Баранов Николай Александрович: другие произведения.

Ярость. Зима 1237-38-го

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Творчество как воздух: VK, Telegram
Оценка: 9.23*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение романа о Батыевом нашествии. В процессе написания.

  Глава 1
  
   Конь, подчиняясь узде, взвился на дыбы и, развернувшись на задних ногах, встал на все четыре копыта. Встал тяжело - теряет силы коняшка. Олег тоже удержался в седле с трудом - и у него сил немного осталось. Надо спешить, или падет скакун, не донеся хозяина до врага. Вот они - враги, совсем близко. Хорошо видно в свете полной луны, как шпорят, скалящих зубы, лошадей, тянут луки... И слабость от потери крови, одолевающая Олега, куда-то отступила. Им овладела жажда боя. Желание продать свою жизнь подороже. Князь перекинул здоровой левой рукой щит из-за спины на грудь, потянул правой рукой меч из ножен. Движение отозвалось болью в правом плече, в котором застрял наконечник татарской стрелы. Махнул вправо-влево клинком. Ништо, терпеть можно! Оглянулся. Позади в ночной тьме, рассеиваемой бледным лунным светом, вздымая клубы снежной пыли, исчезали всадники - уходящие от погони соратники. Последний из них, обернувшись в седле, неотрывно смотрит на него. Ратьша... Прощай, брат! Нелегко терять тебе второго уже побратима. Олег сморгнул, внезапно застлавшие глаза слезы, и дал шпоры коню. Тот начал разбег. Тяжело идет. Но ничего - до татар, несущихся навстречу, рукой подать. Скакун набрал скорость. Алое княжеское корзно расправилось за плечами, захлопало на ветру. Вот они, первые враги впереди в десятке саженей. Почему-то не стреляют в него. Стрел жалеют? Олег Красный, скрипнув зубами от боли в правом плече, вскинул меч в готовности рубить врагов, но те раздались, объезжая сторонами русского князя. В следующий миг тот почувствовал, как на плечи ему упал волосяной аркан, соскользнул на шею, затянулся, не давая дышать. Олег напряг шею, дернул повод, пытаясь развернуть коня, махнул мечом, целя по веревке. Не дотянулся, вылетел из седла, грянулся спиной и головой о мерзлую землю. В глазах вспыхнуло, а потом все поглотила тьма.
   Сознание возвращалось с трудом. Когда Олег осознал, что, жив и дышит, он услышал голоса. Два голоса. Разговор шел негромко по-половецки. Сам Олег говорил на языке степняков плохо, но все понимал. Похоже, говорили о нем. Мол, без сознания уже десятый день. Выживет ли? Спрашивал первый голос, принадлежащий, судя по всему, человеку в возрасте. Второй, молодой, звонкий, вроде как женский, отвечал, что должен. Мол, глаза чувствуют свет, дыхание спокойно, биение сердца ровное, еще что-то. Второй голос говорил по-половецки не совсем правильно (это Олег понял даже с его знанием языка) с каким-то странным подсюсюкиванием.
   Не спеша открывать глаза, Олег принюхался. Пахло дымом, овчинными шкурами, кислым кобыльим молоком и еще чем-то неуловимым. Запах юрты - жилья степняков. Его ни с чем не спутаешь, если ощущал хоть раз. А Олег в половецких юртах бывал. Хоть и не часто. И только тут вспомнил, что случилось перед тем, как он лишился сознания: самоубийственная скачка навстречу преследующим татарам, волосяной аркан на шее, удар о землю... Так его не убили? Взяли в полон? Олег испытал одновременно радость и огорчение. Огорчение от того, что не получилось красиво погибнуть, врубясь в гущу врагов, как подобает витязю. Но радости, если по чести, было больше: жив! А раз жив, возможно родичам удастся выкупить его из полона, как всегда водилось в войнах с половцами и в своих усобицах.
   Голоса, тем временем, стихли. Олег услышал шуршание одежды, чужое дыхание на своем лице. Дыхание легкое, свежее. Прохладная рука легла на лоб, скользнула на шею, потом на грудь. Голую грудь. Похоже, он без одежды.
   - Очнулся, - сказал молодой голос. - Просто не открывает глаз. Боится, наверное.
   Боится? Он?! Олег открыл глаза, оперся руками о ложе, собираясь вскочить и доказать, что некого тут бояться русскому князю. Но плечо при движении пронзила боль, голова неудержимо закружилась, а к горлу подступила тошнота. Он упал обратно на ложе, чувствуя, как выступает пот на лбу и лице.
   - Ну-ну, бахадур, не так быстро, - это все тот же молодой голос. - Пришел в себя - хорошо. А до поправки тебе еще далеко. Полежи.
   Над ним склонилось лицо. Странное лицо. В неровном свете, мерцающем в юрте, его можно было неплохо рассмотреть. Матовая, чуть желтоватая кожа, высокий гладкий лоб, довольно широкие, но не портящие лица, скулы, поднятые к глазам. Глаза... Необычные глаза. Странный разрез. Не узковатые, как у некоторых половцев, вполне себе широкие, но какие-то круглые с высоко поднятым крутой дугой верхним веком. Темно-карие. Гладкие длинные с прямым пробором волосы цвета воронова крыла. И впрямь - женщина. Молодая. Но таких Олег никогда не видел. Монголка? Но у тех монголов, с которыми он имел дело, глаза узкие, скулы широченные. Нет, не похожа. Красива? Пожалуй. Но красотой непривычной. Кто она? Лекарка? В войске? Одна среди множества мужчин? Или, может, шаманка, как та старуха, что прибыла тогда в Рязань с посольством. Все может быть...
   Лицо лекарки, или шаманки исчезло и на его месте появилось лицо мужчины. И впрямь - немолод. В окладистой бороде изрядно седины. Голова обрита по половецкому обычаю. Но точно не половец. Те, хоть и изрядно перемешались за две сотни лет, с тех пор, как пришли в южные степи с окрестными народами, но лица их сохранили черты, не позволяющие их с кем-то спутать. Этот на вид больше всего походил на русского. И даже бритый череп тому не мешал.
   - Ну, здравствуй, племяш, - сказал бородатый по-русски.
   - Не припоминаю таких дядьев, - тяжело ворочая языком, отозвался Олег.
   - Дядька не родной. Должно, троюродный, если я правильно счел, - ухмыльнулся странный половчанин. - Глебом меня в свое время кликали. Глебом Владимировичем, князем Пронским. Слыхал?
   Глеб? Глеб Пронский? Братоубийца! У Олега аж дыхание сперло, потому ответил не сразу.
   - Слышно было, что сгинул ты в степи, - справившись с волнением, наконец выдавил он.
   Глеб Владимирович усмехнулся.
   - Сам я те слухи и распустил. Дабы мстителей со следа сбить. Сам же на восход ушел в глубь степей половецких. Там на восходе ведь тоже половцы живут. Верней, жили. Монголы их оттуда изрядно потеснили. Многих побили, а тех, что им покорились с насиженных мест погнали кого куда. Перемешали племена промеж собой, чтобы родственные курени друг от друга подальше были, не сговорились против монголов. Как там жил и что делал расскажу тебе попозжее - время у нас будет. А теперь поправляйся, сил набирайся. Циньская ведунья говорит - голову ты себе при падении здорово встряхнул. Хорошо, что жив остался. Ну и я помог: вначале-то, вишь, они сами хотели тебя живым взять - узнали по корзну, что княжеского рода пленник, а когда на следующий день ты в себя не пришел, хотели добить. Но со слов пленных, узнал я, кто ты есть и отговорил монголов добивать тебя беспамятного. Так что должник ты мой теперь. - Глеб хохотнул. - Ну, отдыхай, племяш, отдыхай.
   На месте нежданно обретенного дяди вновь показалась изящная головка лекарки, вернее, ведуньи, как сказал Глеб Владимирович.
   - Выпей это, - сказала она по-половецки и протянула Олегу глиняную плошку, дымящуюся ароматным парком.
   Он принял посудину здоровой левой рукой. Девушка приподняла прохладной ладошкой его голову, чтобы удобнее было пить. Олег отхлебнул, поморщился - горько.
   - Ничего, - улыбнулась та. - Терпи, полезно.
   Олег допил травяной взвар, откинулся на ложе. По телу разливалось приятное тепло. Потянуло в сон.
   - Спи, - погладила его по голове легкая рука. - Тебе нужно много спать.
   И он заснул.
  
   Сколько спал - бог весть. А проснулся от того, что ложе его качало и потряхивало. Открыл глаза, прислушался. Снаружи разносился стук копыт, скрип колес, конское ржание и людской говор. Светильник зажжен не был, но через щель входного полога внутрь юрты проникал тусклый свет зимнего дня. Олег, стараясь не опираться на больную руку, сел на ложе. Ложе оказалось низким. Строго говоря, это и не ложе было, а что-то вроде перины, набитой не пухом, а чем-то более жестким. Конским волосом? Вроде им половцы набивают свои лежаки. Ноги опустить оказалось некуда. Пришлось сесть, по-половецки, поджав ноги под себя. Голова все еще кружилась, но тошнить перестало. Плечо перевязано и почти не болит, если им не двигать. В общем, жить можно.
   В юрте кроме него никого не было. Очаг даже не дымился. От входа тянуло морозным воздухом. Покрывало соскользнуло с плеч, когда Олег поднялся. Оказалось, что он голый. Совсем. Если подумать, то понятно - десять дней без сознания, ходил под себя. Кто-то при этом убирал за ним, обмывал. Кто? Неужели та странная желтокожая девушка-знахарка? При мысли об этом Олег покраснел от стыда, зажмурился. Потом ему стало холодно, и он натянул на плечи покрывало.
   Еще раз прислушался. Да - юрта ехала. Интересно. У половцев таких юрт не водилось. Монгольская придумка? Наверное. Какая же должна везти ее повозка? Олег прикинул: в поперечнике это передвигающееся жилье сажени две с половиной, а то и все три. Широкая повозка. Такая не везде пройдет. Для степи с ее просторами оно, конечно, ничего, а вот для лесов и бездорожья Руси такая штука должна быть не слишком удобна. Далеко не уедет. Но едет же! Вот только где едет? Сколько он был без сознания? Вроде, его троюродный дядька говорил о десяти днях. Да потом он еще сколько-то спал... Пробились татары через засечную черту, или там еще идут бои? А, если пробились, стоит ли еще стольный град, или...? От мысли о страшном, что могло случиться, сжалось сердце. Ну, нет, утешил он себя - Рязань мощная крепость, она может держаться в осаде месяц и больше. А за это время должен подойти Юрий Владимирский. Надо быстрее приходить в себя и бежать из плена, помогать родному городу.
   Тем временем, шум снаружи усилился, словно они въехали в большое селение, или воинский лагерь. Гул голосов, рев, мычание, ржание, скрип, стук. Проехав еще немного, передвижная кибитка встала. По ходу движения возникла суета: голоса, воловий рев. Юрта пару раз дернулась. Понятно - распрягают упряжку. Надо бы выглянуть, осмотреться. Вот только выскакивать босиком на снег не сильно хочется, да еще красоваться перед врагами голому, прикрытому только покрывалом ему, русскому князю - недостойно. Надо подождать - кто-то в скором времени его да навестит. Вот тогда он и потребует свою одежду.
   Ждать пришлось недолго. В кибитку забралась богдийская ведунья. В собольем полушубке, собольей же шапке с острым кожаным верхом и в меховых штанах. На ногах теплые по виду сапожки непривычной формы. Щеки девушки раскраснелись. Порозовел и маленький носик. Она принесла в юрту запах мороза и дыма. Дым от костров в становище? Наверное.
   - Уже поднялся? - спросила ведунья. - Хорошо. Голова кружится? Тошнит?
   Олег покачал головой - почему-то не хотелось казаться перед ней слабым.
   - Неправда, - улыбнулась ведунья. - Голова кружиться должна. Ты же, кроме того, что встряхнул ее, еще и не ел одиннадцать дней. Слабость чувствуешь? Попробуй встать. Помочь?
   Олег мотнул головой и попытался подняться на ноги, прикрывая чресла покрывалом. Его мотнуло в сторону. Девушка подставила плечо. Олег приобнял знахарку и удержался на дрожащих ногах. Правда, выпустил при этом покрывало, которое соскользнуло на пол кибитки. Он попытался прикрыть срам ладонью. Чертова ведунья хихикнула, как девчонка. Потом посерьезнела, сказала:
   - Ты зря стесняешься. Все, что ты пытаешься спрятать, я уже видела, когда ухаживала за тобой беспамятным. Давай осторожно присядем.
   Она усадила Олега на ложе, сама присела рядом на корточки. Потрогала его лоб, заглянула в глаза, осмотрела повязку на плече. Кажется, осталась довольна. Олег натянул на себя покрывало, спросил, стараясь не сильно коверкать половецкие слова и ставить их в должном порядке:
   - Где моя одежда? Верни ее. Негоже русскому князю нагишом, как младню несмышленому срамом светить.
   Несколько слов он произнес по-русски, но ведунья поняла. Молча поднялась на ноги, в три шага пересекла юрту, покопалась в куче рухляди, извлекла кожаный мешок, распустила на нем тесемки и вытряхнула к его ногам кучу одежды, в которой Олег узнал свои вещи. Он дотянулся до тряпок, разобрал. Вся одежа в наличии, вплоть до исподнего. Почищена, отстирана от крови, заштопана. Не видно было только княжеского корзна. Ну да бог с ним. Не вставая на ноги, он отвернулся от ведуньи, трясущимися руками натянул исподние порты, рубаху, верхние штаны. Облегченно вздохнул, вытер пот, выступивший на лбу от такого малого усилия. Уже не спеша, намотал выстиранные теплые портянки, натянул сапоги. Вот теперь другое дело. Повернулся к девушке. Та улыбалась. Хорошо. По-доброму. Спросила:
   - Есть хочешь?
   Олег прислушался к себе. Есть не хотелось. Совсем. При мысли о еде даже подташнивало. Он отрицательно мотнул головой. Лицо богдийки стало озабоченным.
   - Плохо, - сказала она. - Не совсем еще поправился. Да и не ел долго - отвык. А поесть надо. Пусть через силу. Хоть немного.
   - Ну, раз надо... - с неохотой протянул Олег.
   Ведунья подошла к выходу из юрты, откинула полог, крикнула что-то на незнакомом языке. Вернулась обратно, присела рядом с Олегом. Совсем скоро в юрту вошла женщина средних лет. Похоже, половчанка. В руках она несла глиняную миску, парящую чем-то вкусно пахнущим, ложку и большой ломоть хлеба. Протянула еду Олегу. Он принял миску, заглянул, понюхал. Юшка. Из курицы, судя по запаху. Золотисто-желтого цвета с блестками жира поверху. В животе забурлило. Попробуем, раз так. Поставил миску на кошму рядом с лежаком, черпнул ложкой, хлебнул. Ничего, вроде. Откусил от ломтя, хлебнул еще. Не заметил, как выхлебал все. Доел и краюху. Мало. Еще бы! Озвучил желание своей лекарше.
   - Нельзя много, - покачала та головой. - Живот заболит. Немного погодя, дам еще.
   Ну, нельзя, так нельзя.
   - А выйти погулять можно? - задал Олег следующий вопрос.
   - Лучше еще немного поспать.
   Показалось, или и впрямь девушка слегка нахмурилась, прежде чем ответить ему. Спать не хотелось, но лучше слушаться - чем быстрее он поправится, тем быстрее можно попытаться сбежать. Он прилег на лежак, сунул тюфяк под голову.
   - Можешь посидеть со мной, рассказать, что случилось, пока я был без памяти? - эту фразу на половецком получилось произнести быстрее и увереннее, чем первую.
   Богдийка покачала головой.
   - Пусть о происшедшем тебе расскажет твой дядя.
   - Ну тогда просто посиди, - чувствуя себя капризным дитятей, попросил Олег.
   Девушка вздохнула, пожала плечами - мол, ну что тут поделаешь, и присела у ожа, ,0скрестив ноги по-половецки.
   - Как тебя зовут? - помолчав немного, спросил Олег.
   - Джи, - ответила она.
   - Что означает твое имя?
   - Чистая, - улыбнулась она, показав жемчужные зубы.
   - А меня зовут Олег, - прижал переяславский князь руку к груди. - Имя это пришло к нам с севера и значит - священный. - Он с трудом вспомнил соответствующее половецкое слово. - Я удельный князь одной из земель Рязанского княжества.
   Последние слова Олег произнес с понятной гордостью. И вновь показалось, что на лицо лекарки набежало темное облачко, но он не придал этому особого значения.
   На него как-то быстро навалилась сонливость. Олег еще пытался что-то рассказать Джи о себе. Та слушала и улыбалась. Язык заплетался. Половецкие слова подбирались с трудом, и Олег не заметил, как перешел на русский. А богдийка продолжала слушать и улыбаться... Веки сомкнулись и переяславский князь уснул.
  
   В следующее свое пробуждение Олег почувствовал, что сил у него заметно прибавилось. Голова не кружилось, не тошнило, хотелось есть. Тьму в юрте рассеивал слабый светоч, стоящий в голове лежака, на котором спал Олег. На улице ночь? Он приподнялся на локте, огляделся. Посредине юрты тлел редкими угольями, очаг. От него вверх, к чернеющему в крыше юрты дымовому отверстию, поднималась тонкая струйка дыма. У дальней стенки сидела давешняя половчанка, та, что приносила в прошлое пробуждение еду. Сидела, клевала носом. Но стоило Олегу шевельнуться, как она тут же встрепенулась, легко поднялась на ноги, приблизилась к ложу, спросила, поклонившись:
   - Что желает господин?
   Что желает? Основным было желание сходить по-маленькому. Об этом он и сказал.
   - Покажешь, где тут у вас отхожее место? - добавил в конце.
   - Я дам горшок и выйду, чтобы не смущать, - ответила служанка. - До отхожего места далеко, а госпожа Джи предупредила, что выходить на улицу вам пока рано.
   С этими словами она вытащила откуда-то глиняный горшок и быстро выскользнула из кибитки. По завершении князем нужных дел половчанка принесла еду. На этот раз в миске с юшкой плавал небольшой кусочек куриной грудки. Опять еды показалось мало, но просить добавки Олег не стал - понимал, что дают так мало по распоряжению богдийской знахарки.
   - А где твоя госпожа? - спросил он, дохлебав из миски и собрав последние крошки хлеба.
   - Спит в соседней кибитке, - ответила половчанка. - На улице раннее утро. Даже не светает.
   Служанка еще не закончила говорить, а входной полог распахнулся и в юрту вошла Джи. Свежая, не заспанная. Она быстро осмотрела Олега и, судя по выражению лица, осталась весьма довольна.
   - Если хочешь еще поесть, я распоряжусь - можно, - сказала Джи.
   - Не откажусь, - проглотил слюну Олег.
   Богдийка что-то сказала служанке. Та вышла из юрты и скоро вернулась с круглым медным подносом, на котором стояло две миски, тарелка с нарезанными ломтями хлеба и кувшин. По виду серебряный. Одна миска оказалась с каким-то варевом, а вторая с ломтями вареного мяса. Серебряный кувшин с крышкой был наполнен красным вином. Где-то на половину. Понятно - ему пока больше нельзя. Олег съел все. Наполнил поданную служанкой чашу вином.
   - Красное вино восстановит потерянную тобой кровь, - сказала Джи, когда он плеснул рубиновой струей в фарфоровую пиалу.
   - Может быть присоединишься? - кивнул Олег на кувшин.
   - Нет, - качнула головой богдийка. - Я не пью вина.
   - Ты магометанка?
  - Нет, - улыбнулась девушка.
   Хмель ударил в голову быстро, хотя выпил Олег совсем немного. Захотелось расспросить прекрасную лекарку о ней самой. Поначалу та отвечала на расспросы русского князя не слишком охотно. Но потом понемногу разговорилась. Оказалось, что семья ее родом из Северной богдийской империи Цинь. Причем происходит из коренного ее населения - киданей. Отец - знаменитый лекарь, во время войны Цинь с монголами попал в плен, но, благодаря своему таланту, возвысился и стал придворным врачом царевича Бату. Когда тот отправился к своему старшему брату Орду в отцовский улус, в коренное стойбище, расположенное на дальнем западе в устье реки Итиль, отец со всей семьей последовал за ним. Поскольку детей мужского пола лекарь не имел, он вынужден был передавать свои знания двум дочерям-погодкам. Обе оказались талантливы во врачебном деле и не посрамили знаменитого родителя, достигнув в искусстве врачевания больших высот, присовокупив к нему толику колдовства, передававшегося в их роду уже по женской линии.
   - Так ты еще и колдунья? - не удержался от вопроса Олег.
   - Совсем немного, - скромно потупилась Джи.
   - А где же твоя сестра?
   - Она осталась в главной ставке хана Бату в низовьях Итиля. Там живет семья джихангира и его братьев. Их тоже кто-то должен лечить.
   - Ты сказала, что у Бату есть старший брат, - задал следующий, заинтересовавший его вопрос, Олег. - А почему главным стал не он?
   - Бату джихангир Западного похода, назначенный самим каганом, - пояснила Джи. - В этом походе ему подчиняются, кроме его родных братьев еще восемь царевичей-чингизидов. Один из них даже является старшим сыном и наследником нынешнего великого кагана Угедея. Имя его - Гуюк. Такой чести Бату удостоен за его военный талант, который он показал в войнах, в которых участвовал. Хотя, советником и ближним помощником к нему приставлен лучший монгольский полководец Субедей-Багатур. Что касается старшинства в улусе Джучи - родовом владении Джучидов, то старший брат Бату добровольно передал ему бразды правления улусом. Орду никогда не был властолюбивым. Да и большим умом он не блещет.
   Последние слова Джи произнесла заговорщическим шепотом, с лукавой улыбкой. Олег улыбнулся в ответ, мотая на ус сведения, излагаемые богдийкой: кто знает - может и пригодится это в будущем. Война с монголами, судя по всему, будет долгой. Не на год пришли сюда враги - на годы, если не на десятилетия.
   В юрте было тепло и Джи во время рассказа сбросила с себя полушубок и меховые штаны, оставшись в длиннополом запашном одеянии из золотистого шелка, стянутом широким, шитым чем-то вроде бисера, поясом. Под полами одеяния были видны штаны голубой тоже шелковой ткани свободного кроя. Стройная точеная шея, едва прикрытая невысоким воротом, нежное лицо с персиковым румянцем невольно приковывали взгляд. Олег одергивал себя, запрещая слишком уж откровенно пялиться на богдийку. Но постоянно ловил себя на том, что снова пялится. Ко всему от девушки исходил приятный запах. Травяной горьковатый и еще какой-то незнакомый, заставляющий раздуваться ноздри.
   Видно и впрямь выздоровел, внутренне усмехнулся Олег, раз на эту странную непривычного вида девицу кобелиную стойку делаю. Или всему виной то, что нет у него уж год постоянной женщины. Молодая жена Олега, с которой они прожили два года, умерла родами год с лишком назад. Год он честно держал траур. В последнее же время тискал по временам теремных девок - молодая плоть требовала своего. Но девки - это девки. Безотказные, ждущие подачек за то, что угодили господину. Родичи уже начинали пару раз разговор о новой женитьбе. Сам Олег был, в общем, не против повторного брака, но найти хорошую невесту дело не простое и не быстрое. Так до самой войны с татарами ее и не подобрали. А тут, вишь, вон какая птица! Красива непривычной красотой, держит себя, куда там княжнам, которых Олег видывал не мало.
   Переяславский князь в очередной раз отвел глаза от ямки между ключицами богдийки, поймав слегка насмешливый взгляд своей собеседницы. Та примолкла, прекратив рассказ. Возникло неловкое молчание. Олег кашлянул, злясь на себя. Потом потребовал, уже раздражаясь на свою целительницу:
   - Хочу свежим воздухом подышать. От него, чаю, и на поправку быстрее пойду. Позволишь?
   На лицо Джи в который уже раз набежала тень.
   - Не надо бы тебе сейчас выходить, - сказала она, помолчав. - Хуже может стать.
   - Хуже мне будет в этой духоте и вони, - грубовато получилось, но злость на себя и окружающих рвалась наружу. Особым терпением и сдержанностью Олег никогда похвастаться не мог.
   - Ну, что ж, - вздохнула Джи. - Но пообещай держать себя в руках и не делать глупостей, после того, что увидишь. Помни: вокруг кибитки воины, приставленные охранять тебя.
   - Это я понимаю, - кивнул Олег, немного успокаиваясь. - А, что такого я там на улице увижу, от чего могу наделать глупостей?
   Последняя фраза получилась путанной, и он не был уверен, что богдийка поняла его половецкий. Но она, видно, поняла. Пожала плечами.
   - Сходи и посмотри, ты же этого хочешь, - от голоса ее повеяло холодом, от которого Олегу захотелось поежиться. Но, если уж там снаружи его ждет что-то нехорошее, страшное, так уж лучше увидеть это поскорее - он всегда старался идти навстречу возможной опасности без раздумий и промедления.
   - Тогда - пошел, - встал он со своего ложа.
   - Оденься, - голос Джи немного потеплел. В нем даже прозвучала забота. - На улице морозно.
   Морозом воина не испугать. Но к чему добавлять к нынешним болячкам еще и простуду? Олег облачился в свою теплую одежду, так и лежащую рядом неряшливой кучей, двинулся к выходу из юрты. Встал перед ним, собираясь с духом. Потом решительно распахнул полог.
   На улице уже рассвело, но солнце из-за макушек ближнего леса еще не поднялось, только окрасило эти макушки розовым. Между юртой, из которой вышел Олег, и опушкой леса, из-за которого поднималось солнце, раскинулся громадный стан, каких он никогда не видывал. Юрты, шатры, палатки самого разного вида и цвета, уходящие уменьшающимися холмиками к лесу, дымы костров, поднимающихся в небо. Люди. Кто-то из них занимался растопкой костров, кто-то подтаскивал дрова, другие набивали котлы чистым снегом и вешали их над огнем, в разных направлениях гарцевали конные. Над всем этим стоял гул от человеческих голосов, ржания коней, рева быков.
   Татарский стан. Понятно. Огромный. Это он должен был поразить и расстроить Олега? Плохо же думает о нем богдийка. Таким русского витязя не удивить и не напугать. Юрта, как уже было сказано, стояла на широкой повозке. Ко входу кто-то из обслуги прислонил коротенькую дощатую лесенку, по которой Олег спустился на истоптанный снег. Морозец жал, но после духоты юрты воздух показался вкусным и ядреным, хоть и сдобренным дымом костров. Правда, голова после пары вздохов заметно закружилась. Но не сильно, терпимо. Позади послышался скрип ступенек. Переяславский князь оглянулся. По лесенке спускалась Джи. На плечи ее был накинут соболий полушубок.
   - Из-за этого, ты думала, я расстроюсь? - обвел рукой Олег, раскинувшийся перед ними неохватный взглядом, стан.
   Джи покачала головой. Сказала негромко:
   - Оглянись.
   - Уже оглянулся, - усмехнулся Олег. - На тебя.
   - Обойди юрту и взгляни на закат, - голос богдийки прозвучал совсем глухо.
   - Что ж, - продолжая улыбаться, он повернул направо и сделал несколько шагов, обходя юрту кругом.
   Перед ним открылась закатная сторона, скрытая до сих пор высоко стоящей на повозке, кибиткой. И у Олега захолонуло сердце. Перед ним раскинулся до боли знакомый город. Стольный город Рязанского княжества, знакомый с детства. В напольной стене города, казавшейся всегда такой неприступной, зияли проломы, воротные башни порушены и дымятся, а над самим городом поднимались под розовеющие облака клубы дыма от многочисленных пожаров.
   В выломанных воротах города мелкими мурашами сновали люди. Татары и русские вперемешку. Русские, ставшие теперь пленниками, под присмотром завоевателей тащили на себе мешки и узлы с добычей. Их было не слишком много. Тащили добычу и татары. Конные и пешие. Из ворот тянулись тяжело груженные повозки.
   - Зерно, - голос над левым ухом заставил вздрогнуть. Олег повернул голову. Рядом с ним стоял Глеб Владимирович. - В повозках зерно, - пояснил тот. - Это добро татары вывозят в первую очередь. Хоть из городов, хоть из сел, или весей. Войску и коням кормиться надо. В обозе прокорм на такую ораву не увезешь. После зерна тащат всякий овощ. Сами они репу-капусту-свеклу не больно-то едят. Больше для тех же лошадей. Скотину на мясо то ж в стан гонят.
   Голос троюродного дяди заставил отступить оцепенение, охватившее Олега при виде страшной картины гибели родного города. Он потер лицо ладонями, спросил глухим голосом:
   - Когда пал город?
   - Столичный город позавчера, средний вчера днем. А Кром сдали к вчерашнему вечеру. Вот с тех пор татарва и веселиться.
   - Смотрю, не больно ты радуешься победе своих новых друзей, дядюшка? - заметил Олег.
   - Так свои, все же, племянничек, - погладил бороду, бывший пронский князь. - Болит за них сердце-то.
   - Я уж думал, забыл ты, кто свой, кто чужой за столько-то лет. Да и предавать смерти лютой своих тебе не привыкать. Не просто своих - родичей кровных.
   Глеб Владимирович нахмурил кустистые брови, засопел гневно. Сказал.
   - Дела то прошлые, племяш. Не стоит их поминать. Коль и был я в чем виноват, господь меня за то наказал - живу уж третий десяток лет безродный, надеясь на милость поганых.
   - А чего же ты к врагам нашим теперь прислонился?
   - Не знаешь ты, Олег, что это такое - тоска по земле родной. Чтобы вернуться сюда я бы и дьяволу душу продал. Да и не слишком большую цену запросили с меня за то монголы - дороги им показываю, слабые места городов, советы даю, коль спрашивают.
   - И чего же взамен они тебе посулили?
   - А немного-немало, княжество Пронское. Буду там сам себе князем. Ну, монголам легкую дань давать - десятину. А за это они военной силой мне помогут, коль обиды от врагов терпеть буду.
   От продолжения разговора их отвлекли крики, раздавшиеся справа из неглубокой ложбины, не занятой шатрами и палатками, находящейся в паре сотен саженей. Оба обернулись в ту сторону. Там по дну ложбины металась небольшая толпа русских пленников, одетых в рванину с лицами черными от холода и голода. Выбраться наверх им не давали татары, вставшие по краям ложбины, колющие копьями тех, кто пытался карабкаться по склонам. А посреди толпы гарцевало полтора десятка всадников, рубивших пленников саблями направо и налево.
   - Что!? Что они творят!? - воскликнул Олег, сжав кулаки.
   - Это? - отозвался Глеб Владимирович. - Это они рубят тех, кто уже не может работать. Обессилевших. Гнать их к следующему городу без толку - все равно перемрут. Вот и рубят.
   - А просто отпустить? - Олег смотрел, не отрывая глаз, как гибнут его соплеменники.
   - Отпустить? - удивился бывший пронский князь. - Не таковы татары. Рабов они не отпускают.
   Не в силах сдержаться, Олег сделал несколько шагов в сторону гибнувших Рязанцев. На плечо ему легла тяжелая рука дяди.
   - Не надо этого делать, племяш. Думаешь, я с легким сердцем на все это смотрю? Нет. И мне родичей жалко. Вот только против силы не попрешь. Быстро сам с перерезанным горлом окажешься. Так что укрепи сердце и терпи.
   - Терпеть!? - Олег рванулся, пытаясь освободиться от руки Глеба Владимировича. Но хватка дядюшки оказалась поистине железной.
   - Не глупи, племяш. Ничем ты им не поможешь, - голос его посуровел.
   Олег еще раз дернулся, но почувствовал - бесполезно. Он настолько он ослаб, что в силе сейчас ему с Глебом Владимировичем не тягаться. Тем временем, в ложбине что-то пошло не так. Части пленников удалось прорваться сквозь татар, огораживающих избиваемую толпу. Человек тридцать, видимо еще сохранивших кое-какие силы, умноженные страхом смерти, бросились бежать как раз в сторону Олега и его дяди. За ними с веселым гиканьем поскакало пяток всадников. Настигли бегущих они быстро. Сверкание сабель и невольники начали падать один за другим. Но для пяти преследующих татар их оказалось, все же, многовато. Те просто не успевали быстро рубить бегущих.
   И получилось так, что пятеро обреченных Рязанцев почти добрались, до дяди и племянника, наблюдающих за всем этим. Четверо мужчин и женщина. Женщине помогал бежать один из мужиков. До беглецов оставалась пара десятков саженей, когда их настигли преследователи. Трое мужиков сразу упали с разрубленными головами, орошая снег красным. Четвертый, помогавший бежать женщине, толкнул ее вперед, сам развернулся к ближнему, скачущему к ним татарину, пригнулся, прыгнул, пытаясь добраться до того, стащить с седла, но всадник дернул узду и нападавший был сбит грудью коня. Татарин согнулся в седле и полоснул лежащего клинком поперек груди. Выпрямился, огляделся. Впереди бежала одна женщина. Четверо его соплеменников разворачивали коней, оставив последнюю жертву на него. Татарин оскалился и направил коня вслед за женщиной, которая и не бежала уже, а плелась, едва переставляя ноги, запалено дыша открытым ртом.
   Между ней и Олегом с Глебом Владимировичем оставалось едва десяток саженей. Олег снова рванулся - помочь, заслонить собой несчастную. И опять не смог вырвать плеча, из стиснувших его до боли, пальцев дяди. А татарин не спешил, подъехал к беглянке слева, примерился, взмахнул саблей и, ухнув по-молодецки, развалил женщину наполы от правого плеча почти до пояса. Крутнул саблей, стряхивая кровь, сунул ее в ножны, начал разворачивать лошадь. Все это произошло буквально в пяти саженях перед Олегом и держащими его Глебом Владимировичем. Олег, при виде всего этого, страшно вскрикнул, рванулся и вырвался-таки из рук дядюшки. На ватных ногах подбежал к татарину, вцепился ему в бедро, стараясь стащить с седла, чтобы потом добраться до горла пальцами, зубами. Всадник даже не стал вытаскивать саблю из ножен. Просто ударил его в грудь ногой в стремени. Олег упал. Попытался вскочить вновь, но на него уже навалился дядя, крича что-то наезжающему на них конем татарину и показывая тому блестящую начищенной медью пластинку. Татарин недовольно скривился, развернул лошадь и поскакал к своим. Олег какое-то время еще пытался вырваться из медвежьих объятий Глеба Владимировича. Потом голова его закружилась, в глазах потемнело, и он лишился чувств.
  
