Боевой-Чебуратор: другие произведения.

По грибы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Опубликовано в сборнике "Русская фэнтези - 2011", АСТ, Астрель.
    Грибов в том лесу отродясь не водилось.

 
  
  
Артем Белоглазов
По грибы



Аз

- Молчит, - скрипнул в сенях простуженный мужской голос. Затем, громче и визгливей, скрипнула входная дверь; с дребезгом упала щеколда. Бухая сапожищами, вошедший остановился на пороге и с кряхтением принялся разуваться.
- А-а? - вскинулся с табурета хозяин, который сидел, уронив на кухонный стол крупные заскорузлые руки, и бессмысленно глядел перед собой карими, навыкате, глазами.
- Молчит, говорю, - с легкой одышкой буркнули из прихожей. - Уж я его, гада, и так и сяк мурыжил... К столбу привязал. Обертывал, как велели. Молчит, собака. И половик изодрал - диво, какой прыткий. Насилу щепой угомонил: запалил, ох и воняет! Нет больше щепы-то, одну дали. Меленькая, тонкая... тьфу! Натерпелся я, Фрол. Изгалялись, знаешь как? Ты не знаешь... Дали одну. Ремень дали. И половик. А этот гад в клочья его. Зашить бы, сгодится. Колька, значит, остерегал, чтоб не выбрасывал. Как выбросишь - сладу не будет. Бает, ну... плотник бает, Колька Чумак, - вилами хорошо. Страсть они вил робеют, если непользованные. Пошел вон, Обормот!
На кухню, обиженно мявкнув, влетел упитанный трехцветный котяра. По поверью, такие приносят удачу в дом. Обормот не приносил ничего, даже мышей. Зато жрать был горазд. Фрол обыкновенно брал кота на рыбалку и в гости. На рыбалку - потому что скучно, а в гости - потому как просили. "Фролушка - прижав сухие ладошки к впалой груди, тянула Аркадьевна, соседка справа. - Голубчик! На минуточку! Чай стынет. Васеньке я сарделек отварила. Заходите. Чем богаты, тем и рады". Обормот, на людях - Василий, не всякое подношение принимал. Чуть что не так - нос воротит. Фыркает. "Брезгуешь, падла?! - ярился позже хозяин. - Омлетом гнушаешься, сукин кот? На шапку обдеру!" Обормот шипел и прятался под диван.
В открытое настежь окно с рассохшимися рамами врывались косые лучи полуденного майского солнца. Резвились зайчиками. В волосах безучастного Фрола вспыхивали, окрашиваясь золотом, седые прядки. Костром пламенела алая рубашка, старенькая, но чистая. Искрились стеклянные дверцы буфета. По подоконнику деловито скакал воробушек, склевывая с разостланных внахлест газет черные, похожие на жучков, семечки. Газеты сюда положил Илья, семечки высыпал тоже он, для просушки. Василий, не удостоив наглую птицу взглядом, прошествовал к мойке, где шмякнулся набок, в середину теплого желтого пятна и довольно заурчал.
На огороде, радуясь солнышку, весне и случившемуся дождю, зеленели клейкими молодыми листочками кусты смородины и малины. Высоченные, обширные, переплетенные вкривь и вкось до полной неузнаваемости. Меж неухоженными грядками, да и на них, буйствовали сорняки. Земля жирно блестела. По размякшим комьям, важно наклонив клювастые головы, расхаживали две вороны. Резким, точным движением цепляли червей. Колыхалось на растянутой от сарая до бани проволоке белье.
- Да-а... - вздохнул Илья, пристраиваясь напротив хозяина. На клеенку в оранжевых подсолнухах, выгоревшую и исцарапанную, упала широкая тень: такие плечи молотобойцу подстать. - Ливануло под вечер. Грязища... Цельный час, считай, обстирывался. Штаны выше колен измарал, сапоги - вон, до сих пор сохнут. Я уж в твоих. Кыш! - гаркнул, шугая воробья. - Ворюга!
Кот вздрогнул и беспокойно повел ушами: слово будило нехорошие воспоминания. Однако уловив, что ворюгой назвали кого-то другого, Обормот успокоился и презрительно зыркнул на вошедшего. Ишь, гостенек, явственно выражал весь его облик. Распоряжается тут. Хоть бы молока налил. С голоду сдохнешь. Не молодой - понимать должен.
Гость не внял. Протянув лапу к буфету, он извлек заткнутую пробкой бутыль, взболтнул мутное содержимое и ловко опрокинул в рот.
- Для сугреву, - пояснил оплывшему на табурете хозяину. - Фуфайка-то мокрая, зараза. И семечки вот, - он кивнул на подоконник. - В карманах лежали. Из твоего мне только обувка впору. Ладно, в сыром покуда. Не сахарный.
Василий затосковал.
- Пошел, значит, по грибы. Полный короб, значит. - Утерев окладистую, с проседью бороду, Илья вернул бутыль на полку. - Забористый у Чумака самогон, Елизарыч. Распробовал. Пил я вчера, пил... До гула, до звона. И пошел. Гуляй, ретивое! Ум напрочь отшибло. Ноги кренделя выписывают, язык до пупа веревочкой, а сам... не помню. Иначе б нипочем не решился. Ужас... Ужас ведь кромешный. Намучился хужей псяки на живодерне. Ради тебя, Елизарыч! Всё стерпел. Дали его, и щепу с половиком. Для укороту. Принес, ага. А он молчит... - Шумно сморкнувшись в кулак, Илья с немым укором воззрился на Фрола. - Слышь, кум, ты бы это... сказал чего.
Фрол ткнулся небритой щекой в клеенку и захрапел.


