Данихнов&bjorn: другие произведения.

Палеонеконтакт

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Опубликовано в журнале "Реальность фантастики", #2 2006.
    8 место в группе на осенней Грелке 2005. Чуть-чуть недобрал до финала. :-)
    "Не боги горшки обжигают". ©
    Написано в соавторстве с В. Данихновым.

 
  
  
Артем Белоглазов
Владимир Данихнов

Палеонеконтакт



У Николки не все дома. Николка, кажется, создан для насмешек и подтрунивания. Всё в нем такое неправильное, начиная с внешности и заканчивая шепелявым говором, пропущенным сквозь щели в желтых нездоровых зубах. Николка рыжий, пряди его курчавых волос торчат в стороны, сальные. Из носа вечно течет, а щеки и скулы мальчишки испещрены бордовыми пятнышками. Николка ходит в серой застиранной майке и шортах, натянутых до худосочной груди. Ему всё время скучно, этому Николке, потому что никто не хочет играть с ним, и он частенько подходит к нашей компании. Останавливается шагах в пяти, ковыряя носком сандалика землю. Получив долю подколок, разворачивается и удаляется, размазывая по чумазым щекам слезы. Иногда его мать, грузная женщина с накрученными бигудями, вываливает свое жирное тело из окна по пояс и кричит, схватившись красными руками за раму:
- Николечка! Домой!
- Николечка! - ржет наша компания: Сережка Холмогорцев, Лидка Травкина и я вместе с ними.
- Ладно, - говорю я, наблюдая, как унылый Николка скребет подошвами асфальт, - посмеялись и хватит. Чего над убогим смеяться?

Лето. Череда схожих друг с другом, как груженые углем вагоны, дней, когда мы компанией бродим по двору, заглядываем в каждый уголок, но всё приелось уже, надоело; всё изучено, каждая пылинка-травинка как родная, и от этого становится особенно грустно. Не уверен, но вроде бы такую грусть зовут поэтической. Солнце жарит, плавится в небе, смахивающем на простоквашу. Облака и тучи набегают лишь ночью. Ничего не хочется делать, только сидеть, сидеть... Лидка, тощая загорелая Лидка, единственная девчонка в нашей ватаге сидит на качелях. Они для нее малы, но Лидка упирается ногами в асфальт и отталкивается, а затем вытягивает их, чтобы случайно не коснуться земли. Единственный звук во дворе - скрип старых качелей. Нет, еще Сережка бухтит под нос, копаясь в детской песочнице, выворачивая целые комья глины.
- Скучно! - тянет Лида, останавливая качели. - Сереж, мне скучно. Макс, мне скучно!
Я лениво поворачиваю голову. Смотрю на Лидку, на ее капризно надутые губы и размышляю, чем занять свою компанию. Побродить, натыкаясь на металлолом, в кромешной тьме заброшенной котельной? Сто раз уж бродили. Сходить к каменоломне? Тысячу раз уж ходили. Запрыгнуть в троллейбус и рвануть в центр, пробежаться по магазинам, поглазеть на электротовары и конфеты "Рот-Фронт", попробовать утянуть с прилавка, залепленного мухами, вкуснейшую халву, выпить воды с сиропом за три копейки, погонять мелкоту в Ленинском парке? Всё уже было, испробовано; скучно. Взрослым веселее. Взрослые живут припеваючи, ни о чем не задумываются. Как мой отец, например, если не уходит в запой. Утром на работу, на завод, вечером с работы, ужин - жареная картошка с луком и ржаным хлебом, партия в домино во дворе, и спать. Так изо дня в день, и ни слова жалобы - жизнь прекрасна. Но не дай бог отец пропустит рюмочку-другую с приятелями, тогда его не остановить, он купит несколько бутылок дешевого портвейна, запрется в квартире и станет пить, пить, пить... И, конечно же, попытается поговорить со мной по душам, темы всегда неизменны - о войне и о матери, о моем воспитании и о том, как ему, отцу, тяжело. Кажется, сегодня утром он проскользнул в подъезд с объемистым позвякивающим пакетом, мы как раз возвращались от гаражей, я толком не успел рассмотреть - далеко.
Сережка не отвечает. Он роется в песочнице, а в двух шагах стоят карапузы лет трех в шортиках и маечках, с игрушечными ведерками и лопатками. Они переминаются с ноги на ногу, не решаются подойти. Для них бугай Сережка - настоящий взрослый. И если взрослому понадобилось что-то в песочнице, значит, так оно и надо, и мешать ему не стоит.
- Макс! Заоградин! - Снова Лидка. Ее звонкий голосок прогоняет мысли об отце, но я продолжаю хмуриться.
- А?
- Мне скучно!
- Мне попрыгать, чтобы ты развеселилась?
- Придумай что-нибудь. Ты же умница! - Она улыбается мне.
Встаю с рельса, провожу по нему пальцем. Рельс гладкий, блестящий, горячий. Не знаю, каким макаром занесло его в наш двор, кто притащил его сюда, но сидеть на этой железке дозволено только мне. Неписанное правило, которое я и установил. Кроме того, только я имею право густыми летними вечерами как бы в шутку обнимать Лидку и целовать ее в щеку, пока она отворачивается, притворяясь, что стесняется, и краснеет. И лишь мне позволено здороваться с дядькой Василем, героем войны, за руку и обращаться к нему на "ты". Мне много чего позволено в этом душном дворе, со всех сторон, кроме одной, закрытом кирпичными домами. Домами, что стоят, выбеленные злым солнцем, как зубы доисторического динозавра, их - зубы и кости, случается, находят в раскопе археологи.
Здесь меня уважают.

