Асеева Елена Александровна: другие произведения.

Сквозь сон

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Отрывок из книги: «Я вошел в плотные слои какой-то туманности и вновь снизил скорость тогда, когда разглядел впереди себя огромный оранжево-красный шар, местами покрытый белыми пятнами и словно окаймленный желтоватым ореолом. Даже удивительно, что я, будучи всего-навсего тонкой мыслью, мог наблюдать и сами Галактики в своей мощи, и наполняющее их пространство. Точно перед движением мысли, ее наблюдением и познанием мира не могло возникнуть преград».

  Только те, кто предпринимают абсурдные попытки,
  смогут достичь невозможного.
  Альберт Эйнштейн.
  
  Глава первая.
  Вряд ли я чем отличался от миллиардов людей живущих на нашей голубой планете Земля. Ну, не только в смысле внешности, цвета кожи, даровитости, удачи или витиеватости судьбы. В основных чертах я говорю о том, что если посмотреть на меня или соседа (который жил в квартире напротив), так кроме как оттенком волос, крепостью фигуры и цветом зелено-карих глаз ничем таким я с ним и не разнился. Так же как и он, я проживал на планете Земля, в России, городе N, в десятиэтажном доме. С утра до вечера работая, растягивая получку от аванса до зарплаты, попивая пиво по выходным и закусывая его сушенными кальмарами купленными в соседнем магазине. Уверен, его так же как и меня допекали проблемы в семье, налоги, кредиты, и возможно алиментные обязанности. По праздничным дням, приходя к родителям, он выслушивал лекции о правильности жизни, басни о том, что люди раньше были лучше, подытоживающую мораль о необходимости беречь собственное здоровье, которое ни за какие деньги, ни купишь. А после, отплевываясь от залетающего в рот снега, он плелся домой, чтобы нарушив все нравственные критерии мгновенно забыть докучающие проповеди родоков, подсесть к компьютеру и сразиться с каким-то "чатланином" в он-лайн игру.
  Одним словом, я, как и мой сосед, входил в эту серую миллиардную массу землян, чья жизнь, как и появление, и уход даже не замечались, не ощущались. И касались всего-навсего так только близких, родных, тех, с кем из-за необходимости сберегались кровные связи на весь этот продолжительный, а может мгновенный период пребывания на планете Земля. Хотя, если говорить о себе, как о личности, то и сами переживания, мысли, проблемы, налоги были для меня существенны. Они наполняли мою жизнь и жизнь близких заботами, тревогами, поступками и действиями.
  - Ярик! – послышался раскатистый окрик, влетевший в мою комнату, один-в-один, как приливная волна, плеснувшая на берег моря потоки пенной воды. И входная дверь, скрипнув плохо смазанными петлями, впустила в однокомнатную квартиру мою мать.
  "И чего только людям не сидится дома", - пронеслась в моей голове столь недовольная мысль, услышав которую, непременно, сотряслись бы стены самой квартиры и тягостно вздрогнул дома. Уж, таким я оказался раздраженным.
  А все потому как не любил, когда назойливо и столь настойчиво прерывали мои рассуждения о существующем мире и нахождении в нем человека - венца творения, а проще говоря, меня как такового.
  Меня, Ярослава Степановича Мережко, тридцати двух лет от самого, что не на есть рождения. В данный момент времени находящегося в разводе, имеющего десятилетнюю дочь, родителей, кучу родственников в разных городах и селениях нашей необъятной страны, подрабатывающего то там, то сям, а если честно сидящего на шее отца и матери.
  "Избалованного эгоиста и бессовестного хама", - как утверждала моя бывшая Маришка.
  "Просто не нашедшего себя в этом жестоком мире бизнеса и денег, милого мальчика", - как оспаривала первое утверждение моя мать, Анна Леонидовна.
  Впрочем, говоря откровенно, Маришка в отношении меня была более справедлива, чем мать. Ну, что сказать, мать - есть мать, всегда старается оправдать собственного ребенка. Даже если тот, с очевидностью, этого не заслуживает.
  Когда-то мне прочили хорошее будущее. И не потому как удачно окончил школу (дело в том, что учился я посредственно и, как это не звучит прискорбно числился троечником), а потому как поступил в очень даже элитный университет. Завершив обучение в котором, с меньшим количеством троек, я получил престижную специальность - экономист.
  Но экономика, как и бухгалтерия, и всякий там менеджмент, маркетинг оказались для меня не интересны, скучны, точь-в-точь, как в свой срок, предметы по ним. Поэтому во все последующие годы, после окончания университета, я пытался найти себя в разных областях деятельности. Пробуя собственные силы не только в бизнесе, строительстве, образовании, но даже торговле видео- и аудиоаппаратурой на рынке. Однако все мои старания не получили обещанного результата. Бизнес развалился, еще не успев начаться, стройку я бросил, потому что сильно простудился, из школы ушел, потому как не выдержал воплей учеников, а с рынка так как поссорился с работодателем.
  Поэтому остановившись в поисках себя и своего места в жизни, как облегченно вздыхая, говорили родители, я наконец-то "взялся за ум", а именно устроился работать водителем в автопарк. И хотя, мой отец, Степан Ярославович, всегда мечтал, чтобы я пошел по его стопам, и, сменил в свой срок на посту главного экономиста на электромашиностроительном заводе, сейчас был рад тому, что сын его хотя бы "крутит баранку".
  - Ярик! Сыночек! - вновь послышался голос матери, теперь слышимо сместившийся дальше по прихожей и явно долетевший из кухни. Если Анна Леонидовна решила дозваться, так и будет продолжать этот бесконечно-переменный зов. Подобным образом, судя по всему, она хотела вывести меня из себя. Потому что знала, такие призывы, как и слова "сыночек", "милый", "родной" меня раздражают лет этак с четырнадцати.
  - Ярушка, ты дома? - это начинало уже злить. Так как "Ярушка" находился также в списке запретного использования.
  Хотя если говорить о том, что меня злило и раздражало, надо заводить блокнот и записывать. Потому как не найдя поколь себя в жизни, как работника, человека, мужчину, я в том обвинял своих родителей. Не правда ли, проще всего, обвинять тех, которые тебя любят. Искать в них первопричину собственной лени, эгоизма, хамства. Их, мать и отца, отправивших меня учиться на экономиста в элитный университет, отмазавших от армии, заставивших жениться на Маринке.
  Видимо, с Маринкой это было самое беспечное и, одновременно, подлое в моей жизни. Потому как женился я на ней по залету, никогда не любил, не окружал (как положено) заботой, теплом, нежностью. Не очень-то баловал я и собственную дочь, внешними данными, точь-в-точь, походящую на свою мать, и взявшую от меня только зелено-карие глаза. Впрочем, Аленку я люблю, и это несмотря на то, что раз в две недели приходя ко мне в гости, она с порога заявляет, однозначно, повторяя слова моей бывшей:
  - И когда, наконец, папочка у тебя появятся деньги, мне нужно купить новую Барби.
  Неприятно, доложу я вам, слышать от малявки такое, хотя и привычно, не в плане дочери, а в отношении честности.
  - Никогда! - незамедлительно откликаюсь я, в том не изменяя своему приветствию. - Потому что деньги, есть наивысшее зло нашего мира! На Земле от этих денег и неуемного желания людей иметь их больше положенного и творятся все беды. - Я смолкаю на миг и смотрю теперь сверху вниз на эту маленькую девочку и назидательно говорю, - знаешь, Аленка, был такой немецкий философ, экономист, социолог Карл Маркс который сказал: "Нет такого преступления, на которое бы не пошел капитал ради трехсот процентов прибыли".
  Дочь стоит возле меня, хлюпает своими длинными, темно-русыми ресницами и молчит. Еще бы, ее папа (не больно балующий своим вниманием) произнес такую длинную и умную речь, загрузив какими-то цифрами, малопонятными выражениями, а она всего-то и попросила, что новую Барби. Я так говорил, однако, не потому как считал деньги тем самым злом, просто наверняка знал, что дочурка, вернувшись домой, передаст мною сказанное своей матери. И тем самым вызовет в ней бурю эмоций, несомненно, негативных и направленных на меня. И хотя я их не услышу, но они будут примерно звучать так:
  - Ты, посмотри только какой умный! Деньги это зло! А ничего, что дочь раздета, разута! Ничего, да, что скоро не чем будет ее накормить! Что с его копеешными алиментами по миру скоро пойдешь милостыню просить! Избалованный эгоист и бессовестный хам, каким был, таким и остался!
  Интересно и откуда человек только берет такие сравнения - разута, раздета, кормить не чем. Точно у нас не двадцать первый век, а прямо-таки крепостное право, феодализм, когда и впрямь люди ходили по миру, собирая на хлеб насущный.
  Но если говорить о Маринкином ко мне отношении, то по некоторым пунктам она была права. Хотя относительно того самого хлеба насущного основательно привирала. Оно как ей помогали в воспитании Аленки не только ее, но и мои родители. Как говорится не чаявшие души в нашей дочурке. Да и я стабильно отдавал положенные двадцать пять процентов от заработка.
  Мало?
  Ну, на тот самый хлеб, несомненно, хватит.
  - Ярушка! Ты дома? - прозвучал вопрос уже в проеме дверей и мать, очевидно, выгрузив в холодильник продукты, вошла в комнату. Только увидев меня, мгновенно замерла, боясь вспугнуть мой сон и тем потревожить своего переростка сыночка.
  Я едва-едва приоткрыл правый глаз, образовав в нем тончайшую щель, через которую не только комната, но и мать просматривалась туманно-растянутой. А сам вдавил голову в подушку, слегка прикрыв наблюдение для левого глаза, так как лежал на тахте именно на левом боку. Сам дверной проем в комнату располагался диаметрально тахте, и в шаге от него, уже нарисовалась фигура матери.
  Невысокая с присущей русским женщинам полнотой, мать даже не сняла удлиненную мутоновую шубу и шапку торопясь поскорей выгрузить принесенные припасы собственному наследнику, или точнее лоботрясу сыну. В молодости, да и зрелом возрасте, Анна Леонидовна была красивой женщиной. И лет до четырнадцати я считал ее идеалом женщины, любя безоговорочно и искренне. Но первая моя любовь к девочке Кате, в седьмом классе, единым махом разрушила и мою нежность к маме, и признание в ней идеала. С того времени, я перестал называть ее мама, мамочка, мамуся, по большей частью используя в обращение к ней сухое "мам", за глаза неизменно именуя "мать". Впрочем, и сейчас в свои под шестьдесят (как говорил я) Анна Леонидовна сохраняла остатки прежней красоты. И ее удлиненная форма лица, с закругленным подбородком, где на лоб, скулы и челюсть отводилась одинаковая ширина, и высокий лоб с округлой линией роста волос, выдавали на нем пусть не идеальные, но очень приятные для взгляда линии. Мать и в молодости всегда имела густые, темно-русые, длинные волосы (несколько убеленные с возрастом) которые закалывала в шишку почти на макушке, или заплетала в толстую косу, потому и теперь, следуя привычке, не состригала. Короткие и тонкие брови ее едва замечались над крупными с зелено-карими радужками глазами, где сами уголки были словно скошены книзу, теряясь в тончайших морщинках. Костлявый нос, переходящий в лоб без привычного выделения переносицы даже в молодости не портил Анну Леонидовну, придавая ей какой-то греческий профиль, а тяжелый подбородок и вовсе усиливал ее сходство со знаменитой древнегреческой скульптурой Венеры Милосской.
  Придавали сходство в юности, молодости, зрелом возрасте, но не сейчас. Так как теперь белая кожа лица матери более не была так нежна, тонка, а череда морщинок, не только возле глаз, но и рта, лба, указывали не то что раньше Анна Леонидовна чаще смеялась, чем теперь в старости. Очевидно, не ведая, что преподнесет со временем ее любимый, единственный сыночек. Ее красавчик, умница, чудо! К тридцати двум годам не прекративший собственных мытарств по жизни.
  Блекло-розовые губы, с выступающей верхней, матери дрогнув, растянулись в улыбке, ведь она очень меня любила, и всегда была рада увидеть. Хотя частенько данные чувства не могла демонстрировать. Во-первых, ее в том пресекал отец, сказывая, что именно ее политика "сюсюканья" испортила в сыне человека. А во-вторых, никогда не жаловал проявления тех чувств я сам. То ли будучи по натуре жестоким, то ли истеряв само понимание нежности в тот самый миг, когда почувствовал себя слишком взрослым.
  Нежность я не допускал даже к дочери, не говоря уже о родителях, бывшей супруге. Определенно, именно моя жесткость и стала в свой срок причиной развода, когда Марина собрав вещи в сумки, попросила меня уйти. Вряд ли тому первопричиной были мои метания и нехватка денег, то, что любая любящая женщина выносит и не раз за свою жизнь от мужа и отца собственных детей.
  - Ярушка, ты спишь, сыночек? - голос матери понизился до проникновенного шепота. Она, естественно, пришла, чтобы поговорить, но увидев, что я сплю, не решилась побеспокоить, разбудить. И в том, как всегда, проявляя удивительное чувство любви, нежности, заботы. Того, что к своим тридцати двум годам должен был делать в отношении собственных близких я. Должен был, но никогда не делал. И то благо (как говорил отец), что я это умел признавать.
  - Ну, спи! Спи мой милый, сыночек, - и вовсе еле восприимчивым шорохом донеслось до меня, а я, в ответ, погасив в правом глазу и ту тончайшую щель, неподвижно замер. Надеясь, что мать уйдет, и я останусь, как и намеревался один, точнее сам с собой. - Позвони только нам с папой вечером, а то мы волнуемся. Ты два дня не отвечал на наши звонки, потому я и приехала, чтобы тебя проверить.
  Шорох перешел в слабое шелестение, так уж Анна Леонидовна бесшумно разворачивалась, покидая комнату, боясь разбудить своего великовозрастного сыночка. Впрочем, ее движение слегка отдавались поступью ног по ламинату пола. Она, конечно же, ожидала, что я проснусь, остановлю ее, может даже поговорю.
  Но я не остановил. Не окрикнул и даже не подал виду, что слышал ее, видел. А все потому как хотел остаться в квартире один!
  
  Глава вторая.
  Такое желание, побыть одному, появилось у меня сравнительно недавно. Однако предшествовало тому (это я осознаю) достаточный временной промежуток. В котором я искал работу, ел, пил, спал, имел близость с моей бывшей, выяснял отношения с ней, разводился, спорил с родителями и начальством.
  Одним словом - жил!
  Хорошо ли, плохо ли... Просто-напросто жил, как и миллиарды других людей населяющих голубую планету Земля, проживающих рядом или совсем удаленно, на соседнем континенте Африка.
  Естественно, что жил я по большей степени не задумываясь о смысле жизни, скоротечности времени. И в том возможно черпал свое счастье. Потому как если человек не умеет любить или не знает данное чувство, он не задумывается о завтрашнем дне, не беспокоиться за близких, не старается окружить их заботой, попечением. Несомненно, возводя свои желания и мечты в приоритет исполнения, и тем самым неизменно демонстрируя собственный эгоизм. И как итог в том предпочтении личных интересов
  над интересами родных, друзей черпая спокойствие и счастье.
  Я бы таким и остался. Спокойным, холодным эгоистом. Бессердечным, как еще можно выразиться, если бы порядка двух лет назад не стал видеть необычные сны. И вместе с ними не то, чтобы меняться, первоначально лишь задумываться.
  Джим Рон, американский оратор, автор многочисленных книг по психологии, когда-то сказал: "За одну ночь нельзя изменить жизнь, но можно изменить свои мысли так, что они навсегда изменят твою жизнь". Это, естественно, звучало слишком амбициозно, но стало похоже на правду. Только в моем случае мне понадобилась не одна ночь, а не меньше этак пятисот. Хотя говорить, что у меня изменились мысли, было бы тоже неправильно, просто с течением тех снов, очень медленно, неспешно менялся я. Сначала отдаляясь от родителей, супруги, друзей. Потом замыкаясь в себе, своих мыслях, ощущениях. И вот я подошел к тому периоду, рубежу, когда просто-напросто наблюдать сами сны стало для меня слишком малым. Мне хотелось, желалось большего. И мне казалось...
  Нет! Я был уверен, что это большее могу сделать...
  Однако если говорить о самих снах, то их можно было обрисовать сравнением - странные.
  Сны мои и впрямь были необычными. Эту необычность создавало мое в них нахождение. Когда не то, чтобы ты видишь себя со стороны, или принимаешь деятельное участие во снах. Когда ты находишься в чужом теле (на вроде второй души, личности, мысли) и наблюдаешь за происходящим изнутри. Слегка даже касаясь мыслей, личности, души того человека.
  Я всегда попадал в одно и тоже тело, и всякий раз располагался внутри головы в непосредственной близи от глаз. Потому что наблюдал за происходящим, однозначно, за счет глаз этого человека или видел проистекающие события в их отражении. Точно, в том я не был уверен, потому как сначала это были очень короткие кадры и зачастую прикрытые туманными испарениями.
  Впрочем, и даже в той краткости времени и туманности их наблюдений я подмечал, что вижу одних и тех же людей, жилища, местность. Впоследствии, время моего нахождения в другом теле увеличивалось, а может я и ошибаюсь, потому как туманность восприятия не позволяла заметить те четкие границы пребывания в нем сопоставив их с минутами, часами Земли. Интересным фактом являлось то, что вначале моего перемещения, будем покуда это действие именно так называть. Так, вот! В самом истоке мое перемещение в основном происходило перед самым пробуждением. И толчком к возвращению всегда служил пиликающий звонок будильника. Слыша который я прямо-таки обрушивался в собственное тело откуда-то сверху, словно прилетая. Ощущая, как вибрируя, подергиваются мои конечности, и широко раскрываясь, торопливо заглатывает воздух рот.
  Позднее, как раз когда (как мне казалось) начался процесс моего более продолжительного нахождения в другом теле, я понял, что перемещаюсь сразу после засыпания. Видимо, в первой фазе сна, когда дремота приводит к расслаблению мышц, уменьшению частоты дыхания и снижению ритма сердцебиения и человек (как считают ученые) находится на рубеже реальности, в состоянии домысливания произошедшего с ним за день и способен видеть сноподобные образы, галлюцинации.
  Почему я так думал?
  Не могу ответить. Иногда ты просто знаешь ответ, без всяких доказательств, разумных аргументаций различных практик и выводов.
  Я просто-напросто знал это, и все тут.
  Галлюцинации, сноподобные образы и даже полусонные мечтания, по-другому совершающееся со мной никак и не назовешь. Наверно, я видел то, что очень хотел. И осознанно к этому стремился. Беда только, что утром я напрочь забывал увиденное. В памяти оставался густой туман событий, порой, словно блеклые кадры из кинофильма, прокручивающиеся перед мои взглядом днем.
  Откуда же я помнил, про эти сны. Все просто. Крайне редко, я просыпался в ночи и тогда с невообразимой четкостью перебирал в памяти увиденное, услышанное. Будучи уверенным, что всегда попадаю в тело юной девушки, со странным именем Виклина. Девушки, которая чаще общается с пожилой женщиной и красивым, молодым мужчиной. Иногда я даже воспроизводил их имена: Синя и Беловук. Впрочем, стоило мне повторно уснуть, как наутро все мною увиденное заволакивалось туманом, становилось опять неясным, нечетким или только удаленным.
  Имена-то я запомнил потому, как пробудившись раз ночью, сумел их записать. Только это касалось имен женщины - Сины и мужчины - Беловука. Имя девушки, в тело которой я перемещался, помнил без всяких подсказок. Оно как к собственному удивлению чувствовал к ней тепло, поразительную такую нежность, непривычную мне тягу, позабытую или никогда ни к кому не испытываемую.
  Мать же свою я выпроводил по простой причине. Я хотел в эти праздничные, новогодние деньки, представленные нам государством и выделенные начальством автопарка испробовать одну процедуру, так сказать. Словом я хотел войти в такое состояние, чтобы не просто побывать в теле Виклины, а, непременно, данное пребывание запомнить. Хотел создать более крепкий сон в самом его начале. Ну, тот, который называют еще быстроволновой или парадоксальный. В такой момент считалось, человек и видит сны, и если его разбудить он сможет рассказать, чему стал очевидцем. При быстром сне человек как бы полностью обездвижен, а сердце и дыхание наоборот усиливают собственную деятельность.
  Как можно понять с моей стороны это были только домыслы, пробы, эксперименты, не более того. Поэтому прошедшие два дня после наступившего нового года, я усиленно пил. Притом я все же позаботился о родителях, поздравив их с праздником и предупредив, что дома меня не будет, так как уеду к друзьям за город. Потому со стороны матери это был так сказать не правомерный наезд на меня.
  Однако если вернуться к проводимым опытам, несмотря на выпитое я не сумел переместиться в тело Виклины. Из того, что я запомнил во сне так лишь плывший сплошной и почему-то черно-синий туман. В котором удалось разглядеть, а значит, и запомнить множество тонких, нитевидных линий. Поблескивающие красным цветом данные линии переплетались в единую сеть, а в местах стыка поражали взгляд ярчайшими, желтыми проблесковыми маячками.
  Короче эксперимент со спиртным провалился. Так как красная сеть с маячками была интересна, но совсем не отвечала моим ожиданиям.
  Поэтому сейчас я решил перейти ко второму этапу практических испытаний. Оттого и замер на тахте, притворившись спящим и ожидающим ухода матери.
  Чуть слышно звякнул ключ в замочной скважине входной двери, оповещая меня, что в квартире я остался один. А я продолжал лежать неподвижно, и даже не открывал глаза, словно боялся того, что мать передумает и вернется, тем своим приходом разрушив мои эксперименты, планы. Все, что сейчас увлекало много сильней, чем какие-то разговоры о работе, еде, вреде спиртного, дочери или бывшей супруге.
  Я, почему так хотел запомнить происходящее со мной во сне. Потому что мне казалось (уж и не знаю, как это объяснить), что перемещаясь, я попадал в какой-то другой город, страну, может даже мир. В общем, Виклина жила, где-то в ином месте.
  "В сказочной, солнечной стране", - порой шутил я.
  Почему так шутил?
  Потому как те сны были наполнены таким ярким, солнечным светом и теплом, что я приносил его сюда, и какое-то время даже ощущал жаром на кончиках пальцев. Не только на руках, но и на ногах.
  Прошло уже достаточно времени, когда я открыл глаза. За тот срок, что я лежал неподвижно, и, таясь от звуков, мать могла не только, преспокойно, спуститься с шестого этажа на лифте, но и с легкостью, минуя снежные заносы, дойти до троллейбусной остановки, которая располагалась в квартале от моего дома.
  Стоило мне открыть веки, как в левый глаз заглянуло полотно бело-розовой ткани наволочки, в которую была обряжена подушка. Сейчас почему-то именно ткань наволочки выступила на передний план. И взгляд проскользнув по ней направился вниз, с намерением остановиться на расположившейся на полу, возле тахты, черной эмалированной чашке полной воды и лежащей рядом упаковке снотворных таблеток.
  "Фу!" - гулко и вслух выдохнул я. Радуясь тому, что мать не заметила таблетки и, одновременно, проверяя громкость звука в своей квартире.
  Звук, однако, не отозвался эхом. Эт, потому как квартира была не плохо обставлена.
  Относительно же снотворных таблеток так эта стало второй частью эксперимента, к которой я заранее подготовился. Узнав, что данные таблетки хоть и обладают побочным эффектом в виде быстрого привыкания, способны углубить сон и облегчить процесс засыпания.
  Углубить сон, а именно сделать то, чего я и добивался. А по поводу привыкания, так я не собирался использовать таблетки постоянно, только раз, так сказать в виде эксперимента.
  Эти таблетки мне посоветовал и дал мой друг Владислав, неплохой такой врач, работающий в областной больнице в детской хирургии. Влад был другом детства, мы росли с ним в одном дворе, учились в одном классе, любили одних девчонок. Только он в отличие от меня вырос, а я походу так и остался в подростковом возрасте.
  "Не собираясь взрослеть и брать ответственность за жизнь свою и близких", - как глубокомысленно утверждал мой отец, неизменно выбирая в пример Влада. Можно было, конечно, обозлиться на отца и Влада, но я и тут сберег присущий мне эгоизм. Не пожелав его растрачивать на споры со Степаном Ярославовичем и разрыв отношений с другом, не раз выручающем меня из беды.
  Я слегка потянулся, стараясь растеребить сведенную от неподвижного, неудобного лежания спину, и вместе с тем понимая, что сам еще живу, существую. Так как перемещаясь в тело Виклины никогда не ощущал себя действующей личностью, ею или собою, находясь там в состоянии статичности, вроде подглядывая за девушкой.
  А секунду спустя резким движением скинул с себя одеяло, и, поднявшись с кровати, сел. Также стремительно я развернулся, и, спустив ноги с тахты, уперся подошвами в кофейный ламинат, покрывающий пол в комнате, так точно одним мигом обрел способность к движению. И лишь потом огляделся.
  Моя однокомнатная квартира представляла собой: кухню с выходом на застекленную лоджию, прихожую, совмещенный туалет и ванну, и одну большую комнату. Она была обставлена небольшим количеством мебели, не потому как мои родители, заполняя ее, скупились, а потому как на том настоял я сам.
  Центральное место в жилой комнате занимала широкая тахта, с двумя спинками имеющая короб для постельных принадлежностей. Спинки, как и само спальное место, были обтянуты бежевого оттенка тканью. Тахта для меня оказалась незаменимой вещью - удобной для сна и занимающей мало места. Она поместилась возле стены (разделив саму стену на два пространства) противоположной дверному проему в комнату, можно даже сказать диагонально ему. Напротив тахты на стене висела плазменная панель диагональю 42 дюйма с отдельно купленным ТВ-тюнером, комплектом акустики и DVD-плеером. Отец мой был почитателем хорошей техники, поэтому не жмотился, приобретая ее и мне. Под плазмой располагался стеклянный столик под DVD и диски.
  Тахта своим месторасположением, с одной стороны (и это возле окна) касалась темно-коричневого кожаного кресла, а с другой подпирала (втолкнув в сам угол) компьютерный стол с необходимыми полками и отсеками, в которых стояли монитор, системный блок, МФУ, колонки, сканер, мышь и клавиатура. Естественно, компьютерное кресло у меня было кожаное с эргономичной спинкой и механизмом качания.
  Шкаф-купе я согласился иметь только в прихожей, благо она оказалась просторной. Впрочем, в комнате в параллельном компьютерному столу углу находился пенал, хранящий постельное белье, полотенца и личные вещи. Он по большей частью прятался за открытой дверью, точно боялся меня. Оно как я его не раз намеревался выставить из комнаты. Однако мать опять же неизменно настаивала на его присутствии возле меня, словно стража оберегающего мой сон, и я уступал. Зная наверняка, лучше уступить, чем бесконечно выслушивать поучения Анны Леонидовны. Именно по данной причине я согласился с дизайном самой комнаты, где обои цвета бамбука переливались бриллиантовым блеском за счет люрексовых нитей. Это были дорогие обои, как и натяжной, перламутровый потолок с дополнительным потолочным выступом, расположенным над тахтой со встроенными в него светильниками.
  Ремонт в моей квартире делали родители, точнее за него платили, оно как в свой срок (после развода с Маринкой) покупали мне жилье. По этой причине ремонт и дизайн квартиры был выбран ими.
  Впрочем, меня итак все устраивало.
  Взгляд мой скользнув по обстановке комнаты, сейчас замер на окне, прикрытом плотными темно-коричневыми гардинами. Я резво поднялся с тахты, и, подойдя к окну, отдернул влево гардинное полотно. И мне в глаза мгновенно ударили широкие лучи солнца, прошедшие сквозь двойной ряд стекол металлопластикового окна и сетчатую тюль. И все еще поигрывающие отдельными снежинками, чьи собратья плотно укрыли землю и наш не больно крупный, хотя и почтенный город в средней полосе России.
  Наверно, мне это показалось, но в сиянии желто-белого, солнечного сияния, изредка порхающие снежинки своими многогранными лучиками вызывали игру света, которая вспыхивала отдельными огоньками схожими с каплями росы или искорками костра. Их неспешное реяние, где-то там, в холодном потоке воздушных масс, чудилось таким отстраненным и неторопливым, как и сам этот миг моей жизни, в котором было даровано редкое душевное одиночество, не в смысле покинутости, лишь тишины.
  Эту тишину, или возможную неторопливость хода жизни я как-то раньше не замечал, не потому что спешил жить, просто никогда о том не задумывался. Прожигая собственные годы частенько вечерами за компом в играх или с малознакомыми товарищами, девчонками в ночных клубах.
  Развернувшись, я неспешно вернулся к тахте, и, наклонившись, поднял с пола пачку таблеток и чашку, внутри которой, также в преломлении лучей, колыхнулись и вовсе отдельными крохами света капли воды. От резкого того наклона в глубинах моей головы, что-то болезненно сжалось, а в животе тягостно качнулись остатки выпитого или переваренного. Мне, походу, лучшем было бы сейчас выпить, что-либо от головной боли и тошноты, а не снотворное. Но я экспериментировал, совершенно не задумываясь о собственном самочувствии, состоянии здоровья или побочных действия самих опытов. В том, не столько бравируя хорошим здоровьем, сколько ни о чем не размышляя. Оно как в тридцать два человеку присуще состоянии вечности самой жизни и мало кто думает о последствиях выпитого, выкуренного, съеденного. Я не говорю, конечно, о тех, кому со здоровьем не повезло, кого коснулась беда, в виде серьезного заболевания, или того, кто с этим заболеванием, болью, недостатком живет долгие годы. Говорю о таких выёживающихся лоботрясах, как я, которые косили от армии не по причине хвори, а потому как были слишком дороги своим родителям.
  Медленно я принялся извлекать себе на ладонь таблетки из упаковки в количестве пяти штук. И количество, и сами действия я обмозговал уже давно. Думая, примерно так: "Пять или шесть таблеток, очевидно, сделают мой сон более крепким, и может я смогу запомнить происходящее со мной в теле Виклины. Потому как буду спать намного дольше".
  Дело в том, что мне казалось, это именно из-за короткого промежутка времени нахождения во сне, я не запоминаю происходящее. Поэтому первоначально в эксперименте был предпринят алкоголь, затем таблетки.
  Наконец, таблетки были отправлены в рот, я их заглотнул, даже не запивая, а после, подумав, добавил туда еще одну, и лишь потом выпил воду из чашки.
  Полупустую пачку я, наклонившись, сунул под тахту, имеющую такие маханькие ножки, едва приподнимающие само дно над полом. Туда было сложно засунуть обертки от конфет, огрызки или шкурки от мандарина. Уверен, что мать в свой срок приобрела эту тахту именно из-за того, что я был и остаюсь большим любителем захламлять пространство под кроватью и креслами всякими отходами, порой дурно пахнущими, или мумифицирующихся. По этой причине в моей квартире отсутствовали какие-либо паласы, ковровые покрытия и даже малые половички. Чего там говорить, был я, так сказать, свином и не находил ничего зазорного в том, где спать – там потом есть и пить.
  В этот раз я, однако, сунул пачку из-под таблеток под тахту, чтобы пришедшие ко мне (не важно, родители ли, друзья ли) не подумали, что я решил отравиться или там покончить с собой. Впрочем, по мне, конечно, не скажешь, что я могу даже подумать о прекращении жизни, не то, чтобы такое осуществить. Так как очень себя любил, будучи эгоистом.
  Любил я не только себя изнутри, ну, там душу, личность, мысль, но и свое тело. Оно как был достаточно интересным. Как считали женщины обаятельным, красивым мужчиной.
  Хотя ростом я не очень-то удался, по юности за то переживая, но потом вроде как смирившись. И мои метр сто семьдесят два меня не портили. У меня было крепкое телосложение, не атлетическое, конечно же, присущее людям занимающимся спортом всю сознательную жизнь, но и хлипким я не смотрелся. Эт, потому как в детстве занимался плаванием, подавал надежды и даже имел второй юношеский разряд, но когда почувствовал свое взросление (лет так в четырнадцать) решил, что спорт отвлекает меня от более насущных проблем (любви к девчонкам, болтовни и сидения с парнями на скамейке) и бросил его. И это только благодаря плаванию я не смотрелся щуплым дистрофиком, доходягой, а нравился женщинам своей крепкой, коренастой фигурой.
  Мои русые волосы, отдавали легкой рыжиной и, чтобы пацаны в школе или во дворе не обзывались, меня с детства стригли очень коротко, оставляя лишь на макушке стоящие торчком их остатки. Лицо в отличие от матери у меня имело несколько ромбовидный вид, где скулы располагались высоко и сразу обращали на себя внимание собственной шириной. Притом лоб и несколько заостренный подбородок имели коническую форму. Дело в том, что я был очень похож на отца, взяв от него и короткие, густые брови и форму маленьких глаз с длинными и острыми уголками, и широкий с плоской спинкой и заостренным кончиком нос. От Анны Леонидовны я всего-навсего, что и унаследовал так это зелено-карие радужки глаз, да большой рот с выступающей верхней губой.
  Однозначно, я себе нравился. Даже более того, я себя любил. А, как иначе, ведь если сам себя не будешь любить - никто не полюбит. Это я, таким образом, перефразировал знакомое изречение. Оправдывая собственное поведение, отношение к близким тем, что говорить самому себе комплименты полезно для повышения собственной самооценки и, одновременно, оправдывая грубость к родным. Точно забывая истоки традиций воспитания, поведения, где всегда почтение к старшему, родственнику, супруге считалось достоинством, и тем самым предоставляло возможность для нравственного, духовного и интеллектуального роста. И в том, походу, полностью становясь современным человеком. А проще говоря, избалованным эгоистом и бессовестным хамом, как правильно подмечала моя бывшая супруга, Маринка.
  Допив воду, я направился к телевизору, и, поставив на расположенный под ним стеклянный столик под DVD и диски пустую чашку, нажал кнопку включения на дистанционном управлении. Запустив работу не только телевизора, но и DVD. Вообще я любил смотреть документальные фильмы, про природу, укладываясь спать. Под легкую и приятную музыку, неспешные и умные пояснения ведущего всегда быстро засыпая.
  Быстро! Эт, верно, оттого, что как таковых проблем и не имел. А кредиты, налоги, да и чего там скрывать алименты мне всегда помогали уплачивать родители. Видимо, в этом слишком меня любящие. Не имел проблем и обладал чистой совестью.
  Про совесть я пошутил, оно как несмотря на любовь к себе, еще какую-то подростковую, так и не повзрослевшую, понимал, что зачастую мои поступки к родителям, супруге, дочери, родственникам можно озвучить, как свинские, не благодарные. И, кстати, это понимание, во мне появилось не так давно. Как раз с тех пор, как мне стали сниться эти странные сны. Словно соприкасаясь с Виклиной, я черпал от нее нечто иное, не похожее на меня, не имеющее с моим поведением, отношением ничего общего. Походу, даже противоположное, антагонистичное моему.
  Покуда я возвращался к тахте застеленной цветастой простынею, на которой лежала большая подушка и одеяло на пуху, плазменная панель разом явила картинку из фильма. Сероватость неба на которой с пухлыми, один-в-один, как вата бурыми тучами прикрывалась веткой дерева. Зеленая листва на ветке едва трепыхалась и легкие порывы ветра все поколь не могли сорвать и отдельные из них. Пусть и не молодых, но еще имеющих силу, а может даже и возможность роста. Их лощенная поверхность блеснув, ослепила мои глаза, в тот самый миг, когда я присев на тахту, глянул на экран.
  От этого мощного сверкания у меня мгновенно зарябило в глазах, и вновь прострелила болью голова. Впрочем, я еще успел улечься на тахту, кажется, подсунуть под подушку левую руку, зажав ее угол в ладони и подумать, что мешать спиртное и снотворное было не лучшей идеей.
  Еще раз или два я блямкнул веками, стараясь сообразить, что со мной происходит и почему на смену серо-бурому небу и сучковатой ветке с зеленой листвой пришло ослепительное бело-желтое сияние света, словно заглянувшего мне в лицо солнца. А потом свет также неожиданно сменился на плотную темноту, в которой я, кажется, утонул.
  
  Глава третья.
  Темнота, черно-махровая такая, похоже, правила недолго. А может и долго, кто ж знает? И как это можно определить. С очевидностью, никак. Впрочем, когда она еще не прошла, а чуть поблекла, я внезапно стал ощущать себя целостным, живым. Вроде находясь в этой тьме, окончательно пробудился. Мне показалось, я даже стал озираться, стараясь понять, где нахожусь и что тут вообще забыл.
  И тотчас, стоило мне немножко обвыкнуться, темнота сменила цвет с черного на серый, покрывшись сверху сетчатой тканью, по форме и рисунку напоминающей снежинку. И лишь я увидел снежинку, как моментально понял, что стою и притом четко смотрю вперед. Относительно, снежинки, представшей передо мной, она гляделась не ажурной, которую вырезали из бумаги, а была похожа на ледяной кристалл в виде звезды имеющей шесть лучей. Ее круглая середина была дополнительно графлена линиями, а сами лучи держали на кончиках еще более тонкие хвоинки. И каждая такая хвоинка в свою очередь завершалась яркой крохой света. И если снежинка, ее разлинованный центр, лучи и хвоинки переливались голубо-серебристым оттенком, то крохи света мерцали синими огоньками.
  Как мне почудилось, немного погодя, эти мерцающие огоньки поддерживали определенный порядок подачи света. Вначале загорались огоньки, удаленные в отношении ко мне, и лишь на верхнем луче, степенно к ним присоединялись более близкие, неизменно спускаясь по часовой стрелке вниз. Время спустя, свершив, таким образом, круг, они вновь останавливали движение и сияние на верхнем луче.
  Я смотрел, не отводя глаз на саму снежинку, и следил за движением огоньков, неожиданно для себя принявшись считать. Так, точно мой голос, подстраиваясь под танец огней, выбивал определенный ритм, переводя его в количественный порядок.
  "Раз, два, три, четыре..." - повторял я, и как мне казалось, уже минутой спустя, опять начинал сначала. Этот головокружительный счет продолжался до тех пор, пока я не заметил, что поверхность снежинки перемещается ко мне, в частности к лицу, несколько сжимаясь в размерах. Будто подсчетом я ее приманил или только загипнотизировал.
  Покрывало снежинки, зрительно колеблющееся, как при дуновении ветра, наконец, коснулось моего лица, и, пройдя насквозь кожу, мясцо, кости дернулось вверх, походу опутав мозг. Однозначно, я смог ощутить, как полотнище снежинки завернуло орган моей центральной нервной системы в кокон, а круглая середина (дополнительно графленая линиями) и вовсе впечаталась в заднюю поверхность моста и продолговатого мозга в задней черепной ямке, походу в сам мозжечок, несущий функции рефлекторной координации движения и распределения мышечного тонуса, а может чего-то еще, того, что поколь не выяснено учеными. Эт, почему я так сказал, оно как когда сформировалась данная оболочка, почувствовал жуткий холод. Вроде меня или мой мозг засунули в морозильную камеру, стараясь сохранить на более долгий срок, как душу, личность или только воспринимающую себя мысль.
  В тот самый момент, когда возле моего мозга сформировался кокон, мерцающие огоньки внедрились в его нейроны, те самые электрически возбудимые клетки, которые призваны обрабатывать и передавать информацию, имеющие не только ядра (тело клетки), но и отростки. Наверно, потому как нейроны соприкоснулись с огнями, и тем впитали их в себя, на самой поверхности укутанного мозга проступил сетчато-ажурный рисунок снежинки, повторяющий нейронные связи, где отдельные лучи, хвоинки превратились в отростки.
   Мгновенная и очень резкая боль пробила теперь все нейронные связи, отростки, линии снежинки, и видимо все тело. Так, что я, будучи в сознании сказал бы, судорожно дернулись мои конечности, и зябь боли прошлась внутри позвоночника.
  Может, так и было на самом деле, но я и прежде не ощущал собственного тела, а когда мозг укрыла сетчатая оболочка, ни в чем не стал уверен. Вместе с тем, я все же почувствовал, как не то, чтобы просто мозг, а именно сомкнутое в оболочку вещество вздрогнуло, передавая электрический разряд нейронам (сменившим огоньки на поверхности снежинки) и вязкий поток плеснулся куда-то вперед, в черно-матовое пространство, схожее с ночным небом. Впрочем, в котором практически полностью отсутствовало мерцание, движение звезд или в целом небесных тел.
  Мой полет, того самого, что составляло взаимосвязанные нервные клетки и их отростки, впитавшихся в полотно снежинки, происходил столь стремительно, что я едва заметил, как внезапно и, одновременно, болезненно воткнулся в сияющую радужными переливами овальную массу, покрытую глубокими бороздами и извилинами. Казалось нарисовавшееся тело, изнутри едва подсвечивают сами морщинки, ложбинки, пролегшие по всей поверхности, особенно густо пуская насыщенный алый цвет в местах стыка извилин.
  Лишь немного погодя я понял, что вижу перед собой подобный мне мозг, точно разгоревшийся в яркости маяк, противоположный моим голубым огням-нейронам. И тотчас испытал острую боль, потому как резко вошел, вплыл в само полотнище связей, зараз дернув ногами, руками и ощутив зябь боли в позвоночнике. А после тянущее состояние в голове, которое вроде повлекло за собой веки. Так, что открыв их, я увидел над собой далекую синь небосвода, прикрытую слева кривой ветвью дерева, на которой росли продолговато-заостренные листочки, снизу смотрящиеся тускло-зелеными.
  Это было высокое дерево с округлой кроной и свисающими вниз тонкими ветвями. Кору ствола вишнево-коричневую покрывало множество неровных трещин, а сама она растрескалась на толстые пластинки. Всем своим видом дерево напоминало березу, так любимую и почитаемую жителями моей страны. Лишь необычный цвет его ствола да местами черные трещины указывали на какой-то незнакомый мне сорт, а может даже и сам вид.
  Легкий ветерок, едва коснувшись зеленых, гладких листочков, секундой спустя огладил мое лицо, кинув на щеку плоский, длинный лист притаившегося возле головы куста пырея. Ветер, как и само растение, были такими теплыми, нежными, будто перегревшиеся на солнце. Впрочем, в аромате, принесенном ветром, ощущалась свежесть, сохранившаяся от недавно прошедшего дождя, а что верней напитанная духом расположившегося совсем близко водоема: озера, пруда или реки.
  Тишина, весь тот срок сопровождающая меня, сейчас мгновенно сменилась на множество звуков. Не только быстрый стрекот сороки и вторящий ему с разных сторон беспокойный тек-тив воробьев, но и совсем близкий чуть поскрипывающий треск кузнечика, будто взыгравшего на хорошо настроенных струнах своей скрипки. А потом до моего слуха донесся слегка воспринимаемый окрик, в котором я расслышал знакомое имя, Виклина.
  И как только я уловил, распознал или осознал это имя, владевшее моими мыслями последнее время, как и та, что его носила, резко поднявшись, сел.
  Сел.
  Потому как до этого момента лежал, и смотрел на небосвод и ветку дерева его прикрывающую слева.
  И вот только когда сел, я попытался осмыслить происходящее. Не только изменение самой обстановки, исчезновение квартиры и моей комнаты, но и смену зимнего времени года на летний период.
  А взгляд мой уже исследовал местность, представшую как раз перед ним. Это была пересеченная небольшими оврагами и невысокими вытянутыми кряжами равнина, поросшая высоким разнотравьем так, что порой в зелени трав просматривались большущие голубые, белые, фиолетовые полянки луговых цветов. Покрытые столь мне привычными дубами, липами, березами и даже кленами, длинные с крутыми склонами ложбинки, разрезали равнину в основном в поперечном направлении, порой врезаясь в возвышенности, у которых очертания вершин, как и самих склонов, обрисовывались плавными, ровными линиями. Зелень травы по мере удаления от более возвышенного места, где я сидел, похоже, усиливала яркость и на самом горизонте входила, или всего-навсего смешивалась с тонкой ниткой лазурной реки, и вовсе оттеночным пятном сходясь с небосводом. На всем пространстве равнины, что раскинулась передо мной, как и видимо справа, слева не просматривалось каких-либо построек, технических объектов, линий электропередач. А огромный желто-белый, будто лощенный диск солнца нависал над линией горизонта сравнительно низко, касаясь лазурной поверхности реки своим нижним краешком, толь восходя на небесный купол, толь наоборот собираясь его покинуть.
  Еще чуть-чуть я разглядывал этот края, соотнося его с тем местом, где жил, находя общее не только в рельефе, цветовой гамме земли, неба, понимая, что, однозначно, нахожусь в средней полосе России, когда внезапно вновь услышал раскатистый, далекий окрик: "Виклина!" Очевидно, прозвучавший зов был родственен этому месту, и доплыл из-за моей спины, слегка даже качнув меня вперед. Потому я резко оглянулся.
  И увидел позади значительно более плоскую местность, словно нарочно и искусственно выровненную. Поросшая зеленью травы и цветущим Иван-чаем, равнина оказалась жилой. И я смог рассмотреть и насчитать на ней около двадцати двухэтажных частных домов и широких пересечений улиц, а также высящихся возле них линий электропередач. Сами дома стояли в три ряда на приличном друг от друга расстоянии, не имея знакомых мне оград в виде заборов, плетней, калиток.
  Возле ближайшего ко мне и крайнего в первом ряду дома я сумел (несмотря на приличное расстояние) увидеть легковую машину голубого оттенка и стоящего рядом человека. Позади этого небольшого селения раскинулся еще более обширный участок суши без видимых повышений или понижений земли, покрытый травами и, где-то возле горизонта более темными пятнами леса. А может это мне всего-навсего показалось.
  Показалось, что небосвод подпирали темно-зеленые, бугристые всплески почвы.
  Эта равнинная часть местности в отношении той, которая раскинулась низменностью, пересеченной небольшими оврагами и невысокими вытянутыми кряжами, была отделена взгорьем, на котором сидел я. Точно вставшая стеной, цепь холмистого плоскогорья поросла отдельными деревьями, подобными тому, что высилось возле меня. Только они не всегда были рослыми красавцами, местами лишь юной молодежью.
  К яркости зеленой травы взгорья также примешивались розовые соцветия Иван-чая, которые порой создавали плотные полосы, а в высоту едва достигали полуметра. Впрочем, на равнинном участке его высота вряд ли превышала двадцати-тридцати сантиметров, хотя растение сберегало прямостоячие стебли, линейные листки и кисти соцветий, не только розовых, но и красно-пурпурного, и даже белого цвета.
  - Виклина! Лина! - вновь послышался зов. И теперь я сообразил, что он долетел от ближайшего ко мне и крайнего в первом ряду дома, оттуда, где стояла машина и человек. Вернее, будет сказать женщина. Это я понял, также немного погодя, когда сосредоточил на ней собственное, прежде рассеянное, внимание.
  Мне, однако, не понадобилось много времени, чтобы я определил или распознал в этой женщине не раз отмеченную во сне Синю. Хотя сейчас женщина виделась не сквозь дымку, а в живую, точнее говорить очень четко. Поэтому даже из такой дали я сумел определить в ней человека пожилого. Видимо, не правильно будет сказать старика, но однозначно, женщину преклонного возраста. Скорей всего она была ровесницей моей матери, а может и постарше. Невысокого роста и в отличие от Анны Леонидовны очень подтянутая, сухощавая, живая. Очевидно, ведущая здоровый образ жизни, занимающаяся спортом или чем таким подобным. Из этой дали черты лица Сини смотрелись несколько расплывчатыми. Однако я заметил, что длина ее лица больше, чем ширина. Притом на лоб, скулы и челюсть приходилась одинаковая ширина, а подбородок наоборот казался очень мощным, угловатым. У нее, определенно, спинка носа имела плоскую форму и большой, выпуклый кончик, а рот был не большим и не маленьким, а каким-то средним с заостренными, тонкими розоватыми губами. Такими же длинными, тонкими в виде бумеранга просматривались брови, под которыми располагались щелевидные, близкорасположенные глаза. Вроде Синя щурилась или принадлежала не к белой расе, а как пример к желтой, хотя чуть розоватый отсвет ее кожи говорил об ином. Впрочем, на то, что она все-таки являлась представителем белых, указывали соломенные недлинные волосы, передние пряди которых доходили до ключиц, а рваные кончики создавали впечатление небрежности или только модную стрижку боб. И тем обозначали, что женщина все еще следила за собой, вероятно, стараясь не отставать от веяний моды или молодых.
  На это также обращала внимание одежда Сини, в виде белых свободного кроя бермуд (длиной чуть выше колена) и розовой с длинным рукавом рубашки. Ткань даже отсюда, которой смотрелась очень мятой, имеющей какой-то неряшливый вид, будучи походу льняной. Подчеркивающая фигуру, рубашка имела удлиненную модель, и покроем походила на мужскую, с маленьким отложным воротничком, пышными рукавами и широкими манжетами. Однако и тут ее подол, верхнюю часть рукавов до локтя, грудь, ворот украшала какая-то символическая вышивка или рисунок.
  Я на миг представил себе в таком экстравагантном виде свою мать и гулко дыхнув, засмеялся. Воссоздав ее фигуру и то количество складок, которые залегли бы под тонкой тканью рубашки, на талии прихваченной последней клепкой. Не то, чтобы подумав о матери с теплом...
  Просто подумав.
  И в том, опять явив собственный эгоизм и неуважение к самому близкому человеку.
  Впрочем, стоило смехом ответить на воспоминание о матери, как мгновенно внутри меня возникла горечь, осознание собственной гадости и жалкости, что ли. Так, что от тех пренебрежительных сравнений себя с гавнюком, сам собой прекратился мой смех, а на лбу выступил обильный пот. Сейчас я отчетливо ощутил не просто мокрую полосу на поверхности кожи лба, но, похоже, почувствовал каждую отдельную капельку пота. И тотчас вскинув руку, отер им лоб. И также резко замер, остановив движение правой руки возле лица, к собственному изумлению приметив, что кожа на ней не имеет привычного мне золотистого оттенка смугло-белой, а в сиянии солнечных лучей переливается розово-белым цветом.
  Я медленно отвел от лица руку и неспешно повернул ее вправо-влево, отметив, что сейчас цвет не равномерен по поверхности кожи, а на ладонях и вовсе не имеет того самого розового оттенка, поражая бледно-белым тоном. Поражая собственной нежностью, тонкостью и отсутствием волос. Не то, чтобы на руке волос не имелось. Просто не имелось буйной растительности указывающей (как считали земляне) на меня, как на неутомимого любовника. Запястье руки плотно покрывал широкий кожаный браслет, который украшали впаянные разнообразной цветовой гаммы круглые с ноготь бусины, а в центре на цепочке была укреплена золотая подвеска в виде перевернутой буквы «А», только с удлиненной вершиной.
  - Виклина! Лина! - вновь прокричала Синя, тем самым отрывая меня от разглядывания собственной руки, внезапно сменившей не только тон, но и тип кожи, и форму. Всем своим видом означая, что принадлежит девушке, и не просто девушке, а очевидно юной, красивой и ухаживающей за собой. Об этом говорили ее отполированные, коротко подстриженные, округлой формы ноготки.
  Стоило женщине еще раз призывно крикнуть и зрительно для меня качнуть головой, как я мгновенно поднялся на ноги, сделав несколько широких шагов в ее сторону. А потом как-то разом застыл на месте, будто лишь сейчас окончательно пришел в себя или осознал произошедшее перемещение. Так как зыркнув вниз увидел две стройные ножки, подобно руке не имеющих той самой мужской растительности на розово-белом оттенке кожи, до середины бедер прикрытые легкими из белой кожи шортами, обтягивающими упругие ягодицы. И в целом красивую, пропорционально сложенную фигуру, несмотря на короткое в соотношении с длиной конечностей туловище. В теле в котором я сейчас пребывал, была относительна узкая грудь и плечи, и вспять того вытянутая шея, так, что сама голова и взгляд падал вроде как с высоты. Небольшая мышечная масса рук, ног и наличие женской небольшого размера груди, шаровидной формы с чуть приподнятыми сосками, приметными сквозь тонкий ажурный слой голубого бюстгальтера и в тон ему мягкой, легкой (видимо имеющей лишь растительное происхождения ткани) рубашки без рукавов.
  Впрочем, глянув на грудь, я тот же миг отвел взгляд в сторону, к собственному удивлению ощутив стыд, точно коснулся чего-то сокровенного или сделал что-то недостойное. Поэтому я также моментально перевел собственное внимание на голову тела, в котором находился. И вскинув руки вверх, ощупал лицо, по тем легким касаниям поверхности кожи и самих его видоизмененных черт, к которым относился появившийся острый подбородок, и выраженные скулы, окончательно убедился, что нахожусь в теле Виклины.
  Радуясь и, одновременно, поражаясь тому, что сейчас могу все так четко воспринимать, владеть телом этой девушки, и, вероятно, на какое-то время заменить в ее жизни. Поэтому опустив вниз руки, и как ни в чем не бывало, не подавая виду, что я тут сторонний направился к призывающей меня, то есть Виклину, женщине.
  
  Глава четвертая.
  - Лина! Может, ты, поторопишься, дорогая? - невозмутимо, несмотря на очевидное волнение, спросила Синя, когда расстояние между нами стало составлять не больше трех-четырех метров.
  Все то время, что к женщине шло тело Виклины, я проверял его на реакции. Заставляя взмахнуть рукой, сделать короткий шаг или наоборот длинный. Понимая, что в этот раз нахожусь в голове Виклины, не просто как сторонний наблюдатель, а, так-таки, подменив ее в мозгу.
  "Блин!" - как говорится.
  Блин, потому как это было необычно и по приколу. Хотя и немного меня тревожило. Ведь, в самом деле, я ничего не знал о жизни Виклины, об этой Сине, и боялся так сказать подставить девушку. К моему изумлению тело подчинялось мне так естественно, будто я им владел всегда, не просто заместив в нем кого-то. И вовсе не ощущалось его чуждости, словно оно мне было знакомым, родным. Оно было моим. Именно по этой причине я не раз останавливался, оглядывал себя, ощупывал лицо, белокурые чуть вьющиеся волосы до плеч, имеющие достаточный объем на затылке. Смотрел на свои ноги, руки (впрочем, теперь более не зарился на грудь, столь эффектно и непривычно выступающую на ней).
   По мере своего движения я оглядывал местность, находя в ней много знакомого, привычного, однотипного не то, чтобы с Землей, с моей страной, с природой средней полосы России. Я обозревал пространство впереди, домики, поселение, траву и цветущий, такой низенький Иван-чай, слегка покачивающий кистями своего цвета. И, естественно, глядел на невысокие кроссовки на тонкой, резиновой платформе одетые на стопы Виклины. Их насыщенные, неоновые цвета: синий, розовый, белый с не менее яркими шнурками, прямо-таки слепили глаза и тем самым приближали модные тенденции данной страны к тенденциозности моего мира.
  Подойдя к Сине, я остановился, оставив между нами небольшой промежуток, не больше полутора метров, и наконец, смог разглядеть ее глаза. Форма их хоть и была достаточно узкой, все-таки сама женщина не относилась к представителям желтой расы, обладая цветом кожи присущим только белым людям, будучи, как и у Виклины розово-белой. Цвет ее радужек смотрелся насыщенно голубым, не растерявшим, несмотря на возраст, присущую им в молодости яркость, чистоту. Приглядевшись, я также отметил черные круглые зрачки Сини и небольшой розоватый отлив самой склеры, похоже, и придающий ту самую насыщенность радужкам. Наверно, женщина чем-то болела, поэтому склера сменила свой белый цвет на розоватый. Ну, говорят же, что при заболевании "желтуха" окрашивается слизистая оболочка глаз в желтые тона. Может и эта была какая-нибудь там "розовуха", черт возьми! Я, как говорится, не был силен в болезнях.
  И с облегчением подумал, что сам не смогу заболеть, так как только временно нахожусь в теле Виклины. Однако облегчение длилось и вовсе секунду, а на смену ему пришел непривычный мне страх за жизнь этой девушки и, непременное, желание уберечь ее от неприятностей, болезней, разочарований. Удивительное такое беспокойство, ранее мне не знакомое, не присущее, что ли.
  - Лина! Дорогая, в самом деле, сколько можно тебя ждать? - Синя сейчас говорила, не скрывая собственного недовольства. Может потому, как торопилась к врачу. В самом деле, каких только заболеваний не существует на свете. И чего только, я не пойму, врачи разрешают больным, с такими пугающими глазами, шляться по улицам и поселкам. Подумав так, я немедля сделал шаг назад, чтобы увеличить расстояние между Виклиной и Синой, лишь после этого вновь замер на месте.
  - Ты же знаешь, я опаздываю в Научный Центр космонавтики, могу подвезти тебя только до остановки, - продолжила говорить Синя, вводя меня в ступор, потому как в больницу она явно не собиралась. - Если мы не поторопимся, ты опоздаешь на маглев, а, следовательно, и на занятия.
  "Маглев", - повторил я про себя, слегка напрягая мою в целом мало чем занятую память, стараясь припомнить, где слышал это слово, и, что оно обозначает. А мой взгляд, тем временем соскользнув с лица женщины, дернулся влево и остановился на автомобиле. Потому также мгновенно на место ковырянию в моей памяти и поиску определения слова "маглев" пришло установление марки и модели авто. Видно, Синя являлась коллекционером, потому как передо мной стоял автомобиль из советского прошлого. Форма кузова, длина, ширина и, очевидно, высота которого относилась к четырехдверному седану Москвич 400. Малолитражки с несущим кузовом и фарами, интегрированными в крылья, будучи, однако, по конструкции типично немецким автомобилем. Возможно, это машина и принадлежала к немецкому автопрому, потому как, миниатюрная надпись на правой боковине капота была нанесена странными символами. Мне не то, чтобы не понятными, но даже никогда ранее не видимыми. Его яркий голубой цвет, как и гладкость полировки кузова, сияние дисков на колесах прямо-таки пощипывающих глаза, указывали то ли на новизну машины, то ли на редкое использование.
  - Лина, ты меня слышишь? - вновь обратилась с вопросом Синя.
  И я, тотчас вернув взгляд на нее, уставившись в такие странные глаза с розоватым отливом склеры, ответил, совсем не подумав, что говорю:
  - Я не поеду на занятия. - Ну, реально, надо же было, что-то ответить. Да и не скрою, я совсем не хотел подводить Виклину, отправляясь на какие-то там занятия. И совсем не желал подвергать ее опасности путешествия с этой странной и явно больной женщиной. В смысле не хотел брать ответственность на себя, если Виклина от нее заразиться.
  - Что-то случилось, дорогая? - вопросом откликнулась Синя и шагнув вперед, застыла в непосредственной близи от меня, беспокойно заглянув в лицо. Ее голос звучал очень низко с какой-то бархатистостью внутри и слышался полной противоположностью голосу Виклины. Я, естественно, не обладал знаниями в области диапазона голосов и их звучания. Но голос девушки, в которой сейчас находился, мне показался очень высоким наполненный лирической легкостью, словно такой нежный, красивый от природы, а может только хорошо поставленный. Вероятно, именно такие голоса и исполняют партии фей, волшебниц, юных особ в опере напитывая саму игру силой страсти и быстрыми пассажами.
  Когда Синя слегка склонив голову (так как оказалась немного выше Виклины) заглянула в мое лицо, я вблизи увидел ее глаза, где голубую радужку не просто опоясывала, а прикрывала сверху розовая склера. Она придавала самому взору женщины оттеночные полосы обоих цветов, на стыке, кажется, сотворив размазанные штрихи, так что при таком близком расстоянии стало сложно сказать голубые радужки у нее, или все же голубо-розовые. Поэтому я подумал, Синя ни чем и не больна, это просто-напросто у нее такая удивительная по цвету склера.
  - Ты, последнее время сама не своя, дорогая, - нежно протянула женщина и мягко мне улыбнулась, вскинув вверх уголки тонких, розоватых губ с заостренной галочкой на верхней, одновременно, заложив несколько тончайших гусиных лапок вокруг глаз и две более значимые морщинки между бровей.
  - Да, все пучком, мам, - даже не подумав, привычно отозвался я, и тут же понял, что сделал это зря. Оно как в следующий момент лицо женщины явило все доступное ей недоумением.
  Я, впрочем, не специалист в понимании мимики, движений мышц лица. Но тут, как говорится и не нужно быть экспертом, чтобы понять по увеличивавшимся в размерах глазах, приоткрывшемся в волнении рту, да чуть дрогнувшим губам, что я ляпнул из ряда вон выходящее. Верно, потому Синя, уже в следующее мгновение времени, сказала:
  - Лина, да, что с тобой? - она теперь подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев до лба девушки, очевидно, проверяя у той температуру. - Что ты и как это говоришь? Услышь себя, дорогая. И с каких это пор ты решила меня называть мамой. Ведь у нас с тобой все давно обговорено. И я всегда была и остаюсь для тебя бабушкой. Не будем все же ничего менять, дорогая.
   "Фу!" - довольно и про себя выдохнул я, не озвучивая того облегчения в слух. Хотя бы, что-то ясно. Передо мной не мать, а бабка. Походу мать Виклины с ней не живет и очень давно, раз все между этими двумя обговорено. Я еще довольно выдохнул, потому как без проблемно удалось выпутаться из сложного положения, не подставив девушку. Мне этого почему-то не хотелось делать. Я боялся подгадить Виклине, проникнувшись к ней теплыми, благодарными чувствами.
  Благодарными?!
  Естественно, благодарными. Не каждый же день вам предоставляют возможность побывать в другом теле, прожив пусть и совсем короткий этап его жизни.
  - Ты же знаешь, дорогая, вы мне обе близки. И ты, и твоя мама, моя единственная дочь, - принялась пояснять Синя, тем самым выдавая нужную мне информацию. Теперь она сместила руку вниз и нежно всей поверхностью ладони провела по щеке Виклины, тем движение лаская и успокаивая, так сильно разнясь с моей бабкой, которая всегда старалась обнять и поцеловать.
  - Да, баб... бабушка, - поправился я, точно понимая такая светлая и чистая девушка, как Виклина всех и всегда ласкает словами. - Я оговорилась, не более того. У меня просто голова кружится, поэтому я ляпнул незнамо, что.
  "Тьфу, ты, в самом деле", - это я уже сказал про себя, так как вновь увидел непонимание и явную озадаченность в лице Сины, а рука ее опять дернувшись вверх, прошлась кончиками пальцев по лбу Виклины, соизмеряя мое и ее состояние. Похоже, Лина не только была мягкой девушкой, но и никогда не говорила вульгарности, все больше представляясь мне этаким женским идеалом.
  - Это заметно, дорогая, что ты сама не своя, - протянула Синя, опять же низко и с бархатистостью выдыхаемого, а потом улыбнулась еще мягче, нежнее. - Ты, права, Лина, стоит побыть дома. Ты, сейчас отдохни, а я свяжусь с куратором и Беловуком, дабы один знал, что тебя не будет на занятиях, а второй, - бабка прервалась, слегка приоткрыла рот, показав очень ровные, белые ряды зубов, ничего не имеющих общего со словом - старость, или вставные и засмеялась. И смех ее зазвучал также жизненно и мило, что я и сам походу улыбнулся в ответ. - А второй поддержит.
  Она чуть качнулась вперед и нежно поцеловала Виклину в переносицу, и на меня сразу дохнуло каким-то медовым ароматом, то ли это так пахло мыло, то ли ее духи.
  - До вечера, дорогая! Я привезу, что-нибудь вкусненькое, - дополнил она, и, отстранившись от меня, направилась к машине, на ходу щелкнув брелком. И немедля передняя дверь, этого на вид допотопного транспортного средства очень мягко отворилась. - Может быть, ты, чего-нибудь хочешь заказать? - спросила Синя, останавливаясь возле авто и развернувшись ко мне лицом, исследовательски оглядела, я качнул головой, более не намереваясь отвечать. - Ну, ладно. Тогда привезу коливо, уверена ты от него не откажешься.
  Я улыбнулся еще шире (прямо-таки почувствовав, как растянулись уголки рта к районам щек) и кивнул, подтверждая догадку женщины. В самом деле, а чего я должен был сделать, не отказываться, может Виклина и впрямь любит это странное блюдо - коливо. Блюдо или напиток.
  Синя, наконец, села в машину, напоследок козырнув своими ярко розовыми кедами-мокасинами, на тонкой белой резиновой платформе и тотчас дверь мягко закрылась. Не прошло и пары секунд, как чуть слышно загудел двигатель автомобиля, опустились стекла на обоих передних дверях и женщина, выставив из окна руку, легохонько махнула ею, попрощавшись со мной. Машина медленно двинулась вперед по дороге (с очевидным асфальтным и ровным покрытием) задним ходом, а я сумел разглядеть через лобовое стекло темно-синие сидения с высокими подголовниками, придающие салону элегантный вид, ничего не имеющего общего с доисторическими корнями самого автомобиля.
  