  Глава 2
  
   Тучи ворон, то поднимающиеся под белесо-серые жидкие облака, то опускающиеся к земле и скрывающиеся за уцелевшими стенами Рязани, Ратьша со спутниками увидели издалека с одного из редких холмов Заочья, встретившегося им на пути. Кажется, именно тогда Ратислав впервые в жизни почувствовал свое сердце, ощутимо екнувшее в груди. До города добрались еще через пару часов. Пересекли по льду Оку, въехали в город через Южные ворота. Татары так и не сумели их разбить. Уже потом, когда грабили город, они изнутри распахнули створки, чтобы беспрепятственно выносить награбленное. Полусожженный, покосившийся таран, стоял сбоку от наружных ворот, видимо, сдвинутый находниками с дороги, чтобы не мешал.
   Проехали внутренние ворота, въехали в город. Здесь царила жуткая тишина. В ноздри ударил кисловатый запах пожарища, смешанный с запахом горелого мяса. Трупы стали попадаться еще на въезде, полуголые, или совсем голые, с выклеванными вороньем глазами и расклеванными лицами, скалящимися на небо освобожденными от плоти зубами, припорошенные снегом, изрядно сдобренным пеплом и сажей.
   Въехав в город, свернули налево, оставляя справа громаду Успенского собора. Тот внешне почти не пострадал, только видно было: створки дверей главного входа сорваны и золоченая медь с них ободрана. Видно, подумали татарове, что настоящим золотом обиты двери.
   Улица пошла на подъем. Бревенчатую вымостку пересекали снежные переметы. Невысокие, не мешающие ходу коней. Проехали незастроенную часть города, пошли дворы. Вернее, их остатки. Видимо, вынеся из города все ценное, татары подожгли то, что к тому времени еще не сгорело. Но и в этом, все сжигающем пламени кое-что уцелело - некоторые дворы огонь каким-то чудом обошел.
   Здесь в застроенной части трупы стали попадаться еще чаще. Обожравшиеся мертвечиной вороны при приближении всадников, неохотно взлетали, тяжело взмахивая крыльями. Отбегали сытые, с отвисшими животами, собаки, виновато поджимая хвосты. Ратислав, чтобы не видеть всего этого, прикрыл глаза - умный Буян шел сам, без понуканий. А Ратьша вспоминал события, прошедшие со времени их чудесного спасения из осажденного города.
  
   После смерти княжича Андрея он беспробудно пил. Пил, как никогда в своей жизни. Стоило ему чуть-чуть начать трезветь, как перед мысленным взором возникали лица Федора, Андрея, Великого князя и княгини, Могуты, других мертвых ныне друзей и знакомцев. Но чаще всего виделось лицо Евпраксии, то веселое, как в лучшие времена, то строгое, то в слезах... Нездешние глаза ее смотрели в самую душу, губы шептали: 'почему, Ратьша, почему ты не спас меня, мое дитя, моего супруга, всех людей Рязани'? И Ратьша опять пил. Пил, чтобы ушли эти лица. Ушли в Вечный Покой, который они заслужили своей страшной смертью. И, чтобы дали покой ему - боярину Ратиславу, который делал все, чтобы спасти их. Но не спас... Не смог... Не сумел...
   Из запоя его вывела мамка. Мамка Меланья. Она появилась в стане беженцев в самом конце его недельной пьянки. Оказалось, что мамка вместе с жителями его усадьбы и сельца Крепи хоронилась неподалеку от Спаса Рязанского, так стали называть место, где укрылись рязанские беженцы. Откуда появилось такое название, бог весть. То ли, потому что место это спасло столько народу, то ли по главной иконе Спасского собора, которую вынес один из слуг божьих, присоединившийся к ним в памятную ночь их прорыва из Рязани. Икона эта теперь стояла посереди стана, в наскоро срубленной часовенке.
   Мамка появилась в землянке, в которой поселился Ратьша, ближе к полудню, как раз в то время, когда начинающий трезветь Ратислав собрался приложиться к корчаге с медовухой, добытой Первушей в расположенной неподалеку мерьской веси. Меланья решительно выхватила из трясущихся рук боярина тяжелую корчагу, отдала ее, стоящему в углу землянки, растерянному от неожиданного вторжения, Первуше, пристально глянула в мутные глаза Ратьши, спросила укоризненно:
   - И не стыдно?
   И Ратиславу, глядя в светлые глаза мамки, впрямь, стало стыдно: чего это он раскис? Враг топчет родную землю, убивает, насилует, грабит еще живых ее обитателей, а он никак не может расстаться с мертвыми.
   - Заканчивай с этой отравой, - не попросила, приказала Меланья. - С сего дня пьешь только воду, сбитень и взвары, которыми буду тебя отпаивать.
   Мамка окинула его взглядом с ног до головы, процедила:
   - А отощал-то... Не ел, поди, ничего целую седмицу. А ты куда смотрел? - это она уже грозно к Первуше.
   Парень посмотрел на присмиревшего под взглядом мамки боярина, перевел взгляд снова на Меланью, понял, кто теперь в доме хозяин, отозвался виновато:
   - Так потчевал его всяким. Не ест. Закусит только чутка и опять пить. Пробовал уговаривать - без толку. Только тумаков заработал.
   - Плохо потчевал, должно, - проворчала Меланья, уже не так грозно.
   В двери землянки вошел Годеня. Рука у него все еще висела на перевязи - не быстро заживала рана от татарской стрелы, полученная им при прорыве из города. Следом зашел Воеслав. Его Ратьша, перед тем как удариться в пьянство, взял под свою руку меченошей. Оба они тоже заметно сробели при виде разбушевавшейся мамки боярина.
   - А ну, тащите дрова, топите очаг! - начала распоряжаться Меланья. - У землянки вьючная лошадь. Снимайте вьюки, тащите сюда, воду кипятите.
   Меченоши, не сказав ни слова против, метнулись исполнять распоряжения. Мамка же подсела на лежанку к Ратиславу, ощупала ему голову, безошибочно нашла чуткими пальцами место, куда ударило копыто коня, тогда, в свалке у рязанской стены. Оказывается, там все еще болело, если нажать. Руки Меланьи погладили больное место и боль прошла, словно по волшебству. Ну, так - колдунья же... Потом руки скользнули на шею, грудь, нащупали оберег. Мамка одобрительно кивнула. Какое-то время посидели молча. Потом Меланья еще раз окинула Ратьшу взглядом, вздохнув, сказала:
   - Запустил ты себя, княжич. По ней печалуешься?
   - По ком? - разлепив сухие губы, - спросил Ратислав.
   - Сам знаешь, - взгляд мамки стал жалостливым. - И я знаю. А иным того знать не надо. Живым, по крайности... А мертвым пусть останутся навьи дела. Печалиться - печалься, никуда от этого не денешься, но убиваться и убивать себя вот этим, - она кивнула на корчагу с медовухой, оставленную Первушей на столе, - не дело. Кто землю родную боронить от ворога будет? Я что ль с бабами?
   - Да понял я уже это, мамка, понял, - вяло махнул рукой Ратьша. - Делай свои отвары. Выхожусь с похмелья чуток, а уж там будем думать, что сделать можно. И, кстати, откуда ты здесь взялась-то?
   - Хоронимся мы тут неподалеку верстах в двадцати уж четвертую седьмицу. Сделала, как ты и велел: когда ясно стало, что не удержали вы ворога на засеках, собрали мы все, что могли, да и двинулись по льду Прони до Оки, а там в Заочье ушли в самую дебрь. Вырыли землянки, обустроились. А на днях узнали, что вы здесь хоронитесь. И про тебя узнали, что живой. Вот я и собралась в гости. А ты тут... - Вгляд Меланьи опять стал укоризненным.
   - Ну, полно, - Ратислав потер, гудящую с похмелья голову. - Все уже - закончил с этим.
   Потом два дня мамка отпаивала боярина травяными отварами и откармливала привезенной с собой снедью. Уже в день приезда Меланьи, как только почувствовал себя получше, Ратьша позвал к себе Прозора, который, видя, что боярин выпал из мира, взял на себя начало над вырвавшимися из Рязани людьми. Старый воин, пригнувшись, вошел в землянку и, кажется, занял собой добрую половину свободного пространства. Поклонился, встал, ожидая, что скажет Ратислав.
   - Что татары? - спросил Ратьша. - Посылал лазутчиков, пока я тут... - Он досадливо поморщился. - Сколько воев у нас? Как люд обустроился?
   - Люди устроились, - начал отвечать Прозор на последний вопрос. - Землянок нарыли. Дров хватает. Еда пока есть. Поболе тысячи двухсот человек в Спасе Рязанском собралось. Кроме тех, что с Рязани вырвались, еще несколько сот прибежало с сел и весей разоренных. Но эти с запасами явились. Многие со скотиной даже, так что, ежели желаешь, можно молока парного раздобыть.
   Ратислав мотнул головой - терпеть парного молока с детства не мог. Поморщился - побаливала все еще голова с похмелья, не смотря на выпитый мамкин травяной взвар. Спросил еще:
   - Сколько воев уцелело, напомни.
   - Тех, что с Рязани вырвались, осталось две сотни и три с половиной десятка. За седьмицу прибилось еще четыре десятка - кто откуда. Еще десятка три горожан да селян можно наконь посадить. Так что около трех сотен конных наберется. Оружия на них хватит. Еще сотни три пешцов набрать можно, но этих вооружать уже нечем, разве только косами, вилами, дрекольем.
   - Эти пусть здесь сидят - какая-никакая защита, - махнул рукой Ратислав. - Так что татары? - повторил он вопрос.
   - Разошлись по всему княжеству, как саранча, - опустив глаза, ответил Прозор. - Жгут города, веси, убивают, насилуют, грабят. Слышно, Пронск, Ижеславец, Белгород, Переяславль, Ужеск, Ольгов, Борисов-Глебов взяты и сожжены. Народ, те, кто успел в лесах хоронятся. Татары глубоко в дебрь забираться опасаются, так что там выжить можно, коль припасы с собой прихватить успели.
   - Откуда про все это прознал?
   - Так, конные разъезды посылаю во все стороны. Они люд, спасшийся расспрашивают. Что-то сами видят. Возвращаются, докладывают.
   - Татары им в том не мешают?
   - Стерегутся, - пожал плечами Прозор. - Идти стараются не на виду, лесами.
   - Неуж, так ни разу не переведались с ворогами?
   - Было пару раз. Раз наши не удержались, вступились за жителей деревеньки, которую татарва зорила. Тех не больно много было, а наши ударили нежданно. Побили иродов. Своих, правда, тоже двоих убитыми потеряли и троих ранеными. Вдругорядь наши не убереглись - приметили их татары, но, все же, наши сумели уйти в дебрь. Лучным боем все обошлось, пока гнались за ними. Двоих воев сумели-таки достать, но легко. Об одном десятке беспокоюсь - вечор еще должны были вернуться и нет до сих пор. Может, конечно, просто припоздали, дай бог. Но могли и нарваться на татар. Коли так, то сил наших меньше на десяток.
   - Ладно, - помолчав, сказал Ратислав. - Завтра-послезавтра, как смогу на коня сесть, попробуем всеми силами выйти. Раз татары на отряды разбились, можно будет их частями бить.
   Но назавтра выступить не получилось - Ратьшу не пустила мамка. Смешно? Наверное, но Меланья встала на пороге землянки и сказала, что выйдет на улицу боярин только, переступив через ее труп. Ратислав и сам чувствовал, что еще не готов долго держаться в седле, а тем паче, биться в полную силу, потому мамка осталась жива. А на следующее утро к нему ворвался взъерошенный Прозор и крикнул с порога:
   - Боярин! Татарове из Рязани ушли! И из окрестностей ее то ж! Впусте от татарвы вокруг!
   - Ушли? Куда? - Ратьша вскочил с лежанки, сел на ее краю.
   - Вверх по Оке. К Коломне, должно. - Я послал два десятка за ними. Будут гонцов слать, сказывать, куда идут. А доложили об уходе ворогов вои из того десятка, которого я давеча хватился. Проследили они за основным войском татарским, что под Рязанью стояло, потому и задержались. Сказали, в хвосте войска обоз идет. Не быстро.
   - Обоз под охраной? - вскинулся Ратислав.
   - Охраняют, - кивнул Прозор. - Тысячи три, а то и все пять. Добрые вои. Все конные. С нашими силами не возьмем. Пощиплем если только.
   Ратьша ненадолго задумался. Решил.
   - Выступаем прямо сейчас. Едем в стольный град. Посмотрим, что там сталось. А уж потом подумаем, что дальше делать.
  
   И вот Ратислав в Рязани. Стольном граде. Вернее, в руинах города, ставших кладбищем для его обитателей и жителей окрестных селений. Ратьша приоткрыл сомкнутые веки. Они продолжали подниматься по Борисо-Глебской улице и как раз поравнялись с собором, по имени которого улица была названа. Напротив собора, через небольшую площадь, когда-то стоял епископский двор. Теперь от него осталась только часть забора, за которым была видна груда обгорелых бревен. Самого Евфросия убили вместе с женами вятьших людей Рязани тогда в Спасском соборе, где они молились во спасение стольного града.
   А Борисо-Глебскому храму досталось. Видно, защитники города попытались закрепиться в нем и дать отпор, прорвавшемуся за стены врагу. Перед главным входом густо в несколько слоев навалены ободранные догола тела. Вроде, по большей части, мужские. Собор выгорел изнутри. Плитка розового мрамора, облицовывавшая его стены, частью обвалилась от жара, раскаленных изнутри стен, частью закоптилась от пылавших со всех сторон пожаров. Золотые купола прогорели и провалились внутрь. Как смогли татары поджечь изнутри храм? Греческий огонь?
   Ратислав направил коня к главному входу. Сорванные створки дверей, тоже освобожденные от золоченой медной обивки, валялись справа и слева. Огонь их не тронул. Боярин остановил Буяна перед валом тел, спрыгнул с седла, кинул поводья остановившемуся рядом Первуше, перекрестившись, ступил на обледеневшие тела, миновал их, вошел под своды собора. В нос ударил запах гари и горелого мяса. Нет. Татары не использовали здесь дорогую горючую смесь. Оттеснив защитников на хоры и полати, они навалили в притвор и середину храма бревен и досок и подожгли, желая, видно, выкурить упрямых русских. Но от огня занялись деревянные части храма, огонь поднялся к куполам, испепеляя все и вся...
   Невидящими глазами Ратьша смотрел на закопченные дочерна стены, на которых когда-то красовались, радующие душу, золотисто-голубые фрески. Потом пошел в середину главного зала, глянул вверх в круглый барабан, лишенный купола, на виднеющееся там серое зимнее небо. Под ногами хрустнуло. Глянул на пол. Не прогоревшие головни? Нет. Оказывается, не прогоревшие черные кости. Ратьша вздрогнул. Сделал шаг назад. Опять хруст. Опять кости. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что черными костями, смешанными с погасшими головнями, усеян весь пол. Стараясь унять, колотящееся где-то в горле сердце, Ратислав аккуратно, стараясь не наступать на останки, двинулся к выходу. Вот и дверь. Он вышел на улицу. Перебрался через вал голых тел. Встал рядом с раздувающем ноздри, дико косящимся на мертвецов Буяном. Насыщенный гарью и запахом мертвечины воздух, после страшного смрада внутри храма показался чистым, как в осеннем бору поздней осенью. Он вдохнул его полной грудью, обернулся, снял шлем с подшлемником, перекрестился на обезглавленный собор. Его люди спрыгнули с коней, обнажили головы, закрестились.
   Ратьша забрался в седло и, продолжая держать шлем в левой руке, погнал Буяна дальше по Борисо-Глебской улице. Его догнал Прозор, тоже ехавший с обнаженной головой. Поравнялся. Ратислав глянул на воина-монаха, спросил, с трудом разжав стиснутые зубы:
   - Своих татары, смотрю, убрали. Хоронили где?
   - Лазутчики доносили: жгли они своих противу Исадских ворот. Громадный костер сложили. Слой поленьев - слой упокойников, слой поленьев - слой упокойников. И так с десяток слоев. После по тому месту несколько раз конями проехали, чтобы, значит, пепел растащить по всему полю. Видно, боятся, что глумиться будем над могилами ихними. По себе судят, ироды...
   Ратислав промолчал. Копыта Буяна стучали по уцелевшей вымостке улицы. С неба спускались легкие снежинки, садились на обнаженную голову, бороду, усы, таяли, превращаясь в маленькие прозрачные капельки. Добрались до торговой площади. Здесь тоже изрядно навалено трупов - видно схватка была жаркой. Оковская башня и ворота, обращенные на Окский откос, совсем целые. Татары даже створки не отпирали, не занадобились они им. Да и то - лестницы, ведущие от ворот вниз по откосу к берегу, обледенели от налитой еще месяц назад защитниками воды. Проще было тащить добычу через другие ворота.
   Спасский собор показался непривычно рано. Теперь его не загораживали крыши домов, сожранные пламенем. Золотые купола уцелели и тускло поблескивали в пасмурном свете зимнего дня. Вот и Спасская площадь. Груды трупов, сваленные пообочь проезжей части, чтобы не мешали заниматься грабежом дубеют на морозе в кровавой наледи. Белые когда-то стены собора изрядно закопчены, но внутри пожара, похоже, не было. Створки главного входа распахнуты настежь, обивка содрана. По обе стороны входа тоже вал трупов. Мужских, женских, детских...
   Справа через площадь великокняжеский двор. Его остатки. Дубовый тын по большей части сгорел. Сгорела и воротная башня. От княжеских хором, так долго служивших Ратьше домом, осталась громадная груда обгоревших бревен. В Спасский собор он заходить не стал - ему хватило Борисо-Глебского. На пожарище княжеского терема тоже не пошел. Двинулся к воротам Среднего города. Стена его оказалась проломлена в нескольких местах. Ворота не ломанные - створки распахнуты настежь. Видимо татары вошли в город через проломы в стенах, а потом уже открыли ворота изнутри. Проехали проем. Вот и Средний город. Дворы тут стояли плотно, потому, возникший пожар спалил внутренность города напрочь. Кругом черные головни с остовами очагов. И трупы, трупы... Близ стены голые, мужские - защитников. Дальше обугленные. Чьи не понять. Только детские и можно отличить по малому размеру.
   - Распорядись поискать тело Великого князя, - приказал Ратислав Прозору. - Других вятших людей то ж. Кого найдут, пусть к стене положат и от ворон прикроют. Их хоронить будем вперворядь.
   Инок кивнул, развернул коня. А Ратьша поехал по Богородицкой улице в центр Среднего города, туда, где стояла когда-то Богородицкая церковь. Где он оставил самую дорогую для него покойницу. Выехал на небольшую центральную площадь. Вот она - церковь. То, что от нее осталось. А осталось мало, как и от всех строений Среднего города - пепел, смешанный со снегом, с редкими, чернеющими в нем, головнями. Ратислав остановил Буяна рядом с пепелищем, спешился, встал на колени, опустил голову.
   Успели ли схоронить тела дочерей и жен вятших людей рязанских до взятия Среднего града? Вроде бы должны - целая ночь и почти полный день для того у защитников имелись. Если успели, то в одной могиле. Где же могила? Коль и был крест, так сгорел. Не найти могилы. А, может и не до того было. Тогда лежат сгоревшие, превратившиеся в светлый пепел, косточки Евпраксии и ее младенца вот здесь прямо перед ним. Ратьша сморгнул, набежавшие на глаза слезы. Две прозрачные капли упали с ресниц. Он разгреб снег, добравшись до серого пепла, набрал в горсть, приложил к щеке, замер.
   Позади послышался скрип снега под чьими-то сапогами. Ратьша крепко зажмурился, выдавливая остатки слез. Поднялся на ноги, обернулся. Прозор. Смотрит сочувствующе. Подошел, встал рядом, молча перекрестился. Постояли, помолчали еще немного. Сзади в затылок Ратиславу ткнулся мордой Буян, фыркнул негромко. Чует, что плохо хозяину. Ратьша обернулся, прижался лицом к шее коня, потом одним прыжком взлетел в седло.
   - Едем в Кром, - хриплым от слез голосом, сказал иноку.
   Не оглядываясь, поехал к дальнему концу Среднего города. Пепел, трупы, головни, трупы, трупы, трупы!!! Вот проездная башня, ведущая из Среднего града в Межградие, за которым высится Кром. Башня почти цела, только шатровая кровля второго яруса сгорела. Ворота открыты. Перед воротным ходом высокий снежный перемет, доходящий Буяну почти до груди. Жеребец разметал его, словно не заметив. Ратьша проехал башню, выехал на Межградие, откуда тогда ночью он со своими воинами и горожанами вырвался из гибнущей Рязани. Выехал и остановил Буяна, дернув повод так, что жеребец протестующе заржал.
   Остановил жеребца еще не поняв, что увидел. В Межградье намело снега. Не сильно много, может, по колено. Этот снег частью прикрыл обнаженные замерзшие тела, выстлавшие все пространство сплошь. Местами даже в два и три слоя. Из снега торчали руки со скрюченными в последней муке пальцами, согнутые в коленях ноги, головы, скалящиеся, лишенными губ ртами, и глядящие черными ямами глазниц.
   Ратислав спешился и пошел под уклон лощины, осторожно ступая, ведя Буяна в поводу. Судя по всему, татары устроили здесь развлечение со сдавшимися в Кроме последними обитателями Рязани. Трупы в основном были женские и детские. Кто-то порублен в куски. Почти все женщины со вспоротыми животами... Ратьша вспомнил рассказ об этом обычае монголов: вспарывать изнасилованным женщинам животы.
   Он остановился от того, что повод в руке натянулся. Буян не желал ступать на мертвые тела, а чистого места, куда можно поставить копыто, уже не находил. Ратислав бросил повод и, полуприкрыв глаза, сжав зубы пошел дальше, оскальзываясь на замороженных трупах и кровавой наледи, скрытой под снегом.
   Так он добрался до воротной башни Крома. Совершенно целой. Створки ворот башни распахнуты. Он вошел внутрь, прошел башенный ход, и оказался внутри Крома. Небольшое свободное пространство здесь оказалось совершенно пустым. Ни одного мертвеца. Видимо, татары велели выйти спасавшимся здесь людям наружу в Межградие. Он прошел по хранилищам и амбарам, занимавшим основную часть Крома. Татары вынесли отсюда все до зернышка. Сорванные с петель двери валялись у темных проемов входов. Почему-то пожара враги не устроили. Да почти ничего и не порушили. Закрывай ворота и садись в осаду. Только припасами запасись. У Пронского князя они были, но тот сдал укрепление. Хотя, судя по всему, оборонять его оказалось уже просто некому - мужчины, способные держать оружие, полегли в Столичном и Среднем городе.
   Ратьша вышел из ворот Крома. Остановился на краю страшной лощины Межградия. На противоположной ее стороне толпилось человек тридцать, его сопровождающих. Никто кроме него не решился пройти по мертвым телам. Ему же нужно было проделать обратный путь. Он собрался с духом и двинулся к своим людям, стараясь не смотреть под ноги. Дважды споткнулся, чуть не упал, но пересек-таки лощину. Остановился возле Прозора, оперся рукой о его плечо, переводя дух. Тот сочувствующе похлопал Ратьшу по спине, произнес что-то ободряющее. А Ратиславу внезапно стало холодно до озноба. Он нахлобучил на голову подшлемник. Шлем у него забрал Первуша.
   - Обогреться тебе надо, боярин, - сказал Прозор. - Слабоват ты еще после многодневных возлияний. Поедем, поищем жилье поцелее. Там согреешься.
   Уцелевший двор с подворьем нашли невдалеке от Исадских ворот. Трупов хозяев ни в жилье, ни на дворе не было. Или ушли они из города еще до осады, или выбежали на улицу, когда татары прорвались за стены, ища спасения в бегстве. Так, или иначе, мертвецов не нашли, к немалому облегчению Ратислава. Жилье оказалось основательным с клетями и подклетью, просторной горницей. Первуша растопил очаг. Ратьша присел напротив на корточки, протянул к огню руки. Живительное тепло начало разливаться по телу. Меченоша подал согретого в горшке, найденном в кухонном закуте, сбитня, взятого с собой - ничего съестного ни в доме, ни в клетях, ни надворных постройках не нашли - хорошо все почистили татары.
   От горячего сбитня стало совсем тепло. Ушли, стоящие перед глазами, замороженные мертвецы. Но грудь продолжало давить. Давить не выплеснувшейся яростью. Ратьша сделал несколько глубоких вдохов. Стало чуть легче.
   - Поешь, господин? - спросил Первуша. - Я могу согреть по-быстрому. С утра ведь не евши.
   - Согрей на всех наших, - подумав, ответил Ратислав. Есть не хотелось, но, чтобы быстрее восстановить силы, надо было поесть - полдень уже миновал.
   Первуша, с Годеней и Воеславом, позванными им с улицы, захлопотали у очага, а Ратьша присел в горнице на лавке возле стола. Немного погодя, к нему присоединился Гунчак. Хан был неприятно оживлен - потирал замерзшие руки и щеки, заглянул в кухонный закут - поинтересоваться, что готовят на обед меченоши, посетовал Ратиславу на изрядный мороз. Тот не ответил. Откинулся спиной на бревна стены, прикрыл глаза. Кажется, Гунчак понял настроение боярина и примолк. Ратьша испытал к нему за это даже что-то вроде благодарности. Но обеда они не дождались. В горницу, грохоча сапогами, влетел Прозор, крикнул:
   - Всадники едут по Исадской дороге! Много!
   - Чьи? - уже на ходу, затягивая подбородочный ремень шлема, спросил Ратислав.
   - Не татары точно, - отозвался Прозор. - Дозорные сказали, стяг, вроде, черниговский. Может, Коловрат с помощью пришел.
   - Может, - согласился Ратьша. - Вот только опоздал воевода.
   - Что - да, то - да... - согласился инок.
   Прыгнули в седла. Двинулись крупной рысью к Исадским воротам. Опять сгоревшие дома, неубранные трупы. Ратислав мотнул головой и стал смотреть вперед на приближающуюся воротную башню, полуразрушенную и обгоревшую, но, все равно хорошо видимую из-за отсутствия выгоревших городских построек.
   Башенный ход с подступами к нему оказались расчищены от бревен и крупного мусора, как внутри городских стен, так и снаружи. Понятно: чтобы ничего не мешало выносить из города награбленное. Не уменьшая хода скакунов, проскочили ворота, вынеслись на Исадскую дорогу, не чищеную с острыми гребнями снежных переметов. Только следы лошадей дозора, обнаружившего неизвестных всадников, пятнали белую с полосами сажи поверхность. Левее были видны остатки татарского стана - темные пятна от костров, мусор, что-то еще, не различимое на расстоянии.
   С дальнего конца дороги, уходящей в лес, мчался один из дозорных. Ратислав приказал остановиться - ни к чему переть на рожон, кто знает, друзья, или враги приближаются к городу? Ждать пришлось недолго - дозорный гнал коня во весь опор. Он резко осадил скакуна перед самой мордой Буяна, так, что он присел на задние ноги, крикнул:
   - Воевода Коловрат идет с Черниговцами!
   Раз так, можно ехать навстречу. Хоть и не обрадуется Евпатий такой встрече, а особо вестям, которые Ратислав ему сообщит. О многом, конечно, уже и так знает от встреченных на пути уцелевших беженцев. А вот о гибели жены и дочери вряд ли. Двинулись к лесной опушке, но конный отряд показался раньше, чем они добрались до нее. Впереди ехал Коловрат в сопровождении троих Ратьшиных дозорных. Воевода был мрачен. Похоже, парни уже кое-что ему порассказали. Ну да тем легче Ратиславу - тяжко самому сообщать побратиму о страшном. Съехались стремя в стремя, коротко обнялись.
   - Покажешь место, где мои... - голос Евпатия пресекся.
   Ратислав молча кивнул, развернул коня, возглавляя отряд, вытягивающийся длинной змеей из леса. Доехали до Исадских ворот. Здесь Коловрат, пришпорив коня, поравнялся с Ратьшей, спросил:
   - Моим людям въезжать, или пусть разобьют стан за стенами?
   - Пусть заедут, посмотрят, - подумав, ответил тот. - Злее будут. А шатры ставить здесь, снаружи. В городе невместно - кладбище. Да и страшно там.
   Коловрат сдвинул брови, отвернулся. Въехали в город. Отряд втянулся следом. Говор воинов, до того раздававшийся позади, сразу стих. Опять тишина, нарушаемая только вороньим карканьем и испуганным ржанием лошадей. Въехали в Средний город. К этому времени с Коловратом и Ратиславом осталось только с полсотни воинов. Все они были Рязанцами, сопровождавшими набольшего воеводу в его поездке в Чернигов и имевшие родичей в погибшем городе. Остальные разошлись по Столичному городу в немом ужасе глядя на то, что сотворили татары со столицей Рязанского княжества.
   Ратислав и Евпатий подъехали к месту, где стояла Богородицкая церковь. Пока ехали, Ратьша рассказал, как погибли жены и дочери вятьших людей Рязани. Коловрат слушал молча, только желваки играли на скулах. Спешились. Ратьша близко к пожарищу подходить не стал, взял под уздцы коней, своего и Евпатия, чтобы дать проститься побратиму с прахом дорогих ему женщин. Тот, как и Ратислав недавно, опустился на колени, склонил голову. Губы его шевелились в молитве. Кому? Христу? Перуну? Яриле? Какая разница... Молился Коловрат долго. Потом встал с колен, повернулся к Ратьше. Тот поразился: лицо Евпатия почернело, черты его обострились, глаза горели жутковатым огнем, а волосы на голове побелели. Воевода поседел в одночасье. Ратьше стало жутко. Он отвел глаза. Коловрат подошел, забрал из рук побратима узду своего коня, сказал, как каркнул:
   - Едем.
   Набольший воевода гнал коня вскачь, видимо для того, чтобы быстрее вырваться из страшного города, ставшего кладбищем. Ратислав скакал следом. Они вылетели из Исадских ворот и направили коней к шатрам, которые уже начали устанавливать Черниговцы. Те из них, кто раньше других выбрался из Рязани. Шатер Коловрата, знакомый Ратьше - темно-синего цвета с изображением львов по нижнему краю уже поставили, но зайти под его сень и отдохнуть обоим воеводам пока было не суждено. Не испили они еще до конца горькую чашу сегодняшнего дня. От брошенного татарского стана примчались трое всадников.
   - Воевода! - крикнул один из них, обращаясь к Евпатию. - Едем с нами! Ты должен это видеть!
   Поехали. Въехали на место бывшего татарского стана. Полузасыпанные снегом кострища, брошенные жерди от шатров, обрывки одежды, кости, объедки. И снова трупы. Не так много, как в городе, но и не мало. Истощенные, в черных пятнах обморожений мужчины, видимо, из хашара, женщины, девушки, девочки - все голые со вспоротыми животами. Их, позабавившись, решили не брать с собой - обуза.
   - Дальше, дальше, - махал куда-то вперед рукой один из сопровождающих воинов.
   Проехали стан, подъехали к самой опушке. Здесь местность понижалась, образуя не глубокую, но широкую лощину. По взлетевшей из нее в небо стае ворон Ратислав уже догадался, что они увидят. Так и вышло. Оставшийся хашар татары не повели с собой. Зачем? У других русских городов можно набрать новых пленников, свежих, не ставших наполовину мертвецами, вряд ли способными работать. Просто отпустить? У татар такое, как сказал Гунчак, было не в обычае. Полумертвых людей подводили к краю лощины и просто проламывали головы. Видимо, палицами, или булавами. Трупы в лощине лежали большими кучами. Волосы на головах смерзлись красными ледяными сосульками. Похоже, никто не сопротивлялся и не пытался бежать - настолько пленники обессилели от голода и холода. Ратьша, прислушался к себе. Ни жалости, ни ужаса, ни слез... В душе осталась только ярость. Холодная, не проходящая, замораживающая все остальные чувства.
   Повернули коней к стану Черниговцев. Там уже стояло несколько десятков шатров. Поднимались дымы костров. Подъехали к шатру Коловрата, спешились, вошли внутрь. Внутри шатра была постелена зимняя войлочная подстилка, на нее брошены седла, покрытые потниками. Сели на седла возле коврика в центре шатра, который служил столом. Евпатиев меченоша занес два парящих кубка. Ратислав понюхал - сбитень. Быстро подсуетились побратимовы слуги. Коловрат тоже нюхнул кубок. Щека его дернулась. Он с видимым трудом разлепил губы, проронил хрипло:
   - Может, чего покрепче? Ты как, Ратьша?
   - Не поможет, - покачал головой Ратислав. - Я пробовал. - Горько усмехнулся. - До сих пор толком не очухался.
   Евпатий пристально посмотрел на него. Глубоко со всхлипом вздохнул, зажмурился. Из уголков его глаз выступили две слезинки.
   - И то... Головы нам теперь надо иметь ясные. А раз так, будем пить сбитень, - и он отхлебнул из кубка.
   Выпили горячее питье. Ледяной комок, застывший в груди Ратьши, вроде, немного подтаял. Во всяком случае, больше не мешал дышать. Прокашлявшись, он спросил:
   - Что делать будем, брат?
   - Бить их. Бить смертным боем! - глаза Коловрата сверкнули яростным безумием.
   - Бить это понятно, - кивнул Ратислав. - Как бить?
   Безумие в глазах набольшего воеводы угасло. Взгляд стал осмысленным.
   - По-перву, отправить разведку вслед татарам, - помолчав, начал он. - Чаю, идут они не слишком быстро. Куда он двинулись знаешь?
   - Вверх по Оке. Должно, к Коломне. Разведка из моих людей уже идет по их следу.
   - Это хорошо, - покивал Евпатий. - По льду, стало быть, идут.
   - По льду и руслу. Обоз по льду. Охрана и позади и по бокам, если местность дозволяет. И спереди, наверное. Разведка до головы обоза не доходила.
   - Как далеко они сейчас?
   - Хвост обоза верстах в двадцати-тридцати, должно.
   - За день нагоним, ежели выступить прямо сейчас и налегке, - сжав бороду в кулак, прикинул Коловрат. - Но прямо сейчас нельзя - лошади подустали, да и людям моим отдых нужен.
   - Мои тоже за сегодня больше десяти верст отмахали.
   Евпатий встал, откинул полог, выглянул на улицу.
   - Смеркается, - сказал он, возвращаясь и садясь на место. - Решим так: ночь отдыхаем, а завтра со светом двигаемся вдогон татарам. Ты под мою руку идти согласен?
   - Согласен, брат, - кивнул Ратислав.
   Потом он вышел из шатра, чтобы проследить, как обустраиваются его люди. Прозор сделал все, как надо - шатры уже разбили, на кострах готовили ужин. Во все стороны были разосланы дозоры. Успокоившись, Ратьша вернулся в шатер Коловрата. Туда меченоши уже принесли еду. Есть после всего увиденного совсем не хотелось, но Ратислав знал - надо. Черпнул ложкой кашу с мелкими волокнами тушеного мяса, сунул в рот, проглотил. Евпатий не взял даже ложку.
   - Ешь, - сказал ему Ратьша. - Ешь через 'не могу', нам нужны силы.
   - Не могу, - Коловрат сжал ладонями виски. - Даже смотреть на еду тошно. Девочки мои перед глазами стоят.
   - Знаю. Сам через то прошел. Думай про татар. Про то, что мстить им не сможешь, коль сил лишишься.
   - Прав ты, брат, - помолчав, вздохнул Евпатий.
   Он взял ложку, черпнул каши, вяло прожевал, черпнул еще. После третьей ложки попросил:
   - Расскажи, как тут все было.
   Рассказ Ратьши занял не меньше часа. За это время они одолели по миске каши. Меченоша Коловрата налил горячего сбитня. Прихлебывая горячий напиток, Ратислав завершил рассказ, и попросил уже у побратима:
   - А как ты съездил в Чернигов? И где Ингварь Ингваревич? Почему не с тобой?
   Евпатий, поев, вроде бы, немного ожил. Услышав вопрос, невесело усмехнулся, ответил:
   - Ингварь? Ингварь остался в Чернигове, упрашивает князя Михаила дать еще подмоги. Вот только вряд ли чего выпросит.
   - Что так? Почему Михаил такую малую помощь дал? Сколько, кстати, у тебя под рукой?
   - Полсотни своих Рязанцев, с которыми в Чернигов поехали. Их всех с собой обратно забрал. С Ингварем только его ближники остались. Почти пять сотен Рязанцев к нам прибилось, пока шли сюда землями нашего княжества. Говорят, спаслись из битвы, что Юрий Ингоревич татарам в степи дал, про которую ты мне только что рассказывал. И еще семьсот Черниговцев со мной. Но то все охотники. Михаил из дружины никого не дал.
   - Аль сестра не дорога ему стала? Единственная ведь сестра была у него - Анна Всеволовдовна, тетка твоя.
   - Сказал, татары на южной границе княжества колобродят. - Коловрат потер основанием ладони лоб. - Мол, ждет он оттуда удара. А на Рязань, мол, может, и совсем малое войско татарское идет, отвлекает просто. Говорил я с воеводой черниговской стражи пограничной. И впрямь пробуют силу Черниговцев татары на засечных чертах. Можно понять князя Михаила.
   Евпатий сделал знак меченоше, прислуживающему воеводам, чтобы подлил сбитня. Отхлебнул, продолжил.
   - Но набрать воинов из охотников позволил. Даже глашатаев по городам разослал. Собралось народу не так и мало - больше трех тысяч. Но все в основном на худых конях, с плохим оружием, с доспехом совсем жалким. Семь сотен только и смог отобрать. Но эти - орлы. И оружны неплохо. Тут, правда, Михаил Всеволодович помог - из своих запасов кое-что выдал.
   - А Ингварь Ингваревич, значит, не потерял надежду помощь получить?
   Коловрат опять усмехнулся, сказал:
   - Сам знаешь: не слишком любит Ингварь ратные утехи. Все больше с монахами книжную мудрость постигает...
   - Да тут же в родном городе родичи его! - возвысил голос Ратьша. И закончил уже тихо. - Были...
   - Бог ему судья, - помолчав, отозвался Коловрат. - Ладно. Давай спать, брат.
   Ратислав кивнул, пожелал побратиму доброй ночи и вышел из шатра.
   Встали еще до света. Позавтракали, свернули шатры. Потом Коловрат выстроил свое воинство, выехал перед строем, помолчал, ожидая, когда смолкнет говорок в рядах. Потом окинул всех взглядом, сказал не слишком громко, но так, что все его услышали.
   - Вы всё видели, братья. Видели, что сделали поганые с Рязанью, городами и селами княжества, с людьми... Думаю, Рязанцев излишне спрашивать, готовы ли они мстить ворогам за смерть близких. Так ведь?
   Рязанцы согласно зашумели.
   - Сейчас я обращаюсь к Черниговцам. Согласны ли вы сражаться и умереть рядом с нами? Вы же понимаете, что если не остановить врага сейчас, то рано, или поздно он доберется и до вашей земли, сожжет города, подвергнет поруганию ваших жен и детей, погубит вас и ваших близких. Так согласны?
   Черниговцы согласно взревели.
   - Тогда, бог нам в помощь, - кивнул Евпатий.
   Двинулись по льду Оки, выслав далеко вперед дозоры. Поверхность льда реки выше по течению от Рязани оказалась разбитой копытами коней и колесами татарских телег, желтой от растащенного, растоптанного навоза. Истоптан был и низкий левый берег Оки - татары шли и там по чистым от леса и зарослей кустарника местам.
   Ратьша с Евпатием ехали в голове отряда. Когда русло реки повернуло влево и стольный град должен был скрыться за высоким правым берегом, Коловрат остановился, развернул коня, снял шлем и перекрестился на поблескивающие в тусклом свете пасмурного зимнего утра уцелевшие купола Спасского собора. Ратислав удивился - никогда побратим не был слишком набожным, да и христовой вере не сильно привержен, но тоже последовал его примеру. Евпатий повернул коня и погнал его прочь от города. Ратьша дал шпоры Буяну, догнал его, поехал стремя в стремя.
   - Умирать едем, брат, - словно оправдываясь, сказал Коловрат. - Вряд ли увидим еще родной город. Да и обещают попы, что чистые души попадают в Царствие Небесное. Уж мои-то всяко должны были туда попасть. А нам полуязычникам дотуда добраться можно только, коль в битве с иноверцами падем. Тогда, глядишь, и встретимся там, - он показал на небо, - с близкими своими.
  
