# Глава 1

Наталья Шнейдер

-Благословляю тебя, сын мой. - Холодная ладонь коснулась лба.

Рамон поднес к губам узкую руку, поднялся с колен. Негромко звякнул доспех.

-Благодарю, матушка. Если позволишь, последняя просьба.

Голова, покрытая черной кисеей чуть склонилась.

- Матушка, когда я... - молодой человек досадливо поморщился и продолжил. - Словом, не ищите тело. Доспехи и оружие наши люди привезут - если будет что привозить. А мне все равно, где лежать.

-Как скажешь.

За длинной вдовьей вуалью не разобрать выражения глаз. Сколько Рамон помнил, лицо матери скрывала эта полупрозрачная ткань. Мальчишкой он мог часами разглядывать портрет на стене зала: молодой человек с рыцарской цепью на груди, рядом совсем юная жена чинно сложила руки на коленях. Отца Рамон не видел никогда.

Он окинул взглядом непривычно тихих двор: детей заперли в комнатах под присмотром нянек, нечего мельтешить под ногами. Встретился взглядом с братом, хотел было спросить - не передумал ли. Промолчал. И без того, вон, невестка вцепилась в локоть Рихмера, как будто боится, что сбежит. Чуть поодаль насупившимися галками застыли вдовы старших братьев... бабье царство. Не сбежит от вас Рихмер, духу не хватит, а жаль. Только и останется что еще одна плита с именем в семейном склепе.

Рамон коротко поклонился:

-Прощайте.

Принял у оруженосца шлем, вскочил на коня не дожидаясь, пока парнишка придержит стремя, тронул поводья. По правую руку пристроился Бертовин,

кутилье[1], за спиной выстроились до сей поры молча ждавшие воины копья. Проезжая мост, Рамон оглянулся. Во дворе ничего не изменилось, словно стоящие там люди были статуями.

-Не оглядывайся. Дурная примета. - Проговорил Бертовин.

Рамон усмехнулся:

-Не мужчинам нашего рода бояться дурных примет.

-Знаю. Но ты не один. Люди смотрят.

-А то они не знают, чем дело кончится. Но ты прав: люди смотрят. Я буду помнить об этом.

Какое-то время они ехали молча, лишь мерно чавкали копыта по весенней распутице, да чуть поскрипывали колеса телеги с провиантом. Редкие встречные крестьяне торопливо сворачивали на обочину, низко кланяясь.

-Не жалеешь, что мальчишка с нами едет? - спросил вдруг Рамон. - Чай, не турнир впереди.

-Я уже не ребенок! - вспыхнул оруженосец.

-Был бы в самом деле взрослый, знал бы, что негоже лезть в разговор старших, - отрезал Бертовин. Перевел взгляд на спутника. Медленно проговорил:

- Мой сын нерадив, или сделал что-то, о чем я не знаю?

-Наоборот. Хлодий смышлен и расторопен. Мне было бы жаль сменить такого оруженосца на какого-нибудь высокородного недотепу. Но, повторю: мы все знаем, что едем не на турнир. А у тебя больше нет наследников.

Семью Бертовина два года назад унес мор, изрядно погулявший в этих краях. Сам Рамон тогда лишился жены, которую взял за несколько месяцев до того. На могиле он был лишь во время похорон: кинул горсть земли в раскрытую яму, выслушал молитвы священника и причитания матери: жаль, что детей не нажили. И ушел, чтобы больше не возвращаться. Он не выносил кладбища. А вот Бертовин у своих бывал частенько.

-Причина только в опасности пути и битвы? - все так же медленно спросил воин. - Или есть другая? Скажем, то, что оруженосец - не юноша знатного рода, как того требует обычай, а сын бастарда твоего деда?

Рамон поморщился:

-Брось. Я же сам взял его в оруженосцы пару лет назад, когда вернулся с запада, хоть матушка и фыркала - мол, лучше бы мальчика из знатного рода взял, связи нужны, то да се. Ты сейчас - старший мужчина в семье, тебе воспитывать моих племянников, и Хлодию, когда заматереет тоже придется возиться с мальчишками... не бабам же растить из них воинов? Я и сейчас уверен, что ему будет полезно вырываться из болота, в которое превратился наш замок, пообтереться в обществе, посмотреть, что да как у других. Да, и привыкнуть к пересудам за спиной, хотя нашей семье прощают многое из того, что никогда бы не сошло с рук всем остальным. Беда только в том, что на войне убивают, не глядя на возраст.

