Светлицкий Артем : другие произведения.

Антошино платье

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

  Антошино платье
  (история про убийцу и мальчика, ставшего девочкой)
  
  -1-
  Куда все несутся? Как взбесившиеся кошки. Несчетной толпой, перепрыгивая через головы, четыре ступени, раздражая коридоры визгом сирен детских и юношеских, утомительных голосов. Хлопают-хлопают дверьми. Барабанят сотнями ног. Сыплют со всех щелей. Куда?
  Краснощекий школьник, безумствуя над всем этим потоком, взгромоздился на подоконник и, намахивая ранцем, неистово, беспрерывно кричит дикое. В дверях - давка консервная. Даже безучастные к всеобщему помешательству, застигнутые толпой, выносятся наружу, во двор, за школу. Да что же там, что в конце концов случилось?
  Драка! Драка? Да, драка-драка!
  Давайте разберемся. Запасный выход, который слева от парадного, с торца п-образной школы, находился круглый год запертым. Зачем кому-то понадобилось строить эту дверь, если даже при репетиции пожара стада учащихся гонят через главный выход. Где же ключ от того угла? Спросите у завхоза. Не брала, но спросите у завуча. Понятия не имею, все вопросы к директору. Ключами занимается завхоз или спросите у завуча. Дверь чернела, как гнилой зуб, три ее сколотые ступени выглядели плачевно, образовывали крыльцо, засоренное бумагой, кусками и кусочками чего-то такого отколовшегося от фасада, битым стеклом и всевозможными окурками, которые убирались 'субботниками'. Местечко облюбовали курящие воспитанники давно. Здесь же свершалась основная неофициальная политическая жизнь учебного заведения.
  Вы глубоко заблуждаетесь, деля воспитанников на классы с порядковыми номерами от первого до одиннадцатого. И, наверняка, не знакомы со смыслом буквенной символики внутри одной цифры. Недоброжелательная буква 'А' говорит, например, об изгойстве тех учащихся, которые, в силу их большей развитости - с точки зрения преподавателей - попали именно в эту группу. А-шников либо не замечают, либо издеваются над ними с подчеркнутым безразличием. Самая же благоприятная буква - 'Г'. В школе также существует вертикаль власти от высших классов до низших, но не порядковая, а ситуативная или такая, которая зависит от статуса отдельно взятого учащегося. Допустим, если у пятиклассника хорошие связи в среде девятиклассников, то его и восьмиклассники не тронут.
  Устраивали порядок в школе, конечно, высшие классы, хотя официально считалось, во главе аппарата управления стоит директор (директриса), завуч, завхоз, учитель по труду и ОБЖешник. Кто был в волнах подлинной жизни, тот знал кормчих, включая представителей реальной власти. Старшеклассники или старшаки никого не боялись, умея, не ломая установленных правил, лавировать и лоббировать их. Так удобнее и безопаснее. Сотрудничество с номинальной властью облегчало им их пребывание здесь. Вмешательство во внутреннюю структуру им было особо ненужно, потому что еще год-два и они на свободе, но не пользоваться плодами своего старшинства, они также не имели права. Таков уж закон сожительства, порядок нашей средней школы. Следует заметить, как более развитая группа, правящая элита не допускала решение внутренних конфликтов силовыми методами, в отличие от более примитивных общин. Общение высших слоев происходило на непонятном для непосвященных языке взрослого человека. Их интересы выходили за границы юношеских, устремляясь в оккультную диалектику.
  Низшие классы, подчиняясь высшим, создавали иллюзорную зависимость от официальной власти, вели более элементарный образ существования. Чем оно было наполнено? Во-первых, из кожи лезли вон, заручаясь поддержкой и покровительством старшаков (хорошо, значит, если у тебя брат влиятельный десяти- или одиннадцатиклассник). Во-вторых, подражая элите, неумело пользуясь политическими терминами, принятыми обрядами и матом, старались вести возникающие прения таким же мирным, словесным способом - получалось редко. И, в-третьих, на своей шкуре ощутив бич власти, гоняли и приручали к букве закона дикарей первоклашек, делая их более послушными и смирными, вводили, так сказать, в курс истории сожительства.
  И сегодня после четвертого урока, за школой, около местной курильни, вдалеке от ненужных соглядаев затеялось обожаемое всеми событие - драка.
  Давали представление шестиклассники, Антон или как представляли его ученики Тоха, мальчик с красивым, чистым девчачьим лицом, выпуклым, тяжелым при этом лбом, и его одноклассник, чрезмерно упитанный, но подвижный Леша или Леха. Причина их раздора неизвестна. Может быть, что-нибудь серьезное или мелочь какая. Но по опыту, все драки проводятся ради свержения авторитета, дабы победивший оказался на один шаг ближе к бессмертным - элите. То есть оба в данный момент толкающихся школьника пользуются неким авторитетом и сейчас происходит спор, кого же должны уважать больше. Борьба, добавлю, неравная, так как в Лехе на килограммов 8-10 больше веса, и рост превосходит соперника на полголовы. Первое время боя идет взаимообратное объяснение, их голоса перекрывает горланящая в кольцо толпа. Окружившие бойцов скандируют недружно: Леха и Тоха. В равенстве, синхронности иногда у них получается ЛеТо. А лето - пора безмятежная, праздничная, период после которого к парте, мягко сказать, возвращаться не хочется.
  Проходят минуты, другие, а, подзадориваемые болельщиками, драчуны только обмениваются легкими толчками. Толпа, естественно, жаждет жуткого зрелища. Леха, вспотевший, оттопырив нижнюю губу, смотрит не отрываясь в выпуклый лоб своего соперника. Антон выглядит уверенней. 'Бей, Леха...', - кричат первые, знающие, что уж Лехе ничего не стоит уложить такого доходягу. 'Дай ему, Тоха...', - кричат вторые, доверяющие везению и опытности Антона. 'Давай!', - истошно орут третьи подуставшие от затянувшегося вступления. Было известно, еще несколько минут, и кто-нибудь приведет завуча или учителя распустить Колизей.
  Драка оказалась короткой и безынтересной. Антон первым ударом с маху попал Лехе в угол, образованный кончиком носа и верхней губой. Кровь выступила слегка. Не давая опомниться, мальчик с девичьими чертами лица, всадил в брюхо противника носок кеда и сильно толкнул. Тучный шестиклассник потянулся, завалился набок: на руку и на колено. Он захныкал, как пятилетний ребенок, придерживая разбитый нос.
  А толпа забесновалась, почуяв кровь. Иные требовали прекратить сражение, ибо первая кровь означает поражение. Можно было и уйти, но Антон решил увенчать свою полную победу смачным плевком на спину врага, толстого шестиклассника и еще одним пинком по ребрам, опрокинувшим Леху на обе лопатки. Этим развлечения завершились. Кто-то свистнул - шухер. Значит, номинальная власть на подходе. Жаль, все самое интересное пропустили. Но будут разбирательства, таков уж порядок. Ну и что. Отчислить - не отчислят. Родителей вызовут? Не та Леха птица, чтобы доносить. Тем более пал он в глазах людей - из такого позора выбраться весьма сложно.
  
  -2-
  - Почему ты молчишь? Скажи же хоть слово, Антоша... Думаешь, мне легко? Мне звонят на работу, я срываюсь, лечу в школу, выслушиваю твоего директора - ты стоишь и молчишь, приходим домой - ты опять молчишь... Думаешь, мне легко?! - не глядя на сына, терла мать запястья и пальцы свои пыталась выкручивать их из суставов, взбрасывала плечи, переходя с одной части комнаты на другую. Нити ее голоса такие слабые, жалобные, шепотом звучат в сумраке. Антон с угла дивана интересовался спиной и задом профессора, друга матери его, стоявшего лицом к окну, будто не желая вмешиваться в ход разбирательств. Затемненная встречным светом, его фигура показалась бы черным прямоугольником на белой простыне. Слегка сутуловатая, поэтому затылка почти не увидишь. Третий после смерти отца. Обидно хоть бы был и сто третий.
  - Зачем ты меня мучаешь? Чем я тебя обидела? Ты же был таким хорошим мальчиком, Антоша... Мне думаешь, легко? - голова матери была уже похожа на заплаканную подушку.
  Антон не мог помнить отца. Из рассказов сестры и матери он смутно, наверное, представлял себе по черно-белой фотографии загорелого с улыбающимися усами мужчину. То ли геолога, то ли строителя, то ли нефтяника и еще любителя путешествовать, искателя кладов, затонувших сокровищ. Уезжал на край земли для заработка, возвращался голодным загорелым и с полным сувениров рюкзаком, который до сих пор валяется где-то в кладовке, пахнет дорогой. Проходило какое-то время, папина борода брилась, и отец превращался в писателя, готовил из множества тетрадок, привезенных с собой, украшенных мелким красивым подчерком, горы нумерованных листов. Погиб он, сплавляясь по северной реке, случайно говорят погиб. Сестра Антона долго тосковала по нему, дольше и горше матери, даже в больницу ее клали - органы внутренние не хотели дальше работать и зрение куда-то падало. Антон собирал у себя в столе карты севера и юга, отмечая красным пунктиром, как в учебниках истории, извилистые пути через горы, равнины и реки. Читал в журнале написанные отцом статьи, но они ему казались неинтересными из-за непонятных слов.
  - Знаешь, Анатолий, - заговорил профессор, - может быть ты был абсолютно прав, подравшись с тем мальчиком. Уверен, что ты дрался, не просто так, как порой поступают жестокие люди, а защищал слабого или отстаивал чью-нибудь честь, боролся за справедливость.
  Этому аккуратному, строгому костюму в полоску было лет пятьдесят. Он никогда не смотрел в глаза, разговаривая с Антоном, его мудрая речь каждый раз растягивалась в длинную словарную статью. Почему-то маме кажется, что в доме постоянно нужен взрослый мужчина. Антон способен был догадаться почему, но причем здесь он понимать отказывался, покачивал пяткой в такт неторопливой профессорской лекции, настолько ровной и гладкой, будто выученной наизусть. А когда он становится в треть оборота, особенно похож на пингвина. Еще нос у него маленький, крючком.
  - ...так обязан поступать настоящий мужчина. Да, именно так! Защищать слабого. Твоя мама такой же человек, она женщина, и мы просто обязаны, будучи мужчинами, ее защитить, - продолжал без запинки, волнения, невозмутимо. Интересно, как прогибается невозмутимо прямая спина под ударом стулом или табуреткой? Или, допустим, летают ли профессоры, если их вышвырнуть вон из окна?
  - Вопрос здесь стоит, на мой взгляд, такой: кто сильнее или у кого сил больше? У твоей мамы или у тебя? Я думаю, что все-таки у тебя, Антон. Ты согласен со мной? Неужели, если бы была здесь Лиза, ты бы себя так вел? Неужели она не огорчилась бы, видя, как ты безразличен к вашей матери? - разошелся лектор. А вот еще бывает любопытно хрустальной вазой по башке. Звон, стук и нет мерзавца. Антон пошел, не замечая продолжавшегося разговора с ним.
  - Антоша, ты куда? - оборвала мать.
  - Поссать, - грубо отсек мальчик, выходя в коридор. Обманул. Надел джинсовую куртку, кеды, стащил из профессорского плаща пору сигарет и выстрелил в дверь, даже не притворив за ее собой, поскакал лестницей через две ступеньки.
  
  -3-
  Прощающийся день. Время не спешит вымарывать ржавчиной зеленый глянец листвы и трав. Скоро молодая растленная осень, последние зерна, подозрение на плохую погоду, зонты, лужи, простуду, горячий чай с малиной или смородиной, слякоть, мокрые носовые платки. Приготовления.
  Во дворе на детской площадке почти никого, только три девочки на скамейке, семиклассницы. Прильнули друг к другу как три сросшихся гриба и тайно, по секрету всему свету, переговариваются. О ребятах и про все такое. Голоски школьниц поломаны от раннего курения, в основаниях слов то и дело мужицкая матерщина проскальзывает. А вы, короче, знаете? И чего ты ему сказала? А он тебе? А вы, короче, знаете? Короче маньяк какой-то. Какой маньяк, я тебе про физрука. Какая разница. А вы короче знаете? Насилует? Нет, топит в реке. А потом насилует? Да нет. Милиция приезжала в августе, короче, я сама видела. Кого? Его, в пальто. Маньяка этого? Не пойду больше в парк гулять. Он в нашем доме, говорят, живет. Отвечаю. Девушек лет двенадцати - шестнадцати. Из пятьдесят третьей школы. Выходит по ночам. Не пойду больше одна туда.
  Они, было, так сплелись языками, что совсем не заметили приближающегося на полном ходу поезда, который до поры до времени не давал предупреждающих гудков, разгоняясь, прицеливался в самую середину троицы. Уж не знаю, какими могли бы быть последствия, если бы за три шага до столкновения с девушками, Антон не издал, обгоняющий его окрика во всю глотку: 'Щемись, дуры!'. Они успели слегка пискнуть и пригнуться, словно от проносящегося самолета. Мальчик перепрыгнул через скамью, задев коленом одну, толкнув плечом другую, третьей повезло. Сразу же в его спину полетели тысячи угроз и скверных проклятий. Не останавливаясь, Антон с самодовольным оскалом еще пару раз обернулся, пересек двор, скрывшись.
  Соседний двор был полон детьми и их родителями. Пиная камни, подорожные цветы, он косился на творящееся в песочнице, там возились двое детей: мальчик и девочка лет пяти. Первый строил гаражи и закапывал машины в песок, вторая пекла куличи, угощала своего соседа. Мальчик сердился - его отвлекали от трудной, требующей напряженного внимания, работы, однако терпеливо ел понарошку рассыпчатые угощения. Девочка энергично поправляла спадавшую струйку жидких светлых волос и принималась со вздохом, напоминавшем нелегкую женскую долю, печь следующий кулич. Показалось, шаг его замедлился, шея провисла под тяжестью головы, глаза прищурились, почти закрылись, но хотелось нестись стремглав, наутек.
  И осень, и теплый воздух, легко разрезаемые ладонью, стояли повсюду. Никто еще не привык к новому учебному году, состоянию погоды. Антон, не сбавляя хода, пропустил сквозь себя почти всю улицу, пересек дорогу на красный, сбежал с горки, очутившись возле набережной. За ее изогнутым рукавом, объятый черной чугунной оградой жил небольшой парк, служивший местом выгула собак. Раньше здесь были густые аллеи, гладкие, цветущие болотом полянки, грибы росли. Теперь - только загаженные скверы и любители собак.
  Пролетев мост, Антон ворвался в парк. Перемещался напрямик по непроторенному маршруту, где двигаться для не знакомого с местностью невозможно. Перепрыгивал, проскальзывал, нагибался, прорывался, пока не приблизился к части, сплошь заросшей кустарником. С дороги и не разглядишь. За тополями. Прикрытое густыми шапками яблонь. Антон оттолкнулся от земли, словно лезвие вошел в желто-зеленую стену, навсегда исчез. Ветки захрустели суставами.
  Массив кустарника был лысоват по центру, - островок, скрывавший укромно любого, особенно летом и осенью, пока ветви не оголялись. Мальчик с красивым почти девичьим лицом опрокинулся на спину, прикрытый сотнями тянувшихся к нему веток и застонал едва слышно. Не так, как от горя - сердцем или от свежих царапин на руках, а по-другому, неотвратимей, безысходней. Пахло травой послецветной - истекающий сытой похотью аромат. Скреб ногтями почву, сучил пятками, затылком мял траву. Волосы прилипали ко лбу, натянутым морщинкам.
  Безлюдье парка - птиц крик, собак лай, сумеречного времени прилив. Велосипедный звонок. Тренькает, приближается, но долго приближается. Велосипедистки - девушки. Хлопающий смех. Дребезжащий грохот. Маша, Маша, куда тебя понесло? Не могу, он не слушается. У меня руль кривой. Ровнее держи. Куда ты едешь, Маша? Раздаются совсем рядом их голоса. Антон непроизвольно отвлекся. Возможно, боялся быть услышанным. Уж слишком задержались они около него. Подполз ближе, чтобы легче следить сквозь непроницаемые щиты кустарника.
  Понятно, после очередного столкновения с деревом у той, которую звали Машей, слетела цепь со звездочки. Она на коленях прилаживала ее обратно неумело. Подруга на двух колесах петляла рядом, поторапливая. У Маши ничего совсем не получалось, но она не просила помощи, упрямо, безрезультатно чинила свой велосипед. Слышала о человеке в плаще, который живет возле парка? Вот снова о каком-то человеке в плаще... Живет? Каждый вечер он выходит из дома и бродит по парку, прячется за деревьями. Может быть, и сейчас он где-нибудь здесь, следит за нами. Мне не страшно можешь не стараться. Цепь попала в шипы, и колесо скоро завертелось. Все знают, спроси, у кого хочешь. Даже по телевизору показывали. Она продолжала издеваться своей глупой, страшной историей, добавляя все новые и новые ужасы в детали и подробности... А знаешь, что он делает с девочками вроде тебя? А вроде тебя? Антон кулаком ударил по сросшимся между собой ветвям, вызвав дружный визг девочек. Через пол минуты велосипедисток уже не было слышно.
  Выйдя из своего укрытия, мальчик заметил в траве малиновую бейсболку, принадлежавшую той, что чинила велосипед. Второпях оставила. Если ее надеть почувствуешь запах шампуня. Кепка закрывала ее светлые волосы, собранные в косички и шло ее красному спортивному костюму.
  Забросив кепку на дерево, Антон принужденно зашагал обратно по проторенной парковой дороге. Уже синели голубые сумерки.
  
  -4-
  Теперь припоминаю. Эта история, столь популярная среди детей и подростков, была местной притчей. Человек в плаще или в пальто, реже в шинели, вампир, насильник, убийца, похититель органов, инопланетянин, призрак - пожалуй, самые распространенные его призвания. На самом деле никто не знал достоверно о нем всей правды, даже те, кто уверяли, клялись, что видел его собственными глазами. Могу только предположить фактические истоки распространенной легенды.
  Итак, факт номер один. Две года назад можно было встретить на улицах некоего чудака, прикрывающегося, кстати, даже летом и зимой, длинным плащом. Не знавшие секрета того пешехода, могли легко при встрече с ним впасть в шальное одурение. Гражданин баловался, представьте, демонстрированием своего обнаженного тела случайным встречным. Весельчака присмирили через некоторое время внушением со стороны властей. Остались лишь память и слава.
  Второй факт. Этим летом в реке выловили труп подростка, девочки тринадцати-четырнадцати лет. Воспитанница детского дома, сирота, много раз бежавшая из образовательного учреждения, не умела плавать. Об этом затрубили газеты. И многие узнали по смерти девочки, что оказывается, дескать, жила-была такая и даже не умела плавать, и не хотела жить в детдоме по причине частых побоев, которые отрицает директор, вот негодяй. Короче, такая хорошая девочка и утонула со следами насилия. Жуть, история, действительно, неприятная, поэтому далее распространяться не буду.
  Наконец факт номер три - американец. Так его и прозвали жители. Как его занесло в среднерусский городишко, даже не спрашивайте. Ковбойская шляпа, суховатая скула Клинта Иствуда и развеваемые по ветру кожаные крылья плаща, сапоги. Мощный образ. Конечно, сограждане умели лишь глумится над иноземцем, тыкать пальцами - убогий, чудак, малохольный, идиот, придурок. Говорить с ним мне лично не доводилось - иностранный мой безобразен.
  Такими штришками была составлена известная притча, наводящая на многих детей холодящий кошмар, особенно на девушек. Сейчас носить плащи немодно. Попадаются на улицах единицы. Пройдет такой прохожий, а ему за спиной шепчут, смотри человек в плаще. Смешно ей богу.
  Вот к слову, сторож из стоматологии. Застенчивый, молчаливый, средних лет. Аккуратный и вежливый до глуповатости и нерасторопности. Жил на третьем этаже. Дом недалеко от работы. Осиротел после смерти матери. Носил плащ дешевый с поясом, старый, полинялый из синего в бежевый. Выходил на прогулку редко, ел мало. Друзей не было. На попытки заговорить с ним глуповато улыбался. Думали, страдает бедняга слабоумием, но на самом деле был совершенно здоров по справке. Квартира из двух жилых комнат обставлена безыскусно, бедно. Из ценных вещей разве что телевизор. Одна комнат держалась всегда запертой - мамина комната.
  Вечерами сторож стоматологии находил огромное удовольствие сидеть под тусклой лампой, подвешенной за шнурок электрического провода, в центре кухни на табуретке, читать книгу - старый истрепанный справочник по детской ортопедии. За подобным занятием он проводил часы. Крючковато сидел, перелистывая изредка страницы в своем потрепанном уличном плаще, наброшенный, как банный халат, на абсолютно голое тело.
  Откладывая, наконец, книгу, движениями неторопливыми пил из чайника остывшую кипяченную воду, кусал и жевал хлеб. Шел к телевизору в комнату, включал его без звука. Листая каналы, искал: телепрограммы, передачи и прочее для одиноких и страждущих мужчин. Всем известно. У кого, особенно из мужского пола, нет видеофильмов, картинок и страсти просматривать в позднее ночное время места до шестнадцати, а то и до восемнадцати. Страсть врачует одиночество и скуку.
  Ладно, оставим человека в плаще.
  