  Глава 3
  
   Целую седьмицу провалялся Олег в жестокой лихорадке. От всего пережитого еще и рана в плече открылась. Когда лихорадка отступила, и князь Переяславский пришел в себя, он оказался слаб, как ребенок и не мог даже подняться с ложа. Только через пять дней начал присаживаться и смог самостоятельно подносить ложку ко рту. Все это время от него не отходила половчанка. Абика, - так ее звали. Часто появлялась Джи. Осматривала раненого, меняла повязки, иногда сама кормила с ложечки. Ее карие глаза непривычного разреза смотрели на Олега с теплотой и легкой печалью. Переяславскому князю казалось, что уже только от появления богдийской ведуньи ему становилось легче. Часто появлялся и дядюшка. Глеб Владимирович, похоже, искренне беспокоился о троюродном племяннике. Да и когда на них наезжал татарский всадник, он, помнится, буквально прикрыл его собой. С чего бы такая забота?
   В утро, когда Джи разрешила ему вставать с ложа и делать по нескольку шагов внутри юрты, в татарском стане возникло оживление. Олег собирался вопреки запрету выбраться на улицу, пока Абика вышла по каким-то делам. С некоторым трудом надев верхнюю одежду, на дрожащих от слабости ногах, он направился к выходу и здесь столкнулся нос к носу с богдийкой. Та как раз поднималась по лесенке в юрту.
   - Далеко ли собрался? - строго спросила она. Но в глазах Джи Олег прочел нескрываемую радость от того, что он идет на поправку.
   - Воздуху глотнуть, - виновато улыбнулся ей Олег.
   - Только недолго, - смилостивилась девушка. - Монголы снимают лагерь. Хотят двигаться дальше. Обопрись на меня, помогу.
   Олег попытался спуститься по лесенке сам, без помощи, но где-то на середине спуска правая нога начала подгибаться, и он был вынужден ухватиться за плечо Джи. Плечо оказалось неожиданно крепким. Уф! Спуск на землю закончился благополучно. Теперь можно и осмотреться. Денек выдался солнечным, безветренным и морозным. Дымы костров поднимались вертикально в небо и только там в вышине, подхваченные верховым ветром растаскивались им в бледную прозрачную кисею.
   А татарский стан, и впрямь, снимался с места. Сворачивались юрты и шатры, вьючились и седлались лошади. Люди с поклажей сновали между станом и обозом, поставившим свои телеги огромным тройным кругом неподалеку. Олег обернулся и посмотрел на Рязань. Над погибшим городом кружили траурным облаком стаи ворон. Еще одна стая поменьше каркала у опушки леса над широкой лощиной, там, где монголы рубили тогда полон. От увиденного опять закружилась голова, потемнело в глазах. Олег покачнулся.
   - Плохо? - встревоженно спросила Джи и подхватила его под локоть.
   Олег прикрыл глаза, сглотнул, ставшую вдруг тягучей, слюну, мотнул головой. Прихлынувшая боль в затылке, как ни странно, принесла облегчение - головокружение отступило, в глазах прояснилось.
   - Ничего, все хорошо, - погладил он девушку по руке и стал смотреть на сборы в татарском стане, вдыхая всей грудью морозный воздух, сдобренный горьковатым запахом от дыма костров.
   Богдийка уже потянула его обратно в кибитку, говоря, что для первого раза он погулял достаточно, когда сзади справа послышался топот копыт нескольких коней. Олег повернулся в ту сторону и увидел приближающихся к ним всадников. Примерно с десяток. До них было тридцать-сорок саженей. Впереди ехал воин на вороном коне хороших кровей. Сам он был одет в масть коню - во все черное: соболья шапка, закрывающая затылок и уши, на вороненый пластинчатый доспех надета теплая накидка, тоже подбитая соболем, распахнутая на груди, черной ткани штаны свободного кроя, полусапожки с широким голенищем, шитые затейливым серебряным узором. Когда всадники подъехали ближе, Олег рассмотрел лицо. Монгол! Кажется, он уже научился их отличать от других степняков. Широкие, тяжелые скулы, узкий разрез глаз, бороды и усов нет. То ли сбриты, то ли не растут. У степняков такое бывает. Не простой человек. Даже если бы его не сопровождала свита, это можно было понять - от всадника веяло силой и властью. Олег оглянулся на Джи, - спросить, кто это такой к ним едет? И поразился, как вдруг изменилось лицо богдийки. Оно стало каким-то чужим, строгим и почтительным одновременно.
   - Перед тобой джихангир Великого Западного похода Бату-Хан, - произнесла она громко, так, чтобы всадники, к ним приближающиеся, услышали ее слова.
   Передний всадник осадил коня в паре саженей от Олега и Джи. Девушка, сложив руки на груди, склонилась в поясном поклоне. Бату бросил ей пару слов на незнакомом Олегу языке. Джи выпрямилась, глянула на русского князя, шепнула:
   - Поклонись.
   Олег поднял голову и встретился взглядом с черным всадником. Взгляд монгола вынести оказалось тяжело, он ощутимо давил и пригибал. Сильный человек! Джи дернула Олега за рукав.
   - Поклонись! - сказала она уже громко.
   И Олег поклонился. Не низко, как богдийка. Скорее даже не поклонился, а кивнул. Но хватило и этого. Взгляд Бату смягчился, губы раздвинулись в легкой улыбке. Он сказал еще что-то Джи. Вроде, спросил о чем-то. Та ответила. Монгол кивнул, добавил еще несколько слов, легонько ударил плетью коня и легкой рысью поехал дальше. Свита последовала за ним. Джи вздохнула с видимым облегчением. Сказала Олегу:
   - Слава богам, джихангир выразил свое благоволение. Поинтересовался твоим здоровьем и приказал мне позаботиться о тебе.
   Олег хмыкнул, не зная, что сказать на это.
   - А теперь в кибитку, - приказала богдийка. - Хватит свежего воздуха на первый раз.
   Уходить с улицы не хотелось, но Олег рассудил, что лекарке виднее и подчинился. Они уже подошли к лесенке, ведущей в кибитку, когда подскакал Глеб Владимирович. Дядюшка спрыгнул с седла, почти подбежал к остановившимся Олегу и Джи, спросил, переводя дыхание:
   - Бату-Хан, вижу, подъезжал. Что сказал?
   - Все хорошо, - ответила Джи. - Даже очень. Бату благоволит твоему племяннику.
   - Уф! Слава богу, - Глеб Владимирович снял шапку и перекрестился.
   Олег усмехнулся - не забыл, оказывается дядюшка, как свершается крестное знамение в своих скитаниях среди язычников. И не спешил подъехать, пока шел разговор с монгольским ханом, чтобы в случае чего вступиться за племянника. Видимо стоял где-то в стороне в отдалении, выжидал, чем кончится разговор. Осторожный. С другой стороны, не побоялся прикрыть его собой, когда на Олега пер тот монгол, который расправлялся с пленными. Заботится о нем, опять же. Кибитку свою, вон, отдал. А иметь такую передвижную кибитку могут далеко не все начальные люди в монгольском войске, как сказала ему недавно Джи. Дядя выслужил такое право и отдал юрту раненому племяннику. Сам, сказала все та же богдийка, ночует в шатре. Как к нему после всего этого относиться? Этого Олег пока не решил.
   - Еще джихангир сказал, что с завтрашнего дня он выделит десяток нукеров для охраны русского князя, - продолжила, тем временем, Джи.
   - Вон оно как, - нахмурился Глеб Владимирович. Но потом лоб его разгладился. - Да и пускай, - махнул он рукой. - Получается, уважение тебе оказал. Да и дурные мысли о побеге тебя посещать, глядишь, не будут с такой-то охраной. А? Как племянничек? Небось, уже намылился к своим податься, как только совсем полегчает. Ан, нет - Бату о сем позаботился.
   Глеб Владимирович довольно хохотнул. А Олег закусил губу. Прав дядя - тяжело будет сбежать с такой охраной. Потом утешил себя: надо поправиться вначале, а там видно будет. Глядишь, с божьей помощью и удастся сбежать из вражьего плена. Ничего не ответив, он сам, хоть и с трудом, поднялся по ступенькам в кибитку и прилег на ложе, усталый, но довольный тем, что здоровье начинает к нему возвращаться.
   Заснул быстро, словно в яму провалился. Когда проснулся, кибитка уже двигалась. Так же, как и раньше - не быстро, но и не слишком медленно. И ее почти не трясло. По гладкой дороге едет. По льду? Ну, а по чему еще! По Оке едет. Вот только куда? Цель татар Владимир. К нему от Рязани можно добраться по Москва-реке через Коломну и Москву, а там сухим путем до Клязьмы и уже по ней до стольного Владимира. Можно, конечно, пойти вниз по Оке, добраться до реки Пра, или Гусь. По ним тоже можно, поднявшись по течению, добраться почти до цели. Но реки эти не широкие, большое войско растянется на несколько дней пути. И места там безлюдные, селений и мелких-то почти нет, не говоря уж о городах. Грабить некого, значит, воины и лошади обречены на голод. Если пройти еще ниже по течению, можно, миновав Муром, дойти до устья Клязьмы, и пройти к Владимиру оттуда. Но тут путь получится длиннее, чем через Москву и Коломну. И места там, опять-таки, малонаселенные. А еще нужно будет брать Муром - город не слишком большой, но хорошо укрепленный. Провозиться с ним татары могут не меньше, чем с Рязанью, а еды и фуража возьмут совсем чуть. И опять - голод неизбежен. Все это они прекрасно знают. От того же Глеба Владимировича, к примеру. Да и купчишки, которых татары наверняка взяли с собой проводниками об этом им расскажут. Так что двинулись враги точно вверх по Оке - к Коломне, а потом к Москве. В тех местах много селений и городов по берегам рек. А от Москвы к Владимиру, кроме того, что можно пройти руслом Клязьмы, ведут еще два широких зимника. Найдется, где двигаться войску.
   Колесо повозки попало на какую-то неровность. Кибитку ощутимо тряхнуло. Толчок прервал размышления Олега. Полынья, или наледь? Выглянуть, посмотреть? Заодно убедиться в том, правильно ли он рассудил о направлении движения татарского войска. В кибитке, кроме половчанки Абики, спавшей в дальнем ее конце, никого не было и Олег, накинув на себя верхнюю одежду, откинул полог и выглянул наружу. На улице нарождалось утро. Солнце еще не взошло, но уже светало. Повозка с кибиткой и впрямь ехала по льду Оки вместе с вереницами других повозок и телег, выстроившихся в пять-шесть рядов. Обоз двигался со скоростью человека, идущего пешком, но идущего быстро. Поняв это, Олег не решился спрыгнуть на лед - слаб еще после болезни, может отстать, да и ноги плохо слушаются, не хочется упасть на потеху возницам и воинам, выделенным для его охраны. Вон они едут плотной кучкой саженях в десяти позади кибитки. Увидели его, начали переговариваться на своем языке.
   Олег посмотрел на берега Оки. Узнал, где проезжают по глубокой и широкой лощине, заросшей лесом на высоком правом берегу. Звалась она Рыбной лощиной. Отъехали от Рязани они верст на десять. Где-то здесь должно располагаться большое село Отрадное. Он присмотрелся к правому берегу. Вот оно - Отрадное. Вернее, то, что от него осталось: кучи обугленных, припорошенных снегом бревен и остовы очагов. И воронье... Вездесущее воронье. Откуда его столько взялось в окрестных лесах! Один из его охранников, монгол по обличию и доспеху, подъехал вплотную к двигающейся кибитке, крикнул ему что-то по-своему, махнул плеткой: иди, мол, назад в юрту. Олег зло оскалился в ответ, но послушался - сделал шаг назад и запахнул за собой полог входа.
   Проснулась Абика, захлопотала, разжигая очаг. Дрова для него и разная другая поклажа располагались на передке телеги, везущей кибитку. Туда можно было попасть через маленький проход в стенке юрты. Скоро в кибитке весело затрепетало пламя, облизывая котелок, подвешенный на треноге, стоящей над очагом. В котелке разогревалась вчерашняя полбяная каша со свининой. Сытно, но не слишком вкусно. Ну да теперь Олег, вроде как, здоров - разносолов ему не полагается. А жаль... С другой стороны, ведь могли и вонючей баранины в кашу навалить, а то и конины. Свинина, все же, понежнее будет, так что грех жаловаться. Заботится о нем дядюшка. Или хан Батый?
   Абика уже наложила каши в глиняную миску и поставила ее перед Олегом, когда снаружи послышался топот лошадиных копыт. Чуть погодя, распахнулся полог входа и в юрту ввалился Глеб Владимирович. Лицо его было красным от мороза, на бороде и усах висели ледяные сосульки. Он присел по-половецки возле очага, протянул к огню руки, греясь.
   - Как здоровье, племянник? - спросил, глянув на Олега.
   - Твоими молитвами, дядя.
   - С утра пораньше Бату призвал, - похвастался бывший пронский князь. - Совета просил.
   Олег не смог сдержать улыбки.
   - Не веришь? - удивился Глеб. - Хан часто советуется со мной. Ну, с тех пор, как мы подошли к границам Руси.
   - Этому верю, - улыбка Олега стала злой.
   - Зря серчаешь, - Глеб Владимирович видно был настроен благодушно. - Каждый живет своим умом и для своей пользы. Ты же вон тоже угомонился: на татар не кидаешься, загрызть больше не пробуешь. Кашу ихнюю вкушаешь.
   Олег, начавший было есть, бросил ложку в миску. Чуть кашу, которая во рту, не выплюнул, но сдержался.
   - Ох, ох, ох! - покрутил головой дядюшка. - Крутенёк ты, племяш, как погляжу. Горд. Как же - куском хлеба попрекнули. Смири гордыню - ешь!
   Олег еще какое-то время пораздувал ноздри, но потом, подумав, взял ложку. И то - не будет есть, не выздоровеет. Не выздоровеет - не сможет бежать к своим, чтобы бить ненавистных находников. Но дяде об этом знать совсем не обязательно.
   - Вот так, молодец, - увидев, что племянник снова начал есть, произнес Глеб Владимирович. - Нечего нос задирать. Будешь служить джихангиру, глядишь, тоже удел себе выслужишь, а то и княжество. Кто знает.
   Дальше ели молча. И только, когда Абика подала им парящие узорчатые пиалы с травяным взваром, Дядя снова заговорил.
   - Разведчики Бату-хана доносят: большое войско Владимирского князя идет от Москвы к Коломне. У самой Коломны сколько-то еще войска из остатков разбитых Рязанцев собралось. Но там два Романа начальствуют. Отец и сын. Сын, говорят, в битве под Воронежем участвовал. Под Рязанью себя хорошо показал - отбил первый натиск монгол, а потом ушел почти всех своих людей сохранив. Хан Кулькан, который ведет передовой тумен, хорошо о нем отзывался, мол сильный бахадур, и битву видит. - Глеб Владимирович шумно отхлебнул из пиалы, довольно зажмурился. Продолжил. - А вот про батюшку его Бату странно сказал. - Он сделал еще глоток взвара. - По всему, как я понял, служить хану Роман Ингоревич пообещался, когда с посольством князя Федора в стане татарском был. Видел я его тогда. Близко, правда, с ним не сходились. Так, несколькими словами перекинулись.
   Глеб Владимирович сделал очередной глоток. Крякнул от удовольствия. Сказал:
   - Хорош взвар делает богдийская лекарка. Знаю, кладет туда листы чая, того, что растят в ее царстве-государстве. Пробовал такой? Вроде, купчишки его и до нас довозят.
   Олег отрицательно покачал головой. Не пробовал. Честно сказать, даже не слыхал про такой.
   - Зря, - дядя сделал еще один гулкий глоток. - Пробуй, наслаждайся. Она туда еще чего-то добавляет. Знаю только про корешок, что монголы и киданцы женьшенем зовут. Большую силу тот корешок дает, в исцелении больных помогает. Говорила мне Джи, что добавляет тебе его в питье. Редкая штука корешок сей. Больших денег стоит.
   Глеб Владимирович одним большим глотком допил содержимое пиалы. Налил из кувшина еще. Олег тоже плеснул в пиалу парящую темно-коричневую жидкость, отхлебнул. Горячо. Но и впрямь вкусно.
   - Так татары к Коломне идут? - спросил он у дяди.
   - К ней.
   - Из-за владимирского войска?
   - И из-за него то ж. Но, главное, другой дорогой им просто не дойти - с голоду передохнут.
   И дядя изложил те же соображения, к которым пришел и сам Олег сегодня утром. Сказал еще:
   - Татары и в Булгаре и у нас на Руси идут по руслам рек. Далеко в лесную дебрь не суются - не любят они ее. Потому корм для лошадей и еду для воинов берут, по большей части, в крупных селениях - они у нас почти всегда стоят на реках.
   - Их же тьма тьмущая, да еще и лошадей сколько. Разве можно с наших сел и градов прокормить такую прорву? - спросил Олег. - Должно, все же, везут еду и в обозе. Вон он какой большой.
   - Ну, сколько-то еды в обозе везут. Тут ты прав, - ответил дядя. - Но еда в обозе на крайний случай. Ежели наступит полная бескормица. А так воины кормиться должны с войны. И лошади то ж.
   - Сколько же у них лошадей-то?
   - По ясе чингизовой у каждого монгола, идущего в поход должно быть не менее трех. Лучше - больше.
   - Я слыхал на Русь идет семь десятков тысяч воинов, - раздумчиво протянул Олег. - Это же двести с лишком тысяч лошадей получается.
   - Ну, нет, усмехнулся Глеб Владимирович. - На Рязань пришло шесть туменов. Полных туменов, а это десять тысяч воинов в каждом. Еще один тумен должен ударить от устья Оки со стороны Новуграда Нижнего. Наверное, уже ударил.
   Дядя сделал очередной глоток чайного взвара, продолжил.
   - Но и в тех туменах, что на Рязанское княжество пошли, не все воины конные. По осени их пополняли пешцами из булгар, мордвы, буртасов, черемисов, привычных биться в лесах. Имеются в татарском войске пешцы и с Кавказа и других мест. На приступ городов кого-то же надо посылать. Сами монголы на валы и стены не полезут - у них каждый воин на вес золота. Они и в битвах впереди себя союзников из недавно примученных народов посылают. Этих не жалко. Так что потери у самих монгол совсем небольшие. Ну и потому лошадей в войске не на столь много. Даже монголам из простых воинов в поход на Русь велено было взять джихангиром только по два коня, ибо знал он, что с кормом для лошадей будет тяжко.
   - Так сколько, все же, лошадей в войске? - еще раз спросил Олег. - И сколько конных?
   Дядя хитро улыбнулся.
   - Ишь, дознатчик... Думаешь, сбежишь, своим о сем обскажешь? Нет, племяш, не сбежишь. Хорошо тебя караулят. А про конных и лошадей скажу, чего уж. Из шести десятков тысяч войска, что сейчас с нами идет, конных тысяч тридцать пять наберется. Ну и лошадей тысяч семьдесят, или чуть поболе, поскольку сотники и начальные люди взяли их больше двух. Это им не возбранялось. У Бату-хана их десятка полтора. У других царевичей то ж не меньше.
   Дядя налил еще чая. Отхлебнул. Закатил глаза от удовольствия. Снова заговорил.
   - А грады наши да села прокормить татар могут. Иначе не сунулись бы они в наши леса. Монголы вообще ничего, десять раз не обдумав, не делают. Прежде чем на Русь идти они купчишек опросили. Иноплеменных, да и наших, тех, что перехватили на пути в иные страны. Киданьские советники-розмыслы все те сведения, что от них узнали обдумали, обсчитали, посоветовали сколько войска на Русь посылать и каким путем, чтобы ни воины, ни кони от бескормицы урон не несли. Говорил я с одним таким киданьцем. Умен, ничего не скажешь. Рассказал он мне, как считали они количество провизии и корма, который можно с наших градов взять на пути войска.
   Глеб Владимирович отставил пиалу, уселся поудобнее. Видно было, что тема ему интересна. Олег тоже заинтересовался, приготовился внимательно слушать.
   - Так вот, что мне поведал киданьский розмысл, - начал дядя. - Вот смотри, ежели взять ту же Рязань. В ней внутри и снаружи крепостных стен живет, вернее, жило, не менее десяти тысяч людей. Так?
   - Вроде - так, - помрачнел Олег, услышав оговорку Глеба Владимировича.
   - Да скотина, почитай почти в каждом дворе. Лошадка, коровенка, овцы, свиньи. Так?
   Олег кивнул.
   - После сбора урожая в городе еды и кормов на год. С того времени прошло три месяца. Так что, когда татары взяли и разграбили город, запасов осталось месяцев на девять. То бишь, войско в шестьдесят тысяч воинов сможет кормиться этими запасами больше месяца. Ну, пусть сколько-то еды и кормов сгинет в пожарах, но на месяц этого, все равно, хватит. И это я еще не счел беженцев, которые собрались в город с окрестных сел и весей. А их точно было не меньше, чем горожан. И все они кое-какой запас еды с собой притащили. А скотины сколько пригнали! Вся на мясо татарам пошла. Тоже, ешь - не хочу! А Пронск? Хоть и гораздо меньше он стольного града, но и в нем не менее четырех тысяч народу жило. Столько же в Переяславле. Другие города по тысяче по две народу. Сколько таких по Рязанскому княжеству татары на копье взяли? Да сколько сел по берегам рек и речек, в которых по нескольку сот жителей. Деревень с деревеньками и не счесть. По любому выходит, что еды и корма в Пронском да Рязанском княжествах татары собрали самое меньшее на два с половиною месяца. Дальше пойдут богатые да многолюдные владимирские города. Там татары тоже бедствовать не будут. А вот, ежели пойдут севернее на Новгород там им похужее будет, поскольку после Торжка городов почти что нет до самого Новгорода. Но у татар на Торжок надёжа большая, ибо там зерна для торга зимой скапливается немеряно. Может и хватит его до Нова Города и Пскова дойти. Города богатые, торговые - добыча для них лакомая.
   Дядя примолк, поднял пиалу, осушил ее одним глотком, вытер усы и бороду, сказал:
   - Ну, заболтался я с тобой, племяш, пойду. Поправляйся.
   Глеб Владимирович поднялся на ноги и вышел из, продолжавшей не быстро катиться по льду Оки, кибитки. Олег же задумался. По всему выходило, что прав дядя. Вернее, правы киданьские розмыслы, продумавшие и обсчитавшие путь татар по русским землям. Мороз по коже продирал при мысли о том, какая сила вломилась на Русь. Умная сила, безжалостная, неодолимая. Олега зазнобило. Неужто опять лихорадка. Он отхлебнул полуостывшего чая из пиалы, подтянул к себе одеяло, накинул его на плечи.
   Монотонный скрип тележных колес по льду нарушил топот конских копыт, приблизившихся к кибитке. Распахнулся полог, впуская внутрь клубы морозного пара. На пороге возникла Джи. Девушка прошла к Олегу, нахохлившемуся у почти прогоревшего очага, присела возле него на корточки, взяла за руку, потрогала лоб, нахмурилась, спросила:
   - На улицу выходил?
   Олег кивнул.
   - Долго был?
   - Нет, не долго, - вяло отозвался он.
   - Жара нет, но знобит. Верно? - озабоченно спросила богдийка. - Лихорадка может вернуться. С чего бы такое?
   - С дядей поговорили, - горько усмехнулся Олег. - Расстроил он меня. Расстроил так, что жить расхотелось.
   Джи сказала что-то злым голосом на своем языке. Похоже, выругалась. Потом приказала Абике подбросить в очаг дров и вскипятить воды, а Олегу велела улечься в постель и укрыться двумя одеялами. Когда вода закипела, Джи налила кипятка в глиняный кувшин и начала сыпать туда сушеную траву и какие-то порошки. После того, как снадобье настоялось, она велела Олегу выпить две пиалы. Настой оказался горьким, но тот, морщась, влил в себя горячую жидкость. Потом опять лег, натянув на себя все те же два одеяла и отвернулся к стене. Ни видеть никого, ни говорить ни с кем не хотелось. Все же он услышал, как Джи шепчется о чем-то с Абикой. Прислушиваться не стал - его охватило мертвящее безразличие. Единственно, от снадобья стало, вроде, чуть теплее. Позади раздался шорох легких шагов, в кибитке на мгновение посветлело - распахнулся входной полог. Чуть погодя, раздался топот лошадиных копыт с улицы. Понятно - Джи уехала. На душе стало совсем тошно - и ей на него тоже наплевать, напоила лекарством и ладно.
   Снова послышались шаги, затихшие рядом с его ложем. Шорох снимаемой одежды. А потом край одеяла откинулся и к его спине прижалось горячее женское тело. Что еще за?.. Баба Абика, конечно, еще не старая, но уж больно страшна на лицо. Во всяком случае, на его, Олега вкус. Лицо плосковато, скулы широкие, кожа землисто-серая. Нет, не хочет он ее. Да хоть бы и сама Джи к нему в постель залезла, и то вряд ли у Олега с его теперешним здоровьем что-то бы получилось.
   Он негодующе вскрикнул, повернулся лицом к обнаглевшей половчанке и... Увидел прямо перед собой лицо Джи порозовевшее от волнения. Негодование сразу иссякло, он смешался, будто зеленый юнец, впервые оказавшийся в постели с женщиной. Широко открытые карие глаза богдийки смотрели прямо в его глаза. Потом она как-то робко улыбнулась, выпростала из-под одеяла руку и погладила его по щеке, сказала что-то на своем языке, что-то ласковое, нежное. Олег потянулся к девушке. Ладонь коснулась голого горячего бедра. Он отдернул руку, словно обжегшись. Девушка перехватила его ладонь, потянула и положила ее опять на бедро. И тут Олег почувствовал, что не так уж он и болен...
  