- Макс!
- Погоди...
Котом, которому прищемило хвост, скрипнула тяжелая дверь кособокой "сталинки", и на пороге показался Николка Кочурин. В своих обычных оранжевых шортах (резинку им, между прочим, заменяла веревка) и в обыкновенной серой майке, покрытой влажными пятнами пота. В общем, самый обычный Николка из шестой квартиры.
Он щурил глаза на солнце и вытирал лоснящиеся жиром руки об одежду. Смотрел на нас с надеждой и страхом одновременно.
Довольная Лидка взвизгнула, предвкушая забавное приключение. Даже Сережка оторвал перепачканную песком физиономию от песочницы и взглянул на Николку с интересом. Я немедленно плюхнулся на рельс и позвал:
- Николка! Пойди сюда.
- Я? - срывающимся голосом спросил он.
Ну что за обалдуй?
- Ты, ты. Шевелись давай.
Он зыркнул по сторонам, вытягивая голову по-гусиному, будто поблизости мог находиться еще один такой Николка, и засеменил к нам. Остановился в шаге от меня, замер, смущенно глядя на потрескавшийся асфальт. От парня пахло кипяченым молоком, как от младенца.
- Чего стоишь? Садись, - я похлопал по рельсу рядом с собой. - Мы же друзья. - Лидка хихикнула, зажимая рот ладошкой. Я посмотрел на нее с укоризной. Достал горсть семечек. - Хочешь?
Николка недоверчиво улыбнулся, метнул настороженный взор на Сережку, выглядывающего из песочницы, как из-за бруствера, подтянул шорты чуть ли не до шеи и сел. Сложил руки на коленях, покосился на меня, поспешно спрятал кулаки в карманы. Снова быстрый взгляд на мою непроницаемую физиономию, и руки его до красноты вжимаются в глянцевый, словно оплавленный, рельс.
Лидка засмеялась громче, отчетливей и оттолкнулась, заглушая собственный смех скрипом качелей. На крышах домов закаркали, испугавшись, застучали лапами вороны.
- Ты не обращай на Лидку внимания, - проникновенно сказал я, - она дурная.
- Дурная! - ликующе подтвердила Лидка, спрыгивая с качелей. Попала точно в специально насыпанную кучу песка, нарочно раскидала ее ногами и подошла к нам, озорная, веселая. Николка скукожился под Лидкиным взглядом, стал похож на сдувшийся оранжевый шарик. А Лидка присела подле него на корточки, обхватила руками острые коленки и попросила, стараясь поймать Николкин взгляд своим, по-девчоночьи цепким:
- Коля, нам скучно. Расскажи-ка нам, Коля, что-нибудь интересное.
Николка мялся, молчал. Я заметил, что у него из кармана торчит кончик бумажного листка. Не раздумывая, потянул за него, за этот кончик. Николка испуганно дернулся, протянул руку, но схватил лишь воздух, а бумажка была уже у меня. Я поднял ее вверх, подставляя под солнечные лучи - обычный листок, вырванный из школьной тетради в косую линию, мятый. На нем химическим карандашом был нарисован корабль с огромной пушкой на палубе, и рядышком второй корабль, поменьше, - шхуна с черным пиратским флагом на мачте.
- Дай поглядеть! - Лидка отобрала рисунок, засмеялась радостно, повизгивая от удовольствия. - Да ты художник, Коленька!
- Я не художник, - насупился Николка. - Я стану военным инженером и буду изобретать различные виды вооружения.
Мы смотрели на Колю с насмешкой, но он ее, насмешки этой, не замечал или делал вид, что не замечает, и продолжал вещать гундосым голосом:
- Каждый потопленный корабль врага - это удар не только по экономике противника, но и по нашей, советской, экономике. Ведь корабль можно было захватить и использовать для наших, отечественных, нужд.
- Абордаж, - кивнула Лида. Не знаю почему, но Коля неожиданно разозлился и вырвал листок из ее рук. Лидка отшатнулась, но я не стал одергивать Николку, пожалел дурачка. К тому же, судя по всему, он собирался рассказать нечто забавное.
- Абордаж устарел! - запальчиво выкрикнул Коля, распугивая воробьев, которые подбирались к нам в надежде поживиться семечками. - Кроме того, при абордаже гибнет много людей, я читал... - добавил он тише. - Есть другой способ. - Николка ткнул пальцем в нарисованную пушку. Ногти на руке были неаккуратно обгрызены. - Это орудие. Его нужно сделать большим, таким большим, чтобы внутрь поместился лев или, например, тигр. Какой-нибудь хищник, в общем.
- Лев? - переспросил я.
- Угу, - подтвердил Николка. - Если посадить льва в пушку и привязать его к ней длинной крепкой веревкой, а затем выстрелить по вражескому кораблю, тогда...
- Что?.. - поинтересовалась Лида, надувая щеки, чтобы не расхохотаться.
- Тогда главное - не попасть ниже ватерлинии, чтобы корабль не затонул! Надо попасть львом на палубу, пусть сожрет всю команду, и корабль тогда опустеет. Потом... - Коля схватил с земли сухую веточку и провел концом ее по пушке, как бы дорисовывая, - два матроса схватятся за специальный рычаг и станут его крутить, натягивая веревку с привязанным львом. Лев испугается, намертво вцепится когтями в палубу и притянет вражеский корабль вместе с собой к нашему кораблю. И всё будет хорошо.
Мы некоторое время молча смотрели на Николку, а после дружно захохотали, хватаясь за животы. Лидка упала на асфальт и каталась, повизгивая. Я тоже свалился с рельса и ударился затылком об асфальт, но не обратил на боль внимания - так смешно было. Николка смущенно потупился, мял в руках немудреный "чертеж". Колени у него дрожали, и, кажется, он готов был бежать со всех ног, но сдерживался. И даже не плакал.
Подошел угрюмый Сережка. Носком ботинка легко коснулся Лидкиной щиколотки, проворчал:
- Чего гогочете?
- Коленька убойную историю рассказал, - сквозь смех прошептала Лидка и вновь завизжала. - Коля, расскажи!..
Николка открыл рот, готовый повторить свою инженерную задумку, но Сережка пихнул его кулаком в плечо и велел:
- Молчи.
Обратился к нам:
- Кто из вас в песочнице рылся?
- Чего? - я встал, продолжая хихикать, отряхнул со штанов налипший сор.
Сережка протянул руку. На раскрытой ладони лежали измазанные в мокром песке глиняные "монетки", в народе их называли незамысловато - круглики.
- Круглики. И что?
- Я позавчера зарыл в песочнице семь кругликов, а теперь их пять, - нахмурился Сережка.
- Так зачем ты их в песок зарывал, дуболом? - съязвила Лидка.
Сережка покосился на нее, буркнул:
- Молчи, дуреха.
Лидка показала ему язык:
- Дуболом, дуболом!
- Малыши, наверное, нашли, - сказал я, перебивая Лидку, кивнул на копающихся в песке трехлеток. - И забрали. Да зачем они тебе?
- Они здоровские, - Сережка смутился и спрятал круглики в карман. - Здоровские и странные. Но откуда они такие берутся? Я у железки их находил - навалом, и на Баумана, возле парка, только никто не знает, откуда всё-таки круглики эти появляются.
- Да, я тоже подбирала несколько, - согласилась Лидка. - Дома один валяется. Где-то. Может быть, они, круглики то есть, остались после палеоконтакта?
- Палео... чего? - Сережка был озадачен.
- Палеоконтакта, дуболом. Это значит, давным-давно пришельцы прилетали на нашу планету, в наш город, когда его, город, еще не построили, и накидали здесь кругликов.
- Хм... - смущенно пробасил Сережка и поскреб подбородок. - Почему бы и нет?
- Глупые! - засмеялся я. - Какой, на фиг, палеоконтакт? Круглики делает Семеныч с Баумана, местный чокнутый. Он и горшки делает, глину для них месит - я сам видел. У него есть специальная вертящаяся штуковина, забыл, как называется, и с ее помощью можно горшки делать. О, вспомнил! Гончарный круг это. Семеныч жмет ногой на специальную педальку, и круг вращается.
- А причем тут круглики?
- При том, Сереженька, что Семеныч совсем сумасшедший, он бродит ночами по улицам города и раскидывает везде эти самые круглики. - Я хихикнул. - Пришельцы, блин...
- Нет!
Мы обернулись. Я, еще смеясь, Сережка, хмурый, и Лидка, растерянная. Николка стоял перед нами, передо мной вернее, вытянувшийся в струну, грозный, ничуть не похожий на себя, и размахивал тетрадным листком. Глаза метали молнии, крепкий запах кипяченого молока лез в нос, а Николка с яростью кричал:
- Ты всегда не веришь! Ты думаешь, пушка-лев не сработает! Ты думаешь, что круглики - обычные, а не инопланетного производства, но я знаю, что да, потому что это правда!
- Эй, успокойся...
- Я знаю! - вопил Николка, забыв о шортах, которые неумолимо сползали. - Если круглик в полночь закопать на кладбище в ста шагах от вечного огня, из земли тотчас вырастет прекрасный алый цветок, мне мама рассказывала!
Я ткнул указательным пальцем Николке в живот, и он замолчал, вновь превратившись в сдувшийся воздушный шарик.
- Не пори чушь, Коленька. Ты, Коленька, дурачок и маменькин сынок. У тебя, Коля, крыша напрочь поехала, оттого что постоянно дома сидишь и рисуешь дурацкие картинки. Понял?
Я обернулся к товарищам, ища поддержки, но они смущенно отводили глаза. Сережка катал круглики в кулаке, отчего они, сталкиваясь, хрустели, как галеты, а Лидка, уставившись в землю, прошептала:
- Макс, а может, он прав? Ну... что-то такое необычное есть в этих кругликах, я чувствую.
- Вы чего? - Я начинал злиться. Мои слова ставят под сомнение, это немыслимо! - Говорю же вам: круглики делает гончар. Я могу их хоть тыщу завтра принести, если на Баумана схожу.
- Тихон с крахмального говорил, что монетки волшебные, - пробормотал Сережка, краснея окончательно, до мочек своих лопоухих ушей. - Он кидал круглик в стакан с водой, и к утру круглик увеличивался, разбухал, а вода исчезала.
- Тихон - известный дурак, - сказал я. - Пусть он нас и старше. Вода испарялась.
- У Тихона папа погиб на войне, и фамилия его папы вырезана на памятных плитах.
- Его фамилия в мраморе, - эхом откликнулась Лидка и шмыгнула носом.
- Ну и что? - я кивнул на притихшего Николку. - У этого отец на флоте служил и погиб, а он вам ерунду рассказывает - так что, и ему верить?
- И Анька рябая с Пушкинской рассказывала, ну, та Анька, у которой мама была санитаркой на фронте и умерла от заражения, - прошептала Лидка. - Она, Аня, страдала в детстве мигренью - каждую ночь голова болела, так она взяла оранжевый круглик и под подушку засунула. И голова перестала болеть!
- Поэтому Анька работает уборщицей, - зло продолжил я. - Вылечилась, поди. Полностью. Нечему теперь болеть - мозгов-то нет. И никто вашу Аньку не берет замуж. Она моет полы в школьных коридорах и туалетах, она курит, пьет и не может сосчитать, сколько будет шестью девять, зато про круглики-то она, оказывается, знает всё. И вешает вам лапшу на уши. А вы, тупые старшеклассники, хуже малышей, ага, вон тех, что в песочнице возятся.
- Но это же правда, - оправдываясь, пробубнили Сережка с Лидкой. - Или почти правда. Ты разве сам никогда не замечал странности с этими...
- Ну ладно! - рявкнул я, чувствуя, что достигаю точки кипения и скоро взорвусь. - Если вы так верите этому дурачку, давайте ночью пойдем на кладбище и зароем круглик у вечного огня. Подождем час и посмотрим, что получится. Ну? Согласны?
Они переглянулись. Николка за моей спиной горестно всхлипнул и со словами "Ну я пошел" остался стоять. Я обернулся - он смотрел на меня жалобно, умоляюще, словно чего-то боялся, но при этом на что-то надеялся.
- А и пойдем, - хорохорясь, заявил Сережка и принялся запихивать круглики глубоко в карман. - Чего там на кладбище страшного? Да, Лидка?
Колькино сопение и слабый Лидкин протест роли не играли: всё здесь решал я. А раз Сережка согласен...