  Глава пятая.
  Наконец-то, я один.
  Интересно, что сейчас это одиночество меня стало радовать. И если раньше, для меня было необходимым бывать в кругу друзей, порой забывая в том свои обязанности отца, мужа, сына. То теперь, мне частенько хотелось побыть в одиночестве. Там в моем теле, в моей жизни.
  Впрочем, оказавшись здесь (пока неизвестно где) мне также захотелось побыть одному. Ясно почему.
  Во-первых, я еще ничего толком не знал про Виклину, ее жизнь, и собственной грубостью, невоспитанностью не хотел подводить. А во-вторых, я, так-таки, не понял, где находился. Потому как смена времен года с зимы на, очевидное, лето указывало, что это походу не средняя полоса России, где в данный момент времени царили лютые холода. Тут же вспять поднимающееся солнце с каждой минутой пригревало сильней. Вместе с тем схожесть и самого рельефа, и растущих растений, однозначно, указывали на мою страну.
  И по причине того, что я не больно хорошо учился в школе, университете делать поспешных выводов не стал. Решив, так сказать, воздержаться от них и понаблюдать. Поэтому, когда машина бабки Сини, развернувшись на ближайшем перекрестке, и для своего почтенного возраста развив приличную скорость, сокрылась из глаз, точнее миновав крайнюю улицу поселка до конечного в ней дома, повернула направо, решил оглядеть само жилище двух женщин, как снаружи, так и изнутри. Для того, сойдя с места, медленным шагом направился к самому дому, и, пройдя широкую с асфальтным покрытием улицу, ступил на дорожку, которая была выложена в шахматном порядке двухцветной плиткой. Ярко зеленые и такие же насыщенные, желтые цвета ее поверхности лоснились в свете падающих лучей солнца, потому, казалось, сама прямоугольная плитка и вовсе не из бетона, а словно из камня и отшлифована до гладкости.
  Впрочем, и находящиеся в поселке здания, как и дом к которому я шел, были сложены из камня. Точнее даже из каменных блоков не менее полутора метра в длину и сантиметров пятьдесят в высоту. Их цвет, гладкость выдавали в них не литье, а каменную структуру, каковую в свой срок ровно порезали и отполировали. По виду камень был схож с мрамором и имел белый с желтоватым отливом цвет, точно расплывшиеся на воде оттеночные, маслянистые пятна. Хотя издали смотрелся все же блекло-желтым.
  Форма этого дома, как и соседнего, пусть достаточно удаленного, повторяла в целом прямоугольник и смотрела на меня одной из длинных стен. Однако в собственной трети стена имела вогнутость вовнутрь самого жилища, образовывая тем самым небольшую угловатость дома. Одновременно, она зрительно создавала более выступающий фундамент и закладывала угловой скос на крыше, крытую желто-серой черепицей. А сам дом за счет углового скоса крыши имел как бы два фасада. Один на каковом располагались три узких, высоких окна, крытых стрельчатыми арками, первого этажа и круглое второго. И другой в котором поместилась грубо вырубленная деревянная дверь, украшенная по собственному полотну тремя горизонтально расположенными железными копьями, с обязательным в таком случае обоюдоострым железком на древке. Справа и слева от двери, и опоясывающих ее округлых деревянных, широких обналичников, висели светильники, бросающиеся в глаза своим допотопным видом, точно вышедшим из средневековья. И дело тут не в том, что они были старинными, а словно сделанными под старину, так как под их сетчатыми стенками приметно просматривалась узкие лампы накаливания. Сами мощные подвески, к которым крепились кованные четырехгранные плафоны, казались изготовленными из состаренного дерева, хранившего на собственном полотне тонкие трещинки, выемки и даже не большие вспученности. Не широкое каменное крыльцо при входе в дом не было крытым, к нему вела лестница в две ступени.
  Разглядывая передний вид дома, я также осматривал пространство вокруг него, незанятое какими-либо иными постройками, где земля справа и слева от дорожки, вплоть до приподнятых бордюров уличного проезда, поросла низкой зеленой травкой. Опять же отметив, что около соседних домов, как и вообще на улице, не было видно людей, хотя вдоль жилищ кое-где (прямо на дорожном полотне), так-таки, стояли автомобили.
  Поднявшись по лестнице на крыльцо, я, перво-наперво, оглядел саму дверь и каменные стены дома. Деревянное полотно двери при ближайшем рассмотрении оказалось довольно-таки гладким, а железные копья впаянными в саму поверхность, будучи как говорится заподлицо с деревом. Я взялся за круглую железную скобу, выполняющую роль ручки, и потянул его на себя вместе с дверью.
  Минутой спустя, когда мои попытки по открытию двери не увенчались успехом, сообразив, что она открывается вовнутрь помещения. С ощутимым толчком теперь я толкнул ее от себя, и, открывшаяся дверная створка явила передо мной небольшой тамбур, освещение в котором создавал свет, вливающийся через стрельчатое окно в правой стене. Потому, как и сами стекла имели желтоватый оттенок, и в прихожей правили те самые желтые тона.
  Этот тамбур, прихожая, а может только сенцы, по размеру были небольшой комнаткой, в которой находилось, что окно, диаметрально ему стеклянная, полупрозрачная дверь, а параллельно в правом углу вешалка и скамейка с подставкой для обуви. Надо отметить, что напольная вешалка всего-то и имела, как деревянную балясину, мраморное, круглое основание и металлические рогатины-крючки, на которых висели дымчатого цвета пиджак, прорезиненный плащ с капюшоном и фетровая шляпа. Обувница-скамейка с мягким верхом для сидения представляла собой две металлические, глубокие полки, на которых стояли: пара ярко синих мокасин, и две пары розовых и желтых, кожаных сандалий. Стены в тамбуре были все также каменными, а потолок и пол деревянными, собранными из диагонально расположенных узких и очень гладких (отполированных до блеска) белых досок.
  До этого прикрытая стеклянная дверь, ведущая внутрь жилища, внезапно и достаточно резко отворилась, пойдя на меня. И я тоже интуитивно шагнул назад, вновь выступив из дома через приоткрытый проем входной двери. Впрочем, немедля вернулся, так как в открывшемся проеме увидел собаку, радостно завилявшую длинным хвостом, опущенным вниз и там загнутом в кольцо. То была крупная собака, напоминающая персидскую борзую, имеющую еще название газелья собака или салюки. Считалось, что на Земле это одна из древнейших пород. Видимо, потому как ученые предполагали возникновение человека на континенте Африка и уже оттуда его распространение по всему миру. И чего его, древнего человека, понесло на север, в холода, так сказать, оставалось для меня не ясным.
  Информацию по поводу салюки я знал лишь потому что у моего друга, того самого Влада, жила точно такая собака. Впрочем, эта псина, замершая на миг в проеме, помахивая довольно хвостом, отличалась от собаки Влада ростом (будучи более рослой) и костистостью, прямо-таки сухостью сложения. У нее были длинные, стройные ноги, а короткая, гладкая шерсть смотрелась тигровыми полосами. Вспять того уши (висячие, чуть вскинутые) поросли густой шерстью, а на самом переходе с головы в морду выглядели плотными очесами, будто тут ее забыли состричь.
  Я вообще-то равнодушен к собакам, а в детстве их и вовсе панически боялся, будучи когда-то напуганным, но эта псина с удивительными такими голубыми глазами, столь радостно осклабилась мне. И я сам того не ожидая улыбнулся ей в ответ. Она также резво сошла с места и принялась вертеться рядом, обходя меня по кругу, однако, не собираясь выскочить на двор. И, чтобы у нее не возникло такого желания, я схватился за круглую скобу с внутренней стороны, и, дернув дверь на себя, закрыл проем. Псина между тем не просто вертелась подле, а настойчиво тыкалась мордой в ноги Виклины, порой облизывая кожу на них.
  - Ну, хватит! Хватит! - несмотря на данное неприятство, довольно миролюбиво сказал я. Осознавая, что проявление таких чувств говорит о том, что и в ответ собака получает не меньшие.
  На удивление псина тотчас прекратила свои хождения вокруг меня, и, направившись к проему, что вел из тамбура в комнаты, остановилась как раз на распутье, не прекратив, так-таки, вилять своим кольчатым хвостом на собственном кончике. Тем точно приглашая войти в дом на правах, как говорится его хозяина, точнее хозяйки.
  Я, конечно, частенько (что касалось чистоты и порядка) выступал в роли свина, но тут решил не следовать своим привычкам, и, сняв с ножек Виклины кроссовки, поставил их на металлические полки обувницы, лишь затем, подпихнув собаку в зад, вошел внутрь дома.
  Теперь оказавшись в небольшой комнате, определенно, исполняющей роль прихожей, впрочем, без как таковых стен и меблировки, где сразу по правую сторону, точно упираясь в стену, поместилась деревянная лестница, уводящая на второй этаж. А как раз напротив входа располагалась комната, прячущаяся за стеклянной, полупрозрачной дверью, за которой оказалась совмещенная ванна и туалет. Она хоть и была небольшой, но за счет минимума цветов, мебели: угловой ванны (довольно-таки просторной), унитаза и умывальника смотрелась вместительной. Блекло-сиреневый цвет стен в ней, казался, был выложен из тонких вертикальных полос кафельной плитки, а пол и потолок оставался деревянным.
  Впрочем, я не старался слишком ее разглядывать, и торопливо закрыв дверь в ванную, озираясь, вступил в центральную комнату дома. Это было просторное помещение, где две трети площади приходилось, видимо, на гостиную или зал, а все остальное на кухню. Отгороженная стеной, по правую от входа сторону, кухня, однако, не имела двери, лишь проем, достаточно широкий. Через который на меня глянул деревянный, круглый стол и три стула с квадратной рамой сидения, высокими спинками и изогнутыми ножками. Эта мебель поразила меня своими старинными фасонами, и тут, словно указывающими на средние века. Мебель была массивной и смотрелась тяжелой, а червоточины и потертости ее поверхности с эффектом яркости и структурности красного дерева, однозначно, относили ее к антиквару. Такими же антикварными были стоящие в центре гостиной два плетеных из лозы кресла качалки и дубовый столик с откидными полами. На низких ножках этот столик был по поверхности расписан какими-то растительными и животными мотивами, а мощный подсвечник из бронзы, расположившийся в середине столешницы, удерживал на себе семь лампочек-свечей.
  Я же лишь мельком глянул на кухню, отметив в ней средневековую мебель, а после сосредоточился на гостиной, где сразу за столиком и креслами-качалками в стене поместился камин. Это был дровяной камин, потому как рядом лежали в округлой невысокой корзине топливные брикеты (из спрессованных дровяных отходов), в виде вытянутых кирпичиков, с отверстиями внутри и две кочерги.
  Камин имел П-образую форму с открытой топкой, будучи не очень глубоким, и расширяясь ограждениями, самим топливником в сторону комнаты. Декорированный темно-желтым гранитом или мрамором, дверцей из кованого металла, он весьма гармонировал с самими (как оказалось и внутри дома) бело-желтыми стенами, сложенными из каменных блоков, деревянным полом и потолком да двумя двухметровыми напольными часами, стоящими по обеим сторонам от топливника. Часы, верно, были механическими, так как на то указывали позолоченные гири и покачивающиеся маятники. Из красного дерева их корпуса украшали арочные, резные фронтоны, а на дисках циферблатов поблескивали тончайшие узоры трав, ветвей и листочков, как и сами римские цифры, двигающиеся часовые, минутные, секундные стрелки, показывающие девять часов пять минут, были золоченными. Впрочем, глянув на камин, занимающий центральную стену в комнате, я подумал, что он не такой уж и большой. И, походу, не столько отапливает жилище, сколько просто создает в нем комфорт, красоту.
  Следуя взглядом по этой стене влево, я, миновав часы, остановился на черном пианино с деревянным корпусом расположившемся почти в углу комнаты, а потом исследовал и соседние стены. Не только ту, на которой поместились три стрельчатых окна (не прикрытых и даже малой занавеской) и находящихся между ними настенных полок в виде узкого деревянного кронштейна с закрепленными концами и перемычками, где сами книги располагались не вертикально, а горизонтально, но и на угловую. И вовсе на которой во всю длину, ширину и высоту располагалось нагромождение из маленьких полочек, забитых книгами.
  Я еще чуть-чуть медлил, удивляясь такой приверженности книгочтению (оно как сам этим не страдал), а после направился к пианино и книжными полкам, как и понятно, сопровождаемый помахивающей хвостом собакой. Она весь тот срок, что я осматривался, не прекращала тыкаться мне головой в ногу, выражая чувство удовлетворения моему приходу, точнее приходу Виклины. Очевидно, даже не ощутив подмены.
  Сдержав шаг возле пианино, напротив полок с книгами, я протянул руку и снял одну из них. Притом приметив, что на самих корешках, как принято в нашей стране, не были помещены данные автора и названия книги. Впрочем, этого не наблюдалось и на обложке, не спереди, не сзади, наверно, потому как переплет книги был изготовлен из натуральной кожи. Книга, не только та, что я держал в руках, но и другие, стоящие на полках, выглядели дорогими, как для самих владельцев, так и по цене. Оно как их обложки смотрелись цельнокроеными, сделанными из одного куска темно-коричневой кожи, хотя местами несколько потертые, будто их читали до дыр, как говорится.
  В комнате, доме было очень тихо, несмотря на все еще суетившегося возле меня пса, и чуть ощутимо пахло горьковатым дымом и ароматом ванили, словно на кухни поспел вкусный пирог. Потому, когда я неторопливо открыл находящуюся в моих руках книгу, она слышимо зашуршала сначала кожаным переплетом, затем листами. Книга зашелестела (как опадающая осенью листва), а я в унисон ей оторопел. Так как и на первом листе (более тяжелом, чем те, которые я листал раньше) и на все последующих, увидел непонятные значки, изображающие какие-то прямоугольники, квадраты, кресты, волнистые линии, порой недописанные буквы русского алфавита. Этими символами были исписаны сверху донизу и все остальные листы так, что я понял передо мной книга, написанная на каком-то другом языке. Заинтригованный данным обстоятельств, я торопливо вернул книгу на полку, и снял другу, а потом посмотрел третью, четвертую. И все они, к моему изумлению, были также исписаны этими странными значками. Потому я подумал, что это может и вовсе какие-то дорогие книги, рукописи там...
  Ну, к примеру, древнерусские или старославянские летописи.
  Хотя, гладкость листьев в книги, их лощенность, белый цвет несколько опровергали мое предположение.
  А может, я говорю на другом языке. Попал в голову человека иного народа и бах! заговорил на их языке.
  - Да, ну, дурь какая-то! - сказал я вслух и дернул вверх плечами, понимая безумность такой теории.
  - Доброго дня, Лина, - внезапно раздался позади меня мужской голос, прерывая мои телодвижения и рассуждения.
  
  Глава шестая.
  Этот враз возникший в тиши комнаты голос оказался столь неожиданным, что я прямо-таки подпрыгнул на месте, а из моих, от волнения ослабевших, рук на пол свалилась книга. Вместе с тем я резко развернулся и увидел стоящего в центре гостиной, возле столика молодого мужчину, да радостно его обнюхивающего пса. Видно, последний встретил мужчину, когда тот вошел в дом, а я того даже и не приметил.
  Вошедший мужчина был молод и красив, хотя (как мне подумалось) значительно старше Виклины, возможно на семь-восемь лет. Мне понадобилось не больше минуты, чтобы вспомнить (уж, и не знаю, как это по-другому назвать) его и соотнести к имени Беловук, столь часто слышанному ранее в других мною виденных снах, связанных с Виклиной. Он смотрелся головы на две выше девушки, в теле которой я находился, обладая атлетическим телосложением. В частности широким плечевым поясом, округлой грудной клеткой, короткой шеей, и хорошо развитой мышечной массой на руках и ногах, что наблюдалось даже через ткань белой тонкой с коротким рукавом, приталенной рубашки (достигающей середины бедер с узким в виде планки воротником) и узких (того же цвета) штанов, на голени образующих многочисленные складки.
  У Беловука и черты лица выглядели крупными, а сама его длина лишь на чуть-чуть превышала ширину. Развитым, широким смотрелся раздвоенный надвое подбородок, и такими же мощными, выступающими были скулы. Хотя выраженной частью лица оставалась нижняя челюсть, делающая своего обладателя личностью достаточно жесткой, педантичной, сильной. Длинные, тонкие брови с ярко выраженной родинкой внутри правой, узкий нос с плоской спинкой, большой рот с блестящими красными губами и удлиненной формы глаза, с зеленой радужной оболочкой, смотрящие точно в мой лоб, еще больше придавали Беловуку привлекательности, одновременно, указывая на него, как на человека ответственного и властного. Однако густые, кудрявые, короткие волосы, смугло-белая кожа с каким-то персиковым оттенком, и опять же отдающая розовым цветом склера глаз несли в себе непонятную нежность, мягкость, возможно, всего-навсего испытываемого к Виклине.
  Похоже, я оказался прав насчет цвета радужки. И то была не болезнь, а какая-то местная аномалия. А может мне это просто казалось, ведь все-таки я спал. А во сне, как известно мало ли, что не привидится.
  - Лина, дорогая, тебе не хорошо? - довольно нежно обратился Беловук к Виклине и торопливо сошел с места, направившись в мою сторону.
  В его движениях плыло столько беспокойства, заботы, что я моментально понял между этими двумя все слишком серьезно или только сложно. Расстояние между нами стремительно сокращалось, отчего я поспешно ступил назад, так сказать, ретируясь, но все ситуацию спас пес. Он внезапно сделал широкий прыжок вперед и вбок, и прямо-таки врезался головой, а после и всем телом в ноги мужчины. Не то, чтобы сбивая его, но, однозначно, останавливая. Беловук враз замер, качнувшись взад-вперед и явив на лице негодование, басисто, однако с бархатным, раскатистым тембром сказал:
  - Сорочай, прекрати! - обращаясь лишь к собаке, слегка оттолкнув его левой рукой от себя. - И когда же Лина, ты отучишь Сорочая, от сей дурной привычки, наскакивать на людей, - теперь, определенно, обращаясь ко мне.
  Тем самым не только сообщая мне имя собаки, но и уточняя свое место в этом доме, на правах мужчины, возможно мужа, жениха.
  - Сорочай, ко мне, - не скрывая радости в голосе, позвал я собаку, в той порывистости стараясь не забыть говорить от женского лица. Голос Виклины разлетевшись по комнате, кажется, отразился от каменных стен и послышался мне таким высоким, красивым, точно его звуку подыграли скрипка и флейта, одновременно, со всех сторон. И я, так-таки, выдохнул, вроде мгновенно и враз влюбившись в этот певучий, музыкальный голос, наполняющий меня изнутри теплом и чистотой звучания.
  Видимо, потому как я заслушался или залюбовался услышанным, не приметил как Сорочай добежав до меня, вновь боднулся головой в ноги. Таким своим поведением больше напоминая кошку, чем собаку. Вызвав ощутимое мое покачивание.
  - Вот, опять он, - сердито проронил Беловук и качнул негодующе головой. - Опять, Лина, толкается. И почему, ты, не хочешь меня послушать и обратиться за помощью к инструктору-кинологу. Я уже уточнял в Кинологическом клубе, будет индивидуальный подход. И твой Сорочай в короткий срок научиться правильно себя вести, - тем же назидательно-настойчивым тоном продолжил он, так точно имел на то право, и, по-видимому, собирался углубиться в прочтение проповеди.
  Моя бабушка, Светлана Павловна, была, да и есть очень набожная. И когда я находился в поре детства и юности, частенько таскала меня на воскресные службы в христианский храм. В котором, вот также нудно вычитывал, после службы, проповедь один и тот же оплывший от жира священник так, что меня всегда разбирала страшная зевота. Она выворачивала мою нижнюю челюсть в бок, вызывая тугие стоны и хрипы. В каковых (как, впрочем, и в самой зевоте) бабуля подозревала выход нечистой силы.
  Вероятно, и в этот раз сработал накопленный, в процессе бессмысленно потерянного времени в храме, рефлекс. И когда Беловук принялся нудно поучать Виклину, я неожиданно громко и раскатисто зевнув, также слышимо простонал. Странно, но я зевнул так, как делал это в своем теле, широко раззявив рот и воспроизведя при его закрытие слышимое ф-р... Как говорила, моя мать в детстве: "Точно тигренок фыркнул". Моя зевота, поведение не соответствовали Виклине, это я сообразил мгновение погодя, когда мужчина, оборвав свою речь на полуслове, резко смолк, и с беспокойством оглядев меня, спросил, не убрав нотки властности и тревоги из собственного бархатистого баса:
  - Лина, тебе дурно? Голова болит, кружится. Я пришел тебя проведать, потому как Синя мне позвонила. И не хотел тебя расстроить, прости меня, дорогая.
  "О! Выходит я прав, - и вовсе как-то обидчиво, словно имел на то право, подумал я, - они очень близки. Наверно, - стараясь себя поддержать, протянул я, - они пара. Походу, встречаются".
  Впрочем, не скрою, последняя фраза как-то болезненно меня резанула. Вроде как ревностью. На которую я, по сути, не имел права. И вообще не имел ничего.
  - Да, нет, все пучком! Голова уже прошла! - дополнил я вслух, каким-то запалом. А про себя злобно чертыхнулся, увидев, как на лице Беловука, на крупных скулах, качнулись желваки, слегка придавшие персиковому оттенку кожи красные тона, поняв, что такие фразы не то, чтобы из уст Виклины, вообще тут не приняты.
  - Знаешь, дорогая, - голос его теперь зазвучал ласкательно, погасив присущую басу мощь, стараясь оставить там только бархатность фонации. Наверно, этот мужчина испытывал к девушке сильные чувства. - Я все-таки хочу тебя убедить пройти общую диагностику организма. Прости, но я как врач в твоем случае подчас наблюдаю неадекватность поведения и ведения диалога. Да и, присутствие в тебе кого-то стороннего, как ты говоришь, указывает на возможное развитие синдрома множественной личности, что сейчас в начале заболевания мы можем поправить. Полностью тебя, излечив и не допустив прогрессирования болезни.
  "Ах, вот оно как, - продышал я про себя, так будто боялся, что меня услышит сама Виклина. Ее тело. Ее мозг. - Выходит она меня чувствует, как нечто стороннее. И получается Беловук не только ее парень, - это я подумал, прямо-таки, скрипнув от ревности мыслями. - Но еще и лечащий врач. Эскулап, мать его, - добавил я, совсем не подозревая бога врачевания в римской мифологии, а выразив через это слово всю свою злость на мужчину".
  И, чтобы скрыть обуревающие меня чувства неприязни к нему, резко развернулся, не менее энергично присев и подняв с пола книгу. Сорочай, и прежде крутившийся рядышком, резво кинулся ко мне и принялся облизывать щеки, губы своим мягким, розовым языком. Видимо, для Беловука поведение пса оказалось последней каплей, потому как до этого рассуждающий о заболевании, он мгновенно прервался, будто тем перерывом хотел обратить на себя мое внимание, но, так и не дождавшись какой-никакой реакции, довольно строго дополнил:
  - Мне это, кажется, или ты Лина нарочно не желаешь меня слушать. И это касается не только поведения Сорочая, но и той диагностики на которой я настаиваю.
  Я медленно поднялся с присядок, слегка притом оттолкнув от себя все еще ластящегося пса, и пристроив книгу на полку, скользнув взглядом вправо, уставился через стекло окна на двор и яркую зелень травы, отдельные длинные стебельки которой едва покачивались в порывах ветра.
  - Мне просто нравится непосредственность в поведении Сорочая, - наконец отозвался я, в этот раз, сказав то, что меня и в самом деле тронуло в псе.
  - Ты, мне об этом уже говорила, дорогая, - также, не мешкая, откликнулся Беловук. Поразив лично меня схожестью наших с Виклиной вкусов, отношений. - Но это на самом деле не непосредственность, а всего-навсего невоспитанность, - продолжил он, и, сойдя с места, направился ко мне, слышимо скользнув голыми подошвами стоп о деревянный пол, в унисон скрипнувшей половицей. - А с твоей стороны только попытка уйти от разговора со мной. От разговора достаточно серьезного. Если ты, дорогая, - и голос его вновь растеряв строгость, зазвучал добродушно, приветливо, что ли, - ты не хочешь, чтобы другие знали о предложенной мною диагностике. Поверь, я все устрою. С Синой и Горясером поговорю сам. А твоему куратору направлю официальное предписание на досрочную диагностику в связи с поездкой в Сумь. Таким образом, ни у кого, и даже у руководства университета не возникнет вопросов о проблемах со здоровьем, я уже не говорю о твоих близких.
  Он ощутимо достиг меня, и, остановившись в шаге напротив, положил на мое правое плечо ладонь, слегка на него надавливая и разворачивая к себе.
  - Поговорим об этом позднее, Беловук, - ответил я, поворачиваясь к нему, и легонько качнул плечом, намереваясь скинуть с него руку. Сказав так намеренно, чтобы любое решение оставить на суд Виклины, и тем самым не подставить ее под неприятности.
  Впрочем, то ли мои слова, то ли лишь обращение, попытка сбросить руку вызвали на лице Беловука очередное движение желваков на скулах, а сама кожа там совсем густо покраснела, опять же, как и на щеках. Он сам снял руку с моего плеча и с нежностью (которую я воспринял прямо-таки позвоночным столбом) огладил лоб Виклины, его блестящие, красные губы зрительно дрогнули и слегка приотворившись болезненно дыхнули:
  - Ты на меня все еще сердишься, дорогая?
  Пальцы правой руки Беловука сместились вниз, и, оттянув нижнее веко, Виклины заглянули в ее глаз. И я, внезапно, прицельно стрельнув в расположенный напротив глаз этого мужчины с очевидностью увидел в нем розовую склеру, прикрывающую зеленую радужку, такую же блестящую, как и губы, лишь по окоему с черным зрачком имеющую небольшие всплески коричневого цвета. Да, точно захлебнулся волнением.
  Потому как мне показалось, я увидел отражение своих глаз в зеркале (уж, так радужки у нас были идентичны). Впрочем, розоватость склеры вернула мне самообладание и понимание, что я вижу не свои глаза. И вообще, похоже, нахожусь, где-то в другом месте.
  Может и впрямь сказочном, волшебном мире.
  Ведь, черт возьми! я никогда не слышал, чтобы у землян была розовая склера. Ну, я понимаю там набухшие сосуды и кровоизлияния в склере глазных яблок, указывающих на проблемы с давлением, но тут было по-другому. И сам весь видимый цвет склеры смотрелся розовым.
  Хотя, если судить о моих знаниях... Они всегда оставались, столь обрывочны, жалки. Потому ни в чем не имелось уверенности и даже в розовой склере.
  Покуда я размышлял о склере и собственных знаниях, Беловук осмотрел и второй мой глаз, оттянув там вниз нижнее веко, огладил подушечками пальцев виски, а потом прощупал пульс на руке. И в окончании осмотра очень мягко улыбнулся, несомненно, оставшись довольным моим состоянием, точнее состоянием Виклины.
  - Сегодня, дорогая, ты лучше побудь дома, - озвучил он свое исследование рекомендациями, которые прозвучали хоть и добродушно наполненные бархатистостью его баса, однако, сопровождались привычной ему, как врачу, авторитетностью. - А завтра, если не будет каких болей, можешь поехать в университет. И, само собой разумеющееся, не забудь выпить микстуру, что тебе прописана. - Мужчина улыбнулся сильней, чуть вздев верхнюю губу, один-в-один, как модель в рекламе, стараясь непременным образом показать свои бело-жемчужные, ровные зубы. - Я сейчас зайду к Баташу Мнату, дабы сделать осмотр, и поеду в лечебницу. И если ты не будешь против, загляну к тебе вечером, часиков в семь.
  - Ну, да, - плохо скрыв собственное недовольство, довольно кисло буркнул я в ответ, немного подавшись назад, чтобы отдалить от себя заглядывающего мне в лицо Беловука.
  Я, впрочем, сейчас и не старался скрыть, как раздосадован на него. В-первую очередь, и, к собственному удивлению, ревнуя его к Виклине. К его чувствам, что ли...
  А может только к ее чувствам к нему...
  Подозревая, что на его нежность, любовь она (блин!) отвечает взаимностью!
  - Я, было, подумал, ты на меня более не сердишься, Лина, - наполненным горечью голосом протянул мужчина. И теперь дрожью отозвались на его лице не только губы, желваки, но и каждая в отдельности черточка, сменив цвет кожи со смугло-персикового на почти красноватый. А я почувствовал радость и, одновременно, раздражение. Радость, что Виклина... Лина была на него сердита. И раздражение на себя, что лез в их отношения, да еще и испытывал от этого упоение.
  - Пойми дорогая, - сейчас он заговорил просяще, не скрывая собственной вины от ранее произошедшего. - Вчера я сказал так, лишь потому, что волнуюсь за тебя. Боюсь за тебя. Только по этой причине я говорил об отмене твоей поездки в Сумь. Но я бы никогда, никогда не стал вредить тебе и не посмел бы заявить о твоем заболевании в университете.
  Беловук и вовсе рывком шагнул ко мне, и, схватив обеими руками за плечи, прижал к своей груди, да, склонив голову, воткнулся губами в мою макушку, торопливо (точно боялся, что я его прерву) зашептав в нее:
  - Да, да! дорогая! Ты права, права. И предельна со мной честна. Я понимаю, что разработанная в нашем обществе система подбора супружеских пар, не всегда себя может оправдывать, не всегда точна. Я, понимаю и благодарен тебе, что ты никогда не скрывала свое теплого ко мне отношения. Притом никогда не говорила мне о любви, оно как ее не испытывала. Но я! Я, дорогая, так люблю тебя... - Мужчина осекся, так резко, словно о том было запрещено говорить, и ласково прошелся губами по волосам Виклины, очевидно, целуя их. - Однако в твоем случае испытываемая ко мне теплота может стать лишь началом, истоком возникающих чувств. Ведь не всегда между людьми должна пролететь искра, из которой возгорается пламя, огонь любви. Иногда это бывают долгосрочные отношения, теплота, поддержка, уважение.
  - Ну, тогда это не любовь, - злобно отозвался я, испытывая прямо-таки отвращение к Беловуку. Отвращение за то, что он сейчас пытался подменить любовь, какими- то обязанностями, страсть всего-навсего уважением. Так, будто пытался обмануть Лину или вовлечь ее в этот бессовестный обман.
  Видимо, оттого, что я столь близко воспринял обиду за Виклину, за ее желание любить, не просто уважать, резко дернулся от Беловука в сторону, вырвавшись из его объятий.
  - Да! может и так, - все с той же поспешностью, и, повышая голос, наполняя комнату басом, сказал мужчина, и я увидел, как испугался он потерять любимую, потому и опустил руки вниз, боясь еще больше настроить ее против себя собственными действиями. - Я только прошу тебя, не торопись с принятием решения. Ты же знаешь, комитет по подбору супружеских пар настаивает на нашем браке. И их будет сложно переубедить, так как они очень дорожат собственным авторитетом. Да и мы с тобой, как бы ты этого не отвергала, подходим друг другу. У нас одинаковые вкусы, устремления, желания. Они решат, что твои суждения о любви вздорны, пусты и сообщат о том куратору, твоим родителям, бабушке, и, конечно же, тогда не будет никакой Сумь, или как ты хотела работы в Гардарике. Ты не получишь туда распределения никогда, потому как одним из условий работы в стольном городе нашей страны Тэртерии является заключение брака с кандидатом выбранным комитетом.
  Я стоял какой-то ошалелый, плохо воспринимая саму выдыхаемую Беловуком информацию. Не то, чтобы ею не интересуясь, просто упиваясь тем, что Виклина его не любит, и, несмотря на давление какого-то дурацкого комитета не собирается выходить за него замуж. Впрочем, я моментально пришел в себя, когда жених Лины, не правильно истолковав мое молчание, вновь вскинул руки и попытался, обняв меня, привлечь к груди. Торопливо шагнув назад и тем, не позволяя себя... ее обнять, негромко, но довольно жестко, строго я проронил:
  - Тебе, нужно уходить. - Я это сказал, чтобы прервать неприятный в первую очередь для меня разговор, и, естественно, своими неправильными, а может и злобными словами, выходками не подвести Виклину. - Поговорим, вечером, - дополнил я, потому как увидел боль в лице, глазах, чуть поддергивающихся губах Беловука. - Тебя ждут на работе, - а это я вообще неизвестно зачем добавил, будто приняв или только ощутив его переживания и пожалев его, что ли.
  А после стремительно развернулся к нему спиной, сейчас опять уловив противоречивые чувства ревности, зависти, злобы, замешанной, похоже, на любви к Виклине, уже живущей во мне или только появляющейся, зарождающейся.
  
  Глава седьмая.
  Я слышал, как он уходил из дома.
  Слышал, походу, не просто воспринимая слухом, а еще и напряженным телом Виклины. Точно натянутой ее кожей тонкой с розово-белым оттенком, каждой клеточкой организма, а может только душой, личностью, мыслью. Той самой бессмертной, разумной,
  бесплотной сущностью, отличной от тела, которую создал бог (как считали верующие) или комплексом ощущений, мышлений и чувств, наполняющих наш мозг.
  Беловук уходил торопливо, под его голыми стопами поскрипывал пол, словно от большого веса. Он воспринимаемо замер на чуть-чуть в тамбуре, верно, обуваясь, а после, отворив входную дверь, обращаясь к Виклине, сказал:
  - До вечера, дорогая, - очевидно, надеясь, что его вернут.
  Но так как я даже не откликнулся, он покинул дом, прикрыв за собой дверь и повелев сопровождающему ему Сорочаю, вернуться на место.
  Будучи по жизни эгоистичным шалтай-болтаем, я никогда не задумывался о чувствах близких, родных. Потому как любил одного себя, дорогого. Не испытывая волнения души, личности, нейронов мозга, я не умел волноваться, беспокоиться, заботиться. Во всем и всегда используя холодность, как защиту от чувств, а на самом деле пропускал удивительные по силе и красоте эмоции.
  Это я понял, только сейчас!
  Сейчас! Стоя в чужом теле, в чужом месте, чужой стране...
  Принимая на себя чужие чувства...
  Восхищаясь ими и, одновременно, злясь на них!
  И не потому как не испытывал их в отношении себя, просто впервые жаждая, мечтая их подарить кому-то.
  Кому-то? Нет, не кому-то, а именно ей!
  Виклине! Лине!
  Лица которой даже не видел. Впрочем, почувствовал ее изнутри, точно соприкоснувшись с ее душой, личностью, или мыслями заполняющими мозг. И ощутил к этой нежной, чуткой, прекрасной девушке родственность, сопричастность наших сердцевин. Ощутил, а может всего-навсего захотел этих ощущений, чувств, эмоций.
  Я стоял так долго...
  Обдумывая, только что пережитое.
  Осмысливая его.
  Ревнуя.
  Завидуя.
  Злясь.
  Из той душевной тишины и рассуждений меня вывел тяжелый бой часов, сообщивший мне, что в данном месте, в стране Тэртерия (как сказал ранее Беловук) уже девять часов тридцать минут. Хотя, часы били не долго, они вернули мне желание исследований. Однако состояние духовной ли, душевной тягости меня не покинуло, лишь затаилось внутри, чтобы в свой срок напомнить, затянуть, захлестнуть.
  Потому, перво-наперво, чтобы отвлечься, я решил подвергнуть осмотру второй этаж, где еще не был, потом кухню, понимая, что мое пребывание тут может, крайне быстро закончится, стоит мне там, на обратной стороне, пробудиться.
  Поднявшись по деревянной, под цвет дуба, лестнице имеющей совмещение забежных ступеней и промежуточной площадки (не привычной для тех, что я в основном встречал у себя в стране), ограниченной невысокими перилами, которые поддерживали резные, крученые балясины, я оказался на втором этаже. Скажу сразу, что Беловук возводил на Сорочая напраслину, называя невоспитанным. Так как псина на второй этаж не поднялась, а проводив меня до лестницы, улеглась возле ступеней. Видимо, ему не разрешалось туда заходить, и в том он проявлял необходимую сообразительность.
  Последняя лестница совмещалась с небольшим холлом, довольно полутемным, где в стенах по правую и левую от меня сторону находилось два небольших, на деревянном помосте, с кованым корпусом светильника, внутри которых за прозрачным стеклом располагались удлиненные лампы накаливания. Их я смог разглядеть потому, как поднявшись по лестнице, и оказавшись в темноте, недовольно сказал:
  - Ну и темень, хоть глаз выколи, блин! Свет, что ли провели б сюда, - я толком не успел смолкнуть, как светильники медленно возгоревшись, озарили пространство этой комнаты, вероятно, прореагировав на условленный сигнал.
  - Свет потухнуть, - поэкспериментировал я, и светильники также медленно погасли, а после очередной моей команды снова даровали свет.
  - Ну, надо же, - вслух сказал я, оглядывая ни чем, ни примечательные каменные стены холла, и расположенные напротив две полупрозрачные двери. Поражаясь такой скромности, невычурности жилища, с очевидно стариной мебелью, лампами накаливания, где виделись даже внутри колб чуть дрожащие спиралевидные нити накаливания и, одновременно, современными выключателями освещения с голосовым управлением. Словно страна, в которой жила Виклина в чем-то довольно продвинулось, как и вся остальная цивилизация планеты, Земля, а в чем-то топталась на месте. Или это только бабка Виклины топталась на месте, будучи фанаткой старины, а может я и не прав, и все, что вижу у них дома очень дорого и престижно.
  Вот я только ни как не мог вспомнить (обладая плохими знаниями по географии), где находится та самая страна Тэртерия. Предполагая все же, что она является, каким-то образом, близкой к русскому народу, ведь я без труда понимал Синю и Беловука, как и говорил на их языке. Очевидно, родственным русскому.
  Я еще немного оглядывал сам холл, а после торопливо шагнул к правой в отношении от меня двери. Уж, и не ведаю почему, предположив, что именно это и есть комната Виклины... Лины.
  На двери вместо ручки находилась круглая скоба, и, ухватив ее, я медленно потянул створку на себя, а она, отворившись, явила мне довольно большую, с высокими потолками комнату. Удивительно, но я в своих предположениях не ошибся. Так как из комнаты, очень светлой, на меня вдруг дохнула такая теплота и очень приятный, нежный аромат. Напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным духом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус.
   Да, да! именно вкус. Вкус этой комнаты, и девушки в которой находился, я почувствовал во рту, на языке, небе, словно он вошел в мое прежнее тело, или только в мой мозг, его нейроны, нейронные связи, чем-то напоминающие снежинку, с лучами и мерцающими синими огоньками света.
  Это была довольно уютная спальня. И здесь в отличие от остальной части дома на стенах были установлены деревянные панели, приятного такого песочного цвета, в тон потолку и полу, придавая самой спальне солидность и некую долю роскошества.
  Небольшая кровать опиралась на мощные, будто лапы чудовища изогнутые ножки с утолщением вверху, имея того же песочного цвета раму, и резную, закругленную спинку. Она поместилась по правую сторону от входа в комнату, спинкой и одной частью рамы касаясь стен помещения. Достаточно высокий матрас был укрыт плотной белой тканью с вытканными на ней розовыми узорами в тон глубокому сидению стула стоящего на соседней стене, точно заняв пространство между кроватью и круглым окном, расположенным на ней. Стул, впрочем, смотрелся довольно мощным, больше напоминая все же кресло, только в отличие от последнего, не имел положенной мягкой спинки. Тут она была деревянной с узкой дощечкой в средней части. Такими же деревянными оказались подлокотники и изогнутые, низкие ножки типа зажавшей шар птичьей лапы.
  И если кровать и кресло вновь подражали старинной мебели, то стоящее несколько в углу на соседней стене трюмо, в виде двух невысоких шкафчиков и расположенным между ними полукруглым зеркалом, вспять смотрелось современным. Не только прямоугольной формой шкафчиков, но и структурой самого дерева, и поместившемся рядом овальным (прям как подушка) пуфиком для сидения.
  Впрочем, поразил меня в этой комнате двухметровый, массивный деревянный шкаф, застывший, как изваяние, по центру стены противоположной входу. Его две створки, как и сама форма, материал с очевидным в таком случае старением древесины, заметными вдавленностями и даже червоточинами, трещинами, указывали на его древность. Как и бюро-кабинет расположенный и вовсе напротив двери. Покрытый красным лаком с изогнутыми тонкими ножками, где распахнутые дверцы изображали выполненные в золотых тонах пейзажи, а сам шкаф с тремя горизонтальными полочками (уставленными книгами) и небольшими, выдвижными ящичками, сверху украшал резной карниз, бюро-кабинет, казалось, явился сюда откуда-то из восемнадцатого века, и походу из стран Европы. Столь разнясь со стоящим возле стулом с высокой спинкой, мягким сидением и ровными ножками, на который можно было сказать обыденный, ни чем не привлекательный. И, конечно же, согласуясь с подвешенной в центре потолка на тонких, бронзовых цепочках деревянной люстрой, подобной той, что освещала на первом этаже гостиную. Узкая, бочковидного вида, сверху по деревянной поверхности, которой была проложена бронзовая тонкая полоса, а внутри просматривались небольшие восемь ламп накаливания, эта лампа, указывала, что все-таки мебель в комнате не столько старинная, сколько стилизована под старину.
  Я медленно вступил в помещение, оглядывая мебель, отсутствие, и, здесь на втором этаже, на окне какой-нибудь занавеси. Неторопливо скользя взглядом по поверхности деревянного пола, местами прикрытого ковровыми дорожками с печатным цветочным рисунком на стриженной ворсе. Такие дорожки отдельными латками лежали возле кровати, трюмо и бюро-кабинета.
  Неспешно приблизившись к бюро-кабинету, на ровной глади его столешницы я увидел планшетный персональный компьютер, диагональ экрана которого составляла не больше пятнадцати дюймов. Устройство было отключено, а находящиеся справа на корпусе выгрированные знаки лишь, я поднял компьютер, моргнули светом, будто отсоединились от сети. Это я так подумал, потому как на столешнице просматривалась белая квадратная планка, при касании с подушечками пальцев слегка вибрирующая. Планшетник управлялся, наверно, металлическим стилусом, потому как около десятка их, разнообразного оттенка были воткнуты наконечниками прямо в столешницу, в небольшие такие и специально созданные выемки. Компьютер, несмотря на размеры, казался очень легким. Но как я не пытался, нажимая на знаки в его корпусе, не включался.
  Пристроив его на столешницу и совместив заднюю панель с планкой, я направился к трюмо, наконец-то, собираясь посмотреть на Виклину. Однако я шел медленно. Вроде боялся разочароваться в ней или наоборот...
  Но я не разочаровался.
  Так как она была очень красивой.
  Ее высокий чистый лоб свидетельствовал об уме этой девушки. Уме, благородстве, невинности, а черты самого лица, его форма говорили, что в ней заключено все прекрасное, что отличает лучшую сторону этого мира. Мира красоты и чистоты!
  Лицо Виклины формой напоминало сердечко, то самое которое рисуют, чтобы признаться в любви. Поэтому лоб был самим широким, а само лицо степенно сужалось к острому подбородку. Вместе с тем в чертах лица обращали внимание ярко выраженные скулы, видимо, являясь характерными признаками народа к которому относились Виклина и Беловук. Небольшой с еле заметной горбинкой и чуть приподнятым кончиком был нос Виклины, тонкими надменно-изогнутыми темно-русые брови, и более светлыми, хотя длинными, загнутыми ресницы окружающие, широко расставленные и очень крупные миндалевидные глаза. Чья радужка, будто блестящая поразила меня темно-синим цветом, кажется, совсем не заглушаемым розовой склерой. Ее не слишком толстые или тонкие, а прямо-таки пропорционально одинаковые губы имели ровный, светло-красный... Нет! все-таки алый цвет. И как я правильно отметил у нее были белокурые, чуть вьющиеся до плеч волосы со ступенчатым переходом от коротких на затылке к более длинным, в солнечных лучах прямо-таки поигрывающих желтоватыми бликами. Удлиненная шея, идеальная фигура с тонкой талией, и пропорциональными бедрами, грудью, и, естественно, нежность розово-белого оттенка кожи, придавали Лине схожесть со сказочными персонажами: феями, волшебницами, пери, а может все-таки богинями. И это несмотря на современность одежды: белые, кожаные шорты, легкую голубую рубашку и широкий браслет на правом запястье.
  Словом, она была прекрасна!
  И если раньше меня только завлекала, то сейчас, когда я ее увидел, сразила!
  И если говорить про искру, пролетающую между людьми, то в моем случае это был тяжеловесный удар в лоб!
  Как говорится, сразу и наповал!
  И в этот момент...
  Мгновение нашей встречи, свидания с Линой мое сердце (выражаясь фигурально) не просто дрогнуло, оно прямо-таки потрескалось, освободившись от каменных оков защищающих его, которые распавшись на части, рухнули вниз, выставив напоказ его трепещущую, нежную сердцевину, тем самым делая меня беззащитным перед чувствами и самой жизнью.
  - Ты, очень красивая, Виклина! Лина! Линочка, - прошептал я, и, протянув руку, провел подушечками пальцев по отраженным в зеркальной поверхности ее губам, а потом по темно-синим глазам. - Я бы хотел тебя любить. И, наверно, ради тебя мог бы измениться. Перестал бы быть избалованным эгоистом и бессовестным хамом.
  
  Глава восьмая.
  В каком-то непривычном беспамятстве я покинул комнату Лины, спустившись по лестнице и сразу выйдя на двор. Забыв о том, что хотел осмотреть кухню, плохо воспринимая бой часов возвестивших, что уже десять часов.
  Стало почему-то тяжело дышать, точно от волнения, нахлынувших на меня чувств, в груди расширились легкие, поддавив сердце почти к горлу, а легкий озноб покрыл кожу крупными мурашками.
  Я бы понял такое состояние, если б находился в собственном теле. Однако это было тело Виклины и почему оно так отреагировало на испытанное мозгом, мною в мозгу, стало не понятно. Вообще-то в данной ситуации все являлось непонятным.
  Та страна, местность, где я нахожусь. Язык на котором говорю. И само мое нынешнее состояние, способное видеть через глаза Лины, управлять ее телом, говорить за нее.
  Стало ясно одно для меня. То, что я влюбился в Лину окончательно. Стоило мне только ее коснуться, только на нее взглянуть.
  Все эти мысли, рассуждения ярились в моей голове весь срок, что я неторопливо плелся по асфальтной дороге сквозь поселок. Лишь изредка, впрочем, без особого энтузиазма оглядывая дома, подобные тому, в котором жила Виклина... Лина... такая необыкновенная Лина.
  Двухэтажные, сложенные из каменных блоков блекло-желтого цвета с черепичными крышами, стрельчатыми на первом и круглыми на втором этаже окнами, деревянными дверями и даже старинными светильниками, они смотрелись построенными, по одному принципу. А выложенные в шахматном порядке двухцветной плиткой дорожки, пространство земли вокруг него, вплоть до приподнятых бордюров уличного проезда поросшее низкой зеленой травкой (как и возле дома Лины) говорили, что в этом поселке общий такой дизайн или всего-навсего замершая картинка бытия. И только низенький Иван-чай, слегка покачивающий кистями слева от дороги, хоронящийся в зелени растительности придавал данной местности чувство живости, существования.
  Впрочем, теплота наполняющегося мощью солнца также застывшего слева от меня, и легкий, чуть обволакивающий лицо, колеблющий белокурые локоны Виклины, ветерок свидетельствовал, что жизнь в этой местности шла своим неспешным ходом. А мятно-сладкий запах поступающий в нос, и, кажется, ощутимый на губах, однозначно, указывал, что спало лишь мое тело, а мозг... личность... душа продолжали бодрствовать.
  Таким неторопливым шагом я миновал четыре дома, когда увидел стоящего возле нарисовавшегося впереди пятого, пожилого мужчину. Он замер возле машины, опираясь рукой о капот.
  Видимо, в данной стране не одна бабка Лины было фанатом старины. Впрочем, сейчас марка и модель автомобиля соответствовали французскому автопрому. Это я знал наверняка, так как по юности лет, еще тогда, когда не разучился учиться, очень интересовался машинами, даже собирал миниатюрные модельки. В частности данный автомобиль относился к двухдверному кабриолету Пежо 403, который выпускался во Франции в 50-60-е годы двадцатого столетия. Его мягко очерченные линии с визитной карточкой белых бортов шин, стальной оттенок кузова и, одновременно, массивность, все указывало на знакомую с детства модель автомобиля.
  - Здравствуй, Лина! - обратился к девушке мужчина, очевидно, зная ее очень хорошо. Потому как после тех слов широко улыбнулся. - Ты, что-то припозднилась сегодня. Земко уже ушел. Да и маглев утрешний на сегодня последний, скорее всего, уже отбыл в город. А Синя тебя, что не стала подвозить? Если хочешь, я тебя довезу, меня ожидают в центре подготовки кадров. Маглев мы, скорей всего, не догоним, но на трамвай до университета ты, определенно, успеешь.
  Он сказал так много, что я сразу-то и не сориентировался в его речи, лишь вырвал из нее уже знакомую Синю, возможно, новое имя Земко, и университет.
  - Да, - не подумав, ляпнул я и тут же осекся. Понимая, что "да" сейчас прозвучало моим согласием на поездку в город или даже университет.
  "А, чё! - произнес я про себя и туго вздохнул, стараясь отвлечь от мыслей про Лину и ее красоту, вновь возвращая привычный мне эгоизм. - Почему бы не развлечься".
  Пока я это обдумывал, принимая решения, мне удалось рассмотреть самого мужчину. Он был пожилым, это однозначно. Не высокого, скорее всего, как Лина роста, крепкого сложения, хотя уступал в том Беловуку. Его лицо формой напоминало квадрат, так грубо было вытесано с широким, угловатым подбородком. Крупные черты лица и тут указывали на общий признак данной нации, а именно выступающие скулы, розовую склеру. Впрочем, сама форма миндалевидных глаз утаивала в себе серо-голубые радужки. Небольшой с горбинкой нос, словно списанные с Лины светло-красные одинаковой формы губы, и белокурые, волнистые волосы (в данном случае коротко подстриженные) выдавали в нем очевидного ее родственника.
  Он был одет в оливковые, широкие с многочисленными складками штаны и темно-серую навыпуск атласную косоворотку. У рубашки разрез с застежкой располагался справа, а подол, косой ворот и рукава вплоть до локтя были расшиты ярко красными узорами. Подпоясанный красным тканым поясом с кистями на концах, этот мужчина всем своим видом напомнил мне русского мужика вышедшего с картинки учебника. А его белая с золотистым оттенком кожа, белесые брови, ресницы и редкие веснушки на щеках и вовсе роднили с народом, из которого был я сам.
  Хотя, оливковые, замшевые туфли, одетые на голую ногу (словно у них и не носили носков) смотрелись достаточно современными. У моего друга, Влада, были такие только тканевые и клетчатые.
  - Отлично, тогда, садись, внучка! - голосом старшего указал мужчина, определенно, имея власть над Виклиной. И собственной фразой вызвал возглас удивления у меня, благо он прозвучал не вслух, а лишь про себя. Ну, словом где-то в мозгах, их нейронах, а может только душе, личности.
  "Получается, что это очередной родственник, Лины. Дед!" - констатировал я про себя.
  А дед Виклины между тем, подобно Сини вскинул с капота рука и слышимо щелкнул зажатым в пальцах брелком. И обе двери похожего на Пежо 403 автомобиля мягко отворились, зазывая нас внутрь. Мужчина тотчас развернулся и направился к левой двери, на ходу махнув мне в сторону правой. Я медлил совсем чуть-чуть, не столько волнуясь, сколько переходя на более энергичный шаг. И обойдя автомобиль, оглядывая его формы, опустился в единственное пассажирское сидение, оно как в отличие от известной марки в этой было только два посадочных места.
  Внутри, транспортное средство, однако, ничего не имело с архаичностью его внешнего вида. Поразив меня достаточным пространством, удобными черными кожаными сидениями с высокими подголовниками, элегантностью, плавностью линий интерьера салона и отсутствием не только панели прибора, но и привычного руля, коробки передач, бардачка. На месте руля находилась слегка выступающая вперед плазменная панель, экран монитора, что ли, а может даже планшет. Словом то было похожее на экран устройство, точно укрепленное на рулевой колонке, верно, поэтому и выступало над закругленной панелью, на которой должны были располагаться приборы. На экране на голубом фоне сияла какая та надпись, нанесенная теми же непонятными знаками изображающими прямоугольники, квадраты, кресты, волнистые линии, или недописанные буквы русского алфавита, которая, стоило мне опуститься в сидение, и вовсе зарябила радужными переливами.
  Дверь дома, напротив какового стояла машина, грубо вырубленная, украшенная тремя горизонтально расположенными железными копьями, справа и слева от которой висели деревянно-кованные светильники, внезапно открылась. И из жилища на каменное крыльцо вышла женщина, сухопарая, невысокая, чем-то напоминающая Синю. Так, что я вначале подумал, это она и есть. Но потом, приглядевшись, понял, что обознался.
  У этой женщины, в отличие от бабки Лины, лицо смотрелось более круглым, да и черты лица: несколько широкий нос, пухлые губы, крупные глазницы, и водянисто-серые радужки разнились с ней. Впрочем, цвет бело-розовой кожи с золотистым оттенком, розовой склеры глаз и выступающие скулы, такие же, как у всех кого я тут встретили, говорили мне, что она однотипна этой нации, народу, а может всего-навсего является родней Лине. Пепельно-каштановые (видимо длинные) волосы она собрала в шишку на затылке, утянув их так, что по первому мне почудилось, будто женщина и вовсе лысая. На ней, теперь в унисон одежде деда Виклины, был одет сарафан. Один-в-один, какой носили мои предки в архаичные времена. Это было тяжелое, распашное платье, без рукавов, ворота, пошитое из цветастой с преобладанием красного цвета ткани. Одетое на белую с длинным рукавом рубашку, подпоясанное на талии тканым поясом с кистями.
  Походу данная женщина, как и дед Линочки, были приверженцами старины, а может, являлись какими-нибудь староверами. Ну, теми, которые откололись от русской церкви во времена царя Алексея Романова в связи с реформой патриарха Никона. А, возможно, теми, которые называли себя родноверами, и верили в древних богов Сварога, Перуна, Дажьбога, и в нынешние времена засилья всего иностранного, чуждого помнили свои славянские корни, старались возродить древнюю веру, нравственность и духовность обычаев собственного народа.
  "О, блин! сколько я, оказывается, знаю", - подумал я про себя, поражаясь собственным знаниям или только отдельным крохам, крупинкам, когда-то услышанного.
  - Горясер! - довольно громко крикнула женщина, обращаясь к деду Виклины, и тотчас слегка пригнув голову, воззрилась на меня, стараясь разглядеть сквозь открытую дверь машины. - Линочка, здравствуй, милая! - ласково обратилась она ко мне, и ее пухлые, прямо-таки толстые, розовые губы растянулись, показав ряды ровных, белых зубов. Тем вновь указав, что у данного народа эти органы во рту являли собственное здоровье или правильный уход. - Ты, что-то припозднилась, сегодня, в университет. А Синя, тебя, почему не довезла до остановки?
  - Да, так получилось, - обтекаемо ответил я, все время контролируя собственную речь, стараясь не допустить в ней употребления мужского рода к которому я привык с детства, всегда ощущая себя мальчиком.
  - По-видимому, у них опять вышел спор, - вставил в мой ответ дед Виклины, которого, как оказалось, звали Горясер. Он дернул взгляд в мою сторону, ухмыльнулся, демонстрируя и вовсе жемчужность зубов, которым мог позавидовать даже я. Точнее мое тело. - Дискуссия, которая закончилась скорым отъездом Сини. Ничего, Ягла, сейчас я довезу свою внучку, дочь моего старшего сына до Мологи, - дополнил он свою речь.
  "Отлично, значит отец Виклины сын этого Горясера", - подумал я и широко улыбнулся, не столько Ягле, как называл ее дед Лины, сколько радуясь собственной сообразительности и, наконец, немного разобравшись в сих хитросплетениях родни.
  - Горясер, - заговорила Ягла, приняв мою улыбку, как подтверждение слов деда Лины. - Не забудь после работы заехать в прачечную и забрать чистое белье. Мне уже второй раз пришло оповещение.
  - Да, да, дорогая, постараюсь не забыть. Сейчас внесу в ежедневник, - откликнулся незамедлительно Горясер и теперь крутнул голову в сторону супруги, скорей всего, не являющейся бабкой Лины. Он довольно засмеялся, а его голос мужественный, сильный, чем-то напоминающий мой, относимый к баритону, прежде звучавший ровно, внезапно наполнился такой радостью, которую я уловил поверхностью кожи, отчего на ее гладкости появились мельчайшие мурашки, будто пробежавшего озноба. Просто я раньше никогда не ощущал, таким образом, радость.
  Видел! Слышал! да!
  Но никогда не ощущал ее собственной кожей, а точнее кожей Линочки.
  - Горя, - отозвалась Ягла, вложив в интонацию своего грудного голоса властные полутона. - И не подумай шутить. Если не заедешь сегодня же в прачечную. Назавтра чистой рубашки у тебя не будет, я уже не говорю обо всем ином, что тебе необходимо.
  Она как-то тяжко качнула головой или только недовольно, и убрала с лица улыбку, собрав губы в плотную, тугую дугу, заложив на них множество тонких трещинок. Похоже, она не видела в этом, чего-то смешного, потому резко дернув плечами, развернувшись, вошла в дом, закрыв за собой дверь. А я, оглядев расположенные в стенах дома стрельчатые окна, понял, почему внутри не имелось штор, гардин или тюли. Просто со стороны двора сквозь них ничего не просматривалось, всего-навсего, что и было видно так это желтоватая их гладкость.
  Горясер, стоило его жене войти в дом, мгновенно щелкнул (так как данный звук никак по иному нельзя было назвать) пальцами по брелку, и двери автомобиля с той же мягкостью стали закрываться. А на светящемся голубым светом экране пропали радужные буквы, и из него раздался очень нежный, и явно неживой, без эмоций женский голос, сказав:
  - Доброго утра, Горясер Витчак!
  - Ну, что ж Яглушка, - тем временем, обращаясь к закрывшимся дверям, неважно в доме ли, в машине ли обратился Горясер. - Придется завтра ехать на работу, в чем мать родила, как говаривается у нас в народе, - дополнил он и засмеялся громче, довольней, так, что мгновенно смолк женский голос, раздавшийся из экрана.
  Все еще продолжая радоваться, чему-то своему и тем распространять данное счастье кругом, он, вскинув руку, положил за экран на вогнутую панель круглый, как шар брелок с едва видимыми на собственной поверхности двумя красными вдавленными кнопками. Горясер легонько качнул головой, и его коротко стриженные белокурые волосы шевельнулись, точно пустив по отдельным локонам малые волны или только заложив их в свете поднимающегося все выше на голубой небосвод яркого солнца.
  - Двигатель завестись, - произнес дед Виклины, и стихнувший смех сделал его голос более строгим, серьезным. - Пункт назначения город Молога, основной парковочный центр, место стоянки одна тысяча шестьсот седьмое. Внести в план остановку на трамвайном кругу, конечной остановки города Мологи и в данные сегодняшнего вечера посещение прачечной, кулинарии. Куплю, Яглушке ее любимые калугу и пряники. Как думаешь, внучка, жена моя тогда раздобриться ко мне?
  Я слегка скосил в его сторону взгляд и довольно кисло улыбнулся. С трудом понимая, что такое калуга и как вообще в такой ситуации реагирует Лина.
  - Пункт назначения Молога, основной парковочный центр, место стоянки одна тысяча шестьсот седьмое. Промежуточный этап остановка на трамвайном кругу, конечной остановки города Мологи, - повторил вслед за дедом женский голос из экрана вновь без всяких эмоций. - В план посещения внесены данные по прачечной и кулинарии.
  Этот механический голос, несомненно, спас ситуацию, потому как Горясер не столько с интересом, сколько с беспокойством оглядел лицо Лины, видимо, не понимая проявленной мною холодности. На экране внезапно голубой свет сменился на серый, на котором начертались (словно выступив изнутри) точки и линии, лишь погодя мною опознанные как начальный и конечный пункт нашего движения да проложенный между ними путь. А полминутой спустя более ярко проступил отдельный отрезок пути, и нарисовались черепичные крыши домов поселка, разлиновавшие его вертикально и горизонтально улицы и даже зелено-фиолетовые куски местности, расположившийся с одной стороны.
  Сидение на котором я сидел, как и соседнее, плавно двинулось назад, его спинка немного наклонилась, предоставляя возможность не то, чтобы сидеть, а, так-таки, полулежать. Еще мгновение и из сидения на уровне рук выдвинулись вперед широкие, кожаные подлокотники. Высокие подголовники изогнулись, выпустив полукруглые выступы с обеих сторон, которые мягко обхватили саму голову, а под резиновой платформой невысоких, неоновых кроссовок появилась, выехавшая из поверхности резинового коврика, уплотненная ступенька, приподнявшая сами ноги. Такая же трансформация произошла и с сидением, на каковом сидел Горясер. Видимо, таким изменением расположения сидения обеспечивалась безопасность водителя и пассажира, так как привычных ремней безопасности в автомобиле не имелось.
  И как только сидения приняли этот полулежачий вид, двигатель в машине слышимо завелся. Сам автомобиль неспешно тронулся с места, также как прежде транспортное средство бабки Лины, поехав задним ходом вперед. Двигаясь не быстро, машина достигла ближайшего перекрестка (завершающего дома в этом первом ряду), и, сдав назад, повернула налево, тотчас прибавив в скорости и уже направившись вперед передним ходом.
  Здесь дома поместились лишь по правую сторону от улицы, по которой ехала машина. Их, как оказалось, однотипность постройки, вместе с тем придавала удивительный уют самому поселку. По пять домов в улице образовывали четыре таких ряда, и, соответственно сам поселок пересекало четыре продольных и три перпендикулярных им дороги, чье асфальтное полотно поражало собственной ровностью и гладкостью. Зарясь в такие продольные улочки, я приметил только две машины стоящие напротив дверей дома, и всего-навсего трех людей, неспешно по ним прогуливающимся. Одной из которых оказалась молодая женщина, ведущая за руку малыша. Вероятно, люди, живущие в поселке, уже разъехались или находились в домах.
  Продольная улица, по которой мы ехали, миновав последний ряд домов, направилась сквозь зеленое поле растительности местами (тик-в-тик, как красочные пятна) украшенной розовыми, голубыми и белыми полянками цветов. Рельеф земли тут стал вновь неровным, хотя овраги, как и кряжи, на этом равнинном пространстве смотрелись с меньшим количеством возвышений и впадин, а сама асфальтированная дорога сохраняла свою плавность, изредка слегка приподнимаясь над общим уровнем земли.
  Вскоре, впрочем, перед нами появилась трасса, в которую несколько расширившись вошла дорога. Эта трасса была очень широкой, и когда машина, повернув направо, выехала на нее, я, слегка вытянув шею, оглядел ее, прикинув и ассоциативно соотнеся сами размеры с не менее как шестиполосным шоссе. Хотя на полотне данной трассы не просматривалось знакомой разметки, ни сплошной линии, ни двойной сплошной, ни даже прерывистой, лишь по обеим обочинам находились полуметровые бетонные бордюры. Так, что понималось, перейти ее пешеходу будет проблематично. Не виделось привычных дорожных знаков ограничения скорости, предупреждающих о приближении к перекрестку, или светофору. Наверно, трассу совсем недавно отреставрировали или проложили, подумал я. Потому и не успели нанести разметку, оно как гладкость ее полотна смотрелась идеально ровной, ну! и поставить дорожные знаки.
  Мне хотелось спросить у улыбающегося Горясера о моей догадке по поводу дороги. Узнать, почему на машине нет руля, и каким образом она управляется, так как раньше не встречал подобного транспортного средства. Но автомобиль внезапно и крайне резко набрал скорость, довольно приличную для такой старушки так, что я предположил, двигатель в ней, как и вообще устройство, ничего не имеет общего с Пежо 403.
  От деда Лины, поглядывающего на дорогу, сквозила такая очевидная радость, по-видимому, он был счастлив оттого, что у него хорошая жена, красивая внучка, да и вообще он жив, смотрит в приоткрывшееся окошко двери, а ветер легонько колеблет его белокурые волосы. Я, молча, зарился на Горясера, поражаясь его радости, улыбке, не понимая, почему ощущаю в его обществе собственное неблагополучие.
  Не то, чтобы горе, невзгоды, потери, а именно духовное неблагополучие. Человека, которого любили, но который сам не умел никогда дарить заботу, тепло, попечение, замкнувшегося в собственном эгоизме, а потому потерявшего удивительность чувств, эмоций, переживаний.
  Всего того, без чего мир становится серым!
  Человека, который внезапно соприкоснулся с теми ощущениями во сне и словно прозрел, открыл глаза, захотел все это чудо пропустить через себя.
  Впрочем, поглядывая на Горясера, я, одновременно, чувствовал стыд и угрызение совести. Потому как собственным согласием прокатиться с ним мог подвести Виклину, Лину, Линочку. Мог навредить ей и даже опозорить. Ведь я не знал, где и на кого она учится, и учится ли вообще, как говорит, общается с близкими, друзьями. Да и в карманах (которых в шортах не оказалось и вовсе) не имелось и рубля, чтобы потом с остановки (как я сообразил) на трамвае доехать до университета, а после вернуться домой, в смысле в этот поселок.
  А потом, я вспомнил, что сплю. И сам себя успокоил скорым пробуждением, которое избавит от проблем как Лину, так и меня.
  