  -5-
  Возвращался Антон уже при тусклых горчичных фонарях. Не дойдя двух дворов до дома своего, был настигнут маленьким смуглым, точно опаленным мальчиком по имени Сергей, имевшим привычку всюду увязываться тенью за ним. Антон! Антон! Бегом догонял, шустро огибая пешеходов, которые, может из-за роста, просто не замечали его. Лехиного брата видел? Заискивающе заглядывал через плечо в лицо своего старшего товарища. Не унимался, тараторя, как отбойный молоточек. Искали. Спрашивали, где Тоха. Не знаю, говорю. Он меня пнул, больно так. Не видел, говорю. Во дворе твоем были. Вначале в старом, потом в новый пошли. Найди, говорит, разговор есть.
  - Сиги есть? - Антон прервал нескончаемый поток слов, вызвав своим вопросом мгновенное переключение внимание у чернявого парнишки. Деньги есть. Купить? И не дожидаясь ответа, понесся к ларькам. Через минуту был вновь рядом, вооруженный пачкой сигарет. Зашли в более-менее безлюдный закуток, Серега распечатал пачку, стал прикуривать, чиркнув спичкой, но вдруг осекся, увидев проходящую мужскую фигуру, спрятал пачку в карман, сигарету за спину уверенный в том, что стоящий за ним его приятель подхватит палево. Но Антон и бровью не повел, прислонился к стене, ждал развязки. Прохожий, заметив маневры, остановился, подошел к мальчикам, потребовал отдать сигареты и валить подальше. Серега было принялся объяснять про папу, который послал его за сигаретами, но выступившая кровь из носа, онемение челюсти от пощечины не дали ему дорассказать. Не от боли, от страха стал он корчиться. Готовность его заплакать, убежать мужчина предупредил, крепко сжав ему плечо.
  - Дядь, отпустите его, это мои сигареты, - гнусавым, жалобным голосом завопил Антон, приблизившись к мужчине на расстояние шага, но тут же резко, в упор глядя, красивыми злыми газами выпалил: - Только тронь, козел. Сядешь на пятнадцать суток. И деньги заплатишь. Иди куда шел.
  Дернул к себе Серегу, воспользовавшись замешательством взрослого. Мужчина, пораженный грубостью сорванца, никак не мог решить, то ли ему извиниться перед сопляками, то ли начистить рыла и намылить шеи.
  - Дяденька, не бейте нас! У нас нет денег! - заорал так громко, душераздирающе, как только мог Антон, окончательно завершив свой мозговой штурм.
  Пока мальчик с красивым девичьим лицом остервенело тащил своего приятеля за рукав, мужчина, введенный в полупомешанное состояние, матерился и призывал в свидетели его невиновности прохожих. Дальше оба мальчика шли молча. Серега приходил в себя от тяжелой оплеухи, а его спаситель плевал на два шага вперед, до предела неизвестно чем взвинченный.
  Свернув за угол между домами, они остановились. В то время неосвещенный двор Антона, собирал своих жителей. Количество припаркованных машин увеличилось, гуляющих уменьшилось. - Они там во дворе, ждут тебя, - шептал Сергей. Закурили по ветру. Сигарету держали небольшой рогаткой, чтобы руки не пахли. Давай я уведу их, а ты быстро пробежишь к подъезду, - предложил смуглый парнишка своему товарищу. - Пошел отсюда, - грубо приказал Антон, слегка толкнул того в плечо. Их четверо. Серега внимательно и серьезно посмотрел на него, будто угадывая скрытые намерения, но ждать повторного приказания удалиться не стал, убежал, не простившись, в складчатые мраки подворотни.
  Мальчик курил стоя невдалеке, наблюдал за группой девятиклассников. Те сидели на скамейке в его дворе, потягивали из горлышка пиво, грызли семечки, смехом провожали прохожих девушек и женщин, короче, делали то, что и подобает делать отвязным старшеклассникам по вечерам в тенях чужого сада. Они ведь здесь пришлые. Чересчур громко смеялись, то есть не столько громко, сколько нездоровым, полупьяным смехом.
  Прогнав Сережу, Антон выкурил сигарету, уверено зашагал к старшакам, которые заметили его почти сразу. Один из них окликнул, позвал мальчика, но тот уже стоял с ними, кивал тихо в знак приветствия головой.
  - О, Антонина! - засмеялся самый рослый девятиклассник, очевидно знавший Антона.
  - Антонина, деньги есть? - вступил, шутя, низкорослый с плоским азиатским лицом, похожим на гнездо. - А чего, если найду? - не дожидаясь ответа, процедил он, ловко свистнул слюной между зубов.
  - Ты осади, пес! Тоха - нормальный парень. Да, Тоха? - это был третий, самый упитанный из всех ребят. По лоснящемуся лицу, уверенно-наглому взгляду, размаху плеч, угадывалась его авторитарная роль вожака. Он немного походил на мальчика Лешу, не так давно избитого Антоном за школой.
  Неравное положение возбуждает страх, неуверенность, неустойчивость. Антон отвечал коротко, односложно - голос заметно деревенел, но не дрожал. Его клевали со всех сторон, грубыми шутками, провокациями. Надо только подождать, когда отпустят, потеряют интерес и ни в коем случае не взорваться, при всем при этом, умудриться не потерять достоинство. Сложно. Девятиклассник - вольная птица, не задумывается о последствиях. Никто добровольно не стремится в десятый, даже тех, кто говорит с уверенностью целеустремленной, сдерживают сомнения - надо ли мне дополнительно два года кряду вариться в этих проклятых стенах. И потом опять учеба, опять экзамены?! В любом случае, девятиклассника уже нельзя сдержать теми же заповедями, что и, например, пяти- или семиклассника. Все люди как люди, одни мы как боги! Антон знал, что в окружении этих почти богов ему придется жестко. К сумме нелегкого положения мальчика добавлялось присутствие Лешиного брата, Толи. Значит - месть, расправа, издевательства - в лучшем случае, в худшем - сложно себе представить.
  Антонина, пиво будешь? Чего мордой крутишь, сам, небось, бухаешь с родоками своими. Клей он нюхает, че, не видишь. Слышь, Антонина, дай куртку поносить. Ты чего повелся? Тоха, сиги есть? А если найду? Антонина Петровна. Ты чего! Антонина Петровна его мать, а он Антонина Антониновна. Тоха, а правда у тебя сестренка умерла? Да, не плачь, Тоха. Чего вы на парня все наехали? Сейчас обоссыца. Тоха в авторитете. Понял? Мне хана, ой, извини, Тоха. Хочешь тебе Санчо туфли почистит. Сам чисть! Антонина, прокати меня верхом. Тоха, скворечник знаешь, как ломают? Ты чего, Тоха, молчишь, заткни ты этих уродов, они же тебя опускают. А ему пофиг. Антонина, почисть мне гады. Ты тупой? Быстро сел и вытер! Не понял, что тебе старший сказал?
  У Антона начали вздуваться вены на руках, от того, что ладони разжимались и сжимались в кулаки непроизвольно. Девятиклассники голодно рассматривали мальчика. Наверно, хотели накинуть повернее петлю на волчонка, дернуть посильнее, чтобы он точно уже никуда не делся. Но мальчик безразлично пропускал, терпел их слова, выходки.
  - Ладно, осадите, - заговорил неожиданно серьезным тоном Лешин брат, - щас побазарим.
  Они будто ждали этой команды. В секунду смешки, издевательства иссякли. Крупный девятиклассник приблизился к мальчику:
  - Короче, Тоха, ты мне денег должен за брата. Не хочешь деньгами, возьмем здоровьем. Сам решай.
  - Я тебе ничего не должен за брата. Мы с ним один на один бились, - спокойно возразил мальчик.
  - Давай со мной один на один, - вмешался рослый.
  - Не встревай, - осек его Толя. - Я, Тоха, не знаю, как у вас дело было, но Леха сказал, ты первый начал. Если есть чего сказать, говори, если нет, значит, по понятиям ты беспредел устроил. Значит, я тоже могу беспредельничать, так же получается? Ты ему челюсть чуть не вынес, псина тупая, - при этих словах Толя резко ударил кулаком по плечу мальчика. Антон пошатнулся, стерпев молча удар. - Ну, что, Тоха, значит, скворечник будем ломать, а?
  - Я тебе ничего за брата не должен, - сквозь зубы, весь дрожа, процедил Антон. Толя свирепо подскочил к нему, схватив одной рукой за воротник, занес над головой кулак и тихо прошипел: Ты мне, псина тупая, тогда не будешь должен, когда я тебе башку проломлю, понял?!
  Антон успел лишь зажмуриться, заслонить лицо руками.
  - Толян, тресни ты ему один раз в торец, чтобы понял, - весело крикнул худощавый высокий с желтым лицом парень в тренировочном костюме.
  - Тоха, выбирай быстрее деньги или здоровье. Все равно ты и так и так перед пацанами виноват. Или тебе лучше, чтоб тебя опустили? - немного озабочено обратился рослый короткостриженный юноша, который казалось, сам не на шутку разволновался от резких, непредсказуемых действий своего товарища.
  - Да чего к парню приставать, откуда у него деньги. Пусть мне гады лизнет и свободен, - улыбнулся широко девятиклассник с монгольским лицом.
  - Нет, пусть он тебя в задницу поцелует, тогда не трону больше, - остервенело посмотрел на мальчика Толя и толкнул к монголу. - Пошел!
  Ну, что, согласен, Антонина? Соглашайся, Тоха. Мы никому не расскажем. Мы даже отвернемся, если хочешь, - полетели уговоры и предложения со всех сторон. А Антон весь вздрагивал неизвестно от холода ли, от страха ли, отчаяния. Монгол радостно улыбался, расстегивал штаны, пятился спиной к мальчику. Двое обступили с противоположных сторон, приготавливаясь удерживать приговоренного за шею. Осталось только кричать, звать на помощь. Не глухой же двор, город. Почему тогда никто не замечает беды, не приходит выручить. В этом городе людно и чем больше, дальше, тем пустее и глуше.
  - Хорошо, я сделаю, только отвернитесь, - придавлено прохрипел мальчик. Старшеклассники, замолкнув, отошли, отвернулись, но, конечно, перемигивались, подглядывали. Несколько секунд Антон словно собирался с силами.
  - Не тяни, Антонина, жопа замерзает, - торопил монгол.
  - Сейчас он тебя лишит, - шутили ребята.
  - Я сам его лишу, - обиделся монгол.
  Антон рывком метнулся под скамью. Что-то лопнуло, осыпалось и только чувство самосохранения, интуиция спасли девятиклассника от возможно глубокой, болезненной раны. Монгол прыжками, придерживая штаны, отскочил на метра два, охнул, слегка задетый острым конусом разбитой бутылки.
  Мальчик превратился в яростный клубочек мышц, выбрасывал вперед руку с осколком стекла, не давая никому подойти. Ему угрожали, его упрашивали, заходили то с той, то с другой стороны. Пару раз Антон чуть не рассек лицо Лешиному брату. Не кричал, вот беда, совсем не кричал, только хрипел, рычал, как маленький волчонок, предупреждая о том, что пустит кровь каждому кто подойдет ближе. Постепенно старшеклассники додумались окружить мальчика. Так волчонку перестало быть видно, стоящих позади, пока перед ним кто-нибудь делал ложный выпад. Антон крутился изо всех сил. Лешин брат пробовал выбить бутылку из его руки. Рослый, усатый тем временем заходил, прицеливался к спине и с разбега ударом ноги сбил мальчика. Оказавшись на земле, Антон прижал колени к животу, схватился за голову. Били остервенело, но не долго, вмешался откуда ни возьмись взявшийся Сережа. Метался между старшеклассниками, умоляюще вопил: 'Не бейте, пацаны! Он за свою сестру! За Лизу, понимаете! Антон не виноват, пацаны! Он за сестру!' Его откидывали, как назойливую муху от себя, ему досталась добрая тройка синяков, но тревожный охрипший детский крик привлек нежелательное внимание и девятиклассники, услышав чей-то эй! унеслись прочь, дружно, друг за другом.
  Антон лежал первое время, не мог собраться, чтобы встать, только ворочался по земле, постанывая. Сережа, стремительно метнувшись к нему, помогая подняться, оттряхивал его куртку, брюки, при этом успокаивал, говорил теплые, добрые слова утешения. Может быть, он чувствовал за собой вину перед случившимся. Антон точно был слаб, поэтому и удар его получился не сильным, но его хватило, чтобы остановить Сергея, заставить отступить, прекратить. Я тебе сказал отваливать? Тебя кто просил лезть?! Побитый, грязный он глядел зло на чернявого мальчика, у которого открылись сейчас глаза настежь, и в них появился влажный след. Двигался, прихрамывая к своему подъезду, не оборачиваясь, стараясь выглядеть обычно, нормально.
  Подойдя к двери своей квартиры, он, прежде всего, понюхал ладони. Обе были испачканы грязью, пахли табаком, пивом. Старался отпереть дверь как можно тише, прокрасться предельно незаметно. Из кухни слышался смех матери его, профессора, рассказывавшего нечто очень быстро и даже, похоже, разыгрывал историю в лицах. Как странно, мы веселимся в одно время с несчастьем других людей, нас разделяет порой стена в доме, перегородка, несколько сантиметров. Антон разглядел свое отражение в зеркале в коридоре. Грязный с ног до головы, уши красные, серые дуги под глазами, ссадина на лбу. В принципе, приемлемо. Осталось проскочить в детскую, снять одежду и притворится спящим.
  Зайдя за угол, он встретился с окаменевшей тревогой матерью своей, так заразительно хохотавшей секунду назад на кухне. Безмолвно пройдя к себе в комнату, успел заметить и профессора, и как мать, всхлипнув, закрыла глаза, отвернулась. За стеной теперь слышался плач и широкое, раскатистое мужское утешение.
  В детской темно, свет не включал, одежду не снимал, только куртку. За окном, внизу, во дворе стоит Сережа с запрокинутой головой, чего-то ждет. Антон занавесил штору, забрался под покрывало. На стене с цветной фотографии на брата смотрела сестра, а он на нее. Вцепился немытыми руками в угол подушки, долго ворочаясь, засыпал.
  
  -6-
  Посмотрев, не отрываясь, на этажное окно минут десять, Сережа ушел со двора Антона к себе домой. Это недалеко, там еще летом жил его друг Антон, до переезда сюда, до гибели сестры его Лизы. Раньше Сергей с Антоном были соседями и виделись чаще. Нынче - редко, преимущественно в школе, иногда на улице гуляли. Антон изменился.
  Сам по себе Сережа мальчик ничего: смелый, умный, нежадный, не ябеда, только осела в нем привычка всюду следовать за своим любимым другом, подражать, угождать ему. Выбрал он себе эту роль слуги зачем-то. Может быть из-за роста, или слабого голоса.
  У Сергея, как и у Антона, есть мать без отца - очень красивая, изящная женщина. Одевается со вкусом безупречным. Улыбка такая легкая, незабываемая и растворяется, кажется, в воздухе, сверкнет и развеется. Ухажеры ее - не уследишь, каждый час сменяются. Домой, надо отдать ей должное, никого не водит, поэтому всегда в отлучке. Я на работе задержалась, я у тети Лены или я в магазин и т.д. Сын пробовал остановить, ревновать, удержать мать свою, напрашивался с ней, но всюду отповедь, увиливания, отговорки. Посиди дома, посмотри телевизор - разрешаю, послушай музыку - разрешаю, можешь погулять - разрешаю, только не далеко и не долго. Что обозначает это родительское не далеко и не долго? Наверное, тоже самое, что и скоро вернусь, я по делам. Кто знает, когда она придет домой и будет врать, где была. Обычно после полуночи дверь открывает. Сразу в ванную и спать. И идет Сережа беспризорно один по всему городу или вон с Антоном, когда его отыскивает, но чаще без. Дома одному страшнее, чем на улице, в комнатах такие кошмары. Тогда, придя домой поздно вечером, понавключает везде свет и скулит под одеялом, дожидаясь родительницу свою, пока не угомонится тяжелым сном.
  Друзей не много у Сережи, не друзья даже, полудрузья, ненастоящие. Юрка сосед, заходит телик смотреть, поесть, в приставку поиграть, обменяться кассетами, картриджами игровыми. Долго не отдает, если чего возьмет, забывает, потом не докажешь. Приходит через несколько недель спустя, снова одалживает. Наглый такой. Второй полудруг - со двора, тоже Юрой зовут. Бродяжный мальчик, дикий. Живет редко дома, там у него родители пьющие и дерущиеся. Все знают. Юрка часто бьет Сережу, когда клея нанюхается или пива напьется. Сережа тоже правда бьет Юрку камнем, палкой, но не сильно. Такой он этот Юрка со двора, никто его не любит. Часто творит, хулиганит, и Сережу втягивает в дела. Его Сережа старается избегать, не то, что Антона. С Антоном совсем по-другому. Антон несколько раз водил Сережу к себе в гости, наливал чай, конфетами угощал по-настоящему, по-дружески. Никогда не отнимал вещи, не закидывал шапку на дерево, не ронял в лужу учебный пакет. Ну и что, что бьет время от времени, зато от других ребят защищает, более сильных, которые поклевывают Сережу в школе и на улице, берет с собой гулять в парк. Это ничего совсем, что называет Антон его обидными словами или дает пинка холостого, когда не в настроение, а тут еще Сережа со своими дружескими заискиваниями. За ним он может сотни кварталов плестись, слушать, предано глядеть, выполнять любые его прихоти. В последние дни Антон выглядит грустно и губы напряжением собраны, он становится таким печальным, что хочется прижаться к нему и крепко обняв, молча пожалеть, рискуя получить крепкую зуботычину или в ухо.
  Про отца своего Сергей знал, что тот был подлец, негодяй, нас бросил - так говорила мать его. Больше ничего. Такого же не бывает, слишком просто, скупо. Ладно, пусть он негодяй, зачем тогда Сережа вообще на свет появился. Чего-то она не договаривает, лукавит как всегда. Почему взрослые так много врут? Лгут и сами же страдают от непонимания, фальши потом. Много страдают, а вместе с ними их дети.
  От матери ничего не добьешься, только поменяешь полюс настроения ее. Положит Сережа голову свою на колени матери, та его гладит - любимый, драгоценный, ненаглядный сыночек мой, красивый. И ляпнет Сережа зачем-то - мам, расскажи про папу, а как он выглядел, а что он делал, и так далее. Никого не любил, ничего не делал, поддонком он был - вскипала она. Мальчик обижался, отворачивался, дулся. Ничего из нее не вытрясешь. А Сережа прилипал к экрану, когда показывали старый черно-серый фильм один, не помню, как называется. По сюжету мальчик ждет папу с войны, а ему внушают соседи, что папа погиб, но он знает, что папа не погиб, потому что папа разведчик, и в конце фильма папа приходит и говорит: Здравствуй, сын, я твой отец... Ну, обнимемся что ли? Вот ты какой вырос... Потом выбегает мать мальчика и плачет, и Сережа начинает плакать, но чтобы никто не видел. И тогда, наверное, становится легче.
  Недавно объявился отец. Разведчиком он не был, но тоже отсидел в тюрьме, ездил по загранице, вернувшись, сразу к Сереже. Был мальчик во дворе, решая, куда ему податься вечером, когда подъехала иностранная красивая машина с дисками на колесах, а из нее вышли два жулика. Один кивнул на Сережу и подойдя, обернул его к себе. С минуту глядел как на пустое место, потом блеснул золотыми зубами:
  - Серега что ли? Ну, здорово, - протянул жулик руку. - Мать-то дома? Испугался что ли? Или узнал меня? - состроил кривую ухмылку жиган.
  - Папа, - тихо пролепетал не Сергей, а какой-то другой мальчик. А сам он не мог, стушевавшись и околев.
  - Молодец... Почувствовал, да?.. Пойдем, поболтаем?
  Такой замечательный день был у мальчика! Наверное, он до сих пор его помнит и хранит заветно. Отец возил по городу, кормил в кафе, купил много игрушек в валютном магазине, отвел на аттракционы, катал с горок, стрелял с ним в тире. Не писал, потому что мама все равно не дала бы тебе ни одного письма, не любила она меня, предала. Но маму ты, однако, уважай, она тебя прокормила, не в детдоме же ты вырос. Только ей ничего, ни гугу, я сам потом. Говорил отец со своим товарищем на непонятном взрослом языке мало, но эти слова заменяли тысячи пустых слов. Еще похлещи, чем у старшеклассников.
  - Скажи, Серега, тебя кто обижает в школе? - с внимательной серьезностью обратился к нему отец.
  - Нет, - мгновенно соврал отцу и зачем-то опустил голову. Отец оскалился и кивнул, наверное, тут же раскусил обман:
  - А друг у тебя есть?
  - Да.
  - Как зовут?
  - Антон.
  В следующий раз папа обещал сводить его в цирк и купить новую приставку, взамен старой. От счастья такого даже забыл Сережа его поблагодарить, как загипнотизированный пошел от машины неверными шагами домой. Серега, маме молчи. Мальчик, придавив к груди груду игрушек, обернулся на отца и кивнул. Грубое, смуглое лицо отца последний раз сегодня сверкнуло золотыми коронками и исчезло за темными стеклами. Не рассказывать ей ничего, она не должна знать. Секрет. Как же тяжело держать в себе такую радость, просто сил не хватает.
  В квартире темно как всегда. Только мамина куртка уже висит. Неужели, так поздно. Почти полночь. Мама пришла, и не найдя сына дома, кинулась голая искать его по всем дворам. Серега взволнованно прошел по коридору. Но мама лежала обычно, в своей постели. И на утро никаких разговоров не случилось. Наверное, отец предупредил ее, что возьмет Сережу с собой, не могла же она не заметить отсутствие сына.
  Не такой он, если присмотреться, мрачный, и совсем не подлец, это она сама выдумала, она сама предательница. Он на нее не обижается. У него же золотая улыбка, выдубленная темная кожа, тяжелые, твердые руки. Не притворяется же он, зачем. Почему тогда мать его не желает видеть. Она стесняется, ей стыдно, она ему соврала. Сколько всего непонятного. Сережа спал.
  Откуда это? Обнаружила мать через неделю винтовку с прицелом, такую как будто настоящая, очередной, совсем недавний подарок отца, который теперь встречался с мальчиком каждую пятницу и вторник. В одной руке у нее была самострельная винтовка, в другой пистолет. Расспрашивала, между прочим, без интереса. Если промолчать - любопытство возрастет. Надо не мешкая отвечать. Неправда - так привычна для безвыходных ситуаций. Дети врут родителям, поверьте, больше, чем те им. Но правда в том, что они хотят говорить правду, кричать о ней в самое ухо пап и мам - отец дал, мне подарил, он меня любит и тебя любит, нас любит, мама, вы будете снова жить вместе, вы будете вдвоем, а я с вами, и мы будет жить вместе, или я из дома сбегу.
  - На улице нашел, - само собой слетело у мальчика.
  - Сереженька, будь золотцем, принеси мою сумочку.
  - Ты куда?
  - На встречу.
  - С Лешей?
  - Да, с Лешей, - кривлялась перед детской его строгостью родительница. Улыбалась своей исчезающей улыбкой и пачкала ребяческую щеку помадой. - Не ревнуй, я только тебя люблю. Ты мой единственный.
  Вернется вечером. Посмотри телевизор. Пригласи кого-нибудь из друзей. На плите сосиски с макаронами - съешь меня, в кастрюле кисель - выпей меня. Идет, ни о чем так и не догадавшись. Но они встретятся, скоро совсем и насовсем. Он возьмет своими крепкими руками маму в охапку, посадит в машину, и увезет быстро от ее вечной злости на море, в магазины, на аттракционы, в цирк, в кино, в ресторан. Вернутся папа с мамой, откроют дверь одновременно, одновременно войдут, одновременно улыбнутся Сереже - обязательно.
  