Буки

В сарае пахло лежалым сеном; пыль щекотала ноздри, и Илья, не сдержавшись, чихнул.
- Здоровей видали, - хмыкнули из угла.
- Поговори ужо, - Илья с размаху сунул вилами в темноту. До стены, правда, оставалось шагов пять, но жест вышел угрожающим.
В ответ мерзко захихикали:
- Вилы-то как есть магазинные. Иди, иди давай. Не доводи до греха.
Илья попятился и, злобно пришептывая, не смея обернуться к углу спиной, задом выскользнул из низкой щелястой двери. Ох ты, едрит твою коромыслом! - позабыв нагнуться, он чувствительно приложился затылком. Быстро накинув петлю, щелкнул замком и, переведя дух, отер потный лоб.
- Каленое, бестолочь, - глумились вослед. - Железо каленое надобно. В кузне кованое.
- Замолчь! - сорвался на крик Илья. - Махом оберну!
- Ну, попробуй, попробуй, - возразили со смешком. - Глянь-ка, махом. Хоробрый выискался. Остолоп, вахлак, дубина! Обернет он, тю. Чем обернешь-то? Рваньем своим?
Илья тяжело оперся на вилы, новенькие, с нашлепкой ценника. Брехня... не боится. Или боится, да не ахти. Кованое... в кузне... С ума двинуться. А прыгнул бы? Сыромять порвет и... Мороз продрал по хребтине, превращая в обледенелого снеговика. Вилы заместо метлы сойдут. Метлой разве оборонишься? Растает снеговик. В зрачках лесного сполохи кувыркаются, ровно огонь в печи. Опалит и шкуру сдерет. Когтями.
Ледяные кристаллики крови царапали вены.
Илья поспешно сграбастал дырявый половичок, который висел на покривившемся от старости заборчике, и, нацепив на вбитый повыше притолоки гвоздь, зашкандыбал по мощеной кирпичом дорожке. Сердце ребра в груди пересчитывало, колени подгибались, затылок ныл свежей шишкой. Виски ломило. Мысли оттого носились, словно наскипидаренные. На забор лучше не перевешивать, а ну как не успею обратно? Пусть над дверью, надежнее. Откину на сторону и зайду.
- Пужать вздумал. Вилами! - с издевкой неслось от сарая. - Пуганные! Какие вилы счас делают? Срамота! А лопаты? Да они ж от щелчка гнутся. Запулю щелбан, вдогон - второй. И Фролу твому. Принес он. Из урману. Столковался! Узлом вкруг столба завяжу, крышу подпирать. Сымай половичок, ирод! По-хорошему сымай. Срок знаешь? Отмерено сколь? Повесил он. Тр-ряпье крашеное. Сказать, что дальше будет? Или сказали уже? Я вас, дуроломов, через пень колоду...
Фрол спал третий день кряду, грузное его тело квашней растеклось по дивану. Он не двигался, мочился под себя, на подстеленный брезент, который нашелся в сенях. Сначала Илья думал клеенку со стола употребить, да гоняя мерзавца Василия - тот орал, требуя кормежки, - заметил кусок брезента. Уж на что Илью господь силой не обидел, и то замаялся приятеля тащить. То, что Фрол жив, определялось лишь по слабому дыханию и естественным отправлениям. Тут хоть через пень, хоть через колоду... Всё едино. На кой ляд тогда в урман таскался? Судьбу искушать? Половичок того и жди расползется, штопаешь его, штопаешь...
- Вы, тупицы, цыганочку на раз-два плясать станете и в пояс кланяться!
Илья заткнул уши пальцами и, ежась, будто на студеном ветру, позорно припустил к дому - лисой от гончих.
У входа в сарай сиротливо торчали воткнутые в землю вилы. Метла без снеговика.


Веди

Жил Фрол бобылем. Любовь мимо прошла, дети не родились, отец с матерью давно на погосте - цветы, оградка, часовня у ворот. Ни сестер, ни братьев бог не дал. Врагов Фрол не нажил, друзей не завел. Без году полвека скоротал, не жаловался. Бычка растил - так продал год тому, а корову и подавно.
Никогошеньки у него не было, разве котов держал. Да кум еще из ближней деревни, Илья, гостевал порой. Когда-то работали вместе, сроднились. Коты, правда, мёрли. По шесть-восемь лет жили и мёрли, а то и чаще. Травились, пропадали, собаки рвали. По-разному.
Обормота, подкидыша блохастого, Фрол из пипетки выпаивал, слепенького. Вырос кот, заматерел: толстый, лохматый. Пользы никакой, а приятно. На рыбалку бегать повадился: сядет рядом, уставится на поплавок и смотрит, не мигая. Нравилось ему.
Вскоре и польза обнаружилась.
Своеобразная.