Круглики встречаются пяти разновидностей. Они все сделаны из глины или сродного с ней материала. Бывают красные, оранжевые, желтые, коричневые и белые круглики. Они не покрашены, нет, и если отломить от круглика кусочек, видно, что он неоднороден, состоит из мельчайших частичек, крепко слепленных друг с другом. Диаметром круглики от двух сантиметров до четырех, редко встречаются пятисантиметровые. Тихон однажды показывал свою коллекцию, в ней насчитывалось под сотню самых различных кругликов. Он хранил их в коробке из-под нардов - переделанной, выложенной изнутри пенопластом. Я, ознакомившись с коллекцией Тихона, тоже начал собирать круглики, но вскоре надоело, и я это дело забросил. Однако штук пятнадцать у меня сохранилось, всяких. Придется пожертвовать одним: Сережка, жмот, не хотел со своими расставаться, Лидка круглик не нашла, а с Николки проку никакого.

В квартире было душно. Поскрипывая старыми лопастями, на столе сонно крутился пластмассовый вентилятор, разбавлял духоту. Отец сидел посреди зала в кресле, напротив вентилятора, и смотрел на него изучающе, внимательно, будто на загадочное явление, чью тайну он пытался разгадать. В руках отец сжимал початую бутылку портвейна, а у кресла притулились две пустых.
Я попытался тайком прошмыгнуть в свою комнату, но он услышал и приподнялся над креслом, на локтях.
- Макс? Максик, это ты?
Я вздохнул, останавливаясь:
- Да, папа.
- Максик, подойди.
Я подошел. Глотку резануло острым спиртовым духом, уши обволокло тягучим шепотом отца:
- Ты знаешь, Максик, как я люблю тебя. Ты смотришь на меня и думаешь, наверно: вот он, мой отец, опять пьяный в стельку, что-то рассказывает, - и ты прав! Ты прав, что так думаешь. Я пьян, и мне стыдно. Я прошел всю войну, от Ленинграда до Берлина, молодым безусым пацаном, потом я работал, я много работал, сын, ведь всюду царила ужасная разруха, и поэтому мы горбатились как проклятые. Я встретил твою маму, я женился на ней, мы жили счастливо, получили квартиру, и вот - родился ты, а мама... они ездили в колхоз на картошку, помогали убирать ее. Твоя мама подорвалась на мине, которая лежала в земле и ждала, долго ждала; все мины таковы - они лежат и ждут, пока кто-нибудь неосторожный... - Отец всхлипнул. - Проклятые фашисты! А я любил ее, твою прекрасную добрую маму, знаешь, как она пела? Какие у нее были замечательные ямочки на щеках... И я пью, да, я пью. Я никогда не чувствовал себя таким жалким, как сейчас. Годы шли, ты рос, нужно было заботиться о тебе и воспитывать, это отвлекало, отодвигало воспоминания в дальний угол. Но теперь ты уже большой, закончил седьмой класс, и мне ничего не остается, кроме как пить. Глушить память, понимаешь? На фронте, случалось, нам раздавали спирт, плескали в котелки и алюминиевые кружки, и я торопливо глотал его - противную обжигающую жидкость, приносящую облегчение. Трудно было. Очень. Но, сынок, та война была необходима! - Он поднял вверх указательный палец и прикипел к нему мутным взглядом. - Настало время, когда люди забыли, что такое - быть патриотом своей страны. Настало время, когда люди не знали, для чего живут и ради чего умирают. Война исправила это, Максик, дала им новую надежду! А нынче... - Он откинулся в кресле и замолчал, с шумом вдыхая воздух. Отхлебнул из бутылки, сглотнул и, выкатив глаза, прошептал: - Иди.
Я оставался на месте, не зная, что делать.
- Иди... - повторил отец глухо, зажимая рот рукой. - Иди, ради бога.
Само собой включилось на кухне радио, мужской голос, донесшийся сквозь шипение и потрескивание помех, вкрадчиво, словно желая выведать у нас с отцом нечто важное, произнес:
- А теперь, уважаемые слушатели, мы расскажем вам о гипотезе, выдвинутой...

