Астахов Андрей Львович: другие произведения.

Крестоносец: Железная Земля. Часть вторая. Хольдхейм, Пограничная марка, Мертвецкие равнины

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:

 Ваша оценка:

  Часть вторая: Хольдхейм, Пограничная марка, Мертвецкие равнины
  
  
  1. По этапу
  
   Все мы люди. И все надеемся до последнего. Но моя надежда не оправдалась. Еще в башне Лукас показал мне подписанный императором приказ о моей ссылке.
  - Я ни в чем не виноват, - только и смог сказать я, глядя дампиру в глаза. - За что?
   Лукас не ответил. Просто посмотрел на меня, равнодушно и холодно, как на пустое место. И этот взгляд был красноречивее любых слов. Так что спрашивать что-то не имело смысла.
   Во дворе тюрьмы нас ждала большая крытая повозка, запряженная четверкой лошадей, эдакий иномирский автозак. Вокруг повозки стояли арбалетчики - судя по форме, рейвенорская имперская стража, не орденцы. Лукас велел мне сесть в нее.
  - А мои вещи? - запротестовал я. - Ты отправишь меня черт знает куда без пищи, без теплой одежды, без оружия?
  - Оружие тебе не понадобится, - заявил дампир. - Кормить тебя будут, можешь не сомневаться. Лезь в повозку, шевалье!
  - Ладно, сволочь, - ответил я. - Однажды мы с тобой поговорим по-другому.
   Ответом мне была мерзкая ледяная ухмылка. Странно, подумал я, за что Лукас меня так ненавидит? Ведь он и сэр Роберт были друзьями.
   Были...
   Забравшись по лесенке внутрь фургона, я плюхнулся на широкую неструганную лавку вдоль борта - ноги меня больше не держали. Все тело адски болело, особенно нога и левое плечо, куда пришелся удар стальным сабатоном, но душа болела куда сильнее. Я чувствовал себя слабым, беспомощным и одиноким, и ненавидел себя за эту слабость.
   Между тем в повозку посадили еще одного несчастного. Это был человек лет тридцати, грязный, измученный, с давно не стриженными спутанными волосами и отросшей бородой. Мой товарищ по несчастью был, похоже, не расположен общаться со мной - он даже не глянул на меня, прошел мимо и сел на лавку, кутаясь в рваное одеяло, заменявшее ему плащ. Я, было, собрался заговорить с ним, но тут возле фургона вновь раздались голоса, звон цепей, и минутой позже в фургон забрался еще один человек.
  - Доброго дня, господа! - поприветствовал он нас и развел руки в приветственном жесте.
   Лохматый что-то промычал сквозь зубы - я не расслышал, что именно, - и уткнулся взглядом в пол. Новый узник сел напротив меня, и первым делом начал массировать запястья, на которых тюремные цепи оставили кровоточащие ссадины и синяки. Я мог хорошо его разглядеть в свете подвешенного к потолку фургона масляного фонаря. Пожилой, щуплый, лицо интеллигентное, бледное, узкое, с выдающимися скулами и тонким крючковатым носом. Из-за лысины и без того высокий лоб казался огромным. Волосы над ушами и козлиная бородка были совсем седыми, так что я не мог определить возраст этого человека: ему могло быть сорок, могло быть и шестьдесят. Чем-то новоприбывший сразу напомнил мне бедного Андрея Михайловича. Простая темная одежда была хоть и добротной, но грязной и сильно поношенной. И еще - у незнакомца была небольшая кожаная сумка через плечо.
  - Холодный сегодня день, - сказал с улыбкой незнакомец, продолжая разминать запястья.
   Я ничего не сказал. Неизвестный улыбнулся еще шире.
  - Сильно вас побили, - произнес он, разглядывая меня. - Пытки?
  - Всего лишь один ублюдок, - я машинально коснулся пальцами разбитых губ. - Жаль, что не смогу вернуть с процентами.
  - Предаетесь отчаянию? - спросил он. - Зря. В "Золотых Стихах" сказано, что отчаяние - великий грех.
  - Это мое дело, - ответил я.
  - Фламеньер?
  - Да. А вы?
  - Иустин Ганель, к вашим услугам.
  - Вы знаете, куда нас повезут?
  - В Хольдхейм. Не самое скверное место, если хотите знать.
  - Ага, курорт для государственных преступников, - сказал я. - Филиал рая на земле.
  - Не совсем, но и не Бездна Неназываемая. Поверьте, есть места куда хуже. Например, таверна "Под мостом". Тамошний повар не моет рук, а от подавальщиц разит потом.
  - Кошмар, - я попытался улыбнуться. - Есть идеи, что нас ждет в Хольдхейме?
  - Ничего радостного, я думаю. Но хорошо уже то, что эшафот и каменный мешок где-нибудь в тюрьме Мон-Пале нам точно не грозит.
  - Я ни в чем не виноват!
  - Охотно верю, - Ганель улыбнулся. - Я по вашему лицу вижу, что вы порядочный человек.
  - Вы тоже не похожи на преступника.
  - Тем не менее, я преступник.
  - Что же вы совершили?
  - Я безбожник. Ужасное преступление, не так ли?
  - Я не смею осуждать вас.
  - И это говорите вы, фламеньер? - Ганель был удивлен моими словами. - Не ожидал.
  - Просто было бы нелепым в моем положении судить другого человека.
  - Благородно с вашей стороны, добрый сэр. Но мое преступление очевидно. Я поставил под сомнение правдивость легенды о Матери-Воительницы, - заявил Ганель, и я уловил иронию в его тоне. - Я несколько лет провел в Мирне, где проводил свои изыскания, и не нашел ни единого доказательства того, что описанные в "Золотых Стихах" события действительно происходили. Все свои выводы я аккуратно записывал в свой дневник. Конечно, я не собирался публиковать свои записки, это было бы верхом глупости. Однако мой слуга, которого, заметьте, я сам научил читать и писать, тайком прочитал мой дневник и донес на меня в Святой трибунал. Меня приговорили к смерти, но потом решили, что мои способности могут пригодиться империи, и смертную казнь заменили ссылкой.
  - Ваши способности?
  - У меня их много! - Ганель засмеялся. - Я скорее ученый, но и маг тоже. В юности изучал медицину в Рейвеноре, получил степень магистра, потом обучался в Рейвенорской академии магии, заслужил лиловую мантию мага-стража и так себя зарекомендовал, что получил приглашение стать домашним лекарем и учителем у императора Орланда Шестого, предшественника его величества Алерия. Это был весьма плодотворный период моей жизни. Мне удалось составить генеалогию дома Орланда и доказать, что он восходит к императору Лиану Великому, за что государь щедро меня одарил. На эти деньги я много путешествовал, побывал в Тервании, в Гуджаспане и Хиланджи, погостил у кочевников в Дальних степях и несколько месяцев плавал на корабле виари - представьте себе! Все эти годы я усердно осваивал самые различные науки. Мне кажется, особо я преуспел в алхимии, астрономии и минералогии, но также изучал скульптуру и архитектуру, математику, строительное дело, историю, философию, богословие и многое другое. Всего не перечислишь. В империи найдется немного людей, способных соперничать со мной в некоторых областях знаний.
  - Интересно, - беседа с Иустином Ганелем и впрямь меня увлекла. А еще мне понравилось, как беззастенчиво этот парень сам себя расхваливает. - А Мирна?
  - Ах да, о Мирне....Когда императором стал его величество Алерий, командоры Высокого Собора поручили мне отыскать захоронения тринадцати Святых воителей - тех рыцарей, которые по легенде, сражались против полчищ Зверя рядом с Воительницей и Гугоном де Маньеном и пали в битве. Их останки, будь они найдены, стали бы священными реликвиями для всех верующих империи. Я несколько месяцев работал в библиотеках ордена и Священной Ложи, добросовестно изучил старинные рукописи и нашел упоминание о том, что погибшие рыцари-герои якобы были захоронены в катакомбах под Небесным храмом Мирны. А потом отправился на место событий.
  - И ничего не нашли?
  - Ничего, - Ганель покачал головой. - Два года я рылся в древнем городе мертвых под Золотым храмом и находил только останки тех, кого захоронили в этом некрополе еще до начала Четвертой эпохи. Как-то раз даже натолкнулся на вампира, который почти тысячу лет пролежал в замурованном и защищенном особыми оберегами склепе - это было забавное приключение.
  - Ничего забавного не вижу. И как вам удалось спастись?
  - Немного магии и везения.
  - Пожалуйста, продолжайте.
  - Мне надо было оправдать расходы на экспедицию в Мирне, и я отправил в Рейвенор...эээ... кое-какие свои находки, выдав их за подлинные.
  - То есть, вы обманули командоров?
  - Я добавил к ним очень туманные описания - получалось так, что я вроде как бы уверен в подлинности останков, но окончательное решение должны принять эксперты из Священной Ложи и Высокий Собор.
  - Вы не нашли останков Тринадцати и решили, что священная история просто вымысел?
  - Не совсем так. Просто у меня появились сомнения. Я еще год продолжал исследования в Мирне и нашел очень много противоречий между "Золотыми Стихами" и своими открытиями. Например, Писание говорит, что Небесный храм был построен еще до появления Матери, и свою первую проповедь Она произнесла именно там. Я же обнаружил, что храм имеет фундамент из армированного бетона, который стали использовать только в Четвертую эпоху. Честный Меч Матери, который хранится в том же Небесном храме, выкован из гуджаспанского булата - в Третью эпоху самого государства Гуджаспан еще не существовало, стало быть, Честный Меч тоже подделка.
  - Вы опасный человек, Ганель.
  - Всего лишь ученый, пытавшийся найти ответы на свои вопросы, - "безбожник" презрительно фыркнул. - Конечно, я никогда бы никому не рассказал о своих открытиях и выводах. Непроверенных выводах, заметьте. Если бы не подлец-слуга... Позволю спросить, а вы что натворили, добрый сэр?
  - Понятия не имею, - я решил, что не стоит рассказывать этому веселому и словоохотливому умнику о моем разговоре с императором. - Поверьте, я правду говорю.
  - Возможно, - тут Ганель как-то странно на меня посмотрел. - Мне кажется, у вас есть влиятельные враги.
  - Да уж, - вряд ли мне стоит откровенничать с этим человеком и признаваться в том, что я пошел против воли императора. - Впрочем, какое это имеет значение?
  - Не стоит отчаиваться, - сказал Ганель и зевнул, прикрыв рот рукой. - До Хольдхейма неблизкий путь, думаю, мы еще успеем поговорить о наших грехах.
  - Полагаете, от таких разговоров станет легче? - спросил я.
  - В Писании сказано: "Человек падает для того, чтобы подняться и идти дальше", - ответил ученый. - Неплохо сказано, добрый сэр.
  - Спасибо, что пытаетесь вернуть мне надежду, - сказал я.
   Ганель не ответил. В следующее мгновение наша повозка тронулась с места, и у меня возникло странное чувство - ощущение рокового мгновения, то, что должен испытывать каскадер за миг до выполнения опаснейшего трюка, или солдат перед атакой. Но беспросветное темное удушающее отчаяние, которое владело мной еще четверть часа назад, прошло, внезапно и бесследно. Я успокоился. Будь что будет, сказал я себе. Бог не оставит меня, не должен оставить. А если так, я еще повоюю. Я еще повоюю...
  
