НЕЩИТОВАЯ ДРАПА

***

Едва тоска предгрозовая
Прострелена, как бензобак,
С дорожной пылью на зубах
Не мести жажду - узнаванья.
Хочу, семи царей изгой,
Чтоб Ты, в приязни неусыпна,
Меня приветила, как сына,
В неистощимости людской.

Прими ж с извечным состраданьем
Фигурку в статной прямоте
С прической под Мирей Матье
На фотоснимке стародавнем.
Сгоравшего почти дотла,
Тебя несущегося обочь,
Ещё не ржавого, как обруч,
Как ты забыть меня могла?

В поспешно вырезанных сценах
Над перекормленной Москвой
Так редко виден образ твой,
Так продаваем за бесценок,
Что рвёт с палаток бахрому,
Но то властителем, то голью,
Я не приму Тобой торговлю,
И сын Твой только потому.

***

Откуда б эта трепетность оленья
Средь воровской хулы и бардака,
Когда жара, и нет ей утоленья
По самые земные потроха,

Я дни свои меж пальцами просею
Песочным прахом эврик и энигм:
Всему свой срок, и камню, и растенью,
И мне проложен путь, куда и им.

Подвластный зову оста или зюйда,
Я с каждой милей узнавать готов,
Что в целом свете нет путей отсюда,
Сезонных, будто заготовка дров,

Но вересень выходит из-за серпня,
И дали молкнут, мглой оскорблены,
И что мне свет, в котором нет спасенья,
И дрожь, пришедшая из глубины.

***

Не правым и не виноватым
И даже между них не средним
Прослыть, судьбу снося как фатум,
Оправдываясь тем, что зреем
И поздно, и совсем некстати,
Как отметаемый антоним,
Прищур Мадонны Оньисанти
Воспринимая чем-то дольним,

Ещё не склонным к осовенью,
Но кающимся, приободрив,
И отрешенностью своею
Весьма похожим на апокриф,
Когда, сроднившиеся с дыбой,
Услышим, олухов прискорбней,
Свободы колокол пустынный,
Маскировавший лепрозорий,

А, впрочем, под конец контракта
Мутнеет взор у рынд и гридней,
И если им цена - цитата,
Не расквитаться с мимикрией
Ни этим сбившимся оравам,
Ни тем, кто был над схваткой горней,
Ни виноватым и ни правым,
А чем-то свыше категорий.

***

С каких неведомых широт
Нас ни тревожь рекламный спаммер,
Отсюда кажется, что фронт
Стабилизировался, замер,

Но в том-то, в общем, и затык,
Что, заплутавшие в аллеях,
Мы тени павших, отсвет их,
И плоскостопец, и аллергик,

И те, кто воют и визжат,
И те, кто служат без увёрток,
И уклонист, и уезжант -
Подобья раненых и мёртвых.

Им не уйти от плеска струй,
Когда с небес внезапна влага
И бестолковый рукосуй
Пророчит с крышки саркофага

Преодоленье братских свар,
И льется песня, воровата,
Немыслима, как динозавр
В цеху горящего проката.

***

В августе время, как за диван диплом,
Падает, лишь слегка ободрав обои -
Знаешь, и классно. Знаешь, и поделом,
Как там у римлян - йови нон лицет бови?

Чёрный бутон, шлифованная плита -
Всем нам цена, ступившим на первопуток -
Эта победа выкосит или та,
Что прописавшимся в поле газетных уток.

Где ж вы теперь, навидавшиеся европ
Данники воли, что в небесах свободна,
Шестидесятые: колкости под бибоп,
Трели то синтезатора, то саксофона?

Яма да ящик - вот перед чем равны,
Родине-матери вверили мы, двуликой,
Послевоенный мир, то есть, мир войны:
Если коктейль, то с трубочкой и оливкой.

Толку теперь испрашивать, как дела,
Вместе со всем ученьем или уменьем,
Если встаёт рассвета Гаргантюа
Над испитым закатом-Пантагрюэлем.

***

Ещё не сломлен я и не иссох,
И потому спасён от одряхлений,
Что даль была мне Церковью. Восторг
Владел тогда душой моей трёхлетней.

И если головы я не клоню,
Как руганью ты ствол мне ни коверкай,
И если не иссох я на корню,
Той безоглядной в будущее верой.

***

Наговорив на три статьи
Той правды, что всегда конкретна,
Подумаешь - какого хрена,
Когда две трети позади,

Вся эта даль обретена
Такой невероятной близью,
И пользует походку лисью
Оставшаяся треть одна,

И, будто перегар спиртной,
Бежит след в след, не отставая,
Забвенья кукла ростовая,
Когда две трети за спиной,

И меркнут прежние грехи,
И даже шея не зажата,
Когда заблещет из ландшафта
Последний поворот реки.

***

Протокол испытаний изделия семь ноль два:
Микросколы брони до нескольких миллиметров.
На термический шок реакция - синева.
Заморозка: пигмент бледнеет, почти померкнув.

Скорострельность - норма. Коррозия трёх стволов
Устранялась при помощи штатного абразива.
Отмечалось, что стенки кожухов измолов,
Ходовая трансмиссия сделалась некрасива.

Отклоненья заметны лишь при стрельбе в упор.
При калибрах среднем и даже слегка крупнее
Образец показал выносливость: ловок, бодр,
Сумма пройденных тестов передана на храненье.

Заключенье комиссии: годен вернуться в строй.
По нагрузкам пометка: при максимальной самой
Из-под верхней цапфы, особенно из пустой,
Испускаются трели, пугающе схожие с "мамой".

***

Известно из источников открытых,
Что суть греха вполне антропоморфна,
И потому не смилуется рынок,
Безжалостный, как дух его Мамона.

Ещё не били струи Иппокрены,
Когда усвоил загребущий "бизнес",
Что для торговли дураки потребны,
И это значит, надо оглупить нас.

Ни стыд не сжёг, ни гордость не заела
Владетельствавшего анацефала,
Когда Россия, как Венесуэла,
Для нужд партнёров нефтью фарцовала,

И, переехав колесом вальцовым,
Нас век ломал, и сделались безвидны,
И каждый баррель хохотал в лицо нам,
А если оборачивались - в спины.

***

Я понял бы сознаньем полудетским,
Кто скуп на излияния, кто падок,
Но споры прекратил, поскольку не с кем,
И не о чем, и незачем вдобавок.

Отслеживая поутру в каналах
И ложь, и бред в разводах сернокислых,
Один к ним только подберёшь аналог -
Мимические спазмы синхронисток,

А там, где речь и всплеск, и обвиненье,
В единственном ещё не разуверен,
Что из окопов небеса виднее,
Чем с небоскребов или из кофеен,

И не забавы ради, и не игр для
Предтечи, в изографии подробны,
Младенцам пририсовывали крылья,
А грузным дамам облачные троны,

Но мало кто поверил щедрым жестам,
И возвращался зов, едва окликнув,
И от кровавых лет несло блаженством
Стиранья данных из любых архивов.

ГУМИЛЁВУ

Когда судьба мне виделась отжившей
На берегах и мглистых, и холодных,
Облитых чёрно-серебристой жижей,
Скопившейся на мангровых болотах,

Я потерял счёт времени. Трясина,
От века флегматичная, как шпала,
Была со мной почти не агрессивна -
Не зажевала, но во рту держала,

Как будто бы реки упорной петли
В сердечный рокот вбили экстрасистол,
И отщелкнуть не дали портупеи,
Когда мне руки снизу кто-то стиснул

И поволок, я понял: с анакондой
Ножа не вынуть, не дослать патрона,
А стать ничем, как далью заоконной,
Что так же легковесна, как утробна.

Такую гибель не воспеть в кантатах,
В расчёт не взяв охотничьих инстинктов.
Я к смерти изготовился, когда вдруг
Он снял зажим свой, берега достигнув...

Пылала ночь, развеиваясь в пепел,
От криков палачей и жертв глумлива,
И верил я в спасенье и не верил,
Поправ легендой однозначность мифа.

***

Неважно, виноват, не виноват,
В ошибках, срывах сам себя вини -
Не будет никаких девятых врат,
А только эти, первые, одни.

И чтоб ты понял, как ты здесь возник -
Впускают створки облачный конвой,
И души павших тянутся сквозь них
На день девятый, день сороковой,

И знай тогда, что тянутся к огню,
Отбывшие по сроку в штрафниках.
...Я ни к чему, по сути, не клоню,
А просто объясняю, что и как.

