тамаре Фёдоровне Дедковой тяжела будет сама мысль увидеть мужа - в музейной экспозиции. Кое-кто полагал, Муравьёв согласится только на персональную выставку, и осуществить следует это. Но Игнатьев правильно считал: 'надо делать эпоху'. Поэтому поехал в Москву (на свои кровные - у департамента на командировочные денег не нашлось), лично переговорил с Муравьёвым, вдовами Дедкова и Бочкова, со Святославом, сыном Алексея Козлова. Что говорить о тщательности действий организатора, если даже ко мне приехал сам, тогда как стоило позвонить, и я примчалась бы как на крыльях... Ах да, я же отсутствую в редакции, а домашнего телефона нет. В конце ХХ века у нас телефоны в квартирах редкость. Если в пятиэтажке на подъезд есть хотя бы в одной - уже хорошо... В очереди на установку я, конечно, 'стояла', а до мобильных ещё не дожили. Скоро они хлынут с Запада и станут доступны всем, а пока...
   Но Игнатьев приехал сам не потому, что не мог позвонить или пригласить как-то иначе. Избыточность - принцип надёжности. Некоторая избыточность его усилий говорит о том, как много значила для него эта выставка.
   'Я хотел бы иного содержания жизни, но судьбой предопределено быть директором музея, чтобы помочь не исчезнуть в тумане времени посмертной памяти о моих ушедших друзьях', писал он некогда в дневнике. Под иным содержанием имелась в виду искусствоведческая работа. В 1995-м издана богато иллюстрированная книга о жизни и творчестве Ефима Честнякова. Другие его открытия, записи об искусстве, о творчестве конкретных художников ждали своего часа, чтобы воплотиться в книги. Совмещать деятельность генерального директора областного музея с созданием книг не очень получалось, хотя материалы в его архиве копились. Он планировал начать работу после того как представит творчество друзей и единомышленников во всем великолепии в грандиозной музейной экспозиции. Это он считал личным долгом, и как-то полушутливо сказал: это моя лебединая песнь. Виктор Игнатьев успел спеть свою Лебединую песню перед тем, как его 'ушли' с поста гендиректора созданного им музея, после чего прожить смог лишь полгода. Последнее время своей жизни он посвятил другим... Работал так, словно у него внутри было два сердца, а не единственное, наполовину представлявшее из себя рубцовую ткань.
  
  
  
  Приглашения на открытие выставки Каталог выставки. На обложке картина Николая Шувалова
  
  Как свидетельствуют дневники, Игнатьев в то же время тяжко рефлексировал: 'Самое-то страшное - физически ощущаю, как тают силы, в том числе и душевные. Вдруг откуда-то стала появляться мысль, отрицающая смысл всех моих усилий, кажется, ничего не изменится вокруг, а всё, что могло произойти, уже произошло и совершилось'.
  Под его глазами залегли тёмные, почти чёрные тени с тех пор, как мы виделись последний раз. Но в остальном выглядел великолепно: летал, светился и вдохновлял. Очень рад был, что его зам Стас Рубанков включился в работу с жаром, даже придумал название выставки: 'Любить? Ненавидеть?! Что ещё?!' - так озаглавлена книга Дедкова, изданная посмертно. Помог зять Виктора Яковлевича Володя Гладков - его фирма взяла на себя издание каталога... Были другие помощники, обо всех я просто не знаю.
  От Игнатьева же исходила такая энергия, что люди впряглись не на шутку. Как потом напишет он в дневнике: 'Все научные сотрудницы, Рубанков, Голодницкий, Арямнова, Андреева, Садовский, рабочие - все творили из последних сил!'
  Я не из последних, а напротив, легко, свободно, в радость. Игнатьев придавал особое значение каталогу выставки, в который мне предложил написать статью о творчестве Дедкова и статью вступительную в соавторстве с Илоной.
  Мы с ней соглашались в том, что знаменитый исход интеллигенции из Костромы в 50-60-х годах не был добровольным, а также в том, что здесь в то время было редкостное созвездие личностей, которых сбивали с костромского горизонта по одному. Они, возможно, могли бы изменить ситуацию, если бы лучше стояли 'за други своя' ...
  Конечно, столь непросвещённое мнение имело место потому что мы, 'девяностики' отличались от шестидесятников. Слова 'демократия, гласность и свобода', подаренные нам сверху, сделали своё дело... Они существовали в нашем сознании и обиходе, на них можно было уповать и ссылаться без страха за свою собственную, личную свободу. За них можно было даже бороться! Это было разрешено...
  Однако я полагала, что мы живём среди отголосков 60-х годов, их прямых и косвенных результатов, а Илона говорила: 'Я не среди отголосков... Шестидесятники мне никто'. Статья в соавторстве не состоялась.
  Возникшую проблему Игнатьев разрешил легко: значит, вступительных статей будет две. К слову, о нём, как о редакторе. Лучшего у меня не было за всю жизнь. Сначала Виктор Яковлевич объявил, что ограничений по объёму текста нет. Я накатала двенадцать машинописных страниц. Похвалил, но... финансовые условия изменились - в каталоге для этой статьи только три страницы. Я написала три. Он сказал, условия снова изменились, можно написать больше... Позже сообразила, что дело не в условиях, а в том, что Игнатьев заставил мой текст дышать, добиваясь нужного ему результата. По замыслу Игнатьева каталог выставки должен был стать не в прямом смысле каталогом, а 'чем-то большим'. Хотя не обошлось без замены пары авторов, которым достались его оценки - случайно оба раза в моём присутствии. Требовательность и гнев за нерадивость или непонимание задачи уравновешивались лишь его врождённым аристократизмом.
  Итак, каталог выставки открывался моей статьёй. Она требовала некоторого пафоса... Пафос был, и вполне искренний.
  Заголовком статьи стали первые слова моего текста, на мой взгляд, лишённые родовых признаков заголовка как такового, но Игнатьев сказал: 'Зато это те слова, которыми уместно начать каталог'.
  
  Их время противоречиво...
  
  'До борьбы я никогда не дотягивал, надо было иметь другой характер, но слова 'противостояние', 'сопротивление' с прибавкой 'нравственное' я осмеливаюсь применить, чтобы как-то определить линию поведению свою и своих дорогих друзей, и товарищей, которых я узнал в Костроме... Всё было бы иначе, если бы мы вовремя освоили науку цинизма и услужения силе. Если бы мы всегда видели то, что нужно видеть именно сегодня, согласно последнему указу, приказу, постановлению...'
   Игорь Дедков
  
  Их время противоречиво. Оно включает в себя такие полярные по нравственному значению события, как реабилитация загубленных сталинским режимом людей и травля Твардовского, Пастернака; взлёт искусства и высылка из страны её лучших сынов... С одной стороны, освобождение творческого духа, с другой - давление регламентирующих сил. Люди, украсившие поколение, сумели сделать глубокий самостоятельный выбор перед лицом этих сил. Процветания и благополучия он не гарантировал. То и другое обеспечивала приспособляемость. Слава Богу, приспособляемость не общедоступна.
  У сильных творческих личностей самосохранение и равновесие со средой развиты плохо. Зато способность отстаивать внутреннюю свободу, сохранять верность нравственным нормам, выработанным человечеством за его историю, развиты вполне.
  Участники выставки 'Любить? Ненавидеть? Что ещё?!..', самоопределение таланта которых произошло в Костроме и оказало влияние на костромское творческое бытование, знали, чего стыдиться и с чем не смиряться. Они не были революционерами, но обладали силой делать своё дело в деформирующих человека обстоятельствах. Вписаться в 'лучезарную' картину помешал им багаж, которым они были одарены и обременены - совестью, знаниями, талантом, памятью. 'Если не помнишь ничего, не знаешь, знать не хочешь - до чего же свободно и легко жить; чья-то давняя ноша, пусть даже твоих отцов, твоего народа, - чужая ноша, даже след от её памяти чувствовать - зачем. С какой стати?' - с горькой иронией вопрошал Дедков.
  Они были лишены способности забывать. Отчего бы непревзойдённому гобеленщику Евгению Радченко было создавать триптих 'Нерль', 'Нередицу', обступивших по бокам центральный гобелен '37-й год', где фигура узника поднимается к небу из колодца тюрьмы... Чисто технически Радченко лучше, чем кто-либо другой, мог сработать гобелены, запечатлевающие, утверждающие, прославляющие линию партии. На выставках его работы оттеснялись на второй план партийными 'открытками' с видами Красной площади, например. Осмысленные сюжеты, выношенные и выстраданные в душе, Радченко воплощал в потрясающие гобелены. Разумеется, в нерабочее время... Сегодня авторитет его в художнической среде неоспорим. Однако его долго не принимали в Союз художников, а до звания Заслуженный работник культуры он так пока и не дослужился. Очевидно, это и есть цена самостояния. Сам мастер высокой её не считает.
  Виктор Бочков также манкировал тем, что требовала партия в период строительства и расцвета социализма. После того, как по совету органов из дома-музея Островского в Щелыкове его 'попросили', он вернулся в Кострому и в книге своей жизни воспел губернскую российскость с присущим ему безошибочным историческим чутьём, словно не замечая, какое время на дворе.
  Причина исхода талантов из Костромы в 50-60-х и более поздних годах очевидна: жизнетворную провинцию съедала провинция-болото. Её давление, уклад, отношения, связи, иерархия заставили уехать из Костромы Н. Скатова, В. Цан-Кай-Си, В. Сапогова, А. Козлова, В. Муравьёва и других одарённых людей. А если нельзя было уехать? Каково жилось тем, кто не вписывался в правила игры провинциальной жизни? 'Если не могли убрать, вытолкнуть человека с костромского пространства - говорит организатор выставки шестидесятник Виктор Игнатьев, - применялся другой метод - замалчивание успехов. Непризнание достоинств. Десять лет ходил в кандидатах в члены Союза художников никто иной, как Николай Шувалов! Мальчишек, только начинающих свой творческий путь, принимали, а его - нет!..'
  'Никакая власть несовместима с искусством... кроме власти самого искусства. Меня всегда удивляло: 'ты должен то', 'должен это', 'должен проводить линию партии в искусстве', - нелепо звучит'. Примерно так высказался Николай Шувалов на самоотчёте в Художественном фонде в 1954 году, где его, Алексея Козлова и Владимира Муравьёва обвинили в формализме. Спор вышел жарким. Владимир Пантелеймонович бросил кепку в лицо обвинителю и уехал в Москву. И Алексей Никифорович уехал. Один в Москве, другой в Пыщуге, они выполнили миссию местного искусства и получили широкое признание. А Николай Шувалов остался...
  Слова Игоря Дедкова о том, что писать о провинции легко - жить в ней трудно, поясняют строки из его письма в Судиславль писателю Василию Травкину: 'О Костроме я жалею и вспоминаю часто. Но как вспомнишь, кто и что в писательской организации, и плохо становится на душе. В Костроме можно было жить дальше, лишь сведя до минимума контакты с 'братьями-писателями'. Это драма не отдельного человека, но общественной системы, отторгающей от себя того, кто мог бы её улучшить, очеловечить.
  'Сопротивление надо уметь ценить', написал в эпилоге к своим двум книгам под одной обложкой 'Число и форма в живой природе' и 'Искусство архитектуры' Иосиф Шевелёв. Кто такой Шевелёв нам объяснили американцы, попросив у него разрешения назвать его академиком Нью-Йоркской Академии наук. Широкая общественность не ведала, что, начиная с 1964 года, столичный учёный мир признал в нём незаурядного учёного. Число золотого сечения, дихотомии, теологическая математика, векторное пространство не-Бытия вызвали интерес только после признания Шевелёва американцами уже в 90-х.
  'Спи, кто может' назвал одну из своих статей о Костроме поэт-шестидесятник Владимир Леонович. 'Имена замечательных людей сами плывут в руки сонных земляков моих: берите, гордитесь, помните. Не обращайте внимания на чужую глупость, на мелкое тщеславие людей временных...'
  Думается, время шестидесятников, стоявших на прочном фундаменте знаний и нравственности, простирается с 1953 года и длится по сей день. Мы живём среди его отголосков, прямых и косвенных результатов. В творческой растерянности и нравственной атрофии 90-х нам ещё узнавать и узнавать, что они делали, зачем и как. Нам ещё постигать дедковские просторы, шевелёвскую гармонию, муравьёвский протест против ложных форм реальности, козловскую стихию русского творчества, шуваловскую космическую философию. Нам ещё учиться любить свой город по книгам классика краеведения Бочкова, постигать радченковское время, которое он измеряет потерями, обретать духовную независимость Леоновича, присущую, впрочем, всем упомянутым и неупомянутым костромским шестидесятникам. Без духовной независимости творчество несостоятельно. Оно прямой результат внутренней свободы, которую даёт талант, и внешней, которую даёт общество. Об этом наш Художественный музей заговорил ещё в 1964 году. Нынешней выставкой разговор этот органично продолжается: каковы возможности честного и талантливого творца в условиях несвободы? Жизнь и творчество костромских шестидесятников очертило круг этих возможностей в определённую эпоху. Сужение этого круга ведёт к отмиранию личности. Прямой резон в наше время, делающее ставку на деньги, как высшую ценность, задуматься над этим. Хлопоты о деньгах и личном благополучии, заглушая голос разума и культуры, ведут к тому, что литература впадает в амбивалентность и пошлость, живопись - в реминисценцию и конъюнктуру, критика - в пустой комплиментарный звук, ничего не меняющий к лучшему. Шестидесятники показали, что жить достойно - трудно, но возможно. Даже в условия несвободы.
  
  Через десятилетия вижу, я тоже сделала выбор между голой правдой и правдой, украшенной пафосом. Теперь переписала бы этот текст кардинально. Но сказать, что большинство лучших людей страны были прежде всего рабами регламентирующих сил, а потом уж кем-то ещё - этот вариант исключался хотя бы потому, что сама не осознавала этого чётко. Как не видела разницы в позициях, например, Дедкова и Шувалова - все они были для меня равными героями противостояния существующему режиму. Разницу между Дедковским сознательным выбором сдержанности в пользу семьи и дома (слов, которые он писал с большой буквы), и шуваловской безоглядностью я увидеть не могла, потому что о Шувалове ещё было неизвестно то, что откроется позже: специальная официальная версия, будто замёрз на пустыре лишь потому, что был сильно нетрезв - ложь. А Игнатьевская версия, будто оказался там сознательно, так как не хотел дальше жить без Татьяны Шуваловой - неправда. Романтичная, подтверждённая совпадением - смерть случилась именно в ночь на Татьянин день. Просто Игнатьев не мог представить их двоих по отдельности - они всегда были для него единым целым, и после ухода Татьяны в мир иной тоже.
  
  
  Статью о критике Дедкова 'Один у костра' Виктор Яколвлевич принял безусловно и сразу. Закончив чтение, не похвалил - поздравил и спросил: 'Можно Вас обнять?'. Мы встали, раскинули руки навстречу друг другу и крепко обнялись. Нас переполняло счастье товарищества и общей удачи. Такие моменты незабываемы... и сердце во времена отчаяния и тьмы возвращается к ним, черпая из них силы.
  А поначалу я сомневалась, что честь написать о наследии Игоря Александровича в каталог эпохальной выставки выпала мне безошибочно. Думала: кто-то другой может справиться лучше. Возможно, сын Дедкова Никита? Игнатьев сказал, кандидатура неподходящая: получится 'мой папа самых честных правил'. Тогда предложила автором Владимира Леоновича. 'Нет, поэтическая публицистика Леоновича не подходит - нужно что-то более академическое'. Разговор начался в присутствии Стаса Рубанкова, который тоже предложил автора статьи: свою жену, Галину Рубанкову. Игнатьев перебил его довольно бесцеремонно: 'Я не беру людей с улицы! Делать Каталог будут люди, способные творчески осмыслить результат труда и судьбы костромских шестидесятников'.
  В общем, ушла я с той совещалки с чувством, что в короткий срок надо стать автором более высокого уровня, чем являюсь сейчас. Справиться с такой задачей едва ли возможно. Но она была осознана и поставлена - а это, как оказалось, половина дела.
  Предстояло работать текст не журналистский, а литературоведческий. Если вступительная статья хотела, чтобы я просто обобщила известные сведения, получив их, в основном, от Игнатьева и передав своей сердечной морзянкой - то статью о творчестве Дедкова надо было буквально изобрести. С Леоновичем, конечно, советовалась - его участие отражено в статье парой абзацев. Но главным соавтором стал сам Игорь Александрович. Перечитывая его перед тем, как начать работать статью, воспринимала его мысли не только головой, но каждой клеткой своего существа.
  