Желтые круглики наиболее распространенные. Малыши верят, что они помогают сводить прыщи и бородавки. Делается это так: берется желтый круглик, чем больше диаметр, тем лучше, и прижимается к бородавке. Сверху следует приложить лист подорожника и крепко обмотать бинтом - через три дня бородавка сойдет. Я этим способом никогда не пользовался: бородавок с прыщами у меня нет, и я не уверен, что это сработает. Впрочем, проверить нетрудно, наверняка у Николки есть бородавки. Дать ему, что ли? Э-э, нет, сначала сходим на кладбище. Да, я вдоволь похохочу, глядя на дурацкие физиономии ребят, когда никакой цветок не вырастет.
Открыв секретер, я чуть не утонул под наплывом книг, вывалившихся оттуда. Кое-как сгреб их обратно на полки и схватил прозрачный целлофановый пакет с хранившейся в нем коллекцией. Вытащил малюсенький, коричневого цвета круглик, сунул в карман. Пакет вернул обратно и захлопнул дверцу секретера. Прислушался: кажется, отец храпел, заглушая монотонную речь радиоведущего. И хорошо, пускай отсыпается, ему завтра на работу.
Ободренный собственными мыслями, я спустился во двор.
- Вот, - торжественно показал Лидке и Сережке свой круглик. - Мне для дела не жалко.
Серега обиделся, а Николка, дернув меня за рубашку, потребовал:
- Дай его мне, надо до вечера в воде замочить. С солью. Ну... а то цветок не взойдет.
- Чего это, с солью? - скорее для порядка спросил я.
- Морская вода соленая, а жизнь зародилась в море, - пробубнил Николка, скосив глаза на кончик носа, и почесал расцарапанную неизвестно где коленку. - Жизнь зародилась в море, - повторил он, будто я спорил с ним, - точнее, в океане, - и вытаращился на меня, как баран на те самые ворота. Мне почему-то стало жутко неприятно, и холодок скользнул по лопаткам. Рыжие же волосы Николки полыхнули на солнце язычками жаркого пламени, сделав его похожим на чертенка, хиленького, но опасного.
- Ты чё несешь? - вскипел я. - Ты чё плетешь тут вообще?!
- Он правильно говорит, - вступилась за Николку Лида.
- Угу, правильно, - поддакнул Сережка; его любимым предметом была биология, и он, гад, знал, что возражений не последует. Впрочем, я и не намеревался спорить, просто досада взяла, что испугался какого-то Николки.
- Тьфу ты! - сплюнул в сердцах. - Ладно. Пусть морская. На, - усмехнувшись, протянул круглик. - Бери, Коля. Замачивай. С перцем ли, с солью, дрожжами или без них. Но помни, друг, сегодня ночью мы пойдем на кладбище. Там будет темно и страшно; уханье филина разлетится над просевшими могилами, а желтая щербатая луна нальется нездоровой прозеленью, когда статуя солдата, что над вечным огнем, с хрустом потянется, разминая затекшие члены, и спрыгнет вниз...
Я чуть не расхохотался, произнося весь этот бред, а Николка наоборот - съежился, посерел лицом, даже Лидка захлюпала носом, даже Сережка облизнул вмиг пересохшие губы, а малыши, игравшие в песочнице неподалеку, и вовсе разревелись. Моя маленькая месть удалась. Вот тебе, Коленька, подумал я, и тебе, Лидка, и тебе, Сережка. За море, за океан, за рыжие эти чертячьи волосы, за ни с того ни с сего накативший страх.
- Макс... - дрожащим голосом спросила Лида, - ты не задумывался, почему это в нашем городе памятник солдату поставили на кладбище? И огонь там горит, и стены мраморные, на которых золотыми буквами написаны фамилии погибших? Ты не считаешь, что это... странно?
- Не знаю, - я пожал плечами. - Я не был в других городах. Ты была?
Лидка покачала головой.
- А ты? - обратился я к Сережке. - Или ты, Коля?
Они не ответили, понурились только.
- Ничего, - сказал я. - Мы вырастем и обязательно побываем. Везде. Съездим в Москву и Ленинград, и в Свердловск, и в Пермь. Куда захотим, туда и поедем, ясно? А пока - мы пойдем на кладбище. Ночью. И зароем круглик, и посмотрим, что получится. И если кто-нибудь не пойдет, если он, малодушный, скажет, что его не пустили родители... - Я выразительно глянул на Николку. - В общем, встречаемся в одиннадцать, за гаражами, - отрубил я. - И чтоб без всяких там. А я поднимусь сейчас в квартиру и посплю, и вам советую.
Развернулся и ушел. Николка тоже убежал, но Лидка и Сережка долго еще стояли, перешептываясь на опустевшем дворе, и не осталось уж малышни, никого не осталось, а они стояли и разговаривали: я из окна видел. Пьяный отец дремал в кресле, бутылка выскользнула из его ослабевшей руки, валялась на полу - в маленькой лужице, и в комнате оттого витал неприятный алкогольный запах. Слишком приторный, сладкий и горький одновременно. Радио всё бормотало и бормотало, помехи мешали вникнуть в смысл, я наклонил голову, внимательно прислушался.
"...Мы выделяем следующие типы и классы космических тел: планетные тела - метеороиды, планетоиды, планеты; звезды - нормальные звезды и вырожденные звезды: белые карлики, нейтронные звезды; туманности - диффузные газопылевые туманности и галактические молекулярные облака; в особый класс космических тел выделяются черные дыры..." - вещало радио.
Какая-то заумная непонятная ерунда; я пожал плечами и убавил звук, совсем выключать не стал: отец бы проснулся. Отправился в свою комнату и завалился на кровать. Но прежде завел будильник - на одиннадцать часов, чтобы очутиться на месте сбора вовремя.

- Ребята, я здесь, - донеслось из темноты, и передо мной возникло белеющее во мраке лицо Николки.
- Тш, - прошипел я. - Садись.
Николка присел на корточки, и мы стали ждать остальных. Сначала появилась Лидка, затем и Сережка. Лидка всё шумно сглатывала и пыталась ухватить меня за руку. Сережка угрюмился больше обычного, а Коля поправлял спадающие шорты, натягивая и натягивая их вверх.
- Дурак, - процедил я. - Штаны б надел.
- Я удрал. - Николка часто дышал. - От мамки удрал, когда уснула, она меня не пускала. И круглик вот он - замочил с солью. А мать увидела, что я круглик в стакан кладу, и сразу поняла. Заперла меня в комнате, а я вылез в окно. У нас же второй этаж, рядом водосточная труба...
- Вперед, - скомандовал я и пошел, подсвечивая дорогу фонариком, который взял у отца. Тусклое желтое пятнышко выхватывало из сумрака кусты, пыльные лопухи у обочины, мусор. По правую руку оставались ржавые стенки гаражей, по левую же тянулись мрачные, с погасшими окнами дворы, а дальше начинался пустырь. И за ним - городская свалка.
- Ты што, ты што? - жарко шептал на ухо здоровяк-Сережка. - Ты зачем через свалку нас повел? Там же бродячие собаки, они страсть какие кусучие. В детстве меня тяпнула одна, рана очень долго не заживала и вся нагноилась, потом доктор...
- Заткнись, - пробурчал я. - Это же идиотизм, мы идем на кладбище, мы будем рыть влажную холодноватую землю, вполне возможно, наткнемся на чей-то обглоданный червями скелет, по самые уши измажемся в гнили и плесени. Также представь, как мы будем удирать и кричать со страху, когда оскаленный череп щелкнет жадными челюстями, а ты боишься каких-то бездомных собак.
- Ай! - вскрикнула Лидка, а Николка всхлипнул протяжно. Сережка, напротив, успокоился. Мертвяков он нисколечко не пугался. В школе, на уроке биологии, всегда таскал по просьбе Ирины Васильевны, учительницы нашей, взаправдашний скелет, служащий учебным пособием. Я знал это и специально переменил тему. Псины, водившиеся на свалке, действительно были злобными, но трусливыми. Не нападали на идущих спокойно людей, так - подгавкивали издалека.
- Мы не боимся вас, собаки! - пискнула Лида.
- Нет! - подхватил Коля.
- Проваливайте! - подытожил Серега.