***

- Солдатушки бравые,
Короли червовы,
Как вам в дальнем плаванье?
Видели чего вы?

- Видели мы всякое
В затяжном походе,
Цоканье и звяканье
Каждому по квоте.

Временем пропороты,
Мифами убиты,
Отрастили бороды,
Будто ваххабиты,

В построенье сомкнутом
Ведомости слитной,
Самоварным золотом
Венчаные с глиной,

На всемирном саммите
Стяг вобьём как норму.
- И тогда пристанете
К берегу родному?

- Из юдоли замшевой
В кабарешных перьях
Больше нас не спрашивай
Про заветный берег.

***

Поверят ли охраннику со стажем,
Что был и он когда-то человеком,
Такие нестроения заставшим,
Что отдано им больше, чем объектам,

Не ведаю, поскольку мало вводных,
И даже для друзей его пугливых
Рыбалка - первое; туризм и отдых,
Красотки с бугаями в порно-клипах...

Бегут часы, на вахтах истекая:
Коттеджи-жёны-дети-лимузины,
Не мы такие, скажут, жизнь такая,
И мы в ней слишком грузны и массивны

Для Откровенья - что нам откровенья,
Когда с увечьем легче, чем в ученье,
И мимо нас отслужена обедня,
И как-то слишком долог звон к вечерне,

И это же не мы на тех эстампах,
На льстивых и немых полотнах ваших,
И все никто среди таких же самых
На первенство и не претендовавших.

РУСИЧИ

Я б спросил у трав осенних
Не почём, а каково им
Ощущать, что в ротозеях
На себе не экономим,

И ответили бы так мне -
Видишь ли, вопрос топорен:
Искушенье, обладанье
Нам давно уж стали похрен,

Средь заборов, между сосен
Всюду мы, бурьян с крапивой,
И растём, раз рост нам свойствен,
Как по нам ни гастролируй.

Пофиг, сброс или кассета,
Встанем от фиты до ятя,
Но зачем нам стойкость эта,
Если честно, без понятья.

АЛЕКСАНДРУ ОРЛОВУ

Который год я удивляюсь им,
От первых альф дошедшим лишь до сигм,
Исполнившим с фонетикой дуэт,
Как будто дальше алфавита нет,

Но знаю я - перстом великим ткан,
Безбрежных звуков тайный океан,
Господней дланью вымерен до йот,
Ночной порой уснуть нам не даёт,

А эти, что неведение длят -
Что им сплетенья эпсилонов, лямбд?
Что мы, которых Сущий ликом вверг
В бесчисленные радуги омег.

***

Не мы, так дети отомстят
За нас, измученных и жалких,
За то, что образ наш изъят
Из шляп у нищих попрошаек,

За то, что жизнь едва текла,
Замурзанная, как телага,
От закусивших удила,
Уложенных в три кадиллака,

Кутит чиновный баловник,
И нет ему пути десертней,
А нам подальше бы от них,
И милостей, и притеснений,

Чтоб, к небу морды обратив,
Затихла бы собачья свора,
И снег, задумчив и правдив,
Развалины скрывал от взора.

***

Это блажь, браток, пробиваться к раке,
Потому что малый в трёхцветном фраке,
Изначально, видимо, камуфляжном,
Указал повзводно нам, как мы ляжем,

И легли, и ночь показалась долгой,
Ямщики мы будто, кричал нам "трогай",
Угрожая барщиной и оброком
Господин какой-то в пальто коротком...

Где прожарка, стрижка, затем парная,
Ты постой, браток, пред вратами Рая.
Ни порядком частным, ни шумной шоблой
Не пробиться к раке сквозь шмон дешёвый,

Тут одни других стерегут, а те их,
Обобрали так, ни ключей, ни денег,
И трясёт Вселенную, будто сито.
И блатных до кучи, но как без них-то.

ИОСИФ ПРЕКРАСНЫЙ

Любовной лирике пристрастна чернь -
Ей нравится поэта видеть голым,
Таким же жалким, как она сама,
И только в этом тех пристрастий суть.
Когда б я позабавить захотел
Всех этих баб известного сословья,
Юнцов богемных, фатов престарелых,
То скоро стал бы славен и богат,
Но у меня другое. В девяностых,
Народ, оставлен властью гнить и чахнуть,
Сходил с ума. Ко мне там привязалась
Какая-то. Я молча наблюдал,
Как бес ее водил. Сперва кругами,
Затем бросками. Как же - неженатый,
Не пьющий слишком, с виду горд и мрачен.
Покрывшись медом, бросилась она.
Был найден ей предлог ничтожный - книга.
Не важен автор - только интерес мой.
Склонился слух. Сработала приманка,
И я поехал книгу посмотреть.
Мы шли проспектом от метро, дворами,
Где было грязно, суетно, постыло.
Бухали люди, и бесстыдный мусор
Напоминал им, кто они вовек.
В исписанном ругательствами лифте
Мы поднялись до тамбура в квартиры.
В чужой прихожей, ко всему привычной,
Она мне пару тапок подала,
Разношенных на лапища такие,
Что я невольно их себе представил,
И треники, и жуткие наколки,
И содрогнулся, и ушел в себя.
Был чай готов и был раскрошен пряник,
Поскольку от вина я отказался,
И даже книга подана была мне,
Альбом тяжёлый с лицами из бездны.
Подсела ближе, в шею задышала.
Я посмотрел в глаза - зрачки метались,
Как будто бы змея со мной сидела,
Констрикторы глотают с головы.
Попробовала приобнять - я встал,
И начал отступленье до прихожей.
В проёме у окна постель металась,
И скомканная виделась подушка.
Не ожидал я страсти, но как есть -
Боролись мы в пространстве, пахшем потом,
Я к двери шел, она же не пускала,
Шепча, что лучше вызовет ментов,
Расскажет им, что силой овладел я
Достоинством ее и женской честью,
И отсижу ли срок или погибну,
Судьба решит. Я отстранил ее.
Благодаря за чай, замок я отпер,
И к лестнице пошел - мне лифт был мерзок,
И во дворе с шестого этажа
Ударил плач ее по перепонкам.
- Погиб ее мужик, - сказали мне
Суровые старухи у подъезда.
- И ты к ней не ходи. Пускай одна
Вдовится. Молодой, найдешь ещё ты
Ровесницу себе.
- Богатый нужен
Ровесницам, - заметил я резонно.
На что старухи покивали мне.
Не победил я. Не было нужды
Мне праздновать. Серело только небо,
И Бог меня спасал, а я Его,
И вместе были мы Господня сила,
Хотя какое там. На день другой
Прощения в курилке попросила,
А вскоре я отослан был туда,
Откуда в это место не вернулся.

***

Я человек системный. Вышло так,
Что задержался некогда в шутах,
(А репутации с годами крепнут),
И вот итог - обслуга, младший препод.

Взирая в пёстрый наградной поток,
Что сердцем для себя давно отторг,
Жалею я того, что, как и все мы,
Несчастный грум, достойный раб системы.

***

Достаточно вам тех теней священных,
Изваянных то в чугуне, то в бронзе,
А мы для вас незримы... вроде щепок,
И будто бы и не рождались вовсе.

Зачем же, так наследством небогаты,
Мы умирали, в суть вещей проникнув?
Ужель мы тень узорчатой ограды
И мраморов их дивных, и гранитов?

***

Ещё мне что-то чудится как промельк,
То цвет воды, то зелени, и сладок
Весь мир тогда, как будто глаз коровьих
Запечатление на старых слайдах,

О, исчезанье лишнего! Того, кто
Томится так, что сам себе противен,
Пытавшегося передать на фото
Сентябрьский свет, попавший в створ градирен,

Текущий между них смолой и мёдом,
Победу над пространством торжествуя,
И тем, кто, явно адресуясь мёртвым,
Усаживал живых на те же стулья,

О, воздух безвозвратный, что так терпок
Заложенным природой в основанье
Упадком крон, чей охристый оттенок
Таит намёк на львиный рык в саванне,

Где угольки слетающихся грифов -
Последний кадр, и нет его усердней,
Поскольку, и шепнув, и даже крикнув,
Не переспоришь тишины осенней.


***

Как во Иерусалиме да под Уманью
Славословите вы, хвалите беду мою,
Беду горькую, неистленную,
За которой всю-то жизнь мою я следую.

Я давно уже привык стоять на той черте,
Но какой бы ни был флаг, его вы топчете,
Лишь бы умер я, да истлел скорей,
Чтоб ни кузнецов, ни плотников, ни слесарей.