  Глава девятая.
  Горясер, однако, улыбался и молчал не долго. Точно тот срок, что я его разглядывал, и обозначал свое место в собственном эгомире, он вспоминал пережитые мгновения счастья общения с Яглой. Тем временем за дверным окном автомобиля пересеченная местность, поросшая ярко зеленой растительностью с отдельными всплесками цветочных полян, не менялась. Впрочем, по левую сторону от дороги, где-то на стыке голубого небосвода, без единого белого пятнышка-облачка, просматривалась темно-зеленая полоса, представляющая собой, скорей всего, лесные массивы. Хотя те леса были покуда удаленными, потому и наблюдались лишь за счет насыщенности цвета собственных крон.
  - Ну, что Лина, когда вы с Беловуком зарегистрируете свои отношения? - спросил Горясер, да столь неожиданно, точно поджидал, когда я расслаблюсь, так сказать, созерцанием природного ландшафта. - Земко говорит, ты лучшая на курсе в университете. И куратор тобой доволен. Он даже направил твои документы в научный совет, чтобы они без предварительного собеседования зачислили тебя в Адъюнктуру. А значит направление
  в стольный город нашей Тэртерии, Гардарику, у тебя, почти, на руках. Теперь осталось только заключить брак с Беловуком и тем самым поддержать выбор, который сделал комитет по подбору супружеских пар.
  Он, наконец, прекратил излагать собственные предположения, и смолк, да посмотрел на меня несколько косо, не то, чтобы разворачивая голову, просто направляя, таким образом, взгляд, будто желая подглядеть за реакцией. Чего там говорить, реакция у меня была неоднозначная. И вряд ли я не выразил ее на лице Лины, сначала разозлившись при упоминание о браке с Беловуком, затем явив недоумение по поводу непонятного слова "Адъюнктура", а после, вновь рассвирепев на этот долбанный комитет, который шантажирует мое девочку (только мою) тем браком. Впрочем, я, почувствовав на лице косоглазый взгляд Горясера, моментально взял себя в руки и довольно ровно, насколько позволял мой взволнованный голос, протянул:
  - Мы пока не решили. - Я так сказал, а сам подумал, что Линочка, наверно, тоже собирается стать врачом, поэтому ее и выдают замуж за Беловука.
  Я повторил еще раз это имя - Беловук! и прямо-таки заскрипел зубами. Так мне хотелось надавать ему по морде. Ему! Этому комитету! И, естественно, косоглазаму Горясеру!
  Хотя у Горясера были нормальные глаза, эт, я просто очень был на него зол.
  - А, что тут думать, Лина, - вновь продолжил давить свою позицию дед, несмотря на демонстрируемое мной недовольство, которое я послал на него красноречивым взглядом, развернув голову, про себя попросив заткнуться. - Здесь не зачем думать, решать. Ты же знаешь, браки узакониваются у нас только с одобрения комитета. И поверь моему жизненному опыту и наблюдениям, такие браки есть оплот нашей страны, нашего общества, нашей планеты Радуги.
  - Чего ты сказал? - несколько ошарашено переспросил я, и дернул головой вперед, стараясь вырваться из кожаных полукруглых выступов подголовника. Однако мне удалось лишь дернуться, не более того, а сам я уже торопливо дополнил свою речь следующим вопросом, - как называется ваша... наша планета? Радуга?
  Сейчас дернулся Горясер, только он не пытался вырвать голову из подголовника сидения, всего-навсего резко развернул ее в мою сторону и, одновременно, заложил вертикальные и горизонтальные морщины на своем небольшом лбу, однозначно, тем указав на собственный пожилой возраст.
  - Наша планета называется Радуга, - повторил он ровным голосом, хотя в глубинах его серо-голубых глазах мелькнула озабоченность. Видимо, искренность удивления лица Лины вызвала в нем волнение за ее вменяемость. - Когда-то наши предки, пришедшие на эти земли, континента Ассия, с северного полюса и погибшего вследствие падения метеорита материка Борея, носители бореального языка в дальнейшем образовавшего праславянский и протоиндийский языки, распространившие культуру и жизнь на остальные территория планеты, дали ей именно такое название. Потому как борейское, северное сияние верхних слоев атмосферы ими ассоциировалось с радугой, многоцветной, яркой создаваемой преломлением усил лучей которые окружали, сберегали их земли, словно кокон. Наподобие защитной оболочки в которую окутывает себя гусеница перед превращением в куколку.
  Естественно, это глупо было с моей стороны, так подводить Лину, но услышав какую-то и вовсе невероятную теорию зарождения цивилизации, я необдуманно, спросил:
  - А, что это за усил лучи, чё то я не понял? - даже не приметив, как заговорил в мужском роде. Просто из моих скудных знаний явствовало, что миграция древних людей происходила из южных регионов, в частности Африки, сначала в Азию и Европу, потом остальные регионы. Да и название планеты Земля ассоциировалось у предков моего народа, славян, с землей, низом, полом и богиней Мать-Сыра-Земля. Впрочем, как и в других культурах, мифах планета отождествлялась с Землей-Матерью, включала в себя слоги, производные от слов "грунт" и "земля".
  - Усил это единственная звезда нашей системы, - Горясер, впрочем, сейчас заговорил с долей иронии, а на его светло-красные одинаковой формы губы выплеснулась улыбка. Вероятно, он подумал, Лина его разыгрывает или подтрунивает над ним. - Вокруг Усил вращаются планеты, и их спутники, в том числе и наша Радуга. Поэтому и усил лучи. Это я, так понимаю, внучка, твоя попытка переориентировать мое внимание на какой-то сторонний разговор или вызвать очередной спор, как ты любишь. Но я все-таки доскажу, что хотел. Я категорически против этих ваших юношеских идеалистических принципов, в основу которых положены чувства и эмоции.
  Автомобиль все то время ехавший быстро, и недалеко от обочины, по достаточно пустынной трассе, где за время нашего движения не показалось ни одного иного транспортного средства, внезапно то ли сбросил скорость, то ли вообще остановился. Это мне, походу, всего-навсего показалось, потому как я соотнес его движение с пролетевшим слева от дороги электропоездом. Его, белой расцветки с пурпурными полосами, вагоны, как и ведущий головной, имели приземистые обтекаемые формы и напомнили мне высокоскоростные поезда серии Сапсан, которые курсировали в моей стране между городами. Этот поезд, казалось, не столько ехал по поверхности рельс, сколько летел над слегка переливающимся черным цветом полотном дороги. Видимо, он относился к скоростным поездам на магнитной подушке, и был, тем самым, маглевом на который уже опоздала Лина. Потому как двигался так быстро, что я лишь успел на него отвлечься, отметив семь вагоном, не считая головного, как он уже пропал из вида, улетев в направлении в котором ехал и наш автомобиль.
  - Ого! - дыхнул я вслух, так как о поездах на магнитной подушке только слышал, но никогда не видел. Да и, наконец, вспомнил само слово маглев, вновь поразившись, как много хранит моя память в своих тайниках. Иногда всего-навсего отмеченные слова, события, новости, откладывая их и в нужный период вновь воспроизводя.
  - Ого! - тотчас поддержал меня Горясер, смолкший, кажется, всего только на пару секунд. - Смотри-ка, Лина, а ты могла еще успеть на последний маглев. Он почему-то сегодня припозднился или это Земко ушел пораньше, дабы не слушать мои наставления.
  - Ни хрена себе, какой путь ему, этому Земко пришлось протопать, чтобы сесть на маглев, - в обыденной для меня форме грубости, сказал я и немедля осекся. Подумав, что наилучшим способом для меня станет сейчас глубокое молчание. Такое, которое я демонстрировал, когда мне, что-то нужно было от родителей, и отец, прежде чем это дать начитывал тома нравоучений, стараясь сделать запас на будущее.
  Впрочем, сейчас случилось две неожиданности.
  Во-первых, стоило мне так грубо подумать и сказать, как я ощутил непривычный стыд, не то, чтобы за себя... Точнее за себя. Такого тупого придурка, который собственным хамством, невоспитанностью опускал милую и чистую Линочку в глазах ее деда.
  А во-вторых, я увидел ошалелый взгляд Горясера, по-видимому, не понявшего ничего из моей короткой речи.
  - Знаешь, внучка, - голос его мужественный, сильный и как мне казалось напоминающий мой, прозвучал очень низко, вроде он за Виклину испугался не на шутку. - Я с Синей согласен, ты последнее время сама не своя. И эти частые головные боли, на которые ты жалуешься, онемение конечностей, все говорит о каком-то серьезном заболевании. Нравится тебе или нет, но я поддержу Синю и сам попрошу Беловука назначить тебе общую диагностику организма.
  "О, блин! и этот туда же!" - горемычно и недовольно протянул я про себя. Однозначно, переживая за Лину, однако, понимая, что это не заболевание, только мое перемещение, так на ней отражается. Головной болью и онемением конечностей. Очевидно, о присутствии кого-то стороннего она сказала только Беловуку, потому как доверяла ему.
  Я тем временем отвел взгляд от лица Горясера и уставился в стекло окна своей двери, не желая далее накалять обстановку и, что-либо говорить, вернее, ляпать своим бестолковым языком.
  - Это же надо, - не прошло и секунды, как я отвернулся, а Горясер уже снова заговорил. Походу он был потрясен мною сказанным и никак не мог заткнуться. - Такое сказать, - дополнил он. - Ни хрена. Я так понимаю это какое-то ужасно грубое выражение и где ты его, внучка только услышала. А Земко, как и понятно, уехал на велосипеде. Оставит его на остановке и пересядет на маглев.
  А за стеклом между тем неровная, пересеченная местность, поросшая луговыми травами, сменилась на лесной массив. Деревья здесь, такие привычные мне и средней полосе России, как береза, ольха, липа, клен, ильм, дуб перемешивались с хвойными полосами, в которых росли со сбитыми, пушистыми ветвями ели, с рыхлыми ярко-зелеными кронами лиственницы, искривленными стволами сосны. Леса появились также и слева от дороги, немного отступив от магнитного полотна, по которому ездил маглев. Зачастую с мощными стволами деревья создавали внутри леса плотные шеренги и росли вперемежку, а их высота, и раскидистые кроны образовывали в самих недрах полумрак, едва освещаемый пробивающимися лучами Солнца, точнее Усила, как называлась звезда у этой нации ли, народа ли. А иногда проходили отдельными полосами ельники, сосняки, и прямо-таки гигантские с почти черной корой дубы, совсем немного уступающие им мощью с закругленными вершинами ильмы, облепленные желтыми цветками липы или белоствольные березы. Сейчас березы смотрелись со свойственной им беловатой, желтоватой, розовой корой, отчего я предположил, что та под которой лежала Лина, когда я оказался на Радуге, была не местным растением и посажена человеком.
  Почва в лесу была завалена бурелом, сухими ветками и даже выскордью, упавшими деревьями с вывороченным корнем. Тем общим видом создавая непроходимые, дремучие пространства, явно нетронутые цивилизацией, вспять того сберегаемые люди в своем первозданном, девственном виде. Именно, потому как люди берегли эти места, на ветвях деревьев и в самом лесу можно было увидеть птиц и даже животных, не таящихся, не пугающихся движения машины или маглева. И, несмотря на скорость движения нашего автомобиля, я успел, так-таки, приметить дятлов, воробьев, сорок, ворон и воронов. И даже бродящих оленей, зайцев и лисиц.
  Я без особого энтузиазма оглядывал начавшийся лес, и также рассеяно слушал Горясера, который, походу, в чтение нотаций мог переплюнуть моего отца. Хотя, я был в том уверен, Линочка (в отличие от меня эгоиста и хама) тех нравоучений не заслуживала.
  - Знаешь, внучка, я живу не первый год на Радуге. Многое и многих в своей жизни повидал, - говорил он теперь ровным и словно лишившимся всяких эмоций голосом. - И когда-то знал еще юной девочкой твою маму. Потана была такой же идеалисткой как ты. Мечтателем, чьей идеализирующей мыслью были принципы взаимной любви, страсти, эмоционального подхода к выбору спутника жизни. В свой срок она даже не хотела выходить замуж за твоего отца. Однако Потана сумела понять всю абсурдность данного принципа выбора спутника и вышла замуж за моего сына, Смила. И поэтому обрела счастье, как женщина, как мать. А наше общество, страна, планета получила прекрасного ученого, который собственными изысканиями обогатил науку. Потому ее и твоего отца взяли в данную многолетнюю космическую экспедицию. Думаю, тебе эти абсурдные идеалы внушает Синя. Ведь не зря, она отклоняет все предложенные, комитетом по подбору супружеских пар, кандидатуры мужей, ссылаясь на то, что они не могут ей заменить погибшего Раха, ее первого супруга, и твоего деда. И мне, как деду, который несет ответственность за твою судьбу, это все очень не нравится. Поэтому я обязан, должен рассказать о происходящем твоим родителям, чтобы ты под теми мировоззрениями Сини не навредила себе и своему будущему. - Несмотря на то, что я не глядел на Горясера, зарясь через стекло окна в лесные массивы, не пропадало ощущение того, как он свербит меня взглядом, точно желая просверлить дырку в моей голове. - Ты же помнишь, внучка, - дополнил Горясер, - каков главный принцип на нашей планете "от каждого по способностям, каждому по его труду".
  Он, наконец, смолк. Очевидно, итоговой фразой желал воздействовать на Лину, а может вызвать на диалог. А мне почему-то показалось, что я этот лозунг уже, где-то слышал. Я все то время, что он болтал, лишь отмечал в своем мозгу имена родителей Линочки, а сам обдумывал услышанное про название планеты, звезды, данные истории, стараясь хоть как-то соотнести это с собственным миром, Россией. Приходя к выводу, что если происходящее свершается все-таки на Земле, то я и впрямь сумел каким-то непостижимым образом заговорить на их языке. Впрочем, схожие со славянскими имена не только Земко, Горясер, Смил, упоминание праславянского и протоиндийского языков указывали на какую-то близость русскому народу. Однако идущая бесконечным монологом болтовня деда Виклины никак не давала мне сориентироваться по географии Земли. Так как саму теорию волшебности, сказочности этого мира я, так-таки, отмел. Может потому, как все происходящее было слишком жизненным.
  А может, потому что я хотел, чтобы была жизненна Виклина, Лина, Линочка, моя девочка!
  От этих больно серьезных таких мозгокипений меня отвлекло движущееся по противоположной стороне трассы (нам навстречу) транспортное средство. Оно своим видом, тик-в-тик, походило на головной вагон электропоезда с обтекаемым, удлиненным передом, через прозрачное стекло которого просматривался сидящий внутри человек. Хотя форма ярко синего кузова была и ниже, и короче, да и помещалась на четырех рядах колес, также небольших. Поэтому движение транспортного средства происходило вроде и быстро, но достаточно низко от дороги, и казалось еще чуть-чуть и оно коснется брюхом самого его полотна. Две двери, которые я успел разглядеть, располагались, где-то по центру кузова. Данное устройство было вдвое длинней автомобиля, на котором ехали мы, а его задняя часть смотрелась, как у хэтчбэка с укороченным задним свесом. У него и скорость походу была более высокой, поэтому он прямо-таки пронесся мимо, и я едва сумел его толком оглядеть.
  Мы ехали уже минут пятнадцать-двадцать, и за окном вновь сменилась местность на широкую просеку, где луговые поляны помахивали стебельками злаковых, бобовых, соцветиями голубых васильков, белых ромашек, розового Иван-чая, все такого же низкого. На пространстве этой травянистой земли просматривались узкие реки, чьи берега поросли невысокими ивами. Их широкие раскидистые кроны, чуть покачивали тонкими, гибкими ветвями, в такт собственному движению колыхая темно-зелеными, лоснящимися узкими листьями, точно желающими, исполнить какую-то музыкальную композицию. Голубое небо на данном не занятом лесами пространстве напоминало начищенный самовар, слегка отражая от собственного полотна бело-желтый слепящий диск Солнца, точнее Усила.
  - Лина, ты почему мне не отвечаешь? - прервал столь чудный вид и тишину очередным вопросом Горясер.
  Я, почему сказал тишину. Оно как, несмотря на приоткрытое у него окошко, и легкий свист, воспроизводимый от соприкосновения кузова автомобиля с порывами ветра, практически не было слышно сторонних звуков, как и работающего двигателя.
  "Блин, до чего меня этот дед достал. Заколупал прямо!" - злобно подумал я и тотчас поперхнулся собственными мыслями, или только грубостью. Мне почему-то стало стыдно, совестно, что ли думать так вульгарно, грязно внутри Линочки. Впрочем, я решил ответить деду, чтобы защитить идеалы Виклины.
  - Ну, а если я верю в любовь. Верю в свои идеалы, - сказал я, представляя себе отражение Лины в зеркале. Ее черты лица, фигуру, белокурые, чуть вьющиеся до плеч волосы. Ее удивительные темно-синие глаза. И говоря это не столько от ее имени, сколько от своего. - Верю! Теперь верю, что между людьми может пролететь искра! И, бах! Удар в лоб и ты уже повержен ею или им, навсегда! Ты уже любишь и вряд ли сумеешь избавиться от этих эмоций, забыть эти чувства. Ее лицо, губы и удивительные глаза.
  Я резко прервался. Мне, кажется, даже не договорив последних слов из своей речи. Ощутив столь сильные чувства, и прямо захлебнувшись ими, а глаза мои (точнее глаза Лины) сами собой наполнились слезами, вызванными осознанием того, что о возникших во мне чувствах никогда не узнает та единственная, дорогая моему мозгу, личности, душе.
  
  Глава десятая.
  Луга, расчерченные речками и поросшие злаками и цветами, сейчас заместились на поля какого-то очень рослого тростника с обеих сторон от дороги. Теперь это были явственно возделываемые человеком участки земли. Метра по три в высоту коричневые, прямостоячие стебли (неизвестного мне растения), покрытые узкими зелеными листьями, удерживали на вершинах ярко-красные початки, опушенные редкой розовой волосней. Отдельные волоски, которых подхваченные ветром плыли по воздуху и легонько покачивали сами стебли. На этом поле, хотя и очень удаленно, просматривались до пяти крупных, работающих, двигающихся по направлению к дороге машин, напоминающих зерноуборочные комбайны. Они ехали неспешно и синхронно, срезая режущими аппаратами сами стебли. Одновременно, захватывая и отправляя на платформу не только стебли, но и початки, листья, волосню. Не очень четко, но все же можно было разглядеть следующие за ними прицепы, видимо, укрепленные сразу на машинах, заполненные переработанным в какую-то коричнево-розовую труху материалом.
  Впрочем, поля, начавшись, также быстро завершились, перейдя в небольшую возвышенность, на которой находилась ветряная электростанция (как с одной, так и другой стороны от дороги), представленная тысячами ветрогенераторов. И это были мощные установки ветрогенераторов с вертикальной осью вращения турбин. И оно как на данном, довольно просторном, возвышенном месте, ветер имел силу, лопастные ветряки крутились, будто сумасшедшие. Лишь некие из них смотрелись безмолвно замершими, как и люди остановившиеся возле них.
  Все то время молчавший Горясер, чуть слышно хмыкнув, вновь заговорил, и я понял он, увидев слезы на моих глазах, просто дал передышку, чтобы успокоиться, а уступать и не собирался:
  - Ты, должна, внучка понять. Твое предназначение в нашем обществе, это музицирование и художественная композиция. То, что ты умеешь делать лучше всего, к чему у тебя есть талант. А для этого надо оставить всякие мысли об идеалах и думать о браке с Беловуком. Надо поступить так, как когда-то сделала твоя мама. Надо повзрослеть и избавиться от прихотей, мечтаний.
  "Вот, блин! достал! и как только Лина его терпит?! Он же своим пыхтением вынес у меня весь мозг или только нейронные связи в нем", - подумал я про себя, а вслух ничего не стал говорить, осознав, что с ним бесполезно спорить, как и вообще, походу, беседовать. Оно как и без того чувствовал вину за ранее выскочившее из моего рта, перед тем кто не по собственной воле уступил мне свое тело. И еще я подумал, что, вероятно, Виклина учится в консерватории или подобном высшем учебном заведении и из слов деда собирается стать музыкантом или композитором.
  Я не откликался, несмотря на косые взгляды Горясера еще и потому что удивлялся, каким образом мог переместиться в Лину. Талантливую, красивую, добрую и умную девушку. Я такой бездарный, тупой, хамовитый лузер, который никогда не пел, не музицировал, не читал, не задумывался, не мечтал. И уж, конечно, никогда не был идеалистом. Точно, обладая полной противоположностью качеств, тем и сумел к ней притянуться, подобно двум частицам разноименных зарядов, дня - ночи, инь - янь. Отличаясь от Линочки, и, одновременно, не в состоянии теперь находится вне ее притягательности.
  Пока Горясер продолжал наставлять Лину или меня (хотя в моем отношении это было бесполезно) пейзаж за окном машины вновь изменился, перейдя в луговые, дикие пространства земли (никак не используемые), а впереди показался город, с высокими и мощными, проходящими по его рубежу, трубами теплоэлектроцентрали, выпускающими из собственных внутренностей клубистые, голубоватые пары. Возле труб ТЭЦ находились пяти-, шестиэтажные кирпичные и бетонные здания, представляющие из себя какие-то комплексы заводской и фабричной промышленности. Автомобиль, в котором мы находились, чуть сбросил скорость, поэтому хорошо удалось рассмотреть, когда он съезжал с возвышенности на более равнинную местность, что комплексы занимают приличную территорию, расходясь не только вдоль пространства, но и поперек него. А белые, ровные крыши зданий и вовсе создавали видимость огромного промышленного комплекса, словно сам город предназначался не столько для жизни, сколько выполнял роль производственно-хозяйственного сосредоточия. Черное переливающееся полотно дороги, по которому двигался маглев, приметно повернуло влево (а может это только наша трасса вправо) и вошла в широкий разрыв между зданиями, потерявшись в них.
  Как только наша машина сбросила скорость, в салонное зеркало заднего вида расположенное под потолком машины над лобовым стеклом, я увидел появившиеся и мгновенно сблизившиеся с нами транспортные средства, двигающиеся друг за другом.
  Это были такие же похожие на электропоезда машины, их синего цвета кузова прямо-таки переливались в яркости лучей Усила, а внутри салона, через обтекаемый, стеклянный перед, просматривались расположенные друг напротив друга одиночные сидения, занятые людьми. Вероятно, данное устройство являлось каким-то общественным транспортом. Ну, там маршрутным такси или миниавтобусом.
  Наш автомобиль сбросил скорость километров до сорока, хотя весь тот срок ехал не менее чем двести - двести пятьдесят в час. И тем неспешным ходом вкатил в полосу начинающегося города, оставляя позади трубы ТЭЦ. Трасса тут намного сузилась, вряд ли став больше двухполосной. Впрочем, все также, будучи, без привычной моему городу разметки, дорожных знаков. Здесь опять же пропали бетонные бордюры, прежде ее огораживающие, а на смену им пришли приподнятые над уровнем трассы по обеим сторонам широкие пешеходные дорожки. Еще немного нашего движения, не более пяти минут (хотя мы уже ехали не меньше тридцати), и впереди показался перекресток, в центре которого находились трамвайные пути, там, однако, загнутые в широкое разворотное кольцо.
  Это был большой перекресток, с размашистой такой развилкой, пролегающей в четыре стороны. Правый сворот которого вел к шестиэтажному зданию парковки, напоминающему сложенные друг на друга сплюснутые сфероиды, через прозрачные стены которых просматривались стоящие машины. Наш автомобиль сделал поворот на парковку и тотчас остановился. Монитор, находящийся на месте руля и все то время показывающий на сером полотне экрана отрезками путь автомобиля, не только крыши поселковых домов, луговые поляны, кроны деревьев, ветряную электростанцию, но и как сейчас трубы ТЭЦ, и сами прилежащие к ним комплексы (видимо транслируемые со спутника), укрупнил место остановки и парковки, сделав их более видимыми. И немедля механический голос женщины сказал:
  - Промежуточный этап остановки трамвайный круг, конечной остановки города Мологи.
  - Посадочное место номер два, - незамедлительно указал Горясер, вновь повернув голову в мою сторону и собственным колупающимся взглядом, будто стараясь меня ощупать. - Вернуть начальную форму, и выпустить пассажира. Каково время прибытия трамвайного маршрута номер семь на конечную остановку города Мологи.
  Сидение на котором я находился, внезапно, мягко выпрямило спинку, втянув в себя широкие подлокотники, полукруглые выступы подголовника и опустило вниз мои ноги, когда невысокая ступенька вошла в поверхность резинового коврика. Дверь по правую от меня сторону плавно открылась, и немедля из моргнувшего светом экрана послышался женский голос:
  - Посадочному месту номер два возвращена начальная форма, пассажирская дверь открыта. Время прибытия трамвая номер семь на конечную остановку города Молога две минуты тринадцать секунд.
  - Слышала, Лина, - теперь Горясер обратился ко мне, очевидно, желая, чтобы я покинул машину. - Твой трамвай придет через две минуты, поторопись.
  Я, не мешкая, развернулся, и, спустив ноги на асфальтную, пешеходную и очень гладкую дорожку, вылез из автомобиля.
  - Подумай, о чем я тебе сказал, внучка. Не глупи, пожалуйста, - вслед меня прозвучал голос Горясера, и дверь машины позади начала мягко закрываться.
  А меня прямо-таки передернуло от обиды за Лину. За то, что ее, такую чудесную девушку, родственники заставляют заключать брак с человеком, к которому она ничего не чувствует. Нет, это не была обида, связанная с когда-то пережитым, вспоминающимся мне суровым взглядом отца, и его словами: "Умей отвечать за свои поступки".
  Это было совсем другое.
  Это было осознание чистоты Лины, ее хрупкости, не защищенности под нажимом действий близких. Желания сберечь, не дать разрушить ее прекрасных идеалов. Идеалов, которые они хотели обломать, точь-в-точь, как тонкие березовые ветоньки, ломкие под ударами непогоды. Когда и я, далекое для нее существо, не мог ничего поделать, никак заслонить. Наверно, поэтому я так злобно откликнулся в сторону ее деда, проронив из-за спины:
  - Не всегда, к твоему сведению, дедушка, брак на который вы меня толкаете, приносит счастье. Иногда такие браки обречены на неудачу, вечное выяснение отношений кто прав, а кто виноват, а после долгим и тяжелым расставанием. Думаю, Лина этого не заслуживает.
  Я так сказал, и незамедлительно развернувшись направо, пошел в сторону перекрестка и трамвайного кольца. А про себя не раз попросил прощение у Лины за свою жесткость в отношении Горясера, так как произнес то, о чем всегда молчал даже перед самим собой. Понимая, что когда-то испортил жизнь не только себе, но и Маришке. И даже не тогда, когда имел с ней близость. А после... После, когда предложил брак, не имеющий под собой любви, нежности, основанный на словах моего отца: "умей отвечать за свои поступки". И не желая... всеми силами не желая моей Линочке той же судьбы, такого же брака. Основанного не на любви, тяги, страсти и эмоциях, а только на чьем-то субъективном мнении.
  Дед Лины, впрочем, не откликнулся. Так как стоило мне сделать пару шагов в сторону перекрестка, дверь, выпустившая меня, закрылась, а сам автомобиль плавно взяв с места, поехал к парковке.
  А я, неспешно шагая, остался один.
  Уж и не знаю к лучшему или к худшему.
  "Все-таки к лучшему", - подумал я, совсем не собираясь ехать в какой-то там университет, а намереваясь лишь прогуляться по городу. Притом, освобожденный от узких рамок волнения за Лину перед ее дедом, я вроде как вздохнул глубже и осмотрелся.
  В этой части города людей было много. Большинство из них шло со стороны паркинга, впрочем, были и те которые двигались в направлении перекрестка по движению левого сворота. Часть тех людей, как оказалось, вышло из транспортных средств, каковые ехали вслед нашего автомобиля. Я имею в виду, похожие на небольшие электропоезда с синими кузовами. Они повернули (в отличие от автомобиля Горясера) налево и немного проехав, остановились, высадив людей. Глянув на которых, я вновь увидел знакомые мне черты одного народа, нации, с розовой склерой глаз и выступающими скулами.
  Это были в основном взрослые люди, мужчины, женщины от двадцати до пятидесяти лет, разнообразно одетые, не только как бабка Лины в бермуды, рубашки, но и всевозможные фасоны юбок, брюк, футболки, а также подобные Горясеру кововоротки, Ягле цветастые сарафаны. Словом их мода являла такое многообразие, что остановившись на перекрестке, я с интересом наблюдал за этими мужчинами и женщинами. Не только вышедшими из двух прибывших вдогонку нам маршрутных такси (будем их так называть), но и трем последующим, высадившим людей в том же месте.
  Впрочем, я отвлекся от созерцания, когда по рельсовому разворотному кольцу проехал трамвай, пятисекционный, сочлененный, и, несмотря на свою достаточную длину, очень даже маневренный. Его обтекаемая форма, прозрачно-стеклянные стены, узкая головная часть и закругленная задняя, отсутствие водителя придавали ему современный дизайн, а одноместные сидения по обе стороны от прохода и низкий пол, очевидно, создавали удобство для пассажира. А когда по его стеклянным стенам, словно подсветившись изнутри, по кругу пробежала римская цифра семь, понял, это тот самый трамвай, на котором ездила Лина. И сам того не ожидая от себя, сошел с места и вместе с небольшой кучкой людей, перейдя на другую сторону улицы, направился к трамваю.
  Мужчины и женщины, идущие впереди и позади меня, как и те которые переходили перекресток, двигались к трамваю, остановившемуся метрах в двадцати от разворотного кольца и открывшего сразу около десяти дверей. Я, однако, в трамвай не сел, несмотря на то, что женский голос в нем, такой же механический без эмоций, объявил:
  - Трамвай номер семь, путь следования от конечной остановки города Молога до университета культуры и искусства, время отправления десять часов сорок пять минут, время прибытия одиннадцать часов пять минут. Промежуточные остановки, завод Энергомаш, административный центр города Молога, завод Трансмаш.
  Наверно, все эти люди работали в только, что перечисленных заводах, в университете или прилегающим к ним фирмам, структурам, потому как их вошло в трамвай приличное количество. Хотя никто из них не остался стоять, все уселись, а трамвай, закрыв двери, плавно дернулся с места, все еще покуда продолжая транслировать:
  - Завод Энергомарш является одним из основных предприятий Тэртерии в разработке и производстве ракетных двигателей. Благодаря данным разработкам сейчас на спутнике Радуги Ях осуществляется деятельность научных станций и ведется постройка первой человеческой колонии.
  Женский голос, выдающий информацию на пассажиров трамвая, смолк, видимо, окончательно удалившись. Потому как движение трамвая было если не скоростным, то к тому приближенному. И тотчас я услышал легкую музыку, кажется, зазвучавшую со всех сторон. Я торопливо огляделся. Оказывается, занятый созерцанием трамвая, не обратил внимания, что остановился посередине пространства между трамвайными путями и пешеходной дорожкой. Лишь затем, сообразив, что трамвай едет не за счет электроэнергии подаваемой через воздушную контактную сеть с помощью штанг или пантографов, так как той самой воздушной сети над рельсами и вовсе не наблюдалось. Хотя линия электропередачи проходила по противоположной стороне дороги, удерживая на себе не только провода, но и на бетонных столбах вытянутые, прямоугольные светильники. Походу эти трамваи осуществляли движение при помощи аккумуляторов, а может как в метро при помощи контактного рельса, однако и тут не просматривался жесткий контактный провод, прикрепленный к ним. Да и сами рельсы были несколько иными, идущими заподлецо с асфальтным полотном дороги, а шпал и вообще не имелось.
  Так сказать, очнувшись от разглядывания окружающего я, развернувшись, направился к пешеходной дорожке, приметив около десяти стоящих там людей и идущих со стороны перекрестка, вероятно, вновь прибывших. К моему удивлению лица мужчин и женщин сияли улыбками, вроде начищенные поверхности самоваров, так, что меня взяла зависть. А потом появилась совсем удивительная для меня мысль. Я вдруг подумал, что эти люди очень счастливы. Видимо, потому как тут такое яркое утро, а Усил разливает кругом столько тепла. Да и люди, наверно, рады и этому дню, и тому месту куда едут.
  Точно они любят свою работу...
  А поэтому идут так бодро, живо и выглядят со стороны оптимистами.
  Я, впрочем, замер на самом краю пешеходной дорожки, лишь поднявшись на нее с асфальтного полотна дороги, обратив внимание на товарищеское приветствие вновь прибывших с теми, кто уже там находился какое-то время.
  - Доброго утра! - сказал один из них, молодой юноша, с чуть опушенной верхней губой, напомнив мне какого-то подростка, неоперенного юнца, рыжеволосого. И протянул свою узкую руку стоящим трем мужчинам, более рослым и крепким, словно качкам из спортзала. Те в свой черед откликнулись не менее эмоционально и с очевидным теплом пожали направленную к ним руку.
  - Рады видеть тебя, Чус, - по-видимому, за всех ответил самый старший из них, увитый густыми удлиненными усами, на кончиках слегка посеребренных, как и сами короткие его темно-русые волосы. - Надеюсь, сегодня план по выработке останется за нами.
  - Это вряд ли Путарь, - незамедлительно отозвался тот, что пришел с Чусом. Не менее крепкий, высокий, поразивший меня крупными темно-карими глазами, на окоеме с розовой склерой, слегка отдающими красными бликами. Он положил свою огромную руку на плечо юноши, и будто придавил его к земле. - Мы вашей бригаде не собираемся уступать первенство ни в чем. Как и никогда не уступим нашего Чуса, правда, робята?
  Это он сказал, обращаясь к мужчинам лишь сейчас подошедшим, которые не только эмоционально его поддержали, но и пожали всем присутствующим руки. Всем без исключения и даже своим конкурентам. На их лицах было столько радости, а одежда в основном смотрелась, схожей с той в которую был одет дед Лины. Впрочем, в данном случае косоворотки были удлинены, а штаны больше походили на шаровары.
  Недолго думая, и понимая, что ехать на трамвае я не могу, по причине отсутствия денег. Я направился по пешеходной дорожке вслед укатившего трамвая, приметив очередной едущий по рельсам в сторону разворотного кольца, схожего с ранее виденным, по стеклянным стенам которого двигалась римская цифра восемь.
  
  Глава одиннадцатая.
  Шел я недолго, может минут десять. За это время мимо меня прокатили в разных направлениях штук пять трамваев. И если те, которые ехали по направлению моего хода, смотрелись полными, в смысле посадочные места там были все заняты, то в обратном направлении в основном пустые. По пешеходной дорожке опять же в обе стороны двигались люди. И если я шел неспешно, то они наоборот торопились, словно опаздывая на работу. Видимо, так и было. Хотя, для одиннадцати часов они, так сказать, несколько припозднились.
  Я, как говорится, не только зарился кругом, но еще и обдумывал все, что увидел и услышал. Поразившись последним данным, что озвучил женский голос из трамвая по поводу освоения спутника. Он, однако, как и планета, здесь опять был назван как-то по-другому...
  Ях, что ли.
  Впрочем, я четко понял, что на спутнике уже осуществлялась деятельность научных станций и велась постройка первой человеческой колонии. И когда они только успели начать там работы. Я вроде ничего такого не слышал по телеку. Не видел в новостях.
  И хотя я новости не часто смотрел, скорей всего, знал бы об этом...
  Или не знал?
  Может в своем безразличном состоянии я уже и не мог ничего слышать, понимать, воспринимать, становясь глухим к самой жизни, нуждам общества, близким, родным.
  Или я все-таки находился не на Земле?
  А в каком-то ином мире... параллельном, продольном или, так-таки, перпендикулярном.
  Все же столько схожести и, одновременно, отличия. И это касалось не только техники, построек, но и самих отношений, улыбок обгоняющих меня людей, их смеха, разговоров. А не обыденного для мне молчания, когда в ушах наушники, а на лице полное отсутствие мыслей.
  В данной части города впритык к пешеходным дорожкам поместились здания. Кирпичные каркасы со вставленными в них большими окнами, через затемненные стекла которых было сложно, что-либо увидеть. Да и для высоких этих построек не менее пятиэтажных, с соответствующим в пять рядов расположением окон, первый уровень находился на достаточной высоте. Посему, чтобы в них заглянуть, надо было привстать на носочки, чего я из-за количества людей не решался сделать.
  Таким ходом я миновал три здания, в недра которых вели находящиеся почти в центре (из темно-серого пластика) автоматические двери, распахивающиеся при приближении и живописующие затемненные, дышащие прохладой широкие коридоры. А остановился возле очередных автоматических дверей четвертого здания, где форма стен имела небольшие углубления, в которых находились два автомата для воды. Это были двухметровые, розового цвета алюминиевые шкафы, вышедшие из постсоветского времени моей страны. Я был в том уверен потому как по детству видел такие же, на заводе у отца. Помню, он говорил, что в свое время они давали воду совершенно бесплатно для заводчан, потом какой-то срок стояли не работая, а после были заменены на современные автоматы, которые не только реализовали кофе, но и продавали штучный товар. Ну, там воду, соки в бутылках, чипсы, шоколадки.
  Но, данный автомат, однозначно, предназначался для подачи воды. Наверно, об этом гласила поблескивающая надпись, нанесенная крупными красными знаками, такими же какие я видел в книге в доме у Лины. Надпись располагалась на самом верху внешней стенки, служащей также дверцей автомата, а прямо под ней находились круглые кнопки, на которых и вовсе мельчайше мелькали надписи. Мелькали в определенной последовательности, загораясь на первой и потухая на последней. По центру внешней стенки автомата, на уровне чуть вздетой руки, поместилась полусферическая выемка для стаканов. Однако самих стаканов, ни привычных для советского времени стеклянных, ни современных пластиковых не имелось.
  Застыв напротив автоматов, я долго их оглядывал, поражаясь той очевидно устаревшей форме. Не то, чтобы обветшалости, помятости, а именно старомодности дизайна. Мои разглядывания сопровождались еще и поиском монетоприемника, так как я захотел попить. Впрочем, не монетоприемника на автомате, ни самой монеты у меня не имелось. Об этом я вспомнил погодя, да громко чертыхнулся, переставая ощупывать собственные шорты, в которых, видимо, не предусматривались карманы.
  - Что опять не работает? - неожиданно раздался, справа от меня, голос, и я прямо-таки подскочил на месте, оно как пребывал в задумчивом состоянии. От ощутимого сотрясения моего тела (точнее тела Виклины) я резко дернул голову вправо и увидел остановившегося в шаге от меня мужчину (уж и сам не знаю почему), которого соотнес с блюстителем порядка. Эт, я сделал интуитивно, определенно, отметив форменность его одежды. Укороченных, чуть ниже колена синих бермуд, с четкими стрелочками на обеих штанинах, белую с воротником футболку, синюю пилотку и белые замшевые туфли на голую ногу. На левом рукаве футболки почти по его центру располагалась нашивка, где на сером фоне разместился красный щит окаймленный венцом колосьев желтого цвета, а в центре было выдавлено изображение серпа и молота. Данное изображение находилось на нагрудном знаке, укрепленном на левой стороне груди. Овальной формы знак имел золотистый цвет, а по окоему его была проложена, переливающимися красными символами, какая-то надпись. По краю воротника, рукавов, бермуд проходили тонкой полосой канты красного цвета. Такой же кант украшал пилотку, в центре которой располагался значок с изображением красной восьмиугольной звездочки. Хотя, если говорить о том, что меня поразило в форме военного или блюстителя порядка так это присутствие на воротнике футболки петлиц. Сама футболка имела короткую застежку со стояче-отложным воротником и одевалась навыпуск. А черные петлицы, оконтованные красными полосами с набором прямоугольников, были пришиты по краю воротника футболки.
  Я, однако, созерцал форму мужчины не более десятка секунд, а потом с тем же интересом оглядел его высокую, крепкую фигуру, имеющую мощный костяк и широкую грудную клетку. Вместе с тем его короткие конечности в сравнение с туловищем, толстая шея и круглое лицо с плавными формами, где скулы смотрелись не только выступающими, но и самой широкой его частью, придавали в целом этому молодому военному какую-то мягкость, нежность, а может только юность. Очевидно, у него была такой же мягкой мускулатура, не так как у Беловука проступающая сквозь ткань одежды, а желтоватый оттенок белой кожи и вовсе провоцировал во мне желание назвать его "салага", точнее даже "желторотик". Однако его круглой формы с темно-карими радужками глаза (и идентичной розовой склерой), сросшиеся в одну линию густые темно-русые брови, и такого же цвета загнутые ресницы, узкий с заостренным кончиком нос и полные губы, чьи уголки были вскинуты вверх, словно в постоянной улыбке, придавали ему очарования. А наползшие верхние веки на середину глаз, точно он собирался заснуть или просто поленился прикрыть их до конца, усиливали его притягательность для женского пола или только выдавали в нем "казанову", "дон жуана".
  - Я спрашиваю, - вновь заговорил мужчина, и, протянув руку, придержал меня под локоть, потому как тело Виклины чуть сильнее качнулось от волнения. - Автомат опять не работает? - его голос очень насыщенного звучания с какими-то драматическими нотками
  был наполнен такой мягкостью, словно жаждущей смутить, обаять, прельстить мою Лину. Благо, что я сейчас находился в ней и совсем не реагировал на его манеры обольстителя. Потому выудив из его лап локоть Виклины, я сделал небольшой шаг назад, так сказать, увеличивая дистанцию между мной и им.
  - Да, что-то не пойму, где тут монетоприемник, - пояснил я свои действия и туго выдохнул, тем самым снимая волнение и слегка проветривая рот, который и впрямь, охваченный жаждой, требовал водички.
  - Монетоприемник, - повторил военный и гулко засмеялся, походу сочтя сказанное мною за шутку. - Сейчас проверим, - добавил он, мгновенно оборвав свой смех, приметив недовольство на лице Лины, и подумав, что задел меня собственным весельем.
  Он теперь шагнул вперед, и, поравнявшись со мной, повернулся к автомату, очень даже шустро оглядев его сверху вниз, точно проверяя на работоспособность.
  - Вроде бы в рабочем состоянии, - с мягкостью и без драматизма в голосе протянул военный, да совсем чуть-чуть развернул голову так, чтобы было видно мое лицо, вернее лицо Лины. - Вчера, однако, автомат не работал. А вы будете пить с сироп или чистую воду.
  - С сиропом, - раздраженно буркнул я, впрочем, не отказываясь от воды, так как денег у меня не было, а пить крайне хотелось. От жажды у меня не просто пересохло во рту, а будто в самом желудке.
  - Отлично, - нескрываемо радостно отозвался мужчина, тем словом погасив в собственном голосе даже яркие, насыщенные полутона, наполнив его счастьем, тем которое истончали люди, идущие мимо, заходящие сквозь раздвигающиеся автоматические двери внутрь здания, громко беседующие, улыбающиеся, смеющиеся...
  Военный вскинул вверх руку и шевельнул указательным пальцем вдоль линий кнопок, таким образом, направляя мое внимание, а потом, продолжая кособоко на меня поглядывать, спросил:
  - А с чем будете?
  - На ваш выбор, - незамедлительно откликнулся я, проявив в том удивительную изворотливость, к которой в своей жизни не часто прибегал.
  - Отлично, тогда клюквенный, - вслух означил свои предпочтения мужчина. Его палец застыл возле крайней кнопки и резко дернувшись вперед, ткнул в нее. И тотчас внутри автомата, что-то слышимо скрипнуло, а после в полусферическую выемку выехал сверху, придерживаемый округлым, тонким стержнем, стеклянный стакан. И стоило стакану только коснуться дна выемки, как в него также сверху полилась переливающаяся красным цветом вода с сиропом. Стакан заполнился по самую душку, когда автомат сбрызнул в него клок пузырчатой пены, и, втянув вверх тонкий стержень затих. Военный, не мешкая, ухватил стакан, и, развернувшись в мою сторону, с широкой улыбкой показавшей ряды белых зубов, очень нежно сказал:
  - С сиропом и на мой выбор.
  - Спасибо, - ответил я, забирая у него стакан. Да тотчас принялся пить очень вкусный, слабогазированный и пахнущий клюквой напиток. А мой новый знакомый, между тем, вновь нажал на кнопку, и когда автомат в выехавший из него другой стакан налил клюквенного напитка, торопливо подхватил его, и, развернувшись ко мне, не скрываемо заинтересованно блеснул улыбкой, точно желающей смутить мою девочку.
  Он и вовсе махом опустошил стакан, теперь даже не разворачиваясь и с затаенным любопытством (которое я, видимо, ощущал самой кожей) наблюдая за мной, пристроил его в полусферическую выемку. И немедля внутри автомата слышимо скрипнуло и сам стакан, крутнувшись по спирали, стал в отношении дна опускаться вниз, а сверху него образовалась, также провернувшись, алюминиевая плоскость.
  - Разрешите представиться, я военюрист первого ранга милиции Ближик Гагар, - заговорил военный, стоило автомату поглотить и мой стакан. - Вы, меня извините, пожалуйста, но я наблюдал за вами с конечной, трамвайной остановки. У вас, что-то случилось? Мне показалось, что вы чем-то расстроены. Быть может, я могу вам помочь?
  Справа от меня вновь проехали два трамвая один из города, другой навстречу ему. Хотелось сказать прогрохотали, но эти транспортные средства ездили крайне бесшумно. Впрочем, я перевел на них свой взгляд и даже повернул голову, так как допытливый взор милиционера, желал прямо-таки вскрыть мою черепушку, точнее голову Лины.
  - Да, я расстроена ссорой с дедом... дедушкой, - поправился я, отвечая, и легонько вздрогнул так, словно ослабевшие в коленках ноги перестали удерживать тело Виклины. - Знаете, так бывает. Бывает, что необходимо одиночество. Нужно подумать, поразмышлять, - досказал я и вовсе, похоже, какую-то чепуху, всего-навсего желая отбрехаться. - У меня как раз такой момент в жизни. Поэтому я не поехала в университет культуры.
  - Можете звать меня коротко Ближ, - сказал военюрист первого ранга милиции, с очевидностью понимая только, что мною озвученное состояние. И на его полные губы, чьи уголки были вскинуты вверх, набежала легкая грусть. Потому и сами уголки, ранее символизирующие улыбку, опустились вниз, вероятно, он хотел мне помочь, однако, был обязан действовать в каких-то законных рамках.
  Рамках.
  О! да, я оказался прав по поводу чувств, пробежавших по его лицу, которые не только согнали улыбку, но и придали цвету кожи Ближика легкие тона алого.
  - И все-таки вы обязаны отправиться на занятия, - сказал он, то, о чем я итак догадался, говоря о тех самых рамках. - Как вас зовут?
  - Виклина. Лина, - немедля отозвался я, и тотчас поперхнулся, потому как хотел сказать Линочка, приласкав, таким образом, мою девочку...
  Мою девочку...
  - Виклина, очень красивое имя, - произнес Ближик, и снова улыбнулся. Он теперь протянул мне навстречу руку, и мягко пожал пальцами касающуюся кожаных шорт ладонь, пройдясь заодно по запястью и браслету, в который были впаяны разнообразной цветовой гаммы круглые с ноготь бусины. Его пальцы остановились и подцепили золотую подвеску в виде перевернутой буквы «А», только с удлиненной вершиной, укрепленную в центре, слегка вздев ее, словно он хотел разглядеть знак.
  " И без сопливых известно, что у моей девочки красивое имя", - жестко продышал я про себя и дернул руку в бок, вырывая из пальцев военюриста первого ранга удерживаемый символ, раздражаясь на проявленное им участие и явную заинтересованность. Он, впрочем, стоило мне дернуть руку, моментально опустил свою вниз, выпрямил корпус, и тесно свел ноги, приняв стойку смирно, а после сказал:
  - Извините, меня Лина. Но я буду настаивать, дабы вы отправились на занятия в университет. Вы же знаете правила нашего общества, каждый должен быть при деле. Никто не имеет права избегать обязанностей и труда, - он совсем чуть-чуть дернул голову вниз, а вместе с ним взгляд, робко воззрившись в лицо Лины. - Я могу вас проводить до остановки. Трамвай номер семь, как раз делает промежуточную остановку на заводе Энергомаш, это в трех минутах хода.
  - Лучше если мы дойдем до следующей остановки, административного центра города Молога, - немедля проронил я, и сам, поражаясь своему предложению и тому, что сумел запомнить название остановки. - Мой куратор знает, что я задержусь. Мне в городе нужно выполнить его задание, - это я дополнил, потому как увидел дрогнувшие черты лица милиционера.
  Впрочем, не представляя себе каким образом могу выпутаться из созданной брехни про задание.
  - А так это задание, - довольным голосом произнес Ближик и, так-таки, расцвел улыбкой, озарив свое с желтоватым отливом лицо. - Тогда, позвольте, проводить вас до остановки. - Он выждал не более десяти секунд и стеснительно добавил, - вы мне очень понравились.
  