  
  Один у костра
  Это только прочитав первую книгу Игоря Дедкова "Возвращение к себе" можно было подумать: ну вот, ещё один литературный критик появился. Хороший критик, толковый...
  Хотя уже тогда, в конце семидесятых, можно было придать значение выбору критиком писателей и его оговорке: "Это не значит, что избранные мною писатели лучше других. Но я предпочёл именно этих".
  Почему именно этих, станет понятно позже, когда части сольются и обнаружат целое: некий нравственный свод, гармоничный и строго ориентированный в деталях.
  Для построения этого свода... или храма, - как хотите... потребовался ему материал особого качества:
  Федор Абрамов с его "неочищенной правдой жизни", в которой душа уравнена с деятельной сущностью человека. Нигде, ни разу работа не воспринимается героями как обуза. В ней есть смысл - настолько большой, понятный и дорогой, что человек сообразуется только с ним, а не со своей слабостью или усталостью. Писателя волновали трудные варианты судеб, люди, на которых держится мир. В абрамовских романах не ездят на форумы и съезды, не разрезают ленточек и никогда не делают карьеры;
  Дедкову нужен был Юрий Трифонов, с его романами, где жизнь взята "по вертикали" - дорога, ведущая вглубь истории. И опровержение людей, чей образ жизни основан на приспособлении и сделке, происходит в его романах от тех, кто наделен исторической памятью, связан с прошлым. Которое обязывает или просто напоминает, что возможны другие способы жить, думать, действовать;
  Дедков выбрал и Валентина Распутина, движимого желанием сказать о необходимом, назревшем, чтобы оно вошло в сознание общества - гибелью Настёны или туманом над Матёрой и что-то сместило в нём, как это делала старая русская литература. Без "светоносного", по Адамовичу, миропонимания этого писателя, у которого драматическая обыденность жизни включалась в высокий строй чувств, поддерживающий человека, без веры - в человеке есть свет, и погасить его трудно - построение дедковского храма тоже было немыслимо;
  Нужен был Григорий Бакланов с его утверждением: злу нельзя попустительствовать - оно распоясывается; несправедливость к одному человеку оборачивается бедой для всех - потому просмотреть её опасно. Бакланов, как и Дедков, знал: жизнь складывается по равнодействующей сил, её направление не фатально, оно зависит от усилий каждого. Главное, надо знать направление, в котором действовать. Из ЭТОГО знания образуется личность, а не увеличивается число статистов в истории;
  Для построения нравственного свода Дедкову необходим был Василь Быков с его ношей памяти и ответственности. Как бы ни мешала она спокойна жить, но только пока верны ей, мы чего-то да стоим, и "лишь тогда, может быть, на самом строгом судилище, стыд не выест нам очи". Особо ценил Дедков Быкова за то, что момент правды в его творчестве - определяющий. Без неё мир рухнет;
  Необходим был и Гавриил Троепольский, в "Записках" которого верховодит злая, весёлая и победительная насмешка, живёт праздничное ощущение вершащейся справедливости.
  Как "рабочие камни" нравственного свода Дедкову нужны были и книги С. Залыгина, В. Астафьева, А. Адамовича, Д. Гранина, В. Семина, В Овечкина, К. Воробьева и других, чьи произведения есть воплощение совести и исторической памяти. Герои их обладали способностью к сопротивлению в самых тяжелых обстоятельствах.
  Далеко не все книги деревенской и военной прозы поначалу встречались советской критикой как должно бы. Пытались принизить значение "окопной правды", подчёркивали приземлённость героев деревенской прозы - советский человек, мол, не таков. Но Игорь Дедков с самого начала понимал: рядом с хорошим писателем должен быть хороший критик. Он не позволял неправомерно сужать смысл общенациональной прозы как воплощения духовного, трудового, героического опыта, нравственного запаса поколений. Не допускал скороговорки о трагедии человека в годы войны. Безмерно дорогая, предельно конкретная правда о том, как доставалась народу победа, не могла быть понята на острие полководческих стрел военных карт. Для изучения стратегии войны существовали и другие источники.
  Наша военная проза - святое дело, утверждал Дедков, потому что война в ней показана глазами простого человека.
  Противопоставляя книгам высокой нравственной определённости то героев книг "московской школы" с их "обстриженными социальными связями", то фальшь и ложные идеалы "победоносной" прозы Проханова, то настаивая на том, что описания натуралистического и физиологического толка противопоказаны художественному произведению, Дедков выполнил огромную этическую задачу своей жизни. Он ведь и сам походил на героев книг любимых писателей. Взять хотя бы воробьёвского Сыромукова с его верой в силу этического жеста - как в зеркало мог глядеть в него Дедков, замечает друг Игоря Александровича Владимир Леонович.
  Дедков уроднил себе и век ХIХ-й. А ХIХ-й век - это Европа, тогда же не было "железного занавеса"!
  Уже в 70-х годах, по свидетельству Леоновича, ему понадобились книги по экзистенциальной философии. Мысль Дедкова обросла мощными и ветвистыми корнями. При его эстетической одарённости корни эти пошли бы на запад Возрожденья... К сожалению, этого не успело случиться. Игорю Дедкову в России надо было жить долго, а он дожил лишь до 60-ти. Что укоротило эту жизнь... разговор отдельный...
  В перестроечные годы многое, за что он ратовал, осуществилось. Но, обладая гениальным пониманием ситуации, он раньше многих увидел, что "политическая ставка сделана не на лучшие, а на худшие качества человека", понял, что "у народа отнято лучшее из того, что было достигнуто. А худшее продолжает воспроизводиться в едва обновлённых, а то и наглых формах", видел, что теоретики тотальных шоковых реформ одинаково убеждены в праве "разрушать и строить заново, не очень-то церемонясь в обращении с материалом, увы, живым, и потому недостаточно прочным". В отличие от них Дедков был подлинным демократом и потому близко к сердцу принял злоключения бедного 'материала' - живых людей.
  Что же касается реакции на собственно литературную критику, то она вполне выражена в его иронических словах: "У нас мало критики критикующей, а явись она - целый переполох - враг под стенами города! Запирают ворота, высыпают на стены, льют горячую смолу, рвут на груди рубахи". Забавно? Да, - читать. Но в жизни всё было не так забавно. Когда обижается на критику профессиональный артиллерист и по всем правилам баллистики палит из пушек прямой наводкой, то вместо ответственного секретаря "Нового мира", где критик состоит уже два года в членах редколлегии, он оказывается в другом месте и другом качестве.
  Природа духовного и художнического мужества была знакома Дедкову не понаслышке. Игорь Александрович знал, что критика должна "договаривать" за писателя и добывать из "распахнутых недр" долговременные, необходимые обществу идеи. И не боялся потому поспорить с самим Солженицыным, доказывая, что в "Красном колесе" бешеная энергия тратится на "новое - взамен старому - упрощение жизни, истории человечества". Ведь в трагедии революции он продолжал видеть не один лишь мрак и кровь и... кто скажет, что он не прав?!..
  И Солженицын, и Астафьев, и другие достойные люди реагировали на критику достойно...
  Два "новомировских" критика из трёх - И. Виноградов и В. Лакшин отошли в своё время от критики как от дела безнадежного. Игорь Дедков остался у костра один. Он оказался крепче. И потому сумел написать то, "без чего нельзя получить полного представления о времени и о себе, о судьбах и путях российской интеллигенции", как сказал Н. Биккенин в послесловии последней книги Дедкова.
  Вторит ему и В. Леонович в статье "Спи, кто может": "Всё, им написанное, написано для людей думающих и, по сути, есть дума о родине. Более того, если родина ещё думает, она думает словами и образами десятка людей, которым так не хватает Дедкова".
  Вклад его в российскую культуру и общественную мысль бесценен. Благотворное облучение его творчеством непременно сместило бы мир нашей будничной бесчеловечности и бессовестных сделок в лучшую сторону. Но широким читателем Дедков пока не прочитан.
  'Критика не умеет привлекать к себе широкую публику' - заметил как-то сам Игорь Александрович... Будем надеяться, что когда-то это случится, читателю станут известны дедковские просторы. Тогда все мы подобреем, поумнеем и посветлеем. Не говоря уж о том, что без глубоких, блестящих оценок Дедковым отечественной словесности второй половины ХХ века немыслим никакой разговор о ней и русской литературе в целом.
  
  Глава вторая. 'Гонимые и изгнанные вернулись в Кострому с триумфом'*
  
  Об открытии живописного блока выставки (экспозиция работ Муравьёва, Козлова и Шувалова); о волшебном умении Игнатьева поднять зал к звёздам, о редакционной пыли и предстоящей мне работе
  
  В преддверии выставки дни в музее стояли о пяти головах. Всего не опишешь, но мы прожили эти дни талантливо - так, как умел жить Виктор Игнатьев... В феврале 1998 года мы жили ощущением вернувшейся 'оттепели', которая вот-вот даст свои результаты. Всем казалось, начата работа по реконструкции отечественных духовных ценностей, созданных шестидесятниками... Седой гений Иосиф Шевелёв сказал, что Художественный музей напоминает сейчас реанимационное отделение большой больницы. 'Случившийся в Костроме 60-х годов "парад планет" - явление, которое необходимо не просто вспомнить и осмыслить, а именно представить, преподнести и, отойдя в сторону, наблюдать за реакцией, как это и сделал Виктор Игнатьев с присущим ему изяществом', написала Илона.
  
   А в редакции, куда пришла с анонсом об открытии выставки, всё оставалось по-прежнему. Смотрела на знакомую обстановку словно не месяц прошёл, а год, покрывший всё вокруг слоем пыли. Хотелось сморгнуть, чтобы 'изображение' стало яснее. Газета 'Северная правда' приходит в почтовые ящики, когда наши подписчики на работе. Я просила дать небольшую корреспонденцию о выставке накануне, чтобы больше людей спланировало посещение, но дали её 6 февраля 1998 года, в день открытия. Даже если это доставило коллегам удовольствие, то на наплыве публики в музей вряд ли сказалось. Город ждал эпохальную выставку. Залы были полны - дальше некуда. И это тоже напоминало 60-е. Тогда костромичи валом валили, чтобы послушать, увидеть, узнать тех, кто сейчас 'вернулся в Кострому с триумфом': стояли в проходах, толпились в дверях и за ними...
  
   Газета 'Северная правда' приходит в почтовые ящики, когда наши подписчики на работе, и читают её вечером, вернувшись домой. Я просила дать небольшую корреспонденцию о грядущей выставке накануне, чтобы больше людей спланировало посещение, но дали её 6 февраля 1998 года, в день открытия. Для чего мою рубрику 'анонс' заменили на 'выставки'. Ну что с ними поделаешь! Повлиять я не могла - ведь в очередном отпуске не в состоянии была сторожить действия редактората. Даже если это доставило им удовольствие, то на наплыв публики в музей вряд ли повлияло. Город ждал эту эпохальную выставку. Залы были полны - дальше некуда.
  
   Фото А.Шикалова
  
  
  'Северная правда',
  ШЕСТИДЕСЯТНИКИ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
  
  Сегодня в 15 часов в Художественном музее открывается выставка костромских шестидесятников 'Любить? Ненавидеть? Что ещё?!'.
  Первый блок выставки - художественный. В экспозиции представлено творчество живописцев Николая Шувалова, Алексея Козлова и Владимира Муравьёва. Второй блок, который расскажет о жизни и творчестве литературного критика Игоря Дедкова, краеведа Виктора Бочкова и архитектора Иосифа Шевелёва, откроется в конце месяца.
  
  Разговор о внутренней свободе, которую человеку даёт талант и свободе творчества, которую предоставляет ему общество, наш музей начал ещё в 1964 голу, когда состоялась первая ретроспективная выставка 14-ти репрессированных художников Костромы. Она показала, что существует не только отделение ассоциации художников (КОАХ), но целая плеяда живописцев, которые основывались на эстетических принципах искусства. Выставка была результатом преодоления условий, которые требовали соблюдения принципов соцреализма.
  Следующей частью 'разговора' была выставка копий отреставрированных фресок - шедевров монументальной живописи Троицкого собора и храма Воскресения на Дебре, которая утвердила костромскую реставрационную школу.
  Ещё одна нерядовая выставка была попыткой прорваться сквозь доктрину партийной идеологии: выставка молодых художников без жюри! Они сами выбирали свои работы для экспозиции. Увы, эта выставка была закрыта на третий день.
  Нынешнюю выставку шестидесятников, стоящих на фундаменте знаний и нравственности, выработанных человечеством за его историю, рядовой тоже не назовёшь, а вот своевременной - несомненно. Напоминание о нравственных идеалах в мире рациональных и достаточно бесчеловечных 90-х годов как нельзя кстати.
  Кто они, люди, которых уже при жизни назвали, канонизировали словом 'шестидесятники? Этот термин обязан своим появлением свободе в великих кавычках, чаще именуемой 'оттепелью', которая позволила дать ростки 'подземному росту души' шестидесятников.
  Их время противоречиво. Оно включило в себя такие полярные события, как реабилитация загубленных сталинским режимом людей и травля Пастернака, Твардовского; взлёт искусства и высылка из страны её лучших сынов. С одной стороны - освобождение творческого духа, с другой - давление регламентирующих сил. Люди, украсившие поколение, сумели сделать выбор перед лицом этих сил.
  Шестидесятники показали, что жить достойно в условиях несвободы трудно, но возможно.
  В следующих номерах мы расскажем об открытии выставки и о творчестве художников более подробно.
  В. Арямнова
  
  Когда Игнатьев открывает выставку - любую, народ невольно 'втягивает животы' - безукоризненная речь и неподражаемо великолепный тон Игнатьева как бы приподнимает событие со всеми его участниками над землей, и все это отчётливо осознают. Нынче он был особенно торжествен... В Екатерининской гостиной горели свечи. А зал, полный людей и поднятый голосом Виктора Яковлевича на непостижимую высоту, парил и, кажется, не дышал...
  Праздник таланта, льющийся с полотен живописцев, был подлинным, и это отражалось на лицах публики... 'Новая газета', 'Культура', 'Известия' и другие центральные СМИ написали о нём.
  
  Экспозиции подготовлены с большим толком и вкусом... Ученики Н.П. Шлеина, последователя передвижников, подолгу выстаивают у работ трёх художников, шедших в искусстве непроторённым путём и некогда исчезнувших из Костромы не без их участия и уж с их согласия точно. Что они там себе думают, когда 'Гонимые и изгнанные вернулись в Кострому с триумфом'? Возможно, на склоне лет вдруг задумались о смысле творчества?..
  Я видела, как на открытии второго блока выставки о творчестве Дедкова, Бочкова и Шевелёва писатель Базанков ходил от экспоната к экспонату и у него не было того обычно твёрдого, самоуверенного выражения лица - оно было откровенно несчастным.
  
  Принесла в редакцию 'Северной правды' материал репортажного характера. Хотя эхо нерядового культурного события в Костроме отозвалось во многих городах, в газете области, где оно произошло, решили затолкать его под сукно. Было произнесено сакраментальное: 'не вошло'. Когда 'не вошло', есть причины. Пошла ещё раз - выяснять, какие. Людмила Кириллова сказала:
  - У нас теперь трудно на первую и вторую страницы пробиться!
  - Ставьте на дальние, я не против.
  - Открытие было в пятницу, сегодня четверг следующей недели - смешно ставить.
  - У вас сплошь и рядом события через неделю-две освещаются, так уж вы работаете.
  - Ну... а это и не репортаж вовсе!
  - И что? Нерепортажи у нас больше не публикуются?
  - Ну и это не шедевр, вообще-то.
  - А у нас отныне публикуются только шедевры? Или такие требования ко мне одной? Да и поспорить можно с тем, шедевр это или нет...
  - Ты не работаешь, а занимаешься идеологической борьбой.
  - Вот Постановление губернатора. В нём чёрным по белому: 'Придавая важное значение популяризации художеств костромского края...'... Вы готовы морды в кровь разбить, чтобы угодить губернатору, а не пробовали поинтересоваться, что происходит в Художественном музее и кто всё это организует, на каком уровне? Весь город на ушах стоит, в центральной прессе пишут о масштабном культурном событии, а вы отвергаете материал о нём.
  Конечно, они всё понимали. Но не справились с собой. Потому что не работают, а воюют. Со мной и шестидесятниками - живыми и мёртвыми. Но всё же сообразили, что в данном случае сопротивление бессмысленно и как минимум странно. Более того, прочитав постановление губернатора, которым меня снабдил Игнатьев, даже разрешили опубликовать цикл статей о созвездии костромских шестидесятников. Моих статей!
  Удалилась я с этим результатом безо всякого там торжества. Победил ведь циркуляр... Но главное, до того, как меня 'уйдут' из газеты, успею написать о каждом из людей, чьи жизни, творчество и судьбы вошли в мою, и стали 'порядком и лицом вещей'.
  По сути, выставка была гимном их творчеству, их человеческой сути, а судьбы показывали - вопреки руководящей роли партии, её идеологии, запретам, создать свой значительный вклад в искусство и науку возможно. И это должно быть опубликовано в главной газете области. Пусть после смерти четырёх участников - но официальное признание, в котором им было отказано при жизни. 'Расставить флаги правильно', по образному выражению Илоны, я умела. Заботил лишь пресловутый газетный объём публикаций... По уму-то надо бы каждому участнику выставки дать в газете полосу. Но это уж из области мечтаний. Пришлось втискиваться в пресловутый газетный объём. Это больно.
  
  _______
  *так называлась статья о культурном событии в Костроме в газете 'Известия'
  
  Глава третья. Храните выписки из протоколов - документов эпохи!
  
  О легендарной троице костромских художников, их не менее легендарном творческом самоотчёте в Костромском отделении Художественного фонда, и - тадам! Протокол осуждения 'приверженцев антинародного искусства' во всей невменяемой красе
  
 
  После Второй мировой судьба свела в костромском художественном училище прошедших войну, получивших на фронте ранения Муравьёва и Козлова с их более молодым товарищем Шуваловым. Позже все трое работали в портретном цехе Худфонда. Отношения если и не тянули на мужскую дружбу вполне, то в отрезке времени, когда в Костроме они пребывали все трое, товарищами были несомненно близкими, а единомышленниками и соратниками однозначно.
  'Мы собирались у Муравьёва, говорили об искусстве, о форме, анализировали старых мастеров, удивлялись их раскованности, смелости освещать там, где нужно по замыслу, а не по случайному естественному источнику света, их умению и цветом насыщать так же свободно, не связывая себя натурой, при том выражая большую правду её' - писал Шувалов. Его мемуарные и дневниковые записи, блистательные рассказы, пьеса, стихи пролежали без движения в блокнотах и тетрадях двадцать лет после гибели художника. Я оцифровала их и составила рукопись книги 'Прямая речь' *.
  Вот выдержки из неё, касающиеся темы этой главы. 'Чтобы остаться в худфонде, нужно сделать творческий самоотчёт, то есть, показать, кто мы, на что способны. Этот самоотчёт стоит назвать вехой в истории искусства Костромы. Ибо впервые бюрократическому искусству, служению казённым идеалам, пошлости и дегенеративному подражанию передвижникам был нанесён удар, удар по мышлению людей, которые не смели думать и решать задачи искусства по-своему. Многое забылось, но корни "инакомыслия" были пущены.
  
 В комнате худфонда с большой печью мы с вечера на ночь развешивали свои работы... Муравьёв - замечательные рисунки, большие, сделанные углем, живописные работы: автопортрет и другие; наконец, свои последние опыты: головы мужчины и женщины, Ромео и Джульетту с воспалёнными Врублевскими губами, отрешёнными глазами, склонённые головы демонов, пасторальные сцены в саду в духе Борисова-Мусатова. Показал и новый подход в смысле материала - на не загрунтованном картоне маслом.
  Козлов повесил гуашные пейзажи: массивы лесов и далей, "Русскую красавицу" - женщину с глубоким властным взглядом в русской шали. Всё тёмное, только лицо сияет и блещет из бездны насыщенного цвета. На грубом холсте лессировкой написал деревенских парней и девок с гармонью - замечательный по правдивости деревенской жизни холст.
  Я вывешивал, что было: ряд ученических постановок, небольшие этюды Москвы, Ленинграда, которые усердно писал когда-то, и голову индианки с мозаичным фоном. Её считал главной работой среди своих этюдов и первой значительной, как тогда думалось...'
  
   Фото. 1954 год. Герои разгромно-обличительного собрания в местном Художественном фонде
  
    
 Протоколу заседания правления Костромского союза художников совместно с правлением фонда, партбюро и комсомолом суждено было стать документом эпохи. Но 13 декабря 1954 года об этом ещё не знают. Выставка вольнонаёмной троицы в фонде стала причиной крупной разборки на заседании и в кулуарах. На повестке - вопрос об исключении из фонда и откуда только можно художников Шувалова, Муравьёва и Козлова в связи с творческим самоотчётом, показавшими 'формалистические убеждения не только в работах, но и в выступлениях'. Хорошо, что год на дворе стоял 1954-й, а не 37-й. А то тремя прекрасными художниками в мире стало бы меньше. Соответствующий опыт в Костроме имелся - имена репрессированных 14 художников и погубленных... Но сейчас мы можем вчитаться в протокол осуждения 'великой троицы'. Документ, характеризующий как эпоху, так и косность тех, кто подменял искусство служением навязанной идее... Стилистика, орфография и пунктуация протокола сохранены.  
  
 П Р О Т О К О Л номер 11  
 Заседания правления Костромского областного Союза советских художников совместно с правлением фонда, Пратбюро, М.К. и комсомольской организацией фонда.  
 От 13-го декабря 1954 года.  
 Присутствовали: Рябиков А.И., Назаров Н.Ф., Беляев В.И., Крылов И.А., секретарь партбюро Смирнов В.Е., член партбюро Хохрин В.П., председатель М.К. Шубин А.П., директор отделения фонда Кутилин А.Н., от комсомольской организации Сироткин В.Д.  
 ПОВЕСТКА ДНЯ:  
 1. Рассмотрение вопроса об исключении художников Шувалова Н.В., Муравьева В.П., Козлова А.Н. в связи с их творческим самоотчётом показавшим их формалистические убеждения не только в работах но и в своих выступлениях на самоотчёте.  
 По первому вопросу:  
 Зачитывается заявление Козлова А.Н., который заявляет о своих ошибочных убеждениях в искусстве и своих выступлениях на самоотчете. Тов. Козлов просит дать ему срок для того, чтобы доказать коллективу свою принадлежность к нему, а своё творчество перестроить в плане реализма. Тов. Козлову задаются вопросы, на которые он даёт исчерпывающие ответы.  
 Зачитывается заявление т. Муравьева В.П. Заявление витиевато, в нём он не отказывается прямо от своих формалистических убеждений, утверждает, что не так просто, и нельзя указывать сроки перестройки в плане реализма. На вопросы отвечает неохотно, называет их не имеющими отношения к "делу". На вопрос, почему он не хочет быть членом профсоюза - т. Муравьев отвечает: "хотя бы потому, чтоб доказать другим странам, что у нас можно и не быть членам профсоюза. В своих ответах на вопросы, как и в своём заявлении т. Муравьев по-существу сохраняет за собой возможность работать по-старому.  
  