  -7-
  Перед школой утром мать Антона выглядела более чем спокойной. Потрепала сонные плечи сына, ласково позвала умыться, позавтракать, в школу. Сама давно готова уходить, убегать, ускользать на работу. Тоже ведь забвение. О вчерашнем - ни слова, ни полслова, ни четверть слова. Антоша, вставай, пора в школу. Распахнула кулисы комнаты. А он не показывался ей из-под одеяла, как паучок сидел в своей норе. Наверное, синяки по всему телу пятнами.
  В кухне на теплой сковороде жаренная в масле картошка. Котлеты рядом пирамидкой - профессор готовил. Чай сладкий, разбавленный прохладной водой. Торопись, не то опоздаешь в школу. Она уходит раньше, ей дольше добираться. Как только мать вышла, он перестал жевать завтрак и вновь свалился на кровать.
  С тех пор, с тех самых пор, как ни стало Лизы, сестры его, мать особенно старалась выглядеть с утра так, будто вчерашнего дня не было. Такое может свести сума.
  Кроме портрета на стене были и другие. Лизины фотографии в альбоме и рамках - хранились в шкафу с большим зеркалом на дверце, который на самом деле был космическим кораблем для межпланетных и межгалактических полетов, но об этом знали только Лиза и Антон. Тут же в засаленном пластиковом пакете хранились вещи сестры, те, от которых еще не успели избавиться. Внутри красного тяжелого фотоальбома - Лиза одна, Лиза с бабушкой, Лиза с бабушкой и мамой, с папой, она с Антоном и без. Последние фотографии цветные, - там на них она веселее. У Лизы, на самом деле, было два настроения - задумчивое и веселое. Младшего брата она ни за что не обижала, его она жалела, потому что у мамы не было времени жалеть. Это Лиза научила его маркировать маршруты на картах пунктиром и рассчитывать расстояние в километрах. Говорила, как они классно станут путешествовать, повзрослев со временем. Много рассказывала про отца. Она его больше видела и знала, а может быть, и выдумывала, как однажды он ее брал сплавляться по тайге. Она любила выдумывать и рядиться в рассказах, но лгать не любила, ей было лгать неудобно, как будто майку наизнанку надеть.
  Сняв с себя одежду, мальчик рассматривал через отражение собственные ребра, нежное лицо с раненой бровью, ободранный подбородок, лоб, сливовые пятна на спине, по бокам. На первый урок торопиться бессмысленно - опоздал. Лиза бы заставила, Лиза бы погнала бы до самого класса бегом. Среди ее вещей, скомканных за ненужностью темно-синее платье школьное, - ей оно шло - с оборками, воротничком белым, рукавами, слегка прикрывавшие ее прозрачные руки. Неумело, кряхтя, Антон, изгибаясь, забрался сквозь купол юбки в платье и присмотрелся к себе. Похож отдаленно, если бы не эта сутуловатость. Волосы бы чуть длиннее, зачесать их набок, заколоть невидимкой, как проделывала сестра. Он улыбнулся, - ему удалось ненадолго, искренне порадоваться чему-то. Невероятно, пред Антоном стаяла грустная, хрупкая, то похожая, то непохожая на себя Лиза. Улыбнись Лиза, - и он улыбнулся снова не своей радостью. Теперь покружись быстро-быстро. Спина должна быть ровнее, подбородок выше. Что случилось с этим мальчиком, куда он делся? Он пропал?
  - Ты чего опять надулся как индюк, Антоша, - хихикнула сестра.
  - Ничего я не надулся.
  - Хочешь, сейчас покажу тебя? - надула щеки Лиза и, не выдержав, расхохоталась.
  - Где ты была, Лиза? - прервал ее своей взрослой угрюмостью брат.
  - Где? Здесь. Ты чего, совсем что ли?
  - Я соскучился по тебе, Лиза, - скривил губы Антон.
  - Ты такой шкодный, - погладила она брата и прижала крепко к груди. - Давай играть.
  - В путешествие?
  - Давай.
  - Чур я поведу. Полетели? Куда?
  - Давай недалеко, на Северный полюс, ты там в прошлый раз свое ружье забыл.
  - Помню. Полетели... Корабль отправляется, прошу капитанов занять свои места...
  Антон вылез молча из шкафа, засобирался. Аккуратно складывал вещи сестры, прятал, как были. Обратно - тот же мальчик. Влез в майку, джинсы. Совсем забыл про пачку сигарет вчера! Где они?! Не успел спрятать, обронил, потерял, отдал Сереге - неважно. Главное, курить нечего теперь. Вечером ждать внеочередной беседы о вреде никотиновых смол и заодно алкоголя. Будто он маленький, не понимает, будто, он о вреде. Не всякий раз приходит ощущение, что, не успев начаться, день для тебя уже закончился.
  Приплелся Антон ко второму уроку уже.
  Было похоже, что класс его давно ждал, внимание с появлением Антона сосредоточилось только на нем. Сергей как обычно крутился рядом, рассказывал про Лешиного брата, про Толю, который собирается Антона ждать после занятий, советовал, просил быстрее уходить, чем весьма раздражал. Леха, побаиваясь выказывать открыто свое удовольствие, злорадно зубоскалил с заднего ряда и даже имел неосторожность пошутить насчет денег, которые якобы Антон должен ему, но поплатился за свою ухмылку молниеносным пинком от Сергея, являвшего, обычно, естественное продолжение мысли Антона. Леха, конечно, предпринял попытку догнать чернявого коротышку, отомстить, но тот вильнул за спину товарища и повелителя, так что оставалось ему лишь злобно огрызнуться.
  Дело стало прозрачнее воздуха. После третьего урока Антона позвали в туалет, где собралась знакомая со вчерашнего вечера компания. Почтил присутствием совет старшин из одиннадцатого в качестве высшего судейства. Разборка продолжалась чуть меньше десяти минут. Антон, куривший у батареи, казался совсем смирным, в отличие от Лешиного брата, строившего нелепые гримасы, молотившего матерные слова со злодейскими угрозами. У Антона руки не дрожали, неизвестно, как у него получалось поддерживать достоинство. Хладнокровие его подействовало самым положительным образом на судей, они начали, очевидно, склоняться на сторону шестиклассника, поэтому и приговор смягчили, при этом не смогли снять всей вины за проступки, зато освободили от уплаты выкупа за Лехиного брата. Был учтен тот факт, что его уже били, и не один на один, а компанией. Но за выходку с разбитой бутылкой и оскорбления в адрес Лехиного брата и его компании полагалось понести повинность - либо заплатить сумму в 4000 рублей или съесть кусок мыла. Последнее носило исключительно символический, фольклорный смысл. В любом случае - принести деньги или съесть несчастный грамм мыла - это влекло свержение с пьедестала, и полную победу Лехи. Толе, Лешеному брату было выгодно заиметь своего приспешника в шестом, во-первых, он расширял сферу влияния, значит, думал о десятом, во-вторых, обеспечивал не столько надежную поддержку своему родному брату, сколько не хотел в будущем прослыть старшим братом того шестиклассника, которого ни во что не ставят одноклассники. С этой стороны уничтожение оппозиции было единственно правильным поведением Анатолия. Требовалось срочно привлечь на свою сторону высших арбитров, одиннадцатиклассников. И Антон выбрал, на мой взгляд, самый простой, надежный способ пасть с достоинством - он вызвал старшего брата на драку. Никто не возражал.
  Нельзя было наверняка предположить, что случиться после того, как спустя небольшое количество ударов Антона уложат на землю и повторно начнут избивать. Но это хотя бы избавит его от потери авторитета и даже наоборот - стать шестиклассником, избитым девятиклассником сравнимо с геройством. Возможно, по своей глупости, отчасти от ярости нынешней Толя не замечал тонкости политического хода.
  Когда выходили толпой из накуренного туалета, Сережа стоял тут как тут со своим и Антоновым учебными пакетами, как верный слуга своего повелителя. Вот сейчас, наверное, ликует Леха сидя на географии, гад!
  - Слышь, Серый, - позвал мальчика девятиклассник из компании Лешиного брата. - За своего кореша съешь мыло?
  Сережа бросил взгляд на Антона, будто спрашивая, выискивая ответ.
  - Он мне не кореш, - предупредил Сережу Антон.
  - А кто?
  Ответил мальчик редким нецензурным словом, которое рифмовалось с вопросом. И хоть подобные ругательства считались детскостью в общении среди старшеклассников, однако, в исключительных случаях, неожиданная матерная метафора, приходилась как нельзя кстати в диалогах спорящих или монологе рассказчика, подчеркивала находчивость и оригинальность речи. Сергей нисколько не обиделся, но испугался тому тону, который поддерживал его товарищ, чутким мальчишеским сердцем догадываясь о причинах и следствиях наблюдаемых действий. А старшеклассникам нецензурный ответ шестиклассника пришелся по настроению.
  - Чего ты за него тогда впрягаешься? - Лешин брат сверлил затылок Антону пока спускались по лестнице.
  - А когда я за него впрягался?
  - Ты ... снова за базаром ... не следишь. Не ты Леху просил не трогать твоего любимого Сереженьку?
  - Ну, если это тебе Леха рассказал, то это его слова. А то, что его Леха подпарить решил, это правда. Только Серый моя шестёра, а не его, а значит, только я его могу бить и посылать.
  - О, Талямба ... лихо он тебя осадил, молодец, малой, - одобрительно заржали одиннадцатиклассники.
  Сергея отправили в киоск через дорогу за сигаретами. Процессия двигалась сумрачной толпой по пустым коридорам. После выхода через парадный подъезд старшеклассники, пожелав Антону удачи, отделились в сторону киоска. Но даже это ироническое пожелание со стороны высших судей, возвышала Антона над всей бандой девятиклассников, следующих за угол школы.
  Избивали Антона не торопясь, не так как вчера, а с пытливым наслаждением, скрытым садизмом, стараясь получить от мальчика как можно большее сопротивление. Ему давали подниматься, он не раз отвечал на удары. Кулаки летели с разных сторон - можно было забыть о честности поединка в отсутствие старшеклассников. Били серьезно, с отмашкой, по очереди, чтобы не уставать. Антон корчился, не кричал, стонал, скоро только перекатывался с боку на бок по битому кирпичу, стеклу, окуркам, плевкам, смешиваясь с мусором, грязью.
  Не ощутив полноты производимого унижения, Толя, раздувая ноздри, с выступившими от ярости глазами, встал напротив валявшегося, разбитого шестиклассника, и принялся расстегивать свои брюки, чтобы довести победу до такого предела, после которого обратно вернуться просто немыслимо. Навряд ли после такого можно когда-либо начать ощущать себя вновь человеком, не то, что быть у руля. Интуиция старшего брата, с девятилетнем стажем в системе среднего образования, подсказывало ему единственно верный, эффективный вариант решения проблемы под названием Антон. Будь Антон на его месте, он бы, однозначно, сотворил бы то же самое. Оставить врага побитым, но не поверженным, равно объявить свое поражение, но унизить достоинство, и шантажировать публичным высмеиванием - совсем иной дело. Свора Лешиного брата зашевелилась, предвкушая яркое, веселое зрелище, но тут произошло настолько резкое событие, что даже ухмылки на физиономиях девятиклассников не успели перемениться на удивленные, так и позастывали. В одно мгновение Толю выгнуло, он схватился за голову, визгливо крикнул, как пораженный. Таким перепуганным, растерянным Сергей ни разу не выглядел. Несколько секунд назад не зная, звать ли ему на помощь или скрыться отсюда поскорее прочь, теперь он стоял со своим порванным школьным пакетом в руках, из которого от удара вылетели все учебники и школьные принадлежности.
  Нужно убегать, отвлекая внимание на себя. Сергей бегал шустрее всех коротконожек в школе, но ярость пораженного девятиклассника с ушибленным ухом оказалась быстрее. В два прыжка он поймал Сергея, сгреб невесомое тело в каменный кулак, выбив весь находившийся в нем дух. Извиваясь под почти рвущими его на куски безжалостными, остервеневшими руками, Сергей кричал истеричным сорванным, почти девичьем криком заключавшем в себе и страх перед сильной болью, и сожаление в содеянном поступке, и прощание со всем белым светом. С трудом друзья отрывали Серегу от полуобморочного бешенства Анатолия. И вовремя увели, потому что из дверей парадного подъезда уже неслись несколько преподавателей. Кто им доложил? Теперь будет разбирательство, возможно даже милиционера вызовут. В довершение ко всему родителям сообщат. Такое не скроешь. Не скажешь, упал со ступенек.
  
  -8-
  А недавно в жизни сторожа детской стоматологической поликлиники произошло невероятное. Под вечер человек в плаще возвращался домой. На крыльце встретил девочку из четвертого подъезда - дружелюбную, но, к сожалению, необщительную. Взгляды их сошлись, поздоровались, - человек в плаще замешкал секунд десять, заговорить не решился. Обычно дети пристают, спрашиваю, а она - молчит, - задумался человек в плаще, поднимаясь на свой этаж. Открыл входную дверь, и не захлопнул - мелькнула чья-то тень, по полу зацокали коготки. Он ойкнул, не успев испугаться, узнал знакомую таксу бурого цвета, сучку по имени Марсельеза.
  Хозяева собаки давали ей полную свободу: сучка бегала по закоулкам, подворотням, пропадала по суткам, питалась несвежими помоями со свалок. Люди подкармливали бедолагу, они любили ее, окрестив по-своему, Марусей. Она была не домашним и не диким животным, но общественным. Помимо таксы хозяева держали дочь, малообщительную и в целом дурочку. Нижняя губа у нее всегда была заправлена под верхний ряд зубов. Иногда она появлялась во дворе, ни с кем не играя, бывало, завязывала Марусе на шее веревку, волокла за собой аж до самой церкви, где выгуливали домашних животных.
  Кто знает, отчего Марсельеза решила зайти в гости к одинокому сторожу детской стоматологии, ошарашив хозяина квартиры, стала обнюхивать углы - собачья непосредственность, семенила лапами - беззастенчивая. С интересом он наблюдал за ней из-за угла долго. Вернулась нюхать гостеприимного хозяина квартиры: фалды его плаща, туфли. Протянутые к ней руки принялась лизать с чувством обязательной благодарности.
  Поздним вечером такса лакомилась остатками ужина: вареными клецками и небольшим количеством тушеного говяжьего мяса из консервной банки. Принявшись за свое обычно дело - чтение под лампой в плаще на голое тело, - мужчина отвлекался на шнырявшую всюду собаку. Такое скупое внимание со стороны хозяина ей, наконец, надоело, она начала скрести пол, дверь, скулить, чтобы выпустили. Сторож стоматологической поликлиники, наверное, не был знаком с особенностью ухода за животными. Не выражая открыто никакой заинтересованности нуждами животного, человек в плаще продолжал изучать любимую книгу, между тем, выглядел бодрее обычного, и неглубокая улыбка висела между губами.
  Начитавшись, хозяин слез с табурета, перешел в комнату, уселся напротив телевизора. Марсельезу перестало быть слышно. Не дождавшись, она нашла укромное место в коридоре и теперь, когда потребности выйти отпали, пригрелась на паласе, в комнате с новым своим хозяином. Мужчина переходил с канала на канал, внимание его соскальзывало, выдержать более пяти минут одну телевизионную передачу ему не хватало терпения. На одном из каналов появилась картинка сладострастной, полуобнаженной женщины, просившей позвонить ей по номеру, чтобы поговорить. Он почти сразу взялся за трубку, завертел диск старого эбонитового телефона. Кончики ушей и затылок подпрыгивали от нетерпения. Трубка коснулась щеки, - конфетный голосок полился ему прямо в ухо:
  - Я рада, что ты мне позвонил. Ты просто не представляешь, как мне грустно и одиноко в моем пустом доме, на огромной холодной кровати. Скажи, как тебя зовут? Ты слышишь меня?
  - Да, - вздыхая, выдавил из себя он.
  - Мне кажется, ты очень смелый и немного скромный. Хочешь, я расскажу тебе, как я выгляжу?.. Ладно. На мне легкий шелковый халат, под ним прозрачная блузка...
  - А у меня собака, - громко перебил он ее.
  - Расскажи мне о ней, - мгновенно нашлась женщина. - Чем она сейчас занимается?
  - Лежит.
  - Ты любишь собак?
  - У нее такие маленькие, белые зубки, - мужчина засмеялся невпопад, как будто вспомнил про что-то умильное.
  - Я тоже обожаю собак. Ты хотел бы сделать это с ней или чтобы я с ней это сделала? Как зовут твою собаку?
  Человек в плаще положил трубку на отбой. Прошелся по комнате. Взял коробку из-под обуви со своего письменного стола и, сел на диван. Из коробки ему нужен был шприц и ампула. У него немного болела голова, - тыльной частью ладони левой руки тер лоб, пока кожа не покраснела. Усмирив боль, человек в плаще поднял с полу Марусю и посадил рядом с собой на диван. Придерживал ее, чтобы не сбежала, гладил от макушки до хвоста. Марсельеза вертелась. Ласки были такими неумелыми, взволнованными. Пару раз она чуть не ускользнула с дивана, но человек в плаще прижал ее к обивке, обездвижив, вколол ей содержимое шприца, сучка взвизгнула, но удрать не смогла.
  Полосатое мерцание от экрана работающего телевизора растворило стены, мебель, пол и шторы, заставило поплыть пластичными волнами толстыми и упругими. Разлинованное лентами видение шипело рябью, погасая.
  