Не стерплю я дожидаться тёмных теменей,
А у Бога испрошу я о беде моей,
И ответит Спас мне сквозь колкость игл,
Что простить я должен всех врагов, как Он простил.

И брожу я, словно тень, вдоль бледных осыпей,
И не ведаю, что делать мне с бедой своей,
Злобой, солнца свет затмевающей,
Достающейся от братьев и товарищей.

***

Заткнулись и тот, и эта -
Да что ж им так не везёт?
За статус иноагента
Рубились они весь год.

За статус кидались, дики,
На стены Кремля, и вот
За свастики их и зиги
Не платит заветный фонд.

И век их напрасно прожит -
Хоть куй ты, хоть в поле жни,
Ничтожен ты, если Ротшильд
Не подал тебе клешни,

Но в статусе непрощённых,
Что подлостью их пропах,
Загнутся они в хрущевках,
Невзвидев ривьерных благ,

И в сниженных ипостасях
Под визг ледяной крупы
Паскудства и зиг, и свастик
Уложат к себе в гробы.

***

Ещё желтизны недостаточно для
Хождения столбика возле нуля,
Восходы ещё не такой эшафот,
Но чувствуется - холода уж вот-вот.
И в городе пыльные пляшут столбы,
И мысли его, словно дым из трубы,
Проворны, как сказочные колобки,
Укатисты, вёртки, но не глубоки:
Ни буквы, ни цифры нейдет из клубка,
Когда, неразборчива, гаснет строка,
И так бесприютно, что просто атас,
И будущность наша сокрыта от нас.

СЕНТЯБРЬ

Кто ж не вспомнит, мглой в пути застигнут
В челюстно-височных желваках,
Спрашивая осень, как один тут
Интересовался, что да как,

Отчего, не застланная чёрным,
Пахнет, будто род на род восстал,
И молчит, поскольку есть, о чём нам
Помолчать пред выходом в астрал,

И пока земля ещё прогрета
Пастырем, сошедшим к пустырю,
И в упор с фаюмского портрета
Так пронзённо на него смотрю,

Так принужден к светлому молчанью,
На котором кое-как стоим,
Будто б ничего уже не чаю,
Ни весны, ни лета вслед за ним.

СТОИКИ

Задышится октябрём,
И, вырванные из дня,
Обоев не отдерём:
И дорого, и возня,

И предок нам подмигнёт,
Поскольку интеллигент,
И знает бюджетный гнёт,
И вечное "денег нет",

А есть лишь стеченье зим
Пришедших задуть очаг,
И страх, что неизъясним
В склоняющихся лучах,

И ветхости нищий зов
Простуженно нагл и сипл,
Но на осознанье слов
Ни времени и ни сил,

И каждый простой солдат
Ложится в окопный дрифт,
И только приход зарплат
О будущем говорит.

ИВАНУ РЕШЕТНИКОВУ

Ливнёвка не справится, и по стеклу ветровому
На каждом ухабе запшикает, как из баллона,
И в этот октябрь, безупречно блюдущий проформу,
Чтоб серость была по лекалам его костоломна,

Давай же уедем. Готов я к отъезду сто лет, как,
По выделенке, чей похожий на пропись экаунт
В рекламах погряз третьесортных, дровах и старлетках,
Но часе на третьем и эти нелепости канут,

Откроется небо ступеньками в библиотеку,
Отступят совхозные топи, коттеджные гетто,
И я позабуду, какому земному оттенку
Поклялся потворствовать, ибо безвыходно это,

Но должен быть выход - побег ли из доли суконной,
Знамение ли, что укажет построже, чем паперть,
Что лучшего нет нам, как после дуэли с погодой
Смеясь до упада, консервную банку чеканить.

***

Зачем ты так плотно меня облекла,
Гипотеза Бога, летейская мгла,
Где даже простая доярка
Немыслима тем, что двояка?
К чему с внутриматочного колтуна
Мне выстрелом в спину планида дана
От облака мчаться до камня,
Не ведая, кто ты такая?

Молчишь, но елико возможно, ответь
С чего обмерцалась небесная твердь,
И что, подскажи, за тухляк тут -
Чуть встанут, как тотчас же лягут,
И звёздный над ними звучит котильон,
От прежнего занавесом отделён,
И году кадить валовому
Возможно, лишь встав на платформу.

***

На виселицах эти, а те на дне в мешках,
Светло им там, темно ли, вопрос пока подвис.
Начальников-то много - с кончальниками швах,
То вверх, то поперёк им, иным так просто вниз.

Куда они, зачем им в бунташном дефиле
Блистать, как истуканы меж полок и витрин?
И этим, на свету что, и даже тем во мгле
И время, и пространство, и люди - кофеин.

И нет пути иного, как под господский кнут,
У тех, что так стремились проникнуть в господа.
Где книги перепишут, где памятник воткнут,
До кровяных потёков и струек изо рта.

***

С того я бессонной души не уйму,
Что, словом по горло сыта,
Возжаждала дела, и лишь потому
Мне выпало время стыда.

Дивятся, с чего так дорога кружна,
Миллениал и казуал,
Никак не понять им, с какого рожна
Я Родиной снег называл,

И манной раз в год выпадала она,
И спать было мне западло,
И совесть стучала во все клапана,
Пока их не разорвало.

***

Было - так уж было. Колдовством владея
Увезла из детства в мёрзлый особняк,
Белыми губами целовала в темя,
Досыта катала в ледяных санях.

Волхвовала птаха то вдали, то подле,
Инеем сплетала ложь эпиталам,
Говорила - мой ты, и ничей ты боле,
Никому тебя я, мальчик, не отдам.

Но промчалась эра, как пурга бесследна,
И приспело время выйти из ярма,
И с женой и сыном вышел я из плена,
Вышел я из плена, зимушка-зима.

***

Ни лесопилка и ни дроворубка
Не превзойдут опилочной фрезой
Осенних мест, похожих друг на друга,
Октябрьских черт, что въелись в образ твой,

Природа, у которой нет вакантней
Простых небес, где виснет месяц их,
Белил свинцовых, устремлённых в кадмий,
Собранья охр, нацеленных на цинк.

Ушатан листопадом я, как лодкой,
Везущей душу через хлябь времён,
И только взгляд, на зрелища голодный,
Райком базарным удовлетворён.

***

Не нуждаюсь ни в чём, потому что нуждаться подло,
Рефлекторно шаги направляя и в брод, и в омут,
И за регби проголосую я, и за поло,
Потому что без разницы, в общем-то, за кого тут,

Предыдущей жизнью так вымуштрован и зашорен,
Что не смог бы хотеть каких-то особых шмоток,
Никаких мерседесов, Господи, это к Джоплин,
И особенно тех, что просила она, то есть, жёлтых.

Я ещё весь там, о, Боже мой, весь оттуда,
Где гордилось радио выплавкой и отёлом,
И летела, ветром июньским степным продута,
Мошкара в абажур отцовский со светом тёплым...

Я, наверное, с пограничья меж сном и явью,
Потому и не нужно мне, чтобы ты был гуманным.
Никаких мерседесов, Господи, умоляю,
Убегать из жизни легче с пустым карманом.

***

О, что ж там за вычурной чернью ствола
Случилось, покуда природа спала?

Шептались дожди в переулке твоём -
Курс прежний, курс прежний, мы не отвернём.

Инерция, знаешь ли, так велика,
Что, сбитый цистернами товарняка,

Во всем постоянно провидя мухлёж,
Туманно на что-то ты там намекнёшь,

И смолкнешь среди окровавленных щеп,
Не зная, каков допустимый ущерб,

И зряча ль глухих перестуков канва,
И смерть какова, если жизнь такова.

***

Овей меня гула подземного ветром,
Где аурум, купрум, аргентум и феррум,

Единожды слившись в безмерном хорале,
Уже не должны ни триумфу, ни травле

Ни цента, ни пенни, постольку-поскольку
Не им в результате платить неустойку,

И в частности вот почему, обессилев,
Я им запускаю оранжевых змиев,

Как будто уверовал в грогги и в клинче
В морей мезозойских былое величье,

Увидев сквозь напластования монстров,
Нависший над безднами облачный остров...

Послушай - меж солнцем подсвеченной снеди
Великая осень плетет свои сети,

И так нитевидны, и так путеводны
Холодные волны и тёплые волны.

