Багдерина Светлана Анатольевна: другие произведения.

Хождение Восвояси

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
  • Аннотация:
    Младший брат лукоморского царя Иван и супруга его Серафима с детьми приезжают в гости к старым друзьям, магам-хранителям Адалету и Агафону. Но в первый же день - а вернее, ночь - их замок атакуют. Ярик и Лёлька исчезают.
    Выясняется, что их похитили Вечные - элитными вамаясьские маги - и их самураи с целью обмена на древний амулет, пропавший сотни лет назад. Но неизвестно, кому больше придется пожалеть о роковой ночи нападения - маленьким лукоморцам или Вечным, тайсёгуну, императору и всему их двору и родне. Ведь Лёлька выходит на тропу войны под лозунгом "Кто не спрятался - я не виновата".
    Да и родители тоже не дремлют: вместе с молодым магом-хранителем Агафоном они пускаются на выручку детям через незнакомые удивительные земли. Но если кто-то думал, что искусство боевого чародея - всё, что надо для победы в тылу врага, им лучше с выводами не спешить.
    Выкладывается периодически апдейтами в общий файл и гораздо более периодически - в комменты. Периоды обратно пропорциональны количеству комментариев ;)
    Апдейт от 25 июня Вторая часть тут Третья часть тут счетчик посещений

Поделиться с друзьями


Хождение Восвояси

  
  

- Ух ты, какая!.. какое!.. какой!..

Не находя больше слов, Лёлька рванула к мерцающему огнями диву. Агафон, сбивая какие-то рамы у стены, еле успел схватить княжну за шиворот, и та повисла в его руке, упрямо перебирая ногами на прервавшемся пути к чуду. Обтянутые парусиной деревяшки с грохотом обрушились на пол, но не прежде, чем приложили мага по косточке на ноге.

- Я же сказал - ничего не трогать! - прорычал он - и получил в ответ уязвленный взгляд серых глаз:

- Я ничего и не трогала - а ты сразу хвататься.

- Я прочитал твои мысли на расстоянии! - ученик мага-хранителя протянул непоседу отцу, то ли свирепо ухмыляясь, то ли морщась от боли.

- С Ярослава бери пример, Лёся, - укоризненно вздохнул Иванушка, опуская - но не отпуская - дочку. Ярик - аккуратный румяный мальчик семи лет в красном кафтанчике, скромно принялся слизывать очередную порцию повидла, отловленного при попытке к бегству. Иван с обожанием потрепал соломенные кудри сына и продолжил:

- Всего на три года тебя моложе человек, а целый час ходит по лабораториям, и ничего не разбил и не перевернул. Даже повидло из его пирожка упало туда, где вреда от него никакого не было. Почти.

Агафон нервно гыгыкнул. Княжна Ольга насупилась, вспоминая случившееся с ее пирожком. Ну подумаешь, искры посыпались из той проволочно-каменной штуковины, и стена за ней пропала. Ну так ведь временно. И никого не обожгло и ничего не загорелось. Не как в первый раз. Пирожок вот жалко - это да...

- Пирожок жалко, - хмыкнул маг.

- А ты правда умеешь мысли на расстоянии читать, дядя Агафон? - встрепенулась Лёлька.

Тот лишь загадочно улыбнулся, всем своим видом показывая, что мысли читать умеет на любом расстоянии и любым почерком, а что вертится в голове у десятилетней лукоморской княжны, так и вовсе знает за полчаса до того, как ей это подумается.

- А я, когда вырасту, тоже сумею? - не унималась та.

- Ты сначала мысли записанные читать привыкни, - взъерошила светлые волосенки дочери царевна Серафима. Но Лёлька, не обращая внимания на инсинуации и провокации, сверлила его премудрие неотрывным взглядом.

- А сейчас я что думаю?

- Не знаю, что думает он, а я уверен, что детям пора было ложиться спать еще час назад, - донеслось ворчливое из-за спин гостей. - И всем остальным тоже.

- Премудрый Адалет премудр, как всегда, - обезоруживающе улыбнулась Сенька и отработанным за вечер жестом подсунула тарелку под падающее из пирожка мага-хранителя повидло.

- Ну что, шантрапа, пошли укладываться? - Агафон подхватил на руки Ярослава, степенно разглядывавшего комнату диагностики с порога, и маги-хранители повели гостей к спальне по лабиринту мастерских, лабораторий, кабинетов и просто комнат, которые было проще оставить, как есть, чем выгребать[1] из них последствия экспериментов - или помыть.

В который раз Серафима подивилась, как в маленьком домике на опушке леса могло помещаться столько пространства, сколько в лукоморский дворец пришлось бы утаптывать конным полком. Один этаж, дранка на крыше, продуваемое всеми ветрами дощатое крылечко и хоромы на три окна Адалетова[2] домика лишний раз доказывали прописную истину, что внешность может быть весьма обманчива. Но для получения доказательства сперва надо было пройти большую комнату, встречавшую посетителей обычной деревенской обстановкой, свернуть по коридорчику направо и открыть скрипучую дверь второго чулана, ту, в которой был выпилен уголок для кота. И тогда ничего не подозревающие  гости[3] в единый шаг оказывались в замке волшебника, таком, каким себе представляли - или не представляли. Бесчисленные этажи, переходы, башни и подвалы тайной цитадели мага-хранителя[4] было ни в сказке описать, ни пером инвентаризировать - не говоря уже про то, чем они были заполнены. На вопрос же, отчего нужно водить за нос непосвященных, предпоследний маг-хранитель отвечал каждый раз по-разному. То чтобы не портить вид на лес и озеро, то чтобы меньше платить налога на недвижимость, то рассказывал о своей небывалой скромности или нежелании нечаянно переплюнуть королевский замок - уж больно обидчивые и злопамятные иногда попадались на престоле экземпляры... Правда же была одна, и находилась она в комнате, едва избежавшей нашествия наследницы Ивана и Серафимы. Всё пространство от пола до потолка было исчерчено разноцветными светящимися дугами и прямыми и усыпано точками и полупрозрачными сферами, сияющими здесь, но исчезающими в измерении, привычном обитателям Белого Света. Маги называли эту комнату хранилищем, но для доступности понимания переводили на общепонятный язык как 'диагностически-превентивная интерактивная проекционная'[5].

Уложив детей, лукоморцы чмокнули их на сон грядущий, задули ночник и вышли в коридор. Там их поджидал Агафон, изучавший невидящим взглядом то ли кончик своего носа, то ли что-то, находившееся за ним на расстоянии в сотни километров. Пальцы его рассеянно теребили рукав черного балахона - рабочей одежды мага. Высокий, светловолосый, с серыми глазами, он был бы похож на Ивана как брат, если бы не сухощавое сложение, руки - не воина, но ученого мужа, и ироничная усмешка, редко сходившая с губ.

- Неприятности? - спросила царевна, не дожидаясь, пока их старый друг снова натянет улыбку на лицо.

- Да так... - махнул рукой чародей и поморщился.

Сенька вспомнила раскладушку у стены хранилища и предположила наугад:

- Где-то зреет какая-то ерунда, а вы не знаете, где и что?

- Что-то вроде этого, - скупо пробормотал его премудрие, с первого курса не любивший признаваться в незнании или непонимании.

- Мы можем помочь? - спросил Иван.

- Покараулить, к примеру? - предложила его жена.

Чародей отмахнулся:

- Чешуя. Мы со стариком разберемся.

- Или старик с тобой? - брюзгливо проговорил Адалет, выступая из-за угла. Такими волшебников рисуют в детских книжках: невысокий, пухленький, с блестящим островом лысины, окруженным растрепанными седыми волосами, с густыми усами, окладистой[6] бородой ниже пояса и посохом в руке. Старым его можно было назвать только потому, что эпитеты 'античный' и даже 'древний' к человеку не применяются.

Затолкав в рот остатки бутерброда с ветчиной, он обтер пальцы о балахон и с подозрением заглянул за спины лукоморцев:

- Где эти маленькие чудовища?

'Они не маленькие... то есть не чудовища!' и 'Спать легли' прозвучало одновременно. Язвительно хмыкнув на первое и кивнув на второе, Адалет скомандовал ученику:

- Усыпляй гостей, и пойдем. Работы много.

- Прямо?.. - брови его премудрия вскинулись домиком.

- И прямо, и криво, и косо! Время теряем! Быстрей! - раздраженно буркнул старик и, выудив из кармана бублик с маком, быстро зашагал к лестнице.

- Ладно, рюмка чаю на ночь отменяется, вы его слышали. Сейчас ему лучше не перечить, - Агафон, извиняясь, пожал плечами и распахнул перед друзьям соседнюю дверь. - Ваша комната. Устраивайтесь.

Лукоморцы вошли, и чародей, обхватив их за плечи, увлек к кровати.

- Ты чего? - удивленно оглянулась Серафима, встретилась с ним глазами... и мир поплыл, унося их с Иваном в царство сна.

 

 

- Вставайте, вставайте, вставайте!.. - смутно знакомый голос то гудел колоколом, то жужжал заблудившейся мухой. Одновременно другой, познакомее, взлетал и падал, словно качели:

- Они нас убьют, они нас убьют, они нас убьют...

Мягкие объятия грез не отпускали, приковывая к подушке и растворяя под одеялом, но Сенька всё же сделала усилие вырваться. Кого-то где-то собирались убивать. Жалко будет, если всё обойдется без нее.

- Они нас убьют!..

Лица коснулся ветерок, пахнущий горечью и горелым зерном, сквозь опущенные веки пыхнуло зеленым - и сон пропал, внезапно и без остатка.

- Встава...

- Какого бабая якорного?!.. - подскочила царевна - и обнаружила, что лежит на кровати поверх покрывала, одетая и обутая. Рядом что-то мягко загрохотало - это Иванушка свалился с кровати, но тут же вскочил с обнаженным мечом в руке.

- Не убьют, спокойно! Кто напал? На кого?

- Пока никто и не на кого... - лицо Агафона мученически скривилось. Адалет, маячивший в проеме, быстро буркнул: 'Ну дальше вы тут сами разберетесь' - и скрылся в коридоре.

Интуиция подсказала Сеньке, что дело нечисто.

- А конкретнее? - одним прыжком она оказалась рядом и супругом. Его премудрие попятился было к двери, но Серафима преградила ему дорогу и грозно прищурилась:

- И по каком поводу мы должны были вас убить?

Маг втянул голову в плечи, и только теперь царевна заметила, что волосы его опалены, балахон прожжен, а кожу, словно брызги крови, покрывали мелкие багровые пятна.

- Дети?!.. - охнула Сенька в новом приступе озарения и, не дожидаясь ответа, отшвырнула друга и кинулась в соседнюю комнату.

Двери ее были распахнуты, ночник погашен, постели смяты - и пусты.

- Где дети?! - в комнату ворвался Иванушка.

- Где?! - Сенька ухватила подоспевшего волшебника за грудки и притиснула к стене.

- Вы не волнуйтесь, самое главное... - изо всех сил пытаясь следовать собственному совету - как воду в решете носить - забормотал он. - Мы над этим работаем... Адалет ушел восстанавливать сеть... подбирать ингредиенты... снимать... за...меры...

- Где?! - прорычала царевна, стискивая ворот балахона как гарроту. Его премудрию хватило мудрости понять, что произнеси он еще хоть одно слово не по теме вопроса - и титул последнего мага-хранителя вернется к Адалету.

- Их забрали Вечные! - торопливо захрипел чародей. - Мы не подумали, что они объединят усилия! Они порвали сеть, разрушили экран, разнесли всю защиту...

- Кто? - на периферии зрения, плавающего на грани полной асфиксии, маячило лицо Ивана с пылающими щеками и взором.

- В-вечные.

Царевич облегченно выдохнул.

- Где они сейчас?

- В-вротничок... м-мжно отп...стить?.. - последними миллилитрами воздуха просипел Агафон.

- Еще не знаю, - зыркнула царевна, но хватку ослабила и вопрос супруга повторила.

- Они-то где? - волшебник закашлялся, растирая шею: - В Вамаяси... Где им еще теперь быть...

- Я тебя про Лёльку и Ярика спрашиваю!

- А я про них и говорю...

- Что?..

- Где-где?.. Где-где-где!?

- Сима, не надо насилия, я всё объясню! - руки волшебника рефлекторно взметнулись, закрывая голову. - Это всё гражданская война! И реваншисты! И мандарин!

- Я вам тут сейчас устрою гражданскую войну!!!

- Сеня, спокойно. Агафон сейчас всё объяснит. И про реваншистов, и про мандарины. Произошло какое-то недоразумение, - рука Иванушки опустилась на плечо супруги.

- Сами они... недоразумение! - фыркнула Серафима, но расправа над магом была отменена еще раз.

- Ваня прав. Я сейчас всё объясню. Пойдем, присядем, нальем для успокоения нервов... мне... - начал было волшебник, но прикусил язык под свирепым взором царевны и брюзгливо развел руками: - Ну или будем стоять тут. Если от этого кому-нибудь станет лучше.

Она стиснула зубы и мотнула головой. Не дожидаясь второго приглашения, его премудрие поспешил к лестнице, показывая дорогу на кухню.

Когда сливовица была разлита по кружкам, а холодная вареная курица извлечена из буфета и поставлена на стол[7], наступил черед экскурса в историю катастрофы - как дальневосточной, так и местной вечерней.

- Как вы помните, - начал Агафон, нервно прихлебнув из кружки, - лет двадцать назад в Вамаяси приключилась гражданская война. Закончилась она через пять лет тем, что империя развалилась на две части: Восвояси и Вотвояси.

- Помню, - кивнул Иванушка, - хоть всегда путал, кто из них кто.

- Восвоясями стало называться восточное побережье, которое повстанцы отбить не смогли, и острова, откуда завоеватели пришли давным-давно. Страна воинов, морских грабителей, рыбаков и рисоводов. Угадайте, кто из перечисленных заправляет там делами. Вотвоясями назвали всё остальное, то, что освободилось, а его там раз в сорок больше - что по территории, что по населению.

- Как же тогда Восвояси смогли их завоевать? - удивилась царевна.

- Крестьяне, ремесленники, философы и купцы против пиратов не имели никаких шансов. Как только их декоративная армия была разбита...

- Хорошо. Тогда другой вопрос: как купцы и философы двадцать лет назад смогли победить пиратов? Задискутировали насмерть? Завалили товарами, и те задохнулись?

- И какое всё это имеет отношение к пропаже Лёли и Ярика? - хмуро добавил Иван.

- Народный гнев, восвоясьский бунт, бессмысленный и беспощадный и всё такое прочее - на Симин вопрос. И самое прямое - на твой, - Агафон снова глотнул из кружки, поморщился и залпом опорожнил ее до дна. - Вотвояський император, то есть мандарин, как он упорно называет себя на восвоясьский манер, не хочет смириться с потерей такой роскошной дойной коровы. Но и отбить утраченное не смог - сил не осталось. Тогда он призвал Извечного - главу Вечных, местной касты магов, и сказал, что или тот к весне достанет ему армию, хоть из-под земли, или его самого под землю положат. И если он и вправду вечный - тем хуже для него. Мояхата Негасима, мандарин, шутить не любит, и Вечные, посовещавшись, нашли удивительно простое... как им тогда казалось... решение. Если мандарин сказал достать армию из-под земли - то они достанут армию из-под земли.

- Они вызвали демонов?! - ахнула Серафима.

- Нет, что ты! Армию демонов не смогли бы контролировать и все маги Белого Света. Вечные же просто слепили войско из глины. Идеальные солдаты: не боятся ни жары, ни холода, не устают, не спят, не едят, никого не жалеют, командира всегда слушаются, жалования не просят...

- И войско ожило?

- А вот тут-то и началась загвоздка, - развел руками чародей. - Когда они попытались вдохнуть в нее жизнь, выяснилось, что больше десятка за раз расшевелить не получается. Десятка хватило, чтобы не отправиться под землю самим - пока, но Негасима приказал оживить остальных в кратчайший срок. А это, как выяснили Вечные, без амулета Тишины невозможно.

- И они пробрались к вам, чтобы украсть его? - Сенька обвиняюще уставилась на мага.

- Нет, что ты! Мы даже не знаем, как он выглядит и где находится! Но у нас в хранилище... вы там были... видны эфирные отражения всех амулетов чистой магии Белого Света. И если искать неизвестный тебе амулет стандартными методами, поиск в первую очередь приводит к нам в хранилище, а уж оттуда по фотонному следу можно определить, в какой части Белого Света расположен нужный предмет. Но если отслеживанием занялся маг без достаточных знаний теории, он может подумать, что его амулет хранится у нас.

- Как подумали Вечные, - проговорил Иванушка.

- Да.

- И попытаться отобрать его силой... - царевна поджала губы, с новым интересом разглядывая потрепанный балахон потрепанного Агафона.

- Да. Но мы не думали, что они смогут к нам попасть! Мы не ожидали...

- ...А получив отпор - бежать обратно, прихватив кое-что для обмена, - договорила Серафима, и взгляд ее стал тяжелым, как топор палача.

- Да... - выдавил Агафон, втянул голову в плечи и попытался провалиться сквозь землю.

Иван успел схватить его за шиворот. Маг повис над стулом, торжественно погружавшимся в пол как разбитый, но непобежденный флагман, дернул плечом, освобождаясь от захвата, и шлепнулся на четвереньки.

- От нас - не уйдешь, - то ли напомнила, то ли пригрозила царевна. Волшебник, вздохнув, поднялся и мотнул головой в сторону выхода:

- Пойдем к Адалету. Не думаю, что у него готово еще хоть что-то... но перспективы обсудить, наверное, уже можно.

 

*     *       *

 

Под сводами библиотеки, где собрался военный совет, клубились грозовые тучи и потрескивали, взрослея, молодые молнии. Фолианты на полках, уходивших под потолок и терявшихся в подпространстве, втягивали страницы в корешки и боязливо пятились к стене. Свитки делали вид, что их тут нет. Инкунабулы, дрожа, жались под защиту гримуаров. И даже ковер свернулся под диваном кольцом колбасы и нервно заламывал кисти. Стулья и стол тоже сбежали бы с превеликим удовольствием, но занявшие их люди не оставляли им выбора.

Казалось, занявшие их люди не оставляли выбора сами себе. Совещание быстро двигалось от совещательной фазе к милитаристской, минуя переговорную. В воздухе пахло то серой, то озоном, то просто жареным.

- ...Это всё из-за вас! - праведному возмущению Серафимы не было предела. - Не могли предупредить, что ожидаете нападения?!

- Нет, это всё из-за вас! Надо было детей под боком держать! - яростно топорщил бороду Адалет.

- Нет, это всё из-за вас! - сжимал кулаки Иван. - Зачем надо было нас усыплять?!

- Нет, из-за вас! - Агафон рассерженно сдвинул брови. - Воспитанные дети не бродят по чужому дому, пока никто не видит!

- Значит, теперь мы еще и детей воспитываем неправильно?! - подскочила царевна, с грохотом опрокидывая стул[8]. - Да у волков в логове им безопасней было бы - хоть ходячим, хоть бродячим!

- Значит, теперь мы еще и хозяева никудышные?! - вперил руки в боки старый маг, и в глазах его заплясали лиловые сполохи. Назревающая буря под потолком тут же отозвалась рокотом, заставившим зубы чесаться. - Да таких гостей как вы хоть к ковру привяжи - всё равно упадут и убьются!

- Значит,  теперь мы - гости, как в горле кости?! - прорычала Сенька.

- И на кой пень надо было усыплять нас - непонятно тоже! - снова с досадой припомнил царевич.

- Я вас, что ли, усыплял?! - зыркнул старик на ученика. Физиономия того сконфуженно вытянулась.

- Но вы же сами мне приказали...

- Я?!

- Ну... когда...

- Я думал, что фигуры речи у нас только Олафу недоступны, - язвительно прищурился старый маг.

- Команды в бою должны отдаваться ясно, четко и недвусмысленно! - огрызнулся его ученик, нахватавшийся военной теории от Граненыча.

- Значит, это я тут у нас самый дурак, который двух слов ясно связать не может, да? То есть я во всем виноват, да? Да если я в чем-то тут и виноват, так это... - Адалет подался вперед - и последние его слова потонули в раскате грома. К столу совещаний потянулись ломкие когти молний. Запахло горелым и жареным.

Иванушка с лихорадочным румянцем на щеках и сжатыми кулаками вскочил - и все стихли, даже молнии, ожидая взрыва. Но вместо этого лукоморец выпустил воздух между стиснутыми зубами и тихо спросил:

- Теперь, когда мы выяснили, кто виноват, может, уже начнем решать, что делать?

Друзья и жена смущенно потупились. Тишину нарушил старый волшебник.

- Хорошее предложение, царевич. Вижу, ты ничуть не изменился... Ладно. Я уже думал, что делать. Вариантов у нас несколько. Ждать, пока Вечные выйдут с предложением обменять детей на амулет...

- Которого у нас нет, - напомнила Сенька - и заработала ядовитый взгляд старика.

- ..или самим выйти на них и предложить обмен, - сухо пощелкивая суставами и искрами, договорил он.

- Как скоро вы сможете найти амулет Тишины? - спросила Серафима. Маги переглянулись и пожали плечами.

- Через неделю. Месяц. Год. Пока не отследим и не локализуем его положение, сказать невозможно.

- Сколько времени понадобится на локализацию?

- У меня всё готово, - Адалет поднялся, нервно потирая ладошки. - Как только непосвященные покинут помещение... исключительно в целях собственной безопасности, - поспешил он добавить, перехватив взгляд царевны, - мы начнем.

- И потом вы... или мы тоже... отправимся туда, где хранится этот амулет, - со странно болезненным видом произнес Иванушка.

- Да.

- И заберем его...

- Да.

- И обменяем на Ярика и Лёлю...

- Да.

- И Вечные используют его, чтобы оживить свою глиняную армию...

- Д-да.

- И опять покорить Вотвояси?

В комнате совещаний снова повисла тишина.

- В-вань, - белая, как саван, с расширенными глазами, Сенька поднялась и заглянула мужу в лицо. - Ты чё? Спятил? Ты чё? Совсем дурак? Ты чё? Из-за каких-то драных вамаясь наших детей этим уродам оставить собираешься?

Иван, с лицом бледным, покрытым рваными алыми пятнами, отчаянно глянул на супругу:

- Но Сень... представь... если начнется война... карательная... сколько детей... таких, как Ярка и Лёка... и их родителей... и...

- Вань... В-вань...

- Я за наших обормотов жизнь отдам. Ты это знаешь, - кулаки его сжались до белизны костяшек, из-под ногтей, впившихся в ладони, закапала кровь, но он не замечал. Сиплым, дрожащим голосом он продолжал, не отрывая больного взгляда от лица жены: - А будь у меня миллион жизней - отдам миллион. И не задумаюсь. Но...

- Вань...

- Но...

- Ваня.

Серафима прищурилась, стиснула зубы... Казалось, еще секунда - и она набросится на мужа, и будь у него миллион жизней - через пять минут не останется ни одной. Он стоял, опустив голову и не шевелясь, готовый принять любую кару за своё святотатство... но не дождался.

Звук не удара, не вынимаемого из ножен меча, но голоса царевны, надтреснуто-звенящий, нарушил тишину.

- Адалет. Агафон. Если Бессмертные смогли из Вамаяси попасть сюда... Вы сможете отправить нас отсюда в Вамаяси?

- Не Бессмертные. Вечные, - машинально поправил старый маг, но Сенька лишь усмехнулась:

- Были Вечные. Будут Бессмертными.

Иван и Агафон, вспомнив судьбу Костея, невольно хмыкнули.

- Ну так как? - хищный взор царевны буравил магов едва не насквозь.

- Думаю, что да - через три часа. И уверен, что да - через десять, - задумчиво прищурился Адалет.

- А забрать нас оттуда сумеете?

- Это сложнее... - старик почесал затылок. - Но если бы я был с вами, то смог бы открыть Путь из любого места силы. В Вамаяси их немного... но имеются.

- Ты пойдешь с нами?

- Я пойду с вами, - его премудрие последний маг-хранитель поднялся, мужественно выпятив нижнюю губу.

- А ты сможешь?.. - обеспокоенный взгляд Иванушки натолкнулся на снисходительный взор чародея:

- И да устыдятся маловерные!

 

 

Через пять часов ждать, когда всё будет готово, терпения уже не оставалось. В наспех освобожденной комнате под крышей самой высокой башни, волшебники чертили первую септограмму и собирали всё необходимое для наложения заклинания перемещения - и выживания после того, как оно сработает. Лукоморцы, вооруженные до зубов, с дорожными мешками в руках, расположились у стены лагерем, быстро превратившимся в осадный: уйти они отказывались, несмотря на прозрачные намеки хозяев погулять пока в другом месте, лучше - вокруг дома, а еще лучше - сходить до деревни.

- Без вас не начнем, - язвительно заверил их Адалет, но кроме 'Попробуйте только' другой реакции не добился. Сенька карманным точильным камнем наводила последние штрихи на лезвия метательных ножей, Иван, напряженно сдвинув брови, изучал раздел 'Вамаяси' справочника купца, и ни та, ни другой не двигались с места ни под какими предлогами.

Еще через пять часов чародеи, склонявшиеся над магическими символами пятой септограммы, разогнулись, переглянулись и дружно выдохнули:

- Всё...

Лукоморцы встрепенулись - под продолжение диалога:

- Сил магических больше нет.

- Пора подкрепиться.

- Чего и вам советую, - строго глянул Адалет на взвившихся от негодования гостей. - Неизвестно, где через час окажемся.

Услышав волшебное слово 'через час' Иван и Серафима немного успокоились. Услышав зловещее 'окажемся', его премудрие насторожился.

- А разве мы оба с ними отправляемся, учитель?

- С чего ты взял? - нахмурился старый чародей, вытирая упорно светящиеся пальцы о балахон. - Я тут подумал... Лучше тебе остаться здесь.

- Это почему? - насупился последний маг-хранитель.

- Мне кажется, ты для такого испытания еще не совсем готов. Не обижайся, конечно, но это не ты такой слабый - это противник силен.

- Но я не... не готов! Я готов! - еле соображающий от усталости и напряжения последних десяти часов, волшебник упрямо мотнул головой. - Они - мои друзья!

- Мои тоже, если ты забыл, - нахмурился старик. - Поэтому и говорю так.

Лукоморцы, не зная, что сказать, молча замерли у стены.

- Но я... но мы же... Но вы же сами на той неделе говорили... и раньше... что я... - растерянный, Агафон шагнул к наставнику.

- Да, говорил. И от слов своих не отказываюсь. Не было у меня еще ученика, настолько искусного в спецпредметах...

Его премудрие раздулся, как воздушный шар.

- ...и одновременно настолько неуклюжего в бытовой магии.

Шар лопнул.

- Но нам ведь бытовая магия там не пригодятся, - нерешительно проговорил Иванушка. - Нам ведь главное попасть в Вамаяси и выбраться оттуда.

- А в остальном мы уж как-нибудь сами, - поддержала его Серафима, взмахнув очередным ножом.

- Мирному населению слова не давали, - буркнул Адалет, махнул рукой, несмотря на все его усилия оставляющей в полумраке светящиеся следы, и зашарил глазами по комнате: куда бы присесть.

- Вы проголодались? Из буфета, может, принести чего-нибудь? Или из погреба? - не смея больше вмешиваться в спор, вызвался Иван.

- Да сидите уж... - пробормотал старик, прикрыл глаза и зашевелил пальцами под аккомпанемент неразборчивого, но выразительного шепота. Правый угол у двери - единственное место, свободное от магических параферналий - засветился зеленым. Пару секунд спустя там появились четыре табурета, знакомые еще по кухне, и стол оттуда же.

- Дальше сам, - Адалет устало кивнул ученику, плюхнулся на табуретку и принялся мыть руки под струей невесть откуда взявшейся воды. Она необъяснимо падала из ровной сухой стены, вспенивалась, попадая на пальцы, и исчезала, не долетая до пола.

Агафон сосредоточился, пошевелил пальцами, словно что-то ощупывал, и зашептал - не менее выразительно, чем его наставник, но в кои-то веки понятно для непосвященных:

- Хлеб... черствый... Сухари... размокли... Булка... зеленая... фу, гадость...

- Выкинь, - посоветовал старик.

Сенька едва успела пригнуться: над головой, вылетев из пустоты, просвистело нечто овальное, цвета молодого лишайника, преследуемое бурым кирпичом и выводком чего-то, похожего на его детей, и едва не приземлилось в центр септограммы.

- Кабуча!!! - взвыл маг и замахал руками. Нечто сделало вираж, увеличившись раз в пять числом и величиной, и понеслось обратно в никуда, заставив царевну броситься на пол.

Его премудрие ощутил на себе укоризненный взгляд учителя и пристыжено пожал плечами:

- Ну чего теперь... с кем не бывает. В деревне свежего потом купим. Куплю... то есть.

- Курицу хоть принеси тогда, - буркнул Адалет, недовольный перспективой ужина без хлеба. - Если осталась. Да специи не забудь.

- Да куда она денется. Вам вареную или копченую?

- Которая посвежее.

- Посвежее - это мы сейчас... это нам раз клюнуть... то есть плюнуть... Наисвежайшую... Цып-цып-цып... - замысловато развел руками волшебник.

Несколько секунд ничего не происходило, но едва он собрался повторить призыв, как откуда-то из-под потолка на стол обрушилась курица. С гневным кудахтаньем она соскочила Адалету на колени, потом на пол, поднялась, раскачиваясь, как пьяная, кинулась к двери, налетела на стену и хлопнулась в обморок на серебряный поднос с остатками мышьяка и ртути.

- К-курица. П-посвежее. К-как заказывали, - машинально пробормотал Агафон заготовленную фразу.

- Со специями, - хихикнула Сенька. Адалет хрюкнул в усы. Иванушка, тактично, но неуспешно давя смех, поспешил к двери.

- Ты куда? - недоброе предчувствие кольнуло Агафона.

- На кухню. Курицу унести?

- Я сам! - сердито фыркнул маг и наставил растопыренные пальцы на птицу. Не дожидаясь результата и чувствуя себя спасителем и предателем одновременно, царевич подхватил блюдо с его обитательницей и выскочил в коридор. Серафима, захлебываясь нервным смехом и впервые за полдня чувствуя голод, за ним. За их спинами хохотал, утирая глаза, Адалет. Агафон, отчаянно-красный, сверлил убийственным взглядом пол у себя под ногами.

Вернулись они груженые чайником, чашками, печеньем, вареньем, сыром, ветчиной, солеными огурцами и останками вареной курицы.

- А где?.. - Адалет недовольно уставился сперва на обезноженную и обескрыленную тушку, потом на гостей. Иванушка поставил еду на стол и хотел что-то сказать, но супруга опередила его, виновато разводя руками:

- Представьте себе, ваше премудрие, когда мы спустились, то увидели, что буфет открыт, и кругом следы пребывания той курицы! Это она поклевала! И остальное сожрала бы, если б Агафон ее сюда не призвал!

- Да? - чародей подозрительно покосился на ученика. Тот скромно потупился, не забыв бросить на наставника взор, полный кроткой укоризны.

- Да-да-да! - истово закивал Иванушка.

- Но разве курицы едят мясо? И откуда она вообще тут...

- Пробыв в этом жилище всего день, я уже ничему не удивляюсь, - невинно округлила глаза и закачала головой Серафима.

- Везет, - хмыкнул чародей и лукаво покосился на царевну. - Потому что я вот, прожив в нем несколько сотен лет, до сих пор каждый день нахожу что-то, достойное удивления.

 

 

После ужина, который после взгляда в приоткрытое окно оказался завтраком, маги закончили наложение подготовительных заклинаний. Адалет вытер пот со лба, хоть из приоткрытого окна несло просыпающимся мартом, и указал на центр малой септограммы:

- Готово. Можно занимать места.

Повернувшись к ученику, он окинул его прожженный, мятый, грязный балахон неодобрительным взглядом:

- Сними.

- Зачем? - угрюмо буркнул его премудрие.

- Опозорить меня хочешь перед всеми Вамаясями? И вещи собери.

- Я... сейчас! - воскликнул он и, позабыв об усталости, бросился исполнять распоряжение.

Через полчаса спасатели попрощались с Адалетом и заняли место в центре выведенного солью опорного символа магии Белого Света. Старик закрыл септограмму, начертил недостающие знаки - и на комнату опустился мрак и тишина, нарушаемая лишь голосом Адалета, бубнившего непонятные слова на забытом языке. Серафима уже было подумала, что он тоже пытается их усыпить, как вдруг вокруг них вспыхнул ослепительный белый свет. Она зажмурилась, а когда глаза вновь осмелились открыться, то тьма пропала - вместе с остальным замком магов-хранителей, а вокруг коричневело и шуршало нечто зеленое...

 

*     *       *

 

 

Серафима задула ночник, наклонилась к кроваткам, стоявшим в шаге друг от друга в узком алькове, положила руки на щеки детей - теплые, мягкие, свежеотмытые от угощений гостеприимных магов, и прошептала на сон грядущий слова, ставшие у  них троих почти ритуальными:

- Спокойной вам ночи, приятного сна. Желаю увидеть осла и козла. Осла - до полночи...

- Козла до утра, - ладонью почувствовала она, как улыбнулся Ярик.

- Спокойной вам ночи...

- Смываться пора, - тихо хихикнула Лёлька и боднула лбом мамину ладонь. Ладошка намек поняла, провела по распущенным на ночь волосам и ласково потрепала по щеке.

- Пора, - улыбнулась Сенька, поцеловала каждого в нос и выскользнула в коридор, где ждал Иван. Дверь закрылась. В детской[9] наступила темнота, и только звезды из-за неплотно задернутых штор роняли свой свет на ковер с оранжевыми зайцами, жонглирующими красной капустой, висевший над изголовьями кроватей.

Когда Лёлька увидела его в первый раз, он показался ей забавным, хоть и нелепым. Ярик же, насупившись, сказал, что зайцы - это для маленьких, а он лично предпочел бы королевича Елисея, победившего синемордого урюпника, хотя, конечно, понимает, что не в каждой лавке такой отыщешь. Агафон снисходительно хмыкнул, пожал плечами, воздел руци горе театральным жестом - и под аккомпанемент заклинания рисунок претерпел некоторые изменения. Гости забыли распаковывать игрушки и, разинув рты, уставились на ковер.

- Папа?..

- На красном коне?..

- Жонглирующий синими черепами?..

- С оранжевым зайчиком?..

- Кабуча...

- Агафон. Это же детский ковер!

- Не надо паники. У меня не склероз. Сейчас доброта будет зашкаливать - и да устыдятся маловерные.

Еще несколько попыток привели по очереди к двум улыбающимся Иванам, жонглирующим улыбающимися красными конями, к двум улыбающимся синим коням, жонглирующими улыбающимися красными зайчиками, к двум улыбающимся красным капустам, жонглирующими улыбающимися оранжевыми Иванами... Попытки после шестой его премудрие, способный посоперничать  оттенком щек с конем, на котором теперь восседала улыбающаяся оранжевая капуста с заячьими ушами и в Ивановом кафтане, прорычал 'Абро-кадабро-гейт' - и узор вернулся на своя круги[10]. Придирчиво оглядев улыбающихся оранжевых зайцев, неспешно перекидывающих алые кочаны и то и дело подмигивающих зрителям, Агафон заявил, что совершенству, конечно, предела нет, но в известных границах, а кто в это не верит - его проблемы.

- Зашибись! - одобрительно прищурились глаза Лёльки.

- Лёль. Приличные княжны так не говорят, - видно не в первый раз напомнила Серафима и, не дожидаясь продолжения дискуссии, добавила: - А до неприличной тебе еще расти и расти.

- А они теперь всё время шевелиться будут? - восхищенно вытянул шею княжич Ярослав.

- Ну не всё время... - не очень охотно признался его премудрие в далеко не полном могуществе. - Где-то к утру или чуть раньше энергия демпфируется, но перед стабилизацией будет небольшой всплеск.

- С него польется вода? - подозрительно уточнил Ярик.

- Если и польется, то мало и недолго, - Агафон бросил суровый взгляд на малолетнего критика, и тот поспешил спрятаться за отца. Тот, как бы невзначай, принялся отодвигать кровать от ковра. Его премудрие помрачнел еще больше.

- Мастер Адалет уже, наверное, на стол накрыл, и пирожки созрели. Пойдем, проверим? - спасая положение, торопливо предложила Сенька.

Неизвестно, кто устремился вниз, на кухню, с большим энтузиазмом: голодные гости или несостоявшийся дизайнер по коврам.

С тех пор зайцы не переставали жонглировать ни на минуту. Но до этого они хотя бы не роняли свою капусту. 'Темно... вот и роняют...' - проплыла мысль в голове княжны, медленно дрейфующей из царства дремы в королевство снов.

Глухой стук - словно упало что-то тяжелое и пустое - снова долетел до Лёльки сквозь сон, но на этот раз вместе с испуганным шепотом брата:

- Лё... Лёка... ой...

- Нучетамще? - недовольно пробормотала она, не открывая глаз.

- Ты п-посмотри...

- К-да?

- Там... на ковре...

- Да не смотри ты на этот ковер... спи уже.

- Ну как это - не смотри?.. - жалобно пискнул Ярик, и тут вновь нечто увесистое полетело на пол.

Не во сне.

- Что у тебя там такое? - Лёлька приподнялась с недоумением - и как раз вовремя: что-то круглое скатилось с ковра и шлепнулось ей на подушку. В свете звезд на нее глянул улыбающийся синий череп.

- Спокойной вам ночи, - вежливо проклацал он вставной челюстью, - приятного сн...

- А-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Княжну сдуло с кровати, как ветром. Забыв выпустить из рук одеяло, она соскочила на пол, споткнулась обо что-то круглое, рассыпавшееся в пожеланиях увидеть осла и козла, рванула к двери - но опоздала. Ярик пришел к порогу первым. Дернув ручку, он выскочил в коридор и кинулся на единственный свет - к фонарю у лестницы слева.

- Ма-ма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!..

- Мама не там! Заяц трусливый! - забыв про собственный испуг, бросилась Лёлька за ним, но брат уже несся вверх по лестнице.

Нагнать его удалось только через два пролета, когда он, завернув в первую открытую дверь, ведшую в незнакомый темный коридор, налетел на доспехи, стоявшие на низеньком постаменте, и с грохотом покатился по полу вперемешку с разлетевшимся железом. Девочка, отстававшая лишь на пару шагов, ступила на стальную перчатку, прокатилась на ней по паркету и шлепнулась на что-то, издавшее звук избиваемого таза.

- Ой!.. - ударом выбило воздух у нее из груди.

- Лёля? - сопровождаемый жестяным аккомпанементом, раздался виноватый голос брата. Брякнуло что-то пустое и массивное, зашлепали по полу босые ноги. - Ты упала? Ушиблась?

- Да, да, да! - сердито выкрикнула она.

- Чего - да?

- Всего - да! На все три вопроса! И непонятно, куда надо было так нестись! Мама с папой в соседней комнате спали, между прочим!

Виноватость в голосе утроилась:

- Так я это... я это... Я это.

Придя к какому-то заключению, Ярослав смолк. Лёлька поняла, что целая куча синих черепов не могла теперь заставить брата признаться в испуге, а врать на ходу, даже неубедительно, он еще не научился. Сделав мысленную отметку 'есть над чем поработать', Княжна поднялась, потирая ушибленный тыл, закуталась в одеяло и двинулась к лестнице, еле видной в свете оставшегося далеко внизу фонаря. Мальчик бросился за ней, наступил на сабатон, покачнулся, запнулся об алебарду и вцепился в Лёльку, едва не роняя их обоих.

- Под ноги смотри, кулёма! - сердито цыкнула девочка, хватаясь за стену, сделала шаг вперед - и споткнулась о шлем.

- Блин компот деревня в баню! - дала она пинка железному ведру. Оно вылетело на лестничную площадку, врезалось в стену... и тут же оглушительный грохот потряс замок, швыряя на пол картины, светильники, штукатурку и детей. Лестничная клетка озарилась снизу яростным желто-алым светом, моментально сменившимся тяжелой сине-лиловой полутьмой. Низкий рокот, похожий на рев, ударил по перепонкам, заставляя вскинуть руки к ушам.

- Что ты натворила?! - воскликнул Ярик откуда-то из-под гобелена, вдруг вообразившего себя паласом.

- Это не я!.. - неуверенно пискнула княжна, но выкрик ее потонул в многоголосом грохоте и гуле, непрерывно теперь сотрясавшем древний замок. Пол мелко дрожал - то ли от взрывов, то ли от испуга. В ноздри шибало то расплавленным камнем, то горелым железом, то жжеными волосами, то еще чем-то, отчего вспоминался стишок 'Кошка сдохла, хвост облез...'. Лёлька вскочила, схватилась за стену, ходившую ходуном, высмотрела брата среди остатков коридорной роскоши и коршуном бросилась на него.

- Бежим отсюда!

Не задавая глупых вопросов вроде 'куда', 'зачем' и 'а ты уверена, что там будет лучше', мальчик схватил ее за руку, и они помчались наверх.

Замок дрожать перестал[11], а без поло- и стенотрясения световое шоу и грохот не казались такими страшными. Конечно, разумная девочка, каковой княжна Ольга себя считала, даже теперь не бросилась бы смотреть, что там у чародеев такого потрясающего происходит. Она бы подождала минут пять, заначив пока брата в безопасном месте - не столько, чтобы с ним ничего не случилось, сколько чтобы не путался под ногами - и только тогда...

Лёлька остановилась на площадке, не выпуская маленькой вспотевшей ладошки княжича, и огляделась. Интересно, на четыре этажа выше вспышек - место достаточно безопасное? Наверное, более чем, решила она и мотнула головой в темный проход, открывающийся под аркой:

- Туда пойдем.

- Там темно! - уперся Ярик, и даже в полумраке было видно, как губы его задрожали.

- А ты что, темноты испугался? - ехидно прищурилась Лёка. Ярка насупился и выдавил - вопреки своему здравому смыслу:

- Папа говорит, что лукоморские витязи ничего не должны бояться.

- Ну и правильно говорит! - раздраженно притопнула девочка, но потом вспомнила о существовании педагогики и заглянула брату в глаза: - Но ты ведь и так не боишься?

Тот неуверенно пожал плечами:

- Ну... я думал про его слова... и пришел к выводу... что если я пока не витязь...

- Когда настанет пора им быть - будет поздно! - апокалиптически предрекла княжна. Ярик стушевался. Немного помявшись, он уточнил:

- А что мы будем там, в темноте, делать?

- В прятки играть, - шелковым голоском сообщила княжна. - На компот и пять пирожков с вишневым повидлом.

- Чур, ты галишь! - при звуке этих волшебных слов испуг как корова языком слизнула.

- Придется, - с разочарованием, искренним, как слезы крокодила, вздохнула она, завела Ярика в коридор, встала лицом к стене и навалилась на скрещенные руки:

- Я считаю до пяти... не могу до десяти... Раз-два-три-четыре-пять... сорок пять и двадцать пять... десять-девять-восемь-семь... Щас пойду искать совсем... Тридцать восемь и семнадцать... ноги в руки - и ховаться...

Шлепанье босых ног понеслось в темноту коридора и быстро стихло. 'В какую-нибудь лап... ламб... лампо...латорию нырнул', - подумала коварная княжна, не переставая считать. - 'Только бы ничего там не трогал. А то превратится в жабу или ворону, и от мамы потом влетит по первое число. И ладно бы, если б ему...'

- ...А кого потом найду... по макушке нададу! Кто не спрятался - я не виновата! - угрожающе закончила она считалку, выдохнула, осмотрела коридор - не видно ли брата и, удовлетворенная результатом наблюдения[12], на цыпочках покралась вниз, туда, где пыхали вспышки, гремел гром и воняли вонючки. Если совсем недолго тихонечко поглядеть из-за угла, никому ведь не будет хуже.

 Прижимаясь к перилам - на всякий случай, чтобы если что, мигом рвануть в безопасность верхних этажей - княжна спустилась сперва на один пролет... потом на второй... Ничего интересного или хотя бы страшного, как назло, вокруг упорно не случалось, и уже на третьем пролете красться ей надоело. Выпрямившись во весь рост, она оседлала перила, оттолкнулась от балюстрады пятками и покатилась - только  одеяло развевалось за плечами.

Вот этаж, на котором они своротили доспехи... А вот и тот самый шлем. Соскочивши, Лёлька осторожно приблизилась к нему, присела на корточки, и подозрительно обозрела со всех сторон, не прикасаясь - на всякий случай. Но мятая железяка, грустно валявшаяся в углу, ничуть не походила на причину всего этого тибидоха, и разочарованная княжна снова взгромоздилась на перила и поехала дальше.

'Дальше' кончилось быстро и без предупреждения. Секунду назад она скользила по гладкому мрамору как по горке, и вдруг из коридора справа пыхнуло багровым - и лестничная клетка беззвучно посыпалась вниз, точно песок сквозь пальцы. Лёлька взвизгнула, вцепилась в огрызок своего монорельса, кончавшийся теперь в трех ладонях от нее оплавленным сломом, оплела его ногами - и с ужасом увидела, как камень под ней стал бледнеть и таять. Она соскочила на ступеньки - бежать, спасаться! - но стоило ногам коснуться мрамора, как пропали и они. Под ней, как зубами, зияла обломками камня черная пропасть. Лёлька завизжала, ожидая падения и неминучей гибели... и вдруг поняла, что воздух, на котором она распласталась, какой-то жутко неудобный... чтобы не сказать, неровный... кочковатый, даже можно выразиться... и чрезвычайно твердый.

Жмурясь что есть сил, чтобы не видеть жуткую бездну внизу, она вытянула руку и боязливо ощупала окрестности. Что-то холодное... гладкое... как... как...

Она набралась смелости и постучала по воздуху, на котором лежала, согнутым пальцем. Потом - кулаком.

Точно. Как мрамор.

Это не пропасть! Это лестница стала невидимой!

Ухмыляясь во весь рот, Лёлька встала, притопнула, подпрыгнула... 'Воздух' держался.

- У-у-у-у-у! Я лечу-у-у-у! Я орел Зоркий Глаз, выхожу на охоту! Улиткой буду я, не воробьем-м! Не гвоздем-м! Молотком-м-м! Да, молотко-о-ом! О-о-о-ом! - загудела она, покачивая в такт популярной леваррской песне растопыренными руками и стукаясь пальцами то об стену, то о перила. Но скоро полет на одном месте[13] надоел, слова, недорасслышанные и недоученные, а от того казавшиеся теперь более чем слегка дурацкими, стали повторяться, и осторожно нащупывая ногами невидимые ступеньки, княжна двинулась вниз.

На третьем шаге из притихшего было пролета шибануло жаром, пыхнуло зелено-оранжевым, и оглушило эпически-какофоническим бряком, словно обрушилась жестяная башня высотой с Шоколадные горы. Из коридора этажом ниже вылетел комок то ли спагетти, то ли земляных червяков, ударился о стену, превратился в клубок шерсти и через несколько секунд растекся волосатой лужей, из которой выпрыгнула пушистая розовая лягушка размером с ежа. Лёська восторженно ухнула и кинулась к ней - благо, лестница передумала быть прозрачной. Схватив испуганное земнолужное, она замотала его в одеяло и сунула подмышку, на ходу прикидывая, кто придет в больший восторг, обнаружив такое чудо у себя в постели или в шапке[14], и придется ли трофей возвращать, если Адалет или дядя Агафон его хватятся.

При мысли о хозяевах княжна насупилась. Всегда этим волшебникам надо делать самое интересное, когда никто не видит! Ну вот жалко было им, что ли, погреметь и помигать, пока гости еще спать не легли! И вообще, все взрослые такие: самое интересное творят, когда отправят детей в кровать. На этой сердитой ноте Лёка решила из вредности не показываться чародеям, пока не рассмотрит, чем таким увлекательным они занимаются, чтобы было, чем перед Ярькой потом похвастаться.

Мысль о брате заставила ее покраснеть: сидит, бедняга, сейчас в какой-нибудь комнате в потемках, ждет, пока она его найдет... Но совесть промучила ее недолго. Сказав себе, что он - трусишка, что увидев под собой вместо лестницы пропасть он уже вопил бы так, что весь замок переполошил, и что в надежной темной комнате ему будет лучше, княжна вступила в открывшийся перед ней коридор.

И замерла.

От коридора - каким она его помнила - не осталось почти ничего. Колючие грязно-зеленые наросты свисали с потолка местами до пола. Стены покрывала серая слизь в черных волдырях. Двери комнат были расколоты или висели на одной петле, обугленные, ощетинившиеся щепками, словно их грыз дракон. Пол усеивали осколки камня - то острые, словно специально заточенные, то оплавленные, то округлые, будто галька на берегу моря. Конец коридора застилал черный дым. Пахло жареным.

- Ну ничего себе они ночью иск...перементики проводят! - присвистнула Лёлька, и тут же с потолка перед самым ее носом грохнулся сталактит и рассыпался десятками стальных шариков. Боязливо поглядывая теперь не только вверх-вбок, но и под ноги, и тихо радуясь, что успела попасть ногами в тапочки при побеге из детской, девочка поплотнее прижала к себе лягушку, словно кто-то из них мог кого-то защитить и, почти прижимаясь к стене[15], двинулась вперед.

Несколько метров - и она неожиданно оказалась перед самым дымом. Или это дым оказался перед ней? Лёка остановилась, прищурилась на косяк ближайшей от черных клубов двери, засекая положение. Показалось ей, или дым действительно... действительно... Действительно, дым двигался прямо на нее! Неспешно поглощая коридор, он странно ровной стеной приближался к ней, издавая самые неожиданные звуки и запахи. Лёлька потянула носом, сморщилась и попятилась. Ну уж нет. Нюхать протухшую жареную селедку или горелую перину под аккомпанемент ящика гвоздей, рисующих по стеклу, она не собиралась. В конце концов, есть и другие коридоры, поароматнее и поблагозвучнее, в которых тоже наверняка отыщется что-нибудь интересное. Но не успела она развернуться, как без предупреждения и объявления дым пропал. Вместе с захваченным им коридором. Секунда - и на месте дымной стены тихо открылся провал.

Лёлька вытаращила глаза. Так вот, оказывается, каков замок волшебников в разрезе! Кто мог подумать, что коридор обычного... ну или необычного замка заканчивается провалом шириной с палату приемов... да еще до самых подвалов... в которых хозяева зачем-то развели такой костер, что можно поджарить целое стадо гиперпотамов...

Как пахнут жареные гиперпотамы она не знала, но вряд ли болотной тиной и гнилью. Не понимая, чем всё-таки занимаются волшебники, девочка осторожно подошла к краю провала и вытянула шею, заглядывая вниз. И тут словно приоткрылась невидимая дверь: грохот и скрежет ударили по ушам, будто молот Мьёлнира. Она отпрянула, зажимая уши, а в следующий миг там, где была ее голова, просвистело нечто зеленое и врезалось в потолок, обдавая всё колючей пылью.

- Так бы и сказали, что посторонним вход воспрещен! - хлюпнула она носом, яростно протирая кулаками заслезившиеся глаза. - Чего кидаться-то сразу! Думают, если они волшебники, то...

Воздух рядом с ней загудел, обдал жаром, что-то ударилось в потолок, и по полу зашлепали то ли капли, то ли расплавленная каменная крошка. Одна капля попала ей на локоть, и Лёлька возмущенно крикнула, отнимая руки от припухших красных глаз:

- С ума вы там посходили, что ли?! Тут же люди ход...

И вдруг на самом деле увидела на дальней стороне провала людей. Много людей. Только они не ходили - они сидели на корточках, прячась за обломками стен. Трое из них лежали, перегнувшись через край, размахивали руками и что-то кричали, и с каждым взмахом вниз летели и с грохотом взрывались дрожащие полупрозрачные сгустки, похожие на медуз. Еще трое стояли на коленях за их спинами, взявшись за руки. Вокруг них разливалось увеличивавшимся на глазах шаром серебристое сияние. Остальные - человек двадцать - не делали ничего, но в руках их отблескивали мечи. Снизу к ним летели лиловые шары и оранжевые стрелы. Некоторые взрывались, точно наткнувшись на невидимую стену, некоторые отскакивали в сторону, но большинство вгрызались в стены и потолок и осыпали засевших людей то искрами, то камнями, то непонятно чем. При удачном попадании[16] пораженный в лучшем случае вскакивал и с воем уносился прочь. В худшем...

Лёлька охнула и закашлялась от гари и смрада. Там же целая война идет! На Адалета и дядю Агафона напали! Надо срочно бежать, рассказать родителям! Они должны помочь!

Готовая сорваться с места княжна вдруг замерла. Снизу, из самого провала, по стене кто-то пополз. Много кого-то. Маленькие, крепко сбитые, без рук и ног... Не веря собственным глазам, она на цыпочках подошла к самом краю, вытянула шею и приоткрыла рот, словно так должно было стать виднее и понятнее - и оказалась права на пятьдесят процентов. Виднее - да. Понятнее же... Ну вот как нормальному человеку можно было понять, по какому закону природы камни лезли вверх по стене и сами собой скреплялись в карниз?!

Снизу в ползунов полетели алые лучи. Они попадали в камни, те, как живые, срывались и падали с тонким воем, но остальные принимались ползти и укладываться еще энергичнее, пока вся стена перед Лёлькиными глазами не слилась в сплошную каменную реку с лучами-острогами и выпрыгивающими пораженными камнями. Но до карниза их добиралось неизмеримо больше, и он, прицепившись одним концом к этажу, где засели враги, ширился и удлинялся... стремясь к этажу, где стояла она!

Ошарашенная этим открытием, Лёка попятилась и налетела спиной на сталактит, твердый и колючий, как ископаемый еж. От толчка он посыпался на пол - и она вместе с ним. В следующее мгновение что-то ослепительное, сыплющее искрами, проревело над ее головой и врезалось в потолок. Раздался страшный грохот, будто обрушился весь замок, стены вспыхнули, а нечто невидимое и упругое швырнуло ее к стене в кучу обломков[17]. На то, чтобы выбраться самой и выудить уроненную лягушку из-под осыпи настоящих камней ушло не больше минуты. Но за это время карниз достроился, и по нему, падая под ливнем магии хозяев, но не сворачивая, враги побежали вперед.

Закрывая лицо от холодного огня, жадно лизавшего стены, Лёлька рванула наутек, но пробежав несколько метров, растерянно остановилась. Коридора больше не было. Там, где раньше красовалась арка с каменными завитушками, теперь до самого потолка располагалась куча щебня. Княжна оглянулась и ойкнула: первые воины неприятеля ступили на ее этаж! Не раздумывая больше ни секунды, она метнулась к ближайшему дверному проему сквозь тонкую завесу огня и скользнула вовнутрь. За спиной послышался топот. Похоже, враги встали перед той же проблемой непроходимости коридора, что и она... и решили поискать обходных путей там же, где и она.

В свете отблесков угасавшего синего пламени княжна на бегу разглядела в дальнем конце зала пару дверей. Наугад она юркнула в левую и притаилась во тьме с сердцем, бешено колотящимся чуть не в самом горле. Но страх, не успев вдоволь порезвиться на непривычной территории, был изгнан пинками любопытством, и Лёлька, дрожа уже от возбуждения, осторожно приоткрыла створку и выглянула сквозь щель.

Нос ее ткнулся во что-то твердое и холодное. 'ОЙ', - сказали дуэтом два голоса, два человека замерли от неожиданности - а в следующую секунду чья-то пятерня легли на Лёлькины волосы.

- Руки мыл? - сурово спросила она. Растерянный противник что-то пробормотал, но через секунду заикание перешло в вой: дубовая створка с силой одной девятилетней, но очень решительной особы смачно шмякнула ему по пальцам.

Что конкретно хотел сказать чужак по этому поводу, Лёка выяснять не стала: уже в следующий миг она неслась по лаборатории, огибая уродливые чучела, свисавшие с потолка[18]. За ее спиной раздался топот, крики, ругань на незнакомом языке - и грохот переворачиваемой мебели и приборов. Княжна самодовольно хмыкнула: хоть из объяснения Адалета она не поняла ни слова, но быть дочерью человека, долго время проносившего волшебное кольцо-кошку, в темноте имело свои преимущества. Например, поговорка про ловлю в темной комнате черной кошки приобретала совершенно новые и интересные нюансы.

Лёлька резко свернула влево и оглянулась. Её преследователи по-прежнему сражались с интерьером в узком заваленном проходе. Ну если это им так нравилось, отчего не добавить немного удовольствия?

Княжна вскарабкалась на стол, площадью больше похожий на площадь, сгребла первую попавшуюся неопознанную штукуёвину, прицелилась и метнула ее в гущу врага. К разочарованию Лёки, особого вреда, кроме уроненного воина, не случилось. Тогда вслед первой штуке отправилась вторая, третья и далее по столу, пока одна из них не разлетелась на осколки, вспыхнувшие яростным белым светом. Неприятели замахали руками, не зная, за что схватиться в первую очередь - за обожженные места или ослепленные глаза, и  заорали что-то по-своему, то ли 'базлай', то ли 'Масдай'.

- За Агафона! За Адалета! - со своим боевым кличем Лёка запулила в цель последние штукенции, подъемные одной девичьей рукой, и кинулась наутек. Но взгляд ее впервые пробежал по стенам, и шаг замедлился. Тупик! В этой несчастной ламполатории не было даже окон!

За спиной ее взорвалось и засветилось депрессивным полярным сиянием что-то фиолетовое.

Понимая, что известность ей сейчас не очень нужна, девочка подхватила какую-то палку, соскочила на пол, юркнула под стол, и из-под него уже наблюдала, как враги, базлая, что оставалось мочи, разносили всё на своем пути в поисках своей обидчицы. Несколько человек заглянули в ее укрытие, но в кромешной тьме палка встретила одного в глаз, другого - по лбу, третьего - по уху. С исступленными воплями неудавшиеся киднепперы выкатились прочь. Подивившись такой эффективности своего оружия, Ольга осторожно дотронулась до его второго конца - и тоже взвыла: палец будто облили кипятком.

Солдатня ринулась на голос, но тут фиолетовое свечение угасло, погружая всё в еще более глубокую тьму. Не дожидаясь, пока противник выработает новый план или хотя бы проморгается, Лёлька на четвереньках выползла на волю и, аккуратно обойдя бестолково шарахавшихся врагов, заспешила к двери. Нужно было попытать счастья в соседней комнате в поисках выхода.

Зажимая подмышкой одеяло с лягушкой и палку-обжигалку в кулаке, княжна пошарила настороженным взором по общему залу, видному через распахнутую дверь.

Внутри было темно, но в коридоре плясал оранжево-желтый свет, будто что-то горело традиционным способом, хотя что там могло так прозаично поступать, оставалось для нее загадкой. У выхода в коридор металось с десяток фигур. Еще столько же неподвижно лежало среди руин роскошной некогда обстановки: странно одетые воины и те, кого она окрестила колдунами[19]. Воздух перед дверным проемом мерцал, то и дело взрываясь всеми явлениями магии и природы. На ее глазах один из колдунов, задетый пробившейся сквозь завесу синей искрой, покачнулся и упал на колени.

- Так им, гадам подколодным! - с праведным негодованием прошипела Лёлька и выскользнула в зал.

Дверь в соседнее помещение была распахнута. В глубине то плыл, то зависал маленький голубой шарик - словно кто-то с газовой свечкой обходил стены. При его свете девочка узнала одну из мастерских, которые маги показывали им днем. Но теперь на столе не было ни танцующих разноцветных вихрей, ни дрессированных огоньков, выписывавших любые слова по приказу княжичей, ни подноса с пирожками и чаем. Пирожки были съедены вчера, чай выпит... а поднос, чайник и чашки валялись теперь растоптанными осколками на полу. Из темноты доносилось скрежет чего-то массивного, передвигаемого с места на место, и натужное кряхтение.

'Колдун и вояки! Потайные ходы ищут!' - сразу поняла Лёлька. Бесшумной тенью скользнула она в мастерскую, такую же огромную, как и та, которую она только что покинула и, сложившись в три погибели, стала красться на голубой огонек.

При ближайшем рассмотрении у правой стены в попытке сдвинуть каменный шкаф обнаружился колдун и шестеро невысоких, но плечистых солдат в нелепых то ли халатах, то ли юбках, с дурацкими железными ушанками на головах. Оружие их - длинные прямые мечи - лежало на полу в стороне. Мечами с мебелью много не навоюешь.

Пыхтя, как свежеизобретенный Семеном Соловьевым паровой двигатель, воины боролись со шкафом высотой под потолок и длиной метров в пять. Миллиметр за миллиметром, осыпая своим содержимым супостатов при каждом толчке, тот отодвигался от стены. Колдун, жадно приникнув к образовывавшейся щели, просунул туда свой шарик и пытался что-то разглядеть.

Пробираясь мимо останков сервиза, Лёка почувствовала, как негодование вскипает у нее в душе не хуже десятка ведерных чайников. Вперив взгляд в спину одного из вояк, самого энергичного, через стиснутые зубы она прошипела непонять откуда пришедшие на ум слова:

- Чтоб тебя прострелило - в десяти местах, да с подковыркою!

В ту же секунду солдат охнул, схватился за спину, попытался разогнуться - и не смог. Попятившись, он наступил на мечи, поскользнулся, грохнулся на спину - не умея распрямиться даже в падении. Ноги его дрыгнулись, ударили под коленки товарищу, тот повалился, взмахнул руками в поисках опоры, ухватился за первое попавшееся - колдуна - и завершил падение, роняя мага на себя. Голубой шарик с пшиком рассыпался искрами и погас. Гомон испуганных, возмущенных и сердитых голосов тут же наполнил мастерскую.

'Ага, давайте, грызитесь... - злорадно подумала Лёлька, отползая на карачках к левой стене. - Погрызитесь - и валите отсюда. Нет тут ничего. Нету. Нетути от слова 'нигде'. Скачите по своей дорожке на одной ножке.'

К ее изумлению колдун пару раз подпрыгнул, испуганно схватился за ноги, словно те собирались отвалиться, и принялся озираться, будто ожидая нападения врага. Из ладони его снова выскочил голубой шар, но на этот раз с оттенком лилового.

'Нет тут никого... нет никого... нет никого... - вспоминая старый анекдот, мысленно протянула она. - В лес ушли... в лес ушли...'

Колдун - тощий маленький старичок с прищуром, словно глядел на солнце, озадаченно нахмурился, постоял, пожал плечами и что-то отрывисто рявкнул. Воины неохотно перестали пререкаться, подняли мечи и послушно двинулись к выходу. В арьергарде, согнувшись буквой 'зю', семенил солдат с радикулитом.

Не веря своим глазам, не понимая произошедшего, Лёлька привстала, затаив дыхание, вытянула шею, силясь разглядеть, нет ли в сём демарше какого подвоха... и подскочила чуть не до потолка, роняя палку.

- Ляпа, - проговорил из-за спины обиженный голос уроненного брата. - Я ждал-ждал, когда ты меня найдешь... Короче, я всё равно выиграл.

Темнота озарилась разноцветным сиянием. Лёка оглянулась, полная самых ужасных предчувствий - и ни одно из них не осталось нереализованным. В стене, ровной еще минуту назад, потайным ходом зияла дыра, а в конце коридора тревожно переливались и мигали многокрасочные линии хранилища.

- Бестолковый!!! - простонала она, хватая Ярика за руку и рывком поднимая на ноги. - Бежим!

- Не хочу в догонялки. Хочу спать, - хмуро пробормотал княжич. Лёка, рыча от ярости и страха, потащила его в проход - но тут чьи-то сильные руки вцепились в ее плечи, и радостный голос возвысился в оповещении. Из общего зала донеслись ответные крики - и топот. Все, кто сражался там против Адалета и Агафона, бежали теперь сюда. Похоже, они с Яркой только что преподнесли врагам такой подарок, о котором те и не мечтали...

 

 

- ...Пусти, пусссти, псссссти, дрррракккк!!!

Княжна Ольга пиналась, кусалась, молотила кулаком по чему ни попадя - а попадал он всё время по чему-то твердо-мягкому, словно доска, обтянутая одеялом - но дурак отпускать ее отнюдь не собирался. Напротив, с каждым ударом он крепче стискивал ее, прижимая к себе так, будто хотел сломать если не шею, то хоть несколько ребер.

Вокруг что-то свистело, рычало, гудело, визжало и стонало: то ли буря запуталась в трубе, то ли случилась попойка в сумасшедшем доме. Лицо Лёльки утыкалось то ли в грудь, то ли в подмышку ее похитителя, но даже из-за опущенных век по глазам били вспышки света, разрывавшие темноту вокруг. Сыпались искры. Метались, обливая всех раскаленными каплями, безумные огни. Обдавало то холодом, то жаром, а иногда и дождем, моментально превращавшимся в рой разъяренных иголок.

- Пссссстиииииии... - по инерции хрипела Лёлька, уже опасаясь, что противник и впрямь ее может отпустить, но схвативший ее человек пёр неизвестно куда через непонятно что, не сбавляя хода.

Бежали они так долго, что княжна успела два раза обдумать свою горькую судьбинушку, три раза мысленно отругать Ярку, вывалившегося невесть откуда непонять зачем в самый неподходящий момент, четыре раза вздремнуть и раз пять посочувствовать стиснутой между ними розовой лягухе. Время от времени она издавала то ли сип, то ли писк, и только поэтому Лёка знала, что животинка еще жива. Знание это придавало ей немного сил: ведь земноводной, когда они в конце концов куда-нибудь когда-нибудь придут, понадобится защита, а если не она, княжна Ольга, то на беднягу, в лучшем случае, наступят, чтоб не мучилась. Что иначе могло ожидать большую лягушку в Вамаяси, Лёля знала из справочника купца, который так любил цитировать князь Грановитый.

То, что идут они именно в Вамаяси, Лёка сообразила быстро: где еще люди ходят, хронически прищурившись даже впотьмах? Перспектива повидать далекую диковинную страну, по правде сказать, очень ее привлекала бы, если бы не два 'но'. Первое - на лягушек, змей и прочих тараканов ее гастрономические интересы не распространялись никогда. Вторая причина - слишком долгий путь домой, который, к тому же, было еще неизвестно как найти. В том, что она убежит от своих похитителей, особенно с таким прищуром, когда даже мамки-няньки с широко раскрытыми глазами[20] не могли за ней уследить, княжна не сомневалась ни на секунду.

Путь в Вамаяси закончился так же внезапно, как начался. Одну секунду они неслись по сдуревшему пространству и времени, другую уже шагали по ровному месту, качаясь и спотыкаясь. Еще пара шагов - и хватка ее похитителя разжалась. Лёлька, как куль с конфетами, скользнула на пол, да там и осталась сидеть. Голова кружилась немилосердно, ноги отказывались повиноваться, перед глазами всё плыло, забыв остановиться... Но имелась и еще одна причина ее покорно-беспомощного сидения под ногами у кого попало, и о ней супостатам еще предстояло узнать.

Искоса княжна зыркнула по сторонам в поисках брата - и тут же кто-то сгрузил его рядом с ней, съежившегося, чумазого, тихо всхлипывавшего, жалкого до невозможности. Довольная, Лёлька кинулась ему на шею, едва не дораздавливая бедную лягушку, обхватила руками и залилась горючими слезами в полный голос.

Ошеломленный Ярик икнул и прикусил язык.

- Реви дальше! - прошипела ему на ухо Лёка, но видя, что увещевания не в силах побороть изумление, быстро шепнула: - Спорим на пирожное, что я реву громче!

За пирожное княжич Ярослав был готов перереветь хоть водопад.

Как оказалось, слушать концерт водопада с оркестром кое-кто из собравшихся был не намерен. Над детьми угрожающе нависла тень, и визгливый голос вывалил на их головы презрительную тираду на нелукоморском языке. Наверное, это был вамаясьский. Или вотвоясьский? Или вокудаський-там? Запомнить кто из них кого захватил и чем всё кончилось, Лёлька никогда толком не могла - да и не пыталась, если честно. Можно было спросить Ярку, конечно, но портить ему вдохновение не хотелось. И прищуренными от удовольствия глазами, залитыми слезами восторга, Лёка принялась разглядывать первого поклонника их таланта.

