Белогорский Евгений Александрович: другие произведения.

Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 7.69*17  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Благодаря случайности, царь Дмитрий не погиб весной 1606 года и получил шанс не допустить страшную Смуту на земли Русского царства.

   Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Крепки и прочны были стены Вознесенского монастыря, что цепко держали в своих объятьях тех, кто был отдан в них по воле Великого Государя на заточение или пострижение. В числе тех, кто не по своей воле переступил порог монастыря, была царевна Ксения Годунова. В один день, превратившись из царевны в девицу, лишившись любимой матери и брата, претерпев над собой насилие, она была отправлена в монастырь царем Дмитрием, незадолго до приезда в Москву его невесты - Марины Мнишек.
   Принимать на постриг для монастыря было делом обыденным, но из-за того, что Ксения была бывшая царевна, возникал довольно опасный нюанс. Настоятельница опасалась, что в самый последний момент, дочь Годунова вдруг откажется принимать монашеский сан. История великой княгине Соломонии Сабуровой совершивший подобный поступок была хорошо знакома матери игумене. Тогда, ради согласия на постриг к жене великого князя пришлось применять жесткие меры, включая и откровенное насилие. В конечном итоге Соломония покорилась воле великого князя, но нелицеприятный "осадочек остался".
   Для того чтобы история не повторилась, к Ксении была представлена старица Антонида, которая должна была убедить царевну в необходимости ухода в монастырь и получить её согласие на добровольный постриг. Сморщенная как печеное яблоко, с добрым и ласковым голосом эта, милая на первый взгляд, старушка обладала стальной волей и всегда добивалась поставленной перед ней цели.
   - Батюшка твой Борис Федорович страшный грех совершил. Возжелал трон царский и ради этого тайно приказал зарезать невинного младенца царевича. До него такое злодеяние только царь Ирод учинял и никто более. Вот за это господь его и покарал смертью, вместе с матерью твоей и братом Федором. А тебя горемычную женихов лишил и отдал в руки государю истинному как безродную полонянку - сочувственным елейным голосом пела Антонида, при этом нежно поглаживая Ксению по руке.
   Умелое передергивание правды в сочетании с сочувствием было старым и безотказным приемом в арсенале старицы, не подвел он её и на этот раз. Вспомнив мученическую смерть матери и брата от рук звероподобного дьяка Шерефединова, и свое унижение на царском ложе, Ксения прерывисто вздохнула, отчаянно пытаясь унять волнение. В уголках её прекрасных черных глазах появились слезы и две из них скатились вниз по румяному белому лику.
   - Да, патриарх Игнатий говорил о грехе батюшки и о необходимости его искупления, когда отводил к государю в палаты - чуть слышно произнесла царевна к огромной радости Антониды. Камешек с горки покатился и теперь, им нужно было только умело направлять.
   - То, что гордыню смирила, что услышала слово патриарха и, желая искупить отцовский грех, покорилась воле государя - это хорошо. Но только великий грех малым грехом искупить никак нельзя. Несоизмеримы они по своим размерам, - старица для наглядности изобразила руками несоразмерность обсуждаемых ею грехов. - Только молитвами, смирением и покорностью можно попытаться уравнять их и добиться от людей и господа нашего прощения. Поэтому государь и патриарх и отрядили тебя к нам на постриг. И твоя доля полностью этому повиноваться, ибо таковая господня воля.
   И снова елейные слова, и сострадание старицы сделали нужное дело. Не справившись с чувствами и прижав ладони к щекам, красавица зарыдала, тихо и обреченно. Плакала она искренне, но повидавшей на своем веку старице этого было мало. Очень могло быть, что слезы царевны были порождены не готовностью продолжить искупление чужих грехов, а невозвратимой утратой былой жизни и положения.
   В практике Антониды были и такие случаи и потому, она подобно коту зорко следила за Ксенией. Присев рядом с царевной, она ласково, в утешение гладить её по голове, но при этом, в случае необходимости была готовая вцепиться в густые каштановые волосы несчастной девушки. Внезапное применение силы в сочетании с угрозами часто было более результативным, чем задушевные беседы, однако они не понадобились.