***

- Когда бы не склонность к бунту
При кислых смешках паскуд,
Кем был я и кем не буду,
Давно бы легло под спуд,

Но ткётся судьба, бесшовна,
На выходки голодна,
И долго ль в ней до пижона,
Предателя и лгуна...

- Что ниткой в иголку вдето,
И чей не закрыт контракт,
Решаешь не ты, а те, кто
Плывут в череде утрат,

Со смердами ли, у князя,
Ни в сорок, ни в пятьдесят
Пред ними не извиняйся:
Они тебя не простят.

***

И фасом, и профилем тысячу раз обфоткан,
Из милости жив, и только-то что "пока",
Зарёкся скользить по краю, поскольку вот он,
За тем вон враждебным шелестом шепотка,

Уже никого не трону я скудной темой
В прицеле видеокамер и теплаков,
Кончается век мой, ибо таков удел мой,
И честь моя - верность, ибо удел таков.

Иные теперь пусть скажут, что это база,
Морошки в крови рассыпанный туесок -
Я вам оставляю меркнущий скол топаза,
И большего вам оставить никто б не смог,

Поскольку отца роднее вам вскрывший стольких
Поставленный надо всеми ваш век-мясник,
Мне столько имён давали, но я был стоек
И не откликался ни на одно из них.

***

Из-за нимбов, из-за митр
Виден только на иконах,
Здравствуй, что ли, русский мир,
Крест страданий обиходных,
Тягло болей и забот
В переполненных составах,
Сукровица, слёзы, пот
Мышечных и костных давок.

Вряд ли кто-то изумлён
В этих сумеречных землях
Влажным шелестом знамён
На пустых полях осенних...
Пламень сердца успокой.
Что там с нами, наплевать им,
С нас-то, с нищих, спрос какой?
Пашем да налоги платим.

Не заслышится никак
Резкий нашатырный запах
Ни в блатных особняках,
Ни в иных, попроще, залах,
Это там, в госпиталях,
Перепутав бинт с микстурой,
Лики скажут - спи, дохляк,
Только подыхать не вздумай,

Где не яма, там петля,
И, навывшись в истуканах,
Ждут кровавые поля
Замещенья мест вакантных,
И звучит при дубляже
Расхождением во взглядах
Увертюра дай Боже -
Вой каталок, дребезг склянок.

***

О, утро трёхсотое! Транспорт, его духота,
В которой скорее чурался раскатов, чем трусил.
Пейзаж безусловен, как выстрел и жертва, когда
Мечтает в соборы сбежать пересадочный узел.

Проста география: вот Брахмапутра, вот Ганг,
Но академической можно наречь только греблю,
Собачники, будто бы с душами на поводках,
Стоят, словно липы, и тоже напитаны прелью,

И капли взахлёб имитируют стуки щеколд,
И морось куражится тем, что отныне константа,
И к вечеру зябко, и день, пополняющий год,
Скрывается в дымке, как агнец, отбившись от стада.

ИНДЕЕЦ

Кто смог бы, душой не дрогнув,
Морщины убрав со лба,
Сказать, что пучина тропов
Пробелом одним слаба?
Реченья набрав петитом,
Прищурившись, вот, мол, как,
Рассказывал мне один там,
Что дрался за нас мохавк.

Помстилось, одет в подрясник
И будто бы сном объят,
Он белым пером потряс всех
И пончо до самых пят.
И встаре он был, как внове,
Естественный, не из колб,
В Россию пригнав каноэ
Последний отрыть окоп,

А дальше хоть стой, хоть падай,
Но только не умирай -
Прошёл он с ростовской бандой
Всю землю из края в край,
Таким обладал приёмом,
Что, чуть себя утеплив,
Носился с ружьём кремнёвым,
Надменен и горделив,

Полмира, как псы, оббегав,
Его, что неуязвим,
Видали и Коц, и Пегов,
Но не говорили с ним,
И так закрутились петли,
Что не поросло быльём,
И песню его все пели,
И, видя его, поём.

ЛУБОК

Тихим нравом только плохи,
Льдами дюжими шаля,
Далеко уплыли лодки
От родимого жилья.

По нутру, видать, раздолью,
Наша радость и беда -
Так и брызжет жидкой солью
В расщеплённые борта.

Альбатрос присел, потяфкал -
Что нас ждёт за эпизод?
Вон стена, за ней сам дьявол
Высотой локтей в пятьсот

Перекидывает ногу
Через горную гряду,
Призывает нас к итогу
Когтем водит по хребту,

Но уж с выправкой завидной,
Славен, боек и усат,
Сам Господь идёт с дубиной
Загонять его назад.

Скрипнет небо, точно лапоть,
Гром раздастся, моложав,
Участь наша - ждать и плакать,
Руль в белёсых пальцах сжав,

Или с видом деловитым
Болт забив на звёзд кунжут,
Взять и сдаться тем глубинам,
Где не любят и не ждут.

***

В краю, где обыденность хвора,
Во времени, вязком, как торф,
Под пенье церковного хора,
Я первый заплакать готов,

Я первым раскаюсь, однако
Что постность? Уйдёт за два дня: 
Эй, Мексика, где твоё тако,
И сальса, и румба твоя?

Без них мне не то и не это,
Но, бьющийся, словно кефаль,
Не плоть я, конечно, но некто
Отличный от плоти едва ль,

И, стёртый меж смут и опричнин
До блика на вешней волне,
Доволен и тем, что отличен.
Иным бы хватило вполне. 

***

Подкручивая угловой,
Я сладким холодом дышал
В тот год, когда взорвался шаттл
И был Черненко нам главой.

Далёким виделся финал,
Когда, на улицу сбежав,
Срывал перчатки, прятал шарф
И во вратарскую влетал.

Финтовым превосходством подл,
Спрошу себя лишь об одном -
Чего шакалишь, эконом?
Где сорок лет? О чём футбол?

Ни ручке, ни карандашу
Не доверял я, почему
И больше мглу любил, чем тьму,
И с детства шарфа не ношу.

***

Где, что ни день, помпезней
Матовый блеск роялей,
С каждой убитой песней
Радость невероятней,

Будто герба и флага
Выплачен долг взаимный,
Жертвенная отвага
Мнится непредставимой.

Чушь о натуре ляпнув,
Стадность смердит гордыней,
Первенством дуэлянтов
Определив, кто ты в ней:

К звёздам не рвись, касатик,
Стрел до них не докинешь:
Людям не наказать их,
Ибо они такие ж.

Даже в глуши советской
При домовитом гимне
Договориться с бездной
Тщились и не такие.

Век наш пройдёт, и мы с ним
С ходу раскусим, с чем он,
Паводок, что немыслим
Тем, что давно исчерпан.

ВСАДНИК

И легок путь был, и даль текла
Травой, примятой на ход коню,
И конь раздёргивал удила,
Не понимая, куда клоню,

А я всего-то туда клонил,
Где не увидишь, как взгляд ни вперь,
Меж толщи скальной хрустальных игл
В узорах дивных сияла дверь.

И, шпоры словно в себя вонзив,
Её я вынес, да вот беда -
Вторгаясь в горной гряды массив,
Не знал, что дверь была отперта.

***

Видели - шла она по росе к нам,
Стынь, приходящая с первым снегом - 

Неразличима с вершин Сиона,
Где запропала, Зима Зимовна?

Жалки в проектах своих пилотных,
Ждём в полуночных своих берлогах:

Мрачно в Москве, и глядит из гари
Первое солнце недели за три,

И согласись, это казус, ибо
Чем ни заткни, и на том спасибо,

Снулый от приданных полномочий
Вой круглосуточный, неумолчный.

Не затенить, как ни ретушируй,
Всепроникающий крик машинный,

Рвущийся, бросив анализ, кто с кем,
Вместо молитв к высотам сионским.

***

Вот коробка тебе. В ней дома. Расставляй потихоньку,
Между ними рассыплешь немного опилочных трав,
Чтобы, день отработав, сюда возвращались, и в койку,
Ничего не продолжив - по сути, и не начинав,

Облака ноября из бесцветной пошьешь мешковины,
Не забудь идиотские вывески - сразу наклей,
Навтыкай пару елей - пусть встанут они, шишковидны,
По периметру сумрачных вдаль уводящих аллей,

Это город, малыш. И, позиций ни с кем не сближая,
Он бытует, как форма бессмыслицы, в наших умах,
Декларирующих, что на улице мерзость сплошная,
Ненавистная, будто порыв, изорвавший гамак,

Неприязнь ко всему, с чем никак, сколько жив я, не свыкнусь,
Но уж если ко всей этой чуши ты как-то привык,
Вот коробка тебе. Хочешь, с ней поиграй, хочешь, выбрось -
Ничего не изменится в цикле колец годовых.