Глаголь

Казалось бы - удача. Счастьюшко привалило: черпай ведрами и в закрома лей.
Хрен с уксусом.
Рог изобилия только в сказках. А на деле... Дрянцо ущербное, с изъяном. Кормит, слов нет, и поит. А про запас? Не хочу есть! - сытый. Чайник хочу, у старого эмаль откололась. Рубаху новую, шелковую. Удочку раздвижную, с катушкой. Курева вдосталь. У холодильника мотор барахлит, менять денег нет. Наволочка до дыр протерлась. Окна бы покрасить - облупились. На кухне рамы вставить прочные, а то гнилье какое-то. Забор выправить - падает. То есть столбушки, жерди, штакетины. Гвозди, мать вашу.
На что?! Без работы сижу. Карман пуст.
Поумнел Фрол - понял. Допрежь не разумел. Счастье прямо с неба грохнулось, манной. Чего ж не взять? Дают - бери, бьют - беги. Фрол взял.
"Елизарыч, а Елизарыч, - басил зампредседателя Степан. - Заворачивай, покалякаем. Шея вот не гнется, продуло, видать. У меня холодец свиной, грудинка, пельмени со сметанкой. Кисель жена варила. Настоечки дерябнем клюквенной. Ваське - потрошков от пуза".
Фрол заворачивал. Жалко, что ли?
Уж и забыл, когда у плиты стоял, готовил. Кто гость дорогой? - Фрол. Кто званый? - опять Фрол. Пожалте, просим. Это для Василия. Котище-то у тебя! Мне б такого.
Уплетали за обе щеки. Вдвоем. Пока кот трескает, и хозяин вволю перекусит. Хлеб да соль, как говорится. Хлебом сыты, хлебом и пьяны. Подносили стопочку, не без того. Угощали щедро, вдругорядь и пощедрее. Сыром в масле Обормот с Фролом катались. Обормот-то и после не жаловался, а вот Фрол...
Избаловался Василий: блажить принялся, характер проявлять. Ему - Васенька! родненький! А он понюхает, понюхает, морду скривит - и за порог. Страшно подумать, дорогущую финскую колбасу жевал и выплевывал; окорочок, ежели подгорел, не трогал; на сало фыркал, перченое, мол. Звиняйте, перченое не ем. Скотина пушистая.
Фрол, конечно, очень расстраивался, что деньгами нельзя, и презентами нельзя, и вообще - ничем. Не впрок. Пробовал поначалу-то. А толку? Договорился с Ванькой-трактористом огород вспахать, так лучше б сразу в урман пошел, на болотище, там сговариваться. С коробом, ну. Здрасте, наше вам, как живется-можется? Придумали, то есть, словечко - по грибы. Грибов в том лесу отродясь не водилось.
Когда старики намекнули, мол, котофей твой приблудный - по всем мастям... Смекаешь? И приметы перечислили, включая голубой и зеленый глаза. Стало быть, выкормил животину, по праву владеешь. Законный хозяин. Фрол слушал, наклонив лобастую голову. Года два ему, шамкали деды, щупая Обормота корявыми дланями и заглядывая в пасть. В самую силу вошел. Давай уже, Фрол Елизарыч, мочи нет. Артрит, подлый, замучил. И позвонки, слышь, хрустят? И в боку колет, и сердечко пошаливает. Магарыч? - уважим, от и до. Ешь, сколь влезет, пей, доколь не лопнешь. Но учти, с котом на пару.
Впервой-то Фрол купился. Михалычеву подагру враз починили; хилый Никодим сиял блаженной улыбкой, от грыжи избавившись; баба Надя клюку в чулан сунула, молодухой скакала. Прочие очередь занимали, на неделю вперед: врачевание шло строго по порядку - человек в день, и точка.
Не бедствовали, в общем, Фрол с Обормотом. Напротив.
Недолго счастье длилось.
Как Василий норов показал, да выперли обоих из хаты, не дав и пирога куснуть... сообразил Фрол, что к чему. Сильно ему это не понравилось, осерчал Фрол, и когда назавтра полдеревни - очередь очередью, а здоровье важнее - со своими хворями приперлось, условие выставил. Цену, понятно, не ломил. Люди близкие, родня почти, соседушки. На шапку там, обувку справную, по мелочи разное. Старые хрычи охали, хватались за больные места и дружно отказывали. Бранились сквозь редкие зубы, тряся бороденками. И не вздумай, балбесина! Платить ему. Нашел дураков.
- А покладистей кого сыщу, - упорствовал Фрол. - Скареды!
- Ищи, ищи, - ворчали кощеи, крутя пальцами у виска.
Елизарыч насупился и на другой день с Обормотом подмышкой направился к колченогому Ваньке. Давешним летом Иван улетел на мотоцикле под откос, правую ногу ниже колена приголубило люлькой. Двойной перелом большой берцовой кости со смещением - записали в районной больнице. Лечили Ивана как могли, а могли они неважно. Поэтому Фрол курил сейчас с Ванькой на крылечке и вяло торговался.
Предмет торга, Василий, возлежал под чахлой березкой; в ее куцей тени и совершалась сделка. Неподалеку кружил, не решаясь погнать кота, Цыган - ублюдок терьера и овчарки. Год назад пес опрокинулся вместе с люлькой и с тех пор подрастерял бойцовые качества. Ванька держал Цыгана из жалости, в память о верной службе.
- Вспашешь да заборонишь, - толковал Фрол. - Опосля чекушку разопьем.
- Ну... - уклончиво разводил мослами Ванька. - Трактор ить не мой. Колхозный.
- Во! - напирал продавец. - Не твой. Стал-быть, можно. Не считается.
- Ну... - Иван затягивался крепким самосадом и кашлял с надрывом. - А вдруг?
Фрол чесал в затылке, и торг начинался по новой. Обормот насмешливо щурился на Цыгана; собака ожесточенно выкусывала репьи из хвоста, делая вид, что никого здесь и в помине нет. Двое рядились.
В итоге, устав препираться, ударили по рукам. Ни Иван, ни Фрол не очень-то верили в стариковские побасенки. В целительную силу Обормота верили, но в то, что задаром потребно - сомневались. Нашаромыжку? Щей похлебать, калачом заесть? Что ли, лопухи они?
Впрочем, коту шваркнули в миску полбанки тушенки и наблюдали - съест ли? Василий не оплошал, подмел вчистую. Не зря ж его Фрол с утра не кормил. Ну и сами за столом посидели. Чай, положено. Чай, по правилам-то и трактор с рук сойдет. Сравнили тоже - участок под картошку перелопатить или раз пожрать вкусно. С собой не дадут. Наворачивай, что поднесли. Сблюешь - твоя забота, меру знать надо.
Назавтра молодцеватый, бодрый, ничуть не хромающий Ванька выгнал со двора трактор, а час спустя перевернулся на ровном месте, измяв кабину в гармошку и сломав левую ногу.
На полувспаханном огороде завелись крысы.