  Показавший на самоотчёте наиболее реалистические работы Шувалов сообщил в своём слове, что эти работы его "пройденный этап", что он будет работать теперь в новом плане, родственном своим товарищам, зачеркнув этим своим выступлением все хорошее, сказанное вначале в его адрес. Его выступление носило наиболее реакционный характер, это он сказал, что партия лишает "свободы в творчестве" это ему неугодно изображать советских людей, как недостойных творчества. Но он сказал (что ещё хуже) что он не преподает ученикам в художественном училище "своих настоящих взглядов", а ведет занятия в "соответствии с программой".  
 Его теоретические взгляды являются антипартийными, идеалистическими, а так, как он является преподавателем 4-го курса художественного училища - то его личные убеждения художника представляют наибольшую опасность, воспитывая в учащихся дух формалистических взглядов. Будучи предупрежденным, что состоится заседание правления Союза по этому вопросу, он не счёл нужным явиться или письменно заявить о себе.  
 ПОСТАНОВИЛИ:  
 В связи с самоотчетом художников, вольнонаемного состава Отделения фонда т.т. Шувалова Н.В., Козлова А.Н., Муравьева В.П. показавших явно формалистические произведения (Козлов, Муравьев) и выступавшие в защиту их все самоотчитывающиеся, как приверженцы антинародного, формалистического искусства, продемонстрировав в своих выступлениях перед коллективом гнилость своих антинародных взглядов, докатившихся в своих убеждениях до того, что партия своими постановлениями по вопросам искусства лишает художника "свободы в творчестве", что советский человек не достоин занять место в их творчестве, что передвижники, классики русского реалистического искусства по их мнению не только не являются образцом для развития советского изобразительного искусства, а наоборот тормозят его, что оно является "пройденным этапом".  
 На самоотчете все трое вели себя нагло, вызывающе, беспардонно перебивая всех грубыми репликами, называя выступавших глупыми, ограниченными людьми.  
 В перерыве самоотчета Муравьев ударил (уточнение: не ударил, а бросил кепку в лицо - В.А.) выступавшего с критикой их произведений скульптора т. Демина демонстративно отказавшись перед собранием извинится.  
 Все трое, до конца самоотчета (проходившего в течении2-х дней и превратившегося по существу в дискуссию) так и остались при своих убеждениях не показав коллективу, что они способны пересмотреть себя.  
 Общественными поручениями все трое пренебрегают.  
 Художественный фонд при Союзе советских художников, имеет своей целью, и своим назначением воспитывать и выращивать пополнение молодых художников, которые своим творчеством должны помогать развитию творчества в коллективе. Все трое не являются собой этих надежд - что теряет смысл сохранять их в коллективе художников, как не способных содействовать и развитию творчества и участии в общественной деятельности организации.  
 Предложить директору отделения фонда т. КУТИЛИНУ А.Н. освободить от работы в Отделении фонда по получении выписки из протокола правления т.т. Муравьева В.П. и Шувалова Н.В. Правление Союза и фонда считает недопустимым чтобы Шувалов с его антипартийной антинародной идеологией мог быть оставлен преподавателем Художественного училища.  
 Копии решения Правления ССХ и фонда направить в художественное училище, в управление культуры и Отдел школ Министерства культуры РСФСР.  
 Запросить институт, где учился Шувалов о причинах его освобождения из института. Учитывая чистосердечное признание в своих ошибках, стремление исправиться и доказать коллективу принадлежность к нему, оставить т. Козлова до весенней выставки 1955 года. И вынести тов. Козлову А.Н. строгий выговор с предупреждением.  
  
  Правление ССХ и фонда Костромского областного Союза советских художников: А. Рябиков, Н. Назаров, Н. Крылов, М. Колесов, В. Беляев, В. Хохрин  
  
&  
  
   
 Снимки. Узнаваемые костромские персонажи. Н.В. Шувалов имел обыкновение делать такие зарисовки, сидя на разных собраниях, опустив голову к блокноту и лишь изредка поднимая взгляд на публику  
  
   
 Вот как описывает Николай Шувалов предысторию героев собрания и само собрание.  
 'В дипломе Алексея Козлова, вместо установленного "даётся право быть преподавателем рисования и черчения" стояло: "художник". По мнению комиссии - за непрофессиональную, слабо нарисованную дипломную работу, представляющую триптих "Снегурочка"** Да, звание "художник" в дипломных "корочках" давалось за неумение рисовать и писать. Может ли быть что-либо нелепее? Не дав ему права преподавать рисование и черчение, экзаменационная комиссия, сама того не ведая, попала в точку. Козлов действительно (хотя впоследствии и до того преподавал в школах на селе) был и есть художник, как говорят, милостью божьей. Он блестяще оправдывает звание, создавая работы, которые со временем войдут в историю нашего искусства.  
 После училища Алексей учительствовал у себя на родине, в Пыщуге, потом в деревне Сидоровское около Красного села. Был актёром, играл Бориса в "Грозе", бедствовал, как, впрочем, и в училище, когда ходил на уроки в подвязанных галошах. Но всё время он одержимо работал. Писал пейзажи родной деревни, узкие длинные панорамы холмов, лесов. Писал странников, пророков, и всё это необычно талантливо, непохоже на то, что делали многие.  
 Но вот приехал в Кострому, поступил в худфонд и трёт сухой кистью портреты Ленина - зарабатывает на хлеб. Мы занимаемся тем же. Заканчивая пиджак тридцатого Ленина, испачкав газовой сажей лицо, Козлов весело, отчаянно говорит о своей жизни, говорит насмешливо. Дурачась, встаёт в надменные позы пророка, вещает... Потом обращается к кому-нибудь: "Не корячится ли у тебя в кармане свободный рубль? Надо бы сходить пожевать".  
 Владимир Муравьёв учился блестяще. После трёх лет работы в Палкине также вернулся в Кострому и тоже, изготовив собственные трафареты, десятками трёт сухой кистью казённые портреты Молотова - с безукоризненным пиджаком, галстуком, с блеском пенсне, холеным лицом. Замкнутый и насмешливый, он твёрдой рукой, решительно, с большим проникновением рисует большие - в натуру - рисунки, пишет портреты, до предела насыщая их цветом (его рембрандтовский период). Художественное мышление, композиция обнаруживают влияние "Мира искусства", в частности, Врубеля, Борисова-Мусатова, тогда ещё плохо нам известных.  
 Я, недавно приехавший из Ленинграда, работая в училище и в фонде, близко сошёлся с ними. То, что они говорили и уже делали, было мне близко. Оба (по возрасту как мои старшие братья, погибшие на войне) больше знали, были опытнее, интереснее окружающих. Я ещё ничего не сделал, только мечтал, приготовлялся, привыкая к тому новому, что чувствовал в себе.  
 ...  
 Мы сели за торжественный стол, как именинники. Рядом ведущий - председатель фонда Н.Ф. Назаров и партсекретарь В.Е. Смирнов. Было много художников. Были ученики - сели на доски, положенные на табуреты. Всё стихло. Со вступительным словом выдвинулся Н.Ф. Назаров: "Мы сегодня рассматриваем творчество трёх молодых художников и должны объективно оценить их искания, опыты и высказать своё суждение".  
 Ещё до начала чувствовалось: атмосфера будет горячая. Художники недоуменно пожимали плечами, стоя перед работами Муравьёва и Козлова, мои же хвалили. Обсуждение приняло бурный характер. Помимо отдельных резких выступлений, с мест раздавались оскорбительные выкрики. "В Америку их!" - выкрикивал скульптор Дёмин.  
 - Нас не устраивает искусство Муравьёва и Козлова, оно нереалистично, налицо подражательство Врубелю, "Миру искусства", где кончается искусство. Их искусство зашло в тупик, - заявил Шубин, небольшой человек с выраженным партийным гонором.  
 Надменный Крылов с перстнем на пальце, всю жизнь игравший барина, развязно выступая, сказал, что нам это 'открытие', вытащенное из старых сундуков, не нужно. Дальше - больше. Страсти накалялись. Муравьёв во время перерыва подошёл к Дёмину и сшиб с его головы шапку...  
 По обычаю, даётся слово обсуждаемым. Муравьёв и Козлов говорить отказались. Я встал и сказал, что художники должны говорить по существу - о форме, цвете, содержании... А то, что было, не профессиональный разговор, а скорее, суд.  
 Впервые высказал и то, что думал: 'Вы придерживаетесь одной монопольной формы, а именно передвижничества, кстати, тоже вынутого из старых сундуков, но новое содержание не может существовать в старой форме. Также искусство не может быть руководимо партией, оно должно быть свободно в выборе формы и содержания. Художник только тогда художник, когда свободен. Вы хвалили меня за то, что я стою на реалистическом пути (исключая "Голову индианки"), но это ремесло, ученичество, которое должно перерасти в те непохожие направления, которое вы раскритиковали в творчестве Муравьёва и Козлова. Это работы художников, а не подражателей, коими являетесь вы'. Это вызвало небывалый шум. Стали кричать, что это бунт, Смирнов мимоходом кинул, что я не в своём уме. Самоотчёт, что бывает редко - да впервые случилось! - перенесли на другой день.  
 Снова вечер, приходим, видим: появился начальник управления культуры - полковник в отставке. Ну, вызвали помощь... Что дальше?  
 Начались резкие выкрики Назарова в адрес Муравьёва: у него в работах проказа - упадничество. Рябиков краснобайствовал. Где похвалит, где поругает. Говорил, что моё искусство реальное, правильное, но аргументации не было. Вышел Бузин, начал поднимать голос и палец, сказал, что Козлов не художник, его вещи антихудожественные. 'Суди, дружок, не выше сапога' - заметил ему с места Алексей.  
 - Передвижники нас устраивают, нам больше ничего не нужно, - заявил Шубин. Начальник от культуры высказался о работе "Голова индианки": нам этот кубизм не нужен, это формализм. И мне: как вы могли договориться до того, что отрицаете руководящую роль партии в искусстве?!  
 Муравьёв вновь отказался выступать. Козлов горячо взволновался, попытался объяснить своё искусство, назвав критиков не художниками, а людьми, которые попрятались за красные книжечки. Я повторил вчерашнее, добавив, что художники привыкли к однообразному мышлению, не хотят нового, отстаивают закосневшее болото.  
 После заседания правления нам было предложено написать объяснительные записки: "В противном случае будете уволены".  
 - Мы не потерпим формалистические убеждения. - говорили некоторые - Но люди вы молодые, может, одумаетесь.  
 Козлов написал "покаянную". Оставили его на испытательный срок, чтобы он делом доказал верность методу социалистического реализма. Муравьёв в пространном заявлении изложил свои мысли. Правление сочло, что он лишь объяснил своё искусство, но не отказывается от него. Я наотрез отказался писать какое-либо объяснение.  
   
 В итоге было сказано, что человеку с такими убеждениями, как у меня, нельзя доверять преподавание в училище. Назарова и Крылова направили с ревизией на мой курс.  
 Убедившись, что нет ничего крамольного, ученические рисунки чётки и продуманы, придрались к живописи: зачем де я не замечаю, что вместо жёлтого они пишут голубой. Я объяснил: это подготовительная подкладка. "Ну и ну, как-то странно", - сказал Крылов.  
 Потом был педсовет в присутствии какого-то начальника из горкома. Приглашены Назаров с Крыловым, чтобы доложить свои выводы. Крылов не пришёл. Назаров - насупленный, сосредоточенный, обвинял в том, что я "рассаживал" формализм, эстетизм, учил не реализму и т.п. Я с места крикнул: если он не прекратит нести ахинею, не отвечаю за себя. Встал и вышел. Взял на курсе несколько ученических работ 'живопись - постановка' и выставил полукругом сзади Назарова. Обращаясь к педсовету, спросил: "Вы видите формализм?" А Назарову: "Скажите ясно и определённо - где тут формализм?" Нечего было сказать. Он видел, работы реалистичны, интересны, чувствуется внимательное изучение натуры. Поднимаясь, сказал: "Я не могу разговаривать, когда мне грозят". И вышел. Крахом закончилась их первая ревизия...  
   
 Муравьёв сделал триптих, повёз в Москву на республиканскую выставку. Там хорошо приняли и прислали в фонд на его имя творческую помощь в сумме пяти тысяч рублей (это было как гром для наших противников). Наше трио быстро обрастало спутниками: студентами училища, художниками из фонда. Как мотыльки, крутились около нас, частенько выпивали после зарплаты в ресторане, неумно спорили об искусстве. Назаров быстро сообразил, что с нами не стоит ссориться. Но я держал дистанцию...  
 Козлов каждое лето уезжал в деревню, где работал до поздней осени. Когда привозил работы, мы с Муравьёвым строго судили. Критиковали, и Алексей прислушался. Отходил от видового панорамного решения, всё более приближая предмет к глазам. Стали появляться его громадные грибы, бабочки... Помню одну вещь: берёза, земля и небо - больше ничего. Так живописно, и как-то мощно, монументально. Такая в ней мудрость и вечность... Стали появляться маленькие, изумительные по живописи этюды вечеров, изб, цветов. Вроде то же, что делают и наши, да совсем другой дух. Не этюдность в привычном смысле, а образ, крепкий, несмотря на размер...  
 А какой реализм делали в это время его блюстители? У нас в Костроме Назаров работал над картиной "Побег Сталина из Туруханской ссылки". Колесов - над вторым вариантом "Ленин в Шушенском". Козлов (однофамилец Алексея) делал картинку, на которой изображался мальчик, показывающий родителям на портрет Сталина. Картина называлась "Это Сталин". Вместе с Барановым он же писал парадный портрет Сталина. Один преподаватель училища писал портрет Берии... Крылов в репродукционной манере писал пейзажи и портреты. Назаров после 'Побега Сталина из Туруханской ссылки' - обывательскую картину в духе передвижников.  
   
 Думается, художественное мировоззрение самого Николая Шувалова начало формироваться в 1949 году, когда он стал студентом Московского института прикладного и декоративного искусства на факультете монументально-декоративной живописи. Вот что он пишет об этом времени:  
 'Каждый год Всесоюзные выставки, и на каждой кому-нибудь присуждалась Сталинская премия. Бригады художников писали громадные картины: то заседание Академии наук, то вручение ордена Ленина Москве, то ещё что-нибудь в этом роде, с громадным количеством фигур, похожих на манекены, со слащаво-ложным восторгом на лицах, с вдохновенно горящими глазами. И везде Сталин, Сталин, то собственной персоной, то на портрете (въезжал, например, в новую квартиру). Колхозники, почтальоны, несущие радостную весть о награждении Сталинской премией; Сталин на фоне пейзажа, символизирующего Родину - премия, Сталин в детстве за столом у керосиновой лампы, изучающий труды Маркса - премия... Эта макулатура репродуцировалась, о ней писала критика, распинались искусствоведы, шельмуя очередную опасность в том виде, в каком она им представлялась, того или другого художника, отклоняющегося от норм и догм так называемого социалистического реализма, превознося и ставя в пример вышеозначенные работы.  
  А в это время Врубель был под запретом, его томили в запасниках, как и "мирискуссников". Выставляли лишь передвижников, а им, должно быть, было стыдно за этот бессовестный разгул спекуляции, карьеризма под видом искусства.  
 Разумеется, в это время создавались и вещи, составившие со временем истинное лицо советского искусства. Такие художники, как Корин, Кончаловский, Лентулов, Сарьян, за некоторым исключением, создавали вещи вопреки художественной монополии, называемой методом соцреализма. Их шельмовали, их разбирала критика, им приписывались мнимые грехи в безыдейности, формализме, эстетстве, преклонении перед западной культурой.  
 Я далёк от того, чтобы писать историю искусства этого периода. Пишу то, что видел, бывая на многочисленных выставках - многое не попало в поле моего зрения, многого я не понимал, но сейчас понимаю яснее то, что видел. Читаю журнал "Искусство" за те годы и поражаюсь безграмотности и даже наглости, подлости писак, которые пытались защищать ремесленное, советское искусство от таких, как Сарьян, Кончаловский, Фальк, С. Герасимов, хоть те и не думали ни на кого нападать. Им просто, думаю, было тошно от всего этого, и единственной радостью было ещё глубже уйти в своё, невыдуманное, искреннее, далёкое от всякой спекуляции искусство'.  
  
 _________  
 * В рукопись книги 'Прямая речь' вошли произведения Николая Шувалова, в полной мере передающие дух времени, наступившего после оттепели. Подробней об открытии литературного наследства художника - в дальнейшем повествовании  
 ** В 20-х годах ХХI века дочь Козлова М. А. в своём выступлении назвала дипломной работой отца триптих 'Иван Сусанин'. Гадать, почему это расходится с шуваловской записью, дело неблагодарное, ограничусь одной версией: Козлов переписал свою дипломную работу, Шувалов об этом мог и не знать  
  
  Глава четвёртая. Времена не выбирают...  
  
  О художниках, погубленных в 30-е годы... Глава, которой могло не быть. Начиная писать о созвездии костромских шестидесятников и культуре памяти их современников, я не планировала углубляться в более ранние пласты времени. Однако Текст, как живая сущность, обнаружил собственную волю и нырнул в гомерический ужас того времени...  
  
   
 '...стиль социалистического реализма в искусстве, о котором неоднократно указывалось в решениях партии и правительства, не может быть единственным и исчерпывающим. Эта рекомендация ограничивает творчество художников...' - слова расстрелянного костромского художника Бориса Царнаха из протокола допроса от 4 апреля 1938 года по смыслу те же, что в декабре 1954-го на разгромном собрании в Худфонде говорил 27-летний Шувалов: '...искусство не может быть руководимо партией, оно должно быть свободно в выборе формы и содержания. Художник только тогда художник, когда свободен'. Оба, каждый в своё время, одинаково понимали: искусство перестаёт быть искусством, а художник - художником, если работает по указке идеологов на потребу существующего режима. Но в 37-м за такие высказывания расстреливали.  
  
  Борис Царнах. Автопортрет, 1931 г. Одна из немногих сохранившихся картин Бориса Царнаха 'На прогулке', 1919 г. Картон, масло.  
  
   
 Борис Николаевич был наиболее известным из казнённых. Именно по его инициативе в 1924 году (чаще пишут в 1932-м, не учитывая первую попытку в 1924-м) в Костроме возникло творческое объединение "Нео-Аргус". Сохранившийся автопортрет и ещё несколько картин кисти Царнаха говорят о высоком профессиональном уровне.  
 К сожалению, сохранилось совсем немного работ казнённых - их уничтожили, как и самих живописцев...  
 Борис участвовал в городских и региональных художественных выставках с 1917 года. Большинство его работ созданы в жанрах портрет и пейзаж в стиле импрессионизма, экспрессионизма, социалистического реализма. Отмечали близость его к модерну и русскому футуризму. Такая широта объяснялась не только высоким ай-кью. В отличие от многих костромских художников с 1914 по 1916 год он обучался не единственно в Костромской художественной школе Н. П. Шлейна, твёрдого сторонника реализма, ярого противника каких-либо отклонений от него, но и в мастерских костромского художника А. П. Токарева. В 1924-м обучался у Л.В. Туржанского и П.И. Келина.  
 Но в Советском государстве к середине 1930-х годов свободное, то бишь 'революционное искусство' перестало вписываться в единство госсистемы. Был взят курс на возврат к традициям реализма - развернулась многолетняя борьба против таланта, индивидуальности и фантазии. Система не нуждалась ни в художественности, ни в правде. Ей требовалось убедить наименее просвещённую массу голодных и раздетых тружеников в том, что жизнь в стране - вечный праздник труда и счастья, который торжествует над происками тайных и явных врагов. Она как бы поставила своей целью изменить нормальное зрение людей, различающих белое и чёрное. Задача, казалось бы, невыполнимая, но в распоряжении системы были сильнейшие средства, а иные 'творцы' оказались пластилином, твердевшим только когда надо было осудить коллег по цеху, не умеющих или не желающих деградировать по указке партийных идеологов.  
  