   ***
  
  
   Путешествие от Рейвенора до Хольдхейма, орденской крепости на самой границе с Кланх-О-Дором, растянулось на десять дней, и все эти дни были похожи как братья-близнецы. С рассвета до заката повозка медленно тащилась по заснеженному пустынному тракту, окруженная четверкой конвойных: с закатом мы останавливались, разбивали что-то вроде походного лагеря, нас выводили из повозки, надевали наручники, кормили остатками ужина стражи. Командир конвоя, пожилой аверниец с иссеченным шрамами лицом, был мрачен и неразговорчив. Общался он с нами исключительно императивами: "Встать!" , "Протянуть руки!", "Марш в палатку!", но я, признаться, и не ожидал, что он будет с нами любезен. Дальше ночлег в палатке, несколько часов тяжелого сна - я постоянно просыпался от холода, - побудка, утренняя трапеза. Стража снимает с нас наручники, приказывает забираться в фургон - и снова многочасовое сидение в раскачивающейся, отчаянно скрипящей повозке до самого вечера. Впрочем, беседовать в дороге нам не запрещалось, и я был по-настоящему рад тому, что свое печальное путешествие совершаю в обществе Иустина Ганеля.
   Наш молчаливый товарищ по несчастью, как оказалось, просто не мог говорить - у него был отрезан язык. Локс (так звали этого парня) был студентом Рейвенорского университета и оказался в тюрьме за то, что в таверне, приняв на грудь лишку, распевал непристойные песни об императоре. Приговор был неожиданно жестоким: усечение языка, битье кнутом у позорного столба и вечная ссылка из столицы. Все это Локс поведал нам с Ганелем на первой же вечерней стоянке. Говорить он, понятное дело, не мог, поэтому писал пальцем на снегу. История бедняги впечатлила меня, а вот Ганель заявил, что Локсу еще повезло - за оскорбление императора вполне могли приговорить к повешению. Услышав это, Локс внезапно улыбнулся, и я понял, что Ганель прав. Блин, этому парню вырезали язык и выслали черте куда, а он считает это везением!
   Очуметь...
   Так что Локс поговорить с нами не мог, зато Ганель говорил за двоих. Не скажу, что его болтливость раздражала. Когда едешь в телеге по этапу и ожидаешь от жизни самого худшего, уходить в себя скверный выбор, так что болтовня Ганеля оказалась для меня чем-то вроде психологической разгрузки. Маг оказался большим умницей. Когда-то в Паи-Ларран и позже в учебке Данкорка я узнал массу вещей о мире, в котором оказался, но Ганель за десять дней рассказал мне куда больше. История мира Пакс, география, политика, магия, предания и легенды - Ганель знал решительно все. Прямо энциклопедия ходячая. Глядя на Ганеля, я все чаще вспоминал бедного Андрея Михайловича, нашего Энбри - и думал о том, что я навсегда лишился последней памяти об этом милом человеке. Клеймора, который теперь мне уже точно не вернут. С другой стороны, общительность и душевность Ганеля казалась мне слегка подозрительной: кто знает, может этот умный и располагающий к себе человек приставлен ко мне моими лютыми друзьями из Капитула и инквизиции и пытается выведать у меня мои тайны? Еще меня смущала сумка Ганеля - в ней оказались какие-то книги и снадобья, в том числе и порошок от блох, который нам очень пригодился: выданные нам в Бельмонте тюремные войлочные одеяла просто кишели паразитами. Почему Ганелю разрешили взять с собой снадобья еще можно было как-то объяснить, но вот книги.... Он сам признался, что безбожник, и по закону всю его писанину следовало изъять и сжечь. Впрочем, Ганель никаких подозрительных вопросов мне не задавал: у меня сложилось впечатление, что я его интересую только как слушатель, которому он может часами демонстрировать свою необыкновенную осведомленность по любому вопросу. Так что я слушал и мотал на ус. И время от времени задавал вопросы. В частности, спросил, почему нас ведут именно в Хольдхейм.
  - Хольдхейм - столица Пограничной марки, самой западной части Ростиана, - пояснил Ганель. - А дальше начинаются земли Кланх-О-Дора, древней отчизны виари, оставленной ими во времена Нашествия. Собственно, эта территория тоже имперские владения, но имеет статус вассального королевства - там правит своя, местная династия. Сам я там не бывал, но слышал о Кланх-О-Доре много удивительных историй.
  - Например?
  - О Тьме, пришедшей в эти земли. Слышали о ней, сэр?
  - Вы имеете в виду магию Суль?
  - Тьма поселилась в Кланх-О-Доре еще до того, как магистры Суль бросили Ростиану вызов. Весь этот край, кажется, пропитан магией, оставшейся еще со времен, когда там жили виари. Она во всем - в камнях, деревьях, земле, воде, звуках. Сама природа там будто проверяет тебя на прочность. Плодородной земли очень мало, а небо там все время серое, будто затянутое дымом. Много воинов и миссионеров погибло в свое время в болотах и лесах Кланх-О-Дора страшной смертью. Это дикая земля, и она что-то делает с людьми.
  - Что значат ваши слова, почтенный?
  - Сотни лет империя пыталась освоить Кланх-О-Дор. Строила замки и поселения имперских колонистов, большей частью из Элькинга, размещала гарнизоны. Но эта земля не благоволит пришельцам. Новые поселки быстро пустели, люди уходили оттуда, и все они говорили почти одно и то же - древнее проклятие еще действует.
  - Какое проклятие?
  - Проклятие виари, конечно. У Морского Народа есть пословица: "Наши исконные земли будут принадлежать или нам, или никому". Возможно, в этом что-то есть. Когда-то остроухие вынуждены были покинуть эти земли из-за Нашествия. Десятки лет Кланх-О-Дор был вотчиной нежити. Потом пришли виссинги, дикари с юго-востока. Их воины прекрасно владели оружием и отличались отвагой, а маги были сильны - почти так же сильны, как виарийские. Виссинги отвоевали западную часть Кланх-О-Дора и создали свое королевство со столицей в Левхаде. Кстати, Левхад до сих пор является резиденцией виссенского короля. Но Нашествие продолжалось, эта земля продолжала сводить виссингов с ума. Постоянные сражения с ордами нежити измотали пришельцев. Их герцоги обратились к империи за помощью. Попросили принять свой народ в подданство империи. Слышали о Дарайской Хартии?
  - Не приходилось.
   - Сегодня виссенская знать не любит вспоминать свою историю. А зря. В те темные времена империя спасла виссингов от уничтожения.
  - Ничего удивительного, - сказал я. - Какой благодарности вы ждали бы от дикарей?
  - Виссинги не считают себя дикарями. На их языке слово Weassyng означает "свободный человек", а нас, уроженцев Ростиана, они за глаза называют свиньями и рабами, задавленными владычеством императоров. Их национальная героиня - королева Вендра, которая триста лет назад подняла против империи восстание. Слышали о "людях в волчьих шкурах"?
  - Ни разу.
  - Так называли себя восставшие. К этому времени в Кланх-О-Доре материанство уже вытеснило культы языческих богов-демонов. Ну а Вендра и ее двор продолжали поклоняться языческим богам. Они объявили, что древние боги разгневаны отступничеством виссингов. Объявили войну Лжематери имперцев и всем Ее последователям. Восстание охватило почти весь Кланх-О-Дор и продолжалось долго, полных двадцать лет - говорят, это были страшные времена. Времена Истинной Тьмы, так их называют в хрониках. Тысячи и тысячи мирных людей были зверски убиты восставшими. Особо жестоко убивали служителей Матери и пленных солдат империи. В конце концов, фламеньеры разбили главную армию бунтовщиков и пленили королеву-мятежницу. Вендру судили в Рейвеноре, признали изменницей и ведьмой. Она была принародно обезглавлена в Левхаде, тело ее сожгли и развеяли по ветру. Кузен королевы Тевдерик покаялся, принес присягу императору Армилаю и был коронован на царство. Любопытно, что первым указом Тевдерика был указ о наследовании, по которому запрещалась передача престола по женской линии. С тех пор восстаний больше не было. Но приязни между виссингами и имперцами нет и поныне. Многие виссинги считают Тевдерика предателем, продолжают почитать "великую королеву", некоторые даже не скрывают этого.
  - Грустно это все, - не выдержал я. - Как я погляжу, имперцев нигде не любят. На Марвентских островах местные жители тоже не очень дружелюбны.
  - Проклятие сильных в их силе, молодой сэр. Слабые и подчиненные всегда будут ненавидеть тех, кто сильнее и влиятельнее их. И вдвойне сильней будут ненавидеть именно тех, кому они обязаны своим спасением.
  - А вот это точно, - согласился я.
   Ганель ответил мне учтивым поклоном.
  -Почти все колонисты сегодня живут в Тинкмаре, это имперская столица провинции и большой порт, - продолжал он. - Кроме Тинкмара и Левхада больших городов в Кланх-О-Доре нет, только форты Империи и крейссы - виссенские укрепленные поселения. У каждого рода свой крейсс, и чужаков, особенно ростианцев, туда они не пускают. Хороших дорог в провинции построено немного, земли, как я уже сказал, скудные, так что земледелием там не прокормишься. Зато есть огромные месторождения отличной железной руды, особенно в горах на границе с империей, как раз близ Хольдхейма. Из-за этого Кланх-О-Дор еще называют Железной землей. Когда-то из этой руды в кузницах Хартанда виари выплавляли свою знаменитую шеренскую сталь, острую как когти дракона, гибкую, как ивовый прут, звонкую как хрусталь и неуязвимую для ржавчины. Ее секрет был утерян много веков назад, но нашелся тот, кто почти разгадал его.
  - И кто же это?
  - Я! - выдохнул Ганель, и в глазах его замерцали огоньки безумия. - Я перевел один древний манускрипт, написанный на байле еще до начала Нашествия, и действительно много узнал о шеренском узорном булате, но не все. Может быть, мне повезет, и я еще найду ответы на свои вопросы.
  - Вы забываете одну простую вещь, мэтр - мы ссыльные, государственные преступники. Вряд ли у нас будет возможность заниматься... гм... исследованиями. - Я помолчал. - Скорее всего, в Хольдхейме нам предстоит работа в шахте с этой вашей хваленой железной рудой.
  - Кто знает, добрый сэр, кто знает! - Ганель заложил руки за голову, потянулся. - Возможно, вы правы. Но не мечтать... нет, нет, я не могу! Ох, как бы я хотел увидеть эти земли своими глазами. Эти леса, над которыми некогда летали драконы, руины, что остались от городов Сухопутной Эпохи! Сколько интересного, необычного можно там найти!
  - И опасного, - я вспомнил призраков в Порсобадо, рассказ Элики о Сосудах Покоя и поежился. - Хотя, может быть, в ваших словах есть истина.
  - Я раскрою секрет булата, - с апломбом сказал Ганель. - Это для меня вопрос чести.
   У меня мелькнула мысль, что парень заигрался в свои научные игры и совершенно не понимает, в какое дерьмо мы вляпались. Очень скоро нас привезут в Хольдхейм, и там... Даже не хочется думать, что нас там может ожидать. Уж наверняка ничего хорошего.
   Ганель будто угадал мои мысли.
  - В шахту нас не отправят, - заявил он. - Ну, разве только Локса - он у нас крепкий молодец. Вы воин, сэр, а империя дорожит воинами. Будете охранником на железных копях. Совсем неплохо. Меня же сделают инженером. Или начальником шахты.
  - Ой ли! - Я с недоверием посмотрел на умника. - Не пробовали будущее предсказывать?
  - Представьте себе, пробовал. Год назад даже составил для императора докладную записку, где предупреждал о... Впрочем, неважно, о чем. Император мне не поверил - или не захотел поверить. Но я не в обиде.
  - Мне бы вашу уверенность, - я поперхнулся слюной, закашлялся, перевел дыхание. - Скоро все определится.
  - Да уж, - Ганель повернулся к Локсу, который смотрел на нас из глубины фургона злым взглядом. - Через каких-нибудь пару дней. Все у нас, господа, будет хорошо.
  