   - Поплачь, девонька, поплачь, слезы они душу очищают как вода родниковая, - ворковала Антонида и уверенности в правоте её слов, хватило бы на десятерых человек. - Очистишь душу от греховных помыслов, помолишься господу и примешь постриг. Ничего страшного в нем нет. Ведь не в гроб же ложишься. Среди людей живых жить будешь, да с господом богом напрямую говорить будешь. Видно тебе господь на роду написал чужие грехи искупать да отмаливать. Прими его волю с радостью и честью, как приняли её все мы живущие в этих стенах, коим для многих они стали вторым домом.
   В голосе Антониды хрустально зазвенели слезы, и это окончательно сломили царевну. Ещё горше зарыдала она оперевшись своими руками о стол, безропотно позволив старице гладить её прекрасные каштановые кудри. Но теперь, вместо былой ласки, в них появилась сочувственная властность палача к своей жертве, и она заговорила о постриге как о свершенном деле.
   - Когда подведут тебя сестры к алтарю, там будет стоять матушка игуменья с ножницами в руках. Трижды она будет протягивать она их тебе, желая проверить твердость твоего желания уйти в монастырь. И трижды ты должна вернуть их ей в руки в знак того, что полностью отрываешь себя от мирского мира и передаешь себя во власть монастыря. И только тогда сказав "Во имя Отца и Сына и Святого Духа" матушка обрежет твои косы и наречет новым именем. Сестры снимут с тебя одежду, облекут в рясу и станешь ты сестрою божью.
   Старица перестала гладить Ксению по голове и, положив руку на плечо, требовательно спросила.
   - Но перед тем принять постриг, ты должна покаяться и открыть душу будущим сестрам о своих грехах. Есть они у тебя такие?
   Царевна на секунду задумалась, а затем как на духу произнесла: - Беременная я.
   - От кого? - ястребом налетела на Ксению Антонида.
   - От государя. У меня кроме него никого не было - честно призналась несчастная и вновь залилась слезами.
   - Свят, свят. Как Соломония Сабурова, один в один. Ох, не к добру это. Вытравить ей плод от греха подальше и вся недуга - встревожено подумала про себя старица, но уже через мгновение появившийся на лице испуг прошел, и оно приняло свой прежний добродушный вид.
   - То, что ты беременна - ничего страшного. Её ведь господь дает и дает не всякому. Надо только об этом тебе матушке игумене сказать и все будет хорошо. До Троицы все сладиться, а пока попей водички и умойся. Негоже на обедню в заплаканном виде идти - приказала Антонида и царевна покорно ей повиновалась.
   Тих и неслышен был Вознесенский монастырь в отличие от первопрестольного града, где шел девятый день свадьбы Государя Дмитрия Иоанновича с полячкой Мариной Мнишек. Многое было не по душе в этой свадьбе москвичам, чем не преминул воспользоваться боярин Василий Шуйский. Однажды помилован государем за козни против его персоны, теперь он собирался отплатить ему черной неблагодарностью.
   Зная любовь простого московского люда к сыну Ивана Грозного а, также, не имея сильного влияния на стрельцов, Шуйский сделал ставку на татей и убийц. По его тайному приказу они должны были быть выпущены из тюрьмы и вооружены. Вместе с оружием им полагалось по чарке водки, дабы не так страшно было выступать против законного царя русского Дмитрия царевича.
   К осужденным, заговорщики добавили собственных слуг и поручили командованием всем этим воинством Михаилу Татищеву, крепко обиженному государем. Чтобы их действия были успешны, Шуйский обманом сократил немецкую охрану царя со ста человек до тридцати, а тем, кто остался стоять на часах у дворцовых дверей приказал вечером поднести вина.
   Сигналом к началу выступления против Дмитрия, был назначен набат в церкви на Ильинке.