Добро

В воскресенье, к обеду, в гости нежданно-негаданно нагрянул Илья. Когда еще обещался, а тут - нате, собственной персоной.
- Отпуск, значит, - загремел он с порога, едва поздоровавшись. - Готовь удочки, по заре на рыбалку... Эй, хозяин? Дома ли? Отстань, Обормот.
Никто не ответил; кот, урча, путался в ногах, выпрашивая еду. Подбегал к вылизанной до блеска миске, смотрел выжидающе. Илья заглянул в комнаты, покричал на улице; заметив на соседнем участке бабульку с граблями, поинтересовался - Елизарыча не видала?
- Видала, - подумав, согласилась бабка. - Дрова он колол, с утречка. Поддатый, соколик.
- Чего? - не расслышал Илья.
- Поддатый, говорю. Вишь, над баней дымок?
Илья задрал подбородок: из трубы курились белесые клубы.
Фрол обнаружился в предбаннике, где лежал, скрючившись, на лавке. В воздухе плавал едкий слоистый туман, глаза щипало; матюкаясь с загибом в душу-бога-черта и легион присных его, Илья распахнул дверь, подпер кочергой и проверил дымоход: заслонка чуть выдвинута, а вытяжка в самой бане... мать честная! Вытащив затычку, он в сердцах жахнул тряпьем об пол.
- Что ж ты? Угоришь ни зазря!
Кум засопел и перевалился на живот. Ухватив приятеля за шиворот, Илья сволок его с лавки и потащил к выходу; Фрол мычал и норовил сверзиться на карачки.
То ли пьяный, то ли сомлел дюже? Илья не понимал, что случилось с кумом. Спиртным от него не пахло, угореть не должон: печь в бане не чадила, дым скопился из-за перекрытой вытяжки. Фрол вел себя как дитя: потерянно мыкался по дому, тянул в рот что ни попадя, изъяснялся невнятно - скорее мычал, чем говорил.
Закралась у Ильи скверная мысль, да гнал он ее, словно чумную собаку. К чему напасть кликать?
- Елизарыч, есть хочешь? А я хочу. Садись-ка, нечего слоняться.
Наспех сварганив обед, Илья вскипятил чайник, поел и основательно взялся за кума. Переменил тому замызганную одежду, вымыл лицо, руки и, силком накормив жареными с тушенкой макаронами, отвел в зал, где попытался выспросить. С тем же успехом можно было допытаться правды у сипло мякавшего Василия, который, почуяв запах мясного, выл не переставая и заткнулся, лишь получив законную долю.
На Фрола внезапно напала икота - может, с жирного, может, с макарон. Кто ведает-то? Илья безрезультатно обшарил несколько отделений в шкафу, разыскивая что-нибудь от несварения, как вдруг на глаза попались сложенные стопочкой деньги. Много денег.
Дикое подозрение обожгло крутым кипятком. Цокая когтями, чумная собака вошла в дом, раззявила смрадную пасть.
- Рехнулся?! За Обормота плату брать? Экие деньжищи! - Илья влепил икающему Фролу увесистую оплеуху. Тот упал; рыдая, елозил по полу, скреб ногтями истертый линолеум.
Зато богатый, осклабилась беда, злорадно щерясь. Фрол плакал, вздрагивая дородным телом. Илья удрученно вздыхал: жалость брала за горло, стискивала удушьем. Был мужик и сплыл, только название осталось. Не мужик - размазня бестолковая. Ну да слезами делу не поможешь.
- Будя, будя, - успокаивал он кума, поднимая на ноги. - Хуже дитяти неразумного. Эк тебя, олуха, угораздило.
Фрол повозился и вскоре затих, посапывая. Илья уложил его на диван, накрыв байковым одеялом, а сам уже хотел идти узнавать по дворам, что стряслось, как в окно робко постучали.
Илья бросил взгляд на часы - натикало четверть пятого, - подоткнул Фролу сползшее с края одеяло и пошел открывать.
- Ба! Николай. Тебе чего?
У крыльца, теребя картуз и уставясь в землю, мялся Коля Чумак, здешний плотник. Изрытое оспинами лицо выражало смущение, пышные усы уныло обвисли. Николая знали везде, спроси первого встречного - и то знает. Плотничал Чумак справно: кому баньку срубить, кому сарай поставить, кому - избу. Не всем кирпич люб, не каждому по карману.
- Виноватиться пришел, - отрывисто сказал Николай. Поднял глаза. - Ты выслушай! - заголосил, отпрянув.
- Проходи, - Илья посторонился, каменея лицом.
История оказалась незатейливой, как и всё, что творится по дурости, от великого ума.
У Николая, как и обычно по субботам, гостил племяш из города, Славка. Женился еще когда, двоих детей настрогал, а навещает дядьку-то, в хозяйстве помогает - чин чинарем. Сирота он, родителей в малолетстве лишился, кроме дядьки родных и нет. Парень хороший, башковитый, да с дурной компанией связался. С ними, гавриками, и прикатил. Две машины бездельников: набиты, что огурцы семечками, и баба грудастая. Из-за нее, шалашовки, свара и приключилась.
Славка перед дружбанами баней похвалялся, настоящей, деревенской. Те и загорелись. Племянник дядьке наказал веники заготовить, истопить как следует и встречать. Он, Чумак, устроил всё наилучшим образом, а эти паршивцы сразу квасить начали. Стол под навесом поставили, ящики с пойлом принесли, шашлыки жарят - смеются: природа-матушка располагает. Ну и набубенились до зарезу. Какая, в задницу, баня! Сморит - и дух вон.
А девка, охальница, раздевается при народе без стеснения, мол, кто со мной париться? Гости залётные лыка не вяжут, так она: Славик, потри мне спинку? Племянничек бараном на прелести ее вылупился, потру, блеет, и ест негодницу поедом.
Тут главный в компании распрочухался. Куда, ревет, намылилась, сучка?! Выцарапывает из-под одёжки пистолет и айда шмалять в белый свет, как в копеечку. Баба визжит, что твоя порося, да не будь дура - юрк в предбанник. А Славка не успел, зацепило. Колдыри орут, бегают, пушку у вожака отнимают. Он самого шустрого и хлопнул. Эта публика залпом протрезвела, бледные, губы трясутся. За аптечкой полезли - бинты, йод, перекись. Жгуты смастрячили: кровь останавливать.