  Глава двенадцатая.
  Уже минут пять-семь я шел в сопровождении Ближика по городу Молога, чье название совпадало с названием провинциального городка средней полосы России, затопленного в сороковые годы двадцатого столетия Рыбинским водохранилищем. Не скрою, мне хотелось военюриста первого ранга милиции послать…
  Туда, куда Макар телят не гонял...
  А может и дальше...
  Но потом я подумал, что не имею права подводить Лину присущей грубостью, и, скрипя сердцем, нейронами мозга или душой согласился, чтобы он меня проводил, чем самым его крайне обрадовал.
  Пешеходная дорожка к этому времени практически опустела, редко удавалось заметить отдельно идущего человека. Только в таком случае он не спешил, хотя нельзя было сказать, что шел вразвалочку. Видимо, рабочий день уже и, наконец-то, начался, впрочем, трамваи продолжали курсировать по улицам, только с меньшим количеством людей внутри салона. Сам город к этому моменту наполнился бряцанием, гудением, лязгом и даже треском. Хотя звуки воспринимались достаточно удаленно, а может всего-навсего тихо. Лишь немного погодя, я понял, почему стали различимы данные звуки, просто прежде звучавшая музыка стихла. В городе не было слышно обыденного мне гула от движения автомашин или сирен спецтехники. Да и грузовые машины появлялись не так часто, и в основном они не направлялись в центр города, а сворачивали в ближайшие переулки, которые (как я видел) исполняли роль въезда на территории заводов, окруженные с двух сторон самими корпусами зданий. Главным образом это были грузовики с небольшой грузоподъемностью, с цельнометаллическими, желтыми кузовами типа фургон вагонный и распашными задними дверями.
  Яркие лучи звезды Усил так мощно наполнили улицы города, точно отразившись от ровного и явно помытого полотна дороги, сверкающих рельс, кирпичных каркасов зданий и затемненных стекол. В их переливах над крышами здания проступали разноцветные полосы, на вроде радуги, голографического изображения, где сами оттенки красного, оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего и фиолетового медленно двигались, одновременно, перемещая на себе символы, скорей всего, указывая название того или иного учреждения, завода. Походу эта дуга воспроизводилась или проецировалась на незаметные для глаз экраны, потому как смотрелась какой-то плавающей вдоль крыши и видимой со всех сторон, создавая эффект присутствия. Впрочем, не затемняя саму голубую даль небосвода.
  - А, что у вас за задание Лина? – после достаточно продолжительной паузы спросил военюрист первого ранга милиции. Он шел рядом, слева от меня, покачивая в такт движению правой рукой и порой касаясь моей. Так, что мне все время, казалось, делал это нарочно, таким образом, желая совратить Виклину и вызывая во мне еще большее раздражение.
  «Задание. Я уже и забыл думать о задании, а этот репей надо же вспомнил», - подумал я про себя, напрягая свои ограниченные по количеству извилины мозга, и стараясь хоть как-нибудь выкрутиться из сложившейся ситуации.
  - Да, задание, - отозвался я неуверенно, отдаваясь в правление собственной изворотливости и брехливости, однако, не собираясь как-либо вредить моей девочке. – Мне необходимо выяснить несколько вопросов у прохожих города Молога, касающихся самой жизни, истории нашей страны и в целом планеты.
  - Эти данные вам нужны для общекурсовой дипломной работы, - не то, чтобы спрашивая, сколько утверждая, сказал Ближик и рука его, качнувшись, вновь задела, словно огладив тыльную сторону ладони Лины.
  «Вот упырь, приставучий», - злобно ругнулся я, и, сделав небольшой шаг вправо по ходу движения, таким образом, увеличил расстояние между нами.
  - Да, вы правы, - протянул я вслух, стараясь, все время следить за речью и не допустить в ней мужского рода. – Это задание к дипломной работе. Вы, Ближик, не хотите мне помочь, - я теперь слегка развернул в его сторону голову и улыбнулся. Наверно, это вышло очень мило. Хотя мне желалось не улыбаться, а настучать ему по кумполу. Впрочем, это было рискованно, даже в моем собственном теле, не говоря о хрупкой Линочке, оно как военюрист первого ранга милиции, несмотря на кажущуюся мягкость мускулатуры, смотрелся достаточно крепким и сильным.
  На его полные темно-красные губы со вскинутыми вверх уголками вновь накатила улыбка, создав на лице прямо-таки оскал во весь рот, от испытываемой радости у него даже приоткрылись, ярко блеснув темно-карие глаза. Они именно блеснули, да столь насыщенно, что я вздрогнул, впервые увидев или только приметив такое.
  - Разумеется, хочу! Буду рад вам помочь, Лина. Что нужно делать, - торопливо ответил он, однозначно, убеждая меня в том, что он не ровно задышал к моей девочке. И тем снова вызвал во мне чувство раздражения, отчего я дернул в сторону голову, и тягостно скрипнул зубами. Впрочем, уже в следующий миг, немного обдумав сложившуюся ситуацию, смирил собственное раздражение и мало того пошел, так сказать, на сближение с Ближиком, не только в смысле разговора, но и шагнул к нему ближе. Просто мне захотелось узнать об этом месте, куда я попал, как можно больше, а для того нужно было усмирить собственную ревность. Да и данная ревность во мне совсем не имела право на существование, так как вопреки возникшим к Лине чувствам мы с ней не могли бы строить отношения.
  - Нужно в виде рассказа изложить общие принципы жизни на нашей планете. В частности осветить вопросы, касающиеся климатических, культурных и исторических особенностей нашей страны. Ее месторасположения на континенте. А также данных о соседних странах, денежной единице, государственном строе и форме правления, - принялся выдумывать я на ходу, стараясь сейчас задать направление повествования военюристу первого ранга милиции которое меня интересовало и могло, так-таки, ответить на вопрос: «Земля ли это? И если Земля, тогда какая страна, на каком континенте».
  - Государственный строй, форма правления, - вторил вслед за мной Ближик и с его губ как-то и вовсе медленно, точно нерешительно слезла улыбка. – Какое-то странное у вас задание, Лина. Это же рассказ ни на одну минуту. Здесь нужно время, а так как у наших граждан рабочий день составляет шесть часов мне, кажется, вы не скоро сумеете выполнить свое задание. И быть может лучше обратиться с такими вопросами не на улице, а целенаправленно прийти на предприятие. Уверен, таким образом, обратившись к общественному самоуправлению любого предприятия, вы получите предельно интересные ответы. – Он смолк, и, повернув в мою сторону голову, воззрился на меня, да тотчас, видимо, поняв, что расстроил, дополнил, - но если вам очень надо, Лина, я могу вкратце рассказать. - Я торопливо кивнул, одновременно, согнав с лица разочарование, а Ближик между тем дополнил, - а по поводу политического строя, так не только в нашей стране Тэртерии, но и в целом на всей планете Радуга он единый и называется общий. Данный политический строй обуславливается общественной собственностью на средства производства, полным социальным равенством, отсутствием классового и национального различия, разграничения между городом и деревней, умственным и физическим трудом. Сам труд является не средством для выживания, а первой потребностью человека, подобной питанию, сну, отдыху, основанному на творческом вдохновении, когда от каждого гражданина по его способностям и каждому по его потребностям. - Военюрист первого ранга милиции резко прервался, его взгляд зыркающий из-под верхних век, наползших на середину глаз, сейчас наполнился замешательством, а насыщенно-драматический голос понизился в звучание, - хотя вы это и сами знаете, Лина, - досказал он, очевидно, подумав, что был не тактичен, выказывая собственные знания. Ближик дернул руку вверх и поправил синюю пилотку с восьмиугольной звездочкой в центре, слегка сместив ее налево, тем самым, демонстрируя короткие темно-русые волосы в солнечных лучах чуть-чуть отдающие медным отливом.
  - Нет! Нет, Ближ, все в порядке, - отозвался я, и для поддержки даже кивнул. – Вы рассказываете именно так как мне надо, спасибо.
  А город между тем несколько видоизменился.
  Во-первых, с кирпичными каркасами и большими затемненными окнами заводские строения здесь пропали, а на место им пришли двухэтажные здания. Это были не крупные каркасные постройки, собранные из бревенчатых панелей (напоминающих наши сэндвич-панели) разнообразных оттенков, частично замещенные по фасаду высокими и широкими полотнами стекол, особенно на первых этажах. Внутри зданий располагались магазины, столовые, кафешки, а между продольно стоящих торговых стеллажей, стеклянных и холодильных витрин, холодильных шкафов, большущих бонетов демонстрирующих не только продукты питания, одежду, но и туалетные принадлежности, посуду, прохаживались люди. Одетые с тем же разнообразием в различного фасона и цвета юбки, шорты, брюки, рубашки, футболки и майки, среди них, впрочем, явственно просматривались люди в форменной одежде. В основном молодые девушки в голубых рубашках с коротким рукавом и белых до колен юбках. Впервые я их увидел в книжных магазинах, которые поместились в отдельных зданиях, словно сами книги были в почете у этого народа, потому для них отводились индивидуальные помещения. В данной части города также появились и дети, по возрасту едва ли достигшие семь-восемь лет, они в основном находились подле женщин, реже мужчин. Не скажу, что в магазинах, как и столовых, кафе людей было много, просто они там имелись. Рестораны, кафе и, вероятно, бары, располагаясь также внутри зданий, представляли собой небольшие помещения, где всего-навсего, что и имелось так с десяток круглых столов, с высокими спинками деревянные стулья, да стеклянные прилавки с едой и двумя-тремя служащими.
  Во-вторых, сами улицы города расширились, появились широкие перекрестки и едущие по ним на велосипедах с алюминиевыми рамами, амортизационными вилками, изогнутыми рулями и мощными колесами в основном пожилые люди. Теперь трамваи стали ходить реже, делая промежуток между ними в десять-двенадцать минут, точно уменьшилось их в количестве.
  А голографические изображения, в виде оттенок красного, оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего и фиолетового медленно двигались, перемещая на себе символы, не только над крышами зданий, но и по самим стеклянным стенам первых этажей. И тут создавая эффект присутствия, одновременно, не затмевая своей чуть вибрирующей поверхностью внутреннюю обстановку помещений.
  Глядя сейчас на эти здания, и находящиеся в них кафе, магазины, в целом обстановку, на велосипедистов, планировку улиц, я все больше находил сходства со своим городом, домами, техникой. Впрочем, сами люди, их опять же сияющие улыбками лица, смех (пусть и не громкий, но жизненный), блестящие глаза выдавали в них каких-то удивительно удачливых жителей города, а может и всей страны. Единственно, что в этом городе меня поражало, это отсутствие клумб, деревьев, и даже малой травинки, точно растительности, здесь запрещалось произрастать. Или данный участок города оставался всего-навсего промышленной зоной, как говорится не нуждающейся в легких планеты, походу, даже самого малого их кусочка.
  - Планета Радуга третья по счету от Усила, - продолжил между тем Ближик, теперь начав издалека, радуя меня четкостью излагаемого, точно отточенного в школе. – Она является пятой среди девяти планет системы Усил. И крупнейшей по диаметру, массе, плотности среди планет радужной группы. Имеет естественный и единственный спутник Ях. Всего на Радуге семь континентов и пять омывающих их океана. В связи с отсутствием расового и национального различия, общерасовым языком является древнеславянский с отдельными звуковыми вибрациями санскрита. Центральным городом планеты Радуга значится город Пылдин, в котором заседает первый совет народных депутатов, выбранный путем открытого голосования от трудовых коллективов, молодежных организаций всех стран. В Пылдине также находится избранный на съезде депутатов, проводимом раз в семь лет, кабинет министров, осуществляющий управление нашей планетой. Кабинет министров отчитывается перед съездом народных депутатов, ему в свою очередь подчиняются административные органы стольных городов государственных объединений. Наши города, это все-таки промышленно-административные центры, в которых располагаются заводы, фабрики, предприятия бытового обслуживания, магазины, а также центры развлечения: кинотеатры, библиотеки, музеи, театры, центры образования: начального и высшего. Сами же граждане проживают в поселковых центрах в сельской местности недалеко от городов.
  Ближик замолчал, а я до тех пор напряженно внимающий ему тотчас туго вздохнул, потому как из услышанного понял, что нахожусь, однозначно, не на Земле, а на какой-то другой планете, хотя, видимо и схожей с нашей. Ну, там своим расположением в планетной системе, диаметром, массой. Да, и вообще с очевидностью собственным климатом, животным и растительным миром.
  Есть же такая гипотеза про Антиземлю. Глорию или Нибиру, еще ее зовут. Планету, которая обращается вокруг Солнца по орбите, что и наша Земля. Она как бы находится на противоположной точке относительно Земли, поэтому заслоняемая Солнцем, не видна нам. Эта идея, как считается, шла из глубокой древности, восходя корнями к Египту. Из верований египетских жрецов следовало, что не только люди, но и планеты имеют астральных двойников или ангелов-хранителей.
  Астральных двойников...
  "Что ж такое возможно", - подумал я, сразу с теплотой вспоминая Лину. Ее красивую, пропорционально сложенную фигуру, белокурые волосы до плеч, темно-синие миндалевидные глаза и идеально ровные, светло-красные губы. Ощущая ее запах, напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный вкус, на губах, языке, нёбе. И, кажется, даже не замечая, что ощутил я его именно в теле Виклины, на ее губах, языке, нёбе.
  Вероятно, даже не столько разделяя взгляды египетских жрецов, сколько желая, чтобы Виклина, Лина, Линочка оказалась моим астральным двойником, схожим и, одновременно, отличным от меня человеком.
  - А деньги, войска, религия? - чуть слышно выдохнул я вопрос, не больно задумываясь о сказанном, оно как пребывал в каком-то тумане размышлений. Мне почудилось даже, что легкая дымка, сейчас образовавшись, окутала не только мой мозг, но и саму голову вокруг, сделав восприятие удаленно-расплывчатым.
  - Деньги, войска, религия, - повторил следом за мной Ближик, и резко повернув голову, сдержал шаг, не то, чтобы остановившись, просто уменьшив его длину, и тем вроде как скинув саму скорость движения. - Странно, что вы об этом сказали, Лина, - теперь недоумение наполнило не только его лицо, взгляд, но и сам голос, погасив в нем всю драматичность звучания. - Я бы, наверно, даже о том не подумал, так как войска, война, деньги, кредитные отношения, ссуды, преступления, тюрьмы, алкоголизм и иные болезненные зависимости, как и понятия, являются на нашей планете уже лишь историческими терминами. Да и сама милиция, в которой я служу, давно изменила свои функции, впитав в себя судебные, административные и правовые полномочия и обязанности. Говоря же о религии.
  Он внезапно прервался, потому как перед моими глазами поплыло пространство, и голова так закружилась, что все тело мотнуло энергично вправо, а потом также враз влево. Наверно, я врезался в плечо военюриста первого ранга милиции, так как в следующий момент, когда пришел в себя, вновь восстановив возможность руководить телом Виклины, почувствовал, как он придерживает меня под левый локоть, с беспокойством заглядывая в лицо. Во взгляде его карих глазах окутанных сверху розоватой склерой внезапно отразилось прекрасное лицо Лины, формой своей так похожее на сердечко то, которое рисуют, признаваясь в любви. А ее легкий горько-миндальный запах прямо-таки ударил в нос, словно впаивая навсегда аромат истинной любви в нейроны моего мозга, в личность или душу.
  - Религия, одна из форм общественного сознания опирающаяся на чудодейственные силы или существа, - долетел до меня голос Ближика, и я в первый момент занятый любованием отражения Лины в его глазах даже не понял, что губы военюриста не шевелятся. - В нашей научной среде является всего-навсего одной из утопических концепций. И всегда рассматривается как особое образование, которое при ином развитии общества могло выполнять важные функции его развития и прогресса.
  Я чуть-чуть качнул головой, и только теперь приметил, как шевельнулись полные губы Ближика, а после однократно дернулся вверх заостренный кончик его узкого носа, будто принюхиваясь ко мне или все-таки к Виклине.
  - Вам дурно, Лина? - снова зазвучала его речь, и я догадался, он этот срок молчал, а пояснения о религии, видимо, информационно дошли до моего мозга несколько позднее, чем были озвучены им.
  - Все пучком, - отозвался я, и мне показалось громкость только, что мною изданного оказалась схожа с шорохом. Поэтому я вздохнул глубже, и полностью подчиняя себе тело Лины, сказал много громче, - все в порядке, Ближик.
  Он, тотчас ступил в сторону, и выпустил мой локоть из хватки. А я к собственному удивлению заметил, что мы с ним, оказывается, остановились перед широким перекрестком, который по правую сторону, расширяясь, переходил в прямоугольную площадь. Ограниченная с трех сторон двухэтажными зданиями (чьи стены облицовывали панели с зеркальным отражением), сама поверхность площади была покрыта темно-серыми, каменными плитами со стеклянным отливом и зеленовато-желтыми, мелкими вкраплениями (в лучах Усил поблескивающих отдельными каплями). Перед боковыми двумя зданиями располагались широкие цветники, обращающие на себя внимание растущими на переднем плане низкорослыми растениями голубых, лиловых, розовых колокольчиков и очитка, да словно обрамленных рослыми цветами белой, розовой, желтой и даже красной махровой мальвы. К моему удивлению и колокольчики, и мальва здесь не были рослыми растениями, а смотрелись только втрое уменьшенными клонами своих земных собратьев. Яркость цветов была так насыщенна, что слепила глаза, а окантовка из зелени листа и стеблей и вовсе казалась сочной, будто вчера распустившейся или хорошенько помытой водой.
  Такими же эффектно красочными смотрелись расположившиеся вдоль клумб со стороны зданий вставленные в высокие золотистые флагштоки красные флаги. Хотя к этим знаменам правильнее было бы применить слово стяги. И это не только из-за их клиновидной формы, но и по причине имеющихся на концах двух, а то и трех косиц, довольно длинных. На самой ткани тех стягов, почти в центре, изображенные перехлестнутыми золотые серп и молот собственными ручками подпирали золотую восьмиконечную звезду.
  Несмотря на как таковое отсутствие ветра флаги развивались, точно их движение, появление на поверхности ткани волн и складок, было вызвано искусственным путем. Ну, там нагнетанием воздуха.
  Впрочем, сама площадь на первый план выводила скульптуру, повторяющую наш знаменитый памятник "рабочего и колхозницы", расположенную перед центральным зданием. Только в этом случае монумент был зрительно ниже земного, стоял не на постаменте, да и в руках "рабочий и колхозница" держали не серп и молот, а все тот же клиновидный, красный стяг. И хотя сам флаг развивался, от него во все стороны расходились, устремляясь вверх, касаясь боковых зданий, темно-серой со стеклянными отливом плитки покрывающей поверхность площади, широкие лучи, общим своим расположением создающие голографическое изображением восьмиконечной, выпуклой красной звезды.
  Вся площадь, голографическая звезда, флаги, клумбы с цветами и, похоже, отдельные капли зеленовато-желтых вкраплений на плитке отражались в зеркальных панелях зданий, создавая эффект движения цвета, колыхания ткани стягов, отдельных вспышек красок и вибрации. От мерцания всего этого пространства у меня вновь закружилась голова, и вероятно, тело Лины опять качнулось.
  И тотчас на место безмолвию, словно связанному с постоянным напряжением слуха и обобщенно мобилизацией всего организма, пришла общая слабость так, что у меня затряслись ноги в коленях, и заболел позвоночник по всей длине. А секундой спустя, я услышал зазвучавшую музыку, очевидно, она и раньше наполняла площадь, просто до меня донеслась только, что. Еще чуть-чуть и я признал в ней знакомую мелодию, соотнеся ее с когда-то известной революционной песней "Вихри враждебные". Впрочем, в этой песне басистый голос, сопровождаемый женским хором, пел не о кровавом бое, а о счастливой жизни, к которой шел рабочий народ.
  Перед моими глазами опять качнулось пространство, и расположенные объекты потеряли свою четкость. Однако данное плывущее состояние длилось недолго, может несколько секунд, и уже в следующий момент пропало, а слух уловил смешение звуков песни и барабанной дроби, звучавшей ни в унисон с мелодией. А мой взгляд выхватил идущего по пешеходной дорожке нам навстречу не большого отряда ребятни.
  Они шли прямо к перекрестку, поэтому так хорошо было видно ступающего впереди барабанщика, на поясе которого был укреплен небольшой красный барабан. Не только у этого мальчика, выстукивающего по кожаному основанию барабана тонкими деревянными палочками, но и у других ребят, одетых в бермуды, шорты, футболки и рубашки с коротким рукавом, на шее находились повязанные алые шейные косынки (тик-в-тик, как пионерские галстуки у советских детей). Хотя у этих галстуков развивающиеся кончики венчались двумя золотыми длинными косицами, наподобие тех, что имелись у стягов.
  Нельзя было сказать, что дети чеканили шаг, это стало особенно заметно, когда они, повернув налево, выступили на саму площадь, направившись к стоящему на нем памятнику "рабочего и колхозницы", они просто шли. Не вразвалочку, конечно, так как сохраняли общий строй, шествуя попарно, но и не всегда поддерживали ряды. Видно, основой их похода было не отставать, соблюдать дистанцию и, одновременно, иметь свободу движения, основанную на осознанном подходе к общепринятым законам и традициям данного общества. А светлые улыбки, озорной смех, и плывущая от ребятни радость, указывали на их счастливую жизнь в идеально созданном для них родителями, предками обществе, стране, и в целом на планете.
  - Значит у вас в стране, - с трудом шевельнув языком, точно он опух во рту у Лины, сказал я, пытаясь до конца разобраться в услышанном от Ближика. - Религия также является историческим термином, как войска, война, деньги, кредитные отношения, ссуды, преступления.
  Я резко оборвал собственную речь, потому как понял, что больше не могу ничего говорить, да и последние слова у меня получились какими-то растянутыми, невнятными. К собственному ужасу я с трудом сомкнул рот, и слегка вздев голову, посмотрел на это голубое небо насыщенное лучами звезды Усил, втянул в себя нежный аромат цветов, расположившихся в клумбах и чуть горьковатый дым, поднимающийся от распаренного асфальтного покрытия. Туман теперь плеснул мне прямо в глаза, заслонив небосвод планеты Радуга, а барабанной дроби, вторил звук проехавшего справа трамвая, совсем не громыхающего своими колесами по рельсам, и тотчас послышался голос военюриста первого ранга милиции Ближика:
  - Да, нет же. Религии у нас никогда и не было. Ни при каком общественном строе и даже при первобытнообщинном. А все, потому что наши праотцы всегда предпочитали верить только в собственные силы, не создавая в себе понимания творения самого мира связанного со сверхъестественными силами. Религия у нас на планете рассматривается всего-навсего как форма возможного развития общества. Она существует в виде утопической идеи, где общественный строй, основанный на использование одной категорией граждан труда наемных рабочих, для собственного обогащения, в сочетании с религиозным воззрением, которому свойственно наличие определенной, иной реальности, на каковую человек должен ориентировать свои поступки и жизнь, создает модель идеального общества.
  Голос Ближика затих, его полностью забила барабанная дробь, которую отбивал по основанию своего красного барабана мальчик. А перед моими глазами, в дымчатом просвете тумана, появилась радуга, наблюдаемая на Земле при освещение Солнцем после дождя, или та самая за которую эту планету, когда-то назвали Радуга, древние борейцы. Теперь и как-то вовсе разом ослабли мои ноги, руки, перестало ощущаться тело... Тело Виклины, Лины, Линочки и единственно пока воспринимаемая голова качнулась вправо, словно я стал заваливаться в эту сторону. А после я увидел опутанный в покрывало мельчайших огоньков мозг, схожий с небольшим желто-розовым телом, легохонько вибрирующий собственными стенками. Внезапно и очень быстро вся эта вязко-тягучая субстанция зрительно вздрогнула и будто выпустила из себя удивительное по красоте сетчатое покрывало, по форме и рисунку схожее со снежинкой. Впрочем, не ажурно бумажную, которою вырезали из бумаги, а напоминающую ледяной кристалл в виде звезды имеющей шесть лучей. Круглая середина этой снежинки была дополнительно графлена линиями, а сами лучи держали на кончиках еще более тонкие хвоинки с малой крохой света, прежде внедренных в нейроны мозга моей девочки. В те самые электрически возбудимые клетки, которые обрабатывали и передавали информацию не только в меня, но и в саму Виклину... В то, что создавало нас как мозг, личность, душу.
  Жуткий холод, как-то махом охватил отделившуюся голубо-серебристую снежинку, и, порывистый ветер дернул ее куда-то вправо, и тотчас ощутимо за ней, с ней или лишь в ней я полетел в ту же сторону. Отмечая для себя нарастающую скорость и мелькание белого сияния или только белых лопастей вентилятора в нем. А потом я услышал мелодичное: "раз, два, три, четыре..." однако выводимое не моими губами, мозгом, а всего-навсего слышимое, сопровождаемое мелодично-звонким стуком деревянных палочек об основание барабана. Еще чуть-чуть того полета, дуновения и вот уже я сам стал повторять данный счет, а на смену белым лопастям вентилятора пришел танец синих огней, однозначно, поддерживающих определенный ритм движения. Поднимаясь по часовой стрелке вверх, они словно удалялись и с тем загорались именно дальние в отношения меня. А после, совсем неожиданно белое сияние заместилось серым, черным цветом. Точнее даже черно-махровой, плотной темнотой, в которой остановилось всякое движение, дуновение, звук, как, походу, и само время.
  
  Глава тринадцатая.
  Впрочем, это обездвижение, отсутствие времени и самого понимания, где я нахожусь, длилось недолго.
  Хотя...
  Кто его знает долго или недолго. Просто мне показалось, что недолго, поэтому я так и сказал.
   А затем появился резкий проблеск света, и тотчас судорожно дернулось мое тело, конечности, и по позвоночнику волной снизу вверх пробежала боль, которая выплеснулась в голову и с тем открыла веки на моих глазах. Поэтому я как-то и вовсе рывком увидел натяжной, перламутровый потолок с дополнительным потолочным выступом, в который были встроены светильники. Резкая боль пробила теперь голову от виска к виску и выплеснулась на глаза так, что я вновь увидел проблеск ослепительного бело-желтого сияния и широкая лопасть вентилятора, походу прошлась по моему лицу, содрав с него кожу и вызвав однократный, но очень громкий крик.
  - Проснулся, - внезапно на смену моему воплю страха, явился размеренный, ровный голос Влада.
  Я бы его узнал из ста звучавших, хотя сейчас этот густой басовый колорит
  показался мне схожим с голосом Беловука, и, чтобы рассеять собственные сомнения, качнул головой, рассеивая бело-желтое сияние. И, естественно, увидел нависающее надо мной лицо Влада, друга детства, по совместительству детского хирурга, хорошего мужа и замечательного отца, заслонившего и сам расположенный над тахтой натяжной потолок и испускающие рассеянный свет светильники, встроенные в потолочный выступ.
  Его лицо, почему-то сейчас напомнило мне куриное яйцо, не только собственной формой, но и гладкостью, лощенностью кожи, что ли. Закругленный подбородок с узким лбом, маленькие серые, словно скошенные книзу, глаза и пухлые красные губы, в сочетании с его такой же дородной, не то, чтобы спортивной, а именно упитанной фигурой, добавляли ему еще большей мягкотелости, впрочем, ни сколько, ни связанной со слабоволием или бесхребетностью. Скорее указывая на его высокие нравственные начала и душевную теплоту. И не знаю чего он, в самом деле, когда-то нашел во мне "избалованном эгоисте и бессовестном хаме".
  - Ну, ты брат даешь. Ты нафига напился снотворного? Хотел копыта, что ли отбросить? - продолжил он, используя со мной в общении неизменно форму наставления, поучения, и слегка свел вместе свои белесые, прямые и очень густые, можно даже сказать лохматые, брови, стараясь объединить их в нечто единое. Однако ему это не удалось, так как между ними, как раз в верхней части его мясистого, с расщепленным кончиком, носа и лбом залегли две морщинки, придающие ему всегда солидности и года.
  - Хорошо, что это я к тебе зашел, не твои родители, - все с той же назидательностью дополнил друг и глянул на меня с каким-то затаенным беспокойством, словно видел умалишенного. - Представляю, чтобы могла подумать твоя мама, увидев таблетки.
  Влад всегда уважительно отзывался о родителях. Не важно моих ли, его ли. Точно внутри него жило какое-то иное понимание родственности, кровности. Помню, еще в подростковом возрасте на все наши "шнурки в стакане", "родоки" никак не откликался, неизменно называя мать - мамой, отца - папой, никогда не поддерживая нас (впрочем, и не осуждая). Так словно сам всегда сторонился этой грубости, не желая ее использовать в отношении самых близких каждому человеку людей, его родителей. И если поначалу одноклассники надсмехались над его слюнтяйством, то в дальнейшем за эту черту стали уважать.
  Уважать...
  Конечно, только те, которые сами смогли повзрослеть, помудреть, словом вырасти.
  Я, разумеется, к таким ребятам не относился. До сих пор оставаясь сопливым подростком, по-видимому, без права мудрости.
  Однако это было до снов...
  До этого яркого, четкого переселения в тело Лины.
  Оно как не только впервые обратил внимание на только, что выраженное Владом в отношении моих родителей беспокойство. Но и внезапно подумал, что и впрямь поступил опрометчиво, оставив упаковку таблеток на виду, а именно под тахтой, куда бы в первую очередь заглянула мать... точнее мама. А потом я вспомнил о Лине. И вовсе с ужасом представляя себе ее пробуждение там на Радуге. Может и в знакомом месте, городе, но с незнакомым мужчиной, с которым уже более получаса куда-то шла и о чем-то болтала.
  Теперь меня, так-таки, обожгло ревностью от того, что этот "дон жуан", с наползающими на середину глаз верхними веками, будет прижимать к себе Линочку, когда ей станет дурно. Выпытывать о ее состоянии, вдыхать ее ни с чем несравнимый запах напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус. Запахом который мог бы изменить мое отношение к этой жизни, близким людям, друзьям, семье... Который уже сейчас изменил мое отношение к любви.
  И мне вдруг так захотелось рассказать Владу о ней, о моей Лине, ее нежной бледно-белой коже с розовым оттенком, в лучах света и вовсе переливающейся, о ее темно-синих глазах и светло-красных идеальной формы губах.
  - О, да ты брат влюбился! - послышался насмешливый ответ друга, видимо, я даже не приметил, как заговорил вслух, начав рассказывать об объекте моей любви. - Познакомишь ее с нами.
  Под нами он имел в виду свою супругу Светланку и сына Андрея, также включая в этот круг и моих родителей.
  - Нет, - не задумываясь, откликнулся я, понимая, что совсем не должен был рассказывать о Лине, беспокоясь о том, что в состоянии этого мгновенного забытья мог наговорить много лишнего. Поэтому я, медленно поднявшись, передислоцировавшись на тахте, сел, прислонившись спиной к ее стенке, придержав левой рукой свою чумную, и как оказалось, переполненную болью голову, надавив на висок всей поверхностью ладони. А сам с беспокойством подумал о Лине... Вновь о Лине, о ее самочувствие, и не будет ли у нее болеть голова также, как сейчас болит она у меня. Ведь мы как-никак астральные двойники... Инь - ян, женщина - мужчина, ночь - день, темное - светлое, возможно даже зло - добро. Только в нашем случае все темные стороны нес я, ни Линочка... Впрочем, и само понятие зла, добра, темного, светлого становилось каким-то размытым, основанным только на том, чему с малолетства учили нас родители, учителя. Одно облагораживая, другое низвергая до адских пучин... Куда мы летели от престола бога на вечные мучения из-за собственного свободомыслия и греха.
  А, впрочем, всего-навсего действовали, думали в пределах дозволенного нам религиозными догмами, сформировавшимися при наших далеких предках которые, в отличие от людей с планеты Радуга, боялись верить в собственные силы и ассоциировали свою планету не с небосводом, а только с землей, низом, полом, грунтом.
  - А, что так? - встрял в мои несколько корявые от боли мысли Влад, и уселся прямо на цветастую простынь застеленную на тахте, сместив вправо одеяло.
  "Свин такой", - подумал я, и, сам поражаясь собственным мыслям, оно как чистоплотностью никогда не отличался.
  - Слушай так башка болит, дай таблетку, - уклончиво ответил я, совсем не собираясь ничего более рассказывать, да туго качнул тяжелой, будто после одурелого похмелья, головой, ощутив боль и по всей длине позвоночника.
  - Ты, по-моему, и так таблеток слишком много выпил. Нафига только я не понял? - теперь он убрал с голоса всякую назидательность, сменив ее на беспокойство, которое всегда во мне вызывало ответное раздражение.
  Вот и сейчас я прямо-таки вспылил протестом против этого наставления, волнения и обобщенно присутствия тут Влада, очень даже злобно протянув:
  - Да, с чего ты решил, что я эти таблетки пил. Они уже месяц у меня под кроватью валяются. А башка болит, потому как я пить не умею. И вообще я не пойму, каким образом ты попал в мою квартиру. Мне, кажется, я дверь тебе не открывал.
  Это я сказал на тот случай, если ее Владу открыла Лина. Ну, в плане, если она какое-то время замещала меня в моем теле. Возможно же, что не только я ее замещал, но и она меня.
  - Нет, ты мне дверь не открывал, - незамедлительно проронил друг, и чуть повел носом в мою сторону, видимо, проверяя царящие вокруг запахи на соответствие полученным объяснениям. - Меня попросила заглянуть к тебе Анна Леонидовна. Ты, брат, сутки не отвечаешь на ее звонки, и она очень волнуется.
  - Сутки? - переспросил я, в душе крайне радуясь, что Лины в моем теле не было. Так как я бы не хотел, чтобы она увидела грязь моего жилища и бесстыжее поведение, словно кричащее со всех сторон. Одновременно, поражаясь услышанному от Влада, и не столько связанному с волнением мамы, сколько тому, что я не брал трубку телефона уже сутки. Видимо, сутки после ее ухода. Но, этого не могло быть, я ведь провел на Радуге не больше трех с половиной часов. И где же тогда пребывал все остальное время...
  Время.
  Это не менее двадцати часов. Неужели та темнота, черно-махровая, плотная, в которой как мне, показалось, пропало всякое движение, звук, и остановилось время, и похитила эти двадцать часов моей жизни.
  Домыслил я, и, сместив левую руку, до этого поддерживающую мою голову вниз, ощутил как теперь и она, переполнившись болью, ослабела.
  - Анна Леонидовна сказала, что ты не берешь трубку, а ехать к тебе она не может, так как Степан Ярославович того ей не позволяет. Поэтому я к ним зашел, взял ключи и более получаса пытаюсь привести тебя в чувство, - продолжал между тем Влад, точно и не замечая отсутствующего взгляда у меня, все еще упертого в нанесенный рисунок на моей простыни. К собственному удивлению, на котором я отметил знакомую мне клумбу на площади города Углича, планеты Радуга, где также голубые, лиловые, розовые колокольчики и очитки обрамлялись белыми, розовыми, желтыми, красными мальвами. И здесь яркость изображения была такой насыщенной, что ослепила мои глаза, а окантовка зелени листа и стеблей навеяли тоску о той планете, о близости Лины... Линочки... моей девочки...
  Резкая боль от воспоминания о Виклине прокатилась по всем телу, начав собственное движение с кончиков пальцев на ногах и руках и выплеснувшись итоговым всплеском в голову, в мозг так, что на мгновение я увидел перед глазами широкую лопасть белого вентилятора. И почему-то предположил, что двадцать часов времени провел не в плотной, пустой черно-махровой темноте, а именно под этим движущимся и словно меня наматывающим вентилятором.
  - Раз ты мне не дашь таблетку, и испортил весь сон, не позволив основательно отоспаться от попойки, тогда проваливай отсюда, - довольно грубо протянул я, прерывая разглагольствования друга на полуслове, и той единой досадой возвращая присущее мне хамство и эгоизм. Я медленно перевел на него взгляд и улыбнулся, несмотря на боль, все еще выплескивающуюся покалыванием в мою кожу, дополнив, - а с Линой я тебя никогда не познакомлю. Ни тебя, ни Светку, никого... Потому как она недосягаема, для таких придурков, каким являюсь я.
  Уж и не знаю, зачем я это сказал, почему, наконец-то, сознался своему другу о собственной неполноценности, как человека взрослого, тридцатилетнего. Не имеющего права называться любимым сыном, супругом, отцом. Может быть потому, как побывав на иной планете, в другом обществе, теле, несомненно, лучшем повзрослел, избавившись от подростковых предрассудков, всегда и во всем ставить себя во главу угла. А может быть потому, как впервые в своей жизни влюбился. И объект моей любви стал для меня не просто не доступным, а, так-таки, недостижимым, не только в понимании удаленности, но и собственного совершенства, чистоты, ума, красоты.
  
  Глава четырнадцатая.
  О Лине я теперь думал сутки напролет.
  Еще никогда, ни одна женщина, девушка, девочка не занимала так мои мысли, что я переставал быть самому себе хозяином.
  Еще никогда не охватывало меня такое дикое желание хотя бы взглянуть, дотронуться, ощутить Лину. Пусть через фотографию или зеркало, пусть даже через ее тело.
  Теперь это стало не просто желание, интерес посмотреть тот мир.
  Теперь это превратилось в навязчивую идею, с которой я ложился и вставал, с которой я ходил, дышал, ел.
  Однако исполнение ее никак не осуществлялось, несмотря на то, что я стал почасту прибегать к таблеткам снотворного, особенно если не было моей смены в автопарке. И хотя я однозначно попадал во сне на Радугу, и в тело Лины, но наблюдал опять за всем со стороны, лишь едва касаясь ее мыслей, личности или все-таки души. Ни разу за весь этот срок, в который вошли четыре недели, я не сумел полноценно переселиться так, чтобы ощутить подвластность тела моей девочки. И вновь я располагался внутри ее головы, или где-то возле глаз, чтобы наблюдать за происходящим, или видеть сами события лишь как отражение в зеркале. А четкость творящегося вокруг Лины заволакивало туманом, то ли это у нее кружилась голова, то ли так видел один я.
  Однако даже в таком тумане я отмечал подле моей девочки чаще других Беловука, изредка Синю, и Горясера. И если к ее родне я относился спокойно, то после встреч с Беловуком, пробуждаясь, открыто психовал. Я прямо-таки рвал и метал, не скрывая собственного гнева, не то, чтобы в кругу семьи, но даже и на работе. Потому не раз получал от руководства нахлобучку и предупреждения. Оно как яростные мои срывы выливались в основном ссорой с кондуктором, который со мной работал на линии, или недовольством на несчастных пассажиров, неудачливо так попавших под мою горячность.
  - Может тебе взять отпуск, - сопереживая моим неприятностям, говорила мама, и ласково поглаживала по волосам, которые за последнее время значительно отросли и теперь лежали на голове паклей, оправдывая мое детское прозвище "рыжий".
  Я, впрочем, никогда не отзывался на такое предложение, боясь, что количество выпитого мною снотворного тогда, непременно, приведет в больницу. Однако теперь я не отмахивался от проявленной мамой заботы, нежности, точно стал более ранимым от правящих во мне чувств и потому нуждался в поддержке.
  Интересным в моем перемещение было и то, что я вновь обрушивался в собственное тело при возвращении. Словно до этого проходил сквозь натяжной, перламутровый потолок, с дополнительным потолочным выступом в который были встроены светильники, прилетая откуда-то сверху, под аккомпанемент пиликающего звонка будильника. Ощущая, как вибрируя, подергиваются мои конечности, и, широко раскрываясь, торопливо заглатывает воздух рот.
  Создавалось такое впечатление, вроде один раз попробовав полноценное перемещение в тело Лины, теперь я должен был заслужить его. А может должен был, что-то сделать для этого. Не только глотать таблетки снотворного, а измениться изнутри, снаружи.
  Измениться...
  Я и изменился. Так, что меня перестали узнавать знакомые, друзья, близкие.
  И я говорю не только о психах. Я имею в виду нечто другое.
  Хотя бы мое отношение к самой жизни, природе.
  Раньше я этого никогда не делал. Никогда не замечал красоты моей планеты. А сейчас, неизменно выходя на улицу из квартиры своего дома, я втягивал носом морозный дух моей планеты, и, вздев голову, всматривался в далекий черно-фиолетовый, бархатный небосвод Земли, наполненный серебристо-белыми звездами. Крупные, в парящей морозной дымке ночи, звезды мерцали не просто синими, но и зелеными, красными цветами, они точно маяки зазывали меня в эту красочную бесконечную даль, где жизнь сосредотачивалась, очевидно, не только на планетах Земля и Радуга. Лишь иногда сияние звезд застилали долгие, рыхлые полосы плывущих облаков, почему-то кажущихся в ночи не белыми, а синими. Еще реже их прерывистое сияние затемнялось ореолом, отбрасываемым от светящей круглой поверхности, Луны, визуально кажущей свою более темную гористую местность и относительно светлые куски равнин, морей.
  В такой момент я думал о Лине, представляя, место ее планеты в этом огромном пространстве Галактики или все же самой Вселенной.
  "Лина! Линочка!" - шептал я, не то, чтобы боясь крикнуть, просто понимая ни крика, ни шепота она все равно не услышит. Не поймет, не оценит мой душевный порыв, точно также как всегда я не мог, не умел ценить чувства, сердечную привязанность людей находящихся подле меня.
  Желание увидеть Виклину, людей ее планеты, таких улыбчивых, счастливых и довольных собственной судьбой, жизнью спровоцировало во мне интерес к истории, особенно к истории Советского Союза.
  Почему?
  Потому как "общий" политический строй со свойственной ему общественной собственностью на средства производства, полным социальным равенством, отсутствием классового и национального различия, разграничения между городом и деревней, умственным и физическим трудом, уж очень сильно согласовывался с коммунистическим строем планеты Земля. Покуда существующим только в утопических теориях мыслителей, экономистов девятнадцатого века. Может быть, потому как на Земле всегда была и правила религия, которая в сочетании с капитализмом, увы! никоим образом не могла привести человечество к идеальному обществу. Не прав был Ближик и те философы, ученые планеты Радуга, которые так предполагали.
  Я родился на пике развала Советского Союза, а вырос в смутные времена, передела собственности, сфер влияния, бандитских разборок, когда погибли идеалы советского народа, и стало править время денежных купюр. Мои родители жили хорошо, никогда не нуждаясь, еще и потому как в свой срок отец довольно удачно подзаработал деньжат. Не то, чтобы он заработал их честным путем или украл, просто сумел (будучи на хорошей должности) взять и продать "бесхозное". Потом он также удачно вложил деньги в бизнес своего товарища, помог ему выбить за счет собственной должности контракты, и вновь получил причитающиеся дивиденды. Нельзя сказать, что большие. Однако такие, которых хватило, чтобы оплатить мою учебу, купить квартиру, потом еще одну, и теперь жить безбедно.
  По этой самой причине. По причине того, что мы не нуждались и отец сумел заработать на бесхозном, в нашей семье никогда не говорили хорошо о жизни в Советском Союзе. Зачастую данная информация и вовсе казалась засекреченной. Раньше я об этом не думал и даже не задумывался, а теперь понял, что под этим молчанием мой отец скрывал испытываемый им стыд. Его видимо грызла совесть за присвоенное им, так называемое бесхозное, за его продажу, шулерство с контрактами и потребительское, хапужническое отношение ко всему.
  А мне...
  Мне, вероятно, повезло. Сначала потому как об СССР в семье не говорили, в школе я учился так себе, и историей своей страны никогда не интересовался.
  Словом мне повезло, что мой мозг, личность, душа были свободны от каких- либо чувств, идей, поэтому взглянув на тот мир, соприкоснувшись с теми людьми, я также махом в него влюбился. Также сильно, как и в Виклину, Лину, Линочку. Это малое часовое соприкосновение с иными людьми, которые жили (уже жили) при коммунизме словно омыло мою душу, личность, мозг, всколыхнув все человеческое, погасив то самое потребительское, присущее капитализму, правящему всегда при помощи религии.
  Теперь (если не конфликтовал с пассажирами) я частенько смотрел в салонное зеркало заднего вида расположенное под потолком машины, над лобовым стеклом, наблюдая за людьми с которыми жил все эти годы.
  Я смотрел на них.
  Наблюдал.
  Стараясь понять их желания, мысли, идеалы. И к своему разочарованию натыкался на хмурые лица, сосредоточенные взгляды, вонзенные в какую-нибудь точку в салоне. Редкостью среди этих лиц можно было увидеть улыбающегося, а счастливого и довольного я ни разу не встретил.
  И все время казалось мне, на людей... Людей планеты Земля водрузили какую-то неподъемную ношу, не просто на их плечи, а еще и на спину. И вот они пригнули головы, сгорбатили спины и вонзились взглядом в недоступную им цель, в попытке не думать о происходящем, о будущем, прошлом. И даже не стараясь, что ли поправить, или хотя бы об этом происходящем подумать.
  Не только молодежь, дети, но и зрелые люди остекленело смотрели в окна, когда из наушников в их ушах пыхтела песня, напоминая какие-то тени. Уже даже не человеческие фигуры, а только прозрачные с бессмысленными взглядами подобия людей.
  Еще хуже обстояло дело с теми, кто утыкался в планшеты, экраны телефонов. Эти почему-то казались мне обезумевшими дикарями, которым сунули блестящую конфетную обертку, сменяв ее на свободу, буйство природных красок, дуновение ветра. Обманув и одурачив в очередной раз.
  Данное безумие и неподъемную ношу несли на себе не только пожилые, зрелые, молодые, но и дети Земли, порой напоминая мне выходцев из фантастических фильмов... Степенно бледнеющих от испытываемого ими безумия и ноши... Бледнеющих, истончающихся и вскоре вовсе исчезающих. И не просто как отдельных личностей, семей, но и народа, расы.
  Впрочем, дети иногда еще смеялись, улыбались. Так беззаботно, обнадеживающе для нашей планеты. Так как могут жить и радоваться дети пока не ощущающие проблем, находящиеся в подростковом возрасте, а значит не повзрослевшие, не помудревшие, и тем, определенно, пока защищенные от нашего странного мира. Его политического строя, религиозных догм и мировоззрения, где для жизни и процветания одного класса другие люди превращались в наемных рабочих, работников, крепостных, рабов.
  Однозначно, рабов!
  Люди постраше уже осознавали всю тяжесть существующего строя. Уж я не знаю, жалели они о Советском Союзе, нет ли?! Но говорили очень часто, применяя в отношении погибшей страны добрые эпитеты, и с той же неизменностью говоря о нынешней жизни в уничижительной форме, точно в первую очередь, уничижая самих себя, терпящих все это. В их глазах зачастую плыла безнадежность. И если у стариков это сопровождалось обреченностью прожитой жизни, то у зрелых нескончаемой усталостью от пережитого.
  Всякий раз я внимательно слушал разговоры людей старшего возраста о Советском Союзе и прошлой жизни, вроде вылавливая в сказанном крупными глотками правду, и не просто оправдывая, а, даже не замечая тяжелых послевоенных лет, репрессии, коллективизацию.
  Ко всему прочему я еще стал читать. Не то, чтобы художественную литературу, а разнообразные статьи. Не всегда исторические, почасту разнообразные научные, про астральных двойников, Антиземлю, социализм, коммунизм. Я систематизировал в голове прочитанное и к собственному удивлению выбирал из полученной информации лишь отдельные эпизоды, связанные с пережитым мною на Радуге. Таким образом, выстраивая не только модель идеального общества, но и ассоциируя его с обществом на планете Радуга, в стране Тэртерия. И все время казалось, что в моих изысканиях меня кто-то направляет, обещая, что сделаю я это или то, осознаю общие понятия коммунизма и как приз, поощрением получу (непременно, получу) перемещение в тело Лины, соприкосновение с ней и тем удивительным миром, в котором она живет.
  К произошедшим со мной изменениям сейчас относилось и частое посещение моих родителей. В этом случае я всякий раз, сняв верхнюю одежду, направлялся в большой зал родительской трешки, и, опускаясь в огромное кресло с той же тупостью, мрачностью с какой смотрели на эту жизнь люди Земли, таращился на стоящую напротив стенку с витриной, книжными шкафами, полками и большим сервантом. В небольшой нише которой стояла плазменная панель, а в витрине поместились сервизы, бокалы, фотографии. Цвет стенки, называемый молочный дуб с колоритно выступающим рисунком, очень гармонировал с бежевыми обоями шелкографии стен, имеющих мягкий блеск, и придающих самой комнате состояние вычурной роскоши.
  И если раньше я этой вычурности не замечал, то сейчас она стала меня раздражать. В ней я почему-то видел первопричину мрачных взглядов людей моей страны, которые в беге за лучшей жизнью, в конечном случае лишь прожигали ее, не замечая и малого ее хода, теряясь в бесконечной смене дня – ночи, месяца – года. Наверно, поэтому я по большей частью старался смотреть на книги. И когда мой взгляд принимался оглаживать разноцветные корешки книг, мысли мои отправлялись к Лине. Я начинал вспоминать ее дом, и поместившиеся между стрельчатыми окнами полки, не то, чтобы стоявшие, а лежащие на них книги, так отличные от наших и не только отсутствием на корешках и обложках данных об авторе, но и их дорогим, из натуральной кожи, переплетом, их тяжелыми, чуть шуршащими листами.
  Я вспоминал эти книги и понимал мелочность, ничтожность идеалов нашей планеты перед основательностью и мудростью мира Лины.
  «О чем ты тоскуешь, сыночек?» - спрашивала в такой момент мама и заглядывала ко мне в глаза, безошибочно ощущая своим материнским сердцем мои переживания. И из-под ее коротких, тонких бровей все еще темно-русого цвета на меня поглядывали зелено-карие радужки, окутанные в привычную белую склеру.
  «У него какой-то нервный срыв, - вторил ей с кухни отец. – Ты же видишь, Аннушка, что у него наблюдается нарушение образа жизни. А эти вспышки непонятного гнева или наоборот столь долгое молчание, отсутствие интереса к тому, что ранее нравилось».
  Отец был вообще помешан на здоровье, не важно своем или близких, по пустякам обращаясь в больницу, неизменно проходя разнообразные диспансеризации и обследования. Вроде не понимая, что страшнее физического заболевания всегда было и есть духовная хворь, а в ней, очевидно, безответная любовь является самой ужасной причиной.
  А на улицах моего города, голубой планеты Земля, ночами завывала метель. Она сбрасывала с объятого темно-бурыми тучами небосвода рыхлые россыпи снега, заметала технику, дороги, дома и морозила растения, животных, людей.
  И люди тускнели еще сильней, теперь не только в моем городе, но и в соседнем, во всей стране, и это несмотря на наступивший новый год, от которого всегда требовали счастья, здоровья, удачи. Люди тускнели, теряя не только яркость, но и собственную исключительность, превращаясь не в серую «совковую» массу, а в тени, и то вопреки заверениям президента, что мы с каждым годом живем все лучше и лучше. И я, побывавший в иной духовно-нравственной реалии, безысходность людей с которыми впервые за прожитые годы сроднился, ощущал, похоже, всеми фибрами души, личности, мозга. Соглашаясь с известным высказыванием американского оратора Джима Рона: "За одну ночь нельзя изменить жизнь, но можно изменить свои мысли так, что они навсегда изменят твою жизнь".
  
  Глава пятнадцатая.
  Вообще-то я не пил.
  По причине того, что очень себя любил, всегда заботился о собственном здоровье, в том числе избегал вредных привычек, к которым относилось чрезмерное употребление спиртного и курение.
  Впрочем, после посещения Радуги, я стал чаще прибегать к спиртному, оправдывая свои действия желанием переместиться в тело Лины, а на самом деле стараясь, таким образом, забыться от любовной тоски по ней. Удивительной какой-то тоски возникшей всего только от одного взгляда в ее глаза.
  Теперь я частенько мешал то снотворное, то спиртное, пробуя его так или этак, однако не получая желаемого. Хотя в этот раз я купил алкоголь просто, чтобы выпить. Впереди у меня были два дня выходных, и я решил расслабиться, точнее даже снять с себя это мучительное состояние дум, тоски и вздохов.
  - Ничего, сейчас выпью и усну… крепко-крепко без сновидений, - сказал я сам себе, поднимаясь на лифте на шестой этаж своего десятиэтажного дома.
  Это еще одна странность, появившаяся за последнее время во мне. Я стал разговаривать сам с собой, прислушиваясь к тому, как откликается мой мозг, с той единственной надеждой, что, быть может, Лина меня слышит или услышит.
  - Слышит, - повторил я вслух и негромко засмеялся, целенаправленно стараясь задеть себя за живое насмешками, поведением и вызвать хоть какую-то реакцию, сменив ее на прежде правящую фазу тишины. Вместе с тем я зорко смотрел на панель управления кабиной установленной в стене с круглыми кнопками, где степенному нашему с лифтом подъему загорались необходимые цифры, приближая меня к квартире. Само купе кабины внутри было небольшим, собранным из деревянных панелей, где к металлическому потолку крепились создающие рассеянный свет светильники.
  Гладкие, орехового оттенка, панели кабинки пестрили надписями, не только положенными в таком случае «правилами пользования лифта», но и просто указывающие на не воспитанность их творцов. Хотя на одной из них мой взгляд остановился дольше обычного.
  «Маша, люблю тебя», - криво вывел какой-то умелец и дорисовал небольшое сердечко, тем вроде определяя юность собственных лет, которой присуща беспечность и порывистость. А я незамедлительно вздохнул, вспомнив схожее с этим сердечком лицо моей девочки, синь ее глаз, ее ум, мягкость характера. Разумеется, я не знал черты характера Виклины, но был почему-то уверен, что она очень нежная, добрая и честная девушка. Разумеется, я никогда с ней не общался, поэтому не мог оценить степень ее образованности, таланта, но вспоминая, как с ней говорил Беловук, и как она зарекомендовала себя в университете, понимал, что мне посчастливилось полюбить достойную и умную девушку.
  Я вновь отвлекся на мысли о Лине, а пришел в себя, когда лифт (и прежде скрипящий) неожиданно туго фыркнул. Кабину бросило из стороны в сторону, послышались удары со стороны дверей, а потом он и вовсе остановился. Еще не более десяти секунд и в нем замерцал свет, а после погас, оставив меня в полной темноте. Этот лифт уже раньше ломался, делая остановки между этажами, но в основном они были кратковременными. Однако сейчас оказалось все по-другому, потому как не просто лифт замер, но и затих обобщенно всякий звук в многоэтажном доме. Впрочем, к этому не стоило применять сравнение удивительности, так как часы уже показывали первый час ночи.
  - Вот, блин! – не громко сказал я, наполнив помещение кабины тревогой и хоть каким-то звуком, да протянув руку, принялся шарить по стене, стараясь отыскать панель управления лифтом, чтобы найти кнопку «звонок» и сообщить об остановке диспетчеру.
  Однако данное шебуршание вскоре прекратилось и я, пристроив пакет с продуктами на пол, достал из кармана дубленки мобильный телефон, чтобы подсветить себе. Разблокировав экран телефона, я направил его свет на правую стенку и, наконец-то, разглядев кнопку «звонок» несколько раз нажал на нее, да повышая голос, громко сказал:
  - Алло, я тут застрял. Это дом пятнадцать литера А по улице Нововоротниковской.
  Впрочем, на той стороне все молчало, также, как и хранил тишину весь этот многоквартирный дом, будто сейчас в первом часу ночи тут уже все крепко спали.
  - Блин, вы меня слышите? Я тут застрял, в вашем гребанном лифте. Вызовите ремонтников, - теперь я прямо-таки закричал, ощущая, как мгновенно в мой организм выплеснулось волнение, защемив где-то в районе груди и пробежав по коже спины крупными мурашками. Еще немного и я, запаниковал, принявшись торопливо давить на все кнопки, на панели управления, и выкрикивать просьбы диспетчеру, соседям, хоть кому-нибудь.
  «Ёпрст, вы хоть там ответьте», - просительно проронил я, снова вызывая диспетчера, и прислушался, впрочем, кроме чуть слышимого шороха, чем-то напоминающего текущую воду, ничего не уловил. И так как ответа не последовало, с удвоенной силой стал нажимать кнопки и порой пинать по дверям лифта. Походу я рассвирепел, пытаясь довести себя до нервного срыва, оно как вдруг ощутил возбуждение на самой коже, где жесткие волоски вскинулись подобно иглам ежа, а может это так реагировали нервные импульсы, превратившись в оголенные кончики проводов.
  Минут десять я, таким образом, колошматил в дверь лифта, давил на кнопки и то грубо, то просительно взывал к диспетчеру. Уж очень сильно меня пугала перспектива сидеть всю ночь в том замкнутом пространстве. Весь этот не малый срок заточения, я подсвечивал себе мобильным телефоном, а когда свет потух и на экране, понял, что мне теперь даже не удастся позвонить родителям, потому как последний разрядился. И тотчас на место активному желанию выбраться, пришла безучастность.
  Я отступил назад, прислонился спиной к стенке кабинки и неспешно сполз по ней вниз, усевшись прямо на пол. И уставился в царящую кругом тьму, такую непривычную моим глазам. Плотную, черно-махровую темноту, в которой замер не только я, но и всякий звук, дуновение, движение, а возможно и само время.
  Темноту, тьму, мрак которые в человеке вызывали панические мысли, заставляли ассоциировать данное состояние с отсутствием света, безысходностью и чем-то злобным, зачастую противостоящим богу.
  Темноту, тьму, мрак которые, как мне кажется, являлись источником начала, рождением, наполняли не только космические пространства, но и нас самих.
  Еще чуть-чуть я глазел в эту тьму, одновременно, успокаивая свои оголенные нервы, а потом протянул руку, и, нашарив пакет, достал из него бутылку спиртного.
  - Чего, в самом деле, - заговорил я вслух не то, чтобы в надежде меня услышат, просто привнося в этот мрак движение и звук, а тем самым разрушая в нем всю таинственность присущую появлению чего-то нового. – Я так раскричался. Неужели ты думаешь, Ярик сейчас тебя услышат и придут на помощь. Прям сюда, в промежуточное состояние жизни и смерти, в междумирье третьего и четвертого этажа.
  Итоговой фразой я, вероятно, хотел себя развеселить, однако, она кроме кислой улыбки ничего не вызвала во мне. Поэтому я смолк и продолжил ощупывать бутылку и крышку на ней, стараясь свернуть ее проклятую в бок. Алюминиевая крышка, под действием моих пальцев, энергично дернулась вправо, слышимо щелкнула и тут же выпустила в воздух пары стойкого спирта. Тем едким запахом свидетельствуя, что привлекательное название, указанное на этикетке не всегда связывается с чем-то престижным, в которое добавляли растительное сырье, порой обозначая всего-навсего обычный низкосортный этанол.
  Тем же резким движением я направил горло бутылки к своему лицу, и, остановив его вблизи, уже губами нашарил саму стеклянную грань. Обжигающе холодный напиток плеснувшись внутрь меня, однозначно, не вызвал неприятия, хотя когда я влил в себя не менее трети бутылки, губы мои искривились. И я тотчас крякнул достаточно гулко, потому что не только запах, но и вкус у него был, как у спирта и казалось, что там отсутствуют не только растительные ароматы, но и само зерновое сырье.
  - Ну и гадость, - вновь вслух сказал я, и, вторя словам, громко закричал. – А…а! – однако, без всякой надежды дозваться кого-нибудь. Просто мне стало весело, вот я и заорал. Алкогольный напиток, между тем достигнув моего желудка, окатил его потоками тепла, и я мгновенно вспотел. А вспотев, принялся раздеваться, притом пристроив бутылку между ног и зажав ее ими, чтобы она не упала. Снятые дубленку и шарф я аккуратно, свернув, положил справа от себя, поближе к стенке кабинки лифта. Туда же пристроил шапку и вязанный свитер серого цвета, который в этой темноте опять же смотрелся темным пятном никоим образом не демонстрируя свой выпуклый рисунок в виде кос, а после опять громко крикнул, сопроводив ор более тихим повизгиванием.
  Очевидно, спирт, попавший в мой уставший, находящийся в состоянии нервозности и голода организм мгновенно вызвал легкую эйфорию, отчего пропал страх и паника. Я вновь нащупал в темноте бутылку, и, подняв ее с пола, принял на грудь. Не то, чтобы в рот, а именно плеснул себе на подбородок, шею и футболку, не сумев в данном мраке поймать само горлышко.
  - Вот, блин, - недовольно протянул я, расстроившись тому, что впустую потерял столько жизнеутверждающей жидкости. И тотчас шевельнув губами в воздухе, ухватил стеклянное горлышко и влил себе в рот, очень даже значительную часть напитка.
  В обтекаемой и словно загустевшей темноте, теперь не просто махровой, а укладывающейся какими-то пластами, неожиданно по левую от меня сторону, что-то ярко блеснуло. Это была однократная вспышка белого света, которая пустила вокруг себя круговые волны, какие появляются от падения камня в воду. Белые круги надвинулись на левый глаз, и вовсе мгновенно сокрыв на нем видимость до середины, заслонив темноту, и в том сияние лишь на миг явили едва наблюдаемые лопасти вентилятора, словно размешивающие белые полутона. Острая боль внутри головы столь мощно пробила мой мозг, что выплеснулась белыми проблесковыми круговыми волнами в правый глаз.
  - Мать твою! – громко выругался я, яростно закачав головой и приткнув к губам горлышко бутылки, видимо, допил остатки алкогольного напитка.
  Почему, видимо?
  Потому как стоило спирту попасть в мою глотку, как я разом потерял ощущение собственного тела. А потом и с собственной личности, души, а может всего-навсего утерял нейронные связи, которые управляли движениями моего тела, осуществляли понимание речи и создавали память. Казалось, нейронные связи потеряли взаимодействие между собой и обесточили сам мозг.
  Впрочем, все еще оставалось биение белой вспышки, более не наблюдаемой в виде лопастей вентилятора, а только схожей с пляшущими потоками огня. Внезапно биение белого огня расширилось, послышался чуть слышимый шорох, напоминающий текущую воду, большим потоком, хотя и значительно удаленным по расстоянию от меня. И тотчас я стал вновь ощущать себя как нейрон, личность, душа. Проблеск между тем расширился и образовал окрасившуюся в черный цвет огромную круглого сечения дыру, точнее даже бесконечную трубу, чья сероватая кайма мелко-мелко вибрировала. Так как может вибрировать поверхность кожи, ощущая наступление чего-то желаемого, однако, свершающегося неожиданно и будто наперекор всем постулатам жизни.
  А из бесконечной дыры, точно разошедшейся пропасти, внезапно выбился тончайший световой луч, имеющий в собственном сияние всю палитру белого цвета. Начиная от кристального белого заканчивая слегка перламутровым оттенком. Луч, легонько пульсируя, принялся двигаться по часовой стрелке, ощупывая пространство и сам чуть-чуть мерцая, то ли собственным оттеночным цветом белого, то ли все-таки закругленным (на вроде крючка) кончиком. И когда он соприкасался с поверхностным слоем дыры, на мгновение придавал ей светлые оттенки черного, не то, чтобы перекрашивая, изменяя, просто акцентируя индивидуальность, разнообразие тонов, их неповторимость. Оставляя послед собственного течения узкие полосы свинцово-черного цвета. Впрочем, само неспешное движение закругленного конца показалось мне завораживающим, гипнотизирующим, пригласительным что ли.
  - Я тут! - чуть слышно шепнул я, и почувствовал, как шевельнулись мои губы, с выступающей верхней. Даже не то, чтобы почувствовал, а услышал это, вроде под тонкой моей кожей в такт мерцающему кончику луча забились все мельчайшие, нервные окончания.
  И подчиняясь этому биению, я уже много громче закричал:
  - Тут! Тут я! Левее! Левее! - А после, когда закругленный кончик, не нащупав меня, стал очерчивать очередной круг и вовсе панически заорал, - тут! Я, тут! Тут!
  Теперь только осознавая, что и сам проблеск света, и бесконечное жерло черной пропасти, и этот луч пришли из мира Лины, с планеты Радуга. Кричать мне, однако, пришлось долго, то ли потому как я был далеко от самого луча и трубы, то ли потому как кричал не то, что было нужно в таком случае. Поэтому какое-то время спустя я смолк, и уставился с каким-то обреченным видом на луч, не понимая, что нужно сделать, дабы меня разыскали.
  - Я здесь, хочу к Лине, моей Линочке, - сказал я и голос мой ранее всегда звучавший, как мужественно-сильный затрепетал, сделавшись мягким, понурым, точно потерявшим и последнюю надежду соприкоснуться с той, о которой все это время мучительно думал. И лишь я высказал свои желания просьбой, как луч мгновенно дернулся вперед и прицельно ударил меня в лоб, отчего враз сомкнулся рот и, похоже, веки. Впрочем, я продолжал видеть и через кожные складки, как меня! душу, личность, нейронные связи мозга, а может всего-навсего единственную мысль дернул луч на себя, и сам неизменно втягиваясь в глубины черной трубы.
  Еще не более доли секунды, уж таким это было время коротким, хотя и ощутимым, и я увидел себя в виде белого сетчатого плетения, подобного паутине паука, где тонкие нити образовывали спирали, зигзаги и даже кресты, а на самих стыках поблескивали, слегка пульсируя синие огоньки. Сейчас почему-то не было передачи нейронных связей от электрически возбудимых клеток, призванных обрабатывать и передавать информацию на поверхность паутины. Однако я знал, что колыхание этого сетчатого покрывала является отпечатком или оттиском моего мозга, личности, души, словом того, что отвечало за мои желания, хранило память, чувства.
  Луч же, как, оказалось, уцепился за центр сего паутинчатого оттиска, за чуть выступающую синюю клетку, мерцающую подобно искре и повлек вслед за собой в черную трубу, порой передавая ее безжизненному и будто бесконечному жерлу белые всплески теней. Полет, того самого, что составляло взаимосвязанные нервные клетки и их отростки, отпечатавшиеся на полотнище паутины, происходил столь стремительно, что я едва и заметил, как неожиданно и очень мощно воткнулся в сияющую радужными переливами овальную массу, покрытую глубокими бороздами и извилинами. Чудилось, нарисовавшееся тело, изнутри чуть подсвечивали тонкие, глубокие морщинки, ложбинки пускающие густой алый цвет в местах стыка самих извилин.
  Лишь немного погодя я понял, что вижу перед собой человеческий мозг, точно разгоревшийся в яркости маяк, противоположный моим голубым огням-нейронам. И немедля испытал острую боль, потому как резко вошел, вплыл в само полотнище связей, однозначно, тем ударом подмяв и обесточив на время алые нейроны. А миг спустя я ощутил знакомый и столь дорогой мне запах, напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус...
  Запах любимой женщины, моей девочки, Лины.
  И в тот же миг мои ноги, руки конвульсивно дернулись, по позвоночнику снизу вверх прокатилась острая зябь, выплеснувшаяся ощутимым жаром в голову, которая махом сменилась на тянущее состояние, сдвигая вверх веки и открывая перед взором густую черно-синюю даль небосвода.
  