- Скажи-ка, а сколько лет было тебе, когда твой господин, в благодарность за спасение жизни посвятил тебя в рыцари вопреки всем правилам?

-Пятнадцать. Нашел, что в пример взять. Мне деваться некуда было.

-Вот и ему - пятнадцать. - Хмыкнул Бертовин. - Всем нам некуда деваться. И у всех впереди погост. Что ж теперь, всю жизнь только туда и глядеть?

Рамон пожал плечами:

-Ты отец. Поступай, как знаешь.

-Да. И у меня была возможность увидеть, что вырастает из мальчишек, которых слишком оберегают.

Рамон помрачнел:

-Рихмер.

Как бы он ни любил брата, приходилось признать, воином тот был никудышным. Соседи и вовсе относились к Рихмеру и изрядной долей пренебрежения, мол, чего ждать от человека, который не посоветовавшись с маменькой ступить боится? Старшие - те люди как люди, а этот - ни в мать, ни в отца. Не были двойняшки на одно лицо, точно бы про заезжего молодца разговоры пошли. А так... кабы ильф какой подменил, облик приняв - тогда бы, ясное дело, в церковь зайти не мог, а этот как все, каждую седьмицу. Выходит, в семье не без урода...

До семи лет близнецы были не разлей вода. А когда пришло время отдавать их в ученье, матери стало жаль отпускать от себя младшенького, даром, что младше он был на четверть часа. И сколько ни уговаривал ее Бертовин, воспитывавший этих двоих с рождения, не разлучать братьев, переубедить госпожу не смог. Рамон отправился в столицу пажом к герцогу Авгульфу, Рихмера отдали в замок соседа, престарелого барона.

Следующие десять лет Рамон бывал дома лишь наездами, когда позволял господин. Да еще на похоронах старших братьев. Последние три из этих десяти он и вовсе провел на Западе, сначала сопровождая сюзерена в качестве оруженосца, потом - как полноправный вассал водил копье под его знаменами. Вернувшись, Рамон хотел остаться дома насовсем. Даже женился. Невесту выбрала мать - но какая, в общем, разница? Была бы девица из приличной семьи, да с приданым. За последние пять поколений богатый некогда род изрядно оскудел. Но жена вскоре умерла, а сам Рамон постоянно ощущал себя лишним. То, что в его представлениях считалось доблестью, в глазах матери и брата выглядело нелепой прихотью взрослых детей, сменивших деревянных солдатиков на настоящие армии. И письмо от сюзерена, требовавшего к себе вассалов с трехмесячным запасом провианта, показалось посланием свыше.

Мать, узнав о предстоящем отъезде, лишь молча кивнула.

В последнюю ночь в замке Рамон проснулся от грохота. Откуда-то сами собой вернулись старые привычки, и он скатился с ложа, подхватив лежащий у изголовья нож, раньше, чем вспомнил, кто он и где. Дальше тело снова сработало бездумно: Метнуться на слух к человеку в комнате, уронить, прижать коленом к полу, держа нож у горла...

-Сдурел? - раздался полузадушенный голос брата.

Рамон выругался, убирая колено с его лопаток.

-Какого рожна тебя принесло? Зарезал бы спросонья как куренка.... - он снова ругнулся.

Надо было вечером с вином поаккуратнее, это ж надо, не вспомнить, что и где. Вроде последние два года не водилось за ним привычки просыпаться с ножом в руке, а тут - на тебе! Может, дело было в том, что мыслями Рамон уже был там, на Западе, где из-за любого дерева могла прилететь стрела, а чужой в комнате мог быть только убийцей.

Светца на обычном месте не оказалось, он обнаружился на полу, куда его в потемках смахнул Рихмер. Рамон поднял его, вставил лучину в чугунный расщеп, высек огонь. Повторил, глядя на брата:

-Какого рожна ты тут делаешь?