Кладбище началось как-то резко, неожиданно. В неверном свете пробившейся из-за плотных облаков луны смутно чернели оградки, поскрипывали покосившиеся кресты, а на центральной аллее, там, где стоял памятник солдату, поблескивали оранжево-синие теплые сполохи. То горел неугасимый огонь.
- Мне страшно, - призналась Лидка. - Давайте уйдем отсюда, убежим быстро-быстро. Тут такие резкие тени, и это оранжевое пламя... оно ведь как шорты у Николки, как волосы, он специально завел нас сюда. Он... не человек! Оборотень!
Я вспомнил, как сравнил Николку с чертом, мне стало нехорошо, я судорожно сглотнул тягучую слюну и крепко-крепко стиснул челюсти, чтобы не клацать зубами. Коля растерянно хлопал ресницами - жалкий, потерянный. Ну какой из него, на фиг, оборотень? Сережка открыл рот, намереваясь что-то сказать, но промолчал, а я, уже успокоившись, дернул Лидку за косу, так, что она скривилась от боли, и пояснил:
- Спокойно, Лидочка. Коля наш - несомненно, человек, кладбище это - самое обычное, и памятник солдату над огнем никогда не спрыгнет вниз и не попросит: дайте закурить, ребята. Глупости навыдумывали и сами в них поверили.
- Но ты ж говорил, - разревелась Лида. - И про солдата, и про луну...
- Врал, - сознался я. - Нарочно.
Сережка хихикнул, но как-то сдавленно, а "несомненный человек" Коля достал из-под майки мягкий намокший круглик, оглянулся затравленно и, пригнувшись, покрался к вечному огню. Мы двинулись следом.