  
  2. Прими свою участь
  
   Голоса были громкие, молодые и пьяные. И веселые. Ржут, как лошади. Да еще и музон в машине врубили на полную мощь. Может, оно и хорошо, что молодежи весело. Плохо то, что уже третий час ночи, и мне утром на работу.
   Встать что ли, крикнуть им в окно, чтобы громкость прикрутили?
   Сбрасываю одеяло, подхожу к окну, и тут слышу, как мой сосед с третьего этажа, дядя Леша Кубынин, в самых простонародных выражениях озвучивает веселой компании свои претензии. Эмоционально, надо сказать, озвучивает. И, что самое интересное, на гуляк подействовало - гугнивая рэп-речевка из хрипящих от перегрузки динамиков тут же затыкается на полуслове, голоса разом стихают, слышно, как хлопают дверцы машины. По двору ползут световые полосы от фар, и веселая компания сваливает, оставляя за собой звенящую тишину.
   Уф, хорошо, можно теперь завалиться и...
   Внезапно по спине пробегает морозная волна. Волосы начинают шевелиться. Неожиданная, странная, непонятно откуда пришедшая в голову мысль, заставляет забыть о ночных гуляках.
   У МЕНЯ В КУХНЕ ГОРИТ СВЕТ!
   Блин, я ведь отлично помню, что перед тем, как лечь спать выключил свет везде. Тогда какого черта...
   На цыпочках подбираюсь к двери своей комнаты и выглядываю в зал. Точно, в кухне светло. И мне почему-то становится страшно.
   Даже не одевшись, выхожу в зал и прохожу по коридору до кухни. Закрытая остекленная дверь в кухню в темноте кажется сияющим туннелем, тем самым, в который, по свидетельству очевидцев, уходит душа. Толкаю дверь и застываю на пороге.
   За столом сидят три женщины. Мама, Домино и незнакомая мне особа в белом платье и с вуалью на лице. На столе чашки из маминого любимого сервиза, красного в белый горошек, но они пусты. И вообще, в кухне почему-то ужасно холодно.
  - Мама? - Что-то странное с моим голосом, он звучит, будто издалека. - Домино?
  - Удивлен? - Мама даже не шелохнется, продолжает сидеть неподвижно и смотреть на меня чужими глазами. - Ты, наверное, соскучился?
  - Ты, наверное, соскучился? - эхом повторяет Домино.
   Белая женщина ничего не говорит, но я вдруг понимаю, что она в этой странной компании главная.
  - Я всегда говорила тебе, чтобы ты был осторожен, - говорит мама. - Видишь, к чему все привело?
   Это не мамин голос. Мама никогда не стала бы говорить со мной таким мертвым, безразличным голосом. Все становится понятно. Ну, уж нет, думаю я, глядя на эту неподвижную маску, копирующую лицо самого близкого, самого родного мне человека. Не обманешь меня, тварь. Ты не моя мать. Ты морок. И эта ряженая, псевдо-Домино рядом с тобой - тоже морок. Было уже со мной такое, когда оказался в гостях у магистров Суль.
  - И к чему все привело? - отвечаю я. - Я вообще-то дома. Все отлично. А вот вы, похоже, дверью, ошиблись.
  - Ой! - "Мама" в притворном ужасе хватается за сердце. - Ошиблись дверью? Да что же это такое! Что с тобой сделали эти фламеньеры!
  - Откуда ты знаешь про фламеньеров? - Я продолжаю стоять в дверях, уперевшись рукой в косяк. - Я ведь ничего тебе не рассказывал про Пакс, про свои приключения.
  - Хватит! - Белая женщина встала со стула. - Ты ведь знаешь, зачем мы тут. И не стоит делать вид, что это тебя не касается.
  - Понятия не имею, зачем вы тут. Так что вам лучше объясниться.
  - Тебе надо вернуться домой, сыночек, - причитает "мама", - мы тут по тебе все глаза выплакали, не знаем, что и думать...
  - И обо мне ты забыл, - в голосе лже-Домино не упрек, а злорадная радость. - Предал меня. Поверил этим салардам, которые называют меня ведьмой и нечистью? А я-то тебе верила.
  - Знаете, вам лучше уйти, - я, превозмогая темный страх, подхожу к входной двери и отпираю замок. - Ступайте с...
   Я едва не договариваю "с Богом", потом понимаю, что не стоит. Они подчиняются, выходят из кухни, обдавая меня холодом, проскальзывают мимо меня, как тени и скрываются во тьме за дверью. Беззвучно и бесследно. Но белая женщина не торопится уходить следом за ними. Она поворачивается и поднимает вуаль. Ее лицо...
   Я уже видел ее, эту.... Это существо. В замке Халборг. Иштар, королева вампиров, убитая сэром Робертом.
  - На этот раз мы уйдем, - говорит она с ледяной улыбкой, и мне кажется, что ее голос звучит печально. - Но рано или поздно мы встретимся с тобой, Эвальд. Это неизбежно.
  - Я знаю. Но я не боюсь.
  - Разумно. К чему бояться неизбежного, верно? Более того, ты мне нравишься. Мы с тобой враги, но твой путь честен, а честность всегда вызывает уважение. Скажу одно - этот путь будет долгим, Эвальд. Очень долгим, и настоящая истина откроется лишь в самом его конце. Поверь мне.
  - Дверь открыта, - я показываю в темноту, поглотившую двух призраков. - Уходи.
  - У тебя еще остается возможность выбрать, юноша. Твой выбор решит все.
  - Я уже выбрал.
  - Домино? Она на нашей стороне. Такова ее судьба, изменить Предназначение никто не в силах. Даже ты. Не забывай об этом.
  - Я не позволю забрать ее у меня.
   Белая усмехается.
  - Однако ты сам только что велел ей уйти, - отвечает она.
  - Это не Домино. Это...
  - ...ее будущее, - перебивает белая. - То, чем она станет однажды. Верно, Эвальд. Но сейчас мы говорим о тебе, а не о ней. Не страшно взглянуть в будущее?
  - Пустая затея. Тебе меня не напугать.
  - Я вижу три дороги, открытые для тебя. Первая давно определена. Ты проживешь долгую жизнь, - говорит белая женщина с невыразимо страшной усмешкой, - и умрешь глубоким стариком, пресыщенным жизнью и окруженным почетом. Простая жизнь простого человека. Так живут тысячи и умирают тысячи. Но стоит ли так умирать? Может лучше отправиться дорогой войны, вспыхнуть, как яркая звезда, и уйти молодым? Или обмануть смерть и встать на путь Вечности? Все в твоих руках... фламеньер.
  - Смерть не обманешь.
  - Это верно, - глаза белой вспыхивают искрами. - Она всегда права. И последнее слово всегда за ней.
  - Тогда к чему этот разговор? Просто так, языком почесать?
  - Я всего лишь напомнила тебе о своем существовании.
  - Убирайся!
  - Твое счастье, что высшие силы покровительствуют тебе, - отвечает белая с такой ужасной усмешкой, что все во мне застывает от темного животного ужаса. - Пока покровительствуют. Помни мои слова...
  - Эй ты, вставай!
   Толчок в плечо. Ночная темнота складывается в нависшую надо мной фигуру. Я слышу лязг металла и ощущаю крепкий запах кожи, мокрой шерсти и пота. Это тюремщик, надзиратель за каторжниками, приписанными к шахте.
  - Встать!
   Встаю не без усилия - ставшая за последние недели привычной ноющая боль в пояснице сразу напоминает о себе, пронзает, как забитый в крестец раскаленный гвоздь. Всовываю ноги в уродливые войлочные чуни, надеваю куртку. Бессмысленно спрашивать, какого хрена меня подняли среди ночи - надсмотрщик не ответит. Хотя я ему почти благодарен за то, что разбудил меня. От виденного сна до сих пор по коже гуляют мурашки.
  - Руки! - негромко, чтобы не разбудить спящих, командует надсмотрщик.
   Я протягиваю руки, и стражник ловко надевает на меня "браслеты". Значит, не на работу. Тогда куда?
  - Пошли!
   На улице морозно, и такой чистый, такой сладостный после спертой удушливой вони каторжного барака ледяной воздух, ворвавшись в легкие, заставляет меня закашляться. В небе тесно от звезд, и луна полная. Красиво. Надсмотрщик вынимает из поставца у дверей коптящий факел, приглашающе тычет меня рукоятью плети в спину. Мол, давай, шевели ногами.
   От каторжного барака до железорудной шахты "Уэстанмеринг" минут пять неторопливой ходьбы по извилистой, петляющей между кучами выброшенной породы тропе. Я шел по скрипящему снегу, дрожа от холода, и думал о своем сне. За последние три недели мне часто снились кошмары, но такого скверного сна я не видел никогда. Конечно, этот сон к худу. Все, что со мной происходит, все к худу. Хотя...
   Если это пустое видение, обычный ночной кошмар, стоит ли грузиться из-за него? Если же вещий сон, предупреждение от темных сил, у которых я встал на пути в этой реальности, есть повод для оптимизма - враг все еще не списал меня со счетов. Пытается завладеть моей душой, воздействовать на меня. Зачем?
   Мне вдруг вспомнилось стихотворение Сергея Калугина, на которое я случайно наткнулся в Интернете, и которое меня поразило своим трагизмом и своей обреченностью. Каждое его слово легло мне на сердце. Я даже собирался положить его на музыку, но потом оставил эту идею. Может, эти стихи не про меня, но... Близко так, до щеми в сердце:
  