  Глава шестнадцатая.
  Это было ночное небо, точно напитанное синью цвета, а потому и придающего черному бархату его покрова лиловые полутона. Впрочем, часть этого необычайно растянутого по длине и ширине небесного купола имела оттеночный фон голубо-розового, который пролегал по обе стороны от узкой слабо светящейся полосы туманного света. На вроде дуги та белесая, словно собранная из миллиарда небесных тел, полоса света охватывала весь небосвод, растягиваясь по его поверхности и входя в горизонт недалеко от ярчайшей звезды, мешающей в себе зеленые, красные и даже синие проблески сияния. Множественность крупиц - звезд, точек - планет по окоему самой полосы света и на всем оставшемся небе полностью воспроизводило небосвод планеты Земля. Кажется, никогда толком мной не наблюдаемый, однако, знакомый с детства. Такой, каким я видел его не раз в августе в средней полосе России, вдали от городской суеты, поражающий взгляд бледно-розовыми туманностями света вблизи от звезды Сириус.
  - Лина, тебе, что-то привиделось? - прозвучал возле меня басистый голос, напитанный бархатным тембром, и, услышав его, я тягостно вздрогнул.
  А секундой спустя ночное приволье неба, над лежащим на спине мной, заслонило лицо Беловука. Я его узнал, как-то и вовсе разом, хотя сам голос соотнес к нему несколько позднее. Точно мой мозг (или только мозг Лины) сначала воспринял картинку, лишь потом звуки.
  Звуки.
  Голос Беловука звучащий низко с раскатистым бархатистым тембром, схожий с нависающим небосводом, словно переплетался с посвистывающим стрекотом сверчка, дополняясь "ке-вюю, ке-вюю" какой-то птахи, и раскатистым кваканьем лягушек.
  Лицо его теперь начерталось много четче, а голова полностью загородила собой небесный купол. И я смог лицезреть вблизи крупные черты лица мужчины. Раздвоенный надвое подбородок, мощные, выступающие скулы и нижнюю челюсть. Узкий нос с плоской спинкой, большой рот с блестящими красными губами и удлиненной формы глаза, где зеленая радужка имела всплески коричневого цвета, тем словно связывая его со мной и, одновременно, указывала на него, как на человека ответственного и властного, идущего собственными качествами в противовес мне. А кудрявые, короткие, светло-русые волосы и смугло-белая кожа с персиковым оттенком, однозначно, делали Беловука более привлекательным, чем я, в глазах Лины.
  Я...
  Вот, дурь и о чем я, вообще, думаю. Как могу судить за Лину, когда она меня никогда даже не видела в зеркале, не то, чтобы в жизни.
  "И слава богу", - дополнил я, подумав, что если Линочка узнала бы меня ближе... Непременно, не пожелала бы дальнейшего общения.
  Уж, таким теперь я себе представлялся ущербным...
  - Нет, все нормально, - отозвался я на вопрос мужчины и широко улыбнулся, радуясь тому, что сейчас могу соприкоснуться с моей девочкой. - Очень красивое небо, Беловук, - дополнил я и сам, поражаясь красоте и близости стоящего надо мной небесного купола. Красоту, которого я стал ощущать совсем недавно, словно с чувствами к Лине приобрел иные нравственные начала, понятия и воззрения. Теперь и опять внезапно осознав, что раньше не замечал эти краски, не наблюдал всей этой игры дневного или ночного света, и с тем не умел радоваться простому и изначально вечному, тому, что было создано задолго до теории эволюции... задолго до религии.
  - Красивое, - повторил вслед за мной Беловук, и, отстранившись вправо, вероятно, прилег рядом. Вероятно, потому как мгновенно пропало наблюдение его лица, а передо мной начертался простор небес, будто растянутых в созерцании видимого окоема. - Естественно, дорогая моя, небо всегда чудесно в своей неподражаемой глубине. Посмотри, как сегодня хорошо виден Млечный Путь, Галактика, в которой и находится наша система Усил, наша планета Радуга. Вот ведь, интересно, дорогая, о чем думает человек, которой сейчас находится, где-то в миллионах, световых лет от нас. В какой-то иной системе, планете. Интересно, чем он живет, о чем мечтает, кого любит.
  - Он никого не любит кроме себя, - враз откликнулся я, словно в словах этого светлого юноши и моего соперника, внезапно почерпнул для себя всю глубину его чистоты, одновременно, ощутив собственную низость, мелочность ранее испытанных желаний, связанных не только с влечением к Лине, но и, обобщенно, потребностей.
  - Что, дорогая, ты сказала? - переспросил мужчина и я даже его не видя, ощутил, как он слегка подался вверх с земли, видимо, прежде возлежа на ней спиной и головой, а теперь приподняв верхнюю часть корпуса, и опершись локтями.
  Я молчал какое-то время, тяжело переваривая и сам видимый небосвод с узкой слабо светящейся полосой туманного света, и только, что услышанное от Беловука название их Галактики, не понимая, почему оно в точности повторяет название нашей, а потом, отвлекаясь на собственные переживания, сказал:
  - Мне кажется, что тот, который смотрит сейчас в это небо, только, где-то в ином месте в миллионах, световых лет от нас, любит только себя. Все эти годы он был бездельником, лентяем и хамом. Искал, где бы поменьше поработать, как бы увильнуть от обязанностей и забот. И он никогда не умел ценить заботу, любовь других, а когда напоролся на чувства, весь расклеился, растекся, точно до этого был созданным из бумаги, поэтому не выдержал и малейшей непогоды, мельчайшего дождя, порыва ветра. Можно, конечно, считать, что в этом… В его слабости, немощности повинно общество в котором он вырос. Так как в том мире стремление к увеличению капитала и прибыли рушат всякое равенство и свободу, опуская большую часть людей до состояния покорной толпы и возвышая небольшую кучку над ними, над законом и в целом обществом. В том мире существует единственная ценность, это деньги, и люди там думают только, как выжить. Они очень редко смотрят на небо, любуются звездами, или встречают рассвет, потому к тридцати годам уже не умеют смеяться, радоваться, и ходят мрачнее тучи. Там давно подменили понятия ценности семьи, дружбы, верности, любви. И небеса на той планете сотрясаются не от раскатов грома, а от канонад орудий, и земля густо сдобрена людской кровью, которых не пощадил безжалостный враг, маньяк, бандит. На той планете не живут, лишь существуют. И когда человек умирает, ему в след говорят "отмучился"… Да, можно обвинить в собственной слабости это общество, и, таким образом, снять с себя всякую ответственность за ущербность, но, видимо, пришло время отвечать за поступки. Свои поступки! – и вовсе торжественно дополнил я и смолк.
  Всю эту речь я произнес на одном дыхании, даже не заметив как в итоговой ее части стал говорить от своего лица, поэтому так резко прервался, никоим образом не желая подводить Лину. Впрочем, не в силах сдержаться, я точно выплеснул в сказанном так долго накапливаемое раздражение на себя, общество, где живу, и невозможность быть рядом с тем, кто оказался мне столь дорог.
  - Неужели так можно жить? – чуть слышно спросил Беловук, видимо, тоже не заметив проявленной мною в разговоре оплошности.
  - Жить, - следом повторил я, теперь совсем досадуя на себя, потому и горько выдохнул. – Люди многое могут, в том числе и так жить, - дополнил я, осознавая разумность мною высказанного, и теперь глубоко вздохнул, подпев тем, похожим на всхлип, звуком стрекоту сверчка, замершему, похоже в шаге от нас. – Они способны не думать о происходящем безумие с ними, с их родными. Способны не замечать, как бывают жестоки в словах, поступках, упиваясь любовью к самому себе, к какой-то безумной идее, мечте, желанию.
  Сейчас я сказал, смешав мнение о себе и моем обществе, и подумал, что Беловуку будет сложно меня понять, и тем самым понять Лину. Легкий ветерок колыхнув около меня невысокие, словно шелковистые на ощупь травы, принес на себе кисловато-свежий запах, по-видимому, навеяв его с реки или озера. А потом к скрипу сверчка, переговорам лягушек и все еще оглашающей даль этой местности "ке-вюю, ке-вюю" птахи, добавился и вовсе еле воспринимаемый плеск воды, выкатывающейся на берег не волнами, а всего-навсего малой его зябью. Я медленно поднялся с земли, и сев, огляделся.
  Низкая растительность укрывала пространство, уходя на десятки метров вперед. Однако вскоре она переходила в рослые побеги камыша, чуть покачивающего собранными в метелку колосками, пристроенными на верхушках, и еще реже шевеля похрустывающими жесткими листьями, расположившимися внизу стебля и точно стелющихся по земле. Это были не плотные заросли камыша, которые привык видеть я, а вспять того разрозненные, или все же прореженные так, что оставалась возможность подойти к лежащему водоему. Впрочем, они обступали значительное по размаху озеро по всей его окружности, где-то на самой линии горизонта затемняясь встающей полосой леса. Озеро не было широким, оно растягивалось опять же вдоль горизонта, на вроде длинной полосы. Отчего, в сияние белесой дуги, собранной из миллиарда звезд охватывающей небо, хорошо просматривался не только обратный берег, но и строй деревьев растущих на нем, напоминая небольшие вздутия почвы. Слегка посеребренная поверхность воды совсем немного рябила, не столько даже пуская зыбь волнения, сколько просто вздыхая в такт движению метелочек камыша.
  В этом месте, точно и не ощущалось времени, так было спокойно. Хотя и не тихо. Сейчас, когда я, поднявшись с земли, сел и вслед за мной также принял сидячее положение Беловук, мой слух уловил множество звуков: смех, музыку, говор людей. Все эти близкие мне по звучанию звуки не то, чтобы заглушали стрекот сверчка, пение лягушек и "ке-вюю, ке-вюю" малой птахи, они шли отдельным фоном, будучи более удаленными по расстоянию. И ведомый этими звуками, я обернулся, увидев позади себя невдалеке небольшой комплекс зданий в сияние света, отделенной полосой высоких деревьев, таким образом, изолирующих дикий природный кусочек местности от цивилизованного мира.
  - Это будет твое новое произведение? – отвлекая меня от созерцания приволья земли, спросил мужчина.
  Я согнул ноги в коленях, и, подтянув их к себе, обвил руками голени. Лина сейчас была одета в удлиненные, темно-синие шорты, плотно облегающие ее удивительные ножки и льняную, белую рубашку, туникообразную, чей подол дотягивался до колен. Эта рубашка с узкими, длинными рукавами, круглым вырезом и прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди, очень походил на покрой русской национальной одежды. А клинообразные вставки расширяющие подол, ромбические ластовицы в области подмышек, собранные у запястья в складки рукава, сдерживаемые широкими кожаными браслетами и вышивка (красными и синими нитями) на вороте, подоле и вовсе делали ее генетически родственной моему народу Земли. Я лишь проскользнул взглядом по одежде Лины, а после пристроил сверху на колени подбородок, тотчас ощутив запах смятой травы смешанный с миндальным ее ароматом. Таким приятным, нежным, совмещающим свежесть и пряность одновременно, и также, как Беловук тихо отозвался:
  - Может быть, - оно как не хотел вредить девушке, которую так полюбил. – А может это просто мысли вслух, - дополнил я, теперь отводя от себя какие-либо дополнительные вопросы, и, таким образом, вообще желая прекратить разговор.
  Беловук слегка подался вперед, и, заглянув в мое лицо, улыбнулся, немного вздев верхнюю губу и показав бело-жемчужные, ровные зубы, будто отразившие сияние узкой дугообразной полосы белесой туманности разместившийся в небосводе. Его правая рука, также синхронно губе, вскинувшись вверх, ласково провела широкой ладонью по волосам Лины, а указательный палец, выловив в легком движение ветра, ее локон, уложил его за ушко.
  - Если ты, моя дорогая, - опять заговорил мужчина и голос его, погасив всякую басистость, зазвучал очень мягко, точно он боялся растревожить или обидеть Виклину, и тем низкими звуками, выказывал собственные чувства. – Решила вернуться к давешнему разговору, так я повторюсь, что считаю теорию зеркально-диагонального отражения Галактик не имеющей под собой какого-либо научного обоснования. По той простой причине, что ее экспериментально никто не смог доказать, и вряд ли когда докажет. А без доказательств, практических ли, теоретических ли, она так и будет всего-навсего теорией. И я уверен, подобные данной теории, в том числе и концепция о создании нашей планеты, системы инопланетными человекоподобными созданиями, обладающими более высоким интеллектом и техническими средствами, могут быть интересны только для творческих личностей нашего общества. Таких, как ты, моя девочка, - досказал он, словно пропев, чем вызвал внутри меня бурю возмущения тем, что посмел назвать мою Лину, так нежно, и тем словом, которое использовал я.
  Потому я торопливо отвернул взгляд вправо, разворачивая и саму голову. Стараясь сдержаться и не надавать ему тумаков. Да тотчас слегка подавшись назад, расплел объятия, высвободив ноги и уперев ладони в землю, вновь подмял под ними шелковистость травы. Беловук в противовес мне, занял прежнюю позу (в которой сидел ранее) неспешно, пристроив обе руки на землю, и расположив правую подле пальцев Лины, нежно огладил их подушечками своих. Не убрав даже тогда, когда я демонстративно хмыкнул, словно имея право не обращать внимания на мои желания. Он даже не перестал смотреть на Виклину, видимо, любуясь ее лицом, потому как я чувствовал его взгляд, на собственном затылке.
  - Касательно, теории зеркально-диагонального отражения Галактик, - продолжил Беловук, и я, перестав хмыкать, более внимательно прислушался к тому, о чем он сказывает. – Думаю, данная теория интересна как предположение, суждение и никогда не перерастет в систему принципов обобщенных закономерностями природы, превратившись в научную догму. Несмотря на то, что Вселенную представляют как вытянутый сфероид, и в ней существует многочисленное количество Галактик, различных по своему строению, типу, диаметру. Думать, что каждая из них имеет зеркальное отражение в диагональном расположение, относительно одной из главных осей описанного в трехмерном пространстве эллипса, не научно.
  Мужчина замолчал, но, похоже, лишь для того, чтобы сместить свою правую руку и положить ее сверху на тыльную сторону ладони Лины. Таким образом, он полностью ее сокрыл под собственной мощной и широкой ладонью, в свою очередь, прижав длань Лины к ласкающейся, шелковистой поверхности травы. И, наконец-то, отвел от нее взгляд так, что и мне удалось развернуть голову и взглянуть на чуть колеблющуюся зыбь озерной воды, отражающей, кажется, в себе не только светящуюся полосу света охватывающего небосвод, но и оттенки голубо-розового, и миллиарды звезд в виде ярких проблесков мельчайших точек.
  - Знаешь, любимая, - вновь заговорил мужчина, сказанным и вовсе вызывая во мне чувство острой ревности. – Думается мне, что Вселенной не зачем создавать отражение Галактик, - продолжил он, и собственными мыслями, высказанными вслух, также мгновенно снял с меня раздражение, так как заговорил о том, что становилось интересным. – Не зачем создавать подобные друг другу системы, планеты на которых живут в схожих обществах люди. Системы, планеты, общества подобные и, одновременно, зеркальные один относительно другого. А значит имеющие полярные общественно-политические формации, уровень производства, нравственные устои. Возможно даже антагонистические мировоззрения, традиции, исторический путь. Тем более эта концепция разработанная Дари Дедил становится несуразной с точки зрения расположения вторичной нам Галактики. Почему она должна находится на ином конце диагонали, расположенной относительно одной из главных осей описанного в трехмерном пространстве эллипса? Почему, например, не соседничает с нашей Галактикой или хотя бы входит в Местную Группу галактик. Может оно как данное расположение и вовсе будет невозможным вычислить? Как в понимание ее положения, так и самого существования.
  Беловук снова смолк, вероятно, он хотел, чтобы его мысли оспорила Виклина, или хотя бы высказалась. Но так как я ее заместил или заслонил собой, нейронными связями мозга, личностью, душой, она молчала.
  Молчал и я.
  В отличие от Беловука, понимая, что данная теория зеркально-диагонального отражения Галактик может быть истиной, и подтверждена моим перемещением. И может быть, всегда ошибались земляне, разыскивая Антиземлю, Глорию, Нибиру, обращающуюся вокруг Солнца по орбите, что и наша Земля в противоположной, диагональной точке, а правы именно жители Радуги. Так как мыслили масштабнее, значительнее, потому располагали во Вселенной на противоположной точке относительно Млечного Пути, точно такую же Галактику.
  Астрального двойника в виде Галактики, системы, планеты, меня, как отдельной составляющей этой в целом огромной Вселенной.
  Ведь не зря на небе сейчас туманное свечение Млечного пути. Не зря из зимнего периода я попадал в лето, из мужчины в женщину, из сна в бодрствование, из гавнюка в человека высокой моральной нравственности. Из общества капиталистического, отягощенного религиозным суеверием, в общество коммунистическое (явно коммунистическое), основанном на вере в собственные силы.
  Я молчал еще и потому как сейчас мог единым вздохом рассказать Беловуку о своем мире, о перемещение и тем самым подтвердить идеалы моей Лины. А может быть своим рассказам мог подвести эту чудную девушку, нежный запах напитанный сладостью цвета и ароматом миндаля которой я помнил все дни, и нес в своем мозгу, личности, душе. И этот чудесный зеркально-отраженный мир, наполненный розоватыми тонами небосвода точно всем своим видом, свежим воздухом, негромкими звуками демонстрировал лучший, совершенный образ жизни, а потому, наверно, и казался мне розовым. Легкий ветерок, будто прибавивший в силе, касаясь кожи Виклины, нес на себе слегка кисловатый дух озера и пряность травы, что переминали ее пальцы, а в сочетании с непрекращающимся стрекотом сверчка, раскатистым покряхтыванием хора лягушек и изредка подпевающей ему птахи, и вовсе делал это место, эту девушку недосягаемо прекрасной. И не столько в понимании удаленности самой Галактики, сколько в ущербности меня, бывшего всегда избалованным эгоистом и бессовестным хамом.
  Мой взгляд, словно ощупывающий поверхность воды озера, медленно сместился вверх и вновь прошелся по белесой туманной полосе Млечного Пути, к собственному удивлению выудив по его длине знакомое созвездие Кассиопеи, похожее на английскую букву дабл ю, на привычном ему месте. И замер на ней, такой остановкой, точно делая саму теорию разработанную Дари Дедил в собственных глазах подтвержденной практически.
  - Ты, молчишь, дорогая, - после значительной паузы отозвался мужчина. Он теперь смотрел вдаль, пропуская и саму зыбь серебристой воды озера, уткнувшись взглядом в рубеж горизонта. – Ну, хорошо, любимая, и не станем о том спорить. Оставайся при своем мне мнении, я не стану тебя переубеждать. Каждая мысль, воззрение или догадка имеют право на существование. Ведь у нас в обществе первенствующее значение имеет свобода воли, суждений, мировоззрений.
  - От каждого гражданина по его способностям и каждому по его потребностям, - вставил зачем-то я и, наверно, со стороны это выглядело слишком тупо.
  Может поэтому Беловук очень резко поднялся с земли, не выпуская руку Лины из своей, и потянул меня следом, заставляя также встать на ноги. Он был одет в льняные, серые брюки, свободного покроя, несколько зауженные книзу и рубашку навыпуск, подобной той, что была на Виклине. Туникообразную, по длине почти доходящую до колен, с узкими, длинными рукавами, круглым вырезом и прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди. На ней также имелись клинообразные вставки расширяющие подол, ромбические ластовицы в области подмышек, и вышивка (красными и синими нитями) на вороте, подоле и краю рукавов (в отличие от женской не собранных на запястьях в складки). А тканный шнурок с длинными кистями, одинаковой ширины, опоясывал рубашку сверху, и такой же облегал тонкую талию моей девочки. Их схожесть, как и общий фасон рубашек, точно указывал на определенную традицию этого народа, а может какой-то обряд.
  Беловук, впрочем, не отозвался удивлением на выплеснутую мною и не имеющую отношения к беседе фразу, зря я беспокоился. Он вспять тому довольно засмеялся, и, склонив голову, чтобы разглядеть лицо Виклины, бойко сказал:
  - И это тоже, дорогая. Но я имел в виду совсем другое. Никто не может быть принужден к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них.
  «Странно, - подумал я про себя, - эта цитата похожа на статью из нашей Конституции, поддерживающей, однако, капиталистический общественно-политический строй".
  Я так подумал, но вслух не стал ничего говорить, потому что осознавал собственную необразованность. И это несмотря на то, что последнее время, благодаря встречи с Линой, стал интересоваться историей, философией, жизнью общества. Впрочем, мне, разумеется, было еще очень далеко до знаний Беловука, и (как мне казалось) вообще недостижимо до эрудиции Лины. Поэтому я не спорил, лишь внимал, и вновь промолчал.
  - Надо возвращаться, дорогая, - протянул мужчина и слегка приобняв за талию девушку привлек к себе. - Скоро будет отбой. И если я в свой срок не верну тебя в лечебный центр, твой врач и по совместительству мой руководитель Осмак Санко, больше не доверит мне, мою любимую. И это несмотря на то, что мы теперь муж и жена.
  
  Глава семнадцатая.
  Не знаю, как я смог сдержаться и не закричать от озвученного Беловуком. И это даже не касалось неприятной новости, что Лина лежит в лечебнице, а относилось лишь к известию, что она теперь его жена.
  Впрочем, меня так мотнуло от услышанного, что я был благодарен Беловуку, который поддерживал тельце моей девочки, и тем не позволил ей упасть.
  Ей и, разумеется, мне!
  Хотя о себе я не думал, понимая, что навредить мне невозможно. И с легкостью можно навредить моей девочке...
  Моей...
  Теперь я не мог так ее звать, потому что она принадлежала этому мужчине, медленно бредущему около меня, и все еще придерживающего за талию.
  Я и вообще, если судить честно, не мог ничего...
  Ни здесь, на Радуге, ни там, на Земле.
  Не желая как-либо пакостить Линочке, сейчас я должен был подчиниться Беловуку и направиться к комплексу зданий, оказавшемуся лечебницей. А вернувшись на Землю всего-навсего, что и мог так это выть от тоски по моей девочке.
  Завыть мне захотелось и сейчас!
  Громко так, раскатисто!!! Вскинув вверх голову и уставившись в небосвод усеянный звездами, по мере нашего хода несколько бледнеющих в сияние, за счет света отбрасываемого фонарями комплекса лечебницы. И, чтобы никоим образом это не сделать, я, прервав тишину, спросил:
  - Беловук, мне еще долго находится в лечебнице?
  - Не могу ничего сказать, любимая, - отозвался мужчина, вновь своими ласковыми словами вызывая во мне острые приступы ревности. - Это буду решать не я, а Осмак Санко. Он проведет повторную диагностику организма и тогда сообщит мне о дате выписки. Думаю, это вопрос двух-трех дней не более. Тем более ты перестала утверждать, как это было ранее, что в тебе ощущается присутствие какой-то сторонней личности.
  Он теперь резко остановился и, одновременно, сдержав мою поступь, заглянул прямо в лицо, словно стараясь прочесть мысли. И желваки на его крупных скулах заметно качнулись, придав персиковому оттенку кожи красные тона, видимые даже в относительно темной ночи, вероятно, мужчина нескрываемо волновался.
  - Я надеюсь, ты, дорогая, - голос сейчас прозвучал и вовсе еле слышно, так Беловук его понизил, верно, тем шепотком, стараясь оправдать собственный вопрос. - Говорила о происходящем с тобой Осмаку Санко откровенно. Пойми, - и волнообразное дрожание с повышением голоса, однозначно, указали на страх мужчины. - Я не хочу обидеть тебя не доверием. Но после того как ты месяц назад потеряла сознание на улице Мологе, и пролежала неделю в лечебнице, поправляясь, мне все время кажется, тебя, что-то гнетет. И ты почему-то не хочешь рассказать мне об этом, как раньше.
  Он теперь склонил голову еще ниже, и я увидел, как в уголках его удлиненной формы глаз блеснули капельки слез. Несомненно, Беловук очень сильно любил Лину, много больше, чем я. Ведь я, в отличие от него, сейчас снова подумал о себе.
  Я подумал... Предположил... Нет, я захотел, чтобы Лина оказалась замкнутой по причине того, что слышала меня, восприняла меня, как я ее. Словом, я захотел, чтобы она полюбила меня.
  Меня! такого "избалованного эгоиста и бессовестного хама", - как крайне точно подмечала моя бывшая супруга Маришка.
  От очевидной такой ущербности, я рывком вырвался из объятий Беловука, не в состоянии наблюдать его нравственность и собственное себялюбие, словно даже не приметившего, что по моей вине Лина лежала в лечебнице, и теперь вновь в ней находилась. И неспешно шагнул вперед, в поросль низкой травы огладившей мои ступни, потому как мы оба оказались босыми. Он нагнал меня враз, и, ухватив под локоть, с ощутимой виной сказал:
  - Дорогая, прости, прости меня за недоверие. Я просто очень тебя люблю, и не представляю свою жизнь вне тебя. Лишь по этой причине так часто высказываю, свое беспокойство.
  В этот раз я не ответил, лишь резким движением вырвал из его рук локоть. Нет! не то, чтобы стараясь задеть его или насолить ему, просто ощущая истинность чувств Беловука к Лине, и опять сравнивая их со своими напитанными эгоистическими помыслами.
  Трава, лоснясь о мою кожу, принимала в объятия стопы почти до лодыжки, выказывая собственную нежность и удивительную ровность. Иногда, впрочем, на этой неширокой поляне бросались в глаза растущие низкорослые кустики, чьи веточки венчались крупными цветами, даже в правящей ночи и сокрытых соцветиях распространяющие легкий сладкий аромат.
  Погодя неспешного такого движения, когда Беловук нагнав меня и поравнявшись, пошел рядом, правда, более не затевая разговора, впереди значительнее выступил комплекс зданий. И так как сам комплекс поместился в относительной низине, в сравнении с тем местом, где были мы, и находилось озеро, я с легкостью рассмотрел здания расположенные параллельными двумя рядами вдоль широкого проспекта. Больше походящий на бульвар, он, похоже, предназначался для прогулок людей, так как на нем наблюдалось отдельное движение их фигур. Ближайший к нам ряд одноэтажных домов был плотно прикрыт широкой полосой леса, состоящего в основном из рослых берез и осин. А сами здания (главным образом в виде прямоугольных, длинных узких бараков) смотрелись сложенными из камня, уже видимого мною тут на Радуге. Тех самых каменных блоков не менее полутора метров в длину и сантиметров пятьдесят в высоту, напоминающих мрамор не только гладкостью, но и бело-желтоватым отливом, будто расплывшихся на воде оттеночных, маслянистых пятен. Крыши здесь, однако, были плоскими из желто-серой черепицы, а высокие стрельчатые окна так ярко светились, что озаряли собой окружающие их тополя. Эти деревья, точно прикрывающие последний ряд леса, в отличие от непрестанно дрожащей листвой осины, и с повисшими ветками березы, выглядели высоченными, а их шатровидные кроны, видимо, в жаркий день создавали отличную тень.
  Деревья росли и на широком бульваре между двух рядов противолежащих зданий. Хотя в этом случае они все были низкими, и своим расположением не столько создавали тень, сколько красоту. На бульваре в большом количестве размещались также миниатюрные фонтаны, водопады, клумбы с цветами и множество скамеек, видимых даже издалека.
  Пройдя сквозь одну часть леса, в частности участок молодых осин, потому как деревья тут росли небольшими делянками. Вступили в полосу более рослых, где деревья с расхлябанной кроной смотрелись старыми, их толстая часть ствола перед корневищем была потрескавшейся и потемневшей. Впрочем, сама кора в сияние Млечного Пути и звезд переливалась зеленовато-серым цветом, точно подсвечиваемая изнутри. Листва осин так слышимо дрожала, что порой казалось в этом лесу, за каждым деревом прячутся шепчущиеся о чем-то люди. Почва в осиннике поросла травой совсем низенькой, похоже, данный участок земли был искусственно облагорожен, потому как на нем не просматривалось сухих веток, опавших стволов или даже пеньков.
  Беловук до этого шедший подле меня, шагнул внезапно влево, и, склонившись, поднял с земли обувь, как я приметил какие-то легкие сандалии, потому что подцепил их лямки большим пальцем. Это я увидел, даже не останавливаясь, лишь кинув косой взгляд вслед его движения.
  Полоса почвы, на которой росли осины, также резко закончившись, как и сами деревья, вошла в прохладное полотно дорожки расположившейся между двумя зданиями. И Беловук придержав меня за плечо, остановил движение. А сам не говоря ни слова, тотчас опустился на присядки, и, положив на дорожное полотно две пары обуви, принялся обувать сандалии на ноги Лины. Я, было, хотел возмутиться, но после сдержался. Оно как в его действиях плыла такая уверенность, видимо, Виклина всегда позволяла ему это делать, и мой отказ мог навлечь на девушку неприятности столь странного поведения. Сандалии были простыми, с тонкой подошвой и двумя лямками, укрепленные возле большого пальца и на лодыжке, где застегивались на клепки (как я понял).
  Пока Беловук возился возле ног Лины, а после надевал обувь на себя, я оглядел дорожку, на которую мы вышли, и которая стыковалась с бульваром. Не очень широкая, она, впрочем, разъединяла пространство между двумя зданиями, входы в которые прикрывали широкие деревянные двери, расположенные в стенах обращенных друг к другу. Небольшие крылечки, круглые клумбы с цветами перед ними прекрасно наблюдались за счет яркого света, каковой истончали два фонаря. Они стояли, словно подпирая углы строений, и будучи высокими с мощными, плоскими тарелочного вида светильниками, изливали такой насыщенный свет, что его хватало не только на сами входы в здания, на крышу, но и прилегающую территорию, в том числе и проходящего по краю осинника.
  Обувшись сам, Беловук поднялся с присядок, и, более настойчиво сжав мою руку в своей ладони, направился по дорожке между двух зданий к бульвару. Двери в строениях оказались закрытыми, потому я не смог разглядеть внутренности их, хотя четко для себя отметил названия растущих на клумбе розовых и голубых незабудок, охваченных темно-зелеными, широкими листами, к моему удивлению цветущих ночью, и даже распространяющих очень тонкий сладкий аромат.
  А может это так пахла моя Лина...
  Я уже ни в чем не был уверен... оно как ощущал ее запах напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус все время.
  Выйдя на бульвар, где оказалось довольно много людей, не только прогуливающихся, но и сидящих на деревянных скамейках, лавочках, отдельных плетеных креслах, мы повернули налево и направились вдоль зданий вперед по ходу движения. За проходящим рядом корпусов зданий, таких же одноэтажных каменных, пролегающих по правую сторону от бульвара располагалась полоса леса, подобная той из которой мы только вышли, определенно, перемещающая делянками осину и березу, молодую и старую.
  Яркость света на бульваре значительно прибавилась. Можно было даже сказать, что ночь тут сменилась днем, полностью заслонив ночное небо. Потому как с находящихся вдоль зданий фонарей, и протянутых между ними прозрачных, широких полос разом лился бело-желтоватый свет, а миниатюрные фонтаны, водопады, клумбы с цветами опять же подсвечивались изнутри. И если текущая вода в основном перемещала голубые тона, то растения на клумбах (также разнообразных форм: круглых, квадратных, треугольных) сияли в основном розовым, красным, фиолетовым светом. Тут перемещали свет даже стволы, ветви деревьев так, что проходя мимо таковых, я не сумел понять, каким образом на них размещены источники электричества.
  Еще меня поразило, что люди здесь, не важно, сидящие, или проходящие совсем не напоминали больных, видимо, не являлись лежачими, а числись уже выздоравливающими или идущими на поправку. В этой части местности почти не слышалось гула машин, может потому, как прежде правящую тишину заглушал говор, смех людей, хотя откуда-то издалека все-таки доносилось однотипное гудение.
  - Дорогая, ты почему сегодня такая молчаливая? - прервав наступившую между нами затяжную паузу, спросил Беловук, и нежно пожал мою руку.
  - Так, просто, - отозвался я, лишь сейчас уловив, что с полос света вниз льется не только чуть воспринимаемая слухом мелодия, чем-то напоминающая классическую музыку, но и нежный запах, не цветочный, а вроде как наполненный горьковато-сольным привкусом морской воды.
  - Тебя проводить до комнаты, в твоем корпусе, или ты дойдешь сама? - вновь спросил Беловук и в его словах я ощутил просьбу, словно он мечтал, чтобы ему позволили остаться, но вслух об этом не решился сказать.
  Удивительно для меня, что, будучи таким бесчувственным эгоистом, я уловил в выдохнутой им фразе эту просьбу, и даже сумел ему посочувствовать. Так, вроде попав в это зеркально-диагональное отражение собственной Галактики, и сам стал превращаться в другого человека, испытывать иные чувства, желания, стремления или только ими заразился.
  - Пойду сам... сама, - мгновенно поправившись, ответил я. Не то, чтобы я собирался идти в какой-то корпус, просто желая как можно скорей избавиться от Беловука, его просьб и нежных пожатий, к которым попеременно чувствовал ревность и понимание. Ведь, в самом деле, почему Лина не должна любить этого заботливого, умного и красивого мужчину, предпочтя ему меня...
  Меня...
  Прибывающего в ее жизни в состоянии души, личности, сети нейронов, а может всего-навсего единой мысли.
  - Знаешь, Беловук, - начал было я.
  - Вук, - мягко отозвался он, останавливаясь и придерживая меня. И я, также сдержав шаг, замер. Мужчина, между тем подхватив меня под левый локоть и развернув в свою сторону, несколько склонил голову, таким образом становясь ближе.
  - Да! Вук, - торопливо поправился я, одновременно, отводя от него взгляд и уставившись в расположенный справа от нас небольшой фонтан. - А если все-таки предположить, что существует то самое зеркально-диагональное отражение нашей Галактики, есть подобная нашей системе, система и планета. И тот, человек о котором я говорила... Тот, который любит только себя, который бездельник, лентяй и хам, он внезапно оказался на нашей Радуге, и, остановившись напротив, посмотрел в твои глаза... Чтобы ты ему сказал? - спросил я, впрочем, взгляд не стал переводить, побоявшись, что не выдержу честных, искренних глаз Беловука, умеющего ценить, любить, такого заботливого и умного.
  Сам же я неотрывно смотрел на фонтан, огороженный невысоким мраморным голубоватым бордюром, повторяющим форму круга, он выплескивал из себя струю, которая образовывала тонкий водяной купол из ниспадающей воды. Не только сама льющаяся вода здесь подсвечивалась голубым фоном, но и отдельные пузырьки на ней имели разную форму и оттенок от темно-фиолетового вплоть до лазурного. Мельчайшие пузырьки воды порой (когда ощущался легчайший порыв ветра, проскальзывающий по бульвару) отлетали в сторону, покрывая стенки огораживающего водоема бордюра и прочерчивая на них линии, скатывались вниз на темно-серое асфальтное полотно дороги, опять же неторопливо впитываясь в него. И тепло этого мира, этого летнего вечера навевали на меня тоску, по всему тому, что я не имел тут, на Радуге, и потерял там на Земле.
  - Ничего бы я ему не сказал, - наконец, ответил Беловук, и, сместив руки вниз, обвил ими талию Лины, слегка притянув ее к себе ближе. - Что можно говорить бездельнику, лентяю и хаму, да еще и такому который любит лишь себя. Разве нужно, что либо доказывать человеку, который не считает основой собственного существования, труд. С таким напрасным станет о чем-либо толковать и не имеет смысла что-нибудь доказывать. И раз на его планете данное понимание жизни является нормой, ты не сумеешь, ему ничего противопоставить, привычное тебе. Так как для нас радуженцев труд не средство для выживания, а основная потребность человека, базирующаяся в первую очередь на творческом подходе. Включающем в себя созидание не за счет давления, указания, руководства, а путем осознания данной необходимости.
  Он замолчал, а я тотчас переместил взор и заглянул в удлиненной формы его глаза, где заключенные в розовой склере поместились зеленые радужки лишь по окоему с черным зрачком имеющие небольшие всплески коричневого цвета, так похожие на мои. И там, точно в зеркале увидел призрение не только к себе, но и, обобщенно, к землянам, которые живут столь не полноценно, что не находят в труде радость, в ночи звезды, в дуновение ветра аромат любимой женщины. Я словно прочитал в его глазах приговор для себя, на вечное скитание без права на любовь к той, каковая не могла и не умела прожигать столь бездумно свою жизнь как земляне.
  Не знаю, что в этот момент просквозило в моем взгляде, оно как Беловук (хотя и, очевидно, желал) не стал целовать губы Лины, он лишь нежно прикоснулся к коже ее лба, задержавшись там чуть дольше положенного. А затем с той же ощутимой нежностью так, что я ощутил то через его дыхание, сказал:
  - Я приду, завтра, дорогая, часиков в пять! Синя обещала привезти Сорочая и мы тогда прогуляемся по окрестности, и сходим, как ты и хотела, на озеро Святое.
  Он вновь коснулся губами лба моей девочки, и, выпустив нас обоих из объятий, шагнул назад. Рука Беловука медленно огладила спину Лины, и, сместившись к локтю, ласково его пожала, и только после этого он развернулся и направился в ту сторону, откуда мы пришли, оставив меня одного.
  А несколькими минутами позже, когда его фигура поблекла в сияние света, льющегося из
  протянутых между зданиями прозрачных широких полос и фонарей, откуда опять же доносилась легкая музыка и горьковато-соленый морской аромат, внезапно послышался очень приятный женский голос, который сказал:
  - Доброго вечера, дорогие товарища! Согласно местного времени, третьего географического часового пояса, совпадающего со временем в столице нашей Родины городе Гардарика, равному двадцати двум часам, пятнадцатого серпеня семь тысяч пятьсот двадцать второго года, на территории корпуса лечебницы номер три города Молога объявлен отбой! Всех посетителей и гостей просим покинуть территорию лечебницы, а пребывающих пройти в корпуса и свои комнаты для принятия процедур и отдыха! Здоровья вам, дорогие товарищи!
  
  Глава восемнадцатая.
  Беловук уже скрылся из моего наблюдения, смешавшись с идущими людьми, не только теми которые направились вслед него и являлись посетителями и гостями, но и теми которые шли в направлении зданий лечебницы. Впрочем, сейчас одних от других было сложно отличить. Тем более не просматривалось ни одного больного в привычном для меня понимании. Ну, там, на костылях, в инвалидной коляске, с перебинтованной, загипсованной рукой или ногой. Словно в лечебнице номер три города Молога больных то и не имелось, а те которые находились в ней, более соответствовали сравнению ходячие или выздоравливающие. Да и одеты они были в уже знакомые мне бермуды, рубашки, разнообразных фасонов юбки, брюки, футболки, косоворотки, цветастые сарафаны.
  Видимо, правильным было название у данного учреждения – лечебница, где людей лечили, а не вызывали у них боль, как это зачастую происходило в подобных заведениях на Земле. И лица у людей, направляющихся в сторону зданий уж совсем не соответствовали боли, печали, как присущее вообще переживающим болезни. Вспять того они сияли улыбками, а негромкий смех, создавал впечатление полной радости здесь пребывающих, точно на курорте или в доме отдыха. Эти довольные, счастливые люди так сильно отличались от тех с которыми я жил, потускневшими, потерявшими не только яркость, но и собственную исключительность, и уже при жизни превращенных в безликие тени.
  Очевидно, мой растерянный вид, вызывал в людях беспокойство, потому как некоторые из них с видимым участием оглядывали меня. Потому, чтобы не привлекать их внимания, я (не долго думая) пошел в ту сторону, куда направился Беловук и сейчас уходили остальные посетители лечебницы.
  Больничный комплекс растянулся на приличное расстояние, да и я шел не спеша, чтобы не догнать Беловука (вдруг он там где-нибудь решил задержаться), а когда здания по обе стороны от бульвара закончились, он, основательно сузившись, вошел в неширокую дорожку, пролегающую по дубовой аллее. В ней деревья смотрелись сплошным фоном, и если в лесу окружающим лечебницу осины и березы росли в ровную линию, то здесь были высажены без какого-либо строя, в виде густых зарослей. Казалось, это просто в лесной чаще, вырубив узкую просеку, проложили дорожку. Впрочем, молодость деревьев, относительно невысоких с раскидистой кроной, отсутствие под ними на поросшей мелкой травой почве упавших стволов и ветвей, а также установленные по огранке дорожки фонари с натянутыми между ними широкими прозрачными полосами, чем-то напоминающими пленочный материал на Земле, освещающими (хотя и более приглушенно) всю эту местность, говорили, что за этими дубравами также ухаживают людские руки.
  По той дорожке внутри просеки леса, я шел минут двадцать, впереди и позади меня, а также подле двигались и другие люди Радуги. Они не спешили, определенно, прогуливаясь, уходя от знакомых, родственников и наслаждаясь теплым летним вечерком, сиянием отдельных выхваченных взглядом в небосводе, напитанном синью цвета, а потому и кажущимся черно-лиловым бархатом, ярких звезд. Ранее едва воспринимаемый гул, сменился на более ощутимый, точно движущихся огромных механизмов, в который вплелся и вовсе громкий, веселый смех, вопли радости, а впереди стало проглядывать какое-то мелькание устройств и огней.
  Когда же полосы леса, по обе стороны от дорожки, враз оборвали свой строй, передо мной открылся панорамный вид парка аттракционов. И если справа от меня поместилась цепочная карусель, а слева карусель на вращающейся платформе с прикрепленными к центральной стойке местами в виде лошадей, медведей, львов и даже тигров, то впереди находилась башня свободного падения (с нанизанными на тор местами для пассажиров). Где-то на небольшом удалении в ярких огнях мелькали движущиеся по извилистой катальной горке вагонетки, а еще дальше просматривалось неспешно вращающееся колесо обозрения. Радостный смех и визг доносился со стороны американских горок и с башни свободного падения, в тот момент, когда тор вместе с пассажирами падал вниз.
  Возле каруселей царила тишина, еще и потому как людей там было не так уж много. Они в основном, где еще и катались, так на экстремальных аттракционах. Большая часть радуженцев, пришедших со мной из лечебницы, проходила мимо аттракционов (которых с очевидностью в парке имелось не мало), и целенаправленно двигалась по широкой аллее, где хоть и не росли деревья, во множестве располагались небольшие фонтаны (вода в каковых билась сразу из каменной отсыпки покрывающей землю или огромных радужно переливающихся прозрачных шаров), водопады, горки, прудики (обязательно в форме цветков), клумбы с цветами (тогда в форме животных), скамейки и лавочки. Миниатюрные избушки, собранные из узких ярких оттенков бревен, с одним окошком, разместившиеся на двух коротких и точно куриных ножках, впивающихся в поверхность асфальтного покрытия всеми пятью загнутыми когтями встречались на алле то там, то сям. Слегка покачиваясь, справа налево, они изредка разворачивались на месте на сто восемьдесят градусов, и тем движением, словно связывали прошлое с настоящим, которое в отличие от землян радуженцы берегли, и, относили к семь тысяч пятьсот двадцать второму году.
  Я медленно прошел мимо каруселей, и, остановившись напротив американских горок, оглядел весь этот парк, яркий, красочный в сияние света (льющегося сверху от растянутых прозрачных светильников), огней (на вроде светодиодных гирлянд) и воды. Вновь ощутив внутри себя тугую тоску пропитанную чувством пустоты и собственной никчемности. В кругу счастливых, довольных жизнью людей, я, как и все земляне, безликая тень, понимал собственную чуждость этому миру, этому телу, и той любви, которую к нему питали. А мои чувства к Лине и вовсе казались смешными. И не только по причине удаленности меня как личности, но и в целом тех качеств моего характера (безделья, лени, хамства, эгоизма), которые радуженцы не имели, не признавали или уже давно от них избавились. От понимания собственной ущербности и чуждости этой планете и Лине, как супруге Беловука, сами собой из моих глаз потекли слезы. Хотя точнее будет сказать, слезы текли из глаз моей девочки, но были напитаны моими переживаниями, отчуждением и болью испытываемой от ревности и невозможности даже объясниться с тем по кому страдаешь.
  Теперь для меня, в связи с замужеством Линочки, пропадало и само понятие астрального двойника, не в смысле Галактики, системы, планеты, зла - добра, темного - светлого, ночи - дня, женщины - мужчины, инь - ян, а в значении лишь ее и меня.
  Внезапно в трех-пяти шагах от меня и еще дальше, сразу в нескольких местах зрительно воспринимаемо, появилась полупрозрачная фигура голографического изображения девушки. Она стояла в полный рост так, что в первый момент я, аж! вздрогнул, когда девушка возникла вблизи меня в цветастом сарафане, одетом на белую рубашку и подпоясанная тканым поясом. Несмотря на то, что это было голографическое полупрозрачное изображение, очень четко передавались на нем отдельные тона цвета, черты круглого лица с тонкими губами и чуть курносым носом, объемность самой фигуры и даже бело-молочный цвет кожи. А когда девушка, шевельнув губами, улыбнулась, показав перламутровый блеск верхних зубов, я и вовсе остолбенел от такой реалистичности. Легкий ветерок, который здесь в парке слегка колыхал белокурые волосы Лины, стараясь задуть их мне в рот, кажется, шевелил и светло-русые волосы, заплетенные в одну толстую косу, на голографическом изображении. Не только на этом изображении, что поместилось в трех-пяти шагах от меня, но и тех, которые располагались более удаленно, и коих я насчитал с десяток.
  - Дорогие товарищи! - разом заговорили голографии, впрочем, их насыщенные, полные мягкости звучания голоса, шли одним фоном. - Администрация городского парка еще раз поздравляет вас с народным праздником спожники, уходящим в своих традициях в глубокую древность. К середине последнего летнего месяца серпень заканчивалась жатва, переработка урожая пшеницы, ячменя и других зерновых. И наши предки отмечали этот замечательный праздник, трепетно сберегая как заготовленные семена, так и саму летопись планеты Радуга и страны Тэртерии. Администрация парка также напоминает, что в связи с праздничным днем аттракционы продолжат свою работу до двадцати четырех часов по местному времени города Молога! Не забывайте, дорогие товарищи, что многих из вас ждут рабочие места, не только завтра поутру, но и ночные смены! Приятного вам отдыха!
  Голография девушки еще раз широко просияла мне, блеснув двумя удивительными по тональности синими радужками глаз и пропала, а я торопливо оглядевший пространство вокруг себя, только сейчас приметил, что возле аттракционов нет билетчиков, кассиров. Да и сами люди ожидающие окончания движения вагонетки по американским горкам не создают очередь, а стоят небольшими группами, весело беседуя, улыбаясь и смеясь. И тем, словно в противовес, вызывая во мне чувство сожаления в понимании недоступности данного мира.
  - Лина! - послышался отдаленный окрик, и я сам не знаю почему, резко дернул голову в сторону, туда, откуда он донесся, повернув ее вправо. Тотчас увидев торопливо идущую в моем направлении троицу, двух ребят и девушку, видимо, годами сходных с Виклиной. Они шли как раз со стороны аллеи, которая вела в лечебницу, и смотрелись если не запыхавшимися, то явно взволнованными.
  - Лина! - еще даже не доходя, опять проронила девушка, вероятно, ей была присуща торопливость разговора и движения, потому как она шага на три обогнав ребят, подскочив ко мне первой, заключила в объятия.
  - Ну, ты, что дорогая, мы же, как договорились? - продолжила он с тем же волнением, и чуть отклонившись от меня, заглянула в лицо своими узкими по форме глазами с темно-серой радужкой, окутанной розовой склерой. - Ты, проводишь Беловука и дождешься нас возле фонтана напротив твоего корпуса. Эт, хорошо, что Земко тебя увидел, а так бы мы, непременно, разминулись.
  Это была красивая девушка, хотя и не такая как Виклина. Впрочем, ей также было не отказать в четкости и мягкости черт лица, пропорциональности фигуры, упругости груди и попки (да, простит меня Линочка за такие подробности). Ее круглое лицо с заостренным подбородком и уже ставшими привычными для меня выступающими скулами имело очень нежный бежевый оттенок кожи, однако на шее, руках и ногах (так как она была одета в облегающую белую майку и короткие кожаные черные шорты) тон их смотрелся более темным, слегка даже золотистым. Не широкий лоб, высокий нос с выступающей спинкой и такой же выступающий рот с блестящими алыми губами, словно указывали на лидерские качества девушки, выдавая в ней активность и решительность. А широкие светло-русые ресницы, брови, поднимающиеся дыбом на конце, и короткая с рваными концами и густой челкой стрижка, демонстрировали мужественность ее натуры, открытость глаз, губ и шеи.
  Девушка рывком выпустила меня из объятий, и, отступив назад, качнула головой в сторону стоящего справа от нее парня. И я, по инерции, двинувшись взглядом по проложенному ей ходу и вовсе оторопел. Потому как черты юноши мне показались очень знакомыми. Квадратной формы лицо с широким, угловатым подбородком, миндалевидные глаза, небольшой с горбинкой нос, светло-красные одинаковой формы губы, белокурые волнистые волосы (подстриженные наподобие шапочки, с полностью оголенным затылком и взъерошенными во всех направлениях локонами верхнего уровня) да редкие веснушки на розово-белой коже щек, лишь минутой спустя были мною соотнесены с дедом Лины, Горясером. А когда юноша, дернувшись ко мне, поцеловал в щеку, сделав это по-родственному, по-свойски, я почему-то понял, что передо мной тот самый Земко. Он под стать деду Виклины был не высоким, коренастого сложения, и почти на голову возвышался надо мной, а зазвучавший его голос имел мощь, хотя и явственно уступал в силе басу, похоже, относясь к баритону.
  - Здравствуй, сестренка, - сказал он, с ощутимой заботой и серо-голубые его глаза, кажется, исследовали меня вдоль и поперек. - Ты, что плакала? - очень тихо спросил Земко, и как выяснилось по-совместительству брат Лины, да вскинув вверх правую руку, пальцами огладил поверхность моей кожи на щеках. - Тебя огорчил, Вук? Я же говорил тебе, - так и не дожидаясь ответа, торопливо проронил он, - просил тебя, не спешить с этим замужеством. А, ты... ты мне ответила, что я не могу понять твоих поступков, - Земко досказал это с какой-то ощутимой болью, точно он также как и я был против того поспешного брака, и хотел в том удержать свою сестру. Вероятно, родную сестру, так как темно-синяя радужка его глаз почти не заглушаемая розовой склерой, словно на миг даровала мне возможность увидеть ясные ланиты моей любимой девочки.
  - Нет, все в порядке, Земко, - отозвался я, действуя по наитию, и качнул отрицательно головой, стараясь отвести всякие подозрения от отношений между Линой и Беловуком.
  Земко вновь нежно поцеловал меня в щеку, и, шагнув в сторону, улыбнулся сильней, с очевидностью, не поверив моим словам, хотя и не собираясь допытываться.
  - Ну, что мы едим или нет, - в разговор вступил второй парень такого же роста, что и брат Виклины, с более худощавой фигурой. И я, рывком переведя на него взгляд, поразился бледно-белой коже юноши не только лица, но и обобщенной покрывающей все тело. У парня, как представителя этой расы, а может и планеты, были знакомые мне выступающие скулы и розовая склера глаз. Хотя высокий и широкий лоб, небольшой костистый нос, крупные с треугольным разрезом и карими радужками глаза, выпяченный подбородок и оттопыренные уши (видимо за счет того, что он был обрит налысо) определяли его индивидуальные и довольно приятные черты. Про него, как и про Земко, девушку, да и вообще всех мною виденных радуженцев, желалось сказать, что это очень красивый народ, раса.
  Ребята были одеты в черные футболки и желтые мешковатые шорты, а на ногах, как впрочем, и на ногах девушки поместились ярко оранжевые кеды-мокасины на тонкой черной резиновой платформе.
  - Разумеется, едим, правда, Лина? - спросила девушка и схватила мою руку, зажав ладонь в своей. Я, было, открыл рот, чтобы отказаться, так как не знал, стоит ли мне куда-то ехать, но потом враз его закрыл, вспомнив, что Лина договорилась с ними о встрече. А я... Я не хотел вредить моей любимой девочке, не хотел ее как-либо подводить.
  - Правда, правда, Каля, - отозвался Земко, в той короткой фразе, наконец-то, сообщая мне, имя девушки и схватил мою вторую руку, схоронив ее в собственной широкой ладони, вплоть до запястья. - Моей любимой младшей сестренке просто необходимо побыть среди сокурсников, на лоне природы да еще в такой чудесный летний день!
  
  Глава девятнадцатая.
  Мы уже порядка двадцати минут ехали в открытых кабинках по канатной дороге, покинув городской парк. В этом случае кабинка представляла собой две пары кресел укрепленных друг напротив друга, подобно тем, что помещались на колесе обозрения, в центре которого располагался невысокий столик. Ограда в виде металлических цепочек, окружала кабинку вплоть до метрового уровня, а мягкие сидение, отсутствие крыши делали и вовсе полномасштабное обозрение местности.
  Канатная дорога протянулась между очень редкими металлическими опорами от парка аттракционов, в частности от колеса обозрения, вплоть до поселения Волоша (как пояснил мне Земко). И если по началу я наблюдал позади нас яркие огни парка, а под нами протянувшееся лентой полотно дороги с движущимися по ней в свете фонарей автомашин. То погодя, когда сама канатка углубилась в лесные пространства всего-то, что и смог увидеть так это полотнище крон деревьев, в сияние которое истончали мерцающие крупицы звезд и светящаяся полоса туманного света Млечного Пути.
  Впереди, однако, участок леса, который явственно составляли береза, ольха, липа, клен, ильм, за редкостью дуб или хвойные деревья, завершался каким-то нагорьем. Не то, чтобы высоким, так как сами вершины смотрелись там одиночными, просто в сравнение с высотой канатки значимыми. Впрочем, их освещенные сравнительно ровные склоны, казались каким-то очередным возможным аттракционом. В стороне от тех возвышенностей протекала широкая река, узнаваемая по оставленной ее руслом просеке, и чуть поблескивающей в сияние звезд серебристой воде. Сама канатная дорога была проложена в промежутках леса, где росли более низкие деревья.
  Все то время, что мы ехали, присутствующие со мной в кабинке Земко, Каля и Ярец (как звали другого юноша) молчали, вглядываясь вдаль пространства, точно также как и я, им любуясь. Только в моем в случае впервые, в ихнем, определенно, нет.
  Теплый ветерок, здесь на высоте тридцати или более того метров, много сильнее колыхал мои волосы, порой запихивая их мне в рот. И я, вдыхая движение ветра, ощущал невероятную свежесть воздуха, словно пластами снятого с вершин гор, вместившего в себя не только исходную его чистоту, но и чуть воспринимаемую влажность.
   Я прервал тишину лишь, когда вершины гор нарисовались по правую сторону четко. И я к собственному ужасу или изумлению узнал в них форму построек земных египетских, ступенчатых пирамид. Тех самых, которые располагались на северо-востоке континента Африки вдоль течения реки Нил. Величайших архитектурных памятников Земли, к которым относилась одна из "семи чудес света" - пирамида Хеопса. И которые... которую я в свое время так сказать видел "в живую". Оно как мои родители в тот самый, свой срок, подарили мне и моей жене свадебное путешествие в Египет, с оплаченным и обязательным посещением пирамид.
  На Радуге три пирамиды стояли на приличном удалении друг от друга, будучи (как я ранее заметил) ярко освещенными, за счет сияния самих стен и окружены порослью леса. Не то, чтобы пирамиды смотрелись брошенными, а места вокруг них дикими, наоборот, и посадки в виде ровных рядов, и деревья (в основном березы) были явственно искусственными насаждениями.
  Самая крупная пирамида, та, которая на Земле называлась пирамида Хеопса, занимала центральное положение в отношении двух других (менее высоких) и расположившихся диагонально. Стены всех трех наблюдаемых пирамид не просто перемещали по себе свет, но и имели небольшую вогнутость в центральной части, и были облицованы (в отличие от земных) белыми плитами. А сами вершины всех трех пирамид венчали желтовато-розовые также в форме четырехугольных пирамид полупрозрачные камни, на вроде минералов.
  Минералы...
  Эт, я просто так предположил, что минералы. Видимо, потому как сами вершины смотрелись полупрозрачными, слегка переливаясь.
  Переливались светом, однако, и стены пирамид, точно на их поверхности были проложены светодиодные гирлянды. Хотя в основании одной из пирамид на высоком возвышении, и то виделось с высоты, по которой двигала кабинку канатка, располагалось ровное асфальтное или бетонное покрытие, а центральное место занимала статуя сфинкса. Высеченная из монолитной скалы и окрашенная в желтый цвет, по поверхности которой были раскиданы крупные пятиконечные звезды (словно подсвеченные изнутри), эта статуя повторяла формы лежащего на земле льва с человеческим треугольным лицом, широким лбом и острым подбородком. Лицом, которое несло в себе черты Лины и ее народа, выраженные скулы, с еле заметной горбинкой и чуть приподнятым кончиком нос, тонкие, изогнутые брови, пропорциональные губы и крупные миндалевидные окрашенные в розовый цвет глаза. Так как сама статуя вряд ли превышала двадцати
  метров, она смотрелась в сравнение с движущейся кабинкой канатной дороги низкой, хотя и относительно длинной.
  И здесь вновь отличаясь... Зеркально отличаясь от состояния на Земле, так как была не то, чтобы восстановлена, просто прекрасно сохранена. Потому как на Земле (о том мне рассказывала супруга Маришка) лицо сфинкса в прошлом изуродовали по приказу одного из шейхов, таким образом, выполнившего завет Мухаммеда, который (непонятно почему) запрещал изображать человеческие лица на скульптурах. Здесь же статуя сберегла не только свое лицо, но и носимый когда-то древними египтянами Земли полосатый фиолетово-золотой платок, немес (спускающийся своими концами на плечи), и урей (атрибут фараонов, в виде укрепленной на лбу золотой фигурки змеи), и длинную бородку, край которой упирался в вершину крыши расположенного между передними лапами сфинкса миниатюрного храма. Переливающееся розовым светом строение по форме повторяла четырехугольную пирамиду и было создано, возможно из того же полупрозрачного минерала, что и вершины самих пирамид.
  Оглядев этот замечательно сохраненный или воссозданный исторический памятник, я подумал, что религия на Земле зачастую (а может и всегда) вела человечество к извращенным понятиям, выступала тормозом в развитие науки и, определенно, коверкала общественно-политический строй, уничижала нравственность.
  Впрочем...
  Эта мысль пролетела в моем мозгу столь стремительно, что мне показалось, она никогда и не была моей, а являлась пришлой, хотя и очень разумной. Может поэтому я сначала выдохнул, только потом, осознал, что спросил:
  - Бог мой, что это?
  - Что ты сказала, Лина? - вопросом на вопрос почему-то первой откликнулась Каля, точно оправдывая предположенное мною первенство во всем.
  - Пирамиды? Это настоящие пирамиды или только муляж? - спросил я и сам, поражаясь, откуда раздобыл такое умное слово... сравнение.
  Я очнулся от заданных мною вопросов не сразу, лишь тогда когда вздохнул реющий в данной местности аромат, дух, запах.
  Запах, который был напитан кисловатым привкусом речной ряски, покрывающейся такими крошечными, желтыми или белыми цветочками.
  Дух, покачивающего листвой дуба.
  Или ни с чем, ни сравнимый аромат березы, ассоциативно указывающий на мою Родину.
  Мою Россию.
  Мою Землю.
  Верно, именно аромат моей планеты, вдыхаемый с рождения, и вернул меня в реалии другой жизни.
  Жизни Виклины, Лины, моей девочки, моей любимой девочки. Так как минутой спустя, до моего слуха донесся голос Кали, сидящей на соседнем кресле:
  - Естественно, настоящие. И пирамиды и монументальная скульптура сфинкса являются великими сооружениями древнего мира радуженцев, выполняющими роль власти, мощи данного периода времени и нашего народа над другими расами. Сейчас сохраняясь только как исторические памятники в целом планеты Радуга. Так, что вопрос твой Лина, я не поняла, к чему прозвучал?
  - А Маришка говорила, что ученые считают пирамиды элементом заупокойного комплекса, - совсем непонятно для чего, я это проронил, после Кали, может по привычке стараясь не выглядеть этаким болваном.
  Хотя сейчас было бы лучшем промолчать, чтобы не подставить Линочку собственной тупостью. Оно как уже в следующую минуту Каля развернув голову в мою сторону, довольно жестко сказала:
  - Лина, ну, зачем ты опять об этом. И при чем тут вообще элемент заупокойного комплекса. Точно ты не знаешь, что в пирамидах фараонов никогда не хоронили, а те единичные находки захоронений мумий в их расположение отрицают теорию усыпальниц. И, вообще, сколько можно о том дискутировать с тобой.
  - Все! Все, Каля! - весьма сурово откликнулся Земко. Он сидел напротив девушки, и тотчас протянул руку вперед, ожидая и от нее того же жеста. - Будет вам поднимать этот бессистемный спор. Оставим его на решение научного мира, мы же творческие личности не должны забивать собственные мысли теми диспутами.
  Брат Лины едва дернул вверх руку, словно дирижер призванный руководить оркестром, с тем на какой-то миг, сдержав движение указательного пальца на созвездие, которое на Земле называли Кассиопея, а люди на небосводе наблюдали в виде английской буквы дабл ю, или русской перевернутой "м".
  - Видишь его, - тихо шептала мне в ухо мама, соединяя отдельные звезды на небе Земли в единую линию движением пальцев. - Вот той центральной звездочкой, точно соединяющей соседние, всегда была я, среди ребят, моей юности... Нас пятерых. А ты знаешь, сыночек, - теперь нежный голос мамы переходил на едва ощутимый шепот, точно сказывая, что запретное. - Что наши с тобой предки называли это созвездие Косарями, а сами звезды представляли каплями росы на лезвие косы, - рассказывала Анна Леонидовна, тогда, когда я был чудесным, милым мальчиком и умел любить не только этот мир, но и ее саму.
  Не понятно, почему я сейчас вспомнил про маму, когда-то ею рассказанное...
  Может потому, как увидев этот прекрасно сохраненный исторический памятник, оценил уважение радуженцев к своему прошлому, которое, конечно же, изначально формировалось от малого почтения к собственным родителям, предкам, к тому, что им дорого, ими сотворено. И в дальнейшем, наподобие огромного снежного кома, оплетаясь, созидало преклонение перед обобщенной историей этой планеты. Я, глядя на возвышающиеся по правую сторону пирамиды и замершего сфинкса, и сам понял, что передо мной не муляж, а исторический памятник.
  Внезапно над головой сфинкса, словно выпорхнув из полосатого фиолетово-золотого немеса, а может изваяния змеи, появился огромный полупрозрачный шар. Точнее это был сплюснутый эллипсоид, повторяющий форму планеты Земля. Так как сжат был по полюсам, и немного растянут по экватору. Шар какое-то время смотрелся неподвижным, а когда внезапно напитался синью цвета и принялся вращаться вокруг одной оси, несколько затемнив и лицо сфинкса, я сообразил, что это голографическое изображение представляет собой планету Радуга. Еще пара вращений и синь чуть колышущегося тона на планете в трети своей сменилась на яркую зелень, будто единого растянутого по всей поверхности шара континента. А потом этот мощный единый материк принялся распадаться на отдельные части и в унисон с вращением планеты вновь сходится в единый континент. Пока, верно, как итог материки разделившись не заняли привычное мне положение и количество. Теперь на планете наблюдаемо начертались семь континентов, два из которых белыми шапками расположились на полюсах, и пять омывающих их океана.
  Шар сделал еще один виток вокруг оси, а после замер и тотчас на его поверхности более значительно выступили границы самого большого континента, который на Земле носил название Евразия. Материк прямо на глазах стал расти в размерах, одновременно, всасывая в себя объем самой планеты и также степенно его границы рассеивались на фоне статуи сфинкса, стремясь отобразить лишь малую его часть. Находящуюся в средней полосе России на планете Земля, где в том же самом месте на планете Радуга минутой спустя проступили, будто видимые с высоты птичьего полета вершины трех пирамид, чуть различимая статуя сфинкса и огромные пространства леса. Голографическое изображение еще минуту было различимо над головой сфинкса, а потом и вовсе как-то разом вошло в золотое изваяние кобры, прямо в ее чуть распахнутый капюшон.
  - По предположениям историков и археологических находок, - прервав тишину этой удивительной по открытиям ночи, заговорила Каля. - Наши предки после падения на Радугу метеорита, который частично разрушил континент Борея и сместил магнитные полюса, основали на материке Ассия в центральной ее части в верховье реки Ра, на территории современной Тэртерии, цивилизацию Древнего мира, одно из названий которой звучало, как Мудраия. Носители бореального языка, создатели характерных форм архитектуры, письменности, практической медицины, астрономии, календаря. Неужели ты, Лина считаешь, - звонкий ее голос, теперь зазвучал слегка визгливо, точно каждый миг, жаждая взять еще более высокую ноту, а кожа лица с легким бежевым оттенком на щеках заалела, наблюдаемо даже в ночи. - Считаешь, что это все они не могли сделать сами, без какой-либо помощи извне. Я имею в виду одну из концепций разработанную Дари Дедил, каковую ты поддерживаешь. В смысле вмешательства в развитие нашей планеты инопланетных цивилизаций.
  Каля замолчала, все же ей не удалось довести звучание собственного голоса до пронзительного визга, а я, оглядев сидящих напротив ребят, внезапно громко засмеялся. Ну, в самом деле, не смешно ли...
  Что из миллиардов, триллонов, квадриллонов, а может и всех квинтиллонов, сикстиллонов, септиллонов людей... всяких разных: черных, белых, розовых, бежевых. Словом среди этого множества живущих в нашей Вселенной, в зеркально отраженных Галактиках, схожих системах, одинаковых планетах... Среди этого
  количества людей я сумел, смог переместиться, притянуться к той, которая в противовес мне не только верила в высшие силы, создавшие наши миры, но и имела собственный взгляд, мысли на те или иные исторические факты своей планеты. Видимо, потому как Лина оказалась столь обратной моим желаниям, принципам, знаниям, я с ощутимой издевкой, на которую только и был способен, в связи с ущербностью своего образования, прекращая смех, произнес:
  - Ты еще Каля, скажи, что поддерживаешь эволюционный путь развития человечества от приматов, - вымолвив, очевидно, единственное на, что был годен.
  Подруга Лины и вовсе гулко заухала, один-в-один, как филин, что порой своим уугу-угу нарушал местность, не только, в районе оставшихся позади пирамид, но и под нами, где вновь полосами встал лес. Впрочем, сейчас под двигающейся кабинкой канатки высились кроны дубов, и их чуть зримое покачивание в поблекшей на небосводе туманной полосе Млечного Пути казалось колебанием волн на море, подымающих в воздухе кисловатый аромат зеленой листвы.
  - Не будем больше об этом дискутировать, девочки, - вмешался в разговор Земко, и мне почему-то показалось он не столько хотел защитить Лину, сколько старался прикрыть Калю, и легохонько улыбнулся. - Тем паче Беловук запретил обсуждать с тобой сестренка какие-либо волнительные темы, к которым он отнес и концепции Дари Дедил.
  Земко слегка качнул головой, подавшись вперед от спинки кресла, обхватив пальцами закругленные края деревянных подлокотников и его белокурые волосы, взъерошенные на макушке, слегка шевельнулись, точно подхваченные ветром или лишь желающие выполнить единый мотив, вторящий этой удивительной ночи.
  - Знаешь, Земко, - как-то совсем напористо, словно переходя в атаку проронил сидящий напротив меня Ярец, и, протянув руку, чуток толкнул брата моей девочки в грудь, возвращая, таким образом, ему прежнюю расслабленную позу. - Ты не можешь запрещать Лине, думать и отстаивать свое мнение. И я, например, солидарен с ее взглядами, считая, что если теория вмешательства инопланетных созданий в нашу историю, жизнь человечества и отдельной личности не опровергнута, значит, имеет право на существование. - И его губы с нависающей верхней растянулись в приятной улыбке так, что я понял на Радуге собственное мнение не являлось чем-то удивительным, а любая теория имела возможность на жизнь.
  Я глянул на его выпяченный гладкий подбородок, только сейчас осознав, что у виденных мною радуженцев зачастую не имелось на лице не то, чтобы бороды, усов, но даже малого намека на присутствие там растительности.
  А в черно-лиловом небосводе, сейчас вроде растерявшем всякую синь, оттенки розового, голубого цвета, остались править только септиллоны звезд, которые, похоже, сглотнули и туманную полосу света Галактики. И далекому "ух-ух" чуть слышно подпевал свистом ветер и едва ощутимо, очень редко повизгивала плывущая в воздухе затерявшаяся над пространством леса одиночная кабинка канатной дороги.
  