Вамаясец щеголял в нелепом зеленом халате в еще более нелепый оранжевый цветочек, да еще и с огромными, свисавшими до пола рукавами. Волосы его, черные с проседью, были собраны на затылке в дулю, как у старушки, брови сведены к переносице, усы встопорщены, глаза сощурены, что при вамаясьском размере превращало их в едва заметные складочки между бровями и щеками. 'Еще нас же украли, еще на нас же тут всякие щуриться будут!' - возмущенно подумала Лёлька и прибавила громкости и выразительности. Исчерпав все бранные слова - или просто не в состоянии перекричать семейный дуэт, вамаясец замолчал и поднес сжатый кулак к носу мальчика[21]. Ярик на секунду замолк, посмотрел на руку говорившего, не обнаружил там ничего, даже отдаленно похожего на пирожное или хотя бы пирожок с повидлом, и деловито продолжил. Вамаясьца перекорежило. Ольга вздохнула. Конечно, иметь настолько одаренного в этом отношении брата при таких обстоятельствах было удачей, но, с другой стороны, причем с очень большой, иметь брата - мямлю, трусишку и рёву... Ну да кому дается всё и сразу? Хочешь иметь идеального брательника - воспитай его. Но пока придется заняться воспитанием кое-кого другого.

Не переставая всхлипывать, она как бы невзначай взяла один из рукавов аборигена и утерла лицо. Травяной шелк и персиковые соцветия покрылись туманом грязи и копоти. Рот усатого распахнулся, глаза округлились... Благодарно улыбаясь, Лёка высморкалась в самый пышный цветок, аккуратно скрутила рукав трубочкой и засунула ему за пояс. Не дожидаясь, пока вамаясьца хватит апокалипсический удар[22], она сцапала рукав второй и принялась обтирать физиономию брата, изредка поплевывая на сухой шелк.

Отчего обладатель зеленого халата не убил ее на месте, она поняла, когда глянула вправо. Напротив зеленохалатчика, скрестив руки на груди и не сводя с него глаз, стоял маленький старичок, тот самый, на отряд которого она напала в мастерской Адалета.

Если бы кто-нибудь смотрел на нее так, она бы не стала вытирать чужой дорогущей одежкой чумазую Яркину чушку. И даже сморкаться в рукав не решилась бы. Скорее всего.

Вамаясец в обслюнявленном и обсопливенном халате, скрежеща зубами и сверля прищуром то детей, то старичка, отошел, и Лёка впервые после прибытия в пункт назначения смогла оглядеться.

Низкие своды и полное отсутствие окон намекали, что пристанище местных колдунов располагалось глубоко под землей. Стены были украшены непонятными знаками и столбиками разнокалиберных черных загогулин на белых листах бумаги, словно ползала гусеница, вывалянная в чернилах, разведенных водкой. Ровный каменный пол пестрел затоптанными линиями и дугами вперемешку с гусеничными закорючками. С потолка свисали гроздья пузатых черно-белых фонарей в таких же следах. Через каждый десяток шагов упирались в камень напружиненными львиными ногами жаровни с горками пепла, из которого торчали тонкие курящиеся палочки. Пахло чем-то сладковатым, незнакомым, но почти приятным. В дальнем конце подземелья виднелись двери, через которые входили и выходили люди. Входившие, как правило, двигались вприпрыжку и тащили пустые носилки. Выходившие своим ходом выглядели так, будто их ураганом месяц валяло по мусорным кучам. Тех, для кого носилки предназначались, Лёка тоже увидела - сложенные ровным рядком вдоль дальней стены, они молча ждали своей очереди. Вокруг них суетились люди в таких же халатах, как их новый знакомый, только в белых, с красными и белыми каплевидными глазастыми пиявками в круге на спинах.

Старик что-то спросил, глядя на нее, но Лёка приняла самый жалкий вид, какой смогла, и прохныкала:

- Сами мы не местные, ничего не знаем, отпустите, дяденька, домой, а вам на том свете зачтется.

Старичок озабоченно покачал головой и махнул веером, невесть откуда появившимся в руке. По знаку к нему подбежали двое служанок в простых черных халатах и склонились в ожидании приказаний. Что он им наказывал, Лёлька не поняла, но когда он закончил говорить, они деликатно взяли пленников под локотки и с поклонами повлекли в другой конец подземного зала. За одной из опор оказалась скрыта маленькая бамбуковая дверь, ведущая во тьму. Ярка заартачился было, но одна из служанок щелкнула пальцами, и на ладони заплясало крошечное желтое пламя. Улыбаясь, она заглянула в лицо княжичу, но тот отвернулся и насупился. После чудес Адалета и Агафона каким-то тщедушным светильничком его было не удивить. Служанка посмотрела на Лёльку, но та постаралась превзойти брата - и это ей удалось. Лицо девушки разочарованно вытянулось, но сердца пленников остались непреклонными.

Через несколько шагов из мрака вырисовалась узкая лестница, которая после долгих кряхтений, скрипений и петляний привела их к другой двери, похожей на первую. За ней их встретила стоячая деревянная рама гармошкой с бумагой вместо стекла, большущая низкая табуретка, словно для слона, лохань и кувшин на полу, устеленном раскиданными ковриками из соломы и плоскими квадратными подушками, давно остывшая жаровня с горкой пепла и угольков, и ниша с длинной блеклой бумажной картинкой.

Служанки что-то спросили, но под взором княжны, полным укора и горечи, поникли, как ландыши на солнцепеке и удалились, не забыв, однако, просунуть в скобы засов.

Быстро обежав взглядом комнатку, Лёка убедилась, что других выходов, кроме запертой двери и забранного решеткой окна, не было. Она не сразу поняла, что свет в комнате исходил не от фонаря, а с улицы, пробиваясь сквозь полуприкрытые ставни. Неужели они шли целую ночь? Это ж сколько обратно пешком придется топать? А если они собьются с пути? А если на них нападут дикие звери? Или разбойники? Настроение ее испортилось еще больше. Только теперь она начала понимать, в какой беспросветно глубокой ловушке они оказались, и как всё безнадежно. Приключения, начинавшиеся так интересно, не имеют права заканчиваться так скверно! Но вот если бы им еще об этом кто-нибудь побеспокоился сообщить... А если отсюда вообще не удастся удрать? С таким тюхой, как Ярка, далеко не убежишь, а без него она и с места не сдвинется. Какой-никакой, хоть и чаще никакой, чем какой, а брат он ей. А это значило, что оставаться им придется здесь на очень и очень долгий срок. Настолько долгий, что захотелось прямо сейчас присесть куда-нибудь в уголок и нареветься вволю - по-настоящему. Пока вражины не видят.

Прижимая одеяло с притихшей лягушкой к груди, она огляделась в поисках подходящего места для рёва, но увидела Ярика - подавленного, растерянного - и недовольно поджала губы. Кажется, ревение откладывается. Только начни - он подхватит, и не успокоишь. И потом, она тут - старшая сестра, а значит авторитет, пример для подражания и просто средоточие безграничной власти, хотя единственное, что ей сейчас хотелось - пожалеть себя, если уж никого другого, готового ее пожалеть, поблизости не находилось. Ой, ноблесс, ноблесс...

Она развернула одеяло, вывалила лягуху на пол, и растянулась, как шкура самой себя - только лапки нервно подергивались.

- Укачало, - посочувствовала княжна, погладила по мохнатой розовой голове и получила в ответ расфокусированный взор зеленых как болото глаз.

- Погуляй, - бережно подтолкнула она лягушку ногой, но та одарила ее оскорбленным взором, развернулась и сделала попытку забраться по подолу ночной сорочки обратно на ручки.

- Хуже Ярки, - проворчала Лёлька, но зверюху свою подняла и снова прижала к груди, как куклу, и погладила. Лягушка замурлыкала, и девочка чуть не уронила ее, но вовремя поймав за заднюю лапу у самого пола, снова прижала к груди и сконфуженно извинилась. Лягуха тихо прихрюкнула, свернулась клубочком и снова замурчала. Как ни странно, она была теплая и пахла травами и лесом после дождя. Запах был приятный, навевал воспоминания о доме и лете в чащобе в гостях у маминой троюродной бабушки Ярославны. Как давно это было... целых шесть месяцев назад... и случится ли когда-нибудь снова?..

Ярик, тоже обследовавший место заключения, пришел к выводам и расстройствам иного рода.

- Поесть ничего нигде нету, - сообщил он хмуро. - И кроватей нет. И стульев. И игрушек. И книжек.

- Мы в плену, - поучительно сказала она, - а в плену людей и должны плохо кормить, лишать удобств и чтения[23].

- Тогда не хочу в плен. Хочу домой. И спать. И вообще...

Нижняя губа брата снова задрожала - теперь абсолютно без подкупа и пари. Вздохнув о тягостях жизни человека, когда кроме борьбы с узкоглазыми супостатами ему приходится еще и утирать нос нытику-братцу, Лёка сурово проговорила:

- Не вой. Домой мы убежим, но позже. А пока мы должны притворяться послушными, держать уши востро, глаза - разутыми, а рот - на замке. Чтобы усыпить бдительность. Понял?

- Значит, они нас надолго украли? - понуро спросил Ярка, только теперь, услышав слова авторитета, смиряясь с неизбежным[24].

- Угу, - девочка опустилась на нелепую табуретку - единственный в комнате предмет, подходящий для этой цели, и похлопала рукой рядом, приглашая брательника приземляться. Тот сел, сплел пальцы в замок, оперся локтями о колени и повесил голову.

- Когда папа с мамой за нами придут, ох и ругаться будут... - пробормотал он.

- Они не ругаться, они будут рвать и метать... - самодовольно поправила его сестра. Ярик страдальчески побледнел.

- ...Двадцать раз еще эти узкоглазые пожалеют, что с нами связались! Будут знать, что такое Лукоморье!

Брат с облегчением выдохнул:

- А-а, ты про этих... А я про нас.

- А нас-то за что ругать? - удивилась княжна.

- Не знаю, - вздохнул брат. - Только когда мы во что-нибудь вляпываемся... вернее, когда ты меня во что-нибудь вляпываешь... они всегда ругаются. Конечно, я читал в одной книжке, что это они так нас любят и воспитывают. Но всё равно. Ругаться можно было бы и поменьше. А воспитывать - пирожными.

Но Лёлька его ламентаций не слушала. Одна мысль ухватила ее внимание и овладела воображением.

- Так ты думаешь, что они за нами придут? - загорелись надеждой ее глаза.

- Ну да, - Ярик воззрился на нее с недоумением. - А как же иначе? Ведь должны же они нам сказать, какие мы неслухи, и сколько раз они предупреждали не лезть, куда нас не просили.

- Ха, нас! Куда тебя не просили! - обиженно припомнила Лёка. - Если бы ты сидел там, где я тебя оставила, они бы меня не нашли!

- А если бы ты нашла меня, я бы сидел там, где ты меня оставила!

- Если бы... то... где... ты... - после нескольких бесплодных попыток осознать, что сказал брат, княжна махнула рукой: - Ладно. Какая теперь разница... Пойдем лучше спать.

- На чем? - Ярик хмуро обозрел полное отсутствие мебели.

- На табуретке, - предложила сестра, и Ивановичи перешли к подготовке ко сну...

 

 

Пробудились они не столько от скрипа открываемой двери, сколько от треска рвущейся плотной бумаги, грохота падающих деревяшек - и тела посущественней. Пока голос с уровня пола упражнялся в проклятиях, а упавшее тело - в попытках подняться, кто-то нашел путь к окну и распахнул створки ставней настежь, впуская в комнату свет и благоухание теплого дня. Не выспавшаяся на табуретке, жесткой несмотря на собранные с пола подушки, княжна приоткрыла глаз и надула губы: толпа у входа напоминала делегацию бояр после одной из их с Васильевичами эскапад. И воспоминания эти были не из приятных.

Павшего визитера торопливо поднимал и отряхивал высокий охранник в черном и с длинной прямой саблей на боку, а вокруг, как раненая птица, метался и причитал холеный молодой человек в щегольском вышитом красном халате, подпоясанном широким черным кушаком. Девушка, открывшая ставни - вчерашняя служанка, узнала Лёлька - украдкой обменялась смеющимся взглядом со стражником и замерла лицом к окну, то ли изучая происходившее на улице, то ли скрывая улыбку, обслуживающему персоналу в адрес хозяев недозволительную.

- Чего там, Лё? - сонно пробормотал Ярик из-за Лёлькиной спины.

- Ходоки, - скупо ответила Лёка и, не поднимая  головы, стала ждать развития событий.

А они с этого момента развивались быстро. Пострадавший от лукоморской мины-ловушки старичок - вчерашний, добродушный, тоже узнала княжна - был поставлен на ноги, отряхнут, халат на нем поправлен, прическа приглажена, и не успела Лёка пожалеть, что это оказался именно он, как с крайне неодобрительной миной на физиономии морщинистой, как изюм, он подсеменил к ним[25] и принялся что-то гневно лопотать, указывая то на деревяшки и раму, о которые споткнулся, то на пол, то на них.

- Чего-чего?.. - от голоса, мелодичного, как пила, наткнувшаяся на гвоздь, окончательно проснулся даже Ярик.

- Не знаю, - всё так же не вставая, Лёлька умудрилась пожать плечами под одеялом. - Может, сердится, что дрова не покололи, пол не подмели и пыль не вытерли?

- В плену полы не подметают. Я читал, - злорадно заявил княжич, крайне не любивший убирать свою комнату, и в первый раз за несколько часов подумал, что в их положении есть и свои плюсы.

Видя, что тирада не производит впечатления, старикан ткнул пальцем в картинку, висевшую на стене ниши, куда они перетащили табуретку, чтобы не свалиться со скользкой лакированной поверхности во сне.

- А сейчас чего говорит? - спросил Ярик единственного специалиста по вамаясьскому языку в округе.

- Что надо было рисунком укрыться? - нерешительно предположила Лёка, удивляясь не столько старческим перепадам настроения[26], сколько варварским обычаям этой страны.

Старик возвысил голос еще более, взметнул руци горе, вопрошая о чем-то потолок, и в первый раз за утро Лёлька приняла вид оскорбленной невинности[27] - с потолка они точно вчера ничего не брали. Истратив все слова, старик ухватил ее за плечо - и отдернул руку. На грудь Лёльке из подмышки выскочила розовая лягуша, оскалила зубы, ощетинилась и зарычала. Старик взвизгнул, замахал руками - и вокруг пальцев закружились лиловые искры. Ярик ойкнул, лягушка сжалась для прыжка, Лёка - для пинка... и тут чья-то тонкая сухощавая ручка легла на плечо разбушевавшегося деда. Тот обернулся, отступил в сторону, и перед удивленным взором ребят предстал второй старичок - точная копия первого. Не говоря ни слова, он достал из широкого рукава две привязанные к шнуркам металлические полоски с нацарапанными на них закорючками и с поклоном надел их на шеи Ивановичам.

- Раз, раз, раз... - деловито проговорил он. - Приём...

- Что? - нахмурился второй старик.

- Ну и приём ты оказываешь нашим маленьким гостям, брат, говорю я, - покачал головой он.

- Гостям?! Да бешеные обезьяны из леса имеют лучшие манеры! Ты посмотри! Они специально подложили подушки под дверь, чтобы я о них споткнулся, когда буду входить! Они спят на столе! На пуфах для терпеливого сидения! Затащив его в токонаму, нишу красоты, предназначенную для созерцания картины! А погляди, что они сделали с амадо! Они испортили его! Изгадили углем!

Следуя направлению указующего перста, второй старик глянул на кучу обломков, валявшуюся  у двери.

- И порвали, вижу.

Первый старик сконфузился и сбавил громкость.

- Это я порвал. Когда оно на меня упало. А потом я на него.

- Так значит, оно всё равно испорчено.

- Да! Ими! - громкость вернулась к прежнему уровню. - И я считаю, что в этом вертепе невежества и невежд благопристойному человеку делать нечего. Не опаздывай, брат.

- На Совет Повелителей палат?

- На встречу с советом Девяти Вечных и их первых учеников. Хотя, должен сказать, после вчерашней авантюры... - тут вамаясец сделал многозначительную паузу, - их стало вполовину меньше. В очень большую половину, если быть точным.

На этом, бросив косой взгляд на брата, он сунул руки в рукава, кольнул взглядом притихших детей и покинул комнату с горделивым достоинством человека, изо всех сил делавшего вид, что это кто-то другой десятью минутами раньше выставил себя на посмешище врагов и друзей. Хотя, подумала Лёлька, друзей у такого гуся вряд ли было много.

Благообразный приспешник и воин последовали за ним, оставив с пленниками служанку и второго старичка. Он подошел к останкам баррикады, наклонился и принялся разглядывать то, что разглядыванию еще поддавалось.

- Художник, расписавший это амадо, огорчился бы: созданная им гармония гор и цветущей сакуры изменена безвозвратно. Кто это сделал, дети?

Взгляд его остановился на Лёльке, вернее, на ее лбу, глазах и кончиках пальцев - всему, что выставлялось наружу.

- Ну, я, - пробурчала она, и даже из-под одеяла чувствовалось, как хмуро выпятилась ее нижняя губа, готовясь к обороне. Старик склонил голову и прищурился.

- Ай-яй-яй, девочка. Ай-яй-яй. Как тебе не стыдно, - взгляд его стал осуждающим. - Такая маленькая, а...

- Это я! - отчаянно пискнул Ярик из-за ее спины.

- Молчи, - прицыкнула Лёка через плечо, и княжич испуганно смолк.

- Ну стыдно мне. Ну дальше че? - зыркнула княжна на вамаясьца как в прицел арбалета.

- Ваша картинка недоделанная была. Много места чистого и ничего интересного, - упрямо пробормотал Ярик из-за широкой сестринской спины и удостоился тайного пинка под одеялом.

- Вот-вот! Зато теперь она стала гораздо красивее. А что порвалась, так мы не виноваты. Это ваш... боярин ее себе на голову надел, когда о свои же тюльки споткнулся. И что вы на это скажете? - насупилась Лёлька.

- Скажу, что у тебя растет храбрый и талантливый брат, - проговорил старик, взглядом указывая на предательски вымазанный углем край одеяла Ярика, и пока опешивший мальчик моргал и хватал воздух ртом, продолжил:- А сейчас... не в упрек, а из любопытства... я хочу спросить, для чего вы поставили амадо и подушки под дверь.

- Что?..

- ...и что?..

- И что из них что? - на всякий случай уточнила Лёлька, подозрительно рассматривая руины у входа.

- То, что вы назвали тюльками - подушки. Вамаясьские девушки спят на них, чтобы не испортить прическу. А амадо - это ширма с картиной.

- Поставили, чтобы нас не застигли врасплох, - сурово изрекла княжна. - Маленьких вдали от родителей каждый обидеть норовит.

- Я весьма сожалею, что пришлось вас забрать вместо амулета Тишины, - старичок опустил глаза.

- Так вчера ночью... Это были вы... или тот?

- Вчера ночью был я. А мой брат не 'тот'. Его почтенное имя - Нивидзима Кошамару, а моё - Нерояма Кошамару. К имени старшего в Вамаяси из уважения принято добавлять 'сан'. Теперь вы всё знаете, и у вас больше не будет оправдания нарушению этикета, - строго произнес он.

- А изобретатель этикета, король Этики Этикет Семьдесят Пятый говорил, что этикет не нарушен, пока нарушение никто не заметил, - дотошно уточнил Ярик из-за спины сестры.

- Правитель Этики познал дзынь, - уважительно склонил голову Нерояма.

- А вот как нас зовут, никто, значит, познать не хочет, - практически ни на что не намекая, заметила Лёлька.

- Хочу, - улыбнулся старик. - Именно об этом я и собирался спросить, а также имена мужчины и женщины, которых Яшмовый Владыка благословил такими детьми.

Лёлька, впервые услышав о себе как о благословении от человека, который с ней знаком дольше пяти минут, от неожиданности открыла рот - и упустила момент...

- Меня звать Ярослав, а это моя сестра Ольга. Ивановичи мы. Наш папа - младший брат лукоморского царя, а мама - единственная сестра царя Лесогорья.

...и так с открытым ртом - но уже от растерянности - она наблюдала, как все ее хитрые планы и конспирация, кувыркаясь и рассыпаясь на мелкие кусочки, полетели в трам-тарарам, как выражался дядя Олаф.

- Дядя Кошмару, - начал было Ярик, но старик его прервал, погрозив пальцем:

- Что надо добавлять к имени старшего?

- Сан, я помню. Только не знаю, какой у вас сан, - проговорил Ярка.

- У меня нет сана, Ярослав-тян. Я просто один из Девяти Вечных.

- Как царь Костей?! - восхищенно вытянул шею Ярик.

- Царь... чего? - опешил старичок.

- Не чего, а кто. И где. И как мы будем к имени добавлять сан, если его у вас нет, я тоже не поняла, - надулась Лёлька.

- Сан - это приставка, а не должность и не чин, - понял причину недоразумения старичок. - Кошамару-сан, к примеру.

- А-а...

- А Костей - это царь страны Костей, только он умер давно, хоть и был бессмертным, - в ответ милостиво объяснила княжна.

- Отчего?

- Не поладил с нашими родителями и дядей Агафоном, - как можно небрежнее проговорила она.

- Они все маги? - насторожился Вечный.

- Нет, только дядя Агафон. А маму просто расстраивать не рекомендуется. Если папы рядом нет, - проинформировал Ярик.

- Это вредно для ее здоровья?

- Это вредно для здоровья расстраивающего. А когда папа рядом, есть надежда просто на тяжкие телесные повреждения, - самодовольно ухмыльнулся Ярослав.

Старик приподнял и опустил брови, словно удивляясь, а Ярик продолжил допрос:

- А что такое амулет Тишины? И зачем вы приходили к дедушке Адалету и дяде Агафону?

- Они ваши родичи? - как охотник, почуявший добычу, прищурился старик.

- Нет! - торопливо замотала головой Ольга, надеясь еще что-то спасти. - Они...

- ...Самые лучшие друзья родителей. И они для них... и для нас... что угодно сделают, - горделиво закивал Ярик, разравнивая земельку на могилке ее стратегии и тактики.

- Вот как, - глаза Нероямы, и без того шириной не страдавшие, задумчиво прикрылись. Старик замолк. Минуту подождав, Ярик встревоженно привстал и заглянул ему в лицо - не уснул ли их собеседник, но тревога была напрасной. Черные глазки Кошамару блеснули и снова опустились. Старичок повернулся к окну, где в ожидании приказаний стояла девушка, и проговорил:

- Я покидаю вас. На полдень назначены выборы нового Извечного вместо безвременно погибшего вчера Неугроби Шизуки, да отправится прямиком на гору Праведников его душа... тем более, что это всё, что от него осталось. Чаёку-тян поможет вам умыться, одеться и пообедать.

- Но у нас нечего есть!

- И нечего надеть!

- Первое легко исправляется, стоит лишь моей младшей ученице позвать слуг из-за дверей. Что касается второго, мы нашли для вас кое-какие наряды, но, в свете последних известий о вашем царственном происхождении придется изменить и преумножить ваш гардероб. И палаты тоже. Какие вы предпочли бы? С видом на гору? Сад? Пруд? Канал? Храм?

- Библиотеку, - буркнул помрачневший мальчик.

- Где такие располагаются?

- В Лукоморске.

- Я должен посоветоваться кое с кем, прежде чем дать вам ответ, - развел сухонькими ручками старичок. - Но в остальном, я надеюсь, ваше пребывание при дворе Вамаясьского императора станет для вас незабываемым.

- И для вас тоже, Кошамару-сан, - приподнявшись на локте, Лёлька почти успешно сделала книксен. Старик, не уловив угрозы, улыбнулся и поспешил прочь, а княжна, не откладывая, приступила к исполнению своего нового плана, заключавшегося всего в нескольких словах.

'Кто не спрятался, я не виновата'.

Ярик же, воодушевленный призрачной надеждой возвращения домой, расплылся в улыбке.

 

 

*     *       *

 

Зелено-коричневое... шелестящее... Перед Сенькиными глазами закружилось всё на несколько секунд, но не успела она даже покачнуться, как мир остановился и оформился в лес и заросли травы и кустарника, пышным одеялом укрывавшие камни. Подозрительно плоские и вертикальные. Развалины дома? Дворца? Присмотревшись, на затянутых мхом стенах она различила человеческие фигуры и большие, как тележные колеса, лица.

- Храм какой-то, - подтвердил ее подозрения голос Ивана. Оглянувшись, она увидела, как ее благоверный с Агафоном разглядывали такую же стену в десятке шагов за ее спиной.

- Место силы, - снисходительно пожал плечами его премудрие. - Конечная. Вылазьте.

- Куда? - уточнил Иванушка.

- Ну... По направлению к столице Восвояси, наверное? - уже не так уверенно проговорил маг. - Думаю, Девять Вечных при императоре обосновались, император - в столице, так что... логика, однако!

- А где сей стольный град располагается? - чуть более брюзгливо, чем хотела, царевна присоединилась к беседе. - В какой стороне по отношению к этому забытому месту отправления культовых потребностей населения?

Агафон почесал в затылке и зашевелил губами, Иван наморщил лоб и заморгал, вызывая в памяти карту Белого Света, и почти одновременно оба ткнули пальцами в направлении столицы. И может, один из них даже угадал, потому что направления те были прямо противоположными.

- Понятно, - вздохнула Серафима, закидывая за плечи свой мешок. - Тогда поступим предельно тупо.

- Это как? - подозрительно прищурился чародей.

- Выясним местоположение путем опроса местного населения.

- Где население? - настороженно заозирался Иванушка.

- А вот это нам и предстоит выяснить в первую очередь. Идем.

- Погодите! - спохватился его премудрие. - Заклинание языка забыли!

- Да?.. - переглянулись лукоморцы. - Но Ярославна давала амулеты... правда, давно, но...

- Вамаясьский язык не входит в стандартный пакет стандартного языкового заклинания, - сообщил Агафон, и по лицу его было видно, что эта новость далеко не открывала сегодняшний список хороших известий.

- А ты сможешь?.. - осторожно поинтересовался Иванушка, с трудом балансируя на грани двух желаний - скорее бежать на розыск аборигенов и не обидеть друга. И по изменившемуся выражению агафоновой физиономии понял, что погнавшись за двумя зайцами...

- Я имел в виду, сможешь ли ты быстро... - поспешно начал он компенсирующий маневр, и был вознагражден вселенской печалью, омрачившей благородные черты Агафонова лица.

- Быстро... Всё и всем надо быстро... а потом приходят с жалобами... претензиями... рукоприкладством...

- Когда это?!.. в последний раз то есть...

- Пожалуйста?

- Ну хорошо. Быстро так быстро, - смилостивился великий чародей, опустил в траву мешок, сосредоточился и принялся водить перед собой руками, точно изображая слово 'рябь'. Островок радиусом метра в три очистился перед ним от зеленой поросли в мгновение ока. На обнажившейся земле он торопливо начертил септограмму, собрал амулеты друзей, добавил к ним свой и поместил в середину. Уверенными движениями прутика он закрыл септограмму, нарисовал недостающие символы, выудил из рукава любимую шпаргалку и прошептал:

- Лингвомагия...

 

 

Когда заклинание было закончено, и подновленные амулеты заняли места на шеях хозяев, Серафиме пришла в голову еще одна тревожная мысль.

- Слушайте, ребята, - проговорила она таким голосом, что ребята прислушались мгновенно. - Насколько я знаю, вамаясьцы от нас отличаются не только языком.

- Н-н-ну да, - вызвав перед мысленным взором картинку из справочника купца, неохотно подтвердил Иван.

- Ты это к чему? - полный недобрых предчувствий, вопросил волшебник.

- К тому, Агаша, что на нас с нашей кожей, волосами и глазами будет пялиться всё Вамаяси. И незаметны мы будем, как слоны в курятнике.

Иван, понимая справедливость предчувствия, погрустнел. Агафон, видя ход Серафиминой мысли, скривился, но на всякий случай спросил:

- И что ты предлагаешь?

- Ты сможешь наложить на нас иллюзию?

Чуда не случилось. Мысль царевны пришла именно туда, куда было надо. Или не надо? Его премудрие вздохнул, второй раз поставил мешок на траву и потянул из рукава шпору.

- Заклинание иллюзии... групповое... простое... низкоэнергетическое... с минимальным резонансом... простое, кабуча, я  же сказал!

Иванушка опасливо покосился на товарища, углубившегося в дискуссию с куском волшебного пергамента на предмет легкости некоторых заклинаний в частности и теории относительности вообще.

- А ты уверена, что мы бы привлекали настолько много внимания? - спросил он супругу.

Та была уже готова обдумать свое предложение еще раз и придти к новым выводам, но тут маг выпрямился и обвел друзей горделивым взором. Те попятились. С видом 'подзняк метаться, сами просили' тот растопырил руки и всей позой своей намекнул, что желающие получить новый имидж могут пройти в центр септограммы. Серафима, сотню раз пожалев о своих словах, с видом невинного праведника, всходящего на костер, взяла мужа за руку и потянула в середину Агафонова чертежа. Сам чародей последовал за ними, на ходу подыскивая наиболее вероятные ударения к незнакомым словам на шпаргалке.

- Ничего, - сжимая обмякшие пальцы жены, прошептал Иванушка в порядке успокоения. - Если что-то пойдет не так, то оно пойдет не так для всех нас.

- Твои способности к утешению мятущихся душ сравнимы только с твоим оптимизмом, - загробным голосом промычала царевна, прикрыла глаза, дабы не испытывать лишний раз свою нервную систему, и приготовилась к овамаясиванию.

На удивление, заклинание сработало как надо всего с четвертого раза[28], и Агафон, сияя, как трехведерный самовар, раскрыл септограмму и сделал широкий приглашающий жест:

- Добро пожаловать на родину в Вамаяси, земляки!

Супруги вышли, настороженно разглядывая друг друга и его премудрие, но подвоха не находили. Желтая кожа, густые черные волосы, узкие глаза, высокие скулы, носы кнопками... Правда, одежда лукоморско-забугорская, ну так ведь вамаясьцам одеваться в импорт никто не запрещал, а что на себе никаких изменений видно не было - но это иллюзия, и так и должно быть, заверил всех Агафон. Так иноземно одетыми вамаясьцами они и двинулись на восток через лесную чащобу: сперва по звериной тропке, потом по тропе собирателей даров джунглей, затем - по узкой дорожке, нескоро, но влившейся в дорогу пошире. Колеи от колес и вытоптанная середина говорили о том, что люди здесь - довольно частые гости, а скоро обнаружится и деревня, где они купят коней, расспросят направление, и тогда - держитесь, Бессмертные.

Первые аборигены встретились им часа через два пути по дороге. Крестьянская семья за плугом, влекомым огромным волом, остановилась и с приоткрытыми ртами уставилась на прохожих.

- Бог в помощь! - Иванушка решил не откладывать налаживание лукоморско-вамаясьских отношений в долгий ящик.

Крестьяне бухнулись в борозду и под круглыми соломенными шляпами стали похожи на семейство грибов.

- Эй, вы чего? - встревожился царевич и, не дожидаясь ответа, потащился по свежевспаханной земле к залегшему семейству. Сенька и маг устремились за ним.

Их встретили пять пар испуганных черных глаз, расширившихся почти до забугорного стандарта красоты.

- Вам плохо? Или потеряли что? - заботливо склонился над ними Иван, заодно пытаясь рассмотреть, не валяется ли чего мелкого и рассыпанного под ногами. Но кроме высыпавшегося из мешка посадочного зерна не узрел ничего.

- Извините, но если у вас всё в порядке, не подскажете ли вы, где находится ближайшая деревня? - продолжил он дипломатические усилия. Старый крестьянин в синем халате и таких же шароварах, завязанных на щиколотках веревочками, не поднимаясь с колен, сложил молитвенно руки перед собой и оскалился. Возможно, это была улыбка.

- Харасё всё, насяльника, сипасиба, надаровья, пазялуся...

- Ч-чего?.. - лукоморцы переглянулись.

- ...Деревня харасё, бальшой деревня, у-у-у! Недалеко идтися! С горки сипустися, на горку поднимися, деревня харасё! Харасё?

- Харасё, - ошарашенным эхом ответил Иван. - Сипасиба.

- Ну если вам точно от нас ничего не надо... помощи там какой... - неуверенно проговорила царевна[29] и получила в ответ энергичное семейное головотрясение, к которому присоединился даже вол.

Не желая расстраивать загадочных крестьян, путники вернулись на дорогу и зашагали в указанном направлении.

- Как-то странно они разговаривают, вам не показалось? - заметила царевна, оглядываясь на еле видного уже вола. Он стоял на месте, терпеливо опустив морду. Землепашцев не было видно и в помине.

- Может, это какой-то местный диалект? - предположил ее муж.

- Или сами они того... ку-ку? - чародей покрутил пальцем  виска. - Это объясняло бы всё. И что на колени упали при нашем приближении, и что говорят как умственно отсталые, и что нормальных с ними рядом не было. Может, это такой обычай - сумасшедших отдельно держать. Кому охота с чокнутыми работать?

- Может, - пожали плечами супруги и прибавили шагу. Отдохнуть в трактире, а пуще того - разжиться скакунами, не терпелось уже всерьез.

Искомая деревня обнаружилась там, где ее обещали. Начинаясь на плоской вершине большого пологого холма, она спускалась к реке, лениво огибавшей его у подножия. Дома - одноэтажные, покрытые бурыми черепичными крышами с кокетливо приподнятыми уголками, чередовались с сараями, навесами, амбарами, перемежались заборами, образуя невообразимо кривые улицы и переулки. Со дворов доносились голоса женщин и детей, скрипы, стуки и бряки обыденного деревенского дня, полного однообразной, но необходимой работы. Пару раз навстречу им собирались попасться люди, но, завидев их издалека, тут же спешили свернуть в какой-нибудь двор или переулок.

- Кажется, я понял еще один вамаясьский обычай, - пробормотал маг, утирая пот с грязного лба и оглядываясь в поисках трактира. - Перед тем, как заложить деревню, они поят змею вином и пускают ползать по выбранному месту. И где она протащится, там улицы и прокладывают.

- И второй обычай, - задумчиво подхватила Серафима, - держаться от пришлых подальше. Может, вамаясьцы в конце концов не такие уж и тупые.

Впрочем, удивление их несколько улеглось, когда в центре деревни нашелся храм, колодец - все под такой же забавной крышей, как и дома - и трактир. Как именовался он на местном наречии, они не ведали, но суть заведения, где усталые путники могли отдохнуть, поесть, узнать о дороге, покупке коней, новостях и просто сплетнях, от перемены географии не менялась.

- Ни окон, ни дверей... В смысле, ни стульев, ни столов... - утверждаясь в мысли, что все-таки вамаясьцы с головой дружили не очень, пробормотала Сенька, рассматривая квадратные низкие табуретки и соломенные коврики, разбросанные по полу там, где в нормальном кабаке была бы нормальная мебель. На стенах висели развернутые красные свитки, испещренные желтыми каракулями, под пристальным взглядом неожиданно складывавшимися в слова. У дальней стены на полу на корточках за похожей табуреткой, только сделанной и полированного спила огромного дерева, сухощавый пожилой вамаясец развешивал чай на крошечных весах. За спиной его над холодной костровой ямой висел пузатый медный чайник, а вдоль стен на полочках расположились разноцветные коробки вперемешку то ли с крохотными чашечками, то ли с большими наперстками и под стать им миниатюрными разноцветными чайничками. Рядом сидел мальчик с нарядным глиняным горшочком в руках.

- Добрый день, хозяин, - с порога начал Иванушка, обводя любопытным взглядом зал, погруженный в полумрак. Вамаясец оторвался от своего занятия, бросил один взгляд на вошедших - и грохнулся выбритым лбом о табуретку, переворачивая весы, чай и приготовленные коробочки. Мальчик моментально последовал его примеру.

- Э-э-э! - воскликнул Иванушка, но прежде, чем успел схватить трактирщика, тот стукнулся лбом о стол еще два раза.

- Вы чего?.. - вопросил он, с трудом прикусывая на языке продолжение: '...с ума тут все посходили?'

- Недостойная Чай Бу Хай насяльника челом бьет! - сообщил хозяин, верноподаннически заглядывая ему в глаза.

- Не надо меня челом бить! - замотал головой Иван. - И вообще никак не надо! Мы - путники, зашли перекусить, передохнуть...

- Глязная салая эта - свинарника вонюсяя! Насяльника к сталоста ходить, посьтенная Я Синь Пень! Его фанза халосяя! Для насяльника вамаяси сталоста самая лусяя дать! Сталоста рада будет! Сясье будет! Посёт всей фанзе! - испуганно затараторил трактирщик, словно гости пригрозили поджечь его заведение. По движению бровей вамаясьца мальчик бросил горшок, вскочил и в вихре шаровар, панталет и халатных пол вылетел на улицу. Не иначе, как радовать Синя Пеня готовым свалиться на него счастьем.

Царевна нахмурилась. Или это была деревня сумасшедших, или что-то тут было не так. И провалиться ей на этом месте, если магия его премудрия не была здесь замешана.

- Агафон, - сквозь стиснутые за представительской улыбкой зубы промычала она. - А ты уверен, что мы выглядим и говорим как вамаясьцы?

- Сима, ты ж не глухая и не слепая, - раздраженно скосил он на нее глаза. - Вот тебе вамаясец. Найди десять отличий.

- У него лоб бритый, во-первых, а у вас нет. Во-вторых, у него коса в шишку на макушке замотанная. В-третьих, затылок у него бритый тоже. В-четвертых, если кто-то из нас так сядет, как он, и просидит пять минут, то не встанет. В-пятых, если он слышит мою речь так же, как я слышу его, не удивлюсь, если он принимает нас за слабоумных. Или иностранцев. И неизвестно, что хуже. И это мы еще их женщин не видели, так что про себя я молчу. И ты совсем-совсем уверен, что в слове 'ханью' языкового заклинания ударение на 'ю'?

- Это был риторический вопрос, а не экзистенциальный, - обиженно буркнул чародей. - И если кое-кто тут такой умный...

- Умный у нас тут ты. А я эрудированная. Если ты это хотел услышать.

- Я вообще ничего не хотел!

- Ребята, Сеня, Агафон, пожалуйста!.. - обернулся к ним Иванушка со страдальческим видом. - Я, конечно, понимаю, что мы тут все немного более чем немного нервные... но...

- Извини, Агаш, - лицо Сеньки из сердитого сделалось усталым и несчастным. - Я веду себя как мегера.

- Нет, это ты меня извини, - понурился маг. - Наверное, было бы действительно лучше, если бы с вами отправился Адалет. Бытовая магия всё-таки не моё. Не со свиным рылом в калашный ряд.

- Отставить пораженческие настроения, как говорит Граненыч! - ободряюще улыбнулся ему Иванушка.

- Прорвемся, - сжала царевна плечо друга. - А заклинание потом ты попробуй переналожить, ладно? Я это слово... ну или похожее... от вамаясьских купцов в детстве на ярмарках часто слышала, вот и запомнилось.

- Ну вот, всегда так, - усмехнулся Агафон. - Это я должен вас утешать и воодушевлять, а не вы меня.

- У нас просто практики больше, - шкодно подмигнула ему Серафима, и маг невольно хохотнул.

Тем временем, несмотря на свои же слова о том, что его заведение - свинарник, и не переставая хулить себя, свою чаевню, деревню и весь Белый Свет скопом, непригодные для пребывания таких возвышенных персон, как его посетители, Чай Бу Хай поставил воду кипятиться и жестом фокусника расположил перед гостями россыпь коробочек.

- Сясьмин чай, хризаньтем чай, розя чай, лотусь чай, перисик чай, силива чай, импирь чай, земиляника чай, силива, розя и перисик... хризаньтем, сьсьмин, розя и сиповника... - затараторил он, при каждом слове с поклоном указывая на свой ассортимент. Принимая ошарашенное молчание гостей за недовольство, он закачал головой, убрал эти коробочки, выставил новые и продолжил, с каждым новым предложением волнуясь всё больше: - Маньго чай! Мятя чай! Золётой корень чай! Линьмон чай, женьшень чай, перисик, манго, сясьмин и розя чай!..

- Вот этот, этот и этот, - ткнула Сенька наугад, только чтобы он успокоился.

- Халёси выбора, насяльника, пиривасходная вкуса, утаньсённая, восхитительная, настоящая знатока! - завел он глаза под лоб точно в экстазе, расплылся в улыбке, как квашня на столе, и принялся засыпать содержимое коробочек в свои почти игрушечные чайнички.

Гости, чувствуя себя перед сидевшим на корточках Бу Хаем как школяры перед кафедрой учителя, решили последовать его примеру. Они опустились на коврики из соломы, помялись, повозились, складывая под собой ноги так и эдак[30] и, устроившись в конце концов по-тамамски, вежливо воззрились на трактирщика, не совсем понимая, что им делать теперь. Запрошенных еды и отдыха им не предоставляли, только обещали, но и то прибытие торжественной делегации старосты отчего-то задерживалось, и с каждой минутой идти на поиски удобств или просто ужина становилось всё более неловко - особенно при таком улыбчивом энтузиазме чайного мастера.

Словно забыв о гостях, он переливал воду из разных кувшинов из чашки в чашку, сливал ее, наливал снова, показывал чашки десятками, невзначай погружая ошалевших путников в такие дебри глинодобычи, обработки, обжига и глазурования, что иному забугорскому землезнатцу и гончару и не снились. Когда же медный чайник запыхтел, хозяин примолк, навострил уши и, услышав что-то доступное одному ему, воскликнул:

- Слысите? Чу... Сюма ветра в ивах... в тутовнике... в бамабуке... В сёсьнах! Вода сварилася!

И проворно сняв чайник с огня, принялся разливать сварившуюся воду по глиняным чайничкам. Пару минут спустя, когда чай напарился, вместо того, чтобы разлить его по чашкам и спокойно выпить, Бу Хай принялся распределять его по всему своему ассортименту чашечек, способному посрамить посудную лавку.

- Есили мы нальем этот чай в эту чаську... а она из гилины хёлёдного севера... аромата будет такая... - азартно совал он одну чашечку-наперсток под нос то Агафону, то лукоморцам.

- Ну, чай, - искоса переглянулись мужчины.

- А есили налить этот же чай в сяську из гилины, привезенной с юзьных склонов холма Пиредков... Сюсьтвуете? Сюсьтвуете?! Иная запаха совсема!

- Ну, чай...

- Есили в сяську из зёльтой гилины, сьто привозят из Таньваня... Сюсьтвуете? Сюсьтвуете?! Силовна другая сорта!

- Ну, снова чай...

- Сделайте умные лица и кивайте! Не позорьтесь перед державами! - прошипела им царевна, хоть сама чувствовала себя не дегустатором, а лопухом, обжуливаемым в уличную игру в три стаканчика. Только тут от нее требовалось угадать, где наилучший чай. После пятой попытки она начинала понимать, что найти яблоко у площадного мошенника со стаканами было гораздо проще.

- С казьдой заварькой зеленая чая становися темнее. Обратите винимание! Света бедра трехидневного оленёника при перивой, света хребита малидого фореля - при виторой, света глазя императорсикой лани - при тиретьей!

- А у нас наоборот, как правило, получается, - смущенно хмыкнул Иван.

- И вообще я не понял, - насупился Агафон. - Если уж нас жрать не кормят, так хоть чаю-то сегодня дадут?

Бу Хай испуганно расширил глаза, забыв про чай, и сделал попытку стукнуться лбом о столик: Иванушка еле успел подложить ладонь. Сенька же, решив, что если ужин не идет к путешественникам, то и не надо, потому что у них свой есть, запустила руку в мешок и, немного порывшись, выложила на стол чайному мастеру полголовки сыра, круг копченой колбасы, четыре помидора, маринованные грибы в горшочке, соленые огурчики - в другом, черный каравай, пирожки, сахар и бутылку лукоморского плодовоягодного. При виде изменившегося натюрморта его премудрие ожил, а Иван стал потирать ладони не только оттого, что лоб Чая оказался слишком твердым.

- Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста, - улыбнулась царевна и выудила из-за голенища нож. Вамаясец умудрился попятиться, не сходя с корточек, но Сенька, благодушно ему подмигнув, взялась за нарезку продуктов.

Через минуту путешественники уплетали гостинцы Адалета. Немного покочевряжившись[31], к ним с азартом присоединился и хозяин. Под огурчики, колбасу и подначку гостей он выпил несколько чашечек обманчиво-сладкого вина, и дальше уже в состоянии отстраненного ошаления, граничащего с ужасом, наблюдал, как его недодегустированный эксклюзивный чай святотатцы слили в медный чайник, досыпали туда заварки из нескольких коробочек, подкипятили, подсахарили, разлили по блюдцам и принялись дуть литрами, причмокивая и заедая пирожками с повидлом.

Кто из путников первым заметил испуганный вид хозяина и кто сказал, что от такого испуга есть только одно средство, теперь уже не вспомнить, но из мешка на столик за первой последовала вторая бутылка лесогорского, потом третья... К появлению четвертой Бу Хай уже вовсю обнимался с новыми побратимами, пил чай с сахаром и пирожками вприкуску и тянул вслед за гостями: 'Не слисни в сяду дазе сё-ро-хи'.

- Эх, кабуча... - утер непрошенную слезу его премудрие, слово 'слух' в отношении которого можно было использовать только для обозначение органа чувств. - Душевно выводит! Еще бы лукоморский ему подучить - и заслушаться можно было!

- Всё-таки гостеприимный народ, эти вамаясьцы, - одобрительно выдохнул царевич, откладывая последний пирожок, уже не помещавшийся в его организме.

- Душевный, ага, - согласилась его супруга, засовывая в рот отказника.

- И тяпнуть не дураки, - кивнул Агафон на пустые бутыли.

- Ну что, поели, можно и поговорить? - улыбнулась Серафима хозяину.

И тут в столик рядом с ее рукой впилась стрела. Вторая ударилась туда, где располагалась ее спина - и которой там больше не было. Миг - и пара метательных ножей находит цель. Еще секунда - и незримый воздушный кулак, проломив стену, отшвыривает всё живое и не очень в канаву. Мгновение - и выкрик: 'Погодите, тут какое-то недоразумение, давайте с ними поговорим!' опускает руку царевны и рассыпает готовое сорваться заклинание огня в черные искры.

- Какого Гаурдака кривоногого?!.. - рыкнула Сенька на супруга. - Они нас расстреливают без объявления войны, а ты...

И тут ей в голову пришла одна, но логичная мысль.

- Чаёк, - ласково глянула она на Бу Хая, скукожившегося под ее проникновенным[32] взором. - А не объяснишь ли ты нам, сердешный, откуда приперлись эти макизары?

- Патриа о муэрте, - смущенный донельзя, пробормотал вамаясец и опустил голову.

- А ну-ка, идите сюда... - под тихий речитатив заклинания Агафон принялся делать экспрессивные пассы, и из кювета, грязные, контуженные и сконфуженные, выплыло полтора десятка аборигенов в желтых повязках на головах и медленно подрейфовало в чаевню.

Пока ополченцы не опомнились, Серафима отобрала их арсенал, состоявший из нескольких луков и десятка кос и цепов, вернула свои ножи, а Иванушка, отыскав опытным взглядом предводителя и помощника[33], обратился к ним с речью:

- Мы с друзьями - мирные путники, и в вашей стране совсем недавно. Нам казалось, что более дружелюбного народа, чем ваш, трудно представить. И вдруг, ни за что, ни про что вы пытаетесь лишить нас жизни. За что?

- Но пасаран, - вызывающе зыркнул на них вожак, и не успела Сенька подумать, что с заклинанием языка точно надо что-то делать, как второй заводила, презрев все реалии, угрюмо потребовал:

- Хенде хох! Восвояси капут!

Агафон побагровел так, что кто-то в толпе нервно охнул:

- Матка боска честонховска...

Чай вывернулся вперед и, вскинув ладони, умоляюще проговорил:

- Вотвояси-Восвояси бхай-бхай!

Скрежеща зубами, сверкая очами и не глядя на друзей, его премудрие протянул руку:

- Амулеты.

- Не, а я чё... я ничё, - не задавая вопросов, царевна проворно сняла свой и положила ему в ладонь. Иванушка последовал ее примеру.

Приперев обезоруженных, и оттого растерявших воинственный пыл крестьян к стене и позволив им заняться оказанием первой помощи нуждающимся, используя повязки по назначению, лукоморцы дали магу поэкспериментировать с акцентами и ударениями лингвозаклятья. К счастью, корректировка не потребовала начертания септограммы, и через десять минут деревянные узелки были возвращены на привычные места.

- Раз, раз, раз, - буравя пылающим взором Чая, проговорил его премудрие. - Как понимаешь меня? Приём.

Глаза чайного мастера расширились.

- Так вы можете по-вотвоясьски говорить как люди?

- Гут, - облегченно выдохнула царевна. - Коммуникация состоялась.

- А теперь давайте знакомиться, - улыбаясь, проговорил царевич. - Мы не из Вамаяси. Мы только так кажемся. Мы прибыли из Лукоморья - далекой страны. Это - моя жена Серафима Евстигнеевна...

По тут же остекленевшим взорам крестьян было ясно, что столько слогов одновременно в вотвоясьском мозгу, избалованном родным языком, не помещалось.

- Серафима. Се-ра-фи-ма, - решил упростить понимание Иван. И еще упростить. - Си-ма. Ца-рев-на.

На этом крестьян постигло просветление.

- Сы Ма... Цянь, - осторожно кивнул предводитель. - Понятно. Мы не знали, что вы - женщина. И что еще живы. Да продлятся ваши лета до тысячи.

Не ведая, принимать это как комплимент или наоборот, Сы Ма Цянь промолчала, и ее супруг продолжил представления:

- Это, - указал он на его премудрие, - А-га-фон. Последний Хранитель.

- Ай Гей Фен, - послушно повторил один из крестьян.

- Агафон, тебе говорят! - нахмурился маг.

- Он и говорит - 'Ай Гей Фен', - недоуменно глянул на него другой.

- Не 'Ай-Гей...'

- Ладно, оставь, - махнула рукой Серафима. - Язык у них такой.

- Ну конечно! Не тебя же обозвали! - буркнул волшебник.

- А как ваше уважаемое имя? - обратился предводитель к царевичу.

Не экспериментируя с 'Иваном Симеоновичем, третьим сыном лукоморского царя', тот сразу остановился на простейшем варианте, уверенный в моментальном благоприятном исходе...

- Я - И-ван.

...и не ожидая моментального коллективного падения на колени лбами в пол.

- Эй, вы чего? - не слишком дипломатично потребовал он ответа. Массовое челобитие при его приближении стало немного надоедать.

- Й-й-йянь В-в-в-ван!.. - дрожащим шепотом просипел вожак народных масс, растеряв остатки воинственности, и снова впечатал лоб в циновку.

Гости растерянно переглянулись. Сенька задумчиво свела брови. Было ясно, что ненароком вотвоясизированное имя Иванушки совпало с именем какого-то местного правителя или полководца, и что теперь предстояло или разубедить их, или по обстоятельствам. Но в первую очередь надо было ненавязчиво выяснить, чье имя они заняли.

- Вижу, даже жители этого скромного селения слышали про Янь Вана, - торжественно произнесла она, пресекая попытки супруга вмешаться. - И надеюсь, добрая слава этого имени облетела всё Вамаяси как ветер.

- Янь Ван, да умножатся его бессчетные годы до бесконечности, добр и полон сочувствия к людям! - не поднимая головы, прогудел в землю Чай. Серафима позволила себе немного выдохнуть: значит, бить не будут, по крайней мере, не сейчас: о цене лестного отзыва в адрес властьпридержащего в его присутствии она догадывалась.

- Янь Ван, да обратит на него Яшмовый Владыка свой благословляющий взор, имеет доброе сердце! - поддержал односельчанина крестьянин - тоже не меняя позы.

Иван заулыбался, но тут же посерьезнел. Зная своего мужа, царевна могла предположить, что теперь его будет мучить мысль, а достоин ли он разделить, хоть и недолго, славную репутацию своего тезки.

- Янь Ван, да навестят его с дарами восемь Бессмертных, - благоговейно провозгласил предводитель народного восстания, - иногда отпускает души умерших, если у них осталось незаконченное важное дело на Белом Свете!

Рот Сеньки распахнулся, глаза Агафона вытаращились, Иванушка подавился вдохом.

- С дуба падали листья ясеня...

- Но я не...

Условный сигнал 'молчи и слушай меня'[34] прервал отречение свежеиспеченного владыки царства мертвых.

- Янь Ван доволен, - торжественно сообщила она, несмотря на очевидное[35]. - Теперь, когда вы знаете... или догадываетесь... кто мы такие...

Она многозначительно замолчала - и расчет сработал. Ополченцы наперебой застучали лбами об пол и затараторили:

- Догадываемся!

- Знаем!

- Янь Ван, да пребудет с ним на десять тысяч лет благоволение Неба - владыка царства мертвых!

- Сильномогучий Ай Гей Фен - гуй-ван, князь сторожевых бесов!

- Сы Ма Цянь - жена Янь Вана, небесная дева неописуемой красоты...

- ...наверное.

- Почему наверное?

- Потому что сначала я не успел рассмотреть, а сейчас тоже не вижу, у меня глаза не на затылке, если ты помнишь.

- Как на чужих жен пялиться, у тебя глаза вырастают на чем угодно!

- Кто пялится?

- Ты пялишься!

- Я пялюсь?!

- Ты пялишься!

- Да я...

- Цыц, бестолковые!

- Он пялится...

- Я не пя...

- Ой!

- Ай!

- Чего сразу драться? Я же просто...

- И я...

- ЦЫЦ! Простите их, о великие господа!

- И госпожа.

- Да, конечно, и добродетельная госпожа!

- И прекрасная!..

- ...наверное.

- И если вы не хотите, чтобы кто-то знал, что вы сошли на Белый Свет...

- ...мы не пророним  ни словечка...

- ...ни одной живой душе!..

- ...и мертвой тоже!

- И извините, умоляем, ваших глупых недостойных рабов за то, что по незнанию осмелились поднять руку на высочайших гостей!

- Когда отправите ваших непутевых рабов в ад, где нам самое место за нашу дерзость...

- ...умоляем, не воплощайте нас в сколопендр...

- ...или слизней...

- ...на слишком долго.

- Но я...ай-й-й!

- Янь Ван обещает подумать над вашей просьбой.

Дружный лобовой грохот, сотрясший чаевню, был Сеньке радостным ответом.

- А теперь, - продолжила она благодушно, как сытый тигр, - скажите нам, в какой точке вашей дивной страны мы очутились и как далеко располагается столица Восвояси.

- Так вы... явились... не за нами?.. - захлебываясь от нежданно свалившегося на его голову счастья, просипел Бу Хай.

- Нет. За императором Восвояси и его Вечными, - честно ответил Янь Ван.

- Туда им и дорога! - грянул крестьянский хор.

- А теперь встаньте, пожалуйста, - презрев интриги жены, попросил Иванушка. - От такого количества лежащих предо мной людей я чувствую себя как-то... не по-человечески.

Никто не шевельнулся.

- Не понял. Чего валяемся? Баньян... Вань Ян... Янь Ван... приказал же, - строго напомнил аудитории гуй-ван. Вамаясьцы завозились, страдальчески замычали, но принимать вертикальное положение не спешили.

- Чай, - обратилась к хозяину чаевни Серафима, и, к ее удивлению, из-под бровей осторожно выглянули сразу несколько человек.

- Чай Бу Хай, - конкретизировала она задачу.

- Ничтожный раб обратился во внимание, пленительная госпожа, - прогудел в пол чайных дел мастер.

- Объясни, пожалуйста, его сиятельному величеству, отчего люди так странно ведут себя.

- Недостойные рабы в присутствии императора, чей лик затмевает Луну и Солнце, обязаны стоять на коленях и не могут подняться в его присутствии.

- Мой муж - не император...

Но не успел Иванушка порадоваться раскаянию супруги, как она продолжила:

- ...Он - повелитель ада. Ему не нужны почести смертных. Он и без них знает, кто есть кто и чего стоит.

- Но императору почести нужны не для того, чтобы... - возразил хозяин и замялся, - ...чтобы... А чтобы...

- Чтобы мы могли показать нашу к нему любовь и преклонение! - пришел на помощь вожак макизаров.

- Значит, чтобы показать свою любовь жене, вы ползаете перед ней на коленях? Чтобы ваши родители знали, что вы перед ними преклоняетесь, вы стучите лбами об пол? - вмешался Иван.

- И кроме того, мой супруг и мы в Вотвояси находимся тайно. А если вы будете ползать перед ним на четвереньках, весть об этом разлетится повсюду, и восвоясьский император со своими прихвостнями будет предупрежден.

- И что нам теперь делать? - голос главного деревенского бунтовщика звучал тихо и несчастно.

- Для начала подняться.

 

 

Пир на всю деревню начался черед три часа. Пока мальчишки носились по окрестностям, отзывая с полей отцов и братьев, женщины и народная милиция принялись за приготовление празднества. Девушки, матроны и старухи резали кур, месили тесто, чистили овощи, варили рис, носили воду, кололи дрова, вытаскивали столы и циновки на главную улицу. Мужской же части достались задания поответственнее и посложнее. Возжечь курения перед табличками предков, помолиться духу домашнего очага, принести дары местному духу, жертвы демонам хуо-ди, задобрить дракона дождя, развесить фонарики, перетрясти сундуки и вывесить над воротами новые полоски красной бумаги с иероглифами. Но поскольку никто не знал, какие из традиционных письмен подойдут по случаю визита владыки преисподней, то повесить на всякий случай решили всё: и благодарение за обильный урожай, и новогодние пожелания, и приветствия весне, и хвалу императору, и объявление о рождении первенца... У самых осторожных в ход пошли купчие на землю, дом, свидетельства о рождении и смерти, и даже неиспользованные пока челобитные уездным мандаринам. Короче, к возвращению работников с дальних наделов главная улица Даньдая напоминала то ли банкетный зал, то ли архив с протекающей крышей после ливня.

Эти три часа для гостей тоже не прошли даром. С поклонами и улыбками чайный мастер привел их к себе в дом. Конечно, даньдайский староста попытался перехватить иномирных вельмож, но стайка крепких ребят и неопознанный, но, похоже, красноречивый жест со стороны Бу Хая оставил претендента кусать локти за забором.

В доме путников встретил отец Бу Хая - Чай Дуй Сам, старший сын - Чай Ма Кай, средний - Чай Ла Кай, младший - Чай Ку Сай, дочь Чай Ей Дай и жена Чай Не Пей. Пока Агафон и Сенька разбирались в представленном их вниманию ассортименте Чаев, Бу Хай увлек Иванушку в дальний сарайчик и продемонстрировал предмет, похожий на шкаф. При ближайшем рассмотрении он оказался гробом, поставленным на попа. Царевич со словами соболезнования наготове открыл рот, когда Бу Хай, оттирая рукавом невидимое пятнышко с зеленой лаковой поверхности, с гордостью прошептал:

- Только отцу не говорите, прошу вас, о великий правитель. Это для него.

- Он болен? - встревожился Иван, тщетно вспоминая, которая из обтянутых синим халатом спин на полу принадлежала почтенному родителю.

- Что вы, о великолепный! Он здоров, как вол... проживший два десятка лет... и столько же пахавший каждый день... Но в остальном - на зависть соседям и горе лекарям! Это - мой ему подарок!

- Подарок?!..

- На день рождения! - радостно подтвердил Бу Хай.

- Но разве это... кхм... не несколько... преждевременно? - растерянная Иванова тактичность заметалась между возмущением и нерешительностью.

- О, не опасайтесь, ваше сиятельное великолепие! Похоронные одежды я ему уже дарил - на пятьдесят девять лет, как положено! И он их даже еще не износил, он очень бережливый и аккуратный старик. К тому же он ведь надевает их только по праздникам.

Взгляд Ивана остановился. Или они попали в деревню зомби, или...

- А когда износит... - пробормотал гость.

- Я справлю ему новые. Как вы совершенно правильно заметили, ваша просветленность, почтение и любовь к родителям заключаются не в ползании по полу. Если соседи увидят его рядом с таким гробом в поношенном похоронном наряде, я первый умру - со стыда.

И мастер воззрился на гостя в ожидании одобрения. Тому ничего не оставалось, кроме как предоставить ожидаемое благосклонным кивком, развернуться и направиться в дом. С каждой проведенной в Вамаяси минутой он всё больше подозревал, что когда гвентянский классик сказал насчет несходимости Востока и Запада, то под Западом он подразумевал Лукоморье...

 

 

Пир начался ставшим уже традиционным коленопреклонением и челобитием. После, под самодовольную ухмылку Бу Хая, женщины принесли чай. Путники, наученные опытом, не стали искать семьсот отличий одной чашки с горячим ароматным напитком от другой, как это смог бы сделать, без сомнения, любой вамаясьский ребенок. Они просто закрывали глаза в имитации неземного блаженства, качали головами и благостно кивали. Но чайному мастеру большего было и не надо. Как именинник, получивший в подарок новый гроб, сидел он по правую руку от Ивана и сиял.

Когда чай был испит, подали трапезу.

- Колобки из теста, бобовый сыр, ростки батата, тертая редька, горчичный корень, рис, вымоченная в уксусе лапша, утка в кисло-сладком соусе, древесные грибы муэр, сушеные ростки бамбука, кислый суп из куя, петушиный бульон с лепестками хризантемы и ломтиками лимона... - с гордостью представлял блюда Я Синь Пень, пристроившийся по левую Иванову длань.

Не рискуя уточнить, из чего суп[36], гости единогласно решили начать с других пунктов меню. Рядом с тарелками заботливые девушки положили серебряные палочки и отступили с поклонами.

Серафима взяла их, и принялась вертеть в руках, как бы любуясь узорами. Острый глаз ее тем временем подмечал, кто и как ими пользуется.

- Это вместо вилки? - растерянно пробормотал Агафон, взирая на палочки свои. Синь Пень, сидевший рядом, удивился:

- А что такое вилка, ваше великолепие?

- Это такое приспособление для еды, которым пользуются там, откуда я явился.

Мозг старосты сложил два и два. Глаза расширились. Щеки побледнели.

- Вилка - это... вилы? Которыми твои гуи... толкают... грешников в пламя? Поджаривают... и... ед...дят?..

- Ну я бы не стал всё так драматизировать... - уклончиво пробормотал маг. Мысль попробовать материализовать пару столовых приборов для себя и друзей мелькнула у него в голове, но тут же была выдворена как антигуманная. Вздохнув, он взялся за тот прибор, который выдали хозяева.

Иванушка, также обреченный на серебряные палочки, отметил, как их держит Бу Хай, взял точно так же[37] и попытался ухватить колобок. Колобок, будучи упитанным и воспитанным, ухватился, но подниматься с тарелки не спешил. Царевич попробовал свести палочки поплотнее - но те не двинулись ни на волос: отчего-то мешали пальцы и ладонь. Покосившись, не видит ли кто, он переложил палочки другим манером, позволявшим перемещение - но теперь они не желали раздвигаться. Он еще раз осмотрел руки вамаясьцев, увлеченно поедающих угощение - не используют ли те какие-нибудь особые приборы, или не устроены ли их пальцы по-другому, но нет: кроме материала палочек, скромного дерева, хозяйские орудия еды от его не отличались ничем.

После седьмой попытки расположить их правильно палочки наконец-то начали двигаться. Торжествующий Иванушка ухватил колобок, поджал, поднял, почувствовал, что тот ускользает, сжал палочки сильнее - и тут рука лукоморского витязя, привыкшая сражаться с оборотнями, драконами, чудищами и прочей нечистью, а не с едой, дрогнула. Колобок выстрелил из Иванова захвата, ударил Чая в лоб, отскочил, врезался старосте в ухо, подпрыгнул, стукнулся о щеку Агафона, отлетел... и оказался в пасти у рыжей собачки, преданно дежурившей неподалеку.

- Крученый... - с истинно вамаясьской невозмутимостью заметила Серафима. Вамаясьцы не сказали и этого. Если бы мимо пролетела мушка, меньше эмоций она бы вызвала вряд ли.

Иванушка впервые пожалел, что он не Янь Ван и не может провалиться сквозь землю.

Ее высочество тем временем покончила с грибами и уткой, и взгляд ее упал на вареных крабов величиной с кулак. Каким чудом оказались они тут, в деревне, вдалеке от моря, было неведомо, но разгадку некоторых тайн можно было отложить на потом. Крабовые палочки Сенька очень любила, и возможность выяснить, где конкретно в крабовой анатомии они растут, привлекала ее сейчас гораздо сильнее. Она ловко подцепила краба с лакового блюда, положила на тарелку... и поняла главное отличие краба от крабовых палочек.

Крабовые палочки не надо было ниоткуда выковыривать.

Слегка смущенная, она начала с того, что оборвала ему конечности - но автоматически он отчего-то не открылся. Постучала по нему палочками - тарелка задребезжала. Попробовала подковырнуть - палочка погнулась. Испуганно оглянувшись - не приметил ли кто - она сунула палочки под тарелку и вытащила из-за голенища нож. Нож не гнулся, но и краб оставался неприступным, как стены Лукоморска. Спутники ее начали заинтересованно коситься. Решив покончить с крабом раз и навсегда, она вернула его на тарелку и принялась долбить по панцирю рукоятью ножа, зажатой в кулаке. Краб в панике заметался по тарелке, надеясь ускользнуть, и когда ему это удавалось, рукоятка с радостным бздымом врезалась в керамику, чудом оставляя ее целой. Бздыма после третьего царевна, наплевав на этикет[38], придавила увертливое членистоногое свободной рукой. Дело пошло не сказать, чтобы продуктивнее - но громче: на стук ножа по панцирю обернулся весь стол и все обслуживающие пир женщины, и дальнейшее действо происходило уже под заинтересованными взглядами трех сотен даньдайцев.

Нет, конечно, на пиру оставалось два человека, не смотревшие в ее сторону.

Иван и Агафон.

Они старательно делали вид, что не знают ее, никогда раньше не видели, а за одним столом оказались по страшной случайности. Но вошедшую в раж царевну не остановило даже такое низкое предательство - и она атаковала краба всем друзьям назло.

При первой же новой попытке нож соскользнул особенно удачно, стукнув ей по пальцам, краб вылетел с тарелки, как Ярославна в ступе из трубы, отразился от котелка с супом и шлепнулся на траву. Поминая добрым тихим словом все морепродукты, их родственников и предков вплоть до протозоя, она полезла его доставать. Едва успев спасти от вездесущей рыжей псинки, Серафима положила его на салфетку и, придерживая уже всей пятерней и закусив губу, стала методично добивать. Осколки панциря брызнули во все стороны, добавляя новый ингредиент во многие блюда, в том числе, находившиеся уже в тарелках и на палочках соседей.

Каких-то пять минут зверских усилий - и противник был разбит, предоставив в ее распоряжение кучу белого мяса - вперемешку с такой же кучей мелких осколков своей брони. Поплевавшись с полминуты, ее высочество сделала хорошую мину при полном рте крабовой кожуры, угостила неотступно дежурившую рядом рыжую собачонку деликатесом, достойным императора... и наложила себе супу из куя. Что бы это ни было, хуже невинно вандализированного членистоногого быть оно могло вряд ли.

Сенькины соседи вздохнули с облегчением и отняли руки от голов.

Вскоре пир стал разбавляться музыкой, пением и танцами. Почетные гости, сидевшие во главе насколько низкого, настолько длинного стола, с любопытством и удовольствием следили за выступлениями нарядных сельчан, и в конце концов, не выдержав, разразились аплодисментами. Испуганная певица подавилась последним куплетом, а у музыкантов под дернувшимися пальцами полопались струны. Вамаясьцы побледнели и хлопнулись лбами в тарелки.

- Да п-простят н-никчемного раба в-великие п-правители... - отважно прозаикалось из редечного салата лицо, приближенное к сильным мира сего, в лице Бу Хая. - Если эти п-презренные м-мучители нот не усладили высочайший с-слух... м-мы изгоним их...