-Не спится, - буркнул Рихмер, глядя снизу вверх и отчего-то не торопясь подниматься с каменного пола.

-Когда не спится, нужно к бабе под бок, а не по замку шататься. Или она тебя снова из постели выставила?

-Да ну ее. - Брат махнул рукой. - Никуда не денется. Это ведь ты завтра уезжаешь, не она. Останусь тут опять один. В этом бабьем царстве. Пока не помру.

Он встал, пошатнулся, снова едва не смахнув на пол светец оперся о стол:

-Знал бы ты, как я тебе завидую... Руки в ноги - и поминай как звали. А мне тут с этими... расхлебывай.

Только сейчас Рамон сообразил, что от близнеца ощутимо несет хмельным. Вздохнул: похоже, выспаться перед дорогой не получится. Придержал Рихмера за локоть, усаживая на скамью.

-Погоди, сейчас приду. Попрошу, чтобы принесли горло промочить.

Тот мотнул головой, льняные волосы едва не задели огонь:

-Угу.

-Я сейчас. - Повторил Рамон и пошел будить слугу, от всей души надеясь, что пока он ходит, брата успеет сморить хмель. Каждый раз одно и то же: сперва пьяные причитания, мол, как же все это надоело, пора, пора что-то делать, потом отговорки, маменька заругает, жена пилить будет, наутро - то ли притворные, то ли настоящие слова о том, что не помнит, что он ночью молол, да и спьяну чего только нести не начинают.

Он нарочито медленно шел до комнаты, где спали слуги, вместо того, чтобы просто позвонить в колокольчик. Потом ждал, пока слуга принесет хлеб, холодное мясо и пиво, оставшееся с вечера.

Рихмер сидел, опустив лицо на скрещенные на столе руки. Рамон решил было, что брат все-таки уснул, и будить его не стоит, но тот поднял голову, едва слуга вышел, прикрыв за собой дверь.

-Пить будешь? - мрачно поинтересовался Рамон. Не дожидаясь ответа, налил пиво в две кружки, положил ломоть мяса на хлеб.

-Кажется, оставшийся год я не дотяну, - сказал Рихмер, принимая пиво. - Сопьюсь раньше.

-Год?

-Ну да. Через месяц нам с тобой стукнет двадцать. Год.

-Два. Может быть, неполных. Но мне легче думать, что два.

-Думай-не думай... - Рихмер опустил кружку. - Авдерик погиб через день после того, как ему исполнилось двадцать один.

-В ту ночь многие погибли. На то она и война.

-Ты видел, как он...?

-Нет. Я тогда изо всех сил пытался не отдать концы и не наложить в штаны. Утром узнал.

Рихмер кивнул. Покрутил кружку между ладоней, вздохнул:

-Видел бы ты, что с матушкой творилось, когда тело привезли. Я грешным делом думал - рассудком повредилась. Вызвала меня от господина, а как приехал - вцепилась в меня, ни на шаг не отпускает. Барон приехал обратно просить, она в ноги кинулась - мол, не забирай младшенького, старшие в чужих краях, хоть одни в горе опорой будет. Чуть со стыда не сдох.

-А что барон? - поинтересовался Рамон.

-А что барон? Помялся-помялся, да и согласился. Так и остался при мамкиной юбке.

-Ты раньше об этом не рассказывал.

-А ты не спрашивал. - Рихмер заглянул в опустевшую кружку, потянулся за кувшином. - А когда про Лейдебода весть пришла, совсем плохо стало. Матушка, видать, все семейные хроники подняла, и началось. На реку нельзя, утонешь. На охоту нельзя - зверь загрызет

Рамон хмыкнул:

-Книжки читать не запретила? А то двоюродный дед, если не врут, книгу на ногу уронил, оковкой рассадил, через неделю от горячки умер.

-Тебе смешно. А я не знал, куда от соседей деваться. Зовут то в гости, то на охоту, а я мямлю, точно красна девица - мол, маменьке плохо, в другой раз.

-Так не мямлил бы. Встал да уехал.