Кусты вдоль аллеи, ведущей к огню и мраморным плитам, еле слышно шумели под ветром, шуршали кроны деревьев, накрапывал мелкий дождик - летний, но не больно-то приятный. Еще бы - это погожим солнечным днем славно пробежаться под дождиком, шлепая по лужам босыми пятками и задорно вопя "Эге-гей!" Раскинуть руки в стороны, чувствуя, как по лбу, по щекам струятся дождевые капли, собираются на носу и подбородке и, щекочась, стекают за воротник... А ночью, поверьте, ничего в этом хорошего и нет.
Мы, спрятавшись в неглубокой низине, наблюдали за взрыхленным участком земли около памятника. Минут сорок уже наблюдали. На том, что необходимо укрыться, настоял Николка, а то, мол, не взойдет круглик, и никакого цветка поэтому не вырастет. Закопать круглик в ста метрах, как и полагалась, и о чем с жаром толковал Коля, не получилось: какое там - места нет совсем. Зарыли по-быстрому, рядышком, спрятались; и теперь - ждали. Было мокро, острый камешек, закатившийся в сандалию, пренеприятно впился в ногу, и я откровенно позевывал, рассчитывая уже уходить. Николка бодрился изо всех сил: щас, вот еще немножко. Лидка дремала, привалившись ко мне теплым боком. Серега же допытывался у Коли, что за цветок это да зачем нужен? Может, он как цветик-семицветик - оторвал лепесточек, и желание исполнилось? Николка отвечал туманно, закатывал глаза к ночному небу, и что хотел в нем высмотреть?
- Ой, - вдруг протянул плаксиво. - Луна зеленеет.
Я взглянул вверх. Точно. Облака странно клубились, закручиваясь в гигантский водоворот, громадный шар луны выпирал из прорехи, будто чей-то выкаченный глаз. Поверхность его мерцала ядовито-зелеными кляксами. Я хотел вскочить, но побоялся уронить спящую Лидку; вдобавок, низко склонившиеся кусты как-то внезапно очутились близко-близко, обволокли, окружили. Не пускали.
- Смотри... - проскулил Сережка, бесстрашный Сережка, который не боялся даже мертвяков, и ткнул пальцем в сторону мраморных плит с горящим перед ними пламенем.
Земля там, где Колька посадил замоченный с солью круглик, вспучилась, разломалась глыбистыми кусками и влажно поблескивала голубым и зеленым. Луна, этот налившийся темным травяным цветом исполинский зрачок в окоеме неба, неумолимо притягивала к себе ужасное нечто, рвущееся из-под земли. Как росток пробивается вверх, к солнцу, так и это неведомое семя всходило навстречу грозовому мрачному небу и жуткому лунному диску, всё увеличивающемуся в размерах. Ночь вокруг вздрагивала и тихо стонала - роженицей во время родов. Затяжных, тяжелых. И скрипели кресты и оградки, всхлипывал запутавшийся в ветвях ветер, шуршал-сыпался песок, чавкало и скрежетало...
Я ощутил дрожание почвы под ногами, мурашки на коже, струйку пота, скользнувшую по виску. Лидка проснулась, дернулась, вперила дикий, непонимающий взор в пространство и заорала. Я быстро зажал ей рот ладошкой, и себе зажал, и прикусил - для верности, а Коля тонко выл, припав на четвереньки, словно и впрямь не человеком был - волколаком-оборотнем. Поэтому Сережка, робеющий собак, испугался еще сильнее, чем раньше. Он выметнулся из кустов, продрался, расцарапывая лицо и руки в кровь, понесся, не разбирая дороги, навстречу разлому, но запнулся о толстый узловатый корень и упал. Лежал неподвижно, а крупная его спина сотрясалась от рыданий.
Тучи в небе уж не ходили ходуном, уняли свое волнение. Луна приобрела естественный бледный оттенок: молочно-желтый, наполовину скрылась за облаками. А из земли, из ямы, разверзшейся перед памятником, вылез человек. Оттолкнулся с усилием, высвобождая сначала торс, а затем и ноги из чмокающего и хлюпающего грунта. Человек сел, скорчившись, обхватил колени мосластыми руками, да так и сидел; покачивался слегка, кожа его маслянисто блестела. Он был голый, смуглый, вроде как загорелый; тело била мелкая дрожь. Голова на жилистой шее моталась вверх-вниз, отчего казалось, что он кивает наподобие марионетки в кукольном театре. Тень от памятника, нависавшая над ним, напоминала кукловода, дергающего за ниточки. Человек обернулся, встал неловко, едва не свалившись обратно в яму, побрел к огню. Протянул ладони и замер. Оранжевые отсветы чертили на лице резкие тени, глубоко запавшие глаза не двигались, уставясь в одну точку, из полуоткрытого рта стекала ручейком липкая грязноватая слюна.
- Он похож на Семеныча, - стуча зубами, бормотала Лидка и крепче прижималась ко мне. - На чокнутого Семеныча, что лепит на Баумана горшки и глиняные плошки... и круглики.
- Да, - согласился я. - Но как такое может быть? Как из ничего может появиться второй Семеныч? Не брат ли близнец это? Похороненный по ошибке много лет назад, он жил на кладбище...
- Перестань, перестань, - плакала Лида и колотила жесткими кулачками по моей спине. - Перестань немедленно.
- Цветок, - стонал Николка. - Великолепный алый цветок, про который рассказывала мама... удивительный и прекрасный... его нет! Нет!! Круглики не волшебные, не чудесные совершенно. Какая ложь! Чудовищная ложь. Невероятная...
Приползший назад Сережка обвел нас воспаленным красным взглядом и, беспрерывно облизывая сухие губы, хихикал как сумасшедший.
- Мертвяк, - радовался он. - Просто мертвяк. Взял и вылез. Я их не боюсь нисколечко, собак - да, а их - нет. - Повернулся к Николке, спросил: - Ты, случаем, не волколак, Коля? Нет? А то я подумал... Точно не оборотень?
- С катушек съехал? - зло прошипел я. - И так тошно.
- Ага, - заулыбался Сережка. - Глянь, Максик, вон туда глянь, видишь, солдат с постамента спрыгнул? Он курить у земляного Семеныча спрашивает.
Я поглядел. Мама моя! Нет, в обморок я, конечно, не упал, но сознание на миг помутилось. Солдат действительно стоял рядом с тем глиняным големом, выросшим из круглика, и что-то втолковывал. Семеныч номер два криво лыбился, морщил лоб, пускал слюну изо рта, мычал невразумительно. Николка, увидев такое дело, сию же секунду повредился рассудком, и Сережка уже не радовался, они теперь выли вдвоем - дружно, протяжно. Лидку, заметившую вслед за остальными оживший памятник, вообще удар хватил - она повалилась ко мне на колени, да так и осталась лежать, неподвижная, а щека у нее подрагивала в нервном тике. И получалось, что присутствие духа и кое-какой здравый смысл в этой ненормально-нереальной ситуации сохранил я один.
Покамест я таким образом размышлял, у вечного огня появилось новое действующее лицо - настоящий Семеныч, чокнутый гончар с улицы Баумана. В потертых и выцветших армейских галифе, синем вязаном свитере, лихой беретке набекрень и с пушистым шарфом на шее. Он всегда так ходил, если уж было очень жарко - свитер снимал, оставаясь в белой рубашке с коротким рукавами. Зимой же накидывал на плечи замусоленное драповое пальтецо. Семеныча на самом деле звали то ли Агдам, то ли Адам, и фамилия его была - Френкель. Но по имени его и не величал никто, Семеныч да Семеныч.
- Э-э, брат, - поприветствовал солдата гончар. - Чего к новенькому лезешь? Не зришь - дурной он пока. Тело, значит, есть, а содержания - тю, нету. Сиди-ка, - он подтолкнул голема, и тот грузно опустился, рухнул на задницу, слегка оплывая. - Курить, брат, хочешь? - продолжил умалишенный. - Долго не слазил, да? На вот, "Казбек" у меня. Знатный горлодер. Бери - не жалуйся. - Семеныч чиркнул спичкой, давая солдату прикурить, прикурил сам. Оба окутались клубами вонючего дыма.
Чертов этот дым легкий ветер снес в нашу сторону, и я сразу же заперхал, закашлялся, давя рвотные позывы. А Колька и Сережка не почуяли табачного едкого запаха, лежали они рядом с Лидкой, сонные, обморочные. Лишь я кашлял-давился. Курильщики, будто и не слыша, продолжили неспешную беседу.
- Дурной, да, - повторил гончар. - Неодухотворенный. В жизни, ведаешь ли, сколько таких? Мыкаются они, мыкаются, то, сё, семьи даже заводят, детей. А всё одно - пень-колода стоеросовая, чурбан-чурбак, ни ума, ни сердца. Здоровья, правда, немеряно, да куда оно безо всего прочего? Чисто животные.
Земляной человек завозился у их ног, залопотал, пуская слюни, и Семеныч ласково погладил его по жестким патлам. Солдат же угрюмо, сосредоточенно подносил папиросу к губам, выдыхал в морось, сеющуюся с неба, дымные кольца, словно за короткое это мгновение вознамерился накуриться всласть, на века, до следующего раза. Кольца тут же рассеивались.
- Неправильный я, - сказал наконец. - Ну почему из металла? Из глины надо было, из гипса, да из камня хотя бы. Давит железо, сковывает. Убегал вот раньше-то, а толку? На час всего свобода дается. Опостылело мне здесь гулять, в парк тянет, на каруселях покататься и прочих аттракционах. Почему памятник на кладбище стоит? Кто измыслил-то такое? Памятникам самое место в парках, в скверах каких, на площадях. Эх...
- Да, да, - грустно покивал Семеныч. - Только ничегошеньки я сделать не могу. Звиняй. Может, Митяя попросить? Пусть заберет тебя-то. В него вон, - указал на голема, тупо смотревшего в огонь, - переселит.
- Да не, - солдат помотал головой. - Привык я, так, ворчу. Тело-то справное. Да и памятник опять же. Гордость. Достопримечательность. Детишки ходят, взрослые; цветы носят. Приятно.
Семеныч похлопал его по плечу: ободряюще, подмигнул, поправил на груди сбившийся шарф. А из-за мраморных, с золочеными буковками плит бочком, по-крабьи выбрался четвертый за сегодняшнюю лихую ночь человек. Дмитрий Суховейко, признал я, стеклодув, тоже чокнутый, не от мира сего, хуже еще, чем полоумный гончар. "Дядя Митя" - кликали его дедки и бабульки, да и другие, кто постарше, а детвора издевательски звала Мититькой. Одевался Мититька странно: обтрепанные брюки, галоши на босу ногу, тельняшка в линялую полоску и - поверх - розовая женская кофточка. Законченный псих, в общем, но добрый. Он мастерил стеклянную посуду и за бесценок снабжал ею весь наш невеликий городок. А малышам выдувал из стекла разных забавных зверюшек. Игрушки получались красивыми на загляденье, хрупко-прозрачными, но не бьющимися, таившими в себе удивительные загадки. В детсадовском возрасте я обращался к Мититьке уважительно - дядя Митя. Это уж позже, когда подрос и услышал от взрослых, что стеклодув сумасшедший...
- Привет, - поздоровался Мититька с солдатом и Семенычем. - Как знал ведь, а? Как знал. Инструмент вот прихватил.
- Ну, - осклабился гончар. - Знал он.
- Гы, - хохотнул солдат. - Шутки шутишь, дядь Мить? Небось, и когда меня делали - знал.
- А то, - подтвердил Мититька, неопределенно мотнул головой. - Там, в просторах вселенских, жизнь бежит, не спешит, здесь, на Земле, отражается. Или наоборот. Человечек ли родится, иль солнышко новое - всё для жизни едино. А я, братец ты мой, нутром это чую, пожалуй даже, знаки мне подает кто. Читаю по ним, будто по книге распахнутой. Эх, служивый, вишь, далеко-далеко, в невообразимой дали отсюда планетка малая, нет, не видишь ты, а я - вижу. Ведаю. Нету жизни на ней, как не было досель големчика этого, но скоро зачнется - и на ней, и для него. Для обоих, - он одернул кофточку, засучил рукава, скинул с плеч рюкзак и извлек из него невзрачную картонную коробку. Открыл. Под крышкой взблеснуло.
То, что стеклодув не удивился ни памятнику, слезшему с постамента, ни земляному двойнику Семеныча, и порол, состряпав умную мину, абсолютную чушь, я воспринял как должное. Все они тут спелись, чокнутые, шайку-банду организовали, с нелюдями общаются. Нет, место им однозначно в дурке.