***

И что говорят им теперь те блага,
Когда их не видно в глазки теплака,
Фигуры, подобные слепкам,
Что влажным набросаны снегом?

Сто лет, как забыт и тот час, и тот миг,
В который засыпало в поле двоих,
И пали с моленьем утробным
Одним опрокинуты дроном.

И каждый насквозь мертвечиной пропах,
Разнятся лишь ленты у них на руках,
И что им душа, то и разум,
Едины под зноем контрастным.

Трудились бы мирно с восьми до пяти,
Не звали бы мать, мол, родная, приди,
Пока тут какой-нибудь снайпер
Подветренный сектор не запер.

Лежат они крайние в правом ряду,
И мокрая наледь им шепчет - приду,
Младенческой колыбелью
И тех я, и этих объемлю,

Заплачьте же мной, чтоб в отсутствие слёз
Обоих вас ветер повыше вознёс,
И сумеркам благоугодным
Без разницы сделалось, кто там.

***

Ничтожней мха, восхода колоссальней,
Двоичен, как бы кто ни философствуй,
Я пробуждаюсь меж окольных зданий
И в серость камня впериваю взор свой -

Давно уже не чувствуя услады
В немилосердных дланях Вавилона,
Молчат о чем-то тёмные мансарды,
Немотствуя, как слуховые окна,

И что мне их безмолвное взыванье
К векам ушедшим и снегам внезапным,
Когда внутри пустынно, как в саванне,
Где тошный зной испепеляет сфагнум.

***

Если жизнь твоя пасмурна и грустна,
То тебе не хватает культуры сна.

Для того, чтоб ты был и свеж, и бодр,
Неоглядный для сна тебе нужен одр,

Чтобы лечь без ругани на губах,
Надвигая низко ночной колпак.

Положение должно избрать одно -
Кирасиром, павшим в Бородино,

Потому как нечего взять с камней,
Так оно достойнее и скромней.

Исполняя танец, иной обряд,
Вспоминай, что древние говорят -

Согрешившим снится опричь креста,
Что душа их зыбка и нечиста,

И звездой мерцает, ручьем течёт
Чтобы дать самой же себе отчёт

От хвоста до самого плавника,
Кто она такая, и на фига

Пристают к ней, тянут с неё одной
По каким причинам так мал удой,

Отчего скорбит она по утрам,
И с чего бы рваться ей пополам.

***

Колеблясь в широких пределах,
Но только в пределах своих,
Меняется жизни оттенок,
Едва не сорвав хвостовик,

Но что мне в моих закидонах
До петель его и пике,
Когда котловой сайентолог
Разварен в крутом кипятке,

И контур спасения замкнут,
Но только натянешь батут,
И люди безропотно встанут,
И, перекрестившись, пойдут,

И ты уж не дрогни, оратай,
Когда по тебе прозвоню,
Чтоб только под звон троекратный
Почувствовать русскость свою,

Поклявшись небесным жаровням
Раскисшей тоской плывуна,
Что Родины помнишь акроним,
Как твой позабыла она.

***

Если б в сталинке родовой,
Хоть бы с лифтом, а хоть без лифта,
А не сорной расти травой,
То-то б сущность была излита,

Но без разницы, где умрём,
Отмоли себя иль изгваздай,
Что под уличным фонарём,
Что под лампой зеленоглазой,

И один ли ты там, с женой,
Эзотерикой или прагмой,
Полевой ты или штабной,
Не имеет значенья, брат мой,

Что недвижно, что на шагу
Засекаясь то так, то эдак,
Если веровать, лишь в пургу
Средь фарфоровых статуэток,

А хоть блёклым светись пятном,
Хоть года соловьём защёлкай,
Равноденственно... Был бы дом,
Что ни с брежневкой, то с хрущевкой.

***

Это просто период,
Затянувшийся раунд,
Где сначала прикрикнут,
А затем шандарахнут.
Это на терриконах
Завихрения пыли,
Курсов материковых,
По которым приплыли,

Как за смертью ни шастай,
Что, яйцо ль она, утка ль,
К состоянью Гражданской,
Той, которая уголь,
И невнятно, с чего так
В этих днях атомарных,
Сквозняковых щекоток
На пустых тротуарах,

На чумных перекрёстках
Интересов имперских
Он особенно хлёсток
И развязен, и мерзок,
Дух печали унылой,
Не подвластный замене,
Над вором и пронырой,
Устремлённым в забвенье.

***

Как же зимой они обуянны,
Эти заснеженные поляны,
Где, избоченившись, будто проба,
Ель молодая из-под сугроба
Резвая при экстерьере щуплом
Иглы топорщит, глядит с прищуром -

Разочарована - экий рубщик,
Сколь отличается от орущих,
Ражих в нагольных своих тулупах.
Что ему? Хвойной смолы для глупых
Тех, что погрязли в мирских заботах,
В чащу бегут от хвороб цинготных?

Что ты... те, что сюда послали,
Ни топора не дают, ни сабли.
Видишь, в рубахе заиндевелой
Наг, потому и хлопот не ведай -
Смолоду из бытия изъятым,
Так и пройду, не задев ни взглядом.

***

К двадцатому веку прямая отсылка
Прочитывалась чрезвычайно легко -
С десяток детей на площадке у цирка,
Гимнаст в полосатом трико.

О, юноша светлый! Невмочь паранойе
Прильнуть к твоему камельку.
- А можете сальто двойное, тройное?
- Двойное? Тройное? Могу!

И смог, и пред ними стоял он, как вкопан,
Под звуки спортивного попурри,
Преодолевая восторженный гомон,
Кивнул пацану: Повтори!

Шутил он, конечно. В каких бы повторах
Ни мучь ни себя, ни других,
Лишь те, кому образ предчувствия дорог,
Запомнили сальто-тройник.

***

Голый под фалдой,
Гончий, как Зорро,
Год небывалый
Кончится скоро.

День ли, неделя,
Взыщет он с подлых,
Тепля, не тепля
Меркнущий сполох.

Клятвы ль, проклятья -
Всем соболезнуй,
Глядя, не глядя
В бездну за бездной...

Морось какая!
Шалости червня,
Мол рассеканья,
Шрам рассеченья.

Там, где у профи
Ширь необъятна,
Пролитой крови
Бурые пятна,

Но не в полене,
И не в паване
Дня прибавленье,
Дня прибыванье.

ПЕРЕУЛОК

Проклял я давно свое шатанье
От земли по самый окоём,
Отчего же в Пуговишном так мне
И покойно, и светло, как днём?

Призову в свидетели - страшитесь
Ждать отца, как верный Телемак...
Значит, я уже когда-то жил здесь,
В этих трехэтажных теремах,

И уже ходил небесным полем,
Позабыв низины шизняка,
Это значит, мы себя не помним,
Вспоминая разве что слегка.

***

Четверть уж веку сему. А мне
Столько же слышится ор - настаивай
На причитающейся вполне
Мантии дерзостно горностаевой,
Правь, ибо правому каждый лев,
Будто ягнёнок в ночи обманчивой,
И, от возможностей ошалев,
Каждую кровью людской оплачивай.
Классно. И прятаться не корысть,
Просто, когда посрывает вентили,
Эту ли четверть мне волком грызть,
Эти ль века и мантии эти ли?

***

Кажется далью, а вроде близь,
Даром что песни спеты:
Те, что при вольностях родились,
Выслужились в эксперты.

Рядят они, что почём и где,
Вне парадигм изжитых,
Чтоб в окружающей черноте
Не совершать ошибок,

Мнится им воля, да хрена с два -
Их, что в сужденьях дерзки,
Шашни бирючества, грех вдовства
Торкают не по-детски.

Нам же, в обносках с чужих плечей,
Что не поимут срама,
Издавна нет ничего прочней,
Чем бытия казарма,

Этим по лычке, а тем петля,
Мёртвым что Лист, что Шуберт.
Ни первогодки, ни дембеля
Фатума не обжулят.

***

Кому смолчать удобней,
Поклявшись кипятку
Забыть про жуть утопий
С плацкартами в пургу,

В рядах ли Фибоначчи,
Фалангах ли Фурье,
Не забранным в команчи
Тоскливо в январе

Среди дерев сукастых,
Обрыдлых идиом
Душа как алый галстук,
Прожженный утюгом.