  'Нерехтская фабрика', 1936 г. Картина, написанная кем-то из костромских художников. Подобная мертвечина не пародия на метод соцреализма. Таким, видимо, в идеале должно было стать советское искусство живописи для 'неиспорченного вкуса' советских тружеников  
  
   
 В январе 1936 года Сталин отметил опасность 'чуждого народу формализма в искусстве'. 28 января 'Правда' напечатала статью 'Сумбур вместо музыки' против композитора Дмитрия Шостаковича: его музыка 'кря?кает, ухает, пыхтит, задыхается', 'отрывки мелодии исчезают в грохоте, скрежете, визге', 'это левацкий сумбур вместо естественной, человеческой музыки'.  
 В феврале появились статьи, осуждающие формализм в балете и архитектуре: 'Балетная фальшь', 'Какофония в архитектуре'. Главная газета страны осуждала 'левацкое искусство' за отход от реализма, непонятность для народа. Вся печать подхватила критику.  
 А 1 марта в подвале третьей полосы 'Правды' появилась анонимная статья 'О художниках-пачкунах'. По словам искусствоведа Э. Ганкиной 'её написал известный в журналистской среде заплечных дел мастер Давид Заславский, которому покровительствовал сам Сталин'. Это был манифест, исходный пункт которого в том, что творчество художника не является его личным делом, а подчиняется долгу перед обществом. Такая максима легко нашла сторонников в советском обществе; не суть, искренних или видящих в этом свою выгоду, но точно не склонных к полумерам в искоренении несогласных с нею.  
 За короткий срок в стране было репрессировано 559 художников* - такова цена установки единомыслия в том, каким отныне должно быть советское изобразительное искусство. Появилась возможность провозгласить метод социалистического реализма наконец-то найденной художественной истиной и сокрушить всех несогласных с нею.  
 До Ярославля и Костромы волна сталинских репрессий докатилась в 1937-м. Надо напомнить, что с 1936 по 1944 годы Кострома входила в Ярославскую область, и поэтому её организация Союза художников была филиалом Ярославской.  
 Окажись у руководства другие люди, возможно, вполне возможно! судьба художников не была бы столь трагичной. Всё, что произошло, связано с заведующим отделом Управления культуры в Ярославле В.И. Гапошкиным. Он ещё в 1934-м провозгласил, что 'социалистическому реализму присуща борьба, и главный первоочередной удар нужно наносить по формализму'.  
 После сигнала из главной газеты страны наносить удары уже ничто не мешало. Меры по 'оздоровлению' организации начались. Перво-наперво взялись за руководителей Союза художников Кодака и товарищества 'Художник' Евдокимова. На заседании правления в апреле разбирался вопрос о выпуске товариществом под руководством Евдокимова 'совершенно недоброкачественных, искажённых, вредительских портретов вождей'. Партийный секретарь Потехин заявил: 'Надо ставить вопрос политически. Товарищ Евдокимов неоднократно получал предупреждения о плохом качестве продукции.  
 Авторитет организации скомпрометирован за пределами области, заказчики характеризуют её как брак'. Казалось бы, ну брак и брак - бывает в любом производстве. Принять к сведению, влепить выговор... Но производственные дела получили политическое толкование незамедлительно. Обоих исключили из Союза художников, отстранили от должностей; Гапошкин мог бы удовлетворился таким наказанием, но нет - написал ещё донос в областную прокуратуру, и тех арестовали... Угадайте, кто занял их должности, когда сами они оказались в застенках НКВД? Во главе Ярославской организации СХ ставят Гапошкина, а председателем товарищества - Потехина. Оба тут же начинают активно выявлять врагов народа - формалистов.  
 Так началось дело художников - сначала в Ярославле, а потом и в Костроме.  
 На выездном заседании правления в апреле сняли секретаря костромского филиала Союза художников Гарнышева (в конце марта на общей конференции он 'положительно охарактеризовал дела в Костромской организации и скрыл недостатки'). Многие пытались его защищать, но он счёл за лучшее поддержать обличителей, уйти с должности безропотно и добровольно. Мол, отношения с художниками плохие, много дрязг, не в силах я спаять коллектив. Видимо, за покладистость его оставили в покое. А взялись за Александра Балакирева, который с 20-х годов был в некоторой оппозиции костромскому мэтру традиционного искусства Николаю Павловичу Шлейну.  
 Закрытую вставку работ Балакирева с последующим обсуждением Гапошкин организовал в июне не с лучшими намерениями... На обсуждении большинство говорило, что живописец он хороший, но 'в тематике работ нет ничего советского, нашего'. Вывод - сознательное проведение враждебной идеологии.  
 Поставили вопрос о его пребывании 'в рядах СХ'.  
 Но попасть под обкомовскую кувалду в то время мог и верноподданный: Гапошкину самому партийное руководство предъявило устроенную им выставку работ Балакирева как пропаганду формализма! Надеясь отвести от себя обвинение, тот завертелся с удвоенной силой: собрал актив художников, где призвал беспощадно бороться с политически чуждыми контрреволюционными элементами, в частности, с Балакиревым, которого Шлейн поначалу высокомерно характеризует как хулигана, о котором, по его мнению, слишком много говорят...  
 Если до этих пор художники довольно пассивно воспринимали происходящее, то новые инициативы Гапошкина не пропали втуне: появились энтузиасты и спецы публичных изобличений. Новоиспечённый руководитель ярославского Союза художников пишет докладную в Обком. 'Мы многих заставили активнее понимать свои задачи советских художников, - докладывает начальству Гапошкин. - Уже выделилась группа, которая решительно стала против Балакирева, Царнаха и др. Это Шлейн, Сизов, Сакс и другие. Раньше никакой критики Балакирева не допускали, нам характеризовали его просто чудаком'.  
 Да, на общем собрании 26 июня 1937 года Александр Петрович из 'чудака' и 'хулигана' превратился в руководителя группы, куда якобы входили пособники врагов народа председатель костромского товарищества 'Художник' Константин Плотников и недавно избранный секретарь костромского филиала СХ Борис Царнах.  
 Их оправдания запротоколированы.  
 Балакирев: 'Может быть, работы мои были несозвучны времени. Я оторвался от действительности, но чтобы сделал это умышленно - неверно. Я политически неграмотен и не проводил в своём искусстве политическую линию'.  
 Плотников: 'О работах Балакирева положительно отзывались в Ярославле и Москве. Заслуженный деятель искусств Герасимов дал хороший отзыв. Группы нет и быть не могло, мы все работаем по-разному'.  
 Царнах: 'Никакой группировки не было. В наших работах нет ничего общего. Здесь можно говорить о личных симпатиях и только... Относительно выпадов против Шлейна - не помню. Наоборот, как к художнику относился к нему с большой симпатией'.  
 Но К. Сакс, А. Рябиков, И. Дубов и другие возражали, наседали, высказывая личные обиды. Дубов: 'У нас налицо две группы. Одна во главе с Шлеиным, другая с Балакиревым. Когда жюри приняло мои работы на выставку, Балакирев с Макаровым их не пропустили'. Саксу, по его мнению, недоплатили за работу, у Рябикова картину на выставку не взяли. Подпевая Гапошкину, эти люди требовали 'вычистить' из организации 'двух-трёх человек'. Константин Сакс и не подозревал, что через месяц его самого арестуют как участника антисоветской троцкистской контрреволюционной организации.  
 Разумеется, организации с участием в каких-то вымышленных злодейских акциях, не было. Художники в Костроме, как и везде, группировались, но по принципам творческих различий. Участники художественного объединения 'Нео-Аргус' Б. Царнах К. Плотников, А. Балакирев, С. Макаров, Б. Кутуков и другие реализм понимали не как протокольное изображение жизни, а как творческое, глубоко личностное её переосмысление. На их вернисажах не было тематических картин с политическим смыслом, главное место занимали портреты, пейзажи и натюрморты. В живописи они ценили эмоциональное чувство, красоту и очарование, утверждали многообразие поисков художественной формы.  
 Николай Шлейн возглавлял КОАХРР, куда входили К. Сакс, В. Скрицкий, М. Пухов, А. Кутилин, И. Дубов, Н. Алёхин... В отличие от 'Нео-Аргуса' на их выставках главенствовали сюжетные полотна вроде 'Расстрел костромских рабочих на Михинском сквере' В. Скрицкого, 'Комсомольцы' Н. Алёхина, 'Костромские плотники' М. Корчажинского, портреты кисти Шлейна: А. Луначарского, Л. Б. *, поэта Демьяна Бедного. В Декларации КОАХРР говорилось: 'Наш гражданский долг перед человечеством запечатлеть величайший момент истории в его революционном развитии'. Те и другие, живя в одном городе пусть недружно, всё же не ссорились постоянно. Вот, например, фотография, на которой запечатлён Николай Павлович Шлейн с художниками из 'Нео-Аргуса'. Очевидно, что до наступившего в 37-м безумия, несмотря на творческие разногласия, никто никого не собирался убивать за недостаточно талантливые картины.  
  
   
  снимок Н.П. Шлейн на переднем плане, полулёжа  
  
   
 Однако подведут под арест и расстреляют девятерых человек. Среди них окажутся как сторонники, так и противники Шлейна:  
   
 Балакирев Александр Петрович, 1889. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 1.9.1937. Расстрелян 6.8.1937. Реабилитирован 26.2.1960.  
 Сакс Константин Владимирович, 1898. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 13.9.1937. Расстрелян 30.12.1937. Реабилитирован 18.6.1964.  
 Баженов Михаил Васильевич, 1876. Преподаватель художественной школы. Арестован 6.11.1937. Расстрелян 18.3.1938. Реабилитирован 18.4.1964.  
 Лихачев Александр Александрович, 1893. Преподаватель текстильного рабфака. Состоял в Костромском СХ. Арестован 15.11.1937. Расстрелян 18.3.1938. Реабилитирован 18.4.1964.  
 Плотников Константин Иванович, 1892. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 16.12.1937. Приговор: 8 лет лишения свободы. Умер в лагере в 1942 году. Реабилитирован 18.4.1964.  
 Макаров Сергей Иванович, 1888. Художник-оформитель товарищества 'Художник'. Арестован 11.6.1938. Расстрелян 3.10.1938 у д. Селифонтово. Реабилитирован 11.6.1964.  
 Соболев Николай Александрович, 1896. Преподаватель текстильного рабфака. Состоял в Костромском СХ. Арестован 15.11.1937. Расстрелян 11.3.1938. Реабилитирован 27.6.1991.  
 Трегубов Геннадий Николаевич, 1873. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 31.8.1938. Расстрелян 3.10.1938 в лесу у д.Селифонтово. 11.6.1964 реабилитирован.  
 Царнах Борис Николаевич, 1894. Состоял в товариществе 'Художник' и СХ. Арестован 17.11.1937. Расстрелян 3.10.1938 в лесу у д. Селифонтово. Реабилитирован 11.6.1964.  
  
 Им предъявили организацию террористических актов против руководителей партии и правительства - в случае приезда тех в Кострому (!) и прочий параноический бред вроде подрывной деятельности в товариществе 'Художник' и массового выпуска антисоветской художественной продукции. В действительности дело ограничивалось недовольными высказываниями отдельных людей о советском строе в узком кругу, да недостаточной добросовестностью, а быть может, недостаточным профессионализмом в выполнении заказных работ. Но кроме истребительной функции НКВД существовало ещё рвение чиновников от культуры и сведение счётов внутрицехового 'братства'.  
   
  Пока арестованные 'гостили' в застенках НКВД, где признательные показания выбивали вместе с зубами и угрозами привлечь к дознанию родственников (классика жанра), следователь Федотов создал экспертную комиссию в составе Н.П. Шлейна, руководителя Костромской художественной школы, Д.М. Сизова, председателя товарищества 'Художник' и А.И. Рябикова - того самого художника, который отметится и в 1954-м, подписывая протокол об осуждении творческих исканий Шувалова, Муравьёва, Козлова и лишения их работы. Жил Алексей Иванович долго и лишь в 2015 году с почётом отправился на тот свет. Как был встречен там, неизвестно.  
  
  В этом здании с подвалом располагалось в Костроме НКВД  
  
   
 Задачей комиссии было дать экспертную оценку портретам Сталина, Ленина, Ворошилова, Андреева и картины "Караваевский колхоз", авторами которых были арестованные Сакс, Трегубов, Баженов и Макаров. Комиссия оказалась расторопной - Акт с заключением был представлен в НКВД на следующий день.  
 Одни в Костроме говорили: если бы экспертная комиссия замолвила словечко о творчестве арестованных товарищей, возможно, до расстрела дело бы не дошло. Другие считали, что оказавшиеся в застенках НКВД уже всё равно что мертвецы, а члены комиссии, заступившись за них, возможно, навлекли бы беду и на себя. Третьи говорили, что Шлейну попросту представилась возможность избавиться от своих оппонентов, и он ею воспользовался, не раздумывая. В печёнках, мол, сидели у него эти Балакирев и Царнах со своими собраньями единомышленников при свете свечей, звуках скрипки и разговорами о свободе творчества.  
 Так или иначе, тройка экспертов подтвердила, что художники 'изготовляли художественную продукцию в антисоветском духе' - именно такая формулировка легла в основу приговора о высшей мере наказания. Думается, при опыте преподавания и авторитете в этой области Н.П. Шлейна можно было убедительно, со знанием дела доказать, что картины выполнены малохудожественно без умысла... Где-то недостаток таланта, где-то - профессионализма. Но в Акте, подписанном всеми членами комиссии, лишь подтверждение предъявленных художникам обвинений. Как и в протоколе допроса от 28.10.1937г. Д.Н. Сизова - свидетеля обвинения: 'Художники Сакс и Трегубов свою антисоветскую деятельность направляли по линии извращения и опошления в портретах руководителей ВКП (б) и Советского правительства'.  
 Выдержки из самого Акта экспертизы:  
 'Портрет товарища Сталина художником Сакс исполнен антихудожественно, а именно: неправильный подбор цвета лица, что даёт впечатление кровоподтёков и вид пролома на левом виске лица. Материалы (краски и полотно), использованы плохого качества'.  
 'Портреты Ворошилова в 3-х экземплярах художником Макаровым исполнены антихудожественно, а именно извращение в сходности рисунка и натуры. Им же написана картина 'Совхоз Караваево' для областной выставки. Извращение действительности в фигурах коров, в фигуре доярки: разные руки, нездоровый намёк на ноги и скверно написано лицо'.  
 ...Вот бы взглянуть на этот 'нездоровый намёк' на ноги.  
 'Портрет товарища Ленина и портрет товарища Сталина художником Баженовым исполнены антихудожественно. В первом портрете Ленина грубая непропорциональность головы к туловищу, несоответствие формы губ и цвет бороды. Во втором портрете Ленина широко расставлены глаза, неправильна форма носа, перекошены губы, неверный цвет бороды. Портрет Сталина имеет извращение в форме головы, неестественный лоб (мал), затылок, неестественно выраженный подбородок и скверно исполнена грудь. В чём и составлен настоящий акт 2 апреля 1937 года. Комиссия: Н. Шлейн, Д. Сизов, А. Рябиков.  
  
  Художников обвинили и в антисоветской пропаганде: 'Собирались на квартире Царнаха и вели антисоветские разговоры'. Из материалов следственных дел узнаём, что Борис Царнах говорил, что при советской власти художники лишены возможности нормально работать - всякая инициатива подавляется, а при буржуазном свободно можно было не только работать, но и высказываться. Что положение интеллигенции, особенно художников, в материальном и правовом отношении попирается, при ином государственном строе художники были бы свободны в своём творческом развитии и материально жили бы вполне обеспечено...  
 Царнаху и его товарищам в силу сложившегося в Костроме расклада сил (о нём речь ниже) найти заработок было трудно - заказы распределялись меж верноподданными художниками. Если кому-то удавалось устроиться учителем рисования - тот уже считался обеспеченным. Как тут не роптать?..  
  
 снимки  
 Книга памяти, изданная в 2007-м Лес у деревни Селифонтово Ярославской области  
  
   
  Массовое захоронение в лесу у деревни Селифонтово в конце 1980-х годов обнаружили школьники. После раскопок в Заключении комиссии по захоронению сказано: решениями выездной сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР в этом лесном массиве погребены 187 человек разных профессий, расстрелянных с 3 по 6 октября 1938 года. В их числе костромские художники Сергей Макаров, Геннадий Трегубов и Борис Царнах - все трое 3 октября. Художников убили не только физически - из музейного собрания изъяли все их произведения. Уцелело совсем немного работ.  
 В литературном наследии Шувалова костромские живописцы, ошельмованные и расстрелянные в 1936-38 годах, не упоминаются. А ведь это произошло менее чем за полтора десятка лет до знаменитого собрания в Худфонде, когда за самостоятельный взгляд на то чем нужно руководствоваться в собственном творчестве в застенки уже не тащили и не расстреливали, но всё ещё пытались как-то наказать.  
 После смерти главного палача страны смягчилось государство, но не художники. Они по-прежнему готовы подписать любой документ с любой карой для мыслящих самостоятельно коллег. Подтверждает это подпись того же Алексея Рябикова как под актом художественной экспертизы в 30-х годах, так и под протоколом осуждения в 1954 году Шувалова, Муравьёва, Козлова... Н.П. Шлейна в это время уже два года нет в живых. А многие уцелевшие очевидцы или участники тех событий дышат рядом... Однако тайны недалёкого прошлого хранятся крепко и органами, и причастными к преступлению художниками. Родственникам убитых тоже безопасней не возмущаться и не говорить о своих пропавших близких... Думается, в 1954-м Николай Шувалов ничего не знает о трагедии 1936-38 годов, иначе в записках о ходе собрания в Худфонде параллель им была бы проведена...  
 Первым в Костроме заговорил о репрессированных художниках Виктор Игнатьев в 1964 году языком музейщика: организовал выставку уцелевших работ убиенных. Сначала искусствовед задался вопросом: до революции существовало объединение художников 'Аргус', после - 'Нео-Аргус', художественные поиски их участников не ограничивались руслом передвижничества. Почему же в 60-х годах костромская художественная жизнь начинается и кончается школой Шлеина, который в своей преподавательской деятельности придерживался передвижнического направления? Где представители других художественных течений? Куда пропали?..  
 По сведениям Виктора Яковлевича, число репрессированных художников было 14. Может, он включал в расстрельный список кого-то из ярославских? Уже не спросишь...  
  
   
 Страшная история об аресте и гибели ярославских и костромских живописцев по отмашке сверху обеспечена в том числе и гаденькими мотивами обвинителей на местах. Она описана в 'Книге памяти о репрессированных в Костромской области', которая издана лишь через 70 лет после событий и то незначительным тиражом, без признаков участия литредактора, художника - как говорится, на одном энтузиазме историков, краеведов, искусствоведов.  
 Остаётся добавить, что из судебных дел следовало: костромская троцкистская террористическая организация художников является филиалом ярославской. Как известно из других источников, на этом следствие не останавливалось. 'Копали' под председателя Всесоюзного товарищества 'Художник' Ювеналия Славинского. В общем, истребление людей шло по обычной схеме тех лет, в изобретении которой, без сомнения, участвовал сам дьявол.  
  
 ________  
 *пока неокончательное число с сайта 'Бессмертный барак' nbsp;
  
  Глава пятая.Свободные художественные мастерские в Костроме 20-х годов позапрошлого века (название пока условное)  
  
  О том, почему в Костроме реформа художественного образования не состоялась; о столкновении Н.Н. Купреянова и Н.П. Шлейна как представителей разных художественных течений  
  
   
 Глава шестая.Николай Шувалов. Творчество, жизнь и судьба  
  
  О том, что друзья уехали, а он остался бороться с мельницами... О том, какой ценой заплатил Николай Васильевич за художественную самостоятельность  
  
 
  
   Снимок. Красное Село, на даче Вопилова 'Мы забросили работу с натуры и все надоевшие идеи. Мы видели, к чему привело подражательство передвижникам, бездумное копирование натуры художниками из местного отделения Союза. Это было начало - увлечение примитивизмом, Ван Гогом, французами, Врубелем, 'Миром искусства', это было то, что казалось нам спасением в душной атмосфере подражательства передвижникам'.  
 Но друзья, которые, как и он, искали альтернативные пути в искусстве, пройдя местные мытарства, уехали в столицу и пошли своим путём, избавившись от тотального диктата провинциальных властей и агрессивного невежества собратьев по кисти. А Николай остался в Костроме, где без проблем мог существовать только ученик Шлейна, не вышедший за рамки официально разрешённого в искусстве. Николай пытался доказать, что 'никакая власть несовместима с искусством... кроме власти самого искусства. Требование 'ты должен' есть насилие над искусством, закрывающее путь к совершенству, это требование бюрократа, наглеющего от сознания безнаказанности и тупости'. За такие высказывания он заплатил жизнью, оборвавшейся на Пантусовском пустыре, когда было ему всего 54 года.  
 Жаль, что не уехал. Но у Николая Васильевича, кажется, и намерения такого не было. Он, как мощное, великолепное дерево прожил свою жизнь там, где родился.  
 Деревья, правда, порой вырубают...  
 Позволю себе пролог к главе о жизни, творчестве и смерти Николая Шувалова...  
 Однажды в Костроме, в новом уже веке, разгорелся 'зелёный скандал' против вырубки деревьев на главной Сусанинской площади, которую народ издавна называет Сковородкой. Люди протестовали - писали в газеты, обращались в природоохранную прокуратуру и мэрию, собирались на площади, кто-то даже бросался на рабочих, и те откладывали бензопилы, отказываясь продолжать работы.  
 Сколько прекрасных, убедительных слов сказано об этих замечательно-здоровых деревьях, нуждающихся лишь в санитарной обрезке, сколько слёз пролито. Но напрасно. Чиновники твёрдо решили 'воссоздать исторический облик доминанты центральной части города'. Деревья, дарящие в жару тень пешеходному пространству, были срублены ночью вместе с прикреплёнными табличками: 'Эти деревья в миллион раз лучше тех, кто решил их уничтожить'.  
  
   
 ...Урод всегда воюет с красотой.  
 Преследуя Рембрандтову Данаю,  
 он грудь сожжёт ей серной кислотой.  
 ЗА ЧТО? Не знаете? И я не знаю.  
 А под землёю роща коренная  
 задохлась, опрокинуто ветвясь...  
  