Меж тем Семеныч поворотился к голему, стал мять и плющить сильными своими и тоже мосластыми руками лицо двойника. Совсем как горшок какой-нибудь глиняный. И лицо меняло форму, делалось иным, не похожим вовсе на Семеныча. Боец заинтересованно следил за происходящим, не забывая, однако, дымить папироской, затягивался на полный вдох и выдыхал с присвистом. А пепел не стряхивал; тлеющий столбик рос, рос, потом надламывался, падал вниз серыми крупинками. Солдат довольно усмехался в усы, выуживал из взятой у гончара пачки новую папиросину, звонко прищелкивал по картонке ногтем. Ногти у него были выпуклые, желтоватые. Семеныч работал, не отвлекался: он придал телу другие пропорции, сделал коренастее, выше. А голем тянулся к нему, причмокивая пухлыми губами, норовил обнять. Семеныч ловко уворачивался, отмахивался от рук "дитяти", избегая неуклюжей этой ласки.
- Вот, - заключил наконец. - Готово.
Отступил на шаг, осматривая свое творение. Человек получился что надо: стройный, широкоплечий, с четко обозначенными мышцами и грубоватым, но красивым и добродушным лицом. Он больше не смахивал на гончара, не казался живым подобием, отражением, выскользнувшим из-за зеркальной глади в наш, вещный мир. Но всё впечатление портили глаза - тусклые, пустые - и слюна, которая продолжала сочиться по подбородку.
- Давай, Мить, - попросил Семеныч. - Твоя очередь.
А Мититька уж стоял наготове, держа в руках необычной формы трубку.
- В лучшем виде, - пообещал он. - Пособи-ка, братец, - обратился к солдату. - Держи новенького, хватко держи. Не пущай, когда вырываться станет.
Недавний памятник, а ныне - боец Красной Армии сплюнул недокуренную папиросу, шморгнул носом, высморкался, отер ладони о гимнастерку и ловко ухватил голема за запястья, выворачивая руки за спину. Тот замычал, забился, запрокидывая вверх лобастую голову; шея напряглась, на ней мощно, страшно пульсировала синеватая набрякшая жила.
- Терпи, терпи, малый, - приговаривал Семеныч. - Митяй плохого не содеет. Вот оно как, житие-то, обретается, а ты чаял - легко? просто? Что выросло - то выросло? Нет, дюже не так всё. Зачать любой олух сможет, бездельник, пьяница, наркоман последний. А любовь-то где? Где, спрашиваю? Не механика-биология, интерес корыстный или любопытство пустое. Чтоб душа в душу, значит, чтоб новая сущность народилась, искра божественная. Творец с тщанием и старательностью мир созидал, много их, миров-то, да не везде жизнь есть, тем более - разумная жизнь, по образу Его и подобию, и человек, что на свет появляется, не всегда душой наделен. Ровно скотина он, лошадка рабочая, тянет лямку от зари до зари, радостей познания не вкусив и остального-разного. Даруем же дух ему крепкий, ищущий, и способность задавать вопросы, чувства и вдохновения порывы; свяжем с миром чужедальним, безлюдным, ответственность за него возложим. Вовеки и до конца пусть идут, дорогу торят - человек и звезда его...
Так вещал Семеныч, а Мититька всунул трубку голему в рот, глубоко, основательно, и дул в нее, не дул даже - играл, точно на флейте или свирели. Длинные пальцы бегали по трубке, как бы нажимая невидимые отверстия, а может, и были они, дырки-то, но звука никакого не слышалось. Я, по крайней мере, не слышал. Мититька же, прикрыв веки, играл с упоением, как опытный музыкант, как маэстро в концертной филармонии. И таким немыслимым счастьем лучилось его лицо, таким вдохновением, что я поверил - поверил в несуществующую эту музыку, в гармонию высших сфер, в Бога-Творца, который, как нам втолковывали в школе, сплошная поповская выдумка. И смотрел, смотрел, смотрел...
Голем не сопротивлялся давно, расслабился, притих. Глаза приобрели осмысленное выражение, помаргивали, в небо глядели. Облачный покров раздвинулся немного, в прорехах сквозили редкие точки звезд, луна наливным желтым яблоком покоилась на темной столешнице небосвода. Дождь прекратился, и ветер стих, и такие вдруг снизошли на меня благодать и спокойствие, что привалился я спиной к шершавому, с потрескавшейся корой боку тополя, да и прикорнул, смежил веки, а дальнейшее всё, как сквозь сон, дремоту сладкую, видел.
Видел я, как стеклодув игру свою чародейскую закончил, трубку из големова горла вытащил да обратно в коробку спрятал. Видел, как Семеныч опять по голове "дитятку" гладит, на ноги его поднять пытается, с земли-то. Слышал, что говорит чокнутый солдату: "Хватит, братец, отпускай. Всё уж. Живой он теперь. Полностью. Навсегда". Солдат назад отошел, а голем встал-таки, поднялся самостоятельно, оперся на "папашу" своего, слюну с подбородка утер. "Спас-сибо", услышал я шепот.
- На, оденься, что ли. - Гончар стянул свитер, в рубашке остался. - У тебя брюк лишних не найдется? - спросил у Мититьки.
- Найдется, конечно, - откликнулся тот, пошарился в рюкзаке, вынул оттуда трикошки спортивные, черные, с красными лампасами, Семенычу отдал. И ботинки тупоносые в рюкзаке сыскались.
- Как знал, - усмехнулся стеклодув, глядя на зашнуровывающего обувку голема. - Как назовешь-то?
- Да хоть Иван, - недолго размышляя, ответил Семеныч. - Хорошее имя, русское. Иван Костров, а отчество - Васильевич.
Оба захохотали. Солдат, возле плит мраморных приткнувшийся да надписи читавший, обернулся, гыгыкнул, но посерьезнел сразу. "Патриоты здесь, - сказал. - Русские ли, украинцы. Советские люди. На войну ушли, не вернулись. Не каждый из них подвиг совершил, да не в том суть. За отчизну бились и полегли до единого. Местные, да. Все, почитай, погинули - не дождались их жены". Семеныч и Мититька кивнули, правда, мол, твоя, сами знаем. Страшное дело - война, но смогли ведь, выстояли, опрокинули вражин-фрицев, до самого логова их победным маршем прошагали.
Иван, одетый уже, озирался с недоумением, хмурился, со страхом на яму посматривал, на ряды могил вдоль аллеи; пытался всё поймать взгляд Семеныча. Тот заметил, приобнял голема за плечи прошептал:
- Ну что ты, что ты? Ты забудь, парень, забудь. Не вспоминай сегодняшнее, завтра проснешься - и как отрезало. Иди-ка лучше, брат, иди. Ищи в жизни счастье. Совет дам: заверни на улицу Зои Космодемьянской, дом шестьдесят пять, квартира сорок. Вдова там живет - Анна Кирилловна, хорошая женщина, приятная, обходительная, понравится она тебе, уверен. И сын у нее малолетний - Валерка. Любишь детей? Во-от. Может, и свадьбу сыграете, и мальчонку усыновишь, а то его уж безотцовщиной дразнят. Нехорошо, ой, нехорошо, сколь народу после войны сиротами осталось, или без пап-мам, дедушек и бабушек, а ноне время мирное - плохо, что дети в неполных семьях растут, будто по сей день смертушка дань кровавую гребет, на алтарь сражений возносит.
Иван кивнул согласно, поворотился и широко, размашисто зашагал по прямой как стрела аллее, над которой смыкались в вышине, переплетаясь ветвями, кроны тополей.
Семеныч же ухмыльнулся и сказал:
- Меня сегодня назвали чокнутым пятнадцать раз, одиннадцать за спиной и четырежды в лицо.
- А меня двадцать, - подмигнул со значением Мититька, и оба рассмеялись.
Солдат прикурил седьмую уже, наверно, папиросу, пыхнул дымком и, с хрустом сжав левую руку в кулак, поинтересовался: кто, мол, те неблагодарные свиньи, что позволили себе столь дерзко отозваться об уважаемых мастерах?
- Да ну, брось, - осклабились в ответ и стеклодув, и гончар. - Был бы ты человеком, тоже отозвался. Забыли они. И Ванька назавтра не вспомнит, а нам и не надо, веришь? Ни уважения, ни обожания, ни преклонения и вообще... Достаточно того, что дело - любимое дело, нужное. Вечное, как сама Вселенная, с ее бесконечными туманностями и галактиками, спиральными рукавами и звездными скоплениями, с планетами и их спутниками, с метеоритами и кометами. С теми, наконец, кто на планетах этих обретается. Жизнь на них возникает в свой срок, в тридевятом-тридесятом там, и жизнь зарождается здесь - в этих вот ладонях. Или наоборот. Меняй причину и следствие местами иль не меняй - суть не изменится. Кто-то лепит и месит, придает форму, кто-то вдыхает естество, искорку малую от изначального огня, что горит от сотворения самого мироздания, и долго, до-олго гореть будет. Через века и тысячелетия, из прошлого, миновав настоящее, устремляясь в грядущее. И доколь есть он, жар-огонь божественный, и дело наше продолжается. Ведь истинный мастер не может без дела, он чахнет и сохнет, и не находит покоя, если бросит свое занятие, поэтому ничуть не важно, как относятся к нему, мастеру, важно - как относится он.
Много еще о чем беседовали стеклодув с гончаром, и боец изредка вставлял реплики, но всё же предпочитал слушать, чем болтать. А сладкая дрема кутала меня в легчайшее пуховое одеяло, укачивала на волнах забытья, и мне труднее и труднее становилось различать слова, понимать и осознавать происходящее. На задворках сознания вяло копошились смутные мысли, и я никак не мог уразуметь - сон ли это выдуманный, причудливый, или явь, мороком прикидывающаяся. Что, если сомлели мы - мы все - от неизвестных каких-нибудь испарений, лежим, распростершись на сырой траве, ночью, на кладбище, и грезим...
А эти, у мраморных плит, говорили, говорили...
Когда ж разговор этот к концу подошел, и Семеныч озаботился вдруг: по домам уж пора, - стали прощаться. Ручкались с солдатом, обнимались тепло, обещали: зайдем, мол, скоро да цигарки посмолим вдосталь. Не скучай, друг, планида у тебя хорошая, воплощение ты самой Победы в городе этом. С честью должен стоять тут, привечать детей и взрослых и павших покой охранять. После помогали Мититька с гончаром вновь на постамент солдату взобраться; кряхтели, пыжились, руки в замок сцепляли, чтоб тот ногой уперся. Умаялись нешуточно, но с делом справились. Семеныч выудил из кармана платок клетчатый - пот со лба утереть, тянул-тянул, словно не пускало что, рванул посильнее - и посыпались из кармана круглики. Бряк да бряк. Раскатились округ монетками мелкими. Нагнулся сначала гончар, подобрать хотел, подцепил уже пальцами два - да передумал. Ин ладно, сказал, пускай лежат. Пусть найдет кто, у меня-то много в запасе, да новых завтра наделаю.
Развернулись Семеныч с Мититькой, прочь двинулись, скаженные; болотного цвета рюкзак темным пятном выделялся на розовой кофте стеклодува, и позвякивало изредка в рюкзаке том - дзинь, дзинь. Точно колокольцы хрустальные. Солдат всё махал мастерам рукой, щурился, а вечный огонь взметнулся высоко-высоко костром пионерским, праздничным; метались в пламени колдовские сполохи да зарницы чудные, складывались дивными фигурками птиц и зверей, и людей тоже. Плясали они, ровно хоровод водили, такие коленца выкамаривали - не оторвешься, не насмотришься. Поверху язычки огненные вытанцовывали - короной зубчатой, что монархи-государи в странах заграничных, буржуйских, носят. Смешались затем, вместе слились, сгустком багряным; пульсировал он, факел этот, сердце напоминая, - да и разлетелся, брызнул по сторонам осколками. И, казалось, бьет в огнище, в сиянии, всюду распространившемся, взмахивает крылами сказочная птица. Имя ее вертелось на языке, вспомниться же никак не могло.
Крылья птичьи, свет огня немеркнущего, прянули, коснулись разноцветных кругляшей, оброненных Семенычем, и засверкали те, вспыхнули, жар в себя впитывая. Покоились на земле горками камней драгоценных, переливались искристыми алмазными россыпями. Изумрудами, рубинами, сапфирами и бирюзой загорались. Топазами дымчатыми плавились.
Сквозь блеск и сияние, сквозь ореол этот химерный шли стеклодув с гончаром, двое местных сумасшедших. И мнилось: не по земле идут - выше поднялись, по воздуху ступают, плывут над могильными оградками. Уходят, растворяются в светлеющей уже предрассветной мгле...