  -9-
  Сережина мама приняла на веру рассказ, где ее сын был бит группой хулиганов, напавших не с того не с сего на него с Антоном. Вернувшись на следующий день со свежими синяками и ссадинами мальчик даже не стал оправдываться перед матерью, она просто не заметила изменений или приняла их за прошлые. Через два дня сходила в школу за объяснением. Получила уверение завуча в том, что виновные будут наказаны, а зачинщиков исключат, но и она должна понять, ведь Сергей намеренно выгораживает тех, кто совершил с ним это злодейство, они с Антоном, сговорившись, твердят одно и тоже, не выдавая преступников, а стоило бы им сознаться, как негодяев тут же исключили бы из школы. Мама Сережи мало чего поняла, но пламенным объяснением старой комсомолки осталась довольна. Виновных не исключили.
  Папе Сережа рассказал правду. И папа обещал, что сам пойдет и разберется. Это сильно приободрило мальчика, представлявшего теперь свою учебу, как череду бесконечных побоев и унижений от Лешиного брата, и, конечно, самого Лехи, ставшего патроном всех средних классов с уходом Антона.
  Пролежав в больнице две недели, Антона, по просьбе матери перевели на стационар. Перелом ребра и легкое сотрясение. Дома он, лежа под одеялом, получал смертельные дозы гнетущего его внимания от матери и ее профессора. Внимание матери выражалось в немногословной плаксивой ласке. Профессор же, заходя в детскую с предупредительной дробью, принимался нудно рассуждать без участия мальчика об отвлеченных предметах. Им Антон объяснил почти тоже самое, что и Сергей матери, добавив только, что ребята (хулиганы) были не из его школы, и он их видел впервые.
  Антон находился почти все время дома, получая домашнее задание из школы. Ребро и ссадины быстро заживали. Звонил Сергей, передавал последние школьные вести. Вместо того чтобы жаловаться, он сам успокаивал Антона, утешал, того, кто находится сейчас далеко от событий, участником которых Сергей являлся и, наверное, своим собственным нутром прочувствовал их тягость. Может быть поэтому, сознавая свою слабость, желание поблагодарить товарища, с которым несправедливо обращался, Антон теперь особенно холодно отвечал ему по телефону, и каждый раз просил больше не звонить ему. Но каждый раз, услышав его дружелюбный голос, напрягая желваки, терпеливо слушал, отвечал.
  Дни приходили как назло теплые и приятные. Сдуваемые листья слабо хрустели под ногами, собирались в кучи. Появились первые головные уборы, но пальто и куртки еще не надевались. До отопительного сезона - целый месяц.
  Оставаясь один, Антон брал вещи сестры, мерил каждую, наслаждаясь, исчезая надолго в ее образе. Один раз, едва не появился перед вечно усталыми очами матери своей. Вовремя тогда спохватился, заметя распахивающуюся дверь. Она упала бы в обморок, наверное, увидев умершею дочь свою живой.
  В конце текущей недели мальчику вернулся прежний аппетит. Профессор счел нужным взять его с собой на работу, чтобы развеять. Работал мамин ухажер, конечно, в большом институте. Не желая быть развеянным, в особенности профессором, Антон, однако, согласился не прекословя только за тем, что ему, как он выразился, было до фиников. С тем же напускным безразличием он пристально рассматривал, спустя некоторое время, колоннаду фасада старого институтского корпуса, гигантский каменный холл, высокие просторные коридоры, веселых, озабоченных, рассеянных студентов. Поднимаясь и спускаясь по лестницам, переходя из оного коридора в другой, мальчик слышал навязанную ему профессором историю учебного заведения, полную пустых дат, незапоминающихся фамилий. Подытожил свой доклад профессор предположением, что и Антон может в грядущем обучаться в стенах славного ВУЗа. Мальчик ничего не ответил. Может, он тоже пытался предположить насколько вероятно ему живым доучится до одиннадцатого и поступить в институт.
  На первый взгляд обстановка института мало чем отличалась от привычной школьной, но было в ней что-то вызывающее недоверие, сомнение. Прежде всего, масса учащихся ходила без учебных пакетов, использую за место них глупые портфели или нелепые рюкзаки. Затем одежда - совершено разнообразная - от делового взрослого костюма до покоренного модой прикида. Нельзя было также выделить по виду козырей и блатарей, каждый держался независимо, и в тоже время создавалось впечатление, что здесь каждый друг с другом знаком. А кто действительно пользовался в институте авторитетом, так это невзрачные, непримечательные преподаватели и профессора, - вроде, маминого ухажера. Любое замечание учителя направленное в сторону студента - мгновенно и рьяно выполнялось. Мальчик не мог поверить, учащиеся не только толпами бегали за преподавателями, но и открыто выражали свои подобострастность и трепет перед их персонами, и даже сносили любые оскорбления от них, ради оценки, экзаменов прогибались бессовестно. А еще они не бьются, не толкаются, матом или простым ругательством совершенно, кажется, не владеют. Звонят там на урок шесть раз: одни в первый раз, два во второй, три в третий для того, чтобы где бы ты не находился смог услышать, успеть на урок. А уроки они называют - пары, потому что студентов учителя парят почти час, не дают отдыхать. Уходить с уроков, опаздывать студенты не боятся, потому что за это их родителей не вызывают.
  Некоторые совсем не замечали Антона, другие кивали в его сторону - перешептывались, девушки хихикали. Мальчик смотрел из-под бровей плотно сдвинутых, он находился не на своей территории, со здешними правилами знаком не был. Профессор заходил в очередную дверь, исчезал внутри надолго, прося подождать его снаружи. Ждать приходилось минут по десять - Антон порывался удрать. Пару раз пробовал стрельнуть сигарету у студентов, но его отшивали.
  Дойдя до бесконечного уныния, Антон, влачимый профессором, был проведен в огромный зал с сотнями парт в несколько ярусов. Их было так много! А преподавательский стол с кафедрой отдельно стоял в самом низу, рядом с доской и белым экраном как в кинотеатре. Антона усадили на первый ряд с девушкой в очках с алюминиевой оправой. Мальчик угрюмо взглянул на студентку, оценивая ее как местную зубрилу, - студентка кротко ему улыбнулась улыбкой опытной наставницы.
  Зная, что в первых рядах сидят либо наказанные, либо отличники, можно предположить, что отличники были какие-то особенные. Во-первых, они смеялись не тише остальных, во-вторых, слишком прилично выглядели для ботаников, в-третьих, руки тянули не они, а те, кто сидели на самых последних рядах.
  Звенели три звонка. Начиналось. Последние рассаживались. Столько студентов! Входили после звонков, даже не спрашивали разрешения профессора. Что за чудесное место! Хочешь - заходи, хочешь - выходи. Не то, что в школе. И с преподавателями - ухо востро, и с одноклассниками - не расслабляйся. То-то они все здесь такие счастливые.
  Профессор заговорил и накрыл шум залы мгновенно. Студенты замолчали сами собой. Кто-то продолжал говорить, но шепотом, было интересно, но не слышно. Шариковые ручки зашуршали по тетрадным листам. Антон покосился на тетрадку соседки, которая быстро, без остановки конспектировала и даже успевала некоторые фразы или слова подчеркивать зеленым и красным фломастерами - завораживающее зрелище для того, кто впервые наблюдает подобное.
  Профессор парил студентов теми же разговорами на отвлеченные темы, что вел с Антоном во время его лечения. Не находя ничего интересного в нудном трепе про богов до нашей эры, про лесных муз и прочее, мальчик заскучал, через полчаса совсем изнемог сидя. В школе он поднял бы руку и попросился бы в туалет. Антон решил, когда профессор снова отвлечется на доску, незаметно удалиться. Он услышал свое имя, пересекая порог класса, но было поздно, мальчик несся вниз по лестнице, вон от длинных коридоров, высоких стен. Перед институтом, он все же остановился обернуться и еще раз оценить это изумительное, чудесное заведение. Конечно, лучше, чем в школе. Наверняка. Ни врагов, ни друзей - он тут один, свободный. Он тут самый молодой ученик, если не считать той девочки. Постой! Так это та самая, из парка? Мальчик припал к мраморной колонне. Совпадение. Странная встреча. Почему привлекла она его внимание? Стояла со взрослыми девушками, студентками, слушала их разговор. Антон наблюдал, на секунду, словно забыв, где он. Как же ее звали? Маша да? На велосипеде в парке она была с подругой, теперь она в платье, вязаном жакете, волосы не собраны в хвостик как тогда, а распущены, на ногах не кроссовки, а туфли лаковые.
  Надо же именно здесь, сегодня и сейчас ему встретить ее. Хотя чего опасаться, если она его не видела тогда. Но она повернула голову и сразу нашла Антона, будто узнала. Антон отпрянул, зачем-то спрятался за колонну. Смысл этого поступка, ему не был понятен. Сработала внутренняя пружинка, вроде стыда, но не его, чего-то другого, более непонятного, древнего, до нашей эры. Посылая на себя проклятия, прижимая сильно затылок к перекатному камню, Антон решил не выходить. Какого черта он спрятался?! Что случилось?! На тебе, поймал сам себя за нос. Потерпев немного, он выглянул осторожно несколько раз, осмотрелся. Она ушла.
  
  -10-
  Папа обещал явиться в школу, разобраться с пацанами: с Лехой, с его братом Толей. Мальчика били уже реже, больше издевались, унижали. Он стал понемногу приспосабливаться к новому положению, привыкать. В этом помогало обещание отца, мысли о том, что ожидает его друга Антона, когда тот вернется. Плевки в волосы, валяние одежды по земле, пинки, затрещины переносились им терпеливо пока вера в то, что папа придет и сурово накажет обидчиков, дышала в нем. Глядя на заливающегося от хохота Леху, он представлял, как его опухшее от синяков лицо, испугано таращится на тяжелый кулак, занесенный над ним, как Леха не сможет крикнуть от страха и крови в горле. Однажды, после очередного прилюдного унижения Сергей вспыхнул, пригрозил, что его отец скоро придет, и они пожалеют горько. Его подняли на смех. Потом добавили порцию тумаков, а Сергей разволновался. Не потому, что преждевременно открыл свои козыри, но потому, что проболтался. Ведь с него папа взял обещание о нем никому, ничего не говорить. В школе знали, что у Сергея не было отца, теперь пойдут слухи. Мальчик как никогда ревел, бил себя от злости, но этого было мало, и не могло, конечно, исправить свершенное. Папа сказал, дай мне честное мужское слово - слово тайны, слово дружбы. А что теперь - отец разочаруется в нем, если узнает. Можно, конечно, не говорить. Он смог бы с легкостью провести его, как не раз проводил мать свою. Не выдержав, мальчик позвонил по телефону отцу, признавшись во всем. Эх, Серега, Серега, ты же мне обещал, - ответил папа. Мальчик был убит, ему захотелось умереть немедленно, в ту же секунду, но только самой болезненной, мучительной смертью. Вечером у него начался жар, он лег под одеяло, в надежде умереть, незаметно для мамы, иначе она бы могла рассердиться. Невозможно было пережить эту ночь. А утром было то же самое, только жар прошел, за место него появилась глухота, это как безразличие ко всему, но неосмысленное. Уши были словно набиты ватой. Мальчик очнулся на подходе к школе, не совсем понимая, как он здесь очутился.
  К школе как намагниченные двигались ученики разных классов. Их и его влекло сюда не сознательная обязанность, не желание или страсть, но привычка, родина которой страх заводного механизма перед рукой большого взрослого с заводным ключом. Когда это становится привычкой, ни кто из них не знает. Просто однажды каждый убеждается, что ходить в школу - их осознанный выбор, а не страх, быть выброшенным за рамки образовательной программы, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А когда-то не было ни школы, ни ребят идущих в свои классы, ни крыльца, ни Лехи с пацанами на нем, которые пнут Серегу или толкнут. Он упадет, не станет оттряхиваться, войдет за остальными внутрь, пройдет в свой класс, сядет на последнюю парту, где он сидит, конечно, один, так как никто не сядет с опустившимся учеником, опасаясь за свою репутацию. Начнется урок, учительница примется блуждать по журналу, у всех наступит легкое возбуждение, а Сергей, вызванный отвечать домашнее задание, будет выводить из себя преподавателя своим тупым молчанием, глядя в сторону окон, думая об Антоне, о папе, горько сознавая, что при его росте, он не сможет дотянуться до верхнего шпингалета на раме.
  - Показывай своего, Леху, - мальчик будто обжегся электрическим током, рядом с ним, держа его за руку, шел папа. Смятение, удивление и радость, встретившись в душе, производили лихорадку на сердце. - Кто из них?
  Сергей не мог смотреть отцу в глаза, ноги с трудом подчинялись ему, он только и сумел выдавить из себя:
  - Тот в синей куртке.
  Лицо Лехи менялось по мере того, как Сергей с отцом приближались к крыльцу, - испуга не было, проявлялась некоторая нахальная серьезность. Другие перешептывались, кивали на Сергея.
  - Ты Леха? - крикнул отец.
  - А чего надо? - аккуратно поинтересовался Леха.
  - От тебя ничего. Братишка тут твой учится. Зови его, побазарить мне с ним нужно.
  - О чем?
  - О деньгах. И пусть братву свою возьмет, если боится со мной одни на один говорить.
  - Идем, - сказал отец, обращаясь к Сергею, и они вошли в дверь вместе.
  - Когда я стал видеться с тобой, - отец присел на скамью под окном, - я тоже нарушил слово, но я его давал тем людям, для которых подобные слова ничего не значат. А ты мне слово дал, и я надеялся, ты его сдержишь, ведь мы могли бы и дальше видеться.
  - Прости, папа, я случайно сказал, ну, пожалуйста, папа прости. Я нечаянно проговорился, - отец расплывался из-за предательских, неудержимых слез.
  - Знаю, Серега. Я же вижу, что ты не тот, кто может подвести или предать друга, но тебе нужно уметь держать свое слово. Мы можем и дальше встречаться и радоваться всем врагам назло, однако ведь у нас был договор. Мы будем видеться, но мы станем одними из тех, кто не может отвечать за свои слова. Когда этому научишься, считай в жизни повезло, сумеешь отличать хороших людей от никчемных. И тебя станут уважать, только за то, что ты умеешь держать слово, ведь таких людей очень мало, Серега.
  - Почему? - спросил Сергей, не столько ради интереса, но больше потому, что хотел слышать и говорить с отцом, как можно дольше.
  - Ты ведь и сам понял, что держать свое слово - не так-то просто. А еще знаешь, что не просто? Учиться чему-нибудь. Мы сейчас поговорим, и ты пойдешь на урок, и завтра пойдешь, и будешь сидеть на уроке и вот тебе задание - возьми отсюда все знания, которые здесь дают. Там, Серега, сильных и смелых вроде Лехи твоего пруд пруди, но ими водят другие, они тоже сильные, смелые, но главная сила у них в голове. Понял, зачем нужно учиться? Не для хороших оценок, а для себя...
  - Папа, - сказал мальчик и подумал, 'ну какой я сильный, ну какой смелый и никогда не стану умным', он хотел схватить отца за руку, целовать, но осекся, задумавшись на секунду, только обнял, не сдерживая слезы, - я тебя люблю.
  - Беги в класс.
  Отец еще что-то произнес, но сильно гремел звонок и невозможно было услышать.
  
  -11-
  - Мама в последние дни грустная, - задумчиво бросила Лиза.
  - Она такая, как ты умерла, - отозвался Антон, не оборачиваясь.
  - Нет, в последнее время она совсем стала больной. Из-за тебя... Ты не хочешь со мной говорить?
  - Лучше бы я умер вместо тебя.
  - Ах, ты, бессовестный, самолюбивый мальчишка! Ну да, конечно, легче вот так обидеться, разозлится на всех и сидеть сам с собой.
  - Мне тяжелее, чем тебе сейчас, Лиза!
  - Кем я хотела стать, помнишь?
  - Не знаю.
  - Знаешь. И ты хотел.
  Сестра лукаво прищурилась на брата:
  - Ну, так, что, Антоша?
  Антон лег на кровать, заложив руки за голову, его будто беспокоила неотвязная мелодия, блуждавшая в еле заметных морщинках, миловидного девичьего лица его.
  - Лиза, а... кто такие нимфы?
  - Нимфы? Это ты от профессора услышал?
  - Он говорил, они живут в лесу.
  - А-а, это, кажется, вроде лесных фей что ли.
  - А они как молодые волшебницы или как старухи-колдуньи?
  - Скорее как взрослые девочки... Слушай, а это, кстати, не та девочка, про которую ты мне рассказывал?
  Хищно подлетев к окну, мальчик впился острым глазом. Во дворе происходила сцена. Пять девочек обступили одну, которая толи заслонялась от них велосипедом, толи пыталась удержать его при себе. Девушки не давали велосипедистке съехать с места, с пяти сторон наступая. В велосипедистке Антон угадал Машу, ту, что встретил в парке и возле института. У нее с девушками там внизу происходила ссора доходящая до рукоприкладства.
  - Ты бы спустился, помог ей, - проговорила озабоченно сестра, но Антон уже уносился в дверь, не помня себя. За несколько секунд он преодолел десять лестничных пролета, выносясь во двор, настигая, уже дерущихся, орущих девушек. Приближаясь, он видел, как одна из них, самая крупная удерживала за волосы Машу, в то время как ее подруги отбирали велосипед. Не давая предупреждения, ни секунды не задумываясь, Антон поймал свободную руку рослой девочки, вывернул ее, так что та взвизгнула и шлепнулась на колени.
  - Гадина, ты чего делаешь, больно же! - растеряно завопила она поднимаясь. Антон, продолжая свирепую атаку, подобрал первое попавшееся с земли и замахнулся решительно на остальных девушек, те с воплями брызнули в стороны.
  - Дура ненормальная! - закричали девушки, оказавшись на безопасном для них расстоянии. И тут у мальчика страхом померкло глаза, колени, руки перестали подчиняться ему, горло наполнилось осушающим горячим песком. Он в мгновение осознал, что произошло. Антон стоял посреди своего двора с оглоблей в руке, одетый в платье Лизы, сестры своей, не соображая, что ему делать дальше.
  - Сама, дура, поняла! Идиотки, - крикнула в ответ Маша и взяла Антона за руку. - Пойдем отсюда, пошли. Плюнь ты на них, идем!
  Они направились в сторону соседних дворов:
  - Меня Маша зовут. А тебя?
  Антон молчал, потому что думал, и думал он о двух вещах: во-первых, он не верил, что идет так запросто, близко, рядом с Машей, держит ее слабую, теплую руку, во-вторых, что он идет в девичьем наряде днем по своему району.
  - Смотри, у тебя же синяк, - обратила внимание Маша на руку мальчика, с которой недавно сняли бинты. - А почему ты молчишь?
  Они прошлись еще несколько метров.
  - Если хочешь, я тебя домой провожу, - предложила Маша.
  - Нет.
  - Так ты все-таки разговариваешь?
  Антон усиленно напрягал сознание, чтобы очнуться. Главное теперь не быть замеченным знакомыми, иначе...
  - Эти девчонки еще там. Давай подождем немного, пока они не уйдут совсем, а потом вернемся.
  - Давай, - но что ему девчонки, ему бы подальше уйти от двора, от дома, от района. Она не представляет, что будет, если пацаны увидят его сейчас на улице, узнают, это же будет...
  - Спасибо, что спасла. Если бы не ты, они меня бы точно побили.
  - Пожалуйста.
  - Ты скажешь, как тебя зовут или это секрет?
  - Лиза.
  У нее было 344 рубля, и она хотела отблагодарить свою новую подругу за спасение, поэтому предложила съесть по мороженому на набережной. Лиза настояла идти в парк - самое укромное место в городе. Купив сливочные в бумажных стаканчиках с палочками, они углубились в парк и расположились под огромной двуствольной березой, - совсем недалеко от тайного места Антона. Маша объяснила, что с ней произошло. Ей недавно подарили велосипед. Она стала учиться ездить на нем, пока выходило у нее плохо. Сегодня Маша случайно наехала колесом на девочек. Извинений им было недостаточно, они пожелали сломать его. Маша вступилась за дорогой подарок, не желая уступать, и поплатилась, если бы не Лиза, кстати.
  - Ты дерешься зыко. Тебя кто так научил?
  - Брат.
  - У тебя брат есть? А как его зовут?
  - Антон.
  - А сколько ему лет?
  - Тринадцать.
  - А у меня ни сестры, ни братьев... Мне бы хотелось иметь брата. Он старше тебя?
  - Младше. На год...
  - Ты такая замечательная, Лиза, - Маша прижалась к Лизе щекой и поцеловала.
  Домой Антон возвращался в беспамятстве и невесомый. Ступал не по земле, смотрел - не замечал. Будто это сама Лиза шла, а он только присутствовал. С Машей они расстались на мосту, договорились погулять завтра вместе на велосипедах. Антон обманывал - не будет никакого завтра и Маши, и прогулок, но ему было приятно расставаться, не веря в последнюю и случайную их встречу. Ему нужно резво мчаться, пока сумерки без фонарей, пока мама не вернулась с работы, пока пацаны не встретились ему на пути. Приближаясь ко двору через обходы, лазы, он ускорился, последние метры промелькнул молнией. Затворив за собой дверь, прислушался через стук сердца - дома никого - отдышался, обернулся на трюмо. Не понятно, как она могла не заметить.
  - Глупо, - встретила его Лиза прямым взглядом.
  - Что глупо? - не понял Антон.
  - Бояться глупо.
  - Чего бояться? Чего мне бояться?
  - Сам знаешь, - ехидно улыбнулась сестра и исчезла в комнате.
  