  
  
   ***
  
  
  
   Об угрозе заговора бояр царю Дмитрию сообщали неоднократно, но каждый раз он подобно Цезарю отмахивался от доносчиков, неотвратимо идя навстречу притаившейся за углом смерти. Последними кто попытался предостеречь государя, были немецкие наемники, заявившие, что бояре замышляют против него недоброе, уменьшив число караула у дверей дворца, но все было напрасно. Охваченный куражом праздничного веселья царь недовольно воскликнул: - Это вздор, я не хочу слышать это - и отправился ночевать в недостроенный дворец царицы Марины.
   Даже когда зазвенел набатный колокол, Дмитрий все ещё не понимал опасность всего происходящего. Поверив брату Шуйского, что это звонят по поводу возникшего в Замоскворечье пожара, он с минимальной охраной отправился к себе во дворец, чтобы заслушать доклад думского дьяка отвечающего за борьбу с пожарами в столице. И даже увидав огромную толпу с саблями, рогатинами и ножами обступившую царское крыльцо с криками: "Царя, царя!" он посчитал, что к нему явились горожане с челобитными на бесчинства приехавших на свадьбу поляков.
   Только трагическая судьба воеводы Петра Басманова, что решил выйти на крыльцо, чтобы поговорить с толпой и попытаться решить дело миром, полностью сняла шоры с царских глаз.
   Когда Басманов грозно вышел на крыльцо, от одного вида воеводы толпа затрепетала, а когда он властно спросил, что они хотят, и вовсе отступила от крыльца. Один только Татищев нашел в себе силы выкрикнуть, что люд московский хочет получить вора и беглого еретика Гришку Отрепьева и его слова вернули некоторую уверенность толпе. Однако стоило Басманову сказать, что Дмитрий законнорожденный царь, принародно признанный боярами и царицей Марфой, как бунтовщики вновь заколебались и отхлынули от крыльца.
   Спасая положение, Татищев выхватил спрятанный за поясом пистолет и выстрелил в воеводу. Крепка была у Басманов броня панциря, который он надел перед выходом на крыльцо к мятежникам. Не одну вражескую пулю отразил он в битвах и сражениях, где принимал участие воевода, но коварный дьяк выстрелил в голову Петру Басманову и тот предательски сраженный рухнул с высокого крыльца прямо к ногам изменника.
   Смерть воеводы придала силы бунтовщикам. Попирая ногами его бездыханное тело, они поднялись на крыльцо и принялись ломиться в двери, но были остановлены алебардами немецких охранников. Приступ был отбит, но самая главная опасность таилась за спиной Дмитрия.
   Не до конца веря в успех действия арестантского сброда, Шуйский привлек к заговору дьяка Тимофея Осипова. Все это время он находился рядом с царем и, выбрав удобный момент, когда Дмитрий смотрел в окно, напал на него сзади с ножом в руках.
   Дьяк целил точно в сердце, но его удар отразила кольчуга, что была под одеждой у царя. Тогда Осипов попытался ударить Дмитрия в шею, но тот увернулся и нож только оцарапал ею.
   От острой боли у царя все поплыло перед глазами, но только на мгновение. Охваченный яростью, не обращая внимания на кровь, он с голыми руками бросился на убийцу, что в третий раз замахнулся на него ножом.
   Сильным ударом Дмитрий опрокинул Осипова на спину и пока тот пытался подняться выхватил у растерявшего стражника алебарду и заколол дьяка. Затем схватив бездыханное тело за ногу, он подтащил Осипова к дворцовому окну и выбросил его вниз. Пригрозив толпе кулаком, Дмитрий грозно прокричал мятежникам: - Пошли прочь! Я вам не Борис!
   Столь решительные действия царя вызвали замешательства в рядах бунтовщиков, но вскоре они вновь пошли на приступ. Сабли и топоры громко застучали по массивным дверным створкам. Сделанные на совесть они сдерживали натиск взбунтовавшейся черни, но Дмитрий понимали, что это ненадолго и нужно было бежать за помощью. Приказав немцам защищать вход, он пробрался в заднюю часть дворца и, распахнув окно, попытался спуститься по строительным лесам, которые рабочие не успели убрать.
   В этот момент никакого страха или отчаяния в голове у Дмитрия не было и в помине. Позабыв о смертельной опасности, что буквально дышала ему в спину, он принялся осторожно спускаться с высоты 15 саженей. В любой момент, от одного неверного движения он мог упасть вниз и разбиться, но этого не случилось. Проявив максимум осторожности, беглец спустился на житный двор и бросился прочь.