- А я - к Фролу. Бегом, - завершил рассказ плотник.
- Ты что, гнида, - Илья свирепо раздул ноздри. - Мертвого? сбрендил?!
- Племяша... - Николай запинался и клацал зубами. - Лечить то есть. Ему плечо разворотило. А гаврик... жив еще был. Я Славку! по правилам! Стол от харчей ломился... Ели они! Сына нет... Он мне как родной! - выкрикнул с надрывом. - Рубец... через полчаса неприметный рубец...
- При чужих? - Илья толкнул Чумака пятерней в лицо. - Удавлю, мразь!
Николай сжался, поскуливая.
- Видели они? - подытожил Илья.
Чумак мелко закивал.
- У-у, чалдон! Погодить бы тебе, уехали бы... Дальше что?
- Шустрик посинел, кровью харкает, - промямлил, деревенея языком, плотник. - Того смотри преставится. Ну... старшой Фролу ворох налички сунул, из бумажника вытряхнул и по карманам распихал. Елизарыч - на дыбы, отказывается. Так ему вдвое сверху набавили, а затем в шею вытурили: не ерепенься, дятел, по понятиям разрулили.
- Отобрали? Обормота отобрали?! Но как...
- Да ведь ели они! И кота Фрол принес!
Илья сжимал и разжимал кулаки, с трудом усмиряя позыв садануть горе-лекарю в челюсть.
- Я упреждал - нельзя. Подряд - нельзя! Расплачиваться - нельзя! Разве слушают? - Николай горестно всплеснул руками.
- Вразрез закона спроворили? И как, вылечили?
- Шут знает. Встал гаврик, нормальный вроде, только кожа землистая и в мурашках, будто в полынье купался. Холодно, говорит, пацаны. Мерзну. Ахнул стакан - порозовел чуток. Гоп-компания манатки сгребла - и ходу: попрыгали в легковушки, сорвались в момент. Торопились, психовали, Славку забыли и эту курву, Людку. Девка-то в бане тихарилась, а Славку я придержал. Выбег он - пылища на дороге, вонь, обочина колесами изрыта. Не догнать. И плечо щупает, не верит. Я ему: проспись, балда, права от лева не отличаешь.
В кухне с просительной миной на физиономии нарисовался Обормот, унюхал разлитое между людьми напряжение и завернул оглобли.
- Что Фрол? - Николай прятал глаза, с напускным вниманием изучая рисунок на обоях.
- Спит.
- Плох?
- Хуже ребенка.
- Если ходит... - Чумак осекся. - А он... соображает?
- Нет. В уме повредился.
- Паршиво...
- Или в больницу его? - неуверенно предложил Илья. - В город?
- Забудь, бесполезно. Надо... м-м... в общем, надо тебе...
- Почему бесполезно?
- Митяй-пасечник гутарил, - Чумак понизил голос, - в овраге, аккурат за топью, две машины вчера с моста навернулись. Взорвались, как по телику кажут, и сгорели. По грибы Митяй настропалился, увидел этакое дело - сей же час в штаны наклал. Вот тебе и суд.
Илья отрешенно барабанил пальцами по колену. В тишине, звенящей комарами, с перебоями тарахтел холодильник.
- Грибы? - Пальцы растопырились крючьями. - Откуда в урмане...
- Да не те грибы! - Чумак аж подскочил с табурета. - Вот и тебе - туда дорога.
- К лесным, значит? - Илья облизнул сухие губы.
- На поклон, - зачастил Николай. - Просить. Небось не звери.
- Так и не люди. Пропаду... - Илья осуждающе глядел на плотника.
- Не... - выпершил Чумак. - Ни в боже мой. Виноват, признаю. А пойти - не обессудь. - Он встал и, меряя шагами тесную кухню, бубнил, путаясь и спотыкаясь. - Самолично. Доброй волей. На страх и риск.
Илья вяло наблюдал за его метаниями. В комнате грохнула дверь, послышалось косноязычное "а-уу".
- Фрол? - обмирая, спросил Чумак.
- Он, - подтвердил Илья.
- Ты поспеши. Не учудил бы чего.
- Сгину ведь ни за грош.
Чумак с хрустом сплел пальцы; левое веко дергалось, на лбу обозначились складки.
- Это... - прохрипел Николай и умолк, судорожно сглатывая. В душе его будто происходила некая борьба. Илья ждал.
- Навеселе иди, - хмуро сказал Чумак. - Меньше забоишься. А помрешь - не поймешь.
- Где ума набрался? Советовать, - Илья сурово зыркнул на плотника из-под кустистых бровей.
- Лукич сказывал. Дед Лукич, а не Захар. Он... - Николай запнулся, коря себя за несдержанность, - знает он. Я... научу. Что говорить, как отвечать. Но ты сам. Сам, понял?! Я... н-не... Выпить есть у тебя, ну... у Фрола? Нет? Ты обожди, я мигом.
Николай обернулся действительно мигом. Посидел, собираясь с мыслями, и оттарабанил как на духу кучу заковыристых премудростей, из которых Илья запомнил, дай бог, штук десять.
- Ты время-то не канитель, - предупредил напоследок Чумак. - До ночи чтоб. Ночью гаплык.
- А сейчас?
- Сейчас всяко получше, авось свезёт, - огорошил плотник.
- Дык может... завтра?
- Как хошь. Фрол-то не мне кум. - Чумак топтался в сенях, грюкая щеколдой. - Ежели принесешь, разговорить старайся, не то проку шиш. И это, утром выпускай - привяжешь. До того не трожь, по темноте-то. Никуда не денется.
Перед уходом Илья разогрел остатки макарон и, кое-как впихнув ужин в апатичного, пускающего слюни Фрола, запер того в комнате. Эхма, тяпнуть не закусывая - и с божьей помощью... Сердце ныло горьким предчувствием. Не буди лихо... Илья откупорил бутыль с первачом, достал из буфета посуду. Ну, с почином.
Рюмку - для храбрости, рюмку - на удачу, третью - чтоб держаться твердо, пятую и шестую - еще за что-то, седьмую - для верности. На посошок опять же.
И остатнюю - ради беспамятства. Ну ее, память, к лешему. Не спи потом, мучайся.
Короб на плечо и вперед. Не чаяли, вражьи дети? Здрасте!
Вы куражиться? Так у меня кураж в крови играет. Потягаемся?