  Глава двадцатая.
  Просека к которой мы спустились, приехав в кабинке канатной дороги, была очень узкой. Вероятно, здесь срубили деревья достаточно бережливо так, чтобы могли пройти только люди и не более того. Вряд ли по этой ограниченной полосе удалось бы проехать на автомобиле, так как растущие с обеих сторон деревья, мощные с широкими стволами ильмы, тянущиеся друг к другу ветвями, над самой просекой образовывали нечто в виде естественного навеса. Даже удивительно, что в этой части высились одни ильмы, так как на Земле в местах, где рос я, они в основном встречались в еловых лесах. Но их размашистые кроны, бурую с бороздами и трещинами кору я бы, наверно, ни с каким иным деревом не спутал.
  По-видимому, сами насаждения ильма тут были все-таки искусственными, потому как тропинка, пролегающая между ними, хоть и оказалась земляной (чуть поросшей травой), освещалась лежащими прямо на почве светильниками. Похожие на узкие невысокие пенечки, они были снабжены датчиками движения, потому что загорались и потухали ярко голубым светом по мере нашего перемещения. Впрочем, сам лес по отблескам, что откидывали светильники, смотрелся не то, чтобы девственным, но явно мало посещаемым. Потому там, в глубинах, его землю покрывали упавшие ветви и даже стволы.
  Каля, выйдя из кабинки, тотчас ухватила меня за руку, и слегка ее, пожав, теперь не выпускала из своей ладони. Видимо, у них бытовало спорить и с тем не переходить на личность... Ну, я имею им в виду не нужно было, что-либо доказывать «с пеной у рта» или бить по мусалам. И в том, проявляя разумность, воспитание и культуру.
  Она сейчас шла, чуть впереди меня и я, рассматривая пространства этого широколиственного леса, думал о Лине. О ее красоте, чистоте, уме, наслаждаясь тем, что могу так близко... точнее даже изнутри ощущать мою любимую, и мешать ее пьянящий запах сладости распустившихся цветов, свежести и горько-миндального, терпкого вкуса с ароматом зеленой листвы ильма и перепревшего духа самой почвы, снятой подошвами ступающей по ней обуви.
  Ребята шли следом за нами и также, как Каля и я, молчали. Однако привычной лесной местности тишины здесь не воспринималось слухом, вспять того откуда-то доносился легкий смех, говор людей, звучание струн музыкального инструмента. А когда свет светильников озарил даль чернолесья, я сумел различить впереди и вовсе обширную поляну, очищенную от деревьев, поместившийся по центру небольшой костер и множество молодых людей.
  Мы вышли на поляну к костру минут через десять. Само пространство леса здесь поросло низкой растительностью, и было полностью освобождено от деревьев и даже кустарника. Деревья окружали перелесье по краю в первом строю, которого, также стояли ильмы. Очевидно, и сама поляна была нарочно обустроена для отдыха, оно как в костре как я приметил горели аккуратные такие полуметровые пеньки. Возле костра прямо на траве сидели молодые люди, парни и девушки, приблизительно одного возраста с Линой. Возле них стояли тарелки с едой, бокалы и стеклянные бутылки. Они довольно разговаривали, а некоторые из них бринькали пальцами по струнам гитар. Впрочем, стоило нам четверым выйти из просеки на поляну, как на ней образовалась минутная тишина. А после и вовсе все перелесье наполнилось громкими аплодисментами и обрадованными криками:
  - Наконец! Ребята Лина с нами! Да! Да, Лине! - загалдели они, и часть ребят, ранее сидевших к просеке спиной, повскакивали с земли, и ринулись к нам. От этих громкоголосых окриков я прямо-таки растерялся, а трое ребят тем временем подхватив меня на руки, подняли над головами и понесли на другую сторону костра, сопровождая свое движение совсем, озорными криками:
  - Да! Да, нашей Лине! Нашему таланту!
  Горьковатый дым костра внезапно ударил мне прямо в нос, на миг погасив там запах любимой девочки, а темно-синяя даль небосвода окатила глаза россыпью мельчайших, как пшено чуть мерцающих серебристым светом звезд. И я задохнулся красотой этого зеркального мне мира, его чистотой, радостью бытия так, что и не сразу уловил собственным слухом примешавшиеся к озорному веселью взволнованные голоса Кали и Земко, проронившие:
  - Ребята, аккуратней там не уроните, Линочку!
  Меня, наконец, донесли и усадили на траву (очень даже мягкую), а секундой спустя с обеих сторон подперли опустившиеся Каля и Земко. Яркий лепесток огня, лизнув полусгоревший пенек, легохонько дернулся к подошвам моих сандалий, будто намереваясь и их приласкать. И я опять же торопливо дернул ноги к себе, согнув их в коленях. А веселье на поляне вразы усилилось так, что гул голосов и зазвучавшие струны гитары ощутимым хрипом отозвались в моих ушах, чуток даже там заскрипев. Видимо, у меня закружилась голова, а молодежь шумела потому как Линочка, моя девочка, находилась у них в авторитете, или они любили ее за ум, талант, красоту.
  Впрочем, о чем я?! Лину было не возможно не любить... Такую чудесную девочку, такие прекрасные, высоконравственные люди, конечно, любили, уважали, берегли ее.
  Это только на Земле при любых правителях, при любом общественно-политическом строе талантливые, даровитые люди жили частенько в бедности. Не признанные или отвергнутые обществом, пьющие или хоронящие себя в наркотическом дыму, они в том, похоже, и черпали собственную гениальность.
  Каля, между тем, перехватила из рук все еще стоящих возле нас ребят тарелки с едой, бутылки и бокалы, установив их по правую от меня сторону, и утвердительно качнула головой, этим движением возвращая на поляну ранее правящее спокойствие. Так, что не только парни, которые несли меня на руках, вернулись на прежние свои места, но и вокруг костра возникла относительная тишина. Разлив из бутылки с удлиненным горлышком какой-то пузырящийся напиток в бокалы, Каля протянула один из них Земко, а другой мне, негромко сказав:
  - Они почти ничего нам не оставили, как я погляжу, только сыровец и чуть-чуть фрукт.
  На низкой ножке, бокал оказался деревянным, это я ощутил, когда коснулся его края губами, а сам напиток не имел ничего общего со спиртным. Хотя его слабо газированность и кисловатый вкус (схожий с квасом, однако, наполненный ароматом ягод) напомнил мне земной алкоголь.
  - Это, что за напиток? - спросил я у Кали, сделав огромный глоток, так как лишь сейчас ощутил сильную жажду и сухость во рту.
  Подруга Лины резко дернула голову в мою сторону, и ошарашено глянув, не скрывая в голосе изумления, произнесла:
  - Сыровец, я же сказала.
  В ярких лепестках огня, полыхающего в двух шагах от нас костра, теперь и сам взгляд ее
  темно-серых радужек, опутанных розовой склерой глаз, блеснул удивлением. Она медленно подняла с земли тарелку (как оказалось, черную, деревянную и расписанную ярчайшими красными цветами), и, протянув в мою сторону, едва кивнула на порезанное дольками зеленое яблоко. И я, теперь уже страшась подвести мою любимую девочку, торопливо снял с нее дольку яблока, также сразу пихнув ее до середины в рот, тем словно сворачивая сам неудавшийся разговор.
  Сидевший несколько диагонально мне юноша с такой густой шевелюрой, что в отблесках костра и редких дуновениях ветра его голова представлялась головой Медузы Горгоны (у которой волосы заменяли змеи), прежде лишь бринькающий по струнам гитары, на мгновение сдержал движение пальцев на них. И тотчас, словно это был условный знак, стихли все кругом, и даже я перестал жевать яблоко, которое наполняло мою голову пронзительным хрустом, отдающимся в первую очередь в ушах. Парень оглядел замерших ребят, которых возле костра было около двадцати, а потом, тронув струны, заиграл умело и очень красивую мелодию. И эту нежную, чудесную, как и сама ночь, и Лина, и весь ее народ музыку поддержали с трех сторон еще два юноши. А минутой спустя к игре гитар присоединились и другие музыкальные инструменты, чуть скрипящая жалейка, да плавно-высокие струны гуслей.
  - Лина подыграй, - едва шепнула Каля и словно фокусник выудила из темноты ночи инструмент на вроде пастушьего рожка имеющего конический ствол и раструб на конце.
  - Нет! Нет! - торопливо протянул я и оттолкнул от себя левой рукой, в пальцах которой все еще был зажат кусочек яблока, инструмент. Так как не то, чтобы играть на нем, даже дунуть правильно в него бы не сумел.
  - Оставь ее, Каля, - вступился за меня Земко, и, подавшись вперед, качнул головой. А я, глянув на проскользнувшее средь них понимание, еще раз убедился, что между этими двумя было больше, чем просто дружба. И почему-то подумал, что то чувство меж ними возникло вопреки выбору комитета по подбору супружеских пар. И, наверно, Лина согласилась на брак с Беловуком, лишь потому как еще никого не любила.
  Никого и никогда не любила, так как я... Как Каля и Земко...
  А в ночи, словно вышедшей из сказки, правила тишина, нарушаемая лишь божественной музыкой, которая, впрочем, неслась не с небес, а вспять с земли... Хотя если вспомнить название этой планеты - Радуга, станет понятным, почему она поднималась вверх, наполняя собой небосвод, систему и, видимо, всю Галактику. Потому как люди, живущие на этой планете, всегда ассоциировали ее не с низом, с землей, грунтом, а с верхом и с тем всегда стремились ввысь, наполняя человеческой одаренностью свою музыку, счастьем и трудом свою жизнь.
  Они давали возможность развиваться лучшему в их среде, берегли таланты и нравственные идеалы, позволяли существовать разнообразным точкам зрения, теориям, а потому не запирали себя в тесные рамки религиозных учений, научных догм.
  Словом, радуженцы могли и умели жить, и этим отличались от мрачных теней, в которые превращались люди Земли, степенно бледнеющие, высыхающие... Степенно исчезающие без следа, не говоря уже о ярком отблеске, вспышке.
  Я не заметил, как музыке льющейся на небеса, прямо к инопланетянам, создавшим радуженцев, или Богу, сотворившему землян, прибавились голоса. И запела не только Каля, своим высоким голосом, схожим с птичьей трелью, но и другие ребята. И это многозвучное разноголосье, наполнив поляну, вроде качнуло кроны окружающих ее деревьев так, что зеленые листья зашуршали, придавая бархатистости плывущим на этой планете звукам: любви, счастью, радости.
  В этот раз и голоса, и листва деревьев вступали в партию неспешно в свою, точно выверенную очередь, и я также медленно стал терять связь с телом Лины. Вроде плывущая музыка понудила меня убираться вон из мозга моей девочки. Вероятно, потому яркий проблеск танцующих на поверхности дерева лепестков оранжево-красного пламени сменился на желтоватую, студенисто-овальную массу, покрытую глубокими бороздами, извилинами, где сами морщинки, ложбинки поблескивали чуть видимой сетью связей, в местах стыка превратившись в тлеющие розовые угольки. Еще миг и по правую от меня сторону слегка мигнула крупная алая искра, и я услышал робкий и, одновременно, знакомо-родной голос, сказавший:
  - Здравствуй!
  Кажется, я рывком качнул головой и вновь увидел перед собой пламя костра, теперь нарисовавшегося в виде огромной розы, ярко алого цвета, с крупными лепестками по краю которых, чуть дрожа, перемещались мельчайшие искры. Я даже умудрился услышать звучание голосов и инструментов радуженцев, однако не сумел понять сами слова их песни так, будто разучился говорить на этом языке, а может и никогда не мог.
  - Здравствуй! - вновь прозвучал робкий голос, наполнивший мою голову, точнее голову Лины, и теперь меня качнуло так сильно, что я внезапно повалился навзничь и увидел даль сине-лилового небосвода напитанного мельчайшим просом перемигивающихся звезд и чуть выглядывающего из-за полосы крон деревьев тончайшего, серебристо-поблескивающего серпа Месяца, вернее Яха.
  В этот раз, несмотря на потерю чувствительности в ногах, руках, позвоночнике и словно в самом мозгу, я продолжал ощущать себя нейроном, личностью, душой. А на место черному пространству небесного купола пришла бьющая белая вспышка света. Она неожиданно выпорхнула из серповидного уголка Месяца, точнее Яха, и принялась расширяться, поглощая голоса людей, звучание музыки, оставляя для слуха только шорох шепчущейся листвы. Точнее даже чуть ощутимый шорох удаленной по расстоянию от меня текущей воды, речки ли... водопада, походу опадающего откуда-то свысока, может с самого неба, от инопланетян? Бога?
  Еще миг и вспышка света сменилась на слепящее бесконечное пространство, где я явственно разглядел медленно вращающиеся лопасти вентилятора. Насыщенно белого сияния всего-навсего прихваченных по краю голубоватыми и алыми полосами, вроде танцующих искр. Лопасти вентилятора зрительно принялись удаляться, а сам простор, который они буравили, стал окрашиваться в черный цвет. Создавая тем движением огромную трубу круглого сечения, чья, вся еще, сероватая кайма легонько вздрагивала.
  Вращающиеся части вентилятора уже превратились в маленькую точку, когда из самой трубы выбился тончайший световой луч также, как и его источник, сияющий белым светом, начиная от кристально белого вплоть до перламутрового. Луч, чуть-чуть пульсируя, принялся двигаться по часовой стрелке, ощупывая пространство и выискивая в нем меня, будто жаждая нанизать на закругленный свой кончик. Когда же луч соприкасался с поверхностным слоем дыры, он на миг, не более того, придавал ей светлые оттенки черного, не то, чтобы перекрашивая, изменяя, просто акцентируя его индивидуальность, разнообразие тонов, и неповторимость. Оставляя послед собственного течения узкие полосы свинцово-черного цвета. А я, зная, наверняка, что луч явился за мной, испуганно закричал:
  - Не тронь! Не тронь меня! Пошел! Пошел вон! Хочу быть с Линой! Лина! Лина!
  - Здравствуй! - раздалось позади меня и я, смолкнув, внезапно осознал, что это сказала Виклина. И до этого, именно она здоровалась со мной. Я, было, захотел повернуться, ответить, но неожиданно луч прицельно ударил в меня, точно подцепив за язык, и дернул на себя, втягивая в глубины черной трубы.
  Утягивая меня душу, личность, нейронные связи мозга, почему-то похожие на сетчатое плетение, подобное паутине паука, где тонкие нити образовывали спирали, зигзаги и даже кресты, а на самих стыках поблескивали, слегка пульсируя синие огоньки, в густую, черно-синюю даль, в которой мгновенно вспыхивали яркими каплями света созвездия. Фигуры, образы, силуэты, так напоминающие собственной формой поднявшегося на задние лапы медведя, приоткрывшего свою мощную пасть волка, взмахнувшего крыльями ворона и замершую невдалеке деву.
  Прекрасную деву...
  С пропорционально сложенной фигурой, относительно узкими плечами и вспять того вытянутой шеей так, что сама голова возвышалась над туловищем. С тонкой, узкой талией, небольшой мышечной массой на руках и ногах и шаровидной формой груди даже в темноте демонстрирующей, словно капельки воды, нежнейшие приподнятые соски.
  Деву так похожую на мою милую Виклину, Лину, Линочку.
  Мою любимую девочку...
  
  Глава двадцать первая.
  Открыв глаза первое, что я увидел так это белый окрашенный потолок. Мое движение до данного момента было стремительным...
  Наверно, стремительным...
  Потому, как увидев в той черной трубе силуэт Лины, я отвлекся на него и не очень помнил, что случилось дальше. И не понимал, почему так мгновенно перед глазами выступил этот потолок и висевшая по его центру с желтоватым отблеском света люстра, где на трех рожках поместились мутно-белые конусоподобные плафоны. Я еще подумал, чуть скосив взгляд, нафига это породие на люстру сюда повесили, могли оставить привычные лампочки накаливания. Впрочем, веки я не закрыл, теперь стараясь сориентироваться и понять, почему на место ночной сини неба, белому лучу и черной трубе из которой он выбился, пришел данный плохо окрашенный потолок с огромными такими желтыми пятнами по поверхности. Почему аромат примятой травы, зелени листвы и неповторимый миндальный дух Лины сменился на приторно-горький запах лекарств, напитанный особой мощью спирта, того самого, что губил землян и был не нужен радуженцам.
  Очень сильно, как, оказалось, болела голова, в районе затылка так, точно меня шибанули по ней дубиной, и теперь я лежал прямо на образовавшейся шишке, или открытой ране. Еще болела грудь, а возле сердца даже пекло. А может это горело мое сердце от пережитого расставания с любимой девочкой, с Линой. От расставания и невозможности теперь уже с ней поздороваться.
  Я неспешно сместил взгляд с потолка вправо и оглядел саму небольшую комнату, где стены до середины были окрашены в блекло-голубые тона, вроде панелей, далее обретая такой же, как и потолок, белый цвет. Отметив поместившуюся впритык к противоположной стене, на длинных трубчатых ножках (заканчивающихся небольшими колесиками) высокую кушетку, подобную той на которой лежал я, застеленную белой простыней. Возле кушеток, моей и соседней, стояли тумбочки. И если соседняя была пуста, то на моей находились стеклянная бутылка с минеральной водой, фарфоровая чашка и приткнутый к ней большущий, оранжевый апельсин, размер которого слегка перекрывала стойка для капельницы. В этом помещении, мною сразу отнесенном к больничной палате, было точь-в-точь, как в могильном склепе, и это несмотря на большое окно (чуть прикрытое с двух сторон вертикальными жалюзи), расположенное напротив входной двери на угловой относительно коек стене.
  Впрочем, через прозрачное стекло металлопластикового окна в палату вливался тусклый свет, словно Земля (а это была именно Земля) лишилась своего собрата, любимого или избранника Солнце, и теперь на ней извечно должен был править полумрак. Тот самый, каковой наполнял сейчас мою душу, личность, мозг ощущениями пасмурности данного мира, лишенного самого чудесного в нем для меня, сияния любимой девочки, Лины.
  Мощная тоска охватила все мое тело, и на нем сами собой резко сократились конечности, а по коже снизу вверх, начиная от кончиков пальцев на ногах, вплоть до корней волос на голове пробежали мельчайшие мурашки, заколыхав и оставшуюся растительность, словно травы в поле. Мурашки, как и тоска, принесли на себе воспоминание о Лине, словно я не столько в ней находился, подменяя ее в жизни, сколько шел рядом, смотрел на ее лицо в форме нарисованного сердечка, слушал ее нежный, лиричный и высокий голос, вдыхал ее миндальный, сладкий запах. От боли, что прямо-таки обжигала мою душу, личность, нейроны мозга, на глаза выплеснулись слезы. И если на Радуге я плакал потому, как Лина вышла замуж за Беловука, то сейчас на Земле от осознания нашей удаленности, от невозможности быть рядом, видеть друг друга. И еще оттого, что тогда возле костра на поляне планеты Радуга, я не ответил на ее приветствие.
  Капли будто напитанные правящей во мне душевной болью медленно стекая по щекам, скатывались на плоскую подушку, на которой покоилась голова, насыщая ее матерчатое вещество страшным унынием, в которое я оказался втянутым. Не знаю, как долго я плакал, но слезы удивительным образом облегчили мою тоску по Линочке, не погасив ее, а лишь слегка остудив.
  Металлопластиковая дверь в мою палату внезапно открылась, и в дверном проеме показались двое так, что я, напоследок, всхлипнув, вскинул левую руку и утер мокрые от слез щеки, смахивая остатки капель на клетчатое, серое одеяло, укрывающее меня вплоть до груди. А в помещение довольно бойко вошли средних лет мужчина и вовсе молоденькая девушка, одетые в белые халаты. И если мужчину я мгновенно соотнес со своим лечащем врачом, то девушку лишь погодя с медсестрой, уж такой она мне показалось юной.
  - Доброго дня, Ярослав, - обратился врач прямо с порога и тем словно вернул мне слух. Поэтому я моментально услышал, как за окном заскрипели тормоза автомобиля, взвыла сирена скорой помощи, а потом гул людских голосов и вовсе загасил дотоль правящую во мне тишину, по-видимому, пришедшую с той стороны зеркальной Галактики, системы Усил, планеты Радуга.
  - Как вы себя чувствуете? Голова не болит? Не тошнит? - все той же торопливой скороговоркой принялся выдавать вопросы врач, вроде, и, не больно интересуясь моими ответами. Верно, поэтому и я, глянув на него все, что сумел разобрать на лице доктора, так это густые, темно-русые усы и такие же мохнатые брови, кажется, загородившие не только глаза, но и присущие человеку черты: носа там, губ, форму глаз.
  - Где я? - вопросом на вопрос отозвался я и отвел взгляд от этого мохнатого лица. Не то, чтобы ожидая ответа или пугаясь густой растительности его лица, просто стараясь прервать сей поток бесчувственных фраз.
  Врач торопливо приблизился ко мне, остановился в шаге от койки и оглядел с головы до ног. Видимо, он и тут спешил, и не то, чтобы пришел выполнять долг, а всего-навсего прикидывал, сколько на мне можно будет заработать.
  - Ниночка ему еще внутривенно четыреста миллиграммов атинола, - произнес он, с очевидностью меня не замечая или понимая, что взял с моих родителей по полной.
  - Хорошо, Анатолий Васильевич, - более живо отозвалась медсестра, похоже, ее планы заработка на моих родителях не были полностью исчерпаны.
  - Вам, Ярослав, не надо больше мешать употребление таблеток с алкоголем, да и еще не качественным, - наконец, проявляя как к больному внимание, сказал Анатолий Васильевич, и тотчас засунул свои большие ладони в карманы халата, точно боялся об меня замараться. - А то в следующий раз это закончится не просто алкогольным отравлением и транзиторным нарушением мозгового кровообращения, а чем-то более серьезным, таким к примеру, как инсульт или кома мозга.
  - Так-таки, огорошили, - злобно протянул я и теперь переведя взгляд на врача, глянул ему прямо в лицо, все же разобрав на нем щелевидные, карие глаза, тощий нос с заостренным кончиком и желтоватый отлив кожи на щеках. - Не боитесь, Анатолий Васильевич, - к собственному изумлению правильно назвав его имя и отчество, продолжил я. - Что от ваших диагнозов и предположений кома мозга у меня произойдет прямо сейчас.
  - Еще радуйтесь, - незамедлительно отпарировал врач, сейчас словно водрузивший сверху на голову шлем, мгновенно сокрывший под забралом все его мохнатое лицо. - Радуйтесь, Ярослав, что вас во время вытащили из лифта, а то бы захлебнулись собственными рвотными массами, - дополнил он свою безжалостную речь, и, развернувшись, качнул головой так, что жужжаще скрипнули металлические крепления забрала, еще ниже наезжая на лицо, закрывая на нем не только глаза, нос, губы, подбородок, но даже и чувства, эмоции, желания.
  - Помолчите больной, - вступилась за Анатолия Васильевича медсестра, и так как первый демонстративно и вновь торопливо направился вон из палаты, осталась довести начатое дело до конца, и тем либо меня излечить, либо добить. - Мы тут с вами носимся который день, а вы не успели прийти в сознание и ну! грубить! - договорила она и прямо-таки укусила меня взглядом своих серых холодных глаз.
  Ее лицо чем-то напоминающее лицо Лины, и по форме похожее на сердечко, с мягкими чертами курносого носа, пухлых, словно выспевшая вишня, губ, нежной белой кожи, было вопреки образу моей любимой девочки холодным, лишенным чувств, или утратившим эмоции, теплоту, а вместе с ней и красоту. Словом, сделавшим ее совсем не интересной... Наверно, не интересной только для меня.
  Видимо, поэтому я не стал ей отвечать. Хотя и мог, и конечно, умел.
  Просто я был уставшим, больным, опустошенным разлукой с той, которую любил.
  Эту опустошенность, одиночество я почувствовал еще тогда, после первого возвращения с Радуги.
  Почувствовал.
  Однако с особой силой осознал только сейчас, лежа на больничной кушетке. Неожиданно поняв, что живя все время лишь для себя, во имя себя, неся как флаг собственное эго, я разучился дарить любовь, заботу, нежность своим близким, родителям, дочери, бывшей жене. И то, что умел в детстве, когда рисовал маме на день рождения открытки или читал стихотворения к женскому дню, ту искренность, чистоту, нежность сменил на постоянное потребление не только физическое, но и нравственное.
  И лишь когда побывал в ином мире, обществе, теле внезапно пришел к осознанию собственной духовной куцости не умеющей дарить, а способной только потреблять... Один-в-один, как и тот общественный строй, правящий на Земле, не способный предоставлять, а умеющий только отбирать, уничтожать, опустошать.
  Именно данная мысль, осознание собственной нравственной ненормальности и ущербности всего общества в целом также моментально разорило дотла мой эгоизм и явило глубокую пустоту наполненную разочарованием, отчуждением от мира и острую, болезненную тоску по Лине.
  Погруженный в собственные мысли я даже не приметил, как Ниночка, бурча, покинула мою палату, а после, вернувшись, и закрепив мешок с жидкостью на капельнице, вставила катетер мне в вену правой руки, подключив трубку капельницы к ней. Я то вернулся в нынешний момент времени, когда медсестра, разжав зажим капельницы, демонстративно обиженно направилась к выходу из помещения и столкнулась в дверях с мамой.
  - Ниночка, - зашелестел голос мамы, такой оказывается родной, знакомый и заботливый. Словно лопнувшая с меня скорлупа того самого эгоизма, в котором обвиняла меня бывшая супруга, явила не совсем потерянную суть. И я тотчас улыбнулся, не то, чтобы радуясь той сохраненной в себе сути, а тому, что услышал мою маму...
  Мамочку, мамулечку, как раньше я ее называл, звал...
  И с еще большей горечью ощутил, пропустив через себя уничижение моей мамы, точно выпрашивающей у медсестры здоровья для своего лоботряса переростка сына.
  - Ниночка, ну как мой Ярушка, - продолжала все тем же льющимся, как вода в роднике, нежным голосом Анна Леонидовна, одновременно, полосуя сказанными словами мое безжалостное сердце. Обжигая его прежде сухими обращениями "мать", "мам" сказанными мной в отношении того кто умел так любить, заботиться, тревожиться. И она нарисовалась перед моим взором, такой же, как была раньше с приятной полнотой фигуры, пухлыми и словно закругленными руками, удлиненной формой лица отягощенной мягкой складкой второго подбородка и все еще густыми темно-русыми (чуть убеленными) волосами, стянутыми на макушке в широкую шишку.
  - Проснулся ваш сын, - протянула нескрываемо сердито Ниночка и так как Анна Леонидовна замерла возле двери вполоборота, я увидел растянувшиеся до каждой отдельной тончайшей линии ее пухлые губы. Медсестра не сменила гнев на милость даже тогда, когда мама сунула в ее оттопыренный карман тысячерублевую купюру.
  - Только он совсем у вас, Анна Леонидовна не воспитан, - произнесла Ниночка, собственной речью вызывая на лице мамы прямо-таки чувства ужаса за судьбу своего тупого отпрыска. - Нагрубил Анатолию Васильевичу, мне...
  Медсестра смолкла не сразу, вспять того растянула последнюю фразу, будто требуя очередной дани. Впрочем, меня это навязчивое хапужничество уже порядком завело, да и затылок продолжал болеть, потому увидев, как мама вновь полезла в карман своей серой кофты, на которую был, сверху, накинут белый халат, я, не выдержав подал голос:
  - Мама хватит ей давать бабло. И совсем я не грубил этому Анатолию Васильевичу, оно как было все наоборот. А ты Нина, шла б отсюда. Никакой совести нет, в самом деле. Нашла, кого доить. Пенсионеров!
  Я это сказал так громко, с очевидной болью расставаясь с миром Лины, и вовсе на едином вздохе входя в обыденное мне с детства общество рвачества и мздоимства.
  - Ярушка, сыночек, помолчи, - гулко всхлипнув, протянула мама и глянула на меня с такой мольбой, что ее зелено-карие радужки глаз переполнились слезами, и их, если и кто придержал от бега, так это чуть скошенные книзу уголки, затерявшиеся в тончайших морщинках.
  И я тотчас заткнулся.
  Несомненно, впервые за долгие годы взросления, юности, молодости. Оно как всегда оставлял последнее слово за собой, в том, проявляя ослиное упрямство и неуважение к оппоненту, не важно, были ли это родители, супруга, друзья, коллеги или даже начальник.
  Впрочем, стило мне замолчать и в понимании Ниночки ретироваться с места боя, как она прямо-таки рассвирепела, и ее может для кого-то красивое лицо, превратилось в морду с хищным оскалом. А задравшаяся верхняя губа внезапно продемонстрировала ряд кривых с желтоватым налетом зубов, указывающих на плохое к ним отношение, а точнее даже дурное отношение ко всему, что ее окружало.
  - Нет! Ну и больные! - продышала медсестра, и громко фыркнув, с ощутимой злобой глянула почему-то на стоящую в дверях маму, видно, понимая, что в этом помещении именно она и есть слабое звено. - Даже удивительно, когда получаешь такую не благодарность, от людей, которым только минуту назад ты менял памперс или вынимал с под них утку.
  И это из уст Нины прозвучало слишком унизительно, даже если я был не прав, впрочем, мне показалось лишь бессердечно...
  - Что тут случилось? Нинок! - послышался размеренный, ровный с густым басовым колоритом голос моего друга детства Влада. А я только сейчас, когда он вместе с мамой вступил в палату, собственным появлением остудив гнев медсестры, подумал, что эта схожесть между ним и Беловуком, в моей жизни и жизни Лины, вновь представлялась зеркальным отражением, схожестью, вряд ли их различием. Своим приходом Владислав внес в это помещение присущую его фигуре мягкость. Так как ее упитанность (упакованная в темно-зеленый медицинский костюм) только и могла указывать на душевную теплоту, которая мгновенно вернула на блекло-розовые мамины губы выражение радости. Очевидно, за время моего тут пребывания ее не раз обижали, и она ощущала себя защищенной лишь в обществе моего друга.
  Влад внезапно довольно сильно хлопнул медсестру по заднице, всей поверхностью правой ладони, отчего последняя, подскочив вверх, чуть было не выронила принесенные в жестяной коробочке ампулы и иглы, и очень приветливо сказал:
  - Добрый день, Анна Леонидовна, - он теперь вскинул вверх руку и мягко пожал плечо мамы. Вообще-то Влад с детства называл мою мамочку "тетя Аня", но сейчас не стал фамильярничать. Хотя вольностью с попкой Нины ввел меня в ступор. Потому как такие вещи мог и всегда позволял себя я, но не Влад. Идеальный семьянин, любящий муж и отец. Да еще сотворил данное бесстыдство при моей маме, вроде совсем не беспокоясь о ее реакции.
  Хотя если судить по лицу Анны Леонидовны так она сделала вид, точно ничего не заметила. А медсестра, мгновенно сменив оскал собственного лица на приятность улыбки, заигрывающе сказала:
  - Чего вы Владислав Сергеевич себе позволяете. Лучше повлияйте на своего товарища, чтобы он не грубил мне и Анатолию Васильевичу.
  - Непременно, повлияю, - дополнил мой друг, демонстративно разворачиваясь спиной к медсестре и концентрируя все внимание на мне и Анне Леонидовне. Таким образом, подчеркивая, что сейчас в палате главный он, а Нине в связи со сменой руководства пора и покинуть помещение. Видимо, это самое перераспределение ролей ощутил не только я, но и все другие, находящиеся тут. Поэтому мама, вскинув голову вверх, преисполнившись решительности, направилась к моей койке, а медсестра торопливо шмыгнула в образовавшуюся дверную щель, почему-то своим жалким уходом наполнив меня чувством стыда и одиночества, такого от которого захотелось застонать. Вроде это лишь я увидел проявленное другом уничижение Ниночки и остался в том горьком осознание один.
  Влад между тем направился к стулу, одиноко пристроенном в углу комнаты, так-таки напротив моей койки, и, подцепив его за деревянные перекладины спинки, единым взмахом установил возле капельницы. Лишь после того как мама с присущей ей нежностью огладила мое лицо, поцеловала в щеки, лоб, глаза (став похожей на квовчущую наседку) усадил ее на стул, со всей заботой одернув полы задравшегося больничного белого халата. Сам, впрочем, Влад пристроился прямо ко мне на койку, беспардонно потеснив вытянутые ноги, и слегка свел свои белесые, прямые и очень густые, можно даже сказать лохматые, брови вместе, стараясь объединить их в нечто единое. Однако ему это не удалось, так как между ними, как раз в верхней части его мясистого с расщепленным кончиком носа и лбом залегли две морщинки, придавшие другу ощущение плохо сдерживаемого гнева. Он еще миг молчал, а после вновь с присущей ему в общение со мной формой наставления, сказал:
  - Ну, теперь брат рассказывай, что с тобой происходит?
  - Происходит? – переспросил я, почувствовав, как кончик моего языка чуть-чуть онемел от волнения, и перевел взгляд с лица друга на маму. Потому что она, протянув обе руки к моей, лежащей под капельницей, обвила запястье на ней обеими ладонями. И замерла, словно прислушиваясь к биению моей в ней жизни, внезапно став такой ранимой, нежной, напуганной.
  - Конечно, происходит, - с той же интонацией назидания повторил Влад. – Ведь отравление и последствия болезни у тебя были вызваны передозировкой лекарств и некачественного алкоголя. Ты, понимаешь, дурья башка, - друг теперь передислоцировал свою правую руку с койки на мою ногу и слегка надавил ладонью на поверхность бедра, ощутимо даже через одеяло. – Что мог собственными безумными действиями заработать инсульт. Если бы во время не вскрыли двери лифта, ты бы сейчас тут не лежал. Ты, скажи почему не вызвал диспетчера в лифте, почему не позвонил родителям, мне или кому-либо другому?
  « А, и, правда, что со мной было?» - подумал я, впервые не заводясь от нравоучений Влада, и стараясь припомнить, что со мной было. Так как пережитое на Радуге, походу, напрочь отрубило всякие связи с Землей.
  - Я звонил, - наконец, откликнулся я, теперь ярко припомнив, что предшествовало распитию спиртного в лифте. – Нажимал на вызов диспетчера, кричал, тарабанил в двери. А не позвонил тебе потому как разрядился мобильный. Вот я и решил скоротать время, так сказать, с бутылочкой. Кто ж знал, что алкоголь окажется паленым. А по поводу лекарств… - Замешкался я с ответом, как-то не очень желая врать маме, потому перевел взгляд на Влада, и туго вдохнув, дополнил, - последнее время, что-то не мог заснуть.
  - Теперь я, надеюсь, ты выспался, - протянул друг и бросил торопливый взгляд на кварцевые наручные часы, одетые на левой его руке и придающие ему деловитости. – А по поводу сна, надо будет пройти обследование у невропатолога, - досказал он, и, похлопав меня по бедру, медленно поднялся с койки, собираясь уходить.
  - Не надо никаких обследований. Со мной все пучком, - недовольно фыркнул я в сторону друга и закрыл глаза, так как теперь онемение навалилось и на веки.
  
  Глава двадцать вторая.
  Спустя два дня пробуждения в больнице, меня посетила бывшая супруга с дочерью. Я за последнее время, после первого возвращения с Радуги, почти не виделся с Маришкой и Алёнкой. И когда они вошли в палату оказался не готовым к встрече, видимо, потому как стоило мне глянуть на Марину, понял, что она меня все еще любит.
  Любит… Той первою любовью, которую сложно уничтожить в женщине, которая выживает вопреки нравственному уродству предмета обожания, и глупости испытываемых в отношении него чувств, эмоций.
  - Привет, Ярушка, - ласково произнесла она, и замерла в проеме приоткрывшейся двери, придержав за плечико Алёнку.
  Я посмотрел в карие глаза этой женщины, которая стольким меня одарила и нежными, полными любви ночами, и поддержкой, заботой, и сутью отцовства и опять ощутил себя недостойным тех чувств, одновременно, впервые отметив красоту Маришки. Ее чистую с легким золотистым загаром кожу лица, которое подчеркивалось широким и высоким лбом, округлыми боковыми формами и заостренным в нижней части подбородком. У нее был вздернутый нос с округлым кончиком, широкие полные губы и припухлые глаза (не то, чтобы отекшие от слез или болезни, просто будучи по жизни такими) обрамленные темно-русыми ресницами и изогнутой линией бровей. Марина всегда следила за собой и даже сейчас имела безупречную прическу каштановых не длинных волос, частично прикрывающих большой прядью зачесанной набок лоб, матового оттенка макияж на веках и серовато-розовую помаду на губах. Ее подтянутую, спортивного типа фигурку в облегающих голубых джинсах и шерстяном, коричневом свитерке, совсем не портил белый халат, накинутый на плечи.
  - Здравствуй, Мариш, - с не меньшей нежностью откликнулся я, тем приветствие, словно позволяя ей к себе приблизиться и забыть наши распри, ссоры, виновником которых, конечно же, всегда являлся я.
  Жена тотчас выпустила из хватки плечики Алёнки, и та мгновенно сорвавшись с места, кинулась ко мне, нескрываемо обрадовано взобравшись на койку и утонув в моих объятиях. Дочь была точной копией моей супруги, как и я, повторял чертами лица собственного отца. А отличалась от нее только зелено-карими глазами и русыми с легкой рыжиной волосами, заплетенными в тугую косу. Марина, закрыв за собой дверь, приблизилась к моей койке неторопливо, и, опустившись на стул, с наблюдаемой ревностью глянула на прижавшуюся ко мне дочурку. Точно и сама мечтала, вот также прижаться, однако, не смела себе того позволить.
  Я, чуть подавшись вперед, сел на койке и Алёнка, отклонившись, вскинула руку вверх и погладила меня по щеке, сдержав движение ладони на коническом подбородке. А я глянул в карие глаза сидящей рядом Мариши и внезапно подумал с тоской о Лине, о ее темно-синих объятых розовой склерой очах.
  - Папочка, - затараторила дочь, и вновь прижала свою головку к моей груди. Будучи еще ребенком, она дарила любовь не по принуждению, обязанности, а по порыву души. Поэтому ее голос слышимо для слуха наполнился трепетанием. – Мы так с мамой испугались за тебя. Так плакали, - продолжила она делиться. – А бабушка звонила и тоже плакала, говорила, что ты можешь стать совсем больным и даже инвалидом.
  - Ну, это бабушка загнула, - усмехаясь, отозвался я и прикоснулся губами к рыже-русым волосам дочурки. – Я просто приболел, ничего большего Алёнка. Скоро выйду из больницы и мы пойдем с тобой в парк, прокатимся на каруселях, чертовом колесе и посмотрим на наш город с высоты.
  Я как-то резко прервался так, словно передо мной начертались бесконечные лесные пространства планеты Радуги, виденные сверху с медленно движущейся кабинки канатной дороги, освещенные рассеянными крупицами звезд и светящейся полосой Млечного Пути. И тотчас глубоко вздохнул мечтая ощутить запах того мира и горьковато-миндальный аромат моей любимой Лины.
  - Тебе плохо, Ярушка? – заботливо спросила Марина, возвращая меня в настоящий момент времени и ее низкий грудной голос наполнился беспокойством. Она торопливо потянулась, и, ухватив дочку за руки понудила на себя, сняв с моей койки и поставив на ноги.
  - Нет, все хорошо, - ответил я, нисколечки не кривя душой и радуясь тому, что могу видеть их обоих. – Спасибо тебе, что пришла. И знаешь, Мариш, ты прости меня за все дурное, что я натворил. За грубые слова, которыми тебя обидел. Ты права я самый настоящий избалованный эгоист и бессовестный хам.
  Руки жены, сжимающие предплечья Алёнки зрительно дрогнули и кончики всех десяти пальцев, на которых ногти были коротко подстрижены и окрашены в нежно-голубой цвет, побелели. Казалось, они впились в поверхность шерстяного белого платья одетого на дочери, будто стараясь найти в нем опору. Еще не более секунды и дрогнули широкие полные губы жены, а потом из глаз, выплеснулись, смывая остатки черной туши с ресниц, слезы. Она теперь развернула дочь к себе, и, прижавшись к ее груди лбом, сокрыла и сами слезы, и лицо от меня, дрожащим голосом проронив:
  - Я думала. Думала, что потеряла тебя. Так и не успев сказать тебе самого главного. Сказать, что люблю тебя несмотря ни на, что. Люблю, дурака такого!
  Я медленно развернулся на койке, и, спустив с нее ноги, встал. Я был все еще очень слаб, потому меня качнуло вперед, а потом назад. Впрочем, я устоял, преодолевая слабость, ощутимую тяжесть внутри головы и груди, и шагнув вперед, обнял Маришку и Алёнку.
  Моих таких маленьких девочек: дочь и бывшую супругу.
  Хотя сейчас слово «бывшая», как-то болезненно резануло мое самолюбие. Болезненно и неожиданно. Так как в связи с рождением Алёнки это самое сравнение «бывшее» перестало укладываться в голове. Ну, в самом деле, если ты вырос и живешь отдельно от родителей, разве они стали для тебя «бывшими». А рождение ребенка и вовсе связывало тебя с супругой пусть не чувствами любви, но единой ответственностью перед жизнью вашего общего потомства.
  Впрочем, в моем случае я был окружен любовью, был любим. Любил ли я Марину, разумеется, нет. Хотя сейчас прижав к себе девочек, я через дрожание тела Маришки ощутил острое желание вот так прижать к груди Лину. Обнять, поцеловать или на крайний случай прикоснуться к ней. К ее гладким щекам, светло-красным от природы губам. Я желал быть рядом с ней, смотреть на нее и слушать…
  - Ну, чего ты расплакалась, Мариш, - преодолевая состояния головокружения собственной души, личности, мозга сказал я. Всеми силами стараясь отвлечься от душевной боли и как-то поддержать такого же несчастного, как и я, только плачущего по мне. - Нашла из-за кого плакать, - дополнил я, и, наклонившись, поцеловал в макушку головы сначала дочь, потом жену, - из-за эгоиста и бессовестного хама.
  Я это сказал совсем не затем, чтобы ее поддеть, просто сейчас соглашаясь с ее выводом, впрочем, вызвал конечной фразой еще большие рыдания, которые теперь поддержала и Алёнка. Мне, наверно, надо было сказать, что я проживу еще сто лет, и не стоит из-за случившегося так расстраиваться. Но я не стал это говорить.
  Не стал, потому как знал, несмотря на отравление паленым алкоголем и таблетками, я еще раз смешаю одно с другим лишь бы только попасть на Радугу, соприкоснуться с их удивительно-правильным обществом, и естественно, ощутить Лину... Ощутить хотя бы изнутри.
  Выписали меня из больницы две недели спустя моего личностного, духовного или нейронного возвращения на Земле. Вновь удивив меня тем, что в бессознательном состоянии я провел двое суток, хотя на Радуге вряд ли находился больше пяти часов.
  Мне все-таки пришлось пройти обследование у невропатолога и психиатра, так как не только Влад, но и вечно куда-то спешащий Анатолий Васильевич предположили, что передоз таблетками был вызван нервным срывом. Мой лечащий врач при более близком знакомстве оказался не плохим мужиком, просто каким-то загруженным, видимо, не столько даже на работе, сколько обобщенно жизнью. Поэтому заходя в палату, которая находилась лишь в моем распоряжении, звучно вздыхал, наслаждаясь царящей в ней тишиной и не занятостью больными.
  С обследованием я согласился еще и потому как в противном случае меня могли не допустить к работе в автопарк. Влад тогда еще отметил, оно как частенько приходил в палату вслед Анатолия Васильевича (на равных выдавая рекомендации и не больно интересуясь реакцией последнего), что это вообще удивительно, как я мог проходить предрейсовые медосмотры. И как специалисты не заметили, не обратили внимание на то, что я сижу на снотворном, побочным эффектом которого должно было стать нарушение речи, походки, реакции зрачков на свет.
  Я, впрочем, никак не откликался. Потому, как и сам был изумлен тому, что при прохождении медосмотра в автопарке никто не замечал изменения поведенческих и психических реакций у меня. Да и вообще на все вопросы друга, кто та, которая сводит меня с ума, зачастую отмалчивался, не зная, что сказать, боясь вызвать еще большее недопонимание или повторное обследование у психиатра.
  С Маришкой мы хоть и примирились, ничего развивать не стали. Хотя я видел и знал, она этого очень желает. Того не позволил себя я. Просто в первые в жизни я не решился ее обманывать и обнадеживать.
  Теперь, когда весь мой мир сосредоточился на любви к Лине, я стал более честным в отношениях. Потому на вопрос жены: "Почему нет?". Предельно открыто сказал:
  - Знаешь, Мариш ты заслуживаешь любви. Я же не смогу тебе ее подарить, так как люблю другую.
  - Познакомишь меня с ней? - голос супруги понизился до едва воспринимаемого шороха, а в карих глазах появились крупные капли слез.
  - Нет, - незамедлительно откликнулся я, и, качнув головой, перевел взгляд на окно, за стеклом которого сурово завывал ветер и ссыпал с серо-дымчатого небосклона мелкие, как слезы, ледяные снежинки. - Она живет в другом месте, другом городе, - дополнил я, и тут нисколечко не солгав.
  К моему удивлению Марина не обиделась, хотя и не сумела скрыть ревности, которая разлиновала ее с золотистым загаром (полученным в конце зимы в солярии) кожу щек тонкими красными линиями. И тем она вновь проявила свою любовь ко мне, не просто пожелав счастья с избранницей, но и сдержав собственное выражение чувств, избавив от горьких, заслуженных укоров.
  Люди говорят, что любовь это чувство глубокой симпатии, привязанности к другому человеку. Естественно, что она строится на общение с лицом ее вызывающим.
  В моем же случае любовь к моей девочке, Лине была какой-то неестественной.
  Древние греки выделяли несколько разновидностей любви. Одну, из которых называли мания - любовь-одержимость, чьей основой являлась ревность и страсть. Греки считали, что мания ниспослана богами, являясь безумием... Безумием от богов.
  Несомненно, в моем случае с Линой любовь стала безумной. Вот только была ли она послана богами? Богами в которых я не верил, в которых не верила моя девочка. Она в силу воспитания, я вопреки воспитанию.
  То, что моя любовь к Линочке стала сильней, мучительней я понял сразу, как вернулся на Землю. Так как такого дикого всепоглощающего желание побыть подле объекта обожания, увидеть в зеркале ее образ, ощутить запах, я никогда не испытывал. И если после первого своего пребывания на Радуге и последующего возвращения на Землю все свое свободное время мечтал о Лине, то сейчас только о ней и думал, полностью потеряв какой-либо интерес к жизни, происходящему вокруг меня. А отвлекался от этих мыслей лишь, когда видел дочь, жену и родителей.
  Видимо, потому как нервного срыва у меня не было обнаружено, а состояние явственно беспокоило близких, отец и мать предложили мне съездить в отпуск к деду с бабушкой. И я согласился.
  Почему?
  Потому как мне было все равно, где быть и с кем... Ведь я держал в голове только очередную свою встречу с Линой. Оно как, несмотря, на употребление огромного количества лекарственных средств снов не видел. А может, не видел их, именно потому как эти лекарства сны подавляли. Каждый раз, засыпая, я проваливался в черную дыру и парил там, словно собираясь, взмахнув руками, взлететь. К моему огорчению не было даже привычного тумана, не было вселения в голову моей любимой девочки, не было перемещения. Всего-навсего плотная темнота, пропасть, бесконечное марево пространства и я в нем, один-на-один, с попыткой взмахнуть руками.
  
  Глава двадцать третья.
  Дед и бабушка жили на юге России, в небольшом поселке предгорье Кавказа. Так, что если бы у меня возникло желание покупаться в речке или взобраться на ближайшую гору, стоило только миновать селение или сойти с дороги. Двухэтажный дом у стариков был хоть и небольшой, но добротный, сложенный из красного кирпича, он имел широкую, крытую веранду, на которой летом кушали и пили чай. Располагаясь в конце селения, не далеко от невысокой горной гряды, дом огороженный забором из коричневого профнастила, и сам смотрелся высоким, видно за счет того, что имел мощный фундамент. Небольшой участок стариков включал в себя не только огород, дом, но и хозяйственные постройки такие, как баня, сарай, гараж для мотоцикла, углярка и дровник. Все потому как, несмотря на наступивший двадцать первый век дед с бабушкой топились зимой углем и дровами, как и большая часть поселка.
  Второй уровень дома, на котором я останавливался еще в детстве, был даже не полноценным этажом, а всего-навсего утепленной мансардой. Куда вела лестница с первого этажа основного помещения жилища. Дело в том, что сначала построили лишь одну комнату, сейчас исполняющую роль зала и спальни для стариков, а после пристроили мансарду над ней и кухню, опять же осуществляющую роль коридора, ванной и в ночное время уборной. В кухне также находился котел для твердого топлива и газа, который обещали провести в поселок лет двадцать пять лет назад, но так и не провели.
  С аэропорта до поселка и дома деда и бабушки меня привезли на машине родственники, муж тетки. Они жили в этом же поселке, что и старики, воспитывая двух дочерей, моих двоюродных сестер, которые были на много младше меня.
  Дело в том, что дед и бабушка поженились очень рано, можно сказать тоже, как и я, по залету, вследствие которого появился мой отец. Впрочем, в отношении стариков это оказались все-таки чувства, которые они пронесли сквозь всю жизнь. И, несмотря на преклонный возраст, продолжали демонстрировать. Их желание иметь много детей, точно в том количестве должна была проявиться вся суть их любви, чувств, однако, не увенчалась успехом. После отца у них хоть и родилось еще трое ребятишек, выжила одна моя тетка, остальные умерли от каких-то болезней, еще в раннем детстве.
  По-видимому, именно эта беда потерь, желание поддержать друг друга и свой род, который в них вложили родители, сделало данный брак таким крепким, не подвластному времени, мифу об охлаждении чувств живущему в современном обществе. Раньше я никогда не задумывался о правящей любви между дедом и бабушкой, отцом и мамой, а сейчас обратил внимание. Подумав, что если бы на месте Маришки оказалась Лина, любил бы ее также трепетно как дед бабушку, а может и сильней.
  Мой дед внешне являлся прообразом отца, меня. Верно, потому как мы носили одинаковые имена или появлению моему ли, отца ли предшествовали мощные эмоции. Вопреки возрасту, приближающемуся к восьмидесяти, дед имел коренастую фигуру, крепкие мускулистые руки, так как в отличие от нас с отцом вся его жизнь (комбайнера в советских колхозах) прошла в труде. Ромбовидное лицо деда с заостренным подбородком, имело широкий нос и небольшие, и даже сейчас в возрасте, ярко зеленые глаза. Его то и отличало от нас с отцом это цвет волос, средне русых, точно мелированных сединой, да количество морщин покрывающих смуглую с почти желтоватым отливом кожу. Всю рыжину мы взяли от бабушки, так как она и сегодня, несмотря на седину, имела насыщенный медно-рыжий их цвет. Бабушка и в более молодом возрасте была полной, в противовес поджарости деда, а сейчас стала прямо-таки грузной. Хотя эта приятная дородность не мешала ей суетиться по каждому пустяку, очень вкусно готовить, работать на огороде и ухаживать за своим любимым мужем.
  - Ну, что внучек, - проронил дед, когда мы, поев, уселись в зале на диване, как раз напротив телевизора, расположенного на стеклянном столике, между двух металлопластиковых окон, прикрытых тонкими голубыми шторами. Мой отец не скупился и тут, поэтому в комнате был сделан хороший ремонт, а голубовато-бежевые обои, ламинат на полу, относительно дорогая мебель указывали на то, что он помогал своим родителям на правах благодарного сына. Потому и плазменная панель телевизора, и DVD-плеер, и кожаный диван, и деревянный шкаф-купе (стоящий вдоль стены), и двухспальная кровать (располагающаяся вдоль левой стены), и даже деревянная лестница на второй этаж, поместившаяся в противоположной части комнаты, все являло доходность моего отца и признательность его, как сына.
  - Как ты ноне себя чувствуешь? - продолжил дед свой наполненный беспокойством монолог, который начался еще возле калитки дома. Произнося некоторые слова, он частенько делал ударение на первый слог, слышимо так "окая" и тем, выдавая в себе уроженца средней полосы России, судьба которого забросила в предгорья Кавказа, уже, однако, в более зрелом возрасте. Оставив на месте своего становления не только друзей, но и старшего любимого сына, и единственного внука.
  - Чего, ты его там мучаешь, Ярушка, - окликнула мужа бабушка, и голос ее долетел из кухни, где она все еще тарахтела тарелками, в который уже раз смыкая уста деду, таким образом, демонстрирующим не столько подчиненность супруге, сколько чувства уважения к ней.
  - Да, я так, Ланочка, поговорить с ним хочу, - протянул громко дед, оправдывая собственную глухоту на правое ухо. Бабушку звали Светлана, но Ярослав Васильевич, как величали моего деда неизменно кликал ее "Ланочкой" в кругу семьи, а при людях последнее время почтительно обращался по отчеству "Павловна". Тем самым обращением, точно указывая на ее значимость не только для него как человека, но и в целом для общества. Вероятно, дед считал бабушку центром жизни, вокруг которого всегда вертелась его жизнь, и каковой сейчас к старости стал еще более значимым для него.
  - Дед, а, что за напиток такой, сыровец? - спросил я у Ярослава Васильевича, припоминая напиток который пил на Радуге, думая, впрочем, опять только о том, что волновало меня. И медленно перевел взгляд с экрана телевизора, на котором мелькали какие-то тени людей, участвующие в очередном сериале, на лицо сидящего справа от меня деда. Наверняка, зная, что если этот сыровец напиток моего народа, в смысле русского ли, славянского Ярослав Васильевич, непременно, об том все расскажет. Просто дед был почитателем все русского, народного... Поэтому в предбаннике у него, на крючках укрепленных в стене, под потолком висели веники: дубовые, березовые, эвкалиптовые. Он также сам варганил всякие народные напитки: квас, студень, морс, водицу, сыворотку, компот. Собирая травы, настаивая напитки на печи, добавляя туда специи, мед. С тем то ли экспериментируя, то ли применяя методику прадедов. Дед мог выпить и что покрепче, домашнего вина или самогоночки, опять же приготовленных им самим. Но никогда с этим не перебарщивал, никогда (даже в молодости) не терял головы, зная меру, потому и сохранив здоровье себе и бабушке.
  - Сыровец, так эвонто квас, белый токмо, который готовят из ржаной муки, - отозвался обрадовано Ярослав Васильевич.
  Он слегка подался со спинки дивана вперед и с интересом глянул на меня, точно видел впервые. А точнее будет сказать, это я видел, да и слышал его впервые... впервые с интересом. В его зеленых радужках мелькнуло волнение, будто мой интерес, мое состояние только и могло вызвать, что беспокойство.
  "Видимо, - подумал моментально я, уловив ту тревогу в старике, - отец ему чего волнительное нашептал про меня, перед приездом по телефону".
  - Ты, чего ж внучек, - протянул дед, теперь сменив беспокойство на огорчение, и тончайшие, один-в-один, как трещинки на коре дерева, морщины разлиновали не только лоб, но и щеки его лица. - Не помнишь про сыровец, я ж тобе рассказывал. Эх, молодежь! - дополнил он, и теперь я понял он вкладывал в свою раскатистую о-кающую речь не огорчение, а лишь стыд, наполненный тем, что, так-таки, не сумел передать мне ли, моему отцу ли, все полученное им от родителей. - Ужоль ничего в вас нет от прежних нас. Помру я и ты, внучок сыровца-то и не приготовишь. Так и будешь колу свою сосать! Тьфу, да, и, токмо!
  Я не стал спорить. Так как понимал дед прав, и насчет сыровца, и насчет колы. Мне всего-то и хотелось, так узнать есть ли в нашем народе такой напиток, как мне показалось имеющий кисловатый вкус и напитанный ароматом ягод. Я вообще был молчалив, с дедом ли, бабушкой, все время думая о Лине, тоскуя о ее запахе, ее мире. И не столько желая в нем жить, сколько просто мечтая быть подле любимой.
  - Сыровца у меня, нет, - досказал Ярослав Васильевич, вновь отрывая меня от мыслей о любимой девочке и возвращая в настоящий миг. - Но я тебе сейчас налью сбитня, он ужоль готовый. Ноне я его на мяте настаивал, для тебя, внучок.
  Дед медленно поднялся с дивана и направился на кухню. А я также неспешно перевел взгляд с чуть горбящейся от труда спины Ярослава Васильевича на экран телевизора, где в очередном сериале кто-то кому-то признавался в любви, с легкостью обыгрывая это удивительное и очень мощное по силе чувство.
  
