Балбекин Александр Романович: другие произведения.

Блудливая Бестия

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
 Ваша оценка:

  - Шо б тя черти объялозяли! - в истоме хмурясь, успел прошептать Матвей Матвеевич, переворачиваясь на правый бок, в усердном желании вспоминая вызубренную с раннего детства молитву: "Отче наш...".
  
  "Вот зараза! Цапля одноногая, крылами, паскудь, машет, из ладоней щукой ускользает!"
  
  - Мельком так прошмыгнуло в мыслях, и улетучилось в пространстве скотского загона. Вернее, конского, где ныне в сторожах числился по ведомостям "нехилый старикан" - как его звали молодые удальцы, наездники из местного конезавода, а бабы теперь, втихаря нарекли, почему-то "Прихвостнем".
  
  Вообще-то, в прошлом, а лет, теперь, было Матвеевичу ближе к семидесяти, ладный юнец слыл лучшим жокеем в округе.
  
  Так и пребывал в юнцах лет до сорока пяти. И призов заработано немало, и кубков от хрусталя до меди, серебра и золота, завоеванных, под сотню будет. Теперь вот в углу покоятся, пониже икон, на лакированных дубовых полках, красующихся в избе. Пылью обросли из-за длительного не прикосновения к трофеям былой славы хозяина.
  
  Матрена-то его, краса ненаглядная года два уж как покинула этот мир, оставив вдового без присмотра, и ласк обольстительных.
  
  До старости в лобзаниях, страстных объятьях, чрезмерных ласках, как в молочной реке, упивались денно и нощно супруги сливочками, забавляя друг друга. Оттого, видать, и потомством не обзавелись - больно прилеплены были друг к дружке.
  
  Правда, в поселке иное мнение существовало в ту пору. Опять же, среди обитательниц местных, любви обоюдной не познавших.
  
  Зачастую, в тоске пребывающие, кривотолками завистливыми себя терзающие, засиделки сельские, в обиде неоглядной, выдумывали несусветные прозвища, и клички счастливым парам. Особенно, ухищрялись в случаях с чужаками - каковой и оказалась Матрена из соседнего села.
  
  "Комолой Матреной" - от завидок нарекли в первый же день невесту, пушащую жаром в белоснежном свадебном наряде, с волосами жгучими-цыганскими, и глазищами утомленно-пронзающими лаской, обилием тепла, таинственной скромностью, вроде бы, несказанной загадочности. Попросту, ресниц таких длиннющих, да густых ни у одной из претенденток поселочных и в помине не бывало.
  
  За то, что совета у поместного сообщества не было спрошено новоявленным женихом, в отместку прозвали Матвея:
  
  " Кобелем истомным", что в переводе на неизвестные им литературные изречения, вроде, как ярлык "Дон Жуана" прилепили местному герою-победителю в различных соревнованиях по конному спорту.
  
  Может, из-за казачьих усов, завитушками кверху торчащими?.. Но, скорее всего, из-за походки быстрой.
  Словно вороной при разминке, бывало, семенил по утренней росе да в вечерней мгле мимо окон и заборов поджарый наездник. Из окон тех, щелок заборных, частенько случалось, выглядывали любопытствующие особи противоположного пола, в тайне надеющиеся на обуздание скакуна, или, хотя бы, на временную остановку, ретивого, мимо дворов стремглав, мелькавшего ежедневно.
  
  Несуразица бывала в том, что стоило, когда остановиться лихому Матвеевичу на минуту, другую, поздороваться с соседкой, или дальней родственницей, так уж на весь поселок к обеду растрезвонят, мол, "Кобелина истомный" променял "Комолую Матрену", к примеру, на Лизку Четвертакову, гусыню неумытую, либо на Маньку Сверищагину, навозно-душистую.
  
  К концу дня вести напрямую доходили по беспроводному телеграфу до Матрены. А уж перед заходом солнца, как обычно, разборки семейные. После, как всегда, буйное примирение на пуховой перине - непременным атрибутом кованой кровати со стальными пружинами, что в подарок досталась владельцу от подмастерьев - заядлых любителей скачек.
  