- Что вы, что вы! - всплеснул руками Иван, отчаявшийся когда-либо увидеть вамаясьца, расположенного вертикально дольше десяти минут. - Там, откуда мы пришли, это - высший комплимент выступающим!

- Да?.. - осторожно удивился староста Я Синь Пень, сидевший - а теперь лежавший по левую руку от властелина ада инкогнито.

- Да-да! - не слишком трезво подтвердил его премудрие

- Но вы... ваши глупые рабы подумали... что если ваши великолепия забили в ладоши... значит, вы хотели заглушить звуки, издаваемые... - пробормотал он.

- Нет, что вы! Наоборот! - воскликнул Иван и, порывшись в эрудиции, торопливо добавил: - Мы делаем это, чтобы отпугнуть от артистов злых духов!

- Чтобы они не могли повредить выступающим, и мы наслаждались их прекрасным искусством еще много раз! - подхватила царевна.

- А разве вокруг них собираются хуо-ди? - Бу Хай достался из салата, но физиономия его была теперь бледнее прежнего.

- Видишь ли, дорогой Чай, - обратилась к нему Сенька, - они настолько любят музыку, что собираются ее послушать при первой возможности. И чем лучше поет или играет человек, тем больше их собирается...

- ...и тем громче надо хлопать, чтобы их отогнать, - договорил за нее Агафон.

- Но тогда в артистов можно бросать петарды! И бить в гонг и колотушки! - осенило Я Синь Пеня. Гости разом затрясли головами:

- Нет!

- Нельзя!

- Так не делается!

- Почему? - обиделся староста за свою идею.

- Во-первых, исполнителей можно заиками оставить, - практично начала перечислять Серафима.

- А во вторых?

- А во-вторых, хуо-ди, любящих прекрасное, деревом и металлом не прогонишь, - поучительно изрекла царевна, походя добавляя новых кошмаров не одному поколению вамаясьцев. - Иногда, даже если на площади пруд выкопаешь, а вместо заднего двора лес посадишь, и то не помогает. Страшная они вещь... в умелых руках.

Но окончания фразы вамаясьцы уже не слышали.

- Деревом не прогнать... и металлом... - бормотал Чай с выражением колоссального мыслительного процесса на лице.

- Любителей прекрасного... - с таким же выражением вторил ему староста[39].

- Если высочайшие гости не против, я еще могу спеть, - не дожидаясь вердикта сельских авторитетов, робко предложила певица и, получив одобрение, подкрепленное неумелыми, но бурными аплодисментами односельчан, продолжила концерт.

Чай Бу Хай, расположившийся по правую руку от Иванушки, без устали подкладывал ему и его супруге самые вкусные блюда и самые изысканные напитки. Но поскольку ничего более изысканного в Дайдане, чем гаоляновая водка, отродясь не существовало, то времена иномирных гостей поджидали тяжелые.

- Пей, - шептал он супруге, держа двумя пальцами стаканчик размером с наперсток, наполненный до краев разведенной гаоляновкой. - За мир и дружбу между... мирами. Ноблесс оближ.

Та подносила стакашек к носу и ставила обратно на стол, страдальчески кривясь:

- Не буду. Она вонючая. Пейте сами. А я за мир и дружбу лучше буду есть.

И мужчины мужественно пили за себя и за ту деву.

Но когда выпито было немало, Иван случайно заметил на обочине дороги, ставшей банкетным залом, пустую бутылку с интересной этикеткой. Пожелав рассмотреть ее получше, он взял бутыль - и едва не выпустил из рук.

- Сейчас... пока мы сидели... - обратился он к Бу Хаю, - туда случайно заполз уж! Наверное, погнался за скорпионом!

Чайный мастер почтительно склонился:

- Наблюдательность великолепного повелителя преисподней не имеет себе равных... - проговорил он. Иванушка зарделся от удовольствия, а Чай продолжал: - ...Ведь кроме того, что это не уж, а гадюка, не заползла, а была засунута, не сейчас, а перед запечатыванием бутылки, и не случайно, а нарочно, вы всё подметили с невероятной точностью! И скорпиона она не поймала. Кто бы доверил такое ответственное дело какой-то глупой змее? Только наш винокур День Не Пей мог так эстетично разместить его в ее пасти. Заметьте, их расположение не нарушено даже теперь, когда водка выпита до дна!

- В смысле... вы хотите сказать... ее... их... в ней утопили? - цвет Ивановой физиономии быстро приблизился к цвету употребленного напитка.

- И мы пили водку с... с... - просипел его моментально протрезвевшее премудрие

- Вы пили водку с, - пробормотала царевна, украдкой отодвигая подальше пустые бутылки со сколопендрами, червяками и пауками внутри. Не хватало еще международного культурного конфуза на коленки деревенских властей.

 

 

Так, в мелких эксцессах, преодолеваемых за счет быстрого соображения и крепкого желудка с одной стороны и веры в непогрешимость высоких гостей[40] - с другой, прошел вечер. Утром отдохнувшие посланники ада позавтракали, поблагодарили хозяев за  гостеприимство, пообещали постараться забыть расположение Даньдая, дабы увеличить там продолжительность жизни, и в очередной раз спросили, как добраться до столицы Восвояси.

Чай Бу Хай, почесав в небритом подбородке, задумчиво проговорил:

- Если бы ваши сиятельные величества были обычными людьми, я бы указал на северную дорогу. Она потом сворачивает на запад, после снова на север, и только потом на восток. По ней вы бы добрались до Маяхаты нескоро, но наверняка. Но таким путникам, как вы, нипочем любые преграды! Самые глубокие реки лишь замочат вам край... халата... - сомневаясь в правильности лексики, он деликатно взглядом указал на куртки гостей и продолжил с не меньшим пафосом: - ...самые высокие горы вы перешагнете, едва заметив, а самые дикие звери и самые злые разбойники будут при вас смиреннее ягнят. Так что ваш недостойный раб, не сомневаясь ни мига, укажет на восточную дорогу. Это был самый известный торговый путь во всем уезде! Десятки караванов проходили по нему в день от восточного побережья на запад и обратно! Правда, по ней уже лет пять никто не ходит и не ездит, и заросла она, боюсь, уже не только травой... Но эта старая трудяга всё равно помнит, куда нужно приводить ступивших на ее пыльную спину путешественников.

- Отчего же ее забросили, если у ней склероза нет? - насторожилась ее высочество.

- После того, как несколько караванов пропало без вести, а слухи, один страшнее другого, полетели по городам и весям, люди перестали ей пользоваться.

- И что за слухи? - спросил Иванушка, к данному средству информации относившийся с некоторым предубеждением.

- Она идет через горы. А в самой их глубине, на скале Семи Предзакатных Ветров в пещере Лунного Света на Ветках Сосен как раз лет пять назад завелся жуткий оборотень.

- Которого нам придется выводить, - пробормотал Агафон в приступе ясновидения.

- Таким вельможам, как вы, будет достаточно просто притопнуть ногой, и он сам убежит, спасая свою жалкую жизнь! - сияя глазами, точно узрев сие бегство воочию, воскликнул Бу Хай.

- Ну что, пошли топать, вельможи? - Сенька закинула мешок с дарами сельчан на спину коня, заскочила сама, и мужчины последовали ее примеру.

- Будете в наших краях... - Иванушка потянулся пожать руку чайного мастера, но тот отдернул ее, как от кипятка:

- Нет, уж лучше вы к нам!

На том и распрощались.

Вся деревня провожала их до моста - полусгнившего за ненадобностью, но еще способного выдержать трех всадников. Преодолев его осторожным шагом, на том берегу путники пришпорили своих скакунов. Ведь впереди их ждали Ивановичи, Маяхата - человек и столица - и оборотень, пять лет назад единолично перерезавший важнейшую торговую артерию страны.

 

 

За рекой медленно, словно нехотя, начались горы. Сначала они подкрались в виде пологих холмов, вокруг которых дорога петляла, не желая начинать карабкаться слишком рано. Потом холмы стали подрастать и слипаться так, что хитрой дороге, чтобы найти обходной путь, приходилось немало побродить. И наконец, когда мягкие холмы подкачались каменными мускулами и вымахали в невысокие кряжи, дорога, отбросив ухищрения, полезла вверх по их неровным бокам. Неровностей ей добавляли поваленные бурями деревья, камни, принесенные ливнями с вершин, завалы из сухой травы и веток, оставленные дождевыми потоками, и прочий строительный мусор, выбрасываемый природой в окошко цивилизации.

За вторым перевалом путники остановились перекусить у заросшего ивой озерца. Стреножив лошадей, они отпустили их на обед, а сами принялись разводить костер и распаковывать гостинцы, уложенные им на дорожку славными даньдайцами в корзины и мешки.

- Я тут подумал...

- Я тут подумала... - почти одновременно начали говорить его премудрие и Серафима, и так же одновременно смолкли.

- Говори ты сначала, - кивнул Агафон.

- Почему я?

- Потому что у меня вопрос надолго, - вздохнул чародей. Сенька с подозрением покосилась на него, но предложение приняла.

- Я тут подумала, и не поняла, - сделала она вторую попытку. - Почему какой-то паршивый оборотень смог перекрыть важный торговый путь? Не думаю, чтобы императорские войска - того или другого императора, кому тут что принадлежит, я пока не очень разобралась - не смогли задать ему жару?

- Я тоже про это размышлял, - выдохнул ее муж, - просто не хотел пугать вас... и себя... раньше времени... И не знаю, как вам, а мне кажется, что если императорские войска не смогли задать ему жару, может, не такой уж он и паршивый?

- И это радует, - кисло пробормотала царевна.

- Почему? - не понял Иван.

- Паршивая шкура на ковре горницы будет смотреться не так красиво, - ухмыльнулась супруга.

- Ну ладно. В конце концов, как говорил Кунг Фу Цзы, кто предупрежден - тот...

- Имеет шанс вовремя свалить, - буркнул маг и вытащил из рукава знаменитую шпаргалку. Друзья его непроизвольно попятились.

- Так я вот чего хотел сказать, ребята, - неохотно заговорил Агафон. - Мы с нашим маскарадом под среднестатистического вамаясьца, встречающегося, как выяснилось, только в лукоморском издании справочника купца, только нашли себе на загривок приключений.

- Ты это к чему? - всё  еще не веря в худшее, уточнил Иванушка.

- Это я к тому, что теперь, когда я настоящих вамаясьцев видел - какая внешность, как одеты... Короче, я думаю, нам надо маленько подправить наши личины.

- А может, не надо?.. - без особой надежды на благоприятный исход протянула царевна.

- Мне Янь Ваном понравилось быть! - соврал Иванушка из чувства самосохранения.

- Вань. Янь. Я, конечно, с уважением отношусь к твоим новым пристрастиям, но объяснять каждому встречному вотвоясьцу, что ты не восвоясец, а владыка ада, мы не собираемся, так?

- Ну, так...

- А без этого они прошьют нас стрелами или отравят или завалят камнями - пикнуть не успеем.

- Но когда мы доберемся до Восвояси...

- Тогда я сменю иллюзию еще раз. А пока...

Мучительный вопрос: 'А ты точно знаешь, что и как надо делать?' - метался в глазах лукоморцев, но тактичность победила.

- Септограмму чертить не надо, ибо коррекция, не наложение с ноля... - не дожидаясь официального согласия, его премудрие принялся водить руками, репетируя нужные пассы. - Значит, тут волосы чуток убрать... Тут подол подлиннее... Цвет подправить... синее они любят - пусть будет синее... это так задается, знычт...

- А давай ты сначала на себе поэкспериментируешь, а потом на нас? - пришла в голову Сеньки спасительная мысль. Агафон, пренебрежительно фыркнув, согласился.

Сунув шпору в рукав, он прикрыл глаза и начал исправление иллюзии. Из земли под его ногами заструились синие и белые искры, смешались в матовую пелену, потянулись вверх, до колен... до пояса... до груди... до макушки, скрывая из виду... От его премудрия в этом мире остался лишь монотонный голос, читавший слова заклятья.  Затаив дыхание, лукоморцы бесплодно пытались рассмотреть, что происходит там, за плотным покрывалом искр. И когда, отчаявшись, Сенька уже решила залезть на дерево, чтобы попробовать разглядеть что-нибудь сверху, маг замолчал, искры рассеялись, унесенные внезапным порывом ветра, и взорам предстал...

По лицам друзей волшебник понял, что что-то[41] пошло не так.

- А ты уверен, что... э-э-э... с удалением волос ты не перестарался? - осторожно спросил Иванушка.

- И что синий цвет выглядит именно так? - еле сдерживая смех, уточнила Серафима. - И фасон традиционного вотвоясьского наряда именно таков?

- Что это вы хотите сказать? - насупился маг.

- Наверное, лучше будет, если ты это сам увидишь... - вздохнул Иван, стараясь не смотреть на друга. По лицу его, гонимая и изничтожаемая - безуспешно - металась тень улыбки.

Бросив на спутников испепеляющий взор, его премудрие прорвался к озерной глади сквозь ивовые заросли, глянул...

- К-к-к-кабуча габата апача дрендец!!!.. - вырвалось сквозь сжавшиеся рефлекторно зубы, ибо из воды на него глядел вамаясец - с этим спору не было - обряженный в розовый кружевной пеньюар и с обритой налысо головой.

Не отходя от озера, маг зажмурился, забормотал заклинание, заводил руками в нужных пассах, снова вызывая белые и синие искры, окутался ими, как коконом - минут на десять в этот раз... Когда пелена развеялась, единственным изменением стал цвет пеньюара - малиновый в диагональную синюю полоску. Скрежеща зубами, Агафон снова затараторил слова заклинания... и снова... и снова... и снова... Менялся цвет и направление полосок. Менялся материал - шифон, мешковина,  парча, мех, трава, кольчуга, рыбья чешуя, паутина. Менялся фон, всегда выгодно сочетаясь с полосками. Менялась длина - мини или макси. Менялся фасон - мешковатый, приталенный, с пояском, с ремешком, с декольте, с разрезами спереди, с боков или сзади, с вытачками во всевозможных местах, с басками, буфами, рюшами, оборочками или всё одновременно. Но каждый раз лысина и прищур - всё более хищный - оставались теми же самыми.

Последняя попытка осчастливила чародея длинным хлопковым балахоном оранжевого цвета и неопределенного покроя. Не в силах продолжать, его премудрие опустился на траву, уронил голову на колени и закрылся руками. Плечи его мелко затряслись.

- Не плачь, Агаш, - сочувственно проговорила Серафима, из осторожности всё же близко не подходя. - Оранжевый тебе... к лицу. И покрой на твой обычный фасон похож. Удобно и привычно.

- На г-горшке... т-таких магов... д-душить надо... - прозаикался его премудрие и, не в силах более сдерживаться, заржал в полный голос. Через секунду к нему присоединились лукоморцы, через другую - лошади.

- Я так понимаю, вопрос об изменении нашего с Сеней имиджа снимается автоматически? - отсмеявшись, спросил Иванушка, и получил утвердительный кивок.

- Тогда прошу к столу - и вперед! - пригласила царевна, в напряжении агафоновых преображений не забывавшая выкладывать деликатесы и отгонять от них представителей местной фауны, желающих начать дегустацию раньше хозяев.

Отобедав, два ряженых в иноземные одежды восвоясьца и один вамаясьский монах двинулись в путь.

 

 

По мере того, как дорога забиралась в гору, она менялась - вместе с лесом. Трава на ее старой горбатой спине сменялась кустами, кусты - тощей юной порослью сосен. Родители деревцев по обочинам заботливо склонялись над ними, застя неспешно меркнущее небо. Чем дальше от дороги уходил взгляд, тем больше встречал корявых горных деревьев, слишком недокормленных, чтобы стоять гордо и прямо, но слишком настырных, чтобы умереть.

Агафон ехал впереди, настороженно зыркая по сторонам, Серафима и Иван за ним, касаясь стремени друг друга.

- Пока никаких следов не только оборотня, но даже простых диких зверей, - заметил Иванушка, напряженно вслушиваясь в неестественную тишину сосняка.

- И птиц. И насекомых, - добавила царевна.

- Будем надеяться, что оборотень сожрал их всех, а когда они кончились, сдох с голодухи, - оптимистично предположил его премудрие.

- Ню-ню, - выразила отношение к его гипотезе Сенька.

Налетевший ветер прошелестел кронами, хрустнул сук под копытом коня, звякнула пряжка - и снова тишь, разорвать которую не могли даже конские шаги.

- К-кабуча... - спустя пару часов зеленого безмолвия, выругался сквозь зубы маг. - На нервы давит. Напал бы уж хоть, что ли, да и дальше спокойно поехали.

- Ты так в себе уверен? - скептически прищурилась царевна.

- Не хочу показаться самонадеянным, - скромно потупился его премудрие[42], - но после некоторых тварей, от которых за всю жизнь мне пришлось отбиваться... ну или убегать... какой-то узкоглазый волк...

Что произошло потом, никто не смог толком объяснить. Небо, одно мгновение вечереющее, в другое почернело, ураган рванул кроны, волосы и одежду, засыпая глаза пылью и мусором, блеснула молния, кони рванулись, скидывая всадников и поклажу, слепя, посыпались синие и белые искры, люди вскинули руки к лицу - но поздно. Всё стихло так же внезапно, как началось.

Сенька вскочила и, протирая слезящиеся глаза одной рукой и выставив другую с зажатым мечом, принялась крутиться, силясь уловить малейший чужеродный звук. Но кроме знакомого сопения, возни и ругани, всё было как всегда.

Проморгавшись, она стремительно огляделась, подводя итоги минуты. Кони - минус три. Багаж - можно собрать. Спутники...

Охнув, она попятилась, отводя руку для удара - и едва успела увернуться от встречного. Огромный оборотень в бурой хламиде накинулся на нее с мечом. Его омерзительное кабанье рыло скалилось и роняло пену. Перекатившись, Сенька  оказалась за сосной. Кабан взмахнул своим иссиня-черным мечом - и дерево, перерубленное пополам, точно картонное, рухнуло наземь. Царевна метнулась в сторону, не веря глазам, нырнула за камень - и черный меч рассёк его наискось, едва не задев ей плечо. Он кинулась вправо, оставляя противника в догоняющих, развернулась и проорала, отчаянно надеясь на ошибку:

- Ванечка!!! Ваньша!!! Это ты?!..

Кабан замер. Его налитые кровью маленькие глазки расширились, руки опустились - но тут же метнулись к пасти.

- С...С...Се...ня?..

- Ванюшенька... миленький... что они с тобой сделали!..

Не зная, бросаться ей на шею преображенному мужу или отыскивать настоящего врага, царевна заозиралась... и новая холодная волна прихлынула к груди.

- Агафон?.. Агафон! Ваня, Агашу ищи!!!

- Агафон?!.. - бросился лукоморец направо, налево - но тщетно. Их друга пропал и след.

Обежав всё вокруг, отыскав двух коней и одну потерянную корзину с едой, чародея они не нашли.

- Нет? - взглядом спросила она у супруга, и тот понурился:

- Нет...

- Кабуча... - протянула Сенька, и с этим словом будто нож в сердце повернули. Агафон пропал. Кабуча...

- Ты что-нибудь успела разглядеть? - принялся Иванушка за опрос единственного свидетеля.

- Не-а, - уныло помотала она головой. - Разглядишь тут, когда тебе песок в морду бросают ведрами... А ты?

- И я. И мне.

Зная своего супруга даже в таком виде, царевна видела, что он мнется, словно хочет что-то сказать, но не представляет, как.

- Вань, - взяла  она его за руку. - Вываливай.

- Что? - глянул он на нее виновато.

- Что хочешь. Или что не хочешь, вернее.

Царевич опустил очи долу.

- Сень... Я не хотел тебе говорить... но... если ты настаиваешь...

- Угу.

- Я понимаю, что самой тебе это не видно... если ты до сих пор разговариваешь как сама себе... сама собой... сама своя...

- Ты о чем? - встревожилась она.

- Ты... - Иванушка замялся, подбирая подходящие слова, но так и не подобрав, сдался: - Ты теперь - обезьяна в коричневом балахоне. Правда, большая обезьяна! Хоть и с хвостом! И очень симпатичная! И цвет твоей шер...с...ти...

- Что?!..

Иван попятился.

- Сеня, Сеня, ну я же не виноват, ты же сама попро...

- Кабуча!!! Вань, ты прости, но ты сейчас вообще кабан в бурой хламиде, но не в этом дело!!!

- Что?!..

- Я говорю, дело в том, что это - резонанс! Что бы это ни было! Так Агафон говорил, когда его иллюзии наперекосяк шли от помех друг другу или другого источника магии!

- И что... ты этим... х-хочешь... - выдавил Иван, хотя и без жены понял уже всё. Кроме того, какому магу понадобилось похищать их друга вместе с конем, куда и зачем.

 

 

Нагрузив лошадей уцелевшей провизией и багажом, лукоморцы двинулись вперед. Несмотря на то, что тени вечера уже застилали не только землю, но и небо, они ощущали себя тараканами, ползущими по ярко освещенному ровному полу под занесенным тапком сорок пятого размера. Только оставшись без чародея они начали понимать, что с ним они чувствовали себя как за каменной стеной. Да, пусть сложенной как попало, местами без раствора, местами без фундамента, иногда поставленной на песке, кое-где высотой лишь в несколько сантиметров, но стеной. Никогда его им так не хватало, как теперь, перед лицом неизбежного нападения неизвестного колдуна на чужой земле. А еще ведь где-то притаился оборотень...

Но дорога тянулась и петляла - то заросшая чем попало, то размытая ливнями - а набрасываться на них никто не спешил. Несколько раз от нее ответвлялись тропы и тропки, но исследовать их лукоморцы смысла не видели. Тот, кто ворует магов вместе с конями, козьими дорожками ходить будет вряд ли.

Время шло, и сумерки опустились на горы, пряча во тьме лес и дорогу.

- Привал? - мрачно выдавила царевна. Иван кивнул.

Они углубились немного в лес, разнуздали и привязали коней, задали им зерна, и принялись на ощупь распаковывать свой ужин. По молчаливому согласию ночевать они решили без костра.

- Вань... - спросила царевна, дожевывая копченую рыбу с хлебом. Кусок в горло не лез, но неизвестно, когда придется подкрепиться в следующий раз и сколько понадобится сил - и она, давясь, ела деликатесную рыбу юй, которую при иных обстоятельствах смела бы с тарелки в минуту.

- Что, Сень? - откликнулся муж, пытавшийся справиться с такой же проблемой.

- А я... то есть обезьяна... если честно... очень противная?

Муж помолчал, что само по себе было отзывом ясным. Но будто этого было недостаточно, Иванушка, честно спрошенный, честно ответил:

- Помнишь, в дворцовом зверинце есть вольер с обезьянами?

Сенька помнила.

- Ну так вот... Помнишь, там есть такая макака... энергичная... остромордая... с красной... с красным... носом...

- И что? - голосом Серафимы сейчас можно было аннигилировать оборотней[43] тысячами.

- Ну так ты на нее нисколечко не похожа! - хоть запоздало, но сработал в царевиче инстинкт самосохранения.

Сенька промолчала, зная, что нечего супруга пинать, коли рожа носата - и всё равно борясь с неугомонным желанием сделать именно это.

- Сень... - не чувствуя жениного смятения, позвал Иван.

- У? - неохотно буркнула она.

- А я... кабан... какой?

- С виду вкусный, - ответила она вялым ударом возмездия - и замерла на миг. Потом, как ни в чем не бывало, поднялась, укладывая остатки трапезы в мешок, долго возилась у корзины, доставая бурдюки с водой, потом принялась перетряхивать какой-то сверток и с необъяснимой неуклюжестью выронила ложку - да так, что та отлетела в кусты метрах в двух от нее. Ругая монотонно себя криворукую, ложку, мужа, лес - всё, что попадалось в поле зрения или приходило на память - она осторожно ощупывая перед собой путь руками и ногами, двинулась на поиски ложки почти в полной тьме.

Иванушка, уже устроившийся на ночь, приподнялся с подстилки и вытянул шею:

- Что там?

- Да в кусты... ложка завалилась... ворона ее унеси...

- А-а... Ну ладно, - лениво протянул он и перевернулся на другой бок. Как бы невзначай рука его оказалась на рукояти меча, а колени подтянулись к груди.

Когда из кустов донесся короткий вскрик и возня, он в одну секунду был на ногах и мчался на помощь. Но она не понадобилась: кто-то, имевший неосторожность выдать свое присутствие его супруге, уже лежал физиономией в землю с заломленными за спину руками и ее коленкой на пояснице.

- Кто там? - едва в силах различить очертания тел, нетерпеливо спросил Иванушка.

- Абориген, кого еще тут поймаешь...

- Кто ты такой и что здесь делаешь? - строго спросил Иван.

- Не твое свинячье де...а-а-а-ай!

Легкое движение коленки царевны быстро сделало пленника более откровенным.

- Меня зовут Бе Мяо Му, и я младший лазутчик государя и государыни! Они вам покажут, если вы тронете меня хоть пальцем!

- Пальцем не буду, - тут же пообещала ее высочество.

- Что за государь и государыня? Какой державы? - продолжил расспросы Иванушка.

- Да не державы, невежественная ты свинья! Этих гор! Они живут на скале Семи Предзакатных Ветров в пещере Лунного Света на Ветках Сосен!

- Они оборотни?

- Ну конечно же!

- И ты тоже?

- О Небо, он догадался без подсказок!

- Так вас там трое?

Несмотря на свое положение, Мяо Му закатил глаза:

- Ну не глупый ли ты кусок свинины, Жуй Бо Дай?! Как такие возвышенные господа, как государь Спокойствие и Процветание и государыня Лепесток Персика могут жить, имея в прислужниках лишь такого ничтожного служку, как я?! У них во дворце живут сорок сороков таких, как я, да сорок сороков прочих слуг, да сорок сороков простых воинов, и сорок сороков воинов-князей, да прочего люда столько же!

Даже в темноте было видно, как разинулся рот Иванушки, насколько лихорадочно, настолько безуспешно подсчитывавшего, сколько народу умещается в пещере Лунного Света на Ветках Сосны - потому что в его голове такие новости не помещались никаким боком.

- А нашего друга это они похитили? - доверив мужу разбираться с фактами и цифрами, Сенька продолжила допрос.

- Друга? Таньваньского монаха, вы имеете в виду, вашего наставника? Конечно, да. Его величество, да проживет он десять тысяч лет, как услышал от  меня, что монах едет по нашей дороге, так вскочил на грозовую тучу и вмиг утащил его в пещеру.

- Зачем?!

- Ох и пустоголовая ты мартышка! Он подарит его государыне Лепесток Персика, которая примет поток его незамутненного ян и будет жить вечно, потому что тело такого святого человека, как ваш учитель за годы его скитаний, должно быть, приобрело самые изумительные свойства!

- И это всё? - не совсем понимая - чтобы не сказать, совсем не понимая хитрого плана местной элиты, уточнила царевна.

- Ну не безмозглая ли ты макака! - презрительно фыркнул Бе. - А еще говорили, что его ученик Дунь У Лун - мудрец, равный Небу! Тупица, равный комку грязи, вот ты кто! Спрашиваешь самые понятные на Белом Свете вещи! Потом государь Спокойствие и Процветание сварят его заживо, разделят мясо между всеми нами, и мы тоже станем бессмертными!

- Ах ты ж!.. - замахнулся Иван. Пленник дернулся, ойкнул, уменьшился, извернулся - и прыснул на дерево. Но рефлексы Сеньки оказались проворней: рука с ножом выметнулась - и с ветки под ноги им свалилось маленькое мохнатое тельце.

- К-кто... что это?.. А где?.. - тщась разглядеть, Иван потянулся к поверженному зверьку.

- Куница, - ответила Серафима, несколько лет уже не расстававшаяся с кольцом-кошкой.

- Так она... он... это действительно оборотень?

- Был, - уточнила ее высочество. Нагнувшись, она порвала шпагат, обмотанный вокруг живота зверя, и что-то взяла в руки.

- Чушь... дичь... ерунда какая-то... дурацкий сон... - бормотал Иван, ощупывая зверька, минуту назад бывшего человеком. - Что он нес? Какой поток ян? Какой государь? Какой  дворец - это в пещере-то! И что они собираются сделать с Агафоном... Это же... дичь!

- Ты повторяешься, - рассеянно буркнула царевна.

- Тогда чушь!

Серафима сунула Ивану в руки нечто плоское и прямоугольное.

- Что это?

- Табличка с именем. На, посмотри, - она стянула кольцо, передавая его супругу... и застыла.

- Что случилось? - схватился тот за меч.

- Ну ничего себе... всё людям... - присвистнула царевна.

- Да что?!..

- Я в темноте вижу.

- Потому что у тебя... у тебя... - Иван почувствовал кольцо, надеваемое ему на левый мизинец. - В смысле, без него?

- П-похоже.

- Удобно, - только и нашел он, что сказать, и принялся рассматривать табличку. Иероглифы по действием подновленного заклинания языка медленно складывались в слова: 'Бе Мяо Му, сто двадцать третий лазутчик, младший в этой должности'.

- Значит, это всё правда... и они его действительно хотят съесть?.. - всё еще не веря в незаметно подкравшееся будущее, только и смог выдавить потрясенный царевич.

- Предварительно забрав у него поток ян. Что бы это ни было.

- Наверное, это больно, - сочувственно поморщился Иванушка.

- Наверное, - кивнула Сенька и принялась упаковывать постели.

- Но где мы эту пещеру найдем? - не задавая вопросов вроде куда, зачем и почему, он взялся седлать коней.

- Не знаю. Поедем по дороге вперед. Если у них там действительно готовится сабантуй по случаю агафонопоедания, чем-нибудь себя да выдадут.

 

 

Проехать пришлось совсем немного, прежде чем до их слуха донеслась музыка и нестройное пение нетрезвых людей, петь которым следовало запретить в судебном порядке под страхом смерти. Лукоморцы закрутили головами, и скоро их взгляды остановились на скальном уступе высоко над головой. В свете однобокой луны провал пещеры зиял огромной пастью, светящейся факелами и кострами. Вниз от нее языком тянулся серпантин неровной дороги. Створки ворот были распахнуты. Над ними красовалась красная деревянная таблица с тщательно выведенными золотом иероглифами: 'Пещера Лунного Света на Ветках Сосны'.

- Ворота?.. и вывеска?.. в пещере?.. - по лицу Иванушки даже в свинообличье было видно, что еще один такой культурный удар - и рассудок лукоморца отправится в нокдаун.

- Дикие люди, - развела руками Сенька и спешилась.

- Коней стреножим или привяжем? - мягко спрыгнул на землю Иван.

- Ты подержишь, - не допускающим возражения тоном проговорила жена и, не дожидаясь протеста, нежно взяла его за плечи и прижалась лбом к щеке. - Вань. Если... короче... Кто-то должен найти Ярку и Лёку. Пожалуйста.

Иванушка хватанул ртом воздух - но сотня возражений и тысячи аргументов против ее плана остались не сказанными. Вырвалось лишь:

- Тогда в пещеру пойду я. Детям мать нужнее.

- Детям нужнее оба родителя, даже если один из них - неуклюжий слон, который не в состоянии скрытно пройти в темноте и трех шагов, чтобы что-то не уронить или не споткнуться о собственные ноги, - он почувствовал, как Серафима улыбнулась, и объятия ее стали крепче, и сам стиснул ее в ответ, словно мог так уберечь ее от опасности. - Поэтому пойду я, а ты отойдешь в лес и будешь держать лошадей наготове. Если услышишь шум... любой... не двигайся с места. Если мы не вернемся до рассвета - спрячься там, где устраивали привал, и жди один день. Если всё равно не вернемся... Иди назад в Даньдай и отправляйся в Маяхату по длинной дороге. Ты должен их найти - и возвратить домой.

- Без Агафоновой магии? - Иванушка усмехнулся. - Теперь понятно, отчего ты так рвешься в лапы к оборотням. Хочешь сбежать от такой нереальной задачи.

- Ты у меня всегда был умницей.

Губы царевны коснулись его губ - человеческих, шершавых, искусанных - и на минуту под скалой стало очень тихо.

- Умницей и оставайся, - маленькая ладонь с мозолями от меча провела по его щеке.

В душе всё перевернулось. Иванушка дернулся было оттолкнуть ее, кинуться в пещеру самому, но безмолвный взгляд в глаза остановил его и оставил стискивать рукоять меча в бессильном волнении и ярости. Старый Иван-царевич мюхенвальдских или багинотских времен бросился бы очертя голову за ней - или вперед нее, но теперь на карте стояло нечто большее, чем его жизнь  или даже ее. Десятки доводов за то, чтобы последовать за женой, сотни кошмаров, подкидываемых услужливым воображением - как Сенька попадается оттого, что некому было предупредить о приближении врага сзади, как она гибнет потому, что в схватке рядом с ней не хватило всего одного меча, как не может прорваться к безопасности из-за не поданной вовремя руки менялись новыми - как они все трое гибнут у оборотней, и Лёлька с Яриком остаются вдали от дома, в цитадели колдунов, окруженные врагами, пока кто-то из похитителей не решит, что от маленьких пленников нет никакого толка, и тогда... Если бы не дети! Если бы не эта проклятая ответственность, которую так просто избежать под благовидным предлогом, ринувшись очертя голову вслед за женой спасать Агафона... Но если у нее всё сорвется только из-за того, что рядом в нужную секунду не будет его?

Раздираемый противоречивыми мыслями и чувствами не хуже когтей оборотня, Иванушка стиснул зубы и повел коней с дороги в кусты.

 

 

Тенью Серафима скользнула вдоль распахнутой створки ворот и заглянула во двор. Языки десятков огромных костров рвались к сводам пещеры, оставляя на них грязные следы копоти. На вертелах жарились туши животных. Рядом с каждым костром стояли квадратные чаны на львиных лапах, откуда караульные время от времени зачерпывали ковшами и жадно пили, роняя капли и пену на грудь. На шее у каждого висела лаковая черная табличка, такая же, какую они нашли у куницы. Царевна хмыкнула и машинально сжала в кулаке свой трофей, заначенный в кармане: в рядах оборотней порядку было больше, чем в ином боярском имении.

Хотя, если присмотреться, не только люди с оружием собрались на огонек. Дворня и служанки тоже подтянулись вдыхать ароматы готовящегося мяса и потягивать пиво в ожидании ужина. Мужчины и женщины сбились в плотные кольца вокруг огня, громко разговаривали, перекидываясь грубоватыми шутками, или пели под дребезжащие звуки какого-то местного инструмента вроде зурны. Не дожидаясь, пока кто-нибудь вспомнит о бдительности и уставе караульной службы, царевна проскользнула мимо каменного столба, поддерживавшего потолок, юркнула во мрак в дальнем конце двора и стала пробираться вдоль стены ко входу в скальный дворец.

Изредка кое-кто оборачивался в темноту, и Сенька замирала, словно тень от камня, не смея дышать. Но охладив разгоряченное огнем лицо вечерней прохладой или зачерпнув хмельного питья, оборотень отворачивался, и она, не смея даже выдохнуть с облегчением, бесшумно продолжала путь.

- Эй, ты! - голос за ее спиной прогремел неожиданно-громко. - Что ты тут делаешь?

Не сбавляя шага, царевна обернулась вполоборота, бросила через плечо: 'Государево поручение, срочное!' и как ни в чем не бывало, потрусила дальше.

- Эй, стой, тебе говорят! - громогласный вигиланте не унимался.

- Сейчас вернусь, погоди, - отмахнулась она и ускорила шаг. Еще несколько метров - и вот он, вожделенный вход, манящий множеством боковых дверей. Еще пара шагов... полшага...

Чья-то сильная рука ухватила ее за плечо. Провалиться ей, если она слышала, как этот громила подкрался! Она развернулась - табличка с именем в одном кулаке вместо кастета, нож в другом... и замерла.

Кулак.

Рука.

Ее рука.

Не ее.

Вместо привычной женской руки - сильной, но тонкой, и даже вместо воображаемой обезьяньей лапы ее нож сжимала толстая волосатая мужская пятерня.

- Что-то маловато почтения ты выказываешь своим начальникам, Бе Мяо Му! - прорычал заросший рыжим волосом громила в бронзовых доспехах, украшенных тиграми. - Зазнался после того, как углядел таньваньского монаха? И разве не в дозоре ты должен быть?

Второй мордоворот рядом, с виду - его брат-близнец, оскалил кривые, не по-человечески острые зубы:

- И чего это ты крадешься как вор? Чего спер? Делись!

- И в кого это ты собрался ножом тыкать, а? - первый разглядел ее оружие.

- Почтение моё к вам высоко, как самая высокая гора, - кланяясь, но не убирая ножа, царевна принялась отвечать на избранные вопросы. - Но государь Спокойствие и Процветание, да процарствует он десять тысяч лет, оценил мои сегодняшние заслуги и дал одно важное поручение, о выполнении которого и я спешу донести таким манером, каким мне было указано. А кто меня задержит, о тех я доложу ему особо, - добавила она после короткой, но многозначительной паузы.

Лапа оборотня, уловившего если не все значения, то самое главное, отдернулась, точно плечо Серафимы раскалилось.

- Ну так иди живей, бездельник! - разъяренно рявкнул он.

- Стоит тут, языком чешет! Шевели ногами, никчемный лодырь! - нервно рыкнул второй.

Не дожидаясь повторного приглашения, Сенька поступила так, как ей посоветовали, и не было за все пять лет у государя курьера более резвого.

Быстро прошагав по широкому, как дорога, коридору, она свернула в боковой ход, потом еще в один, и еще, пока не стихли голоса, доносившиеся со двора.

Дворец оборотней был самым настоящим лабиринтом, словно над ним пять лет трудилась армия хронически пьяных каменотесов. Куда повернет коридор,  где закончится переход, отчего комнаты, залы, чуланы и даже сады построены тут, а не где-то в ином месте, не ведомо было, скорее всего, даже Яшмовому Владыке. Отыскать кого-то здесь самостоятельно было невозможно, тем более шарахаясь от каждого голоса и шага. Серый камень, в котором неизвестные строители воссоздали интерьер обычного дворца, лишь изредка был раскрашен красным и желтым: красные колонны на фоне желтых стен; желтые арки на фоне красных стен; красно-желтые балки на фоне желто-красного потолка... Похоже, финансирование на постройку пещеры закончилось на каменотесах, а малярам осталось лишь то, что закатилось в щели денежного сундука. В нишах залов тут и там сидели и стояли в разных позах какие-то изваяния. Сенька не поленилась рассмотреть штук пять, и все они оказались женского пола, в красных нарядах и с желтыми лицами, искаженными приторно-сладкой улыбкой и косоглазием. Перед идолицами красовались желтые дощечки с одинаковыми красными подписями 'Сю Сю Сю, добрая богиня доброты и добра', а в жертвенниках тлели благовония, благостно прованивая и без того не слишком свежий воздух пещеры. К счастью, в потолке - стараниями ли каменщиков или природы - находились трещины, в которые сладковатый сизый дым постепенно вытягивался. На стенах кое-где горели одинокие факелы, скорее сгущая, чем рассеивая тьму вокруг себя. Гулкое эхо в пещерах-молельнях сменялось то глухой тишиной изогнутых коридоров, то звонкой капелью со стен в маленькие, прозрачные, как лёд и такие же холодные лужицы. Пещера оставалась пещерой, даже если ее называли дворцом.

Пробегав по закоулкам и залам минут десять, царевна убедилась в этом окончательно. Утирая пот со лба, она остановилась - отдышаться, подумать и кое-что проверить. Оглянувшись и никого не увидев, она сунула в карман табличку куницы и глянула на опустевшую ладонь. Ее, родная, человеческая. Снова взяла табличку - и на глазах руки и одежда ее изменились.

- Кабуча... - Сенька пожалела, что нет рядом зеркала, но и без него было ясно: в пещере для носителей табличек работало заклинание превращения, и оно перекрывало испорченную иллюзию Агафона. И воины назвали ее Бе Мяо Му... Значит, пока табличка касается тела, она будет не обезьяной, а куницей в человеческом обличье. Эволюция навыворот, заблудившаяся в лабиринте магии...

Царевна быстро привязала табличку рядом с амулетом-переводчиком, спрятала под рубахой, осмотрела себя и в первый раз за день удовлетворенно хмыкнула. Достав из кармана пучок синеватых растений, сорванных в маленьком садике в тупике, где она случайно оказалась, Серафима встряхнула его, придавая товарный вид, и двинулась на поиски: Агафона вообще и первого встречного - в частности.

Первый встречный оказался первой встречной. В трех коридорах от того перехода из чуланчика выскочила пухлая напудренная до матовой белизны матрона в нарядном синем  халате и с корзиной овощей, зыркнула на нее с хищным прищуром и посеменила прочь.

- Эй, постой! - царевна прибавила шагу и с высокомерным видом сунула ей под нос свой недобукет. - Где сейчас ее императорское величество найти, знаешь? Она приказала срочно принести ей...

Легкое изменение в выражении лица служанки и посыпавшаяся пудра предупредило Серафиму, и ладонь, направленная ей в лицо, просвистела мимо. Царевна перехватила запястье - но тут вторая рука, отбросив корзину, перешла к боевым действиям.

- Ты чего?! - возмутилась царевна, удерживая уже обе руки противницы. Пук травы, зажатый между ними, тыкался матроне то в нос, то в глаза, пока та не лязгнула зубами и не сплюнула макушку синего веника Сеньке в лицо.

- Убери от меня свои грязные лапы, Бе Мяо Му! - ощерилась она. - Думаешь, я не видела, как ты к Шу Бу Дай, этой плешивой выдре, на свидания в лес бегал?! Думаешь, с Лай Жуй Пей так можно обращаться?!

С каждым словом резкий пронзительный голос обманутой поклонницы Бе повышался в громкости, пока из-за углов и дверей не стали появляться головы ее любопытных товарок.

- Не будь я сейчас человеком, горло бы тебе перегрызла - и ей тоже! - наслаждаясь вниманием аудитории, Жуй Пей, как актриса дешевого балагана, принялась стенать, топать ногами и мотать головой вперед и назад, норовя то ли разбить затылок об стену, то ли сломать неверному парамуру нос. Ни то, ни другое ей не удавалось - пока.

- Да угомонись ты! - прошипела Сенька, больше всего желая сказать, что матрона годилась в матери даже покойной кунице, не говоря уже о ней - но понимая, что эти слова были бы в их разговоре роковыми.

- Думаешь, она потом не раззвонила по всей кухне?! Знаешь, что теперь про тебя там говорят?!

- Никуда я не бегал! - прорычала Сенька, озираясь по сторонам, и на каждом повороте натыкаясь взглядом на любопытную мордашку, ожидавшую развития драмы.

- Бегал! Бегал! Бегал! Тварь! Животное! Скотина! - не желала успокаиваться жертва промискуитета.

- От животного слышу! - не выдержала Сенька, свела брови и скроила жуткую мину. - На меня ты орешь, как поросенок недорезанный, а кто с тем типом в задние чуланчики с неких пор зачастил, а?!

Поток воздуха к легким ревнивицы внезапно перекрыли.

- С кем ты с лес гулять ходишь, я так вообще молчу!

Рот матроны захлопнулся, но зато открылись все остальные - по углам и чуланам.

- И молчу-то я молчу... но если перестану... знаешь, что будут говорить про тебя на кухне?

- Бе... - перед самой страшной угрозой проблеяла присмиревшая Лай.

- Бе-бе-бе! - сурово отозвалась Серафима и прошипела: - Или ты сейчас провожаешь меня в покои императрицы, да правит она тысячу лет, или я всем тако-о-ое про тебя поведаю!..

- Но от-ткуда... т-ты... - растерянно пробормотала служанка, на что Сенька только хохотнула - настолько демонически, насколько смогла. Но и это сработало, и присмиревшая оборотница цыкнула на зрителей, притихших в ожидании второго акта:

- Вон пошли все! Если вам делать нечего, сейчас найду! Кыш отсюда, мелкота подлистная!

Мелкота кышнулась, ровно ветром сдуло, а матрона, щурясь на Серафиму, как лисица на наглого тетерева вне пределов досягаемости, подобрала корзину и рассыпавшиеся овощи и поплыла вперед. Не задавая вопросов, которых настоящему Мяо Му не было бы дела задавать, царевна последовала за ней.

После долгих молчаливых кружений по залам, переходам и лестницам они оказались в широком коридоре. Факелы в позеленевших бронзовых кольцах, однообразные картины с водопадами, соснами и горами и длинный, как сам коридор, оранжевый ковер на полу наводили на мысль о пещерной роскоши и пещерном вкусе уровня "император", а значит, скором окончании Сеньких блужданий. Но не успели они ступить и шагу по мандариново-шерстяному чуду пещерного ковроткачества, как из-за расписной двери в конце коридора высунулась голова с высокой прической, из которой щегольски торчали фазаньи перья и серебряные палочки для еды, и гневно рявкнула:

- За смертью вас только посылать, бездельники!

- Но ты нас никуда не посылала, почтенная Га Ду Дай... - нарываясь на неадекватный ответ, пробормотала Лай, кланяясь с корзиной в обнимку.

- Ну не вас... Какая разница! Быстро бросайте свою репу...

- Редьку, почтительнейше осмелюсь попра...

- ...найдите помощников, и принесите в комнаты императрицы, да умножится ее красота до бесконечности, горячей воды! Да побольше!

- Она изволит принимать ванну в такой час?

- Не твое лисье дело! - высокомерно фыркнула голова и спряталась за дверями, уверенная в беспрекословном послушании.

Жуй Пей, бросив корзину, как и было приказано, а вместо этого подцепив под локоток неверного возлюбленного, помчалась за подмогой и водой. По крайней мере, так думалось Серафиме. Оглянувшись отчаянно на императорские покои, уносившиеся от нее со скоростью озабоченной оборотницы, она едва успела подумать о плане действий - как Лай опередила ее. Остановившись перед узкой нишей, она зыркнула по коридору вперед-назад, пробормотала: 'Не запаршивеет за полчаса', распахнула плечом неприметную дверь, оказавшуюся в конце, и увлекла за собой опешившую Сеньку.

- Мой яшмовый грот, сгорая от нетерпения, ждет нефритового столба твоей любви! - жарко пропыхтела она ей на ухо.

- Если он сгорает... может... ему... лучше... пожарного? - просипела царевна, затравленно озирая комнатушку, утыканную полками с постельным бельем, ночными сорочками, утюгами и прочими принадлежностями труда гладильщицы.

- Пожарного потом... Сейчас - младшего проныру... пролазу... лазутчика... что способен пролезть... пронырнуть...

Почувствовав, как Сенькина рука пылко блуждает у нее в районе талии, Лай не договорила. Закатив глаза, она приготовилась к незабываемым ощущениям - и получила их.

Невозможно забыть, как тебя одновременно страстно лишают именной таблички и нежно бьют по голове валиком для белья. Хотя, возможно, всё было наоборот.

Через несколько минут из ниши выскользнула и покралась незаметно к покоям императрицы толстенькая полярная лисичка.

 

 

Агафон очнулся оттого, что кто-то лил ему воду в лицо. Он чихнул, вдохнул полной грудью наливаемую жидкость, закашлялся так, что водолей с треском уронил на пол свой сосуд - и распахнул глаза, полные то ли воды, то ли слез. Моргнув пару раз, он медленно понял, что это была вода, потому что плакать у него причин не было. Над ним склонялась, заботливо сложив ручки на груди, узкоглазая бледноликая красавица с лицом круглым, как полная луна, и убранными в изысканную прическу волосами цвета воронова крыла[44].

- Хватит спать, - проворковала она голосом сытого ангела.

Опешивший маг зажмурился и потряс головой. Вата, которой она была, казалось, набита, никуда не девалась, но он всё равно раскрыл глаза, морально и физически теперь подготовленный к созерцанию неземной красоты - и содрогнулся. Касаясь своим крючковатым носом его носа, над ним наклонилось чудовище. Глаза его пылали, будто два костра, лиловая кожа блестела, как у баклажана, изо рта торчали клыки, точно маленькие сабли, и топорщились во все стороны синие патлы, из которых выставлялись уши кабана-переростка[45]...

- К-кабуча... - прохрипел чародей. - Как первое впечатление... оказывается... бывает обманчи...во.

И тут он всё вспомнил. И дорогу из Даньдая, и ожидание нападения оборотня, и... и... и...

И всё.

Всё, что произошло после внезапно налетевшей бури, уходило в обитые ватными одеялами лабиринты памяти - и не желало возвращаться.

Не теряя времени на подозрения и рассуждения, он попытался вскинуть руки в заклинании - и обнаружил, что не может шевельнуть и пальцем. Рванулся встать - и не смог двинуться с места. Хотел повернуть голову - но она словно приросла затылком к подушке, на которую ее положили[46].

- Не волнуйся, таньваньский монах, - огромная когтистая лапа нежно потрепала его по щеке, оставляя саднящие полосы. - Ты у нас - почетный гость. Твое пребывание сделает нас всех счастливыми. И бессмертными.

- А как насчет сделать бессмертным меня? Или хотя бы счастливым? - проговорил Агафон лишь для того, чтобы убедиться, что хоть какая-то часть тела осталась в его власти.

- А разве подвиг монаха не в помощи тем, кто нуждается? - пропел слева сытый ангел. Агафон вывихнул бы глаза, тщась рассмотреть говорившую, но она сама показалась в поле его зрения. Маг впервые за несколько минут выдохнул с облегчением: значит, она ему не померещилась, и к чудовищу не имеет никакого отношения.

- Моя супруга спросила, что тебе надо для счастья, - пророкотало страшилище.

- Быть в состоянии пользоваться своими конечностями - для начала, - забыв про ангела, брюзгливо огрызнулся Агафон.

- Ну... пока попользуйся, - монстр пожал плечами, обтянутыми желтым в драконах халатом, развернулся и вышел из комнаты.

- Спокойствие и Процветание бывает таким непредсказуемым и безжалостным, - вздохнула красавица, прикрывая веером личико по самые огорченно взметнувшиеся бровки.

Агафон познал дзен. Что могло быть хуже непредсказуемого спокойствия? Наверное, только безжалостное процветание.

- Почему я не могу встать? - слабо пробормотал он, погружаясь в серый мир, мир, доступный только магам, мир, где можно было увидеть ткань заклинаний.

- Эй, ты не спи! - раздался недовольный голосок где-то в соседнем измерении. - Ты должен быть сильным и бодрым! Я прикажу тебя... накормить! Или напоить?..

- По...мыть... - не понимая, что говорит, промычал чародей, не отрывая мысленного взгляда от прихотливого переплетения нитей удерживавшей его сети. Синяя нить... малиновая... мятная... с обертонами горелой бумаги... горячая... солёная... Узел... еще узел... и еще... Хитро затянуто... живое... подкачка идет... постоянно... откуда-то... Кабуча... Пока не прекратится, не разорвать... О том, чтобы распутать такое... и думать нечего... Откуда подкачка?.. Откуда начать разматывать?.. Откуда?!..

- Монах... как там тебя... прекрати спать! - недовольный голосок ангела звенел, казалось, над обоими ушами сразу. - В конце концов, это невежливо! Га Ду Дай, потряси его за плечи!

- Может, он замерз и впадает в спячку, моя госпожа? - неприятный женский голос - точно сухостоина скрипела - прошелся по слуху, обостренному магией серого мира, как пилой.

- Это же человек, а не какая-нибудь жаба!

- Говорят, монахи не едят мяса, и от этого кровь у них холодная и жидкая, - проскрипела Га - облизываясь, мог бы поклясться Агафон.

- Тогда пошли за горячей водой!

- Все слуги ушли готовиться к пиру.

- Ты имеешь в виду, что за водой должна идти я? - у каждого здравомыслящего существа, какова бы ни была их кровь, при звуках этого голоса она должна была стать холодной и жидкой, как разбавленная вода.

Раздался грохот падающего тела.

- Простите глупую вашу рабу, моя просветленная госпожа! Сейчас будет сделано! Найдено! Послано!

Возня на полу... стук закрывающейся двери... и тишина.

- Монах?.. Десять адовых судей и башня Пяти фениксов! Эта глупая фрейлина ушла и не потрясла его! Что мне теперь, самой?.. Хотя... рано или поздно...

Нежные ручки взяли его за грудки и несколько раз встряхнули. Раздался мощный чих и не менее мощный ах: это лоб красавицы ударил его по подбородку, вырывая из погружения в серый мир и едва не отправляя в нокаут в этом. Похоже, пыль многих километров вотвоясьских дорог и одной магической бури только и поджидала сего момента.

Глаза Агафона распахнулись, и первое, что он увидел - потрясенную деву с медленно зарождающимся желваком над правым глазом. Носик ее страдальчески сморщился, брови тревожно сдвинулись, а рука потянулась к болезненному местечку. Неизвестно как волшебник вдруг понял, что когда она дотянется и нащупает, тут разразится такое...

- М-меня зовут Агафон! - торопливо выпалил он.

- Как? - рука застыла на полпути.

- А. Га. Фон, - не желая наступать на одни грабли дважды, тщательно повторил он.

- Ао Гуан Фынь?

- А!.. га, - не желая больше испытывать судьбу, передумал и подтвердил он.

- Но мне казалось, что имя твое должно быть что-то вроде Сунь Юань... или Суй...

- Нет-нет-нет! - испуганно заморгал он. - Ао Гуан Фынь меня вполне устроит!

- Святой человек... - благоговейно покачала головой красавица, молитвенно складывая перед собой руки.

- Ну... бываю. Иногда, - несмотря на свое положение, зарделся он. - А скажи мне, пожалуйста... о девица... неземной красы... такую вещь. Где я нахожусь, почему, и отчего не могу сдвинуться с места?

- Ты - в пещере Лунного Света на Ветках Сосны, - девица мило заалела, и если бы не вздувающаяся шишка, стала бы еще краше[47]. - Мой супруг, да восславится его имя в веках, нашел тебя на дороге. Ты упал с лошади и, наверное, что-то ушиб... или сломал... И он, добрейшая душа, поднял тебя и велел доставить во дворец.

- Сломал? Что? - не на шутку встревожился маг. Такая мысль не приходила ему в голову. А если и вправду у него перелом всего и сразу, а сеть - вместо наркоза и лубков?

Красавица принялась водить руками по его груди в поисках то ли травм, то ли застежек, но не успел его премудрие обеспокоиться еще сильнее, как она продолжила:

- Но за нашу помощь ты должен отдать нам кое-что.

- Но у меня нет ничего ценного!

- Тогда подаришь бесценное, - улыбнулась она, и за взглядом ангела блеснули огоньки с места работы предыдущей версии его имени.

- Что? - Агафон опешил.

- Мне - горячий поток своего девственно-незамутненного ян, что сделает меня бессмертной...

- Ч-что?..

- ...а всем остальным... Но об этом ты узнаешь в свое время. Не дать человеку познать неожиданное - недостойная привычка.

Его премудрие считал, что в некоторых случаях эта привычка - высший класс, но сначала его никто не спросил, а потом все философские размышления вылетели из головы, как бурей выметенные: красавица перешла от теории к практике. Жмурясь, хмурясь и мотая головой, сначала она пыталась размотать его куртку, как кусок полотна, держа за воротник и игнорируя застежки и рукава. Потом путем нечеловеческих усилий дотянула голенища его обувки до колена. Дальше ботинки вытягиваться отказались наотрез. С самым ошарашенным видом переводя взгляд с обрывка шнурка в своей руке на его штаны и обратно, она перешла к дальнему концу Агафона и принялась щекотать его подметки. Чтобы сделать ей приятное, он пару раз хихикнул, но она, кажется, ожидала другой реакции. Похмурив лобик и не забыв ойкнуть, хозяйка снова перешла ко фронтальному наступлению. Переместившись к голове чародея, она чмокнула его в щеку и тут же выпрямилась с видом женщины из лукоморского селения, только что остановившей на скаку в горящей избе тройку коней.

- Ну и чего, монах? - потребовала она, снова и снова окидывая распростертую фигуру придирчивым - и не очень довольным - взором.

- Чего - ну? - не понял маг.

- Ты что-нибудь чувствуешь?

Он честно прислушался к ощущениям.

- Складку на покрывале.

- И всё?! - очи красавицы возмущенно расширились. Агафон напряг способности.

- И... пирожок под подушкой?..

- Что?! Да как ты смеешь!!! Императрица Лепесток Персика не держит под подушкой пирожки, как какая-нибудь маленькая девочка!

- На что спорим? - ухмыльнулся Агафон.

Из-за дверей донеслась какая-то возня, но хозяйка крикнула: 'Га, не входи!' - и всё стихло. Он не знал, какого цвета обычно бывали лепестки персика, но теперь один из них стал оттенка племенного помидора.

- Откуда ты знаешь? - грозно зыркнула она.

- Мы, святые люди... - многозначительно надул щеки маг, не в силах ничего с собой поделать при виде такой реакции.

- К-кабуча!.. - прошипела красавица. И пока Агафон приводил к одному знаменателю любимое ругательство западных магов и пещерную императрицу, та склонилась над ним - и впилась поцелуем в его губы. Потом в дело пошли руки, потом - грудь, и только после этого - нечто длинное, толстое и твердое. Валик для белья, как узнал потом чародей.

- Ты в порядке? Она тебе ничего не успела сделать? - озабоченный голос невысокого жилистого вамаясьца вывел его из состояния ошаления от внезапно свалившейся с него императрицы. - Или я слишком рано?

- Какого?!.. - возмущенно начал было он - и осекся. Голос был чужим, и внешность незнакома, но интонации определенно вызывали какие-то ассоциации.

- Ваня на улице с лошадьми. Вставай, быстрей.

Ассоциации ассоциациями, но видеть старую[48] добрую[49] Сеньку в образе вамаясьского мужика...

- С-си...ма?.. - только и сумел выдавить он.

- Твоя монополия на удачные превращения нарушена, - подмигнул вамаясец. - И зовут меня Бе Мяо Му, младший лазутчик, если что. Запомни.

- Ага.

- Ну и чего?..

Чего ну, Агафон понял на этот раз с первой попытки.

- Не могу встать, - быстро, глотая звуки, заговорил он. - Помнишь, ренегаты у Тиса накрыли нас сетью?

Серафима помнила.

- Якорный бабай...

- Да. И я не могу ее развязать. Не как тогда. Она постоянно подкачивается. Источник не пойму. Где-то здесь, в пещерах, рядом, но...

- В какой стороне?

- Не знаю!!!

- Якорный... - неизвестное, но в то же время знакомое лицо Сеньки искривилось - и просветлело. - Оно тебя как зафиксировало?

- Замечательно! - не удержался маг.

- Я не о том! Если ты станешь меньше, сможешь из-под нее выскользнуть?

- Будем ждать, пока похудею?

- Пока скукожишься от старости, - фыркнула царевна, достала что-то из кармана и сунула ему за пазуху. И не успел Агафон опомниться, как превратился в толстенькую полярную лисичку.

- Ну ты, Серафима, блин даешь... - потрясенно протявкал он, повернул голову, повернулся сам - как в норе, попытался протиснуться между сетью и постелью... и не смог.

- Она жива, поэтому ты только животным обернуться можешь, - бросила Сенька, почесала в затылке - и дернула за покрывало. Оно съехало на пол вместе с одеялом, простыней... и Агафоном. Выхватить нож и распороть слои мешавшей побегу ткани и ваты было делом нескольких секунд. Треск разрезаемых волокон, пыль... и свобода встретила его радостно у входа - в лице ее лукоморского высочества.

- Пошли отсюда! - скомандовала она, но сперва наклонилась над неподвижной императрицей и принялась энергично ее ощупывать. Конечно, Агафон знал, что Серафима - женского пола, но...

- Что ты там ищешь? - брюзгливей, чем собирался, вопросил он.

- Нету чего ищу, - царевна с досадой выпрямилась, подхватывая валик, и устремилась к распахнутым дверям в прихожую. - Что это значит, не понимаю... но тем более шевели ногами.

- Легко тебе говорить! У тебя они длинные! - возмутился маг.

- А у тебя четыре. И вообще, кто хочет остаться здесь...

- Понял, - его премудрие припустил вперед - но не прежде, чем оглянулся на неподвижное тело Лепестка Персика, безукоризненной и прекрасной даже на ковре, с растрепавшимися волосами и шишкой на затылке размером с куриное яйцо.

Путь до двора обратно по залитым полумраком залам и переходам был долгим, но неинтересным. До тех самых пор, пока вывернув из бокового коридора в проход, залитом светом факелов изнутри и полулуны снаружи, они не налетели на главного оборотня. То, что он тут главный, Сенька поняла тут же - более страшной хари она в этой пещере еще не встречала.

Не вдаваясь в дальнейшие сравнения, ее высочество тут же переломилась в поклоне, рассыпалась в извинениях и заверениях в вечной преданности, восхищении и любви. Нахмурившийся было император под таким потоком лести расплылся, как блин на сковородке, и потрепал ее по плечу, вызвав новый фонтан восторгов и обещаний не мыться и не стирать халат - по крайней мере, в месте прикосновения священной длани - до конца жизни. Не прекращая славословий и не разгибаясь, царевна задом притиснулась к стене, пропуская оборотня и его свиту - и тут взгляд императора упал на песца.

- А это еще кто? Почему в зверином облике? - брови, мохнатые, как гусеницы перед глобальным похолоданием, встретились на переносице.

- Лай Жуй Пей захотелось вспомнить молодость, прогуляться по ночному лесу в таком виде, поохотиться... На домашнее потянуло, так сказать, ваше величество, - проговорила Серафима, молитвенно сложив перед собой ладони.

Оборотень презрительно фыркнул:

- Надо быть дурой из дур, чтобы пойти ловить мышей, которых там нет, когда все будут вкушать мясо таньваньского монаха!

- В ее положении никогда не знаешь, чего захочется, - поспешно, дабы не быть причисленной к лику супердур, развела руками царевна.

- В смысле? Она щенная? - заинтересовался император.

По вытаращенным глазам Агафона можно было подумать, что время щениться настало ему прямо сейчас.

- Скоро срок, - закивала Сенька. - Посмотрите, как налились ее бока!

Чародей, подыгрывая, торопливо надулся так, что едва не взлетал.

- Ладно, проваливайте, - император махнул рукой, и Серафима согнулась, бормоча славословия, и попятилась к выходу. Его премудрие, войдя в роль, припал на передние лапы, оттопырил хвост и замахал им, выражая всемерное почтение и пожелание десяти тысяч лет жизни.

- Не увлекайся, - прошипела царевна и исподтишка потянула мага за кончик хвоста. Тот намек понял, и задний ход дал.

- Кажется, я ее помню... - пробормотал оборотень, нахмурившись - но на этот раз задумчиво. - Вечно недовольная, сварливая, жадная и завистливая. Науськивает прислугу одного на другого. Клянусь пятью башнями Фениксов, в звериной личине она мне нравится больше.

- Десять тысяч лет жизни... процветания... согласия... превозможения... воспомоществования... интеллектуального роста... морального превосходства... успехов в труде и личной жизни... - без устали кланяясь, Серафима выпятилась во двор. Еще миг - и тьма скроет их от глаз погрузившегося в раздумья правителя... Но этого мига у них не оказалось. Решив, что в кои-то веки ему пришла в голову вторая гениальная мысль за день[50], Спокойствие и Процветание догнал удаляющуюся парочку и сорвал именную табличку с пояса Агафона. В следующее мгновение перед ним на четвереньках предстал ошалевший монах.

Сенька выхватила меч, волшебник вскинул руки, озаряя ночь сотней багровых искр, но ярче всего сверкнула сиреневая звезда на шее оборотня. Свита отшатнулась, закрывая глаза и лица, а когда пришла в себя, то перед императором, распростершись в пыли, лежали неподвижно два монаха - бритый налысо и мохнатый с обезьяньим хвостом.

- Таньский монах!

- Хотел сбежать!

- А с ним кто?

- Обезьяна!

- Да это же сам Дунь У Лун!

- Мудрец, Равный Небу!

- Познавший тайну семидесяти двух превращений!

- Попался, попался!

- Никто не устоит против его непревзойденного величества Спокойствия и Процветания!

- Хватай их! Вяжи!

- Съедим его тоже!

- Может, с него хоть не бессмертие, так лет тысчонка добавится!..

Император, гордый собой, дал знак, и десятки рьяных оборотней кинулись выполнять самими же разработанный план действий - хватать, вязать и готовить. Последнее - во всех смыслах.

 

 

Очнулась Серафима от того, что кто-то совсем рядом спорил, не покладая языков:

- ...Если сперва отварить их, а потом зажарить на медленном огне, бульоном можно будет накормить всех, - упрямо бубнил хриплый голос.

- А если не варить, а потушить с диким луком и лепестками хризантем, то будет настоящий пир, - вальяжно возражал ему бархатистый баритон.

- Точно! И какое твое собачье, извини меня, дело до всех, Бу Ду Чо? Ты ж, когда волком был, их даже нежареными жрал, не то, что варить! - поддерживал второго гортанный голос.

- Забота о стае - первое дело вожака, Жа Бу Жуй, - упрямо прорычал Бу.

- Так то вожака, - снисходительно хмыкнул Жа. - А у нас вожак теперь ихкто? Государь амператор. А ты даже не кухарь. Десятник абнаковенный. Вот про десятку свою и заботься. Про нас, то есть.

Бу Ду Чо забормотал то ли ругательства, то ли рецептуры, а четвертый голос, ломкий и клекочущий, произнес:

- Не ссорьтесь, горячие вамаясьские парни. Как его величество Спокойствие и Процветание скажет, так и будет. Не понимаю, чего спорить.

- Правда твоя, У Ле Тай. Нефритовые слова. А твое волнение, Бу, за какую-то подлистную мелочь неподвластно моему пониманию, - гнул свою линию баритон. - Их должен был скушать какой-нибудь уж или ёж через пол-луны после рождения. А тут в люди вышли. Надо учиться радоваться малому, ибо большому радоваться каждый дурак умеет, а кто не согласен, тому левой пяткой в правое ухо, как глаголил бессмертный Кунг Фу Цзы. Обойдутся без бессмертия. Ибо то же Кунг Фу Цзы учил: да получит бессмертие самый достойный, а кто не согласен, тому костяшками пальцев под дых. А кто у нас самые достойные? Мы! Правда, Жа Бу Жуй?

- Точно, святой брат Не Бо Дай. Как по писанному говоришь! Недаром ты - благородный олень, и именно тебя император назначил жрецом нашей обожаемой богини Сю Сю Сю! - поддержал его Бу Жуй и тут же добавил, отвернувшись и повысив голос: - Эй, ты! Чумазый! Как там тебя!

- Д-день Ко П-пай, п-почтенный г-господин воин, - прозаикался дрожащий голос откуда-то из-за спины Серафимы.

- Да, ты! Чего уши развесил! Подкидывай дровишек-то в очаг, чтобы угли зрели! Или про бессмертие размечтался? Тогда тебе надо имя сменить - Шей Гу Бу!

Почтенные господа воины и примкнувший к ним жрец расхохотались.

- Д-дрова кончаются, почтенные господа, - промямлил День. - Я и так старательно разбиваю сучья, чтобы было жару побольше, но...

- Да ты их, поди, опять сам жрешь, таракан недодавленный! - проревели вояки. Раздались звуки ударов, падающего тела - и шаги.

- Пойдем, пробежимся по лесу, братцы, соберем дровец.

- Так ведь не наше это дело, Бу Ду Чо. Мы - воины, а брат Не так вообще жрец. Пусть этот клоп валит за дровами! - возразил Жа.

- Ну уж нет, - в голосе волка сквозила странная безнадежность. - Я лес люблю... А теперь, когда человеком стал, совсем редко там бывать приходится. То не человеческое дело, это не человеческое... Воин, забодай тебя улитка! А воевать-то с кем теперь? Тех съели, эти теперь на нашу дорогу носа не кажут, а если деревенских тоже съедим, у кого скотину и вещи будем брать?