Есть

Дождь зарядил поздним вечером, проливной, яростный. Крупные капли щелкали по фуфайке, пропитывая влагой, знобкими ручейками стекали за шиворот; под ногами отчаянно хлюпало. Илья с чавканьем выдирал сапоги из хляби и шаг за шагом брел краем леса. Наугад. К дороге.
Хмель еще гулял в голове, чугунной, неповоротливой, и Илья слабо понимал, где он и что он. Вроде живой, вроде возвращается. Урман позади, кошмар тоже. Ливень стегал кнутом, подгоняя: быстрее, быстрее. Кожа зудела, словно болотный гнус забрался-таки под одежду и кусал не переставая. Бросало в жар. Илья обморочно всхлипывал, переставляя неподъемные, налитые страшной тяжестью ноги, с которых срывались и падали огромные комья грязи. Усталость довлела такая, будто он мельничный жернов на горбу волочил.
В вышине ухал филин, провожая желтыми глазами смельчака, идущего прочь из гибельного урмана. Небо, обложенное тучами, не давало ни лучика света. За глухой облачной пеленой прятался бледный серпик месяца и хрупкие льдинки звезд, но внизу царила густая темень. Подобранная на болоте гнилушка давно перестала светить, и теперь Илья шел, чутко вслушиваясь в ночные шорохи, ловя в них звуки далекой деревни. В воскресенье спать поздно ложатся, особенно молодежь.
Наконец черными копёшками на пути встали низкие холмы, слева размытыми пятнами белели силуэты редких березок. Отсюда уж рукой подать.
Дождь не утихал; остановившись, Илья подставил разгоряченное лицо невидимым струям, жадно хватая воду ртом. Переведя дыхание, снова зачавкал по бездорожью. За спиной, оттягивая плечи, висел короб. Лямки больно врезались в грудь, и приятное осознание сделанного теплом наполняло душу. Илья с натугой завел руку назад, поправил укрывающий короб половичок и, шумно сопя, полез вверх по склону.
Он не ошибся с направлением: было слышно, как за околицей воют собаки.


Живете

- Наше вам, - бросил от порога Илья. Подойдя едва ли не вплотную, расстелил половичок. Сел, вилы зубьями к потолку направил. Было не по себе, очень хотелось чихнуть.
- Грозишься, короед? - с ленцой ругнулись из угла. - Завтра неделя. Гуляй, пока добрый. Или грехи отмаливай. Цыганочку танцевать могёшь? Готовься.
Илья молчал, в углу тоже помалкивали. За семь дней разговоров пообвыклись, до обидных слов не лаялись, и чудно поверить - насмешничали друг над другом. Привыкнув к сумраку, Илья различил знакомую малорослую фигуру, привязанную к столбу. Лесной не двигался, только глаза мерцали на темном, выразительном лице. Сверкали зелеными плошками, тускнея и вновь разгораясь, иногда - до пронзительно-голубого. На человека он глядел со слабым интересом, с опаской косился на вилы, но в целом был на удивление спокоен.
- Умолять станешь? - наконец спросил он. - В ноги падать?
- Выкуси, - Илья скрутил кукиш и ткнул в постную харю.
Недомерок засмеялся, обнажив мелкие зубы:
- Смел, да не съел!
- И ты не съешь.
Тот опять прыснул:
- Что я? других нет? Кончилась твоя маета.
- Не свисти, далёко еще.
- Завтра, с рассветом.
- Тогда и празднуй.
Минуты текли неспешно. В сенной трухе, попискивая, шныряли крысы.
- Чуют, разбойники, - обронил Илья.
Лесной аж поперхнулся. Вздыбил пеструю шерстку; зрачки его расширились, из вертикальных делаясь круглыми.
- Хитришь, - утвердительно произнес он.
Илья усмехнулся, оглаживая бороду.
- Чего сел? Сел-то чего?! - Любопытство пробирало коротышку до печенок. - Задумал что?
- Учить буду.
- Кого? - всполошился пленник.
- Тебя. Азбуке.
Лесной озадаченно моргнул.
- Повторяй: аз - долговяз, буки - к докуке, веди...
- Забалтываешь? Пошто?
- Да погоди ты, - Илья проворно выудил из-за пазухи мешочек и, высыпав на ладонь что-то невесомое, мягкое, дунул в угол. Часть пушинок вспыхнула травяным цветом - ишь, глазастый! струхнул Илья, - однако прочие... Запах палёного шибанул в нос, и волей-неволей Илья чихнул.
- Шерсть?! - удивился лесной, тщетно пытаясь отряхнуться. - И кто тебе присоветовал? Лукич присоветовал? Зажился дед, пора ему... Ну давай, чего уж, обертывай. Посмотрим, кто кого сдюжит. Мало шерсти-то, ненадолго хва...
Илья поднялся, наклонился к оцепеневшему врагу, заглядывая в стеклянные глаза.
- Может, и мало: Обормота хрен удержишь, царапается, стервец, - и перерезал ремни. Наскоро обвязав чресла половиком, уперся в стену, вилы наперевес ухватил.
- ...тит, - договорили отмершие губы. Неуловимо быстрым, кошачьим движением пленник очутился рядом. - Ослобонил? - надвинулся, выпуская когти. - Ну и зря.
Илья без замаха ударил вилами.
- Чего ты? Чего?! - взвизгнул, отпрыгивая, лесной.
- Каленые, - жестко сказал Илья. - Беда у меня. Чистый зарез.
- А кто не бедовал? - Из разорванного бока лесного струилась кровь. - Зря ты...
Охая и бранясь, он принялся зализывать бок, не спуская с человека светящихся буркал: раны постепенно затягивались. Потом опустился на корточки, точно к прыжку изготовился.
- Лукич-то, а? - клекотнул горлом. - Пес старый. Из кузни, да?
- Сам проболтался, третьего дня. Запамятовал?
- Я?..
- Ты! - расхохотался Илья прямо в растерянную морду.
Острые ушки того поникли, рожица сморщилась.
- Не говори, слышь?.. Не говори никому.
- Мое дело. Рот не огород, не затворишь ворот.
- Загрызу, - тоскливо произнес лесной. - Обоих. В урман утащу.
- Погодь в урман-то. Одолей сперва.
Коротышка насупился, глянул исподлобья.
- Гад ты. Ослобонил, да? Хитришь?
- Столковаться хочу.
- А как же укорот? Кому службу служить, а кому в лес итить? Чья взяла?
- Тьфу, - плюнул Илья, сподручнее беря вилы. - Ничья пока. Обломать? Вишь, свободен ты. Да не сам, и не в условленный срок. Помог я тебе, сегодня уйдешь.
- Помог он, - скривился лесной. - Просили тебя? Баш на баш? Тю!
- Не для себя ж стараюсь! - вспылил Илья. - Для кума! Лежит ведь, не дышит почти.
- Лежит, - жутко оскалясь, прошипел лесной. - Плати, дурак, за чужой пятак. Зачем супротив рассудка переть? Какого рожна обычаи нарушать?! - В гневно звучащий голос вплелось рычание хищного зверя, и свист ветра, и грохот стремнины. Глаза бешено пылали. Илья вжался в стену, мечтая оказаться за тридевять земель отсюда.
- Мертвого подняли! - Коготь обличающе уперся Илье в грудь и тут же отдернулся, словно обжегшись. - Он второй раз помер, а души не имеет. Уяснил, с кого возместится?
- Силой вынудили, - угрюмо ответил Илья. - Отняли, значит, кота...
- И что? Ваше дело. Мыслишь, ты мне, я - тебе? Вздор! Не стану подмену искать. Окочурится твой Фрол, а тебя - в урман!
- Вздор? Не желаешь миром разойтись?! - Илья засопел и, налившись дурной кровью, сатанея от ярости, принялся гвоздить вилами налево и направо.