  Удары сердца твердят мне, что я не убит.
  Сквозь обожжённые веки я вижу рассвет.
   Я открываю глаза - надо мною стоит
   Великий ужас, которому имени нет.
  
  Они пришли как лавина, как чёрный поток,
   Они нас просто смели и втоптали нас в грязь,
  Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок,
  Они разрушили всё. Они убили всех нас...
  
  И можно тихо сползти по горелой стерне,
  И у реки, срезав лодку, пытаться бежать,
   И быть единственным выжившим в этой войне,
  Но я плюю им в лицо, я говорю себе: "Встать!"...
  
  Я вижу тень, вижу пепел и мёртвый гранит,
  Я вижу то, что здесь нечего больше беречь,
  Но я опять поднимаю изрубленный щит,
  И вынимаю из ножен свой бессмысленный меч...
  
  Я знаю то, что со мной в этот день не умрёт:
   Нет ни единой возможности их победить,
  Но у них нету права увидеть восход,
   У них вообще нет права на то, чтобы жить!
  
  И я трублю в свой расколотый рог боевой,
  Я поднимаю в атаку погибшую рать,
  Я кричу им: "Вперёд!", я кричу им: "За мной!".
  Раз не осталось живых, значит - мёртвые, встать!
  
   Невольно, дрожащими губами, я начал читать эти стихи. Надсмотрщик услышал.
  - Эй, что ты там бормочешь? - буркнул он.
  - Молюсь, - прохрипел я, не оборачиваясь.
   Еще через пару минут мы подошли к резиденции констебля рудника, огромному двухэтажному срубу с окошками-бойницами. Надсмотрщик отворил дверь, втолкнул меня внутрь. Провел в просторный пустой зал, слабо освещенный полудюжиной масляных фонарей, развешанных на подпирающих стропила столбах и горящим в камине пламенем. У камина стоял человек, спиной ко входу, заложив руки за спину.
  - Снимите с него наручники, - не оборачиваясь, скомандовал человек. - И оставьте нас вдвоем.
   Надсмотрщик быстро выполнил приказ и выскользнул в дверь. Неизвестный все же соизволил обернуться. Я вздрогнул: лицо человека скрывал черный палаческий колпак с прорезями для глаз А потом неизвестный заговорил.
  - Вы плохо выглядите, - сказал он, не меняя позы. - Болеете?
  - Нет, - ответил я. - Я здоров.
  - Я так не думаю. - Он шагнул ко мне. - Сегодня, кажется, ровно месяц, как вы в Хольдхейме?
  - Я не считал дни. Наверное, да.
  - Что-нибудь хотите мне сказать?
  - Кто вы такой?
  - Друг. - Он помолчал. - И все-таки, мне не нравится ваш вид. Вы знаете, что у вас появилась седина?
  - Слушайте, давайте по существу. Какого черта...
  - Я читал ваше дело, - перебил он. - Знаете, что там написано в примечаниях? "Особо опасный мятежник, не заслуживающий снисхождения. Подлежит особо строгому обращению".
  - Мне все равно, что там написано.
  - Эта формулировка не случайна. Это негласный приказ констеблю сделать все возможное для того, чтобы вы не прожили в Хольдхейме долго.
  - Меня казнят? - Я подумал, что этот человек и есть палач, который пришел сюда за моей жизнью.
  - Зачем? Существует много других способов. Случайно упавший камень, сорвавшаяся с рельс вагонетка. Нечаянная, вспыхнувшая по пустяковому поводу ссора с каким-нибудь каторжником, у которого опять же случайно окажется заточка или обломок бритвы. Словом, случайная смерть. А еще есть плохое питание и рудничный кашель. Мучительная неизлечимая болезнь, которая убивает каждого второго работающего на руднике заключенного.
  - Неплохо для трусов, - я презрительно скривил губы. - Что, смелости не хватает казнить по закону?
  - Хватает. Но ваша официальная казнь вызвала бы огласку, а это никому не нужно.
  - Подумайте, какие церемонии! - Я плюнул себе под ноги. - Я-то думал, у вас все куда проще делается.
  - Государь проявил к вам милосердие. Многим оно кажется ненужным. Есть высокопоставленные люди, - и их немало, поверьте, - которые жаждут вашей смерти.
  - Чего вы хотите?
  - Хочу спросить вас: насколько дорого вы цените свою жизнь, шевалье?
   Я ответил не сразу. Понял, что от моего ответа будет зависеть, выйду ли я из этого зала живым. Скорее всего, не выйду. Внутри все противно сжалось, рот пересох. Жалкое все-таки существо человек! Хорохорься, храбрись, изображай из себя героя, но проклятый страх смерти, заложенный на генном уровне, никуда не денешь...
  - Жизнь не имеет цены, - ответил я, стараясь смотреть этому призраку прямо в глаза. Мой ответ, похоже, ему понравился.
  - Именно этих слов я и ожидал, - сказал он. - Вы благоразумный человек с душой воина. Это располагает к вам других людей. Но если я все же попробую поторговаться с вами? Попробую купить вашу душу?
  - Полагаете, я готов к такому торгу? Ну-ну.
  - Империя переживает нелегкие времена, - произнес человек в маске. - Сила в единении, а этого единства нет. Каждый из тех, кто облечен властью, считают себя единственно правым. И это тревожит.
  - О чем вы? Не понимаю.
  - Нас ждет война. Где она начнется - на востоке или на западе, - не так уж и важно. Гораздо важнее другое: устоит ли Ростиан? Сможем ли мы выполнить предначертание, данное нам свыше, или потерпим поражение?
   Это не палач, подумал я, глядя на незнакомца. Слишком образован и красноречив для палача. Говорит, как благородный человек. Но кто же он?
  - Зачем вы говорите мне это? - поинтересовался я.
  - Затем, что империи нужны люди, которые смогут ее защитить. Сегодня достойных все меньше и меньше.
  - У империи есть фламеньеры. Есть армия и маги.
  - Еще не так давно фламеньеры были великой силой. Но с тех пор орден изменился. Когда-то Гугон де Маньен любил говорить, что император Ростиана сердце империи, а фламеньеры ее десница, сжатая в могучий кулак. Ныне этот кулак разжался, в растопыренных пальцах нет силы. Но не это самое страшное. В нашем сердце погас огонь веры.
  - Больно мудреные речи ведете, милорд. Нельзя ли попроще?
  - Знать недовольна императором Алерием. За время своего правления он не принял ни единого мудрого решения. Он не делает того, чего от него ждут все. Пять лет он говорит о крестовом походе против терванийцев, но дальше слов дело не идет.
  - Это право императора. Не мне его судить.
  - Страна, между тем, на грани гибели. С запада на нас упала тень Суль, с востока напирают неверные. Престол должен занимать воин, решительный, мудрый и храбрый. Тот, кто спасет империю.
  - Странно, что вы решили обсудить это со мной, милорд. Я всего лишь каторжник, приговоренный к вечной ссылке.
  - Все можно изменить. Достаточно лишь принять наше предложение.
  - Наше?
  - Да, - незнакомец несколько раз хлопнул в ладоши. Открылась боковая дверь, и в зал вошли еще двое - в таких же капюшонах и при оружии, их длинные плащи оттопыривали ножны мечей. Они неслышно подошли к нам и встали по сторонам от моего собеседника, безликие и зловещие, как привидения.
  - Император Алерий должен быть смещен, - заговорил мой собеседник. - Это будет нетрудно сделать: гвардия императора на нашей стороне и не станет его защищать. Мессир Берни де Триан тоже подаст в отставку, и маршал Ногарэ де Бонлис возглавит орден. Ростиан снова станет могучей державой, и вы, шевалье, займете в ней достойное вас место.
  - Понимаю. Есть заговор против императора, и мне предлагают вступить в него. - Я оглядел всю троицу. - Но на кой черт я вам сдался?
  - Во-первых, император поступил с вами жестоко и несправедливо. Вас осудили по его прихоти, шевалье. Это нам известно лучше, чем кому либо. Во-вторых, чем больше надежных людей окажется в наших рядах, тем лучше. Не все братья внушают нам доверие. Вы же успели заслужить уважение в ордене. Благодаря вам орден узнал о кознях сулийцев. Некоторые ненавидят вас, но многие считают героем. Даже говорят, что вы были бы лучшим командором, чем болтун де Лассене или выживший из ума Пьерен де Гаст.
  - Из каторжников в командоры? Недурная карьера.
  - Именно, - человек в маске не услышал или не захотел услышать моей иронии. Запустил руку в кошель на поясе и вытащил свиток пергамента. - Если вы с нами, то немедленно подпишете эту хартию. Она будет предъявлена императору от имени всех, кто хочет спасения отечества. Ознакомьтесь, шевалье.
   Я развернул свиток. Это был ультиматум. Императору предлагалось отречься от престола в пользу претендента, указанного Тайным Советом, в который входят следующие высокие персоны (далее в листе стояли несколько подписей без расшифровки).
  - И кто будет новым императором? - спросил я, продолжая держать в руке лист.
  - Мессир Робер де Кавальканте, - ответила маска. - Он будет коронован под именем Робериуса Первого.
  - А если император не захочет отречься?
  - Матерь пресвятая, шевалье, ну зачем вы задаете такие глупые вопросы!
  - Я понял. - Сразу вспомнилась моя встреча с Алерием, его последняя воля, клятва, которую я дал императору. Неужели уже тогда Алерий подозревал, что его собираются свергнуть? А если так... - Что будет, если я откажусь подписать эту... хартию?
  - Еще один глупый вопрос, шевалье, - мой собеседник шагнул ближе и шепнул: - Но я отвечу на него. Очень трудно найти тех, кто имеет несчастье упасть в шурф рудника "Уэстанмеринг"!
   От этого шепота у меня ослабли ноги. Я понял, что моя судьба решена - или я подпишу бумагу, или...
  - Подумайте хорошо, - добавил черный капюшон все тем же зловещим шепотом, - мы знаем, что вам есть ради чего жить. У вас ведь есть жена, не так ли?
  - Слушай, ты, если с ней что-нибудь случится...
  - Это не я сказал, это вы сами, - ответил мерзавец. - Итак?
  - НЕТ!
   Они не ожидали этого ответа. Все трое. Их будто гром ударил. Я отдал бы все сокровища мира за возможность увидеть их лица. Насладиться их шоком.
  - Нет! - повторил я, стерев рукавом со лба обильно выступивший пот. - Никогда!
  - Вы... шевалье, вы хорошо подумали? - Черный капюшон все же овладел собой.
  - Да! - Мне хотелось плюнуть ему в рожу, но я не мог: рот пересох от страха. Дрожь наполнила тело, ноги ослабли, сердце начало биться с перебоями и поползло к горлу, будто собиралось вылезти из груди. - Да!
   Черный вырвал у меня из пальцев хартию, медленно свернул в трубку и спрятал в кошель.
  - Хорошо, шевалье, - сказал он, и мне послышалось странное, непонятное и неподобающее ситуации одобрение в его голосе. - Ступайте, и да пребудет с вами Матерь!
   Они ушли неслышно, как тени, в боковую дверь, оставив меня одного. А потом появился надсмотрщик.
  - На-ка! - Он протянул мне флягу. Я взял ее, поднес к губам. Во фляге был дешевый ром, вроде того пойла, что нам выдавали по воскресеньям. Но сейчас эта бурда с резким запахом сивухи показалась мне райским напитком. Я сделал несколько жадных глотков, закашлялся, рукавом вытер рот. Надзиратель одной рукой выхватил у меня фляжку, другой похлопал по спине.
  - Ну-ну! - буркнул он. - Полегчало?
  - Немного.
  - Тогда подставляй руки, - надзиратель приложился к фляжке, крякнул и зевнул. - Из-за тебя, щенка, полночи не спал...
  