   
 Строки из стихотворения Леоновича. Он тогда был ещё жив и больно переживал это событие... Подобных болей из-за варварски-разрушительных событий было в его костромской жизни немало, с ними, незажившими, неостывшими он и ушёл в мир иной. Некоторые мы проживали-переживали вместе; но есть и мой отдельный список незажившего-неостывшего, а если заслонит его ненадолго наша 'абсурдная, быстротекущая жизнь', то боль напомнит о нём во сне.  
 Однажды, как никогда далеко от Костромы, на чужой земле, приснилось...  
 У меня в руках несомненная ценность: пачка детских рисунков, как-то связанных с Николаем Шуваловым. То есть, нечто дорогое и важное, что поможет 'прорасти' в будущее. Надо сохранить эти рисунки и... не додумываю, что надо - кто-то вбегает: прячь, скорее прячь - они идут! Кто 'они'? А спрашивать уже некого - вестник исчез. Быстро засовываю рисунки в сумку, а они уже здесь. Не обращая внимания на меня, шустро облазят помещение, явно ищут что-то, причём, знают, что... Догадываюсь: то, что у меня в сумке. А они, как раз закончив обыск, уже сосредоточились на мне. Я прыгаю на кровать, пряча сумку под одеяло. Осторожно, окружая со всех сторон, вползают на него... Кто это: крысы, собаки? Нечто среднее, при том отдалённо напоминают людей. Медленно сужают кольцо, принюхиваясь... Слепые?! Я не боюсь их, но чувствую омерзение такой силы, что от него просыпаюсь.  
 Всё, что доминирует в сознании долго, уходит рано или поздно в подсознание, которое и выдает иногда загадочные картины, а ты оказываешься внутри них. Сон можно растолковать, но не стану - итак понятно, что приснившиеся существа олицетворяют силы, сжившие Художника со света. Кстати, судя по рисункам Шувалова, можно предположить, что и он их видел. Не в точности таких, как в моём сне, но всё-таки видел существ в разных стадиях превращения человека в монстра.  
  снимок  
   
 А вот ещё эпизод.  
 Тут надо пояснить: уехав в 2006 году из Костромы 'навсегда', я вернулась после окончания, так сказать, трудовой биографии - так карта легла. Тоже 'навсегда' (как оказалось, всего на четыре с половиной года). Прожила их замкнуто, выходя из дому лишь по делам житейским или на вокзал - уехать, чтобы отсутствовать в этом Некрополе, чем стал для меня город. В каком смысле Некрополь? В книжном я видела Дедкова, на проспекте Мира - Игнатьева, входящего в свой музей и исчезавшего за дверью, на высоком холме Муравьёвки - Леоновича - там, где однажды ночью мы крепко обнялись с ним от избытка дружеского чувства... и так далее. Умершие люди казались мне живее, чем живые...  
 Но раз в году я посещала единственное собрание - Дедковские чтения, в КНОУБ уже выдыхающиеся: молодёжи нет, старики вымирают, гостей из столиц тоже не видать... Я делала для себя записки о чтениях, и вот важный для повествования фрагмент от 17 апреля 2015 года.  
 Волан-де-Морт костромской интеллигенции  
 Каждый доклад на Дедковских чтениях был интересен по-своему. Поэт Евгений Разумов просто рассказал о том, как в 1981 году он, выпускник Литинститута, приехал в Кострому и сразу удостоился внимания известной структуры. Я не слышала, чтобы кто-то в Костроме называл её по имени, но все понимают, о чём речь. Евгений оговорился, что может, конечно, назвать, какое ведомство им заинтересовалось... Но не назвал - итак, мол, ясно...  
 В детской эпопее про Гарри Потера есть персонаж-злыдень, главный и сильный волшебник тёмных сил. Все знают, что это Волан-де-Морт, но никто не называет его по имени, потому что даже упоминание имени чревато! Точно так в Костроме не упоминают имени той самой структуры - ну, вы понимаете, какой. Я-то могу назвать - но ведь итак понятно?  
 Евгением ведомство сразу заинтересовалось. Ясно, что человек с его данными станет своим в культурной среде. 'Первое задание я выполнил', - признался поэт. А второе нет, потому что оно касалось собратьев по цеху. 'Я очень благодарен тому человеку, который от меня отстал' - эту фразу докладчик произнёс дважды. Дважды он сказал и о том, что был потрясён заданиями этой структуры. Второй раз даже вразрядку: 'Я был по-тря-сён'.  
 А я вспомнила, как шестидесятник Е.В. Радченко, теперь уже признанный мастер-гобеленщик, тоже был именно потрясён, когда в годы оные ему, молодому, предложили, как и Разумову, стать осведомителем. Рассказывал мне: 'Я потрясён был настолько, что вне себя бегом бежал от Красного дома до своего после их предложения. Весь проспект Мира пробежал, словно пытаясь убежать от него' ...  
 Бежать от такого в Костроме бесполезно. Или ты осведомитель, или о тебе осведомляют известное ведомство. Невелик город, слишком на виду каждый деятель культуры, слишком повезло Костроме в 60-х годах, когда там оказались люди необъятного масштаба личностей, которые, конечно, влияли (или МОГЛИ повлиять) на всю культурную среду. Поэтому 'под колпаком' были не только сами, но и те, с кем общались.  
 Разумов сообщил, что впервые говорит об этом - никто в Костроме не знает, что такое с ним некогда произошло. Что тут скажешь? Молодец, что решился. Он добавил: я отказался выполнять их задания, но кто-то же выполнил вместо меня... А то мы сомневались!  
  
   
 'Коля Шувалов - Человек из Красной книги человечества. От рождения свободный (в нём не угадывалось ни капли раба), искренний, отзывчивый, чуждый корысти. Судьба отметила это всеобщим к нему вниманием и любовью. Он жил трагично, но и легко, ум его словно бы парил над грешной нашей землёй' (Ирина Часовникова и Иосиф Шевелёв, из каталога 'Живопись и графика Шуваловых', 1991 г.)  
  
   
 Прежде чем писать то, о чём не пишут в официальных биографиях, начну с фрагмента именно таковой (с сайта Министерства культуры РФ) о Шувалове. Она небольшая и понравилась своей точностью.  
 'Творчество его многогранно, смело и свободно - от символики, свойственной монументальному искусству до конкретной убедительности станкового произведения, от утонченной изысканности до гротеска и сатиры. Художник использует смешение самых различных техник - темпера, гуашь, пастель, акварель, где присутствует большая доля условности разделения произведений на живопись и графику.  
 Наследие его насчитывает более тысячи произведений: картины, графические листы, эскизы. Многое хранится в Костромском музее и в частных коллекциях.  
 Литературный критик Игорь Дедков отмечал: Он держал себя, писал, говорил свободнее других, - ещё тогда, в шестидесятые, - и этим привлекал к себе многих и разных.  
 Шувалов родился в Костроме и прожил в ней всю жизнь. Учился в Костромском художественном училище (1946-1949), в Московском институте прикладного и декоративного искусства (1949-1953), в Ленинградском высшем художественно-промышленном училище им. В.И. Мухиной (1954). В 1968 году стал членом Союза художников.  
 Уже на последних курсах института начались поиски своего художественного языка, прежде всего в области формы. Сам Николай Шувалов говорил: 'Есть художники многих тем, какой-то одержимой жадности к новому, неиспытанному - к ним, возможно, принадлежу и я'.  
 Костромской мастер и его творческая деятельность находились в постоянном конфликте с идеологами официального искусства. Ему приходилось бороться за возможность думать и писать по-своему, спорить с воинствующей посредственностью. Его талант вошёл в открытое противоборство с нормами и стандартами, которые культивировались в среде официального Союза художников.  
 Коллеги обвиняли его в бунте и сумасшествии. Такова была атмосфера 1950-х годов, в которой ему, чуждому компромиссам, приходилось отстаивать свою точку зрения. Неслучайно он стал неофициальным лидером, эталоном честности и верности идеалам искусства для целого поколения молодых костромских художников...'.  
  снимок  
   
  Графическая композиция 'Буги-вуги. Танец' создана именно в 1950-е. Мне, положим, ближе шуваловские работы, написанные в иных стилях, но не лишне показать то, что возмущало приверженцев соцреалистическго метода отображения действительности. Тем более что гротеск, экспрессивная стилизация чрезвычайно и безошибочно уместны при обращении к молодежной субкультуре, которая со второй половины 1940-х распространялась в крупных городах СССР как своеобразный бунт против навязываемых стереотипов поведения. Стиляги с их интересом к западной поп-культуре стали мишенью партийно-комсомольских функционеров. Карикатуры и статьи в прессе не только высмеивали их, но показывали в качестве потенциальных врагов советской власти... Шувалов не высмеивает, не критикует - даёт портрет явления.  
 Шувалов объясняет: 'Я беру явление или вещь и пишу к ней эквивалент цвета, чувства, которое бы выразило это явление во всей полноте. Суть явлений разная, поэтому и выражения разные по форме. Разный язык - отсюда, а не из желания блеснуть эффектом, оригинальностью'. Насколько разные у него стилевые манеры, даст представление любая экспозиция его работ.  
  
  Портрет матери, 1971г. Материнство, 1970 г. Иван Грозный, 1983г. Борис Пастернак Луксорский портрет, 1971г. Автопортрет, 1965г. Индийский танец Обыватели, 1979 г.  
  
 От мальчишки, в бессильной ярости ломавшего карандаши, если точность не давалась, до осознающего свою зрелость художника - целая жизнь, отданная искусству. Жизнь, устрёмления к истине, полная драматизма, поиска новой художественной реальности.  
  Природа его художественного творчества, как было сказано выше, полифункциональна. Это во времена единственно одобряемого метода обеспечивало и драматические коллизии судьбы - художественной и человеческой. От непризнания - до массированных военных действий...  
  Первая выставка его работ открылась в областном драмтеатре в 1958 году. Вернувшись после купания с Волги, обнаружил в мастерских художественного училища сваленные в кучу картины - секретарь обкома по идеологии приказал снять.  
  Выставка его работ в областной библиотеке в 1970 году закончилась жестоким наказанием библиотекаря Рогнеды Абрамовны Апатовой, которая организовала её в отделе искусств. Да мало ли было подобных действий с позиции силы. 'Николай бывал подавлен, но внутренне оставался твёрд', - говорит Игнатьев и рассказывает эпизод, показательный для тех лет.  
  На встрече молодых художников с партийными и комсомольскими вождями областного масштаба секретарь обкома комсомола в ответ на жалобы о том, что художники не имеют условий для полноценной работы, начал в свойственной большим начальникам манере поучать, приводя в пример условия работы художников на Монмартре (он говорил: 'Моматре') и рабочих Мантуровского химкомбината.  
  Публика сникла, съежилась. Гнетущее молчание было ответом на вразумления. Встал Николай Шувалов и в своей внешне спокойной манере спросил:  
  - Вы кто такой? Вы художник? Искусствовед?.. Зачем вы здесь?  
  - Я секретарь обкома комсомола, - набычившись, ответствовал вразумитель.  
  - Очень хорошо. Вот и обеспечьте молодым художникам условия для работы. Они же наша смена. Вас же просят об этом, а не об изложении ваших взглядов на искусство и условия, в которых оно создается.  
  С точки зрения современной молодёжи 90-х, никакого героизма тут нет. Но для тех времен спросить партийного босса 'зачем вы здесь' сравнимо с попыткой остановить идущий локомотив плечом...  
  Ещё в годы учёбы в Высшем художественном училище им. Мухиной он начал разочаровываться в списывании с натуры. Понял: каждому художнику нужно 'угадать себя' - в какой форме он способен наиболее выразиться. Раздумья о предмете искусства привели к выводу: подменять искусство служением идее - извращение; идеи меняются. "Никакая власть несовместима с искусством... кроме власти самого искусства', - решит Николай Шувалов. Форма и цвет стали целью его художественных поисков. Главные искания пошли в области живописи. В рисунке Шувалов оставался строг и академичен.  
  Его творчество - сплав разнородных стилевых манер и приёмов письма - от реализма до символики, от утончённости до гротеска и сатиры, смешение разных техник... Оно вобрало в себя широкий спектр художественных исканий ХХ века.  
  Что касается значения его творчества, Виктор Игнатьев отнёс Шувалова "к числу российских художников, творчество которых составляло содержание эпохи". Сегодня плоскоглазие управленцев очевидно. Сегодня понятно, как велик труд, не снискавший одобрения, как велико достоинство прямоты и постоянства, как прекрасна внутренняя свобода - именная шуваловская свобода, полученная как дар - взамен благополучия и почестей от людей, правивших искусством от имени государства.  
   
   
  Смерть Шувалова оставалась загадочной долгие годы, что породило разные версии его гибели. Одна из них трагически-романтическая: тоскуя по первой жене Татьяне *, он, якобы, чуть ли не сознательно оказался на Пантусовском пустыре в ночь на Татьянин день, так как жить без неё больше не хотел. Этой версии придерживались друзья Николая и Татьяны, которые воспринимали их как единое целое и не допускали даже мысли о том, что Николай может быть счастлив с кем-то ещё.  
  Версия другая: в состоянии опьянения был не в силах добраться до дома и замёрз морозной январской ночью. Именно к ней склонялось большинство, зная, что Шувалов имел слабость к алкоголю, но плохо представляя его натуру, его дух, жизнеспасающую силу его творческих устремлений.  
 Когда я начала работать в 'Северной правде', то первая услышанная фраза о нём такой и была: 'Жил у нас в Костроме гениальный художник, но однажды, в январе 1984 года, напился и замёрз на пустыре'.  
 Виктор Яковлевич Игнатьев много рассказывал о жизни и творчестве, об интеллекте и образованности Шувалова, о его таланте, граничащем с гениальностью, о несгибаемом характере, о правдивости, интеллигентности, благородстве своего друга, учителя, человека, которым он восхищался, которого любил искренне и сильно. Но практически ничего не говорил о его смерти. Почему? Тогда я не задумывалась. Как-то само собой подразумевалось, что о такой смерти близкого человека говорить неприятно. Да и что тут, собственно говорить, если 'напился и замёрз'?  
  А ещё Игнатьев ни разу не упомянул о том, что была другая Татьяна в жизни Шувалова - Мирошникова, вторая жена. Зато рассказывал о первой, которую называл ангелом-хранителем Николая, подчёркивая, что представить их по отдельности не получается.  
  Из посвящённых в историю личной жизни художника о второй Татьяне не упоминал никто. Её не приглашали на вечера, связанные с памятью её мужа - как было узнать о её существовании?  
  Однако это случилось во время открытия выставочного зала имени Шувалова в Жёлтом доме - так в Костроме называют здание городской администрации. Последней дали слово красивой женщине кустодиевского телосложения. Представили её как-то невнятно. Она заговорила искренне, нешаблонно - с нескрываемой любовью к художнику... Я заметила, что от волнения на её прекрасном лице выступали капельки пота. А у нас уж давно никто так явно не волнуется, выступая. Закончив говорить, сразу пошла к выходу. Я переживала впечатление, словно догадываясь о чём-то. Неожиданно для себя поспешила за незнакомкой...  
 Бежать далеко не пришлось: она сидела на скамейке Ботниковского бульвара рядом с Жёлтым домом, ещё не справившись с волнением. Я представилась и спросила, кто она; услышав: вдова Шувалова, удивилась. А она, узнав моё имя, обрадовалась: 'Я читаю все Ваши статьи в 'Северной правде' и давно мечтаю познакомиться! А знаете, почему? Николай Васильевич писал не только кистью, он оставил литературное наследство, которое я храню уже двадцать лет. Никому не могла доверить его, пока не начала читать Вас. Хотела звонить,просить чтобы Вы оценили эти литературные труды. Мне самой-то всё, что сделал Николай Васильевич, кажется гениальным..."  
 Её присутствие на открытии Шуваловского зала** объяснялось тем, что организаторам хотелось вывесить те шуваловские работы, которых широкий зритель не видел. А значительная часть художественного наследства хранилась у неё, законной наследницы. Мы договорились о встрече - благо, оказались чуть не соседями, 'вторая' Татьяна жила рядом. В результате в 'Северной правде' в сентябре 1998 года появилась статья, рассказывающая о последних годах жизни Николая Васильевича. Окраина. 1970 г. Портрет матери 1971 г. Портрет Наташи Игнатьевой Ночь накануне Ивана Купалы, 1967 г. Иллюстрации к 'Гамлету' Шекспира. Офелия Розенкранц и Гильдельстерн Король, Королева, Полоний Бал у Воланда. Иллюстрация к роману Михаила Булгакова 'Мастер и Маргарита', 1977г.  
   
 ________  
 * Татьяна Владимировна Шувалова (в девичестве Котрусова) (1929-1980) родилась в Ивановской области. Жила и работала в Костроме. Училась в художественном училище у М.С. Колесова. Участница выставок с 1954 года. Член Союза художников СССР (1968). Обращалась в своём творчестве к народному искусству, видя в нём истоки декоративной образности и метафоричности. Она всегда выбирала состояние покоя, просветления, цветения в природе.  
 **выставочный зал в городской администрации поначалу назвали именем Николая Шувалова. Позже переименовали в зал имени Николая и Татьяны Шуваловых.  
  
  Глава седьмая.История любви  
  
  О том, какие отношения связывали Шуваловых и Мирошникову, о том, почему она подверглась остракизму после сближения с Николаем Васильевичем, о его возвращении к творчеству после утраты первой жены, о семье, в которой Шувалов провёл последние три года жизни  
  
   
 Образ Николая Шувалова связан в памяти его друзей с женой и соратницей, его ангелом-хранителем, талантливой художницей Татьяной Владимировной Шуваловой. Их любовь была и остаётся солнцем, на котором не должно быть пятен. Наверное, именно как пятно на солнце был воспринят факт женитьбы Николая Васильевича на Татьяне Васильевне Мирошниковой. Поэтому, говоря о Шувалове, о втором его браке даже не упоминали. Я не подозревала, что в биографии большого художника есть факты, о которых сознательно умалчивают. Но жизнь сложней и непредсказуемей, ослушней чьих-то представлений о том, какой она должна быть. Николай прожил три полнокровных года в семье своей второй жены Мирошниковой. За это время создал более двухсот работ, и сделать вид, что тёплых, очень человечных супружеских отношений не было - неуважение, прежде всего, к его биографии.  
 Давайте вместе войдём в дом на Просёлочной улице, где Николай Васильевич отогревался от огромного горя - потери первой жены, узнаем, как постепенно он вернулся к творчеству, сильно повлиял на судьбы домочадцев, был счастлив, любим и любил сам...  
  
   
 В день, когда Шувалову исполнилось бы 69 лет, шёл проливной дождь. Я не застала дома Татьяну Васильевну. Каждый год 11 августа она с утра на кладбище - никакой дождь не помеха. Когда-то они вдвоём ездили на могилу Татьяны Владимировны, хотя Николай Васильевич не видел большого смысла в этих посещениях: 'Подумай, Танечка, ну что там, в земле? Может, одни волосы остались...'. Однако ездили, помнили - вместе.  
 Для Мирошниковой её тёзка не просто и не только жена Николая. Она была знакома с обоими с раннего детства, когда Николай вместе с друзьями из Шлеиновского училища приходил в их дом, так как был дружен с братом Герой Вопиловым, тоже художником. Николай любил этот дом, где ценили и понимали искусство, умели принимать гостей. Вместе ездили на пикники, где отдыхали, писали этюды. С ней, шестилетней, играли в догонялки, ловили за пятки, ребячась, падали в траву... Никогда не забывала, как Таня Котрусова спасла её, семилетнюю, вытащив из омута на реке Покша... - Может, это судьба, и спасла она меня для того, чтобы позже я помогла Николаю пережить горе, от которого он не мог оправиться долго...  
  