А потом я вроде как очнулся. Памятник стоял, где и положено, не шелохнувшись нимало, обычный, металлический. Вечный огонь бросал на мраморные плиты с выбитыми на них именами погибших оранжево-красные с синим блики. Яма перед постаментом исчезла, ни комьев земли, ни ложбинки, ничего. Влажный воздух скользко ворочался в груди при вдохе, щекотал нос. Я чихнул. Вздрогнула, приподнимаясь с моих колен, Лидка, очумело завертела головой, озираясь. Завозились Сережка с Николкой - и они очухались.
- С-солдат... - просипел Николка. - Он... он...
- Человек... - истерически рыдала Лидка, - который из земли выполз. И Семеныч...
- Волк-колак, - заикаясь, басил Сережка, - б-был? Максик, с-скажи.
- Нет, - мрачно отрезал я. - Привиделось. Не было ничего. Ясно?
- Но как же, как же? - ныли они. - А почему мы здесь? И... уже светает, что мы делали всю ночь?
Я не ответил. Встал.
- Пошли домой, - сказал. - Пошли, Лидка, - и помог ей подняться.
26 - 29.06, 21 - 22.10.05

©  Данихноff & bjorn
  
  
 

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) Л.Мраги "Негабаритный груз"(Научная фантастика) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) А.Эванс "Проданная дракону"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Освоение Кхаринзы"(ЛитРПГ) М.Тайгер "Выжившие"(Постапокалипсис) Д.Дэвлин, "Потерянный источник"(Любовное фэнтези) Н.Лакомка "Я (не) ведьма"(Любовное фэнтези) И.Иванова "Большие ожидания"(Научная фантастика) Wisinkala "Я есть игра! #4 "Ни сегодня! Ни завтра! Никогда!""(Киберпанк)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"