- Это да... - закручинился Жа. - И кто только придумал, что у людей жизнь простая... Сожрешь не того - и без штанов остался.

- Оленям штаны не нужны были. И росомахам... и коршунам... и волкам... - совсем загрустил десятник Бу.

- Вот за что терпеть тебя не могу, Ду Чо, так это что любой праздник ты своей кислой мордой испортить умудришься, - буркнул Не.

- Праздник... ага... Четыре-то года от скуки тут подыхаешь, а монаха сожрешь - до скончания Белого Света куковать будешь. Радости-то...

- Хороший ты мужик, Бу, но зануда-а...

- А ты, Жа...

- Ладно, ладно! Кончайте крыльями махать! - поспешно проклекотал коршун. - Пойдем в лес. Пока друг друга тут не склевали.

- А ты, олух, смотри за огнем, и чтобы наш пир не убежал! - крикнул слуге брат Не.

Оборотни снова заржали. Наверное, это была очень смешная шутка, подумала Сенька, не открывая глаз.

Она дождалась, пока грохот подкованных сапог удалится, и попробовала шевельнуться.

Результаты если чем и порадовали, так это своей предсказуемостью: преврати ее Спокойствие и Процветание в камень, успехи оказались бы точно такими же. Руки ее были заломлены назад и связаны в запястьях за колонной. Ноги примотаны веревками к ее основанию. Как паутина невезучую гусеницу, веревка обматывала грудь. Весь рот занимала скомканная тряпка, ранее служившая, судя по вкусу и запаху, для вытирания грязных рук, если не ног. Даже голову прикрутили веревкой к столбу так, что двигать можно было только глазами.

Осторожно приподняв веко, царевна глянула, куда глаза глядели. А глядели они императорской милостью на его премудрие, примотанное точно так же в паре шагов от нее. Глаза его были закрыты, изо рта торчал кляп, и весь вид говорил о том, что маг не только умер, но и был похоронен год назад.

- Мф-ф? - тихо промычала Сенька. Веки его дрогнули, глаза встретились с ее - и снова закрылись. В словах сия пантомима не нуждалась. Если бы Агафон мог сделать хоть что-нибудь, он бы уже сделал.

Беглый взгляд вокруг открыл ей картину кухни, где они оказались. Высокие своды, парные столбы, пылающие очаги в стенах, меланхолично пожевывающий что-то слуга, обходящий их с охапкой хвороста, закопченные дымоходы, традиционные низенькие столики, циновки на полу, посуда и котлы по углам... Бесплодно дернувшись еще пару раз - ни на что не надеясь, по инерции, она выдохнула и опустила взгляд. А вот это, похоже, ко...ко...ко...н-нец?..

Глаза ее беспокойно забегали по своему наряду: бурая хламида, невообразимым образом обмотанная вокруг тела... пеньковый шнур с вплетенными красными нитями, ее перепоясывающий... Что за... Или кто-то ее переодел, пока она была без сознания, или...

Попытка увидеть свою грудь принесла ей почти необратимый вывих глазных яблок - и приступ тахикардии.

Волосы! Вернее, шерсть! Она видела на груди шерсть!!! Быстро скосив глаза на переносицу, она узрела свою круглую морщинистую морду - словно флюс сел на все передние зубы.

Раздави его кобыла!!! Это уже была не иллюзия!!! Она и впрямь превратилась в обезьяну!!! Кривомордую, красно...лицую, хвостатую обезьяну! Значит, теперь Ярик сможет с чистой совестью побить боярских детей из своего класса[51], издевавшихся над его докладом о теории происхождения человека согласно взглядам одного забугорского...

Сердце остановилось вовсе.

Хвостатую!!!

Напрягая неизвестные ранее мышцы, царевна попробовала шевельнуть хвостом. Попытка... другая... Нет, ниже... вбок... не так... выше... треклятый отросток... Пошло!!! Хвост, посомневавшись еще, скорее, для приличия, сдался и принялся послушно подниматься, опускаться, то сворачиваясь петлей, то извиваясь, как змея. Серафима блеснула глазами и полузадушенно хмыкнула. Пока у человека остается хвост, надежде лучше далеко не отходить!

План тут же родился в ее голове, и она преступила к исполнению. Начиналось оно с самого сложного - закрыть глаза, сделать вид, что тебя тут нет, и ждать. Ждать, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в огне, к шаркающим шагам слуги, к его рассеянному причавкиванию... 'Поросенком он в прошлой жизни был, что ли?.. Ну да хоть жабой, хоть индюком, лишь бы поскорее подошел сюда... Ну же, иди ко мне, иди, иди!..' - мысленно гипнотизировала его Сенька, оставаясь безмолвной и неподвижной.

Слуга, закончив обход очагов, неспешно лег на обратный курс, и пошаркиваний миллион и столько же лет спустя остановился у их огня. Царевна приоткрыла щелочкой глаз. Ага, вот он, любезный, стоит между ними с Агафоном, веточку покусывает, на огонь медитирует, дзынь ловит.

Гибкий хвост выбрался из складок балахона как змея из засады, потянулся... потянулся еще... и еще чуть-чуть... Сенька напряглась, что было сил, пытаясь подвинуться хоть на миллиметр влево, но не производя при этом шума. Кончик хвоста осторожно коснулся именной таблички, привязанной шнурком к поясу оборотня, обвил ее, потянул... и еще... еще... Еще чуть-чуть...

Ни с места.

Царевна сильнее обвила хвостом свою заветную цель, рванула - и невольно зарычала от натуги. Слуга испуганно шарахнулся, дернув запутавшийся у пояса хвост, шнурок разорвался - и табличка со звонким стуком упала на пол. Сенька выбросила хвост, ухватила ее, обвивая кольцом - не отберешь!.. - и пропала.

Или это весь мир вырос вдруг в тысячу раз?

В десятке метров впереди, словно лесной пожар, пылал громадный костер. Каменный своды, словно небосвод, терялись во мгле над головой. Сотни различных - но отчего-то таких одинаковых запахов кружили голову, заставляя то и дело сглатывать слюну. Не понимая, что произошло, судорожно сжимая табличку, невесть как очутившуюся в ее руке, Серафима оттолкнулась ногами... и взлетела.

- С дуба падали листья ясеня!.. - пропищала она, перепутала ноги с руками, а руки с крыльями, повалилась, спохватилась, доверившись невесть откуда взявшимся инстинктам - и взмыла к потолку. Сделав кульбит, царевна попробовала рассмотреть, в кого превратилась, но голова поворачивалась плохо. Значит, не птичка.

Но тут другая мысль посетила ее. Она торопливо глянула на руки - две... на ноги - две... и еще две... и снова чуть не упала. Муха? Бабочка? Комар? Жук? Или жучка - с поправкой на пол? Страх остаться такой навсегда заставил ее выпустить табличку из передней правой руки, и они наперегонки с ней устремились к полу.

Неизвестно как для таблички, а для царевны приземление на гладкий камень с трех метров кувырком было бы не слишком мягким - если б не свалилась она на голову Агафону. Ошарашенный маг чуть не подавился кляпом, но не успела ее высочество сказать ему, что всё в порядке - насколько это возможно - как в коридоре, ведущем на кухню, послышались голоса.

Белый прямоугольник с красными иероглифами сверкнул в отблеске пламени на полу у самой ее руки. Сенька, не размышляя, схватила его - и снова у мира случился приступ слоновой болезни.

Яростно работая крыльями, она устремилась к столбу, к которому был привязан чародей, и едва успела приземлиться и заползти в тень, как в кухню ввалилось чудовище. Пылающие глазищи, лохмы, широкая фиолетовая рожа - то ли по жизни такая, то ли допросившаяся кирпича, и не одного... Государь-амператор, как выразилась росомаха. Вслед за ним вышагивали, нависая над миром покатыми плечами, обтянутыми боевыми халатами, два рыжих громилы с глефами, приставших к ней на дворе, за ними - императрица с покрывалом на лице, рядом - трое пухлых узкоглазых - даже для вамаясьцев - коротышки в расшитых журавлями одеяниях и с толстыми свитками подмышками, и двое коротышек тщедушных в нарядах, расшитых золотыми фазанами и в круглых проволочных очочках без стекол. Местная милитаристская и интеллектуальная элита, поняла Сенька.

Узрив пустую кухню и не менее пустой столб, который должен быть заполнен наглой обезьяной, мужчины разразились проклятиями. Призывая все возможные и невозможные беды на головы испарившейся вместе с пленником охраны и размахивая руками, они метались по темным углам, заглядывали в пылающие и холодные очаги, в ниши, шкафы, сундуки, дымоходы и переворачивали столы. Лепесток Персика остановилась перед Агафоном и принялась бранить его на чем свет стоит, указывая то на себя, то на супруга, то тыкая его премудрию изящным кулачком в лоб - но даже не это занимало сейчас Серафиму. Не сводя глаз, следила она за Спокойствием, отчаянно не оправдывавшим свое имя - а точнее, за его грудью, где болталось на шнурке нечто блестящее, то ли амулет, то ли украшение: розовая вспышка, лишившая ее сил и рассеявшая магию Агафона, сияла даже перед закрытыми глазами.

Царевна расправила крылышки и, прицелившись - с непривычки полеты давались непросто - перепорхнула на его плечо. Новые запахи - такие головокружительные! - ударили в нос как супертяж, и она, не соображая под натиском инстинктов тела, что делает, вгрызлась в пластину разукрашенных кожаных доспехов. Мысль о том, что грызет она не зубами, а жвалами, испортила ей аппетит - но новое тело обладало такими аппетитами, испортить которые дольше чем на три секунды было нереально. Царевна уже не говорила - кричала себе, что надо следить за оборотнем, спасать Агафона, искать выходы, придумывать хоть какой-нибудь план, но треклятое насекомое, постояльцем которого она стала, ни о чем не хотело думать, кроме еды. Из внешнего мира до ее сознания, погруженного в пароксизм гурмана, доносились обрывки восклицаний, проклятий, угроз и рыданий, но крошечный мозг насекомого не желал ничего больше знать. Даже мысль выпустить пластинку и превратиться в человека, пока не поздно, уже не могла достучаться до разума: всё заглушал голод, утолить который, похоже, было невозможно. 'Пять лет... пять лет мерзкой человеческой еды...' - мелькнул обрывок мысли, и Сенька уцепилась за него, как утопающий за 'Титаник'.

'Он пять лет не ел, что привык... что хотел... есть... есть... ЕСТЬ!!! Ах, какие ароматы... какой восторг... Человеческий обрубок на голове... разве им можно унюхать хоть что-то, кроме сгоревшей уже еды?!..'

Откусив еще пару раз от доспеха и с удовлетворением обозрев дыру размером с кулак, получившуюся после ее легкого перекуса, царевна сыто рыгнула и усилием воли заставила себя прислушаться к происходившему. Может, кто-нибудь принесет еще что-нибудь вкусненького. Но к ее разочарованию, все разговоры крутились вокруг какой-то пропавшей обезьяны... абсолютно несъедобного монаха... и кабана.

Кабана?

Кабана?..

Кабана?!

Словно морок слетел с разума царевны, и она в единый миг вспомнила, кто она, кто этот жалкий лысый человек, привязанный к столбу, и кто такой...

- ...Жуй Бо Дай!..

- ...Жуй Бо Дай напал на нас, хозяин!

- Изрубил ворота! И столбы!

- В щепки!

- Они же каменные!

- Ну тогда в щебенку! И вина бочонку!

- Какая разница, о великий хозяин, если их больше нет?!

- Болван!!! Как можно изрубить каменные ворота?!

- Мечом, о хозяин!

- Трусы и пустоголовые тупицы! Мечом невозможно разрубить камень!

- Если вы объясните это ему, о хозяин, может, ворота и столбы склеятся обрат...ай!.. Простите! Нижайше падаю в ноги! Пощадите!

- Идиоты... Кругом сплошные идиоты и трусы! Испугались одной свиньи!

- Но он наших побил без числа! И орла, и осла, и козла, и вола!

- Он очень зол!

- Требует, чтобы ему отдали каких-то Сыму Цянь и Ай Гунь Фо!

- Но я узнал его! Я слышал про них!

- Про Сыму Цянь и Ай Гунь Фо?..

- Нет, ваше великолепие! Про Жуй Бо Дая! Это второй ученик таньваньского монаха! Это значит, что его первый ученик, сам Дунь У Лун, где-то рядом! Сверлит нас взглядом! Чтоб стал я гадом!..

- Он познал тайну бессмертия и семидесяти двух превращений, и говорят, такой переполох устроил на Небе во дворце самого Яшмового императора, что всё небесное воинство не могло его усмирить!

- Ох, быть беде... не скрыться нигде...

- Болваны!!! Убирайтесь!!!

- Но ваше хозяйское величество?.. Там Жуй Бо Дай...

- Причем с мечом...

- Пошел вон, поэт недодавленный!

- Ай-й-й-уй-й!..

- Сейчас я выйду и сделаю из этой нахальной свинины отбивную! А потом из вас! - прорычал оборотень и, расталкивая придворных, охрану и дворцовых обитателей и прихлебателей, попёр прочь.

Царевна с пару секунд разрывалась между Агафоном, пытавшимся врасти в столб под шумным вниманием императрицы и Иванушкой, бросившимся на штурм пещеры несмотря на все их договоренности, но подумала, что если сейчас упустит оборотня, то дороги во двор сама не найдет - и осталась на спине Спокойствия и Процветания.

Изрыгая проклятия и распихивая всех встречных и поперечных, он несся по коридорам и переходам. Еще минута или пять - и он схватится с Ваньшей. Их собственный бой - короткий, ошеломительный - роковой розовой вспышкой озарил ее память, и царевна поняла, что надо делать.

 

 

- ...Отдайте моих друзей... в смысле, друга и жену... и вам ничего не будет! - выкрикивал Иванушка, остановившийся с мечом наготове перед баррикадой поперек входа во дворец. Из-за нее на него взирали с различной степенью ужаса, благоговения или отвращения десятки пар узких глаз. Двор пещеры, еще недавно такой шумный и многолюдный[52], являл собой картину тотального разрушения и запустения. Разбросанные камни, напоминавшие, скорее, о прошедшем рассеянном леднике, нежели о вычурных воротах; расшвырянные угли, догоравшие по всей земле, перевернутые чаны, истекавшие остатками пива, порубленное оружие, скинутые впопыхах латы, втоптанное в грязь жаркое, расколоченная в черепки и пыль посуда...

- Что, совсем ничего не будет? - боязливо выглянул из-за бочки чей-то подбитый глаз.

- Ну... - замялся честный царевич. - Мы отведем вас в ближайший город, где вас отдадут под суд.

- Бросят в ямынь?! - пискнул испуганно кто-то.

- В ямынь или в тюрьмынь, я не знаю... местных обычаев судопроизводства... Но каждое преступление должно быть наказано.

- Мы не преступники! - жалобно промычали из темноты.

- Вы нападали на обозы и караваны. Грабили. Поедали людей и коней, - сурово принялся перечислять Иван. - И как вы себя после этого называете?

- Звери, - подсказал кто-то, не ведавший, что на риторические вопросы ответов нет.

Иванушка задумался. А ведь и верно. Если все существа, тут собравшиеся, вчерашние... ну или пятилетней давности звери... другого поведения они и не знают. Для них съесть человека или лошадь не злодеяние, а образ жизни. Но с другой стороны, ведь теперь-то они стали людьми, и подход к ним тоже стал - человеческий. Но с третьей стороны, если таковая имеется, мерить зверей в человеческой шкуре человеческими мерками, как и людей в звериной шкуре - звериными, правильно ли?..

Своими соображениями и сомнениями он незамедлительно поделился с осажденными - и те притихли.

- Но... уважаемый Жуй Бо Дай... - проговорил наконец сиплый голос из мрака центрального коридора. - Мы не очень-то и хотели быть людьми. Нет, поначалу, конечно, хотели... иначе его величество не собрал бы нас здесь и не наложил бы заклинание... Но потом, когда оказалось, что жизнь человека ничуть не лучше звериной...

- ...что надо делать то, что не хочешь!

- ...или не делать ничего!

- ...или делать то, что не надо - чтобы твой начальник на тебя не кричал, что ты бездельник...

- Чтобы его начальник на него не кричал...

- Чтобы начальник того на него не кричал...

- ...потому что так надо...

- ...только кому надо - никто не понимает...

- Я понимаю.

- Чего это ты понимаешь?

- Что когда я был зайцем, я был счастлив. Даже убегая от волков, рысей, лис и тигров... даже прячась от орлов и сов... счастливее был, чем когда стал человеком. Оказывается, всего-то для счастья и надо, что пощипать сладкую молодую травку весной... щуриться на солнышко между ветвей... носиться с подругой по лесам и склонам горы... увидеть новорожденных зайчат в норе... учить их петлять по первому снегу... и мороз щиплет нос, и сотни запахов и звуков, и сердце трепещет как... как...

- Дурак ты, кум заяц.

- Почему это?

- Раньше не мог сказать?

- Да я сам только теперь по-настоящему понял. Наверное, и вправду дурак, кум бобер.

- Ага... Но не глупее меня.

- И меня.

- И меня...

Упершись в философию, звериная рать стихла, обдумывая впервые - а кто-то и вновь - своё теперешнее житьё-бытьё. Иванушка вздохнул, швыркнув огромным пятаком. Конечно, разбойничий оплот должен быть выкорчеван, а его обитатели изведены под корень. Но что преступление для человека, то норма для зверя. Можно ли наказывать волков или куниц за то, что они волки и куницы?

Решение пришло само по себе.

- Я обещаю не причинять вам вреда, если вы бросите свои именные таблички, поклянетесь не причинять больше человеку вреда и навсегда уйдете в лес или горы, туда, где жили раньше, где ваши настоящие дома.

- Дома... - тоскливо вздохнула тьма на разные голоса, и печальным эхом по баррикаде и коридору понеслось: - Дома... дома... дом... домой...

- Но ты же сам сказал, о сильномогучий воин Жуй Бо Дай, что нас надо отправить не домой, а в город, в ямынь! - жалобно пискнул кто-то.

- Что мы преступники!..

- Преступник тот, кто толкнул вас на эту тропу, - твердо сказал Иван, под всеобщий выдох упоения и страха втыкая меч в каменный пол пещеры. - Вот с ним я поговорю по-другому. А для вас, если согласны сдержать слово и уйти, путь домой свободен.

Забаррикадная тьма замерла, точно все, кто в ней прятался, растворились в тенях. Сердце Иванушки тревожно заныло: не выйдут... не поверили... не захотят...

И тут грохнула первая доска, преграждавшая путь во дворец. За ней полетела вторая, с грохотом покатилась бочка, другая, третья...

Один за другим выходили оборотни на свет догоравших костров. С настороженными взглядами в сторону лукоморца, мирной, но могучей тенью застывшего посредине двора, они бросали оружие, шлемы, фартуки, доспехи - и срывали с поясов таблички. Воины превращались в хищников, кухарки - в мелких грызунов, горничные - в травоядных, прислуга становилась птичками или насекомыми, пятеро ученых мудрецов, избавившихся от свитков и очков, бесшумно упорхнули совами... Будто незримая волшебная линия пролегла у ног Иванушки. Шаг к нему - человек. Короткая клятва не трогать людей, легкий стук падающей дощечки, шаг от него -  и зверь или птица с радостным криком уносились в долгожданное прибежище ночи. Гора шелухи человеческой жизни и бездушных табличек росла рядом с Иваном минута за минутой, а он стоял, встречая и провожая взглядом каждого, вспоминая жалобы вамаясьцев, думал о страданиях оборотней - и не знал, гневаться ему или улыбаться.

Вдруг слуха его коснулся топот и рев, доносившиеся из быстро пустевшего мрака дворца. Последние оборотни торопливо отшвырнули свои амулеты и пропали в ночи - и вовремя. Потому что из утонувшего во тьме дворца на еле видный двор, топоча и скрежеща зубами, вырвался сам государь император. И по виду его было ясно, что улетать, убегать и даже уплывать он отсюда никуда не собирался.

- Ничтожная свинья! - прорычал он, обеими руками сжимая длинный красный, чуть изогнутый меч. - Я тебе покажу, как нарушать покой моих... покоев! Я из тебя... я из тебя... я тебе...

Не находя больше слов, он взревел и исступленно взмахнул своим оружием. Такой удар должен был располовинить противника от плеча до пояса в мгновение ока - но от звона скрестившихся клинков содрогнулся весь двор и остатки ворот. Огорошенный император замешкался - и Иван перешел в наступление. Удар - и алый клинок разлетелся пополам. Раздался звон падающего обрубка, выдох изумления - и оборотень замер, тупо уставившись на огрызок стали в своей руке. Словно устыдившись под взглядом хозяина, обломок покрылся трещинами как румянцем стыда - и рассыпался в пыль.

- Безмозглая свинья! Что ты наделал! Это был волшебный меч! - Спокойствие и Процветание возмущенно уставился на противника. - Его ковал сам бессмертный Кунг Фу Цзы в небесной кузне! Так мне сказали купцы!

Но на Иванушку ни история об удачном приобретении, ни возможное происхождение меча впечатления не произвели.

- Отпустите моего друга и жену - и я обещаю просить суд о смягчении приговора, - сурово проговорил он, повергая хозяина пещеры в ступор.

- Э-э-э... Кхм. Извини, конечно, - откашлялся он, - если это не моё дело... Но кто из этих монахов тебе жена?

- Монахов?.. - растерялся царевич, но тут же спохватился: - А. Ну да. Долго объяснять. Видите ли вы, тут произошло неприятное стечение непредсказуемых обстоятельств, хотя для кого конкретно оно неприятно больше, я в полном объеме понять пока затрудняюсь. И если совсем откровенно говорить, то мы вообще-то вообще не монахи.

- Не монахи, - полуутвердительно повторил за ним император.

- Нет. И даже не вамаясьцы, что бы наш внешний вид стороннему наблюдателю ни говорил.

- Нет? - в глазах оборотня плясали странные огоньки[53].

- Да. То есть нет. То есть мы сами не местные, и мимо проходили, и так получилось... совершенно нечаянно... что мой друг стал бритоголовым, а жена - обезьяной.

Оборотень сочувственно кивнул:

- Хуже жены обезьяны, наверное, только жена корова.

Голодный Иванушка невольно подумал о парном молоке, сыре, кефире, масле, йогурте, твороге и простокваше - и решительно замотал головой:

- Корова - совсем неплохо. Змея хуже. Ну так вот. Так оказалось, что в это время по этой дороге, насколько я понимаю, должен был проходить настоящий монах с дрессированной обезьяной и свиньей. И нас приняли за них. Видите, как всё получилось?

Император прищурился:

- То есть вы - это не они.

- Ну да.

- А они - не вы.

- Ну да.

- И никакого отношения к бессмертным вы не имеете?

Иванушка хотел отрицать и это, но вспомнил Костея, Вечных, обозванных его супругой Бессмертными, и замешкался.

- И твоя жена превращалась в моих слуг просто так. Нечаянно, - не дожидаясь ответа, ровным голосом продолжил оборотень.

- Моя жена превращалась в ваших слуг?..

- А потом сбежала, словно испарилась, хотя была связана по рукам и ногам. И при этом с ней без следа пропали пять моих подданных.

- Н-ну... - честный всегда и до конца, неопределенно промычал Иванушка: сейчас его собеседник ничего неожиданного для него не сказал.

- И после этого ты утверждаешь, что вы - простые иноземцы.

- В это трудно поверить... - вздохнул Иван и спохватился: - Ну так вы не ответили на мой вопрос.

- Какой?

- Вы сдаетесь или нет?

- Я?! - слова противника привели императора в чувство и в ярость, точно плеснули масла в потухающий костер. - Да ты и вправду тупая свинья, хоть и монах!

На груди его вспыхнула ослепительным розово-сиреневым светом крошечная звездочка - камень золотого кольца. Руки Иванушки метнулись к глазам, руки Спокойствия и Процветания - к амулету...

Пальцы его сомкнулись на кончике шнурка. Второй конец болтался у пояса, провожая устремившийся к земле талисман. Он ударился об осколок колонны и с тонким звоном заскакал по полу среди завалов. Оборотень бросился за ним, Иванушка - вслед, но опережая обоих с плеча императора сорвалась какая-то букашка и лишний раз доказала, что рожденным спотыкаться тягаться с крылатыми начинать не стоит. В одно мгновение козявка опустилась на амулет - и обернулась обезьяной. Еще миг - и волшебное кольцо было выхвачено из-под самого носа хозяина и надето на палец. Рыча и хрипя, оборотень повалил Серафиму, схватил за горло - но острие иссиня-черного меча уткнулось ему в шею. Он рванулся вбок, оставляя на плече алый след - и тут его подбросил удар огромного искрящегося кулака. Оставляя во тьме след из разноцветных звездочек и клубы белого дыма, император долетел до остатков ворот, воткнулся головой в кучу щебенки, дрыгнул ногами и затих по стойке смирно.

- Руки прочь от Симы, чучело! - прорычал бритый монах в оранжевом балахоне у входа во дворец. Пальцы его шевелились, сплетая новое заклинание.

- Агафон! - радостно обернулся царевич.

- Ваня! Задери тебя кобыла! Что ты тут делаешь?! - Сенька вскочила и кинулась к супругу.

- Вас спасаю. А что? Не надо было? - ухмыльнулся Иванушка.

- Ты должен был!.. Мы же договорились!.. - едва не подпрыгивая от ярости, рычала царевна. - А если бы ты?!..

- На меня наткнулись четверо оборотней, когда хворост собирали. Я подслушал их разговор и узнал, что...

- Что уходить по северной дороге надо было прямо сейчас!

- Что кое-кто прав, как всегда... и не прав, - улыбнулся Иван и крепко прижал к груди супругу. - Если бы это не смотрелось так смешно со стороны, я бы тебя сейчас поцеловал, и ты бы всё сразу поняла.

Но, к его удивлению, при этих словах Сенька вырвалась из его объятий и повернулась к императору, в один далеко не прекрасный вечер оставшемуся без поданных, империи и части дворца. Компенсировала ли эти потери шишка размером с шишак на макушке, оставалось большим вопросом. Оборотень сидел на куче хлама, еще полчаса назад бывшего частью архитектуры, и пытался заставить глаза смотреть в одну сторону хотя бы по очереди. Вид он имел побитой собаки.

- Вот он! - хищно прищурилась Сенька, тыча в него пальцем. - Душегуб! Людоед! Который всю эту бучу с превращениями затеял! Сколько он тут народу погубил!

- Что делать с ним будем? - подоспел его премудрие. В руках его белела шпаргалка, а по лицу было видно, что искал он там отнюдь не способы реставрации архитектурных памятников в условиях дикой природы.

- Повесим на воротах! - опрометчиво предложила царевна, глянула вокруг - и поскучнела. - Ну или хоть на чем-нибудь.

- Мы не должны уподобляться ему в жестокости. Надо передать его суду в ближайшем городе. Там ему вынесут справедливый приговор, - покачал головой Иванушка.

- За такие преступления его приговорят к смерти от тысячи, - раздался за их спинами ангельский голосок. Лукоморская экспедиция оглянулась и увидела девушку почти совершенной красоты, осторожно пробиравшуюся к ним через завалы[54].

- А это?..

- Но это же...

- Ее величество Лепесток Персика, - представил Агафон и зарделся, как маков цвет.

- В каком смысле? - насупилась царевна, и Лепесток, выбрав для понимания понравившийся вариант смысла вопроса, коротко объяснила:

- Вам лучше не знать все подробности. И не все тоже. Просто скажу, что иногда смерть преступника занимает полгода, - и добавила, видя потрясенные физиономии гостей: - Но это только в тех случаях, когда палачу не удается растянуть ее на год.

- Тогда суд исключаем, - сдвинув брови, выдохнул Иван. - Слишком много справедливости - тоже плохо. Придется просто отрубить ему голову.

- Я предлагаю превратить его в какого-нибудь лесного зверя... гада... козявку... - глаза его премудрия бегали по списку на чумазом листе пергамента. - Или во что-нибудь... предмет быта... или оружие... только если самим потом не пользоваться... Или в камень... в дерево... в гриб...

Оборотень, сумевший, наконец, собрать в кучу не только глаза, но и мозги, зыркнул по сторонам и рванулся к лесу. Но магия Агафона была наготове. Вся и сразу. Вспышка лилово-красно-желто-зеленого... искры - то ли из воздуха, то ли из глаз... психеделические отсветы на сетчатке... сконфуженные оправдания 'Это не я, я не хотел, так не должно было быть...'...

Когда же световое шоу рассеялось, путники ахнули: на том месте, где заклинание застигло императора, стояла женщина неописуемой красоты в сияющих золотом одеждах. С десяток слуг с поклонами суетились рядом - кто с опахалом, кто с веером, кто с корзиной напитков и яств. На руках она держала собачку - из той породы, что имеют лупоглазую голову чуть не больше остального тела и спичечки-ножки. Лицо женщины лучилось добротой в гигаваттном диапазоне. При одном взгляде на нее хотелось раздать всё имущество бедным, заняться разведением цветов и рыбок под собственные песни и танцы, а остаток жизни посвятить помощи старушкам, переходящим через дороги.

- Э...э...то... имп...ператор?.. - Иванушка первым нашел слова, чтобы выразить общую мысль. Лепесток Персика безмолвно хлопнулась на землю и три раза истово стукнулась лбом, попав при этом по осколку лепнины и заработав симметричную шишку над левым глазом.

- Я его... ее... вроде... где-то сегодня видела... несколько раз... - пробормотала царевна.

- Я - добрая богиня добра и доброты Сю Сю Сю, - голоском, мелодичным, как сто серебряных колокольчиков, проговорило явление и протянуло на обозрение собачку. - А ваш император - вот.

Ее высочество критически оглядела трясущегося микробарбоса и с сомнением кивнула:

- Н-ну... Гут... наверное. Хотя я бы на месте Агафона выбрала всё-таки мухомор.

- Галлюциногенную плесень скорее, - пробормотал маг, яростно протирая глаза. - Это было заклинание удержания, а не превращения, клянусь посохом Агграндара! Я не мог перепутать его до такой степени, что...

- Юному адепту искусства магии нет резона беспокоиться, - теперь голосок богини журчал, как ручейки в оазисе в полуденный зной. - Это было именно заклинание удержания, идеально исполненное. За которым последовало бы заклинание превращения. Вернее, несколько. Одновременно. И все... гораздо менее идеальные, скажем так. А поскольку наш отважный... - она прищурилась в сторону Ивана, с удивлением приподняла брови, повела рукой - и все напластования иллюзий слетели с него, оставляя высоким светловолосым лукоморцем, - ...иноземный гость совершенно справедливо заметил, что слишком много справедливости - тоже нехорошо, я поспешила вмешаться.

- Могли бы вмешаться раньше! Лет на пять! - не удержалась царевна.

- Увы, у меня не получалось его найти, пока чужая рука не коснулась моего кольца.

- Превратить его в собаку я бы тоже сумел, - уязвленный, заметил его премудрие.

- Я не превращала его в собаку. Я вернула ему истинный облик.

- Истинный?!.. - восклицание Лепестка Персика заглушило слова остальных. - Это - его истинный облик?!

- Да, дитя моё, - и ко всеобщему изумлению богиня потупила взор. -  У Ку Сю слишком долго находился в моем обществе и приобрел кое-какие волшебные способности сам. А пять дней назад он украл волшебное кольцо...

- Пять лет, вы хотели сказать, - обвиняюще поправила Сенька.

- На земле пять лет равны пяти дням на небе, моя... - богиня снова озадаченно приподняла брови, повела рукой, будто стирая пыль с зеркала - и настоящая Серафима предстала перед взорами друзей и не очень, - ...моё заморское дитя.

- А вам известно, чего ваш кабыздох натворил тут за эти пять лет?! - не замечая изменений, возмущенно продолжила царевна.

- Если бы я знала, что он не демон, светлый и грозный, правая рука князя Вайсраваны, как он говорил, а какая-то шавчонка, я никогда не согласилась бы сбежать с ним из родительского дома! - выпалила императрица, багровая, как свекла.

Собачонка поджала хвост и втянула голову в плечи, насколько позволяла анатомия. Если бы кто-то сейчас превратил его в черепаху или ежа, похоже, он был бы счастлив. А кипящий от гнева Агафон был бы счастлив предпринять в этом направлении попыток сорок-пятьдесят.

- Строже за домашними животными приглядывать надо, - процедил он сквозь зубы.

- Признаю свою вину. Он будет наказан, не сомневайтесь, - проворковала богиня и, видя единодушное сомнение на лицах людей, лукаво улыбнулась: - Как сказал премудрый Кунг Фу Цзы, добро должно быть с кулаками, а кто не согласен, тому лбом в переносицу.

- А еще оно должно быть с большим мешком, - с видом кошки, приметившей мышь, прищурилась Сенька.

- Для чего?

- Для возмещения ущерба пострадавшим сторонам, - промурлыкала царевна. - По справедливости.

Богиня рассмеялась - как ветерок коснулся золотых бубенцов.

- Для справедливости мой мешок всегда открыт. Для начала вернем естественный лик нашему доблестному повелителю магии.

Знакомый жест - и друзья вспомнили, как выглядит настоящий Агафон.

- Оборотни съели твоего коня, тебе понадобится новый, - продолжила богиня. По ее сигналу одна из прислужниц подняла и протянула ей камень. Легкий взмах руки, серебристые искры... и статный серый конь в странную темную сеточку - словно трещины побежали - явился перед взорами изумленных людей.

- Плавать его лучше не заставляй, но ни сталь, ни огонь ему не страшны, и усталости и голода он не знает тоже.

Еще два камня - и два таких же коня встали рядом с товарищем.

- Но у нас уже имеются кони, - попробовал возразить Иванушка и получил в ответ улыбку:

- Ночью в лесу имеются или кони, или волки, молодой человек.

Иван покраснел.

- А еще тебе, о великодушный и справедливый муж, пригодится вот это, - богиня из складок одежды достала кожаный кошель, красный с золотыми иероглифами. - Каждое утро с восходом солнца серебро и медь в нем, положенные с вечера, будут превращаться в золото.

- Спасибо!

- Теперь моё украшение, - Сю протянула ладонь, и царевна положила на нее свой трофей: небольшое колечко - ровная полоска золота с овальным розово-сиреневым камнем в оправе из черной эмали с тонкими золотыми полосками-зубчиками. Богиня провела над ним рукой и с улыбкой вернула царевне.

- Магия в нем поубавилась, но не пропала. Тебя приняли за Дунь У Луна, и поэтому справедливым было бы подарить тебе хоть немного его возможностей. Он познал секрет семидесяти двух превращений, и это кольцо будет тебе их давать, пока не исчерпаются все семьдесят два. Ты сможешь обернуться любым живым существом - но только один раз.

- Премного благодарна, - Серафима склонила голову - не исключено, только чтобы спрятать авантюрные огоньки, загоревшиеся в шкодных очах.

- А теперь мне остается только лишить вас приятного общества этой заблудшей девы, - Сю Сю Сю кивнула на Лепесток Персика, подавленно застывшую на коленях. - Я верну ее семье. Мы сядем на благословенное облако, и через пару минут она будет на пороге родного дома.

- Но я не хочу!.. Я не могу!.. Отец меня не простит, и я еще сто раз пожалею, что не вышла тогда за того мерзкого старикашку, за которого он меня просватал! Что я ему скажу! Я не смогу его обмануть, он тут же почувствует! А если узнает правду, то убьет меня! - Лепесток Персика впервые за эту ночь выглядела по-настоящему испуганной.

- Я бы лучше, конечно, промолчала, потому что не моё дело... - лениво протянула Серафима. - Но ты ведь развязала Агафона?..

Лепесток кивнула.

- ...Поэтому слушай мой совет. Если твой батя правду чует как борзая зайца, расскажи ему всё, как было, - проговорила она и видя, как исказилось страхом распухшее, залитое слезами лицо девушки, поторопилась объяснить: - Сажи, что пять лет назад тебя унес оборотень, какой роду человеческому и не снился, спрятал в пещере, где ты претерпевала обращение, неподобающее для твоего рождения, а сегодня тебя вызволили монахи, и по их заступничеству явилась сама богиня Сю Сю Сю и лично доставила тебя домой.

Слезы остановились, и изумление медленно сменило отчаяние и страх.

- Но это... это... Это же... и в самом деле правда!

- Ну вот видишь, - царевна покровительственно похлопала ее по плечу. - Правду говорить легко и приятно. Учись. Дитя моё.

- Ну вот и договорились, - лучась доброжелательством и сочувствием, богиня повела рукой - и у ее ног возникло обещанное междугороднее облако. - Вернусь через пять минут. Поставьте чай и сделайте клубничное желе и кокосово-лимонный торт на десерт, - обратилась она к слугам.

Повинуясь нетерпеливому жесту, Лепесток села на пушистую спину продукта конденсации водяного пара рядом с богиней, и облако взмыло в иссиня-чернильное небо и пропало из виду. Рой серебряных искр окутал прислугу и тут же рассеялся, оставив лишь отсветы в глазах и аромат сандала и персиков.

- Между прочим, мы могли бы ее и сами до дома подбросить, - обиженно косясь в ночную высь, пробормотал его премудрие.

- Агаш, - Серафима хлопнул друга по плечу. - Давай хотя бы вамаясьских девиц оставим без разбитых сердечек, а?

Чародей буркнул что-то непонятное и отправился седлать коня.

 

*     *       *

 

Лёлька с подозрением оглядела разложенные на циновках одежды, обошла их вокруг - сначала по часовой стрелке, потом обратно, и снова глянула на Чаёку с видом уязвленной невинности:

- Это что?

- Кимоно, Ори-сан.

- К... кому... оно? - не глядя на девушку, княжна присела перед травяного цвета одеянием, вышитым ландышами, и осторожно, словно полудохлую гадюку, потыкала пальцем рукав.

- К им, - пояснил сообразительный Ярослав.

Лёка с облегчением выдохнула:

- А я ж подумала, что к нам.

- Кимоно - это такая вамаясьская национальная одежда, - с поистине восвоясьским терпением сохраняя нейтральное лицо, пояснила Чаёку.

- А это тоже... оно? - Лёлька взглядом указала на такое же одеяние рядом, только голубое в желтую звездочку.

- Да. Для Яри-сан.

Девочка поднялась и недоуменно захлопала глазами на служанку:

- Но мы только что умылись. Нам не надо халаты. Нам надо что-то, в чем можно ходить на улицу.

- Лё, - вмешался Ярик, с не меньшим интересом разглядывавший подарки хозяев. - Но они же в этом и на улицу ходят. И ничего.

- Ты, практически наследник лукоморского престола, собираешься это надеть, чтобы тебя все в нем увидели?! - в голосе княжны звенел почти неподдельный ужас.

- Ну а что тут такого? - брат осторожно пожал плечами и стал ждать развития мысли княжны.

- Ты в нём будешь похож на какого-то... - Лёка поискала в своем небогатом запасе запретных слов подходящее и нашла - украдкой примеченное в толстом иллюстрированном романе тёти Елены, который та обычно прятала при приближении детей: - дико...дентного... дикоодетого... сластолюбца!

Ярик недоуменно моргнул, не понимая проблемы. С его точки зрения данное слово описывало его на сто процентов. За пирожные, конфеты и вафли в шоколаде, не говоря уже о самом шоколаде, особенно поверх бананов, он был готов на всё. Ну или почти на всё. Но, памятуя недавнюю взбучку за вылезание поперек старших в пекло, язык он придержал, и лишь промычал нечто неопределенно-вопросительное. Лёльке же только того и надо было.

- Мы, отпрыски царской крови, не можем выходить в места общего пользования одетые как... как... - взгляд ее упал на растерянное лицо Чаёку, лично против которой она ничего не имела - и закончила фразу: - как лица нелукоморской национальности! Вдали от родины мы должны сохранять наши трындиции, нашу национальную едино...дентичность и сомосознание!

Глаза Ярика, изо всех сил кусавшего себе язык, чтобы не вылезти с подсказками правильных слов, и вамаясьской девушки сравнялись по величине.

- А что же тогда ваши величества хотят носить в часы бодрствования? - нашла она наконец подходящие по смыслу и вежливости слова. Лёлька сделала вид, что задумалась, и махнула рукой брату:

- Ярка, бери уголь, бери остатки ширмы и рисуй!

- Что?

- Костюмы для меня и для тебя!

- Какие?

- На-ци-о-нальные! - четко выговорила Лёка. Глаза Ярика затуманились. Национальные костюмы!.. 'Приключения лукоморских витязей' с цветными иллюстрациями!.. Правда, цветных угольков еще никто не придумал, но когда это останавливало семилетнего человека с желанием рисовать!

 

 

В ожидании национальных костюмов дизайна 'от Ярика' прошел день. Дверь оставалась запертой снаружи, что не столько беспокоило, сколько раздражало княжну, зато окно было распахнуто настежь. Устроившись на подоконнике в обнимку с одеялом в случае Ярослава, и с розовой лягушкой, на удивление теплой и пушистой - в случае с его сестрой, дети сидели, поджав ноги, и смотрели вниз на буйство цветущих садов. Розовые, желтые, кремовые, белые, алые цветы всех размеров обсыпали деревья разноцветными сугробами, так, что не было видно ни листвы, ни стволов, а каждый порыв ветра доносил такой аромат, что мальчик закрывал глаза и дышал полной грудью с выражением высшей степени блаженства на лице, забывая обо всём на свете.

Чтобы довести его сестру до такого же пароксизма эстетического наслаждения требовалось что-то иное, и пока это нечто на ее пути не встречалось. Поэтому Лёка просто сидела, обняв коленки и задумчиво глядя вниз на снующих по белым песчаным дорожкам вамаясьцев и вамаясек. Или восвоясьцев и восвоясек. Придуманное обозначение аборигенов женского пола ей в обоих случаях нравилось не особо, но ничего иного на ум не приходило, да и думать про семенящих набеленных кукол, сходивших тут за женщин, не слишком хотелось. Мысли, что роились в ее маленькой светло-русой головке, сделали бы честь если не ее матери, то Граненычу - точно.

Было уже ясно, что застряли они в этой нелепой стране, где не умели провести прямую линию даже чтобы проложить дорожку в саду, не говоря о том, чтобы сделать нормальную крышу. Что родители придут за ними рано или поздно, она не сомневалась тоже - не только как ребенок, верящий во всесилие мамы и папы, но и как знаток семейной истории. Значит, их с Яркой задачей было продержаться до подхода главных сил с наибольшим уроном для противника.

Пока задача выполнялась так себе. Уроненный всего один раз Вечный в список уронов входил весьма условно. К остальным победам можно было причислить порванную ширму, предполагаемые расходы на пошитие им лукоморских национальных нарядов по наброскам романтичного, но ничего не понимавшего в практичности Ярика, едва предотвращенное харакири повара, когда от него потребовали пожарить суши, размотать роллы, выбросить бурую бумажку, в которую они были завернуты, а в рис положить сметану; ввергнутую в ступор и кое-как отпоенную успокоительными чаями Чаёку, добитую ширму, на которой они с братом уже совместно поверх кривых деревьев и приземистых избушек рисовали мебель; расходы принимающей стороны на дополнительную порцию успокоительных чаев - уже для лукоморцев, отчаявшихся объяснить ошалевшим аборигенам для чего нужны кровати, стулья, столы и шкафы, предполагаемые расходы на изготовление того, что у них получилось нарисовать... Пока не много.

Лёлька почесала лягушку там, где у млекопитающего было бы ухо, и та снова замурчала, щуря малиново-синие очи на выкате.

- Назвать тебя как-нибудь, что ли? - пробормотала девочка, моментально привлекая внимание брата.

- Меня? - настороженно уточнил он. - Ты меня уже как только не называла когда бранила...

- Не тебя, а ее, - Лёка притиснула к груди теплый комок розовой шерсти, покрывавший на удивление мускулистое тело.

- Попрыгушка. Поскакушка. Квакушка. Лупоглазка. Таращик. Бульбулька, Шлёп-Прыг, - без дополнительного приглашения принялся креативить Ярик. Мурлыканье прекратилось.

- Ей не нравится, - Лёка покачала головой.

- Ну... тогда Роза. Ягодка. Зефирка. Сахарок. Облачко.

- Розовых облаков не бывает. И она не одобряет это тоже.

- А ты-то откуда знаешь?

Удивленная, княжна задумалась, и после пары минут размышлений и самокопаний сдалась:

- Не знаю... Мне так кажется.

- Выдумываешь ты всё, - обиженный тщетностью своих стараний, буркнул Ярослав.

- А вот и нет!

- Ну тогда спроси у нее самой, как ее назвать!

Такая мысль в голову Лёки не приходила.

- Розовулька, - она взяла лягушку подмышки и заглянула ей в глаза. - Как тебя по-настоящему зовут?

Лягуха медленно расширила глаза, встречаясь взглядами с девочкой - и та едва не уронила ее с пятого этажа.

- Лё?!.. - мальчик едва успел поймать земноводную за переднюю лапку. - Ты чего?!

- Я... я... - глаза у княжны были такого размера, что Лупоглазкой или Таращиком ее можно было сейчас поименовать без зазрения совести.

- Что ты? Она тебя укусила? Царапнула? - не унимался Ярик, готовый теперь при первой опасности дать спасенной продолжить прерванный полет.

- Н-нет... - помотала головой девочка - то ли рьяно отрицая, то ли отгоняя наваждение. - Она... то есть он... ответил... что на человеческом языке его зовут Тихоном.

Ярка прыснул:

- Как нашего кота, что ли?

- Ну и что? - защищая любимца, Лёлька выхватила его из ненадежных рук брата и снова прижала к себе. - Он же мурлыкает! Значит может Тихоном быть!

- Не, а я чего... Я ж не против, - покладистый княжич пожал плечами. - Тихон так Тихон. Приятно познакомиться, - и он пожал лягуху лапку.

И тут другая мысль пришла ему в голову.

- Погоди, Лё. Как это он тебе ответил? Он же молчал. Даже рта не открывал. Я же видел. И слышал. То есть не слышал.

Лёлька недоуменно поджала губы.

- Не знаю, как. А только будто голос у меня в голове проговорил.

- А тебе по макушке вчера ничем тяжелым не прилетало? - сочувственно пролюбопытствовал мальчик - и скатился с подоконника в комнату под натиском возмущенной сестры.

- Так бы сразу и сказала... - надулся он и шепотом добавил: - ...что прилетало.

- Бе-бе-бе! - мстительно отозвалась царица подоконника, вытянула ноги во всю его длину и отвернулась в сад. Когда сама себя начинаешь считать сумасшедшей, младшему брату с провокационными умозаключениями лучше держаться в стороне.

 

 

Наряды для поддержания лукоморского национального сомосознания принесли на следующее утро.

Проснувшись на заморской постели, как назвали ее, сооружая, служанки[55], дети обнаружили у входа Чаёку в сопровождении батальона помощниц, и все они были нагружены чем-то невыразимо пестрым, с шелковым отливом и вышивкой. Ткнув брата локтем в бок, Лёлька приподнялась и вытянула шею, едва удерживаясь от того, чтобы открыть рот. Передавая Чаёку обрывки ширмы в угольных линиях, такого буйства красок они не ожидали.

- Доброе утро, Ори-сан, Яри-сан, - поклонилась девушка, и то ли подмигнула, то ли поборола неравный тик. Ивановичи, будучи воспитанными, поспешили ответить на приветствие. Тихон вывернулся из промеж подушек и хлопнулся на пол, не сводя вытаращенных очей с костюмов - не иначе, как тоже в состоянии шока, хотя, при его лупоглазости точно сказать было трудно.

- Доброе утро, Чаёку-сан, - проговорил Ярик, смущенно одергивая ночную рубашку. - Как вам спалось?

- Благодарю за ваш интерес, Яри-сан. Воздух был свеж и напоен ароматами цветения, и цикады пели, точно обезумели, - не в силах удержаться от настороженного взгляда на княжну, кротко проговорила служанка.

Лёке стало стыдновато. Лично против девушки, носившейся с ними как баба с писаной торбой и с ног сбивавшейся[56], чтобы удовлетворить их[57] капризы, она ничего не имела, и решила исправить свое поведение - но не слишком радикально, чтобы та о себе чего-нибудь не возомнила[58].

- Сады зацвели. Бела ночь от лепестков. Весной не уснуть, - улыбнулся мальчик, вспоминая пенную кипень яблонь, вишен и прочих деревьев, названия которым он и не знал, что не помешало ему любоваться им вчера полдня. Служанка забыла косить на девочку и одарила его удивленным взглядом в оба глаза:

- Ты умеешь писать стихи?

- Нет, что вы! - не менее удивленный княжич замотал головой. - Чтобы стихи писать, надо же рифмы уметь подбирать!

- Рифмы? Для стихов? Зачем? - не поняла девушка.

- А иначе какие же это стихи? - рассмеялся Ярка. - Если рифмы не подбирать, тогда стихи кто угодно писать сможет!

- А что в этом плохого?

-  Если без рифмы, тогда никто не сможет отличить стихи от прозы, - поучительно сказал Ярик. - Что в этом хорошего? Сапоги тачать должен сапожник, а пироги печь - пирожник, как один наш поэт написал. То есть каждый должен заниматься своим делом.

- Мы в Вамаяси тоже так считаем, - серьезно кивнула Чаёку. - Три основы добродетели. Делай что тебе положено, знай свое место и веди себя как подобает.

- Мудрые мысли, - с постной миной подтвердила Лёлька, твердо знавшая, что сроду не подходила ни под один из параметров даже близко, но в добродетельности своей не сомневавшаяся. - Нельзя не согласиться.

Если бы Чаёку была хоть чуточку менее хорошо воспитана, она бы вытаращилась на свою подопечную. А так она просто моргнула и приоткрыла - и быстро захлопнула - рот.

- А вы хорошо ли почивали в эту ночь, Ори-тян? - придя в себя, спросила она, и интонации ее для тренированного Лёкиного уха не говорили - кричали о том, что ей было невдомек, как человек вообще может спать на такой горе мягкого.

- Под нижний тюфяк, кажется, крошка попала - я всю ночь проворочалась, все бока в синяках, наверное, - не удержалась Лёлька и была вознаграждена ошарашенным взором Чаёку.

- Я извиняюсь... сожалею...

- Ничего страшного, - с видом мученика, восходящего на костер из недостаточно просушенных дров, проговорила княжна. - В Лукоморье так и определяется настоящая царская кровь. Сможешь почувствовать через кучу матрасов крошку - значит, настоящая царевна. Если только горошину - боярышня. Лесной орех - графиня.

Всем своим видом княжна показала, что графиня - это нечто чуть повыше мокрицы, но однозначно ниже мыши. Лукавые огоньки плясали у ней в глазах, бросая вызов служанке. Примешь - будем друзьями. Прохлопаешь... Ну... Я честно пыталась.

- А если даже... косточку... от персика... не почувствовала? - служанка медленно округлила очи и всплеснула руками, не зная, получит в ответ сцену или улыбку.

- Значит, дома не ночевала, - шкодно ухмыльнулась княжна - и лицо Чаёку осветилось лукавством.

- Ай-ай! - приложила ладони она к щекам и закачала головой в притворном ужасе.

- Кель кошмар! - в тон ей подтвердила Лёлька и с тайным облегчением выдохнула. Если совсем честно, то вредничать перед скромной заботливой Чаёку ей не хотелось, и не только потому, что здравый смысл подсказывал, что среди аборигенов должен быть хоть один если не союзник, то не враг.

- Это всё нам? - не в силах больше терпеть, Ярик указал на кучи разноцветного шелка в руках служанок.

- Конечно, - Чаёку, не оглядываясь, пошевелила рукой. Девушки старательно разложили свою ношу на циновках и с поклонами удалились. Лёка, дуайен лукоморской диаспоры в Вамаяси, степенно встала с постели и неспешно направилась к выставке-ярмарке у дальней стены. И конечно пришла к финишу безнадежно второй - обогнать брата, не обремененного кодексами поведения несмотря на все ее старания, у нее не было ни малейшего шанса.

- Справа одежда для Яри-сан, слева - для Ори-сан, - с полупоклоном сообщила Чаёку.

Не смея прикоснуться к матово переливавшемуся шелку, мальчик сжал кулаки.

- Ух ты! - только и сумел выговорить он, разглядывая свою первую коллекцию моделей. - Это вправду я такое придумал?

- Нет, это придумал лукоморский народ, - чуть брюзгливее, чем собиралась, ответила Лёка. - А ты только перепутал всё, что мог.

- А по-моему, всё равно здорово получилось, - насупился мальчик.

Княжна прикинула затраты, человеко-часы и нерво-километры, потраченные на создание этого шелкового чуда, и снисходительно кивнула:

- Пожалуй, ты прав. Давай мерить?

Разглядывать наряды друг на друге и впрямь было гораздо интереснее. То ли художественные способности брата были далеки от обычных[59], то ли вамаясьские портные не сдавались под натиском лукоморского дизайна, то ли просто не разглядели эскизы, но зрелище предстало незабываемое. Лучше всей коллекции на Лёльке смотрелся алый сарафан с квадратными рукавами до коленок, перехваченный под грудью широченным поясом, и шитый жемчугом кокошник, формой и размерами напоминающий штыковую лопату великана. Ярику же приглянулась для первого выхода в свет пара синих одежек, все без застежек и поверх друг друга надеваемые, как объяснила Чаёку, но зато в лукоморских петухах под восходящим вамаясьским солнцем. Но радость дизайнера была недолгой. Лёлька поглядела на штаны 'маде ин Вамаяси' и собственноручно выбрала из кучи его одеяний нечто диковатого оранжевого цвета, но до пят.

- Я же в этом на тебя буду похож! - недовольно закрутился княжич, оглядывая себя по мере сил.

- Лучше на меня, чем... - она снова порылась в запасе слов, подсмотренных в романах тети Лены, - чем на гея![60]

Ярик прикусил язык и согласился - с прикушенным языком много не поспоришь, особенно с его сестрой, переспорить которую удавалось пока только маме.

И всё было в примерочной хорошо, чтобы не сказать, замечательно, пока Чаёку не провела рукой по стене, и шершавая серая поверхность не превратилась в зеркало от пола до потолка.

Ивановичи уставились на свои отражения с непередаваемой смесью эмоций. Ярка со скоростью перебегания взгляда от шеи до пяток утверждался в мысли, что для того, чтобы хорошо одеваться, одного умения рисовать одежду мало, и что провалиться ему сквозь землю, если он еще раз закажет хоть носовой платок у местных портняжек. Лёлька же не знала, рвать ей, метать, или хохотать. Если бы она встретила на улице девочку в таком наряде, то смеялась бы неделю. Но поскольку встреченная девочка находилась в зеркале... Но так или иначе, в местных халатах после устроенного ей вчера спектакля они ходить не могли, а лукоморских одеяний, кроме того, что им принесли, не было в радиусе многих тысяч самураев.

И только когда все возможные варианты и их недостатки были обдуманы, до княжны дошло, что перед ней только что случилось.

Чаёку.

Сделала.

Зеркало.

- Вы не служанка, Чаёку-сан, - Лёлька обвиняюще воззрилась на девушку, скромно стоявшую у окна со сложенными на животе руками.

- Ори-сан очень проницательна, - девушка склонила голову. - Я дайёнкю, четвертая ученица Вечного.

- Которого? - живо заинтересовался Ярослав.

- Воспитанные вамаясьские дети личных вопросов взрослым не задают.

- А мы не воспит... то есть не вамаясьские, - возразила девочка.

- Я это вижу, - Чаёку еле заметно улыбнулась.

- А почему не задают? - не унималась Лёлька. - Разве это какая-то тайна?

- Нет, не тайна. Но взрослый... или вообще любой вамаясец любому вамаясьцу может не захотеть ответить на вопрос, и окажется тогда в неловком положении.

- Вы не хотите ответить на наш вопрос? И почему в неловком? Разве он неприличный? - Ярка озадаченно заморгал.

- В неловком положении - потому что ему придется вам отказать, а отказывать... вернее, говорить 'нет' - не в  наших традициях. То есть если вам ответили, что должны посоветоваться с кем-нибудь, или что срочные обстоятельства мешают ответить сразу же, или что-то вроде этого...

- Это на вамаясьском значит 'нет'?

- Да, - словно извиняясь, девушка развела руками. - Собеседник понимает, что ему отказали, и оба человека сохраняют лицо. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Ивановичи переглянулись и медленно кивнули. Физиономия мальчика, вспомнившего ответ старого мага на его пожелание отправиться домой и свою надежду, вытянулась, и слезы навернулись на глаза.

- Значит... Кошмару-сан не собирался отсылать нас в Лукоморье... а только...

Чаёку виновато потупилась.

- Таков обычай, Яри-сан. Вамаясьцы так воспитаны с младенчества, что сказать 'нет' могут не больше, чем лукоморцы, предположим, спать на столе.

Княжичи прыснули. Секунду спустя, осознав причину, к их смеху присоединилась и девушка.

- Ну тогда если вы не можете сейчас отвечать, - отсмеявшись, Ярик осторожно проговорил, словно трогая пальцем лезвие ножа, - то... посоветуйтесь с кем-нибудь.

Чаёку улыбнулась.

- Я отвечу, Яри-сан. Просто хотелось рассказать вам о моей стране, ее людях, обычаях и традициях. У нас самая лучшая империя на Белом Свете! Ведь если вас не обменяют на амулет... - ученица прикусила язык и быстро сменила тему: - Мой учитель - отец. Вы с ним встречались. Нерояма Кошамару-сан. Один из девяти Вечных. И может, его скоро выберут Извечным.

- Было бы здорово! - просветлело лицо княжича. - Он мне понравился! Он добрый и улыбается, не как его бр... кхм. Не как некоторые остальные, - быстро поправился Ярик.

- Благодарю вас, вы очень добры, Я передам моему учителю и отцу ваши пожелания успеха и выражения симпатии, - Чаёку поклонилась, но лицо ее стало слишком каменным для благодарящего.

- Но его могут не выбрать? - Лёлька наметанным глазом снова уловила завихрения потока над подводными камнями.

- Его старший брат Невидзима-сан тоже желает занять эту должность, - проговорила девушка.

- Ну... он, может, тоже ничего? Хоть и поругаться - хлебом не корми? - Лёлька пожала плечами. - И он же вам дядя, а вашему отцу - брат. Так что и так, и так хорошо выходит.

- Не для всех, Ори-сан, - тихо проговорила дайёнкю, отводя глаза.

Но не успела Лёлька задуматься, что бы это могло означать, как Ярик в последний раз одернул зеленую одежину, пригладил пятерней вихры, посмотрел зеркало, вздохнул и глянул на Чаёку:

- Ну, мы готовы.

- За себя говори, - машинально буркнула сестра.

- К чему готовы, Яри-сан?

- К завтраку и прогулке, конечно! - улыбнулся мальчик.

- Тунца, креветок, кальмаров и мидии сейчас подадут, - кивнула Чаёку и кривовато улыбнулась: - Только боюсь, они будут пересолены. Повар рыдал в три ручья, когда их жарил. А после того, как мелко порезал и свалил в одну чашу овощи, да еще и залил сметаной, его пришлось увести под руки в постель.

- Отчего? - в искреннем недоумении Лёка захлопала глазами. - Ведь салат проще есть из чашки, а не выковыривать из риса! А жареная рыба вкуснее, чем сырая!

- Чем вкуснее, Ори-сан?

- Чем сырая,  - терпеливо объяснила княжна.

- Но рыба, когда ее пожаришь, не подчеркивает суть продукта, его фактуру и красоту.

- Нам не любоваться. Нам поесть, - упрямо буркнула Лёка. - Любоваться мы в саду на яблони будем.

Чаёку выглянула в коридор, сказала кому-то несколько слов, и вернулась.

- Откушать сейчас принесут. Вместе с мель...бель...ю. Так вы это, кажется, назвали?

Ивановичи насторожились. Если столяры в Вамаяси были хоть вполовину похожи на портных, то спать на полу и есть с коленок, пожалуй, будет спокойнее - и удобнее.

- Ну зато после завтрака мы наконец-то идем гулять, - чуя подвох всеми фибрами души, невинно провозгласила княжна. Дайёнкю потупилась.

- Чтобы дать вам полный и обстоятельный ответ, я должна сперва посоветоваться.

- А чего тут... - начала было девочка - и вспомнила свежий урок страноведения.

- Но почему нам нельзя выйти хотя бы в сад?! - всё понял и возопил Ярослав.

- Это решение совета Вечных, - вздохнула Чаёку.

 

 

Надо ли говорить, что через два дня поутру совету Вечных пришлось впервые собраться не по причине выборов Извечного.

В комнате с массивными закопченными стропилами и стенами, увешанными свитками с иероглифами, картинами и трофеями магических битв, за столиком на татами воссели девять самых могущественных[61] магов Восвояси. Невидимые слои магической защиты окружали комнату совета и все к ней прилегающие, как и сады, каналы, гору и весь дворец. Не то, чтобы Вечные думали, будто кто-то в Вамаяси осмелится покуситься на запретное для простого вамаясьца место, не говоря уже о том, чтобы нарушить его священные границы, но будь они знакомы с покойным царем Костеем, повторили бы за ним 'ноблесс оближ' с большим пониманием.  

Дайитикю - их первые ученики - с чашками, чайниками, веерами и заискивающими улыбками суетились вокруг, устраивая учителей поудобнее. Четверо из них всего пару дней назад были учениками вторыми, один - пятым[62], и поэтому заискивать им приходилось на всякий случай еще и перед первыми учениками со стажем. Приблизительно такой же расклад царил за ореховым столиком, отшлифованным так, что в свете ароматных фонарей изгибы годовых колец извивались как живые[63]. Место у токономы - ниши с самой красивой картиной, почетнейшее в любом доме, пустовало. Но не это его состояние беспокоило сегодня магов.

- Пока Извечный не выбран, мои братья, я, как старейшина совета, возьму на себя почетную ответственность начать эту встречу, - проговорил Нивидзима Кошамару. Коллеги его склонили головы, соглашаясь. Календарь - это единственное, против чего в этой комнате еще не спорили за последние три дня.

Прихлебнув из грубой фарфоровой чашки жасминовый чай и одарив своего первого ученика испепеляющим взором[64], старик продолжил:

- Все мы знаем, из-за чего нас созвал Нерояма-сан, хотя не все понимают... чтобы не сказать, что все не понимают, с какой целью. С тех пор, как  эти маленькие паршивцы появились здесь, они перевернули вверх дном привычную жизнь наших слуг и ремесленников не выходя за порог своей комнаты, что не может не отражаться на жизни их господ, то есть нас. Столяр попытался меня убедить, что для полной гармонии в душе мне не хватает лукоморской кровати, и он готов ее сделать за десять золотых, лучше чем у юных северных даймё. Да за эти деньги я могу купить три воза татами и спать на них десять лет! Каков болван! Как я буду убирать это деревянное страшилище на день в стенной шкаф, он подумал?! А повар?! Он пожарил мне сегодня красную икру с огурцами и налил сметану в сакэ! Не знаю, что теперь бедняге лучше поможет от расшатанных нервов - успокоительные чаи, вразумляющее заклятье или обезглавливание. А представьте себе, что здесь начнется среди мелкого люда, если этим паразитам дозволят ходить, куда они вздумают! Пусть отказываются от еды, сколько им влезет - хоть останется надежда на возвращение рассудка нашему любимому повару!

- Брат мой, - Нерояма поставил на стол свою чашку и сложил руки перед грудью. - Мы говорим о детях. Маленьких детях, в один миг очутившихся за тысячи самураев от дома[65]. По нашей вине, позволю себе напомнить.

- Маленьких чудовищах, ты хотел сказать, брат! Это ведь не тебе они под ноги подсунули подушки! И амато тоже не на тебя уронили! И выбросили из окна на голову пять тарелок с едой - не тебе!

- Я уверен, что они не нарочно, брат мой.

- А я бы на твоем месте, брат мой, не спешил бы с такими утверждениями! Вспомни, что они невзлюбили меня с первого взгляда!

- Ты преувеличиваешь, брат. Поначалу они даже думали, что ты и я - один человек.

- Вот-вот! Им претит даже моё существование!

- Если бы восвоясьские дети в их возрасте так себя вели, они бы не заслужили даже упрека. Тем более что мальчик - старший сын брата царя.

- Но они - не восвоясьские дети, - поддержал Нивидзиму тощий безволосый старичок в новом черном кимоно[66]. На Белом Свете встречались мумии более упитанные, чем Ногунада Обути. - А что дозволено императору...

- Братья мои не могут быть такими черствыми, мне кажется, я ошибаюсь, какая скорбь! - сокрушенно закачал головой Нерояма.

- Мы не черствые, о отзывчивый брат наш, - мумия приложила ручки-веточки к груди. - Мы всего лишь практичные, как последние торговцы, о позор нам, позор!

- Но разве практично дать заложникам зачахнуть до того, как мы даже свяжемся с другом их семьи? - одноглазый маг возраста неопределенного, как цвет его потертой катагину, встал на сторону Нероямы. Казалось, Тонитама Тонитута потерял способность стареть лет полсотни назад вместе с глазом и эмоциями. - Конечно, когда Адалет попросит показать детей, мы можем заставить двигаться их тела или оживить иллюзию, но старый лис распознает обман, и мы потеряем лицо.

- Обманывая врага, лицо еще никто не терял, Тонитама-сан, - почтительно возразил Наоко Ивухо, новый Вечный, невысокий и узколицый, с украшенным золотыми палочками пучком волос на макушке - единственной растительностью на лысой, как картошка, голове.

- Мы потеряем лицо, когда враг разоблачит наш обман, - глядя мимо собеседника, изрек одноглазый маг. - А он разоблачит. Я достаточно слышал про него, чтобы это знать.

  - Погодите, мы сейчас вообще о чем говорим? Вы когда-нибудь слыхали про ребенка, заморившего себя голодом? - презрительно воскликнул толстяк в зеленом кимоно, искусно вышитом цветами сакуры и бабочками - еще один новый Вечный, проходивший в первых учениках у Неугроби Шизуки, полностью соответствовавшему своему имени, дольше, чем некоторые ветераны пробыли Вечными. Говорили, что Ода Таракану менял наряды чаще всех императриц и императорских наложниц вместе взятых, но горе было тому, кто обманется фатоватой внешностью и манерами, больше присущими ронину, чем дайитикю.

- Проголодаются по-настоящему - начнут есть! - сердито выпячивал он толстые слюнявые губы. - Небольшое воздержание пойдет им на пользу! Особенно мальчику! Он - будущий даймё, а не муж гейши!

Нивидзима отхлебнул из чай и прикрыл глаза, наслаждаясь тонким вкусом южных хризантем и ранней земляники. Аромат, достойный вечности... и Вечных, как не преминул бы добавить громогласный гурман Таракану-сан.

Как и ожидалось, голоса делились. Когда выскажутся остальные члены совета, неизвестно, в чью сторону богиня удачи покатит свое колесо. Мало среди них найдется любителей жареных огурцов и нахальных ремесленников. Жаль детишек...

- Если уважаемые старшие братья дозволят высказаться младшему брату, - голос Исами Сусами, самого молодого Вечного в истории совета, надевшего пояс своего учителя, звучал почтительно, но без традиционного подхалимства молодого члена совета перед стариками. Нерояма отметил сей факт и благодушно кивнул:

- Конечно, говори, Сусами-сан. Свежие мысли радуют разум, как свежий ветер - лицо в полуденный зной.

Ветераны, сделав похожие наблюдения, тоже закивали.

- Мы все, тут собравшиеся, натуры чувствительные, отзывающиеся на трудности слабых и сирых желанием помочь. Давайте же принесем Око Луны и глянем на бедных детей. Так ли им плохо, как боится премудрый и еще более добрый Нерояма-сан, когда они думают, что никто их не видит?

 

 

А Ярке и Лёке было плохо. Очень плохо. Они лежали на постели Лёки, забравшись под старое одеяло, прихваченное ей из замка Адалета, и тихо стонали.

- Я же говорил тебе... - еле слышно шептал Ярка, - не надо было... столько... есть...