  
   ***
  
   В Хольдхейме я часто думаю над тем, что жизнь человека, имевшего несчастье попасть сюда, измеряется не в часах или днях.
   Она измеряется в вагонетках с рудой. Десять вагонеток руды в день на троих - такова цена жизни.Или, точнее, цена очередной, на один день, отсрочки от мучений и смерти.
   Битва за новый день начинается утром. Еще до рассвета, мы все, несколько сотен заключенных отряда, приписанного к руднику "Уэстанмеринг", идем в шахту под охраной сонных надзирателей и спускаемся под землю в ржавой скрипящей хрупкой клети группами по шесть человек. Оказываемся в рудничном дворе - огромной темной пещере, освещенной только факелами и тусклыми огоньками рудничных ламп. Здесь стражники сковывают нас одной цепью по трое. После этого наверху бьет сигнальный колокол, мы берем из шкафов инструменты, и нас под охраной разводят в жаркие, едва освещенные рудничными лампами тесные туннели работать. Наполнять вагонетки.
   Рудник "Уэстанмеринг" древний. Ганель говорит, еще эльфы добывали тут железо. Может быть, мне от этого не легче. Весь рудник - это гигантский лабиринт природных и рукотворных пещер и тоннелей, где воет ледяной ветер, а в закутках ужасно жарко. Так жарко, что в минуты покрываешься потом, даже не работая. Тебя окружают тьма, мглистый спертый воздух, пропахший плесенью и окалиной, твердый серый камень с проплешинами рыжей железной руды, мостки, леса и крепеж из неструганого дерева и ржавого железа, будто декорации огромного чудовищного театра абсурда. Рудник похож на гигантский муравейник, в котором копошатся сотни подневольных душ, кашляя и обливаясь потом, наполняя туннели грохотом своих кирок, ломов и обушков, криками и ругательствами. И кругом вода - она стекает со сводов, струится по стенам, каплет на голову, заставляя ежиться и вздрагивать, натекает на полу лужами, сливается в шумный поток, бешено несущийся в глубине пещеры, под нами - мы слышим этот рев каждую секунду. Может быть там, на дне этого потока, нашли успокоение те непокорные, те жертвы императорского гнева, о которых говорил мне ночью черный капюшон. Но я пока жив. И я наполняю вагонетки.
   Каждая из вагонеток - железный ящик на колесах, метра полтора в длину и по метру в высоту и ширину. Не знаю точно, сколько руды в него входит. Думаю, не меньше тонны. Вагонетку тянет по рельсам, проложенным по туннелю, пара смирных печальных зашоренных пони, которых ведет за повод заключенный - на местном жаргоне "откатчик". Пока мы наполняем вагонетку рудой, этот самый откатчик сидит где-нибудь рядом и наблюдает за нами, иногда прикалывается, отпуская в наш адрес какие-нибудь плоские и большей частью не смешные шуточки. Поначалу, конечно, я злился, что эта козлина не работает и еще издевается над своими же товарищами по несчастью, но потом привык. Хрен с ним, пусть подкалывает.
   Ганель изменился. В первые дни он говорил много и возбужденно - о том, что это ошибка, что нас обязательно уберут с этой работы, что мы не шваль, предназначенная для черной работы и прочее, - теперь больше не болтает. Он сильно похудел и осунулся, в глазах у него тоска, и он все чаще говорит о смерти. Я вижу, что он очень устал, но помочь ему не в моих силах - я сам еле таскаю ноги. Третьим в нашей связке раньше был Локс, но две недели назад его заменили на новенького - молодого виссинга по имени Зерам Ратберт. Парень рослый, крепкий, жилистый, длиннорукий, весь покрытый затейливыми, прекрасно выполненными татуировками - руки от плеч до кисти обвивают ветви дикого винограда, плюща и колючки терна, на груди какие-то звезды, изображения солнца, на спине звери и птицы. Ратберт молод, может, чуть постарше меня, но волосы и заплетенная в косу борода у него совсем седые, как у глубокого старика. Свою шевелюру он убирает под грязную бандану. Я не знаю, за что его упекли сюда, на рудник, а сам он ничего не рассказывает. Парень работает очень хорошо, он в одиночку делает больше, чем мы на пару с Ганелем, и при этом всеми силами пытается показать нам, что презирает имперцев и общаться с нами не намерен. По сути, одного немого в нашем трио сменил другой. Так что работаем мы молча. Откалываем руду кирками, лопатами засыпаем в вагонетку. Обычно до завтрака удается засыпать пять вагонеток, иногда шесть. Потом раздаются удары колокола, и три тюремщика приносят большую медную флягу с капустной или луковой похлебкой и корзину с хлебом.
  В этот раз принесли не похлебку.
   Серый разваренный горох без малейших признаков мяса или жира выглядит и пахнет очень неаппетитно, а главное - успел остыть, пока его сюда тащили. Наверное, оконная замазка и та вкуснее этого месива. И. я, ковырнув его ложкой, понимаю, что съесть это не смогу.
  - Возьми, - говорю я и подталкиваю свою миску Ганелю.
  - А ты? - Профессор смотрит на меня с недоумением.
  - Я не хочу.
   Ганель слишком долго думает. Ратберт, встретившись со мной глазами, забирает миску, вываливает ее содержимое в свою и начинает жадно есть гороховое пюре, сопя и чавкая. Покончив с пюре, он вылизывает ложку и, глянув на меня с совершенным равнодушием, растягивается во весь рост на куче породы, заложив ручищи за голову. Я пытаюсь жевать оставшуюся у меня краюху - хлеб кислый и воняет какими-то грязными тряпками, точно муку для него мололи вместе с дерюжными мешками, в которых она хранилась. Отпущенные на обед полчаса проносятся слишком быстро - снова бьет колокол, и мы снова начинаем рубить руду, наполняя вагонетки. В любой момент может появиться мастер рудника или старший штейгер, или еще какой-нибудь начальник: кроме того по туннелям прохаживаются вооруженные хлыстами и крепкими дубинками надсмотрщики, которые следят, чтобы каторжники работали как положено.
   Я уже не раз и не два ловил себя на мысли, что работа в шахте превращает меня в зомби. Каждый день, двенадцать часов подряд, движешься как автомат, выполняешь одни и те же однообразные движения, обливаясь потом и откашливая забивающую горло красную пыль. И все реже думаешь о том, что все может измениться к лучшему...
  - Фу! - Ганель отбросил кирку, схватил кувшин с водой и жадно отпил из него. Второй глоток он сделать не успел: Ратберт вырвал у него кувшин и пальцем показал на брошенную кирку. Он еще что-то буркнул на своем языке, наверняка что-то не очень лестное в адрес Ганеля.
  - Надо работать, - шепнул я ученому, который, казалось, вот-вот расплачется от досады и жалости к самому себе. - Еще три вагонетки.
   У меня самого адски болит натруженная спина, в глазах пляшут огненные зайчики. Но нам еще нужно наполнить три вагонетки. Точнее, три с половиной...
  - Эй, парень! - Откатчик подзывает меня движением руки.
  - Чего тебе?
  - Подойди!
   Я, продолжая сжимать кирку, шагнул к нему.
  - Ты плохо выглядишь, - сказал он, разглядывая меня.
  - Это все, что ты хотел сказать?
  - Все.
  - Тогда отстань и не мешай работать.