  -12-
  Когда выпадает им возможность не за дорого проявить добродетель, идут они первый ко второму, сосед к соседу, брат к брату, и, обозначенные участливой заботой, интересуются: а вы ее нигде не видели? Если что узнаете, обязательно скажите, не таите, не будьте немы, безразличны, праздны. Другие из них заходят за угол того или этого дома, рыскают по свалкам, с прищуром высматривают, по пути от дома до работы, от магазина до дома, думают такие мысли, которые делают их (людей) добрее и прекрасней. Завистники до чужой добродетели немедленно принимаются писать, собирать подписи, расклеивать и организовывать. На исходе недельного срока выясняются дополнительные обстоятельства, делающие беспокойства, треволнения ненужными. Они успокаиваются, как дети после рыданий или теплых ванн, заснувшие тишайшим покоем, а девочка - не та, которую они искали, а та, которая сама искала не меньше - продолжает под стенами выкрикивать Марсельезу. Ей бы прекратить бередить осадок жалости в людях. Была бы она нормальной девочкой, они бы ей посопереживали, успокоились от всего сердца и наверняка стали на грамм милосердней. Нет, Вика, к сожалению, для них, была девочкой необычной, проще сказать, в медицинском смысле, была она дурой. Они знали обстоятельства, но одно дело знать, а другое выносить ее ежедневные, неугомонные тризны по своему питомцу, бурой таксе по кличке Марсельеза, или любовно Маруся, - чтоб она сдохла.
  Ненормальная девочка, встречая людей, расспрашивала их про свою собаку. Совсем ей было невдомек, как часто тревожит она жителей одними и теми же опросами.
  Вика выбиралась во двор с пеньковой веревкой, служившей ошейником для Марсельезы. Нерушимая уверенность отыскать любимицу именно сегодня пробуждалась в дуре каждое утро будто заново, будто впервые. Иногда забываясь, поддерживала она ошейник, словно такса семенила рядом, через какое-то время, понимая отсутствие, бежала навстречу прохожему, издали выкрикивая: вы мою собаку не видели? В каждом дура узнавала того, кто вернет ей, наконец, ее потерянную таксу. Крупицы добра с таким трепетом, трудом, мучением, накопленные людьми за всю их долгую, нелегкую жизнь таяли от одного только вида ненормальной девочки. Через три недели стало не жалко ни девочку-дуру, ни ее собаку. Марсельеза оказалась на самом деле дрянной псиной, рыскающей по помойкам, и несущей заразу по квартирам, а ее хозяйку, девочку Вику, по мнению большинства, следовало ее же родителям воспитывать лучше или перепоручить специализированному учреждению. В какой-то момент казалось проще скинуться да и купить несчастной идиотке новую таксу, ходили слухи, что они собирались сложиться, на самом деле никто и не собирался.
  Вике часто мерещился лай, он возникал и прерывался так же непредсказуемо, как и ее внимание к окружающему. Она следовала к качелям, неожиданно, сменив маршрут, рвалась к подъезду, ни с того ни сего, как если бы там ей слышалось. У подъезда подвернулся знакомый, и она не медлила задать вопрос о Марсельезе. Человек в плаще, не отвечая, сторонился девочки и, задевая створки двери, с грохотом провалился внутрь дома. Шелестя подошвами по плитам, он поднимался спеша, чуя за своей спиной ребенка, девочку, плетущуюся за ним. Наверняка он успеет быстрее прибыть к двери, запереться глухо от ненормальной. Можно подумать и о том, что механизм замка заклинит или ключ обломится. Волнуясь, мужчина в плаще тиснул ключ в скважину, дернул вправо по часовой, снова, свернул влево - замок хрустнул два раза. Дверь слишком свободно поддалась, едва уведя свой лоб от распахивающейся створки, он зажмурился, ключ выпал из замка и, пританцовывая с цоканьем, подобрался к лестничному пролету, исчез и через секунду опять забренчал окончательно об лестничный марш на нижних этажах. Перепуганный, забывая обо всем, метнулся за ним на звук, отталкивая, восходившую как раз ему на встречу Вику. Ключ не смог улететь далеко, поблескивал на соседнем этаже на ступеньке. Увидев его, сторож детской стоматологической поликлиники, улыбаясь от радости такой, крепко схватил его, прижал в кармане плаща, взлетел на свой этаж, запер дверь и понял, что находится не совсем один в своей квартире.
  Не остановив стеснением любопытство, Вика во все время неслышно двигалась между двух комнат, изучающее разглядывала вещи, с небольшим недоумением или разочарованием. Как и бывшая такса, девочка не находила свое положение неловким, была в гостях непринужденной, раскованной в отличие от хозяина, который застыл как соляной столб чуть только обнаружил незваную гостью.
  Окончив осмотр, дура подсела за стол на кухне, открыла лежавшую на нем книгу. Зацепившись за содержавшиеся на страницах иллюстрации, ее внимание буквально утонуло. Наблюдая беспардонное обращение со своей дорогой вещью, человек в плаще вытянул надутую шею, изумленно развел руки и решительно двинулся на девочку. Шагая широко, порывисто, он вмиг оказался рядом с Викой, и сложно было представить, чем было занята его голова, на что он готов решиться.
  - Чего тебе надо?! Я тебя не знаю! Иди на фиг! - простонал он, отрывая от рук девочки книгу. Раздавленная резким криком, Вика втянула голову в плечи так, будто не знала, с какой именно силой будет нанесен по ней удар. Хозяин потерялся, боязливо попятился. Находясь немного вне себя, он суетливо снял с плиты чайник - с холодной кипяченой водой - сделал глоток из носика, наполнил пустой стакан, стараясь больше не напугать, подвинул к Вике. Заметя предлагаемое угощение, девочка принялась, хлюпая, чавкая, есть воду с аппетитом. Насытившись до половины, она долго раскачивалась на сломанном табурете, сворачивая губы дудочкой, и, наконец, с утомленным вздохом отложила стакан.
  - Ты один живешь что ли? - спросила девочка, словно их разговор ненадолго прерванный продолжился вновь.
  - Один, да.
  - А где твоя мама?
  - Мама-то умерла у меня.
  - А папа?
  - А папа... папа-то умер.
  - У тебя все умерли?
  Этот вопрос поверг мужчину в нескончаемое уныние, будто он только теперь обнаружил, что все, оказывает, у него умерли, он даже присел и долго думал, вместо того, чтобы готовиться к ужину.
  Стало казаться, кто-то прячется за шторой в лиловой куще мглы. Они дружно, без разговоров разобрались с жирными макаронами, с жареной колбасой, приготовленными хозяином на сковороде. Запивали сладким, круто заваренным чаем, сгоняя дымных гусей с чашек. Вика обжигала губу, прихлебывала, а добавку съела без спасибо. Хозяин, примирившись со странностями дня, без смущения рассматривал гостью. Закопченные грязью руки, перепачканное лицо, худые прозрачные пальцы, перепутанные светлые пряди волос, вспученные лоб, исчезающие в черепе глаза, всегда чем-то разочарованные - вот что он видел перед собой. Верхняя губа лезла на нижнюю, от этого губы не смыкались между собой у нее, а речь выходила шепелявой.
  - Я убил твою собаку, - негромко признался он.
  - Зачем? - не находя в этом признании ничего сверхъестественного поинтересовалась девочка. Невольно начав открывать рот, он решился только пожать плечами, добавив смущено:
  - Надо мне у нее было.
  Неловкость и остатки приличия расплылись по комнате. Тогда вынув изо рта мизинец, которым девочка помогала заталкивать себе в рот последние остатки еды, она спросила о телевизоре. Человек в плаще обрадовался выйти из сложившегося положения, поспешил усадить дуру перед экраном, а сам - зачем-то крадучись - вышел. Вика безмысленно погрузилась в передачу, потеряв всякий интерес к остальному. Наконец он улучил время снять с себя одежду, правда, раздевался не как привык - в комнате, - но из-за стеснения в ванной. Прикрывшись плащом, хозяин занял привычное место под лампой на кухни, перелистывая страницы, впадал в обыкновенное забытье. Соседи сверху бились об пол, телевизор быстро болтал за стеной, во дворе кого-то убивали. Человек в плаще вытер сырой от пота лоб, подбородок, - чем дальше он читал, тем больше волновался. Решил открыть форточку, для этого встал и, пройдя, обнаружил на подоконнике банку варенья, которую он переставил в отдельно стоящий шкаф, сам же вернулся к табурету, но читать не стал, только, потирая кончики пальцев, как пес, принюхивался к уличному воздуху.
  Прежнее занятие его уже не занимало, он решился навестить гостью. Она, сгорбившись, упершись локтями в колени, поглощала голубое сияние и едва повернулась, когда человек в плаще, стараясь быть невидимым, забрал со стола бумажную коробку из-под обуви и, поспешил, удалился. Наверное, нет необходимости объяснять, что лежало в коробке. Волнение в нем росло, мешая рассуждать трезво. Движения становились неверными, вспыльчивыми, - ампулу он чуть не раздавил, а шприц пару раз выскальзывал на пол. За стеной разразился гортанный храп с короткими всхлипывающими стонами. Опасаясь за свою гостью, мужчины побежал в комнату. Почти в тот же момент он отпряну от двери, не удержал шприц в руке и стал быстро терять лицо, и волосы трясти, будто они были запутанные в паутине. Через приоткрывающеюся постепенно дверь Вика широко улыбаясь, взвеселенная какой-то передачей, смеялась больным, отвратительным смехом, при этом широко разевая рот, она закатывала верхнюю губу, оголяя малиновые десны и мелкие в червоточинах зубы, которые во многих местах у девочки отсутствовали.
  
  -13-
  Откуда взяться восторженному настроению, когда впереди с семи пятнадцати до шестнадцати тридцати пяти ожидают те палачи, которые ведут преследования до самого последнего звонка, до девятого, а порой и до одиннадцатого класса. Однако, Антону было просто офигенно. Чтобы не нависало над ним все оставшиеся годы, или если даже убьют, искалечат - пусть, у него же есть это. Впрочем, показать, объяснить, поделиться этим невозможно. Такое уж оно, что только для него и существует. Загадка не разгадана ни матерью его, напугавшейся пожеланием сына ей доброго утра, ни профессором, повелителем радужных богов, нимф и студентов, оставивший дар речи после любезного приветствия, - никогда до того не видел он улыбки мальчика.
  Соскочив с кровати, толкнув занавес, погруженный в лимонный свет, он пригляделся к тому месту, где вчера они встретились впервые. Кажется, происходили невероятные события, один сон сменял другой. Обняв мать, позавтракав вперед остальных, Антон вырвался из дома, с той безмятежностью, которая не подозревает о скорой встречи с заклятыми врагами, мечтающими проделать над ним самые унизительные наказания. Они не нападут сразу, пару уроков будут кружить, поклевывать его исподтишка, а после занятий или во время большой перемены набросятся сворой, не оставят лазейки для спасения, сработают слажено, мгновенно, беспощадно, никто и не заметит, как Антон за пару минут из авторитетного шестиклассника, любимца старшаков превратится в оплеванное чучело. Ему ли не знать, как быстро свергают лидеров в средних школах. Остается, либо переметнуться, заручится крепкой поддержкой одиннадцатиклассников, либо покинуть школу навсегда. Собственно, смена школ ничего не предвещает, с той оперативностью, с какой информация о переводимом новичке передается между учебными заведениями. Не опустят свои, сгнобят чужие, и еще неизвестно, где беспощаднее, бесшабашней школяры окажутся. Существует и третий вариант, ненадежный, сомнительный. Можно было заручиться поддержкой завуча, сдать всех кто осаждает. Отступят, бесспорно, на время, придется бегать жаловаться по каждому поводу, и отвернутся не только враги, но и сторонники, узнав стукача. Со временем для завуча с директором станешь надоедливым жалобщиком. При том при всем издевательства, унижения продолжатся в скрытом форме: станут портить одежду, плевать в волосы, наливать в школьный пакет воды, лещи с пинками будут сыпаться из ниоткуда. Лично для Антона подошел бы как первый, так и второй вариант, только не стукачество.
  Переведись он немедленно из 53ей, скажем, в 60ую, слух о том, что он бился с тремя девятиклассниками, стал бы его дополнительным баллом (блатом) на пути к лидерству в новом классе. Пока будут выясняться подробности его разборок с Лешиным братом, мальчик сможет отвоевать высокий пост во главе школы.
  Договориться с одиннадцатиклассниками тоже наверняка удастся, тем более, у многих он был на хорошем счету, подкармливал их сигаретами, скабрезными анекдотами.
  Минув проспект, очутившись перед самым школьным стадионом, Антон помрачнел. Вид знакомого бледно-розового фасада П-образного здания, вставшего перед ним, подавил питательную эйфорию. Голоса школьников доносились с противоположной стороны. Мальчик прильнул к забору, покидаемый уверенностью. Там возвышалась школа - ненавистная, бессмысленная, с дурными учителями, которые орут в голову либо плачут, с тупым стадом учащихся, с поводырями, власть имущими, одержимыми жадностью и дешевыми понтами. В стороне между домами натянута широкая улица с проносящимся по ней механическим током. Как же все это скучно, бесцветно! Его кто-то окликнул, он отмахнулся, притворившись, что завязывает шнурки. Дождавшись, когда опять останется один, обернулся к дороге, за которой начинался путь домой, если только удастся перебраться через смертоносный поток машин. Перебрался через забор, пошел к школе. Мысли о самоуничтожении, лишенные мужества, трусливые мыслишки, успокаивали, когда физическая, моральная расправы приближались. Поставить себя в самый рычащий поток автомобилей, пока смерть не настигнет. В этом есть много того, что вдохновляет пройти эти последние сто метров. Но не только мысли о легком уходе позволяют набраться сил, есть и другие. Сладко отзывались часы вчерашней вечерней прогулки с девочкой по имени Маша и доставляли рассудку необходимую дозу обезболивающего. Если и невозможно больше проделать трюк с платьем, то мысленно побывать на свидании никто не запретит. Или спрятаться где-нибудь, наблюдать за тем, как будет она его нетерпеливо ожидать. Антон не выдержит, выйдет из своего укрытия и скажет, признается.
  На крыльце никого не было, возможно, делегация во главе с Лешиным братом дожидается внутри. Натянутое спокойствие царапало внутренности, особенно желудок. Мальчик продвигался через вестибюль, мимо гардероба, вверх по лестнице, стараясь выглядеть умеренно дерзко, готовый к дипломатическим переговорам и драке. Терять статус, выслуженный, добываемый годами, ему никак не хотелось. Ни в коридорах, ни в туалетах, кажется, никто его не подстригал. Ясно, удар нанесут на большой перемени или после уроков. Во время уроков не захотят - теряется смысл публичности наказания. Так и есть - в классе затихли голоса после его прихода. Они и прежде гасли, пока он ходил в блатарях, но сейчас молчание казалось особенно заостренным. Леха сидел со своими дружками на задних партах, нарочно игнорируя Антона. Терпеть неизвестность, от готовящихся к нападению, довольно нестерпимо.
  - Привет. Ну че, как ты? - с лету начал Антон.
  - Нормально, - ответил тот с таким смущением, будто все шесть классов вытирал доску перед уроком.
  Такого Антон не ожидал, быстро прикидывая как вести себя дальше.
  - А морда как? Зажила?
  - Да, ничего.
  - Слушай, Леха, ты не обижайся ладно, ну за то, что я тебя тогда урыл за школой. Че, всякое же бывает.
  - Да ладно.
  Его смирение становилось неправдоподобным, Антон решил продолжить наступление.
  - Лех, а сиги есть?
  Безропотно вынув почку LM из кармана - естественно под столом - Леша протянул ее, именно протянул пачку, а не вытянул сигарету.
  - А братан где твой?
  - Не знаю, в школе где-то.
  Мальчик вынул сигарету и пошел в туалет, обстоятельно обдумывая увиденное, услышанное. Верить происходящему не было никаких оснований. Слишком удачно складывается. Как в воду опущенный Леха, коридоры с туда-сюда носящимся по ним тупым стадом - полная анархия.
  Ни после первого, ни после второго урока никто Антона в туалет на разговор не вызывал. Перед третьим мальчик заметил Лешиного брата с его сворой, двинулся к ним на встречу, но те, завидев его, смылись. Стало понятно, во время перемены его не изобьют, и навряд ли убьют после уроков. На четвертом занятии он послала Леху в киоск за жвачкой, а сам стал выстраивать предположения. Власть вернулась в его руки, правда, к тому не было абсолютно никаких предпосылок. Вот, если бы он побил девятиклассников, другое дело. Может быть, одиннадцатиклассники оказали влияние на Лешиного брата. Сомнительно. Одиннадцатиклассник одной ногой стоит на воле, как и девятиклассник, и нет им дела до шестиклашек. Он пробовал даже разговаривать с одним знакомым из одиннадцатого, но тот только поинтересовался, где его кореш Сергей. Какая-то необъяснимая полоса везения. К пятому уроку Антон перестал думать о себе, как о висельнике и, не желая продолжать допытываться истины, доверился невероятности происходящего.
  