- Умник нашелся, ага, - ворчливо мычала Лёка. - А если бы пришел кто-нибудь и нашел всё это, тогда что? Мы же голодаем, разреши напомнить кое-кому с памятью дырявой, как старая кастрюля!

- Тогда хоть повидло со щеки сотри, - обиженный несправедливым намеком на его способности, буркнул Ярка.

- С которой? - забеспокоилась девочка.

- С обеих. И с подбородка.

- Врешь ты всё, - насупилась она, но встала с кровати, на которой они с братом перед посетителями изображали умирающих лебедей, и двинулась к зеркалу.

- И всего-навсего два пятнышка небольших! И то на носу! Вруша-свистуша! - Лёлька показала язык Ярику, поплевала на рукав и принялась оттирать улики. Остальные свидетельства того, что их голодовка протекала не так, как запланировано, они почти полностью уничтожили десять минут назад.

Тихон сидел рядом с зеркалом и улыбался в соответствии со своим именем и природой: тихо и во весь рот. Как он ухитрялся пробираться незамеченным по стене от их окошка на пятом этаже до кухни на первом, как карабкался обратно, стискивая в зубах кучу еды, завязанной в салфетку, и как при этом продукты ни разу не вывалились на голову какому-нибудь мимопроходившему придворному или стражнику, пониманию детей было недоступно. Понимали они одно: без Тиши им пришлось бы туго.

Про голодовку Лёлька брякнула Чаёку сгоряча, не размыслив о последствиях: после обильного завтрака о перспективах воздержания от еды думается, скорее, с предвкушением. Но когда дайёнкю принялась уговаривать их передумать, а потом выскочила взволнованная в коридор и помчалась, расталкивая встречных, на доклад к отцу, задний ход давать стало поздно. Надо было сохранять лицо, как сказали бы вамаясьцы.

Обед им принесли по расписанию, и Ярик, увидев любимые рисовые пирожные со сливками и повидлом, хотел было акцию если не нарушить, то ввести в нее одно исключение - но был тут же был бит по рукам под суровое 'Лопать вредно!' Отговорки, что он будет не лопать, а кушать, и что пирожные - это не еда, даже родители всегда так говорили, не помогли, и пришлось сделать кислую мину и стоически отвернуться к стене под шипение Лёльки и урчание пустого желудка. Потоптавшись, огорченная Чаёку отослала слуг прочь вместе с обедом и, бесплодно поуговаривав их изменить решение, ушла сама.

К ужину дайёнкю придумала новую тактику. Она распорядилась расставить на столе у окна все тарелки и чашки, поклонилась и вышла вон, уведя за собой прислугу. Еда же осталась стоять и распространять ароматы чего-то жареного, кисло-сладкого и фруктово-овощного со сметаной.

Дети держались, сколько могли. Потом Ярик вскочил и кинулся к столу - но Лёлька его опередила. Сграбастав бамбуковую салфетку, на которой красовалось угощение вечера, она отправила ее вместе с грузом в раскрытое окно. Треск фарфора, разбивающегося о чьи-то головы, и крики подняли им боевое настроение - но ненадолго.

- Если ты всё равно его выбросила, мы могли бы хоть что-то съесть! Думаешь, они там будут пересчитывать колобки и креветок? - возмущенный, выпалил Ярка, и получил в ответ пристыженный взгляд сестры.

- Мог бы раньше сказать, - пробормотала она.

- Могла бы помедленнее бегать, когда не надо, - насупился он. - И если ты сама не ешь и мне не даешь, то хотя бы Тишке, вон, что-нибудь оставила.

Эта мысль загнала княжну в тупик.

- А что он ест?

Дети переглянулись. Если припомнить, они никогда не видели, чтобы лягух что-то ел. Они предлагали ему кусочки различных блюд из своей трапезы, когда она у них еще была, но он всегда отказывался, вежливо понюхав и покивав. Хотя это не значило, что он начал голодовку раньше их. Может, как некоторые виды земноводных, он ночью ловил насекомых, а днем их переваривал? Но ругательства, охи и треск раздавливаемых черепков, доносившиеся снизу, не давал сосредоточиться на строках из детских энциклопедий - любимого чтива юного княжича, и Ивановичи ушли на покой, имея в пассиве две трапезы и загадку Тихонова меню.

После этого завтраки-обеды-ужины приносились им всё так же регулярно, но на столе не оставлялись. В руки же их брать княжичи отказывались сами, а при появлении прислуги демонстративно забирались на кровать Лёльки, прятались под одеяло, обнимались и молчали. Чаёку казалось, что обессиленно. Им - что просто обиженно. И посмотрим, кто кого переупрямит. Гулять - так гулять.

- Тиш, а Тиш. У меня колобки рисовые есть. Хочешь? - Ярик присел перед ним на корточки.

Лягух покачал головой и заулыбался шире прежнего. Опасаясь, как бы уголки рта не встретились у него на затылке и макушка не отвалилась, Лёлька торопливо взяла его на руки и прижала к себе как игрушку, обхватив подмышками. Задние лапы Тихона болтались в районе ее коленок, но он не возражал.

- Тиша хороший, - шептала она ласково, почесывая Тихона между глазами и вдоль хребта. - Тиша умница. Тиша кормилец наш.

- Кстати о кормильце... - смущенно пробормотал Ярик и полез под свою подушку, где у него были заначены колобки с фруктовой начинкой - остатки ночной добычи лягуха. - Всё равно ночью они раздав...

Лёлька не дала ему договорить. Как вихрь налетела она на брата, повалила на пол, зачерпнула обеими руками золы из очага и принялась возить одной по его лицу. Второй энергично, хоть и бессистемно, она водила по своим щекам и глазам.

- Ты чего?! Ополоумела?! - Ярка еле вырвался из ее хватки.

- Садись на пол! Обними меня! Одеяло сюда! Хотя нет, не надо! Выбрось! Реви!

- Зачем?!

- Реви, кому говорят!

- Не хочу.

- Да блин компот деревня в баню... - прорычала княжна и ущипнула его за руку что было сил. Мальчик, не ожидавший такого вероломства, взвизгнул, и слезы навернулись на его глаза.

- Дура ты, Лёлечная! - надул он губы. Нижняя предательски дрожала. Нос начинал прихлюпывать.

- Не плачь, братец мой маленький! Не плачь, братец мой хорошенький! Видно, судьбинушка наша такая - помереть голодной смертушкой на чужбинушке, солнышка боле не видючи, по земелюшке не ступаючи, на зелену травушку не глядючи! Без вины виноватые погибаем мы, от матушки, от батюшки отнятые, сиротинушки горькие при живых родителях, аки листы по осени оторванные, за тридевять земель унесенные! - Лёлька обхватила его за плечи, запричитала плаксиво, и от неожиданного приступа жалости к себе и испуга от такой перемены сестриного характера Ярик заревел.

 

 

Через час снаружи скрежетнул засов в скобах и дверь отворилась. На пороге, торжественная и официальная, предстала Чаёку. Но не успели дети удивиться, не обнаружив у нее в руках очередного подноса с едой, как девушка шагнула в сторону, переломилась в поклоне, и из коридора в комнату княжичей, ставшую им тюрьмой, вошла небольшая делегация. Возглавлял ее Кошамару-младший, невозмутимый, как айсберг. За ним следовал одноглазый вамаясец непонятного возраста в серо-бурой полотняной безрукавке до пола, накинутой поверх шелковых одеяний. Последним, подзадержавшись взглядом голодного кота на самой выдающейся точке кланяющейся девушки, вошел толстяк с чахлой бородкой и висячими усами-ниточками, одетый - а точнее, разряженный - в кимоно цвета зари, вышитое облаками и журавлями.

Ярик, встать с пола которому последний час Лёлька не давала без объяснений причин[67], настороженно прищурился на незнакомцев. Сестра обняла его покрепче, шепнув: 'Втяни щеки, закрой рот и скорбно молчи', и устремила на вошедших взор, полный вселенской тоски. Глубокие тени, залегшие у нее под глазами и на щеках, заставили бы ёкнуть самое черствое сердце. Под ее ногами в растрепанный неряшливый клубок сжался Тихон.

- Здравствовать вам, бояре, - голосом умирающего котенка приветствовала их княжна.

- Приветствуем вас, юные даймё, - без тени улыбки проговорил одноглазый. Он и толстяк двинулись к ним, оставив отца и дочь позади. Одноглазый щелкнул пальцами, и над его ладонью завис золотистый светошар, заливая теплым сиянием комнату и фигуры детей, съежившиеся под подоконником.

- Отчего вы не идете на... кровать? Или на... стул? - спросил одноглазый, не сразу, но припоминая незнакомые слова.

- Сил... нет... - серые очи Лёльки воззрились на вамаясьца беззащитно и искренне, пронзая до глубины души и вылетая с обратной стороны с изрядным ее куском.

- Кушать хочется, дяденька, - несмотря на предупреждение сестры, решил сымпровизировать Ярик.

- Я один из девяти Вечных. Моё имя Тонитама Тонитута, - бесстрастно проговорил посетитель.

- То не тута, то... где?

- Где тонуть?..

- Тама, - не дрогнув и мускулом, подсказал одноглазый.

- Кушать хочется, Тони...тама... сан, - скорректировал жалобы княжич, вспомнил первую инструкцию сестры, и торопливо втянул щеки и закрыл рот.

- Какая у вас неряшливая уродливая игрушка, - вмешался в беседу толстяк, брезгливо отодвигая ногой лягуха к стене. Тот, несмотря на предчувствия мысленно охнувших Ивановичей, даже не шевельнулся. Толстяк подошел поближе и наклонился.

- Отчего вы перестали есть, детишки? Может, вам не по вкусу наша еда?

- Ну как вам сказать... - промямлил Ярослав под сладким, как цианистый калий в сгущенке, взглядом Вечного.

- ...чтобы не обидеть, - не удержалась Лёка. - Но мы ведь не жаловались, дяденька. В чужой монастырь со своим самоваром не ходят.

- Если вы еще не догадались, я тоже Вечный. Запомните. Меня звать Ода Таракану, - сообщил как о величайшей новости года толстяк и самодовольно умолк, ожидая то ли бурю восторгов, то ли ураган славословий. К чему он не был готов, так это к ливню слез. Брат судорожно икнул, сестра притиснула его лицо к своей груди, обняла за плечи, трясущиеся от рыданий, и обратила к визитеру странно исказившееся лицо.

- Ну что вы, что вы, малыши, - забормотал Вечный, смущенный и красный. - Конечно, я знал, что слава обо мне бежит по Белому Свету впереди меня... но не предполагал, что мною в Лукоморье пугают детей. Другим покажется, что мелочь, но как приятно на душе стало.

- Ваше самомнение, Ода-сан, скоро вырастет выше горы Мицубиси, - неприязненно пробормотал одноглазый.

- Завидуйте молча, Тонитута-сан, - отмахнулся толстяк.

- Да я скорее откажусь от последнего глаза, чем стану вам завидовать.

- На вашем месте я бы не зарекался.

- Я на своем месте уже сто семьдесят лет. И далеко не убежден, на своем ли месте оказались вы.

- Под камнем, лежащим на одном месте слишком долго, находят не клады, а мокриц.

- Одна из них сейчас со мной разгова...

- Так отчего вы перестали есть, ребятки, я не расслышал? - нарочито громко спросил Нивидзима, первым вспомнивший, за чем они собственно пожаловали. Вечные обменялись испепеляющими взглядами и ссору прервали, или отложили до более удобного времени, что вероятнее.

- Мы всего лишь хотели, чтобы нам разрешили гулять в саду, а нас не пустили, - печально проговорила княжна.

Гости переглянулись.

- И когда нам отказали, мы потеряли лицо, - по наитию добавила Лёлька и скроила постную мину. Начало осознания на физиономиях визитеров было ей наградой. Ярик хотел было что-то вставить, но княжной завладело вдохновение. Как бы невзначай она прихлопнула рот брата ладошкой и торопливо заговорила:

- Мы всё понимаем! Вы можете не пускать нас в сад гулять! Мы не возражаем!

Из ее подмышки донесся негодующий сип, который был проигнорирован.

- Но вы может дозволять нам выходить для того, чтобы осматривать, как он спланирован, какие деревья растут, какие травы, цветы, из чего сделаны дорожки...

- Какие птицы в него прилетают, - вывернулся воодушевленный Ярик, едва не пошедший если не на сестроубийство, то на сестрообзывание с отягчающими обстоятельствами. - И если ли там ручьи. Или пруды. И рыба в них. И ракушки. И водоросли. И гидротехнические сооружения. И водяные.

- А гулять мы там нисколечко не будем! - убежденно заверила их Лёка.

Посетители переглянулись, и она хитрым глазом увидела, что лёд тронулся.

- Хорошо сказано! - толстяк одобрительно закивал, колышась всеми подбородками и животом. - Никаких прогулок, как совет и постановил! Исключительно познавательные обходы!

- Ваши родители были благословлены отпрысками, имеющими понятие о надлежащих правилах поведения, - церемонно проговорил Тонитута и вышел в коридор. Таракану последовал за ним, не забыв подмигнуть Чаёку, истуканом застывшей у входа. Та ответила ему ледяным презрением, но Вечного это не смутило. Потирая руки и улыбаясь, он последовал за коллегой. Нивидзима же, кольнув взглядом удалявшуюся жирную спину, обтянутую уже синим шелком в порхающих ласточках, задержался.

- Я поручился перед советом, дети, что если будет принято решение дозволить вам выходить, я гарантирую ваши образцовые манеры, - проговорил он.

- Мы вас не подведем, Нивидзима-сан! - пылко воскликнула девочка. - Мы будем тише воды, ниже травы!

- Никто даже не заметит, что мы там появились! - поддержал ее Ярослав.

- Я рад, что не обманулся в вас, - степенно кивнул старик и направился к выходу.

Проходя мимо полураспахнутого шкафа, больше похожего на гроб-переросток, Нивидзима заглянул внутрь, и глаза его расширились.

- Воистину диковинные одежды носят на вашей родине. Слышать о них от Чаёку-тян одно, а видеть своими глазами... - одарил он Ивановичей потрясенным взором. Те переглянулись и вздохнули.

- И вовсе я не такое рисовал, чего они понашили, - безнадежно промямлил Ярка.

- А какое?

- Вот! - мальчик выловил из недр шкафа замусоленный обрывок амато со своими набросками, почти стершимися после пребывания в руках множества портных и их помощников. - И совсем ведь не похоже, поглядите сами, Кошмару-сан! Совсем! Почти...

- Хм... - Вечный так и эдак повернул рисунок, то приближая к себе, то удаляя на расстояние вытянутой руки. Закрыв шкаф, он приложил бумагу туда, где смыкались дверцы, прижал с силой, отдернул руки - и она осталась висеть, как приклеенная. Выставив ладони вперед, он прикоснулся к дереву дверок - и оно засветилось мерным желтоватым светом. Веки его опустились, губы зашевелились беззвучно, и из-под пальцев потекли зеленые струйки, словно расплавленное бутылочное стекло. Они залили шкаф, как потоп, слились в единую оболочку - и бумажка вспыхнула изумрудным пламенем, впечатывая почти осыпавшиеся угольные контуры в сероватое дерево. Дети ахнули, а в следующую секунду шкаф уже стоял, объятый огнем. Ярка метнулся к сестре, та сгребла с пола Тихона, но не успели они начать ни спасаться, ни спасать, как пламя пропало, оставив в воздухе запах горелой хвои и имбиря.

Нивидзима уронил руки и выдохнул, словно взобрался вприпрыжку по лестнице с первого этажа. Чаёку подбежала к нему с платком и принялась вытирать пот с его лица.

- Смотрите, так ли всё, - будто не замечая дочери, старик повернулся к ним, приглашая открыть дверцы. Дети, теряясь в догадках и ожиданиях, потянули за ручки - и снова ахнули. Вместо веселой попугайской груды шелков шкаф оказался набит только зеленой, красной и черной одеждой. Огорченный, Ярик взял первый попавшийся наряд, развернул - и увидел настоящий лукоморский кафтан из настоящего вамаясьского дымчатого шелка.

- С дуба падали листья ясеня... - присвистнула Лёлька, выхватила одежку из своей кучи - и улыбнулась: лучше черный, но сарафан, чем небесно-голубой плод предосудительной любви кимоно и летника.

- Спасибо вам, Кошмару-сан! - радостно выпалил Ярик, прижимая к груди ярко-зеленые, но вполне лукоморские штаны.

- С цветом, правда, не очень удачно получилось, - скромно потупился старик, но тут же вызывающе вскинул голову: - Но я же боевой маг, а не какой-нибудь мучитель пестрых тряпочек!

- Всё равно здоровско вышло! - просияла Лёка, краем мозга вспоминая, где и когда она слышала похожие слова. - Спасибо!

- Вместо 'спасибо' в таких случаях в Вамаяси говорят 'мне теперь вовек с вами не рассчитаться', - кривовато усмехнулся старичок, потрепал по щеке опешившую девочку и вышел, прикрыв за собой дверь.

- Что?.. - проводили его княжичи озадаченными взглядами.

- Это просто такой старинный обычай. Для вежливости, - пояснила дайёнкю и поспешила перевести разговор на другую тему: - Теперь, когда всё разрешилось, вы станете кушать? Наверное, вы чрезвычайно голодны, бедняжки!

Бедняжки переглянулись. Ноги тащили их в сад, более желанный, чем если бы право выходить туда далось им без боя. Но здравый смысл в лице Лёльки восторжествовал, дернул брата за рукав и наступил ему на ногу, и Ярик, готовый бежать на улицу даже не одеваясь, остановился. Перехватив взгляд сестры, он спешно втянул щеки и мужественно проговорил, вспоминая съеденные горы Тишкиного угощения два часа назад:

- Н-немного. Я читал, что после голодовки начинают есть малыми порциями.

- Очень малыми, - закивала Лёлька, вспомнила вдруг что-то - и сдалась. Эмоции, сдерживаемые последние десять минут, вырвались наружу, и она уткнулась в плечо Ярки, всхлипывая и икая:

- Ода... Т-таракану... Ярь... ты помнишь? Рондо... К-каракурту... Драма... М-мухомору... Джига... Б-бегемоту... Акоту Нарзану!..

- Кто эти почтенные люди, Ори-сан, и откуда вам они известны? - Чаёку удивленно приподняла брови и так и не смогла понять, отчего Яри-сан спустя мгновение присоединился к сестре.

 

 

Час спустя, умытые, причесанные, пообеданные и наряженные княжичи в сопровождении своей опекунши спустились по неширокой винтовой лестнице к основанию башни. Прямо и налево тяжелые негостеприимные двери закрывали от любопытных глаз, наверное, что-то интересное. Направо дверь оказалась более сговорчивой. Даже не дотрагиваясь до нее, Чаёку сделала пасс руками, будто раздвигала штору, и створка, сколоченная из широких бурых досок, обитых полосами железа, распахнулась легко, как бумажная. Ветер тот час же швырнул им в лица птичий гомон, замешанный на мириадах бело-розовых лепестков, солнце ослепило привыкшие к полумраку глаза - и дети остановились, вдыхая свободу полной грудью, жмурясь и улыбаясь.

- Куда вы хотели бы сходить? - Чаёку прервала их блаженство - или вознесла на новую высь.

- Везде! - Лёлька обвела открывающиеся перед ней просторы широким жестом колонизатора.

- Расскажите нам лучше, пожалуйста, где мы вообще находимся, - более осторожно проговорил Ярослав.

- Мы сейчас в святая святых Маяхаты - столицы Вамаяси, в Запретном городе, - девушка повела лукоморцев по широкой извилистой дорожке из белого песка.

- А что в нем запретного? А нас не выгонят? А разве в городе растут такие сады? Это ж целый яблонево-грушевый лес! Чтобы не сказать, тайга! - дотошно уточнил Ярик, обозревая окрестности, заросшие - и заваленные - старыми плодовыми деревьями, и не находя ничего похожего на его представление о каменном многоэтажном скопище торговцев, ремесленников и бояр.

- И сливовый. И вишневый. И хурмовый, - с улыбкой ответила девушка, оправила пышный розовый бант оби, перехватывавший грудь и поясницу, и пригласила подопечных следовать за собой. - И нет, нас не выгонят, потому что мы здесь живем. А сады в Вамаяси всегда такие.

- Почему?

- Потому что это красиво.

Ивановичи переглянулись.

- Нет, конечно, пока всё цветет, красота - вырви глаз, но ведь яблони и прочие вишни вечно цвести не могут, - с сомнением проговорила Лёка.

- А когда покрывало лепестков будет окончательно сорвано ветром, то под ним обнаружится не юное девичье личико, а кислая гримаса старухи, - меланхолично добавил Ярик, глядя на небо и не чувствуя на себе ошарашенного взглядах двух пар девичьих глаз.

- А вы точно не пробовали писать стихи, Яри-сан? - первой прервала затянувшееся молчание Чаёку.

Яри-сан покраснел и вызывающе зыркнул на сестру: только скажи чего-нибудь! Зареву! Но Лёка, на удивление ему - и себе - промолчала.

- Ну пробовал... - признался тогда мальчик. - Только ничего не получалось. Рифма плохо подбирается... Да ну их, эти стихи! Давайте лучше на красоту смотреть!

- Что может быть красивого в поваленных деревьях и траве по колено между ними, - пренебрежительно хмыкнула княжна.

- У нас свои понятия о красоте, - мягко возразила дайёнкю. - Вы когда-нибудь слышали о саби, ваби, сибуй и югэн?

- Это еще какие-то Вечные?

- Нет. Это наши мерила красивого. Вамаясьская красота - это красота естественного. Всё, что неестественно, не может быть красивым. Возьмем, например, этот сад. В нем растут молодые и старые сакуры, и чем старше дерево, тем больше событий и лет отражается на его коре, тем причудливее изгибаются его ветки, тем больше оно похоже на такое дерево, какое встает в нашем воображении при слове 'сакура'. И оно уже не просто кусок древесины, оно - часть истории этого сада, этого города, нас, людей, которые ежедневно ходят мимо него, любуются его цветами, рвут его плоды, гладят его кору, вслушиваясь в трели соловья в его ветвях... Это - саби. А время подчеркивает и усиливает сущность этой сакуры. Если вы понимаете, о чем я.

- Нет, - ответила Лёлька.

- Да, - решил Ярослав и спросил: - А что такое васаби?

- Васаби - это хрен, - с улыбкой ответила Чаёку. - А ваби... Я читала, что в Забугорье садовники расставляют по саду лепные скамейки, фонтаны, фонари, десятки ненужных беседок, мостят дорожки, вырубая всё, что мешает на их пути, рубят деревья и засеивают края вокруг дорожек травой... как будто она сама не росла там, пока ее не вытоптали те, кто строит фонтаны и прокладывает дорожки. А потом сажают деревья на месте вырубленных - по линеечке, по плану. И сад становится вычурным... и скучным. Ненастоящим. Его лишают естественности. Наш же растет, как природа этого хочет. Это - ваби.

- В вашем удобней в прятки играть, - с видом эксперта признала княжна, и Чаёку продолжила:

- А еще я читала, что в Забугорье в садах стригут деревья и кусты, и даже придают неприсущие им формы - кубов, шатров, зверей... Это правда?

Мальчик подтвердил:

- Я тоже читал. И гравюры видел. Значит, правда.

- Но дерево рождено быть деревом, - развела руками девушка, - а не кубом и не лошадью. Если вы привяжете к лошади ветки и сучья, чтобы она была похожа на дерево, это будет красиво?

- Это будет нелепо, - приговорила княжна, не задумываясь.

- Простая красота предмета, исполняющего свое предназначение - это сибуй.

- А егюн? - заинтересовалась уже и Лёка.

- Югэн, - снова улыбнулась их провожатая. Налетел ветерок, бросая им в лица пригоршни душистых облетающих лепестков, и они зажмурились и засмеялись невольно - просто так, от цветов, тепла и солнца.

- Вслушиваться в несказанное, любоваться невидимым. Это - югэн.

- Понятно, - кивнула Лёлька. Любоваться чем попало было по части Ярки. А вот вслушиваться в несказанное... Нет, всё-таки эти вамаясьцы кое в чем толк знали.

Из-за стены цветущих яблонь вдруг показалась невысокая каменная стена. Ребята вначале решили, что дошли до края сада, или даже Запретного города, но Чаёку поспешила их разуверить:

- Это еще один сад. Сад камней.

- Там каменные деревья?! - дети вытаращили глаза.

- Нет, что вы! Там просто камни.

- И всё? - разочарованно протянули Ярик.

- А что - практично, - одобрила Лёлька и принялась загибать пальцы: - Поливать не надо. Обрезать не надо. На зиму укрывать ни к чему. Мусора никакого. Вредители не едят. Зайцы тоже. Правда, и яблок не дождешься... Ну да не бывает в жизни совершенства.

- Ори-сан! - вытаращив глаза, воскликнула Чаёку. - Это наш национальный символ! Это - особенный сад!

- Особенный - это точно.

- И камни там тоже непростые. А еще их там всегда ровно пятнадцать. Но сейчас всё увидите сами! - принялась рассказывать дайёнкю, проводя их вдоль стены в поисках ворот.

Долго ждать обещанного не пришлось. Прямо из створа ворот, распахнутых настежь и настолько саби, насколько это было возможно, не становясь растопочным материалом, виднелись кучи разнокалиберных черных камней, расставленных на крошечных островках зелени. Вокруг травяных пятачков расстилался крупный белый песок, словно побывавший у модного парикмахера: поверхность его была заботливо уложена волнами, обходившими островки кругами и завихрениями. По периметру вдоль стены шел деревянный настил под крышей.

- Это сад? - Ярка разочарованно выпятил губу. - Но тут же... тут же даже цветов не имеется!

- А на камни мы где угодно поглядеть можем, и в любом количестве, причем, - поддержала его сестра.

- А вы их посчитайте, - предложила девушка - с настолько невинным видом, что Лёлька сразу заподозрила подвох.

Подвох не заставил себя ждать - камней оказалось только четырнадцать. Ивановичи пересчитали еще раз - результат не изменился.

- Но вы же сказали, что их будет пятнадцать! - как на жуликоватого торговца прищурилась Лёка на своего проводника.

- Их и есть пятнадцать. Но лишь четырнадцать из них человек может увидеть за один раз.

- В смысле, пятнадцатый от нас спрятали? - удивился княжич. - А зачем? Чтобы мы пришли снова посмотреть на него? Или это какой-то ритуал?

- Для завлечения путешественников, - практично предположила девочка. - Наверное, спрятанный камень самый красивый.

Дайёнкю рассмеялась:

- Что вы! Никто от вас камни не прятал! Просто они расположены так, что больше четырнадцати сразу не увидеть!

- Зачем? - Ивановичи тупо уставились на нее. Девушка вздохнула. Оказывается, глядеть на сад камней с целью медитации и глядеть глазами иноземцев - две большие разницы. И первая из них в том, что про медитацию можно забыть тут же и надолго.

- Каждый видит в этом саду что-то свое, - принялась она объяснять. - Кто-то - нашу легендарную далекую родину: острова Чиппингу в открытом море. Кто-то - людские отношения. Кто-то свои проблемы. Кто-то ищет смысл в присутствии невидимого в видимом, югэн. Кто-то приходит сюда в поисках душевного спокойствия и гармонии, или чтобы познать дзынь...

- Стол, полный пирожных. После того как Ярка мимо прошел, - изрекла княжна, обернулась на брата и показала язык.

- Двор, полный людей. После того как Лёлечная туда вышла, - не остался он в долгу.

- По-твоему, я людей в камни превратила?

- По-моему, они все попрятались! - братский язык повторил недавний маневр сестринского.

- А по-моему!.. - Лёка уязвленно вперила руки в боки, и тут новая мысль овладела ее возмущенным разумом. - А не может такого быть, чтобы четырнадцать только видеть можно было за раз!

- А посмотрите! - приняла вызов Чаёку.

Ивановичи быстро оббежали белый заповедник вдоль стены, пересчитывая камни, видимые и невидимые. И не успела Чаёку с гордостью спросить о результатах, как Лёлька вскарабкалась на ограду и торжествующе закричала:

- А вот и вижу, а вот и вижу пятнадцатый!

- А так нечестно! - не столько защищая туземные обычаи, сколько из чувства противоречия возопил Ярик.

- А всё честно! Всё честно! Где сказано, что на забор лазить нельзя?!

- А... а... - Ярка открыл и закрыл рот, придумывая и отметая ограничения на осмотр сада камней лукоморскими туристами, но, не измыслив ничего подходящее, бросился на белый песок под панический вскрик своей провожатой. Не дожидаясь упреков или помощи, он принялся рыть руками яму, походя закидывая песком и соседние камни, и травяные пятачки, и дорожку.

- Что вы делаете, Яри-сан?! - Чаёку в ужасе всплеснула руками, но ответ не понадобился. Княжич взял самый маленький камень, бросил его в вырытый котлован и стал закапывать.

- А вот теперь точно пятнадцатый тут, а никто его не увидит, хоть по воздуху летай! - с гордостью заявил он, оглянулся, увидел ошарашенное личико дайёнкю и утешая, взял ее за руку. - Вы не расстраивайтесь, Чаёку-тян! Песок граблями можно в два счета разровнять, камни от него тряпочкой протереть, а из травы метелкой вымести. Это всё мелочи. Зато теперь в вашем саду камней настоящий дзынь и югэн!

 

 

После югэнизированного (по одним источникам) или вандализированного (по другим) сада последовала долгая прогулка по Запретному городу, который и впрямь оказался размерами своими похожим на город. Бесконечные дома, храмы, дворцы, сады, беседки, прудики, каналы и просто постройки неопределенного типа для проживания стражи и прислуги, такие необычные и восхитительные вначале, под конец слились в одно сплошное строение с приподнятыми уголками крыш в окружении цветущих деревьев и островков воды.

- Дворец Высшей Гармонии... Дворец Полной Гармонии... Дворец Сохранения Гармонии... Храм Неба... Храм Земли... Беседка трех эхо... Дворец небесной чистоты... Палаты сохранения счастья... Дворец сбора превосходства... - Чаёку, не зная усталости и склероза, называла всё, что попадалось в поле зрения или привлекало внимание любопытных княжичей. - Дворец общения неба и земли... Дворец земного спокойствия...  Ворота высшей гармонии... Западные цветочные ворота... Восточные цветочные ворота... Палаты большого добродушия... Дворец процветания потомков...

Дворце на десятом и палатах на пятнадцатых Ивановичи перестали даже пытаться запомнить, как что называется, и просто глазели по сторонам, изредка обмениваясь мнениями[68].

В свою очередь, со всех сторон все встречные, поперечные, перпендикулярные и следующие по параболической и даже баллистической траектории таращились на них во все вамаясьские очи, не веря им, протирая, расширяя или растопыривая. Первые иноземцы за всю историю существования Запретного города! Ходят! По его дорогам и дорожкам! Своими иностранными ножками! Святотатство!!!..

Многие с возмущенным, оскорбленным или откровенно враждебным видом подходили к Ивановичам, но узрев в сопровождении дайёнкю Вечного Кошамару, намерения если не меняли, то откладывали. Казалось, Чаёку, с видом холодным и надменным, как все айсберги Белого Света, окатывала их бочкой ледяного презрения, под действием которого эмоции моментально успокаивались.

Невзначай оглянувшись в один из таких моментов, Лёлька заметила над левым плечом девушки что-то вроде ажурного, сияющего золотом шара. Приближающийся с гневным видом сановник в ярко-оранжевом, вышитом зелеными листьями кимоно[69] заметил его тоже. В этот же миг перекошенное гневом лицо обрело вид испуганно-глуповатый, моментально сменившийся на равнодушный. Отвесив Чаёку и ее подопечным легкий поклон, чиновник прошествовал мимо и, едва миновав их, чуть не вприпрыжку посеменил прочь.

- Что это с ним? - исподтишка глянув на брата - не заметил ли и он чего-нибудь интересного над какой-либо частью анатомии их опекунши - полюбопытствовала девочка. Дайёнкю пожала плечами:

- Эти мандарины бывают такими странными... Служба на благо императора поглощает все их силы и мысли. Трудно быть чиновником, - девушка сочувственно покачала головой.

- Ярь. Не оглядывайся, - немного оторвавшись от Чаёку, Лёлька приобняла брата и шепнула на ухо, кивая на один из дворцов, словно спрашивая про него. - Ты над плечом Чаёку - не оглядывайся - чего-нибудь сейчас только что видел - не оглядывайся!

- Н-нет, - с огромным трудом сдерживаясь, чтобы не посмотреть хоть на краешек Чаёкиной одежды, пробормотал мальчик.

- Когда этот апельсин на нас попер - а потом мимо? Ты ж на нее тоже глядел, как я?

- Ну да. Только не видел я над ней нигде ничего. А что...

- Тс-с. Потом всё. Глазей по сторонам.

- Ну вот, всегда ты...

- Яр. В ухо хочешь?

- Лёлечная-колоколечная, - буркнул брат, ни подтверждая, ни отказываясь от предложения, и принялся следовать совету. Тем более что кроме дворцов-палат-садов поглазеть было на что. Столько полуодетых мужиков, чтобы не сказать полуголых мужиков вне бани он не видел никогда в жизни. Смешно перебирая обнаженными чуть не до плеч ногами различной кривизны и волосатости, десятки мужчин в мешковатых рубахах, расстегнутых на груди до пупа, но зато вооруженных двумя мечами и веером, расхаживали по дорожкам с видом хозяев.

- Вот тетя Лена не видит!.. - ханжески поджав губы, проговорила Лёлька, провожая колючим прищуром очередного недоодетого, но перевооруженного вамаясьца.

- Это, наверное, у вас слуги? Им так мало платят, что даже штаны купить не на что? - сочувственно спросил Ярик Чаёку. Та округлила глаза и зашипела:

- Тс-с-с! Не приведи дзынь, они вас услышат! Вы что, какие же они слуги! Это самураи тайсёгуна Шино Миномёто, им жарко, а когда им жарко, они ходят, в чем хотят!

- А почему они не хотят ходить в штанах, как остальные? - резонно уточнила девочка.

Чаёку еле заметно усмехнулась, не забыв прикрыться веером:

- Наверное, потому что люди Миномёто показывают всем, что они не как остальные.

- А я думала, у вас в самураях расстояние измеряется, - насупилась Лёка.

- Так оно и есть, Ори-тян, - кивнула дайёнкю. - Один самурай - расстояние, которое самурай на коне может проехать за одну стражу.

- А одна стража?..

- У вас это два часа.

- А кто такой дай...си...кун?..

- Тай-сё-гун, - тщательно сохраняя нейтральное выражение лица, повторила девушка. - Это... Формально это главный военный советник императора.

- Вроде воеводы?

- Да.

- А неформально?

- А неформально... Император - его главный советник, - лицо девушки стало даже не нейтральным - инертным. - И Шино Миномёто к нему иногда даже прислушивается.

Лёлька нахмурилась, соображая... сопоставляя... взвешивая... и поняла.

- Так значит, идея с глиняной армией и местью восставшим в Вотвояси - не императора, Чаёку-сан?

- Нет, Ори-сан, - глаза девушки беспокойно метнулись по сторонам - не слышит ли кто их разговора. - Это не император, а тайсёгун Миномёто поклялся во что бы то ни стало отомстить бунтовщикам, заставившим его потерять лицо.

- И Вечные с ним согласны?

- Нет никакой разницы, Яри-сан, согласен ли с ним мой отец, дядя или даже этот мерзкий Таракану-сан. Мы поклялись в верности тайсёгуну и императору, и даже если каждый из Вечных как человек будет против их планов, вместе и по отдельности как маги они всё равно сделают всё возможное, чтобы их выполнить.

- Но это же глупость! - ошарашенно воскликнула княжна.

- Нет, это верность, - строго ответила Чаёку. - Это - гири.

- Гири?.. - опешили дети. - Как в Забугорье преступникам на ногу привязывают? Или как у купцов на базаре?

- Гири - это закон о долге чести.

Ивановичи примолкли, обдумывая.

- Но завоевывать других - это бесчестно, - первым пришел к своему выводу Ярик. - Даже если они на вас первыми напали. Папа говорит, что надо в таких случаях отобрать у  них оружие, сделать внушение и помочь правящему дому сменить генеральную линию.

- Мама говорит, что вместе с домом, если потребуется, - добавила Лёка. - Потому что мир и добрососедские отношения между державами важнее всего.

- А как вы с ними будете добрососедски относиться, если вы их завоевали? - полный непривычной для него внешнеполитической логики, договорил Ярослав.

- Кто первым на кого напал шестьсот лет назад, сейчас не разберешь, - вздохнула Чаёку. - Вотвоясьцы говорят, что мы на них, потому что взалкали их богатств. Наши историки утверждают, что наше вмешательство спасло Вотвояси от кровопролитных междоусобных войн, губивших страну после смерти последнего императора старой династии. Но дело ведь не в этом. Дело в том, что гири послушны все восвоясьцы. Это у нас в крови. Весь Белый Свет делится на своих и чужих. И если в споре между своим и чужим свой не прав, а прав чужой, то все восвоясьцы всё равно подержат своего.

- Потому что он свой? - предвидя ответ, мрачно спросила Лёлька.

- Да. Мы можем ссориться друг с другом, но для остального мира мы всегда монолитная стена.

- Но если сердце вам подсказывает одно, а гири тянут в другую сторону, как тогда вы поступаете? - спросил княжич. Глаза Чаёку неожиданно прикрылись, глаза сделались мечтательными, веер распахнулся, скрывая зардевшееся лицо.

- Ах, сколько трагедий об этом написано! Сколько пьес в театре Выкаблуки поставлено! Как душу рвут они! - срывающимся голосом заговорила она. - Сам Кикимора Писаки, великий драматург, сочиняет их! Моя обожаемая - 'Пятьсот самураев до любимого'!.. Хоть его завистники и говорят, что он переиначивает сюжеты какой-то забугорской сочинительницы... Пастилы... Ириски... Мармелады... не помню ее уважаемого имени... но это ведь невозможно!

- Потому что Писаки-сан не станет воровать чужие сюжеты?

- Потому что женщин-сочинителей не бывает, - терпеливо, как малышам, пояснила Чаёку.

Лукоморцы, единственной знакомой писательницей которых был Дионисий-библиотечный, спорить не стали. Дальше по Запретному городу они шествовали уже не под экскурсию, а под взволнованный пересказ дайёнкю ее любимой пьесы. Впрочем, и это продолжалось недолго: у очередного дворца, а может палат, хотя, не исключено, что у крупнокалиберной беседки навстречу им попался молодой стражник в синем, появлявшийся в их комнате в первый день заключения. При виде него у Чаёку, такой разговорчивой и улыбчивой еще несколько минут назад, вдруг отнялся язык, взор уперся в землю и больше не поднимался, словно стал весить тысячу кило, а на лицо точно облако набежало. Стражник, до этого с виду нормальный, при виде их тоже стал похож на безнадежно больного, и княжичи даже забеспокоились, не умер ли у вамаясьцев кто-то из общих знакомых. Лёлька, не постеснявшись, спросила, но получив в ответ замогильное 'Уж лучше бы умер', прикусила язык и задумалась. Остаток пути к своей башне они шли вчетвером, медленно и молча.

 

 

На следующий день после завтрака княжичи и дайёнкю вновь вышли на улицу.

- Куда сегодня, Чаёку-сан? - предвкушая встречу с новым и интересным, но изо всех сил стараясь выглядеть равнодушной, будто не очень-то и хотелось, спросила Лёлька. - Ко дворцам? Или на каналы?

- Сегодня я хотела бы показать вам гору Мишань, - улыбнулась девушка.

- Ее название, наверное, переводится как 'гора обретения окончательной гармонии' или 'гора обращения потомков к небесному равновесию'? - предположил Ярик, всё еще под действием передоза вчерашних топонимов.

- Нет, что вы! - рассмеялась дайёнкю. - Ее название переводится как 'невысокая гладкая гора'.

Видя ошарашенные лица своих подопечных, она развеселилась еще больше.

- Видите ли, мои дорогие, Маяхата была столицей вотвоясьских императоров до того, как пришли восвоясьцы, и Запретный город построили еще они. И давали названия построенному, соответственно, тоже. После того, как наши войска... миротворческий контингент, то есть, занял Маяхату, все обитатели Запретного города были уже перебиты бунтовщиками, которых мы...

- Тоже перебили, - подсказала Лёка, и девушка, слегка зардевшись, продолжила:

- Поэтому наши предки узнали как и что здесь именуется только из карты, спасенной тогдашним тайсёгуном Миномёто из пожара во дворце Сохранения гармонии. Это был свиток из императорской библиотеки, настоящее сокровище каллиграфии и живописи, единственный памятник письменности и искусства, чудом уцелевший после погибшей династии.

- Оказывается, предок вашего теперешнего Миномёто был отважным и благородным! - воскликнул Ярослав, и Чаёку покраснела еще больше.

- Да, конечно! - торопливо подтвердила она, оглянулась, не слышит ли кто, и добавила: - Мало кто знает теперь, что кто-то - разгромленные мятежники, наверное - выстелили картой дно золотого ларца, в который насыпали отборного жемчуга, и оставили его на прикроватном сундуке в спальне императора. Пробегая мимо, Тайсёгун заметил...

- Свиток? - невинно предположила Лёлька. - И тут же высыпал жемчуг, выбросил ларец и спас бесценную карту из пламени?

Девушка подозрительно прищурилась: уж не издевается ли ее подопечная? Но чистый, как небо, серый взгляд заставил устыдиться подобных мыслей.

- На имя горы упал уголек, - завершила историю дайёнкю, на всякий случай больше не вдаваясь в подробности. - А поскольку придумывать цветистые названия любили вотвоясьцы, а не мы, гора получила от ее новых хозяев то название, какое заслуживала.

Под этот урок истории с географией прогулочная партия прибыла к цели.

Гора названию соответствовала бы полностью, если бы за шестьсот лет, прошедших со времени завоевания - или освобождения, кому как больше нравилось - стараниями природы или садовников она не заросла жасмином и сакурой и не превратилась из парии Запретного города в одного из его фаворитов. Заботливые садовники[70] насыпали дорожек-ниточек из белого песка, опоясывая склоны как гигантскую бобину, вырыли у подножия пруд, запустили карпов, навалили черных камней, поставили медные кумирни и снова передали эстафету природе, зарастившей камни мхом, берега - бледными дикими цветами, кумирни - патиной, проделывая работу, за которую опять же хвалить станут садовника, а не ее.

Как в конце концов были поделены лавры - история умалчивала, но Мишаня, как окрестили ее Ивановичи, стала любимым местом прогулок юного населения Запретного города и их сопровождающих и опекающих. Маленькие и не очень вамаясьцы и вамаяськи, как упорно именовала  их про себя Лёлька, разнаряженные как на именины, гуляли по парку. Одни сидели на траве и вдыхали ароматы весны. Другие играли в куклы. Третьи в догонялки, размахивая деревянными мечами и периодически налетая то на первых, то на вторых. Четвертые плели венки, методично выдирая бледные дикие цветы. Пятые собрались на берегу и бросали камнями в карпов. Когда их усилия становились особенно раздражающими, карпы, похоже, привычные ко всему, крутили у виска плавниками и лениво уходили к дальнему берегу, куда орава камнеметателей тут же мчалась с гиканьем и свистом.

- А я думал, вамаясьцы все такие... вежливые... и воспитанные, - потрясенно выговорил Ярослав.

- Наши дети растут как дикие розы на солнечной стороне, - с обожанием покачивая головой, следя за играми ребят, объяснила Чаёку. - Особенно старшие сыновья. Родители позволяют им всё, потому что пройдет немного времени - и они почувствуют на своих плечах груз ответственности за свои рода и уже никогда не будут свободны. А в Лукоморье разве как-то по-другому?

Ивановичи переглянулись.

- Нет, всё так же, - деликатно подтвердил Ярик.

- Кроме того, что не так, - уточнила дотошная Лёлька.

- А чем ваши традиции воспитания отличаются от наших? - заинтересовалась дайёнкю.

- Ну, во-первых, нам не разрешают толкать других, рвать цветы в саду и бросать камнями в рыбу, - проговорила девочка, и что-то в ее тоне вещало, что в этом отношении вамаясьские постулаты педагогики нравились ей больше лукоморских.

- Отчего? - Чаёку удивленно приподняла брови. - Ведь камни в карпов все равно не попадают, цветы вырастут вновь, или не вырастут, что само по себе урок, а толкаются дети всё время, запрещай им это или нет.

Яр не стал слушать, чего такого глубокомысленного ответит их попечительнице сестра. Задумчиво сорвав несколько не замеченных венкопроизводителями диких цветов, он с наслаждением вдохнул их аромат, убедился в отсутствии оного, решил, что правильно тогда их выдирают, и как тот отец Онуфрий из присказки, отважно отправился озирать окрестности озера. Но берега его были плотно оккупированы клубом рыбоненавистников[71], а ничего интересного вокруг не находилось, и мальчик решил обойти Мишаню и может, подняться к вершине. Каждый раз, проходя мимо какой-нибудь группы, Ярик останавливался, надеясь, что его пригласят если не играть в солдатики или в камни-ножницы-бумагу, то хотя бы плести венки, но тщетно. Удостоверившись, что взирающий на них мальчик не причиняет, не требует, не просит и не мешается, маленькие вамаясьцы возвращались к своим играм, словно его рядом не было. Когда же он шел дальше, они молча провожали его прищурами, что при их национальности не значило ничего. Даже проносившиеся мимо догоняльщики толкнули его всего пару раз, и то не из умысла. Отчаявшийся присоединиться к компании, княжич готов был проситься в игру даже к ним, хотя бегать не любил, прыгать не умел, а лазить боялся. Но в ответ на его вопросительный взгляд мальчишка-верховод лет на пять старше его, одетый в красное короткое кимоно с тиграми, презрительно протрубил в трубу, взмахнул рукой, и табунок его подчиненных с деревянными мечами в руках пронесся мимо.

Вздохнув, что видно, не судьба, Ярка поплелся по белой дорожке вверх. По обеим сторонам под напором поднявшегося ветерка деревья роняли лепестки, обволакивая сногсшибательным ароматом всю гору. Песок, влажный после ночного дождика, поскрипывал под ногами, наводя на воспоминания о сугробах, оставшихся в Лукоморье, и подзывая слезы к глазам в нежданном приступе тоски по родителям и дому.

Наверное, именно эти слезы - подкатившие, но не выплаканные, и не дали сразу заметить под веткой сакуры, свесившейся до земли, девочку лет семи в аккуратненьком кимоно, таком же бело-розовом, как цветы. Расстелив на траве циновку, она сидела, по-вамаясьски поджав ноги, и перебирала расставленные перед собой костяные фигурки. Мальчик задел головой ветку, та дрогнула, осыпая лепестками девочку и всё ее имущество, и на Ярика вскинулись испуганные черные глаза.

- Привет, - улыбнулся он как мог. - Какие у тебя человечки интересные. Можно посмотреть?

- Привет. Посмотри, - не спуская с него настороженного взгляда, бледная девочка обвела рукой свою экспозицию.

- Меня Ярослав звать. Яри по-вашему.

- А меня - Синиока.

- Смешное имя, - улыбнулся Ярка и тут же пожалел. Девочка обиженно надула губы:

- Чего в нем смешного?

- Синеока похожа на 'Синие Глаза' по-лукоморски. А они у тебя черные.

- Мое имя через 'и' пишется, не через 'е', - поучительно ответила она но, видя огорченный вид нового знакомого, поспешила добавить: - Но синие глаза - это, наверное, тоже красиво.

- Черные лучше! - торопливо заверил ее прощенный Ярик, приземлился на траву рядышком, оглядел фигурки, расположившиеся вокруг коленок Синиоки и удивленно приподнял брови: - Не знал, что в Вамаяси девочки тоже играют в солдатики!

- Это мне отец подарил, - словно оправдываясь, пояснила его новая  знакомая и опустив взгляд, добавила: - Конечно, он меня любит... но иногда мне кажется, что если бы я родилась мальчиком, он любил бы меня еще больше.

- У него нет сыновей?

- Есть, но... Это долгая и неинтересная история, Яри-тян.

Навострившийся в вамаясьском этикете, Ярка уловил отказ и с облегчением от политеса перешел к теме, волновавшей его теперь больше всего:

- А давай твоим солдатикам построим крепость!

- Но тут нет подходящих камней, - девочка с сожалением пожала плечами.

- А мы из песка!

- Как это?

- А очень просто! Смотри!

Княжич боком подполз к дорожке, оглянулся - не идет ли кто. Но так высоко, почти на вершине, людей не было, и он принялся сгребать в кучу песок. Дорожка лысела и темнела на  глазах, обнажая каменистое дно.

- А вот и камни на случай чего-нибудь! - радостно возвестил Ярик и расширил радиус и объем добычи стройматериалов.

Еще минута усилий - и Синиока, не выдержав, присоединилась к нему. Вытащив из-за пояса веер из костяных пластинок, разрисованных водопадами и деревьями, она атаковала дальний край дорожки не хуже любого бульдозера. Через пять минут гора белого, восхитительно мокрого песка возвышалась под их веткой сакуры.

- Что теперь? - черные глаза доверчиво глянули на светловолосого парнишку.

- А теперь мы строим замок!

Работа закипела. Ученица главного прораба и архитектора оказалась способной, и песочный укрепрайон стал расти на глазах. Башни и казармы крылись крышами из подорожника, плоские серые камушки становились окнами, камни, извлеченные из остатков дорожки, превращались в неприступные стены, на которых стояли, сжимая копья и мечи, суровые воины в забавных доспехах. Двор и окрестности замка заросли могучими цветущими деревьями. Время от времени Ярик поднимал голову, высматривая, что бы еще могло пригодиться в их крепости, видел чумазое, но разрумянившееся личико новой знакомой, ее кимоно в песке - и улыбался. Хоть что-то, наконец-то, было как дома.

Стоя на коленях в песке, они бережно, чтобы не обвалились ворота, разравнивали ладошками внутреннюю стену крепости, когда из-за поворота долетели голоса и топот ног. И не успел Ярик поморщиться - ну вот, несет кого-то, сейчас будут пилить за дорожку - как на замок упала тень. Он поднял голову и увидел мальчишку в красном кимоно, с трубой и с отрядом.

- Привет, - сказал Ярослав, хотя отчего-то больше всего хотелось сказать: 'Поглядели - и топайте дальше'. Но заводила смотрел не на него. Не сводя глаз с Синиоки, он поднял обутую в соломенную сандалию ногу и медленно опустил на центральную башню.

В душе Ярки вскипело. Да как он смеет! Да кто он такой! Да какое имеет право, будь он хоть сам император! Да за такое в Лукоморье...

Быстрый взгляд на парня - и гнев из рычащего тигра превратился в хомячка с поджатым хвостом. Парень был на две головы его выше и раза в два шире в плечах. И это только один. А поодаль их - почти таких же - было еще пятеро...

Нога поднялась и опустилась на столь тщательно выравниваемую стену, втаптывая в песок ветки сакуры, солдатиков и камни.

Искоса он заметил, что Синиока глядит на парня испуганными глазами, расширившимися не по-вамаясьски, прижала грязные пальцы к побелевшим щекам - и молчит.

Ну если она молчит... а она ведь местная... и знает всякие их обычаи... и громилу этого знает тоже, наверняка... Если уж она ничего ему не сказала... значит, так и надо. И замок они лучше прежнего построят, когда эти уйдут.

Нога снова поднялась, размахнулась, и пинком отправила половину внешней стены и грозных, но бесполезных ее охранников в траву. И еще, и еще...

Ярик, чувствуя себя зайцем в прицеле охотника, не знал, негодовать ему или радоваться. Если всё развалили - значит, сейчас уберутся!

На глазах девочки блеснули слезы, и сердце мальчика ёкнуло. Но что он мог сделать против шестерых, старше и сильнее его?

Еще пинок - и последние укрепления крепости пали и сравнялись с землей. Ну теперь-то точно провалят! Уж скорее бы!

Заводила и впрямь развернулся было, чтобы уйти - так же молча, но в последнюю секунду передумал.

- Ты сама грязь, как твоя мать, и в грязи тебе только и место! - с лицом красным от гнева, будто не он, а у него разломали плоды долгих трудов, вамаясец снова поднял ногу и пихнул девочку на руины разваленного замка. Она упала так же беззвучно, съежилась, закрыла лицо руками...

И тут случилось неожиданное для Ярика, такое, о чем читал он только в сказке. 'Утка в зайце, заяц в щуке, щука в реке...' Хомячок сдох. А в хомячке оказался тигр.

С рычанием, способным напугать лишь хомячка же, Ярик бросился на опешившего большого мальчика, схватил за грудки, и, не зная, что еще делается в таких случаях, когда руки заняты и ноги тоже, размахнулся головой и ударил, куда достал. Макушка врезалась в кончик подбородка, зубы клацнули, руки взмахнули - и хулиган хлопнулся навзничь на камни лишенной песка дорожки. Чувствуя, как всё перед глазами плывёт, понимая, что пришел его смертный час, Ярик с отчаянным лукоморским 'ура!' принялся колошматить павшего противника чем попало и по чему попало. Множество рук вцепилось ему в кафтан, в плечи, в шею, и тоже принялись лупить, рвать и душить. Кто-то закричал рядом - тоненько, панически, кто-то рявкнул 'Блин компот деревня в баню!', кто-то взывал то ли к благоразумию, то ли к богам, и вроде это даже помогло - ударов стало меньше, пока что-то не стукнуло в висок, тяжело, как пролетевшее мгновение, и Белый Свет не стал черным.

 

 

Пал Ярик раскаявшимся трусом, а очнулся великим героем. По крайней мере, Лёлька так ему сказала, и даже по голове погладила, и свежий мешочек со льдом под правый глаз положила. Что у него лежало под левым глазом, княжич не видел, потому что в знак солидарности с остальной половиной лица око затекло так далеко, что в ближайшую неделю было его не выковырять. Об этом ему тоже сообщила Лёлька, и гордость в ее нежном сестринском голосе даже не звенела - грохотала.

Второй, кого он увидел, была Чаёку. Бледная, как яблоневый цвет, она привязывала в изножье его кровати какие-то деревяшки и железки, связанные вместе разноцветными шнурками. При этом дайёнкю еле слышно шевелила губами, и из-под пальцев ее текли и завивались вокруг погремушек, как обозвал их Ярик, искры, белые, как молоко. Третьим увиденным стал Тихон. Теплой невесомой грелкой распластался он на груди мальчика, прикрыв глаза, и почти беззвучно мычал - непрерывно и на одной ноте. Вибрации от мычания волнами раскатывались по телу и смывали очажки боли, то и дело вспыхивавшие то в ребрах, то в животе.

- А где Синиока? - дослушав до конца восхваления сестры, прошептал Ярик.

- Дает показания отцу, - усмехнулась девочка. - Вместе с очухавшимся краснорубашечником.

- Они брат и сестра?!

- Ага. Неродные, - Лёка порылась в памяти и нашла нужное слово: - Сводные. Если можно так выразиться.

- Это как? - если Лёлька думала, что ему стало понятней, она крупно ошиблась.

- Обормоту - сын жены, а Синиока - полюбовницы, - с видом эксперта Лёка первый раз в жизни употребила запретное слово из романов тёти Лены и замерла в ожидании реакции брата.

Брат среагировал.

- А разве это не одно и то же?

- Глупый ты, Яр!

- Зато герой, - мальчик расплылся в улыбке[72] в непривычном для себя статусе, и снова задумался: - А почему не одно? Ведь жену муж любит. Значит, она его полюбовница и есть.

- На жене женятся, а на полюбовнице - нет, - объяснила Лёлька, как могла. - И дети от жены титул и все земли отца наследуют. А от полюбовницы - только то, что отец им сам подарит.

- Ну и что? - подождал и не дождался развития мысли Яр. - Она же на титул и поместья отца этого... Обормота... не претендует. И отец ей уже солдатиков подарил. Здоровских. Я таких в жизни не видел. Как настоящие! Мне бы таких... Так Обормот ведь на них даже не посмотрел! Значит, не их ему надо было. А ведь она ему даже слова поперек не сказала. Даже глаз на него не подняла! За что он с ней так?!

- Маленький ты еще такие вещи понимать, - важно сообщила ему сестра, понимавшая такие вещи не больше его.

И тут кое-что в ее внешности привлекло его внимание.

- Лё... - единственный оставшийся в его распоряжении глаз расширился, и даже дезертир попытался выбраться из-под складок синяка. - Ты... тебя... Они тебя тоже побили?!

Ссадины на щеке и подбородке девочки блестели свежей прозрачной мазью. Синяк на скуле зеленел, как все весенние поля Вамаяси. Сарафан, рваный и грязный, под стать рубашке, боевито держался на одной лямке.

- Если бы Яри-сан видел, в каком состоянии увели тех мальчиков... - Чаёку закончила заклинание и повернула голову к подопечным.

Княжна скромно потупилась, растирая такую же прозрачную жирную мазь на сбитых костяшках кулака, а девушка присела на край кровати, склонилась над Яриком, приложила ладони к щекам и заглянула в глаза[73].

- Как ты себя чувствуешь?

Он подумал, а не пожать ли ему плечами, но благоразумие отсоветовало совершать подобный трюк. Поэтому он просто моргнул:

- Нормально.

- Где болит?

Поколебавшись между 'нигде' и 'везде', он пришел к третьему варианту:

- Когда как.

- Я осмотрела тебя - ничего не сломано, но там, где тебя пинали, большие кровоподтеки. А еще боюсь, как бы не были повреждены внутренние органы там, где тебя били деревянными мечами.

- Я потом сломала парочку об их деревянные головы, - презрительно выпятила губу Лёлька.

- В качестве лекарства и даже профилактики его травм это вряд ли сработает, - резковато ответила дайёнкю и, не замечая насупленного вида княжны, продолжила:

- Я наложила заклинание возвращения гармонии на амулеты доброго здоровья, должно помочь, только три дня придется не вставать с постели и много спать. Думаю, я сделала всё возможное, но отец еще хотел привести Тонитаму-сан, чтобы убедиться, что всё в порядке. Его талант - лекарское дело. А теперь давай спать.

Глаза ее прикрылись, губы зашевелились, выговаривая слова заклятья... И тут неловкая мысль пришла в голову Ярику - и застряла, вытесняя и радость знакомства с Синиокой, и триумф над громилой, и его физические последствия.

- Чаёку-сан... - прошептал он, чувствуя, что мир вокруг начинает плавно покачиваться. - А мы ведь вас подвели... Мы обещали... вы обещали... что мы будем хорошо себя вести...

- Они первые начали! - возмутилась Лёлька. Чаёку сердито глянула на нее, прерывая свой речитатив.

- Теперь всё сызнова придется... - прошептала она, сосредоточилась - но шаги по коридору снова сорвали начатое.

- Это отец и Тонитама-сан.

Дверь распахнулась. В комнату, свирепо зыркая по сторонам и с руками на рукоятях мечей, ступили два самурая. Убедившись, что врагов, какими бы они их себе ни представляли, нигде не имеется, они встали по обеим сторонам от двери и застыли в поклонах. Чаёку ахнула, бросилась на колени, припала лбом к полу, встречая гостя - и под дробный топот деревянных сандалий-скамеечек в комнату вошел высокий худой человек. Длинное его лицо застыло в неподвижной непроницаемой гримасе. Наполовину седые волосы были гладко собраны на затылке в пучок, словно слиты воедино. Морщины от носа до губ прорезали щеки как шрамы, придавая лицу вид суровый и решительный. Черное кимоно с белым гербом на груди едва доставало до колен. С одного боку у него топорщились длинные рукояти еще более длинных мечей, с другого - веер.

- Я пришел посмотреть на буси и онна-бугэйся, защитивших честь моей дочери и лишивших лица моего сына, - голос его тоже был холодным и безэмоциональным.

- На... что?.. - Лёка вытаращила глаза. Ярик попытался последовать ее примеру, но бросил после второй попытки.

- А вы кто будете? - пробормотал он, силясь приподняться на локте.

- Шино Миномёто, тайсёгун величайшей империи Белого Света, почтил своим высочайшим вниманием это сборище недостойных! - рявкнул один из самураев.

- С дуба падали листья ясеня... - художественно присвистнула Лёлька и присела в запоздалом книксене.

Ярик заметался, пытаясь решить, как поклониться, не вставая с кровати и, самое главное, не растревоживая осиное гнездо больных мест - то есть почти всё тело.

Тем временем тайсёгун в несколько широких шагов пересек комнату и остановился перед Ивановичами. Лёлька, даже не распрямляясь, чувствовала на себе его бесстрастный проникающий взгляд, словно ледяное лезвие в лоб вогнали. Но самым жутким ей показалось то, что это было лезвие не меча, а скальпеля, каким некоторые любители живой природы вскрывают объект своей страсти.

- Тебе двенадцать лет, онна-бугэйся? - голос Миномёто из клана Шино прозвучал неожиданно по-человечески.

- Д-десять, - нервно присела девочка и, подумав, добавила: - Миномёто-сан.

Тайсёгун перевел взгляд на княжича.

- А тебе?

- Семь. Миномёто-сан.

- Ваши родители - достойные даймё, если воспитали в своих детях таких свирепых воинов, - проговорил Шино, склонив набок голову и заложив большие пальцы за пояс с мечами. - Как отец Синиоки, я должен выразить благодарность. Мне теперь вовек с вами не рассчитаться.

'Отправьте нас домой, а сдачу оставьте себе', - так и чесался ответить язык Лёльки, но, наученная практикой, за высокопарными изъявлениями благодарности кроме сомнительного качества 'спасибо' она не углядела ничего.

- Но как отец Обормоту, я скорблю о его потере лица, - таким же ровным тоном продолжил вамаясец. - Быть избитым семилетним мальчиком и девочкой десяти лет, да еще и не по правилам...

- Я его не трогала! - чувство справедливости княжны побороло этикет. - Ярка его один уложил!

- Воин без хороших манер - половина воина, - тайсёгун неодобрительно поджал и без того тонкие губы.

- Не мы вашего Обормота воспитывали, не к нам претензии, Миномёто-сан, - обезоруживающе улыбнулась Лёка и развела руками, всё еще сжимавшими полы сарафана.

- Я имею в виду детей, перебивающих взрослых и разговаривающих с ними без разрешения.

- Вам про Ярика наврали, - сурово нахмурилась девочка. - Он никогда так не поступает.

- Хорошо, Ори-тян, скажу прямо. Я имею в виду тебя.

- Я не ребенок, а старшая женщина правящего дома Лукоморья в Вамаяси!.. - гордо выпрямилась Лёлька.

Тайсёгун опешил. Такого подхода к вопросу он не ожидал. А временно исполняющая обязанности княгини Ольга развивала полученное преимущество.

- ...И как таковая считаю, что Обормоту из клана Шино причинил немалую обиду князю Ярославу Лукоморскому, подняв руку... то есть ногу... на человека, находившегося под его защитой. Так что нанесение потери лицу вышеозначенного Обормоту было мерой адекватной, конгруэнтной и эквивалентной по всем меркам международных правовзаимоотношений, и посему потерей лица в метафизическом смысле этого выражения именоваться не может по определению.

'Интересно, эпидемия какая-то вокруг ходит, или чего они все в последнее время глаза таращат как раки вареные?' - озадаченно подумала Лёка, взирая на их посетителя. С вытаращенными очами Миномёто стал пусть не привлекательнее, но хотя бы меньше похожим на замороженного осетра. Но добавки к шарму Миномёто хватило ненадолго - уже через несколько секунд физиономия его приняла обычный водо- пыле- стрело-непроницаемый вид.

- Тогда как старший мужчина правящего дома Рукомото в Вамаяси Яри-сан должен принять приглашение завершить обсуждение разногласия, возникшего между ним и моим старшим сыном, наследником титула, земель и имущества клана Шино, один на один при трех беспристрастных свидетелях.

'Ярка?! Против Обормота?! Один на один?!'

Но не успела Лёлька и рта раскрыть, как Ярик приподнялся с постели и просипел:

- Я согласен.

- Как старшая женщина ваш вызов принимаю я! - выпалила Лёка, но Миномёто качнул головой:

- Потеря гармонии случилась между этими двумя наидостойнешими юными буси. На их же плечи возлагается долг по ее нахождению.

Понимая, что решение тайсёгуна окончательное и обжалованию не подлежит, девочка сложила руки на груди и упрямо выпятила нижнюю губу:

- Как старшая женщина рода я настаиваю, чтобы поиски гармонии происходили, когда Яри-сан полностью оправится от ран и оружием по его выбору!

- В течение недели после того, как он в первый раз покинет одр болезни, Ори-сан, - в знак почти согласия Миномёто склонил голову. Лёльке ничего не оставалось, как ответить тем же.

 

 

- Я-а-а-а-ар, ты дурра-а-а-ак!!! - не догадываясь, что эхо от ее звенящего негодованием голоса доносится не только из-под потолка, но и из далёких лабиринтов прошлого, Лёлька сжимала кулаки и едва не подпрыгивала.

Дверь за Миномёто с расчетом закрылась, и в комнате остались Ивановичи и Чаёку, отчего-то не торопившаяся подниматься. Понуро сложив руки на коленях, она молча глядела в пол, словно биться с противником на две головы выше, несколько лет опытнее и много кило тяжелее предстояло ей, а не ее подопечному. Но ни сочувствия, ни внимания на нее у Лёльки не оставалось: всё было истрачено на непутевого брата.

- Яр, забодай тебя корова! Ты хоть понимаешь, во что ввязался?! Ты с ним хоть чем дерись - он тебя разделает, как бог черепаху! Да ты хоть раз меч в руках держал?! Ты хоть раз на кулачках с кем-нибудь боролся?! Нож метал?! Лук натягивал?! Хотя нам еще лука не хватало... ага... мало того, что это белобрысое чучело отлупят и изрубят, так еще и чтобы стрелами утыкали, как ежа!..

- Лё... ну чего ты шумишь... Лё... - промычал Ярик на грани сна - мази и заклинания брали своё. - А что... мне делать... оставалось? Он же с тобой драться... не хотел...

- Боялся потому что! И правильно делал! Если бы я увидела, как он Синьку ногами пинает...

- Он ее только пихнул чуть. Она сама... упала... - любитель справедливости в Ярославе был далек ото сна.

- Я бы тоже его чуть пихнула! Чтобы он сам упал! И сам не встал больше! - кипятилась Лёлька не столько из возмущения поведением великовозрастного победителя семилетних девочек, сколько из страха за брата.

- Успокойтесь, Ори-сан, Яри-сан, - всё еще бледная и отрешенная, Чаёку тяжело поднялась и подошла к ребятам. - Что случилось, того не изменить. Я поговорю с отцом, может, он что-нибудь придумает, чтобы боя не было.

Лёлька хлопнула себя по лбу.

- Ой, Чаёку-сан... Я такая вся себялюбивая эгоистка, просто перед людями стыдно! Про выборы Извечного-то я же не спросила ни разу! Они уже прошли? Кто победил?

По лицу девушки можно было подумать, что в процессе выборов весь совет скончался в страшных муках в полном составе. Но не успела княжна решить, радоваться ей на этот случай или огорчаться - исключительно за их опекуншу, лишившуюся родителя, как та проговорила еле слышно:

- Отец победил.

Лёлька недоуменно моргнула:

- Но... это же хорошо? Вы же хотели, чтобы он победил? Или я чего-то путаю?

- Да. Всё хорошо, - девушка сделала попытку улыбнуться, но получившаяся гримаса не могла бы обмануть даже слепого.

- Чаинька, хорошенькая, миленькая, - в неожиданном порыве сочувствия и предчувствия, девочка взяла руки дайёнкю в свои и прижала к груди. - Всё не хорошо, всё паршиво, я же вижу! Что случилось? Мы помочь можем? Скажи только, как и чем - мы на всё готовы!

Девушка вырвала руки, метнулась к двери, споткнулась, упала - и осталась лежать с сотрясающимися плечами, уткнувшись в ладони. Лёлька бросила взгляд на брата - но он уже спал. Да и толку от него в таких ситуациях...