  Глава двадцать четвертая.
  Похоже, чтобы угодить деду, я так-таки, перепил того самого мятного сбитня. Потому как стоило мне коснуться головой подушки на кровати стоящей на мансарде стариковского дома, как моментально черная дыра в моем сне приобрела какие-то блеклые тона. Точнее во тьме, из которой я все это время желал выбраться, взмахнув руками, где-то очень удаленно, подобно проблескам света появлялась лопасть вентилятора. Я также ощущал, что связывающая меня и эту мелькающую лопасть тонкая нить, неудержимо, хотя и медленно влечет к ней. Это было неторопливое движение, словно в царящем мраке я всего-навсего парил, порой малозначимыми рывками продвигаясь вперед, ближе к лопасти вентилятора.
  Не знаю, как долго я, таким образом, сокращал расстояние. Наверно, очень долго.
  Внезапно уменьшив пролегающий между нами промежуток и вовсе однократным прыжком, или только единым помыслом. И также моментально кажущийся белой лопастью вентилятор сменился на желтовато-студенистую местность, испещренную углублениями, возвышенностями и миниатюрными ямками. Вся выступившая передо мной поверхность данного места, напоминала панорамный вид Земли и если бы не ее цвет, да зрительно воспринимаемое вибрирующее движение всего вязкого полотна, я бы подумал, что завис в сотнях метрах над одним из уголков своей планеты. Потому места отмеченные выпуклостями, низинами разделяли тонкие артерии голубых рек, овально-вытянутые узлы фиолетовых озер.
  А кругом властвовала чистота и свежесть. Именно такие чувства охватили меня при виде той местности...
  Меня, такого крошечного, находящегося в состоянии нейрона моего мозга, осознания себя как личности, души, все поколь несущего человеческое.
  Еще не более мгновения и на меня дыхнула такая теплота, перемешивающая в себе сладость распустившихся цветов, свежесть и необычайный пряный аромат, напоминающий горько-миндальный, терпкий вкус. Напоминающий мне Виклину, Лину, Линочку, мою любимую девочку.
  Я не сразу понял, куда попал. Хотя мгновенно сообразил, что вблизи меня находится моя любимая девочка, так как узнал ее запах. И тем стал похож на охотничью собаку, наконец, разыскавшую в бесконечном злаковом поле знакомый дух перепела.
  Впрочем, в данном случае точнее было применить выражение "не сразу вспомнил место". Так как я уже находился в этом состоянии, в этой местности прежде. И, очевидно, много раз. Ведь вспомнил, узнал, понял, что передо мной как-то совсем враз. Сообразил, что парю я не над местностью, а над человеческим мозгом, моей Лины.
  Я, видимо, сообразил не сразу, потому как в этот раз не имелось привычной неясности наблюдения, не было тумана, прежде окутывающего зрение Лины. Однако стоило мне понять, где нахожусь, и подумать о глазах любимой, как я сразу увидел, в наблюдение глаз Лины, небольшую комнату. Стены в помещение были отделаны деревянными панелями, а через находившееся по правую сторону, от просмотра, окно вливался яркий солнечный свет, точнее свет от звезды Усил. Вдоль противоположной наблюдению стене стояли два кресла, схожих с теми которые я видел в доме у Лины. Не имеющих привычных мне мягких спинок с деревянными, узкими дощечками в средней части, деревянными подлокотниками и низкими ножками, завершающимися птичьими лапами удерживающими шары.
  На одном из этих кресел сидел Беловук, он был одет в короткие белые шорты и голубую туникообразную с узкими, длинными рукавами и прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди, рубашку. На ней также имелись клинообразные вставки расширяющие подол, ромбические ластовицы в области подмышек, и вышивка синими нитями на вороте, подоле и краю рукавов, а тканый шнурок с длинными кистями опоясывал рубашку сверху. Так, что я, наконец, понял, такой фасон рубашки и шнурок указывали на то, что эти двое муж и жена, а может молодожены.
  Почему?
  Потому как на Лине была одета подобная рубашка, только похоже более длинная и белая, и идентичный шнурок, чьи кисти, как и сама ткань, просматривалась за счет поджатых в коленях ног моей девочки. По-видимому, она сидела на кровати, тахте, вряд ли койке, так как не ощущалось какого-либо прогиба сетчатого его полотна под телом. Оно как ее тело, и всю ее саму я ощущал каждой клеточкой того малого моего нейрона, понимая, что любимая напряжена и взволнованна.
  Также как и сидящий Беловук. Это, впрочем, было заметно. По его впившимся в загнутые края подлокотников пальцам, побелевшим на кончиках и тем словно сменивших цвет даже на ногтях. Наверно, ту тревогу увидела и Лина, так как отвела взгляд вправо, туда, где располагалась деревянная дверь, и впритык к углу стоял узкий, хотя и высокий, двухстворчатый шкаф. Сдержав движение взора на его поверхности зрительно устаревшей, а потому покрытой вдавленностями, трещинами и даже тончайшими червоточинами.
  Линочка теперь медленно подалась назад и прислонилась к мягкой спинке, словно позади нее была приткнута большущая подушка. Видно, я вклинился в разговор между этими двумя, и собственным появлением его прервал или только сейчас подключился звук, потому послышалось:
  - Лина, дорогая, - то, оказывается, заговорил Беловук, и я хоть не видел, но четко уловил, как легонечко шевельнулись его блестящие красные губы. - Я тебя, что-то не понял. Поясни, любимая, ранее тобою сказанное.
  - Я сказала Вук, что хочу с тобой расстаться, - тихо отозвалась Виклина и я почувствовал как тяжело она вздохнула. - Наш брак был ошибкой. Мне не нужно было его заключать. Нельзя было обманывать тебя и себя, и надеяться, что мы станем единым целым. Надо было прислушаться к совету бабушки и брата, повременить с браком.
  - Лина! - очень пылко дыхнул Беловук, и подался с кресла вперед, точно намереваясь подняться. - Но ведь мы и есть единое целое. И я так тебя люблю! И все, что делал, делаю! Все это ради нашего общего будущего! Ради твоей мечты жить и работать в стольном городе нашей страны Тэртерии. Ты же знаешь, что меня приглашали работать в Центр диагностик заболеваний на континент Перувианская Земля в стольный город штата Майя Чичен-Ица, но я не поехал, дабы исполнить твое желание. Ибо ставлю твои мечты превыше своих.
  - Так и есть, - протянула Виклина и ее высокий голос нежный, красивый от природы колыхнул пространство вокруг меня, пустив легкую зябь по тонким артериям голубых рек и овально-вытянутых узлов фиолетовых озер на поверхности мозга. Она медленно перевела взгляд со шкафа и посмотрела в лицо Беловука, точно огладив на нем мощные, выступающие скулы, узкий нос с плоской спинкой, блестящие красные губы и замерев на удлиненной форме его очей, где зеленая радужка с коричневыми всплесками, повторяла мой цвет глаз.
  И я неожиданно ощутил боль моей любимой девочки. Ту самую, которую испытывал когда смотрел в карие глаза Маришки, говоря о невозможности возврата былого, таким образом, разрушая ее надежды на счастье со мной навсегда.
  - Меня всегда воспитывали в открытости чувств и эмоций перед людьми и обществом, - заговорила Линочка, и голос ее зазвучал бодрее, будто она, решившись на, что-то теперь не собиралась отступать. - Бабушка, которая меня воспитала, всегда утверждала, дабы не замкнуться в одиночестве, необходимо отстаивать свое мнение. Говорить о своих теориях, мечтах, предпочтениях открыто и честно. И я так поступал всегда... Всегда, до последнего времени... Я лишь раз изменила себе, стараясь спрятаться от правды, и теперь... Теперь мне стыдно смотреть в твои глаза, Вук, - Лина прервалась, и я почувствовал, как задрожали ее губы, и судорожно сжалось горло, видно она хотела зарыдать. И также моментально, будто я не просто мыслил с ней в унисон, но и воспринимал синхронно, нейрон, представляющий меня, как душу, личность, мысль резко сжался. А потом я внезапно вспыхнул, как яркая искорка, как зачаток любви и в том порыве послал в направлении мозга Лины (расположенного позади меня) всю трепетность чувств, которые испытывал. Чем-то напоминающая малую волну образующую колебание воздуха, она колыхнула не только поверхность желтовато-студенистого мозга, испещренного углублениями, возвышенностями, миниатюрными ямками, но и пространство вокруг меня, наполненное чуть рябящей розоватой жидкостью.
  - Дорогая, не плачь, - вскрикнул Беловук, и торопливо дернувшись с кресла, в два шага покрыл расстояние до кровати Лины, присев на нее, и заключив мою девочку в объятия, схоронил ее всю на груди. Несомненно, сняв волнение и словно окатив меня потоком холодной воды. Так, что я мгновенно потух, не успев дослать поток любви к артериям, узлам, всего-навсего нейронным связям моей любимой, и тем сообщить, что я здесь, что люблю. Впрочем, Беловук (надо отдать ему должное) проявил привычную заботу и не стал лезть с поцелуями к Виклине, в том очередной раз, показывая себя как высоконравственного человека.
  - Прошу тебя, дорогая, не волнуйся. Сейчас это не допустимо, - воркующим голосом, погасившим в нем всякую басистость, произнес он, лишь мягче прижимая к своей груди голову Лины, и слегка придержал ладонью ее спину. - После перенесенной болезни необходим покой. Все-таки транзиторное нарушение мозгового кровообращения в таком юном возрасте и при нашем уровне лечения не опасно, однако, не желательно. И почему, я тогда не довел тебя сам до комнаты в корпусе? Это я виноват в случившемся, потому как надо было тебе объяснить, что до диагностики любые поездки противопоказаны.
  - Нет, ты ни в чем не виноват, - отозвалась очень ровно Виклина, и я к собственному удивлению понял, что она сейчас станет врать. Так как это присуще людям Земли, но никак ни радуженцам. - Просто Каля и Земко предложили встретиться и прогуляться, и я согласилась. Я забыла им сказать, что мне вредно путешествие по канатной дороге, так бы мы поехали на автомобиле.
  Это не просто была ложь.
  Это было нечто иное.
  Словно Лина знала, кто повинен в ее болезни и прикрывала его проступок. Вернее, его наглое перемещение, подмену в ее же теле. И если раньше я испытывал раздражение в отношении Беловука, прижимающего к себе мою девочку, то сейчас, так-таки, взорвался гневом в отношении себя...
  Себя, как оказалось, источника болезни Лины.
  Потому как та самая волнительная поездка на канатке и спровоцировала у Линочки транзиторное нарушение мозгового кровообращения, подвергло опасности ее бесценную для меня жизнь. Если бы я только мог сейчас надавать себе по морде, несомненно, это сделал, а так лишь тягостно дернулся, видимо, затем, чтобы в следующий миг воспринять слова любимой:
  - Я не договорила, Вук, прервавшись. Но я должна... Должна объяснить тебе собственную трусость. Ведь я впервые струсила, скрыла правду и тем доставила такую боль тебе. Тебе, самому замечательному человеку. Однако сейчас я хочу быть с тобой предельна честна. Я решила, хватит обманывать, скрывать. Посему и говорю, что нам надо расторгнуть наши отношения, потому что я никогда не смогу тебя полюбить. Не смогу, оно как люблю другого. Я долгие дни, недели боялась себе признаться в этом. Признаться, что люблю. Люблю человека в сотни крат хуже, чем ты Вук. Он, очевидно, глупый, не воспитанный. Он, словно мое зеркальное отражение, где левое кажется правым, а хорошее отрицательным. Отражение, каковое включает в себя все обратное мне. И не просто обратное, а противоположное, противное, антагонистическое, и не столько в силу общества, в котором он рос, сколько в силу противности его местонахождения. - Линочка на немного прервалась и судорожно всхлипнула, пустив из обоих глаз, разрозненные, теплые потоки слез. - И ты не поверишь Вук, - дополнила она, когда слезинка, коснувшись ее губы, соскользнула в рот, и я ощутил ее соленый вкус. - Но я точно всем этим противоположным дополнила себя до чего-то целостного, единого, до замкнутого пространства в котором существует, одновременно, женщина - мужчина, ночь - день, темное - светлое. Поэтому я и написала это произведение, поэтому такая музыка, которую ты не понял. Ее может понять только он, моя половинка, частичка единого целого. Он!
  Все это время, что Виклина говорила, Беловук молчал, нежно прижимая ее к груди, поглаживая по белокурым волосам, и порой целуя в макушку, так как совсем недавно целовал я Маришку. Вкладывая в тот поцелуй всего-навсего поддержку, заботу, не более того. Его объятия сейчас меня не злили, не раздражали, не вызывали ненависти, так как я понял - он никогда не был моим соперником. А Лина и ранее недоступная, сейчас, когда влюбилась и вовсе превратилась в недосягаемую мечту. Вероятно, поэтому я перебравший с лекарствами, которые мне выписали врачи и сбитнем деда не смог полноценно вселиться в ее тело, а наблюдал за всем со стороны. И если раньше мне хотелось скрипеть зубами от близости Лины и Беловука, то теперь желалось завыть. Вроде до этих слов моей любимой девочки еще оставалась какая-то надежда быть с ней, а после она напрочь разрушилась.
  - Ты ведь, слышал, Вук эту легенду, - понизив голос, произнесла Виклина и прислонила голову к груди своего мужа, стараясь на ней укрыться от переживаний. - Что когда-то существовала мысль и была она статична, единична. Но потом внезапно, вдруг, на одном порыве мысль пробудилась. Она наполнилась жизнью, желаниями и противоречиями. И те различия оказались столь антагонистичны, что не смогли уживаться вместе, не захотели они уступать и смирять собственное видение развития мира. Поэтому они разделились на две составляющие, на две мысли, на две ипостаси, мужское - женское, дневное - ночное, светлое - темное.
  " Инь - ян", - дополнил я в такт Лине, стоило ей прерваться лишь на секунду.
  - Они не просто разделились, но, и, расставшись, распавшись, потерялись в необъятных просторах Вселенной, - между тем продолжала моя любимая девочка свой рассказ и горестно вздыхала, точно пропуская его через собственное сердце, нейронные связи мозга или только меня. - Теперь они стали жить обособленно, ощущая себя единичным в собственном воззрение, желание, мечте. Впрочем, они продолжали помнить и хранить в себе ту статичность и общность, которая всегда была источником счастья. Того счастья каковое они смогли оценить лишь спустя время, лишь после расставания и одиночества. В легенде говорится, что пройдут века, тысячелетия, когда частички некогда единой мысли осознают свое сиротство, и, наполнившись желанием быть вместе, разыщут друг друга в пространстве космоса. Они встретятся, соприкоснутся, посмотрят друг другу в глаза и вспомнят об испытываемых чувствах. И тогда уже... Тогда, пережившие разлуку, страдания, покинутость вновь объединятся в цельное, дабы быть всегда вместе, уступая, прислушиваясь и любя!
  - Здравствуй, Лина! Здравствуй! Я люблю тебя! - внезапно закричал я и ярко вспыхнул, как искорка, что пролетая меж двумя людьми, зарождает любовь. Желая, мечтая удержать возле себя Лину, ее чувства, сберечь надежду на любовь.
  - Люблю! - мне показалось, это эхом ответила моя девочка. Только не для меня, а для кого-то иного. Такого же достойного, как Беловук и не имеющего ничего общего со мной "избалованным эгоистом и бессовестным хамом".
  - Как его зовут, дорогая? - спросил Беловук в макушку головы моей девочки, всколыхнув там белокурые волосы, локоны которых заколыхались. И мне, кажется, я воспринял тот вопрос первым, потому как был также безраздельно влюблен в нее, как и он.
  - Это не важно. Ты его не знаешь. Почти не знаешь, - ответила Виклина. И подавшись от груди мужа, заглянула в зеленую радужку его глаз, такую же блестящую, как и губы, лишь по окоему с черным зрачком имеющую небольшие всплески коричневого цвета и тем, будто повторяющие мои глаза. Она заглянула в его глаза так, будто просила у него прощения, хотя в случае моей любимой, стало бы точнее сказать понимания.
  И я тотчас осознал, что полюбил Лину не тогда, когда впервые увидел в зеркале, в отражение серебристой поверхности ее лицо напоминающее сердечко, ее алые с правильной формой губы, белокурые, чуть вьющимися до плеч волосы, и широко расставленные, крупные миндалевидные глаза. И даже не тогда, когда заглянул в темно-синюю радужку ее глаз, совсем не заглушаемую розовой склерой, словно утонув в них.
  Я полюбил Лину много раньше. Тогда, когда пребывал в ней в виде мельчайшего нейрона и слушал ее голос, вдыхал ее запах, сравнивал ее с богиней и это, несмотря, на туманность, блеклость моего воспоминания. Вопреки расплывчатости наблюдаемого и ощущаемого, мой мозг, личность или все-таки душа влюбились в Лину, раз и навсегда.
  - Если дорогая, - мягко отозвался Беловук и на крупных его скулах качнулись желваки, слегка придавшие персиковому оттенку кожи красные тона. Он, видимо, был очень расстроен, но не стал то демонстрировать. - Ты решишь со мной расстаться, я не буду противиться. Сердцу не прикажешь. - Сейчас он неспешно раскрыл свои объятия, и, вздев правую руку, пальцами смахнул со щеки Лины, отдельно-замершую слезинку. - Я все понимаю, и не хочу делать тебя несчастной. Не хочу на тебя давить, и каким-либо способом доставлять неприятности. И я надеюсь, мы сохраним с тобой теплые, дружеские отношения, вопреки всему произошедшему. - Виклина торопливо кивнула, и я это не столько увидел, сколько почувствовал, так как передо мной качнулось пространство вниз - вверх. - Ты, меня познакомишь со своим избранником? С твоей половинкой? - понижая голос, и оставляя в нем одну бархатистость звучания, спросил Беловук.
  - Нет, - незамедлительно откликнулась Линочка и качнула отрицательно головой, переведя взгляд на окно, через стекло которого в комнату вливались широкие золотистые усил лучи, несущие по своему окоему крошечные оранжево-красные искры, словно зачатки любви, посланные с темно-синего небосклона. - Он живет в другом месте, в другом городе, - дополнила моя девочка и почему-то ввела меня в ступор так, что я перестал сиять, неподвижно замерев. Услышав в ее словах нечто подобное тому, что говорил Маришке, впрочем, не ощутив лжи или обмана.
  Дверь в комнату воспринимаемо для моего слуха открылась, только я того не увидел, оно как вместе с Линой смотрел на плывущие в комнате лучи звезды Усил. Однако я услышал очень нежный и приветливый голос, вошедшего, сказавший несколько назидательно:
  - Беловук вам уже пора уходить. Насколько я помню, Осмак Санко разрешил вам как супругу не более часа посещения, одновременно, запретив как-либо волновать нашу Лину. Вы же знаете, любые психические, физические нагрузки сейчас вредны. А я, что вижу, - теперь голос девушки, наполнился ощутимым беспокойством за мою девочку. - Вижу, что Лина плакала.
  Взгляд моей любимой рывком переместился с окна на входящую в комнату девушку, невысокого роста с миниатюрной фигуркой обтянутой в белый медицинский костюм (а именно до колен юбку и с коротким рукавом рубашку). Ее соломенного оттенка волосы были стянуты на макушке головы в объемную шишку, вероятно, это все, что мне удалось отметить в девушке. Так как сам мой взгляд сосредоточился на приоткрытой двери и сияющей в ней тьме, порой вспыхивающей белой лопастью вентилятора и тем предлагающей мне покинуть голову, мозг и жизнь Лины. И более не вторгаться в ее бытие, не вызывать своими необдуманными поступками у нее болезнь.
  Та самая нить, что притянула меня к Лине, теперь выдернула из ее мозга с такой силой, что я всего-навсего и успел заметить так это развернувшуюся подо мной черную бездну и красно-желтую полосу, схожую с кровавым следом, оставленную вследствие моего движения.
  
  Глава двадцать пятая.
  Это было безумие.
  Любовное безумие. Или как говорили древние греки мания - любовь-одержимость. И возникла она задолго... Задолго даже моего первого соприкосновения с Линой, не говоря о полноценном в нее перемещении.
  Это безумие, страсть напоминали болезнь, которой был охвачен весь я. Не только мой мозг, нейроны в нем, личность, душа, мысль, в него было втянуто и мое тело. С особой силой это стало ощущаемо, когда я открыл глаза на мансарде дома моих стариков на Земле.
  Горечь и боль так сильно переполнили меня, что внутри стало рваться на части мое сердце, а в голове жар был такой сильный, выплескивающийся в нос, глаза. И, чтобы как-то его погасить, я заплакал.
  Я лежал на спине, глядя в чуть изгибающуюся линию потолка, заложившего небольшие скосы вблизи от стен, и тягостно сглатывал слезы, которые заполонили мое лицо, рот, нос.
  Мне, кажется, я не плакал так горько лет с четырнадцати. С тех самых пор как почувствовал себя взрослым, и тем словно отсек от себя чистое, трепетное. Замкнув собственным подростковым безрассудством свое сердце, душу, личность, нейроны мозга в круг эгоистичного восприятия.
  Осознание того, что моя Линочка любит по настоящему, и любит не меня... Понимание, что мое безрассудное перемещение ставит под угрозу ее здоровье... Одновременно наполняли меня ужасом.
  И влекли за собой неотвратимость моего запрета на это перемещение, чтобы не навредить Лине. Однозначно делая саму жизнь бессмысленной, пустой. Потому как я теперь не мог, не хотел жить вне моей любимой девочки. Жить без возможности услышать ее, вдохнуть ее запах, коснуться изнутри ее тела, мыслей, желаний.
  Очень медленно я перевернулся на правый бок, и, ухватив зубами подушку, на которой лежала голова, загнал ее угол в глубины рта, чтобы заткнуть себе глотку и теми всхлипами не напугать, не разбудить моих стариков. Из широкого окна расположенного диагонально расстеленному дивану, на котором я лежал, в комнату медленно вплыл широкий лунный луч, наполнивший само помещение каким-то стеклянно-перламутровым сиянием.
  Лучше бы туманом. Тем самым, который сопровождал мои прежние сны, не позволяющие помнить происходящее в них. Паром, что поднимался от камней в парилке, которые, покряхтывая, поливал водой дед.
  Стеклянно-перламутровый отсвет, отбрасываемый луной, морозил пространство всей комнаты, наполнял модульную стенку, поместившуюся напротив дивана холодными тонами, не только стеклянные дверцы книжного отсека, деревянный пенал и тумбы, но и поблескивающий экран телевизора. Легкая поземка, искрилась на серебристых шкафных ручках, зябь более плотной, почти свинцовой вуали укрывала углы комнаты, все неровности потолка, и струилась по ламинату пола. Несмотря на жаркость натопленных труб в доме, смертный холод сковывал мою душу, личность, нейроны мозга, внушая чувства брошенности, одиночества, сиротства.
  "Бабушка, которая меня воспитала, всегда утверждала, дабы не замкнуться в одиночестве, необходимо отстаивать свое мнение. Говорить о своих теориях, мечтах, предпочтениях открыто и честно, " - вспомнились мне слова Лины.
  Говорить...
  Но разве можно говорить открыто и честно, когда ты духовно одинок. Когда окружающие, и, несомненно, любящие тебя люди не сумеют понять, не сумеют проникнуть в порыв твоей души. И если даже удастся поведать о происходящем с тобой, найдутся ли силы стать открытым до конца. И в той исчерпывающей откровенности найдешь ли ты понимание, поддержку и как итог успокоение.
  Лина, видимо, не нашла. Поэтому совершила ошибку, выйдя замуж за Беловука.
  Я также не сумел найти успокоение, несмотря, на очевидную откровенность перед Маришкой. Наверно, потому как хотел о том, что со мной происходит, что гнетет рассказать не ей, а лишь моей любимой Линочке.
  В этот раз, находясь в Виклине, в виде мельчайшего нейрона, я не просто все четко воспринимал, но, и, вернувшись, все также прекрасно помнил, точно это случилось всего-навсего минуту назад. Раньше такие перемещения мгновенно затягивались густым туманом, сейчас оказалось все по-другому...
  Или нет...
  А может сны никогда и не прикрывались туманом. Что если туман, неясность, нечеткость восприятия только казалась мне.
  Опять же, как и сама жизнь.
  Ведь на самом деле жизнь проходит в той самой дымке, пару, закрывающим, заволакивающим собой события былого. Порой, делая воспоминания более яркими, но зачастую доплывающими до нас всего-навсего в неясной дымке.
  И, похоже, у человека, что и существует только нынешний момент времени, называемый настоящим.
  Прошлое...
  Еще даже самое близкое, как-то мгновенно опутывает пар. И стоит тебе остановиться, замереть, сдержать шаг, чтобы оглянуться. И ты неожиданно поймешь, что все, чем дышал миг назад, уже смотрит на тебя из-за туманной дымки.
  Быстротечная жизнь, сглатывает тобою пережитое. Не всегда хорошее, чаще плохое, хороня его в легкой мороке и собственном скоротечном движение.
  Когда не замечаемой становится не просто миновавшая тебя минута, час, день, но и сам месяц, год, десятилетие. Когда в ожидании праздника, мы внезапно осознаем, что от него только и остался, что пар. Хорошо еще коли ты можешь помнить случившееся в этом пару, хуже, если ничего не улавливаешь кроме его липкости и серого цвета.
  Я лежал в таком замершем состоянии, прикусив конец подушки зубами, очень долго, не зная, как дальше жить, как спать, о чем думать. Понимая, что отсутствие снов сведут меня с ума, а проникновение в них могут навредить здоровью Лины. Ощущая страшное и болезненное одиночество на уровне самого мозга, личности, души.
  Голова у меня болела и в последующие семь дней. И вместе с той болью, меня преследовало такое уныние и страх, что я, если и засыпал, так ненадолго, просыпаясь и, непременно, вскакивая с дивана на втором этаже дома моих стариков. Начиная метаться по комнате взад и вперед, словно дикий зверь в клетке. И на все расспросы деда и бабушки, лишь отмахиваясь, отнекиваясь. Днем я тупо смотрел в экран телевизора, даже не замечая мелькания на нем силуэтов людей, потому как неотступно думал о Лине, вспоминал ее разговор с Беловуком. Не желая, чтобы он покрывался туманом и отодвигался от меня во времени.
  Впрочем, хуже всего мне было ночью. Когда холодные стеклянно-перламутровые лучи луны заглядывали в помещение, пробиваясь через ткань штор, и навевали на меня чувство нестерпимой душевной боли, от которой хотелось сползти на пол, вскинуть голову вверх и завыть. И в том вопли выразить свои чувства любви и тоски по Лине.
  Это была мания.
  Любовь-одержимость, чьей основой являлась ревность и страсть, которую, как считали древние греки, на человека посылал бог... Бог, жаждущий свести с ума, сломать или все-таки уничтожить меня, как душу, личность, мысль.
  
  Глава двадцать шестая.
  Свежесть, напитанная легкой прохладой и кисловатым привкусом нарождающейся зелени витала в горах, хотя небосвод, вопреки наступившему марту все еще был затянут серо-стальными тучами. Точно этот мир, планета, Земля уже более не могли сиять оттенками радуги или солнечного света. Словно на небесный купол уже более и не собиралось всходить Солнце. А может это только я уже не мог, не умел, не хотел видеть переливы красок моей Земли, так как любил не столько даже планету Радугу, сколько все то, чего касалась моя любимая.
  Впрочем, даже в таком мрачном настроении я не мог не приметить выступающие дали горных хребтов. Здесь в непосредственной близи горы, несмотря, на покрывающуюся зеленью травы почву и распускающие на веточках деревьев прямо-таки оливковые листочки, просматривались в серых тонах. Там же удаленно они были укрыты плотными белыми слоями льда и снега. Не только сами верхушки их, вроде несущие на себе мутно-пепельные небеса, но и кажущиеся в той мороке пологие склоны. А ощутимая теплота дня, когда-то выглянувшего из-за туч солнца, отразилась в желтых головках одуванчика или прячущихся в зелени травы ярко фиолетовых фиалках.
  Одиночество, правящее во мне, создавало плывущее серое марево и в воздухе, напоминая зыбкий такой туман, будто жаждущий сожрать мои воспоминания о Лине, а может и меня самого.
  Покинув двор стариков, я неспешно направился вдоль неширокой асфальтированной дороги поселка, вверх. Не то, чтобы намереваясь достигнуть соседнего поселка прячущегося за ближайшим склоном горы, просто намереваясь пройтись и хоть чуть-чуть развеяться.
  В поселке, как зачастую в небольших населенных пунктах России, пешеходных дорожек не имелось. И если они еще где-то были проложены, так только в центре, около администрации, базара или церкви. Там же где жили мои старики и дальше по дороге их отродясь не имелось. Местами, правда, сами жители асфальтировали промежуток до дороги, впрочем, в основном на нем росли деревья, кусты, за редкостью цветы.
  И хотя любой выход из калитки был облагорожен узкой бетонной полоской, основу этого места являла почва. Рыхлая если ее вскопали, или лоснящаяся от воды, но тогда лежащая пластами, или выглядывающая из глубоких разлиновавших землю во все стороны луж.
  Удивительно, но сейчас время снизило свой неуемный, быстротечный ход, сделав его растянуто-неповоротливым, особенно в ночи, когда меня мучил страх и бессонница.
  Видимо, отсутствие дел, обязанностей, работы, прежних интересов и вызывало его вялое течение. А любой процесс очень быстро меня отвлекал мыслями о моей любимой девочке. Единственное чем я мог заниматься, так это читать. Я и сам поражался, почему чтение мне стало доставлять радость. Чтение не только художественной литературы, которой был набит дом стариков (так как бабушка в свое время преподавала в школе русский язык и литературу), но и публицистики, которую я находил в Интернете.
  Еще более я, оказался, изумлен, когда нашел в мифологии индусов легенду подобную той, что услышал от Виклины, про потерянные частички одной мысли. Только в мифах Земли мыслью выступал сам бог Брахма, создатель Вселенной, правитель мира, отец богов и людей. Когда-то Брахма силою мысли разделил себя на две частички, из которых создал мужчину и женщину. Индусы считали, что счастливые, любящие супруги, как две половинки единого существа, воссоздают бога Брахму.
  Была подобная легенда и у древних греков. Легенда про андрогинов, расы, которая имела признаки мужского и женского пола в каждой отдельной личности. Невероятно сильные они пытались даже взойти на небо, чтобы отобрать власть у богов, но были по приказу Зевса, главного из богов-олимпийцев, рассечены на две половинки. И те половинки с тех пор влекла друг к другу любовь, а возникающая мощная привязанность дарила близость, радость и счастье.
  Хотя мне, конечно, больше нравилась легенда Лины.
  Меня еще и после первого, второго посещения Радуги стало интересовать то, что волновало мою девочку, а сейчас я сосредоточил свое внимание на теориях происхождения и появления людей. Тех теориях, которые существовали на Земле. И не только двух основных, а именно сотворение человека богом, по его образу и подобию, которую навязывала нам религия, и эволюционную, каковая предполагала происхождение человека от приматов. Мне стало интересным узнать, что земляне также не отвергали в собственном появление плод труда инопланетян, происхождение первых людей от амфибий, полулюдей-полуптиц и даже великанов.
  Впрочем, тут мне, кажется, земляне вновь загнули в желании как-нибудь приукрасить собственное появление. Верно, потому как долгое время человеческий род придерживался одной теории, той самой по которой был создан богом, выступающим в отношении людей всего-навсего господом, создателем. Тем самым человек определял собственное место на Земле (в отличие от радуженцев, уравнивающих себя с инопланетянами) как подданного, раба божьего. Лишь в крайнем случае сравнивая себя с сыном. Да и то данная аналогия наполняла определенные религии и, несомненно, более древние: иранский зороастризм, славянский ведизм, язычество, сикхизм, где человек выдавал себя за потомка бога.
  Больше всего, среди этого довольно-таки разнообразного религиозного воззрения землян, мне понравился сикхизм. Вероятно, потому как в этой вере бог вновь разделялся надвое. И рассматривался с двух сторон, как первооснова мира - Ниргун и Саргун, бог внутри каждого человека. Считалось, что бог в процессе создания выразил себя, как Саргун в природе. Поэтому после смерти человека его душа возвращалась в природу, к богу. И тем, такое воззрение землян, словно обещало для меня встречу с Линой. Пусть бы даже после моей смерти.
  Дорога, по которой я двигался, прижимая обдуваемые прохладным ветром уши к воротнику демисезонной синей куртке, шла в направлении небольшой горной реки. И если в поселке она была асфальтирована, то сразу за чертой населенного пункта переходила в грунтовку. Сейчас дорога делал крутой поворот, и взбиралась на небольшой пригорок, словно разломив надвое достаточно выровненную часть местности, лежащую по правую сторону, от довольно-таки овражистой левой.
  Несмотря, на ощутимое присутствие людей, проложенную ими дорогу, линию электропередач, здесь ощущались остатки первозданности природы. Потому мощные деревья тополей захватывали не просто овраг, но и подступы к нему, скрывая в таких лесках дикие плодовые деревья, клен, ольху и расхлябанные кусты боярышника, калины, орешника. А земля покрытая ковром пожухлой, серо-коричневой, опавшей листвы, перемежевалась лежащими ветками, мощными стволами деревьев, и вовсе огромными валунами с чуть зеленеющими мшистыми боками.
  Взобравшись на пригорок, я замер на нем всего на чуть-чуть, отметив впереди его более крутой спуск. Дорога, слегка изгибаясь вправо, с тем вроде направляла свой путь к раскинувшейся в низине небольшой базе отдыха, где всего-то и просматривалось, что пять-шесть одноэтажных домов, да пригороженный неширокий участок земли с пасущимися лошадьми, освобожденный от лесного массива. Я лишь кинул торопливый взгляд на расположенный по направлению грунтовки клочок цивилизации, и тотчас склонив голову, прижался левым ухом к поднятому воротнику куртки, шагнув вперед.
  А минутой спустя, услышал позади себя скрипящий звук тормозов.
  Мне, кажется, я едва успел оглянуться, осознать, что на меня летит на огромной скорости черная девятка. Несмотря на мгновенность происходящего я успел испугаться, ощутить леденящий холод внутри груди, и сделал несколько шагов назад. А потом зачем-то закрыл глаза.
  Удар, по-видимому, был очень сильным. Впрочем, я это не понял. Я всего-навсего, что и отметил, точнее, ощутил так это касание переднего бампера автомобиля о мой левый бок, и мощный толчок, который, так-таки, подкинул меня вверх.
  И в тот миг я открыл глаза и увидел пузырчатые дымчатые облака, как-то и вовсе ежесекундно перешедшие в сине-фиолетовый фон, на котором моментально загорелись волокнистые струи голубого, оранжевого, зеленого цветов, напомнившие мне новогоднюю мишуру. Вырезанная из разноцветной фольги она внезапно заискрилась декорирующими ее мельчайшими снежинками, звездочками, колечками и схожей с напылением изморозью. Весь этот декор столь насыщенно заиграл красками, переливами струй и темными отблесками, окутывающими его со всех сторон. И как-то махом развернул перед моим наблюдением бесконечные просторы Млечного Пути, выступившего всей массой звездных скоплений, множественностью замкнутых или вытянутых разнообразных по цвету и структуре облаков.
  И вся эта мешанина цвета, сияния, форм также быстротечно свернулась в спиральные рукава, расположившись объемными такими колесами…
  Не просто четырьмя, пятью, а, кажется, их бесчисленным количеством, которые мгновенно закрутились, точно лопасти вентилятора и единым порывом втянули меня в свои бескрайние просторы завертев уже меня, как крошечный нейрон, личность, душу… Или все-таки мысль.
  
  Глава двадцать седьмая.
  Наверно, я на какой-то срок потерял ощущение себя как человека, превратившись только в крошечный нейрон. Впрочем, когда я вновь стал ощущать себя самим собой и стал опять мыслить, увидел впереди слегка колеблющуюся воду, в которой словно в зеркале отражались растущие по берегам с обеих сторон пальмы. Они располагались как по самому краю берега реки, так и внутри лесного массива, высокие, стройные со светло-коричневыми кольчатыми стволами и широкими ярко зелеными перисто-рассечеными листьями, поместившимися в кроне. Возле береговой линии и точно замершей в своем движение реки росли какие-то высоченные папоротники, кусты с лентообразными, кожистыми листьями, порой свешивающие концы листьев в воду. И если тут возле воды почву покрывали насыщенно изумрудные подушки мхов, то там, в глубинах леса, не просматривалось даже малой части земли. Казалось, в пространстве какого-то тропического леса все было замкнуто мощными стволами деревьев, разросшегося кустарника, папоротника, лиан, создав непроходимые чащи. Раскатистые голоса животных, окрики птиц, гудение насекомых наполняли саму местность жизнью, а льющийся с небес, здесь по течению реки выступающего тонкой голубой полосой, солнечный свет, придавал мягкости и теплоты этому краю.
  Легкий ветерок едва оглаживал мое лицо и приносил на себе насыщенный аромат речной воды, смешанный с каким-то приятным, нежным ароматом, включающим в себя сладость распустившегося цветка и пряность горько-миндального, терпкого вкуса. Поэтому я, толком даже не оглядев ту речную местность, мгновенно понял, что вновь переместился в тело Лины. Не просто в виде мельчайшего нейрона, а полноценно ее заместив в нем.
  Что и говорить, но данное мое перемещение вызвало двойственность чувств. Радость, что я соприкоснулся с моей любимой и страх, что могу ей навредить. Напрочь погасив беспокойство за собственную жизнь, точно я забыл, что на самом деле предшествовало тому перемещению, там на Земле.
  Сейчас я, ощутив тело любимой, чуть повел взглядом, сообразив, что сижу на плетеном низком кресле, точнее лежаке, так как ноги мои покоились именно на удлиненной его части, прикрытые до талии темно-синим пледом.
  - Линочка, здравствуй! Я так тебя люблю, - прошептал я, не то, чтобы надеясь, что меня услышат, просто не в силах молчать. И вскинув правую руку вверх, прикоснулся губами к тыльной стороне ладони моей любимой. Пусть и не своими, лишь ее губами, но все же поцеловав, выразив радость по поводу нашей встречи. И, похоже, впервые за весь срок моей жизни, страданий по Лине, ощущая примолкшую во мне тоску, одиночество и словно вспять нее возродившуюся полноту жизни.
  - Дорогая, - услышал я позади низкий с бархатистостью голос. И обернувшись, увидел бабушку Виклины, ту самую которую первой встретил на Радуге. Отметив в ней живость, подтянутость фигуры, столь отличной от моей бабушки. Впрочем, сейчас в щелевидных, близкорасположенных насыщенно голубых глазах Сини мелькнуло беспокойство, а тонкие розовые губы приметно дрогнули. Мне, кажется, и ее соломенные недлинные волосы, передние пряди которых доходили до ключиц, а рваные кончики создавали впечатление небрежности потеряли привычную им стильность прически боб. Да и одежда на Сини в виде голубых клешеных брюк и облегающей зеленой, трикотажной футболки с длинным рукавом, подобной той, что находилась на Лине, все выдавало в ней волнение, плохо скрываемую тревогу.
  - Прости, дорогая, - произнесла бабка, и, обойдя меня, опустилась на палубу небольшого катера, опершись об его невысокий борт спиной. Катер позади моего кресла, как я успел отметить, выделялся собранной из тростинка высокой и широкой надстройкой, почти впритык подходящей к бортам и расположившейся по его центру. Сам корпус катера был выдолблен вроде из единого ствола дерева, а борта его увеличены за счет досок. Не слышалось как такового шума привычного при работе двигателя, хотя само судно с удлиненным носом, и скорей всего такой же кормой (впрочем, не просматриваемой из-за надстройки) зрительно двигалось по реке вперед.
  - Это звонили твои родители, - с мягкостью своего низкого голоса продолжила Синя и губы ее вновь дрогнули. – Спрашивали о здоровье. Я им сказала, как ты и просила, что идешь на поправку. И не стала распространяться о заболевании твоего мозга. Однако считаю, что нельзя скрывать серьезность положения твоего здоровья и долгий восстановительный этап, который он захватит.
  Я сидел затаив дыхание, глядя, как бабушка Лины слегка отклонившись назад, прислонилась к невысокому борту катера, и чуть вздела голову, чтобы было лучше меня видно, еще подумав о том, каким образом они звонят. Ведь за время своего здесь пребывания ни разу не видел какое-либо мобильное устройство в руках у радуженцев. Ну, там телефон, планшет, плеер, не считая, конечно, персонального компьютера у Линочки в доме. А потом я отвлекся, так как Синя, стала говорить о болезни моей любимой девочки, к последствиям которой относилась потеря памяти, кровоизлияние и возможное отключение работы мозга. И, что сейчас в санатории, куда они направляются, будут созданы все условия, чтобы Лина поправилась и полностью восстановилась.
  Я сидел и молчал, точно огретый палкой по макушке, потому как вновь понимал, что эту болезнь и возможные ее последствия, скорее всего, вызвали мои перемещения. И теперь страшился одного, как данное мое перемещение скажется на здоровье любимой.
  - Ну, ладно, - закончила свои ужасающие пояснения Синя, той откровенностью сводя меня с ума от беспокойства за здоровье Лины и невозможность, что-либо спросить и как-либо это поправить. - Не будем говорить о болезни, дорогая, раз ты этого не хочешь, - дополнила бабушка и улыбнулась, вскинув вверх уголки тонких, розоватых губ, - так как я уверена, под бдительным надзором врачей и вдали от городской суеты, ты вскоре поправишься. А теперь продолжим прерванную беседу, - она внезапно смолкла и перестала улыбаться вспять тому, заложив несколько тончайших гусиных лапок вокруг глаз и две более значимые морщинки между бровей, точно намереваясь говорить не столько по желанию, сколько по принуждению. - Значит ты решила развестись с Беловуком, вопреки предостережениям комитета по подбору супружеских пар, что в таком случае никогда не получишь распределение на работу в город Гардарика. И все это потому как полюбила другого. Того, с кем не можешь познакомить даже меня в силу удаленности его местожительства и отличия нашего мировоззрения. Тогда у меня возникает предположение, что ты с ним познакомилась в Виксе, информационной компьютерной сети охватывающей все страны нашей планеты. Однако я не понимаю, как можно говорить о любви к человеку, с которым ты знакома виртуально. У вас не было полноценного общения, встречи, а значит и слова любви, быть может, являются ошибочными. Также, - Синя слегка понизила свой голос и перевела взгляд с моего лица, посмотрев в сторону надстройки позади нас, словно проверяя, никто ли нас там не подслушивает, - как было ошибкой выйти замуж за Беловука. Я сразу тебе говорила повременить, определиться в своих чувствах. Ты же не послушала тогда, не слушаешь сейчас. Но если тогда ты кинулась в брак, будто стараясь от чего-то спастись, то теперь в тебе столько печали ни чем, кажется, не подтвержденной. И меня пугает эта поспешность принятия тобой решений. Словно, ты стараешься себя спасти, уберечь от чувств в тебе правящих и бросаешься "из огня да в полымя".
  Процитировала бабушка Лины знакомое мне с детства выражение русского народа, тем снова подтвердив общность наших культур. И это, несмотря, на построенные пирамиды в их стране, и более древнюю историю. А может и мой народ русский, славянский являлся значимо древним, чем о том писали наши историки, не уступая тому, из рода которого была Лина. Ведь на планете Земля всегда правили религиозные догмы, которым было присуще искривление истории, извращение летописей, уничтожение новых научных знаний. Скольких людей сожгли, утопили, повесили, расстреляли те самые активисты, несущие основы религиозных учений, чтобы насадить их искусственное появление и тем самым заковать народы в ложных понятиях рабских цепей.
  Скольких сожгли, утопили, повесили, расстреляли тогда. И скольких еще уничтожат, прикрываясь этими безумными теориями рабства, в жажде управлять серой массой ни о чем не думающих людей. Таких людей, каким был раньше я... Раньше, до встречи с Линой и ее удивительным миром, где основой являлся человек - глава и сын самой природы. Умеющий ее разумно использовать, беречь и, главное, любить!
  - Я понимаю, - тем временем продолжила говорить Синя, отрывая меня от собственных умозаключений и возвращая в нынешний момент. - Новое произведение посвящено твоей любви, тому, кто прячется в нем под личиной землянин. Но не, кажется, ли тебе, дорогая, что расстояние и те отрицательные качества, которыми ты его наградила, могут разрушать твои чувства, стоит вам встретиться. Ибо невозможно и неправильно любить черствое, самовлюбленное существо, которое вряд ли сумеет ответить взаимностью. И разве, вообще, можно любить избалованного эгоиста и бессовестного хама, как он сам себя представляет. И где он или ты такие устарелые эпитеты только и нашли?
  Синя, наконец, смолкла и посмотрела прямо в мои глаза, точнее глаза моей любимой. Я не знаю, что в этот миг они выражали, так как были полны слез. Если сказать, что я был сбит с толку, значит, ничего не сказать о правящем во мне страхе, сомнениях. Мне даже показалось, все, что сейчас сказала бабушка Виклины, какой-то густой туман слов. Или этот густой туман появился перед моим взглядом, а после выплеснулся на щеки потоками слез. Так как я понял, признавшись себе в том, что Линочка знает о моем перемещение. Видимо, она находится в такое мгновение подобно маленькому нейрону подле своего мозга и наблюдает за всем происходящим, а может, я лишь накрываю ее сверху собственными связями, вроде шапки. И потому так быстро вспыхнула между нами связь, чувства, любовь, оно как мы оказывались в отношении друг друга на очень близком расстоянии, касаясь мыслями, личностями, душами.
  Любит...
  Неужели, Линочка может меня любить. Меня черствого, малообразованного эгоиста и хама, полную противоположность ей и умом, и воспитанием, и испытываемыми чувствами.
  Это было слишком для меня.
  Слишком прекрасно, чтобы стать правдой!
  Слишком горько, чтобы быть правдой!
  Правды, которая не имела возможности дальнейшего развития и воссоединения любящих душ, личностей, мыслей (все же вряд ли лишь сети нейронов мозга).
  Лучше уж, чтобы мучился я один!
  Я совсем не хотел втягивать в это мою девочку...
  - Почему молчишь, дорогая? - вклинилась в мои мысли Синя, и совсем чуть-чуть вздыбила верхнюю губу, приоткрывая ряды ровных, белых зубов, которым бы позавидовали мои старики, уже давно лишившиеся своих кусачих органов во рту.
  Она теперь согнула правую ногу в колене и совсем немного подтянула к груди, опершись на нее рукой, точно намереваясь подняться. Я, вскинув правую руку к лицу отер щеки от текущих слез, и, отведя сам взор вправо, уставился на легкое колыхание лентообразных, широких листьев куста растущего в этой части особенно густо по берегу реки, чьи удлиненные концы прочерчивали по зяби воды чуть зримые полосы. И до этого лес был наполнен всевозможными звуками, однако, сейчас послышалось раскатистое уик-уик. А потом в кроне листьев не высокой пальмы появилась маленькая обезьянка. С густой серо-коричневой шерстью, удивительной такой бородкой при отсутствии волосяного покрова самой мордочки, и очень длинным хвостом, держащим его строго вверх. Обезьяна совсем немного зарилась в сторону плывущего по реке судна, а после, блеснув глазками и чуть тише прокричав кэх-кэх, пропала с поля видимости.
  - А если он, тот землянин, - отозвался я, все еще внимательно вглядываясь в крону дерева не то, чтобы желая увидеть обезьянку, просто не в силах смотреть в глаза Сини и оправдывать себя перед Линой, так словно уже был на сто процентов уверен, что она меня слышит. - Если этот земляни, только под ее, точнее моей, - продолжил я, поправляясь, - любовью лишь и сможет стать человеком. Настоящим человеком. Искренним, добрым, трепетным. Может все, что в нем имелось до моей любви, было напускным, обманным. А когда я его полюбила, он изменился, с него спала корка, шелуха и показалась его суть. Суть, имеющая право на чувства, эмоции, на любовь. Если так, если существует надежда его исправить, мне можно попробовать?
  - Нет! Нельзя! - очень жестко ответила бабушка и качнула отрицательно головой так, что то движение я уловил боковым зрением. - Совершенно не нужно исправлять хама и эгоиста. Любовь не справится с тем, чему от начала не положены, не вложены приличия, - она так это сказала, словно уже вынесла мне приговор, без права пощады, отнимая у меня надежду, или мою любовь.
  - С чего ты так решила, - обидчиво протянул я, и теперь повернув голову, воззрился в черты ее лица, на плоскую форму спинки носа и большой, выпуклый его кончик, маленький рот и щелевидные глаза, расположенные под бровями похожими на бумеранг. - Может он никогда не любил и мои чувства к нему уже делают его лучше. Они уже снимают с него шелуху, черствость, эгоизм и он вспомнил то, что умеет любить, и может быть человеком.
  Я резко дернулся со спинки лежака, намереваясь спустить с него ноги и к собственному ужасу понял, что не чувствую нижние конечности, начиная от бедер. Это был ощутимый страх, который пробежался по моей спине крупными ледяными мурашками, и воткнулся в позвоночник болезненными иголками, а после отозвался острой и однократной болью в голове. Точно и тело Лины вот только, что сбила машина, и она ударилась головой о землю, пред тем слетев с дороги вниз в пологую низину. По-видимому, я вспомнил собственный полет, свершенный моим телом на Земле, и принес его сюда на Радугу так, что внезапно услышал раскатистый и взволнованный вздох внутри головы Лины, а потом и сам гулко и испуганно вскрикнул:
  - Ноги? Мои ноги?
  - Что ты, дорогая?! – взволнованно выдохнула Синя и в единый момент, поднявшись на ноги, подскочила к моему лежаку. – Что ты? Это же временное состояние, тебе же объясняли. Не нужно только так реагировать, все нормализуется.
  Она торопливо опустилась на присядки, напротив меня, ухватившись пальцами за край подлокотника лежака. Ее лицо замерло вблизи от моего и в глазах бабушки Лины, в насыщенной голубизне радужек, оттеняемой розоватой склерой, мелькнула мощная душевная боль, смешанная с невозможностью, что-либо поправить.
  - Что произошло, Синя, - раздался позади басистый голос с бархатным, раскатистым тембром в котором я мгновенно узнал Беловука. Видимо, он так сильно любил Виклину, что пытался сделать все возможное, чтобы ей помочь.
  Еще пару секунд и он весь сам нарисовался по правую от меня сторону, верно, вышел из надстройки, слегка притом загородив своей головой на небосводе занявшую место в голубой его полосе, разграниченной кронами деревьев, звезду Усил. Я дернул голову в бок и оглядел его высокую с атлетическим телосложением фигуру. Видимость лица Беловука слегка заглушали сияющие лучи Усил. Впрочем, я итак знал, что оно имеет крупные черты, с выступающими скулами, широким раздвоенным надвое подбородком, блестящими красными губами и такими же блестящими зелеными радужками глаз, один-в-один, как у меня, по окоему с черным зрачком увенчанные небольшими всплесками коричневого цвета. И даже светло-русые, кудрявые волосы, чуть колеблющиеся при малейшем дуновение в сияние лучей звезды смотрелись слегка порыжевшими, как у меня на Земле. Он был одет в белую тонкую с коротким рукавом, приталенную рубашку (достигающую середины бедер с узким в виде планки воротником) и узкие, коричневые бермуды, на коленях образующие многочисленные вертикальные складки.
  В этот раз ни на нем, ни на Лине не было туникообразной рубашки единого покроя и тканого шнурка с длинными кистями, вероятно, данный наряд являлся традицией указывающей на брак между людьми. А отсутствие той одежды обозначало, что меж ними уже нет прежних чувств, или то просто Беловук вновь проявлял присущее ему благородство и не хотел как-либо смущать, волновать мою девочку.
  - Лина, - очень мягко произнес он и чуть пригнул голову так, что лучи Усил ударили мне в глаза, притушив мое сознание и словно качнув на себе. – Я прошу тебя не волноваться. Так как паралич наступил вследствие нарушения нервной системы. Но если ты не станешь волновать себя сейчас этими излишними проблемами, и при проведении прежней терапии нижние конечности вернут себе функциональность в полном объеме в ближайший месяц.
  Он говорил столь уверенно, что я понимал, моя любимая находится в крепких, любящих руках на Радуге. И я понимал, ощущая мощную злость на себя, и страх за нее, что это мои перемещения, игры в любовь довели ее до этого состояния. Я это понимал, но мне хотелось доказательств, потому я спросил:
  - Это случилось. Случилось после нашего разговора в лечебнице, когда я тебе призналась, Вук, что люблю другого.
  Беловук теперь опустился на корточки подле Сини, и, протянув руку к моему лицу, нежно огладил щеку, смахивая оттуда слезы. Я даже не приметил, что, оказывается, заплакал, наверно, поэтому и наблюдение мое становилось рассеянным. Бабушка Виклины, стоило возле нее присесть Беловуку тотчас дернула голову вправо и плечи ее зримо сотряслись, словно она была не в силах переносить происходящее, и подумала, что у ее внучки провал в памяти.
  - Да, дорогая, - нежно отозвался он, и с той же теплотой провел ладонью по волосам Лины, разравнивая отдельные локоны. – Тот разговор плохо сказался на тебе. Не надо было его и начинать. Но я убежден, что проводимый мною комплекс мероприятий одобренных твоим врачом и моим руководителем Осмак Санко вскоре даст положительный результат, и не останется никаких последствий от острого нарушения кровообращения мозга. Я убежден, Лина, ты будешь совершенно здорова и сумеешь встретиться со своим любимым землянином, выйдешь за него замуж и станешь самой счастливой женщиной, супругой и мамой.
  Беловук это сказал с такой нежностью и уверенностью, что я внезапно почувствовал к самому себе лютую ненависть. К себе долбанному такому эгоисту, который довел Лину до страшной болезни, расстроил ее брак и будущее своими перемещениями.
  Если бы я только мог сейчас треснуть себя по башке, или остановить эти прыжки... Прыжки, каковые начались с любопытства, а закончились такой трагедией, болью любимого моего человека, которого я сломал, лишил права выбора заставив полюбить себя и тем изменить собственную жизнь.
  Я себя ненавидел!
  И если бы я только мог это контролировать, прекратить. Я бы не пожалел то жалкое, что составляло меня как мысль, личность, душу.
  Убивал! Я убивал мою Лину! Эта мысль обжигала мою голову изнутри, давила на грудь, и я, осознавал, что болит мозг, сердце не мое, только моей обожаемой девочки, тем самым повышая в ее организме волнение. Я понимал, что это не болезнь, а лишь замещение Линочки провоцирует у нее нарушения кровообращения в мозге.
  Я понимал... Осознавал...
  Но ничего не мог поделать сейчас ли, потом ли. Потому как не знал, каким образом это можно контролировать или прекратить.
  Впрочем, прекратить перемещение было можно…
  Слезы, выскочив из глаз моей любимой, заструились по нежной коже ее щек. Они обильным потоком скатились к подбородку, и, схлынув с него, стали капать на ее удлиненную шею, на материю облегающей зеленой, трикотажной футболки с длинным рукавом, проявляя под ней прячущуюся шаровидной формы грудь с чуть приподнятыми сосками.
  Плакала Виклина, ее глаза. И в унисон им рыдала моя душа, личность, сеть нейронных связей в мозге, словом то, что отличало во мне человека, несущая любовь к этой девушке из другой Галактики, с другой планеты, иного мира… даже не столько чуждого, сколько обратного моему.
  - Не плачь, дорогая, - прошептал Беловук, и, подавшись с корточек, прижал голову Лины к своей груди, стараясь всеми силами защитить, спасти, уберечь от меня.
  Меня - избалованного эгоиста и бессовестного хама, проклятого землянина, вторгшегося в их жизнь и разрушившего все, что их связывало и могло объединить на оставшееся время, на всю жизнь.
  Сероватый туман, застилающий мои глаза, внезапно слегка колыхнулся перед ними, и я увидел желтоватую, студенисто-овальную массу, изрезанную глубокими бороздами, извилинами, где сами морщинки, ложбинки на ней покрытые чуть видимой сетью связей, в местах стыка превратились в тлеющие розовые угольки. Теперь мой нос, обоняние наполнилось сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус, но как я знал имеющий ассоциацию только с любимой Линочкой. Еще миг и по правую от меня сторону слегка мигнула крупная алая искра, а затем я услышал высокий голос, нежный, красивый от природы наполненный лирической легкостью, так точно то заговорила со мной фея, волшебница, богиня, сказавший:
  - Не плачь, землянин! Ты самый лучший, потому как есть моя половинка. Частичка некогда распавшейся мысли, - и немедля звучанию голоса подыграли флейта и скрипка, заглушая сначала его звук, после гул этого мира, леса, наполненного насекомыми, птицами, животными и раскатистым уик-уик, будто спрашивающей, что-то серо-коричневой обезьянки, видно, прячущейся в листве пальмы.
  А миг спустя из поля видимости пропала не только алая искра души, личности, мысли Лины, но и сам ее желтоватый, студенисто-овальный мозг.
  - Прости любимая! – закричал я, сейчас ощущая, как на смену моей девочки пришел липкий темно-синий туман, который порывистым колыханием ворвался в мой рот, нос, словом меня всего... Так, что я стал задыхаться, а может даже, как благо умирать…
  Умирать, лишь бы только прекратить мучить мою девочку, и тем вызывать усиление болезни в ней и ее последствий.
  
  Глава двадцать восьмая.
  В этот раз не было полета.
  Не видел я черно-матового пространства, ни снежинки, ни черной трубы, ни паутины паука. Не было даже бесконечных просторов Млечного Пути завернувшего мешанину цвета, сияния, форм, звезд, планет, пыли и газов в бесчисленное количество рукавов, похожих, на колеса.
  Была только плотная темнота. Такая густая, словно кисель, который любила варить моя бабушка на завтрак и подавать с манной кашей в детстве. Та мгла стлалась вокруг меня, не только сверху, снизу, но и с боков. И я в ней не парил, не летел, не пытался из нее выбраться.
  Я в ней стоял, а, может, лежал.
  Потому как-то и вовсе мгновенно выступивший надо мной вентилятор, враз обратил на себя внимание вращением мощных белых лопастей прихваченных по краю голубой изморозью. Это был потолочный вентилятор, который применялся для перемешивания царящей вокруг него черной массы, оставляя на местах соприкосновения прямо-таки голубые полосы. Его пятнадцать узких лопастей созданные из какого-то металла, на вроде алюминия, насыщенно сияли и мне все время желалось закрыть глаза, и сесть.
  - Когда-то, - неожиданно раздался голос. Это звучал неживой с металлическими нотками и небольшим эхом голос, который заполнил пространство до вращающегося вентилятора. – Мысли бога были статичны. Так как и само божество пребывало в зачатке, в куколке. Но как и все в мире, бог медленно развивался, наполняя жизнью, силой свое тело и мыслями мозг.
  Теперь прямо передо мной на фоне вращающихся лопастей вентилятора появилось полупрозрачное яйцо и внутри него схематично начерталось маленькое создание (плывущее словно в густоватой, прозрачной жидкости) с крупной головой, равной по длине туловищу на котором заметны стали ножки, ручки. Его прозрачная кожица внезапно, будто от однократного всплеска крови, наполнилась чуть зримым розовым цветом, и тотчас стали видны два мельчайших глазика, нос, уши и даже бьющееся сердце, колыхающийся серебристый мозг в голове. Маленький человечек, уже даже не эмбрион, не зачаток, принялся моментально развиваться, формируя привычные формы и размеры человеческих рук, ног, головы и тела. Лишь через розовато-прозрачную кожицу все поколь проглядывал его голубоватый легонько колыхающийся мозг, все время изменяющий форму.
  - И в какой-то миг зарождения бог проснулся, - продолжал между тем металлический голос, наполняя эхом черное пространство, стелющееся позади и с обеих сторон от меня. А передо мной развитие человеческого дитя завершилось, и хотя он был схож с человеком, но в отличие от него не имел и малой волосинки на теле, как и каких-либо половых органов. Бог тот весь срок словно плывущий в невидимом веществе, как-то сразу переместился на присядки, и, вздев вверх руки, упер ладони в смыкающую его внутреннюю оболочку яйца. Человек ли, бог (как его называл голос) немного склонил голову и подпер своей широкой шеей оболочку яйца схоронив само лицо и явив моему наблюдению всего-навсего голубой мозг, чуть прихваченный по окоему светящейся фиолетовой дымкой, с ярко-красным, круглым ядром, прячущийся под прозрачно-розовым черепом и кожей, так и не принявших насыщенные цвета. Бог миг медлил совсем чуть-чуть, да поднатужившись, рывком поднялся на ноги, взломав саму оболочку яйца, освободив от плена себя, свое тело и мысли, а голос между тем дополнил, словно предваряя мои предположения:
  - Бог проснулся, а мысли его… Ибо мысли мгновенны, хаотичны, быстры приняли скорый бег. Они наполнились жизнью, желаниями и противоречиями, и оттого разногласия распались на две. – И поднявшийся в полный рост бог внезапно замотал головой, расплескивая во все стороны тончайшие, желтые световые полосы прямо из наблюдаемого мозга. Вылетающих не то, чтобы из многочисленных глубоких борозд, извилин потоньше, ложбинок и выпуклостей, или появляющихся и тотчас исчезающих на поверхности ложноножек. Не то, чтобы из фиолетовой дымки окутывающей мозг и соприкасающейся с розовыми костями черепа, тем придающих самой коже этот оттенок, а, похоже, из ярко-красного пылающего, как лепесток пламени ядра, прячущегося в глубинах органа центральной нервной системы существа.
  - Мысли распадались на две составляющие, на две ипостаси, мужское - женское, дневное - ночное, светлое – темное, инь – ян, - говорил голос и теперь ему стали подыгрывать флейта и скрипка, но уж как-то очень заунывно, отчего мне захотелось завыть. – Мысли размножились и заполонили этот мир, став людьми, животными, птицами, растениями. Впрочем, они не потеряли тяги друг к другу, желания отыскаться свои половинки в этом мороке жизни, и в том единении найти радость бытия и любви. – А передо мной месиво желтых, распавшихся на части, световых полос заслонили и самого бога, покачивающего своей лысой головой, и движение белых лопастей позади него. Голос до этого рассказывающий мне легенду понизил свое звучание, а когда в колыхании желтых мыслей я разглядел лицо Лины, напоминающее по форме сердечко, и вовсе едва воспринимаемо добавил:
  - И чтобы мысли могли объединиться. Ты землянин должен всего-навсего захотеть стать единым целым со своей возлюбленной. Ты должен совместить в себе человека и бога!
  Лицо Линочки выступило на передний план, полностью заслонив своей красотой все кружащее позади нее мелькание мыслей, и царящий вокруг меня густой мрак. Ее белокурые, чуть вьющиеся до плеч волосы со ступенчатым переходом от коротких на затылке до более длинных, зрительно шевельнулись, словно вздохнул каждый отдельный локон. Небольшой с еле заметной горбинкой нос легонько подался вверх чуть приподнятым кончиком, точно в унисон тонким надменно-изогнутым ее темно-русым бровям. А из-под более светлых, хотя и длинных, загнутых ресниц на меня глянули широко расставленные и очень крупные миндалевидные глаза. Чья блестящая темно-синяя радужка, кажется, наполненная слезами, совсем… совсем не портилась розовой склерой. Не слишком толстые или тонкие, а прямо-таки пропорционально одинаковые губы Виклины алого цвета растянулись в улыбке, показав ряды жемчужно-белых зубов, и я понял, что люблю ее вовсе не из-за красоты, ума, нескончаемого шарма. Я люблю ее, потому как она есть вторая половинка, когда-то единой мысли, рожденной прозрачно-розовым богом, инопланетянином. Единой мысли, которая из-за противоречивых желаний, глупых, никчемных разногласий распалась на две.
  На две...
  Меня и Лину, потерявшихся и вечно ищущих друг друга половинок.
  