   
 Девочка выросла и уехала в московский мединститут, стала психиатром. Поработав в Красноярске, через несколько лет вернулась в Кострому. Детские впечатления не стёрлись, обернулись участием в трагическое для Шуваловых время, когда стало известно, что жена Николая скоро покинет этот мир. Николая привёл к сестре, как к специалисту, брат Гера.  
 - Николай много не говорил, просил о помощи... Я назначила транквилизаторы, чтобы помочь перенести надвигающуюся беду. А Татьяна Владимировна была сильной. Смертельно больная, нашла силы и мужество участвовать в выставке своих работ. Но представляю, как тяжело было ей оставлять мужа и сына, таких неприспособленных к жизни в её житейском смысле. Они жили под её защитой. Позже Николай сказал, что любимая жена настаивала перед смертью: 'Коля, найди себе женщину и женись'. Понимала, что в некоторых вопросах Николай был беззащитен, как ребёнок.  
 - В чём конкретно выражалась его беззащитность перед жизнью?  
 - Он был слишком открыт, честен так, как редко бывают честны люди. Даже по мелочи солгать не мог. Помню, мы отдыхали в Феодосии. Был уговор с хозяйкой квартиры: при проверке сказать, что плата за жильё меньше, чем на самом деле. Но когда проверяющие спросили, Николай назвал действительную сумму. Потом каялся, извинялся перед хозяйкой за то, что не сумел солгать...  
 - А ещё к слабости можно отнести его тягу к спиртному...  
 - Да, Татьяну Владимировну беспокоило и это. Препятствовала, как могла. Но, когда Николай решал выпить, убегал и от неё. Я тоже препятствовала. Как-то даже спрятала ботинки, чтобы не ушёл. Так он нашёл лыжные, и всё-таки ускользнул, прихватив нашу собачку. Утром прихожу в мастерскую и вижу такую картину: сам спит, а собачка лижет его в лицо. И смех, и грех...  
 - Он сильно менялся, когда выпивал?  
 - В суждениях - нисколько, а в поведении да - становился упрямым. Но знаете, великим людям, а я отношу Шувалова к числу великих, нужно столько нервной энергии и внутренней свободы, чтобы постичь то, что они потом отдают людям... Даже не знаю, слабость это или нечто действительно необходимое? Он говорил: 'Знаешь, что летишь в преисподнюю, но поёшь гимн свободе'. Спиртное даёт эту свободу, что ли... Последние полгода не пил совсем. Сказал: 'Ну ладно, раз тебе не нравится - не буду'. В последний совместный Новый год выпил лишь шампанского. В конце января я уехала в командировку в Шарью. А его пригласили на показ работ одного художника. Там он сорвался, и возвращался домой нетрезвый. Утром его нашли замёрзшим на пустыре между Пантусовской и Самоковской остановками. Знать бы, как он там оказался. Может, вышел из автобуса с кем-то 'поговорить'. С ним случалось такое - трезвый или нет, он не выносил мата, и если в салоне кто-то сквернословил... А может, шёл пешком, если было поздно и транспорт уже не работал? Я ничего не знаю - никто не говорил со мной об этом.  
 - А не могло быть так, что в морозную ночь на Татьянин день он оказался на пустыре сознательно? К тому же загадочный графический автопортрет, написанный незадолго до этого с надписью: 'Моему другу дорогому час пробил...'  
  
  Снимки Н. Шувалов. Автопортрет Сергей Маковей. Татьяна и Николай Шуваловы  
  
  - Что Вы, нет! Он не собирался умирать, он хотел жить и работать. Посмотрите на его палитру - она показывает, как много работал последнее время. Посмотрите, сколько эскизов, они скоро стали бы законченными картинами. На мольберте стоял мой портрет на фоне костромского пейзажа, Николай хотел закончить его в ближайшие дни... Он находился на творческом взлёте! Когда закончил очередную работу из цикла 'Паганини', сказал: 'Наконец-то я достиг настоящего мастерства. Да, и после меня что-то останется!' Все подтвердят: Шувалов никогда не хвастался. А тут сказал так. Многие считают, он не закончил эту работу - нет смычка в руке Паганини. Но он не стремился к этому. Движение, характер музыканта - всё состоялось, смычок не нужен. Он не собирался умирать! Да, в декабре написал тот автопортрет, показал. Я похвалила работу, а надпись отнесла к тому, что он говорил после окончания работы над Паганини - пробил час его настоящего мастерства. Если бы он хотел умереть, он сказал бы мне, а он такого, что тоскует, что не хочет жить, давно уже не говорил. Если бы я не уехала в Шарью, Николай не пошёл бы на показ один... Провожая меня в командировку, долго бежал за вагоном, махал рукой. Он всегда тяжело переносил разлуки. На этой почве у него был нервный срыв во время учёбы в Ленинграде, из-за которой пришлось расстаться с Татьяной Владимировной. Для него это было настолько непереносимо, что учёбу пришлось оставить ...  
  
  снимки Паганини Невесомость Н. Шувалов. Портрет Тани Мирошниковой фото Т.В. Мирошникова в августе 1998 г.  
  
   
 - Татьяна Васильевна, давайте вернёмся к моменту смерти Татьяны Владимировны и вашему сближению с Шуваловым. Вы в то время уже были в него влюблены?  
 - Нет, было просто человеческое участие, усиленное детскими воспоминаниями. Красавцем он не был, но меня поразила ясность, ум в его глазах... Приходила к нему, потому что беспокоилась - такая беда у человека - потерять любимую жену, друга. Я боялась за него. Предупреждала его сына Колю с женой: не оставляйте его одного! Прихожу - опять один, опять лежит, свернувшись калачиком. После смерти Татьяны Владимировны он просто 'не просыхал' ... Однажды я оставила ему записку: 'Николай Васильевич, если Вам нужна помощь, пожалуйста, звоните в любое время'. Он носил эту записку в нагрудном кармане до смерти.  
 - А когда поняли, что любите его?  
 - Это произошло как-то незаметно. Такого чистейшего умницу не полюбить было невозможно. Как он смеялся - по-детски, как был внимателен к людям, как ласков был. После ухода Татьяны опять сблизился с Герой. Вместе они приходили к нам. Николаю нравилась атмосфера в нашей семье. Народу у нас было много: две мои дочки, племянник, мама, я. С Герой они много спорили об искусстве. Гера не понимал многогранности художественных устремлений Николая, сам-то был реалистом в живописи. Горячился, говорил Николаю: 'Куда тебя несёт?!' А тот никогда не повышал голоса. Спорят, спорят, Николай засмеётся: 'Ну ладно, Гера, не сердись...'.  
 Он пришёл к нам на девятый день ухода Тани, не остался с друзьями и на сороковой. Многие этого не поняли. Понесли таблетки, которые я ему прописала, на экспертизу: не привораживаю ли я его ими? Об этом мне сказал сын Шувалова, Николай Николаевич. Много было разных вздорных разговоров...  
 - Почему же то, что он нашёл рядом с Вами тепло и утешение, было воспринято с таким подозрением?  
 - Потому что меня не знали и не хотели знать. Когда его приглашали куда-то, то обычно одного, без меня. На такие приглашения он откликался редко. А может, его поведение было расценено как измена Татьяне. Они ведь знали и любили её! Но я никогда не стремилась занять её место - это было бы глупо и смешно. Мы очень просто, как-то естественно начали жить вместе. Николай при том не изменял ни Татьяне, ни себе. Надо совсем мало его знать, чтобы подумать, будто он способен на измену. Всё было иначе.  
 - Расскажите, как вы жили с Николаем Васильевичем, какое место занимали рядом с ним, не стремясь занимать место Шуваловой в его сердце?  
 - Прежде всего - друга. Он на словах никогда не говорил мне о любви. Но по тому, как был ласков, заботлив, как ежедневно провожал меня на работу и встречал - в каком бы состоянии ни был, я понимала, что дорога ему.  
 Вставал очень рано. Работал или в мастерской, или здесь, дома. Я всегда восхищалась, как смело он работает. Порой напишет акварель - пойдёт, смоет под краном. То, что ему не казалось удачным, решительно стирал тряпкой, мастихином. Когда работал - уходил в работу с головой. Взгляд серьёзный, сосредоточенный. Только иногда глянет, что я делаю, улыбнётся.  
 - А что Вы делали в то время, когда он работал?  
 - А я... смотрела на него, любовалась им. Он считал, я разбираюсь в живописи. Напишет какой-нибудь уголочек в картине: 'Танечка, посмотри, как получилось!'  
 - Вы с ним, как я поняла, много ездили?  
 - Изысканные обеды и какая-то особая чистота в доме не были значительным предметом наших забот. Действительно, ездили, читали, говорили, и - он всегда работал. Первые полгода после смерти Тани - нет, а потом расписался, неработающим его застать было трудно. Конечно, всю нашу семью он поднял на более высокий уровень: подготовил к поступлению на Худграф моего племянника и дочку Юлю. Много занимался с ними, разговаривал. Они всей душой полюбили его. С Машей контакт наладился не сразу - мала была, но однажды с удовлетворением сказал: 'Теперь и с Машей я нашёл общий язык'. Никогда не забуду, как в последнее лето поехали на Покшу, на место давних пикников. Николай Васильевич как пустился плыть по реке! А вышел на берег, опрокинулся в густую траву и сказал: 'Мне так хорошо, я сейчас детство вспомнил... а знаешь, Танечка, я в вашей семье так упростился...'. Я сначала не поняла, забеспокоилась: как это 'упростился'? но потом поняла... Сама же я была с ним счастлива все три года.  
 Мы с Татьяной Васильевной смотрим эскизы, которые, увы, не успели стать законченными картинами. Среди них много её портретов, в которых внятно чувство, с каким он писал их. Николай Васильевич буквально осыпает свою вторую жену астрами - её любимыми цветами. Шуваловская улыбка незримо витает вокруг лица его 'натуры'. Глядя на портрет, где она изображена ослепительно красивой в ореоле тёмных волнистых волос с запутавшимися в них астрами, я невольно воскликнула: 'Вы говорите, он никогда не говорил Вам слов о любви? да посмотрите - вот эти слова! Этот портрет - сплошное признание в любви...'  
 Она - одними глазами - соглашается, и плачет. Плачет, и соглашается, и... плачет. А я думаю: жизнь длиннее, чем одна любовь. Это больно и прекрасно. Прекрасно и больно. И это - неподсудно.  
  
 Наверное, на этом мой рассказ должен бы закончиться. Но жизнь не стесняется поправить красивую концовку, потому что имеет право на продолжение. Жизнь продолжается, и вместе с ней продолжается Николай Шувалов. Это о том, что Юлия, которая под его влиянием оставила учёбу в Сельхозакадемии и поступила на Худграф, теперь занимается иконописью. Говорила, к вере пришла благодаря беседам с Николаем Васильевичем, хотя он не был религиозным человеком (но существование Бога как высшего начала не отрицал). Суть личности наставника Юлия определяет, как добро, считает его духовным отцом.  
 - Мы помним его всегда. Когда носила ребёнка, уже знала, как назову его.  
 В комнату вместе с двумя жизнерадостными девочками вбегает большеглазый худенький мальчик. Как тебя зовут, спрашиваю. И он отвечает: 'Николай'.  
  
  Данный в этой главе материал опубликован в газете 'Северная правда' 9.9.1998 г.  
  
  Глава восьмая.Хроника последнего вечера жизни Николая Шувалова  
  
  О том, с чего начал разматываться клубок неизвестного. О свидетельствах очевидцев последних часов земного существования Николая Васильевича  
  
   
 Думается, Художник не переносил разлук, боялся их не зря. Страшное произошло именно в разлуке со второй женой.  
 Теперь, когда знаю подробности последнего вечера жизни Шувалова, с тоской думаю о том, что-ничегошеньки-то мы с его вдовой тогда не знали... Хотя я уже кой о чём догадывалась и спрашивала Татьяну Васильеву, как выглядел Шувалов перед захоронением. Но она, вернувшись из Шарьи, увидела его уже убранным к погребению. Он лежал в гробу - деньги на всё это, не мешкая, дал Евгений Радченко, и она оказалась как бы не у дел. Была ошеломлена, мало что видела от слёз, а всё же упомянула - её удивил толстый слой грима на его лице, но задумываться о чём-либо тогда была просто не в состоянии.  
  
   
 Клубок неизвестного начал разматываться сам собой. Опубликовать статью о 'второй Татьяне' в жизни Шувалова удалось не сразу. С этого, собственно, всё и началось.  
 Статья 'А была ещё одна Татьяна' была запланирована в номер на 2 сентября. Но не вышла. Узнала, что на планировании номера вскинулись против... кто? 'Угадайка' несложная. Как всегда, Воеводин и Киселёва. Какие аргументы выдвигали, не знаю. В должности спецкора по вопросам культуры присутствовать на планёрке заведующих отделами мне не полагалось. Отдел культуры ещё не был восстановлен, как это обещал, буквально гарантировал мне новый главред Морозов в апреле. 'Прежний главный редактор много дров наломал, особенно крупные нарушения в отношении Вас. Есть предписание Трудовой инспекции - восстановить отдел и вас в должности его заведующей. Но я просто физически не готов заняться этим прямо сейчас - Вы можете немного подождать, пока я перевезу семью из Шарьи в Кострому и войду в курс дел своей новой должности?'. Я согласилась, как-то неловко было торопить Виктора Дмитриевича в такой ситуации. 'А какой пока будет Ваша должность?' - спросил тогда Морозов.  
 Я, недолго думая, ответила: 'Специальный корреспондент по вопросам культуры'.  
 Прошло почти полгода, а новый главред всё ещё 'разбирается' в делах, правда, деньги, что незаконно отнял у меня прежний главред, выплатил сразу. Сумма оказалась довольно значительной - я даже купила кой-какую мебель...  
  
 По слухам, у противников публикации моей статьи вообще-то аргументов никаких не было. Что Морозов, якобы, сказал: материал подкупает, а Бадин - что с точки зрения журналистики он безупречен. Но решили пока не пущать, раз некоторые возражают.  
 У нас без запинки и треволнений публикуются материалы, которые никого не заденут. Редакторат 'Северной правды' не заинтересован в статьях, из-за которых костромичи будут рвать газету друг у друга из рук, главное - как бы чего не вышло.  
 Мне было предложено 'собраться с редколлегией' чтобы обсудить с ней, редколлегией, её 'сомнения' относительно публикации статьи.  
 Я отказалась. Согласилась на предложение обсудить втроём: с Морозовым и Бадиным.  
 Шестьдесят минут они задавали вопросы, я отвечала. В результате пришли к выводу, что у моих 'оппонентов' нет аргументов, кроме слова 'стерва' в адрес Мирошниковой и того, что 'все художники в городе против', а у меня 'глубокое и обширное знание материала'.  
 Редактор спросил: 'А они (шестидесятники) не рассердятся на Вас за то, что Вы прервёте заговор молчания вокруг Мирошниковой?'  
 - Возможно рассердятся. Но это элементарно: когда человек прошибает лбом стенку, на лбу будет шишка. Я потерплю.  
 Он сказал, что ещё посоветуется с людьми. Я заметила, может даже не трудиться: все скажут - не публиковать. Привела ещё ряд аргументов, и редактор решил, что ни с кем советоваться больше не будет - мол, я его убедила. Бадин резюмировал, что я молодец, а Киселёва - 'переусердствовала'. Хм...  
 На другой день главред пригласил к себе и начал с того, что все против: и коллеги, и городские художники, и... Подумалось, сейчас закончит фразу, и я скажу: конечно, наша редакция никогда не осмелится формировать общественное мнение, потому что она не редакция, а контора, потакающая общественному мнению, которому, кстати, нужен доктор. А в мотивы коллег мне даже вникать смешно: я их знаю.  
 Но неожиданно он заключил, что несмотря на это, материал будет опубликован. Ибо! Ибо брак Шувалова с Мирошниковой был зарегистрирован. Поэтому материал пойдёт на полосу.  
 Ух ты!.. Как хорошо-то, что это самое общественное мнение в своё время 'дожало' пару до законного брака. Николай и Татьяна полагали, что после этого дурдом вокруг их супружества прекратится. Но дурдом длился до сей поры! Элементарная правда, всплывшая на страницах областной газеты, произвела в нашей творческой деревне эффект бомбы. Я ждала осколков на голову.  
  
   
 Однако что могли предъявить те, кто близко знал Шувалова и для кого факт его вторичной женитьбы не был новостью, а был досадным фактом, не вмещавшимся в их картину мира? Во-вторых, статья развеивала злые сплетни, а неправды в ней не было. Игнатьев, например, просто смолчал. Я так и не узнала его реакции на это. Зато через несколько дней, когда сенсация в городе была перетёрта до мелочей, позвонил Радченко:  
 - Солнце моё, прости! Они поставили меня в дурацкое положение! Светлана Каткова попросила позвонить Киселёвой, потому что Мирошникова якобы статью про самоё себя (!) принесла в редакцию, надо не допустить публикации. Я и позвонил в редакцию, чтобы не печатали. Сказал, что Мирошникова, во-первых, очень деньги любит, а во-вторых...  
 Я его прервала:  
 - Знаю я ваши претензии к ней. Во-вторых - это то, что всем мужчинам наедине с ней хочется её обнять, мягко говоря. Вы почему-то обвиняете в этом её, хотя она не виновата, что её роскошная внешность так на вас действует.  
 Радченко молчит: думает. И опять оправдывается:  
 - Они меня обманули - не сказали, что это ты статью написала!  
 - Да ладно, что мы с тобой будем в этом разбираться? Киселёвой нужны были 'аргументы' для главреда, чтобы мою статью не опубликовали - обычная история. Вот она из тебя их и добывала. Но статья опубликована, и теперь все знают, что вы не любили Мирошникову потому, что любили первую жену Шувалова, поэтому вторую не хотели видеть рядом с ним. По-вашему, Николай должен быть хранить верность Татьяне Шуваловой до смерти. Игнатьев и другие после разных посиделок шли домой к жёнам, а Николай страдать в одиночестве об умершей жене - ради вашего представления о настоящей любви. Для меня вопрос совершенно ясен.  
 ...Везёт же Мирошниковой на напраслину: прямо на глазах ещё одна кривда родилась: она де сама принесла в редакцию статью про себя! Киселёва с Катковой соврали Радченко, потому что знали: если скажут, что автор статьи я - он не станет им содействовать. Я согласилась простить Радченко, если теперь расскажет мне всё, о чём до сих пор молчал вкупе с другими. И узнала больше, чем предполагала узнать.  
  
   
 Радченко давно был знаком и дружен с супругами Валентиной Васильевной Аркадьевой и Юрием Александровича Осиповым, который первым из официальных лиц увидел тело Шувалова на Пантусовском пустыре. Он работал в Димитровском отделении милиции, у нас за Волгой, то есть. Дело было так, рассказывает Евгений Вячеславович:  
 'Юра отработал ночную смену и уже садился на мотоцикл, чтобы ехать домой. Тут его коллега выскочил из отделения и крикнул: 'Юра, ЧП! На Пантусовском пустыре, у лыжни, нашли мёртвого человека - поезжай вперёд!'  
 Юра газанул по улице Широкой и уже минуты через три оказался на месте происшествия. Вот что там увидел: Коля лежал недалеко от лыжни, снег вокруг него был сильно вытоптан. Одна рука на груди, другая завёрнута за спину. Лицо в синяках. Карманы показательно вывернуты. Примерно в полутора метрах от Коли валялся зубной его протез... Сказал: 'Убили или очень избили, и оставили умирать'.  
 Очень скоро на место происшествия прибыли другие сотрудники милиции, и Юрий Александрович уехал домой, с порога сказав жене о случившемся тремя словами:  
 - Художника Шувалова убили!  
 Осипов вскоре тоже погиб. На той же лыжне. Радченко: 'Поехал на лыжную прогулку и пропал. Валя пошла искать, видит - его лыжные палки на лыжне... Самого нашла недалеко от них' ... Всё это более чем подозрительно. Об убийстве Шувалова Юрий Александрович говорил не только жене, а это не совпадало с 'нужной' версией 'напился и замёрз'. Разумеется, это лишь подозрение, доказательств ему у меня нет. Почему-то за важным открывшимся событием - об обстоятельствах смерти Шувалова, я упустила расспросить Радченко - установили ли причину смерти Осипова? Непростительное упущение с моей стороны. Запыхавшаяся жизнь тех дней мчалась на всём ходу... Увы, только теперь я задалась этим вопросом. А Радченко ведь не сказал, что Юрий умер - он сказал: погиб... Но спросить уже совершенно некого. Дело будущих исследователей - обратиться в соответствующие инстанции. Однако они могут соврать. Даже должны.  
 Зато Радченко подробно рассказал, как и что происходило на банкете после выставки работ Виктора Каткова. Во-первых, Николай Васильевич 'толкнул речь' вначале - в своём духе, о тупорылой власти, которая полагает, что имеет право руководить тем, в чём сама ни бельмеса... и что-то ещё такое, после чего Радченко подумал: 'Ну всё, Коля, теперь тебе конец'. Конечно, он не думал при этом, что конец в физическом смысле, но... так или иначе мысль оказалась пророческой.  
 Когда Радченко встал из-за стола и пошёл куда короли пешком ходят (у него в тот вечер было какое-то расстройство пищеварения), то вернувшись, увидел 'ужасную картину': подсевший к Николаю Васильевичу художник Окишов наливает себе и ему - выпили. Тут же Окишов наливает снова, и опять моментально опрокинули рюмки. Так - буквально за пять минут, выпили всю бутылку водки.  
 Предпринимать что-то было уже бесполезно, ясно, что Окишов каким-то образом сумел сломать намерение Н.В. не пить. 'Выпить с Колей - это же честь', - добавит позже Сергей Румянцев.  
  