Подождав с минуту, не наплачется ли Чаёку сама и по-быстрому и не дождавшись, девочка осторожно подошла к ней, опустилась рядом и обняла за плечи.

- Ну же, ну же, ну, не плачь, всё наладится, всё будет хорошо, - стала она приговаривать, как ей в таких случаях шептала мать. Но как часто сама Лёлька, Чаёку, не переставая лить слёзы, обреченно покачала головой.

- Н-не б-будет.

- Отчего же? Обязательно будет, - проворковала ей Лёлька как маленькой. - Вот увидите.

- Н-нет.

Девушка плакать перестала и выпрямилась, но ладоней от лица не отняла.

- Будет, Чаинька. Будет, маленькая, - девочка погладила ее по голове, и дайёнкю криво улыбнулась сквозь слёзы.

- Не будет, Ори-сан, - выдохнула она. - Я обещана отцом Оде-сан.

- Этому... Таракану?! - даже Лёка не смогла подобрать новоиспеченному Вечному обзываловки лучше имени.

Девушка убито кивнула.

- Голоса совета делились поровну. Оставался Ода-сан. Он всё время воздерживался, а потом дал понять, что готов проголосовать за отца... если он...

- И когда свадьба?

- Пока не назначена точная дата. Но пути назад нет.

- А тебя они спросили?

- Родители в Вамаяси не задают дочерям таких вопросов. Почти всегда мы в первый раз видим своих женихов только на церемонии.

- Но может этот Таракану не такой и плохой? Ну и что, что он толстый и против... своеобразный. Ведь характер от фигуры не зависит!

- Но я его не люб...лю! - и слёзы снова хлынули в две реки, смывая остатки пудры, туши и помады.

И тут Ольга вспомнила всё. И стражника в коротком синем кимоно с символом Вечных, такого улыбчивого в первый день их здесь пребывания, и его встречу с Чаёку вчера, и ее резкие смены настроения, понятные задним числом...

- Ну так не выходи за него, Чаинька! - по-заговорщицки оглядываясь, горячо зашептала княжна. - Выходи тайно за своего зазнобу, отец тебя любит, он простит и примет его, пусть даже поругается сначала! А если не простит - убежите куда-нибудь, и  будете жить-поживать, на всех наплевать!

Дайёнкю вскинула на девочку взгляд, полный ужаса:

- Да ты что?! Как я могу?! Вы иноземцы, вы не понимаете нас, только поэтому можете так говорить! Ни одному вамаясьцу такого даже в голову бы не пришло! У меня гири перед отцом, а у него - перед Одой-сан! Если отец нарушит свое обещание, он потеряет лицо! И Забияки тоже на это не пойдет, хоть и любит меня! У него гири перед советом, он стражник совета, он не может сделать ничего, что может повредить совету! Мы с самого начала знали, что не сможем никогда быть вместе, ведь я дочь Вечного, а он - всего лишь младший сын бедного самурая!

- Но это же... - Лёлька порылась в вокабуляре в поисках подходящего определения, но кроме 'глупость', 'идиотизм', 'дурдом' и производных от них на язык не приходило ничего.

- Когда человек выполняет свой долг, он обязан пожертвовать всем. Этим мы, вамаясьцы, сильны.

Успокоенная, хоть и не утешенная своими словами, Чаёку поднялась и шмыгнула к умывальнику. Через несколько минут она была свежа и бесстрастна, как шелковая роза.

- Простите меня, благородные даймё, - поклонилась она Лёльке и спящему мальчику. - Я потеряла лицо перед вами, проявила слабость, послушной дочери непростительную.

- Какую слабость? - по вытаращиванию глаз Лёка могла бы дать мастер-класс всему Вамаяси. - Вы о чем, Чаёку-сан? Извините, не понимаю вас...

- Я о своем недостойном поведении и неумных словах.

- Но вы только помогли моему брату уснуть и рассказали, сколько ему следует пробыть в постели. Не вижу в этом ничего недостойного, - искренность и недоумение княжны можно было черпать бочками.

- Но после...

- Но после ничего не было!

Чаёку моргнула, и щеки ее порозовели.

- Да. Не было. Простите. Мне теперь с вами никогда не рассчитаться.

- Не понимаю, о чем вы, - не отступала девочка, - это мы должны вас благодарить за помощь.

Дайёнкю потупилась, и губы ее тронула слабая улыбка простой общечеловеческой благодарности:

- Спасибо.

 

 

За окошком смеркалось, деревья и дорожки тонули во влажном теплом полумраке, просыпались и сверялись с меню этого вечера комары. Лёлька шлепнула себя по шее, давя обнаглевшего кровососа, попеняла Тихону, который совершенно не по-лягушачьи на комаров не реагировал, и неохотно спрыгнула с подоконника. Лягух, которого она привыкла таскать на руках, как некоторые девочки - плюшевую игрушку, вывернулся из ее объятий и запрыгнул на грудь Ярославу. Свернувшись у него перед самым подбородком пушистой розовой шапкой, он замурлыкал, и щеки мальчика порозовели тоже, словно ловя отсвет от шерсти их лохматого друга.

Лёлька закрыла ставни, и в комнате стало совсем темно. Тоже спать ложиться, что ли, как брат? Ужин прошел, завтрак еще не скоро, сухофруктов, оставленных на столике, не хотелось даже в компоте, которого не было...

За полдня Ярослав не просыпался ни разу и не ворочался. Если бы не ровное дыхание, доносившееся с кровати, княжна решила бы, что пора начинать панику. Но братец мерно посапывал в обе дырки и даже иногда улыбался чему-то, так что сердце девочки хоть в этом отношении было спокойно. В остальном же там шла глобальная война, осложненная эпидемией на фоне непрекращающихся катаклизмов. Биться с Обормоту Яр не сможет ни через неделю, ни через две, начни он тренировки хоть прямо сейчас. Значит, действовать надо будет изворотом. Но как исхитриться на глазах всего дворца оставить высокорожденного хама с носом, в голову не приходило. Переодеться в одежду Яра и драться с ним самой? Подставить ему ножку накануне, когда будет спускаться с какой-нибудь лестницы, чтобы грохнулся и сломал ногу? Подсыпать ему в суши слабительного? Снотворного? И того и другого вместе?

Лёлька поморщилась. Даже Ярка придумал бы план получше бородатого анекдота.

От нечего делать она взяла палочки для еды и попробовала ловить комаров по звуку, но впотьмах было неясно, переловила она их или просто распугала, и попыток после пяти настроение заниматься боевыми искусствами пропало. И впрямь что ли спать завалиться в такую-то рань? Скучно без Ярки...

Легкие шаги в коридоре возвестили о приходе Чаёку еще до того, как открылась дверь.

- Добрый вечер! - оживилась девочка. Дайёнкю улыбнулась в ответ, зажгла над головой светошар и шагнула к шкафу с одеждой.

- Ори-сан, переоденьтесь, пожалуйста, во что-нибудь красивое.

- Еще более? - девочка глянула на свой красный сарафан и алую рубашку, вспоминая, что в шкафу выбор состоял из тех же моделей, только в зеленых и черных тонах.

Чаёку припомнила то же самое.

- К сожалению, зеленый не слишком гармонирует с вашим цветом лица, особенно после заката. Зато черный выглядит достаточно торжественно.

- В Лукоморье единственное торжество, на которое я могла бы надеть черный сарафан с черной рубашкой - похороны.

- Тогда не надо! - всплеснула руками лайёнкю. - Идём тогда так.

- Куда?

- В главную мастерскую совета.

- Зачем? - от недобрых предчувствий ёкнуло сердце, а ноги сами остановились. Девушка помялась, размышляя, ответить или нет, и решилась:

- Вечные и их первые ученики разбудят Большое Око Луны, чтобы попытаться дотянуться до Адалета-сан. Затем Извечный изложит ему условия вашего возврата домой.

Чаёку взяла ее за руку и повела к лестнице. Шаркающие шаги их ночного охранника в смешных плетеных тапочках, носимых половиной Вамаяси, и постукивание ножен о стены узкого коридора сопровождали их всю дорогу.

- Вы скажете Адалету, что обменяете нас на амулет, который вам нужен?

- Да. Вечные покажут ему вас, чтобы он убедился, что вы живы и здоровы.

- Я-то здорова...

- Вы можете ему рассказать, как всё было...

'И как всё будет. Интересно, что сделает тогда Адалет? Мама с папой, наверное, и так места себе от беспокойства не находят... может, уже выехали домой за Масдаем. На нем по-любому быстрее получится, чем всю дорогу верхом. Эх, если бы Масдая взяли с собой, они бы уже на пути к Вамаяси были!.. А еще лучше, если бы у Адалета и дяди Агафона были рядом какие-нибудь знакомые маги, они бы могли собраться вместе и открыть переход сюда, как это сделали Вечные! Но если бы кошка гавкала, она была бы собакой, как говорит Граненыч... Наверное, скажу лучше, что у нас всё хорошо. Если папа с мамой там - пусть хоть не волнуются. Больше чем уже и так...'

- ...И еще скажите, что Яри-сан получает самый лучший уход и заботу, - поучала тем временем дайёнкю, нервно теребя рукав кимоно. - Мальчики всегда дерутся...

- А Кошамару-сан и Тонитама-сан так и не пришли, - ворчливо напомнила девочка. - А если бы Яру стало хуже?

- Они передают своё искреннее сожаление и наилучшие пожелания больному, а также просят передать, что завтра обязательно наверстают упущенное.

Лёлька угукнула в знак понимания и согласия, и остаток пути они проделали молча.

Поначалу она пыталась запомнить дорогу, но после десятого перехода и двенадцатой лестницы в почти полной темноте, едва рассеиваемой светошариком Чаёку, бросила сие безнадежное занятие. Похоже было, что возведению замков Вечные с Адалетом учились по одному учебнику: снаружи кроме их башни и небольшого павильона-пристройки видно не было ничего.

Двери мастерской охранял Забияки. С каменным лицом распахнул он тяжелую створку перед Чаёку, и та прошла, отвернувшись и опустив глаза.

- Привет! - на ходу шепнула ему Лёлька, стараясь вложить в это короткое слово что она знает про их с Чаёку беду, сочувствует изо всех сил, что считает обоих дурнями, потому что не борются за свою любовь, и что они могут рассчитывать на них с Яром в случае чего. Но судя по замешательству охранника и его ошарашенной физиономии, ни одно из секретных значений до адресата не дошло. Решив, что будет еще время, Лёлька вздохнула и двинулась вслед за своей попечительницей. Дверь за ними закрылась мягко, но тяжело, как подбитая войлоком крышка гроба, сопровождавший их охранник остался снаружи, а они поспешили через погруженный в полумрак зал к ярко освещенному пятачку в середине.

Подойдя поближе, девочка увидела десятка два людей в черных одеяниях с торчащими огромными плечами, похожими на крылья. Они сидели на коленях на татами вокруг потемневшего от времени большого низкого стола. Сделанный из стволов молодых деревьев, местами прожженный, местами порубленный, местами прогрызенный[74], с ножками из коряг, причем разной длины, стол производил впечатление сколоченного на первом уроке ремесла ленивым шестилеткой. Под короткую ножку кто-то подсунул украшенную жемчугом золотую шкатулку.

На столе, испуская слабое матовое сияние, лежало огромное блюдо. Оно тихо гудело, как сонный рой задумчивых пчел, и лица окруживших его людей озарялись то мертвенно-белым, то трупно-синим, то утопленно-болотным светом. Над Вечными и их дайитикю - ибо все нормальные вамаясьцы в это время или спали, или располагались на максимальном удалении от диковинного стола и его груза - висело сероватое светящееся облако.

Подойдя поближе, она узнала Оду Таракану, Тонитаму и братьев Кошамару, хотя по-прежнему не могла сказать, кто из них кто. На приближающиеся шаги братья оглянулись, но вида, что узнали девочку, не подали.

- Остановитесь тут! - вскинул ладонь один из них, и Чаёку встала, как вкопанная, метрах в пяти от него.

- Смотрите на облако, не сходите с места и молчите, Ори-сан, пока Извечный не даст разрешения говорить, - шепнула она девочке.

Не зная, с какого именно момента надо начинать молчать, Лёлька на всякий случай кивнула, скрестила руки на груди и стала ждать развития событий.

Маги положили руки на стол и в один голос принялись напевать что-то тягучее и неразборчивое. Привычную к чудесам замка Хранителей, ее не удивила оранжевая молния, вырвавшаяся из светящегося блюда и охватившая всех чародеев тройным кольцом, не испугало дрожание земли, швырнувшее их с Чаёку на пол, но не затронувшее даже краем магов, не озадачили фигуры Вечных, выросшие вдруг раза в три, не поразило ставшее прозрачным серое пыльное облако, а появившееся там лицо Адалета не заставило вытереть повлажневшие вдруг глаза. Почти.

Старик окинул сверлящим взором вамаясьцев, те отшатнулись, и даже оранжевая молния, казалось, стала бледнее.

- Да продлятся ваши годы до бесконечности, Адарету-сан, - приветствовал его один из Кошамару - и теперь Лёлька догадывалась, который.

- Не могу пожелать вам того же, увы, - кустистые брови сдвинулись над переносицей.

- Мы сожалеем о случившемся и желали бы, чтобы всё в ту ночь завершилось по-иному, - не отнимая ладоней от поверхности стола, проговорил Нерояма.

- В этом я с вами согласен, - сухо кивнул Хранитель. - Вы пробудили Большое Око Луны, чтобы пожелать мне доброго вечера и извиниться?

По лицам Вечных и их учеников прокатилось нервное изумление.

- Мы пробудили Око сразу, как только смогли, чтобы успокоить вас и ваших гостей, - Извечный один не выказал ничего, кроме уважения к собеседнику.

- Попытайтесь.

- Мы несем вам весть о том, что дети ваших друзей, даймё из Рукомото, у нас, и находятся в полной безопасности и комфорте. Не ожидаю, что вы поверите мне на слово после нашей последней встречи, о чем мое сердце печалится и болит, поэтому мы умоляем вас поговорить с Ори-сан.

- С... кем?..

- С онна-бугэйся, - любезно пояснил Извечный.

- Так бы сразу и сказали, - саркастически фыркнул Адалет, но вамаясец, похоже, принял его слова за чистую монету. Не оборачиваясь и не отнимая ладоней от стола, он качнул головой, и Чаёку быстро забормотала какое-то заклинание. Вспышка - и светящееся облако покрыло весь потолок зала. Адалет вскинул брови - он увидел княжну. Но, не останавливаясь на ней, глаза его забегали по сторонам, ища - и не находя.

- Оля? - тревожно выговорил он. - Где Ярослав?

- Наверху, в нашей комнате, дедушка Адалет! - поспешила успокоить его девочка. - С ним всё в порядке! Просто он не смог придти, потому что уже спит!

Хранитель подозрительно прищурился:

- А ты отчего не спишь?

- Меня позвали повидаться с вами. Я же старшая!

- Хм-гм... - старик закусил губу, что-то обдумывая.

- Нет, с нами вправду всё хорошо! Правда-правда, честно-честно! А... мама и папа как? Очень?..

И снова голос отчего-то едва не сорвался, а глаза защипало.

- Очень - не то слово, - Адалет был мрачен, как грозовая туча.

- Они рядом?.. Можно с ними?..

- Нет. Они уехали.

- Домой?

Маг-хранитель задумался на несколько мгновений и медленно проговорил:

- Ну... можно сказать, что домой. Хотя то место, куда они поехали, домом не назовешь. Говорят, что дом у человека там, где семья. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

- А чего тут не понимать? - буркнула Лёлька, ожидавшая от старика больше если не теплоты, то новостей о родителях или просто добрых слов. - Дом - где семья. Где не семья - там не дом. Где не дом - там не семья. Семья - семь я. Это бы и Ярка понял.

- Ну вот и славно, - с непонятным облегчением кивнул старик. - Дом там, где семья. Помнится, твои родители любят это повторять.

- Да?.. - очи девочки, первый раз услышавшей эту сентенцию, округлились

- Да. И не спорь со мной. Думай над этими словами, полными мудрости, и постигнешь всю их глубину. И может, тоска по дому у тебя уменьшится. Ведь твой брат с тобой. Хоть это и не вся семья. Но всё невозможно иметь сразу. Постепенно - да. Но не сразу.

Лёка задумалась - о том, чего Адалет начитался на эту ночь глядя - и едва не ахнула, выдавая всё и всех. Он же хотел сказать, что папа и мама едут туда, где их семья! То есть они! То есть в Вамаяси! Но догадаются ли они сначала вернуться в Лукоморск и забрать Масдая?!..

- А-а... - задыхаясь от волнения и сунув поглубже в подмышки задрожавшие пальцы, как можно равнодушнее протянула она, - а там, где... всякие предметы мебели... и роскоши... и пользы... там тоже семья?

- Ч-чего? - Адалет, повинуясь, наверное, вамаясьской модной тенденции этого сезона, вытаращил глаза.

- Предметы, говорю, - изо всех сил стараясь выглядеть непримечательной для стороннего наблюдателя, она поиграла бровями. - Трюмо там всякие... статуи... панели янтарные... обои... шелковые...

- Обои?.. - тупо переспросил Хранитель.

- А! И еще портьеры! И шторы! И гобелены! Шерстяные! Если их на пол уронить!.. - она не знала, как еще можно намекнуть на ковер, не называя его.

- Н-не уверен, что гобелены вообще бывают шерстяными, - озадаченно захлопал глазами Адалет. - Даже если их ронять с крыши на землю. Неоднократно. Или ты шторы сейчас имела в виду?..

- Я имела в виду... - Лёлька лихорадочно задумалась. - Имела в виду... дорожки там всякие...

- Девочка, - встревоженно произнес маг. - Чем тебя кормят? Чем поят? Что-нибудь подозрительное нюхать заставляют?

- Только цветы всякие, но это скоро пройдет! Нет, дедушка Адалет, с нами хорошо обращаются! У нас отдельная комната, и подушки уже не деревянные, и спим не на столе, и гулять даже ходим, и на Мишаню залазили, говорят, она сначала лысая была, а потом обросла, а Ярка у них камень закопал, чтобы его сверху видно не было, а я говорю, что это уже не югэн, а саби получается, а кормят хорошо, только рис с рыбой надоели уже хуже лука!

Видя остекленевший взор старого мага, Лёлька торопливо вернула разговор на прежний курс:

- Нет, я имею в виду, может, маме с папой дома что-то понадобится... что может утешить их!

- Валерьянка? - осторожно предположил старик, не уточняя, имел ли сейчас в виду лукоморскую чету или себя. - Водка?

- Помочь в их горе!

- Дружина? Две дружины? Три дружины? Психотерапевт?

- Сократить время нашей разлуки! - в отчаянной попытке быть понятой воскликнула девочка - и тут вмешался Извечный.

- Извините меня, Адарету-сан, Ори-тян. Сожалением о том, что приходится прерывать столь трогательный разговор, полнится моя душа, но со своей стороны я точно знаю, что именно поможет сократить время разлуки детей и убитых горем родителей, - почтительно склоняя голову, проговорил он. Голос его звучал слабо и сипло, точно маг утомился после долгой тяжелой работы.

- И что же? - взгляд Адалета мог буравить стены.

- Амулет Тишины. Полагаю, вам не нужно объяснять, что это. Отдайте его - и мы вернем обоих детей незамедлительно.

- Не спрашиваю, для чего он вам... и так понятно... - маг-Хранитель презрительно поджал губы. - Скажу одно. Если бы он у меня имелся, за этих спиногрызов я отдал бы его хоть сейчас.

- Вы хотите сказать... что у вас его нет? - голос вамаясьца, напряженный, как натянутый лук, дал чуть заметную трещину.

- Нет. Да. То есть нет. То есть у меня нет этого драного амулета и никогда не было, а то, что вы отыскали и куда прорывались - хранилище!

- Но все следы привели к вам!

- Это был фотонный след образов первых артефактов чистой магии, эфирные отражения!

Над корявым столом повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь слабеющим жужжанием Ока. Лёлька не видела лица Нероямы, но могла представить его выражение. И выражения, теснившиеся в его мозгу. Смутная надежда вспыхнула в ее сердце: если амулета нет, и всё это нападение и похищение - ошибка, то зачем они с Яркой нужны вамаясьцам? Значит, их отпустят, откроют врата - и через час или день они будут у Адалета. Или пусть не через врата, пусть верхом, или даже пешком, лишь бы... Но чего она не могла представить - так это слов, прозвучавших через секунду:

- Если Адарету-сан настолько сведущ в теории фотонных следов, как и полагается старейшему магу Белого Света... значит, ему не представит сложности отыскать амулет Тишины, добыть и предоставить в наше распоряжение. Император не пожалеет любых сокровищ, чтобы вознаградить вас по заслугам. А в это время дети ваших друзей... чрезвычайно милые создания, заставляющие мое сердце таять... как снежинку на ладони... пока побудут у нас. Я надеюсь, что услуга, о которой мы нижайше вас просим... будет исполнена в кратчайшие сроки. В этом заинтересован лично его величество император Маяхата Негасима... тайсёгун Шино Миномёто-сан... весь совет Вечных... и конечно, в первую очередь... Ори-тян... и ее невероятный брат. Их родители, должно быть, без ума от них... и будут безутешны... если...

- Ах ты узкоглазый надавыш!!!.. - Адалет взревел, как раненый зверь, Око и облако вспыхнули алым, слепя, кто-то закричал, что-то лопнуло, зазвенело, треснуло, взорвалось, швыряя на пол всё и всех - и мастерская погрузилась в непроглядную тьму.

 

 

Лёлька возвращалась в их с Яром покои прихрамывая: кусок какой-то штуковины, сорванной взрывом то ли со стены, то ли с потолка, больно задел по щиколотке. Чаёку повезло меньше: вся остальная штуковина рухнула ей на спину, и теперь дайёнкю шла, прижимая правую руку к боку, боясь лишний раз ей пошевелить, и морщась при каждом шаге. Над ладонью поднятой левой руки, мигая, как догорающая свечка, подпрыгивал чахоточно-голубой светошарик. Замыкал процессию Забияки: охранника, пришедшего с ними, зашибло выбитой дверью. Но как заметила княжна, все мысли у него были не о сопровождении, обеспечении и пресечении, а о том, как лучше поддержать идущую первой девушку, не мешая ей светить и не задевая больного места и ее, ковыляющую между ними.

Наконец Лёка, не выдержав, посреди винтовой лестницы с особо крутыми ступенями вынырнула из своих мрачных размышлений о глубине и мерзости человеческого лицемерия, обернулась на конвоира, и жестом предложила остановиться. Удивленный, тот опустил неуклюже протянутую к дайёнкю руку и повиновался.

- Возьми. Ее. На руки, - мрачно прошептала она ему на ухо.

- Что?..

- Никто не увидит. А нам еще вон сколько пилить. А ей больно.

- Но я... Но она... мы... Ты иноземка, ты не понимаешь, - растерянного юношу сменил заносчивый самурай. - Мой долг чести по отношению к ее отцу, к ней, к Вечному Таракану...

Долг чести по отношению к их опекунше и ее родителю она еще была готова принять. Но долг чести по отношению к таракану, пусть даже вечному - или тем более - переполнил неглубокое блюдечко ее не такого уж и терпеливого терпения. Не зная, хохотать ей или орать, Лёка взмахнула стиснутыми кулаками и прошипела:

- Ну отчего вы тут все не как люди-то, а?! Отчего вы тут все такие замороженные?! Ну как можно наплевать на то, что ты любишь, и что тебя любят?! К тараканам у них тут долги! А к самим себе?! Ты что, хуже таракана?! И Чаёку тоже?!

- Если этого потребует мой долг, я изгоню из своей души даже ее, - красный от гнева, невесть как умудрился размеренно прошептать Забияки.

- Да что у тебя там останется, если ее не станет!

- В душе я буду хранить верность совету Вечных! - огрызнулся он.

- Ну и женись тогда на своих Вечных! - едва не ревя - от обиды, от страха, от безнадежности и просто оттого, что давно не ревелось, а надо, выкрикнула Лёлька.

- Не твое дело, на ком я женюсь, - процедил он сквозь зубы.

- Отец отдал Таракану Чаёку, даже не спросив ее, хочет ли она! Продал, как корову, чтобы от него выгоду получить! А что она лучше за мокрицу выйдет, чем за него, тебе не интересно?! Тебя только ты сам интересуешь, какой ты весь из себя героический и страдальческий! Эгоист! Не любишь ты ее и никогда не любил! Себя только! Так не дури ей больше голову, трепло кукурузное!

- Это я-то ее не люблю?! Я?! - самурай был готов рычать и кусаться. - Да что ты понимаешь! Глупая девчонка! Курица безмозглая!

- Тише, тише, вы что?! - донесся сверху испуганный голос дайёнкю и неровные, прерывающиеся шаги, спускавшиеся вниз. - Забияки, успокойся! Ори-сан, пожалуйста! Не надо так говорить! Вы не знаете наших обычаев...

- И знать не хочу, если они человека равняют с тараканом!

Не зная, что еще сказать, чтобы ранить их обоих побольнее, чтобы до них наконец-то дошло, что они делают - или, вернее, не делают - Лёлька яростно рванула вперед.

 

 

Ярик проснулся только к обеду следующего дня. Раскрыв глаза, еще не понимая, где находится и что происходит, он потянул носом и громким и четким голосом проговорил:

- Есть хочу!

Лёлька, как раз уплетавшая за столом у окна гречневую лапшу с креветками, подскочила, схватила свою тарелку и кинулась к брату:

- На! Яр, ты как?! Голова болит? Что болит? Где болит?

- А больше нету? - не реагируя на вопросы, мальчик разочарованно глянул на остатки Лёкиной трапезы.

- Сейчас наложим, Яри-сан! - служанки, приставленные к пленникам на время болезни Чаёку, наперегонки бросились к котелкам с едой и соусами.

- Болит чего-нибудь? - настойчиво повторила девочка.

- Спина... - поморщился Ярик. - Отлежал, кажется.

Не дожидаясь помощи от заполошно метавшихся служанок и сестры, он сел, роняя на тапки Тихона, распластавшегося на груди, свесил ноги с кровати, подумал - и встал. Амулеты Чаёку в изножье вспыхнули лимонно-желтым и рассыпались в пыль. 

- Ну?.. Ну?.. - с замиранием сердца выдохнула княжна.

- Ну... Нормально всё. Мне кажется. Я долго спал?

- Сутки почти.

Он постоял, вспоминая события прошлого дня, и зарождавшаяся улыбка немного скисла. Мысль о скором бое с противником старше и опытнее себя могла испортить какое угодно благостное настроение.

Наскоро умывшись, княжич слупил три порции обеда, изумив Лёльку и порадовав женщин, запил тремя чашками чаю с вываренными фруктами в сахаре и обессиленный откинулся на спинку стула. Всё-таки жизнь была прекрасна, хоть местами и удивительна.

Дождавшись, когда служанки приберутся и уйдут, Лёлька шепотом рассказала о том, что родители находятся на пути в Вамаяси, и в красках описала предательство Нероямы. Мальчик снова расстроился: старичок и его дочь казались ему единственными друзьями в этой стране, а теперь в один миг их стало вполовину меньше.

- Чем займемся? - спросил он, устраиваясь на подоконнике. Закрывшаяся за служанками дверь и тихо прошуршавший засов недвусмысленно намекали, что прогулка им сегодня не светит.

- Разнесем тут всё и убежим! - гневно фыркнула Лёлька, сунула в рот сушеную сливу с лакированного черного блюда, и свесила голову наружу. Дорожка проходила прямо под их окнами, и чтобы выбрать объект проверки меткости, надо было всего лишь запастись терпением - и снарядами.

- Лё, не хулигань! - Ярик ткнул ее локтем под бок. Чтобы знать, что его сестра предпримет в следующую минуту, иногда не надо было быть телепатом.

- Им так можно... самураям недобитым... - мрачно протянула девочка и прищурилась. Ага, вон вышагивает какой-то черноюбочник. - Сейчас мы ему... За Родину... За Ивановичей...

Зажав косточку в пальцах, она прищурилась, сделала поправку на скорость и походку жертвы, ветер, влажность, гравитацию, фазу луны - и метнула. Почти в тот же миг над головой мишени что-то сверкнуло, раздался щелчок, стук - и с ближайшего дерева посыпались остатки цвета. Лёка открыла рот, только еще соображая, что произошло, как человек в сером кимоно, таком же хаори - мешковатой безрукавке и черных хакама - как назывались здесь штаны, похожие на юбку - поднял голову и торжественно отсалютовал им поднятым мечом.

- С дуба падали листья ясеня... - Лёлька сползла с подоконника - и хорошо, что в комнату.

- Ничего себе... Ничего себе... - эхом вторил ей потрясенный брат.

Через несколько минут в коридоре раздались шаги. Несколько неразборчивых слов - и часовой загрохотал засовом. Охваченные недобрыми предчувствиями, княжичи заняли оборону у окна - и не обманулись. Дверь распахнулась, и на пороге предстал недобитый самурай в серо-черном, с двумя мечами за поясом с одной стороны и большим веером - с другой. На груди хаори был вышит черно-белый мотылек. Лет пятидесяти, с полными губами, густыми усами и бачками, вид самурай имел абсолютно не воинственный. Традиционный пучок, перевязанный простым черным шнурком, украшал седеющую макушку, довершая портрет. Но не успели княжичи и слова сказать - Ярик с извинениями, Лёлька - с обвинениями, как самурай переломился в поклоне.

- Отоваро Иканай, мастер меча, - представился он. - По распоряжению тайсёгуна Миномёто я пришел, чтобы начать подготовку юного буси из Рукомото к поединку с его сыном.

- Он... меня... убивать будет? - дрожа нижней губой, пискнул Ярик.

- Конечно нет, Яри-сан. Но всё зависит от того, когда судьи остановят бой.

- Так что зарекаться не стоит, - мрачно предсказала девочка. Самурай не ответил. Вместо этого он сделал приглашающий жест в сторону двери:

- Прошу вас пройти со мной на тренировочную площадку, Яри-сан. При том запасе времени, что отпущено в наше распоряжение, не стоит терять и часа.

- Я с ним, - сурово насупилась Лёлька. Мастер меча, скользнув по ней оценивающим взглядом, кивнул:

- Как вам заблагорассудится, Ори-сан. Но в таком наряде тренироваться будет не очень удобно.

Лёка настроженно прищурилась:

- А кто вам сказал, что я собираюсь тренироваться?

- А разве это надо было говорить? - улыбнулся Иканаи в усы, и в уголках глаз сложились лучиками лукавые морщинки.

Княжна фыркнула и, спрятавшись за дверцей шкафа, принялась переодеваться в Яркино. Через пять минут Отоваро Иканай в сопровождении двух учеников - одного помладше и бледного от неприятных предчувствий, второго - постарше, в короткой одежде и воинственного, направился к тренировочной площадке за казармами.

 

 

Засыпанный белым песком и огороженный невысоким оштукатуренным забором с двускатной черепичной крышей - совсем как на доме - большой квадрат был пуст и безлюден, лишь в стойке на стене темнели какие-то палки и то ли камни, то ли гнилые яблоки. Ученики выстроились по росту[75] и стали ждать указаний. Сенсей - как надо было называть учителя в Вамаяси, теперь они знали и это - остановился перед ними, заложил большие пальцы за пояс, и вздохнул.

- Я вижу, что вы - самые способные, упорные и терпеливые ученики, каких только может пожелать любой учитель, и когда-нибудь при упоминании ваших имен я с гордостью буду говорить, что имел честь преподать вам первые уроки, - размеренно заговорил он. - Но сейчас мы знаем, что должны сделать невозможное - за семь дней подготовить юного буси к поединку с противником на пять лет его старше и опытней.

- Пятилетку в семь дней, - пробормотала княжна, думавшая эту же самую думу многие часы подряд.

- Мне сказали, что выбор оружия вы оставили за собой, - продолжал сенсей, - и я посвятил немало времени размышлению, каким именно оружием вам лучше биться. Кусаригама и лук требуют слишком долгой практики. Нагината и яри вдобавок к этому слишком тяжелы. Остается меч. Синай или боккэн, тренировочный бамбуковый или деревянный, не катана и не вакидзаси, естественно. Я подготовил несколько мечей для обучения кэндзюцу, давайте подберем вам самые подходящие по росту и весу.

Палки в стойках оказались теми самыми мечами с непроизносимыми названиями, которые им предстояло подобрать. Лёльке подошел первый же предложенный Отоваро синай, сделанный из скрепленных вместе бамбуковых полос. Чтобы подобрать меч по руке Ярику, пришлось перебрать все. Правда, в конце концов всё равно не подошел ни один. Девочка предложила ему свой, и княжич, помявшись и помахав им, как велел ему учитель, признал, что и этот ему не по руке - но он хотя бы удобней других.

- Чтобы тебе по руке было, его из соломы надо сплести! Тюха-пентюха... - красная как маков цвет от обиды за брата, съехидничала княжна. Тот лишь понурился: в лишнем напоминания о своей боеспособности[76] он не нуждался.

 Лёлька выбрала другой синай и с нетерпением воззрилась на сенсея. Но тот, покачивая головой и  хмурясь, позвал Ивановичей к другой стойке, подальше.

- Если Яри-сан не по руке даже синай, с боккэном после недели обучения ему не справиться. Придется прибегнуть к крайнему средству.

Он указал на ряд белых палок ростом почти с княжичей.

- Что это? - Ярик подозрительно уставился на новый арсенал. - Дубинки какие-то?

- Не какие-то, а... - Лёка глянула вопросительно на Отоваро.

- Ори-сан права. Это не какие-то дубинки, а дзё. Короткий боевой посох. Выбирайте.

Тут процесс пошел немного повеселее. Скоро Лёлька стояла, покручивая палку, как учил ее Ерофеич, не десятник, а сенсей, как выяснилось сейчас. И даже Ярик, вдохновившись простотой, огрел стойку. Но оттуда на плечи и ноги ему вывалилось полдесятка посохов, и разрушительский пыл мальчика приостыл.

- Ну сейчас-то мы начнем? - нетерпеливо спросила княжна.

- Начнем, - ободряюще улыбнувшись, Иканай приказал вернуть дзё на место и отправил их бегать по кругу. 'Ну прямо всё как у нас', - кисло подумала Лёка, но жаловаться не стала, потому что знала, что бесполезно.

Ярослав схватился за бок круге на седьмом. Еще через круг он сказал, что больше не может и привалился к стене. Но Отоваро заставил его если не бежать, то ходить, а когда колотье в боку утихло, мальчику пришлось присоединиться к сестре, энергично наматывавшей круги. Тренировки в Лукоморске с Ерофеичем даром не проходили.

Когда Лёлька уже начала было размышлять, решили ли их в последний момент готовить к соревнованиям по бегу или к ускоренному отступлению, самурай подал сигнал остановиться. Но порадоваться, что вот сейчас начнется обучение приемам, она не успела. Прыгая, наклоняясь и отжимаясь радоваться очень сложно - особенно если поводов для радости нет. Меньше всего их было у Ярика, на первом же отжимании уткнувшегося носом в песок и не сумевшего встать.

После отдыха с перекусом они отбивали палками кожаные мячи, которыми обстреливал их вамаясец, метали их в цель, кидали друг другу, стараясь одновременно удержать в воздухе как можно больше штук, и снова бегали, после чего снова отдыхали, и опять Иканай принимался за процесс, названный Яриком 'избиением младенцев'... Только под вечер он дал им знак взять дзё.

Поставив Ивановичей друг напротив друга, он объяснил, что к противнику надо испытывать уважение и благодарность.

- За что?! - представляя перед собой Шино-младшего, возмутился Ярослав.

- К противнику, которого не уважаешь, испытываешь презрение. Презирая, недооцениваешь. Недооценивая - проигрываешь, - проговорил Отоваро, пощипывая ус и улыбаясь. - А благодарность нужно испытывать ко всему, что делает тебя опытнее, сильнее и мудрее. Если кто-то научил тебя этому, значит, он твой учитель. А учителя нужно благодарить, Яри-тян.

- Спасибо, сенсей, - поклонился раскрасневшийся мальчик.

Самурай серьезно поклонился в ответ и продолжил урок.

Лёлька и не подозревала, что в Вамаяси, чтобы махать палкой, нужно было знать и соблюдать столько всего. И ладно, если бы это были просто правила безопасности - за какой ее конец браться и каким тыкать во врага. Но нет же! Оказывается, чтобы быть знатным бойцом в вамаясьском исполнении, надо было в первую очередь научиться держать осанку, потому что она формирует в человеке чувство собственного достоинства, и в поединке он проявляет смелость и напористость.

- ...Говорят, что в поступках выражается душа человека, и наоборот: осанка меняет состояние души. Необходимо, чтобы у человека появилось чувство, что он как скала, о которую разбиваются волны, - говорил Отоваро, распрямляя и массируя детям плечи, так и норовившие ссутулиться после дневной нагрузки.

Лёлька распрямилась, как доска, и прислушалась к ощущениям. Хотелось сесть, есть и пить. И не обязательно именно в таком порядке.

Следующим новшеством для них стало положение ног. Аси-но камаэ, назвал его Иканай, и для княжичей стало изрядным сюрпризом, что, оказывается, они практиковали его сегодня, играя, почти час. За этим последовала стойка с незапоминающимся названием, похожим то ли на 'чудак', то ли на 'чемодан'.

Убедившись, что его подопечные посох теперь держат правильно, руки на месте, и ноги полусогнуты[77], Отоваро перешел ко взгляду. Взгляды, которые он получил в ответ, оказались для дзёдзюцу неподходящими, и Ивановичам пришлось объяснять, что взоры должны выражать не 'ну когда же мы или начнем биться или пойдем отдыхать', а бдительность и наблюдательность.

- Глядя в глаза сопернику, одновременно надо охватывать взором его всего. 'Взгляд на далекие горы' называется это в дзёдзюцу. По глазам можно понять намерения человека. Смотреть надо без волнения, предвзятости и расслабленности.

Ивановичи попрактиковались, заработав себе первые признаки астигматизма, осложненного косоглазием. Пряча улыбку в усы, Отоваро похвалил их - за старание пока, потому что больше было не за что - и перешел к финальному штриху. Первому удару - и крику.

- В голосе должна чувствоваться уверенность и смелость. Нанося удар, выкрикивайте, выдыхайте всеми легкими, кричите так, словно хотите напугать партнера. Понятно?

- Да, сенсей!

- А чего тут непонятного? Сенсей.

Первая попытка была почти успешной, если считать испуг не партнера, а сенсея.

Отняв руку от сердца, он сипловато откашлялся, прочистил уши, помотал головой, словно вытряхивая остатки крика, и проговорил:

- Я же сказал кричать, а не визжать, Ори-сан. Хотя как дополнительный способ запугивания соперника, и даже метод кратковременного его лишения соображения и ориентации в пространстве вполне годится. Впрочем, по отношению даже к самому неприятному противнику этот прием негуманен. Отрубить ему руку, ногу или голову - да. Но подвергать такому... - не дожидаясь зарождения философской дискуссии, договорил самурай.

Лёлька покраснела[78].

 

 

По возвращении в комнату их ждала еще одна хорошая новость, а вернее, Чаёку. При виде ребят - чумазых, усталых, пыльных, вспотевших, она вскочила и принялась охать и всплескивать руками, не забывая при этом командовать армией служанок, затаившихся в засаде в коридоре. В считанные минуты в покои даймё, как назывались их скромные апартаменты среди прислуги, были притащены две огромных деревянных бадьи фуро и множество бадеек поменьше с холодной водой. Когда фуро наполнились, дайёнкю поводила руками над обоими, протарахтела что-то вроде 'гори-гори ясно, температура кипения минус сорок, криббле-краббле-круббль', и от холодных еще минуту назад поверхностей ударил пар. Ойкнув, что перестаралась, девушка набросала в воду трав из мешочка у пояса, скомандовала разбавить кипяток холодненькой[79] - и ванны были готовы.

После помывки их ждал ужин - рис с рыбой, тушеной в соевом соусе - и мягкая постель.

За ужином Чаёку без умолку расспрашивала их о том, как прошел первый день тренировок, и удивлялась, как вместо трех дней Ярик сумел поправиться всего за сутки. Ярик отвечал охотно, но Лёлька после вчерашних событий не могла себя пересилить. Было видно, что дайёнкю заметила это с самого начала, но надеялась, что всё обойдется. Видя под конец вечера, что не обходится, не объезжается и даже не обползается, она замолчала на полуслове и потупилась.

- Ори-сан. Яри-сан. Я не должна так говорить... - прошептала она, вцепившись в какой-то амулет, незаметный под слоями кимоно. - Но отец не мог поступить иначе. Он... Ему не нравится, что происходит... Но он должен действовать и говорить так, как действует и говорит.

- Гири? - кисло усмехнулась Лёлька.

- Да. Интересы клана, группы выше интересов одного человека, и даже нескольких. Отец очень сожалеет. Он испытывает к вам самые теплые чувства... я вижу... и он сам так говорил... но...

- Сострадание в его глазах, когда он будет резать нас на куски, чтобы досадить Адалету, нас очень успокоит и приободрит, - беспощадно кивнула девочка. Как вспыхнули щеки дайёнкю, было видно даже под пудрой. Запудрить же бледность Яра никакой пудре было не под силу.

- Кому хорошо в клане, если каждому из его членов плохо? - продолжила Лёлька, хоть и знала, что на риторические вопросы ответов нет.

- Простите меня... нас... - прошептала Чаёку, опуская глаза. - Если сможете.

- Да ладно... Что вам наше прощение, - вздохнула девочка и подлила себе чаю. - И вообще, какая тюремщикам разница, что думают их заложники.

Дайёнкю оглянулась по сторонам, будто в закрытой комнате невесть откуда могли появиться чужие - или нежданные свои - и прошептала:

- Тюремщикам - никакой, Ори-сан. А друзьям важно, что о них думают друзья.

На недоверчивый взгляд Лёки она неожиданно улыбнулась по-заговорщицки:

- А интересно ли заложникам, что вчера ночью один их тюремщик нес другого до ее комнаты на руках?

Ивановичи переглянулись: сначала между собой, потом с рдеющей - но уже по другому поводу - Чаёку, и тоже улыбнулись:

- Ух ты!..

- Давно бы так!

Дайёнкю выпустила из рук амулет и проговорила обычным голосом:

- Яри-сан, вы не дорассказали о своей тренировке.

При упоминании о тренировке, а вернее, о его полной, подтвержденной на практике неспособности превратиться в самурая за неделю, мальчик приуныл, и даже четвертое пирожное со сливовым джемом и цукатами доел без особого аппетита. Догадавшись о причине уныния, девушка потрепала его по макушке и улыбнулась:

- Ничего, за неделю даже рис не вырастает, а дорога в тысячу самураев начинается с первого шага.

- До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага... - пробормотал Ярик, вспоминая старую песню.

- Не надо таких мыслей, Яри-сан! Никто никого не убьет! Что вы такое говорите! - замахала она руками.

Жестом фокусника она вытянула из-за пояса нежно-карминную трубочку, перевязанную малиновым шнурком с шелковыми кистями, и протянула ему, лукаво подмигнув.

- Это вам от одной знатной дамы.

- Но я не знаю никаких знатных... - растерянно начал было он - и понял. - Это от Синиоки?!

- Да. Она посетила меня сегодня днем со своей дамой и попросила передать это тебе со словами благодарности. А еще она сказала, что такого отважного буси она не встречала ни разу в жизни, и что на состязании обязательно будет болеть только за тебя.

Щеки Яра стали под цвет шнурку. Дрожащими руками он стянул завязки с глянцевого бумажного рулончика, развернул письмо - и расплылся в улыбке. На листе, изображенный разноцветной тушью, красовался их песочный замок, гордый и непобедимый под нарисованной веткой розовой сакуры, настоящая веточка которой была вложена в свиток.

- Покажь! - сунула нос Лёлька, и брат, не переставая улыбаться, продемонстрировал послание сначала ей, потом Чаёку.

- Как красиво! - всплеснула та руками. - Маленькая Синиока явно не пропускает своих уроков!

При этих словах глаза Ярика загорелись.

- А можно я ей тоже письмо напишу?!

- Конечно!

И Чаёку, не переставая ошеломлять лукоморцев, достала из-за пояса несколько листов чистой блестящей бумаги, шнурок, с пяток небольших веточек каких-то растений, тушницу, несколько брусков разноцветной туши и кисть.

- Ты ведь будешь рисовать?

Яр смущенно потупился.

- Я бы хотел ей стихи написать. Если бы умел. Ведь стихи - это так красиво! Как картина! В них можно выразить то, о чем прозой язык не повернется сказать.

- А ты ей что-нибудь приличное говори, чтобы поворачивался! - подразнила его сестра.

- А ты вообще отвернись!

- Бе-бе-бе!

- Значит, ты всё-таки умеешь писать стихи! - лукаво погрозив ему пальчиком, рассмеялась дайёнкю.

- Наверное, всё-таки нет... - вздохнул мальчик. - Наверное, я ей лучше просто что-нибудь хорошее скажу. Без рифм.

- Длинные письма юным тян писать друг другу не пристало, - проговорила девушка. Княжич подумал, взялся за кисть, поплевал на черный брусок туши, едва не ввергнув дайёнкю в обморок, помусолил там кисть и старательно вывел к своему изумлению летящими иероглифами на чистом вамаясьском:

'Здесь для меня всё ночь. Но словно солнца луч твоя улыбка[80]'.

- Вот, тут совсем немного, - показал он свой опус девушке, и брови ее взлетели в удивлении:

- Но это же и есть стихи! И неплохие! А хочешь, я тебе почитаю Хокупи Шинагами? Это самый выдающийся стихотворец Вамаяси за всю ее историю!

И Лёльке, как ни дулась она и не показывала всем видом, что лучше бы послушала про сражения или приключения в их стране, чем ветки всяких растений, птичек и погоду, пришлось засыпать в обнимку с Тихоном под строки, пережившие своего поэта.

 

 

На следующее утро Отоваро пришел за ними едва они успели позавтракать. Переодевшись в выстиранную и высушенную за ночь вчерашнюю одежду, ставшую тренировочными костюмами, Ивановичи вышли за ним на улицу.

- Можно я к Мишане сначала пройду? - Ярик умоляюще взглянул на самурая.

- Куда?..

- К Лысой горе, - перевела Лёка.

- Зачем?

- Я только письмо отдам одному человеку - и всё! - торопливо заверил Яр.

И процессия двинулась к горе, уже вовсю кишевшей детьми и их няньками и компаньонками. Мальчики постарше шли на тренировки или уроки верховой езды, девочки повзрослее сидели под облетающими деревьями и читали или рисовали с натуры, а малышня с радостными воплями носилась, запуская воздушных змеев.

Отыскав взглядом под сакурой знакомое розовое кимоно, Ярик рванулся бежать, но через несколько метров спохватился и перешел на степенный шаг. Синиока, задумчиво водившая кисточкой по бумаге рядом с девочками постарше, словно почувствовала его приближение.

- Привет. Это тебе, - алея, как закат, княжич протянул ей бледно-зеленую бумажную трубочку, перевязанную шнурком цвета сосновых иголок. Веточка сосны ждала своего часа и внутри.

- Спасибо.

Она взяла письмо и опустила глаза. Подождав и не дождавшись, когда оно будет открыто, разочарованный Ярик двинулся прочь и уже почти дошел до дорожки, как услышал за спиной знакомый отчаянный крик:

- Отдай! Это моё!..

Яр обернулся, догадываясь, что увидит - и почти не ошибся. Девочка в сиреневом кимоно чуть постарше Синиоки, подтянув полу своего наряда, неслась со смехом по цветам и траве, и словно лист в ее руке зеленело письмо. Синиока бежала вслед, за ней - пестрая толпа других девочек и присматривающих за ними дам, словно ветер разметал букет, но сиреневое кимоно, проворная, как газель, мчалась, не разбирая дороги, то и дело оглядывалась и хохотала:

- Синиока получила любовное письмо! О, какой тонкий вкус у ее кавалера! Он настоящий даймё! Как бьется ее сердце! Когда же помолвка? Когда же свадьба?

В очередной раз повернувшись к преследователям, она не заметила, как налетела на мальчика лет двенадцати, важно шествовавшего с приятелями по дорожке. Раздался ойк, вскрик, и вся куча-мала детей и придворных - участников забега повалилась на мальчишек. Ярик, не дожидаясь, чем кончится дело, бросился к ним. Лёлька - вслед. Рядом с ней, с гримасой мрачнее тучи, бежал Отоваро.

Тем временем мальчик выхватил свиток из руки испуганно притихшего сиреневого кимоно, увернулся от потерянно пискнувшей что-то Синиоки, развернул и принялся читать:

- Здесь для меня всё ночь... Ха! Это слепец какой-то писал или глупец? Только слепой не видит днем солнца, и только болван не понимает, что в жизни есть не только ночь, но и день.

- Отдай! Не читай! Это не тебе! - выкрикнул Яр. Мальчик поднял голову, и сердце княжича ухнуло в пятки. Обормоту!.. Сын тайсёгуна тоже узнал его, и ухмылка превратилась из снисходительной в хищную.

- Но словно солнца луч! Твоя улыбка! - провыл он, экстатически кривляясь. - Как банально и пошло! Он бы еще сравнил твои зубы, сестренка, с жемчугом, губы с вишней, а кожу с мрамором![81] Таким поэтам даже считалки сочинять доверить нельзя! А их писульками только ворон в полях пугать и очаги растапливать!

- Отдай! - бледный, как мрамор, с которым он так и не сравнил кожу Синиоки, Ярик прорывался к нему, расталкивая женщин, выворачиваясь из рук сестры и не слыша умоляющих восклицаний Отоваро.

Лёлька, жалея, что не прихватила после вчерашней тренировки свой шест, распихивала матрон и тян направо и налево, но перегнать в куче сбившихся женщин Яра не могла всё равно.

- Моё! - отважно выкрикнул Ярик, первым добравшийся до него.

- Попрыгай! - осклабился Шино-младший, выбросил вверх руку с письмом... и едва не упал.

- Отд... - начал было он гневно, оборачиваясь на человека, вытянувшего у него из пальцев зеленый лист, но прикусил язык.

- Тэнно!.. - пролетел по толпе благоговейный выдох, и все стали падать на колени, словно пронесся невидимый ураган.

- Кланяйтесь!!! - прорычал Отоваро, и княжичи по его голосу поняли, что некоторые распоряжение сенсея надо выполнять быстро, а некоторые - мгновенно. И это было из второй категории. Как подкошенные хлопнулись они на траву, выглядывая искоса объект, ставший причиной суматохи - и увидели.

Высокий худой человек средних лет в синем вышитом кимоно, с тонкой ниточкой усов над губой и длинным кротким лицом возвышался среди коленопреклоненных дам и детей как перст. Поодаль, замерев в почтительном ожидании, стояла кучка придворных.

- Здесь для меня всё ночь. Но словно солнца луч твоя улыбка, - медленно прочитал человек, задумался, пожевывая губами, точно распробывая на вкус слова, и медленно кивнул:

- Неплохо. Очень неплохо для двенадцати лет, Обормоту-тян. Передай моё одобрение твоим учителям.

- Это не он написал! Это я! - возмущенно вскинул голову Яр.

- Ваше императорское величество! - яростно просуфлировал Иканай.

- В-ваше императорское в-величество, - вспомнив вдруг всё, что говорил про его стихи Обормоту, пришибленно пробормотал он.

Все  замерли, включая Шино-младшего.

- А ты... - император Маяхата близоруко прищурился, разглядывая светлые волосы, белую кожу, гораздо более похожую на мрамор, чем кожа любого из вамаясьцев, особенно сейчас, и брови его приподнялись: - Я вижу, ты и есть тот самый буси из Рукомото. Приятно познакомиться с тобой.

- И с моей сестрой Ольгой тоже, - дотошно добавил княжич, решивший, что хуже быть уже не может.

- Здрасьте! - почти успешно попробовала Лёлька сделать книксен из положения 'лежа на коленях'. - Ваше императорское величество!

Брови Маяхаты поднялись еще выше.

- Да, и с твоей благородной сестрой тоже.

- И с нашим сенсеем Отоваро Иканаем! Это самый замечательный учитель в Вамаяси! Он нас учил, как правильно себя вести! - упрямо довершил он. Непонятно, откуда в его голове взялась идея, что упускать возможность представиться властьпридержащему нельзя, но отказываться от нее Яр не захотел.

Брови императора добрались до линии роста волос и там и остались. Сенсей же попытался провалиться сквозь землю, и обладай он искусством не только боевым, но и магическим, в следующий раз его можно было увидеть только в районе Нени Чупецкой.

- Так значит, это не твои стихи? - мягкий взгляд императора остановился на коленопреклоненном наследнике тайсёгуна.

- Эти детские строки смешны мне, - презрительно пробубнил в траву Обормоту.

- Да, да, - меланхолично кивнул Негасима. - Припоминаю теперь, что твоя добродетельная мать Змеюки превозносила твои способности и в этом искусстве. Но и стихи юного буси из Рукомото вовсе не так плохи, как ты о них думаешь. А как вы считаете, мои даймё, - обернулся он на придворных, - не будет ли забавным развлечением для нас увидеть, как эти благородные буси, отложив ненадолго оружие, сойдутся в поэтическом состязании?

Получив полную и безоговорочную поддержку от пестрой шелковой кучки завсегдатаев его двора, император обвел взглядом собравшихся[82].

- Увидимся же с юным Шино и буси из Рукомото в беседке Пяти Драконов через два дня и насладимся изысканнейшей поэзией на тему... - Маяхата на секунду задумался и закончил: - Скажем, безмолвное признание на склонах У-Ди. Победителю я подарю кольцо со своей руки.

 

 

Конец второго дня тренировки был таким же, что первого: еле живые от усталости, княжичи перед закатом доползли до своих апартаментов в единственной башне Запретного города.

- Ну как, чувствуешь, что укрепляешься? - безо всякой надежды спросила Лёлька, уминая вторую порцию риса с рыбой.

Ярик печально помотал головой, отложил ложку, которую держал криво, щепотью, и посмотрел на ладони со вздувшимися пузырями мозолей:

- Чувствую, что еще немного - и я вообще умру.

- Умрешь ты позже, от стыда, когда этот сегунёныш тебя вздует при всех, как щенка! - сердито прищурилась Лёка, ладони которой были в едва ли лучшем состоянии.

- Отоваро говорит, что доволен вами обоими, - деликатно вмешалась в разговор Чаёку, сидевшая за низким столиком на татами у окна с чашечкой чая. - Но что успехи Ори-сан его по-настоящему удивляют.

- Да мы с сенсеем Ерофеичем дома такими же шестами уже года два как машем, - скромно отмахнулась княжна. - А вот Яр лучше в библиотеке с Дионисием посидит, чем с мечом на задний двор выйдет. Витязь... лукоморский... варёно-сушеный...

- Я учиться люблю! И книги читать! В отличие от некоторых малообразованных! - Яр показал ей язык.

- Если бы еще и драться на книжках можно было - ты бы Обормота одной левой в землю по шею вколотил, ага! - не осталась в долгу сестра.

- Кстати, о книгах! - торопливо вклинилась в культурологическую дискуссию дайёнкю и выудила из своего волшебного пояса кипу бумаги, тушь, тушницу и кисточку. - Яри-сан еще ведь нужно написать стихи на состязание, объявленное императором! И тема - 'безмолвное признание на склонах У-Ди'.

- Ой, блин компот... - поморщилась девочка, вспоминая утренние события, но тут же приободрилась: - Ну в этом-то как раз наш Ярка дока. Только бумажки чистые успевай подноси.

- Бе-бе-бе! - ответил ей брат, полный достоинства, и повернулся к Чаёку. - А что такое У-ди?

- Это самая знаменитая чайная гора провинции Удзи.

- О! А я песню про чай знаю! - встрепенулась незаслуженно оббебеканная Лёлька. - Можешь ее императору забацать.

Ярик схватился за бумагу и кисточку, и княжна, не дожидаясь одобрения Чаёку, вскочила, взмахнула руками, притопнула и выдала:

- Ох, темным-темна твоя сторонушка,
   Где я очутился невзначай.
   Пожалей меня, душа-зазнобушка,
   Пригласи хотя б на чай!

Конец куплета ознаменовал звон упавшей чашки дайёнкю.

- Не, ну а че? - обиделась Лёка на безмолвное непризнание на вершине башни. - Про чай же есть!

- А про склоны? - вопросил Ярик.

- И про склоны есть! 'Твоя сторонушка'! Это ты к горе обращаешься!

- В смысле, это она меня на чай пригласить должна?

- Ну а кто, я, что ли? Ты шел, заблудился, хочешь выйти на ту сторону, где растет чай, и обращаешься к ней... то есть признаешься...

- Безмолвно?

- Да какая разница? Всё равно же ночь и никто не услышит!

- Почему?

- Потому что все нормальные люди ночью дома спят, а не по горам лазят.

- Слушай, Лё, - княжич скроил зверскую физиономию. - А тебе не кажется, что ночь на улице...

- И че?

- И что всем нормальным людям спать пора!

- Так ведь то нормальным! - радостно ответила Лёлька, уселась по-тамамски на кровати и сгребла в охапку Тихона, пристроившегося на подушке. - А тебе еще стихи писать!

- А может,  завтра?.. Два дня же есть у нас.

- Завтра переписывать будешь! - предрекла княжна, натянула одеяло на ноги и в ожидании поэтического катарсиса принялась за сушеные сливы. Ярослав бросил тоскливый взгляд на постель, вздохнул и расстелил перед собой на столе первый лист бумаги.

Первый вариант, зачитанный с выражением минут через пять, гласил:

Как я встану под горою

Буду чащу вопрошать:

Как увидеться с тобой,

Как тебя мне повстречать.

- Ну как? - спросил автор, не получая восторженных криков и оваций.

- Ну ниче, - повела плечами Лёлька, снайперски выплевывая сливовую косточку в пустое блюдце. - Гора есть. Признания нет. Безмолвности тоже маловато. Зато душевно! Под балалайку петь можно.

Чаёку не знала, что такое балалайка, но судя по выражению ее лица, этот критерий в системе оценки поэзии в Вамаяси не фигурировал даже в первых семи тысячах.

- Яри-сан, - осторожно проговорила она, оправившись от первого впечатления. - Если мне будет дозволено высказать свое скромное мнение...

- Конечно, Чаёку-сан, а как же! - воскликнул княжич.

- Это, как сказала Ори-сан, очень... душевные стихи... если их даже можно петь под... бабалайку... что является, несомненно, их величайшим достоинством...

Лёка прыснула. Девушка смутилась, но получив от своей подопечной подмигивание и большой палец вверх, продолжила:

- Но чтобы стих соответствовал вамаясьскому канону танки, он должен состоять из пяти строк. В первой пять слогов, во второй семь, в третьей снова пять, и в двух последних опять по семь...

Яр, будучи не силен в математике, торопливо записал цифры столбиком на новом листе.

- ...Но главное даже не это, а выражение своих чувств через недосказанность, - продолжала она. - Вспомни, Яри-сан: если тебе хорошо, то кажется, что на улице светит солнце.

- И в самом деле, светит. Яркое такое... Словно улыбается!

- Даже если у тебя легко на душе вечером? Или ночью?

- Ночью солнца не видно! - убежденно заявила княжна.

- Но ведь кажется? - настаивала дайёнкю.

- Что кажется?

- Что улыбается? Даже если его не видно?

- Да, когда хорошо, то солнышко улыбается, даже если его не видно... - мечтательно проговорил Ярослав и добавил: - Кажется, я понял, как надо!

Минут десять и приблизительно такое же количество исчирканных листов спустя, когда Лёка уже начала засыпать, на суд неблагодарной аудитории был предложен новый стих:

Ты улыбнулась мне -

И в небе улыбнулось солнце.

Ты скрылась от меня -

И тучей небосвод

Заволокло.

- Гораздо лучше, Яри-сан! - Чаёку захлопала в ладоши. - Правда, количество слогов лучше подсчитать поточнее. Но не это главное.

- А что? - насупился расцветший было под похвалой княжич.

- Главное - не должно быть прямого сопоставления между эмоциями и явлениями природы. А сравнивать последствия поступков возлюбленной с движениями солнца - это и вовсе вызов нашей любимой богине Яшироке Мимасита. Стихи должны звучать так, чтобы слушатель не понял, а почувствовал переживания автора.

И автор переживал. Он мучился, метался, чиркал кисточкой по разноцветным листам бумаги, швырял их на пол - а иногда и в Лёльку, когда та выдавала особо удачный[83] комментарий к новой вирше, исписал пять брусков туши и плошку воды и перешел на компот.

- Слишком много слов. Слишком много мыслей. Слишком много сознания. Для поэзии нужны чувства! - дайёнкю браковала одно стихотворение за другим.

- Да эти ваши чувства меня переполняют! Я скоро выплеснусь или порвусь, как старый бурдюк!

Лёлька, растерявшая сон во время процедуры стихописания, занесла в мысленный каталог 'старый бурдюк' как неплохое ругательство и стала слушать дальше.

- Чувства должны быть твои, и они должны быть в гармонии, - тем временем терпеливо объясняла Чаёку. - Истинный буси должен владеть своими чувствами, иначе он не сможет передать их в стихах. Владей своими чувствами как... как воин владеет мечом.

- Шестом, скорее... - снова приуныл Яр, вспоминая свой бесславный выбор оружия.

- Дзё - оружие опасное, - девушка покачала пальцем. - С виду оно простое, но если им пользоваться умело, то против него даже воин с мечом станет воином без меча.

- Ну так что мне делать? - мальчик слегка примирился с невеселой судьбой.

- Закрой глаза. Представь, что в этой комнате ты один. Нет никого. Нет даже меня, а мой голос ты просто слышишь в своём воображении. Забудь обо всём. Совсем забудь. Словно бы ничего никогда не было и ничего никогда не будет. Не было вчера и не будет завтра. Не было и не будет этих стен и стула, на котором сидишь. Ты один на вершине холма У-Ди. Над тобой луна. В твоих руках вакадзаси, который повинуется твоим чувствам. Каждая твоя эмоция должна быть взмахом меча - коротким, точным, управляемым. Что ты чувствуешь?

- Мне холодно, наверное...

- Хорошо. Ещё!

- Кругом опасность...

- Верно. Ещё!

- Противно здесь у вас...

- Ещё!

- Одиноко...

- А я? - обиделась Лёлька.

- Бе-бе-бе.

- А Синиока? - продолжила дайёнкю.

- Она улыбается мне! И от этой улыбки теплее...

- Вот! А теперь всё это передай стихами.

- И всего-то? - саркастически фыркнула Лёлька, выражая мысли огорошенного советом брата. - Так бы сразу и говорили.

Свою новую попытку мальчик читал, вскочив на стул и размахивая кисточкой в такт словам:

 

На холме один

                                       Стою я!

Небо мрачное,

Туч - много!

К тебе стремится

                                               Моя душа!

Хоть волком подлунным

                                               Я буду петь!

Твоя улыбка -

                                               Как свет хороша!

 

Лёлька расхохоталась так, что едва не свалилась с постели.

- Это не стихи! Это какая-то считалка хулиганская!

- Сама ты!.. Хулиганская! - вновь непризнанный гений скрестил на груди руки и надул губы.

- Мой отец сказал бы, о том, что такая поэзия как нельзя лучше подходит для эпохи упадка какого-нибудь великого народа, лишившего себя детства собственной поэзии, так что изящная словесность его родилась сразу сорокалетним старцем, как учитель Лао, - пряча улыбка за веером, проговорила Чаёку. - А во время немощи вот у него детство и заиграло... Впрочем, на состязании такие эксперименты в любом случае не годятся. Не отыщется ценителей, способных понять всю мощь, свежесть и глубину вашего слога и мысли, - поспешно добавила она, видя на вытягивающемся лице Ярика выражение 'И ты, Брутто...'.

- А потому отсеки от своих эмоций всё лишнее, как повар при приготовлении суси, собери оставшееся вмести, сложи в нужное количество слогов и укутай хреновым листом гармонии. - Хреновые стихи под хреновым листом! Император охренеет... будет в слезах то есть! - прыснула девочка. Но Яр, неожиданно вдохновленный, молча показал ей язык, водрузился на стул и согнулся над чистым листом.

Через десять минут он выпрямился и, осторожно подув на чистовик, осипшим голосом прочитал:

- Как солнцем горят
Росы У-Ди, так и ты
Путь во мраке дня
Мне потерявшемуся
Улыбкою освети.

- Яри-сан, - сложив руки перед грудью, поклонилась ему Чаёку. - Вы написали очень хорошее стихотворение.

- А про туч дохрена мне больше нравилось, - разочарованно диссидентствуя и зевая, Лёлька заползла под одеяло. - Ничего вы все в настоящей поэзии не понимаете...

 

 

Третий день тренировок был похож на второй как брат-близнец.

Добравшись до своей комнаты, княжичи умылись, приложили компрессы к синякам и ссадинам, и сели за ужин, хотя хотелось сделать наоборот. Когда служанки с подносами, столиками, котелками и тарелками были отправлены обратно на кухню и дверь за ними закрылась, Чаёку, доселе невозмутимо-терпеливая, порывисто взяла Ярика за плечо, другой рукой схватила свой амулет на шее, и с лица ее вмиг слетела маска кроткого спокойствия.

- Яри-сан! - она опустилась перед ним на колени и заглянула в глаза. - Не хотела пугать, но лучше если вы будете знать заранее. Шино Змеюки что-то замышляет! Она готова на всё, чтобы Обормоту выиграл!

- Пусть напишет стих лучший, чем у Ярика, и выигрывает. Жалко нам, что ли, - фыркнула Лёлька, осторожно потирая синяки на предплечьях. Хоть силы у Ярки по-настоящему не было, но короткий шест в его руках уже становился болезненным оружием. Девочка подумала о том, сколько синяков получил от нее за эти три дня Яр, и скривилась в сочувствии. Это ему не книжки читать...

- Да он у нее два слова в строчку сложить не может!

- Ну так пусть проигрывает, - упрямо буркнула девочка.

- Еще одна потеря лица наследника самого Шино Миномёто? - Чаёку покачала головой.

- А что ему мешает заказать стихи у какого-нибудь поэта? Или пусть родня напишет за него, если огласки боятся, - предприимчивая и хитрая Лёлькина натура получила пищу для размышления.

- Они боятся Яри-сан и не знают, что делать. Если он, даже не стараясь, написал стихи, которые похвалил император, то что он может сочинить за два дня! И если они предъявят стихи лучше ваших, то при славе о способностях Обормоту будет понятно, что стихи не его. А если хуже - потеря лица.

- Потеря мозга... - девочка скроила ужасную рожу и подозрительно прищурилась. - А откуда вы это вообще знаете, Чаёку-сан? Змеюки вам рассказала, или сам Обормот?

Дайёнкю воровато оглянулась по сторонам, поднесла к губам амулет и прошептала в него несколько слов. Потом снова поглядела и проговорила шепотом:

- Синиока. Она тайком прокралась сегодня в мои комнаты и рассказала всё, что ей удалось подслушать. Немного, конечно, потому что замыслы Змеюки ей неизвестны... - расстроенно проговорила девушка.

- Синиока?! - глаза Яра загорелись. Казалось, поставь сейчас перед ним Обормоту, дай в руки шест... и всё закончилось бы тем, что у Обормоту стало больше одним синяком, а у Ярика - одним сотрясением, но само желание драться снова изумило мальчика, как в тот день на Мишане.

- Может, ее матери удастся разузнать больше? - великий заговорщик в Лёльке развернул крылья. Личико Чаёку омрачилось печалью:

- Ее мама умерла, когда малышке было четыре года. Все говорят, что от лихорадки... но не все верят. Миномёто любил Текучи. Это был единственный человек, которого он вообще когда-либо любил, утверждают злые языки... или правдивые. И теперь он перенес эту любовь на Синиоку.

- Бедная!.. - на глазах Ярика замаячили слёзы.