  До сей поры тот дар красуется украшением посреди избы перед тюлевыми занавесками, облагораживая сельское жилище, виноградными гроздями и листьями почерневшими, но нержавеющими.
  
  Года два Матвеевич обходит стороной бесценный подарок, потому и подался в сторожа, что б ночки темные не коротать одиноко в бессоннице на терзающем его сердце драгоценном ложе.
  
  - Тварь, окаянная! Пошто волосья кобыльем хвостом вздымаешь до Небес?! Охоту у мужика, што ль энтим отбиваешь?! - подкручивая пожелтевший от курева левый ус, хмурясь от недовольства, пробурчал Матвеевич в тоскливой улыбке, обозревая налитые округлости, словно статуэтки, вылитой из восковых свечей, на глазах минуты три назад, вынырнувшей из стога сена, в сей час, обольстительно извивающейся царственной коброй, перед взором Матвеевича.
  
  - Прихвостень, кудлатый, не меня ж ожидал попутно в стогу?.. Глаз-то блудливых не отводи, не морщись в неприятии? - Провозгласила умиленно обнаженная пришелица из стога, в кокетливо сладострастном хохотке.
  
  - О тебе, Алин, по совести признаться, не помышлял в одночасье.
  
  - Матрешку Комолую забыть не в силах. О ней помыслы неугомонные... Чай, забыл наши версты перекрестные у Лукоморья, в стогах?.. Запамятовал, изменщик!
  
  - Приворотом надысь завлекла в сети колдовские. Таперча, спустя годА, прошедшие, ужо признайся.
  
  - Сознаюсь.
  
  - Другой коленкор.
  
  - Свой-то расширинь, что б доглядеть, ужо уладить по-людски начатое в колдовстве буйном?
  
  - Навроде, в приятностях рассталися во времячко былое по утру тады... - машинально, скидывая с себя фуфаку, и все остальное, будто в бреду, впившись удавом в гостью, несвязно бормотал взъерошенный Матвеевич.
  
  - Гусаком торчишь по-прежнему, кобелек обольстительный.
  
  - Плыви лебедушкой к кочерыжке стоячей, меж дремучих
  водорослей непроторенных.
  
  - Вспомнил, кобелек! Слово в слово протявкал на ночь глядя, провозглашенное признание у пруда, заросшего лилиями. Приворожил-то ты тем самым колдовством девицу невинную, позором покрыл на века. В колдовской загон определил.
  
  - Разя помышлял тады, кады в лес дремучий, сломя голову, борзового уволокла?
  
  - Я ли, премудрый? Кто это в щелку заборную мимоходом струей похотливой брызнул? Глаза невинной пожарным краном обескуражил?
  
  - Приспичило тады. Откуда было знать про девку складную, любопытствующую под забором энтим.
  
  - С молоду за истомным подглядывала. Три года в беспамятстве после пожарного крана маялась, будто бешеной очутилась.
  
  - Бабка твоя Аграфена никак колдуньей все же слыла в округе?
  
  - Потому ворожбу с ее слов и переняла в те годы. Однако возымело опосля.
  
  - Чего поминать, воспламенять уж пора... влепись- ка, как тады, бантиком в стожок, медком подслащенный, солью присыпанный, шо б аппетит не умолкал в причмокивании.
  
  - Под старость кропотливым остался, кобелек мудреный. Глянь-ка, сединкой припудрился невзначай, а сверлом кованым по-прежнему бетонку без напряга норовишь пробуравить.
  
  - Энто от избытка чувствительности, и от временного промежутка долговязого.
  
  - Паршивец ершистый, колючка репейная, измутолил до не вменяемости, ретивый кобель! Остановись на мгновение, поддерни уздечку, что б кобылка твоя ход замедлила... неравен час намылится впопыхах...издохнет перед барьерами.
  
  - Не дрейфь! Сама в узду напросилась. Таперича, скакай без воженной, гони, куда глаза глядят, особливо, на старт ко времени пребудь.
  