   Ратберт смотрит на меня со злобой - он видимо считает, что я сегодня работаю хуже обычного. Наверное, это так. Тяжелая была ночь, да еще и чувствую я себя неважно. Проклятый откатчик прав - боль из спины перекинулась на бедра, правая нога горит огнем, я толком не могу на нее опереться. Чтобы не дать боли и отчаянию власти над собой, начинаю долбить стену киркой - яростно, зло, обреченно. На зубах хрустят крошки породы, воздуха в жарком душном штреке не хватает, он с трудом вползает - не входит, а именно вползает, - в запыленные легкие, пот заливает глаза, но я продолжаю работать, и, странное дело, на время мне будто становится легче...
   Наполненная вагонетка уходит в темную глубину штрека, и тут же появляется новая. Времени на отдых нет, продолжаем рубить руду. Я уже не осознаю, что происходит, бью, как заведенная машина.
   Вспоминается нынешний сон. Наверное, он не к добру. Высшие силы - если они есть, конечно, что-то в последнее время я стал сомневаться в существовании Бога, - предупреждают меня о чем-то страшном. Хотя что может быть страшнее вот такой рабской участи? Я каторжник, раб империи, и мне остается лишь одно - бесконечно бить киркой в сырой от грунтовых вод камень, наполнять, как в горячечном бреду, бесконечные вагонетки бесконечными грудами грязно-ржавой железной руды изо дня в день, пока смерть не выпишет мне освобождение от работы. И я сам приблизил этот момент, отказавшись от участия в заговоре. Очень скоро гудящий в глубине рудника поток примет меня и освободит от унижения и рабства.
   Может, оно и к лучшему.
   Еще одна вагонетка полна - девятая. А вот последняя что-то запаздывает. Но день, слава Богу, еще не окончен, и мы, похоже, выполним норму по-любому. Хорошо, хоть можно передохнуть минуту. Вытерев пот, заливающий глаза, я посмотрел на Ганеля. Между нами было метра два, но я хорошо видел, как у него дрожат руки.
   Я сделал несколько наклонов вправо и влево, чтобы размять спину, и боль вроде стала чуть потише. Тут я заметил, что Ратберт смотрит на меня с усмешкой.
  - Чего лыбишься? - спросил я.
  - Любуюсь, - ответил виссинг. - Нравится мне смотреть на ваши муки.
  - Сдохни, урод! - ответил я.
  - Нет, это вы все скоро сдохнете, ростианские свиньи, - Ратберт положил кирку на плечо, сверкнул глазами. - А мы будем наслаждаться свободой, вином, женщинами и властью.
  - И рубкой руды. Заткни пасть, блаженный.
  - Империя сделала тебя рабом, - виссинг плюнул мне под ноги. - Прими свою участь раба, свинья.
  - И ты прими свою, дикарь.
   Виссинг зверски осклабился, шагнул к стене и на ходу сильно толкнул Ганеля в плечо. Тот ойкнул и начал подниматься с щебнистого пола. У меня появилось сильнейшее желание въехать виссингской крысе киркой по башке. А что мне за то будет? После ночного разговора я вообще не жилец. Расправа надо мной - дело нескольких дней. И кто знает, может, именно Ратберту поручено меня пришить, неспроста же он заменил Локса в нашем каторжном трио. Этот малый люто ненавидит империю и имперцев, типа произошла внезапная ссора на национальной почве между каторжным отребьем...
   Тут я вдруг вспомнил Домино. И на меня накатил острый приступ слабости - и жалости к самому себе. Печально так закончить свою жизнь. Черт бы со всем остальным, но я буду перед смертью лишен возможности увидеть свою любимую, услышать ее голос, взглянуть в ее удивительные искристые глаза, взять в свои ладони ее точеные пальчики. Обнять ее, почувствовать, как замирает сердце от счастья, как согревает мою душу тепло ее тела. Образ Домино так ярко и живо возник в моем сознании, что ноги мои ослабли, а глаза заволокло слезами. Ах, если бы я только мог, если бы я только мог!
  - Чего стоишь? - Злобно-насмешливый голос Ратберта разрушил мои грезы. - Шевелись, проклятый имперский клоп.
   Я глубоко вздохнул, чтобы перебороть накатившую слабость, с ненавистью глянул на виссинга. Ганель уже поднялся на ноги, его глаза лихорадочно блестели в окружавшей нас полутьме.
  - Да, ты права, чертова обезьяна, - сказал я. - Надо работать.
  - Вагонетки до сих пор нет, - произнес Ганель.
  - Это неважно, - я начал бить в торчащий выступ породы, откалывая от него куски. И тут раздался крик. Он заставил всех насторожиться, замереть, а пару мгновений спустя повторился, уже подхваченный десятками глоток.
  - ВОДА! ВОДА ИДЕТ!
   Признаться, я вначале не понял, что происходит. Просто стоял на месте, сжимая в руках кирку и ловя воздух ртом. А потом Ганель схватил меня за руку: его чумазое лицо было искажено ужасом.
  - Шахту затапливает! - заорал он, брызжа слюной.
   Ратберт торжествующе рыкнул и, занеся над головой кирку, ударил по сковывавшей нас цепи. Один раз, второй, третий - и цепь распалась. Миг спустя виссинг бросился вглубь туннеля, в темноту.
  - Черт, сбежать, что ли, хочет? - пробормотал я, еще не соображая толком, что происходит.
  - Давай! - заорал Ганель, схватив меня за руку. - Бежим!!!
   Отбросив инструмент, мы побежали мимо брошенных вагонеток и пони к выходу из штрека, куда уже неслись десятки перепуганных людей - надсмотрщики и каторжники вперемежку. С шипением гасли брошенные в лужи факелы, в пещерах стало совсем темно. Меня охватил ужас, мне казалось, что низкий свод вот-вот рухнет мне на голову. Спотыкаясь и вопя, мы с Ганелем бежали дальше, спотыкаясь о камни, гремя башмаками на дощатых настилах, шлепая по воде. В меня врезался какой-то ошалевший от ужаса каторжник, сбил наземь. Удержавшийся на ногах Ганель помог мне подняться.
  - Быстрее! - взмолился он. - Быстрее, шевалье!
   Ах ты.мать твою - ну не могу я быстрее, нога проклятая не дает. Даже если бы цепь не мешала. Резкая боль в спине пронизывает все тело при каждом шаге. Последний десяток метров до выхода из штрека я буквально тащил за собой ногу. Дальше мы по мосткам поднялись наверх, к главному туннелю, куда бежали охваченные паникой люди. Несколько тюремщиков еще пытались остановить бегущих, но одного из них сбили с мостков, и несчастный с диким воплем рухнул вниз, в пропасть, на дне которой бушевал водный поток. Еще несколько человек сорвались следом за ним, но на это никто даже не обратил внимания.
   Я сам не помню, как мы добрались до рудничного двора, влились в обезумевшую от ужаса толпу, которая напирала на цепь охранников, вставших между людьми и проходом к подъемнику. Сзади напирали новые беглецы, и нас с Ганелем буквально вытолкали вперед, в первые ряды. Кто-то схватил меня за ворот куртки: я вначале не понял, кто это, а миг спустя узнал старшего штейгера Беруса.
  - Вперед! - заорал штейгер, вытягивая нас с Ганелем из толпы - В клеть, быстро!
   Я и сам не понял, как оказался внутри клети, забитой каторжниками. У меня еще промелькнула мысль - подъемник не сможет поднять переполненную клеть, трос обязательно порвется, и нас всех ждет страшная смерть. Ноги у меня подкосились, и решетчатый потолок клети начал с неописуемой скоростью уходить вверх, в темноту.
  - Шевалье! - Крик Ганеля звучал снизу, из черной непроглядной бездны, раскрывшейся под моими ногами. - Шевальееееееееееее!
   Теперь они не схватят меня, подумал я. Не смогут. Ничто не остановит этот полет, даже цепь. Я ухожу.
   И это была последняя мысль.
  