История ль двояка,
Страна ли предала,
Ну что тебе та тряпка,
Кумач на три угла?

Поди ж, какая тайна,
Потщишься, изучи -
С боков пирамидальна,
По центру - глаз в ночи.

И как сказать зоилам,
Какая нынче мгла
Предательством взаимным
На низость обрекла.

***

Гуляй, Москва, гуляй пока,
От правака до левака,
С бюджетника, что нищ и бос,
До в злато разодетых бонз,

Гуляй, надрывно голося,
Покуда не погибла вся,
Гуляй под скрипку и гобой,
Чтоб треснул мир перед гульбой,

Гуляй, покамест алгоритм
Не вывел нам, как отгорим,
Скача на загнанном коне,
Рожая мальчиков к войне.

***

Пока та маленькая "Сесна"
На Красной площади не села,
Была нам радость неизвестна,
Не возрождались мы из пепла,

Но только Руст, и мазохизм наш
Ликует, левую подставив -
До звёзд гордыню не закинешь,
А потому - салам, Басаев,

Шалом, засилье мировое
Воров, что избегают каторг,
И шеф их, дувший на тромбоне,
Невероятно пошл и гадок,

Но и самих себя изгваздав,
Им не понять в безлюдье зимнем,
Как всем нам сладостно до спазмов
Непротивленье злу насильем.
***

Как дом, что покинут лет сорок назад,
Чей облик заведомо дик и космат,
И призраки, скучные до тошноты,
Как рюмки в серванте, постыдно желты,
За пастырский клич принимавший попсу,
В крещенских туманах с холма я ползу,

Сползаю, осокой бока пропоров,
И слышится смех мне, и рёв тракторов,
И взвизги гулянок, и брань с похмела,
И вьюга, что всю эту жизнь замела,
Где каждый порыв её - громы литавр,
И лестничный скрип словно сердца удар.

***

Такие петарды нам сны прерывали,
Когда, шелестящая, будто графит,
Ночная не вышла, и встали трамваи,
Гадая, в кого прилететь норовит,

А что там гадать, если снег трое суток,
И горы воздвиглись по слову с небес,
И чаянье принято за предрассудок,
А верных причастников держат за плебс,

Когда на причастие выбрана квота
Составом, идущим на путь отводной
Тринадцатого незабвенного года,
Такого последнего перед войной.

***

И день, и пищу даст, а что взамен
Способен жалкий смертный дать ему,
Мольбы свои? Я больше не спортсмен,
И ни рояль, ни шкаф не подниму,

Таков, что, даже выгорев дотла,
Останусь на земле привычно волгл,
И не возьму от ближнего вола,
Поскольку сам ни кто иной, как вол,

И если жертвен, пусть мне грудь клеймом
Прожгут, будь овцебык, бизон иль як,
Превыше прежних догм и идиом,
Поверх иных пометок на полях.

***

Году в двадцать первом вельможный еврей говорил -
Такие, как этот, взлетят: конъюнктура такая,
И внешность брутальна, и голос достаточно хрипл,
Теперь от звезды до звезды и от камня до камня.
Теперь говорит мне товарищ мой близкий - дерзай,
Пришло твое время, явись, торгашам неподкупен,
А я насмотрелся уже на круженье тех стай,
Что бесами счёл в заточенье известный игумен,
И бронза забрызгана ими, а толку едва
На пару хлопков да учтивую живость салонов,
Вольно щебетать им и гривой трясти, как у льва,
Пред горем народным нахальные клювы захлопнув,
Но правда настанет, конечно, хотя и не вся,
Доверят её голубино-бутылочной почте
Увидевшие, почему мне со стаей нельзя,
И время моё не придёт, как его вы ни прочьте.

***

Что мне теперь твои но, что кобуки,
Пьеса дурна, исполнители жалки,
Жизнь отвалилась - пласт штукатурки,
Что обнажает кабели, шланги.

Вот, отделившись от башни высокой,
Галка колеблется, будто хмельная -
Что же, родная почувствуй восторг мой
Уподобленья, упоминанья!

Незаглушима нота абсурда
В гроте, плетьми винограда увитом:
Город великий бит, как посуда,
Сказано, к счастью, только вот фиг там,

В скудной грязи летописцы увязли,
И, над судьбой беспощадно довлея,
Светит звезда в опустелые ясли
Упоминанья, уподобленья.

***

Поникшая вся, отвернувшись к борщу,
Сказала - уйдешь, на порог не пущу.

Без правого глаза и левой стопы
Вернулся. Пустила. И варит супы.

***

О, Господи, да что ж такое-то,
Ни ergo sum тебе, ни cogito,
А всяческая суета,
Пока придет, пока разденется,
Пока польёт свои растеньица,
Глядишь, ничем не занята.

Да что ж это такое, Господи,
За гордеца у дураков сойти
И локон доблестный у гнид,
Но что тут с внешностью, что с имиджем
При феврале невыразимейшем,
Когда одним и знаменит -

Недоуменьем перед сумраком,
В котором аспиду и псу прокорм
И ужас мертвенный космат,
Но ни бездельем и не деланьем,
А если славен я, то тем одним,
Что sapienti, то и sat.

***

Откровенно говоря,
Чем толочь крупу,
Лучше сесть среди ворья
Тесно, как в гробу.
Вдашься в заунывный вой -
Беден их язык,
Тускло им стоять в пивной
В рубищах простых.

Мало ль где грустят, но тут
Харкнут в болтуна,
Темы ближе не найдут,
Чем всего одна -
Что в пентхаус, что в барак
С мёрзлым чердаком,
Воры - только о ворах,
Ни о чём другом.

Похрен, кто там что исторг
Рокер ли, попсарь,
Оттяни сначала срок,
А потом базарь,
Нет удачи им никак,
Жизнь как ишиас,
Вогнан в душу аммиак
Пулей между глаз...

Погляди же, погляди,
Зная, как ты благ -
Этот в келье, тот в клети,
Парше, кандалах.
Оттяни, и лишь потом
Плачь или ворчи,
Разбудив уснувший дом
Странником в ночи.

ЛИТЛ ФИФТИН

Привыкая не задавать вопросов,
Ни о торжествующих сионистах,
Ни о том, зачем им везли на остров
Тех, чей рейтинг был чрезвычайно низок,

Вне малейших приданных полномочий,
Да и цели той, что была бы вбита,
Я не знаю, что с ними сделал кормчий
Трёх Шестёрок или Звезды Давида,

От предсмертных визгов почти оглохнув,
Что он понял, с чем его день был прожит,
Как он спал, под звяканье флейт иль гонгов,
И Рокфеллер был это или Ротшильд,

В человечью шкуру зашитый аспид,
То ли Бейлису, то ли Шпаннеру вторя,
Всё равно мне, ибо сознанье гаснет,
Чтоб с ума не сойти от горя.

***

Что чалиться, что резать по живому,
Морока та ж, и та же пестрота -
Постиг я жизни суть, возможно, форму.
С трудом, конечно. Как же без труда -
В ничтожных рассужденьях о копейках,
Что втуне на забавы извели,
Из озера глядим на отчий берег,
Тоскуя по нему, как не свои.

Но милость Божья явлена была мне
Родительством над каждым сиротой,
В тот час, когда расслышал сквозь пыланье -
За этим снегом будет снег другой,
И я увидел то, что предстоит нам -
Затянет смерть багровый свой кушак,
Выкашивая холодом взаимным
И толки, и пиры при торгашах,

Как прекратятся дни, как речи смолкнут
Пред знойной тайной мировых энигм,
Об камни раздробив предвечный цокот,
И чёрный Кремль, и воронов над ним,
Но как бы им ни вычислить косеканс,
Раченьем не отменят синеву.
Свидетельствую - видел, как и всех вас,
Я это всё, как всех вас наяву.

ЦИРК

И где ж они, спросят, все эти гимнасты,
И тигры, и львы, что так дивно гривасты,
И клоуны ваши в одеждах обвисших,
Что так улыбаются нам на афишах?
Сжимая билеты по грошику-по два,
Душа замерла и к свершеньям готова.

Свершений полно после бури недавней -
Арена пуста. Ни бросков, ни метаний,
И лишь на задах, избоченясь, как мёртвый,
Последний жонглёр в уцелевшей гримёрной,
Не слышащий ни топотанья, ни свиста
Толпы, что от века была голосиста,

Черты в темноте различая едва ли,
Ещё не забыл, как их всех убивали,
И как они гибли в салонах, в каютах,
На улицах, на площадях многолюдных...
Такой одинокий в пространстве незримом,
По-волчьи косится на баночки с гримом.