  -14-
  Настолько рано домой не возвращался он никогда. И комнаты и их особый дух - в каждой комнате свой - стояли удивленными ему. Мальчик с прекрасным почти девичьим лицом пробовал оживить квартиру, но стук его шагов, хлопанье дверей, шуршание терялись коротким эхом. Лизы нигде не было, это его не огорчило нисколько. Наоборот, он бы не хотел теперь повстречаться ее. Можно представить с какой ехидной ухмылкой глянула бы сестра на него, догадываясь, конечно, обо всем том, что сам он хотел запереть подальше. Убеждать самого себя, будто Маша ждет его каждую секунду - зачем. Она просто не застав его уйдет обратно, домой. Возможно, как-нибудь повстречается ему на улице, не узнает, а он узнает.
  Позвонил Сергей, услышать которого Антон, почему-то, оказался неожиданно рад. Поговорили про школу, про первый день Антона, про то, почему Сергея сегодня не было - он заболел, но завтра будет. Заодно Антон поинтересовался, не в курсе ли он того, что происходит в классе. Сергей знал, но рассказать обещал только завтра с глазу на глаз, при встрече. Откуда такая секретность? Сергей не просто волновался, он прятался за уверенный, крепкий голос.
  - Ты не знаешь, чё от меня Лешин брат щемится? - продолжил пытать Антон.
  - Ну, догадываюсь. Правда, Антон, давай завтра, все тебе расскажу.
  - Завтра, так завтра. Ладно... Сам-то ты как поживаешь?
  - Нормально.
  - Ну, давай тогда. До завтра.
  - До встречи, Антон.
  Ерунда какая-то, чепуха и фантастика. На обычное везение не похоже, здесь без потустороннего не обошлось. Не случайно Лиза, сестра его не возникает перед ним именно сегодня. Дальше может произойти что угодно. А если он спит, а если он давно умер или погиб вместо Лизы там, а если так подстроено было специально для него одного. Мама, профессор, сестра, Сергей, Леха, его брат только притворяются перед ним, чтобы он поверил. Тогда получается, ничего настоящего, а Маша? Ждет она его или это тоже всего лишь розыгрыш, спектакль? Какая глупость. Добежать до моста, встать, наблюдать. Придет, сознаться - нет. Если только сильно расстроится или заплачет. А если не объявится или уйдет, не застав его, тогда ничего страшного.
  Остановиться не мог, не замечая комнаты, ходил, заламывая руки как мать его. Время кричало пора, но не убеждало и не отговаривало. Скоро вернется мама с работы. Скрипя по коридору, пронес он свою тень, отворил дверь и в три четверти оборота встретил тот самый неприятный, лукавый, озорной взгляд сестры своей. Не желая вступать в разговор с ней, Антон, хлопая дверью, пустился вниз.
  С Машей они условились встретиться около моста того, который рядом с насосной станцией. Мост являлся проезжей частью одной из оживленных улиц центра, по его краям - пешеходные дорожки с чугунными парапетами, под ним - река с гранитными берегами, лавы вдоль русла до самой плотины. Отсюда, встретившись, они отправились бы в прежний парк или к театру - там тоже можно с удовольствием покататься на великах.
  Антон почти бежал и прибыл на пять минут раньше назначенного. Встал за угол здания насосной станции, где его не заметил бы ни один прохожий на мосту, и ему не приходилось отсиживаться по кустам. Если она живет за парком, то приедет сверху, если же где-нибудь в промышленном районе, то прибудет снизу. На всякий случай мальчик поглядывал и за двумя остановками автобусов. Определенно прошло больше десяти минут - три автобуса проехало в ту и другую сторону. Пара валить. Обидно, с другой стороны - облегчение. Не пришла, забыла, опаздывает. Или? Только не надо опять, не надо. Вот почему сестра появилась загадочно прямо перед уходом! Улыбнулась, она посмотрела и молча улыбнулась. Она. Неужели и она и Маша. Внутри стало резать и тошнить. Только бы пришла. Сколько времени уже прошло? Только бы убедиться, жива, невредима, тогда что хочешь. Пожалуйста, Лиза...
  - Привет. Давно меня ждешь? А у меня цепь опять слетела. Представляешь? - Маша стояла рядом, в своем малиновом спортивном костюме, без кепи, держала за руль блестящий хромом, лаком красный велосипед. - Лиза, ты чего? Что с тобой? А где твой велосипед? Ну не пугай меня, Лизонька.
  Мальчик поник головой - на нем было темно-синее платье сестры с кружевами, белые гульфики с одним неприятным, портящим впечатление пятнышком и чудесные черные босоножки. Он помнил, как раздумывал идти или не идти, и как сестра улыбалась ему в трюмо, в коридоре.
  - Посмотри, ты же вся белая! Ну что случилось, Лиза? - готовясь заплакать, кинулась Маша к Антону, обнимая. Прислушиваясь к ритму чужого сердца, мальчик сделал два вдоха и продавил через себя:
  - Велосипед сломался.
  - Всего-то, вот дурочка, перепугала, у меня чуть сердце не остановилось от страха. Сломался, ну и что. А мы сейчас возьмем мой велосипед, тоже дома оставим и пойдем гулять на плотину или в парк. Ну, разве из-за таких пустяков расстраиваются. Хочешь, расскажу? Мне как-то раз папа подарил новый сарафан, было лето, я вышла погулять, купила мороженное, довольная, села на скамейку, а она окрашена была. Ты просто не представляешь, как я ревела. Прихожу я такая домой, вся попа в краске. Реву, не могу остановиться. Никто меня успокоить не может: ни мама, ни папа, ни бабушка. И вот подходит ко мне мой дедушка, садится рядом и говорит, знаешь, так тихо, но чтобы я слышала: А я вчера, говорит, знаешь, Маша, в гостях был. У знакомых наших, у них есть дочка, по возрасту с тебя. Прихожу я к ним, а она вот как ты сидит и плачет, сильно-сильно плачет, вот как ты сейчас плачешь. Ее зовут Олеся, и у нее умер брат на войне. А у нас действительно были друзья, у которых сын в Афганистане погиб...
  В этом неумолкающем, отвлекающем от грусти, ничего не значащем как счастье трепе Антон просыпался от бесконечного, самоуничтожающего углубления в себя. Они уходили не вверх, ни вниз по улице, у них был свой маршрут: по заросшим тропам, между заваленными заборами, заброшенными спалёнными домами, гниющим железом, по угасающим следам сырой осени. Их руки вели один штурвал. Два колеса, разделявшие их, упруго подпрыгивали на ямах и кочках. В этой заповедной части города жила она.
  ...
  Дети свернули в улочку круто спускавшуюся вниз. Здесь были частные дома, полные деревья с опущенными до земли отяжелевшими ветвями. Можно прокатиться быстро, весело. Он посадил ее на седло, сам встал на педали и начал разгоняться. Скоро они двигались стремительно, подъемы сменяли спуски. Тополя без зелени напоминали нищих. Мальчик выбирал самые красивые улицы. Чувствовал спиной ее голову, плечи. Руками она держалась за него. Хотя ей казалось, что Лизе ехать стоя совсем неудобно. Антон с улыбкой оборачивался на ее голос, когда она громко восхищалось корявым деревом или голубым через желтую листву небом, или гнилым домом.
  Они позабыли о доме, позабыли о времени. Их ориентиром были приятные улочки, пышные рыжие аллеи, новые никогда невиданные уголки. Порой казалось, они так далеко заехали, что уже не в своем городе, а в далекой стране, в которой им давно хотелось побывать. Забыв о себе как об Антоне и Маше, как о подростках, как о людях, они катили по незнакомой планете, в неизвестной атмосфере, от неопознанного треньканья, догонявших их велосипедистов.
  Один из трех преследователей с всклоченными светлыми волосами кричал им остановиться. Все трое гнали на старых, дребезжащих драндулетах, создавали впечатление местной шпаны. Пятиклассники, шестиклассники, - к счастью, их мальчик не знал, - какие-то оборванцы, шаромыжники на самокатах. Он бы их сдвинул с дороги, если бы не Маша.
  Пацаны упрямо не отставали. Белобрысый пацан старался дотянуться до Маши, а двое других маячили впереди, не давая как следует разогнаться. Будут издеваться, пока не надоест - это их территория. Маша взвизгнула, - один из них дернул ее за косичку. В стороне открывался густой пролесок, отделявший ближний квартал от магистрали. Антон приказал девочке схватиться за него крепче, а сам, застопорив тормозом колеса, взял резко влево, спускаясь по еле заметной тропе к лесу. Когда остановлюсь, беги и прячься, жди меня, пока не вернусь. Поняла? Хорошо, - повиновалась Маша, не совсем понимавшая, что происходит.
  Пролесок оказался небольшим парком или скорее бульваром - в середине него шла уютная с фонарная дорожка. Прорвавшись через первый заслон сосен, мальчик остановился и кивком указал девочке прятаться. Пацаны уже мелькали через полосы стволов. Антон всем весом налег на педаль и унесся прямиком в бульвар, а дальше сквозь еще одни пролесок на дорогу. Надо подальше оттащить преследователей. Покрутившись во дворах и убедившись, что все трое продолжают ехать за ним, хоть и с меньшим энтузиазмом, Антон мгновенно развернулся в сторону велосипедистов, припадая на ногу, принялся неистово разгоняться целясь в самый центр троицы. Столкновения не избежать. Ребята растерялись, не успев сообразить, что задумала с ума выжавшая девочка, они мешкали, не сторонились, но заметно сбрасывали скорость. Поравнявшись с ребятами, мальчик толкнул блондина рукой и легко понесся дальше, слыша лишь железный лязг и короткий крик за собой. Избавившись от преследователей, Антон поспешил обратно, туда, где оставил Машу.
  Наверное, было около девяти часов вечера. Проводить Машу и домой. А что же делать с платьем? Потихоньку отпереть дверь, пробраться в свою комнату. Только если мама застукает, сейчас же отправит в дурку, да и сама сляжет туда же. Войти голым, соврать, мол, одежду украли - так лучше.
  Маши нигде не было. Он проехал вдоль бульвара от начала до конца - шары на железных столбах пенились мутным матовым светом, никто не гулял, а через лес доносился чем-то похожий на плеск волн шум проносящихся в стороне автомобилей. Находя отчаяние, мальчик заметался между толстыми, темными стволами сосен и берез, при этом шепотом - почему-то именно шепотом - звал ее по имени. Может, она испугалась, решила идти домой. Напряженно прислушиваясь, он различил еле заметное хриплое ржание.
  Оказалось, фонарная дорожка бульвара имела скрытое преломление, уводящее в самую чащу пролеска. Незамеченное Антоном ответвление ничем не освещалось. Девочка сидела на скамье в окружении старшаков или, скорее, пэтэушников. Их было пятеро - взрослых пацанов: один за скамейкой нависал над ней, как дорожный фонарь, два слева, один справа и еще один расположился возле ее ног, сидя на корточках, вот тот последний говорил и клал руки на ее колени. Маша сбрасывала его руку, иногда делала попытку встать, вырваться, но ее тут же дружно усаживали на место. Боялась глядеть в хищные пьяные глаза мальчишек, пускала слезы, просила отпустить. Пацаны смеялись, шутили, обещали отпустить, если выпьет с ними вина и покурит. Девочка делала горький глоток, но ее не отпускали и уговаривали пить снова...
  Задыхаясь, Антон побежал прочь из леса к дороге. Автомобили как пули свистели перед ним - ни пешеходного перехода, ни светофора. Выковыряв из жирной земли кусок сырого красного кирпича, он прищурился на летевшие на него фары, замахнулся и кинул в лобовое стекло проносившейся мимо иномарки. Хлопок. Черная BMW как подбитая пристала к обочине, остановившись, выпуская изо всех дверей рассерженных, возмущенных взрослых, которые, заметя убегающую фигуру, через кусты по лесу погнались. Его настигли на самом бульваре.
  Бросаясь на землю, Антон изобразил испуганную, уродливую гримасу и заревел как девочка:
  - Дяденьки, не бейте меня, пожалуйста, я не виновата! Это они, это мальчики мне сказали так, а я не хотела кидать! А они сказали, если не кинешь, мы твою сестру не отпустим, поэтому я и кинула! Не бейте меня дяденьки, это они мне сказали камнем, я правда не хотела кидать, это они заставили, тогда они сестру мою отпустят, а не то они ее убьют совсем! Пожалуйста, не бейте...
  Видя перед собой истеричку, ополоумевшую от страха, взрослые понемногу, возможно, сами стали догадываться, что здесь замешаны более старшие злоумышленники. Тогда, не рассуждая, кто чья сестра, решительно настроенные творить зло взрослые в черных кожаных куртках и спортивных костюмах, приказали девочке вести их к тем самым ребятам, что мальчик с удовольствием и сделал.
  Пэтэушники - все пятеро - находились на прежнем месте. Увидев Машу мальчик торжественно, победоносно воскликнул:
  - Вот они! Они ее держат, сестру мою! Дяденьки, пожалуйста, помогите!
  Пятеро пацанов, обернувшись разом, также не сговариваясь, дружно бросились в темный лес врассыпную. Они не знали в чем дело, почему эта девочка кричит, указывает в их сторону, и кто те взрослые, широкоплечие крепкие мужики, но ребята точно знали, их будут бить без объяснения сильно, безжалостно. Многих догоняли, валили на землю, пинали, били огромными взрослыми кулаками. Антон тоже времени не терял, не мешкая, велел Маше садиться на велосипед и ударил по педалям. За несколько секунд он мог разглядеть ее раскрасневшееся лицо, неживые от страха губы. Она прижималась к его спине, плакала, не стесняясь прохожих на улице...
  Маша жила в самой отдаленной от центра, заброшенной части города. И даже срезая дворами, им не удалось прибыть раньше, чем через час.
  Соскребая остатки сил, мальчик, не думал более о матери своей, любовался ей, стоящей возле подъезда дома своего, в безопасной тишине. Что с ней случилось за эти несколько часов? Появились новые выражения во взгляде. Прекрасная, измученная, растрепанная.
  '... он спрашивает, а я отвечаю, подругу жду, а он спрашивает, как зовут подругу, я говорю, Лиза. И он стал говорить, что ты там с ними сидишь. Я не знаю, как он меня уговорил, как я поверила', - к Маше вернулись слезы. Так страшно и мерзко было, Лиза. Что я маме скажу?
  - Они тебя трогали? - мальчик скрипел скованными голосовыми связками как ржавыми тормозами.
  - Один, такой с усиками, постоянно дергал за юбку, и другие тоже, - захлебывалась на полуслове и дальше не могла повествовать она.
  - Маме не рассказывай, - произнес он уверено, решительно после нескольких раздумий. - Если спросит, чего лицо зареванное, скажешь, упала, ударилась... головой. И про это никому, поняла, даже подругам.
  Девочка коротко качала головой каждому слову его, будто все, что не произносил Антон было для нее непреложным законом. Оттирала щеки, чуть было высохшие от скорой езды и вновь залитые солеными слезами. Стремясь помочь избавиться девочке от следов влаги на лице, Антон начал дуть на глаза ее, остужая горевшие румяна. Машины ресницы скоро-скоро захлопали, улыбка неожиданно сменила плаксивость. И чем старательней мальчик дул, тем радостней, счастливей выглядела она. А он, надо сказать, старался и надувал щеки со всей серьезностью, поэтому, заметя перемену в настроении подруги своей, вопросительно, смуро сдвинул морщинки между бровями. Воспользовавшись перерывом в обдувании своих глаз, девочка наклонилась вперед, прижавшись губами к губам Антона и, долго не выпуская их, поцеловала.
  Тридцать седьмая квартира, на последнем этаже. Она не подозревает в нем мальчика - нет, все-таки нет. Он остановил ее, попросил отойти, а сам со всего размаха прыгнул на переднее колесо, так что даже спицы повыскакивали, потом сбил цепь со звездочки и передал испорченный велосипед ей:
  - Держи. Скажешь, что я тебе велосипед сломала, а я извинюсь перед твоими родителями и сама все объясню. Ты главное поддакивай.
   Открыла дверь высокая, молодая, испуганная женщина, открыла порывисто, будто давно стояла, ждала, когда кто-нибудь в эту дверь постучится:
  - Маша, ты представляешь, сколько сейчас времени? Только что отец поехал тебя искать. Ты его хочешь до инфаркта довести? Ты представляешь, что ты делаешь...
  - Мама, извини, я попала в аварию, - Маша казалась виноватой, но нисколько не растерянной.
  - В аварию?! В какую аварию?! Проходите, ну проходите же! - мама млела от волнения, глядела, то на дочь, то на Антона.
  - Мы с Лизой поехали кататься в парк, а там была небольшая горка на самом выходе из парка, и вот, когда мы уже шли домой, я решила прокатиться с этой горки. Ну и вот, когда я стала катиться, цепь слетела, ну и затормозить я никак не могла. Лиза кричит мне, прыгай, а я испугалась, держу руль и не отпускаю. А в конце дороги парк заканчивается и начинается автомобильная дорога. Хорошо меня Лиза вовремя за руку схватила, а то бы я даже не знаю что.
  - Боже мой, Маша, ну я же тебя просила осторожнее кататься на этом дурацком велосипеде, а ты неизвестно где катаешься прямо на дороге.
  - Прости мама, я больше не буду, - покорилась дочь.
  - А как же теперь твоя подруга? Как она домой доберется? Ты где, девочка, живешь?
  - Возле пятьдесят третьей школы, - сознался мальчик.
  - Мы тебя проводим.
  - Мама, а можно Лиза сегодня у нас останется?
  - Не знаю, Маша. Надо спросить у Лизиных родителей. Согласятся ли они?
  Казалось, мальчик настолько исчерпал себя за целый день, что наблюдал происходящее вокруг параллельно, с глубоким безразличием, но к такому повороту он действительно не был готов. Поперек головы встал неразрешимый выбор: провести ночь в Машинном доме, в котором он не был ни разу и не будет больше никогда или идти домой, закрывшись в своей комнате, вспоминать, жалеть, грустить, возможно. Тем временем девочка упорно уговаривала подругу остаться у них, а ее мать предположила, что вернее и лучше, конечно, чтобы Лиза осталась у них, и она может постелить девочкам вместе.
  Даже если все это правда, то это слишком плохо подделанная правда. Антон безвольно потянулся к трубке телефона и закрутил пластиковый диск по цифрам. Набрал номер своей старой квартиры - они там жили-были до гибели Лизы. Ответил грубый, незнакомый, проснувшийся, взрослый голос - толи мужской, толи женский. Мальчик отбил звонок. 'Занято', - озвучил свои действия он. Со второго раза дозвонился до матери своей. Самое сложное, на этом конце думают, что он девочка, а на том знают, что он мальчик.
  - Привет. Ну как ты? - обычно, буднично поприветствовал он мать свою.
  - Антоша, ты где?
  - В гостях.
  - Уже одиннадцатый час.
  - Я тут останусь, в гостях. Завтра приду, ладно?
  - Ты у кого?
  - У Сергея.
  - А мама его дома?
  - Нет.
  - Ой, ну не знаю. Завтра ведь в школу.
  - Ко второму уроку.
  - Ты хоть поужинал, что ты ел?
  - Да все хорошо, мам.
  - Ну ладно, Антоша, оставайся.
  - Пока.
  - Спокойно ночи...
  - А почему ты маме своей врешь? - строго спросила Машина мать, как только мальчик положил трубку на рычаг.
  - У нее давление и спазм после смерти отца. Ее недавно только из больнички выписали, после операции. Просто не хотела, чтобы она лишний раз волновалась. А то еще, знаете, не так поймет. Я ей завтра все объясню.
  - А ну да, правильно. Конечно. У нас тоже папа с сердцем...
  Пока готовилась постель, ему пришлось напридумывать пространную ложь про нервную болезнь матери своей, и про двоюродного брата Сергея, который живет по соседству с ними, и он, а точнее она, Лиза часто остается у него на ночь, потому что у Сергея дома есть видеомагнитофон и много интересных фильмов, даже иностранных. Умножать ложь не сложно. Трудна лишь первая. Дальше смелей, уверенней, необратимей.
  У нее была самая нежная комната: мебель, люстра, ковер на полу, пианино и даже углы самой комнаты были округлыми, мягкими, как пуховые подушки, какие-то кукольные, пластмассовые. Если хочешь, можешь переодеваться прямо здесь - предложила Маша. Да нет, я там, мне еще руки помыть. Получив нелепую, отвратительную, розовую пижама - Машину, - заперся в ванной, сгорая от собственной глупости и стыда. Пижама пахла ею. Он знал давно, чем мальчики отличаются от девочек и на счет размножения у него были свои догадки, хотя некоторые верили, что девочки беременеют от поцелуев. Ужасно если это так, ведь тогда Маша наверняка забеременеет от него, и он будет виноват, потому что она же не знала, что Антон мальчик. Снял платье, посмотрелся в зеркало. Тело с синяками, до сих пор не пропавших, грязные руки, земля под ногтями, взгляд угрюмый, совсем не девчачий, а если улыбнуться, как Маша или как это делала сестра, то да, есть сходство, небольшое.
  Донесся твердый, сердитый мужской голос - голос отца. Мальчик набросил пижаму, включив воду, прислушался. Вдруг именно он не поверит, увидит и закричит, что этот парень делает у меня дома, тогда конец, тогда даже катапультирование не поможет. Надо, надо было идти домой. Профессор с матерью давно бы спали, и он мог бы без страха быть кем-нибудь пойманным добраться до своей комнаты.
  К нему постучались, он узнал, это Маша. Старался не хмуриться, глядеть глупо, как обычная девочка.
  - Папа вернулся. Злющий... С милицией меня искал. Мама его успокаивает. Ничего, он у нас отходчивый. Если хочешь, можешь взять мою зубную щетку.
  И даже зубная паста клубничная. Какое же все вокруг кремовое, карамельное, сливочное, сладкое, девчачье. Живя рядом с сестрой, Антон и не подозревал, что жизнь у девочек такая удобная, хорошо пахнущая, приятная на вкус.
  Чтобы девочки не болтали, родительница выдумала уложить их на противоположных концах кровати. Девочки продолжали болтать, толкаться под одеялами. Маша выясняла у Лизы подробности произошедшего на бульваре: кто те люди, которые прогнали пэтэушников, где Лиза их нашла, и откуда в ней столько храбрости. Антон старался в этой истории изобразить себя как можно глупее и растерянней - выходило превосходно - Маша каталась по кровати от хохота. Тогда входила строгая мама, повелевала прекращать а ну-ка болтовню.
  Под одеялом уютно и именно теперь блестящий невероятный день проносится в воспоминаниях длинной вереницей картинок под тяжелыми веками. Впервые за много лет своей жизни, борьбы за лидерство в школе, борьбы за уважение на улице, мальчик был по-настоящему доволен. Вот так, также валетом они часто ночевали с сестрой. Ее ноги торчали из-под одеяла, а его упирались в Лизину подушку.
  Из темноты на него прыгнула подушка - Маша решила перебраться на его сторону. Ой, извини, я тебя не убила? Мальчик на всякий случай повернулся на бок. Она возилась, ерзала, устраивалась. Всей спиной чувствовал ее теплую кровь, биение сердца, ветер дыхания, щекотку волос. Да, волосы, ей очень идет с распущенными волосами, а с косичками - нет. Ладонью она пору раз ласково провела ему по голове и, отыскав под одеялом его руку, наконец, замерла.
  - Лиза, а ты когда-нибудь влюблялась в мальчика?
  - Не знаю, - промямлил он голосом избитого в туалете пятиклассника. Маша хихикнула:
  - Знаешь, в прошлом году я ездила в Болгарию и там познакомилась с мальчиком по имени Ён. Сам он был из Германии. Мы сразу почему-то подружились, стали гулять везде, ну вот. Потом долго переписывались. Один раз он меня хотел поцеловать, а я не знаю, испугалась, как отпрыгну от него, как бешенная, знаешь. Ну вот, а этим летом в лагере я встретила Колю. Он был в девятом тогда, старше меня на четыре года. Знаешь, как-то идем с Олей, подружкой с пляжа, а на встречу парень с гитарой. Такой высокий, ты бы его видела, Лиза. Я его и раньше видела на кострах, он играл и пел, такие песни зыкие. И он нас останавливает, здоровается и приглашает к ним пойти в корпус. Они тогда в мафию собрались играть. Он когда ушел, мы чуть не завизжали от радости. Собрались, приходим, там уже полно народа. А он на меня постоянно смотрит, и угадывает каждую игру меня, как бы я не притворялась, как будто читает мои мысли, представляешь... Знаешь, как он целовался? Как взрослые, по-французски. Знаешь, как это?
  Постепенно наполняясь удушливым угаром и жаром, мальчик благодарил ночь за ее покровительственную скрытность.
  - Языком. Вначале странно, но потом приятно. Хочешь покажу? - девочка кончиком языка коснулась мочки уха его. Он вздрогнул, как ремнем ужаленный. Маша в очередной раз довольно хихикнула в подушку:
  - Щекотно? А на самом деле очень приятно... А ты сколько хочешь иметь детей?
  - Два, - не справляясь с рассудком, прохрипел сухим горлом Антон.
  - Мальчика и девочку?
  Он кивнул.
  - Я тоже хочу мальчика и девочку, чтобы брат защищал сестру, а то вот у меня братьев нет и меня некому защитить... Хорошо, что ты у меня есть, Лизонька, - обняла подругу, глубоко вздохнула жарким клубничным мятным. - Лиза. Знаешь, я, по-моему, до смерти в тебя влюбилась.
  Антону хватило предостаточно вдохов и вдохов, чтобы успокоиться, собраться, после этих последних за долгую ночь Машиных слов. Его не тревожила ни губящая его вероломная ложь, ни вопиющий обман, творимый им, ни возможное осуждение, ни преследовавший страх, пока часы тихого покоя смешивались с девичьим нежным близким.
  