  
   ***
  
   Языки огня в костре пляшут бесконечный прекрасный танец, гипнотизирующий, зачаровывающий, непредсказуемый. Искры летят в ночное небо как светляки, присоединяясь к тысячам тысяч звезд. И еще голоса. Знакомые до боли, но я не могу вспомнить, где и когда я их слышал.
  - Донн-Улайн. Это по-эльфийски.
  - Да? В самом деле? И что это значит?
  - Так назывался меч из легенды о Зералине. Он был Первым капитаном народа Денар. Когда его сын Улайн и дочь Донн погибли в сражении с нечистью, он приказал кузнецу выковать меч и назвал его в честь погибших детей. Он поклялся, что однажды вернется на берега Калах-Денара и освободит страну от врагов.
  - Красиво. Это что за автор?
  - Автор?
  - Я хотел спросить - у кого вы это прочитали?
  - Это легенда. Всего лишь легенда.
  - Ага, это квента, Энбри! Домино, хорошее начало!
  - Донн-Улайн. Это что-нибудь значит?
  - У эльфов принято менять имя ребенку при достижении им совершеннолетия. Улайн был последним ребенком Зералина, потому и получил это имя. По-эльфийски Uhlainn значит "последний". А Donn на языке эльфов означает "надежда".
   Голоса. Они говорят издалека, тихо, едва различимо, но сердце мое замирает, когда я слушаю их. Особенно один - говорит девушка. Это она рассказывает легенду о Зералине.
   Боже, какой знакомый, родной, теплый голос!
   Языки огня все ближе. Они сливаются в зыбкий узор, напоминающий изображение дракона. Дракон извивается в зловещем танце, но я понимаю, что чудовище не настоящее - это всего лишь татуировка на женской спине. Это совсем молодая женщина, почти девочка, танцует в языках пламени, обступивших ее со всех сторон. Приятное тепло сменяет пышущий жар, который наполняет все тело. Искры, летящие в ночь, начинают кричать на все голоса, и мне почему-то страшно от их криков.
   -Знаешь, что бывает с магами, которых осудила имперская инквизиция?
  - Нет.
  - Им оставляют жизнь, но лишают разума. Для этих несчастных есть особая крепость-приют, где они прозябают как животные, до самой смерти...До самой смерти! До самой смерти, ха-ха-ха-ха!
   Голоса все громче и громче, они врываются в мой разум. Они утверждают, что говорят правду, и я не могу возразить им. Они обвиняют, насмехаются, издеваются, жалеют.
  - Твой мир сделал тебя беззубым, Эвальд!
  - Твой мир сделал тебя беззубым, Эвальд!
   - Твой мир сделал тебя беззубым, Эвальд!
  - Ха-ха-ха-ха! Жалкий, жалкий, жалкий!
  Нет, нет, нет, все совсем не так! Вы не знаете, вы не понимаете. Вы не можете меня осуждать за то, что я люблю ее!
  - Enne Salard a`ditet a verien, noe Glennen aiette uthar Laenne ap`Flamenier!
  - Да, все верно! Я говорю правду. Я люблю ее, люблю всем сердцем, и буду любить, пока существует этот мир...
  
   ***
  
  - ... Истинно говорят, и я этому верю безоговорочно, что кость утопленника может быть сильным талисманом, оберегающим от урона сглазом и порчею, ежели оправить кусочек оной кости в серебро и носить постоянно на руке или на груди под одеждою, - бубнит тихий голос. - Равным образом сообщается, что кость утопленника помогает прорицать и предсказывать будущее, ибо не раз и не два наблюдал я, как прорицатели из числа так называемых stryheroi, этих безбожных языческих колдунов, коих еще возможно встретить в землях Нейфа, предсказывали людям будущее, держа во рту обломок кости утопленника... тьфу, мерзость какая!
   Языки пламени перед моими глазами гаснут. Остается лепной узор на почерневшем от дыма сводчатом потолке, и бубнящий и вроде бы хорошо знакомый мне голос, в котором нет ничего жуткого:
  - Львиный язык, он же тенелистник обыкновенный, растущий по всем имперским землям, от Запустья до Роздоля, как сообщается, равно обладает чудодейственным свойством защищать от черной порчи, ежели пять гран порошка его корня настоять в кварте красного вина и пить оный настой поутру и после вечерней молитвы... Чепуха, я сам это делал, и никакого эффекта! Пресвятая Матерь, сколько идиотов выдают себя за ученых!
  - Ганель! - позвал я, узнав этот голос.
  - Шевалье!
  - Ганель, что происходит?
  - Лежите, шевалье, лежите, вам нельзя делать резких движений, - Иустин Ганель смотрит на меня, и в его глазах искренняя радость. - Силы Добра, наконец-то! Уф, благодарение Матери, вы очнулись!
  - Ганель, это вы?
  - Конечно, я! Да, напугали вы нас на славу, сэр фламеньер. Сколько живу, никогда не видел такой скверной горячки. Но я тоже не заштатный докторишка, хе-хе! Мой бальзам...
  - Где я, Ганель? - Я приподнял голову с подушки и попытался оглядеться.
  - Мы в Эшевене, в Пограничной марке, добрый сэр.
  - Как мы оказались... тут?
  - Вас перевезли сюда из Хольдхейма на повозке. А я сопровождал вас, мне было так велено.
  - Ганель, я хочу пить.
  - Конечно, милорд. Сей момент!
  - Ганель... помогите мне встать.
  - Лучше вам...
  - Черт вас возьми, помогите же!
   С помощью ученого я попытался встать на ноги. Получилось. Легкое головокружение прошло быстро, и я смог оглядеться. Комната явно не тюремная камера. Что-то вроде спальни и кабинета одновременно. Нахлынувшая радость отняла силы, и я поспешил сесть на край кровати.
  - Сколько времени я был болен? - спросил я.
  - Пять дней. Вы еще легко отделались, хе-хе! Я много раз видел как люди отдавали концы после таких приступов горячки. Как чувствуете себя, шевалье?
  - Слабость. И голова кружится.
  - Ничего, это пройдет. Позвольте, я посмотрю ваш пульс. - Ганель прислушался. - Сердце у вас подорвано болезнью, но это пройдет, уж поверьте мне. Вот только слабость еще долго будет вас мучить.
  - Значит... мы больше не в тюрьме?
  - Сейчас я позову мессира де Фанзака, он вам сам все объяснит. И принесу воды. А вы ложитесь и отдыхайте. Это самое лучшее, что вы сейчас можете сделать.
  