Земля

Под утро ему приснился странный сон.
Он и Фрол в лесу. Очень светлом, с высокими, до кучерявых облаков, соснами. Облака плывут себе, пухлые, мягкие, играют золотистыми и перламутровыми бликами. Ни дать ни взять - лебеди по лазурной реке. Сосны безмятежно простирают разлапистые ветви, остро и свежо пахнет смолой, пружинит под шагами хвойный ковер. В кронах на разные лады перекликаются птицы, и ветер роняет порой с высоты клейкие продолговатые шишки и сизоватые хвоинки.
Илья в упоении раскидывает руки и замирает; сдвоенная иголочка, медленно кружась, опускается на ладонь. Мощные стволы сосен с коричневато-янтарной корой обступают надежными, родными стенами. Поодаль лес обрывается заболоченным лугом, с ним мирно соседствует ельник-черничник; вблизи - мшистые кочки. По лугу, среди упругой, жесткой травы, опустившись на четвереньки, ползает Фрол.
- Нашел! - кричит он, вскакивая, и бежит назад, что-то прижимая к груди.
Ельник, болото и луг исчезают. Вокруг привычный сосновый лес. Илья вскидывает голову к голубому потолку неба, смотрит на яичный желток солнца, на плавные изгибы облаков и с неизъяснимой отчетливостью понимает - он дома.
- Вылитый Обормот! - Фрол сияет надраенным до блеска самоваром. - И мурло такое же, наглое.
В руках у него трехцветный котенок. Острая мордочка на тоненькой шейке - копия Обормота в младенчестве. Котенок тычется носом, попискивает и сучит лапками.
- А где Василий? - недоумевая, спрашивает Илья.
- Василий мышей ловит, кончились его именины.
- Обормотушка, - Илья хочет погладить котенка, но почему-то никак не может дотянуться.
- В осоке нашел! - ликует товарищ, поднимая детеныша к солнцу.
Внезапно Фрол становится меньше ростом, обрастает шерстью, рыжеватой, с белыми и черными подпалинами, уши вытягиваются - на них видны длинные кисточки. Сузив ярко-зеленые глазищи, Фрол провозглашает:
- Земля-то обильна: всякого зверья здесь навалом.