-Я однажды попробовал. Чуть не сутки прорыдала, пришлось за лекарем посылать, испугались, что нервная горячка случится.

-Да ладно тебе. Она, говорят, ни на одних похоронах не плакала. Что над мужем, что над сыновьями - ни слезинки.

-Вот тебе и ладно. - Вздохнул Рихмер. - Какое там "уехал", шагу боюсь ступить.

Его брат помолчал, медленно выстукивая пальцами по столу неведомую мелодию. Подался вперед:

- Собирайся. Завтра поедешь со мной. Или сгниешь в этом болоте.

- Тебе легко говорить. Ты-то свободен.

Рамон усмехнулся:

- Свободен? Просто до меня никому нет дела. Вот и вся цена той свободе. Но если то, что она сделала с тобой, называется любовью - в гробу я видал такую "любовь". Собирайся. Третий раз предлагать не буду.

Рихмер опустил голову:

-Не могу. Спокойной ночи, брат.


Замок стоял не одном из холмов, окружавших огромную зеленую чашу долины. Дорога шла по дну чаши среди клочков крестьянских полей, потом снова поднималась, кружа между холмами а потом пряталась в лес.

Рамон со спутниками ехали под низкими ветвями. Дорога здесь казалась нехоженой, да она и была такой в это время года, когда пора весенних ярмарок еще не наступила. Именно поэтому Бертовин обратил внимание на две цепочки следов, четко выделяющиеся в мокрой грязи. Следы сворачивали в самую гущу леса.

Всадник придержал коня, спешился. Увидев вопросительный взгляд Рамона, негромко проговорил:

-Проверю. Некому в это время по лесу шастать.

Рамон кивнул. За дровами его крестьяне могли ходить лишь на особо отведенные делянки. И то среди соседей разрешение рубить дрова в господском лесу считалось неслыханным послаблением. Правду сказать, таких богатых лесов на соседских землях не было, там господа сами дрова покупали на вес.

Бертовин с парой спутников исчез среди подлеска, Рамон остался ждать. Долго скучать не пришлось: люди выволокли на дорогу парня и девушку.

Рамон хмыкнул было: мол, заняться вам нечем, пусть их резвятся. Но следом за парочкой один из людей вынес наполовину ободранную косулю.

-Так. - Произнес рыцарь, в упор глядя на парня. - Ты знаешь, что бывает с браконьерами? Девку-то зачем с собой потащил - больше посторожить некому было?

Крестьянин плюхнулся на колени:

-Не виноват я, господин. Мы в лес по другому делу шли. Свадьба осенью... дожидаться что ли? А тут - в силках, дохлая уже... не утерпел, не пропадать же мясу. Пощади, господин.

-Дохлая, говоришь? - Рамон вопросительно посмотрел на Бертовина.

-Врет. - Жестко ответил тот. - Да сам посмотри: у нее горло перерезано. И теплая совсем.

Рыцарь не поленился спешиться, склонился к туше, сняв перчатку, прикоснулся к еще покрытой шкурой ноге. Выпрямился, пристально посмотрел на парня:

-Ну?

-Это не я! Мы на поляну вышли. Там человек какой-то был. Увидел нас, нож бросил и убежал. - Парень пополз на коленях, норовя обнять ноги. Господин, пощади!

Рамон брезгливо отодвинулся.

-А шнур для силков тебе в мошну тоже какой-то человек подкинул? - поинтересовался Бертовин.

Крестьянин схватился за поясной кошель и понял, что попался. Взвыл, рухнул ниц.

-Девку-то зачем взял? - повторил Рамон. - Сторожить? Неужели больше некому было? Или впрямь думал, отговориться - мол, до свадьбы не дотерпели, а дома негде?

Не дожидаясь ответа, подошел к девушке, приподнял за подбородок, заглянул в лицо. Видно было, что ей понадобилось усилие, чтобы не шарахнуться прочь.

-Он и в самом деле твой жених?

-Да господин. - Прошелестела она.

Рамон перевел взгляд на парня:

-Отдай ее мне.

Девушка дернулась и тут же замерла, остановленная жесткой рукой.