  В.В. Окишов. Автопортрет, 1992 г  
  
   
 Шувалов уехал домой один. Бывший коллега Радченко по ткацкому производству Евгений Зайцев, близкий друг Шувалова, проводил его только до троллейбуса и вскоре вернулся. Так что кривда про то, что Шувалов пришёл домой на Просёлочную, а ему злостно не открыли дверь, свидетелей не имеет. То есть, кривда передавалась из уст в уста, но никто не мог сказать: я это знаю, потому что провожал Николая до двери квартиры. Эта кривда имеет только авторов, желающих сделать виноватой в смерти Шувалова его вторую жену. А что Татьяна Васильевна в это время была в командировке в Шарье - никого не смущает! Говоришь - просто не слышат, и всё. Например, Миша Салмов горячо доказывал мне 'факт', что Мирошникова не открыла дверь мужу. Я спрашиваю: откуда тебе известно это? Ты с ним был, или кто-то другой - есть свидетели? А Миша говорит: Шувалов мне приснился и рассказал это! Я засмеялась. 'А тебя здесь вообще в то время не было!' - это он мне. Шикарный аргумент. Да, меня ещё в Костроме не было. Но Радченко и Зайцев - были.  
  
  
  Я попросила Евгения Вячеславовича познакомить нас с Евгением Зайцевым, который проводил Шувалова до троллейбуса. До этого слышала о Евгении Николаевиче только раз. Татьяна Мирошникова упомянула его в таком контексте: когда отмечали годину ухода Николая Шувалова на Просёлочной с самыми близкими, сын его, Николай Николаевич, рассказал о напутствии отца: 'Если со мной что-то случится, меня не станет, за любой помощью обращайся к Радченко или Зайцеву - честнейшие люди!' Она добавила, что почти полвека Зайцев работал механиком ткацкого оборудования на фабрике Октябрьской революции (бывшая Зотовская). То есть, там, где работал Радченко.  
  
  на снимках Е.В. Радченко и Е.Н. Зайцев В.Я. Игнатьев, А.И. Белых, Н.В. Шувалов, А. Кутилин, Е.Н. Зайцев  
  
   
 Пейзажисту Евгению Николаевичу на момент нашего разговора было 74 года.  
 До войны учился в Художественном училище Шлеина. Призван в армию в 1942 году 17-летним. В 43-м принял боевое крещение на Курско-Орловской дуге. Воевал в Украине, Молдавии, Румынии, войну прошёл до последнего её дня, встретив победу в Австрии младшим сержантом зенитной артиллерии. Имеет награды: Орден Отечественной войны, медаль 'За боевые заслуги' и другие. В личной жизни всё просто и прочно: двое детей, жена, с которой прожито уже 50 лет.  
 - Насколько близки были вы с Николаем Шуваловым?  
 - Я дружил с ним более 25 лет. До последнего дня мы были близки... Часто встречались, как наедине, так и в семейном кругу. Кажется, у него в Костроме не было никого ближе меня. Может быть, ошибаюсь, но мне так кажется. Он мог обратиться ко мне с любой нуждой, и обращался. Где-то через полгода после смерти Тани Шуваловой он сказал мне: 'Не хочу жить. Если бы это не было так противно, покончил бы с собой. Я никогда этого не сделаю, но жизнь потеряла смысл' ... Но однажды после этого Коля позвонил: Женя, если можешь, приезжай в мастерскую.  
 - Взять что-нибудь?  
 - Не для пьянки, для разговора.  
 Я взял коньяк - три штуки по сто граммов. Не сразу, но Коля заговорил о Татьяне Мирошниковой.  
 - Ты, вероятно, знаешь об этой женщине?  
 - Я слышал, что дружишь с ней, но насколько далеко зашла ваша дружба, не знаю.  
 - Таня умерла давно... - сказал он о жене. Я понял, что он хочет совета.  
 - Коля, если Татьяна Мирошникова это надёжное плечо, то пренебреги всеми условностями и обопрись.  
 - Кто поумней, все так говорят. Как Яго, ведёт себя Игнатьев... Я знаю, Вера, что вы с Виктором Яковлевичем дружны, но Радченко сказал, чтобы я рассказал вам всё-всё, поэтому говорю и это... Помню, как-то в мастерской Коля рисовал по памяти портрет Мирошниковой. Я там был в это время. Вошёл Игнатьев, посмотрел на мольберт Коли и сказал: 'Порочная женщина'. 'Как Яго...' вспомнились мне слова Николая.  
  Я знал, он любил её как женщину. Считал красивой. Упрямое её отрицание другими - на чём основано?.. Женщин можно понять. Слишком эгоистические чувства. Но я его друг. Я благодарен Татьяне Мирошниковой. Живя с ней, он согрелся, начал обретать себя, начал работать...  
 - Вы видели Николая в последний вечер его жизни? Расскажите...  
 - Да. В Художественном фонде обсуждали выставку работ Виктора Каткова. Застолье. Я сидел между Окишовым и Шуваловым. Потом отошёл ненадолго. И в этот момент Николай, уже давно не употреблявший спиртного, сорвался... Через некоторое время говорит: 'Жень, оденься, проводи до остановки'.  
 - Коль, может, до дома проводить?  
 - Нет, нет, я ещё не настолько пьян.  
 Он никогда никого не просил провожать себя - мог в драку полезть, если предложат. Я знал его много лет, потому никогда не настаивал ни на чём. Оделся и проводил до остановки троллейбуса номер четыре. Ушёл обратно, когда троллейбус тронулся, и ещё смотрел ему вслед.  
 - Что, по-Вашему, означает надпись на последнем автопортрете: 'Моему другу дорогому час пробил?' Не говорит ли это о намерении сознательно уйти из жизни в ночь на Татьянин день, как считают некоторые?  
 - Он считал - пришла пора РА-БО-ТАТЬ. Права Ксения Игоревна Котляревская, что предчувствие могло быть, но... Как раз в те последние дни его жизни он сказал: 'Женя, я обрёл мастерство. Что мне когда-то давалось с трудом, то я сейчас легко делаю'.  
 У него было много замыслов. Показывал эскизы: Стенька Разин, иллюстрации к 'Мастеру и Маргарите' ... То, что он находился на творческом взлёте, это правда.  
  
   
 Продолжу хронику того вечера в ночь на Татьянин день. Народный художник РФ Румянцев Сергей Сергеевич дал номер телефона своей дочери Маши, которая видела Николая Васильевича в его последний вечер. Свидетельство Марии Сергеевны свелись к следующему. Она ехала к родителям на четвёртом троллейбусе, точное время не помнит - приблизительно было около 22-х часов. 'Дядю Колю' узнала по голосу - он с кем-то довольно громко говорил на задней площадке, но слов она не разобрала. Маленький ребёнок на руках, его салазки, толчея в троллейбусе мешали ей оборачиваться, чтобы разглядеть того, или тех, кому, сходя почему-то на остановке 'Пантусово', за две остановки от дома на Просёлочной, Шувалов громко сказал: 'Вы некомпетентны!' - эти слова она расслышала чётко.  
  
   
 Дневниковая запись Виктора Бочкова тех дней тоже не вяжется с версией сознательного ухода Шувалова из жизни:  
  27 января 1984 г. Вчера позвонила О.Р. Ильина и как обухом оглушила - умер Коля Шувалов. Я не поверил, стал звонить его друзьям - умер. <...> Я видел Колю за три дня до смерти. Встретились в троллейбусе, обрадовались друг другу. Я сошёл с ним и проводил куда-то на улицу Свердлова. Шувалов был при бороде, прилично одет. Сказал, не пьёт, приглашал в мастерскую: 'Посмотришь мои новые работы!'. Решили созвониться, договориться - я тоже хотел, чтобы он побывал у нас ещё до моего дня рождения. Расстались, полагая, что скоро опять увидимся. Смерть Коли - самая тяжёлая для меня за все почти 25 лет моей жизни в Костроме.  
  
  Н. Шувалов. Автопортрет с бабочкой на плече Рис. Н. Шувалова. Паганини  
  
  Глава девятая. Владимир Муравьёв. Беспощадный философ с Остоженки  
  О трудной жизни и непрерывном творческом поиске Владимира Пантелеймоновича; о том, что муравьёвоведение - дело искусствоведов будущего  
  
   
 Его творчество развивалось в культурном пространстве столичного андеграунда, не в пример Костроме терпимого к нетрадиционным формам художественного мышления.  
 Этот художник - белое пятно на карте европейской живописи, не поддающееся стилистическому определению. Муравьёвоведение - дело искусствоведов будущего. Его невозможно отнести ни к одному из направлений. Ни к сюрреализму, ни к иррациональному символизму, ни к явным последователям Босха и Брейгеля. Про него можно сказать: да, он наследник многовековой традиции, идущей от них, но, освобождая сознание от ложных форм реальности, достиг собственной образности. Муравьёв говорит об исчезновении человеческого в человеке, об уродливых страданиях и не менее уродливых страстях, о душах, истлевших раньше тел, о мозгах, усохших прежде, чем достигли развития. Так возникают проникнутые иронией и гротеском циклы 'Красотки', 'Мутанты', 'Пляж', 'Любовный треугольник'. В чём причины мутаций? Художник апеллирует прежде всего к интеллекту, способному оценить предлагаемые аллегории и аллюзии, осмыслить их, отстранившись от общепринятых этических и эстетических стереотипов.  
 Смотреть с непривычки трудно, потому что, невзирая на красивый, тонко вибрирующий колорит работ, зритель испытывает то отвращение к изображённому, то недоумение, а то и вовсе становится в тупик: что же это такое?! Да, прикасаясь к тайнам подсознания, портретируя многослойную природу человека, беспощадный философ с Остоженки может шокировать. С точки зрения живописи и пластики его работы безупречны и вызывают восхищение. А проникнуть в мир персонажей, созданных путём немыслимых деформаций, способен не каждый, 'рентгенограмма нравов' не всем по зубам.  
 Если дефектологические циклы вызывают споры, то Библейский говорит о том, что перед нами вещи на уровне мастеров мирового искусства - так пишут искусствоведы.  
  
  На выставке костромских шестидесятников в 1998 году были представлены ошеломительные работы последних лет, которые костромичи видели впервые. Ведь художник уже более тридцати лет работал в Москве... Но люди, видевшие его прежние костромские работы, говорят, импульс будущего почерка заложен ещё тогда, в начале 50-х.  
 Кострому Муравьёв покинул в 34-летнем возрасте в 1958 году. А Козлов годом раньше. То есть, после разгромного собрания в фонде СХ они уехали не сразу - ещё как-то пытались закрепиться, остаться в Костроме... Видимо, попытки оказались безнадежными.  
 В столице участвовать в выставках Муравьёв не стремился. Хотя в домах московской научной элиты выставлялся. Он не искал славы, не рекламировал себя. Говорил, у его искусства нет зрителя...  
 В 1993 году Министерством культуры СССР были приобретены три его картины. Это случилось спустя два года после его первой персональной выставки, прошедшей не в России, а в США, в Чикаго. Но только через пятнадцать лет эти произведения были распределены в коллекцию Нижнетагильского музея искусств.  
 Близкий друг Муравьёва архитектор Иосиф Шевелёв с некой обреченностью констатирует факты, понимая, что вся жизнь художника могла сложиться по-другому, родись он не в то время, или не в той стране: 'Так безрассудно щедра костромская провинция на самобытность и талантливость - и как жестока! Мне хорошо знакомы полосы его трудной жизни и непрерывного творческого поиска. Само прикосновение с духом и масштабом личности Муравьёва ценны, потому что имеешь дело с настоящей, очень одарённой личностью'.  
 Как и Козлов, Владимир Пантелеймонович тоже работал до последнего дня. Вернее, в последний день тоже. На Остоженке, в его крошечной мастерской под самой крышей, по ночам всегда горел свет... Двадцать лет он трудился в издательстве 'Советский писатель' художником-иллюстратором книги, оформляя сочинения ведущих прозаиков. А всё свободное от зарабатывания денег время отдавал живописи. Ничто не могло отменить ежедневного похода в мастерскую. В тот последний день 10 февраля 2006 года жена умоляла его остаться дома по нездоровью, но художник остался непреклонен...  
  
  Снимки  
  Афиша выставки в МХГ Костромы.  
 Топотуха. Предтеча многих его циклов...  
 Василёк  
 Персоны  
 Пляжники  
 Роковая любовь (с чёрно-белой фотографии)  
 Три грации  
 Старуха  
 Сестрица Алёнушка и братец Иванушка  
  На фото:  
 1941 год. Н.П. Шлеин (в центре) и ученики его художественной студии, в 1944-м году преобразованной в костромское художественное училище. Третий в верхнем ряду (четвертый, если учитывать человека, видимого наполовину) - Владимир Муравьёв. Выходит, на фронт он ушёл из училища, а после войны продолжил обучение Глава десятая. Алексей Козлов: вопреки рептильному диктату  
  
  О жизни, творчестве и чувстве национального самосознания Алексея Никифоровича  
  
  Глава одиннадцатая. 'Ирисы' Радченко и другие его сюжеты  
  
  О жизни и смерти Евгения Вячеславовича, о творчестве гобеленщика и работе ткача, о потерях как стимуле творчества; интерлюдия, в которую автор романа соскользнула нечаянно - из-за чувства, оказавшегося не до конца прожитым  
  
  Искусствовед Виктор Игнатьев в своих записках так характеризует Евгения Радченко: 'Художники-живописцы говорят, его творчество высоко живописно. Прикладники утверждают, он декоративно богат, а графики находят, что чёткость линий в его работах удивительно выразительная. А сам себя он считает художником по тканям - прикладником. О себе говорит редко и скупо. О творчестве других судит доброжелательно-прямо, в душе сопереживая, но бывает резок, когда заходит речь о лжи, о фальши, о халтуре'...  
 Ирис для него цветок космический. И потому вмещает космос человека, признающего за высшие ценности труд, память, долг, совесть, любовь. Триптих - импровизация на тему ирисов, посвящённый художникам Юрию Мочалову, Ярославу Штыкову, литературному критику Игорю Дедкову, радиожурналисту Николаю Попову, краеведу Виктору Бочкову. "Ирисы" - признательность этим людям и память о них.  
 Есть и другие сюжеты, связанные с близкими по духу людьми. 'Ефимов ключик' - посвящение Виктору Игнатьеву. "Дом, в котором родился художник" - Николаю Шувалову. Единственное окно светится в потемневшем от времени двухэтажном доме. Золотой надеждой освещает оно будничную, обывательскую жизнь, - ведь это окно в мир правды, таланта, совести. Пространство над домом художественное чутьё Мастера обращает в луковицу, внутри которой и помещается дом. И луковица тоже, приглядитесь, непростая: это же купол храма, соприкасающегося с космосом...  
  
  снимки Ирисы Дом художника  
  Форт Фишер 37-й год Соловки  
  
   
 Из окна кухни Игоря Дедкова, когда тот жил ещё на улице Советской, Евгений Вячеславович увидел прямоугольник тюрьмы. Зарисовал и, казалось, забыл. Всплыл сюжет в другое время - когда мастер читал о тюремных мытарствах академика Вавилова... Из тюремного колодца вырастает в небо фигура тощего, безволосого узника в смертном балахоне, беззвучный крик его исполнен муки. Гобелен "Год 37-й" стал центральным в триптихе. По бокам обступают его "Покров на Нерли" и "Нередица". Параметры трёх гобеленов образовали крест - напоминание о крестном пути России, об ужасе её тюрем и красоте храмов.  
 - Гобелен этот я посвятил бабушке, Анне Петровне Радченко. Работала она медсестрой в госпитале, получила срок, 12 лет отбыла на Колыме. Не забуду, как в первый раз увидел её в 1956-м: маленький морёный сучок... Конечно, позже она была реабилитирована...  
 Вызревший сюжет дался автору не просто: пока работал "Год 37-й", испытывал животный страх. И неудивительно! Запрокинутым в небо криком узника мастер напрямую заговорил с Богом. Потому что подошёл к черте, которую провёл Господь, допуская человека к творчеству.  
 Посмотрите "Натюрморт" с кувшинами и рушниками, "Водопад", "Форт Фишер" - поверхности не существует, есть голографический объём. Обман такой крайний, как пишет Ксения Котляревская, хоть глаза протирай. А "Зимний ручей"? Как можно сотворить такое? С помощью цвета, конечно. Конечно, Евгений Вячеславович тончайший колорист, а нитки красит собственноручно, достигая нужных оттенков. Но как недостаточно это объяснение!  
  Техника гладкого плотного ткачества, близкая классическому гобелену - вот способ создания тканных метафорических картин. Мастер, думается, слегка лукавит, говоря, что все его приёмы давно разработаны в деревенском половике, но свои гобелены так и обзывает: половики.  
 Многоголосая тайна цветов и оттенков, или тайна явленного в плоскости объёма - результат десятилетий труда и вдохновения. Оказавшись лицом к лицу с его тканными полотнами, подозреваешь, что без волшебства тут не обошлось. Однако созидание имеет свои законы, и они познаваемы, считает Иосиф Шевелёв. Заветные сюжеты обеспечены волей мастера к обретению смысла. Цветовые гаммы не воздействовали бы так, если бы не вплетал в них душу.  
 Как полно впечатление от его храмов, дорог, домов, городов и сёл, осенних букетов, тоненько звенящих подснежников, дремлющих под тающим (у вас на глазах) снегом. Каким подлинным, правдивым смыслом обеспечена картина затерявшейся в космосе неба и космосе снега деревеньки! Какая радость проникаться замыслом художника, поражающим силой ума и понимания, сопереживания и памяти.  
 "Если не помнишь ничего, не знаешь, знать не хочешь, - написал Игорь Дедков, - до чего же свободно и легко жить; чья-то давняя ноша, даже твоих отцов, твоего народа - чужая ноша, даже след её тяжести чувствовать - зачем, с какой стати?"  
 Радченко ношей знания и памяти обременён вполне. Об этом его гобелен "Боль", об этом "Тюрьма Соловки". Чёрные кресты могил на земле и белый, сияющий крест на осиянном небе над "Соловками"...  
 Нет, это не декоративная публицистика и не сюжет "на политическую тему". Проще и страшней: это жизнь человеческая, где одни гонят, травят, убивают других по праву силы, это крик Узника с гобелена "Год 37-й": "Когда это кончится, Боже?!" Смотрю на гобелен "Моё озеро". Тёмная глазовина, запрокинутая в чистоту священной бездны, так жаждущая этой чистоты и света, и думаю: кончится. Когда-то это кончится. Не напрасен начатый Мастером разговор с Богом.  
  