  Глава 4
  
   Кованые копыта коней глухо стучали, по плотному снегу, покрывавшему лед. Холодное зимнее солнце достигло своей высшей полуденной точки, при этом едва поднявшись над макушками сосен высокого правого берега Москва-реки. Изрядно морозило. Всеволод поежился, сжал-разжал кисти рук в теплых меховых рукавицах, надетых прямо на латные, тоже подбитые мехом, перчатки, постучал руками по окольчуженным бедрам, плечам - ехали в полных бронях, сторожась. Потом потер немеющий от холода нос.
   - Жмет морозец, - бросил едущему справа ближнику Кузьме, сверстнику, с которым играли когда-то в детские игры, а теперь, ставшему старшим, в первейшем во Владимире боярском роду.
   - Поджимает, - кивнул тот, шпоря своего, поотставшего было, коня. - Ну да недалеко уже. Два изгиба реки миновать осталось, и Коломна покажется. Там и обогреемся.
   - Обогреемся, коли татары туда еще не подоспели, - нахмурился Всеволод.
   - А ежели и так - татары нас согреют в битве славной, - хохотнул Кузьма. - Но это вряд ли. Упредила бы сторожа. Да и Еремей Глебович гонцов одного за другим к нам бы гнал, чтобы поспешали с помощью.
   - Это - да, - согласился Всеволод. - Не устоять ему с его двумя тысячами супротив всего татарского войска.
   - В поле - да. А из-за стен может и оборониться. Тем паче сколько-то Коломенцев к нему присоединилось с обоими Романами - отцом да сыном.
   - В Рязани и крепость не в пример коломенской и воев на стенах было никак не меньше, а сколько та продержалась? Седьмицы не выстояла.
   - То верно, - согласился Кузьма. - Но все одно: враз Коломну татарам не взять - сколько-то да продержались бы. И гонца, все равно, успели бы выслать, как только татары вблизи града показались. И наши дозорные давно бы с татарскими переведались и весть подали. Нет - не подошли еще поганые к Коломне. Успеем с нашими соединиться и к бою приготовиться.
   - Дай Бог... - ответил Всеволод и примолк, задумавшись.
   Кузьма, видя, что князь разговаривать дале не расположен, тоже замолчал. А в голову Всеволоду полезли воспоминания последних тревожных месяцев.
   Вспомнилось, как собрал отец совет тогда осенью, после прибытия рязанского князя с тревожными вестями из степи. Долго совещались. Не больно верилось, что татары силы Владимира будут с юга пробовать. Думалось, ударят татары от устья Оки через Нижний Новоград. И разведка доносила, что изрядные силы их хозяйничают ниже по Волге, приводя к покорности племена эрзи и мокши. Слышно было: много князьков их добровольно перешли на сторону завоевателей. Но упорно сопротивляется Пургас, скрываясь в чащах и нанося им нежданные удары. После долгих споров решили послать два дозорных отряда. Один к низовьям Москва-реки, откуда надо ждать татар, если они и впрямь ударят основными силами по Рязани, и та не устоит. Отряд этот должен был возглавить воевода Еремей Глебович. Второй дозор должен был идти к устью Оки в недавно поставленный там град Нижний Новгород. Поскольку вторжения основных татарских сил, все же, ждали отсюда, численность отряда решено было довести до четырех тысяч. Начальствовать над ним был назначен набольший владимирский воевода Дорофей Семенович, которого чаще звали коротко - Дорож.
   По боярским усадьбам всего огромного Владимирского княжества были разосланы посланники с приказом от Великого князя быть в готовности им и их детским выступить по первому зову конно и оружно. Местом сбора был назначен стольный град, вернее, его окрестности. В городах княжества правили оружие из княжьих хранилищ, ковали новое, верстались люди в пешие городовые полки, проводилось их обучение. Готовились выступить дружины удельных князей. Огромная сила должна была собраться под рукой Великого князя Юрия Всеволодовича. Розмыслы посчитали, что воинов будет до пяти десятков тысяч, конных и пеших.
   И вот гроза грянула. Вначале посланники от рязанского князя Юрия Ингоревича донесли весть о появлении татар у самых границ Рязанского княжества, а потом и о захвате пограничных городков и остановке вражьего войска где-то в верховьях реки Воронеж близ города Онузлы, который они пожгли, а жителей лишили живота. Затем во Владимир прибыли татарские послы. Странное то было посольство с татарской, дурно пахнущей, шаманкой во главе. Да и ничего путного не сказали послы. Толковали о том, что наказали булгар за старую их вину, случившуюся полтора десятка лет назад. Тогда булгары заманили в засаду и разбили татарский отряд, побивший половцев и южно-русских князей на Калке. Говорили, что сейчас покоряют мордву и просили не оказывать тем помощи. Про половцев чего-то говорили, хотя, где Владимир, а где половцы... Когда княжьи люди спрашивали послов: зачем татарское войско вторглось в Рязанское княжество - союзное княжеству Владимирскому, те, или отмалчивались, или переводили разговор на другое.
   Послов отпустили с миром, ни о чем не договорившись. Должно быть, прибыли они для разведки - догадаться о том было не сложно, глядя на то, как степняки рвались походить по стольному граду, особенно вблизи стен. Всеволод возражал против этого, но отец благодушно махнул рукой: мол, пускай смотрят, глядишь, испугаются мощи городских укреплений, подумают десять раз - стоит ли связываться с осадой такой крепости. Когда посольство выразило желание отъехать, ему по чести дали сопровождающих с охранной грамотой. Что интересно, послы двинулись не по старому пути, откуда прибыли - через Рязань, а по Клязьме до Оки, а оттуда до Волги и далее вниз по ее течению. Для разведки? Очень может быть. Посмотрели, должно, на отсутствие на том пути крупных селений и донесли своим, что наступать на Владимир оттуда будет трудно - кормиться войску и лошадям будет нечем.
   Когда дошли вести о том, что главный удар татары наносят, как и говорили Рязанцы, с юга по их княжеству, отец отозвал Дорожа с его четырьмя тысячами из Нижнего Новуграда, оставив город на местное пешее ополчение, не сильно великое числом и плохо оружное, надо сказать. Но путь по лесам от Нижнего до Владимира был не близок, а помощь Рязани требовалась срочная, потому Всеволод с Войском выступил к Коломне, не дождавшись отряда Дорожа. Решили, что время дорого, а сил собралось и так изрядно.
   Изрядно... Хоть и не столько, сколько предполагали княжьи розмыслы. Но то всегда бывало. Особенно подвели бояре со своими детскими. Приходили с меньшим числом воинов, а некоторые из дальних пределов, вообще, не явились. Совсем далеких ждать просто не стали, подойдут, так пусть стольный град стерегут и будут в запасе на крайний случай. Так, или иначе, сила под Владимиром собралась немалая - семнадцать тысяч конного войска и почти двадцать тысяч пешцов. Еще пять с лишним сотен конницы с полутора тысячами пеших, собранных на полудне владимирских земель, должны были присоединиться к войску возле Москвы. Возглавить этот отряд князь поручил самому младшему брату Всеволода - Владимиру. Было ему всего пятнадцать весен. Немного. Но в помощники ему Великий князь поставил опытного воеводу Филлипа Нянку.
   С какими, блестящими от радости глазами, встретил Всеволода у московских ворот младший брат. Верхом на боевом коне, в полном доспехе, окруженный свитой. Он старался выглядеть серьезно-важным - как же, первая для него война и сразу под его начало отдали такой крупный отряд. Но когда парнишка съехался со старшим братом стремя в стремя, не удержался, заулыбался и, увидев, что Всеволод распахнул руки для объятий, обнял его в ответ. Искренне, порывисто. Всеволод растрогался. Даже слезы на глаза навернулись. Да, подрос младший брат за те полгода, что он его не видел.
   Сам Всеволод в этом году должен разменять свою тридцать пятую весну. Зрелый муж. Женат четырнадцатый год, трое детишек: старшая дочка Варвара двенадцати лет, средняя Ульяна восьми и младшенький сынок - любимец Ваня, которому этой весной исполнится пять. Как обнял его сын, провожая, оторвавшись от матери - жены Всеволода Праскевы, прижался нежной щечкой к обросшей бородой щеке отца, спросил шепотом: 'Ты вернешься, тятя? Победишь поганых и вернешься?' Защемило тогда сердце Всеволода, но не показал он этого сыну, усмехнулся, сказал уверенно: 'Вернусь, сынок. Вернусь с победой. Да еще и хана поганых тебе на потеху на веревке приведу'. Потом прощался с дочерьми и Праскевой. Та говорила положенные в таких случаях слова, а в глазах ее, синих, как небо, сквозила тревога и страх за него - знала она, что страшен враг, навстречу которому идет с войском ее супруг.
   Отец, прощаясь, велел прислушиваться к советам многоопытного воеводы Еремея Глебовича, который ждет его возле Коломны. Просил быть осторожным и не бросаться в битву, очертя голову. Ну, это он зря: ежели по молодости и грешил Всеволод в битвах излишней горячностью, то теперь, набравшись опыта во многих походах, спокойствием и рассудительностью сравнялся с тем же воеводой Еремеем.
   Весть о падении Рязани дошла до Всеволода, когда его войско было на полпути к Москве. Встали станом, снеслись с Великим князем при помощи гонцов. Тот приказал продолжать двигаться к Коломне и не допустить вторжения степняков в пределы Владимирского княжества.
   Было ли Всеволоду страшно идти навстречу неведомому и сильному врагу? Пожалуй, нет. Ведь он ведет за собой сильнейшее на Руси войско. И, даже если татар окажется много больше, чем русских, Всеволод же не собирается переть на них бешенным кабаном. Он поставит войско у Коломны, укрепится и примет врага на копья пешцов. О них разобьется татарская конница. А уж когда станет ясно, что находники дрогнули, ударят свои комонники. Ну, а если все сложится совсем плохо и перемогут татары, он уйдет вместе с воинами в лесную дебрь. Нужно будет, чтобы местные заранее указали дорожки и тропы. Наверное, до начала битвы для этого достанет времени. Конечно, тут не избежать потерь, но бОльшую часть войска он спасет и уведет во Владимир под защиту стен.
   А за могучими стенами стольного града его воинов взять будет не просто. Может даже, и не стоило бы гнать войско сюда к Коломне, развернуться, когда стало ясно, что Рязань пала, и дождаться врага за стенами Владимира. Не всем войском, конечно. Конницу лучше было бы оставить вне города, чтобы она тревожила наскоками осаждающих город врагов, не давала запасаться едой для воинов и кормом для лошадей в окрестных городах и селах. Конечно при этом пострадают смерды в селах и деревнях, люди в небольших городах и городках. Отвыкли они уже прятаться от ворога в лесных схронах, привыкли к спокойной жизни. Но тут уж ничего не поделаешь.
   Да... Но отец сказал: идти к Коломне, встречать врага на границе княжества. А слово родителя свято... Что ж, коль даст Бог, побьем татар. А тогда будет Всеволоду слава. С той славой никто не оспорит у него право занять Великий Владимирский стол после смерти отца. Даже беспокойный и воинственный дядя Ярослав.
   - Кто-то встреч едет, - прервал думы Всеволода Кузьма.
   И в самом деле: от ближнего речного изгиба крупной рысью двигалась кучка всадников, глухо стуча кованными копытами коней по покрытому снегом льду, поблескивая доспехами на полуденном солнце. Когда до них осталось саженей пятьдесят, Всеволод узнал в одном из скачущих впереди Еремея Глебовича. Сухого, поджарого, не выглядящего на свои почти пятьдесят лет. Съехались. Воевода Еремей подъехал к князю, отдал легкий поклон, поприветствовал:
   - Поздорову ли, Всеволод Юрьевич?
   - Поздорову, - легонько кивнул в ответ Всеволод. - И тебе здравствовать, Еремей Глебович.
   К Еремею подъехал еще один всадник. Молодой со светлой бородкой, открытым приятным лицом. Улыбнулся, кивнул.
   - Это князь Роман Романович, - указал на подъехавшего воевода. - Сын Коломенского князя Романа Ингоревича. Хорошо показал себя в битвах с татарами.
   - Рад видеть тебя, князь Роман, - кивнул и ему Всеволод. - Знавал твоего родителя - ходили вместе в поход на мордву. Поздорову ли батюшка?
   - Здоров, - отозвался Роман-младший. - Готовится встречать тебя в городе.
   - Это хорошо, - улыбнулся Всеволод. - Примерзли мы изрядно. Банька будет ли?
   - Истоплена и банька, - улыбнулся в ответ Роман.
   Хорошая была у него улыбка. Располагающая.
   - Ну так поспешим, - махнул рукой в сторону города Всеволод.
   Встречающие развернули коней. Роман и Еремей пристроились по бокам от Всеволода и Кузьмы. Роман поехал справа рядом с Всеволодом. Помня, что сказал Еремей про сына Коломенского князя, Всеволод спросил:
   - Что можешь сказать о татарах, князь? Каковы они в бою?
   Роман начал говорить не сразу. Это тоже понравилось Всеволоду - знает цену своим словам.
   - Войско у татар сборное, - начал тот. - Тут и старые наши знакомцы половцы с булгарами, и мордва, и черемисы. Последних татары используют, как пешцов. Есть еще пешие из буртасов, саксинов, аланов. Много еще каких племен имеется в их войске. Но главные, те, что когда-то завоевали их всех и соединили вместе, прозываются монголами, или мунгалами - кто как говорит. Про половцев, мордву и черемисов ты князь, наверное, и так все знаешь - переведывался с ними в битвах и не раз.
   Всеволод кивнул - было дело. Особенно много довелось повоевать с мордвой. С половцами много меньше.
   - Единственно, - продолжал Роман, - все они бьются упорнее, чем нам привычно, из-за боязни наказания от тех монголов. Их и других иноплеменников монголы посылают в битву и на приступ городских стен первыми. Сами же поддерживают стрельбой из луков и наносят решающий удар по уже дрогнувшему врагу.
   - Сколько же в татарском войске тех монгол? - поинтересовался Всеволод.
   - Где-то треть, - пожал плечами Роман. - Так говорят.
   - И каковы же эти монголы? Сильные, должно быть, воины, раз покорили такое множество племен, да еще и заставили их за себя драться?
   - Тут врать не буду. Грудь в грудь с ними сходиться не пришлось. А вот стрелки они знатные. Получше половцев. И луки у них мощнее. Мощнее даже наших. Это мне на себе испытать пришлось, когда уходили мы после поражения от татар в степи в верховьях Воронежа. Здорово они проредили нас тогда.
   Князь Роман повел плечами под корзном, видно вспоминая страшное. Помолчали. Всеволод глянул на Кузьму, ехавшего слева. Тот внимательно прислушивался к разговору князей.
   - Как думаешь, Роман Романович, сможем мы их побить с нашими силами, - Всеволод спросил это негромко, чтобы слышали только ближние.
   - А сколько у тебя под рукой?
   Всеволод сказал.
   - Еще Еремея две тысячи и у нас с отцом тысяча двести. Это, если с пешцами ополчения. Всадников из них четыре сотни. Большая сила...
   Князь Роман помолчал.
   - Но татар много, - сказал потом. - Раза в два против нас. Это самое меньшее. Но, коль бог даст, выстоим.
   Особой уверенности, впрочем, в голосе князя Романа Всеволод не услышал.
   - Так, говоришь, ты со своими людьми участвовал в злосчастной битве на Воронеже? - После короткого молчания переспросил Всеволод.
   - Да. Было, - ответил Роман.
   - Много там наших полегло?
   - Много, - заметно помрачнев, кивнул Коломенский князь. - И князей, и бояр, и детей боярских, и простых воев. Пешцы, так все полегли. Спаслись только конные.
   - Батюшка твой был ли там?
   - Нет, - мотнул головой Роман.
   - Что так?
   - Он вместе с князем Федором посольство к татарам правил. Бог его спас - выбрался от из татарского стана на два дня пораньше расправы над Федором. Вот только в дороге занемог, сразу отъехал в свою вотчину сюда в Коломну.
   Как-то быстро, словно заученный урок ответил князь Роман, будто сам себя убеждал в том, что сказал Всеволоду. Странно... Что-то неладное случилось между ныне покойным Великим Рязанским князем и его младшим братом Романом Ингоревичем. И Юрий Ингоревич, и сын его Федор, и вся семья Рязанского князя мертвы. Наследует им Коломенский князь. Хм... Не в том ли все дело? Не оттого ли отъехал раньше из татарского стана Роман Ингоревич, оставив татарам на растерзание Федора? Не оттого ли не принял участие в битве? И не вступил ли он с татарами в сговор? Как бы не получить удар в спину от него во время битвы. Всеволод глянул на Романа. Если задумал измену отец, то всяко посвятил в свои замыслы и сына. Но лицо юноши было таким светлым и открытым, что Всеволод застыдился своих черных мыслей. Нет, не зря отец часто корит его за излишнюю подозрительность. Но, все же, надо будет, расспросить людей, которые о сем знают из первых рук. Береженого Бог бережет. Вон прадед его Андрей Боголюбский не поберегся и скончал свой живот от заговора Кучковичей.
   Да взять хоть дядюшку Ярослава. На словах нет его вернее Великому князю Владимирскому, а Всеволод знает от верных людей, входящих в ближний ярославов круг, что спит и видит он, как бы занять Великий стол после смерти брата, а то и не дожидаясь таковой. Говорил отцу об этом и не раз. Но отец благодушен и искренне любит младшего брата. Отвечает, на слова Всеволода, что, мол все это наветы завистников, а ежели даже и мечтает Ярослав взойти на владимирский стол, то никогда не решится сделать что-то против старшего брата. Духу ему на это не хватит.
   Слава Господу, обхаживает все последние годы Ярослав Новгород Великий и его буйных обитателей. Хочет приручить оных и сесть на Новгородский стол самовластным князем. Вот только плохо у дядюшки это получается: уж сколько раз вече новгородское указывало ему путь из желанного для него города. Сейчас сидит там старший сын Ярослава шестнадцатилетний Александр. Плохого ничего Всеволод про него сказать не может, кроме того, что яблоко от яблоньки недалеко падает.
   А прошлый год, видать, устав от новгородских неудач, дядя решил попробовать прибрать к рукам сам Киев. Киевское княжество, хоть и утратило былое влияние и богатство, но, как прежде считается завидным владением. Батюшка под это дело дал брату изрядно конных воев, дабы усилить его и без того не слабую дружину. Ярослав легко отобрал Киев у Великого Черниговского князя Михаила и, по донесениям, даже пленил там его жену. Порушили великие замыслы Ярослава татары. Еще ранней осенью, когда стало ясно, что степняки будут наносить удар по Северо-Восточной Руси, Юрий Всеволодович призвал брата объединить силы перед лицом страшного врага. Тот, вроде, согласился. Даже по донесениям гонцов ушел из Киева. Вот только пошел не к стольному Владимиру, как просил его старший брат, а в Новгород под тем предлогом, что наберет там еще больше войска и после того явится на защиту родного княжества. Хоть бы отослал воев, тех, которых ему дал Юрий Всеволодович, так, нет - потащил их с собой. Добрался ли до Новгорода, нет ли еще? Когда Всеволод выходил с войском из Владимира, вестей об этом не приходило.
   Всеволод отогнал черные мысли, глянул на князя Романа. Тот примолк, с легкой тревогой поглядывая на помрачневшего вдруг гостя. Тогда он согнал хмарь с лица, улыбнулся и попросил:
   - Расскажи, как дело было там в степи? Как одержали верх татары?
   Роман кивнул и заговорил. Рассказывал он хорошо - заслушаешься. С подробностями. Пересказывая речь участвовавших в событиях, меняя голос и интонации. Рассказал, как обезумев от горя после гибели сына, Юрий Рязанский вышел всем войском к татарскому стану за Черным лесом, как, не выдержав первой стычки побежали татары, как стало ясно потом, что бегство было ложным и они просто заманивали Рязанцев в подготовленную засаду. Рассказал, как чудом вырвалась часть конных воев из кольца окружения, как уходили всю ночь от погони под градом стрел, как теряли друзей и близких. Рассказал, как вынуждены были бросить пешцов...
   Лицо князя Романа во время рассказа потемнело, черты его обострились, вокруг рта появились скорбные складки. Нет, не умеет он скрывать чувства. Лицо его можно читать, как открытую книгу. Видно, что искренне ненавидит он врагов и так же искренне переживает гибель своих соратников. И ясно, что не готовит Роман предательства. А вот его отец? Мог он не посвятить в свои замыслы сына? Бог весть...
   Тем временем, Роман рассказывал, как отступали тогда Рязанцы к своему стольному граду, и как преследовали их по пятам татарские отряды. Как добрались они так почти до Рязани и как наткнулись на огромный обоз с беженцами. Как Ратислав - воевода степной стражи, поставленный Великим князем начальником над остатками рязанского воинства, решил остановить преследователей, чтобы дать время смердам укрыться за городскими стенами.
   - Сам Ратислав остался оборонять дорогу через широкую лощину, расположенную близ Рязани, а меня послал ошуйю, туда, где эта самая лощина сходит на нет, с четырьмя сотнями панцирной конницы. - Рассказывал Роман. - Там тоже имелась дорога - зимник, не широкий, только паре саней разъехаться. Верст пять дорога шла через густой ельник, через который коннице не продраться. Тут я своих всадников и поставил - с боков нас было не обойти, а в лоб взять панцирную конницу не просто. По ширине дороги встало пять всадников вряд.
   Роман помолчал немного, потом продолжил.
   - Ждать пришлось не слишком долго - даже замерзнуть не успели. Первыми на нас вышли легкие половецкие конники. Мы ударили им встреч. Застоявшиеся вои бились яро. Половцы продержались совсем чуть. Если бы смогли быстро развернуться, так вообще ушли бы, без боя, но не успели. Мы опрокинули их и погнали по узкой дороге, рубя без жалости. Вырвались из леса в лощину. Здесь края ее были совсем низкими и пологими. Оставшиеся в живых половцы порскнули в стороны, а я увидел, что нам навстречу начинает разбег отряд панцирной конницы. Чьи это были всадники, какого народа? Бог весть. Но не монголы - этих я к тому времени уже научился узнавать. Разворачиваться и опять уходить в лес было поздно. Я приказал сбить ряды, и мы понеслись навстречу новому врагу. Их оказалось побольше нашего, не менее полутысячи, но мои люди, вдохновленные легкой победой, врубились в ряды врагов, еще не успевших толком разогнаться. А разгон в конном бою многое значит, чаю, ты об этом знаешь.
   Всеволод усмехнулся и кивнул. Смешной вьюнош этот Роман: задает такие вопросы ему - зрелому мужу, ходящему в походы с пятнадцатилетнего возраста, тому вот уж двадцать лет скоро будет. Но рассказывает интересно - язык ладно подвешен, заслушаешься. Роман, видно, приметил усмешку собеседника, запнулся слегка и закончил уже не так восторженно.
   - В общем, смяли мы и этих. Правда потеряли при этом полсотни своих.
   Роман замолк.
   - Что же дальше было? - Всеволод почувствовал вину за усмешку не к месту и постарался добавить в голос побольше интереса и участия.
   - Дальше... - Роман глянул на него - не насмехается ли? - Понял - нет, не насмехается и продолжил рассказ, но уже без прежнего вдохновения. - Дальше пришлось опять ждать. Хоть и не сильно долго. Вскоре до нас добрались уже сами монголы. Их конные стрелки. С тысячу. Благо, особо развернуться им было негде - мы снова отошли на дорогу в ельник, где с боков нас было не взять. Стали отвечать. Вот только стрел у нас оставалось маловато. Подбирали монгольские. Но так, сам понимаешь, много не навоюешь. Начали падать раненые, кони. Мы попятились, татары шли следом. Потом кончились стрелы, и тогда мы ударили в копья - для передних рядов их еще хватило. Татары увлеклись преследованием - слишком глубоко зашли за нами по дороге в лес.
   Роман зло усмехнулся, продолжил.
   - Не успели поганые развернуться, уйти от нашего удара. Эх, любо было их легкоконных да на не крупных лошадках рубить, опрокидывать вместе с конями, топтать копытами... С сотню там на лесной дороге их точно положили. Остальные выскочили из леса, рассыпались, но быстро собрались и снова начали осыпать нас стрелами. Часть - видел - ушла левее. А там, сделав, правда, большой крюк, наш лесок можно было обойти и запереть нас на этой дороге. Я понял - пора уходить. Да и время мы выиграли много - беженцы должны уже были успеть укрыться за стенами Рязани. Я послал к Ратиславу гонца, как договаривались, о том, что уходим, и мы двинулись вспять. Быстро сделать, однако, нам этого не дали - монголы шли по пятам, обстреливали, делали наскоки на наших, идущих сзади. То и дело приходилось разворачиваться, отбивать эти наскоки. Когда выбрались из ельника, нас уже ждали, обошедшие лес татары. Пришлось опять прорубаться.
   Роман вздохнул, помрачнев лицом. Продолжил.
   - Прорубились, потеряв почти половину своих. Ну и в Рязань не попали, отрезали нас от нее. Ушли в леса на север. Там заночевали, перевязали раненых, поснедали, чем Бог послал. Потом перешли по льду Оку, попытались опять сунуться к стольному граду, но его к тому времени уже обложили. Тогда обошли город по Заокским лесам и добрались сюда в Коломну. Через неделю дошли вести, что Рязань пала. А еще через три дня подошел воевода Еремей с отрядом.
   Роман примолк. Всеволод тоже молчал, впечатленный его рассказом.
   За разговором не заметили, как миновали два поворота реки и на правом ее берегу показалась Коломна. Всеволод был здесь в последний раз более десяти лет назад проездом, когда отец послал его на помощь Рязанцам против большой половецкой орды, пришедшей из глубины степей и начавшей зорить рязанские пограничные селения. Город за эти годы заметно увеличился в размерах. За счет посада и слобод. Кремль оставался все таким же не великим, но зато посад, не имевший в те времена защитных стен, обзавелся валом и добротным высоким тыном с перекрытым деревянной крышей боевым ходом. Слободы вольно раскинулись вдоль берега Москва-реки и, впадавшей в нее речки Коломенки. Правый берег низок, но рассечен глубокими оврагами, а кремль, огороженный мощными дубовыми стенами, и посад стояли на невысоком, но обширном холме с плоской вершиной. Склоны холма когда-то давно были окопаны, чтобы придать им дополнительную крутость. Тын, который огораживает посад, вплотную смыкается с дубовыми стенами кремля. Две стороны города прикрывают Москва-река и Коломенка. С напольной части местность иссечена глубокими оврагами, так что Коломна для врага представляет собой крепкий орешек.
   Подъехали к вмерзшим в речной лед мосткам пристаней. Таковых имелось не мало - город находился на оживленном торговом пути и купеческих судов в Коломну заходило множество. От пристаней к стенам города, находившемся саженях в пятидесяти от уреза воды, вела дорога, проходящая между строениями, служащими складами для товаров. Вдоль дороги толпился народ, высыпавший из распахнутых настежь, двустворчатых ворот, прикрытых не высокой одноярусной воротной башней. Народ стоял молча. Ни приветственных криков, ни обычного гомона. Люди смотрели на въезжающую в город свиту Всеволода тревожно-испытующе - поможет ли пришедшее на помощь войско против страшного врага? Спасет ли город и людей? Проехали сквозь безмолвную толпу, миновали складские строения, поравнялись с двойным рядом надолбов. Надолбы наклонно торчали из мерзлой земли саженях в двадцати от рва, выкопанного у самого основания земляного вала и опоясывали стены города сплошным кольцом. Ров в теплое время года почти до краев был наполнен водой. Теперь вода замерзла и ров, никакой помехи для идущих на приступ не представлял. Въехали в воротную башню. Она тоже особо не впечатляла. Створки ворот железом не обиты, деревянные плахи, из которых они сколочены, тонковаты. Внутренней решетки нет. Всеволод легонько покачал головой, но потом подумал: Коломну ему не оборонять - в поле биться, так что городские укрепления пусть заботят здешних князей, отца и сына.
   Проехав ворота, оказались на довольно широкой, мощенной бревнами улице, идущей на подъем. По бокам обычные, как во всех городах Руси, дворы, огороженные заборами. И здесь по краям улицы толпился народ. Все так же молча. Только иногда слышался говорок ребятни, обсуждавшей приезжих. Но и тот быстро замолкал. Куда ни глянь, везде взор Всеволода натыкался на глаза горожан, тревожные, вопрошающие, кое у кого в взглядах сквозил плохо скрытый страх.
   Доехали до перекрестка, повернули направо в сторону кремля. Улица шла вверх на холм, на котором располагалось главное укрепление города. Кремль от посада отделял довольно глубокий ров и вал высотой сажени в три. Здесь ров был сухим и потому защищал стену кремля, собранную из дубовых клетей, в полной мере. Входом в кремль служила воротная башня. Солидная, в два яруса.
   Въехали в кремль. Миновали несколько теремных построек и оказались на центральной площади с главным храмом города - Успенским собором с одной стороны и княжескими палатами с другой. У высокого крыльца главного терема их ждал Роман Ингоревич с супругой и свитой в два десятка человек. Коломенский князь отдал легкий поклон, поприветствовал, согласно обычаю. Княгиня поднесла горячего сбитня. Всеволод заметил, что князь Роман, хоть и старается выглядеть приветливо, но не сильно доволен появлением Владимирцев. С чего бы? Не радуется подмоге ввиду приближения страшного врага? Странно... Еще одна странность, усиливающая подозрения Всеволода в отношении здешнего князя. Впрочем, он никак не показал своих чувств, улыбнулся Роману Ингоревичу, в ответ на его здравствования тоже пожелал здоровья и, следуя приглашению, прошел в терем.
   В большом зале уже был накрыт стол для перекуса. Выпили горячего меда, который с мороза пошел с удовольствием. Закусили. Еще приняли медку. За сим питие завершили - впереди ждала баня, а в баню под хмелем не ходят.
   Баня у князей коломенских оказалась хороша! Не хуже, чем во Владимире при тамошних княжьих палатах. Перед тем, как париться, Всеволод послал людей из свиты присмотреть за размещением своих воинов, прибывающих в Коломну. За перекусом они договорились с Романом Ингоревичем, что вятьших людей владимирского войска и личную дружину Всеволода разместят в городе по дворам. Остальное же воинство станет лагерем за речкой Коломенкой на Гусином лугу, где места должно было хватить всем.
   После бани сели поснедать уже основательно. Роман Ингоревич не скаредничал - накрыл столы богато, словно на пир. Легкие закуски, говядина запеченная и жареная, дичина, птица, каши, пареный и тушеный овощ, квасы, сбитень, ягодные взвары, меды, даже заморское вино, красное, как кровь, пьяно-сладкое. От попыток поговорить о деле коломенский князь уклонялся, говоря, что татары еще далеко, его разведчики за ними следят и о том, как встретить врага можно будет поговорить завтра. В конце концов Всеволод оставил эти попытки и занялся едой и питьем. Накопившаяся за долгий путь по морозу усталость сыграла с ним злую шутку: от хмельного, которого он и выпил-то не так уж много, его здорово развезло и Кузьме пришлось провожать князя в покои, выделенные ему князем Романом и там помогать разоблачиться. Едва коснувшись головой пуховой подушки, Всеволод провалился в глубокий сон без сновидений.
   Утром он проснулся рано - чуть свет, на удивление бодрым, без каких-либо признаков похмелья. Поднялся с просторного ложа, выглянул за дверь спального покоя. У дверей стояли два гридня из его личной дружины, охраняя сон господина.
   - Зови прислугу, - сказал одному из них Всеволод. - Умываться буду.
   После завтрака он со своими свитскими и воеводами поехал осмотреть окрестность города, чтобы решить, как поставить войско в предстоящей битве. К ним присоединились оба Романа - отец и сын со своими ближниками. Младший роман взял с собой чертеж местности, выполненный на мягком пергаменте. Выполнен чертеж был весьма искусно, по словам Романа Романовича, монахом Голутвинова монастыря, располагавшегося неподалеку от Коломны.
   Они проехали по льду Москва-реки до места ее впадения в Оку. Ехать пришлось верст шесть. Почти на самой стрелке - месте слияния двух рек стоял Голутвин монастырь, тот самый, где обитал монах, составивший чертеж. Монастырские строения состояли из небольшого деревянного храма и десятка хозяйственных и жилых построек, огороженных невысоким тыном, скорее, забором. Остановились вблизи монастыря, осмотрелись. Весь правый берег Москва-реки, где не имелось оврагов, использовался под пашни. Уходили они вглубь берега на версту-две. Дальше берег сильно повышался и был покрыт густым смешанным лесом. Возвышенность эту иссекали глубокие овраги, заросшие кустарником, сквозь который и пеший с трудом продерется, а конному туда даже не стоило соваться. Низкий левый берег, заросший сосной и елью, зеленел темной хвоей, припорошенной снегом, искрящимся под восходящим солнцем.
   - Проходим тот лес для конницы? - спросил Всеволод у младшего Романа, показывая на левобережье.
   - Нет, - покачал головой тот. - Чаща, ельник. Да еще лет пять тому ураган прошел, бурелома навалил. Пешцы, наверное, смогут продраться, конница - нет. Там тем более, - он махнул рукой на правый берег. - И лес густой и овраги. Там и пешцам, пожалуй, не пробиться. Есть дорога, ведущая от Москва-реки до Оки, но она выше по течению от Коломны версты на три. Соединяет городок Линев, что на Оке с селищем Рыбацким. Там оврагов поменьше и дорога проходима зимой, и летом. И есть вторая еще на четыре версты выше. Но она давно брошена, заколодела, должно. Но проехать конница, наверное, все еще сможет.
   - Хорошо, - уронил Всеволод. У него в голове уже созрел замысел сражения. - Думаю, поступим так, - продолжил он, помолчав. - Поставим пешцов поперек реки и свободного от леса берега. Вон у того мыса в самом узком месте. - Всеволод показал место, о котором он говорил, рукой. - Ширина реки там пятидесяти саженей не будет. Чистого берега по сто саженей с каждой стороны, дальше, с левого берега непроходимый лес, с правого - начинается глубоченный овраг, сплошь заросший кустарником. Впереди пешцов поставим рогатки. И надо будет сколотить большие щиты из досок - обычных щитов против татарских стрел будет мало. Сможем такие сделать? - обратился он к обоим коломенским князьям, сидящим в седлах по правую руку от него.
   - Сможем, - не слишком охотно отозвался старший Роман.
   - Конечно сможем! - А это уже Роман-младший, которому идея Всеволода, видно, пришлась по душе. - Не хватит досок, разберем постройки в слободах и на посаде. А еще можно сани на лед выкатить и поставить их на бок, как защиту. Их и убрать легко, если нужно будет из-за пехоты коннице ударить - ставь сани на полозья и откатывай в сторону.
   - Мысль хорошая, - согласно кивнул Всеволод. - А наберете столько саней? Из нашего обоза брать не хочется - надо груз скидывать, определять куда-то.
   - Этого добра хватит, - махнул рукой Роман Романович. - В каждом дворе стоят.
   - Вот и ладно. Но щиты, все равно, нужны - санями всех не прикроешь, татарские стрелы и те, которые навесом летят, больших бед наделать могут.
  