-Будет ласкова - глядишь, и смилостивлюсь. - Медленно проговорил рыцарь, не отрывая взгляд от перемазанного грязью, поросшего редкой бородкой лица.

-Забирай, господин, - вскинулся тот. - Делай что хочешь, только пощади!

Рамон долго молчал. Потом отпустил девичий подбородок, шагнул к парню.

-Что ты за мужчина, если готов откупиться честью своей женщины? Бертовин, этого - повесить. Она пусть идет.

-Господин! - теперь в ноги кинулась девушка. - Я буду ласковой, господин! Только отпусти его! Я сделаю все, что ты скажешь!

- Уходи. - Отчеканил Рамон. - И быстро. Иначе мне, чего доброго, взбредет в голову отдать тебя моим людям.

Она охнула, подхватилась с колен, порскнула прочь. Двое подняли упирающегося парня, поволокли к дереву.

-Да чтоб ты сдох, сволочь!

-Сдохну. - равнодушно ответил рыцарь. - Но позже, чем ты.

За спиной шевельнулся оруженосец:

-Рамон... господин, я прошу о милосердии.

-Нет. - Не оборачиваясь, ответил тот.

Рамон взобрался в седло, тронул поводья, не дожидаясь, пока повисшее на веревке тело перестанет дергаться. Когда ветви деревьев скрыли повешенного, придержал коня, в упор глядя на оруженосца.

-Ты говорил о милосердии. Так вот, то, о чем ты просил - это не милосердие. Он нарушил закон. Спусти это один раз, настанет и другой. И нас просто сожрут. Ты понял?

-Да. Но... зачем ты издевался над ним? Если ты не собирался его отпускать, зачем предлагал откупиться девчонкой?

Рамон усмехнулся.

-Хотел, чтобы ты увидел, до чего может дойти человек, пуще всего на свете ценящий свою жизнь. Увидел, и запомнил.


Здравствуй. Глупо писать, когда не прошло и часа с твоего отъезда. Еще глупее я себя чувствую, когда вспоминаю, сколько времени будет идти письмо - и дойдет ли вообще. Что ж, пусть это будет заменой дневнику, который я спалил после того, как матушка сунула туда нос. До сих пор помню это пакостное ощущение, даже не столько от того, что твердо знаешь - рано или поздно тебя прицельно пнут по самому больному... всему что ты написал, а она прочла. Даже не предвкушение неизбежности, а чувство, будто тебя раздели перед толпой. Не знаю, поймешь ли ты - кажется, ты никогда не вел дневник. Не было нужды или тоже боялся, что кто-то прочтет?

До чего же странно все выходит: если верить байкам про близнецов, мы с тобой должны были бы быть самыми близкими людьми, а на самом деле я почти ничего про тебя не знаю. Наверное, я сам виноват, что так получилось. Все эти годы я отчаянно тебе завидовал. Твоему умению обращаться с оружием... я ведь так толком и не освоил это умение. Нет, доведись сейчас доказывать свое владение

семью рыцарскими искусствами[2] , я бы справился - но настоящихвысот мне не достичь никогда. Твоей способности решать не только за себя, но и за других - ты даже смог заставить мать уступить тебе право заниматься делами, как и положено настоящему главе семьи - хотя хоть убей, не могу понять, неужели все эти налоги, собранная пшеница и поголовье овец и в самом деле может быть интересным. Твоей свободе. Да, я помню, что ты сказал ночью. Но знаешь, я бы отдал полжизни из того немногого что мне осталось даже за такую свободу. Я слишком устал быть чужим смыслом жизни.

Знаешь, я почти ненавидел тебя. За то, что в твоих глазах я был никем. О да, ты умеешь ценить как искусство воина, так и глубину познаний ученого - не знаю, когда ты успел этому научиться. Но воин из меня никудышный, а эрудиция - отнюдь не замена острому уму. И я готов был ненавидеть тебя за то, что не обладаю тем, что ты привык ценить в других.

Ты уезжал с лицом человека, сбросившего с души тяжкую ношу. Как будто впереди - лишь победа и слава, а смерти... смерти нет.

Мне стыдно. Прости.

Рихмер.


назад


назад