  Глава двадцать девятая.
  Не могу сказать, что происходило после тех слов металлического голоса, так как звучание скрипки и флейты заглушила мощная какофония звуков, шелеста, хруста, скрипа и даже воя, визга.
  Наверно, и сам этот звуковой бедлам позднее погас, рассеялся, как мысли бога, растерявшись в далекой Вселенной.
  Наверно…
  Потому как я ни в чем не был уверен.
  Не уверен.
  Оно как лично для меня все еще продолжало сиять, словно призыв маяка, улыбающееся лицо моей любимой.
  Оно продолжало мерещиться, заслоняя наблюдение даже, когда я пришел в себя на Земле, в больнице, куда попал после того как меня сбила Лада 2109. Когда окончательно мой мозг избавился от шелеста, хруста, скрипа, визга и воя. Я все также видел лицо Лины, хотя и понимал, что ко мне обращаются врачи, медсестры и даже родственники: бабушка, тетушка и дед.
  Я и пришел-то в себя, сместив образ любимой вправо, лишь тогда, когда в палату вошла моя мама. Ее ласковый, наполненный болью голос вернул меня в наступивший момент времени и я, наконец, понял, почему весь тот срок не мог шевельнуться, напоминая самому себе плоское бревно.
  Просто от удара головой обо что-то твердое я впал в кому и мои нижние конечности походу парализовало, потому как они не ощущались мной. И только, как это прозвучит не странно, появление мамы вывело меня из состояния комы и вернуло подвижности все еще не поврежденным частям тела.
  - Мамочка, что случилось? - очень тихо, от слабости, протянул я, назвав так ласково, впервые за многие годы, и осознанно взглянул в ее удлиненной формы лицо с закругленной линией волос и вовсе лишившихся своего темно-русого цвета. Притом я не выпустил из бокового зрения образ любимой, и продолжал таращиться на него правым глазом.
  - Мальчик мой, сыночек, - пропела Анна Леонидовна, и я почувствовал, что той любовью зазвучала ее душа. Она припала к моему лицу и осыпала покрытые щетиной щеки поцелуями, принявшись заливать их горячими, как июльские, солнечные лучи, слезами. Я, однако, не откликнулся порыву мамы, видимо, это только мое иссохшее от эгоизма сердце могло спокойно перенести плывущую в ней боль.
  Анна Леонидовна медленно отстранилась от меня, слегка загородив головой покрытой густыми длинными волосами, заколотыми в шишечку, образ Лины, совсем немного даже затемнив его сияние. Ее зелено-карие глаза, больше моих насыщенные коричневыми всплесками, заглянули в мою душу, личность, или только нейронную сеть, охватывающую мой мозг, и я, точно пропустил через себя все прежде испытанное мамой. Радость первого мгновения собственной беременности; бессонные ночи моих болезней; капризы первых лет взросления; поцелуи и теплые слова отрочества; бунт и непослушание подростка; несуразность, никчменость меня, как взрослого мужчины. Ни в чем никогда, ни умеющего порадовать, помочь, поберечь. Я пропустил через себя потоки не гаснущей материнской любви и прерывисто выдохнул, будто захлебываясь стыдом и нежностью к моей маме. Радуясь хотя бы тому, что не испортил отношений между родителями и Маришкой и в будущем оставлял для них, как отраду души, свою дочь Алёнку.
  - Тебя сбила машина и ты пять дней был без сознания, - захлебываясь всхлипами, стала рассказывать Анна Леонидовна, слегка покачивая головой, и тем, ссыпая отдельные капли слез на мое лицо. – А, Таня, Танюша…Она только вчера нам позвонила, когда тебе стало легче, и я сразу прилетела. Я знала, чувствовала, что тебя не надо было отпускать никуда. И если бы я настояла на своем ты бы сейчас, мой сыночек, был здоров.
  - Это случайность, - отозвался я, ощущая неповоротливость собственного, так-таки, отяжелевшего языка, чей кончик совершенно не воспринимался. Я и видел в тумане, кажется, всего-то отмечая в нем в четкости лицо Лины, мамы и нависающее над ними белое пространство потолка. Выходит, как дальше пояснила Анна Леонидовна, чувствуя движение ее поглаживающей ладони на моей правой руке, я не так сильно пострадал. Не говоря о травме головы, и переломах ребер слева, у меня оказались также сломаны левая рука и нога. Видно поэтому порой я видел нависающее слева закованное в гипс изваяние руки, закрепленной в висячем состоянии, где измазанные белыми полосами кончики пальцев чуть касались полотна потолка, или только желали до него дотянуться. Впрочем, потому как у меня не двигались обе ноги, думаю, мама была не до конца откровенна.
  Вероятно, ей не позволяли об этом говорить со мной врачи. Беспокоясь, что я могу как-то неадекватно отреагировать. Но мне...
  Честное слово, мне были безразличны и ребра, и ноги, и даже голова, меня волновало только состояние Лины. И даже, несмотря на то, что у меня была дурная, тяжелая голова, в которой тягостно ворочались мысли, я осознавал, что мое последнее перемещение могло сказаться на любимой. И хотя образ моей девочки порой выплывал из-за шишечки схваченных волос на голове мамы, смещаясь влево и начиная вновь призывно сиять улыбкой ее алых пропорциональных губ, жемчужных зубов или темно-синих глаз, я очень беспокоился.
  Верно, я крепился какой-то срок, стараясь разобрать, что говорит мама, и изредка смещая взгляд на ее лицо. Но когда и оно подернулось туманом, не выдержав, спросил у Лины:
  - Любимая моя, а ты как? Как твое здоровье? Я не хочу солнышко мое, чтобы ты болела! Я так тебя люблю... Так люблю... Ты прости меня за все...
  Виклина слегка качнула головой, стараясь меня поддержать, приободрить, но я почему-то понял, она просто пытается скрыть правду, потому как ей очень плохо. Очевидно, по этой причине ее образ... душа, личность, мысль подле меня! Потому как там, на Радуге, она умерла...
  - Нет! Нет! Нет, Лина только не это! - испуганно и очень громко закричал я и дернулся вперед, стараясь пальцами, измазанными в гипсе, и рукой закованной в него дотянуться до лица любимой и тем ее удержать ли, прогнать ли, лишь бы защитить от смерти и себя.
  - Я не переживу! Не переживу твоей смерти и этой вины! - кричал я или только шептал, впрочем, мощным звуком наполнял все пространство вокруг себя. - Я, всегда был гадом! В отношении мамы, отца, жены, дочери, но я не переживу твоей гибели!
  - Сыночек, Ярушка, что ты, дитя мое? - окрик боли, выдохнутый мамой не то, чтобы вернул меня в нынешний момент времени на Земле, просто слегка отрезвил.
  Поэтому в следующий миг я воспринял хриплый, точно запыхавшийся мужской голос, который сказал:
  - Анна Леонидовна, не волнуйтесь, это последствия сотрясения головного мозга. Вам лучше покинуть палату, чтобы не волновать его. Мы сейчас сделаем укол, и он уснет. Сон это сейчас лучшее для него.
  - Нет! Нет! - вновь пробуждаясь и стараясь в сияние лица Лины, которое теперь заслонило и пространство потолка увидеть кого-либо из землян, закричал я, осознавая, что лучшее для меня может закончиться худшим для нее. - Я не должен спать! Этим я ее убью! Понимаете, убью!
  Свет потух так резко, что я подумал, в палате выключили свет или даже всю больницу обесточили, лишив электричества. Впрочем, для меня осталось сиять лицо Линочки. Напоминающее своей формой сердечко, которое рисуют, чтобы признаться в любви. С высоким чистым лбом, свидетельствующим об уме девушки. Уме, благородстве, невинности и чистоте, чьи черты несли в себе все прекрасное, положительное, антагонистическое мне прежнему.
  Такое родное...
  За которое я не раздумывая бы отдал свою жизнь.
  В той густой, как кисель темноте я бесконечно любовался своей возлюбленной. Теперь, однозначно, приходя к выводу, что любил всегда... С того самого момента, когда бог затряс своей головой и из его голубого мозга (прячущегося под прозрачно-розовой кожей) чуть прихваченного по окоему светящейся фиолетовой дымкой и ярко-красного, круглого ядра, прямо из многочисленных глубоких борозд, извилин потоньше, ложбинок и выпуклостей, или появляющихся и тотчас исчезающих на поверхности ложноножек, стали выплескиваться желтые световые полосы. Так глупо... Так бестолково принявшиеся распадаться на мужское - женское, дневное - ночное, светлое – темное, инь – ян. На мужчину - женщину в понимание человека, животного, птицы...
  В этом мраке, который отвечал за все женское, присущее рождению, я, бесконечно любуясь лицом Лины, изредка слышал:
  - Анна Леонидовна, не волнуйтесь, при правильном лечении он полностью восстановит функции конечностей. И поверьте в наше время компрессионный перелом позвоночника не приговор, и это совсем не значит, что ваш сын будет инвалидом.
  После таких слов я ощутимо морщился, не то, чтобы боялся перелома позвоночника или инвалидности... Я боялся одного выздороветь и заснуть. И тем самым навредить человеку, которого так любил... Так любил.
  Нет!
  Это не было безумием.
  Любовным безумием, манией - любовью-одержимостью, как говорили древние греки, и которую посылали в наказание боги.
  Это была радость, счастье, посланное богами, инопланетянами... Черт возьми, хоть кем...
  Хоть кем... потому как было взаимно... А потому не подходило под сравнения безумия.
  Впрочем, чаще, чем я слышал слова врача, и видел лицо Лины, передо мной всплывал бог.
  Тот самый, каковой на фоне вращающихся белых лопастей вентилятора тряс своей головой, расплескивая во все стороны тончайшие, желтые световые полосы прямо из собственного мозга. И тогда я слышал слова... уже не легенды, а летописи человечества... Не важно, землян ли, радуженцев ли...
  - Бог проснулся, а мысли его… Ибо мысли мгновенны, хаотичны, быстры приняли скорый бег. Они наполнились жизнью, желаниями и противоречиями, и оттого разногласия распались на две. Мысли распадались на две составляющие, на две ипостаси. Мысли размножились и заполонили этот мир, став людьми, животными, птицами, растениями. Впрочем, они не потеряли тяги друг к другу, желания отыскать свои половинки в этом мороке жизни, и в том единении найти радость бытия и любви.
  И когда смолкал неживой с металлическими нотками и небольшим эхом голос звучал голос моей возлюбленной. Такой высокий, наполненный лирической легкостью, нежностью. Он был красивым от природы или хорошо поставлен вследствие учебы и долгих занятий. Таким голосом на Земле исполняли партии фей, волшебниц, юных особ, богинь в опере наполняя выступление силой страсти и быстрыми пассажами. Голос, в который я влюбился сразу, стоило мне его услышать, принять, впитать. И голос моей любимой говорил, словно побуждая меня, как мужчину к действию:
  - И чтобы мысли могли объединиться. Ты землянин должен всего-навсего захотеть стать единым целым со своей возлюбленной. Ты должен совместить в себе человека и бога! - а после начинала играть флейта и скрипка, но уж как-то очень заунывно, отчего мне хотелось плакать, выть, кричать, сопереживая не столько происходящему со мной, сколько с ней...
  С ней...
  Моей любимой девочкой, Линочкой, Линой, Виклиной...
  Иногда я, впрочем, прекращал этот плывущий полет музыки и громко спрашивал, обращаясь в основном к богу, что качал своей полупрозрачной головой:
  - Что мне нужно сделать, чтобы прекратить перемещения, и тем не погубить мою возлюбленную.
  Я говорил и прислушивался, мечтая различить ответ. Но вместо него слышал тугое, болезненное дыхание. Работу своих легких.
  Или всхлипы...
  И я знал наверняка, это плачет моя мамочка.
  Безоговорочный идеал красоты для меня не только ребенка, мальчика, отрока, юноши, но и мужчины.
  Идеал, который я любил на протяжении всей своей жизни, просто не решался в том самому себе признаться лет так с четырнадцати. Видимо, потому как в том возрасте став взрослым, научился лгать самому себе.
  
  Глава тридцатая.
  В этот раз я пролежал в больнице два месяца. И зачастую видел перед собой образ Лины. Снов...
  Снов, как благо не было.
  И я этому был очень рад.
  Потому что боялся узнать, про состояние любимой, все время словно отодвигая эти сообщения, как и сами сны.
  Впрочем, сны мне не снились не только по причине моего к ним страха...
  Казалось, кто-то...
  Бог ли...
  Инопланетянин ли, как считала Линочка...
  Видимо, кто-то из этих двух меня жалел, а может только щадил.
  Однако они не прекращали показывать мне выдержки летописи, и тем, по-видимому, к чему-то готовили.
  Поэтому, еще находясь, в больнице, я однозначно решил, что жить больше не буду.
  Не буду, чтобы не вредить Лине, и прекратить метание моей мамочки, перед которой я был так виноват, как дурной, не благодарный сын.
  Конечно же, я не оклемался от последствий аварии. И меня, как глубокомысленно заявил, врач выписали на амбулаторное лечение. Мне же почему-то показалось, выписали, чтобы в кругу семьи я скорее помер.
  Впрочем, ни умозаключения врача, что компрессионный перелом позвоночника не приговор, и я при современном уровне медицины не останусь инвалидом, ни само состояния моего организма больше похожего на бревно, меня не интересовали. Я, молча и безжизненно принимал любые процедуры, порой их даже не понимая, не осознавая и находясь на своей волне... Потоке, в котором видел лицо Лины, переосмысливал слова летописи и собственное решение о смерти, каковое, однако, не знал, как осуществить.
  Из больницы районного центра, куда меня после аварии привезли на скорой, мы с мамой, само собой, разумеется, приехали в дом к старикам. Сейчас меня такое бревно, у которого пока не действовали обе ноги, не было возможности увести домой. Хотя, как я понял по отдельным изредка воспринимающимся фразам мамы, мой друг Влад, что-то там пытался предпринять.
  В первые три ночи, что я оказался в доме моих деда и бабушки, несмотря на принятые дозы лекарства, мне совершенно не спалось. Ни днем, ни даже ночью. Было такое удивительное чувство бодрости нейронов мозга, личности, души, и я все это время прокручивал произошедшее со мной на Радуге, разгоревшиеся в единый миг чувства любви к Лине, а после всколыхнувшиеся воспоминания того, что когда-то являлся единой частью с ней... Частью одной мысли...
  Пришедшая, на третий день после выписки из больницы, наверно, миловидная на мордашку и очень нежная в общении медсестра, сделавшая мне какие-то уколы, заметила активность моего мозга, личности, души или просто поднявшееся давление.
  - Если Анна Леонидовна, - сказала медсестра, покидая комнату на первом этаже дома стариков. - У него давление не спадет, вызовите скорую помощь.
  - Хорошо, Наташенька, - долетел до меня голос мамы, и я уловил в нем страх, огорчение и вечное попечение, которое являлось частью ее как женщины.
  Давление у меня и впрямь не спало к вечеру, это я ощущал по тугой тяжести в районе затылка и пульсирующей боли в глазах и висках. Только я не разрешил маме измерить мне перед сном давление, за последнее время впервые сказав об этом раздраженно, чем вызвал в ней не ответную обиду, а радость. Видимо, за годы моего взросления, привыкнув к грубости, сейчас лишь в ней она и воспринимала мою нормальность, в смысле здоровья физического и нравственного.
  Мы остановились с мамой в комнате стариков на первом этаже, выселив их на второй, еще и потому как, такое бревно каким я нынче стал, было сложно поднять на мансарду.
  Занимая двухспальную кровать деда и бабушки, я совершенно не интересовался передачами по телевизору, стоящего на стеклянном столике между двух металлопластиковых окон прикрытых тонкими голубыми шторами, напротив кожаного дивана, где сейчас спала мама. Я просто скользил взглядом по комнате, стараясь в ней отыскать образ Лины, не редкостью потухающий в собственном сиянии. Впрочем, и в том плавающем движении выхватывал пляшущие по голубовато-бежевым обоям и ламинатному полу лучи солнца. Кажется, за тот долгий срок, что я впервые побывал на Радуге столь насыщенно пригревшие и ее зеркально-диагональное отражение Землю.
  Медленно солнце опускалось за край Земли, здесь на юге России, в небольшом поселке предгорий Кавказа. Наверно, оно хоронилось сначала за вершиной ближайшей горной гряды, которую я исследовал еще будучи мальчишкой, лишь потом войдя в линию горизонта. Однако лучи этого мощного, центрального светила нашей системы, дарующего жизнь планете Земля, еще какое-то время пробивали голубую материю штор, укрывающих окна, придавая самой комнате нежнейшую по оттенку серо-голубую дымку, словно сейчас желающую окутать мою стонущую от боли голову.
  Когда серо-голубая дымка иссякла в комнате, и на смену ей пришли лишь темно-серые, а потом и темно-синие тона ночи, внутри головы в районе макушки и затылка так запекло, и густой белый пар, выплеснувшись поперед глаз, вновь явил передо мной бога из летописи. Только в этот раз бог не тряс головой, а застыл. И я сумел разглядеть его лицо формой повторяющее сердечко, с широким лбом и острым подбородком. С характерно выраженными скулами и носом, у которого имелась еле заметная горбинка и чуть приподнятый кончик, с алыми губами и широко расставленными, очень крупными миндалевидными глазами, чья блестящая радужка имела темно-синий цвет, без проступающего цвета склеры и зрачков. И если бы не розово-прозрачные кости черепа, просвечивающиеся и вовсе через прозрачную кожу, и потому придающие ей такой оттенок да отсутствие бровей, ресниц, волос, можно было бы подумать передо мной Лина...
  Ее лицо...
  Ее...
  Я это понял не сразу. А поняв, широко улыбнулся...
  Я понял, что Лина и есть бог для меня, как я - инопланетян для нее. Так как мы есть мужское - женское, дневное - ночное, светлое – темное, инь – ян. Мы и есть творцы всего сущего, не только в продолжение собственного рода, генов родителей, но и этой невообразимо прекрасной любви, каковая выступает источником жизни.
  И когда я осознал, что в любви я есть бог.
  Я чуть слышно засмеялся от радости. Чуть слышно, чтобы не напугать мамочку, бабушку, дедушку...
  - Мамочка, - протянул я, когда Анна Леонидовна потушив свет в комнате, опустилась на диван, готовясь уснуть. - Я тебя очень люблю, - я так и продолжал говорить, с трудом подтягивая собственный язык, точно он был онемевшим на кончике. Еще и потому как говорил крайне мало за последнее время, а сейчас у меня продолжала болеть голова.
  - Что сыночек? - отозвалась с дивана Анна Леонидовна и враз вскинула с подушки голову.
  - Не поднимайся, - добавил я торопливо, не желая ее еще больше волновать. - Просто хотел у тебя спросить. Ты хочешь, чтобы я был счастлив? Любим и сам любил? Чтобы мог быть подле того, кого люблю больше самой жизни?
  Я услышал, как мама тяжело вздохнула. И хотя диван стоял перпендикулярно моей кровати, и до головы, лица ее было приличное расстояние, я словно увидел, как из глаз Анны Леонидовны выплеснулись на щеки слезы. Она ведь понимала, что такое бревно, каким нынче стал я, вряд ли кто сумеет полюбить, и даже Маришка.
  - Разумеется, Ярушка, - все же она преодолела себя, решив, что сейчас важнее поддержать меня. - Для каждой матери наивысшая радость, это счастье ее ребенка.
  - Тогда, ты должна запомнить, - произнес я, стараясь в темноте уловить очертания лица мамы, голова которой покоилась на противоположном конце дивана, чтобы наблюдать за мной ночью. - Ты, должна понять, что если меня не станет... Значит, я ушел в другой мир, к своей любимой, той которую нашел, встретил. И я там очень счастлив... Очень...
  - Что ты такое говоришь, сыночек? - теперь беспокойство особой волной наполнило голос Анны Леонидовны, и она, так-таки, поднялась с кровати, намереваясь подойти ко мне.
  Но я, предупреждая то действие, торопливо сказал:
  - Ничего, мамочка. Спи. Спи, мой дорогой идеал женщины, - и тем самым точно перерубил собственную связь с ней. Затихнув на кровати, и принявшись, молча, глотать горячие слезы, неожиданно, вырвавшиеся из моих глаз, и вроде наполнившие и остатки головы, и все пространство комнаты тугой болью болезни и расставания.
  Мама не поднялась, не решилась подойти, зная мой крутой норов, мою грубость, эгоизм и тем, не позволяя себе расстроить меня, или как задеть. Она вновь приклонила к подушке голову и спустя минут пять, перевернувшись на правый бок, подмяла ее край правой рукой. Даже удивительно, что в темноте я это смог разглядеть, несмотря на текущие из глаз слезы, которые просохли уже, когда послышалось ее размеренное с небольшим присвистом дыхание.
  Разумеется, я врал маме, говоря о собственном счастье. Никоим образом я не мог быть в дальнейшим счастливым и это даже не планировал. Не мог быть подле моей любимой, так как не собирался к ней, вспять того я хотел освободить ее от себя, и тем избавить от болезней и, наверняка, наладить жизнь Лины.
  Впрочем, я хотел с ней попрощаться…
  Последний раз ее увидеть.
  Я был бог в любви! Мог бы достать для нее звезду, дотянуться рукой до неба, усыпать дорогу перед ее ногами цветами. И, конечно же, должен был избавить от собственного замещения.
  Я был бог в любви!
  Творец…
  И это несмотря на острую боль в голове, которая заполонила мой мозг, надавила на нижнюю челюсть и, видимо, ее приоткрыла. И тотчас яркий проблеск света выплеснулся в оба мои глаза, и мгла, что окружала, сменилась на вращающиеся лопасти вентилятора, чья металлически белая поверхность ослепительно сияла, оставляя позади себя густые фиолетовые полосы.
  Теперь мне даже не пришлось искать образ Лины, представлять себе ее улыбку, синь глаз. Мне оказалось достаточным подумать о ней, и из приоткрытого от боли моего рта навстречу вращающимся лопастям вырвалась тонкая нить, радужного сияния, в котором особенно отчетливо проступали цветовые линии фиолетового, синего, голубого, зеленого, желтого, оранжевого, красного, точно уносящие на себе всю боль.
  Скорее даже это была не нить, а луч! Хотя он и был тонюсеньким, как струна, волоконце, паутинка.
  Луч, однако, направив полет к вентилятору, так и не достиг его пятнадцати лопастей, потому как они в унисон его движению принялись удаляться, медленно снижая собственное сияние, и став вскоре почти не различимыми. Хотя их очевидное перемещение, или то, что конец луча вырвавшегося из моего рта, так-таки, достиг лопастей и намотался на них, ощутимо понудили меня подняться. И я с тем резко дернул головой, вскинул вверх руки и ухватился за радужный луч.
  И только я это сделал, как передо мной белое сияние, распространяемое вращением лопастей вентилятора, поблекло, также моментально сменившись на плотную темноту или ночь. И лишь переливающийся семью цветами радуги луч, продолжал освещать пространство комнаты на первом этаже дома бабушки и дедушки. Впрочем, его насыщенность светом сейчас была не то, чтобы мутная, бледная, просто в кружащей темноте помещения несколько расплывчатая.
  И хотя луч казался световым, и даже чуть рябил своей поверхностью, словно волновался, я, сжав его в ладонях, ощутил прочность в нем, как натянутой струны, веревки. Впрочем, я все же подергал его, чтобы оценить надежность этой зябкой структуры. И лишь потом рывком поднял собственное тело с кровати, одновременно, выкинув еще выше правую руку, перехватившись по струне, и сел.
  Луч едва качнулся в моих руках не то, чтобы плохо натянутый или желающий меня сбросить, просто напоминая тем резиновую основу, потому совсем чуть-чуть пружиня. Его конец, зрительно для меня упирался в ровный потолок дома, как я знал, оклеенный флизелиновыми обоями и подбитый гипсокартоном. Еще миг я медлил, а потом резким движением поднялся на ноги, будто забыв, что я уже второй месяц являюсь бревном, и нижние конечности у меня не действуют.
  Да, нет! Чего там врать, уже окончательно осознавая, что теперь я только душа, личность, мысль не более того. Будучи полупрозрачной субстанцией в противовес сиянию струны, переливающейся четырьмя цветами радуги: фиолетовым, синим, голубым, зеленым, и все еще имеющим руки, ноги, туловище и, наверно, голову. Я сместил вниз взгляд и посмотрел на собственное ромбовидной формы лицо, на которое сейчас опирались сверкающие четырьмя цветами радуги мои стопы. Приметив вскинувшийся вверх заостренно-конический подбородок, чуть приоткрытый рот (подле которого слегка покачивался второй конец струны) и выпученные глаза, даже в относительной темноте, едва озаряемой сиянием луча, покуда демонстрирующие зеленую радужку, по окоему с черным зрачком имеющую небольшие всплески коричневого цвета.
  Я медлил не больше минуты, не то, чтобы прощаясь с собой, просто не в силах взглянуть на лежащую рядом на диване маму, слыша ее с присвистом дыхание порой переходящее на хриплые, сопящие звуки храпа.
  - Прости меня, мамочка. Прости меня, мой идеал женщины, - прошептал я, хотя и понимал, что сейчас могу закричать вряд ли кто услышит. А сказал так тихо по причине того, что чувствовал мощную волну вины. Я не удавшийся сын, муж, отец…
  Как говорится на Земле «полный аутсайдер»…
  И тотчас я вскинул вверх голову, и, оттолкнувшись от собственного лица на котором стоял, подтянул тело вверх на левой руке, а правой незамедлительно схватился за луч чуть выше. Еще удивившись, что даже после смерти, оказывается, имею вес.
  Я впервые сказал себе, что умер. И с тем незамедлительно вскинув ноги, подняв колени, сделал замок, пропустив струну под одной ступней и над другой, да замер в таком виде, едва касаясь головой поверхности потолка.
  Висел я так недолго, прислушиваясь к собственным ощущениям. Осознавая, что только отсутствие боли, функционирование ног и окоченевшее на кровати подо мной собственное тело и отличает меня мертвого от живого. Однако я не стал думать о произошедшем, о том, что оставлял под собой и куда лез. Я рывком распрямил ноги, опираясь точно на ступеньку, перебрался руками по струне и головой, да частью туловища беспрепятственно миновав сам потолок, оказался с его иной стороны, даже не заметив, как таким образом прошел сквозь обои, гипсокартон, бетонную стяжку, и ламинат пола второго этажа.
  А луч между тем ощутимо укрупнился в моих руках, став схож по размеру уже не со струной или веревкой, а со спортивным снарядом - канат. Видимо, путь мой туда… к Лине был очень долог и труден. В таком положении, расщепленном поверхностью пола-потолка надвое верх-низ, я находился совсем немного. А как только услышал раскатистый храп дедушки и сопяще-взвизгивающие звуки бабушки, безмятежно спящих на кровати, долгое время баюкающей мои сны, мгновенно сотрясся. Ведь я знал, что приношу страшную боль им всем: мамочке, папе, бабушке и дедушке, переступая в иной мир. И, конечно же, было бесполезно объяснять, что жертвовал я собой и их чувствами, чтобы там в зеркально-диагональном отражении Млечного Пути, на планете Радуга, моя любимая, наконец, обрела покой и счастье.
  Я торопливо перехватился рукой выше и полез вверх по сияющему всеми цветами радуги канату, боясь ослабеть, вернуться, так как чувствовал боль от своего страшного поступка, собственного ухода. Наверно, поэтому я больше не останавливался, чтобы не возвратиться, и, миновав помещение мансарды и саму из металлического профиля крышу, очутился на улице. Тут, впрочем, снова остановившись, воткнув подошвы стоп в ребристую металлическую поверхность крыши.
  Середина мая здесь в горах ударила мне в нос обилием запахов, а до слуха долетели наполненные силой трели соловья, верно, притаившегося в саду деда. Я знал, что этой теплой ночью, где с воздухом едва переплетался легкий ветерок, соловей пел для своей любимой. Тем самым выражая собственные чувства, эмоции его охватывающие и поддержку, как продолжателя рода. И он, как ян, будет петь до тех пор, пока его инь, сидит на гнезде и в нем не появились птенцы, чтобы потом, стихнув вместе с любимой продолжить свой труд по их вскармливанию.
  Черно-синий, с бархатистыми переливами, небесный купол сейчас и впрямь казался сводом храма с нарисованными на нем яркими созвездиями, и чуть зримым узким серпом Месяца имеющего ярко серебристое сияние, словно готового к жатве. Горные гряды отсюда виделись не столько четко потому, как и сам свет, исходящий от звездных светил, был тусклым. Впрочем, я сумел разобрать их покрытую многовековыми снегами и льдами белую линию, на горизонте смешавшей цвета с фиолетовым вплоть до пепельно-серого.
  Оглядев пространство Земли, я глубоко вздохнул и тотчас переливающаяся четырьмя радужными полосами, в унисон канату, моя субстанция слегка завибрировала, прощаясь с миром, где жила и направляя свой ход к чему-то новому. Я посмотрел вниз, стараясь разобрать само пространство участка моих стариков, а вместо этого увидел лежащих на кровати на втором этаже деда и бабушку, и на первом, на диване, и вовсе такую крошечную мамочку, схожую с куколкой, в которую играла моя дочь Алёнка.
  Руки мои внезапно, точно устав сжимать канат, поехали вниз и в такт им соскользнули по влажной крыше подошвы стоп. Это видимо, воспоминание о дочери вызывало во мне слабость, лишь мгновенное желание вернуться, не оставить ее сиротой, безотцовщиной.
  Но это была только мимолетная слабость, которую я не мог и не хотел себе позволить. Я даже не стал прощаться с Алёнкой. Знал, она меня не услышит, да и я вряд ли смогу себя оправдать перед ней.
  У меня совсем не появилось страха в связи с произошедшим, словно я не до конца осознавал собственную смерть. Или думал, что, будучи богом в любви могу в любой момент вернуться…
  Я просто старался не осознавать собственный уход из жизни, все время, отвлекаясь на главное.
  А главным для меня стало желание увидеть Лину и попрощаться с ней.
  Так я и решил, что обо всем случившемся подумаю потом… После того, как расстанусь с Линой, глянув на нее первый и последний раз, пожелав ей счастья с Беловуком.
  И как только я вновь всей своей сияющей сутью стал думать о моей любимой, в руках появилась сила, да и подошвы ног перестали скользить по крыше. Я глянул на канат, который терялся в сине-фиолетовом мерцание неба и предположил, что как бог, и сам могу превратиться в луч… мысль.
  Сначала я это всего-навсего предположил. Потом слегка потянул на себя луч, ухватившись левой рукой повыше и освободив ее от правой, а после громко закричал, так как внезапно ощутил отсутствие веса, легкость собственного тела и свободу от всех забот, кроме той, что была для меня превыше:
  - Я мысль! Частичка моей любимой Лины! Лечу! Я лечу к Линочке!
  Это был прямо-таки оглушительный ор, который отозвался бурчливым движением пород в горах, или сходом снежных лавин затаившихся в разорванных склонах гряд. Я, похоже, данное движение моей планеты не распознал. Так как секундой спустя уже взлетел вверх и мгновенно лишившись привычных мне ног, рук, туловища, превратившись в тончайшую, короткую с острым концом мысль (все также блистающую четырьмя цветами радуги) понесся в черно-синий с бархатистыми переливами небесный купол. Неизменно следуя по натянутому лучу, словно выбивающемуся из моего левого плеча, или только утягивающего меня за собой.
  - К Лине! Моей частичке! - восторженно закричал я, и, порыв ветра ударил мне прямо в лицо, вогнав в приоткрытой рот россыпь мельчайших капель воды, то ли сброшенных с вершин гор, то ли соткавших атмосферу Земли.
  
  Глава тридцать первая.
  Все-таки это был бодрящий душ, оставленный разрезанными на части перьевистыми слоями атмосферы. Он не просто смыл слезы с моего лица, которое как я знал, все еще у меня имелось. Ведь я не потерял себя как нечто индивидуальное, как личность, душу, хоть и превратился в мысль. Влажные пары планеты Земля, словно вместе со мной омыли мой уход и вечную разлуку с близкими, впрочем, как и все мудрое, истинно любящее не остановили полет, поиски нового и, несомненно, мне дорогого.
  Я летел очень быстро, с трудом выхватывая мелькающие кругом плотные пласты атмосферы, а вырвавшись в фиолетовое пространство космоса, понесся, кажется, еще стремительнее. Однако успев разглядеть, что радужный луч, ставший теперь единым продолжением плеча ли, руки ли, точно ухватился своим иным концом за раскинувшуюся впереди на вроде моста бело-фиолетовую огромную в размахе и крупитчатую струю, охваченную более темными тонами сиреневого и усыпанную россыпью мельчайшей, серебристой изморози.
  Сейчас почему-то бесконечные просторы Млечного Пути выступили сразу в виде рукавов, медленно вращающихся, как лопасти вентилятора. Их бесчисленное количество, подобно нанизанных друг на друга отдельных крыльев, в переливах фиолетового сияния протянувшейся бело-фиолетовой струи, перемешивало ярчайшие сгустки созвездий, разноцветные колыхающиеся куски туманностей, иногда отражаясь в особо блистающих красных, желтых и даже синих звездах нитевидными концами комет. И если скорость моя, то снижалась, то вновь убыстрялась в соотношении с тем, как я думал о Лине или отвлекался на кружащее вокруг меня, то движение рукавов-лопастей вентилятора происходило в одном ритме. Бесконечном ритме перемещения межзвездных гигантских облаков пыли и газа, миллиардов звезд, скоплений и туманностей, словно пахтающих из них более сжатое тело, напоминающее пухнущий в объеме метательный диск.
  Бело-фиолетовая струя, ранее сформировавшая возле себя крылья вентилятора, и сам метательный диск Галактики, сейчас зрительно для меня вытянулась вперед, создав из своих пупырчатых облаков, в центре почти белых, здоровущий такой мост. И ведущий меня в космической дали луч понесся вдоль моста. Порой он так резко меня накренял вниз, что мои ноги, сейчас больше похожие на острие иглы, касались рыхлых окоемов струи, вырывая оттуда отдельные клочки бело-сиреневых паров. Изредка единичные, узкие потоки паров преграждали мне путь, а сами вязкие их структуры делали дыхание тугим, застилавшим собственной клейкостью не только рот, но и гортань. Но стоило мне вспомнить, что я сейчас только мысль, как мгновенно дышалось легче, да и сами преграды превращались в рассеянную, удаленную дымку.
  Еще немного…
  Всего несколько мною посланных желаний скорей увидеть Лину и я с маху ударился в подобный, оставленный позади, распухший в размерах метательный диск, в который ранее вошел бело-фиолетовый мост-струя. Края вновь появившегося тела (это я не столько увидел, сколько просто осознал, как и соотнес его форму с закрученными рукавами) были схожи с вырывающимися из яркого сбитого в единый центр ядра множества тончайших лепестков пламени. Их закрученные по часовой стрелке струи, усеянные скоплениями звезд, газа, пыли, межзвездных магнитных полей, космических лучей, в своей совокупности создающих рукава, казались мне знакомыми, точно только, что виденными, покинутыми или лишь принявшимися пахтаться в более тугое тело.
  Я вошел в плотные слои какой-то туманности и вновь снизил скорость тогда, когда разглядел впереди себя огромный оранжево-красный шар, местами покрытый белыми пятнами, и словно окаймленный желтоватым ореолом. Даже удивительно, что я, будучи всего-навсего тонкой мыслью, мог наблюдать и сами Галактики в своей мощи, и наполняющее их пространство. Точно перед движением мысли, ее наблюдением, и познанием мира не могло возникнуть преград.
  На фиолетово-синей поверхности космоса, освещенного центральной звездой, сами планеты единой системы, чуть зримо двигающиеся, начертались и вовсе как разноцветные футбольные мячи. Разных размеров они были окружены заметными дымчатыми кольцами, с вращающимися по их орбите небольшими спутниками, не всегда круглыми, иной раз бесформенными каменными булыжниками. Хотя мое внимание сконцентрировалось на третьей планете. Голубо-зеленой и укутанной в белые туманные пары, возле которой чуть приметно вращался пепельно-серый спутник.
  « Радуга», - кажется это и все, что я успел подумать. Когда внезапно почувствовал резкий рывок в сторону планеты и на огромной скорости, сокращая расстояния и увеличивая ее размеры, понесся к Радуге.
  Стремительность движения увеличилась во много раз, стоило только мне войти в атмосферу Радуги. Поэтому меня внезапно закрутило, и я, вероятно, стал похож на болид, который ворвавшись в атмосферу планеты, принялся разгораться и светиться. Ведь весь тот срок наполняющее меня радужное свечение неожиданно приобрело и вовсе насыщенные краски, а потом я как-то враз стал самим собой. И у меня появились не только ноги, руки, туловище и голова, но даже белые шорты и голубая футболка, в которые я был одет перед смертью на Земле, слегка видимые в переливах сияния четырех цветов. Появился даже канат, а точнее по размеру, веревка, каковая до этого выходила лучом из плеча или была продолжением левой руки. Впрочем, сейчас конец веревки, дотоль скрепленный со мной, разорвал нашу связь, и, опережая мое падение, понесся вниз к поверхности Радуги.
  Болид…
  Уж не знаю как веревка, но я однозначно был болидом, вошедшим в атмосферу Радуги. И потому не только запылал насыщенными красками, но и ощутимо принялся оставлять позади себя чуть золотистый удлиненный след, который оказался останками отлетающих от меня вещей, кожи, волос и даже самих радужных полос, разрывающих кучные белые облака. Я чувствовал, как пластами снимается с меня кожа, шипят, сгорая волосы на голове, бровях, ресницах. Однако я на это не обращал внимание. Делая очередной кувырок, я стремился поймать улетающий от меня кончик веревки-луча и тем самым не потерять связь с моей Линой.
  А подо мной внезапно очень ярко начерталась местность, в виде желто-красных крон деревьев, голубой нити изгибающейся реки, и неглубоких разломов в почве. И когда казалось, скорость моя увеличилась еще больше, а с тела моего снялись и последние лохмотки одежды, я вспомнил, что умер на Земле, и являюсь всего-навсего душой, личностью, мыслью. И не могу я разбиться, потерять связь с Линой, потому как прилетел на Радугу лишь затем, чтобы с ней увидеться, попрощаться.
  И стоило мне об этом вспомнить, подумать, как скорость конца веревки-луча снизилась так, что я, догнав его, крепко схватил левой рукой, зажав внутри ладони. И тот же миг замедлил, и собственный полет, вновь превратив свое человеческое тело в сияющие полосы радуги. Вскоре сумев разглядеть пересеченную небольшими оврагами и невысокими вытянутыми кряжами равнину, поросшую деревьями по большей частью уже скинувших листву, хотя местами все еще красующихся желтыми или красными кронами, в основном клена, березы, калины. И стоящими на пригорке рядами домов, чьи крыши поблескивали желто-серой поверхностью черепицы.
  Еще не более полуминуты бреющего полета и рельеф окрестности выступил четче, а секунду спустя, я опустился в нескольких метрах от высокого, с округлой кроной и свисающими вниз тонкими ветвями, дерева. Кора ствола, растрескавшаяся на толстые пластинки, этого дерева имела вишнево-коричневую раскраску, которую дополнительно покрывало множество неровных трещин. А отдельные листочки, покуда хватающиеся за веточки, легонько так покачивались вправо-влево, терзаемые одиночными порывами ветра. Нельзя было сказать, что изменилась сама местность, представленная пересеченными оврагами и кряжами равнина, просто с нее ушли цветы и растительность, оставив кое-где лишь сухие остовы трав. Поросшие дубами, липами, березами и даже кленами длинные с крутыми склонами ложбинки разрезали равнину в основном в поперечном направлении, порой врезаясь в возвышенности, у которых очертания вершин, как и самих склонов, обрисовывались плавными, ровными линиями. Деревья теперь, как и сами ложбинки, равнина также редкостью имели в своем цвете зелень, сменив ее в основном на желтые, красные и серые тона. Хотя даже и с этими жухлыми красками небосвод, соприкасаясь с лазурью реки, словно отражал на всем своем пространстве нежность данного цвета и держал на себе лощено-желтый диск звезды Усил. Несмотря на то, что Усил все еще касался собственным краешком горизонта, видимо, восходя на небосвод, в сияние с голубизной небесного купола использовал желтые, оранжевые и даже красные полутона.
  Чуть далекий окрик тек-тив воробья мгновенно вывел меня из оцепенения, и я сразу подумал, что за срок своего полета в атмосфере Радуги не слышал никаких звуков, не видел людей, животных. Наверно, потому как сейчас в сиянии усил лучей любовался своей любимой. Сияние ее красоты, кажется, не могла затемнить крона дерева, чуть поскрипывающая ветвями, под которой она сидела на кресле (прикрытая до талии клетчатым шерстяным одеялом, скрывающим ноги), не мог заслонить радужный луч, вошедший в макушку ее головы и все еще соединенный иным концом с моей левой ладонью.
  Ее темно-синие глаза были открыты, а сам взгляд устремлен вдаль, туда, где сходилась линия горизонта и нитка реки, откуда медленно поднималась в небеса, звезда Усил разбрызгивая оттенки красного, оранжевого, желтого вокруг. Безупречное по красоте лицо моей любимой сейчас выделялось едва заметной горбинкой носа и изредка подымающимися и опускающимися русыми, длинными, загнутыми ресницами окружающими широко расставленные и очень крупные миндалевидные глаза. Впрочем, я смотрел только на ее алые, пропорционально одинаковые, губы, белокурые, чуть вьющиеся до плеч волосы, удлиненную шею, нежность розово-белого оттенка кожи, и шаровидной формы, с чуть приподнятыми сосками, грудь, приметную сквозь шелковую материю оранжевой рубашки.
  Я тронулся с места и едва касаясь опавшей и все покуда желтой листвы, направился к Лине, сокращая расстояние между мной и ею, и словно втягивая луч в свою левую ладонь. Опустившись на корточки подле кресла, я залюбовался колышущимися в порывах ветра белокурыми локонами Лины, не сводя взора с ее лица, не в силах сказать, как счастлив, ее видеть. И глубоко вздохнул, ощутив столь родной мне напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус, запах моей любимой.
  - Здравствуй, Лина, любимая моя. Я пришел попрощаться с тобой. Хочу, чтобы ты, - сказал я, и, вздев левую руку, дотронувшись до тыльной стороны ее ладони, лежащей на подлокотнике, словно окатил ее розово-белую кожу сиянием радуги луча. – Чтобы ты была счастлива.
  - Только с тобой, землянин, - внезапно прозвучал ее высокий с лирической легкостью, нежный, красивый голос.
  И я, резко вскинув голову, наконец-то, встретился с ней глазами. И вновь почувствовал, что знал ее не просто долгие ночи, месяцы, годы. Я знал Лину всегда с того самого времени когда впервые появился в мироздании в виде мельчайшего нейрона, личности, души или все-таки мысли. Ее глаза разом наполнились крупными слезами, и в них сверкнула синь радужек, так схожих с далью этого чудесного небосвода, раскинувшегося над нами. Пальцы моей левой руки дрогнули, и я тотчас обхватив, сжал тыльную сторону ладони любимой, прижав к ней конец связывающего нас луча, который синхронно моим движениям пустил малую зябь.
  - Ты, меня слышишь? Не плачь, - чуть слышно шепнул я, боясь захлебнуться счастьем нашего общения.
  Лина улыбнулась, показав верхние жемчужно-белые зубы, и также самую малость кивнула, с нежностью отозвавшись:
  - Слышу. Слышала всегда. Звала тебя. Но ты так долго не приходил, что я подумала, это вновь был обман, сон и разлука наша никогда не прекратится.
  - Я пришел. Пришел к тебе, любимая, - проронил я и голос мой, повысившись, задрожал, и в такт ему заколыхался луч (связывающий нас), пустив зябь радужного сияния во все стороны, не только струясь из наших сомкнутых рук, но и из головы Лины. Только от меня в сиянии фиолетового, синего, голубого, зеленого, а от нее желтого, оранжевого, красного. Эти малые волны света, отошедшие от нас, начиная от красного кончая фиолетовым, сомкнувшись, кажется, качнули на себе и голову моей любимой и все ее тело так, что она видимо для меня вздрогнула, и туго вздохнула, будто ей не хватало воздуха. И я тотчас подался вперед, упав перед ней на колени и заглянув в побледневшее лицо Виклины, взволнованно, от чувств меня обуревающих и беспокойства, проронив:
  - Любимая моя, это был не сон, не обман. Я бы не посмел... Не посмел тебя обмануть, так как ты мне дороже всего на белом свете. Потому я и пришел с тобой попрощаться, чтобы ты продолжала жить и была счастлива.
  Губы Лины внезапно сменили цвет с алого на серый и по ним пробежали горизонтальные полосы радуги, только трех других цветов отсутствующих во мне: красного, оранжевого, желтого. Она чуть приоткрыла рот и прерывисто выдохнув, отозвалась:
  - Разве ты не понял, землянин, Ярослав, Ярушка, что я могу быть счастлива только подле тебя. Лишь тогда когда стану с тобой единым целым. Одной мыслью. А теперь, помоги мне...
  Ее левая рука вскинулась вверх с подлокотника и опустилась на мое плечо. И немедля тело Лины тягостно сотряслось так, что и вовсе разом сомкнулись веки на ее глазах, и словно в последней попытке сделать вздох, приоткрылся рот. Я даже не сразу понял, почему соскользнул с макушки ее головы второй конец луча, связывающий нас, и, съехав по белокурым волосам любимой, зацепившись за подлокотник кресла, качнулся взад-вперед. И синхронно ему сползла с моего плеча ее рука так и не найдя в нем опору.
  - Нет! - застонал я, понимая, что любимая умирает, и тягостно дернув головой, повалился назад, оседая на землю, покрытую чуть шелестящей опавшей листвой, выпуская из руки второй конец радужного луча и врезаясь расставленными пальцами в глубины почвы, подпушивая ее пожухлую от старости растительность.
  - Нет! - закричал я, захлебываясь болью и страхом перед наступающей неизбежностью, словно забывая, что и сам мертв. Из глаз моих россыпью вырвались на щеки слезы, и в унисон моему вою боли заструились по их поверхности.
  Так я не плакал никогда. Ни тогда в детстве, ни потом в юности, зрелости. Так искренне, от всего сердца, души, как говорили мои родители, старики, предки.
  Впрочем, окрик моей боли был также резко прерван, потому как веки глаз любимой, дрогнув, открылись, и на меня воззрилась синь ее радужек, схожих с небосводом, раскинувшимся над планетой Радугой, а секундой спустя Лина внезапно встала с кресла. Я качнул головой, с трудом понимая, что происходит и тот же миг моя любимая, опустившись на присядки, протянула руку и сняла с деревянного подлокотника кресла зацепившийся конец радужного луча, вновь ставшего тонким, как нить, струна, волоконце, паутинка. Линочка и сама сейчас была того же радужного сияния, только в отличие от меня ее тело вмещало в себя три цвета: красный, оранжевый, желтый. Цвета восходящего на небосклон Усила, рождающего новый день, новую жизнь для кого-то.
  - Не хотел тебя убить, пришел только попрощаться, - очень тихо произнес я, а сам глянул сквозь радужную душу, личность, мысль Лины на застывшее, на кресле ее человеческое тело, с устремленным на меня взором синих, окутанных розовой склерой, глаз, и тягостно вздрогнул, будто осознавая произошедшее с нами. Такое неотвратимо горестное для наших близких.
  - Нет, не убил. Я сама, - также приглушенно отозвалась душа моей Лины, и слегка качнула головой, поддерживая меня и успокаивая. - Не могу более без тебя. Не хочу без тебя.
  - Люблю тебя, - едва выдохнул я, так как о любви не всегда кричат, порой о ней только шепчут, чтобы не вспугнуть. И незамедлительно подался вперед, в шорохе переламывающейся листвы пальцами левой руки отыскивая конец радужного луча, что сиял всеми семью цветами и который привел меня сюда, будучи всегда для нас путеводной, связывающей нитью.
  Мы поднялись на ноги синхронно. И я всего-навсего на доли секунд, опережая Лину, протянул навстречу ей левую ладонь, на которой лежал конец все еще радужно переливающегося луча, а когда она сверху накрыла его своим, свет неожиданно вокруг нас погас.
  Точно мы вновь возникли, и этому как всегда предшествовала тьма, ночь, женщина, инь. Источник величайшего чуда!
  Чуда рождения!
  Впрочем, даже в этой темноте для меня продолжала сиять Лина, всей своей пропорционально сложенной фигуркой, стройными ножками, узкими плечами, удлиненной шеей и шаровидной формы грудью с чуть приподнятыми сосками. Я даже видел ее лицо повторяющее форму сердечко, то которое впервые нарисовал для своей любимой мамочки на листке бумаги и не умело разукрасил красным карандашом. Лицо, сохранившее и высокий лоб любимой, и приподнятый кончик носа, и темно-синие радужки с розовой склерой глаз, и алые губы, окутанное белокурыми, вьющимися до плеч волосами, не приглушаемых даже сиянием трех радужных цветов наполняющих само тело.
  А тьма также медленно, как восходит на небо солнце и приходит день, стала наполняться отдельными пятнами света. Не всегда белыми, дневными красками, порой только дымчатыми голубыми, розовыми туманами, яркими всплесками звезд, созвездий, мельчайшей пылью (словно пропущенной сквозь сито), газами, космическими лучами, спиральными галактиками с видимыми галактическими дисками и закрученными мощными рукавами, или напоминающими круги, эллиптических, и вовсе не частых линзовидных, с ярким, сильно сжатым центром. Пугающие просторы космоса не были в силах разорвать нашу связь. Но я, боясь отпустить Лину и на миг, протянул правую руку и в ухватив ее за левую, схоронил пальцы любимой в своей ладони. И тотчас нас ощутимо закружило в мироздании. И отдельные туманности, будто пытаясь догнать или только коснуться, пустили в нашу сторону узкие струи пара, а мельчайшая пыль присыпала белокурые волосы Виклины, создав на них тончайшую сеть голубой изморози.
  И также внезапно, как нашему общему рождению явилась тьма, космос сменился на лазурь небосвода, и ярко-желтое солнце, с золотым ореолом, заняв центральное место на куполе, осветило местность кругом приятными, теплыми, желтоватыми лучами. А вокруг нас яркая зелень травы всплесками покрытая розовыми полянами высокого цветущего Иван-чая, начертала огромный в размахе луг. Справа и весьма удалено приволье пространства переходило в чуть приподнятые взгорья, покрытые и вовсе изумрудными кронами лесов. А слева даль луга соединялась с широкой вялотекущей речкой, чья насыщенная синь воды, точно отражала в себе небо. Берега реки местами поросли побегами камыша, чуть шевелящего собранными в метелку колосками. Однако это были не всегда плотные заросли, как у меня на Земле, иногда прореженные, какие в свой срок я видел на Радуге.
  Сама же растительность покрывающая луг, низкая, с шелковистыми, узкими листами какого-то злака, мгновенно лизнула мои стопы, стоило мне ее почувствовать под подошвами. Я выпустил левую руку Лины, и немедля сжал крепче правую, боясь ее потерять. Я лишь мельком оглядел незнакомую мне местность, приметив, что радужное сияние с наших тел спало, и мы теперь выглядели как обычные люди, с привычным ей розово-белым цветом кожи и моим смугло-белым с золотистым оттенком. Мы даже были одеты. Она в короткие темно-синие шорты и рубашку с прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди, где клинообразные вставки расширяли подол, а собранные у запястья в складки узкие, длинные рукава, сдерживаемые широкими кожаными браслетами изображали вышитые красными и синими нитями удивительные узоры, подобные на вороте и подоле. На мне же были одеты льняные, белые брюки, зауженные книзу и рубашка навыпуск. Туникообразная, по длине почти доходящая до колен, с узкими, длинными рукавами, круглым вырезом и прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди. На рубашке также имелись клинообразные вставки расширяющие подол, ромбические ластовицы в области подмышек, и вышивка (красными и синими нитями) на вороте, подоле и краю рукавов. А одинаковые по виду тканые шнурки с длинными кистями опоясывающие сверху рубашки, мою и Виклины, однозначно, теперь указывали на нас, как нечто единое не столько даже для радуженцев или землян, сколько для нас. Обозрев наше единение даже в вещах, я, вдохнув свежий, сладковато-медовый аромат цветущего Иван-чая, переплетенного с пряным, горько-миндальным запахом моей Лины, спросил:
  - Где мы, любимая?
  - Где захотим, - отозвалась она, и, улыбнувшись, совсем чуть-чуть качнула головой, сбрасывая с белокурых локонов голубую изморозь мироздания. - Это мир моей мечты.
  Голубая изморозь, ярко блеснув, заструилась вниз к зеленой траве, в лучах сияющей звезды, согревающей этот мир, показавшись мне мельчайшими каплями воды, а может даже снежинок. Я вскинул вверх правую руку и коснулся алых губ любимой, прошелся подушечками пальцев по ее выступающим скулам, коже, глазам, а после, подтянув к себе, крепко обнял так, как об этом мечтал долгие дни, месяцы, столетия.
  - Всегда хотела увидеть, как цветет кипрей узколистный у тебя на планете, - протянула она, и синь ее глаз заполнила пространство вокруг меня так, что последние слова, сказанные Линой, утонули в моих губах. Хотя их также враз поддержала нежная мелодия скрипки и флейты колыхающаяся на просторах луга, словно подыгравшая трелям соловья, выводящим ноту любви и стрекоту кузнеца, застывшего, где-то на соцветьях Иван-чая.
  - Ты, знаешь, - дополнила Виклина, когда я втянул в себя через поцелуй аромат моей любимой и, кажется, и сам стал пахнуть миндалем с легким духом пряности. - Что кипрей узколистный на Радуге едва достигает в высоту одного локтя.
  - А на Земле, - отозвался я, все еще не выпуская из взора глаза Лины и алый цвет ее губ, - его еще называют Иван-чай, и он вырастает до полутора метров.
  - Я его очень люблю, не только как напиток, но и вообще, как растение, - продолжила моя любимая, и повела головой вправо, заставляя оглядеть земли вокруг нас, да и нас самих. - Это такое чудесное растение, в биохимическом составе надземной части которого присутствует многообразие витаминов, полисахариды, алкалоиды, макро- и микроэлементы. А какие у него названия и огненная трава, и дремуха, и плакун, скрыпун, копорка, хлебница, маточник, шелковица, яровник. Все разнообразие его, как источника жизни моих предков, которые предполагали, что сие чудодейственное растение им подарили инопланетяне.
  А я, действуя синхронно движению головы Лины, оглядел ближайшие полянки луга, поросшие Иван-чаем не только розового оттенка, но и лилово-красного, и бледно-розового и даже белого, да широко улыбнулся ее знаниям, и тому, что теперь всегда буду рядом с ней.
  - Ты веришь в инопланетян, в бога? - спросил я и засмеялся, радуясь тому, что мог ее слышать, любуясь этим прекрасным миром который создала она и ощущая себя целостным, единым с ней. Душой ли, личностью ли, мыслью...
  - Это как мы захотим, как пожелаем! Ведь в любви мы оба - Боги! - громко крикнула Лина, и тотчас ее крику отозвался откуда-то издалека чуть повизгивающий лай собаки. Я повернул голову в сторону звука и увидел бегущую в нашу сторону собаку, породы салюки, персидскую борзую, газелью собаку, как называли ее на Земле. Рослую, сухого сложения, покрытую короткой, гладкой шерстью в виде тигровых полос. Она так размашисто выкидывала вперед свои длинные, стройные ноги, и мотала из стороны в сторону висячими, чуть вскинутыми ушами, поросшими густой шерстью, что казалось не бежала, а, так-таки, летела к нам.
  - Сорочай? - удивленно спросил я, и, бросив взгляд, заметил едва заметный кивок Виклины, будто просящий меня впустить в нашу жизнь еще и ее любимца. И тотчас выпустив из объятий Лину, кинулся навстречу ее питомцу, радостно и приветственно закричав, словно осознавая собственную силу, как творца:
  - Мы тут боги! Боги любви!
  Лина догнала меня секундой спустя, так как я хотел быть подле нее. Она протянула мне правую руку, и я, сжав ее ладонь в своей, теперь уже синхронно побежал вместе с любимой. Ступая босыми стопами в шелковистую траву, сбрасывая с удлиненных листков злака зеленых кузнецов на землю, вдыхая медовый запах Иван-чая, и забывая столь долгую разлуку с ней, боль и наш общий путь к воссоединению, к рождению, как единого целого души ли, личности ли, или просто мысли.
  
  Эпилог.
  Это огромное помещение было наполнено светом столь ярким, что больше походило не на цвет самих стен, а только на истончаемое ими ослепительно белое сияние. С легким золотым отливом оно струилось не только из глянцевитого потолка, но и из самих гладких стен, и видимо пола, придавая данному значительному в размерах и в понимании человека, не важно, землянина, радуженца, неоглядному пространству состояние туманной неясности. Определенно, таким своим парящим состоянием скрывая саму форму помещения.
  Хотя и в том смутном видении было возможно разглядеть на одной из стен большую плазменную панель, чья диагональ была не то, чтобы 58, 65 дюймов. Она вдвое, а то и втрое превосходила 152-дюймовый гигант телевизора выпущенного на Земле не так давно, и предназначенного для просмотра объемного изображения, а потому и наблюдалась огромной в размерах. Да и в данном случае не нужно было при просмотре изображения на экране использовать специальные очки, серебрение ткани самого экрана, сложное оборудование, или вывод кадров для каждого глаза в отдельности. Здесь это не действовало, так как данная технология на много обогнала разработки землян или радуженцев.
  Да и вообще, были ли это технологии людей или принадлежали кому-то другому, более совершенному во всех отношениях, оставалось неизвестным.
  Впрочем, на самом экране (точно прокручивающем кадры из кинофильма) просматривалась согретая лучами ярко-желтого светила местность, поросшая зеленью травы и покрытая розовыми, лилово-красными, бледно-розовыми, белыми полянами цветущего Иван-чая, по которой в сторону горных гряд, покрытых густыми полотнищами леса, шли двое. Мужчина и женщина, одетые в туникообразные рубашки, дотягивающиеся до колен, с узкими длинными рукавами, опоясанные широкими шнурками, вытканные из красных и синих нитей, с узорами, напоминающими засеянное злаками поле, такими же которыми были украшены подола и края рукавов.
  Мужчина и женщина, держась за руки, приметно удалялись, весело беседуя, эмоционально размахивая свободными руками. Он чаще нее останавливался, оглядывал любимую, наклоняясь, целовал в губы, лоб, глаза, и смеялся. Хотя их обоюдный смех и поддерживался нечасто визгливым лаем собаки, рослой, сухого сложения, в тигровых полосах, желающей выхватить с соцветия Иван-чая крупных сизо-желтых бабочек, все же зачастую слышался лишь стрекотом сверчка, того самого, что летом подпевает в ночи. Словно удалялись не только люди, машущая своими висячими, чуть вскинутыми и поросшими густой шерстью ушами, собака, но и звуки их сопровождающие. Поэтому кроме стрекота и визга собаки более ничего из этой огромной плазменной панели не долетало.
  Впрочем, было зримо, что черная планка самой плазменной панели, окружающая экран, по горизонтали снизу входила в узкий стол, создавая нечто похожее на огромный ноутбук, имеющий не только дисплей, но и клавиатуру, и даже тачпад. И в этом случае указательное устройство ввода располагалось в нескольких местах, выполняя, очевидно, разнообразные действия, а многообразие форм клавиш, датчиков, кнопок и даже рычажков, ключей определяли их различность команд и управления.
  За этим мощным ноутбуком, точнее за клавиатурой и тачпадом, поместившемся на выдвижном столе, прямо на длинной лавке (кажется, выехавшей из столешницы) расположилось человекоподобное существо. Общими данными, такими как туловище, руки, ноги и голова повторяющее фигуру человека. Хотя его прозрачная кожа не только наглядно демонстрировала едва розоватое мясо, сеть голубых кровеносных сосудов, белых нервов, желтоватых мышц и жил, но и розово-прозрачный скелет в местах, где плоти не имелось. Не имелось, потому как существо было очень худым. На создании не наблюдалось признаков пола, того, что отличало мужское от женского, в виде волос на голове, лице, конечностях.
  Поэтому глядя на это удивительное создание, казалось перед тобой экспонат, по которому можно изучать не только строение скелета, но и отдельных органов. Медленно бьющегося в груди конусообразного сине-желтого органа, занявшего пространство, в каковом у человека поместились не только легкие, сердце, но и желудок. Или голубого мозга в голове, покрытого многочисленными глубокими бороздами, извилинами, ложбинками, выпуклостями, и ежесекундно появляющимися и тотчас исчезающими на его поверхности тонкими ложноножками, с ярко-красным, круглым ядром, дополнительно прихваченного ореолом фиолетовой дымки, похоже, распространяющейся даже на лицо, а потому и скрывающей его черты.
  - Я же говорил тебе, - сказало существо, и степенно вздев обе ноги, согнув их в коленных суставах, развернулось на лавке, тотчас бросив взгляд в глубины парящего сиянием помещения. - Говорил, что и очередной мой эксперимент станет удачным.
  Теперь он медленно опустил ноги вниз, оперся узкими трехпалыми стопами о поверхность, перебирающего дымчатые пары чуть присыпленные голубой изморозью, пола и резко поднявшись, выпрямился. И также синхронно этому подъему стало видно его лицо, слегка выступившее вперед на фоне прозрачной кожи, костей, мяса, и сетей сосудов. Повторяющее формой сердечко, с широким лбом и острым подбородком, лицо создания имело характерно выраженные скулы, небольшой с еле заметной горбинкой и чуть приподнятым кончиком нос, алые губы и широко расставленные, очень крупные миндалевидные глаза, с блестящей темно-синей радужкой, без обыденных для человека зрачков и склеры.
  Еще секунда не более того и существо сместило взгляд своих синих глаз вправо и в шаге от него, возникнув моментально, появилось подобное ему создание. С тем же цветом прозрачной кожи, демонстрируемым мозгом, одним органом внутри туловища, похоже, включившим в себя также и селезенку, печень, почки, мочеполовые органы. Впрочем, имеющего иной формы лицо, и тем с очевидностью отличая себя как индивида. Ромбовидной формы лицо с несколько заостренным лбом и коническим подбородком, на котором проступали широкий с плоской спинкой и заостренным кончиком нос, большой рот с выступающей верхней губой, да маленькие с длинными и острыми уголками зелено-карие глаза, тоже без признаков склеры и зрачка.
  - Говорил, - усмехаясь, ответил второй и заложил своей улыбкой сеть морщинок в уголках губ, словно идущих не только горизонтально, но и вертикально.
  - Все, как всегда, - отметил первый, и, шагнув вперед, поравнялся со вторым, взглянув на него снизу вверх, не столько в соотношении подчиненности, сколько касательно роста, а может юности лет. - Становится, даже не интересно. Все так обыденно. Стоит мне всего-навсего проложить между двумя людьми тонкий луч, как они схватятся за него и начнут воображать, что любили друг друга и знали вечно. И эта глупая легенда про распавшиеся мысли, наверно, в нее могут верить только человеческие создания, желающие вырваться из оков общества, из порядка, строя в котором дотоль пребывали. Не правда ли все естественно для человекообразных существ.
  - Ты, слишком к ним предвзят, - отозвался второй и улыбнулся сильней, заложив теперь несколько тончайших гусиных лапок вокруг глаз и две более значимые морщинки на высоком конической формы лбу. - Это всего-навсего люди. Придумай другую для них легенду, если эта тебя не устраивает... Как пример, что их разлучили сами боги, дабы покарать за непослушание и жажду власти.
  - Это для меня не занятно, - протянул первый и голос его высокий с лирической легкостью, точь-в-точь, повторяющий звучание бога, точнее даже богини, резко оборвался, выразив, таким образом, свое очевидное недовольство. - Ты, только не забудь, выключить тут освещение на ночь, - дополнил он, и разом на его лицо выплеснулась, с моментально обозначившегося внутри головы голубого мозга с ярко-красным, круглым ядром, фиолетовая дымка. Она как-то и вовсе махом выпустила во все стороны с поверхности мозга, прямо из испещряющих его многочисленных борозд, извилин, ложбинок, выпуклостей и шевелящихся ложноножек, мощные пары фиолетового сияния, погасив, сожрав, или только переместив фигуру создания куда-то в иное место, измерение, время. Словом, сделав его, сродни мысли, отдельного нейрона мозга, вряд ли души...
   - Дитя, - протянул второй, когда фиолетовые пары рассеялись, и он остался в помещение один, вроде обращаясь к ушедшему созданию. - Ты, еще дитя, посему для тебя все это обыденно. И ты не понимаешь, сам исток легенды, и те неповторимые чувства, которые испытывают наши творения, люди, когда обретают друг друга. Не важно, в общем для них мире, зеркальном или потустороннем. Все ведь дело в нас создателях, богах, инопланетянах которые могут им подарить как благо, чувства любви и взаимной тяги.
  Второй улыбнулся много сильней, вскинув верхнюю губу и той яркостью, что истончали его бело-зеркальные зубы, осенил пространство кругом, обесточив сам парящий бело-золотой туман и живописав на мгновение только молочного оттенка стены довольно-таки большой, прямоугольной комнаты. Свет в которой стал опять же медленно угасать, сводя все в единую точку, улыбку инопланетянина.
  Создатель теперь приоткрыл рот и сглотнул остатки переливов, сконцентрировавшихся возле его губ. И тогда пропала различимость не только самого помещения, но и бога. Остались всего-навсего краски на экране телевизора (ограненного черной планкой с четырех сторон) и медленно бредущих в нем, по бескрайнему полю любви, фигур мужчины и женщины. Порой проявляющихся единой радужно переливающейся душой, мельчайшим красным нейроном или все-таки тонкой, как луч, мыслью.
  
  
  КОНЕЦ.
   г. Краснодар, декабрь 2015 - март 2016г.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  О.Обская "Единственная, или Семь невест принца Эндрю" (Попаданцы в другие миры) | | С.Вайнштейн "Печать твоего вероломства" (Любовное фэнтези) | | М.Боталова "Леди с тенью дракона" (Любовное фэнтези) | | Н.Кофф "Колючка и богатырь " (Короткий любовный роман) | | М.Эльденберт "Поющая для дракона" (Любовная фантастика) | | С.Шавлюк "Угадай суженого" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Самсонова "Жена по жребию" (Любовное фэнтези) | | Я.Логвин "Только ты" (Современный любовный роман) | | К.Марго "Мужская принципиальность, или Как поймать суженую" (Любовное фэнтези) | | Н.Кофф "Крохотное чудо " (Короткий любовный роман) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Ершова "Неживая вода" С.Лысак "Дымы над Атлантикой" А.Сокол "На неведомых тропинках.Шаг в пустоту" А.Сычева "Час перед рассветом" А.Ирмата "Лорды гор.Огненная кровь" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на учебе" В.Шихарева "Чертополох.Лесовичка" Д.Кузнецова "Песня Вуалей" И.Котова "Королевская кровь.Проклятый трон" В.Кучеренко, И.Ольховская "Бета-тестеры поневоле" Э.Бланк "Приманка для спуктума.Инструкция по выживанию на Зогге" А.Лис "Школа гейш"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"