Иже

От Лукича, который, по словам лесного, отжил свой век, Илья ничего путного не добился.
Ась? - переспрашивал дед, прикладывая морщинистую ладонь к уху, и сворачивал беседу, куда Макар телят не гонял. Венчики комковатого пуха, окружавшие лысину, и сама лысина, и обрюзгшее лицо, и крючковатый нос, и набрякшие веки лучились благостным спокойствием. Безуспешные попытки Ильи направить разговор в нужное русло оканчивались неизбежным "ась?". Туговат на ухо, шамкал дед, наводя тень на плетень и подслеповато щурясь. Ты, что ли, Колька? Матвеевны внук?
"Есть квас, да не про вас" - аршинными буквами читалось на покатом лбу. Иди-ка, хлопчик. Хлопчиками дед величал едва ли не полдеревни. Многие годились ему в праправнуки.
Другой бы начхал, отступился, тем более что Фрол полегоньку выздоравливал: глядел уже осмысленно, ложку мимо рта не проносил, нужду справлял не в постель, а как положено. Но упрямый Илья клещом вцепился в Чумака. Тот долго отнекивался, хмыкал в вислые усы, теребил плохо выбритый подбородок и, скорбно вздыхая, качал головой. Илья настаивал. Тогда Чумак свел его с тезкой, внуком Матвеевны, дряхлым и согбенным.
- Расскажи ему, дядь-Коль, - попросил Чумак. - Про кота. Нехай знает.
- Начто? - заартачился престарелый внук.
- Он лесного объегорил.
- Сам?! - Дядя Коля вытаращился на Илью, точно на заморскую диковину.
- Ну... я подсказал. Фрол-то загибался совсем, а я это... то есть виноватый я. Совесть мучала.
Старик поскреб в затылке, достал кисет, трубку, насыпал в нее табаку, затем степенно откашлялся и, раздувая впалые щеки и завивая дым колечками, пустился в воспоминания. Баял складно, будто воочию зрел. Тоже поди зажился, как и Лукич.
- Того кота выпросил на болотищах пастух из Дертычей, Савелием звали. Девяносто зим прокуковал, в следующую помирать надумал. Да безносая нейдет, а худо старику - хоть в петлю лезь: кости ломит, внутрях кавардак, пропадом человек пропадает. Он и собрался: чистое надел, долги отдал, на образа перекрестился. Как заведено. Прощевайте, говорит, люди добрые, пойду со смертушкой поздоровкаюсь. Зла не держите. Тут ему кто-то короб и сунул. Может, вернется? Не сожрут старого. А подфартит - и одарят? Не с пустым, выходит, брюхом.
Когда, спрашиваешь? Давно... не упомнить даже. В тайне историю-то хранили, секрет наследникам передавали. С котом. Известное дело, не утерпели, растрепали с годами.
Чесали языками... похож он был, на тех. Повадками. Не похож, от зависти врали. Окрасом только... глазами, и зубы мелкие, без единого клыка.
Долго мурлыка жил, да не вечно. Дети от него народились - беспородные, дикие, сплошь мальчики; в руки не давались, всё в лес сбежать норовили. Однако силу имели. Невеликую, спору нет, мельчал дар. С каждым поколением. Оттого и правила измыслили.


Како

Сложить два и два - немудрено. Илья складывал: что сам знал, что увидел-услышал, что на ухо шепнули, что украдкой выведал.
Да слишком гладко получалось. Стели соломку - и падай с разбега.
Не стелили. Не падали. Опричь чересчур самонадеянных и тех, кого нужда погнала. На чужой каравай клюв не разевали. Концы с концами вяжутся? И ладно. А в урман - ни ногой. Господь с вами! благодарим покорно! Ни молодые-ранние, ни старые-хворые.
Тишком-молчком жили, довольствуясь тем, что имели. И вроде не трусливого десятка, и претензии, если копнуть, найдутся, и мечты с упованиями - вот, де, образуется, заживем о-го-го как. И мы не лыком шиты, не гребнем драны. Ан нет.
И, что странно, не советовались: если кто счастье пытал, то наособицу. Нет бы всем миром навалиться. Впрочем, дело хозяйское. Коля Чумак шибко веселился, когда Илья насчет этого полюбопытствовал. До слез хохотал. Отсмеялся и драться полез.
Воровала мышь сыр из мышеловки, хвост прищемила, тут ей и каюк настал. Ешь солому? - Иди к лесному. Бери пирог, дуй со всех ног. Без загвоздки не обошлось. Был, был подвох. Еще какой!
Ну дали, ну принес. Попробуй теперь укороти. Как? - не подскажут. Ни ваши, ни наши. Ремень, щепа и половик в наличии? - геройствуй. Ремнем - вязать, это, пожалуй, ясно. А что к угловому столбу - никто не намекнет. Щепа и половик для чего? Ну, употреби как-нибудь. Чем еще обуздывать? Как душеньке угодно, так и... А сроку - неделя.
Одолел? Проси - сбудется.
Не смог? Судьба-недоля - хлебнешь горя. Утащат лесные. Не себе просил, не для себя радел? И их уволокут. Помогал кто? - тоже к ногтю. Спокон веку заведено давним уговором.
Вот он, подвох! Волчья яма. Этак чохом - в западню! Ловитесь, человеки, большие и маленькие.
Вдобавок, кто сказал, что из урмана воротишься? Кого отпустили - те помалкивали. Ну а те, кому достался шиш да маленько, ничего уже рассказать не могли. Сгибли, и вся недолга.
Как повезет.


Люди

Везло немногим.
Ходили они пришибленные, дни считая, да жаловались на судьбу и дурость собственную. Подлинных "счастливчиков" - тех, кто лесного обломал и сокровенное затребовал, мало было, меньше, чем пальцев на руках. Остальные горемыки исчезали в положенное время, кто с любимыми, кто с друзьями, а кто и целыми семьями.
Везунчиков не любили - истово, как и подобает неудачникам, в конце концов понуждая уехать. Срывались те с насиженного места в огромный, тревожный мир, в новую жизнь. Скатертью дорога, зубоскалили сельчане, свободней будет. Дома и скарб покупали, конечно, за бесценок, а то и вовсе за спасибо. Но нет-нет да и поглядывали в сторону болотищ, хмурили брови с затаенной мукой, шевелили губами, а потом вдруг, отважась, брал кто-нибудь короб и, надев бахилы, тайком брел в сумрак корявых елей и сосен.
По грибы.
За счастьем.

Ушедших не ждали.

декабрь 2008
©  Артем Белоглазов aka bjorn
  
  
 

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  Л.Лавр "Е - Гор" (Научная фантастика) | | А.Каменистый "Восемь секунд удачи (читер2)" (ЛитРПГ) | | У.Соболева "Легенды о проклятых-1. Безликий" (Любовное фэнтези) | | Э.Широкий "Красный бог" (Киберпанк) | | В.Веденеева "Люди и чудовища " (Боевое фэнтези) | | В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа" (Боевик) | | А.Каменистый "Весна войны" (Боевая фантастика) | | Т.Серганова "Обрученные зверем" (Любовное фэнтези) | | В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ" (Боевик) | | Ю.Бум "Я не парень!" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"