   - Сделаем, - еще раз кивнул Роман-младший.
   - А дороги, ведущие в обход города, прикроем сильным отрядом, - продолжил Всеволод. - Чаю, не слишком широки они?
   - Нет, - отозвался один из коломенских воевод из свиты Романа Ингоревича. - Двум саням едва разъехаться.
   - Значит, если поставить поперек панцирную конницу, сбить ее оттуда татарам будет ой как не просто. Да и найдешь те дороги со стороны Оки, наверное, не враз? Так?
   - Так, - согласился все тот же воевода. - Ежели никто не подскажет, так не вжисть не найти.
   - Значит, надо из того городка на Оке, как его? Линева? Всех жителей вывести в Коломну. Небось, не собираются они на особицу от татар отбиваться?
   - Какое там! - махнул рукой воевода. Почти все уже с места снялись. Кто в леса подался, кто сюда в Коломну. Но, на всякий случай, проверим: вдруг старики какие еще остались. Коль найдем таковых - выведем.
   - Хорошо, - кивнул Всеволод. - Решили с этим. Ты и займись, - попросил он собеседника. - Не возражаешь, Роман Ингоревич? - это уже к старшему коломенскому князю.
   - Чего уж, - пожал плечами Роман-старший. - Распоряжайся. Для того и прислан Великим князем.
   - И еще, - Всеволод слегка замешкался, прежде чем продолжить. - Еще,,, - повторил он. - Есть ли путь через леса левобережья Москва-реки?
   - Выхода на Оку нет, - ответил Роман Ингоревич. - Татары не обойдут.
   - Я не про то, хотя это тоже важно, - Всеволод подивился себе - язык не поворачивался чтобы продолжать. Но деваться некуда - дело важное и тут без разницы, как будет выглядеть то, о чем он спросит. - Я про то, можно ли лесными дорогами коннице пройти до стольного Владимира?
   В глазах Романа-старшего появилось понимание и ожидаемая Всеволодом, плохо скрытая насмешка. Князь почувствовал, как в нем нарастает злость на Романа Ингоревича. Но еще больше разозлился на себя. За нерешительность.
   - Так есть путь? - возвысил он голос.
   - Есть, как не быть, - хитро, с легкой издевкой улыбнулся Роман-старший. - А почто тебе та дорога, доблестный князь?
   - А затем, что на войне всякое бывает, - постаравшись взять себя в руки, ответил Всеволод. - Сам знаешь - военное счастье переменчиво, а враг силен. Потому нужно знать пути отхода, ежели татары окажутся сильнее.
   - Понял тебя, Всеволод Юрьевич, - все так же гаденько улыбаясь, сказал Роман Ингоревич. - Дам я тебе людишек, которые покажут путь, ежели случится этакая беда. И до Володимира проведут лесами. Конница там пройдет, есть места, а уж пешцы, само собой. Только держи тех людей во все время битвы поближе к себе, а то не дай бог отстанут, потеряются, куда в таком случае спасаться будешь? На речном льду татары на своих легких лошадках быстро догонят. Ну а в лес, наверное, ты прав, не полезут - не любят они лесов.
   - Надеюсь, с божьей помощью, побьем врага, и те лесные тропинки нам не понадобятся, - окончательно гася в себе злость, ответил Всеволод. - А людишек тех, знающих путь, ты мне дай - береженого бог бережет.
   Роман старший, убрав улыбку с лица, кивнул.
   - Дальше, - продолжил Всеволод. - Часть пешцов поставим вдоль правобережного оврага, поскольку татары тоже пешцов имеют и могут попробовать прорваться через него. Выставить сторожи надо и в лесу справа и слева от нашего войска, чтобы могли предупредить в случае чего. Конницу будем держать позади пешцов, чтобы могла поддержать их в случае прорыва, или нанести удар по татарам, когда понадобится.
   Он примолк, еще раз окинул взглядом окрестность будущего места битвы. Обернулся к брату Владимиру, сидящему на своем коне позади него и с восторгом внимающего словам брата.
   - Тебе, брат, вместе с твоим конным войском и воеводой Филипом поручаю самое важное - следить за дорогами, ведущими от Оки нам в тыл и держать их, ежели татары их, все же, найдут и попробуют ударить оттуда.
   Восторг в глазах младшего брата заметно поубавился. Понятно: он-то, небось, мечтал понестись впереди своей дружины на татар, рубить поганых направо и налево. Ан, нет: старший брат хочет засунуть его и его людей в самые задние ряды войска, караулить дороги, которые, скорее всего, татары никогда не найдут, и может, придется простоять там всю битву, так и не увидев врага в живую. Но Владимир уже не бессмысленное дите и знает закон подчинения на войне старшему. Потому он только сжал крепко зубы и кивнул.
   - Скачут. Двое, - подал голос Роман-младший, показывая рукой в сторону Оки.
   И впрямь: по льду реки, нахлестывая плетками коней, неслись два всадника.
   - Похоже, из сторожи, которая следит за татарским войском, - прикрыв ладонью глаза от сверкания блестящего под солнцем снега, сказал Роман Романович. - Неужто татары совсем близко?
   - Подождем - узнаем, нахмурился Всеволод.
   Ждать пришлось недолго - всадники гнали коней во весь опор. Домчавшись до князей и свиты, они осадили, исходящих паром скакунов в паре саженей перед ними. Вперед им навстречу выехали Всеволод и оба Романа.
   - Что случилось? - обратился к гонцам Роман Ингоревич. - Что за спешка?
   - Татары нашу сторожу побили, - переводя дыхание сказал один из них. Сумели как-то обойти нас берегом.
   - Как так? - крякнул Роман-старший.
   - Должно, проводники у них имеются, местность хорошо знающие, - откашлявшись и сплюнув, ответил гонец. - Мы двое только и из всей полусотни и ушли. И близко они уже. Передовые отряды здесь не позднее полудня будут.
  
  Глава 5
  
   Отряд Ратьши и Коловрата ехал по льду Оки до полудня, не встретив ни единого человека. Городки, села и веси, попадавшиеся на пути, лежали в руинах. Трупов, по большей части, там видно не было, наверное, люди, прослышав об опасности, покинули свои дома, укрывшись в лесной дебри. Ехали сторожась, выслав вперед дозоры, но поначалу двигались быстро - хотелось догнать татарский обоз еще до темноты. Хотя, татары уже должны были уйти от Рязани верст на пятьдесят. Догнать, конечно, можно, но это значит вымотать коней и людей. Вступать на заморенных конях в битву с сильным врагом - зазря загубить войско. Потому через час такой быстрой езды Коловрат приказал сбавить ход - деваться татарам некуда, а догонят они их сегодня, или завтра не суть важно. Обоза с собой, конечно, не взяли - еду людям и овес лошадям, добытые отрядом Евпатия на пути к Рязани у сельчан, выходивших из лесных схронов им навстречу, везли во вьюках. Их несли на себе около тысячи лошадок, которых гнали с собой аж от Чернигова. Запас, конечно, не большой, но Коловрат надеялся пополнить его с помощью все тех же селян, скрывающихся от татар.
   Погода стояла солнечная и морозная. Кони шли ходко, стуча кованными копытами по льду, превращенному в рыхлую кашу прошедшим татарским войском. Остановку на обед делать не предполагали - световой день короток, на ночевку придется вставать рано, там можно пообедать и поужинать зараз. Но, когда солнце перевалило заполдень, навстречу основному отряду прискакал один из дозорных. Поравнявшись с Евпатием и Ратьшей, едущими впереди, он, выдохнув клуб пара, крикнул:
   - Люди впереди. Наши. Тоже идут за татарами!
   - Сколько их? Кто такие? Откуда? - спросил Коловрат.
   - Не ведаю, - пожав плечами, ответил гонец. - Парой слов только с ними и перекинулись. Старший дозора сразу отослал меня к вам. А народу в том отряде сотни полторы. По крайности, столько я видел.
   - Понятно, - кивнул Евпатий. - Хорошая весть. Поспешим? - обратился он к Ратиславу.
   Ратьша кивнул и дал шпоры Буяну. До нежданных союзников добрались быстро. Из-за ближнего речного поворота показались всадники, идущие им навстречу крупной рысью. С десяток человек. За ними, несколько мгновений спустя, вынеслись остальные. И впрямь - сотни полторы. Съехались. Коловрат и Ратьша со своими ближниками, с одной стороны и тот самый десяток, скачущий впереди неизвестного отряда, с другой. Какое-то время с любопытством рассматривали друг друга. Незнакомцы сидели на хороших конях, имели добрый доспех. Все с копьями, мечами у пояса, луками в налучьях и тулами полными стрел. Старший среди них - могучего вида воин, сидящий на рослом буланом жеребце. Лет сорока, с окладистой светлой бородой. Меховая шапка, распахнутый на груди полушубок, надетый на кольчугу двойного плетения, теплые суконные штаны заправлены в мягкие сапоги с меховой выпушкой по верху голенища. Ярко голубые глаза его с прищуром посматривали, то на Евпатия, то на Ратьшу. Где-то Ратислав уже видел это лицо.
   - Здрав будь, набольший воевода, - прогудел низким голосом воин. - И ты, воевода степной стражи.
   Вот теперь Ратислав узнал его - боярин средней руки из-под Ижеславца. Видел его несколько раз во время больших походов. В этот раз при общем сборе на глаза Ратьше он не попадался. Не явился?
   - И тебе здравствовать, боярин Добран, - Коловрат тоже узнал собеседника и даже вспомнил его имя. - Какими судьбами оказался здесь на окском льду?
   - И что-то я не видел тебя в войске при выходе в степь, - добавил Ратислав.
   - Что - да, то - да, - вид у богатыря сделался смущенным. Выглядело это на взгляд Ратьши довольно забавно. - Стыдно сказать, - продолжал Добран, - спину прихватило. Да так, что не вздохнуть не охнуть. Ходил перед тем на охоту. Взял лося. Небольшого трехлетка. Вырезать бы лучшие части, так - нет, пожадничал, потащил целиком. Вот спину и сорвал. Впервой со мной такое было. Но детских своих я в войско послал. Как с меня и положено: двенадцать конных и оружных. Вот только вернулся лишь один. - Добран помрачнел. - Вот он, - кивнул на сидящего в седле слева от него воина лет тридцати. - Светозаром кличут. В десятниках у меня ходил. - Примолк ненадолго, продолжил. - Спасся он из битвы близ Воронежа. Ну и привел с собой три с лишним десятка беглецов с той злосчастной битвы. К тому времени Рязань уже в осаде была. Потом дошли вести о ее падении, а чуть погодя о том, что большой татарский отряд идет к Ижеславцу. Я рассудил, что укрываться за его стенами толку нет - уж ежели такая крепость, как Рязань не устояла, то слабо укрепленный Ижеславец и дня не удержится. Потому решил вместе со всеми своими людьми податься в лесной схрон. Он у меня давно приготовлен. Целая деревенька в лесной чаще. Пяток смердов вместе с семьями там постоянно живут, порядок поддерживают. К тому времени ко мне прибилось еще два десятка воинских людей, которые прослышали, что привечаю я таких бегунцов-потеряшек, не знающих куда приткнуться. Добран огладил бороду рукой в меховой рукавице. Продолжил.
   - Всем моим сельцом с места снялись. Да еще жители трех ближних деревенек. Тесновато жить получилось. Ну да, в тесноте - не в обиде. Потом землянок нарыли, когда еще с сотню беженцев к нам прибилось. Оказались и среди них воинские люди. Набралось под моей рукой в общей сложности больше шести десятков. Решил: чего сидеть бирюками в лесу. Надо выбираться наружу, трепать татар, по мере сил. Начали выходить. Татары в то время зорили окрестные города и селения нашего княжества. Рассыпались небольшими отрядами. Вот их мы и стали перехватывать. Побили три таких. Поболе полутора сотен супостатов к праотцам отправили. При том встретили несколько отрядов таких же, как наш, тех что били рассыпавшихся по округе, вражин. Предложили к нам присоединиться. Предводитель одного отказался - не захотел под чьей-то рукой ходить. А двое согласились. Набралось нас под две сотни. Но потом нарвались на засаду татарскую. Видно слишком стали им докучать, вот и взялись за нас всерьез. Сумели вырваться, но с полсотни своих потеряли. После того дней на пять затаились в нашем лесном схроне, приводили себя в порядок. Пока отсиживались, дошла весть, что основной татарский стан, что стоял все это время у Рязани, снялся и войско татарское движется вверх по Оке. Решили преследовать и щипать его в пути, по мере сил. Так вот с вами и встретились, - завершил рассказ Добран. Потом с прищуром глянул на Коловрата, спросил. - А вы куда поспешаете?
   - Мы-то? - криво улыбнулся Евпатий. - Мы, Добран, помирать едем. Да желаем при том унести с собой как можно больше жизней поганых, топчущих землю нашу. За детей, жен и матерей, принявших страшный конец в Рязани, других городах княжества, селах его и весях, едем мстить. Хочешь ли к нам присоединиться в сем деле святом?
   Добран нахмурился. Глянул на воина, сидевшего в седле справа от себя. Совсем молоденького, стройного, с нежным румянцем на щеках, еще не ведавших бритвы, такими же ярко голубыми глазами, как и у него, и на него же чем-то неуловимо похожем.
   'Сын?' - Подумалось Ратьше. - 'Должно быть - так...'
   Глаза у паренька при словах, сказанных Коловратом, загорелись. Он глянул на нахмурившегося Добрана, воскликнул высоким звонким голосом:
   - Мы согласны! Ведь так, отец?
   Тот снова огладил бороду, перевел взгляд на Евпатия и кивнул. В глазах его Ратислав заметил едва уловимую тень сомнения. Не мудрено: вести на почти верную смерть единственного, может быть, сына. Впрочем, сына ли? Нежные щеки, яркие пухлые губы, звонкий голос... Да это же не сын - дочь! Как не побоялся Добран ее с собой взять из надежного, скрытого в лесу, места? А теперь еще и на смерть с ней идти... Впрочем, девица, похоже, не робкого десятка. И в седле держится уверенно, словно заправский воин. Копье держит правильным хватом, меч на поясе, круглый щит за спиной. Под подбитым соболем полушубком виден ворот кольчуги. Прямо дева-воительница из старинных былин.
   Поняв, что отец согласен, девушка заулыбалась, перевела взгляд, светившийся радостью, сначала на Евпатия, потом на Ратислава. Ратьша не удержался, улыбнулся в ответ. Встретившись с ним глазами, воительница зарделась, опустила очи долу. Нравился Ратислав женщинам, что тут поделать. Вот и сейчас... Он вздохнул: не ко времени сие и не к месту. Хоть девица, видно - огонь, но в сердце все еще не умерла любовь к Евпраксии, а еще в сердце кипит ненависть к врагу и места для новой любви там просто нет.
   Решили сделать дневной привал. Надо было обговорить с новыми союзниками их место в отряде и поделиться своими мыслями о том, как действовать против татар. Свернули в небольшую заводь у низкого левого берега. Берег заводи оказался свободен от деревьев и кустарников, так, что хватило место разместиться и людям, и лошадям. Быстро развели костры, заварили кулеш на топленом свином сале, уселись возле костров на еловом лапнике, покрытом попонами. Коловрат с Ратьшей и Добран присели рядом. Тут же пристроились их ближники. Чуть погодя, рядом с отцом села девушка, бросив при этом, любопытный взгляд на Ратислава. Тот слегка улыбнулся и вопросительно посмотрел на Добрана - вежество требовало представить дочь. Боярин тоже это понял, легонько погладил ее по спине, сказал:
   - Дочка моя, Светлана. Напросилась вот с нами в поход. Не смог ей отказать, - в голосе его явно слышалась любовь и гордость дочерью. - Да и то, - продолжал Добран, - девка она у меня крепкая, с измальства с моими детскими воинской науке обучалась. Иному мужу сто очков вперед даст. А луком владеет, так, что кто впервой такое видит, оторопь берет.
   - Это как же? - подал голос Гунчак. Половец сидел с противоположной стороны костра и с любопытством, щурясь, глядел сквозь его пламя на девушку. - Может, покажешь?
   Добран вопросительно посмотрел на Коловрата. Тот, слушавший разговор в пол-уха, думавший, видно, свою невеселую думу, пожал плечами, мол, пусть покажет девка свое искусство. Кулеш еще не готов, время есть. Светлана легко поднялась со своего места, подошла к тюку с вещами, взяла лук в налучье и тул со стрелами, накинула лямку тула на плечо, вынула из него стрелу, наложила ее на вынутый из налучья лук. Потом вышла на лед заводи, глядя по сторонам и вверх в поисках достойной цели. Поднялся с места и Гунчак. Лук со стрелами в колчане - так половцы называли тул, на походе он всегда держал под рукой. Тоже наложил стрелу, двинулся следом за девушкой.
   Та, наконец, определилась с целью: за отрядом следовала целая стая ворон - чуяли эти слуги смерти, что будет им пожива. Одну из этих птиц и выбрала Светлана. Большая их часть расселись на деревьях в окрестностях стоянки, но несколько крупных ворон кружились над заводью, в надежде найти что-то съедобное. Девушка выбрала ту, что кружила выше всех. Вскинула лук, натянула тетиву и, почти не целясь, выпустила стрелу. Та пробила птицу навылет, взлетела еще саженей на двадцать, потеряла силу, развернулась и, упав, воткнулась в лед заводи. Ворона, роняя перья, несколько раз бессильно взмахнула крыльями и комом серых перьев упала недалеко от поразившей ее стрелы. Неплохой выстрел, одобрительно кивнул Ратьша. Но и ничего особо выдающегося. Такого же мнения придерживался и Гунчак.
   - Так у нас стреляют десятилетние мальчишки, - усмехнувшись, произнес он.
   Потом вскинул лук и одну за другой выпустил три стрелы. Три вороны шлепнулись на лед. Одна была еще жива, била по льду крылом, разбрызгивая алые капли крови и разевая клюв. Щеки Светланы вспыхнули румянцем, губы сжались, между бровей появилась вертикальная морщинка.
   - Сбей еще одну птицу, степняк, - обратилась она к торжествующему Гунчаку. - Для меня. Сжатые губы раздвинулись в улыбке. Улыбка, впрочем, получилась далеко не ласковой.
   - Для такой красавицы, хоть десять, - хохотнул половец. И добавил. - Кстати, зовут меня Гунчак-хан.
   - Мое имя ты слышал, - погасив улыбку, отозвалась Светлана. - Так, что с вороной?
   - Легко, - отозвался Гунчак и вскинул лук.
   Одновременно с ним вскинула свой и девушка. Интересно, что она задумала? Ратислав даже приподнялся со своего места, чтобы ничего не пропустить. Половец пустил стрелу. Лук он, как и в предыдущие три раза натянул в полнатяга, чтобы стрела не пробила птицу насквозь, как стрела Светланы, а осталась в тушке - иначе улетит куда в сугроб, ищи ее потом. Пустила стрелу и его соперница. Она тянула лук до упора, и стрела ее полетела быстрее, чем у Гунчака. Потому, хоть и выстрелила она чуть позднее, выпущенная стрела перехватила стрелу степняка у самой цели и, не дав вонзиться в тело птицы, перебила ее пополам.
   Все, кто наблюдал за состязанием, вскочили на ноги и восторженно взревели. Присоединился к ним и Ратислав - такого выстрела он не видел ни разу в жизни, хоть часто наблюдал состязание стрелков, своих и половецких. Пришел в восторг и Гунчак: защелкал языком, воскликну:
   - Не обманул твой отец, красавица! Много в жизни видел я стрелков, но таких!..
   Румянец на щеках Светланы зацвел еще пуще. Да и отец ее, Добран, видно было, испытывал гордость за дочь. А Гунчак, ну просто стелился возле девушки, сыпля цветастыми сравнениями, описывающими красоту и таланты Светланы. Ратьша почувствовал, что ему неприятны эти откровенные знаки внимания. Уж не ревность ли? Он усмехнулся - затягивается душевная рана, как и обещал Прозор, когда вел с ним, впавшим в черную тоску и пьянство, душеспасительные беседы. 'Время лечит', - говорил тогда инок. И, похоже, был прав - душа Ратислава начала оживать. Он глянул на Светлану и встретился с ней взглядом. Почему-то смешался, отвел глаза в сторону, как сопливый мальчишка.
   Тем временем, все снова расселись возле костра. Кашевары начали раскладывать по деревянным мискам кулеш. Ратьша достал из-за голенища ложку, попробовал варево. Ничего - не лучше и не хуже, чем обычно. Кулеш, вообще трудно испортить, если только кашевар не позволит вареву подгореть... После кулеша разлили взвар из сушеной вишни пополам с плодами шиповника. Стало тепло. Ратислав даже распахнул на груди налатник и расстегнул ворот стеганого поддоспешника. Посидели еще немного, обговорили место отряда Добрана в войске, расспросили о вооружении и умениях его людей. Оказалось, что большая часть примкнувшего отряда - легкие конники со слабым доспехом. Те, что в битве при Воронеже были отрезаны от войска в самом начале. Тяжелых панцирников оказалось чуть больше трех десятков. Ну да легкоконные тоже нужны - для разведки, для конного лучного боя. Решили, что те пойдут передовым дозором впереди войска и возглавит их сам Добран.
   Снялись со стоянки сразу, как поели и двигались по льду Оки до самой темноты, преодолев верст десять. Ни татарского охранения, ни, тем более, самого обоза не догнали. Встали на ночлег на пологом левом берегу, в лишенном растительности месте. Раскинули шатры, выставили охранение, поужинали и улеглись спать, не снимая броней, держа оружие под рукой. Встали до света, позавтракали, оставленным с ужина, кулешом - кашевары укутали котлы с ним кошмами, чтоб не замерз, и только немного подогрели на тлеющих с вечера угольях. Чуть свет - двинулись в дорогу.
   Ратьша с меченошами и Гунчаком ехал в головном дозоре вместе с Добраном, Коловрат оставался с основными силами войска. Там же с ратьшиными людьми двигался и Прозор. Первый татарский разъезд догнали к полудню. К отряду, в голове которого ехали Ратислав и Добран прискакал гонец от дальнего дозора, идущего верстах в трех впереди. Еще издали он замахал рукой, закричал:
   - Татары! Татары!
   Добран остановил коня, вскинул вверх копье с еловцом, сделал им круговое движение. Его люди, растянувшиеся по льду саженей на триста, пришпорили коней, сбиваясь в плотный строй глубиной в несколько линий. Впереди вставали воины в хорошем доспехе. Те, у кого доспех похуже, становились в задние ряды, готовили луки. Строй люди Добрана организовали быстро, без лишней толкотни. Видно было, что тот учил воинов, оказавшихся у него под рукой, должным образом.
   - Татары! - подскакав вплотную, выдохнул в лицо Добрану посыльный.
   - Понял уже, - ворчливо ответил тому Боярин. - Сказывай: где, сколько, что делают? Видали ли вас?
   Бешеные глаза посыльного приобрели осмысленность. Чуть помедлив, он начал отвечать:
   - Верстах в пяти впереди они. Не менее сотни. И не татары, половцы, по всему. Оружны легко. Чего делают? Едут. По льду.
   - Заметили вас? - переспросил Добран.
   - Заметили, - кивнул гонец. - Выскочили мы на них из-за поворота реки, нежданно. Саженях в двухстах от них. Нас всего десяток. Старший сразу приказал развернуться и уходить. У меня конь самый резвый он меня вас упредить и послал. Вроде, видел уж на скаку, половцы за нашими помчались. Так что вот-вот здесь будут.
   - Понял, - Добран поправил шлем, подтянул подбородочный ремень, обернулся к своим, замершим в строю, воинам, крикнул протяжно. - К бою! - И приказал гонцу. - А ты в задние ряды к стрелкам. - Потом повернулся к Светлане. - Ты тоже туда.
   Девушка сверкнула глазами, но повиновалась, дернув узду и заворачивая скакуна влево в объезд строя всадников, вытаскивая лук из налучья. Добран вновь поднял копье, наклонил наконечник с еловцом вперед, тронул коня. Отряд медленно двинулся за ним. Тронулся и Ратислав со своими присными. Уже на ходу встроились в первый ряд. То же сделал и Добран.
   Посыльный ненамного опередил своих товарищей. Совсем скоро послышался топот копыт по льду и гиканье половцев. Еще, чуть погодя, из-за речного изгиба показались бешено скачущие воины передового дозора. Кованные копыта их лошадей разметывали в стороны крошки перемолотого льда, блестящие на солнце. Следом неслись половцы саженях в полуста. Увидев своих, дозорные прибавили ходу. Половцы же, наоборот, начали придерживать лошадей и, в конце концов, остановились. Беглецы из дозора обтекли строй Рязанцев слева и встали позади.
   Между русским головным дозором и половецкой сотней оказалось саженей двести. Русских было почти две сотни, половцев вдвое меньше. Но даже, будь у тех и других равное количество воинов, у русских с их почти полусотней панцирников имелось бы преимущество, так что степнякам тут ловить было нечего. Их предводитель быстро это понял, резко, словно пролаяв, отдал приказ и половецкая сотня, развернув коней, понеслась вспять. Первая и вторая линия русского строя всколыхнулась, потеряла стройность, несколько всадников рванулась, было, вперед - догнать, порубить супостата. Пришпорил своего скакуна и Гунчак, едущий справа от Ратислава. Но Добран рыкнул так, что вырвавшиеся вперед, натянули поводья.
   - Куда! - рычал боярин. - Под сабли степняков! Там впереди они вас и ждут бестолковых! А ну, назад!
   Горячие головы развернули коней, втиснулись в строй, занимая свои места. Вернулся и Гунчак, ускакавший дальше всех. Вид хан имел раздосадованный и слегка пристыженный - это он-то, искушенный в степной войне, едва не повелся на старую, как мир хитрость с заманиванием ложным бегством. Хоть, на взгляд Ратьши, вряд ли вот именно сейчас половцы куда-то их заманивали. Они, судя по всему, вообще не ждали, что наткнутся на какой-то особо крупный отряд русских. Ну, совершали остатки Рязанцев налеты на мелкие отряды, но явно малыми силами. И, все же, Добран сделал правильно, что запретил преследование. Наверное, половцев могли даже догнать на свежих-то конях, но кто-то, все равно, ушел бы. Так что татары узнали бы, что по пятам за ними идут какие-то русские. Ну да об этом они, коль не дураки, и так догадывались. А вот нарваться на крупный отряд татарского охранения преследователи вполне могли. Нарваться и полечь, не успев упредить главные силы о татарах, которых они наконец-то нагнали.
  