***

Врубят нижнюю подсветку -
Вот он и финал.
Чем ты кажешься им сверху,
Знаю, повидал.
Вряд ли леммой, аксиомой,
С телом и с душой,
Ибо образ насеком твой
В пустоте сплошной.

Завершай теодицею,
Прикрути узду,
Став для них законной целью
На своем посту.
Обгорелым лесосекам
Впарить мудрено
Плесневелый хлеб со снегом,
Стылый, как бревно,

Ни венки и ни ансамбли,
Только гарь краюх.
Врубят - поминай, как звали.
Врубят, и каюк.
Свет, что то во льду, то в камне,
Тьмой не облеку,
Ты, переводя дыханье,
Шепчешь на бегу.

***

Эту Москву февральскую, дым из труб,
Эти мечты дурацкие о стоп-кране,
Счистить бы с памяти, словно линялый струп,
Чтобы печаль расшиблась о воздыханье,

Только зачем, когда на исходе дней
Память и так излишне коротковата,
И не светлей с обрезком, и не темней,
Если с небес обвислых звучит команда

Встать и идти, и, вымуштрован, идёшь,
Ибо неподчиненье себе дороже,
Мимо февральских будок и билетёрш,
Да и себя, у которого гонор тот же.

***

Когда туманно мартовское утро,
Непредсказуем рваный ритм капели,
Окрестность смотрит по-медвежьи буро
На склоны, что за зиму поглупели,

Я мню пустым бедлам своих записок
Времён войны за превосходство каторг,
Но этим вовсе не к безумству близок,
А к вольному реченью о стигматах,

Где так единствен, Господи, мятеж Твой,
Призыв погрязшим в колебанье шатком,
Что, богословски нищ, не льщусь надеждой
Признать его свободы первым шагом.

***

Как сказал один молодой шизоид,
Наступает март, потому что стоит,
Пусть бы даже дело твоё столетне,
Быть убитым если, то в наступленье.

Восклицать отвыкший, едва поблекнув,
Не до памятников, автопортретов,
То съезжая в лог, то бредя по шляху,
В этой жизни только и тянешь лямку.

Поначалу мыслилась жизнь простая,
А не та, где, связями обрастая,
У себя же нудной стези не слямзи,
Отрицая всякий намёк на связи,

Но уж если режет уздой диета,
Из всего, пожалуй, ассортимента,
Я, святая мать моя и отец мой,
Предпочел бы солнце, как в песне детской.

***

Скандалов-интриг опричь,
На торжище портупей
Не любят загадок, притч -
Попроще б да погрубей.

Каких бы там гасиенд
В неистовстве ни разжёг,
Не суйся. Вакансий нет,
Не нужен ты нам, дружок.

Возжаждай ты наших благ,
Ты тотчас бы к ним приник,
Раздулся бы, как желвак,
И шпарил бы напрямик.

Взогрели бы, коль продрог,
Была бы не жизнь - халва,
А так - извини, браток,
Тут очередь века в два.

Куда ты тут со своим
Расширенным словарём?
Простейшее застолбим,
С намёками завернём.

...С апрелей по ноябри
Одетый своей листвой,
Ни с рук у них не бери,
Ни в очередях не стой.

РЕКВИЕМ

В сплошном ничего, где то лес, то река,
Такой уж попался район,
Король дискотек и король турника
Легли до окончания времён.

Один заморочен, другой отдохнул,
Хоть сведенья крайне скудны,
Досаден обоим назойливый гул
Себе изменившей страны.

За этих рубились они и за тех
В бескрайних пределах земли,
Король турника и король дискотек,
Что рядом теперь возлегли,

Лежат молчаливо, и вся конопля,
Меж насмерть сцепившихся свор,
Два вечных изгнанника, два короля,
Во мрак устремившие взор.

***

Бывало, что ни гречки, ни пшена,
И вера примыкала к потепленьям -
Я сын Зимы, и Осень мне жена,
Но сын мой летний, и пребудет летним,

И каждый здесь по-своему хорош,
Когда, веретена неугомонней,
Само мы время будто жнём, как рожь,
Меж буйных шквалов и шипящих молний,

Но выйдет солнце из-за маяка,
И нас не сдаст ни той, ни этой кодле,
Поскольку мать моя со мной мягка,
Россия-мать, Зима моя - доколе?

***

Чей пламенем объятый кров
Наследовал печаль овечью,
От безысходности долгов
Не слушайте, кто я таков,
Не слушайте - я не отвечу.

Скользя меж райских опахал
Тех редких снов, где даль желанна,
Я как растресканный бокал,
И лишь ушедших обогнал
В интенциях того же плана,

Отчаявшись поверить в них
Пред разгорающейся мессой,
Не тот собор я, что притих,
Не правоверный еретик,
А дворянин мелкопоместный,

Которого, чуть что, уважь
Дивертисментом слёзных писем,
Размолотых в кровавый фарш,
Но здесь мой суд идёт, а ваш...
От многих факторов зависим.

***

Всё играет с торчащей трубой...
А. Блок

И полюдий пустых ветробой,
И руины за пасмурной гранью -
Игроки с обгорелой трубой,
Только я с ней давно не играю,

Что мне трубы каких-то мансард,
Упованья на дом с мезонином,
Где лились то аи, то мускат,
И казнились презреньем взаимным,

Эта лепка велась не с меня,
И уже во всемирном потопе,
По чертам беспокойно снуя,
Я своё не узнаю подобье,

И чужды мне домов короба,
И слеза мне расстрела внезапней -
Потому и торчу, как труба,
Над безмолвьем оплавленных зданий.

***

Пригвождаем к юдоли вечерней
По дороге с работы домой,
Геометрией высших влечений,
Истончается луч надо мной.

Истончается, словно пора уж
Исчезать мне по взмаху платка
В остриями готических ратуш
Исцарапанные облака.

Кратковременный, будто отрезок,
Я припомню небес доброту,
Если в сумерках синих апрельских
По земле беспечальной пройду,

И во всей неземной Ойкумене,
Позабыв, что уже не живу,
Несказанное недоуменье
Оставляя как орден в шкафу.

ЗАПАД

Будто бы жизнь для них просто игра,
Не различая грядущего зов,
Дремлют коринфские ордера - 
Сладких им снов.

Словно в желтухе от синевы,
Каменный плещет водопровод - 
Солнцем облиты грозные львы
Мёртвых ротонд.

Выстроен мир вне скандалов и свар,
Мир безупречный, сладостный, как
В струях фонтанных птичий базар
И на суках.

Но не разбудят уже соловьи
Брата, что милостив был и горяч.
Стоя по горло в русской крови,
Руки не прячь.

***

Я не питаю ненависти к тем, кто,
Не любит мира, пропадая где-то,

Чьи чувства не отзывчивы, но чутки,
А вера только в свет своей лачуги.

Но и не целя в смысл их скудных басен,
Осознаю, как я для них опасен,

Когда, какие вести ни откроешь,
Предательство кругом, сплошной Анкоридж.

И весь я ложь, и ложь мой жалкий лепет,
Но если лишь они и уцелеют,

Тогда по всем условиям контракта
Бессмысленны и ложь моя, и правда.


***

О чём, самодержцев свергнув,
Горланила срамота,
Когда, обращая в смердов,
Сгоняла нас в города?
Свобода пришла, но разве
Свободе своей равны
Толкующие о братстве
Охальники и вруны?

И как же мы каменеем,
Комками летя с копыт,
С досадой и умиленьем
Взирая в дворянский быт:
Довольно экспатам эха
Ушедшего, чей эдикт
Как нежная статуэтка
В бездонную явь глядит.

Знакомы, как взрыв баллона,
Что копотью угловат,
Эпические полотна
Под сводами колоннад,
И по фигу, где зачато
Дитя, что не во князья,
Девиз ему - десдичадо,
Лишенец всего и вся.

***

Какая война? Ах, эта,
Где запахи сэконд-хэнда
Вгрызаются в зябь ноздрей...
Слыхали. Видали даже.
В партере и в бельетаже
Интрига куда острей,

Чем с яруса общих планов,
Куда, барыши оплакав
Гражданством чудесных стран,
Ни жёнам и ни невестам
Не должный, как универсум,
Российский вельможа зван.

А мы-то тут что такое?
То в боли своей, то в горе
Сумев разглядеть вруна,
Признали царицей истин,
Что мир ваш для нас убийствен,
И сам по себе война.