  -15-
  С пятого на шестое ноября местные газеты и телевидения вспыхнули жуткими заголовками, сенсациями: Кошмары улицы Свердлова, Убийца в соседнем доме, Липкие следы маньяка. Статьи потянули волну слухов, возбудив общественное начало. Общественность по привычке негодовала - как же мы могли породить, воспитать, вскормить такого урода, все это время наше всевидящее дремало, и не ведала правая рука, что творит левая.
  Участковый передал источнику, что третьего числа одиннадцатого месяца к нему обратились три жильца из дома номер 14 по ул. Свердлова с заявлением о том, что в их доме проживает семья имеющая несовершеннолетнюю дочь шизофренического склада ума по имени Виктория, которая на глазах у жильцов дома, упомянутого выше, расчленяет животных и играет затем с их членами, чем подает дурной пример другим, здоровым детям. Соседи подтверждают, родители Виктории не только оставляют свою дочь без присмотра, надлежащего воспитания, но и поощряют садистские наклонности, чем наносят непоправимый урон спокойствию жителей. В процессе выяснения обстоятельств заявления подтвердилась информация о девочке Виктории, ее родителях. Прибыв на место, участковый обнаружил во дворе дома по ул. Свердлова несовершеннолетнюю девочку, гулявшую, как выяснилось позже, с куском расчлененного тела собаки, как выяснилось позже, головой таксы по кличке Марсельеза, как выяснилось позже, принадлежавшей семье родителей девочки. Родителей дома не оказалось, поэтому Виктория было передана, вместе с головой на время в районный участок, где девочка рассказала, что была в гостях у 'доброго человека', смотрела телевизор. Посмотрев телевизор, Вика захотела есть. Найдя банку с вареньем, она начала есть, пока не наткнулась на голову своего питомца по кличке Марсельеза. Вынув голову из банки с вареньем, девочка пошла с ней играть во двор.
  Более от ребенка выяснить ничего не удалось, так как девочка действительно имела некоторые отставания умственного развития, что позже подтвердил и дежурный врач поликлиники, где Вике сделали срочное промывание желудка.
  По горячим, а лучше сказать липким следам следствие установило квартиру человека, подозреваемого в похищение девочки и убийстве собаки. Им оказался Виктор Алексеевич Пантелеймонов, 1963 г.р., проживающий в кв. 23 по ул. Свердлова, д. 14. Самого гражданина на месте не оказалось. Следователи обнаружили следы пребывания девочки в его квартире, а также остальные части тела собаки по кличке Марсельеза. Был объявлен розыск по всему городу. Спустя четверть часа маньяк был задержан в задании детской стоматологической поликлиники, в которой он работал сторожем на протяжении многих лет. При личном обыске при нем обнаружены шприц, ампулы с сильно действующим снотворным, хирургический нож, а также коробка, внутри которой находилось множество зубов. Как выяснилось позже, часть этих зубов принадлежало убитой собаки, остальные являлись детскими немолочными зубами.
  Дать какие-либо вразумительные объяснения задержанный следствию не смог. Суд-мед экспертиза подтвердила у Пантелеймонова сильное расстройство рассудка, вследствие перенесенного накануне потрясения. Чем вызвано потрясение, выяснить не удалось. Пантелеймонова признали невменяемым, подтвердилась его группа инвалидности, он был приговорен к повторному принудительному лечению.
  Родителей несовершеннолетней Виктории по решению суда лишили родительских прав. Девочка отправилась в специализированный детский дом для детей с отстающим развитием.
  Так скудно и безынтересно было покончено с человеком в плаще.
  
  -16-
   Отец Сергея, призвав Лешиного брата, ни стал задавать вопросов, выяснять обстоятельств их дел с Сергеем, только повертел перед непроницаемым, прыщавым лбом парня крупную денежную купюру и пообещал, отдать самую ассигнацию студентам старших курсов политехнического училища, чтобы они провели с Толей и его компанией нравственную беседу, и станет каждый день выдавать им деньги, как повышенную стипендию, пока Толе жить перестанет хотеться на свете. Заставив таким образом девятиклассника задуматься, он исчез.
  Начиная с той минуты, борьба за выживание в стенах средней школы для Сергея закончилась. Толя с его армадой не только прекратили осаждать мальчика, но и обратил его персону в независимую крупную политическую фигуру, как в среде средних классов, так и у старшеклассников. Подобные политические манипуляции даются нелегко, даже для авторитетного девятиклассника. Нужно вычеркнуть из сознания учащихся представления о том, что Сергей - посредственный шестиклассник, мальчик для битья, шавка и внушить им заслуженное уважение, страх перед ним. Первые дни Толя устранял тех, кто пытался оспорить авторитет Сергея. Начал с брата, внушив тому такой ужас перед чернявым мальчишкой, что тот едва мог поднимать не него глаза. Следом поползли слухи - не без стараний Лешиного брата - об отце Сергея, его причастности к криминальным авторитетам города. Слух возымел колоссальное влияние на сознание учащихся, особенно старших классов. Толя подтверждал сплетни и давал советы блатарям не пытать судьбу, а признать за Сергеем возникший авторитет. Нехотя соглашались. Остальной народ, повинуясь инерции головы, следовал, слепо принимал.
  Сергею его новое платье пришлось впору. Он получил дар от отца своего с холодной рачительностью, осознавая его цену. С младших классов наблюдая за лидерами, учениками, преуспевающими в политической карьере, заучив их манеры, привычки, он без усилий овладел новой ролью авторитетного вождя.
  Прибрав к рукам свой класс, Сергей двинул на соседние, оставляя повсюду вехи своего блистающего величия. В этом ему помогала собственная лакейская команда боевых, послушных шести-семиклассников, многие из которых перешли в наследство от Лехи. Одному ему - Сергею, из всех шестиклашек - позволялось здороваться с одиннадцатиклассниками за руку, только он мог курить во всех туалетах школы. Возможно, по-первости мальчик и допускал серьезные ошибки в политическом этикете, но ему прощали. Подмяв средние классы, Сергей начал коситься в сторону Лешиного брата. И где-то уже начали проскальзывать неприятные, грязные разговорчики про Толю. Копать под Толю, вытеснять его из песочницы было выгодно, бесспорно, к тому же мальчику представлялась неплохая возможность отомстить за себя и своего друга Антона.
  Мучаясь нетерпением, дожидался появления Антона. Домой к нему не ходил - запретил. Зато звонил почти каждый день - слушал его, справлялся о здоровье, без конца пытался развеселить. Про перемены не сознавался - пусть будет ему сюрпризом, а внутри так и клокотало от желания все рассказать, так кипело, что в день, когда должен был прийти, наконец, в школу Антон, Сергей слег в горячке. Мать, обжегшись об лоб сына, вызвала врача, в школу не отпустила. Доктор скоро осмотрел и, не найдя причины, предположил нервное. Отдых, сон, питание, наблюдение. Куда там. На следующее же утро мальчик оказался невредимым, здоровым, мчался на встречу со своим другом, чтобы похвастать, изумить, восхитить, обрадовать, обнять.
  Долго ожидал его на крыльце. Перешел в класс, но сидеть не хотел, - бегал к окну, глядел. Начался урок - Антона не было - Сергей поник. Ко второму уроку Антон вошел в класс, как ни бывало, бросил учебный пакет на парту и кивнул Сергею выйти. Класс оценили этот пренебрежительный жест - Сергею стало не по себе. Прозвенел звонок на урок, чернявый мальчик последовал за товарищем в туалет, прихватив курево и зажигалку. Рассказ про отца, Лешиного брата удивил Антона, но не на столько, насколько ожидалось. Антон казался рыхлым и разобранным. Он пару раз назвал Сергея Михой и пытался закурить сигарету другим концом. Может быть, его пугала перспектива остаться на втором месте в классе? Но Сергей и не замышлял сдвинуть Антона. Наоборот, он ему предлагал совместное владение. Антон вяло реагировал на предложение отомстить Толе. Не глядя на Сергея, думал в окно. Что-то точно произошло с ним. Не растормошить его. Сам не захочет, не расскажет. Его плавный подбородок, потрескавшаяся кожа на губах, замирающие зрачки в голубых ореолах, ресницы, выгнутые к бровям были не с Сергеем, были не Антона. Хоть бы ударил он его, пнул, наградил затрещиной, только не бессмысленное чужое молчание в никуда.
  - Антон, ты че? Случилось что ли че? - чернявый мальчишка прикоснулся к оголенному локтю друга. Знал, как ненавидит Антон касания, расспросы, делал с намерением задеть и вывести. Но Антон не отдернул руки, и повернулся на товарища просветленной улыбкой дружбы, нежности, примирения:
  - Да нет, все нормально. Ты, это, короче... Молодец, хорошо, что теперь все так... А Толе ты не мсти, и Леху не надо трогать. Пожалуйста. Они конечно заслужили, только... А отца ты так с тех пор и не видел?
  - Звонил два раза, - произнес мальчик обиженно. Не такого Антона он ждал все эти дни, не дружеского понимания, ласки, теплоты хотел получить от него. Что если другие, почуяв уязвимость Антона, захотят наброситься, уничтожить его, придется вступаться за товарища, только тогда он рискует потерять свою власть, влияние и очутиться там с чего начал.
  Оказалось, спокойный, дружелюбный Антон нагоняет, пущий страх на одноклассников, чем дикий и злобный. Леха и без того напуганный братом, совсем потерял разум, когда Антон стал расспрашивать его о жизни и вообще. Можно было подумать, к нему приближалась неминуемая расплата. Те миролюбие и доброта, исходившие от мальчика с красивым девичьем лицом, действовали на Лешу, как дуло пулемета, повернутого ему в лицо. Не выдержав накала, он посреди разговора выбежал из класса и, как уверяли многие, расплакался. Через какое-то время пришел Толя, засвидетельствовать появление Антона, коротко извинился. Антон с радостью, легкостью простил врага. Толя напрягся, прозревая в дружелюбии тайный коварный замысел. Сергей же наблюдал за всем этим недоразумением сквозь пальцы, не пытаясь что-либо переменить, остановить. Пусть будет, что будет. Он внимательно изучал эти новые черты в своем приятеле. Куда делись его привычные угрюмость, задумчивость, жестокость, безразличие. Где морщинка, в которую Сергей глядел тревожно. Он стал прекраснее, чем раньше, его неуязвимость обернулась искренней доброжелательностью. Весь день он с удовольствием общался со всеми учениками, говорил с извинительной кротостью учителям, что не подготовился к уроку и ему прощали. Беспардонно, не стесняясь всем говорил одну только правду - в возмутительных, немыслимых масштабах, не перевариваемых даже для самого честного школяра на земле.
  После уроков они ушли с Антоном в осыпающийся желтыми гербариями парк. Нагретая, влажная, полная земля, отдавала им резкие запахи хмельного плодородия и тлена. Оба растеряли слова. Антон крутил между пальцами черенок сухого листа. Сергей ломал попадавшиеся палки, прутья.
  - Расскажи чего-нибудь, - попросил Антон, присаживаясь на ствол упавшего клена, растирая в руке оставшийся от листа прах. Чернявый мальчишка заострил плечи, задумался:
  - Да, мы тут этого, Юрку с пацанами поймали. Ну знаешь, Юрку, алкаша, моментчика. Он все мои картриджи, козел, продал за клей. А мы ему, короче, уши моментом намазали, и руки к ушам приклеили. Прикинь он, блин, бежит и блажит на весь двор: помогите, помогите у меня уши отрываются.
  Антон с удовольствием покатился со смеху. Сегодня он ведет себя глупо. Можно подумать, Сергей рассказал, что-то уж действительно смешное. Ну, проучил он этого наркомана, ну и что. Смеялся ли он когда-нибудь так от души его шуткам? Никогда. Почему же он так добр сегодня, теперь. Не затем ли, что у Сергея вдруг оказалась в руках власть, а Антон остался безоружным. Нет, это не так. В нем, как в шкатулке или чулане, прятались секреты, которые казалась, вот-вот откроются одному ему на свете, озарят и перельются из одного сердца в другое.
  - Ты когда-нибудь влюблялся? - слабее, уронил Антон.
  - Чего? - рассердился Сергей, пристально взглянув на улетавшего в небо мальчика с красивым девичьим лицом, не умея до сих пор разгадать его настроения.
  - В общем, короче, я влюбился... но сознаться, понимаешь, не могу. Как бы сказать...
  Сергей с трудом понимал друга, отслеживая лишь шевеление его светло-лиловых губ.
  - Если сознаюсь, то все, ничего не выйдет. А если не сознаюсь тоже ничего. В общем, это вообще засада, - он повернулся и заглянул в чернявого мальчишку. - Как думаешь, нужно сознаться или нет?
  Мальчик только теперь заметил насколько близко он сидит к Антону, раньше они так не сближались. Сергей потянулся шеей и поцеловал приятеля в щеку. В ту же секунду перед его глазами случился небольшой лучезарный всплеск. Нагретое солнце лопнуло и зашипело в голове. Ощущение липкости, вялости присутствовало во всем этом осеннем убожестве, но хрупкий поцелуй в щеку, как металлический звон взбудоражил, отрезвил. И на целую долю секунды набежал рукав, омыл ясностью, обнажил так, как оно есть, так, как оно должно быть, на самом деле. Вот Антон, он прекрасен, даже, когда крепко материться, выкрикивая угрозы покалечить, уничтожить Сергея. А вот лес, в котором еще мерещится голос друга, давно ушедшего по тропинке прочь и навсегда. И, наконец, небо, пустое, без солнца - никому не нужное, незабываемое.
  ...
  -17-
  Вдруг, открылось, что у Маши, оказывается, появился Ося, старшеклассник с редким певучим дискантом и светлыми барашковыми волосами. Ося еще не знал, что будет встречаться с Машей, но уже вовсю обсуждался подругами на лавах. По праву лучшей подруги Антон ставил запреты любым попыткам сблизиться с кучерявым бараном из Машиной музыкальной школы. Его поддерживала одна Наташа, девочка бестелесная, костлявая, в болтающемся на ней как на вешалке сером сарафане. Поддерживала она Лизу во всю мощь еле слышно. Ося с каждым днем обрастал раздражающими подробностями беспомощного двуного дебила, который только и может, что брать две октавы, плавать за рекордное время два километра в бассейне, ездить каждое лето в Италию и знать три языка. К тому же он был на два класса старше. Остальные подруги, надо сказать, поддерживали Осю, охотно сочетая Машу его никудышной фамилией Медведев. Маша Медведева - звучало как дразнилка только для Антона и Наташи. Безмозглые же подруги находили подобное сочетание приятным, милым. Идиотки! Закономерности в девичьих спорах не существовало никакой. Если в мальчишечьих полемиках можно было прижать оппонента к стене короткой фразой: обоснуй мне за Осю, то на девичьих форумах аргументов не предполагалось совсем напрочь. Побеждал тот, кто выразительней и громче перекричит остальных. Это обезоруживало Антона и Наташу, являвших в компании прохладную тень разумных доводов. После звонких выхваливаний, сладких стонов Ален, Ольг, Людмил Наташа едва слышно произносила:
  - Ну и что, зато все знают, что он бабник. Скажешь, нет? А сколько у него было девушек до тебя? Осю никто уродом не считает, зато всех девушек, кто с ним гулял, называют шалавами.
  И Антон готов был приклоняться перед вешалкой в сером сарафане за слова, которые как молоты били в жесть. Маша путалась в отчаянье, просила оправдать Осю:
  - Все так и думают про него, поэтому он и такой. Конечно, если говорить всегда про человека плохое, то он и будет всегда плохим.
  - Правильно, конечно, может ему просто девушки нормальные не попадались. Парень же он как бы нормальный. Вон брат мой с ним дружит.
  - Да не будет нормальный пацан с дурами связываться! - от нетерпения взрывался Антон. И всех забирал прежний крикливый, беспорядочный спор до самого темного вечера, до последней горстки семечек в кармане. Антон провожал Машу в раздутой непримиримости, но в самое последнее мгновение перед разлукой они сближались и заново обретали друг друга. Редкие их встречи становились короче. Ося водил Лизину подругу парками, скверами, мостовыми и даже теми самыми местечками, где могли ходить только Лиза с Машей. И тогда мальчику взбрело в голову надеть под платье сестры свои обычные шорты и майку.
  Две недели и Маша сама обнаружит в Оси подлеца. Две или больше. Но мозги уже закипают, пузырятся через уши, когда она говорит-говорит-говорит про него, ищет в Лизе, золотой, родной одобрения своим подлым, жестоким деяниям.
  Точка отсчета, как всегда - сквер рядом с плотиной. Только на этот раз мальчик с красивым девичьим лицом не напоминал в зеркале сестру свою Лизу, но смахивал скорее на профессора, когда тот дожидался прихода матери его с работы, сидя на кухне, не смея входить в ее комнату. Вязкая неуклюжесть как в дурном сне. Старые шорты из обрезанных до колен еще более древних джинсов, черная футболка с фирменным знаком Адидас, кеды нарочно вместо туфель. Сверху с трудом пялится платье, вот-вот по швам треснет. Можно было бы и без него совсем. Платье с кедами? Без чудес и превращений - мальчишка в девичьем платье, просто мальчик в девичьем наряде. Плевать. Точка отсчета - точка невозврата - сквер рядом с плотиной в густых брызгах, пене, треске-грохоте. Узнает, поймет и платье легко полетит, бросится с моста, потому что она дура со своим Осей. Мальчик одернул в последний раз перед трюмо концы платья, повесил на плечо соскользнувший рукав и распахнул дверь в прихожей, пуская из мрака лестничной площадки Сергея, который стоял теперь ровно против него, на краю порога. Нужно было без платья...
  Там Лиза возникла перед ним, возможно, померещилось чернявому мальчишке Лиза, которая давала ему конфеты, когда приходил он в гости к другу. А если не Лиза, то кто же? Скрыться, запереться дома от этого наваждения, стыда или тихо придушить Сергея здесь же на лестнице, бросить вниз через шесть пролетов. Антон запирал без спешки замок, не замечая будто за спиной своей друга, который уже отступал, начиная подозревать, что все увидено сейчас перед ним реально, как и то, что Лиза, сестра Антона погибла этим летом под пьяным шофером на дороге. Кинувшись к Сергею Антон с такой силой прижал того к стене, что мальчик едва не потерял сознание от боли. Наверное, затылок начал кровоточить.
  - Если хоть кому расскажешь, я твою маму ножом порежу. Ты меня понял? Хочешь? Мне все равно. Не веришь? Меня все равно по малолетке не посадят, а тебя в детдом отдадут. А потом я и тебя найду. Только вякни, тварь, кому-нибудь, - белая слюна шипела с разгоряченных губ мальчика, попадала Сергею на лицо, смешиваясь с его соленными, влажными щеками. - Чтобы больше я тебя близко здесь не видел. Понял? Понял, спрашиваю? Или хочешь, чтобы я прирезал твою мамку?
  Он оставил его в покое умирать от горя, сдавливающих горло рыданий. Можно было договориться по-хорошему. Теперь он точно никому никогда, но можно же было попросить. Он ведь понял бы. Или стал бы играть на врученной ему тайне, как на барабане. Нет, пусть лучше боится, запугать его легче и надежней. Зато теперь не сболтнет.
  Маша в последнее время во всем передразнивает подругу. Даже платье подобрала по тому же фасону. Долго смеялась над кедами Лизиными, но нашла в подобном удобство, 'зыкость', обещала в следующий раз надеть кроссовки под свою зеленую юбку. В кроссовках удобней, чем в туфлях, ноги устают - не устают. Ходили в листьях по колено. Ося вчера подарил розу. Он в восьмом, через год поступит в колледж, чтобы оттуда сразу в институт на дипломата или переводчика. Признаться теперь и обрушить счастье на ее горизонте. Сказать правду, разнести в щепки Лизу, с которой ей так хорошо, любимую подругу. За футбольным стадионом запускают воздушных змеев. Через них подержаться за ветер. Пора надевать колготы под платье. Некоторые горожане в дождевиках - ни облачка за целую неделю. Ося целуется по-взрослому. А волосы Маша больше не заплетает в косички, хотя Осе нравится, когда косички, он балдеет, тащится от девочек с косичками. Вместо снега на землю летят испещренные морщинами ладони - листья. Она через каждое слово про Осипа, не может ни о нем. Антон одергивает платье - почти заметны его мальчишечьи шорты.
  - Ты чего такая грустная целый день? - Маша веселая целый день.
  - Мы переезжаем, - не смог он разом сбросить с себя платье, оно сидит плотно.
  - Куда? Как это переезжаем? - всей грудью подалась она к нем, не пуская идти и переезжать.
  Оказывается, Лиза с матерью и братом перебираются в другой город, Воронеж, потому что в Воронеже бабушка болеет и не может быть перевезенной сюда. Болезнь ее не подлежит переезду. Почему ты раньше мне не сказала? Просто не хотела, чтобы расстраивалась. Но так же нельзя! А когда ты уезжаешь? Завтра. Не может быть! Ты мне врешь!
  Сергей плакал, теперь Маша. И что, мы больше никогда не увидимся? Если хочешь, будем переписываться. Конечно, хочу, дурочка. Я папу попрошу, он меня зимой отвезет на каникулы в Воронеж, а летом ты приезжай, будешь у меня жить в комнате. Лизонька, как я без тебя жить буду?! Четвертая остановка от дома. Маша не хочет отпускать. Решили провожать Лизу. Пусть - в последний путь. Тошно в кишках, как будто масло сливочное съел без хлеба и режет под горлом лезвием. Они будут длинно обниматься возле подъезда. Здесь вдвоем они ни разу не были. Она вцепилась в его плечо.
  - Смотри. Видишь? Ты их знаешь? - шепнула, и сильнее ухватилась за его руку.
  Надо отцепиться от нее, вырваться из ее губящих сейчас его объятий, бежать изо всех сил со двора своего, прочь от тех силуэтов, что мелькнули впереди. Хорошо, что кеды, а не туфли. Маша кричала след в след, как срывающаяся в пропасть жертва. Они не дошли до подъезда пятидесяти шагов. Сложно с такого расстояния разглядеть, но он побежал. Глотал дыхание свое. Она звала, когда ее уже ни стало позади, а преследователи дробили недружно по асфальту подошвами. Не нужно было разглядывать их - засада наверняка Сергея. Они окликнули его по имени настоящему, а он оттолкнул от себя Машу, спасаясь скоростью. Побежать - значит отозваться, признаться, уличить себя. Куда теперь? Сергей знает каждое место, прятаться бесполезно. А Маша осталась там. С Машей - кончено, ему - труба. Перенесся через три сумрачных двора, бросился в арочный квадратный проход между плотно стоявшими домами и опрометью - в приоткрытую подвальную дверь. Ни черта не видно. Фонарей у них с собой нет, даже если догадаются, не найдут. В висок без предупреждения стукнули твердым, тупым, металлическим. Рукой нащупал в центре ушиба влагу, возможно, кровь. Через три шага обо что-то запнулся, пополз на безопасной скорости, толкая пустоту впереди слепой рукой. Мочой не пахло, но можно было смело бояться нашествия крыс. Они же, как акулы сбегаются на свежие раны. Парни выкрикивали его имя, а Сергей, это он тыкал пальцем в их сторону, когда они уже почти приблизились, чтобы расстаться. Отсидеться здесь до ночи будет нелегко. Мать его станет, как обычно, беспокоиться. Ты где был? В утробе подвала неведомое зашевелилось - вроде собаки, только в десятки раз крупнее. Антонина вылезай, мы видели, что ты сюда залез. Не видели. Они скрипели железными петлями, дразнили, оскорбляли. Не полезут вовнутрь, даже с фонарем, слишком здесь жутко, тем более точно не знают здесь он или нет. Изгибаясь спиралью, мальчик вылезал из неудобного платья. Железом громыхнуло - они заперли дверь снаружи. Швырнул проклятое платье в сторону шевелившегося нечто. С этим найденным через пару месяцев в самом подвале Антоновом платьем будет связана еще одна городская байка про похитителей детей и торговцев органами.
  