Ветерок из распахнутого окна коснулся приятной прохладой его вспыхнувших щек. Из садов внизу доносилось мирное поскрипывание цикад и трели соловьев. Хотелось откинуться на подушки, положить руки под голову, слушать и мечтать... О том, как когда-нибудь он вырастет большим и сильным и отлупит Обормота всем, чем попадется под руку. Несколько раз.

- Ага, бедняжка... - сочувственно прицокнув, подтвердила княжна. - Единственный человек во всем Белом Свете, который тебя хоть как-то любит - и тот Миномёто.

- По нему не скажешь, что он способен кого-то любить, - покачал головой Ярослав, вспоминая холодное неподвижное лицо тайсёгуна.

- Многие думают так же, - без спора сдалась дайёнкю. - Но к Текучи он испытывал самое близкое к любви чувство, на какое способен.

- На месте Змеюки и ее Балбеса я бы обиделась, - Лёлька взгромоздилась на кровать, сгребла с подушки Тихона и прижала к себе, как плюшевую игрушку. Впрочем, лягух, как всегда, не возражал.

- Сдается мне, что если бы не любовь отца, маленькая Синиока - похожая на мать как два зернышка риса - давно бы отправилась в мир добрых духов, - грустно покачала головой Чаёку.

- Но нам-то что делать? И как вы думаете, что замыслила Змеюка?

- Не знаю... - Чаёку уныло развела руками. - Я передумала тысячу мыслей, но кто знает, как работает голова этой женщины... Я даже пришла навестить ее под каким-то совершенно нелепым предлогом, но она только взглянула на меня - и сразу принялась вопить, что я явилась шпионить за ее сыном. Позвала домашних магов, и те принялись накладывать заклинания на дом от сглаза, подгляда и тому подобного. А еще она сказала, что всё расскажет моему отцу и своему мужу. Такой потери лица я не знала давно.

- И это вы всё... из-за нас? - Ярик порывисто обнял ее за шею. - Не надо было, Чаёку-сан! Только себе хуже сделали! Но... но спасибо. То есть мы... я... теперь с вами не рассчитаюсь.

- Просто 'спасибо' достаточно, - кривовато улыбнулась девушка и продолжила: - Наиболее вероятно, она подкупит судей.

- Но судить будет император!

- И четверо или шестеро его придворных. В поэтическом поединке, как в бою на мечах, всё должно быть честно.

- От местной честности я балдю! - Лёлька загнала глаза под лоб. Дайёнкю потупилась, всё еще сжимая руку Ярика. Плечи ее опустились.

- Что я хотела сказать, юные даймё... Вы не сможете у него выиграть, Яри-сан, - еле слышно произнесла она. - Судить будут советники императора и сёгуна, а они...

- Да, я знаю. Гири, - кивнул Ярослав, кусая губы. - Даже если ваш не прав, вы поддержите его, потому что он ваш.

- Да...

- Тогда зачем я это писал?! Зачем этот... балаган?! Я приду и скажу - пусть отдают победу Обормоту, если ему ее так хочется!

В порыве гнева и безнадежности он схватил со стола лист бумаги с записанным стихом, яростно скомкал его и вышвырнул в окно.

- Вот им стихи! Пусть их вороны читают или повар растопит очаг! Или Обормоту подотрется!

- Ярик!

- Что вы наделали?!

Лёлька и Чаёку наперегонки метнулись к подоконнику, но где во мраке было увидеть одинокий синеватый комочек...

- Яри-сан! Зачем?!.. Но вы же его помните, этот стих? Вы его сможете снова записать?

- Смогу, - кивнул Яр. - Но не буду.

В комнате повисла тишина - ломкая, как первый лед под ногами идущего над омутом. Даже Лёлька молчала. Зная брата, она понимала бесполезность убеждений, уговоров и споров. Маленький княжич был податлив и мягок, как тесто, но иногда с  ним случалось что-то такое, что чугун казался тестом по сравнению с ним. Чаёку открыла было рот, но Лёка покачала головой.

- Без мазы, - и с гордостью добавила: - Я его как облупленного знаю.

Не добавляя ни слова, Ярик молча принялся раздеваться ко сну. Молчала его сестра, натягивая ночную рубашку, не выпуская Тихона. Молчала Чаёку, нервно пытавшаяся просунуть лёлькину руку с зажатым подмышкой Тихоном сквозь рукав[84].

- Спокойной ночи, ребятки, - лишь тихо шепнула им она, уходя.

- Спокойной ночи...

 

 

Утренняя Чаёку отличалась от вечерней только возросшим волнением. Безукоризненно одетая, напудренная и причесанная, она едва дождалась, пока Ивановичи покончат с завтраком, и тут же принялась снаряжать их на поэтическое состязание. В комнате точно поднялся разноцветный ураган. Одежка за одежкой летела на кровати, стол, циновки, экибану в токономе, на бочку с водой... Зеленый кокошник наделся на Тихона, испуганно притулившегося у двери, а красный кушак Ярика не очень воздушным змеем улетел за окно и на восходящих потоках отправился на север[85]. 'Слишком темное, слишком светлое, слишком широкое, слишком узкое, слишком ношенное, слишком мятое, слишком простое, слишком короткое, слишком длинное...' Когда дайёнкю замерла, в ступоре взирая на отчего-то полностью оголившиеся внутренности шкафа, в дверь постучали. Это явился посыльный от микадо с приглашением прибыть в беседку Трех Эхо через полчаса. Нервно сглотнув, девушка россыпью цветистых фраз подтвердила, что они непременно придут, раскланялась, обернулась... и увидела своих подопечных полностью одетыми.

- Ничего другого у нас всё равно нет, - Лёлька пожала плечами, оправляя красный сарафан. - Так что из самого мятого и грязного мы выбрали самое немятое и где пятен поменьше...

- Она шутит, - Ярик не слишком энергично ткнул ее в бок кулаком и сделал шаг вперед, завязывая кушак поверх малиновой рубахи. После экзерциса Нероямы цветовым разнообразием гардероб их не баловал. - Мы готовы.

- Тогда идем, - не задавая вопроса, который ей больше всего хотелось задать, она первой вышла в коридор. За ней, как на публичную казнь, поплелись Ивановичи. Из-за спины дайёнкю то и дело доносились обрывки шепотков:

- ...а я говорю, прочитай!

- Не буду.

- ...какая разница!

- Пусть увидят...

- Да им до ёлки твои!..

- А мне - их.

- ...упрямый дурак!

- ...ничего не понимаешь.

Так, препираясь и в кои-то веки не замечая диковин Запретного города, княжичи добрались до беседки Пяти Драконов, а точнее до всех пяти сразу. Построенные над озером, они щеголяли задорными вамаясьскими крышами на красных столбах и беломраморными резными мостиками, перекинутыми через зеленоватую гладь как паутина очень основательного паука.

Император запаздывал[86]. В которой именно беседке он собирался провести состязания, было неясно, поэтому придворные - приглашенные приобщиться к миру детского лукоморско-вамаясьского стихосложения или только рассчитывавшие на эту сомнительную честь - топтались на берегу, судача, улыбаясь и любуясь природой, ни одну из каковых возможностей не пропускал ни один вамаясец, достойный своего кимоно. Рядом со входом, причесанный и разодетый, как на выданье, стоял, скромно потупившись, Обормоту. Возвышалась над ним, озирая окрестности с видом конкистадора, круглолицая женщина в голубом кимоно и с замысловатой, как теория относительности, прической.

- Пришли, - проговорила дайёнкю у первого моста, и Ивановичи послушно встали: Лёлька - гневно выпятив нижнюю губу и сверля брата огненным взором, Яр - упрямо насупившись и уткнув взгляд в сапоги.

- Доброе утро, Яри-сан, Ори-сан, - раздался над ухом знакомый голос. Княжичи встрепенулись:

- Доброе утро, сенсей!

- Мы тут немного опоздаем на тренировку...

- Я подожду, - улыбнулся Отоваро в усы и поклонился всем троим по очереди. - Я пришел пожелать вам победы, Яри-сан.

И тут Лёльку прорвало. Шипя, и иногда и рыча сквозь зубы, она поведала Иканаю во всех красках о перипетиях их подготовки и ее бесславном конце.

- ...и теперь этот упрямый осел не хочет читать свой дурацкий стих! - закончила она, яростно зыркая по сторонам[87].

- Потому что я хочу этим выразить свое возмущение местными порядками и так называемой справедливостью! - не менее пылким шепотом ответил Ярик.

- Отоваро-сенсей, объясните ему, пожалуйста, что он не прав! - чуть не плача, взмолилась Чаёку.

Иканай уцепился большими пальцами за пояс, склонил голову набок и неторопливо проговорил:

- Если бы юный буси бы неправ, я обязательно объяснил бы ему, в чем его ошибка. Но он прав.

- Что?!..

- Я же говорю!

- Он прав: в том, что должно произойти, нет справедливости. Он один выступит против чужого клана, и исход этого боя - поражение.

- Вот видите!..

- Но в каждом безнадежном бою может быть два течения событий, - словно не замечая поддержку своего сторонника, медленно продолжил Иканай. - Первое - бежать с поля битвы. Ведь победы всё равно не будет. Кто-то называет это оправданием труса. Кто-то - решением разумного человека. Второе - обнажить оружие, призвать всё своё мужество, отвагу и силы и встретить конец как подобает воину, смеясь в лицо смерти, кромсая врагов вокруг себя, чтобы само имя твоё вспоминали они с содроганием и уважением. Некоторые называют это путем дурака. Некоторые - путем воина. Яри-сан показал себя достойным буси, способным принять важное решение. И я считаю, что надо уважать его выбор, каким бы он ни был.

Отоваро поклонился и неспешно двинулся прочь. Над маленькой компанией повисла тишина. Ярик замер, брови его сошлись к переносице, губы дрожали, а взгляд словно искал что-то в другом измерении - и не находил.

В окружающий мир их вернули крики глашатого:

- Дорогу его императорскому величеству!

Ивановичи и Чаёку обернулись: по дорожке, скрытый от палящего весеннего солнца зонтом размером с комнату, несомым старательным слугой, в сопровождении небольшой толпы придворных и слуг шествовал император Маяхата. В одной руке его был зажат полуразмотанный свиток, пальцы другой рассеянно подносили к носу какой-то цветок. Губы шевелились. Сопровождавшие его сановники улыбались и кивали. Лёлька узнала одного - и сердце екнуло.

- Минус один... - пробормотала она.

- Что? - обернулась Чаёку.

- Ваш отец, говорю, идет с ним. Или дядя?

- Отец... Второй господин рядом с ним - советник тайсёгуна. Наверное, судить будут...

- Минус два.

'Даже если император решит пошутить над своими придворными или пожалеет иноземного мальчишку и отдаст голос Ярке, победы ему не видать. Ну и ладно. Не палкой же по лбу его за это огреют!' - отмахнулась от мрачных мыслей девочка, вспомнила, что быть огретым палкой по лбу ее брату еще только предстоит, и снова приуныла. Столько долгов - когда только отдавать?.. Доводить до нервного срыва прислугу и поваров, когда вокруг столько народу, заслуживающего этого как никто иной, неспортивно. Осталось только придумать, как...

- Кланяйтесь! - вывел ее из раздумья голос дайёнкю. Княжичи с грацией балетной труппы слонов коленопреклонились на циновках, расстеленных вокруг, как подозревала девочка, именно с этой целью. Пачкать неприкасаемой, а от этого чрезвычайно густой и нахальной зеленью роскошные кимоно не хотелось никому.

Император, завидев состязантов и их группы поддержки, ласково кивнул в порядке приветствия и сделал приглашающий жест к средней беседке:

- Пойдемте туда. Остальные желающие вдохнуть живительной силы поэзии могут поприсутствовать в соседних.

Пока он говорил, расторопная прислуга с угощениями, напитками, расставленными прямо на столиках-подносах, и с циновками ворвалась в оккупируемую беседку и принялась наводить уют. Закончив, они такой же дружной толпой выбежали из другого выхода и заняли выжидательные позиции под кустами. Совмещать приятное с полезным приятно и полезно.

Неожиданно Извечный отступил в сторону, взмахнул руками, над входом в среднюю беседку растянулось шелковое красное полотнище с вышитыми белыми иероглифами, гласившими: 'Привет участникам соревнования!' Еще взмах - и чуть ниже заполоскалось на ветерке второе. Лёлька принялась читать по мере появления символов: 'Да здравствуют вамаясьские поэты - создатели станков... танков... танка!' Миг - и чуть выше развивалось третье: 'Хокку легки, и хайку наши быстры!' Новый, почти дирижерский взмах - и над крышей алыми искрами выложилось: 'За наши летучие хайку спасибо тебе, тайсёгун!' Финальный широкий жест - и вдоль обоих перил выстроились, как солдаты на плацу, узкие разноцветные знамена с переливающимся золотыми искрами именем императора.

Маяхата Негасима остановился на половине моста, изучил декорации, одобрительно кивнул и двинулся вперед, в облагороженные покои. За ним, как песок в нижнюю колбу часов, втянулась его свита, но только четверо приземлились рядом с ним на толстые циновки в дальнем конце. Нерояма и лысый толстощекий коротышка в черном кимоно с какой-то вышитой букашкой на груди - среди них. Вся пятеро благожелательно улыбались и щурились, как коты на мышиное гнездо. 'Судьи', - подумала Лёлька, и ощутила, что ей уже всё равно, как кончится этот позор, победой Обормоту или поражением Ярика, лишь бы кончился поскорей, лишь бы сбежать от этих лицемерных рож на площадку, засыпанную белым песком, и получить от сенсея честно заработанные синяки и шишки, тренируясь до упада.

Звездой второй величины после  худсовета была Шино Змеюки. Она сияла, как новый самовар, раскланиваясь со знакомыми и незнакомыми с таким видом, будто шла не на состязание поэтов, а с него, причем неся подмышкой символы императорской власти, которые Негасима в пароксизме эстетического наслаждения передал ее сыну. Обормоту в строгом изумрудном кимоно с фисташковым свитком подмышкой был торжественен и самоуверен. Игла недоброго предчувствия кольнула княжну, но оснований для них понять она не могла. Ну расскажет он свой стишок... хоть про мишку, уроненного на пологий склон У-ди во время безмолвного признания, потому что руки стали заняты другим... ну промолчит Ярка... Ну и что? Но что-то в глубине души противно ныло, скрипело и зудело.

Распорядитель поклонился, руки его указали на вход, и клан Шино гордо прошествовал вперед. Вторым ко входу направились лукоморцы и их группа поддержки в лице Чаёку.

- Я расскажу свой стих, - быстро шепнул Ярка сестре. - И пусть они им подавятся.

- Молодец! - чуть не подпрыгнула девочка и тут же обернулась к дайёнкю поведать счастливую весть. Девушка по части сияния моментально оставила Змеюку на три круга позади.

- Ты настоящий воин, Яри-сан! - сжала она маленькую мозолистую руку Ярика, и тот словно стал выше ростом.

- Когда войдем, кланяемся! - возбужденно просуфлировала Чаёку. Ивановичи только хмыкнули: казалось, в Вамаяси и метра нельзя было пройти без поклона.

В беседке распорядитель их вежливо направил к правому бортику беседки, разводя соперников, словно на поле боя.

Император улыбнулся состязантам, проговорил несколько общих приветственных слов и перешел к делу:

- Сегодня мы собрались здесь, чтобы услышать и оценить вдохновенные труды этих юных поэтов. Прошу строгое жюри быть беспристрастным и благосклонным, ибо расцвет искусства наших юных Хокупи Шинагами еще впереди, а бутон, пораненный в завязи, может никогда не стать цветком.

Четверо судей кивнули. Ярик, посчитав это разрешением начинать, откашлялся... но был прерван слегка фальшивым смехом распорядителя:

- Яри-сан из Рукомото, наверное, не знает, что в состязании поэтов начинает тот, кто вошел первым.

- Извините, - потупился мальчик. - Я никого не хотел обидеть.

- Я уверена, что Обормоту-сан никогда не таит обид в своем сердце, - сладко улыбнулась Лёлька. Взгляд ее договорил: 'Он сразу вколачивает их палкой в головы своим противникам'.

- Обормоту-тян, - император дружелюбно кивнул. - Прошу тебя, начинай.

Сегунёнок, важный и самодовольный, сделал шаг вперед, развернул свиток, до сих пор обитавший у него подмышкой, и снова поклонился, демонстрируя попутно качество бумаги, узоры на ней, летящие иероглифы стиха темно-зеленой тушью и веточку чайного куста с первыми нежными листочками, прикрепленную шелковым темно-зеленым шнурком.

- Прекрасное оформление, прекрасное, - одобрительно заперешептывалось жюри. - Если стихи будут хоть вполовину чудесны, старина Шинагами станет икать в своей могиле от зависти.

'Ну, валяй', - с наивамаясьнейшим прищуром мысленно обратилась к нему Лёлька. И Обормоту свалял.

- Как солнцем горят
   Росы У-Ди, так и ты
   Путь во мраке дня
   Мне потерявшемуся
   Улыбкою освети.

При первых словах рот Лёки открылся, на второй строчке вытаращились глаза, на третьей набралась полная  грудь воздуха - опустошившаяся на полчетвертой. Если они сейчас завопят, что  это Яркины стихи, найдется тысяча свидетелей, видевших, как Обормот их писал! Выяснится, что десять тысяч читали черновики Обормота! Сто тысяч подтвердят, что он рассказывал им этот стих два дня - или вообще десять лет - назад! А их черновиками повара вчера растопили очаг!..

Багровая, скрипя зубами, Лёлька вцепилась в руку брату, не зная толком, удержать его желая от вспышки или поощряя. Путь воина! Меч наголо, призвать лукоморское дао 'хусим' - и очертя голову в бой!..

Краем глаза она заметила, как Чаёку стиснула руки перед грудью, и глаза ее стали совсем не вамаясьскими. Ярик, не белый, как обычно в опасности, а ярко-алый стоял справа, задыхаясь и сжимая кулаки. Зато Змеюки и Обормоту лучились гордостью и ощущением победы.

- Неплохо! Очень неплохо! Чтобы не сказать хорошо! И даже замечательно! - закивали наперебой судьи, не сводя взглядов с жены Миномёто: видела ли Змеюки-сан, что они поддержали ее отпрыска? Оценила ли? И если оценила, то во сколько?

- Теперь черед Яри-тян представить на суд собравшихся свой труд, - проговорил Маяхата Негасима.

- А известно ли уважаемому императору, - едва совладав с собой, чтобы не заорать, проговорила княжна, - что труд Яри-тян только что был представ...

- Я готов, - как воин-поединщик, Ярик вдруг вышагнул вперед.

- А где же твой свиток, мальчик? - удивленно приподнял брови худой придворный в полосатом кимоно. Но не обращая внимания на риторические вопросы и не давая сестре задать экзистенциальные, Яр вскинул голову и начал читать высоким звенящим голосом:

- Без твёрдой почвы под ногами...

Лёлька прижала пальцы к губам. Это же один из стихов, которые так нравились ей и Ярику и отвергнутые Чаёку как неверные по форме и слишком эмоциональные!

- ...И без небес над головой...

На этой строке посредине беседки, откуда ни возьмись, появились зеленые холмы в легкой дымке с петляющей между ними речушкой с высоты птичьего полёта. Пепельное небо изливалось в низины туманом, дымка превращалась в пелену, а сердце вдруг защемила тоска. Лёлька метнула взгляд вправо и ахнула: Чаёку! Создавала иллюзию!

- ...Я пред тобой.

  И не скажу слогами,

  Которые отточенно-пусты...

Яр продолжал, словно не замечая происходившего в беседке, но с каждым его словом тучи наползали на холмы, смыкаясь, погружая в холод и мрак склон за склоном.

...Что для меня сегодня значишь ты

  Над этими чужими берегами.

С последним словом края туч вспыхнули золотом, и единственный луч солнца упал на окутанную сумерками землю.

Туман развеялся - вместе с призрачной картиной. И первыми словами, прозвучавшими в завороженно замершей беседке, были:

- А я полагал, Чаёку-тян, что научил тебя, когда нужно использовать магию, а когда - бумагу.

- Я помню твои уроки, отец, и не перестаю благодарить тебя за них. Ты научил меня, что магию нужно использовать, когда предает бумага, - поклонилась Чаёку, не сводя взгляда с Нероямы, но Змеюки при этих словах вздрогнула как от прикосновения острия кинжала.

Император меланхолично полуприкрыл глаза. Пальцы его поглаживали подвеску на золотой цепочке - огромную жемчужину размером со стеллийский орех.

- Почтительные дети - самое великое благословение человечества... после хороших стихов, - произнес он.

Намек судьями был понят.

- Видно, что юный буси из Рукомото старался, - с видом 'умерла любимая бабушка' покачал головой полосатый и прикусил губу передними  зубами, похожими на заячьи. - Не его вина, что классическая форма стихосложения Вамаяси оказалась для него слишком сложна. Надо родиться вамаясьцем, впитать с молоком матери дух этой земли, чтобы стихи могли литься так же непринужденно и свободно, как река в половодье, и поражать в самое сердце как прекраснейший клинок, как строки, принадлежащие кисти Обормоту-сан.

- Да, вполне, вполне согласен, - закивал длиннолицый юноша, сидевший рядом. - Такой талант, как у Обормоту-сан, не скроешь, и под личиной отменного бойца, как мы все убедились, скрывался еще и великолепный поэт. Правда, и у Яри-сан была одна строчка, запомнившаяся и произведшая неплохое впечатление. 'Стою перед тобой', если не ошибаюсь. Очень сдержанно, ёмко и образно. Может быть, это вершина творчества Яри-сан, и из всего им когда-либо написанного он запомнится родным и близким именно этой строкой.

- Потенциал в нашем иноземном почетном госте, безусловно, имеется, - вступил третий жюрильщик, усатый толстяк в красно-белом кимоно. - Но эта рифма... Слишком по-детски. Слишком наивно. Настоящая поэзия бежит от рифмы, как масло от воды. Если в стихе Обормоту-сан мы услышали вполне зрелые мысли и образы, достойные и признанного стихотворца, то в творении юного буси из Рукомото слишком много незрелого. Но яблоки созревают с бегом недель, и цыплята вырастают, и большая вода приходит и уходит... Так что может быть, лет через несколько Яри-сан сможет достойно выйти на новое состязание с Обормоту-сан... - проговорил он, бросил взгляд в сторону Змеюки и торопливо закончил: - ...и проиграть более достойно.

- Творение Обормоту-сан, - перехватил эстафету Извечный, - было оформлено рукой мастера. Кто из нас не оценил этот изысканный почерк! Там нежное нажатие, словно весенний ветер коснулся цветка сакуры, тут - жирный штрих, как удар катаной, в самое сердце сути иероглифа. Напомнило руку мастера Куроэмона Писучи, преподающего грамоту в доме юного буси, солнца нашей поэзии. Как учитель, говорю вам, что нет ничего приятнее, чем видеть настолько старательного ученика...

Обормоту сделался на пятьдесят оттенков багровее - наверное, от удовольствия похвалы.

- ...А эта бумага! Ах, эту бумагу я узнаю из тысячи листов! Золотой ити-букин за стопку, высотой с эту монету стоймя! Непревзойденный вкус! А тушь! А шнурок! Если меня спросят, возможна ли истинная гармония на Белом Свете, я рассмеюсь и отвечу: 'Идите, взгляните на свиток со стихом Обормоту-сан, и умрите спокойно!' Попытка же Чаёку-тян подчеркнуть смысл стиха Яри-сан была не слишком хорошо подготовлена. Где вы видели тучи такого оттенка летом, ибо лето это было на ее иллюзии?! А туман? Не думаю, что даже в горных долинах он может подниматься так высоко! Хотя в целом, должен признать, на неискушенную публику даже такое представление может произвести впечатление.

- А стихи, Кошамару-сан? - сидевший крайним левым полосатый нагнулся, высматривая старика. - Что вы скажете про стихи?

- А стихи мы все слышали, Копибара-сан, и они сами говорят за себя больше, чем мы все могли бы сказать о них за неделю, - Нерояма склонил голову, передавая слово Маяхате. Тот рассеянно улыбнулся, обводя близоруким взглядом состязантов, зрителей и судей.

- Вы ждете от меня оценки, - в конце концов проговорил он. - Но хвала, как и хула, из уст императора может ранить. Поэтому скажу лишь, что получил истинное удовольствие от этого состязания, и считаю, что победитель должен быть вознагражден по заслугам.

Он позвонил в серебряный колокольчик, и из-за спин жюри, не вставая с колен, выполз слуга с черным лаковым подносом, так проворно, словно всё это время сидел в положении низкого старта. Остановившись перед императором, он  бухнулся лбом о пол перед почтенной комиссией, не забыв удержать поднос строго горизонтально над головой. На подносе красовались лаковые пиалы: белая, красная и черная. Белая и черная были пусты, красная же наполнена белыми мраморными шариками.

- Шарик в белую пиалу - голос за стих Обормоту-тян. Черная - за творение Яри-тян, - провозгласил Маяхата. - Отдайте свои голоса, дорогие друзья, этим подающим надежды мальчикам, только что отдавшим вам частички своего таланта. И да благословит ваш выбор лучезарная богиня Яширока Мимасита.

Слуга с подносом резво подполз к полосатому Копибару. С улыбкой и поклоном в сторону семейства Шино тот опустил шарик в белую чашу. Еще один шарик Обормоту получил от длиннолицего юнца. Третий символ признания в белую чашку Обормоту положил усатый толстяк. Четвертый - Нерояма. С каждым новым шариком, падавшим на дно белой пиалы, улыбки наследника Миномёто и его родительницы ширились, пока не достигли абсолютного анатомического максимума, за которым стоял вывих щек, падение глаз в загубное пространство и отваливание ушей. Лица Ивановичей и Чаёку пылали, хоть и по разным причинам. На глазах Ярика поблескивали слезы, хотя губы были упрямо сжаты.

Слуга остановился перед императором, с земным поклоном протянул ему набор для голосования - но на этот раз его трюк с сохранением равновесия вслепую не удался. Рука дрогнула, поднос на секунду покачнулся, тут же выправился - но поздно. Красная пиала соскользнула по гладкому лаку и покатилась по полу. Оставшийся шарик весело заскакал по доскам и плюхнулся в озеро.

- Ах, досада! - всплеснул руками Маяхата. - Но досада - не беда. Чем плох этот шарик?

Он снял с шеи жемчужину. Она легла в его ладонь в озерце струящейся золотой цепочки как в створку родной раковины.

- Белая пиала, полная победы, и черная, пустая, как небо пасмурной ночью, - покачал головой император, глядя на поднос. - Чего-то не хватает на этой картине.

И рука его под десятками потрясенных взглядов опустила жемчужину в черную чашку.

- Я надолго запомню твои стихи, Яри-тян, - проговорил Маяхата. Стянув с мизинца простое деревянное кольцо, он положил его в пиалу с белыми шариками. - А это - награда победителю. Давно я не слышал ничего подобного творению Обормоту-тян.

Пока слуга с подносом обползал бенефициаров императорской милости, Лёлька с чисто вамаясьским прищуром удовольствия наблюдала, как улыбки Шино, несмотря на все их усилия, превращались в оскалы.

- И всё-таки мы выиграли! - шепнула она брату, надевая ему на шею подарок императора. Чаёку, почти не сдерживая улыбки, заботливо оправляла мальчику воротник и волосы. И даже сверляще-обжигающий взор Обормоту и Змеюки не могли омрачить радость поражения-победы их маленькому отряду.

 

 

Этой ночью Ивановичам не спалось. Долго еще после того, как Чаёку ушла, оставив на полу ночник, они ворочались и возбужденно перешептывались, переживая заново их то ли проигранную, то ли выигранную дуэль. Ярик лежал, с улыбкой покачивая перед собой жемчужиной императора, матово отблескивавшей светом крошечного магического пламени фонарика дайёнкю. Лёлька, как всегда, в обнимку с лягухом, устроилась на боку и впервые в жизни гордилась, что у нее есть такой младший брат. Причем гордилась она хоть и шепотом, но многословно и красноречиво, чувствуя, что еще чуть-чуть, и тоже начнет писать стихи, способные поразить императора[88].

- ...Эх, вот бы отметить этот день как-нибудь по-особенному! - кончилась наконец восхвалительная тирада девочки.

- Так Чаёку и так нам тройную порцию пирожных принесла, - скромно потупился Ярик, памятуя, что из тройной порции, умноженной на два, ему досталось десять ее двенадцатых.

- Яр! Не в пирожных счастье!

- А в чем же еще?!

Лёлька поморщилась. Нет, некоторые вещи - и люди - не меняются, похоже, никогда.

- В свободе, к примеру! Вот ты помнишь, когда мы в последний раз гуляли куда и когда хотели?

Мальчик опустил жемчужину и погрустнел:

- Когда дома еще были... Пока к замку Хранителей ехали, не до гулянок было, а когда приехали - не успели. Всё в первый день ведь случилось.

- Вот и я о том же... - при воспоминании о доме и родителях апломба поубавилось и у Лёльки.

- Ну так что невозможно - то невозможно, - Яр умудрился пожать плечами, не вставая. - Сама ж понимаешь - хоть проси, хоть не проси, двери на запоре, а часовой в коридоре.

- Вот если бы засов забыли вставить, или он сломался, или скоба отвалилась, и часовой уснул или ушел куда-нибудь...

- Если бы кошка лаяла, она была бы собакой, - подытожил Ярик.

- А если бы я была волшебницей, как деда Адалет или дядя Агафон, - завершая разговор бесплодных мечтаний, погрустневшая Лёлька приподнялась на кровати и вскинула руку к двери, не выпуская из другой привычного, как плюшевый мишка, Тихона, - я бы сказала 'Криббле-Краббле-Круббль, шуба-дуба-рубль, лясы-балясы-кочеврясы, часовой, усни, засов, сломайся!' и...

Полумрак комнаты вспыхнул синими искрами, в коридоре раздался стук и грохот - и всё смолкло.

- Ч-ч-то... Ч-что это было? - обретя способность говорить, через полминуты прозаикался Ярик.

- Й...йя? - ошалело ответила девочка и сунула пальцы себе под нос. Горелым не пахнет... не болят... искрами не сыплют... Морок? Спать пора? Или они уже спят?

- Д-да я... п-про что там в к-коридоре... упало... - уточнил княжич, которого любые штуки, откалываемые старшей сестрой, удивить не могли уже  давно. Если Лёлька так делает - значит, так надо и так лучше - в том числе для него. Меньше вопросов и сомнений - меньше подколок и насмешек получит в свой адрес.

- Чаёку утром придет - расскажет, - хмыкнула Лёка, на всякий случай потирая пальцы об одеяло.

- А вдруг это часовой уснул, и его засовом придавило? - глаза Ярика расширились во внезапной догадке.

- Яр, - строго изрекла княжна. - Меньше сказок читать надо.

- Я не сказки читаю, а исторические записки Дионисия, - надулся мальчик. - И вообще, чем препираться, давно бы уже сходила и поглядела.

- Сам погляди, - буркнула Лёлька, натягивая на них с Тихоном одеяло.

- А вот и погляжу! - мальчик показал ей язык, соскочил с кровати и, шлепая босыми ногами по полу, в два счета добежал до двери.

- Делать тебе нече... - начала было Лёка - и прикусила язык. Дверь от толчка брата растворилась - открывая пустой коридор, ночник на полу, и часового - мирно похрапывавшего рядом, подложив засов под щеку.

- С дуба падали листья ясеня... - сипло присвистнула девочка - и всю дневную усталость как рукой сняло.

Яр, то ли не веря глазам, то ли проверяя, не козни ли это предполагаемого противника, на цыпочках выглянул в коридор и завертел головой. Установив, что глаза не врали и козней не было, он ухнул возбужденным шепотом и махнул рукой:

- Лё, пойдем!

- Куда? - и это был не риторический вопрос, а экзистенциальный - девочка в мгновение ока соскочила с постели и принялась одеваться.

Брат последовал ее примеру, раздумывая вслух на ходу:

- А давай сходим посмотрим, что в башне кроме нас имеется? Или просто погулять? Или... - голос его дрогнул. - Или давай Синиоку проведаем? Мы ведь ей даже спасибо не сказали, а она ради нас рисковала!

- Ты знаешь, где она живет? - деловито уточнила Лёлька.

- Во дворце тайсёгуна, наверное, - предположил мальчик.

- Который из них тайсёгуна, ты запомнил?

- Да вроде да... Дворец Обретения Истинного Просветления... или как-то вроде того.

- Яр. Ты дурной или притворяешься? - Лёка сердито воткнула руки в боки. - Я тебя не спрашиваю его название. Как по мне, так они все одинаково называются, и с виду их тоже пень отличишь. Я тебе говорю, стоит он где, знаешь?

- Найдем! - взбодренный перспективой, княжич пригладил перед зеркалом вихры на макушке, расправил ворот рубахи и дернул сестру за рукав: - Пошли!

- Погоди!

Девочка метнулась к кровати, сгребла с подушки задремавшего Тихона и шагнула к двери.

- Зачем он тебе? Потеряешь! Или убежит!

- Сам ты убежишь, - Лёлька показала ему язык. - Бери ночник и идем!

Дети на цыпочках вышли в тихий коридор, быстро закончившийся знакомой лестницей. Княжичи глянули вверх - один пролет поднимался к чердаку или сразу на крышу и всегда пустовал. Был он пуст и сейчас. Внизу тоже никого. Хотя, если припомнить, сколько они ни ходили, навстречу им никто и никогда не попадался. Значило ли это, что кроме них в башне обитателей не было, или все они, как лукоморцы, были пленниками? Как бы то ни было, ребята, не сговариваясь, решили спускаться тихо и осторожно.

- Лё, - напротив третьего этажа шепотом позвал Ярик. - Я вот тут думаю... Как к Змеюке мог попасть листок с моими стихами?

- Ну это-то просто, - отмахнулась Лёлька. - Под нашими окнами сидел ее соглядатай, и как только бумажка вылетела...

- Я тоже такого мнения, - вздохнул мальчик и поежился. - А еще я думаю... что если он там вчера сидел... может, он и сегодня там сидит?

Лёка пожала плечами:

- А сегодня-то зачем его там держать?

- Так... На всякий случай. Из вредности.

Второй аргумент был неубиваем, и девочка нахмурилась. Так неожиданно выбраться из комнаты только затем, чтобы налететь на шпиона Змеюки...

Добравшись до основания башни, Лёлька жестом остановила брата и приложила палец к губам.

- Стой тут, - прошептала она. - Я выйду, посмотрю, есть там кто или нет. Светильник прикрой, а то дверь будем отворять - заметит.

Ярик послушно поискал взглядом, чего бы накинуть на крошечное, но яркое магическое пламя, и не найдя, потянул с ноги сапог. Дождавшись, когда светомаскировка будет налажена, девочка нежно приоткрыла дверь и выскользнула на улицу.

Улица ночью не с пятого этажа выглядела непривычно. Вместо сияния дворцов и прочие обитаемых строений вокруг царила ночь в редких веснушках далеких звезд. Деревья и кусты по обе стороны от дорожки темнели монолитной стеной, еле выделяясь кронами на фоне чернильно-синего неба. В невидимой траве напевали цикады, в ветвях заливались соловьи и прочие представители голосистого пернатого царства, за углом башни страдали коты.

Осчастливленная природой ночным зрением Лёлька вгляделась в одну сплошную тень вокруг в поисках засланца Змеюки, но никого не увидела. Нет? Или спрятался и притаился? Пока она не убедится, что ничье бдительное око не зрит их импровизированную прогулку, выпускать Яра она не собиралась.

Уткнувшись подбородком в теплую мягкую шерсть Тихона, девочка задумалась. Если бы она была соглядатаем, куда бы она примостилась, чтобы видеть их окошки?

Взор ее сам собой устремился к зарослям под окнами. Показалось ей, или они действительно шевельнулись без ветра? А если шпион там?..

Перебрав с десяток вариантов - один невыполнимее другого - она расплылась в хулиганской улыбке. А вот это мы сейчас проверим!

Миг - и она юркнула обратно и пронеслась вверх по лестнице мимо испуганного брата, едва успев бросить: 'Жди меня тут!'.

Десять пролетов, коридор с мирно почивавшим охранником, их комната... Вот! На дальнем столике расположился медицинский арсенал Чаёку. После нескольких дней тренировок дайёнкю решила, что проще все мази, притирки, примочки и настойки оставить тут, чем каждый раз таскать с собой.

Лёка с азартом принялась открывать крышки и принюхиваться. Кажется, оно было где-то там... где-то тут... где-то здесь... вроде было... хоть и непонятно для кого и зачем... но было... или... Вот!

Ухмыляясь, как малолетний ангел мщения, она взяла заветный пол-литровый пузырек, отодвинутый чаще используемыми коллегами к самой стене, подкралась к окну, распахнула ставни и осторожно выглянула наружу. Есть ли жизнь в кустах... нет ли жизни в кустах... Есть! Вот он, супчик-голубчик, во всем черном, сидит под самым окошком, съежился-скукожился, думает, незаметным стал.

Стянув пергамент, запечатывавший горлышко, Лёлька высунула руку с бутыльком, прицелилась... и аккуратно вылила всё содержимое на ничего не подозревавшую жертву. В воздухе разлился неповторимый устойчивый запах. Застигнутый врасплох шпион вздрогнул, едва не подскочив, но до пятого этажа не долетело ни звука.

'Вот что значит настоящий самурай', - в духе времени и места подумала девочка, вернула бутылочку на место, не забыв примотать пергамент, как было, и принялась ждать развития событий.

Ждать пришлось недолго.

Сначала за углом замолчали коты. Потом в кустах раздалось массовое шуршание, словно кто-то очень большой быстро ломился вперед - или много кого-то очень маленького. Затем первый кошак подал голос - под самым ее окном.

Шпион молчал.

Второй кот присоединился к первому, и они дуэтом принялись тянуть что-то гундосое и настойчивое.

Шпион молчал.

Третий, четвертый и неизвестно сколько еще полосатых присоединились к хору, не изучив нот, не прочитав слов и не запомнив ритма.

- Кыш! - донеслось сердито из зарослей, но был это глас вопиющего в кошачьем царстве.

Через минуту первый котофей, подогрев себя словом, перешел к делу. Пусть он был побежден и выброшен на дорожку - его падение лишь подстегнуло недавних соперников, объединенных теперь общей целью. С диким гнусавым мявом всё обезумевшее от марта и запаха валерьянки котовойско накинулось на облитого соглядатая.

Не дожидаясь окончания действа, Лёлька кинулась вниз.

- Быстрее выходим! - давясь от смеха, она схватила мальчика за руку. Тот поднял сапог вместе с фонариком и, шлёпая босой ногой по каменным плитам, побежал за сестрой на улицу.

Свернув за угол ограды сада камней, Ивановичи остановились. От башни летели жалобы разочарованных котов и самурайские фразеологизмы. Откуда-то слева доносились звуки чего-то струнного, которые, впрочем, могли быть просто стенаниями кошки, застрявшей в горшке, не исключено, что при попытке ускоренно добраться до валерьянки.

- Куда теперь? - обратилась Лёлька к брату, натягивавшему сапог.

- Прямо, направо и вперед, - убежденно ответил тот.

Девочка оглянулась. В принципе, света звезд должно было быть довольно, чтобы даже Яр не спотыкался на ровном месте.

- Погаси светильник, - приняла решение она. Княжич послушно дунул на язычок синеватого пламени, мерцавший на вершине панциря маленькой медной черепашки. Огонек заплясал, но не потух. Ярик дунул сильнее - с тем же успехом. Еще раз, со всей моченьки - и язычок сорвался с фонарика, отлетел к стене, приклеился на выступ и продолжил свое скромное дело.

- В рот компот... - пробормотала Лёлька. - Еще не хватало, чтобы кто-нибудь его здесь увидел! Забирай обратно!

- И куда я с ним? - жалобно спросил княжич. - Он же гаснуть отказывается!

- В карман сунь, - буркнула девочка. Яр вздохнул, поднес черепашку к пламени, и оно радостно вернулось домой. Осторожно, словно волшебный огонек мог обжечь или испортить одежду, он положил светильник в карман штанов, опустил сверху полу кафтана, и наступила темнота.

- Пошли, светлячок, - хмыкнула сестра, и Ивановичи двинулись на первое свидание Ярослава.

Поначалу они опасались стражи, но похоже, правители Вамаяси чувствовали себя в Запретном городе в безопасности. Ни одного патруля не попалось им навстречу, ни один выкрик ночного сторожа не потревожил тишину, ни один бдительный придворный не выглянул на крыльцо. За окнами и странными вамаясьскими раздвижными дверями, служащими заодно стенами, раздавались голоса беседовавших, лилась музыка и пение[89], а на улице царила безлюдная темнота. Причину княжичи поняли минут через пять. Ночь неожиданно стихла, будто все звуки на улице выключили, и Тихон на руках у Лёльки напрягся и завозился. Девочка прижала его к себе поплотнее, не понимая, что могло потревожить обычно невозмутимого лягуха - и остановилась, как вкопанная. Ярик сходу уткнулся в ее спину, схватил за руку, чтобы не упасть, и тоже застыл. И тут же тьма над их головами сгустилась, как смола, звезды пропали, а на плечи опустился холод, какой в Лукоморье приходит с наступлением зимы.

Лёка хотела что-то сказать, но язык ее будто примерз. В макушке необъяснимо засвербело, будто кто-то сверлил ее сверху недобрым взглядом. Сердце ее сжалось, по телу пробежала дрожь - но не от мороза. Еще миг - и она побежит, не разбирая дороги, вопя от страха, и тогда случится что-то ужасное... Но вдруг Тихон шевельнулся, и ее окатила волна тепла и заботы, словно чьи-то надежные руки обняли ее и кто-то шепнул: 'Спокойно... расслабься... ни о чем не думай... всё будет хорошо...' Голова девочки закружилась, она почувствовала, что проваливается в сон, но когда очнулась, всё было по-прежнему: ночь, она, замершая в обнимку с лягухом, Ярик, вцепившийся ей в запястье - и тишина. Простая тишина, снова мурчавшая цикадами, птицами и котами.

- Оно п-прошло? - донесся голос брата из-за спины.

Лёлька поколебалась между 'оно - это что' и 'нам это приснилось', но что-то подсказывало ей, что это был не сон, и даже не кошмар.

- Скорее пролетело, - прошептала она.

- Ты его прогнала? - в голосе Ярика звучало восхищение и обожание, и девочка не смогла устоять.

  - Отправила к якорному бабаю, - пренебрежительно фыркнула она, как, вероятно[90], фыркал Агафон на дружеских посиделках в трактирах в ответ на расспросы, сложно ли было изгнать Гаурдака.  И не успела она предложить в порядке старшесестринского благоразумия: 'А теперь давай возвращаться, погуляли - и хватит', как Яр выдохнул с облегчением и нетерпением:

- Тогда скорей к Синиоке!

Впервые в жизни понявшая, что значит угодить в вырытую самой же яму, она смогла лишь состроить ночи кислую мину и не менее кисло пробормотать:

- Ну идем...

Ребят, привыкших к пустоте улиц, у входа в обитель предмета страсти Ярика поджидал неприятный сюрприз: вверху лестницы перед закрытыми наглухо массивными резными дверями вырисовывались два неподвижных силуэта с нагинатами. Видно, ночная тварь, державшая ночью в страхе и по домам всё население Запретного города, их не трогала. Амулет, наверное, какой-нибудь, или заклятье...

Лёлька мрачно скривилась, зато физиономия ее брата расплылась в счастливой улыбке:

- Если охрана - значит, Миномёто тут живет!

- Или один из его знатных родичей. Или кто-то из Вечных. Или сам император. Или его родичи, - сбивая полет надежды еще над взлетно-посадочной полосой, пробурчала девочка.

- Да нет, я же запомнил! - обиженно вскинулся Яр. - Чаёку точно говорила, что тайсёгун живет в этом дворце!

- Да ты посмотри на его размеры! Это ж всё равно, что иголку в муравейнике выискивать!

- Поэтому если бы я был один, я бы сюда даже не сунулся, - признался брат, и загнанная в угол Лёка снова не нашла, что сказать, кроме:

- Тогда пойдем искать.

- Синиоку?!

- Вход...

Ивановичи проскользнули вдоль живой изгороди и стали осторожно пробираться в ее тени, не сводя взглядов с дворца. Выложенное камнем, как мозаикой, основание высотой в два человеческих роста и без единого окна прогоняло мысли о легком и быстром проникновении внутрь даже штурмом. Но Лёка знала, чем дворцы похожи на муравейники: и тех, и других не бывает с единственным выходом. Значит, надо было набраться терпения, ждать, пока наткнутся на вход для прислуги и надеяться, что там охраны не окажется.

Надежды их сбылись очень скоро: скрытый за парой изогнувшихся стен от глаз придворной публики, фланирующей по широким нарядным дорожкам, в подобии внутреннего двора, с трех сторон закрытого от мира, неприметный и непрестижный, притаился черный ход. Лёлька, сделав знак брату стоять на месте, с замиранием сердца проскользила вдоль стены и выглянула из-за угла, нащупывая взглядом хоть какое-нибудь шевеление - но ничто не нарушало покой темноты. Навесы, скрывавшие от дождя и солнца паланкины, груды корзин, бочки - обитателей задних дворцовых дворов, обычных и безобидных. В дальнем конце маячила дверь, больше похожая на амбарную. И никого.

- Ну что там? - Ярик нетерпеливо дыхнул ей в шею.

- Пойдем, - удовлетворенная результатами рекогносцировки, Лёлька взяла Яра за руку и потащила к заветной цели.

И протащила почти до дверей, прежде чем они открылись, почти ослепляя тусклым светом коридорных фонарей привыкшие к мраку глаза, и на улицу вывалился стражник.

Лёка застыла на мгновение - и рванулась бежать, сбивая с ног брата, не ожидавшего такого маневра, запнулась об него и свалилась, выбивая из испуганного Ярика не менее испуганное 'Ой!'.

- Стой, кто идёт! - нервным тенорком пискнул вамаясец. Но Лёлька, не удостаивая его ответом, уже подняла брата на ноги и тянула к ближайшему укрытию. За спиной, подгоняя и заставляя сердце колотиться в самом горле, зазвучали тяжелые шаги.

Она юркнула за стену бочек, метнулась вдоль - и остановилась. Тупик!

- Что там? - чуть гнусавым шепотком вопросил Ярик, с разбегу уткнувшийся носом в ее спину.

- Приехали, - буркнула она, лихорадочно перебирая пути к спасению. Уронить бочки и дать деру? Сами себя засыплем. Притаиться? Найдёт. Спрятаться в бочках? Но как назло, все они стояли монолитной стеной до самого верха навеса. В рот компот!..

Свет фонаря тронул дальние бочки.

- Кто там?.. - подсвеченная желтоватым сиянием, из-за крайней бочки показалась сперва нагината, потом голова в сползшем набок шлеме. Под ним испуганно посверкивали белки глаз. Видно, амулет-не амулет, а уютно себя ночью на улице чувствовали далеко не все.

Обхватив брата и Тихона, Лёлька присела на корточки, прижалась к дворцовой стене в самом конце тупика и затаила дыхание, понимая всю тщетность этих нелепых пряток. Десяток шагов - и всё! Вот если бы они смогли стать невидимыми!..

И тут же к ее изумлению рука ее сама собой вскинулась, и с пальцев, пронзительно-белые в янтарном свете надвигавшегося фонаря, посыпались звездочки.

- Кто... - начал было стражник - и запнулся на полуслове. Сердце Лёльки пропустило такт и застряло в горле. Проклятые искры! Они словно не думали рассеиваться, а в их свете их, было видно, наверное, как днем!

- К-кто тут? - тыкая перед собой нагинатой, стражник сделал шаг вперед. - Я вас в-видел!

Лёлька открыла рот, готовя слова почетной сдачи - и замерла. Глаза стражника скользнули по ним, освещенным чем только возможно - и метнулись к бочкам. Он их не заметил! Но как это возмож...

Невидимость! Они стали невидимыми! В смысле, это она сделала их невидимыми! Вот это да!!! Выходит, она и вправду волшебницей стала! Вот чудеса! Обалдеть - не встать!

Ей захотелось расхохотаться во весь голос, запрыгать, пройтись колесом, дернуть юного стража дворцового покоя за нос - короче, сотворить что-нибудь такое-эдакое, о чем паренек вспоминал бы всю жизнь и внукам своим пересказывал.

- В-вы... кто? - едва не пятясь, пробормотал он, не сводя взгляда с резвившихся искр, и Лёлька не удержалась:

- Мы - светлячки! - пропищала она.

- Но в-видел... вроде... как к-к-к-кто-то сюда забежал... - неуверенно пробормотал юноша.

- Светлячки не бегают. Они летают, - дотошный даже сейчас, пискнул Ярик.

- Т-тогда... как к-кто-то... сюда... залетел...

- Это были мы. Мы сюда залетели, - брюзгливо пропищала Лёлька. - Дальше что?

- А-а-а... э-э-э... А-а... куда вы направляетесь?

- Во дворец.

- Зачем?

- Роиться.

- А-а-а-а...га.

Стражник озадаченно примолк. Устав предписывал ему при обнаружении незнакомцев задержать их, выяснить личность и намерения и доложить начальнику караула. Задержать незнакомцев он задержал. Личности выяснил. Намерения тоже. Но как доложить господину начальнику караула, что арестовал рой светлячков, он не знал, хоть убей.

Спасение пришло в виде следующего пункта устава караульной службы, который повелевал пропускать личностей, чьи имена были известны и не занесены в черный свиток. Светлячки подходили под это описание полностью. Правда, личности ли они, было под большим вопросом - который лучше оставить философам и Вечным, чуть посомневавшись, решил он.

- П-проходите. То есть пролетайте.

Почти успокоившись, он заикнулся всего один раз, и с облегчением проводил взглядом сонм огоньков, неспешно двинувшийся к выходу из бочколабиринта - и ко входу во дворец. Рой испускал тоненькое то ли гудение, то ли жужжание, складывавшееся во что-то похожее на 'Мы жуки, жуки, жуки. Мы совсем не княжуки. Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи'. Придя к выводу, что еще минута - и будет ему прямая дорога с императорской службы в дом скорби, стражник воровато оглянулся, выудил из-за нагрудника доспехов фляжку с сакэ и приложился к ней - долго и старательно.

 

 

Оказавшись под заветными сводами коридора, Ивановичи выдохнули, оглянулись, убедились, что в огромной пустой кухне кроме них никого - и тут Ярика прорвало:

- Лё, он нас не увидел, что ли? Он слепой был? Или что случилось? Конечно, огоньки яркие были, но как можно было нас из-за них не разглядеть?!

- Это не он слепой, - девочка с видом 'не понимаю, чего из-за такой ерунды шум поднимать' отмахнулась от растерянного брата. - Это я сделала нас невидимыми.

- Что-о-о?!.. - вытаращил он глаза. - Так ты... Значит, ты... То есть ты взаправду колдунья?!

- Колдунья! - возмущенно фыркнула Лёлька. - Еще бабой-ягой назови!

- Не, какая же ты баба... Ты - девочка-яга, - резонно поправил ее Ярик, обвел взглядом и добавил: - с синяком нога. На тренировке упала, шест поломала.

- А будешь обзываться, - угрожающе прищурилась Лёка, - сниму заклинание невидимости и улечу. А ты тут один оставайся. Я ему стараюсь Синиоку найти, чары на кого ни попадя напускаю, из сил магических выбиваюсь, а он...

- Нет-нет-нет! - Ярик испуганно вскинул ладони - Не улетай, Лёлечка, пожалуйста! Я не буду обзываться, ты только скажи, как тебя теперь правильно именовать!

Лёка переложила Тихона - теплого, мягкого и уютного, как все пледы Лукоморья - на сгиб другой руки, потерлась щекой о пушистую розовую макушку и прошептала:

- Никак. Для конспирации. Понял?

Княжич, выросший на мемуарах Дионисия-библиотечного[91] о костейской войне, с готовностью кивнул.

- Тогда пойдем, - она деловито потянула его за рукав. - Время идет.

- Идем! - радостно согласился Ярослав. Задавать такие вопросы, как куда и отчего именно туда человеку, только что показавшему немыслимые глубины и высоты владения магией, ему показалось неуместным.

Светлячки вокруг них медленно гасли, с каждым растаявшим огоньком погружая кухню во всё более глубокий мрак, но Лёльку, раскрывшую, наконец, секрет своего ночного видения, это не останавливало. Она твердо знала, что все кухни во всех дворцах Белого Света были устроены одинаково и существовали для одной и той же цели: прокормления и упоения сильных мира сего, а значит, попасть от столов разделочных к столам обеденным, а от них - к спальням, трудности не представляло. Нужно было лишь идти по коридору и смотреть в оба.

- Не топай, гиперпотам! - на всякий случай сурово предупредила она брата и повлекла за собой.

Путь их к предполагаемому месту ночного упокоения красы-девицы Синиоки пролегал по широким, отделанным темным отполированным деревом коридорам. С одной стороны тянулась беленая стена, изредка прерываемая двустворчатыми дверьми, покрытыми такой искусной резьбой, что не раз и не два Ярика приходилось утаскивать от них силой. Между ними на деревянных подставках и крючьях висел и лежал, казалось, весь арсенал Вамаяси: нагинаты, мечи, луки, колчаны со стрелами, доспехи, шипастые дубины, шипастые ухваты, боевые серпы, больше похожие на маленькие косы с гирькой на длинной цепи, шлемы - огромные и пугающие - то с развесистыми, как у лося, рогами, то со щупальцами осьминога, встопорщенными, как волосы рассерженной горгоны, то с огромными клешнями краба. Поглазев сперва в изумлении на диковину-другую, с каждым новым монстром Ивановичи уже хихикали[92] и гадали[93], как кто-то с такой грудой не понять чего на голове мог сражаться хотя бы в подкидного дурака, не говоря уже о поле настоящего боя. После хрупких раздвижных стен-дверей половины вамаясьских павильонов и домов массивно-непробиваемый интерьер замка тайсёгуна напоминал о Забугорье, долгих зимах и еще более долгих осадах. Похоже было, что клан Шино в добрую волю и любовь своих поданных верил не слишком.

Из нешироких окон без рам и стекол с другой стороны коридора путь им освещал скупой свет звезд. В простенках красовались скрещенные попарно знамена. Геометрические фигуры, цветы, деревья, листья, мечи, головы животных, птиц и даже рыб и насекомых в изобилии украшали разноцветные и разнокалиберные полотнища. Но один силуэт - черной птицы с распростертыми крыльями неизменно красовался на одном из флагов пары. Символ клана Шино, вспомнила Лёлька вышивку на груди тайсёгуна и его самураев. Знамена побежденных и победителей. Или победителя...

Во дворце, словно в каком-то заколдованном замке, царила тишина. Сколько ни прислушивалась Лёлька, то прикладывая ухо к резным створкам, то высовывая голову на поворотах и замирая - до слуха ее не доносилось ни единого, даже самого малого звука. 'Люди нормальные дрыхнут давно...' - завистливо пробормотала ее дневная усталость. 'Так ведь это нормальные! Мы-то тут при чем?' - жизнерадостно отозвался ее дух приключений, и зевнув чуть не до вывиха челюсти, девочка упрямо покралась дальше, увлекая за собой брата.

На очередном повороте перед темной лестницей, терявшейся во мраке, Яр израсходовал все запасы пиетета и спросил:

- Лё. А Синиока-то где? Мы уже тут всё раза по два обошли, кажется.

Княжна остановилась. Уставший Тихон как бы невзначай вывернулся из ее объятий и попрыгал размять ноги, ухмыляясь своей неизменной лягушачьей улыбкой то ли без повода, то ли думая про нее.

Лёка насупилась. Когда над тобой начинает смеяться твоя собственная лягушка, наверное, ты что-то делаешь не так. Что бы ни казалось Яру, дворец они обходили уже по третьему кругу, а каких-либо признаков того, где и кто тут ночует, ей отыскать не удавалось. И что хуже - даже придумать, как найти Синиоку, не получалось абсолютно. Не открывать же каждую дверь и не спрашивать! Будить спящих - невежливо, это знала даже она.

Девочка почесала подбородок. Может, надо было рассуждать логически?

И она попробовала.

Если судить по стенам дворца у них дома, самые пышные украшения должны располагаться в районе церемониальных залов, комнат приема иноземных делегаций, палат совещаний и рабочих кабинетов. Вокруг личных покоев Миномёто, скорее всего, тоже понавесил бы чего побогаче. Значит, там, где доспехи пожиже и нагинаты пониже, находились покои жен или каких-нибудь приближенных, удостоенных за особые заслуги койкоместом под крышей тайсёгуна. Дети, скорее всего, спали с матерями. Синиока была сиротой. Значит, у нее с няньками-мамками должна быть отдельная комната. И памятуя, что сказала Чаёку про нелюбовь первой жены к бедной девочке - где-нибудь на самом отшибе. А где тут у них располагался отшиб?..

Лёлька поскребла щеку. По части мыслевспоможения это оказалось почти таким же действенным средством, как старое доброе чесание подбородка. Верхний этаж! Куда еще затолкать сироту с глаз долой, как не под чердак! А если еще и крыша протечет... Отчего-то Лёлька не сомневалась, что над комнатой Синиоки крыша протекала даже тогда, когда на улице стояла великая сушь.

- Вверх, - целеустремленно насупившись, девочка потянула брата за руку. Тихон, словно поняв, что стоянка окончена, запрыгнул на подоконник, а с него - ей на плечо и примостился там как ручной попугай, вцепившись слегка выпущенными когтями всех лап.

Пролет, другой, еще два... Пятый этаж. Отшиб, каким она себе его представляла, раскрылся перед ними во всей своей красе. Короткий коридор с единственной дверью, гнутые выщербленные мечи на стенах, пара знамен, простые доспехи, к тому же дырявые... Если место угнетаемой сироты не здесь, то на кухне или в конюшне.

- Пришли, - убежденно шепнула девочка. Яр заалел, нервно пригладил вихры, одернул кафтан, захрипел, пытаясь беззвучно откашляться, и кивнул:

- Заходим!

- Я первая.

Жестом пиратского капитана во главе абордажной команды она отодвинула с пути рванувшегося было брата и осторожно потянула за ручку двери. Та подалась, и только теперь Лёлька задумалась над тем, что стала бы делать, если бы изнутри было заперто. Но повезло - так повезло, и она тенью проскользнула в появившуюся щель.

Быстрый взгляд налево, направо, вперед... Всё как предполагалось. Кругом полурасписанные[94] ширмы, еще поджидавшие своих Яриков, нарисованные деревья на стенах - то ли тощие дубы, то ли упитанные сосны, узоры на потолке, такие мелкие, что и днем, наверное, не разобрать, и уж Яру не добраться точно. Из окошка дальней стены сочился тусклый свет звезд, а в середине комнаты поджидала неосторожных ночных гостей квадратная дыра в полу, выложенная камнями, и крюк с чайником над ней. У нормальных людей вместо нее была бы печка или камин... Лёлька навострила уши: шум или показалось?.. До слуха ее донеслось дыхание спящего - или спящих. Чувствуя, как брат за ее спиной едва не подпрыгивает в попытке узрить секундой раньше цель своей одиссеи, она ткнула наугад кулаком за спину, напоминая, кто в их отряде главнокомандующий, и осторожно, представляя себя даже не кошкой - тенью кошки, девочка сделала шаг вперед.

Быстрый взгляд влево - никого. Вправо... Спящий. Спрятался с головой под одеяло. То ли взрослый, то ли ребенок... Ладно, смотрим дальше.

За следующей ширмой на татами пристроился еще один спящий, но на этот раз Лёлька смогла определить, что это женщина. Голова ее лежала на деревяшке сродни тем, об которые в первый день их пребывания в Вамаяси споткнулся Кошамару-старший. Глянув на ее лицо, Лёлька с перепуга зажала рот свободной от Ярика рукой, но вспомнив пару своих спонтанных визитов к тете Лене рано утром, успокоилась. Это не труп годичной давности и не вурдалак, это - жертва красоты. Давленые ягоды на щеки, огуречные кружочки на глаза, мед с хлебом на лоб, свекла под майонезом на подбородок... Вурдалак годичной давности выглядел бы лучше. Хотя тете Лене, наверное, не стоило об этом говорить при дяде Васе.

Заглянув за последнюю ширму, она облегченно выдохнула. Ну наконец-то! у самого окна, сложившись калачиком и натянув одеяло по самые уши, лежал кто-то маленький. Значит, там были няньки, а Синиока - тут!

Довольная и гордая, Лёлька вытянула брата из-за спины и молча указала на спящую девочку. В ответ лицо Яра не дрогнуло ни единым мускулом. Удивленная, княжна повторила свой жест, с еще большей экспрессией - но с тем же результатом.

- Какого... - начала было она - и сообразила. Он же не видит в темноте!

Поднеся тогда губы к самому уху мальчика, она почти беззвучно прошептала:

- Пришли. Вон она. Гляди. Только молча!

В ответ губы брата ткнулись ей в глаз:

- Как гляди? Темно!

И тут Лёку осенило.

- Ночник твой где?

Не ожидая развития мысли, Ярик сунул руку в карман, выудил черепашку и - о чудо! - язычок пламени, хоть и совсем теперь крошечный, тут же ожил.

- Вон там, - указующий перст Лёльки ткнул в нужном направлении.

Улыбаясь, как солнышко поутру, мальчик на цыпочках скользнул к Синиоке, склонился, достал из-за пазухи что-то круглое, белое, на золотой цепочке и мягко положил на ее одеяло у головы. Жемчужина императора!

- С ума сошел?! Увидят!!! - Лёлька исступленно замотала головой, имея в виду, что у маленькой девочки-сироты такую приметную штуковину в два счета найдут, и  хорошо если не донесут Змеюки - но Яр понял ее пантомиму по-своему. Не переставая улыбаться, он приподнял край одеяла, прошептал 'это тебе от меня, синий колокольчик'... и замер.

Потому что лицо было не совсем девочки.

Чтобы не сказать, совсем не девочки.

Пытаясь сфокусировать осоловелый сонный взор, на него моргал Обормоту.

Лёлька кинулась к брату, застывшему как истукан, схватила запястье руки со светильником, дернула - и едва не упала. В другую руку Яра, всё еще сжимавшую подарок, вцепился Обормот! Лёлька дернула еще сильнее, Ярик пискнул, разрываемый надвое, за ширмами послышалась возня. Девочка наугад отвесила юному Шино пинка, рванула Яра изо всех сил, шестым чувством ощутила, как сзади между ширмами что-то мелькнуло - и тут же неведомая сила ударила в спины. Княжичей бросило на Обормоту, тот охнул, выпуская добычу, оглушенная Лёлька почувствовала, как Тихон вскочил ей на голову - и следующий удар прошел верхом, осыпая их пылью, паутиной и щепками.

Домашний маг Шино!

Повинуясь непонятному инстинкту, она перекатилась и вскинула ладонь, выбрасывая пред собой облако крошечных желтых искр. Туча лиловой светящейся пыли - третий удар - смешалась с ее облаком, воздух вспыхнул лимонным огнем, ослепляя, расширяясь - и тугая горячая волна покатилась во все стороны, сметая всё на своем пути. Фигура в белом шмякнулась на столик в нише в центр гигантской экибаны, фигура в зеленом вылетела через распахнутую дверь в коридор, а уличная стена, вспомнив, что не подписывалась на роль мишени для магии, спешно дезертировала - вместе с окном. Через секунду земля внизу содрогнулась, взметая пыль до пятого этажа. Стропила, лишившись опоры, в панике заскрипели. Но как будто этого было недостаточно, таявший огонек ночника сорвался со своей черепашки, прилепился Обормоту на щеку и вспыхнул ярче нового. Юный Шино свел в кучу глаза, открыл рот... Более душераздирающего вопля Лёлька в жизни еще не слышала.

- Жемчужина где?! - прорычала она в ухо брату, не дожидаясь развития событий.

- У меня!

- Бежим!!!

Одним прыжком Тихон занял место на ее плече, и под яростные удары обормотовых ладоней по щеке, сопровождаемые потоком испуганных призывов к высшим силам, они кинулись к выходу. За спиной быстро становилось подозрительно светло. Потянуло дымком. Снеся едва поднявшуюся Змеюки на пути к спасению, Ивановичи бросились вниз по лестнице, уже не заботясь об уровне шума. Заглушить вопли двух голосов 'Пожар, пожар!' и поднимавшуюся панику во дворце им всё равно вряд ли бы удалось. Выскочив на улицу, Лёлька хотела тащить брата в их башню, но непонятная сила заставила ее бежать вокруг дворца - до горы битого камня, кусков штукатурки и обломков стропил. Не понимая как, зачем, а самое главное, что она делает, девочка вскинула руки и, обращаясь к мусору, выкрикнула какую-то абракадабру.

Ничего не произошло. Но когда голос Ярика сочувственно посоветовал ей не плакать, потому что под грудой никого нет, все остались наверху, и может, пойдем уже отсюда, пока не застукали, куча без предупреждения взмыла к зияющей дыре, извергавшей в ночь клубы дыма. И не успела Лёлька подумать, что кто там в покоях не спрятался, тому конец, как дым пропал, и вместо мусорной тучи, зависшей было у пятого этажа, забелела стена.

 

 

Утро следующего дня началось со сплетен. Нет, Чаёку не проронила ни слова о событиях ночи, налетая с озадаченным видом на предметы и людей, но служанки, принесшие воду для умывания и завтрак, чесали языками с самозабвением тысячи сорок. Из разговоров княжичи узнали, что часа в три ночи на дворец тайсёгуна напал сам Адарету, что в соевый соус, подавшийся во дворце тайсёгуна невзначай попал порошок звездной травы, отчего у всех обитателей дворца начались видения, что половина Вечных восстала и пыталась убить тайсёгуна, в то время как вторая половина его защищала, что первой жене тайсёгуна с пережору на ночь приснился кошмар и она переполошила весь Запретный город своими воплями о пожаре и пропавшей стене, хотя прибежавшие на ее крик люди копоть нашли только на чайнике, а стены все были на месте, и даже не треснутые, что если стражу везде утроили, не иначе, как сам тэнгу, не вслух будь сказано, взбунтовался и улетел, и ночью можно теперь будет свободно ходить по Запретному городу - если, конечно, полюбовно договориться со стражниками...

В конце концов Чаёку, вынырнувшая из своей непонятной задумчивости, не выдержала и отослала болтушек прочь, оставшись единолично докармливать и одевать Ивановичей. На вопрос же о том, про что всё-таки говорили служанки и что же случилось во дворце Миномёто, она нахмурилась еще больше и сказала, что у некоторых людей, похоже, пятнадцать ушей, двадцать языков, и ни одного мозга. У Ярика хватило сообразительности показать, что он принял это на свой счет, и вечером ребят ждала тройная порция пирожных и извинений как компенсация морального ущерба[95].

Поздно вечером после двадцатого обсуждения вчерашнего променада Ярик вдруг расширил глаза, хлопнул себя по лбу и воскликнул:

- Я понял!!!

- Что ты понял? - несколько ревниво уточнила Лёлька, по умолчанию единолично присвоившая себе эту функцию.

- Почему ты подумала, что нашла комнату Синиоки!

- Ну и почему это?

- Потому что саби, ваби и сибуй!

- Ч-че-го?..

Видя, что короткий путь сестре ни о чем не сказал, возбужденный открытием Яр тут же  пустился в объяснения:

- Саби, ваби и сибуй! Как Чаёку рассказывала! Чем старее вещь, чем заслуженнее, чем больше на ней следов перенесенных ей испытаний, тем больше она ценится! Ты сказала, что мечи там были зазубренные, доспехи дырявые, а знамена порванные! Это значит, что всё это когда-то было в бою, и в бою победном, о котором Шино захотели сохранить память, а иначе всё это добро они починили бы или выбросили! А кому еще Миномёто отдаст самое драгоценное, что есть в роду, как не своему наследнику?! И покои отдельно - это же тоже для них хорошо! Ты посмотри, как они там живут - как селедки в бочке, а тут целый отдельный коридор, никто не мешает, под ногами не путается!