   Добран, тем временем, остановил головной дозор и послал гонца к Коловрату с предупреждением о татарах. Сразу же после этого снова отправил вверх по Москва-реке дозор на свежих конях, наказав им двигаться сторожко и сразу слать посыльного при встрече с врагом. Затем, повернувшись к Ратиславу, сказал:
   - Думаю, остаться на месте, подождать Коловрата с войском. Надо обсудить, что дальше будем делать. Врасплох не застанут - дозорные упредят, ежели что.
   - Пожалуй, - согласился Ратьша.
   Спешились, чтобы размять ноги, но в готовности, если что, сразу вскочить в седла и встать в строй. Ратьша, его трое меченош и Гунчак встали в кружок. Почти не говорили - сказывалось напряженное ожидание скорого боя. К ним подошла, ведя коня в поводу, Светлана. Молча посторонились, впуская ее в круг. Гунчак тут же начал сыпать словами. Вот ведь неугомонный. Меченоши с любопытством поглядывали на деву-воительницу - не видывали такого раньше. Ратислав видел, но только у дальних половцев и однажды среди донских бродников. Невольно залюбовался девушкой. Алый румянец от мороза на молочно-белых щеках, аккуратный слегка вздернутый носик, пухлые алые губы, раздвинутые в легкой улыбке - приятны ей, все же, сладкие речи половецкого хана. Светлые локоны выбиваются из-под бармицы шлема.
   Девушка перехватила взгляд Ратьши, улыбнулась едва заметно. Он на этот раз глаз не отвел, ответил улыбкой. Щеки Светланы заалели еще пуще и на этот раз отвела глаза уже она. Гунчак заметил эти переглядки, сбился, примолк. Потом досадливо поцокал языком, оценивающе посмотрел на Ратислава, на Светлану, понимающе усмехнулся, развел руками.
   Из-за поворота реки показалось основное войско. Впереди, сильно оторвавшись от своих, крупной рысью ехал Коловрат с присными. Съехались. Устроили короткий совет, на котором решили: головной дозор поедет дальше, как приманка. Основное войско встанет в засаду прямо здесь на низком левом берегу за не густым кустарником. Он, конечно, всадников толком не укроет, но разгоряченные погоней враги, скорее всего, заметят засаду не сразу и попадут под удар кованной конницы. Тут, главное, чтобы головной дозор встретил татар не слишком далеко от основных сил, иначе может просто не успеть до них домчаться - раньше догонят враги и порубят в капусту.
   Ратислав решил ехать, как и прежде - с головным дозором. И все так же с ним ехали трое меченош и Гунчак. Не мешкая, двинулись вперед, а Коловрат с войском отправился к левому берегу, ставить засаду. Успели проехать с версту. На этот раз навстречу вынесся весь дальний дозор. Видимо, татары поджидали русских и напали внезапно, подпустив их совсем близко. Погоня мчалась буквально по пятам - саженях в сорока. От десятка осталось шестеро. Вслед беглецам летели стрелы. Не густо, но метко. Вот еще один поймал стрелу в шею поверх закрывающего спину щита, взмахнул руками и вывалился из седла. Ратьша, прежде чем развернуть Буяна, прикинул количество татар - сотен пять примерно. Вроде, все легкоконные. Ну, Коловрату их как раз на один зуб.
   Ехавшие впереди Добран и Ратислав с ближниками, теперь при развороте, оказались в хвосте отряда, если не считать воинов дальнего дозора, которые продолжали гнать коней в сотне саженях позади них. Щит за спину, защитную рукавичку на левую руку, лук из налучья, стрелу из тула на лук. Ратьша придержал Буяна. Меченоши и Гунчак последовали его примеру. Рядом с ним оказались и Светлана с Добраном. Боярин кричал что-то гневное дочери, но та, не слушая, азартно тянула стрелу из тула. Добран досадливо плюнул и тоже вытащил лук из налучья. Еще десятка полтора воинов из головного дозора поотстали от основных сил, решив прикрыть остатки дальнего дозора и потешить себя лучным боем.
   Из дозорных догнать их смогли только четверо - еще одного подбили, когда тем оставалось проскакать, чтобы соединиться со своими, саженей десять. Ратьша, Добран и все те, кто поотстали ударили встречь преследователям стрелами. Стрелки подобрались хорошие, да и до татар оставалось меньше сотни саженей. С десяток татар вывалилось из седел. Четыре лошади покатились кувырком вместе со всадниками. Враги тоже начали сыпать стрелами. Сразу попали в двоих. Один упал, второй, держась за пронзенный бок, пришпорил коня и ушел вперед. Прикрываясь своими соратниками.
   Пока добрались до своей засады, потеряли еще четверых. Зато татар побили около десятка. На самом деле это были не татары - половцы, старый, хорошо знакомый враг. Вот и поворот, за которым притаился Коловрат с основным войском. Добран гикнул:
   - Ходу! Ходу прибавь!
   Все верно - надо разогнаться. Преследователи тоже ускорят ход и им просто не хватит времени развернуться при появлении нового врага. Рязанцы пришпорили скакунов. Еще не успевшие устать кони, легко ускорили бег. Половцы тоже начали шпорить своих лошадей. Те устали больше, но не отставали. Вылетели за поворот. Слева показались кусты, за которыми укрылись воины Коловрата. Их, конечно, было видно - всадники, заслышав грохот копыт, уже вскочили в седла. Но видно было ему - Ратше, поскольку он знал, куда смотреть. А вот преследователи, которые этого не знали, засады пока не видели.
   Головной дозор проскакал саженей на триста дальше места засады, прежде чем раздался звук сигнального рога, а за ним рев тысячи глоток и топот множества копыт. Чуть погодя, послышался грохот столкновения двух конных масс, звон клинков, треск, ржание коней, вопли раненых и умирающих.
   Ратислав начал придерживать Буяна. Скоро жеребец встал, развернулся в сторону боя. С Ратьшей поравнялись ближники, Добран со Светланой, еще с десяток всадников. Коловрат нанес удар вовремя - не раньше и не позже. Он дождался, когда хвост погони поравняется с правым крылом засады и только после этого дал сигнал к нападению. Конная лава русских, растянувшаяся по ширине саженей на сто, добралась до врага буквально в несколько мгновений, отрезая путь к отступлению, и ударив в бок и тыл преследователям, растянувшимся в длинную змею. Половцы, не ожидая такого, смешались и почти не оказали сопротивления, погибая под ударами русских копий и клинков. Часть метнулась к правому высокому берегу реки, надеясь, видно, проскочить назад у самого речного откоса. Но Коловрат свое дело знал и вовремя приказал двум сотням воинов прикрыть это направление.
   Головная часть татарской погони под удар не попала. Кто-то из начальных людей, бывших там, гортанно прокричал, отдавая приказ. Кричал не по-половецки - язык давних врагов Ратислав знал хорошо. Сотня половцев оторвалась от своих гибнущих товарищей и, набирая скорость, помчалась на головной дозор Добрана, уже полностью развернувшийся и вставший поперек речного русла, ровняя ряды. Половецкого начальника можно было понять - сбить головной дозор, прорваться и уйти дальше по реке было их единственной надеждой на спасение. Но пробить сотней строй одоспешенных, построившихся, готовых к бою почти двух сотен русских... Не просто это.
   Добран отдал приказ и три линии Рязанцев, сомкнувшись колено к колену, двинулись навстречу врагу. Ратьша со своими и Добран шли в первой линии. Добран затолкал, все-таки Светлану в третью линию. На этот раз девчонка послушалась. Как следует разогнаться у русских не получилось, но для рыхлой кучки половцев, даже не пытавшихся организовать хотя бы подобие строя, хватило и этого. Пробить три линии одоспешенной конницы им не удалось. Ратьшин Буян сбил с ног не крупную половецкую лошадку вместе с всадником, перескочил через них. Первуша, как обычно, пристроившийся справа от боярина, не оторвался, только поотстал на половину лошадиного корпуса, а вот Годеня, ехавший слева, замешкался со своим противником и остался где-то позади. Три следующих вражеских всадника, возникшие на пути Ратьши и Первуши, попытались уклониться от стычки, разворачивая коней, но одного Ратислав сумел достать копьем, а второго срубил мечом Первуша, потерявший копье в первом столкновении. Третий половец, дернув коня уздой, ушел в сторону, но тут же попал под копье, все же догнавшего своего боярина, Годени.
   А вот следующая кучка врагов оказалась крепким орешком. Состояла она всадников из семи-восьми, и трое из них оказались вовсе не половцами. Монголы, которых ставят начальниками в войска 'союзников'? Похожи. Единственно, лошади у них были вполне себе рослыми - не коротышки, которых видел Ратислав тогда, во время ночного преследования после злосчастной битвы при Воронеже. Но черные панцири, мохнатые треухие шапки, узкоглазые скуластые лица... Знакомо... Несколько половцев, которые примкнули к этой кучке были из не бедных - хорошие лошади, надежный доспех. Скакали они, сомкнувшись - трое монгол впереди, четверо, или пятеро половцев, вставших в одну линию, сзади. Почти клин.
   Ратислав довернул коня, целясь на нового врага. Первуша, пришпорив своего скакуна, пристроился вплотную справа, Годеня чуть замешкался, но тоже успел встать слева. Кто-то, громыхая копытами лошадей по льду, выстраивал вторую линию. Трое, несшихся на Ратислава сотоварищи монголов, имели копья. Первуша копье уже потерял. Плохо, но меченоша воин опытный, как-то справится. Должен... Удар! Ратьша принял наконечник вражеского копья на щит чуть наискось, чтобы тот безопасно соскользнул выше плеча. Свое копье он направил вниз, целя в бедро. Монгол воином оказался опытным, отбил копье Ратьши нижним краем своего щита. Буян и конь монгола столкнулись грудь в грудь и, пронзительно заржав, взвились на дыбы. Ратислав обнял шею Буяна, чтобы удержаться в седле. Копье при этом пришлось бросить. Монгол в седле тоже удержался - опытный, гад! Два маленьких строя, созданных впопыхах русскими и татарами, распались, не потеряв при этом ни одного бойца. Началась беспорядочная рубка.
   Противник Ратьши и впрямь оказался воякой опытным - он довольно легко отбил первый яростный натиск рязанского боярина, едва не выбив его меч своим кривым тяжелым клинком. Ратислав осадил, прущего вперед Буяна и стал биться расчетливей. Всадники кружились вокруг друг друга, обмениваясь ударами. Ни тот, ни другой пока не сумел достать противника. Даже слегка. Их соратники рубились рядом, тоже один на один. Ратислав скосив взгляд, увидел справа от себя Первушу, дерущегося с одним из троих монголов, ехавших в первом ряду, и облегченно вздохнул - сумел увернутся парень от копья противника.
   Лязгала сталь, трещали щиты под ударами клинков, яростно ржали кони, норовя укусить друг друга. Ратьшин противник не поддавался, зло скалясь в лицо и выкрикивая что-то угрожающее. Бившийся слева и чуть позади Годеня глухо вскрикнул, получив кривым мечом по голове, и сполз с седла. 'Хорошо, что не упал навзничь - значит не убит', - подумалось Ратиславу. Ежели не затопчут кони, может, выживет. Тут Ратьше стало не до размышлений и не до других дерущихся - противник поверженного Годени насел на него с боку. Этот монгол тоже оказался воином опытным и искусным во владении оружием. Ратиславу пришлось туго, и неизвестно, чем бы закончилась схватка, если бы Гунчак, сразивший своего противника, не пришел ему на помощь. Половецкий хан зашел новому противнику Ратьши со спины, привстал на стременах и рубанул того саблей сверху-вниз между шеей и левым плечом. Доспех не спас монгола - удар был силен. Тот забулькал кровью в горле и откинулся на круп коня. Готов! Ратислав перевел дух. Теперь они уже вдвоем с Гунчаком насели на оставшегося монгола. Тот, все же, умудрялся отбиваться и от них двоих. Схватку закончил один из дружинников Добрана, подъехавший откуда-то справа и ткнувший в спину их противника копьем. В который уже раз, Ратьша обратил внимание на то, что спину монголы не защищают. Получивший между лопаток пядь железа степняк, выгнулся, попытался крикнуть что-то в лицо врагам, но захлебнулся кровью и рухнул из седла, застряв левой ногой в стремени.
   Ратислав быстро осмотрелся. От сотни, пытавшейся прорваться через их головной дозор, осталось десятка полтора половцев, отчаянно отбивавшихся от окруживших их воинов Добрана и падавших из седел один за другим. Еще чуть и падет последний. Подальше, саженях в ста пятидесяти догорал бой с основными силами татарского отряда. Там тоже добивали несколько очагов сопротивления. Прорвавшихся назад видно не было - это хорошо. Несколько десятков врагов сумели добраться до высокого правого берега Оки, побросали своих коней и карабкались вверх по крутому откосу, оскальзываясь, сползая вниз на несколько саженей, но вновь продолжающие упорно карабкаться к спасительному гребню откоса. Этих, не спеша, расчетливо, сбивали стрелами, подъехавшие за ними следом к подножию подъема русские.
   Все закончилось за пару десятков вдохов. Ни один татарин не ушел - все полегли на льду реки и в прибрежных сугробах. Ратьша перевел дух, вытер рукавицей пот со лба, повернул Буяна в ту сторону, где упал с коня Годеня. В том месте уже стояла лошадь Воеслава - меченоши, доставшегося Ратьше в наследство от младшего сына Юрия Ингоревича - Андрея. Сам Воеслав, спешившись, склонился над поверженным Годеней и пытался снять с его головы шлем.
   - Жив? - поравнявшись с меченошей, спросил Ратислав.
   - Дышит, вроде, - отозвался Воеслав, сняв, наконец, шлем с Годени.
   Крови на волосах раненого видно не было. Это значит, что шлем не пробит. Оно, конечно, неплохо, но нередко, воин погибал и с уцелевшим шлемом. Если вмятина от удара оказывалась изрядной, череп проламывался. Иногда и без крови. Бывало, ломалась шея. Но это чаще от палицы, или булавы. Годене же, вроде, досталось саблей. Ратьша спрыгнул с Буяна, наклонился над бесчувственным меченошей, ощупал ему голову, шею. Ратислав за свою беспокойную жизнь научился разбираться в ранах, да и мамка его многому научила. Слава богам, череп оказался цел, только на затылке наливалась огромная шишка. Шея, кажется, тоже не пострадала.
   - Жив будет, - выпрямляясь, заключил Ратьша. - Укутай его во что-нибудь теплое и оттащи к нашим раненым. Сам с ним останься. Заодно поможешь шалаш для остальных увечных поставить. Как очнется Годеня и понятно станет, что в порядке с ним все, можешь догонять нас.
   Воеслав такой задаче, видно было - не рад. Хотелось в бой парню. Это понятно.
   - Господин, думаешь, сразу вдогон татарам пойдете? - спросил он.
   - Думаю - да, - кивнул Ратислав. - Дозор, тот, что хвост обоза прикрывал, мы побили. Никто не ушел. Упредить о нас некому. Можем внезапно нагрянуть. Я бы такой оказией воспользовался. Коловрат не глупее меня - тоже сообразит о сем. Там, конечно еще какие-то силы есть, хвост обоза прикрывающие, но они нас пока не ждут.
  
   Так и вышло: Коловрат дал людям немного вздохнуть после рубки и погнал их дальше по руслу реки. Увечных, которых оказалось чуть больше трех десятков, оставили на берегу, соорудив за время отдыха шалаш. Оставили с ними троих, разбирающихся в ранах. Четвертым остался Воеслав. Убитых в бою оказалось всего пятеро - малой кровью одолели врага.
   Ехали легкой рысью, разбрасывая в стороны из-под копыт мелкую ледяную крошку из той каши, в которую превратился верхний слой речного льда, размолотый копытами коней, колесами повозок, пожелтевший от мочи и навоза, после прохождения татарского войска. Воины были воодушевлены легкой победой и жаждали крови врагов, зорящих родную землю. Войско помалу загоралось боевой яростью, так нужной в любом бою. Воины, охваченные этим чувством, становятся непобедимыми, способными побить противника, многократно превосходящего числом. А еще их гнала на бой ненависть, умножающая боевую ярость многократно.
   Догнали татар быстро. Конечно же те не забыли выставить новое боевое охранение у себя в тылу. Всадников пятьсот. Это были не половцы, но и не монголы - очередные кочевники, захваченные потоком нашествия и пришедшие сюда, на Русь себе на погибель. Увидели друг друга неожиданно - река петляла и поворотов, которые не давали заметить врага издали хватало. Коловрат, едущий чуть впереди Добрана и Ратислава, вскинул копье, покачал прапорцом вправо-влево и наклонил его в сторону пришедших в явное замешательство, врагов. Ратислав дал шпоры Буяну, догоняя Евпатия, становясь правее стремя в стремя. Справа от него и слева от Коловрата вставали ближники, выстраивая первую шеренгу боевого строя. Позади смыкались в плотные ряды остальные воины. Все это русские делали молча, без боевых кличей. Только топот коней и лязг оружия разносился вдоль русла Оки.
   Построились и двинулись на врага, ускоряя бег коней. Все так же молча, с закаменевшими лицами, горящими ненавистью глазами. И степняки, увидевшие эти лица и глаза, не выдержали, начали заворачивать коней, что-то крича. В криках этих слышался ужас. Перепугались! Смерть почуяли! Правильно почуяли - вот она, их смерть в руках Ратислава и русских воинов, несущихся на находников уже во весь опор.
   Развернуться и пуститься в бегство татары не успели. Русские на полном скаку врезались в смешавшийся в кучу отряд врагов, ударили в копья, опрокидывая всадников вместе с конями. Потом взялись за мечи... Немногие из этого отряда смогли спастись бегством. Коловрат остановил, пустившихся было вдогон воинов, собрал отряд, построил и приказал двигаться дальше.
   Опять шли рысью. Идти пришлось недолго. На этот раз их ждали. За очередным поворотом Ратислав, так и продолжавший вместе со своими оставшимися ближниками ехать в первой шеренге, увидел конный татарский строй, полностью перегородивший русло реки. Он оценил количество татарских воинов тысячи в две, а то и больше. Что за воины встречали русских пока понять было нельзя - до них оставалось еще не менее трехсот саженей. Евпатий, скачущий слева от Ратьши, вскинул копье, которое он умудрился сохранить в предыдущей сшибке, крутнул прапорцом, привлекая внимание воинов, и резко наклонил его в сторону чернеющего впереди строя татар. Русский отряд увеличил ход, переходя на крупную рысь.
   В правое колено Ратислава уперлось колено Первуши, в левое - колено Евпатия. Позади шею под бармицей обдало огненное дыхание скачущей во второй шеренге лошади. Из глубины груди Ратьши поднимался восторг от единения со своими соратниками. Вместе с восторгом поднималась и ненависть к степнякам, тронувшим коней им навстречу. Шли они, правда, как-то неуверенно, ход набирали медленно. А скорость при конной сшибке имеет большое значение. Вот уже можно различить лица татар, едущих в первом ряду. Испуганные лица... Что же их так перепугало? Однако думать об этом времени уже не было - до врагов оставалось тридцать саженей, не более. Русские пустили коней вскачь. Татары рывком приблизились почти в плотную. Нужной для сшибки скорости они так и не набрали.
   - Бей!!! - рявкнул Коловрат.
   Удар лошадей грудь в грудь, треск копий, вопль - людской и конский. Первый противник Ратислава оказался на некрупной лошадке, да и сам не богатырского сложения. Лошадь его попыталась встать на дыбы, противостоя удару Буяна. Где там... Опрокинулась на спину, давя своего седока. Копье Ратьша потерял в предыдущей схватке. Он обнажил меч и пустил жеребца вперед, раздавая удары направо и налево. Чуть позади справа двигался Первуша. Коловрат, находящийся слева, вырвался на половину лошадиного корпуса вперед. Копье его застряло в первом, попавшемся ему на пути, степняке и он его бросил. Теперь набольший воевода рубил врагов своим любимым оружием - боевым топором, разваливая яростными ударами шлемы вместе с головами и доспехи с податливой плотью под ними.
   Татары дрались плохо. Внутренний огонь, который необходим в любой битве для победы над противником у них отсутствовал - Ратьша чувствовал это чутьем, приобретенным в многочисленных схватках и сражениях. Совсем скоро кое-кто из них начал заворачивать коней назад, стараясь выйти из боя. Русские нажали. Кто-то из них завыл по-волчьи. Вой подхватили несколько сотен глоток. Похоже, это стало последней каплей - враги развернулись и пустились в неудержимое бегство.
   - Вдогон!!! - перекрывая грохот сражения, прокричал Коловрат. - Руби!!!
   Воины Евпатия пустились вдогон, настигая и рубя татар, забыв о возможной засаде, забыв о разумной осторожности. Ратислав тоже пустил Буяна во весь опор, догонял вопящих в ужасе степняков, и рубил, рубил, рубил! Справа и слева от него, то обгоняя, то отставая, неслись его ближники, знакомые и незнакомые воины, которые тоже отдались безоглядному упоению убийства ненавистных врагов. Кровь с лезвия меча стекала на рукоять, и скоро панцирная перчатка начала скользить на ней. Но это ничего! Ратьша только сжал сильнее пальцы, чтобы не выпустить меч ненароком.
   Сколько побили врагов? Кто знает. Но много - не меньше половины. Отрезвление наступило за очередным поворотом Оки. Река здесь расширялась, разделенная узким, но длинным островом, поросшим невысоким кустарником. Из-за этого острова справа и выскочила татарам подмога - отряд в тысячу примерно всадников. На небольших лошадках, в мохнатых шапках, в черненых доспехах и с такими же черными щитами. Видимо, русских удостоили чести сами монголы. Но ударили они рановато. Им бы дождаться, когда, увлекшиеся преследованием Рязанцы с Черниговцами проскачут дальше и бить им в бок и тыл, как это сделал совсем недавно Коловрат. Но монгольский начальник почему-то поторопился и направил своих воинов почти что встреч русским. Ратислав увидел засаду вовремя - наверное, в глубине сознания ожидал все же чего-то такого. Закричал, привлекая внимание, скачущего слева Евпатия.
   - Одесно!!! Одесено!!! - громовым голосом прокричал воевода и направил своего жеребца вправо, навстречу новой опасности.
   Русские, в большей своей части, успели повернуть лошадей навстречу монголам. Новая сшибка! Хоть лошадки у монголов были и мельче, но все воины имели копья, которые их противники потеряли в двух предыдущих стычках. Да и выстроится толком русичи не успели. Потому, хоть и имели они, численное превосходство, опрокинуть нового врага сразу не получилось. Завязалась рубка, которая грозила затянуться, а это было плохо - оторвавшиеся от преследователей беглецы, могли опомниться, вернуться, вступить в бой, и тогда русским придется солоно. Нужно как можно быстрее разбираться монголами, это понимали и Ратислав и Коловрат, но поделать пока ничего не могли - все их воины полностью втянулись в бой, перемешались с врагами и вытащить какую-то их часть, пустить в обход острова, ударить монголам в тыл, было невозможно. Оставалось давить их массой своих коней, пользуясь тем, что те были заметно крупнее, рубить, колоть, зубами рвать, в конце концов. И они давили, рубили, кололи...
   Ратьша опять оказался в самой гуще боя. Где-то слева чуть позади рубился Гунчак. Справа продолжал цепко держаться за него Первуша, прикрывая своему боярину правый, не прикрытый щитом, бок. Еще правее, ухая при каждом ударе, бился Прозор. Коловрата с ближниками вихрь сражения отбросил куда-то левее. Добрана с дочерью тоже было не видно. Ратислав уже получил пару-тройку ударов короткими монгольскими копьями, но панцирь выдержал, и он пока оставался невредим. Ярость пополам с ненавистью продолжали бушевать в его груди, и копья монголам против его меча не слишком помогали. Буян теснил, расталкивал, опрокидывал монгольских лошадок, рвал зубами их и их седоков. Наверное, вид русского витязя и его, залитого чужой кровью вороного коня, и впрямь, был страшен - все больше врагов пытались уйти с их пути, не вступая в бой. Один, все же, не побоялся. Конь его оказался почти одного роста с жеребцом Ратислава. Скакуны столкнулись грудь в грудь и взвились на дыбы. Ратьша привычно обнял шею Буяна, удерживаясь в седле. Монгол тоже был наездник не из последних - удержался в седле, да еще умудрился ткнуть русского копьем, целя в лицо. Ратислав мотнул головой, уклоняясь от удара. Успел - наконечник только скрежетнул по бармице, прикрывающей шею. Танцуя на задних ногах и молотя друг друга передними копытами, кони пытались подмять один другого. Ратьше удалось перерубить древко копья, когда монгол в очередной раз попытался уколоть его. Степняк выхватил из ножен кривой меч.
   Никто из монголов даже не попытался помочь своему смельчаку. А ближникам и другим русским, бившимся поблизости, Ратислав подал знак: татарин мой, не мешайтесь. Так что с монголом у них получилось единоборство. Жеребцы, так и не одолевшие один другого, встали на все четыре копыта. Монгол, оказавшийся под стать коню, здоровенным малым, поставил своего жеребца бок о бок с ратьшиным и сильно толкал его своим черным щитом, одновременно пытаясь уколоть острием клинка сбоку, в обход его щита. Ратислав, широким махом оттолкнул щит степняка, так, что тот пошатнулся в седле, наклонился вправо, чуть не упал. Но то оказалось уловкой: наклонившись еще ниже и вперед, монгол бросил меч, повисший на темляке, и попытался ухватить Ратьшу за ногу в стремени, чтобы выбросить его из седла. Не тут-то было: начальнику степной стражи был хорошо знаком прием, которым пользовались в ближнем бою половцы и другие степняки. Эти еще часто применяли захваты, когда сходились с русскими грудь в грудь в тесной давке.
  
   Подлый прием, невместный для витязя. Но с волками жить, так по волчьи выть поневоле научишься. Подвел монгола его подлая ухватка - Ратислав успел отдернуть ногу, а, наклонившегося противника ударил ребром щита по шее - мечом не дотягивался. Даже в шуме боя он услышал, как хрустнули кости, зло усмехнулся - этому уже не топтать копытами коня русской земли. Монгол кулем рухнул на лед в промежуток между своим конем и Буяном. Ратислав огляделся. За время поединка бой сместился далеко вперед - яростное упорство русских давало свои плоды. Да и монголы дрались без огня, как и предшествующие им, их союзники.
   Скоро и эти развернули коней, пускаясь в бегство. У них это, правда, получилось гораздо более ладно, чем у тех же союзников. Проревели трубы, ударили барабаны, и монголы как-то все вдруг развернулись и, не мешая друг другу, пустились наутек. Русские бросились вдогон, но кони у монголов были гораздо свежее, и они без особого труда оторвались, еще и выбив стрелами из седел не менее полусотни преследователей.
   Коловрат остановил своих воинов, собрал воедино, двинул войско дальше по льду - чутье подсказывало ему, что крупных сил татар впереди больше нет, и он сможет, наконец-то, догнать татарский обоз. Так и оказалось. Так-то оно - так, вот только обоз татарский взять оказалось не так просто. Догнали его довольно быстро, хоть и шли на притомленных конях почти что шагом. Но перед русскими на речном льду возникло вовсе не беззащитное скопище телег и повозок с разбегающимися кто куда возницами. Речное русло перегораживала плотная стена из этих самых телег и повозок. Их огромные - почти в человеческий рост дощатые колеса служили хорошей защитой. Тягловый скот был выпряжен и угнан куда-то вглубь обоза. За телегами укрывалось множество спешенных татар, готовых к бою. За первым рядом был виден второй ряд телег, третий...
   Коловрат поднял руку. Русское войско остановилась в паре сотен саженей от приготовившихся к бою татар. Ратислав подъехал к набольшему воеводе, кивнул в сторону врагов.
   - Думаешь идти на приступ?
   Евпатий медленно покачал головой, не отрывая ненавидящего взгляда от татарских повозок.
   - Нельзя. Только зря людей положим. Притомились они, да и кони то ж. А татар там за телегами много. Намного больше нас. Из-за телег положат стрелами треть, пока до них доскачем, а потом числом задавят. Отходить надо. - Он помотал головой, добавил. - И то - побили мы их сегодня изрядно. Ночь отдохнем, раненых соберем, обиходим. Убитых похороним, как должно. А завтра, как двинутся они дальше, вновь ударим по ним. Не все ж они за своими телегами отсиживаться будут.
   Ратьша подумал, что завтра татары могут пригнать на охрану обоза изрядные силы, но промолчал - завтра будет завтра. Сказал:
   - Согласен, брат: лезть на приступ нельзя. Уходим.
   - Уходим!!! - крикнул Коловрат, поворачиваясь к застывшим за его спиной, ждущим приказа, всадникам.
   С видимой неохотой воины начали разворачивать коней.
  