  -18-
  Провожая вас до выхода, неизбежного исхода повести мне бы хотелось предельно откровенничать, исповедоваться в том, что многие мелочи, открываемые подробности выдуманы лично мной. У каждого правдивого рассказчика в мешках в идеальном беспорядке свалены вещие кости, которые он на протяжении повествования сращивает суставами, сухожилиями, мышцами, кожей. Придайте плоть векам, забвению - останутся факты, голая хроника. Станет новый рассказчик и вдругорядь соединит не истлевающие кости. Так есть исполнившиеся события, без которых не смог бы я собрать воедино маршруты повествования своего о человеке в плаще, Антоне, его семье, Сергее, Маше и прочих. Повинуясь случаю, осколки судеб прибило к моим рукам. Ничего не вышло бы у меня, если бы одному приятелю моему не случилось раз в жизни соседствовать в одной палате с Виктором Пантелеймоным, бывшим сторожем стоматологической поликлиники. Не стало бы повести и без двух чрезвычайно важных писем, которые больше пятнадцати лет пролежали в столе моего близкого друга, однокашника, молодого ученого.
  Вот письма. Лучше назвать их записками. Содержание их приведу ниже, прежде расскажу, как они появились в повести. Первое прошло сквозь щель под дверью квартиры, где жила Маша. Доставлено оно поздней ночью, а обнаружено с утра. На конверте без отправителя выведено 'для Маши'. Почерк, впрочем, легко угадывался. Конверт без цензурного вскрытия был передан из рук Машиной мамы дочери с улыбкой преклонения перед подобным романтизмом. Хотя содержание письма далеко отстояло от лирики. Со второй запиской случился казус.
  В одиннадцатом часу утра субботнего мать Антона отперла по звонку дверь, обнаружив незнакомую девочку на вид ровесницу сына. Девочка сутулила плечи, пряталась за растрепанными волосами, давила пальцами конверт. Учтиво извинившись, представилась Машей и попросила позвать ей с того света, умершую пять месяцев назад дочь ее Лизу. С матери слетел цвет, два раза предпринимала попытки ответь, но только на третий ей удалось признаться, что Лизы больше нет, она умерла. Маша не удивилась, продолжая мять конверт, при этом дожидалась чего-то, краснея. Тогда грудь матери охватила предательская дрожь, и всхлип сдавленно-горький, давно не посещавший ее, сорвался в присутствии незнакомой девочки, которая следом хотела заплакать, но успела прикрыть рот ладонью, что-то пробубнила, сунула женщине конверт в руку и бросилась бежать вниз, еще больше сутулясь, вздрагивая плечами.
  Так было доподлинно. Последнее письмо случилось в субботу утром, а в воскресенье произошло самое важное, чем собственно я и хотел закончить.
  Не знаю, о чем думал, переживал Антон запертый пацанами в подвале. Предполагаю, как и граф Монте-Кристо, о побеге и мести. Первое ему, знаю точно, удалось спланировать в течение трех дней, отведенных до самого воскресного утра. Выбравшись из заточения ночью через низкое оконце цоколя, изрядно выпачканный, с ссадиной на виске, добрался, никем не схваченный, до своего дома. Входная дверь и стены вокруг нее на лестничной площадке были исчерканы обличающими его грубыми, нецензурными надписями. Мать принимала лекарства от истерики на кухне, требовала объяснить необъяснимое, но очевидное. Сын не объяснял, не мог, зато был у него план, про который рассказать нервной матери своей, пытающемуся стать строгим профессору ни за что было нельзя.
  День следующий начался походом на чердак. Пацаны нетерпеливо паслись внизу. С чердачной крыши можно было наблюдать их всех: и Серегу, и Толю, Лешиного брата - целая делегация, готовая его встретить. Переждав пока квартира опустеет от взрослых, он вернулся. Карты, теплая одежда, удочка, рюкзак отца с него ростом, компас, палатка, спальник постепенно перемещались на чердак. Оставшийся пакет с Лизанными вещами с ненавистью зашвырнул на антресоли в коридоре - с глаз долой. Приходили ребята, ломились с матом в дверь. Бдительные соседи пенсионного возраста их разгоняли обещаниями вызвать милицию. На протяжении этих трех дней - благо из школы не звонили домой - он собирал себя к побегу. Ребята продолжали до полуночи сторожить его, иногда, теряя терпение, взлетали к Антону на этаж, шумели, требовали у родительнице выдать им ее сына на расправу, плели про него гадости, а потом, гонимые профессором, скатывались грызть семечки на лаве возле подъезда. Когда взрослые засыпали крепко, а пацаны разбредались по домам, можно было свободно выходить, гулять до начала следующего дня.
  Неизвестно, существовала ли прощальная записка матери - наверняка да. В то самое утро субботнее, мальчик корпел в своем убежище на чердаке над разостланными картами, метя - как сестра учила - маршруты следования, выбирая пути отступления. Он и не подозревал, что именно в это самое время на три этажа ниже стоит на пороге Маша, стоит со своим письмом, которое опрокинет замысел его, основательно выстроенный. Конечно же, мать его, издерганная буйствами сына своего особенно за последние дни, распечатает, безусловно, прочтет записку, держась за остатки мужества и нервов.
  Далее привожу два письма в хронологическом порядке, то есть так, как они появлялись во времени.
  Письмо Антона Маше.
  Для Маши.
  Здравствуй, Маша.
  Я пишу не чтобы извиниться перед тобой. Я врал и обманывал тебя специально. Не знаю зачем. Но теперь знаю. Потому что я трус, подонок и урод. Я бы никогда не смог бы тебе сознаться. Первый раз я тебя увидел, когда ты ехала с подругой на велосипеде в парке, а я прятался в кустах. Ты, наверно, не помнишь. А потом я видел тебя около института. Если бы в тот вечер пацаны не погнались за мной, то ты бы ничего не узнала. Я хочу, чтобы ты знала, что за то, что я сделал и врал, и предал тебя, я уже теперь сильно наказан. И это правильно. Так мне и надо. Если бы я не был бы таким уродом и трусом, то давно бы признался, что люблю тебя. Чем больше я тебя обманывал, тем меньше у меня оставалось смелости тебе сказать. Теперь, когда всё все знают, меня не оставят в покое здесь, поэтому я решил уехать отсюда. Легче бы было покончить с собой, но для этого нужно иметь смелость и совесть, а у меня этого нет. Если бы у меня было хоть немного смелости и совести, я бы сказал бы все это тебе в лицо. Я очень хочу, чтобы ты забыла, что я вообще был, проснулась как-нибудь утром и нечего бы не вспомнила. А я тебя забыть не смогу никогда, ни за что и не хочу тебя забывать. Прощай. Антон.
  
  
  Письмо Маши Антону.
  Для Антона.
  Моя любовь, мое самое единственное, что есть у меня на земле!
  Если бы ты знал, сколько я проплакала в подушку в тот вечер, когда ты бросил меня, убежал, а эти подонки окружили меня и стали издеваться, дразнить и обзывать меня. Вначале я хотела просто прийти к тебе домой и закатить скандал, чтобы все узнали как ты меня и всех обманывал. А потом подумала: но зачем он это сделал? Антон, ты должен знать, что я тебя ненавижу, я вытерпела самое ужасное унижение, ты не просто обманул и предал меня, ты уничтожил все мои чувства, какие были у меня к тебе.
  Вчера я получила твое письмо и решила, что не буду без тебя больше жить. Антон, если тебя не будет рядом со мной, то и меня не будет на этом свете. Если ты решишь уйти из жизни, мне придется уйти с тобой. А если ты решил сбежать из дома, я пойду за тобой всюду. Я люблю тебя, я много раз тебе говорила это, и если ты до сих пор не понял, то я буду говорить тебе это каждый день до конца нашей жизни - я тебя люблю.
  Завтра я буду ждать тебя в 5 пять утра, там, где ты меня впервые увидел.
  Твоя М.
  
  Они сидели, притаившись в его комнате, словно нарисованные в воздухе простым карандашом. Профессор расположился в кресле у входа, Мать - за письменным столом протирала края бумажного конверта. Антон ни сразу заметил их, пройдя до середины комнаты, ни о чем не подозревавший. Первым поднялся профессор, предусмотрительно встал за его спиной, заслоняя выход. Засада. Мать тоже встала, поглядела в сына лицом испорченным, безглазым.
  - Что это? - с незнакомой грубостью спросила мать и неожиданно швырнула ему истрепанный конверт, из которого тут же выпал сложенный пополам лист тетрадной бумаги в клетку. Посмотрев под ноги, мальчик - толи догадался, толи узнал почерк - подобрал послание и углубился в него.
  - Я спрашиваю у тебя, что это такое? - с той же чуждой ей резкостью повторила женщина.
  Несколько минут они не сходили со своих мест, будто позировали для неведомого живописца. Мать глядела в сына, профессор следил за матерью его, а мальчик с красивым девичьим лицом впитывал каждую букву письма, оставленного Машей. И вдруг розовая почти алая капля покатилась по серому его лицу, и вторая, оставляя темный след, слезы лились как из плохо закрытого крана. Разрушаемая проснувшимся горем из нутри, мать его стала обрушаться так, что профессор едва успел подхватить ее эфемерные плечи. Каждый переживал свои сожаление и скорбь, даже профессор пустил пару капель из сухих мешков.
  Ключи у Антона отобрали, раздели, спрятали одежду, велели спать, несмотря на сопротивление, доводы, уговоры с угрозами. Профессор остался на всякий случай с ним, сторожить его арест. Мать ушла к себе не успокаиваясь, но облегченная слезами. Осталось только связать по рукам и ногам. Нужно срочно что-то придумать. Время еще есть. Профессорская морда сказала, что не будет спать всю ночь, если потребуется, расположилась возле ночника с книгой прямо перед шкафом, где были единственные вещи. На связке ключей, ключ от чердака, но если можно было, то сбежал бы и голый. Самое неприятное - сон, незаметно одолевающий. С этим врагом бесполезно бороться, он нападает, когда его совсем не ждешь. И вот уже спит мальчик глубоким, ровным сном, а профессорская морда косится на сваленную с кровати детскую руку, страницу перелистывает, улыбается блаженно.
  
  
  -19-
  Пару часов назад ливень шарил по парку. Ветви растеряв листву, отдав плоды обвисли устало. Серебряное низкое небо, пар изо рта. Одета она точно по погоде - ботинки, болоньевая куртка, джинсы. За спиной рюкзак - все при ней. Ворона сев на березу закаркала куме своей вороне, покосилась на девочку. Тут они были с Лизой неделю тому назад, в теплый, погожий день, теперь сыро, холодно и слипшиеся листья гниют под ногами. Из-под козырька кепки своей Маша всматривается во все четыре стороны. Здесь, похоже, только она, вороны и черви. Сесть некуда - везде мокро. Слизью покрыто голое без коры бревно. Наконец со стороны аллеи что-то слышится и затихает. Показалось. Сняв рюкзак, села под дерево - устала. Может это не то место, она ошиблась. Может он неправильно понял, перепутал. Кусты шевельнулись, но только от ветра. Постепенно окутывала дрема. На руке часы проходили отметку в пять минут седьмого. Он не явится. По тропинке проследовал незнакомый мужчина в бежевом пыльнике, всем корпусом подаваясь вперед, спешил. Заметя Машу, он застыл, будто прибитый за раз гвоздем. Придерживая дерево за ствол, не понимая еще, мерещится ли ей человек в плаще или нет, девочка поднялась на ноги. Мужчина решил в ответ подойти к ней, при этом выглядел таким же удивленным и испуганным. Подняла с земли, прижала к себе рюкзак, будто готовясь им защищаться, но вида не подавала, улыбаясь незнакомому взрослому, ровным, ясно-белым рядом зубов. Когда же он приблизился настолько, что собой заслонил весь свет, Маша едва не упала, скользнув по сырому жилистому корню. Сверху вниз глядя на девочку, человек в плаще шевелил любопытными желтыми газами как краб, ни слова не произнося. Опасно вспугнуть неловким движением такое могучее существо, которое тенью своей может заслонить пол мира, она улыбалась все сильнее и напряженней.
  - А я с папой гуляю здесь... Он сейчас придет. Он ушел посмотреть там, - испуганным голосом сообщила Маша. Но человек в плаще ее не услышал. - Он в милиции работает... Сейчас он придет и мы пойдем домой... Я здесь недалеко живу... Он вон там...
   Она ринулась прочь от нависающей над ней тени, но что-то твердое, сковывающее сдавило ее предплечье, повлекло к себе. Резкий крик или скорее тонкий свист поднялся кверху, облетел парк и перестал. Девочка изо всех сил, двумя руками пыталась отнять от лица широкую ладонь, не для того чтобы начать вновь кричать, а чтобы хотя бы глотнуть воздух. Но и это ей не удалось. Сверхусилия, которые она прикладывала к своему освобождению, превращались в вялые потуги. Когда через какое-то время, Маша очнулась, то ощутила себя лежащей на земле, рядом та же тень и твердые руки, которые теребили ее верхнюю одежу. Не понятно, что нужно от нее этому человеку. Взрослый, расстегнув молнию на ее куртке, неуклюже раздевал девочку. Остатками воли она сопротивлялась как могла: мычала, плакала, просила не делать того, что он собирался делать. Стащив наполовину ее куртку, человек в плаще закатил до плеча рукав Машиного пуловера, под ним оказалась байковая рубашка с длинным рукавом. Свободной рукой девочка бесполезно отталкивалась от взрослого, пока тот орудовал над ее второй рукой. Непонятно откуда возник шприц с иглой. Чтобы пленница не помешала ему, он придавил ее весом собственного тела, как ту самую собаку. Девочка захныкала сильнее. Теперь Маша могла различать только ткань бежевого плаща перед собой и кусок мокрой, слипшейся листвы. Неожиданно тело мужчины будто подпрыгнуло, придавило ее с двойной силой. Потом тьма впустила прежний ясный свет, дышать стало легче, сверху перестало давить, и Маша увидела Антона. Он стоял в семи шагах от нее, в ярко-белом летнем сарафане, волосы всклочены, кулаки сжаты, руки согнуты в локтях. Мальчик, делая ложные выпады то вправо, то влево, уворачивался от мужчины в плаще.
  - Маша, беги! Беги!... Маша, быстрее, - торопил он. - Беги!
  Девочка с трудом поднялась с земли, по руке стекала нитка крови, ее разбалтывало во все стороны. Тем временем, взрослый, сильно ушибленный мальчиком в голову, бегал свирепея за ним между деревьями, кустами. Беги, Маша, скорее! Она не бежала, но принялась во все горло призывать помощь и спасение. Снова по парку понеслись, тревожащие сердце звуки, будоража ее обитателей. Антон уже далеко заманил человека в плаще, когда начала она кричать. Тогда мужчина перестал ловить девочку в белом сарафане, устремился к своей первой жертве. И легко догнал ее, заткнув рот ладонью. На этот раз у Маши не хватило сил даже извиваться, зато она могла дышать, видеть и слышать, как Антон опять подбежал к ним, часто дыша, платье съехало с его плеча, шнурки, развязавшись, неряшливо болтались.
  - Пусти ее, козел! Я тебя убью, понял! - она никогда не слышала, чтобы он так орал на кого-нибудь.
  - Не подходи! Гадина, сволочь! Не подходи! - огрызался в ответ мужчина, прижимая к себе девочку еще крепче.
  - Я тебя убью! Ты понял! Я тебя, скот, урою!
  - Ну подойди, подойди, - просил незнакомец. И вдруг произошло самое неожиданное и ужасное - в руке взрослого блеснул ланцет и завис возле Машиного лица. - Ну подойди, подойди.
  Девочка глухо завизжала. Нож приблизился к ее глазу.
  - Подожди, подожди. Хорошо. Я подойду. Слышишь, хорошо, ладно. Подойду.
  - Подойди, подойди.
  Разведя руки в стороны, Антон стал приближаться к взрослому.
  - Дядь, отпусти ее, а. Дядь, ты че разве не помнишь меня, а? Это же я, Антон? Разве не помнишь, как мы с тобой на рыбалку вместе ходили? Ты меня сынок называл, учил удочку забрасывать. Я же племянник твой.
  - Дура что ли! - развеселился взрослый, глупой выдумке ребенка, - ты же девочка.
  - Ну да, девочка. Была девочка. А потом ты меня стал держать, стал обнимать, держал-держал, обнимал-обнимал, вот так же как ее сейчас, и я стала мальчиком, - и тут подойдя совсем близко к ним, мальчик жалобно, будто охваченный внезапным горем, истошно завопил. - Дядь, зачем ты меня в мальчика превратил! Дядь, ты же всех девочек мальчиками сделал! Смотри, что ты наделал!
  Антон стремительно задрал подол сарафана и продемонстрировал взрослому доказательство своих слов в самом натуральном безусловном виде. Такого отвратительного омерзения на лице, кажется, никому, никогда не доводилось видеть. Длинное, вытянутое, растущее к верху, протяжное 'А' словно бежало от поедающего его изнутри безумия. Теряя контроль над собой, над Машей, ланцетом, он пятился от наваждения, от девочки в белом платье, не прекращая испускать это бессмысленное 'А'. Не дожидаясь возвращения рассудка к обезумевшему, Антон схватил за руку Машу и что есть силы потянул за собой. Девочка еле перебирала ногами, с каждым метром ей становилось тяжелее бежать. Но они уже двигались по мокрому асфальту воскресной, утреней улицы, а парк оставался далеко позади. Здесь ходили люди, редкие, но все же прохожие, которые обращали свое внимание на них. Странные дети, в странное время, в странном месте шли сведенные одним объятием. Маша с удовольствие плакала, целовала руки ему, а он, отвечая ее поцелуям, тоже, кривя губы, пускал наружу слезы. Теперь матери его, наконец, придется узнать то, что знать она не должна, и профессор будет качать головой, пока она у него с плеч не свалится. Повернув за угол дома, дети едва не столкнулись с бредущими от старости медленно, пожилыми людьми. Престарелая пара остановилась, вежливо пропуская никого на целом свете не замечавших подростков и, улыбаясь, проводила своим стариковским взглядом их. Таков исход, уходящий домами, тротуарами, мостовыми в неизвестное никому будущее, завершающий то, с чего начинается, на мой взгляд, любая обыкновенная жизнь, самая обыкновенная дружба и, конечно же, любовь.
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"