Лёлька задумалась, силясь найти брешь в логике брата, но, наложенная на действительность, логика представала пред ней подобно крепостной стене - монолитная и непробиваемая.

- Где ты раньше был, страновед малолетний... - только и пробурчала она.

- Вслепую за тобой тащился, если ты помнишь, - отозвался мальчик.

Лёлька ответил ядовитым 'Бе-бе-бе', обняла Тихона и зарылась с головой под одеяло. Тренировки Иканая двух прогулянных ночей подряд не простят.

 

 

Через три дня вечером, выпроводив служанок чуть более резко, чем обычно, Чаёку пошепталась со своим амулетом, поозиралась, пошепталась еще и жестом подозвала княжичей поближе. Наказав им стоять рядом и не двигаться, она выудила из-за пояса уголек, очертила круг и, раскрошив остатки между ладонями, посыпала ими головы ребят. Ярке черная пыль попала в нос, Лёльке - в глаза, и когда один прочихался, а другая прослезилась, окружность вокруг них горела низким синим пламенем.

- Ух ты... - моргнула и прищурилась девочка.

- Что? - недоуменно нахмурилась дайёнкю, и Лёлька по наитию прикусила язык.

- Ровный круг у вас какой получился, говорю, Чаёку-сан. У меня бы огурец вышел, или вообще тыква, - проговорила она. Девушка рассеянно кивнула и обняла их за плечи, утверждая Лёльку в подозрениях, что сейчас последуют очень неприятные известия.

Предчувствия ее не обманули.

- Ори-сан. Яри-сан. Я не хочу вас пугать... хотя сама испугалась до дрожи... Сегодня днем ко мне прокралась Синиока...

При упоминании Шино Синиоки Ярик, утренированный до состояния  полупустого бурдюка, навострил уши. Чаёку, не замечая перемены в подопечном, взволнованно продолжала:

- ...Она подслушала разговор Змеюки и Оборомоту. Они были очень злы после состязания... Император практически плюнул им в лицо... Но отомстить Маяхате они не могут, и поэтому...

Голос ее сорвался. Сердце Лёльки ёкнуло.

- И поэтому они решили, что Обормоту постарается убить Яри-сан во время поединка, или искалечить его.

- Я не боюсь! Я всё равно буду с ним драться! У меня уже почти получается! - Яр взъерепенился, как бойцовый воробей.

- Цыц, - бережно шлепнула его по макушке сестра и рассудительно, стараясь не выдать паники, овладевшей ею, проговорила: - Дурак, что не боишься. Он этим делом на пять лет дольше тебя занимается. И ты не смотри, что палка не меч. Если от души приложит, да в нужное место, то и копыта можно откинуть.

- Ори-сан! - Чаёку заломила в отчаянии руки. - Я не знаю, что делать!

- Нажаловаться императору? Тайсёгуну? Сказать Змеюке, что мы про ее планы знаем? Использовать магию для защиты Ярки? - идеи посыпались из девочки как орехи из дырявой корзины, но на каждую Чаёку только растерянно мотала головой:

- Если жаловаться, будут спрашивать, откуда нам известно. И если мы скажем, что от Синиоки...

- Понятно, - угрюмо кивнула Лёлька. - Отменяется.

- Использовать магию невозможно тоже. Весь совет Вечных будет присутствовать, и если кто-то хоть заподозрит, что я помогла вам или помешала Обормоту... А они заподозрят, не успеет Яри-сан выйти на бой. Я бы рискнула, но я всего лишь четвертая ученица, а это значит, что есть почти три десятка магов сильнее меня, а для подготовленного мага, да еще одной школы, мои попытки будут видны, как костер в ночи...

- И это понятно, - потускневшим голосом произнесла Лёка.

- Но если ничего больше не придумается... - на Чаёку было жалко смотреть, словно это ее готовились избить или убить через два дня. - Яри-сан может заболеть. Или сломать что-нибудь.

- Мне Обормоту сам без вас сломает что-нибудь. Спасибо, - нервно пробормотал Ярослав, наконец-то впечатлившийся нависшей угрозой. В конце концов, героем он пробыл не так уж долго, а трусишкой - семь лет, сила привычки...

- Но можно же вообще отказаться от поединка! - спохватилась Лёлька. - Мы на него не напрашивались!..

- Я... я... - княжич хотел сказать что-нибудь отважное, но торопливо закрыл рот, чтобы на волю не вырвалось что-нибудь вроде радостного 'Я согласен!'.

- ...Это они... то есть вы всё время что-нибудь теряете - то лица, то... еще чего-нибудь, - княжна дипломатично опустила 'ум, честь и совесть'.

- Они... - горько усмехнулась дайёнкю. - Я в последнее время и впрямь стала думать про нас с вами как один клан, а про моих земляков и даже родичей - 'они'... Я никуда не годная дочь и член клана Кошамару...

- Зато вы очень годный человек. Хоть куда, - Ярка крепко взял ее за руку. - И нам очень повезло, что вы с нами.

- Мы вас любим! - Лёлька порывисто обняла девушку за талию и прижалась лицом к ее широкому поясу, пахнущему мятой и корицей.

- Милые мои... - девушка порывисто обняла их в ответ, чуть не плача, и замерла.

Спустя минуту она снова смогла говорить спокойно и ровно.

- Мы не можем отказаться от поединка. Отказавшийся теряет лицо до конца жизни... Знаю-знаю! - на корню пресекла она комментарии Лёльки. - А еще по нашим обычаям отказавшегося от вызова воина должны забить палками его товарищи...

- Его товарищ - я! И Ярка - не воин!

- Он воин. С тех самых пор, как вы объявили себя старшим мужчиной и женщиной рода Рукомото в Вамаяси. И если у отказавшегося воина нет товарищей, забить палками его могут и противники.

- А разве Извечный не будет против? Он же должен сохранить нас для Адалета, - Ярик увидел последний выход из этой ловушки - заваленный кирпичом на его глазах.

- Для Адарету будет достаточно одного из вас, - убито прошептала Чаёку. - Смерть второго, по мнению совета, подстегнет его поиски и покажет нашу решительность.

- Совет знает про намерения Змеюки?!

- Нет. Но... разговор... про такую возможность... заходил...

Мертвая тишина повисла в комнате - да так там и осталась.

 

 

Проснулась Лёлька оттого, что ей настойчиво снилось, будто она стала Яриком. Раз за разом в своем сне они с Яркой подходили к зеркалу, она смотрела на их отражения, касалась руками, меняла местами, а когда переводила взгляд на брата, то без удивления понимала, что смотрит на себя. Как реагировал Ярик на то, что, если верить зеркалу, он стал ей, Лёка так и не увидела, потому что на этом месте сон прерывался и начинался снова, точно пьяная нянька читала им одну и ту же страницу книги, забывая перелистнуть.

Разомкнув веки, девочка обнаружила, что на улице стояла тьма, что ночник не догорел, что Тихон мягко посапывал у нее на голове, как модный розовый берет, и что спать ей больше не хотелось.

Проснулись вместе с ней и приглушенно заныли уставшие за день мышцы. Каково было Яру, всю сознательную жизнь проведшему по урокам литературы и рисования, она боялась даже представить. Но надо отдать ему должное, он не жаловался. Иногда кривился, по утрам двигался, как недоструганная деревянная кукла - но молчал. Мысль о том, что всё-таки молодец ее брат быстро сменилась безнадежностью и страхом. Ему Обормота не побить... Если бы у  них был еще хотя бы месяц, может, удалось бы на наглой вамаясьской морде поставить хоть один синяк, но сейчас... Вот если бы Чаёку могла превратить ее в Ярку и наоборот! Она бы тогда показала этому Обалдую, где раки зимуют! Ну или попыталась бы с большим успехом, чем брат.

И тут картина из назойливого сна вспыхнула в ее мозгу как солнцем освещенная. Зеркало... она... Ярик...

Лёлька уныло хмыкнула. И приснится же всякая ерунда. Вот если бы это было возможно наяву!.. А если бы кошка гавкала, она была бы собакой...

Но сама не зная, почему, девочка осторожно переложила лягуха с головы под мышку, встала и направилась к зеркалу на дверце стенного шкафа. Когда-то сотворенное Чаёку давно исчезло, а на его месте теперь висело самое обычное, хоть и широкое и в полный рост. Даже при свете тусклого ночника Лёка могла хорошо разглядеть свое отражение: ночнушка до коленок, вышитая женщинами-самураями, растрепанные волосы, растерянный жалкий взгляд... Видел бы ее сейчас Обормот - позлорадствовал бы.

Эта мысль заставила ее скроить зверскую рожу и показать отражению язык. Вот тебе, Обалдуй! Вот тебе, Охламон! Вот тебе, Остолоп! А еще вот так, и так, и эдак!..

- Ты чего это делаешь? - сонный голос Ярки за плечом оборвал разошедшуюся девочку и заставил сконфузиться.

- Ниче. Так. Соринка в глаз попала.

- А язык зачем показывала?

- Достать пыталась, - брякнула Лёка первое, что пришло в голову.

Яр, конечно, слышал, что мальчики отличаются от девочек каким-то загадочным анатомическим образом. Но получить это сакральное знание внезапно и в лоб... чтобы не сказать, в глаз... Ошеломленный внезапным познанием, он благоговейно подался вперед.

- И как? Получалось?..

- Угу.

- Покажь!

Заспанная физиономия брата отразилась в зеркале и с нескрываемым восторгом уставилась на нее.

- Да отвя... - начала было Лёлька - и тут ее словно шилом ткнули. Всё как во сне! Руки словно сами собой опустили Тихона на пол и потянулись к отражениям. Коснувшись их одновременно, точно так же, как снилось, не задумываясь и не сомневаясь, она потащила своё на место Яркиного, а Яркино - туда, где было ее. На полпути отражения слились, поверхность зеркала замутилась, пошла рябью, голова закружилась, всё поплыло, брат сдавленно охнул, словно где-то вдали,  но она упрямо довела их кончиками пальцев до новых мест - а через секунду ее ударило в бок чем-то плоским и твердым.

Придя в себя, она обнаружила, что это был пол. На груди ее сидел лягух и заботливо заглядывал в глаза, намурлыкивая что-то ободряющее, а чуть поодаль... Чуть поодаль, белая, как полотно, с растрепанными волосами и в ночнушке с самурайками на нее потрясенно смотрела... она сама. Она пыталась сказать себе что-то, но рот ее закрывался и открывался, не выдавая ни звука.

- А я сошла с ума, а я сошла с ума... - просипела княжна.

- Ты... я... кто?.. - выдавил, наконец, ее двойник.

- Ольга... Ивановна?.. - сделала предположение Лёка и замолкла.

Если Лёлька - эта девочка над ней, то кто тогда она, которая на полу? Или она умерла, и теперь смотрит на свое тело со стороны, как Ярка когда-то рассказывал вычитанное в какой-то книжке? Но если бы она умерла - хотя с чего бы вдруг? - то смотрела бы на тело сверху вниз, а не наоборот, и оно бы лежало смирно, а не пялилось на нее, как боярин Никодим на самоходную машину дяди Семена.

При воспоминании о первом принародном испытании паробега ей стало так смешно, что забыла пугаться, и смогла задать единственный имевший смысл вопрос:

- А ты кто?

- Ярослав... Иванович, - дрожащим голосом - ее голосом! - отрекомендовалось явление. И тут у Лёльки в мозгах стало кое-что проясняться. Покачиваясь, она поднялась, ухватила Лёльку номер два за руку и развернула к зеркалу. Поверхность его пошла трещинами, мелкими, словно армия трудолюбивых паучков оккупировала его, пока она валялась в обмороке. Досадливо поморщившись, она глянула на себя. Всё как обычно: руки-ноги, синяки и родинки на привычных местах... Потрогала бровь - припухлость на месте шишки, посаженной Яром три дня назад, не делась никуда.

- Яр, - строгим шепотом сказала она. - Посмотри на себя. Не на меня, а на себя!

- Да я на себя и смотрю! - чуть не плача проговорил он, не сводя с нее глаз.

- На того себя посмотри, который ты! Не на меня!

- А-а-а?..

- Я кому сказала?!

- Сейчас!

Брат опустил голову и тоже принялся изучать топографию своих синяков и шишек. Придя к какому-то выводу, он взглянул на Лёльку:

- Я - вот... на месте... А ты тогда... Л...лё?.. Это... ты?..

- Я, - в честь такого случая княжна решила удержаться от язвительной ремарки. - Я наложила заклинание иллюзии. Как дядя Агафон рассказывал. Про когда они с тетей Гретой, если ты ее помнишь, во дворец к дяде Люсе прорывались. То есть ты теперь похож на меня, а я - на тебя. Понял?

Если она думала, что Ярик был изумлен до этого, она ошибалась. Для степени ошарашенности, нарисовавшейся на его физиономии, сравнения подобрать было невозможно, потому что вряд ли ее до Ярика достигало хоть одно живое существо на Белом Свете.

- Т-ты?! Н-наложила?! З-заклинание?! - подыскав некоторое время спустя подходящие слова, прозаикался княжич.

- Н-ну да, - скромно потупилась девочка. - Как-то само получилось.

Второй вопрос огорошил ее еще больше.

- А зачем?

Как ни странно, но традиционное 'Яр, ты дурак' окончательно привело мальчика к выводу, что он - это он, а его сестра - это его сестра, что бы обманутые глаза ему ни говорили.

- Да как ты не понимаешь! Если я похожа на тебя, то смогу послезавтра драться с Обормотом вместо тебя!

- Здорово! Значит, он меня не убьет!.. - обрадовался Ярик, но тут же скис: - ...а убьет тебя?

- Это мы еще посмотрим, кто кого! - снисходительно хмыкнула княжна, даже почти веря в свою похвальбу.

- Лё... - Ярка, вместо того, чтобы радоваться дальше, наморщил лоб, что-то вспоминая. - Лё. А ведь Чаёку говорила, что иллюзию их маги разглядят. Поэтому и накладывать ее не стала.

Восторг Лёльки потух, как костер под водопадом.

- В рот компот...

- Опозоримся... - уныло пророчествовал тем временем Ярик, - и палками забьют... или еще чего похуже придумают... Может, обратно сделаешь всё, как было, пока?..

И тут Лёльку прорвало:

- Да перестань ты конить! Тут ради него стараешься, ночь не спишь, голову ломаешь, чары накладываешь, с ног валишься, а он - обратно сделать! Да ни в коем разе!

- А если узнают?..

- А это мы проверим! - девочка азартно воткнула руки в бока. - Завтра сначала на Чаёку испытаем, а если она не разглядит, то надо будет обязательно с каким-нибудь Вечным повстречаться, и посмотрим, увидит он или нет!

- А если увидит?..

- Хуже не будет, - загробным голосом проговорила девочка. Брат побелел ее лицом - но не выдержал и прыснул.

'А когда я смеюсь, я симпатичная и даже обаятельная. Это можно будет как-нибудь когда-нибудь использовать', - с этой мыслью и в обнимку с Тихоном Лёлька и заснула.

 

 

Первая проверка первого заклинания Лёльки началась, едва открылась дверь.

- Доброе утро, Ори-сан, Яри-сан... А отчего вы кроватями поменялись? - недоуменно приподняла брови Чаёку.

Лёлька едва не завопила от восторга, но вовремя прикусив язык, плаксиво - как представляла себе Яра в худшие времена - произнесла:

- Я хотел с Тихоном спать, а он с кровати Лёлечной уходить не пожелал. Сколько ни брал я его - обратно возвращался. Вот и пришлось...

 - А я-то удивляться хотела, отчего он не с Ори-сан сегодня почивал. Может, он считает, что кровать Ори-сан и его кровать то... А что случилось с зеркалом?!

На лице ее отразилась тревога, не соответствующая масштабу происшествия. Но и на это у Лёльки был готов ответ.

- Я пошел ночью попить, но кувшин выскользнул из рук и ударился об него. Я не знал, что оно так разбилось! Темно было... Извините меня, пожалуйста.

Осколки предусмотрительно разбитой приземистой широкогорлой посудины, именуемой здесь кувшином, валялись у шкафа в луже воды.

- Разбилось?.. - глаза Чаёку медленно округлились. - Но... оно не могло разбиться от удара кувшином, будь он хоть медным!

- Почему это? - насторожилась Лёка.

- Потому что... - испуганно пробормотала дайёнкю, - потому что оно серебряное!

- Ну и... - начал было княжна - и вспомнила. Это у них дома зеркала были тарабарские, стеклянные, с серебряной основой. А тут... Ну вот кто знал, что эти дикие люди до сих пор не додумались экономить на серебре!

Никогда Ивановичи не были так близко к провалу.

- Ну... а отчего тогда? - бросилась девочка в омут разъяснений как в далеком детстве, пойманная за игрой с мамиными метательными ножами, трогать которые - как и всё оружие - ей настрого запрещалось. - Не от этой же птицы, которая влетела в окно?

- Какой птицы? - Чаёку настороженно оглядела их, потом снова зеркало, потом снова ребят.

- Большой такой, - для наглядности княжна развела руками, показывая что-то вроде орла, но вовремя сообразив, что орел в их окошко не пролетел бы, и даже стервятник, легким движением руки уменьшила воображаемые крылья до размера ястреба. - Я ведь отчего кувшин выронил? Оттого, что испугался. Стою, никого не трогаю, и тут бац! - мимо ка-а-ак просвистит что-то!..

- Но ставни закрыты, - Чаёку на всякий случай подошла и потрогала добротные створки.

- Это я открывал...ла, - торопливо вмешался Ярик, видя, что самое интересное проходит мимо. - Душно ночью стало, вот и открыла.

- А я потом снова закрыла...закрыл.

- Что? - не поняла девушка.

- Из-за крыл, говорю, это всё! Уж очень здоровые были! - Лёлька расширила глаза честным-пречестным образом и растопырила руки, судя по размаху изображая уже не орла, а дракона. - И сам птиц - большущий, как не знаю что! И у меня кувшин-то в зеркало с перепугу ка-а-ак отскочит! И птиц тут же в зеркало тоже ка-а-ак врежется!.. И шуму не было, словно оглох я, а всё кругом ка-а-ак затрясется, ка-а-ак задрожит! Я еще подумал, что если бы зеркало стеклянное было, наверняка сломалось бы!

- Когда это было? - на хорошеньком личике дайёнкю отразилась паника.

- Ночью, - Лёлька пожала плечами. - Темно было. Но ночник догорел уже. А то бы я эту ворону получше разглядел.

- Это была ворона?!

Кто сказал, что глубже паники состояния не бывает?

- Да нет, может, сова, может, вообще мышь летучая - кому еще по ночам-то летать, - не понимая происходившего с Чаёку, девочка тем не менее поспешила ее успокоить.

Увенчалась ли ее попытка успехом, было неясно, но легкий румянец прилил к щекам дайёнкю.

- Л-ладно, - она изобразила на лице что-то близкое к приступу судороги губы. - П-подумаешь, з-зеркало. Ничего с-ст-трашного. П-повое н-навесим. Овайте д-д-додеваться.

- Ага, - княжичи, ошарашенные неожиданным поворотом своей истории, принялись за утренний туалет. Чаёку же, обычно им помогавшая, выхватила из-за пазухи амулет, зажала в кулаке и заметалась по комнате, размахивая свободной рукой, словно призывая остановиться проезжую телегу.

Ребята переглянулись. Кажется, невзначай они разворошили что-то интересное и даже опасное, и каждый из двух мог по глазам прочитать мысли другого[96].

Когда они умылись, Чаёку отвлеклась от своих экзерцисов, чтобы позвать отряд служанок, поджидавших в коридоре с подносами и посудой, и снова принялась обшаривать комнату, делая круг за кругом то ползком на коленях, то едва не подпрыгивая.

Во время завтрака у Ивановичей проколов не было: они заранее договорились, кто что ест, чтобы не вызывать подозрений[97]. Потом, поблагодарив каждый раз изумлявшихся и тушевавшихся в ответ служанок, они направились к тренировочной площадке, где их уже поджидал Отоваро-сенсей. А Отоваро-сенсея, как оказалось очень скоро, там поджидал сюрприз. Когда 'Ярик' уронил 'Лёльку' в первый раз, Иканай счел это случайностью. Во второй - упрекнул княжну за то, что поддается. В третий...

Облако беспокойства, накрывшее обычно безмятежное лицо учителя, было размером с Запретный город.

- Ори-сан? С вами всё в порядке? - склонился он над Яриком. - Вы плохо себя чувствуете? Вы больны?

- Н-нет, н-нормально всё, с-спасибо. Тьфу, тьфу, тьфу! - 'Лёлька' сплюнула три раза - то ли от суеверности, то ли от полного рта песка.

- Если вы не можете продолжать тренировку...

- Могу! - мужественно поднялся Яр и занял исходную позицию. И был повержен головой в песок в четвертый раз.

- Что ты делаешь! - прошипел он присевшей рядом Лёльке. - Он же догадается!

- Я придумала! Скажи, что ты приболел! - протараторила шепотом та в ответ. - Надо, чтобы хоть один Вечный посмотрел на тебя!

- А если он начнет меня ощупывать?!

- Очень хорошо! Лучше сейчас, чем завтра!

- Как она? - обратился сенсей отчего-то к 'Ярику', а не к поверженной 'княжне'.

- Говорит, что голова кружится и слабость, - сочувственно тараща глаза, доложила Лёка.

- А завтра бой.

Лицо Отоваро отразило такую тревогу, что Лёльке стало мучительно стыдно за свои проделки - но другого выхода не было. Приходилось идти до конца.

- Чаёку как-то говорила, что Вечный Тонитама хороший врачеватель, - бросаясь как в омут с вершины скалы - и не зная, действительно ли там внизу, в тумане, он имеется, проговорила девочка. - Я так боюсь за свою сестру!

Иканай задумался ненадолго и приказал:

- Оставайтесь тут. Ори-сан, отдыхайте в тени. Яри-сан, тридцать кругов вдоль ограды, выполнить ката полностью столько же раз, и отработка пятнадцатого и шестнадцатого движений как единого. За это время я найду Чаёку.

В следующую секунду самурай перемахнул через ближайшую стену и пропал из виду.

- Пойдем бегать, вставай, - махнула рукой сестра. 

- У меня всё перед глазами кружится и слабость, - Ярик показал ей язык и устроился поудобнее в тени.

- Сачок, - хмуро буркнула Лёлька.

- Если за нами наблюдают... - прошептал Яр, и Лёка, вздохнув, признала справедливость его довода. Но менее обидно от этого ей не стало. Трицать кругов! Тридцать! По площадке, где можно обучать сотню самураев одновременно, и еще останется место для народного гуляния с хороводами, ярмаркой и балаганом![98]

Показав напоследок язык еще раз и сказав 'бе-бе-бе', Лёлька закатала рукава и побежала, проваливаясь по щиколотку в мягкий песок, похожий больше на сахарный.

Под размышления о своей неведомо откуда проклюнувшейся волшебной силе, а самое главное, о ее пределах, незаметно пролетели десяток кругов. При заходе на одиннадцатый внимание ее привлекло что-то розовое, трепетавшее на ветру за плетеными щитами, сваленными в кучу у ворот. Бабочка? Сорванный кем-то цветок? Платок, унесенный ветром? Пробегая мимо, она обернулась - и шлепнулась на бок, споткнувшись о собственную ногу.

Синиока! Маленькая муза Ярика пряталась за фашинами, робко выглядывая промеж прутьев и не понимая, что ветер и кимоно выдали ее с головой.

Лёлька поднялась и, отряхиваясь и отплевываясь, помахала девочке рукой.

- Привет!

За щитами молчали. Княжна, показательно игнорируя вытянувшего шею Ярика, подошла к ним и прошептала:

- Твое платье видно.

- Ой, - ответили фашины, и кусочек розового шелка втянулся под кучу.

- Не бойся нас, - шепнула Лёка. - Мы всё про тебя знаем. В смысле, что нам Чаёку рассказала. И мы еще ни разу не поблагодарили тебя за то, что ты для нас сделала. Нам с тобой теперь никогда не рассчитаться, - вспоминая странную вамаясьскую форму простого человеческого 'спасиба', спохватилась она.

- Это мне с тобой не рассчитаться вовек, Яри-сан, - донеслось из укрытия. - Отец и Змеюки говорят, что я должна любить и уважать Обормоту, потому что он старший брат и от первой жены, и когда-нибудь станет главой нашего клана. А я его ненавижу. И ее тоже. Это она погубила маму. Все говорят, что лихорадка свела ее в могилу, но я знаю, это Змеюки!..

- Тогда ты должна была сказать отцу!

- Я говорила. Но он ответил, что я мелю чушь, и что я глупая девочка. Ведь самые лучшие врачеватели лечили ее, и даже сам Вечный Тонитама приходил...

Девочка за фашинами вдруг смолкла.

- Что ты? - присела Лёлька и заглянула в щель.

- Змеюки сказала, что если я еще хоть раз скажу эту ложь, за мной прилетит тэнгу с крыльями черными, как душа  грешника, и унесет меня в царство тьмы, - испуганно пролепетала Синиока.

- Кто такой тэнгу?

- Огромный ворон-человек. Символ клана Шино. Он летает над Запретным городом по ночам и не дает никому выходить на улицу без специального амулета.

- А если кто-то выйдет?

- Таких больше никто и никогда не видит, - еле слышно пискнула она.

Сердце княжны пропустило такт. Так вот отчего Чаёку утром так разволновалась, когда услышала, что в их комнату влетела ворона! И вот кто, значит, летал над их головами, когда они ко дворцу Шино шли, и про кого служанки на следующий день судачили! Хотя ворон и ворона птицы разные, но ведь ночью все вороны черны...

- А отчего ты из-за корзин не выбираешься? - Лёка покрутила головой, и никого не приметила. - Тебя не увидят.

- А Отоваро-сенсей?..

- Перепрыгнул через забор и побежал за Чаёку.

- Зачем?!..

- Яр... Яркое солнце слишком, - быстро поправилась княжна. - Думаю, моей сестре напекло голову. У нее всё перед глазами кружится, и слабость.

- Передавай ей мои пожелания скорейшего выздоровления, - прошептала девочка. Впрочем, увидев из своего убежища предмет их разговора, мчавшийся к ним со скоростью библиотечного чахлика незадохлого в барханах Узамбара, она торопливо выскользнула из-под груды щитов и метнулась к воротам - но остановилась.

- Яри-сан! - прошептала она дрожащим голоском, низко склоняя голову и сложив перед грудью руки лодочкой. - Ты - самый настоящий самурай из всех самураев, которых я только знала! Я хочу подарить тебе кое-что, чтобы ты помнил обо мне...

И она достала из-за пояса три неровных камушка - белый, синий и красный, закрепленные на красном шнурке красивыми замысловатыми узлами.

- Это браслет на удачу. Я сама его сделала. Можно... я его тебе сама... повяжу?

Не в силах выдумать предлога для отказа, Лёлька протянула руку, и девочка проворно закрепила свой талисман на запястье.

- Спасибо. Очень... интересный.

- Пожалуйста.

Девочка всё еще не поднимала головы, но было видно, что она улыбнулась - но тут же плечи ее опустились.

- Завтра я буду желать т-тебе... п-победы. Хотя это... н-невозможно...

На песок капнула одна слеза, другая...

- Я прошу тебя... я знаю, что ты - самый храбрый буси на Белом Свете... но пожалуйста... когда завтра Обормот тебя ударит, ты сразу падай и делай вид, что больше не можешь биться. Он пообещал переломать тебе все кости! Я сама слышала! Он так бесился из-за проигрыша в поэтическом состязании, так бесился... Перебил всю посуду за обедом!

- Но он выиграл!

- Все считают, что он проиграл. Император отдал тебе предпочтение.

- Но ведь говорят, что император  у вас - всё равно что...

- Си...си...ниока!!!.. - задыхаясь и алея - то ли от солнечного удара, которого не было, то ли от возмущения чувств, которых имелось в избытке, воскликнул Ярик, добегая, наконец, до предмета своего обожания - и падая у ее ног.

- Ой. У нее действительно голова кружится и слабость... Желаю вам скорейшего выздоровления, Ори-сан! До свидания! - девочка быстро поклонилась и выскользнула за ворота.

- Сини...ока!.. - потрясенный такой насмешкой судьбы, княжич попытался встать, но снова рухнул на песок.

- Говорила я тебе - пойдем бегать! Сачок! И слабак! - злопамятно сообщила Лёлька, хотя могла обойтись простым 'бе-бе-бе'.

- Про что вы с ней говорили? - отмахнувшись от насмешки, нетерпеливо спросил княжич.

- Пробежишь тридцать кругов - скажу, - коварно прищурилась девочка. - А тридцать раз без ошибок ката повторишь - еще и покажу кой-чего.

- Что? - глаза Ярика загорелись.

- Что?.. Что вы делаете, Ори-сан?! Зачем вы поднялись?! - донесся из-за ворот взволнованный голос Чаёку и стукоток приближающихся гэта.

- Готовься, - моментально посерьезнела Лёлька. Но судя по моментально изменившемуся цвету лица брата, предупреждения были излишни.

 

 

Лёлька ожидала, что их поведут в логово совета - туда, где они встречались с Адалетом. Но вместо этого Чаёку - постоянно озираясь, словно шла по территории, занятой противником - отконвоировала их к каким-то зарослям и велела подождать. Теряясь в догадках, княжичи топтались на месте и разглядывали густую растительность, вставшую перед ними стеной, пытаясь отыскать если не проход, то хотя бы смысл их пребывания в этом месте.

И то и другое одновременно обнаружилось само по себе - ну может, с небольшой помощью дайёнкю. После того, как она прошла несколько раз вдоль нежданного леса и обратно, яростно бормоча под нос то ли заклинания, то ли ругательства[99], часть зарослей отползла вбок, точно штора, и в проеме, оказавшемся калиткой в стене, появился одноглазый человек непонятного возраста в одежде опрятной и даже богатой - если не считать длинную безрукавку, которой не всякая служанка согласилась бы даже мыть полы.

- Тонитама-сан! - Чаёку бросилась к нему, готовая не то расцеловать, не то разорвать. - Доброго утра вам и приятного дня!

- Доброго, - невозмутимо согласился Вечный, но на всякий случай попятился.

- Ори-сан плохо себя чувствует, несколько раз упала на тренировке!

Вечный бесстрастно воззрился на нее.

- Не окажете ли вы нам честь, уделив немного вашего драгоценного внимания нашим недостойным персонам, и не примите ли мою подопечную, Тонитама-сан? - девушка спохватилась и склонилась почтительно, как подобает четвертой ученице перед Вечным.

Тонитама молчал дальше. Более красноречивого молчания Лёлька не встречала еще никогда. Она стояла, не сводя исподтишка взгляда с волшебника, и гадала, как это у него получается. Похоже, простого нераскрытия рта было недостаточно, но секретный ингредиент молчания массового поражения ускользал от нее, как обмылок на мокром полу.

- Вернее, подопечную совета, - Чаёку попробовала перейти в наступление, но была отброшена на исходные позиции непроницаемым молчанием.

- Мне кажется, что недомогание Ори-сан имеет причины, выходящие за пределы обычной этиологии расстройства здоровья, - сделал она еще одну попытку, с другого фланга.

Тонитама молчал.

Лёлька тоже молчала, соображая. Чего бы ни добивался Вечный, они с Яром своё уже получили. Он их увидел, он ничего не сказал, значит, они выглядят, как должны. Вернее, как не должны. Значит, можно убираться восвояси - в буквальном смысле слова, пока и впрямь не приемный день. А то, спаси-упаси, как примет, как докопается до чего-нибудь... Но только она раскрыла рот, чтобы сообщить, что чувствует себя великолепно и что пора приступать если не к тренировке, то к обеду, как заговорил Яр:

- Если совету больше не нужен амулет Тишины, - оттопырил он губу и выставил вперед ногу в попытке изобразить сестру, - то можете сказать Адалету, что один из заложников умер от непонятной хвори, а второму проломили палкой голову. Или попробовать его обмануть. До свидания.

Лёлька едва успела стиснуть кулаки, чтобы невзначай не придушить его.

- Проходите, - Вечный отступил, открывая проход.

- Нам вовек с вами не рассчитаться, - склонилась до земли Чаёку.

- А может, мы лучше пойдем? - как можно более робко проблеяла девочка и попятилась. - Нам тренироваться надо. И Лёля ведь себя уже хорошо чувствует? Правда?

Она нежно взяла Ярика за руку и стиснула так, что тот едва не подпрыгнул.

- Правда ведь, Лёлечка? - упорно повторила она. Глаза их встретились, и Лёка удивилась, как, будучи ей, одновременно можно быть настолько Яриком.

- Аг...га, - как кролик под взглядом удава, послушно кивнул княжич и тоже попятился[100]. - Я уже здоров...ва. Мне хорошо. Просто голову напекло. Спасибо. До свида...

- Это не займет много времени, Ори-тян, - взгляд единственного глаза пробуравил его насквозь, и мальчик прикусил язык.

- Проходите, - дайёнкю повторила приглашение мага. Бежать было поздно. В желудке княжны нервно заёрзал холодный комок предчувствий.

Тонитама закрыл калитку - руками, не волшебством - и привел их в свой миниатюрный сад камней. Они ступили с травы на белую гальку, устилавшую пространство между черными валунами, и солнечный свет над ними слегка померк. Встревоженная, Лёлька оглянулась и увидела, что Чаёку осталась стоять на траве, сунув руки в рукава кимоно и прикрыв глаза.

Вечный встал в самом центре круглого, как арена балагана, сада и жестом пригласил их занять место перед собой. Дети повиновались. Ладони мага зависли над макушками Ивановичей, и не успели они ничего понять, как камни яростно вспыхнули алыми ломаными прожилками - будто молнии рвались изнутри наружу. Небо потемнело, и за пределами сада всё пропало. Левый глаз Вечного, скрытый повязкой, засветился белизной.

Лёка хотела крикнуть, отвернуться, убежать - но ноги словно приросли к земле. Взгляд ее - единственное, что еще могло двигаться - в панике метнулся к Яру. Он стоял, вытаращив глаза и приоткрыв рот. На лице его играли карминные отсветы молний. Темнее, светлее, то почти розовые, то словно налитые кровью, то багряные, набегавшись по лицу, они стекли на одежду и там снова принялись за свои психоделические догонялки. Глянув на себя, она увидела, что светопредставление вовсю идет и на ее руках и одежде. Несколько мгновений - и на груди ее, а потом и брата ослепительно-белым засветился какой-то прямоугольничек. Амулет Нероямы, поняла Лёлька. И тут же новое понимание осенило ее, одновременно пугая и приводя в восторг. Магию! Вечный ищет магию, но всё, что нашел - подарки своего товарища! Значит, ее заклинание...

Края одежды Яра очертила бледная кайма, и ее наряд поддержал это модное начинание сезона.

...Обнаружилось?!.. Сердце Лёльки подпрыгнуло и застряло в горле. Малиновый свет спустился на ноги, помигал рассеянно, и потух. Молнии на валунах еще с пару секунд тускло посветились бордовыми ниточками и тоже пропали. Вокруг стало темно, будто ночь опустилась на город. Лёлька глянула на небо в поисках луны или звезд - и поняла, что снова может двигаться.

- Идем, - проговорил Тонитама и увлек их к траве. Белая галька под их ногами чернела и рассыпалась в пыль.

Несколько шагов - и дневной свет резанул привыкшие ко мраку глаза. Лёлька вскинула кулаки, защищаясь, но успела разглядеть враз заслезившимися очами взволнованное личико дайёнкю. Было видно, что целый рой вопросов рвался с ее языка, но она стояла, сложив перед собой ладони лодочкой, и почтительно ждала, пока Вечный изволит с ней заговорить.

У Лёльки же не имелось никаких обязательств перед старшим по званию, и уж тем более не было дела до вамаясьского этикета.

- Я... буду жить? - просипела она трагическим голосом в лучших традициях Яра-плаксы, каким она его себе представляла, и тут ее взял за руку сам изображаемый персонаж. Его-ее поза и физиономия выражала бездну мужества, самоотверженности и презрения к опасностям, достойных не только любого примадона театра Выкаблуки, но и самого Алехандро Репиньяка из царской труппы.

- Я спасу тебя от чего угодно! Не бойся!

Лёлька застонала. Артист погорелого театра, в рот компот! Неужели она и впрямь так выглядит, когда в голову приходит поиграть во всемогущую старшую сестру?! Неужели так говорит?! А если нет, то теперь каждый слепой увидит, что Яр - это не она! Ну или не каждый... Но Чаёку, ставшая им за это время старшей сестрой, обнаружит подмену точно!

- Вас что-то беспокоит, Яри-сан? - дайёнкю взволнованно склонилась перед ней.

- Завтрашний бой, - нахмурилась девочка и как бы невзначай двинулась к выходу. - Тренироваться надо.

Девушка озадаченно моргнула, но тут же традиционно-невозмутимое вамаясьское выражение вернулось на ее лицо.

- Вот слова, достойные буси, и дух настоящего самурая.

Взгляд ее вернулся к Вечному:

- Тонитама-сан. Если моим подопечным угрожает магическая опасность, совет будет перед вами в неоплатном долгу за раннее предупреждение.

Тот качнул головой. Для обычного человека это было равносильно долгому интенсивному мотанию на отрыв.

- На них самих ничего нет. Но на одежде я видел следы. Это может быть признаком вмешательства известного нам клана или кого-то иного.

- На одежде?.. - Чаёку свела брови в задумчивости. - Мой отец исправлял фасоны нарядов, вышедших из-под игл дворцовых швей.

- Это может всё объяснить, - согласился Тонитама, - но руку твоего отца я бы узнал из сотни. Хотя, говорят, когда боевой маг обращается к бытовым чарам, его отпечаток может меняться, а  результаты быть непредсказуемы.

Он окинул взглядом одежду на лукоморцах и вздохнул с видом: 'Я же говорю. Ну вот какому нормальному человеку может придти в голову носить такое?'.

- Покойный Шизуки называл это проблемами совместимости, - подтвердила девушка.

- Проблемами пренебрежения каким-то бытом со стороны людей, способных мановением руки разнести в пыль дворец, я бы сказал, - сухо хмыкнул вамаясец.

- С вашего позволения, Тонитама-сан, если вы ничего не желаете добавить к вашему суждению, мы покинем ваше драгоценное присутствие, - почти не обиженно поклонилась дайёнкю.

Вечный одарил ее нечитаемым взором и она, сложив руки перед собой, с поклонами попятилась, увлекая за собой Ивановичей. Прием - то ли у врача, то ли у члена совета - был закончен.

 

 

- Чего тебя утром потащило выпендриваться у ворот Тонитамы? - пережевывая ненавистную рыбу и лаская грустным взором креветок в тарелке брата, тихо пробормотала Лёлька за ужином.

- Я тебя изображал, между прочим, - надулся Ярик, считавший свой бенефис в роли сестры беспримерным успехом. - Ты бы в такой ситуации молчать не стала, а брякнула что-нибудь эдакое.

- В такой ситуации, и в другой тоже, я бы сперва подумала, чего брякаю! - въедливо сообщила она. - А если бы они обнаружили мою магию?

Яр округлил глаза и уставился на сестру в искреннем недоумении:

- Твою?! Да ну...

Лёка прикусила язык. С одной стороны хорошо, когда выдрессированный младший брат верит безоговорочно во всё, во что не веришь даже ты сама. А с другой...

- В следующий раз не только говори, как я, но и думай, как я. И будет тебе счастье, - буркнула она и принялась за чай.

Изображать Ярку тоже было не сахар: полдня подставляться под его неуклюжие выпады, падать от малейшего толчка, и делать вид, что задыхаешься уже на втором круге во время пробежки, артистизма требовало немалого. А когда Чаёку по пути в башню с восторгом указала на похожую на сердце розоватую тучку, кропившую дождиком Мишаню, попросила 'Яра' сочинить что-нибудь красивое, а в ответ услышала: 'Дождик, лей, дождик, лей - на меня и на людей. На моёго милого не капли ни единого'... По выражению ее лица можно было подумать, что ей предложили кимоно надеть задом наперед. Еле-еле усталостью и переживаниями за завтрашний день оправдаться смогла...

В конце концов, сытые, усталые и до определенной степени довольные, княжичи добрались до постелей. Но несмотря на то, что валились с ног, и глаза закрывались еще минуту назад, уснуть они не могли еще долго...

 

 

Тяжелый протяжный звон гонга заполнил внутренний двор Малого дворца Усердного Поиска Гармонии, заглушая голоса, и когда последний отзвук растаял, над брусчаткой, застеленной татами, воцарилась тишина.

Лёлька, чувствуя в районе желудка наступление глобального похолодания с ледниковым периодом в арьергарде, снова оглядела собравшихся вокруг поля их будущего боя. Тайсёгун, сложив на коленях руки, как памятник самому себе неподвижно восседал на открытой галерее, огибавшей стены дворца. Справа от него в таких же позах застыли двое Вечных, похожих как отражения - Нерояма и Нивидзима Кошамару. Слева, массивные и хмурые, возвышались двое незнакомых вамаясьцев в черном, судя по выражению брутальных физиономий - военные.  В дальнем конце двора, одетый в белую длинную мешковатую рубаху и черные штаны как два паруса, с видом полководца перед парадом побед стоял Обормоту в окружении сенсеев. Один полировал его шест, другой нашептывал что-то на ухо, заставляя мальчика хихикать, третий беззастенчиво сверлил взглядом его противников, рассчитывая то ли смутить их, то ли высмотреть что-то полезное для их подопечного. Синяк цвета грозовой тучи во всю щеку было видно невооруженным глазом. Лёка вспомнила их поход в поисках Синиоки, оторвавшийся огонек ночника и ухмыльнулась.

У стен топтались разнообразные зеваки, среди которых Змеюки и ее приближенные занимали не последнее место ни по количеству, ни по качеству. Лёлька поискала Синиоку, но не нашла. Не пустили? Не видно из-за взрослых? Но долго думать про нее времени не было - взгляд, словно бесприютная душа, метался по сторонам, нигде не в силах задержаться надолго.

- Успокойтесь, - почувствовала она на плече твердую широкую ладонь Отоваро Иканая. - Дышите равномерно. Всё будет так, как должно быть. Победите вы или проиграете, решать великой Яшироке Мимасита, да озарит она своим светом клан Шино.

- Лучше нас пусть озарит, - обиженно буркнула девочка. - Они и так все озаренные - дальше некуда, в темноте без фонаря ходить могут.

- Сильный и богатый - не значит озаренный, Яри-тян, - проговорил сенсей. - Сияние может осветить путь, а может ослепить глаза.

Не в состоянии рассуждать о философских материях даже в спокойные времена, сейчас Лёлька только пробормотала, куда Обормоту может засунуть свои глаза, чтобы их точно уж ничего не слепило, и заозиралась снова. Сердце предательски колотилось. Скорее бы начали! Навешать ему кренделей... или он ей... только скорее! Ну сколько можно нервы мотать! Чего еще ждут?! Какого...

Распорядитель занес колотушку для второго удара - и застыл.

- Тэнно, тэнно!.. - пролетел шепоток над толпой. Словно подкошенные, все как один попадали на колени.

- Император! - прошипел Иканай.

- Где? Зачем император? - ошеломленная Лёлька закрутила головой. - Откуда?

- Кланяйся! - шикнул из района коленок голос Чаёку. Девочка, спохватившись, последовала примеру вамаясьцев, а когда подняла голову, то Маяхата с рассеянной улыбкой на тонких губах уже устраивался на шелковой подушечке рядом с Миномёто. Выселенный с нее вояка, багровый и надутый, приземлялся на голый пол рядом с товарищем.

- Теперь он не посмеет вас убить - по крайней мере, очень уж нарочно, - проговорил ей на ухо Отоваро.

- Хвала Мимосите - я буду убит как бы нечаянно, - княжна закатила глаза, ухом чувствуя укоризненный взор сенсея.

- Такое впечатление, будто чемпионат Белого Света начинается, а не избиение младенца, - мрачно и презрительно проговорил Ярик в почти превосходной имитации ее. Может, он не совсем безнадежен...

Император сделал знак, что хочет говорить, и поднявшийся было гомон улегся.

- Я совершенно случайно узнал об этом любопытном событии... - начал он, и Лёлька заметила, что дыхание Негасимы было чуть прерывистым, словно он только что перешел на шаг с бега - или очень быстрой ходьбы. Но ведь императоры не бегают? Тем более поглазеть, как один пацан будет лупить палкой другого?..

- ...и решил взглянуть. Заодно я нашел ключ к тайне, чем таким важным занят весь клан Шино и половина моих военачальников. Слава всесильной Мимосите, это не очередной заговор.

Император улыбнулся. Реакция собравшихся на шутку выдала принадлежность к клану Шино так же ясно, как символ ворона на груди.

- Приятно снова видеть двух соперников, достойных схватиться друг с другом, пусть в этот раз на поле брани, а не на листе бумаги. Не сомневаюсь, что бросающаяся в глаза молодость одного из противников с лихвой компенсируется другими качествами, скрытыми пока от наблюдателя, и надеюсь, что скрыто не слишком много - хотелось бы всё-таки, чтобы юный буси из Рукомото дал Обормоту-тян хотя бы один шанс.

Ярик хихикнул. Лёлька прыснула. Обормоту стоял, сверля взглядом свои коленки и пламенея щеками.

В толпе между дамами и придворными мелькнул розовый лепесток. Синиока! Княжна улыбнулась, и на душе отчего-то стало легче.

- Начинайте, - император кивнул своему верховному полководцу. Миномёто, невозмутимый, как танк, поднял голову и огласил:

- Я открываю бой чести между Яри из клана Рукомото и Обормоту из клана Шино. Сражаться противники будут на дзё, до трех иппонов, или пока один из них окажется не в состоянии продолжать бой. И да благословит их лучезарная Яширока Мимасита.

Распорядитель встретился взглядами с тайсёгуном - и колотушка опустилась на бронзовое блюдо гонга, возвещая о начале битвы титанов суперлегкого веса.

- Ступай, - сжала рука Иканая ее плечо, и Лёлька, не оглядываясь, двинулась вперед.

Обормоту с шестом наготове уже направлялся ей навстречу. С оружием в руках он не казался таким неуклюжим и нелепым, как в парадном кимоно на состязании поэтов, и у Лёльки в душе снова проснулся комок недобрых предчувствий.

Приблизившись на расстояние вытянутого шеста, соперники остановились, поклонились, не сводя напряженных взглядов друг с друга, и отшагнули назад. Лицо Шино-младшего было багровым от еле сдерживаемой ярости, белели костяшки пальцев, стискивающих шест, и в первый раз Лёлька почувствовала благодарность к неизвестному сплетнику, доложившему императору об их маленьком сведении счетов.

Первый выпад вамаясьца был внезапен, но предсказуем. Несостоявшийся тычок в грудь - шаг влево - контратака... Звонко ударились шесты, выбивая почти барабанную дробь, и сухое эхо прокатилось по двору, заставляя умолкнуть зевак. Всё пропало вокруг Лёльки - звуки, краски, люди, солнце, дворец, и даже мерзенькое чувство страха притаилось до лучших времен, оставляя ей лишь татами, противника и его дзё. Как учил Отоваро. Как добивался Ерофеич. Как и должно быть.

Обормоту не ожидал такой прыти от неприятеля на пять лет младше его, но отбил и закружил вокруг, как акула, скаля зубы. Удар в голову - уход - ответный удар - парирование - финт - и снова удар. Перестук шестов, изредка перемежаемый мягкими ударами, достигавшими цели. Стук крови в ушах. Грохот сердца. Рвется дыхание. Какая-то неистовая сила ревет в груди, призывая наплевать на всё, бить, крушить, лупить, кусать - но годы тренировок берут свое. Осторожно. Быстро. Точно. Атака. Парирование. Уход.

Удар - и на лбу вамаясьца алеет ссадина. Тычок - и Лёлька летит на татами. Промедление - и она на ногах, с дзё как с копьем и оскаленными зубами.

Атака - уход - финт - контратака... Саднит ее бок. Кровь стекает по носу мальчишки. Взмах - уход - атака - тычок - финт - удар...

Осторожная поначалу карусель с каждым ударом - нанесенным и пропущенным - раскручивалась всё стремительней, превращая схватку в причудливый танец, живущий своей жизнью и логикой. Финт - взмах - зацеп - бросок... Обормоту шмякается на татами, как куль с конфетами, теряя оружие. Скорей!..

Лелька четко, как учил ее Иканай, обозначила удар в горло и отступила, перехватив дзё.

- Яри из клана Рукомото - иппон, - кто-то возглашает голосом бесстрастным, как крепостная стена, и радость победы охладевает. Столько деремся - и только один иппон?! А их надо три! Иппона мама!..

Еще пять секунд - и ему засчитают поражение! Проваляется или нет? Хоть бы, хоть бы, хоть бы... Раз... два... три...

Обормоту вскочил, скрипя зубами. Глаза, и без того не навыкате, превратились в щелочки-бойницы. Щурься-щурься, Обалдуй...

Под взглядом Обормоту - странным, сулящим то ли лёгкую смерть, то ли мучительную жизнь - она отступает еще дальше, давая ему занять позицию.

Спокойно. Дышать ровнее. Глядеть в оба. Наплевать на колено. Наплевать на бок. Наплевать на всё. Вперед!

Удар - уход - атака - промах - финт - уход - атака... Промах! Шест Обормоту огрел ее по спине. По кошачьи извернувшись, она выбросила свой дзё вперед - только суставы затрещали, развернулась, парируя - но оружие Обормоту врезалось в плечо, отбрасывая и сбивая с ног. Кувыркаясь по татами, она видела, как он кинулся к ней с дзё наперевес, как с копьем. Она метнулась вправо - и кончик шеста ткнулся рядом с ее щекой. Влево - и опустился, где только что была ее голова. Она рванулась, что было сил, уходя от нового удара, вскинула ноги в попытке вскочить - и ощутила, что пнула что-то твердое и вертикальное. В следующий миг кто-то шмякнулся в шаге от нее с отчетливым 'Йё!..'

Сбила Обормота!!!

Вспомнив первый урок Иканая, она резко вдохнула - и под пронзительный визг, раздирающий перепонки, дзё ее ткнулся вслепую во что-то твердое. Сегунёныш замычал - то ли от боли во лбу, то ли в ушах.

- Прекрати! - взвыл он. - Это не дао буси!

В ответ разъяренная Лёлька проорала что-то похожее на 'Дао хусим!', вскочила - и оказалась нос к носу с вамаясьцем. Шесты взметнулись одновременно - его в замахе, ее, перехваченный посередине, крутанулся как кленовое семечко, отбивая одним концом атаку - и припечатывая второй ко лбу Обормоту. Глаза его сошлись к переносице, пальцы разжались, шест опустился безвредно ей на плечо, а сам он мешком осел на татами.

'Ага! Так ему, гаду!' - была первая вспышка радости, тут же сменившаяся тихим ужасом: - 'А если я его убила?!'

- Обормот?.. - выронив дзё, бросилась она к нему, краем уха слыша, как кто-то выкрикнул про иппон дому Рукомото, как другой кто-то принялся отсчитывать секунды, как вопила где-то какая-то женщина. - Обалдуй? Образинчик?..

Мальчик лежал, не шевелясь. Она бросилась на колени, схватила его за запястье, смутно припоминая, что где-то там можно нащупать какой-то пульс, и что у мертвых он слабый, а у живых, вроде, то ли наоборот, то ли вообще нет, но чьи-то руки обняли ее за плечи, подняли и мягко, но непреклонно повлекли прочь.

- Он живой? Живой? - оборачивалась она непрестанно, но всё, что открывалось при этом ее взгляду - толчея вокруг предполагаемого места падения противника.

Те же руки опустили ее на колени и мягко тронули затылок, заставляя голову склониться.

- Яри из дома Рукомото благодарит сюсинов за беспристрастное судейство, - раздался голос Отоваро над ее ухом, и в первый раз она поглядела не за спину, а перед собой. Император лучился точно именинник, Вечные были непроницаемы, как каменные болванчики - хоть и каждый по-своему, военачальники хмурились и едва не рычали...

Лицом тайсёгуна можно было замораживать водопады.

- Поединок был равным и честным, Яри из клана Рукомото, - проговорил он после долгого молчания. - Мой сын не будет иметь к тебе претензий.

- Он живой? - вырвалось у нее то, что крутилось на языке.

- Полагаю да, - тонкие губы тайсёгуна изломились в брезгливой усмешке. - Хотя получив второе поражение подряд от противника младше его на пять лет я бы на его месте пожалел, чтобы меня там не убили.

- Он же ваш сын! - забыв обо всем, выпалила Лелька. - Как вы можете так говорить!

- Слабый не может наследовать бразды правления империей, тем более в такие бурные времена. А сыновей у меня хватает и помимо его. Пусть они младше, но не такие... неудачники.

- Он не неудачник! - сама не понимая, что и, самое главное, зачем она это говорит, девочка сердито ударила кулаком по коленке. - Он... Ему просто не повезло! Он очень хорошо дрался! Я - один сплошной синяк!

- Хорошо драться и побеждать - разные понятия, Яри-тян. Тебе это еще только предстоит понять.

Миномёто поднялся - взгляд отстраненный, лицо бесстрастное - и скрылся за раздвижной стеной дворца. Воеводы и Вечные, как нитки за иголкой, последовали за ним. Аудиенция была окончена. Лёка проводила их взглядом, кипя от возмущения, словно тайсёгун назвал неудачницей ее, и над ней посмеялся, а не над этим противным Обормотом... которого вдруг отчего-то, глупо и совершенно нелогично, стало жаль.

- Я с удовольствием наблюдал за вашей схваткой и на этот раз, Яри из Рукомото. Хотелось бы только полюбопытствовать, что есть дао Хусим? - Маяхата, один никуда не спешивший, словно повинуясь правилу 'последний пришел - последний ушел', приподнял вопросительно бровь.

Глаза Лёльки вытаращились - сперва от непонимания, потом от его противоположности.

- Э-э-э... это такое секретное учение в Лукоморье... которое учит... - с трудом подбирая слова, забормотала девочка, думая о том, какое дао прописали бы сейчас ей отец с матерью, - учит, что всё... обязательно будет так, как должно быть. Вот.

- Основатель этого дао познал дзынь, - одобрительно кивнул император, встал и принялся оправлять кимоно. Из-за отворота выскользнул веер и упал под ноги княжне.

- Вы уронили! - она подняла роскошную вещицу из тончайших ажурных пластинок, протянула Негасиме, но тот улыбнулся и покачал головой:

- Похоже, Отгоняющий Демонов Жары выбрал нового хозяина. Заботься о нем. Это тебе подарок за замечательный бой. Не так часто увидишь Шино носом в пыли.

- Благодарю вас, тэнно, - прижимая веер к груди, она поклонилась. Показалось Лёльке или нет, что в затылок ей впился, точно стилет, чей-то взор, полный ненависти и зависти?..

Продолжение располагается тут

 

 

 

Узнать новости, любопытные подробности создания Белого Света, посмотреть весь фан-арт, найти аудио-книги и просто пообщаться можно в официальной группе Белого Света :
во вконтакте

 

 

 

 

 

 

Узнать новости, любопытные подробности создания Белого Света, посмотреть весь фан-арт, найти аудиокниги и просто пообщаться можно в официальной группе Белого Света :
во вконтакте

 

 

 


Поделиться с друзьями


[1] Или вылавливать. Или отстреливать. Или заталкивать обратно в параллельные миры, особенно в те, которые принимать обратно мигрантов желанием не горели.

[2] А с некоторых пор и Агафонова.

[3] Или чего-то подозревающие, но от этого не легче.

[4] Предпоследнего - с тех же некоторых пор. Но, поскольку 'предпоследний маг-хранитель' звучало не так впечатляюще, как 'последний', всё с тех же некоторых пор Адалет этим эпитетом к своему титулу пользоваться перестал. И надо ли говорить, что его премудрие Агафоникус Великолепный тут же экспроприировал его для себя.

[5] И удивлялись, когда одного перевода оказывалось недостаточно.

[6] Пять окладов и тринадцатая зарплата, как минимум.

[7] Без особой надежды, что кто-то покусится на нее, просто для компании.

[8] Тут же попытавшийся заползти под диван. И только диван, будучи старым, глухим и подслеповатым, рассеянно что-то мычал себе под подушки и изредка притопывал в такт, сочиняя стихи.

[9] Как гордо назвал ее Агафон, собственноручно занимавшийся ее обустройством перед приездом гостей. Но поскольку руками работать он был не умелец и не любитель, да и времени объезжать базары и лавки в поисках детских товаров у него не было, то решил он прибегнуть к помощи магии. И особо впечатлительным особам, вроде родителей, было лучше не знать, чем - и какими - были предметы обстановки детской комнаты еще за час до их прибытия.

[10] На капустном поле.

[11] Может, больше не было поводов для испуга. А может, лишился чувств.

[12] А точнее, его отсутствием.

[13] Альтернативой был полет с невидимых ступенек на невидимую лестничную площадку.

[14] За первое место в списке боролись царица Елена, обожающая всё розовое и пушистое, и бабушка Фрося, старая царица, всегда находящая для внучки что-нибудь красивое, интересное или просто вкусное. Но поскольку перед поездкой к волшебникам Лёлька, играя в ляпки с кузенами в царских покоях, нечаянно пролила чернила на любимый царицын сарафан, а заодно на ее туфли, сорочку, новый роман Лючинды Карамелли, ковер, покрывало, подушку и перину, то розовую лохматую лягушенцию по справедливости придется присюрпризить всё-таки Елене Прекрасной, решила она.

[15] К такой стене прижаться ее пока не могло заставить ничто.

[16] Как правило, непонятно чем.

[17] К счастью, превратившихся в вату.

[18] По крайней мере, она надеялась, что это были чучела.

[19] Она была уже большой и понимала, что наши чародеи назывались 'волшебники', а вражеские - 'колдуны'.

[20] И чаще вытаращенными. А иногда и выпученными. Ее малолетнее царское высочество нередко производила такое воздействие на тех, кто пытался заставить ее делать то, что она не хотела.

[21] Выбирая тем победителя.

[22] Или как там говорила баба Фрося, когда сообщала внучке о возможных последствиях ее очередной шалости.

[23] Хотя против последнего лишения она не возражала. Читать ей и дома на уроках надоело.

[24] Которое избежать, конечно, можно - но позже, как прорек тот же авторитет.

[25] Может, он и рад был бы подбежать, но не позволяли досочки на веревочках и ножках как у скамейки, сходившие здесь за обувь.

[26] Вчера в логове магов он показался ей добрым и симпатичным. Наверное, в темноте не разглядела.

[27] Или невинной оскорбленности?

[28] На первый раз получились желтоволосые узамбарцы, на второй - черноволосые узамбарцы, на третий - желтоволосые вамаясьцы, поэтому на четвертый раз у магии просто не оставалось выбора.

[29] В первую очередь, имея в виду помощь, обычно оказываемую командой здоровых мужиков, вооруженных белыми халатами с трехаршинными рукавами.

[30] Изобретая походя несколько новых асан.

[31] Как назвала это царевна. Сам Чай именовал это 'попытаться соблюсти лицо', даже если у этого лица слюнки потекли при виде иноземных разносолов.

[32] Как хорошо наточенный меч.

[33] По ранам от ножей его супруги их опознать было очень легко.

[34] Сапогом под косточку.

[35] Искаженную обидой и изумлением физиономию.

[36] Кто из скромности, а кто - опасаясь получить ответ.

[37] Как ему казалось, по крайней мере.

[38] Если таковой при вскрытии крабов и существовал.

[39] С тех пор аплодировать дайданьцы стали всегда и по любому поводу: на свадьбах, родах, похоронах, отелах, в начале и окончании посевной. Они без устали рукоплескали всей семьей или селом богатому урожаю, вкусному обеду, удачному слову, красивому забору, чарующему закату, нежному рассвету и радуге. На вопросы удивленных чужаков, что это они такое делают и зачем, дайданьцы гордо отвечали: 'Так сам повелитель преисподней Янь Ван и его вельможи научили нас отгонять самых зловредных хуо-ди'. После этих слов, добротно приправленных рассказом о пребывании высокочтимых гостей (после которого, конечно, следовали громоподобные нескончаемые аплодисменты), рукоплескания как последний писк моды разлетелись по всей стране.

[40] Или, скорее, глубоких - памятуя место их предполагаемого проживания.

[41] Неожиданно. Да.

[42] 'Поздно', - мысленно прокомментировала Серафима.

[43] И мужей.

[44] 'От здорового ворона. И молодого. И не подмоченного дождем. И не поврежденного пухоедом. И не альбиноса', - машинально принялся уточнять мозг, испорченный логикой.

[45] 'До размера лося кабаны не растут', - тут же дотошно встрял мозг.

[46] 'Подушка - к простыне. Простыня - к матрасу. Матрас - к кровати. Кровать - к полу. Должно же быть хоть какое-то оправдание тому, что эта бестолковая голова не может сдвинуться ни на волос!'

[47] Ибо что может затмить красоту молодой шишки в свете половинной луны на склоне горы Семи Предзакатных Ветров, как сказал бы поэт.

[48] В смысле, давно знакомую.

[49] В смысле, не знавшую, что он назвал ее старой.

[50] Первая - похитить и съесть таньваньского монаха.

[51] Ну или попросить Лёльку это сделать.

[52] Или многооборотневый?

[53] Появляющиеся у всех, кто в первый раз говорил с Иваном дольше минуты.

[54] Красота была бы совершенной, если бы в ее стандарты включались шишки на лбу и молодые синяки в пол-лица.

[55] Куче тюфяков, наваленных на простую деревянную лежанку - для лиц невамаясьской национальности.

[56] А иногда сбивавшей других.

[57] Ее, если быть точным.

[58] Например, что Ори-тян против нее лично ничего не имеет.

[59] Сверху или снизу - девочка так и не решила.

[60] Она не знала, кто такой гей, но была почти уверена, что это муж героини книжки Кикимору Писаки - 'Пятьсот самураев до любимого, или дневники гейши'. А еще она была убеждена, что расстояние в Вамаяси измеряется в самураях.

 

[61] Или самых предприимчивых в нужный момент, что иногда бывает еще опаснее.

[62] К вопросу о предприимчивости в системе, которая продвигала пятого ученика на место четвертого, четвертого - на место третьего и так далее в порядке живой очереди по мере освобождения вакансии наверху.

[63] Хотя когда речь идет о предмете, пробывшем в комнате совета в течение нескольких веков, ни в чем нельзя быть уверенным.

[64] 'Опять на полтора лепестка больше, чем я люблю!'

[65] Хоть в чем-то Лёлька была права.

[66] Старое пришлось выбросить - от сливок, сметаны и повидла, падающих с пятого этажа хоть и не на него, но совсем рядом, дымчатый шелк так и не отстирался.

[67] Хорошо хоть перестала требовать плакать - после получасового слезопроливательного марафона княжич почувствовал к этому занятию стойкое отвращение.

[68] Хотя, возможно, если бы Чаёку наряд с названиями давала бы истории постройки некоторых сооружений с названиями такими возвышенными, что небо рядом с ними приходилось искать под ногами, то Ивановичи уделили бы им больше внимания. Так, Дворец Высшей Гармонии был построен для императрицы Западного дворца, потому что чуть раньше император подарил императрице Восточного дворца Дворец Полной Гармонии (по правде сказать, подарил, чтобы было куда послать, не теряя лица, но жёны ведь этого не знали). А Дворец Сохранения Гармонии император велел срочно воздвигнуть, когда вышеупомянутые женщины в пылу философского диспута чья гармония гармоничней, попортили друг дружке причёски и оборвали подолы кимоно. Дворцовый художник, ставший свидетелем этого обсуждения, 'поймал югэн', как было принято говорить в его кругу, и запечатлел всё в серии гравюр. Так появилось анимэ.

[69] 'Сразу видно, мандарин', - подумала Лёка.

[70] На природу тут было уже не свалить.

[71] Посидев несколько дней на меню из рыбы во всех ее проявлениях, Ярослав почувствовал солидарность с ними.

[72] Хоть и недалеко уплыл: улыбаться, как и хмуриться, было больно.

[73] В силу известных причин попытка увенчалась успехом лишь на пятьдесят процентов.

[74] И судя по размеру недостающих кусков - не древоточцами.

[75] Что при их количестве не составило труда.

[76] Или боенеспособности, что точнее.

[77] Хотя от правильности или усталости, вопросом оставалось вторым.

[78] От гордости.

[79] Похоже, урок, когда надо использовать магию, а когда - ведро с холодной водой, преподавали и в Вамаяси.

[80] Здесь и далее стихи Дмитрия Казанцева.

[81] При этих словах где-то в далекой Отрягии рука Аос, богини любви и красоты, непроизвольно потянулась к волшебному перу - писать срочный вызов Камэлю, с которым ее супруг свел знакомство за время долгих путешествий в поисках Наследников.

[82]Не то, чтобы они этот взгляд увидели и оценили, уткнувшись лбами в землю. Но и такое положение имеет свои преимущества: наиболее чувствительные дамы, пока лежали, сочинили стихи о возвышенных чувствах и бурных переживаниях, отраженных в ароматах лебеды и гусиной травки, каковыми поделились потом с подругами и завистницами, не имевшими возможности полежать носами в крапиву рядом с божественным микадо.

[83] Или особо неудачный - как посмотреть.

[84] И в конце концов преуспевшая.

[85] Не иначе как на историческую родину.

[86] Хотя, памятуя изречение Бруно Багинотского, сильные мира сего не опаздывают. Это все остальные приходят слишком рано.

[87] При каждом попадании ее взгляда в цель жертва вздрагивала и экстренно эвакуировалась на другую сторону - кто дорожки, кто беседки, а кто и Запретного города, в зависимости от близости нахождения на момент поражения.

[88] Хотя как поразить и в какое место, вопрос оставался открытым.

[89] Лёлька решила, в конце концов, что это были именно музыка и пение. Никто не стал бы мучить такое количество кошек так долго и одновременно.

[90] Вероятность достигала 100%.

[91] 'Есть домовой. Есть овинный. Есть дворовой. А я - библиотечный'.

[92] Шепотом.

[93] Мысленно. Конспирация превыше всего, и вообще, ноблесс оближ.

[94] На лукоморский вкус.

[95] Когда дело касалось пирожных - в настоящем или в будущем - с сообразительностью княжича Ярослава не могли тягаться даже Лёлька и Серафима вместе взятые.

[96] 'Хорошо, что всё было не так!' - и 'Жаль, что всё было не так!'.

[97] Хотя при обсуждении последнего пункта Лёка почувствовала себя дважды ущемленной. Во-первых, Яр не любил ее обожаемых креветок, а во-вторых, съедать столько пирожных, как он, да еще три раза в день она могла только под страхом смерти. К счастью - или несчастью - именно жизнь на кону и стояла, а еще ее немного примиряло с ситуацией то, что в это же время брат будет страдать без пирожных и есть ненавистных креветок.

[98] Хотя насчет хоровода она загнула.

[99] Зная Чаёку, они склонялись к первому варианту, но ставок делать не стали бы.

[100] Правда, от Вечного или сестры - вопрос открытый.

счетчик посещений


Популярное на LitNet.com Д.Деев "Я – другой 3"(ЛитРПГ) О.Дремлющий "Тектум. Дебют Легенды"(ЛитРПГ) И.Громов "Андердог"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) Кин "Новый мир. Цель - Выжить!"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Искажающие реальность-5"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) К.Демина "Разум победит"(Научная фантастика) У.Соболева "Пока смерть не обручит нас - 2"(Любовное фэнтези) С.Суббота "Наследница Драконов"(Любовное фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru Море счастья. Тайна ЛиАнгельский факультет. (Не) истинная пара. Эрато НуарЛюбовь на острове Буон. Olie-Моя другая половина. Лолита МороБоль и сладость твоих рук. ЭнкантаМиллионерша на выданье. Кларисса РисГостья Озерного Дома. Наталья РакшинаВальпургиева ночь. Ксения ЭшлиЧерный глаз. Проникновение. Ирина ГрачильеваПомни меня...1. Альбина Новохатько I
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"