***

Я б не признался никому,
Как временами слеп,
Когда над зданьем МГУ
Восходит утлый серп,

Но не в долгах, а на торгах
Изрядно ублажён,
Дерёт покрышки вертопрах,
Выжига и пижон,

И где я поперёк, он вдоль,
Пока заря бледна,
Но оба множимся на ноль
Размытого пятна.

***

Как я ни жаждал судьбы иной,
Моей назначено в перегной,

Под гравитации пресс-папье,
Оставив душу лишь при себе.

Но я-то тоже не хрен с бугра,
И, если в землю с небес пора,

Почуяв поздно, по ком тут гнев,
И даже в парше окостенев,

Побыв пожарным средь суматох,
Пустые игрища сам отторг,

Поскольку слишком стезя узка,
Лукавство сбросил мешком с возка,

И ни на сук не взошёл, ни в скит,
В осеннем поле не рушил скирд,

А встал и долго стоял столбом,
Не отзываясь в себе самом.

***

Что касается панспермии,
То, архангелы, дверью хлопнув,
Половину нас просверлили,
А другую свели до клонов,

До воркующих механизмов,
От сиротства насквозь продрогших,
Что, в болотистых снах укиснув,
Ковыляют за медный грошик,

И сдаются, доколобродив,
Мол, судьба не судьба, а проба,
И за други своя, и против
Искалечиваясь до гроба,

И приемлем ли, отвергаем,
Только муть в головах обритых,
Потому что закон тайга им,
А не слизь на метеоритах.

***

Какая по счёту весна соловьями по розам
Прокрутит меж пальцев замызганный лунный обмылок,
И хочешь, не хочешь, пленишься родимым уродством
В промзонах заброшенных подле градирен унылых -

Изломан бурьян, чей потрёпанный вид ужасающ -
Тряпьё окровавлено, сумки разорваны в клочья,
И выглядит всё это будто натасканным с капищ,
Где массово употребима стилистика волчья,

И любишь-не любишь, а ночи короткие звёздны,
И лето к пылающим уж подступает границам,
Но все эти годы - инерция, зимы и вёсны
Того, кто убит навсегда под селом украинским.

***

Вытесать нацию из чурбачка, полена,
Чтобы не лишь хлебосольна была, но хлебна,
Солнышко чтобы хлебушку помогало -
Нужно трудиться просто как папа Карло.

Жуть, если честно. Воздух непроницаем.
Лес, что завещан жабам, ужам и цаплям,
Спрятаться хочет будто от кельи в келье,
Гулко скрипит и рубится еле-еле.

Щепки, конечно, побоку. Древесину
Сук за суком и пьяному вдребезину
Срубишь на брёвна с досками тем усердней,
Чем от Варфоломея отличен Сергий,

Безднам пустынным рекший, что не излечат
От ремесла умельца, чей взгляд фасетчат,
Ибо не каждый колос превыше жатвы,
А только тот, которому дни шершавы,

Не убеждать же пришлого лоботряса
В том, что за каждой ризой первична ряса,
И не улавливается княжьей вершей
Скит, что пропах медовой слюной медвежьей,

Где по молитве мелочь интерактивна,
И костяной крючок его, и братина
Взором нечеловечески беспристрастным
Держат покров над временем и пространством.

***

Кто молится, тот мелется в труху,
Вочеловечиваясь и зверея,
От сорока преходит к сороку,
Не проявив отрадного смиренья.

Заезжий скажет - в лодочке плыву,
У них, болезных, что ни знак, то признак,
Но чем неволить сестринством братву,
Да будет воля тем, кто воле близок.

Кто волю знал, за ней взойдёт на крест
Столпом в столпе, как за сохой оратай,
И свет ему уже не надоест,
А сделается смыслом и отрадой,

Толкуя мир как язву и гнойник,
Ужасно знать, как пустота всехвальна,
Но быть с людьми или уйти от них,
Судить ни от Петра, ни от Стефана,

Пребудем же и в немощи бодры,
Чтоб не кадить собой бесовской псарне,
Когда слетятся стаи на бугры,
Наитье утверждая как призванье.

КАБАК

Потрапезничать сев с братвой,
Ухмыльнёшься - вошёл в профком.:
Ты ж такой же мастеровой,
Как и вся эта пьянь кругом.

Что венец им, а что дебют,
Что на воле, что взаперти.
Наливают - они и пьют,
Лишь бы было, куда прийти.

Ты ж такой же, из тех же мест,
Где плюют на дешёвый шик
И на то, кто кого уест,
Если тем не заденешь их,

И судьба твоя вплетена
В тех людей, с кем насквозь продрог,
Ибо с ними ты плоть одна,
Насыщающаяся впрок.

***

Голос на голос, как разговор ни краток,
Тембр ни раскатист, слышимость ни плоха:
- Ты обещал им...
- Помню...
...охапки радуг,
Свет бесконечный, травы и облака.

Участь горька их. Век ли, полвека, дохни.
В двадцать не так обидно, как в пятьдесят.
Что не идёшь к ним?
- Ноют, Отец, ладони.
Ноют ступни.
- Признайся, тебя простят.

Служба хозяина - вовсе не прихоть чья-то
Птахам своим задать бы хоть с горсть пшена.
...Ты разлюбил их? Хочешь забыть их, чадо?
Грома каскад. Молчание. Тишина.

***

Тайну тебе хотел бы открыть я, друг мой:
Хочешь прожить подольше, поменьше думай,
И в ожиданье мыслей очередных
Лучше держи дистанцию, чем впритык.

В масках они докапываются, в халатах,
Чем рефлектировать, если орех твой гладок?
Не мельтеши, метелью преображён,
Взгляд обнажённый спрятав под капюшон.

Не голоси со сцен, где ревут ансамбли,
Что при Христе благодатных огней не знали,
Если не хочешь сердцем замедлить нож,
Символ на символ в белых ночах не множь.

Мир неизменен - карлики, великаны,
Векторы их усилий коллинеарны...
Ты же держись подальше от воронья,
Тайну непримыканья к нему храня.

***

Сыграй мне, красотка, на хриплом трофейном баяне,
Стоптало мне самосознанье крапивное семя.
Дознались, поганцы: во всём виноваты армяне,
Что жили получше, чем жители Нечерноземья.

Плесни в пищевод воспалённый, красотка, мне соду,
Утешь, если сможешь, трескучим корытом разбитым:
Таблицы и выкладки, лгать не приучены сроду,
Свидетельствуют однозначно, кто был паразитом.

О, где вы, пенька, эвкалипты, лимонная цедра,
Что сделали мне состоянье в постыдной торговле?
Где "Волги" мои, где дворцы на дотации центра?
Скрывать вас от общества честного буду доколе?

Пойду ли с повинной к титанам судебных перцепций,
Слова ль покаянья направлю замшелым руинам,
Кругом виноват я пред вами. Вернее, отец мой,
Лежащий на Щербинском под красноватым гранитом.

***

Я знаю теперь - ни единого не было шанса
Ни с выкупом дней и ни с их долгосрочной арендой,
Покуда ложились, как только в апреле ложатся,
Невзрачные тени на чрево земли отогретой,

Опасливо, робко, как лани в ручьи на рассвете,
Как юные йоги на скалящиеся уголья,
И вот я взываю - о, дни! никогда не взрослейте,
Пускай бы пылала над вами вселенская кровля,

Не вам рассуждать, коротка полоса или взлётна,
Кого обездолили или кому повезло так,
Пускай бы горчили и воды, и почвы, и зёрна,
Суждению верят, но только не всходов о всходах.

Антону Хрулеву

Им предложат в точности то же самое -
Горсть конфет, лежалую клюкву в сахаре,
Краковскую, выгнутую подковой,
И прямой, как штык, сервелат пайковый.

Нормировки те же, что категории,
И за то, что ноги в шпагате гробили,
И за редкие дождевые капли,
Что напиться вволю не предлагали.

Но зато с душой по ночам базарили,
Понуждая вернуться в тюрьму из армии,
Поменяв, по сути, одну лишь куртку,
А потом обратно, и так по кругу.

И какие б ни были там гарантии,
Ты никто, чтоб эти ресурс потратили
На режим посильного потаканья,
И не ты такой, а страна такая.

И надысь в ней то же совсем, что нонеча,
Потому что в корне она чиновничья,
И какой бы день кем бы ни был прожит,
Абсолютно ясно, что им предложат.