  
  3. Окончание легенды
  
   Целебное питье, собственноручно приготовленное Ганелем (он с гордостью мне это сообщил), было мерзким на вкус, но слабость и тяжесть в теле стали меньше. Я смог с помощью Ганеля надеть чистую камизу и штаны и даже рискнул глянуть на себя в зеркало. Да, неплохо меня уделали два месяца каторги! В отросших волосах и бороде появилась седина, на лбу стали заметны морщины, глаза окружали болезненные тени. Я будто постарел на десять лет.
  - Прекрасно, шевалье, вижу, вы вполне оправились от хвори, - мужской и смутно знакомый мне голос за спиной заставил меня вздрогнуть и обернуться.
   Худощавый длинноволосый человек, одетый в охотничий костюм из бурой замши, стоял в дверях, заложив руки за спину и не сводил с меня внимательных голубых глаз. У меня вдруг засосало под ложечкой - я понял, кто этот господин.
  - Вы...
  - Граф Кристен де Фанзак, ваш друг и единомышленник, шевалье. - Человек учтиво поклонился, шагнул в комнату. - Я представляю здесь, в Эшевене, его величество императора Алерия.
  - Это вы говорили со мной в доме констебля!
  - Совершенно верно. Император не ошибся в вас - вы не поддались на провокацию, хотя, я, признаться, сомневался в вашей стойкости. Присядьте, шевалье, вы слишком слабы, чтобы говорить со мной стоя. Нам предстоит долгий разговор.
  - Я... я не понимаю.
  - Я пришел, чтобы объяснить вам суть всего, что происходит. Но вначале позвольте мне от имени его величества и от моего собственного имени извиниться перед вами, маркиз Дарнгэм, за те испытания, которые вам пришлось пережить в последние месяцы. Уверяю вас, это было необходимо.
  - Я провел больше двух месяцев на каторжных работах, едва не погиб при затоплении шахты, чуть не умер от болезни - за это вы хотите извиниться?
  - Именно, - де Фанзак сделал Ганелю знак закрыть дверь, сам взял свободный стул и сел напротив меня. - Мы испытывали вас. На всякий случай, приставили к вам мэтра Ганеля, которому дали поручение следить за вашим здоровьем.
  - Бред какой-то. Зачем вы устроили весь этот балаган?
  - Ваше неожиданное и чудесное появление в Ростиане, ваше участие в событиях в Халборге и на Порсобадо, не остались незамеченными. И заметили вас не только ваши друзья, такие как местьер де Фаллен, но и враги. Император Алерий давно подозревал, что среди высших царедворцев Ростиана есть шпионы, подкупленные магистрами Суль. Вскоре после вашего возвращения с Порсобадо мои агенты перехватили в порту Агерри курьера с шифрованными грамотами. Нам удалось прочесть их. В одной из них магистры Суль прямо поручают своему эмиссару в Рейвеноре убить вас, и чем скорее, тем лучше.
  - И кто же этот эмиссар?
  - Увы, этого мы не знаем.
  - Значит, ради того, чтобы спасти мне жизнь, вы навесили на меня ложное обвинение в измене и упекли на каторгу, так?
  - Это было необходимо. У врагов империи должна быть создана уверенность, что вы более не представляете для них опасности.
  - Ага, понятно, - я с ненавистью посмотрел на де Фанзака. - Грязные игры спецслужб, как сказали бы в моем мире. Но я едва не погиб при затоплении шахты, как вы это объясните... милорд?
  - Никакого затопления не было. Мои люди организовали побег Ратберга - так было нужно, и вы вскоре поймете, почему. Кроме того, в Рейвенор отправлено донесение, что вы пропали без вести при аварии в "Уэстанмеринг". То есть, вы как бы мертвы. Это даст вам хорошую фору, шевалье.
  - Бред, чертов бред! Вы...
  - Давайте обо всем по порядку. Ваши враги по достоинству оценили ваши действия на Порсобадо - вам удалось разоблачить их успешного агента и заодно подавить антиимперский мятеж, который, учитывая слабость нашего гарнизона в Фор-Авек, мог причинить огромный вред Ростиану. Вы с честью вышли из трудной ситуации и заслужили вполне обоснованную ненависть тех, кто стоял за всеми этими кознями - сулийцев. Далее, ваша роль в том, что магистром ордена стал мессир де Триан, добавила, скажем образно, масла в огонь. Думаю, решение о вашей ликвидации было принято уже в конце прошлого года. Я уж не говорю о том, что артефакт, ради которого затевалась вся сулийская операция на Порсобадо, не попал к магистрам, и в этом тоже есть ваша заслуга. Теперь скажите - долго бы вы прожили, если бы не наша опека?
  - То есть, вы следили за мной?
  - Именно так, сударь. Это я организовал вашу встречу с императором и слышал ваш разговор - с согласия и по поручению его величества, разумеется. Именно я посоветовал императору дать вам то поручение, которое вы отвергли. Признаюсь, меня приятно удивила ваша отвага: не каждый осмелится сказать в глаза императору то, что сказали вы.
  - Я поступил по совести, граф.
  - Конечно. И ваша прямота понравилась императору. Но у нас были основания думать, что ваш визит во дворец не прошел незамеченным и для врагов - поверьте, я знаю, что говорю. И я предложил императору идею с арестом. Ваши враги в Рейвеноре были в восторге, узнав о том, что вы арестованы.
  - Знаю, - я вспомнил скотину де Хоха. - Но пока не вижу никакого смысла.
  - Смысл есть. Император не случайно взял с вас клятву верности. Вам предстоит выполнить задание, которое мы могли бы поручить только абсолютно преданному и отважному человеку.
  - Льстите мне?
  - Нисколько. Вы уже доказали, на что способны. В братстве фламеньеров предостаточно доблестных и преданных воинов, но иногда доблести и верности не всегда бывает достаточно. Необходимы - как бы это правильнее назвать, - непредсказуемость и необычность образа мысли. Отвергнув предложение его величества, вы показали, что как раз эти качества у вас присутствуют.
  - Слишком много учтивых речей и туманных фраз, милорд. Не соблаговолите ли говорить по существу?
  - Хорошо. Ситуация в Кланх-о-Доре в последние годы очень нас беспокоила. Это земли империи, и виссинги являются ее подданными, хоть и имеют своего собственного монарха. Однако среди виссингов есть немало тех, кто желал бы создать свое государство. Мэтр Ганель рассказывал вам про "людей в волчьих шкурах". Конечно, после тех событий виссинги не пытались восставать, но сейчас ситуация может измениться. Заговорщики могут воспользоваться возможными событиями на востоке и нанести подлый удар в спину.
  - Я что-то никак не соображу, причем тут я и этот виссинг Ратберг.
  - Примерно полгода назад орденские персекьюторы и Святой Трибунал выследили и уничтожили в Кланх-о-Доре преступную группу, в которой этот самый Зерам Ратберг состоял. Ее члены неожиданно для нас оказались вампирами-оборотнями, таких в этих землях называют лу-гару. Теми самыми "людьми в волчьих шкурах", которые во времена восстания Вендры ввергли эти земли в бездну ужаса. - де Фанзак помолчал, будто наслаждаясь тем, что сказал. - До этого подобные твари не появлялись в имперских землях добрые полвека, и нам казалось, что мы их окончательно истребили. Но самым странным было то, что Ратберг оказался человеком, что он не заражен вампирским проклятием, хотя просто обязан быть зараженным, и поэтому вопросов возникло еще больше. Было и еще одно странное обстоятельство - Ратберг охотно рассказывал на допросах, что братья-волки всячески оберегали его и окружали его величайшим почтением, однако, по его словам, совершенно не помнил, как и когда оказался в этом зловещем сообществе. По его словам, он провел с братьями-волками всю жизнь. Кроме того, наши боевые маги определили, что у Ратберга очень сильная магическая аура, но при этом практической магией он не владеет и никаким заклинаниям не обучен. Это было и вовсе непонятно. Инквизиция заключила загадочного узника в особую тюрьму для магов в Ардессе, близ Рейвенора. Ратберг был доставлен в тюрьму в первых числах Месяца Жатвы, и его охрана была поручена одному из самых опытных наших охотников. Охотника, кстати, вы прекрасно знаете - это Лукас Суббота. Вы, кажется, с ним друзья?
  - Я не испытываю к этому господину ни малейшей симпатии, скорее, наоборот.
  - Понятно, - де Фанзак улыбнулся краешками губ. - Я продолжу: за следующий месяц было совершено семь попыток освободить Ратберга, и каждый раз в деле были замешаны вампиры. К счастью, в тюрьме для магов это не так-то просто сделать, да и Суббота отлично справился со своей задачей. Ну а потом мы перевели Ратберга в Хольдхейм, чтобы познакомить его с вами, шевалье и устроить вам обоим побег.
  - Вы запутали меня окончательно.
  - Вампирам зачем-то нужен Ратберг, - Де Фанзак сверкнул глазами. - Они очень дорожат им, но вот почему, непонятно. Вам предстоит выяснить это, шевалье. Не в одиночку, конечно, вам помогут ваши друзья.
  - Почему я?
  - Потому что Ратберг был вместе с вами в заключении. Он знает вас. Для него вы враг империи, и это может сработать. Мы примерно знаем, куда мог направиться Ратберг после побега. Но сейчас об этом рано говорить - вам надо отдохнуть и набраться сил. Ганель позаботится о вас.
  - С превеликим удовольствием, - ученый поклонился нам обоим.
  - Я распорядился приготовить для вас горячую ванну, шевалье, - продолжал де Фанзак. - Если есть желание и силы, можете помыться. А потом отдыхайте. И еще раз простите нас за то, что мы поступили с вами не совсем честно. Так было надо. Поверьте, империя найдет способ загладить свою вину перед вами. При условии, конечно, что вы сделаете то, чего ждет от вас император. Чего все мы ждем.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  В.Ксения "Леди-детектив" (Магический детектив) | | А.Эванс "Сбежавшая жена Черного дракона. Книга первая" (Любовное фэнтези) | | Е.Литвинова "Сюрприз для советника" (Любовное фэнтези) | | С.Суббота "Хищный инстинкт" (Романтическая проза) | | К.Фави "Девственница для идеального чудовища" (Современная проза) | | Э.Грант "Тест на отцовство" (Современный любовный роман) | | Я.Ясная "Как-то раз под Новый год" (Короткий любовный роман) | | М.Кистяева "Аукцион Судьбы" (Романтическая проза) | | Е.Светлакова "Кофе для идеального мужчины" (Женский роман) | | К.Фави "21 ночь" (Женский роман) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Смекалин "Ловушка архимага" Е.Шепельский "Варвар,который ошибался" В.Южная "Холодные звезды"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"