  Из записных книжек Игнатьева о Е.В. Радченко (1983-87 годы)  
   
 Как сказал герой повести Валентина Распутина, работа - это то, что остаётся после нас. Работа Радченко многосложна и трудоёмка. Сама технология предполагает большие трудозатраты. Чтобы эскиз-картина превратилась в ткань, нужны усилия многих, вплоть до ткачей. В отличие от скульптуры или театра ткани в быту живут неброско, тихо творят свою поэтическую радость. В рисунке декоративных тканей последнего времени при плотности композиции появляется то, что есть в гобелене - воздух, страстность и музыкальность. Раньше была только графика.  
 Беседуя с Радченко, понял: смысл его творчества - красота, в основе красоты - доброта. Планета людей и на ней Маленький Принц с глазами художника и сердцем поэта, душой музыканта. В этом Евгений Вячеславович весь.  
  Гобелен 'Белые ночи. Боль'. 1983 год  
   
 1962 год. Белые ночи в Ленинграде, очарование городом. На Невском поразившая его надпись: 'Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна. Ленинградцы сохранили эту тяжёлую надпись. Улица в опасности, в опасности город, в опасности жизнь. Слова отзываются болью, взывают к памяти. Да, мы хорошо помним пикирующих чёрных птиц, вой сирен и снарядов, дробь пулемётов. Помним, чтобы не забывали те, кто это хотел бы возродить.  
 В ту войну жили с матерью в Клину, а родной город Клинцы на Брянщине был в руках оккупантов. Там остались дед и бабка Евгения. Слёзы матери, когда в 1943 году узнали об освобождении города. 'Помнится главная улица в Клинцах, когда возвращались домой - чёрные стены и зияющие разбитые окна, в которых холодная синева неба и холодные звёзды. Холодные щупальца страха. Огня нигде не было... Хорошо, когда в окнах есть свет...'.  
 'Ненавижу фашизм, эта ненависть во мне с детства. Не хочу, чтобы подобный ужас пережили мои дети'. Живая память остерегает. Дерево на гобелене, которое он увидел на кладбище в Ленинграде - обгорело, почернело в событиях тех лет, память сердца. Как разрез драгоценного камня, в пастельной дымке - город. Он как природа в своей красоте для нас вечен. И диссонансом звучит чёрный цвет. Несовместимость величественной красоты и чёрного кошмара.  
  Гобелен 'Край костромской' 1985-86 годы  
   
 Двухэтажный дом-изба, за ним другой такой же и дальше - улица. Зима и тихо на этой улице. Но дом - крепость человека, построившего его. Деревня - родина малая, как любят говорить писатели, вырастает в широкую панораму - гобелен-картину. Художник созерцает, любуется, радуется простору. Он как бы поднялся на высоту птичьего полёта - видны разливы рек, поля и перелески, широкие поля на холмах, деревня, и город - на горизонте. Всё наполнено жизнью. Вечной, прекрасной без каких-либо внешних эффектов.  
 Радченко стилизует, сохраняя схожесть. Стилизация диктуется самой техникой. Образные приёмы - традиционные, славянские. Вновь переосмысленная традиция.  
   
 Областная выставка к 70-летию революции  
   
 Бродил по залам в надежде увидеть что-то новое, свежее - не получилось... И только Радченко не утомляет - наоборот... удивительно многообразие, богатство - первое, что осознаёшь, глядя на гобелены. Такое бывает, когда видишь живопись большого количества авторов. Но здесь богатство иное - полнота жизни... Восхитившись миром, художник взял из него самое главное: красоту и доброту, воплотив в красках и образах. Создал свой мир. Его творчество не требует академического разбора. Оно самостоятельно, как жизнь природы.  
   
 Гобелен 'Моя земля'  
   
 Его любовь, явленная в гобелене, исторична. Эта картина зрела в нём, когда ездил по городам и монастырям. Всматриваешься в цветные нити как в тонкую живопись художника-станковиста. А нити-то сам красил, создавал цветовую гамму с её переливами, нося в душе картину, предвидя её. Колористическое решение могло быть условным, в два-три цвета. Но: 'Тут продолжение живописных принципов, которые я пытался воплотить в своём первом гобелене 'Водопад', - поясняет Радченко. Рассвет. Встают люди, в избах зажигаются огни, выскакивает из тумана председательский газик. Хозяйство: заготовленные на зиму дрова, восстановленные сани. В тени, в сумерках молчаливый колодец. Состояние покоя. Утро, осень, именно осень - пора самая напряжённая пора в жизни крестьянина.  
   
 Вот ведь и я, как Виктор Яковлевич, видела на этом гобелене председательский газик, 'выскакивающий из тумана'. Помню его очень! А куда ж он делся?.. Уехал, наверное. Уверена, когда вы будете смотреть, вернётся.  
 'Моя земля' и некоторые другие панорамные гобелены чем-то напоминает европейскую шпалеру. Намёк на давнюю любовь к ней автора. Но художественное высказывание корректно: смеси костромского с французским не допускал...  
  
   
 Когда Радченко приехал работать в Кострому, местный декоративный текстиль вяло вращался в сетке кроков, сделанных с давно изживших себя образцов, пишет Ксения Игоревна Котляревская. Работали по шпаргалкам, столичное начальство привычно утверждало привычные образцы. Технологические возможности фабрики были невелики; ещё не снилось бесчелночное ткачество и синтетическая пряжа. Но ещё хватало льна и приличных красителей...  
 Одиноким воином творец Радченко не остался. Коллеги прислушивались к нему. В условиях промышленного производства удавалась не просто авангард или ретро, а ткань-память, ткань-признательность, воспитывающие вкус. Глубина цвета соперничала с бархатом... 'Раньше повесить новый рисунок на станок для ткачих было чуть ли не трагедией; потом каждые два-три месяца сами требовали чего-нибудь новенького'.  
 Идиллической пейзажной ткани предстоит долгая разнообразная жизнь, её используют в павильонных интерьерах декораторы нескольких именитых фильмов. Созданные ткани приобретали имена. Есть дисциплинированно-энергичная графика 'Букета'. Есть тканопись 'Заката' и 'Костромского': пленительна их цветовая гармония, причудливы пластические формы. Есть тональная изысканность 'Завитка'. А вот ещё: сложно организованная игра геометрических фигур, отзывчиво зажигающихся друг от друга. Или 'Бабушка': мальвы и табаки палисадника, тёплые кирпичи печки, шашечки старинной шали, окна родного дома... В 1991 году Радченко - участник выставки российских текстильщиков в московском Доме кино получил, кроме диплома, приглашение показать работы в Стокгольме. Приглашением не воспользовался: пожалел тратить время на организационные хлопоты. А время он измерял потерями. Один за другим уходили друзья, поэтому понимал: надо спешить. Он много путешествовал, повидал много: Прибалтику, Украину, Алтай, Карелию, Псков с Новгородом, Соловки... Это был процесс накопления.  
  
   
 - Сейчас многое я достаю из прошлого. Хочется сделать то, о чём мечтал, додумать, что не додумал. Друзья уходят. Значит, и мне надо спешить... А прошлое без стука является. Бывает - как заноза. Бывает - как кость в горле. И пока не вытащишь - не сделаешь вещь, ничто другое в голову не идёт.  
  
  Интерлюдия  
  
  Успел ли ты сделать всё, что хотел?..  
 Мы виделись последний раз летом 2011-го, когда я приезжала в Кострому в отпуск, а в день отъезда вдруг рванулась на проспект Мира... Хотя не планировала... Ты был откровенно рад встрече.  
 Твой станок выглядел по-прежнему, всё также напоминая большую арфу из-за натянутых под новый гобелен нитей. А ты выглядел иначе: похудел вдвое. Рассказал о сыне и о том, что произошло из-за него: пришли, за 'долги' сына избили и ограбили тебя...  
 Говорил о дочке, и ваша любовь меня утешила - ты не одинок...  
 Помню, высоко оценил обложку моей казанской поэтической книжки 'В стране родной'. Помню, не споря, взял те сто тысяч, которые мы с Леоновичем задолжали тебе миллион лет назад. Помню, сказал: я тогда был дурак... Помню, как я промолчала, а уходя, сказала: после любви к тебе у меня были ещё две, одна - счастливая! Ты стоял на лестничной площадке, провожая меня, и улыбался. Ты всегда так улыбаешься, когда тебе больно.  
 Больше живым я тебя не видела.  
 Хотя в Кострому вернулась 2014-м. Сначала часто думала, что завтра или на днях пойду к тебе. Не вышло. Вторая жизнь в Костроме оказалась не про это. Она не пускала. Ни к тебе, ни к кому, с кем была связана первая. Точно также не навестила я знала, навестила Шевелёвых, хотя знала, что Ирина и Иосиф Шефтелевич будут рады. Внешне ничто тому не мешало, как ничто не мешало прийти к тебе.  
 Легко и часто выезжала за пределы Костромы: в Кологрив, Арханово, Питер, Казань, а вот проспект Мира, где вы жили, до которого было рукой подать, стал для меня местом словно заколдованным - обходила стороной. Не могу это объяснить никак.  
 В дни сходящего на нет сентября 2016 года - когда ты избывал своё последнее время на земле, я вернулась из страны Израиля, ещё не зная, что туда не вернусь. В начале октября поехала по делам на такси в неизвестную мне окраину города, где была нужная контора, а возвращалась непрямым автобусным маршрутом. По незнанию его пропустила остановку, где следдовало было пересесть на автобус до дома. Шагая назад, вышла к Шаговскому пруду... Увидела магазинчик - маленький деревянный домик, в котором ровным счётом ничего мне не было нужно. Магазин был пуст, даже продавец находилась где-то в подсобном помещении. Что заставило перешагнуть порог и какое-то время разглядывать витрины? Надо было уходить, почему я не уходила? Радиоприёмник, стоявший у кассы, вдруг перестал транслировать музыку и сказал женским голосом, что умер заслуженный работник текстильной и лёгкой промышленности РСФСР, лауреат муниципальной премии имени Д.С. Лихачева... ну и так далее, ты знаешь... умер - ТЫ. Приёмник сообщил, в какой церкви завтра тебя отпоют, и где потом похоронят. А если бы не это, я бы узнала о твоей смерти только когда тебя уже засыпали бы тремя кубами земли...  
 Сложноорганизованную 'случайность' с моей дорогой из конторы домой я тоже не могу объяснить никак. Я ведь планировала съездить туда-обратно на такси. И вообще не хотела ехать именно в тот день...  
  
   
 Мои четыре белые розы легли на гору других цветов. Обернувшись, увидела Сулеймана Кадыбердиева, твоего соседа по мастерской: 'Вера!..' Сулейман не плакал, просто слёзы его неостановимо текли сами, чего он, кажется, даже не замечал... Может быть, ты видел, как плакал Сулейман и как сухи были мои глаза. Ты ведь ещё был с нами, и твоё тело лежало рядом. Сулейман рассказал, что видел мои публикации в журнале 'Казань', те, что о Леоновиче, и НЕ ПОКАЗАЛ их тебе.  
 - Почему?  
 - Я думал, ему будет больно, а последнее время у него итак был мрачный, печальный разум. Он был очень раздражённый последние два года...  
 Длинная вереница людей к твоему гробу.  
 Ты лежал тихий, каким не мог быть в жизни - ты же звучал, даже когда молчал, звучали все твои 'половики'. А тут - ты был тише самой тишины. Возможно, я слишком долго стояла над твоим восковым лицом, над твоей тишиной, пока не решилась лбом прикоснуться к твоему лбу - вернее, к бумажному церковному венчику... Стояла как приклеенная. Однако отойти было надо, хотя это - как перестать дышать.  
 На кладбище я не поехала. Увидеть, как тебя опускают в могилу, было выше моих сил. Шла домой и вспоминала твой взгляд... и твой рассказ о том, как однажды где-то около Ораниенбаума, пожилая женщина говорила: 'Он и поглядел всего только раз, а мне так легко, так хорошо сделалось - будто на воду всплыла'.  
  
  Глава двенадцатая. Иосиф Шевелёв. Гений среди нас  
  
   
 О золотых числах учёного Иосифа Шефтелевича, о блеске его мысли, обгоняющей время и сознание современников, о подвиге Шевелёва-архитектора, о бесстрашии, которое не изменяло ему ни в годы войны, ни после  
  
   
 Писать о Шевелёве занятие отчасти приключенческое. Ибо когда слушаешь Иосифа Шефтелевича, то скорее всего понимаешь, что ты против его учёной и личностной величины по слову героя известной чеховской повести 'всё равно что Каштанка супротив столяра'. Хотя говорит он доходчиво - у него большой, длинною в жизнь, опыт общения с людьми, почти ничего не смыслящими в том, во что он может нас посвятить.  
 Но, как бы там ни было, а пришлось, преодолевая робость, написать в газету о нём, как об участнике выставки костромских шестидесятников.  
 Иосиф Шевелёв и его золотые числа  
   
  'Из одного - всё, всё - из одного', - сказал Гераклит Эфесский 25 веков назад. 'В единице абстрагировано мироздание', - выразил своё предположение итальянский учёный Галилей в середине второго тысячелетия от РХ. 'Первое - мера всего, оно есть свёрнутым образом всё, что может быть', - согласился средневековый немецкий философ Николай Кузанский. А вот уже голос нашего современника Иосифа Шевелёва: 'Формы живой природы, если понимать их как единицы бытия, и числа, определившие эти формы - ключ к тому, что недоступно опытному познанию. Непостижимым для нас Промыслом всякий живой организм свернут в семени. Раскрыть эту свёрнутую сущность наша задача. Закон становления живых организмов - в числах'.  
 Ах, свести бы его, нашего современника, костромского исследователя-одиночку, живущего и мыслящего в мире, где стыкуются зодчество, философия, математика и естествознание, с этими людьми!  
  
   
 В 1953 году он приехал в Кострому, где много сил отдал реставрации старинных зданий. Его первым объектом была древняя церковь с перестроенным верхом. Ей надо было вернуть первозданность. 'Тайна утраченной формы сохранена уцелевшими частями постройки' - это утверждение Шевелёва просто, как всё гениальное.  
 Он создает теорию парных мер системы двойного квадрата, которая подтверждается и археологическими находками, и античными философскими трудами, и библейскими текстами. Статья "Геометрическая гармония" и монография "Принцип пропорций", "Логика архитектурной гармонии" опубликованы, и в 70-х годах ХХ века Шевелёв создает осуществлённый ныне проект реставрации кровель дворца Меньшикова в Санкт-Петербурге. Пожалуй, не реставрации - регенерации...  
 - Для меня откровением было обнаружить числовой закон симметрии пар. Он, во-первых, соединяет число золотого сечения с числом "пи", а ведь это - ключевые числа формообразования в живой и неживой природе. А во-вторых, он является числовым символом закона любви, которая, как известно, правит миром. Закон симметрии пар показывает, что гармония - это не борьба противоположностей, а их взаимная необходимость.  
 Статья 'Золотые числа биосимметрии' приносит Шевелёву мировое признание в виде действительного членства в Нью-йоркской академии наук в 1995 году. Лишь через год он становится заслуженным архитектором России.  
 Русский сюжет... в котором до их пор существуют ежемесячные приглашения на международные симпозиумы, принимать которые наш гений не может. Компьютер у него не личный - арендованный. А уж поездки за границу и вовсе не по карману. И должность в местном вузе, дарованная недавно, тут не подмога. Это должность... младшего научного сотрудника. Кажется, нечто подобное произошло с Пушкиным при дворе императора...  
  
  Но суть не в этом. А в том, что пишущие сегодня о золотом сечении без ссылки на Шевелёва не обходятся. Суть не в том, что Иосиф Шефтелевич пристраивает к уху ладонь раковиной (следствие военной контузии), если забывает дома свой слуховой аппарат. А в том, что есть числа, в которых пульсирует Бытие, и Шевелёв этот пульс слышит: - Золотое сечение и золотые числа - частицы благородного металла в песке, из которого возникают, а потом распадаются все формы живой природы (из монографии 'О формообразовании в живой природе' - В.А.). О 
 Он много занимался этими удивительными величинами, являющимися как бы узлами сетки, из которой сплетена колыбель, где растет всё, рождённое в нашем мире. В его последней книге "Метаязык живой природы" много таблиц, с помощью которых золотые числа можно выращивать. Занимаясь этим, он обнаруживает новые созвучия гармонии в нашем мире и ещё раз доказывает - мир, в котором мы живём, не случаен. Его развитие запрограммировано, как генетически запрограммировано развитие любого живого существа. Мир строит себя по законам красоты и симметрии. Кажется, Иосиф Шефтелевич в самом себе несёт принцип целостности. Ведь и в науке он регенерирует не дошедшую до нас полную картину бытия, как это делал он и архитектуре, воссоздавая целостное здание.  
 ...Я не застала Иосифа Шефтелевича дома, когда хотела поговорить с ним перед написанием этой статьи. Он уехал в МГУ. Супруга Ирина Александровна сказала - муж в Москве - опять сделал какое-то открытие.  
 Когда-то Шевелёв считал, что открытия делаются до тридцати лет.  
  24 апреля 2001 года, газета "Северная правда"  
   
  
 В эти последние мои доказанские годы было светлое начало дружбы: приходя, сначала общались с Ириной, с их внучкой Таней, а собравшись уходить, видела приглашающий жест Иосифа Шефтелевича из приоткрытой двери кабинета и шёпот: 'Если Вы не очень торопитесь...'. Куда можно торопиться от самого непостижимого в моей жизни собеседника?!... Он садился за большой чертёжный стол, занимавшим львиную долю площади небольшого, даже маленького кабинета, а я свободно располагалась на худенькой кушетке, притулившейся справа от двери, в углу. Передо мной появлялись коньяк и рюмка. По знаку Иосифа вставала и наливала коньяк ему: в чайную ложечку, который с ложечки он выливал в рюмочку - допустимая доза. О чём говорили? Всего не помню, но третья моя статья о Шевелёве в 'Северной правде' - глубже предыдущих, тех, что писала, не пользуясь привилегией беседовать с гением непринуждённо, без ограничений во времени.  
 В том числе меня очень интересовали подробности того, как удалось уберечь костромской Кремлёвский холм от постройки на нём здания обкома КПСС? Иосиф Шефтелевич рассказывал. Я старалась запомнить, чтобы по возвращении домой вкратце переложить на бумагу... Через года, просмотрев свои записки, корила себя за то, что не выстроила рассказ тогда, сразу, пока в памяти не стёрлось остальное, незаписанное (казалось, никогда не забуду!). Почему я оказывалась без диктофона, приходя к Шёвелёвым? Почему не включала, если он был со мной? Думается, потому что меня принимали в этом доме не как журналиста.  
 Случайно я сыграла какую-то маленькую, не до конца мне понятную роль в жизни Шевелёвых... Во вторую (или третью?) встречу с Ириной она играла для меня на пианино. Я-то не нашла в этом ничего необычного - на то и музыкант, чтобы играть. Я ещё ничего о них знала. Но пришёл Иосиф, неслышно встал на пороге с потрясённым видом. Эту сцену он пояснил потом: я несколько лет не слышал, как она играет... Я так благодарен Вам за это...  
 Причину драмы я знала. Браков без драм не бывает, чаще они глухие, тайные, оберегаемые. А Ирина словно ждала человека, которому могла её рассказать. Этим человеком оказалась я. Мою старую записную книжку храню - там прекрасные, печальные стихи Ирины. Но... большего не скажу. Могу надеяться, доверив свою личную историю, свои стихи и сев за инструмент, Ирина вышла из своего молчания, и дальше всё у них наладилось. Но наверняка ничего не знаю. И это незнание меня устраивает.  
 Сюжет моей жизни в те годы напоминал вихрь, стремящийся оторвать от всего, что было её фундаментом - от дома в вишневом саду, от родных, друзей; оторвать от дела, превратив место, где я работала, в то, которое можно покинуть без сожаления. Проснувшись однажды утром, я поняла: отъезд неизбежен - то, о чём даже думать боялась. Но завязывались какие-то другие отношения вне Костромы, судьба предлагала варианты, один из которых я выбрала. Отъезд - другой реальности не стало. И я поняла, что чувствовали те люди, которым пришлось покинуть Кострому, когда сами того они не планировали.  
 Что же касается рассказа Шевелёва о несостоявшейся постройке главного партийного здания на Кремлёвском холме, то к концу второго десятилетия нового века я обнаружила его в интернете, в открытом доступе. Ещё раз просмотрев свои конспективные записки и этот подробный, стройный текст от первого лица, я решила не изобретать велосипед. Пересказывать смысла нет, как нет нужды дополнять или сокращать что-то. Прямая речь в данном случае много лучше для понимания подвига архитектора, благодаря которому новые поколения могут видеть на Кремлёвском холме не здание обкома, а один из шедевров Золотого кольца России.  
  
 В начале  
 Я хочу рассказать правду о Кремлёвском холме. Об истории воссоздания здесь соборов и колокольни. Начать придётся издалека. В 1971 году костромской обком КПСС возглавил выходец из аппарата ЦК Баландин Юрий Николаевич, вскоре ставший членом ЦК. Восходящая звезда потому и звезда, что блещет внезапными инициативами. На двухэтажной в недалёком прошлом главной улице города Советской по его воле возникла коробка кондитерской фабрики: панель и стекло, и её гигантская, от самой земли труба с дымком. И вот его осенила мысль, что главному зданию Костромы, обкому КПСС, расположенному в бывшем епархиальном женском училище ('Красный дом' на Муравьёвке постройки 1904-06 гг.) недостает величия. И Костромагражданпроект получает задание спроектировать новое не где-нибудь, а на месте соборов Успенского и Богоявленского, взорванных в 30-е годы -
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"