  Глава 6
  
  Олега и Джи разбудили шум и крики, раздавшиеся снаружи юрты. Князь сел на ложе, прислушиваясь. Киданьская целительница тоже приподнялась на локте, другой рукой прикрывала грудь одеялом. Лицо ее было встревожено. Повозка стояла, как, должно, и весь обоз.
  - Что бы это могло быть? - спросил Олег.
  Джи пожала худенькими плечами.
  - На нападение не слишком похоже - был бы слышен шум сражения, - начал вслух размышлять Переяславский князь. Хотя... Если мы далеко от хвоста обоза, то может быть и не слышно. Далеко мы от него? - спросил он у Джи. - От хвоста-то?
  Джи опять пожала плечиками, ответила:
  - Не очень. Думаю, пять, или шесть ли.
  - Ли? - нахмурился Олег. - Сколько это по-нашему?
  Джи беспомощно покачала головой.
  - Ну, хорошо, сколько будет перестрелов в этом вашем ли?
  Девушка наморщила гладкий лоб, соображая, потом ответила:
  - Примерно два с половиной перестрела.
  - Полверсты, значит, - пересчитал Олег. А шесть ваших ли, получается, наши три версты. Не так уж и далеко. Шум по реке хорошо разносится - услышали бы.
  Помолчали.
  - Я схожу узнаю, - решилась Джи. - Можешь отвернуться - я оденусь?
  - И чего это я там этой ночью не видал? - хмыкнул Олег.
  Но девушка посмотрела на него с таким укором, что он смутился, буркнул:
  - Прости.
  И отвернулся к стенке юрты.
  Сзади послышался шорох надеваемой одежды. Потом все стихло.
  - Можно поворачиваться? - спросил Олег.
  - Да, - коротко ответила Джи.
  Он повернулся, сбросил одеяло, начал натягивать исподнее. Теперь отвернулась Джи. Олег на это только головой покачал - вроде не девицей была, как выяснилось, а стеснительная... Да и ухаживала за хворым. Или дело не в том? Обмывать бесчувственного мужчину - одно, а любиться с ним - совсем другое? Черт их поймет этих киданьских девиц. Да и своих-то, если подумать, тоже.
  Когда Олег натянул верхние штаны и взял в руки рубаху, полог юрты откинулся и с улицы вошла половчанка Абика. Лицо ее было испуганным. Сразу с порога она воскликнула:
  - Урусы напали на тыловые дозоры! Вроде бы даже разбили их, гонят сюда к обозу!
  Олег вспыхнул от радости, быстро надел рубаху, начал натягивать сапоги. Потом стал облачаться в зимнюю одежду, лежащую недалеко от ложа.
  - Не торопись, батыр, - голос Джи прозвучал так строго и холодно, что князь даже не сразу понял, что это сказала она. Повторила. - Не торопись. Еще ничего не ясно, а охрана от твоей юрты никуда не делась и не денется. Прежде они умрут, чем допустят к тебе кого-то. А если ты попытаешься бежать, у них есть приказ убить тебя. И еще, они убьют тебя и в том случае, если кто-то попытается тебя освободить. Так что не спеши радоваться.
  - Уж не хочешь ли ты испугать природного русского князя? - заалел гневным румянцем Олег.
  - Нет, конечно, - голос целительницы смягчился. - Но выходить на улицу пока не надо - ни к чему испытывать терпение охранного десятка. Мало ли что они могут подумать, увидев тебя одетого, радостного от приближения твоих соотечественников. Лучше подождать. Если завяжется бой в непосредственной близи к нашей повозке, вот тогда и попробуем что-нибудь предпринять.
  В словах Джи был резон, и Олег отбросил полушубок в сторону.
  - Сядь к очагу, - сказала целительница. - Думаю, мы успеем выпить чаю. Абика, сделай, - обратилась она, к так и оставшейся стоять у входа половчанке.
  Джи, и впрямь, уселась у очага. Лицо ее оставалось спокойным, почти безмятежным. Олег поразился самообладанию девушки, тоже присел к очагу, посидел чуть, но не выдержал - вскочил и зашагал от стены к стене юрты.
  
  А шум снаружи нарастал. Слышно было, как проскакали мимо юрты от хвоста обоза в сторону головы множество конных, издавая испуганные крики. Потом стало слышно, как заскрипели тележные оси, взревел тягловый скот.
  - Да идет все! - воскликнул Олег. - Что я, так и буду здесь сидеть, как мышь под веником!
  Он накинул полушубок и высунулся из юрты, откинув входной полог. Джи больше не пыталась его остановить. А снаружи царило смятение. Повозки, телеги, сани сбились в кучу, потеряв былую стройность хода. Каждый возница пытался опередить остальных. Повозки цеплялись колесами, трещали оси. Лошади, сцепившись упряжью, кусали друг друга, лягались. Волы в упряжках, испуганно ревя, норовили боднуть соседа... Олег глянул вдаль в сторону хвоста обоза. Этот участок реки оказался довольно прямым, и он вполне рассмотрел концевые повозки. До них, и впрямь, оказалось версты три. А от хвоста обоза до ближайшего речного поворота оставалось еще где-то с полверсты. С высокой повозки было видно хорошо и далеко.
  Воины охранного десятка никуда не делись, к немалому разочарованию Олега. Не спешиваясь, они окружили охраняемую юрту, поставив лошадей к ней крупами, и хмуро наблюдали над царящим вокруг переполохом. На Олега особого внимания они не обратили. Тот встал рядом со входом, запахнул полушубок и стал смотреть: что будет дальше. Из юрты вышла Джи. Кутаясь в шубу, она тоже осмотрелась. Спросила о чем-то начальника охранного десятка. По-монгольски, наверное. Тот с видимой неохотой ответил. Олег вопросительно воззрился на девушку.
  - В самом деле, напали ваши. Разбили дальнее тыловое охранение. Это они только что промчались мимо нас. Слышал крики и топот коней?
  Олег кивнул.
  - Они на ходу кричали странное, - продолжила Джи. - Кричали, что на них напали ожившие мертвецы из уничтоженного стольного рязанского города.
  - Мертвецы? - спросил Олег. - С чего это они взяли?
  - Потому что суеверные тупые ишаки, - поморщилась Джи. - Но таких в войске хватает. Даже среди монголов. И твои сородичи могут это хорошо использовать.
  Она опять что-то сказала монгольскому десятнику. Не то чтобы приказала, но речь ее была жесткой, требовательной. Монгол поколебался какое-то время, потом обратился к своим людям, ткнул плетью в пятерых и погнал коня к хвосту обоза. Пятеро воинов последовали за ним, пятеро остались на месте.
  - Что такое ты ему сказала? - обратился к девушке Олег.
  - Просто напомнила десятнику о его долге, - усмехнулась Джи. - Мне вовсе не хочется оказаться в руках у твоих соотечественников.
  - Но они не сделают тебе ничего плохого, - воскликнул Олег. - Ты же... Ведь мы с тобой... - он смешался.
  - Я поняла, - снова усмехнулась киданьская целительница. - Но я уже привыкла к старым хозяевам и менять их на новых у меня нет никакого желания. К тому же, вдруг там, - она махнула рукой в сторону хвоста обоза, - и в самом деле, мертвецы? - Джи, вроде как испуганно округлила глаза, но Олег увидел в ее черных, колдовских глазах все ту же усмешку.
  Тем временем, смятение, охватившее татарский обоз, помалу стихало. Откуда-то появились конные воины, среди которых Олег разглядел и своих охранников с их десятником. Они ездили меж повозок, кричали что-то возничим. То и дело в воздух взмывали плети - монголы щедро раздавали удары нерасторопным. Телеги снова пришли в движение, выстраиваясь рядами поперек реки, образуя передвижную крепость. Со стороны головы обоза мелкими группками возвращались пристыженные беглецы из разгромленного тылового охранения. Их гнали несколько десятков монголов. Эти тоже на ругань и удары не скупились.
  Из-за речного поворота, того, что у хвоста обоза, показался большой татарский отряд. Он явно уходил от погони - всадники то и дело оглядывались, а щиты висели у них на спинах. Несколько телег в центре передвижной стены раздвинулись и отряд въехал внутрь крепости. Там они быстро спешились и укрылись за высокими дощатыми тележными колесами, приготовив луки.
  Олег загрустил: какой бы большой отряд Рязанцев не напал на татар, взять ему их теперь будет совсем не просто. А вот показались и они - свои, русские, Рязанцы... Наверное... Или, может, Коловрат подоспел с Черниговцами? Вот это скорее всего. По времени как раз похоже. Олег всмотрелся в приближающихся плотными рядами русских. Они ехали не быстро - рысью. Уверенные в своих силах. Вот только было их не так много - тысячи полторы, может. Ай да молодцы! Такими малыми силами растрепали тыловое татарское охранение, заставили его драпать, обезумев от страха. Ну, кроме последнего отряда. Эти ехали в полном порядке. По виду, вроде, сами монголы, а их так просто не испугаешь. И почему те, которые бежали первыми, придумали, что на них напали мертвецы? Наверное, просто привыкли, что там, где они прошли, всегда остаются только трупы.
  
  Рязанцы (или, все же, Черниговцы?) остановились в паре сотен саженей от первого ряда повозок. Неужели пойдут на приступ? Олег оценил количество засевших за рядами повозок татар. Много их. Две-три тысячи - не меньше. Все с луками. Переть на такую силу в лоб меньшей силой - верное самоубийство. Видно, это поняли и русские. Двое из начальных людей, стоящих в самом центре первого ряда, перекинулись несколькими словами. Олег всмотрелся, напрягая зрение - сейчас, когда татарский обоз подтянулся и выстроился в несколько линий поперек речного русла, до русских было не больше версты. Показалось ему, или в самом деле. Вроде бы один из двоих - Коловрат. Точно - он: его мощная коренастая фигура, черненый шлем с полумаской в виде ястребиной головы. А второй уж не Ртьша ли? Очень похож. Если так, то можно только порадоваться, что двое побратимов уцелели.
  Русские, тем временем, начали разворачивать коней и уходить. Олег понимал - делают они все правильно, но сердце его сдавила такой тоской, что слезы выступили из глаз. Может, броситься на одного из охранников, повернувшемуся сейчас к нему спиной и наблюдающего за его уходящими соотечественниками, сбросить с коня, вскочить в седло, попробовать пробиться к своим... Не получится, конечно. Это ж надо пробиться через несколько рядов повозок, поставленных в защитные стены, через кучу татар, засевших за этими повозками. Да и черт с ними! Там же свои. Пусть убьют, но он попытается...
  Ему на запястье легла холодная рука Джи. Олег глянул на нее. Девушка тихонько покачала головой, шепнула:
  - Не надо, батыр - погибнешь зря. - Может, будет еще случай бежать. Всякое может статься на походе.
  Олег понял, что целительница права. Напряженные мышцы расслабились, и он внезапно почувствовал такую усталость, что даже удивился: как это он всего мгновение назад собирался сбрасывать с седла татарина, скакать на коне... Еще и голова разболелась. Пошатнувшись, как пьяный, князь приложил ладонь к разламывающемуся затылку, развернулся и шагнул внутрь юрты. Там он опустился на ложе, обхватил голову руками, закачался из стороны в сторону. Слезы продолжали струиться из глаз, то ли от боли физической, то ли от душевной. Рядом тихонько присела Джи, мягко отняла руки Олега от головы, прикоснулась к ней прохладными ладонями, пропустила волосы между пальцев, коснулась горячей, болезненной кожи. И боль ушла. Жутко захотелось спать.
  - Спи, коназ, - шепнула целительница. - Спи... Сон даст тебе здоровье. А будет здоровье, тогда и подумаем, как добыть тебе свободу.
  Олег прилег на ложе. Спустя мгновение, он уже спал. Джи еще какое-то время гладила его по голове, потом укрыла одеялом, сказала сидящей у очага Абике:
  - Следи за ним. Будет буйствовать, сразу посылай за мной.
  Когда Олег проснулся, на улице уже царила темнота. Повозка стояла на месте. Ехала ли она во время его сна? Не известно. У горящего очага сидела половчанка, помешивала ложкой в подвешенном над очагом котелке. Готовит ужин? Или уже завтрак? Чувствовал себя Олег неплохо. Голова не болела, слабость ушла. Он сел на ложе, спросил у Абики:
  - Еще вечер, или утро уже?
  - Вечер, господин, - отозвалась половчанка. - И даже еще не слишком поздно - только что стемнело.
  - Где Джи?
  - Ушла по делам. Ты же не единственный, кому требуется ее помощь.
  Олег недовольно поморщился. Подумалось: только ему ли девушка оказывает помощь, подобную той, что она оказывала прошлой ночью? Да нет - не похоже, слишком скромна. Спросил еще:
  - Пока я спал, обоз ехал, или так и стоим до сих пор?
  - Стоим, - ответила Абика. - Повозки так и стоят в оборонительной стене. Должно быть, монголы опасаются нового нападения.
  - Хорошо напугали их мои соплеменники, - довольно улыбнулся Олег. - Охрана на месте?
  - На месте, - кивнула половчанка. - Куда ж они денутся.
  Снаружи юрты послышался нарастающий шум от топота множества лошадиных копыт. Судя по всему, приближался большой отряд конницы. Двигался он от головы войска. Похоже, предводитель монголов прислал подмогу. Зауважали. Олег опять улыбнулся. Зло. Он встал с ложа, двинулся к выходу - посмотреть, что происходит. Половчанка вскинулась.
  - Госпожа Джи запретила тебе выходить.
  Олег отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи. Вышел наружу и остановился на краю повозки у входа в юрту - отсюда с высоты было удобнее наблюдать за происходящим. Абика не соврала: концевые повозки обоза так и оставались стоять в виде четырех защитных стен поперек русла реки. Со стороны берега татары тоже отгородились все теми же повозками с высокими дощатыми колесами. Не обоз - крепость. Между телегами и повозками горели многочисленные костры, вокруг которых сидели татары. Пахло дымом, готовящейся едой и навозом. Мороз к вечеру смягчился - руки без рукавиц почти не мерзли.
  Олег стал смотреть в сторону приближающегося топота. Скоро показалась голова отряда. Конница шла узкой змеёй между вытянувшихся вдоль русла, не вставших в защитную стену, повозок. В голове ехала группа богато одетых всадников на хороших конях. Человек десять. С их дороги торопливо убирались бродящие меж повозок возницы и воины. Вот они поравнялись с повозкой, на которой стоял Олег. Теперь можно было видеть, что первыми едут трое всадников, в одном из которых Переяславский князь с некоторым удивлением узнал своего новоявленного дядю. Рядом с дядей ехал совсем молодой - не старше Олега монгол, одетый во все черное и в черненых же доспехах. Слева от молодого двигался всадник постарше - на вид лет тридцати. Одетый поярче, в хорошем панцире, взблескивающем при свете костров золотым орнаментом.
  - Хулагчи припожаловал, - раздался позади Олега голос Абики, вышедшей из юрты следом за ним. - А с ним твой дядя и Хостоврул.
  - Хулагчи и этот самый Хостоврул, кто они? - спросил Олег.
  - Хулагчи - брат джихангира Бату, - ответила половчанка. - Младший. Их у Бату много, то ли восемнадцать, то ли все двадцать. У Джучи - отца Бату было много жен. А Хостоврул - шурин Бату. Брат его любимой жены.
  
  - Кто из них, кто?
  - Хулагчи это тот, что в черном. Хостоврул в золоченом панцире.
  Проезжая мимо, Глеб Владимирович приветственно махнул рукой, стоящему на повозке Олегу, повернулся к Хулагчи и что-то сказал тому, указывая рукой на племянника. Брат Бату с интересом глянул на переяславского князя и, кажется, легонько кивнул. Олег на поклон не ответил - мало ли, может, показалось, а он тут будет раскланиваться, да и просто не было желания раскланиваться с врагом. Начальные люди, вновь прибывшего отряда, проехали. Перед ними раздвинули промежутки в трех рядах телег для проезда. Повозки последнего четвертого ряда облепили воины, скрывавшиеся за ними, развернули и покатили дальше по льду в сторону поворота реки за которым скрылись русские. Откатив их саженей на сто, опять поставили в стену. Понятно - готовят место для ночевки свежего отряда.
  А отряд этот, вытянувшийся длинной узкой змеей, все проезжал и проезжал мимо повозки Олега. Передовые воины его уже начали устанавливать шатры и разводить костры, а отряд все тянулся. Часть воинов, примерно половину, составляли сами монголы, ехавшие первыми. Олег научился их узнавать по лицам - темным, скуластым, узкоглазым. Был на монголах хороший доспех, вороненый, как правило. Копья у каждого. Короткие. Кривые мечи на левом боку, почти у каждого волосяной аркан, свернутый кольцом и притороченный к задней части седла. Лук в налучье, у многих по два. Два тула полных стрел у каждого. А вот лошадки небольшие, хоть и видно - крепкие. Такие хороши, наверное, на походе, а вот в прямом копейном бою против русских боевых коней не потянут. Каждый монгол вел в поводу заводную лошадь. Точно такую же, на которой ехал сам - невысокую, крепкую.
  Вторую половину вновь прибывшего отряда составляли представители нескольких народов. Олег опознал половцев, вооруженных по своему обычаю, и булгар. Эти представляли собой тяжелую конницу, с конями в кожаной защите, с всадниками в панцирях, кольчужных ноговицах, конических шлемах с защитными масками. Длинные копья, мечи, круглые щиты, обитые, взблескивающей красной под светом костров, медью, луки, само собой. Еще тяжелые всадники. Кто они, Олег не опознал. У этих даже кони в доспехе из металлических блях.
  - Кыргызы, - подсказала Абика, продолжавшая стоять рядом с Олегом. - Сильные воины с далеких восточных степей. Но живут, люди говорят, все же, ближе, чем монголы,
  Тяжелая конница заводных с собой не вела. Наконец проехали последние воины - снова легкоконные половцы. Олег оценил общее количество прибывших тысяч в пять. Да, похоже, татары решили взяться за русский отряд всерьез.
  Вновь прибывшие воины занялись установкой шатров и готовкой еды на кострах. Олег уже собрался было вернуться в юрту, кода из темноты показался одинокий всадник. Вернее, всадница - Джи. Подъехала рысью, легко спрыгнула с седла, бросила поводья одному из охранников, начала подниматься по лесенке в повозку. Абика скрылась в юрте, а Олег посторонился, пропуская целительницу. Та остановилась напротив, тревожно-испытующе посмотрела ему в глаза. То, что увидела там, похоже, ее успокоило. Она легонько погладила Олега по рукаву полушубка, шепнула:
  - Пойдем, - и нырнула внутрь юрты.
  Олег последовал за ней. Абика уже разливала по мискам варево, над которым хлопотала при пробуждении Олега. Ужинать будем - понял тот и присел к очагу. Джи села рядом, еще раз внимательно посмотрела ему в лицо, спросила:
  - Как чувствуешь себя?
  - Нормально, - пожал плечами Олег.
  - Начальные люди из прибывшего отряда не останавливались? Ни о чем не говорили с тобой?
  - Нет, - покачал головой. - А должны были?
  - Не знаю... - покачала головой Джи. - Просто Хулагчи - любимый брат Бату, хоть матери у них и разные. Хулагчи имеет большое влияние на старшего брата. Если ты ему понравишься, жизнь твоя здесь будет вне опасности. И еще, он очень интересовался тобой у твоего дяди, потому наверняка заглянет в гости. И скоро.
  - Абика, - обратилась Джи к половчанке, хлопотавшей у очага, - выйди на улицу, сними переметные сумы с моего коня. Там я прихватила достойное угощение для высокого гостя.
  Служанка вышла.
  - А мы пока поедим, - Джи подхватила, наполненную Абикой миску.
  Олег не слишком охотно последовал ее примеру. В миске оказалось что-то вроде супа на густом и жирном бараньем бульоне с ячменной крупой. Еще в миске лежал хороший кусок разваренного бараньего бока.
  - Ешь, - сказала Джи. - Теперь тебе можно любую еду и столько, сколько хочешь.
  И у Олега вдруг проснулся зверский аппетит. Он быстро вычерпал ложкой густое варево и принялся за баранину, раздирая ребра и мягкое мясо руками, капая жиром на шкуру возле очага. Джи с улыбкой смотрела, как насыщается Олег, время от времени опуская ложку в свою миску и цедя понемногу бульон. Поели, вытерли руки поданным Абикой, полотном. Олег начал было расспрашивать Джи о батыевом брате, но тут распахнулся входной полог и тот предстал перед обитателями юрты воочию. Прошел к очагу, уселся по-хозяйски. Следом за ним в юрту вошли Хостоврул и Глеб Владимирович.
  
  Абика пала ниц у входа, Джи встала, поклонилась почти до пола, выпрямилась, произнесла приветствие на незнакомом Олегу языке. Олег вставать не стал, продолжая сидеть у очага, по-половецки скрестив ноги, он кивнул прибывшим гостям. Отдельно кивнул дядюшке. Тот только укоризненно покачал головой. Но брат Бату, похоже, нисколько не обиделся такому недостаточно почтительному к себе отношению. Он улыбнулся и кивнул в ответ. Был Хулагчи молод и хорош собой даже, не смотря на явные монгольские черты - широкие скулы и узковатые глаза. Но лицом он был бел, волосы его, когда снял треухую меховую шапку, оказались довольно светлыми, отдававшими в рыжину. Глаза умные, веселые, губы пухлые, яркие, таким позавидовали бы многие девицы. Мощью тела батыев брат не вышел, но был быстр и точен в движениях, каким и положено быть хорошему воину, занятому всю свою жизнь военными упражнениями.
  Хостоврул оказался полной противоположностью Хулагчи. Высок, плечист, крепок телом. Лицо настоящего монгола: кожа землисто-желтого цвета, широченные скулы с прячущимися между ними и низким лбом глазами-щелями, рот с резкими складками, придающими лицу суровую твердость - настоящий воин, ни дать ни взять. Хостоврул на кивок Олега не обратил внимания, сел у очага и застыл, как истукан.
  - Как здоровье, русский коназ? - заговорил первым Хулагчи, принимая из рук подсуетившейся Джи миску с варевом, приготовленным Абикой. Говорил он на вполне приличном половецком.
  - Благодарю тебя, царевич, - решив быть вежливым, отозвался Олег. - Здоровье, благодарение Господу и стараниями целительницы, которую вы мне прислали, идет на поправку.
  Хулагчи удовлетворенно кивнул и жадно накинулся на еду - видно, долгая езда по морозу поспособствовала хорошему аппетиту. Хостоврул времени на слова не тратил и уже отхлебывал наваристый бульон прямо через край миски - ложку даже не стал в руки брать. Олег встретился глазами с Глебом Владимировичем. Тот черпал ложкой варево, одновременно показывая взглядом: будь осторожен, но и не теряйся - постарайся понравиться.
  Сам Олег уже был сыт и потому только из вежливости черпнул пару раз из миски, вновь наполненной Абикой. Гости съели угощение, попросили добавки, съели еще. Хулагчи вытер руки о меховые штаны, рыгнул, давая понять, что сыт. Хостоврул все еще лениво обгладывал бараньи ребра. Абика наполнила чаши дымящимся чаем. Этот напиток начинал все больше и больше нравиться Олегу. Он с удовольствием сделал первый глоток. Хулагчи последовал его примеру, зажмурился от удовольствия, а потом улыбнулся Олегу, по-доброму, словно старому другу. И Олег почувствовал, что губы, вопреки его воле, раздвигаются в ответной улыбке. Так они сидели какое-то время, улыбаясь. Потом Хулагчи начал разговор. Олег поддержал беседу. Ни о чем особенном не говорили - о погоде, лошадях, тяготах похода. Никаких секретов батыев брат даже не пытался выведывать. Хотя, какие особые секреты мог знать переяславский князь? А потом, в так мирно текущую беседу, вмешался Хостоврул.
  - Что ты можешь сказать о напавших на наше тыловое охранение урусутах? - Говорил он по-половецки тоже неплохо, но как-то гортанно, делая ударения во фразах не совсем в тех местах.
  Олег, не спеша, отхлебнул из чаши, пожал плечами, ответил просто:
  - Ничего.
  - Как такое может быть! - загорячился Хостоврул - невозмутимость его внезапно куда-то исчезла. - Это же твои соплеменники, недобитые нами. Ты должен их знать. По крайней мере, их предводителей. Вам откуда-то должна была прийти помощь? Иначе, откуда бы было взяться у нас за спиной таким силам? Откуда должна была прийти помощь и сколько? Отвечай!
  Олег сделал еще один глоток ароматного напитка, улыбнулся безмятежно, ответил:
  - Почем мне знать? Я попал в полон еще в степи у Воронежа, больше месяца назад. Великий князь не делился со мной своими соображениями. Кого, куда посылал он за помощью, тоже не сказывал. Откуда же мне знать, кто пришел и с какими силами?
  Рассвирепевший внезапно батыев шурин, вскочил на ноги, бросил шапку, подхваченную с колен об пол, закричал, брызгая слюной:
  - Я могу заставить тебя говорить, урусутская собака! Ты мне расскажешь все, даже то, чего никогда и не знал!
  - Присядь, брат, - похлопал его по бедру, сидящий рядом Хулагчи. - Не горячись. Коназ, я думаю, не кривит душой, отвечая тебе. - Брат Батыя легонько улыбнулся Олегу и, кажется даже, заговорщически подмигнул. - И, в самом деле, откуда ему знать о том, что предпринял рязанский коназ, стараясь защитить свои владения? Да еще, как я слышал, наш почетный пленник сильно ударился головой, а это тоже не способствует хорошей памяти. Потому, давай поблагодарим хозяина, - он кивнул в сторону Глеба Владимировича, - за оказанное гостеприимство и пойдем к своим людям. Думаю, завтра мы разберемся, что за воины напали на наших людей и обоз. Живые они, мертвые ли, им не справиться с багатурами, поправшими копытами своих коней половину мира. - Хулагчи поднялся на ноги, кивнул Олегу, дядюшке и пошел к выходу, подталкивая Хостоврула прочь из юрты. Тот подчинился.
  
  - Зачем ты их злишь, племяш? - как только гости вышли вон, почти закричал Глеб Владимирович. - Я далеко не всегда смогу защитить тебя, тем более перед такими большими людьми.
  - Я не просил о защите, дядюшка, - сделав очередной глоток из чаши, отозвался Олег.
  - Впрочем, кажется Хулагчи ты понравился, - внезапно остывая, произнес князь-изгнанник. - И за что только? Уж точно не за твой язык. Чем же ты ему глянулся такой поперечный?
  - Сам удивляюсь, - пожал плечами Олег. - Кстати, он мне тоже глянулся - не похож на прочих татар-монгол.
  - Да, если бы не его заступничество, неизвестно, чем бы все кончилось, - почесал бороду Глеб Владимирович. - Могли и на пытку взять.
  - И неужто ты бы не вступился за любимого племянника? - с легкой насмешкой поинтересовался Олег.
  - С мечом в руках - нет. На словах - наверное, но вряд ли бы это помогло, если б оба за тебя взялись. Повезло тебе, парень, что понравился ты батыеву брату. Только не кобенься - пользуйся этим, если получится.
  - Не умею я дружбой пользоваться, дядя, даже если мы с этим Хулагчи и подружимся.
  - Ничего, научишься, - буркнул Глеб Владимирович и, обращаясь к Абике, приказал. - Плесни-ка еще чайку.
  - Твой дядя говорит правильно, - вмешалась в разговор, молчавшая до сих пор Джи. - И ты прав: Хулагчи хороший человек - он добр и справедлив, зря никого не обижает.
  - И как это мы будем с ним дружить - пленник, безвылазно сидящий в юрте, и царевич, брат предводителя огромного войска?
  - Если ты и впрямь понравился Хулагчи, он сам придет к тебе и предложит дружбу. А как этим воспользоваться, зависит от тебя, - назидательно произнесла Джи. - К примеру, если ты дашь слово не вредить татарам и не пытаться бежать, тебе будет представлена почти полная свобода.
  - Вот как... - протянул Олег.
  Ему было над чем подумать. Дать слово татарину? Безбожному сыроядцу, как называл в проповеди степных пришельцев епископ рязанский? Нужно ли держать таковое. Может, дать, а при первом удобном случае податься к своими? Бог простит такое... Бог-то, может, и простит, но простит ли он сам себе порушенную клятву? Клятву воина, витязя? Ох, нет... Олег сокрушенно покачал головой.
  - Что? - встревожилась Джи. - Опять голова болит?
  - Не голова - душа, - потер грудь переяславский князь.
  Так что, не давать слова? Тогда придется почти безвылазно сидеть в юрте-повозке, не видя света белого, в окружении десятка стражей, следящих за каждым твоим шагом. И опять не сбежишь, если только свои не отобьют. Опять же, Джи говорит: у стражников приказ зарезать его в случае чего, и что-то подсказывает, что они этот приказ выполнят с полным удовольствием. Но давать слово и ехать дальше в глубь русских земель вместе с татарами, глядя, как они зорят города и веси, убивают и насилуют. Выдержит ли он такое? С другой стороны, ходил же он в походы на соседние русские же княжества, видел, как свои убивают своих, жгут села и деревни, позорят девок, угоняют смердов в полон. И ничего, смотрел и даже сам в чем-то участвовал. Опять же, будучи другом батыева брата, может быть он сможет русским как-то помочь? Отговорить жечь-зорить какой-то город, не убивать пленников, да и мало ли что еще? Задача... Тут надо думать и думать.
  Он поднял взгляд на дядюшку и киданьскую целительницу. Оба смотрели на него с разными выражениями на лицах. Джи смотрела с тревогой и надеждой, а Глеб Владимирович с пониманием и легкой насмешкой в прищуренных глазах.
  
  Глава 7
  
  Татары под Коломной появились после полудня. Их передовые разъезды. Держались чужие всадники на почтительном расстоянии, наблюдая за тем, чем занимаются русские и, пускаясь наутек, когда несколько сотен гридней, которых Всеволод послал в боевое охранение, вдруг направляли коней в их сторону. А русские лихорадочно сколачивали дощатые щиты, вытаскивали со дворов сани. Кто-то из плотницких предложил ставить щиты на сани повдоль ближе к краю, обращенному к неприятелю, и уже в таком виде ставить преграду на лед. И впрямь, получалось хорошо: почти ростовой щит надежно прикрывал воина, а на свободный край саней можно было вставать, как на приступок. Чтобы защиту не легко было опрокинуть, или сдвинуть в сторону, сани соединяли промеж собой парой толстых жердей, которые привязывались к их краям ремнями. Ремни легко развязывались, и сани можно было раздвинуть на случай, если возникнет необходимость сделать в защитной стене проход для проезда конницы, к примеру.
  До появления татар успели перегородить только реку, свободная от леса пойма оставалась пока не прикрытой. Но передовой татарский дозор не мешал работе, только наблюдал, потому к вечеру работу без помех завершили. По реке стену сделали даже двойной - саней и досок на это хватило. Всеволод, метавшийся весь день от города к реке и обратно, наконец-то смог перевести дух.
  - Надобно бы тебе передохнуть, князь, - тоном строгой няньки обратился к нему Кузьма.
  - Да, князь, отдохни, - вставил свое слово и воевода Еремей, который хлопотал весь день не меньше Всеволода.
  - Точно, - поддержал воеводу и ближника Роман-младший, который намотался за день не меньше высокого гостя. - Покои для тебя, князь, готовы. Надо поспать перед битвой. Ночью татары вряд ли начнут, хоть сторожиться, конечно, надо.
  - Это - да, - согласился Всеволод. Оставим часть войска за санями. Пусть отдыхают, костры жгут, но в готовности. Остальных можно отправить, кого по шатрам, кого по избам. Но спят пусть, не раздеваясь и в доспехе.
  - Согласен, - кивнул младший коломенский князь.
  - А где твой батюшка? - спросил Всеволод, вспомнив, что за весь день не видел Романа-старшего.
  - Недомогает он опять, - поморщился младший Роман. - Весь день в тереме сиднем сидит, лечится.
  - Лечится, говоришь, - Всеволод посмотрел тяжелым взглядом в сторону города, вспомнив, что собирался поставить людей присмотреть за старшим коломенским князем, да так и не собрался. Надо хоть теперь распорядиться о том.
  - Ладно, отдохнем малость, - решил он. - Едем, Кузьма.
  - Давай, князь, я лучше останусь, - возразил ближник. - Распоряжусь обо всем, что ты сказал, да и ночью мы с Еремеем присмотрим тут - береженого Бог бережет. А отдохну вместе с воями у костров, чаю, не впервой.
  - Ну смотри, коли решил. Мне оно, конечно, так спокойнее будет.
  Всеволод махнул Кузьме и Еремею на прощание рукой и направил коня в сторону, темнеющих на правом берегу, стен Коломны. За ним последовал десяток телохранителей и Роман с пятком своих ближних людей. Добравшись до предназначенных ему покоев, умывшись и поужинав, он внезапно почувствовал такую усталость, что сумел только добраться до кровати, рухнул на пуховую перину и заснул мертвым сном, так и не вспомнив, что собирался приставить людей для догляда к старшему Роману.
  И зря он этого не сделал. В покоях Романа-старшего почти до утра горел светоч. И в самый поздний час, когда часовые начинают задремывать, опершись на щиты, из покоев его вышел посыльный, пряча что-то у себя на груди. Он прошел в конюшню, где его уже ждали двое сопровождающих с оседланными конями. Все трое вскочили в седла и выехали с княжьего двора. Проехали пока еще не закрытые городские ворота, сказав что-то встрепенувшейся страже, выехали на лед Москва-реки, двинулись вверх по ее течению. Проехав недолго, свернули налево, на первую из дорог, ведущую напрямую к Оке и скрылись в лесной чаще.
  