  - Неужто, не узрел - восковая я! От пыла да жару растаю вскорости!
  
  - Матрена моя, лебедушка-краса - неоглядная!
  
  - Алина я, полюбовница твоя из Лукоморья колдовского! Разя не углядел со слепу?
  
  ...Продрал глаза Матвеевич - никого вокруг. Огляделся по сторонам - пусто. Только в правом углу лампадка язычком пламенным образки тускло осеняет, да кубки, запыленные ели-ели отсвечивает.
  
  " Энто, шо же за сны проклятущие?! - промелькнуло вдруг в не проснувшихся окончательно мыслях:
  
  - "Отче наш, ижи иси и на Небеси" - в момент всплыла с детства зазубренная молитва.
  
  И на те Вам, как по волшебству, скрипнула дверь, из сеней явилась та самая Алина, что в сне прошедшем пребывала бесстыдно.
  
  Теперь уж неведомо - во сне ли?
  
  Потому как взбодренная молодуха лет под сорок, мраморной статуэткой к кованой кровати в яви зыбкой, словно лодочкой надувной, к рыбацкому бережку в потемках подплывала.
  
  - Охальник, ты беспутный, Матвеич, год целый на привязи держал кобылку...
  
  - Дык, я ж, про Матрену обязан был думать, тосковать непременно слезно, навроде, как за упокой, свечки выставлять, лампадку прижигать... Как-никак, сорок лет в энтой постели кувыркались.
  
  - Ноне, третий пошел посту затянувшемуся.
  
  - Получается, оскоромился...
  
  - Можа, осквернился?
  
  -Пошто ты эдак, Алина?
  
  - Не любой оказалась, гляжу.
  
  - Не скромничай понапрасну... Плыви, плыви к берегу... Дарственный он - бережок, из стали настоящей кованый, для двоих предназначенный... Один-то в его и сам не подплывал... часа ожидал укромного... вчерась, будто с опохмела, хватанул за пятак, как зайчонок несмышленый, пощипал губками шерстку, и вроде с перепугу, в нору темнящую заполз.
  
  - Право, Кобель истомный! Гроб-могила, знать, вороного исправит.
  
  - В энтом деле на кой ляд поправлять мужика?.. Пущай и там ужо царапает гробовую доску.
  
  - Удалец, кудряш, через чур преуспел.
  
  - Не шатайся по избе блудливой бестией... плыви ужо к причалу свому по-людски, как Богом и предопределено, стало быть.
  
  - Богом ли, окаянный?
  
  - Всяка любовь от Его, в том числе, и не насытная.
  
  На горизонте, в небесных просторах восходило округлым малиновым ободком оранжевое солнце, ослепляющими лучиками пробиралось сквозь тюлевые занавески, попадая на четырех угольное в инкрустированной рамочке зеркальце над изголовьем.
  
  Солнечные зайчики, играючи мелькали звездочками по взъерошенной постели, попадая на спинку кованой кровати с почерневшими виноградными гроздями, словно в танце подпрыгивали в такт, скрипучих стальных пружин.
  
  В курятнике кудахтала наседка. Вызывающе, на всю округу, пел оглашено петух, будто задором, оповещал соседей, мол, в нашем полку прибыло, хозяйкой молодой обзавелось подворье!
  
  Будет, кому и напоить, и во время подсыпать зерна, - не абы куда попало, - а в установленные некогда, заботливой хозяйкой, аккуратно встроенные вдоль кизяковых стен, кормушки, выдолбленные из дубового ствола долотом, промысловым, умелым хозяином, с закрученными вверх казачьими усами.
  
  Теперь, усы те казачьи, вроде, хохолка петушиного, щекоткой будоражили раскрасневшиеся пухлые щеки блудливой бестии, проникшей в избу вчерашним вечером под предводительством " Кобеля истомного"...
  
  В переводе на литературный язык - Дон Жуана, о котором не знамо - не ведомо было в том поселке.
  
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"