  Всеволода разбудили ближе к полудню. Поспать князь любил - имелся с детских лет за ним такой грех, а тут еще намаялся накануне. Кузьма, примчавшийся будить Всеволода сам лично, едва сумел его растолкать.
  - А? Что? - наследник владимирского стола уселся на краю ложа, протер глаза. Сообразил. - Татары?
  - Да, князь. Подошли в большой силе. Только что.
  - Который час, - вскакивая и натягивая сапоги - он так и спал, не раздевшись, - спросил Всеволод.
  - Полдень скоро.
  - Почему раньше не разбудил? - недовольно буркнул он.
  - Дак, надобности особой не было, - пожал плечами Кузьма. - Люди все на своих местах в готовности. А тебе отдохнуть хорошенько перед битвой надобно.
  - Сам-то поспал хоть? - смягчившись, спросил Всеволод.
  - Подремал маленько, - махнул рукой Кузьма. - Брата твоего Владимира будить ли? Умаялся вчера малец.
  - Буди. Пускай собирает свой отряд и идет на назначенное место - лесные дороги караулить.
  За время разговора Кузьма помог облачиться Всеволоду в доспех. Князь опоясался, прикрепил к поясу меч в ножнах, огляделся - не забыл ли чего? Нет - не забыл. Можно выдвигаться к войску. Во дворе терема его уже ждал оседланным и в броне его любимый боевой конь Гром. Кузьма подсобил князю взобраться в седло, сел на своего коня. Разобрали поводья, двинулись к воротам княжеского двора. Провожать их никто не вышел - княжеские хоромы словно затаились в ожидании грядущей беды. На выезде к ним присоединилось два десятка личных княжеских гридней - телохранители. Проехали по улице, выехали из распахнутых городских ворот.
  День первого января 1238 года выдался пасмурным. Небо заволокло плотными серыми облаками без единого просвета. Горизонт терялся в белесой дымке. С неба сыпался не густой мелкий снежок. Ветра почти не было, как и большого мороза, но было как-то стыло и промозгло. Всеволод, пуская коня к реке, поежился и запахнулся в подбитый мехом плащ. Кованные копыта застучали по льду реки. Проехали город. Миновали припорошенные снегом строения монастыря на правом берегу и скоро подъехали к городьбе из саней, за которыми в готовности к бою уже стояли пешцы. По обоим берегам видны были конные полки тоже готовые к бою. На подъезде их встретили воевода Еремей и Роман-младший, спустившиеся на конях с правого возвышенного берега.
  - Княже, - обратился к Всеволоду воевода, - лучше нам следить за битвой вон оттуда. - Еремей указал рукой на невысокий холм на правом берегу, расположенный саженях в ста от уреза воды сразу за глубоким оврагом. - Обзор оттуда лучше не придумать.
  И, впрямь, удобно - оценил место Всеволод. Высоко - хорошо видно окрест. Холм прикрыт с двух сторон оврагом. Даже ежели татары прошибут городьбу, поставленную на пару сотен саженей впереди того места, и размечут пешцов за ней, то доберутся до него и свиты не враз, будет время уйти. А гонцов слать к полкам овраг мешать не будет - до реки доедут, а там мчи в любую сторону.
  - Добро, - решил он. - Быть моей ставке в этом месте. - И направил коня к берегу в сторону холма.
  Доехали быстро, несмотря на то, что последнюю сотню саженей коням пришлось идти на подъем. Зато обзор с холма был - лучше не придумать. Устье Москва-реки оказалось, как на ладони. Оно сливалось с Окой саженях в четырехстах впереди, образуя довольно широкое пространство, на котором хорошо развернуться коннице. Городня из саней со щитами, перегораживающая русло и пойму Москва-реки, располагалась от устья саженях в трехстах, и в двухстах от места, где стоял князь со свитой. На льду, как уже сказано, она была двойной. Стена от стены находилась в тридцати саженях. На правом возвышенном берегу городня поднималась вначале прямо, а потом загибалась ближе к Всеволоду, по краю глубокого оврага, густо поросшему мелкими деревцами и кустарником, белыми от выпавшего с утра инея. Выше по берегу она упиралась в стену непроходимого для конницы леса. Там воевода Еремей поставил полк конных в тысячу, примерно, всадников на случай, ежели татары попробуют пробиться сквозь лес пехотой. Пехоту, выдирающуюся из дебрей на открытое место, коннице рубить - любо-дорого. Левый берег реки был плоским без оврагов, и до леса, отстоящего от уреза воды меньше чем на сто саженей, городня шла прямая, как стрела. Там у опушки тоже маячил конный полк. Пространство за всеми укреплениями было заполнено пехотой. Судя по серым армякам, к Владимирцам присоединилось ополчение из Коломны. Пускай - много - не мало...
  
  Спешились, размяли, слегка замерзшие в сапогах ноги. Всеволод перевел взгляд к месту слияния рек. Там, на обширном пространстве колыхалась в туманной дымке темно-серая масса татарской конницы. Много ее - тысяч десять, коль не больше. Тумен... Так, вроде бы, татары называют десятитысячный отряд. Передовой полк? Наверное... Интересно, решится его воевода в одиночку напасть на русских, готовых к бою? Всеволод бы дождался основных сил - прошло то время, когда он, молодой, горячий кидался в битву имея перед собой супротивника в два, а то и в три раза большего числом. Татары, наверное, тоже абы кого командовать передовым полком не поставят.
  - Смотри! Смотри, князь! Неужто начали? - воскликнул, стоящий рядом с Всеволодом, ближник Кузьма.
  И в самом деле: от серой массы в устье Москва-реки отделилось несколько конных отрядов в сотню, примерно, всадников каждый, которые, не спеша, рысью, пошли на сближение с русскими. Владимирцы и Коломенцы, стоящие за санной городней, уплотнились, прижались поближе к дощатым щитам, справедливо ожидая ливня татарских стрел. Стрельцы, стоящие чуть позади за высокими ростовыми щитами, поставленными на подпорки, приготовили к бою луки и самострелы. Татары приближались крупной рысью, вздымая лошадиными копытами облака снежной пыли. Когда враги сократили расстояние между собой и первой русской городней до двухсот саженей, Всеволод сумел их посчитать - девять отрядов примерно по сотне всадников. Ан, нет - позади маячит еще один. Сколько в нем врагов так сразу не понять - далековато, но, вроде, не более полусотни, во всяком случае, заметно меньше, чем в первых девяти отрядах. Над этим задним отрядом реет с десяток знамен и еще какие-то значки на высоких пиках.
  Девять татарских сотен сблизились с русскими до сотни саженей, а затем четыре из них повернули коней направо, а пять - налево. В темной конной массе произошло какое-то движение и от татар в сторону городни полетели стрелы. Конные сотни вытягивались в две толстые змеи, змеи эти начали загибаться, словно пытаясь ухватиться за собственный хвост, и через несколько мгновений превратились в два огромных колеса-карусели. Карусели эти довольно быстро вращались и густо сыпали стрелами. Ширины реки как раз хватило уместиться им обеим. Подобное Всеволод видывал у половцев, но татары выполняли сей прием гораздо слаженнее. Кольца всадников у них получились без разрывов, а стрелы летели непрерывным потоком.
  От городней послышались вскрики раненых. Тут же защелкали тетивы русских луков и самострелов. Хоть татары и находились в непрерывном движении, хороших стрелков среди Владимирцев и Коломенцев хватало. Да и пеший стрелок всегда перестреляет конного. То один, то другой татарин выпадал из седла, или, прижавшись к шее своего скакуна, раненый, уносился к основному войску. Падали и лошади, в судорогах били копытами, раскидывая комья снега и осколки льда, задевая своих скачущих товарок, нарушая равномерное движение татарской карусели. А вот татарские стрелы доставали русских не слишком часто. Имевшие ростовые щиты, надежно укрылись за ними, другие спрятались за дощатыми щитами городни. Больше всего доставалось стрельцам, вынужденным открываться для выстрела. Но пока, как показалось Всеволоду, счет шел в пользу его людей. Он довольно усмехнулся: не так страшны, оказывается, хваленые татары - умирают под русскими стрелами за милую душу.
  Лучный бой продолжался недолго. Татары, потеряв с полсотни своих, тоже поняли, что наносят русским минимальные потери. От десятого отряда, того, что со значками и знаменами, раздался рев труб и удары барабанов. Продолжавшиеся развиваться на ветру знамена, совершили в воздухе хитрые движения и девять сотен как-то вдруг порушили стройные карусели, рассыпались в беспорядочную лаву, отхлынули саженей на двести поближе к своему основному войску, вновь собрались по сотням, непостижимо быстро построившись стройными рядами.
  - Эк, как вышколены! - одобрительно крякнул, стоявший рядом с Всеволодом Кузьма. - Нашим до них далеконько.
  Всеволод поморщился, но мысленно признал правоту ближника.
  - Вышколены, то - верно, - сказал он вслух. - Но умыли мы их знатно. Пусть знают Владимирцев.
  - То была только проба сил, - покачал головой Роман Романович.
  - Это - да, - поддержал коломенского князя воевода Еремей Глебович.
  Какое-то время ничего не происходило. Девять татарских сотен неподвижно стояли на безопасном для выстрела расстоянии, а вдали медленно, словно дышащий великан, колыхалось основное их войско.
  
  Потом с той стороны реванули трубы, громыхнули барабаны, и татарское войско двинулось на русских. Русло и свободная от леса пойма Москвыа-реки было узковато для того чтобы такая прорва всадников вошло туда разом. Татарам пришлось входить в узость, сжимаясь, теряя стройность рядов. Добравшись до тысячи застрельщиков, которые уже отведали русских стрел, татарское войско остановилось. Над полем битвы повисла напряженная тишина, нарушаемая только коротким ржанием коней, почуявших кровь.
  Длилось это не долго. Снова рев труб, бой барабанов, мелькание знамен в задних рядах татарского войска и от него отделилось два больших - тысячи по три - отряда, которые забирали, один правее, а другой левее, так, чтобы центральная часть русла реки оставалась свободной. Достигнув расстояния убойного выстрела из лука, отряды остановились и выбросили в сторону русских залп черных стрел. Устроить карусель, как это только что сделали застрельщики, этим двум отрядам просто не хватало места. Что ж, тем проще было по ним было бить.
  Проще? Оказалось - нет. Татары уже поняли, откуда для них исходит главная опасность и сосредоточили стрельбу на русских стрельцах. Да и не стояли их лошади на месте, как вкопанные - двигались на сажень-другую вперед-назад, вправо-влево. Оба отряда растянулись по всей ширине речной поймы, чтобы стрелять могли и задние ряды, оставив свободным лишь центр. 'М-да... И впрямь вышколены...', - подумалось Всеволоду.
  Это был уже совсем другой лучный бой - теперь татарские стрелы, сыпавшиеся дождем, не давали русским стрельцам высунуться из-за укрытий. Десятка полтора из тех, что пытались отстреливаться, лежали на льду, пронзенные черными стрелами. Били татары не только по правому и левому крылу - доставалось и центру. Русские пешцы поприжимались к дощатым щитам городни. Те, кому не хватило там места, построили стену щитов и пережидали обстрел за ними.
  Но сидеть за укрытиями татары не дали. В оставленный свободным проход в центре хлынуло несколько тысяч татарских всадников. Часть из них, не доехав до городни саженей семьдесят, остановилась и тоже обрушила на русский центр град стрел. Около трехсот всадников домчалась до саней, которые перегораживали реку, почти вплотную и стали что-то бросать, целя на верхний край дощатых щитов городней.
  - Арканы кидают, - нарушил напряженное молчание, царящее среди начальных людей, воевода Еремей. - Не зацепят - сверху на щитах ничего не торчит.
  Но то что кидали татары не было арканами, то были кошки - тройные железные крюки на веревках. Они надежно впивались в верхнюю часть дощатых щитов, стоящих на санях. Всадники потянули веревки, привязанные к седлам коней, веревки натянулись и центральная часть городни, стоящая на льду, начала ощутимо выгибаться в сторону татар. Благо еще, что умельцы, собирающие сани в линию, вбили в дно реки мощные опорные столбы, за которые зацепили все сооружение. Но самый центр в середине реки остался без таких столбов - сани должны были размыкаться для проезда своей конницы. Именно в этом месте на протяжении саженей пятидесяти защитная линия и подалась дугой наружу. К счастью, крепеж саней между собой мастера сделали на совесть - дуга выгнулась в самой середине саженей на пять-шесть и дальше не шла, как татары ни нахлестывали, ни понукали своих коней.
  Видя, что их передвижная крепость под угрозой, русские стрельцы, плюнув на опасность, открыли стрельбу по всадникам с 'кошками'. Сами гибли, получали раны, но поражали и врагов. Воины, сидящие за щитами городни, высовывались наружу, рубили веревки, падали, обливаясь кровью с татарскими стрелами, вонзившимися в тело. Отбились. Напор на городню ослаб - тянущих ее татар проредили не менее, чем на половину. Оставшиеся поняв, что с их затеей ничего не получится, побросали веревки и пустились наутек.
  Но обстрел продолжался. Не давая высунуться русским стрельцам, татары подъехали к городне совсем близко, метали стрелы по крутой дуге, так, что доставали и тех воинов, что укрывались за дощатыми щитами. Изрядно доставалось и пешцам, укрывавшимся за щитами ростовыми, построившими 'стену'. Стало понятно, что не через час, так через два, пусть - три люди не выдержат такого обстрела и побегут. А, если и выдержат, то останется их так мало, что им не удастся отбить приступ татар.
  - Пора делать вылазку, князь, - обратился к Всеволоду Еремей Глебыч.
  - Точно - пора! - это уже Роман Коломенский. - Разреши, княже, я ее возглавлю?
  - Пора-то - пора, - вздохнул Всеволод. - Да вот только будет ли толк? Отскочат татары и наши тяжело оружные всадники за ними не поспеют. А легкоконных у нас раз, два - и обчелся. Коли от тяжелых оторвутся, прихлопнут их татары, как мух надоедливых.
  - То - да, - кивнул воевода Еремей. - Потому удар надо наносить внезапно. Тогда татарва из-за узости русла не успеет развернуться.
  - Как же это - внезапно? На виду же все комонники наши, чаю, не слепые татары, - поинтересовался Всеволод.
  - Ну, татары могут не знать, что сани наши в середке размыкаются, думают, конных мы держим на случай прорыва. Да и попервости мы не будем кидать всю конницу. Достаточно отряда в тысячу всадников, тех, что в хорошем доспехе и на добрых конях. Татары, вишь, все легкоконные - мало чего смогут с ними сделать в ближнем бою.
  - Легкоконные это те, кого пока видно, - резонно возразил, научившийся за многочисленные походы осторожности, Всеволод.
  - Верно, - поддакнул Кузьма. - Вон там у устья их толчется еще не менее двух тысяч.
  - Так за этой передовой тысячей мы сразу бросим еще тысяч пять-шесть. Главное, смешать их, заставить сгрудиться, мешать друг-другу. Первая тысяча это все и сделает. А следующие их, смешавшихся, будут рубить и колоть за милую душу.
  - Ладно, Еремей Глебыч, - наконец, согласился Всеволод. - Делай, как решил. - А ты, Роман, с первой тысячей пойдешь, или уж со следующими? - Спросил он, повернувшись к коломенскому князю.
  - С первой, само собой, - горячо воскликнул Роман Романович. - Припомню им кровь побратимов моих сгинувших.
  - Коль так, с Богом!
  Воевода Еремей и Роман Романович со своими присными, вздымая клубы снега, рысью пустили коней с холма. Там воевода начал рассылать гонцов к конным отрядам, готовя вылазку. Через четверть часа, примерно, к середке городни, там, где она размыкалась, подъехали несколько отрядов, состоявших из отборных княжьих гридней, взблескивающих под тусклым зимним солнцем стальными шлемами и панцирями. Набралось их совокупно, как и говорил Еремей, что-то около тысячи. Еще тысяч пять всадников переместились от правого и левого крыльев войска поближе к центру в готовности помочь передовому отряду. Татары эти приготовления, конечно же, видели, но никакого беспокойства не выказывали, продолжая лить на русских дождь из стрел. Роман со свитой встал в голове отборного отряда. Всеволод укоризненно покачал головой - не бережет себя парень. Ну да ладно - то его право и выбор.
  Звонко пропела труба. На этот раз со стороны русских. Возле центра городни, и в первом и во втором ее ряду, возникла суета - пешцы развязывали узлы ремней, связывающих сани, разбивали деревянные крепления. Второй ряд городни растаскивали краями внутрь, первый - наружу, чтобы сани не мешали друг-другу. Князь Роман двинул свой отряд еще до того, как появился проход. Шагом. Когда щель прохода начала расширяться, пустил отряд рысью. Он все рассчитал правильно - передовой отряд вошел в проход меж санями, когда он как раз достиг нужной ширины. Вылетев из-за городней, русские пустили коней вскачь.
  Татары, и впрямь, не ожидали такого. Первые ряды, увидев перед собой появившихся, откуда ни возьмись, врагов, начали разворачивать коней, не переставая, впрочем, стрелять. Теперь уже по несущимся на них всадникам. Тем, облаченным в хорошие брони, обстрел этот большого вреда не причинял. Раздался рев труб и бой барабанов - видимо, сигнал к отступлению. Но сигнал этот запоздал. Передние ряды наперли на не успевшие развернуться задние, смешались. Испуганно заржали кони, какие-то начали падать, оскальзываясь на льду, подавшиеся назад топтали их вместе с упавшими всадниками. В центре татарского войска образовалось что-то вроде кучи-малы. И вот в эту кучу на всем скаку врубился отряд отборной русской конницы.
  Русские шли узким клином. Мощные кони гридней легко опрокидывали мелких татарских лошадок вместе с седоками, всадники кололи их копьями, рубили мечами. Эх! Раззудись плечо - размахнись рука! Любо было смотреть Всеволоду на эту картину. До задних татарских рядов наконец-то дошло, что подан сигнал к отступлению, они разворачивали коней, шпорили их, лупили плетками. Однако на льду их лошади не могли быстро набрать разбег, оскальзывались, падали, образуя тут и там завалы.
  Опять татарские начальные люди, следящие за боем и держащиеся в отдалении, подали сигнал трубами и барабанами. Замелькали значки и флаги. Правое и левое крылья вражьего войска прекратили стрельбу, развернулись в сторону выскочившего из-за укреплений русского отряда и двинулись вперед, чтобы охватить его с боков и тыла. Несколько сотен кинулось к распахнутому проходу в городне. На что они рассчитывали? Не видели, что в проходе уже выстраиваются еще несколько тысяч русской конницы? В возникшей неразберихе могло быть и такое. Это Всеволоду с присными с высокого холма картина боя видна была, как на ладони, а татарам со льда реки? Вряд ли даже с отдаления они могли что-то толком рассмотреть.
  Так, или иначе, до шести сотен татар ринулись в безумную атаку в раскрытый проход между санями и были буквально затоптаны хлынувшими из него тысячами кованой русской конницы. Вырвавшись из узкого прохода, подмога развернулась в широкую лаву и ударила на идущих на помощь своим татарам правого и левого крыла. Те пытались развернуть коней встреч русским, видимо, не имея приказа к отходу, выставляли вперед короткие копья, но прямого столкновения не выдержали и гибли десятками и сотнями. Правда, продолжалось это веселье не слишком долго. До тех, кто командовал татарским войском, дошло, что дело там впереди у их воинов плохо и они дали сигнал к общему отступлению.
  Татары развернули коней и устремились к устью Москва-реки. Но, там, у самого Голутвина монастыря пойма реки сужалась, стесненная справа высокими, поросшими лесом, холмами, а слева, подступившим почти к самому урезу воды, дремучим ельником. И потому, как и предполагал воевода Еремей, быстро вырваться на простор речного льда Оки им не удалось. Татарские всадники буквально закупорили эту узость. Кони под ударами плетей перли вперед, цепляясь седлами, стременами, сдавливая друг друга боками, падая, скользя на льду, спотыкаясь об упавших, образуя целые кучи из бьющихся лошадей и их седоков. А сзади на них напирали, преследователи - русские тяжеловооруженные конники, вклиниваясь между бегущими, отрезая отставших, рубя их в капусту.
  - Так их! Так! - не удержавшись, в голос заорал Всеволод.
  Заметался, не в силах устоять на месте. Ах, как хотелось ему вскочить на коня, помчаться вниз с холма, туда, где шла славная рубка! Возглавить своих воинов, выскочить на лед Оки, разметать, добить там, маячивших вдалеке остатки татар. А дальше... Дальше... Он глубоко вздохнул и выдохнул, раз, второй, успокаиваясь. Дальше идет основное татарское войско. То с чем они сейчас имеют дело, это только передовой отряд - дозор. Потому после того, как эти татары будут разбиты, конников нужно будет вернуть назад. А он не предупредил о том князя Романа. А тот молод, может увлечься, вот как он сам только что, кинуться преследовать бегущих дальше вниз по Оке. А там нарвется на свежие татарские силы. И будет плохо. Одно утешает - с ним воевода Еремей, он волк битый, остановит зарвавшегося молодого князя. Вот только идет в бой он позади Романа с основными силами конницы. Может не поспеть остановить его.
  - Кузьма, - повернулся Всеволод к своему ближнику, - возьми мою хоругвь и скачи с десятком охраны следом за князем Романом. Коли увлечется он преследованием татар, останови его моим именем во что бы то ни стало. И Еремею о том же скажи: пусть сразу возвращаются за укрытия, как только побегут татары.
  - Сделаю, князь, - коротко поклонился Кузьма и метнулся к своему коню.
  Чуть погодя, он уже спускался с холма с отрядом в десяток всадников. Всеволод перевел дух, знал - ближник расшибется в лепешку, но исполнит его приказ.
  
  Князь Роман Коломенский шел в бой на острие русского конного клина. С боков его прикрывали верные, проверенные в боях, гридни. Романом овладел азарт боя. Татары самого начала столкновения почти не оказывали сопротивления, пытаясь уйти от кованой русской конницы. Получалось это у них плохо - чересчур плотно они набились в русло и пойму Москва- реки. Те, что находились спервоначалу в задних рядах и не понявшие еще всей грозящей опасности, услышав сигнал к отступлению, разворачивали коней не слишком быстро и их соратники, уже отведавшие русских мечей и копий, нажимали на них сзади, мешали ряды, устраивали завалы. Русские настигали их и рубили, рубили, рубили...
  В узости у места впадения Москва-реки в Оку образовалась пробка из отступающей татарской конницы. Узкий клин тысячи русских, вступивших в бой первыми, к этому времени потерял стройность и монолитную сплоченность в стремлении охватить и настигнуть как можно больше врагов. Роман с ближниками продолжал держаться впереди. Конь его уже пару раз оскальзывался на льду, несколько раз спотыкался об упавших татарских коней и всадников, но слава богу, не упал, удержался на ногах. Ход русских коней, когда они добрались до устья Оки, тоже заметно замедлился и удар по скучившимся татарам получился не таким сильным и сокрушительным, каким хотелось бы Роману. Задние татары, видимо, не желая умирать от ударов в спину, или же пытаясь задержать русских, чтобы дать уйти своим соплеменникам, стали разворачивать коней навстречу врагу. И хоть кони у русских были крупнее и тяжелее, но разбег они уже потеряли и бой пошел почти на равных, поскольку татарские лошади оказались увертлевее, а их всадники, пожалуй, что ловчее.
  Роман Романович, увлекшийся рубкой, оказался отрезанным от основного отряда с пятком ближних гридней и им пришлось биться с погаными, какое-то время в полном окружении. Татары, узнав по алому корзну князя, наседали неистово, порой мешая друг-другу. К счастью совсем скоро к Роману пробилась подмога. Вовремя - с ним оставалось только двое гридней, держащихся в седлах, а самому князю кончик татарской сабли рассек кожу на правой скуле. Рана оказалась, вроде бы, не глубокой, но сильно кровила. Один из его ближников, остановив коня стремя в стремя с княжеским, протянул кусок чистого полотна, вытащенного из седельной сумки. Роман благодарно кивнул, прижал тряпку к ране, подсунул ее под край нащечника, чтобы держалась и махнул мечом в сторону татар.
  - Вперед! Не останавливаться!
  Воины, которых он возглавлял, впрочем, и не думали останавливаться. Пока князь занимался раной, они его оставили далеко позади. Основательно проредив татар, скопившихся в устье Москва-реки, они следом за теми из них, что сумели вырваться из страшной давки вымахнули на ледяной простор Оки. Роман обернулся. Справа и слева ближе к берегам реки неслись татарские всадники. Те, что обстреливали укрепление русских в начале боя по краям, кинувшиеся потом с боков на его тысячу, получившие на орехи от новых тысяч кованой русской конницы, выезжающей из прохода в городне, и теперь уносящие ноги в сторону своих, то ли подчиняясь сигналу, то ли потеряв голову от страха. Они и не думали нападать на небольшую кучку в пару десятков русских всадников, остановившихся на льду посредине речного русла - не до того им было, преследуемым по пятам русской конницей.
  - За мной! - опять воскликнул Роман и направил коня правее, целясь ударить в бок татарам, уходящим по правому берегу реки.
  Разгоряченный конь резво взял с места. Позади послышался грохот копыт коней ближников. Три коротких запаленных вдоха и вот они - татары всего-то в паре саженей. Прут сплошным потоком, нахлестывая лошадей, спешат выбраться из ловушки, которую устроили им русские.
  Жеребец князя с разгона ударил в бок первую подвернувшуюся татарскую лошадку. Та рухнула на бок, но ее седок успел бросить стремена и ловко соскочить на речной лед, даже удержавшись при этом на ногах. Ловкий! На тебе, ловкач! Роман достал татарина мечом. Труп! Конь влетел в поток татарских всадников. Справа на него наперли вражеские лошади. Роман развернул жеребца встреч потоку, сзади подоспели соратники. Визг лошадей, вопли людей, звон стали... Татары повернули правее, чтобы объехать кучку сумасшедших русских, вставших на пути их бегства. Те, что не сообразили этого сделать легли мертвыми и умирающими под копыта коней. И опять Роману досталось. На этот раз он не успел отразить короткое татарское копье, которое, пройдя чуть выше щита, угодило прямо под левое оплечье, разорвало кольчугу, прокололо поддоспешник и укололо князя под ключицу. Вроде, не сильно, но плечо онемело, а вниз по груди побежали горячие струйки.
  
  Пустяки! Не до того! Ведь тысяча, которую он вел, вырвалась на Оку, а татары, что отступают по бокам, выходят этой тысяче в тыл и могут ударить, если, конечно, им духу хватит. А ведь может хватить - татары, судя по всему, воины не из робких. Значит, надо спешить на помощь. Вон сзади подошли уже почти вплотную новые тысячи кованой русской конницы, те, что преследуют отступающих татар.
  - Вперед! - в очередной раз выкрикнул Роман и удивился - голос вдруг стал слабым. Вряд ли даже ближники расслышали его за грохотом копыт приближающихся всадников.
  Ну, не расслышали, так увидят! И коломенский князь направил своего скакуна вдогон татарам, к устью Москва-реки, в узости которого все еще продолжали толпиться татары. За ним поскакали его присные. И получилось так, что Роман опять оказался в голове наступающего отряда русских. Внезапно нахлынувшая слабость, вроде бы, чуть отступила. Князь приподнял и опустил левую руку со щитом. Ничего - вроде слушается, а боль можно и перетерпеть. Вот только горячие струйки, как будто побежали быстрее и обильнее, растекаясь уже и по животу.
  Остатки отступающих татар, все же, успели проскочить узость на месте впадения Москва-реки в Оку до того, как их настиг второй отряд русской конницы. Вырвавшись из теснины, часть из них понеслась вверх по течению Оки, другие поскакали поближе к своим, еще не участвовавшим в битве соратникам, продолжавшим маячить где-то в полуверсте ниже по течению. Ни те, ни другие даже не пытались напасть на первую тысячу отборных гридней, которую возглавлял вначале Роман. Воины этой тысячи остановились на льду Оки саженях в ста от места слияния рек. Часть их развернула коней назад в готовности отразить удар отступающих от Москва-реки татар.
  Роман направил коня к этой тысяче. Оглянулся. Из узости устья за ним выезжали грозные, блестящие на солнце бликами панцирей, кованые русские воины. Сердце его зажглось гордостью и восторгом. Он домчался до застывшей в нерешительности передовой тысячи, объехал ее, встал во главе. Осмотрелся, решая, что делать дальше. Но почему так плохо стало видно окружающий мир? Все вокруг будто подернулось дымкой, а перед глазами роились темные мушки. Кружилась голова, так, что ему приходилось прилагать усилия, чтобы усидеть в седле. Сзади подъехал Еремей Глебович, возглавлявший второй отряд русских. Спросил о чем-то. Роман не расслышал, наклонился поближе к воеводе, чтобы переспросить и начал падать с седла. Кто-то подхватил его на руки. Он еще вполне отчетливо расслышал голос Еремея:
  - Увозите князя в город. Вишь, куда копье угодило. Нехорошая рана...
  Это было последнее, что услышал Роман Коломенский - мир поглотила тьма. Воевода Еремей горестно покачал головой вслед четырем всадникам, увозившим обеспамятевшего Романа. Потом окинул взглядом поле битвы. Часть русской конницы - с тысячу, примерно, пустилась преследовать татар, уходящих вверх по течению Оки. Без приказа делали это, в упоении от легкой победы. Тысяцкого Прова, воины, не иначе. Хороший он воин, но молод, горяч. Рано Всеволод Юрьич поставил его на тысячу. И вот он, результат неразумия молодости - оторвался от своих, увлекся. А кто знает, - вдруг поставили татары там, выше по течению засаду и уводят в нее преследующих русских беглецы.
  - Скачи к Прову, - обратился Еремей к одному из воинов личной охраны. - Верни. И быстро, пока не вляпался он в плохое.
  Еще раз осмотрелся. Сейчас под его рукой, не считая тысячи Прова, и считая передовую тысячу Романа, было четыре тысячи отборной кованой конницы, почти не понесшей потерь в предыдущей схватке. Татарские беглецы, те, что направились вниз по течению Оки, уже соединились со своими. Насколько видно, всего там против него сейчас тысяч шесть-семь. Если б врагом были половцы, Еремей Глебович напал бы, не задумываясь - легкой коннице против его четырех тысяч не выстоять, будь их даже и десять тысяч. Тем более, рассыпаться им негде - русло реки не дает. Да и разогнаться по льду и оторваться не больно-то смогли бы. Но тут враг другой. И вполне может быть, что есть там и тяжелая конница. Опять же, можно ждать удара сзади, если Пров и впрямь нарвется на засаду и будет разгромлен. Опыта и осторожности воеводе было не занимать и с решением он не спешил.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 9.23*6  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"