   Ночь и множество временных построек вокруг царского дворца помогли Дмитрию скрыться от тех, кто пришел его убивать. Однако счастливо ускользнув от них, он не избавился угрозы смерти в виде погони, которая должна была начаться в самое скорое время, если уже не началась.
   Для своего скорейшего спасения, беглецу нужно было как можно скорее добраться до казармы отряда немецких наемников полковника Ротенфельда. Только там, он мог найти защиту и помощь. Путь к казарме наемников был неблизкий. Немцы размещались в самом дальнем углу Кремля возле Боровицких ворот и беглец, в любой момент мог столкнуться с бунтовщиками, чей предводитель Шуйский уже въехал в Кремль, громогласно призывая "народ московский" убить вора и расстригу Гришку Отрепьева, отдавшего Москву на откуп полякам.
   Положение было отчаянное и тут, Судьба милостиво даровала Дмитрию шанс. Неизвестно откуда на него выехал конный в красном стрелецком кафтане. В руке у всадника был факел, которым тот освещал себе путь по кремлевским закоулкам.
   Где-то далеко в душе, инстинкт самосохранения уговаривал беглеца спрятаться, пропустить конного от греха подальше, но Дмитрий смело вышел вперед и, взметнув руку перед собой, громко выкрикнул:
   - Стой! Стой, именем Государя!
   Будь в его голосе хоть какой-то намек на неуверенность, конный наверняка бы сбил беглеца с ног, ударил его факелом или того хуже саблей, что висела на его бедре. Однако приказ был отдан голосом человека, привыкшего повелевать и потому, всадник послушно придержал коня и стал удивленно таращить глаза на заступившего ему дорогу человека.
   Не давая возможность стрельцу опомниться, Дмитрий накинулся на него с гневным упреком:
   - Как перед государем стоишь!? Слезь с коня!!
   И вновь, подчиняясь магии голоса, стрелец покорно спрыгнул на землю и испуганно вытянулся перед Дмитрием во весь рост.
   - Повод, сюда! - потребовал царь и как только стрелец исполнил его приказ, проворно вскочил в седло.
   - Саблю! - стрелец безропотно выполнил и этот приказ царя, смущенно, добавив: - Возьми, государь, не побрезгуй.
   Перекинув перевязь с саблей через плечо, Дмитрий развернул коня и в самый последним момент спросил стрельца:
   - Как зовут?
   - Мишка Самойлов! - с гордостью рапортовал ему тот.
   - Не забуду, Мишка Самойлов! - бросил Дмитрий и поскакал прочь от опасного места.
   Когда Дмитрий добрался до отряда немецкий наемников, там к его огромной радости никто не спал. Едва в Кремле начались беспорядки, полковник Ротенфельд объявил тревогу и приказал отряду занять круговую оборону на случай нападения "диких московитов". В том, что в царском дворце случилось что-то нехорошее, полковник ни минуты не сомневался. Со стороны кремлевского холма, где находился царский дворец, в ночной тиши до казармы долетали крики многочисленных людей, и было видно множество огней.
   Примерно, то же самое творилось и у Знаменских ворот. Там был недостроенный дворец царицы Марины Мнишек, в котором вместе с ней остановилась вся её польская свита. Оттуда, отчетливо были слышны не только громкие крики о помощи, но и яростно звенело оружие.
   Пытаясь выяснить, что случилось, Ротенфельд отправил на разведку двух человек, но они не вернулись, чем породили самые мрачные подозрения полковника и его солдат. Многие из наемников принялись хмуро бранить судьбу, что занесла их в эту дикую страну, но когда словно черт из табакерки появился на взмыленном коне Дмитрий, все разом обрадовались.
   - Хох! Хох! Хох! Кайзер Дмитрий с нами! - неслось из рядов немцев, когда царь руссов, спрыгнув с коня, и подбежал к Ротенфельду.
   - Князь Шуйский поднял против меня мятеж! Я чудом избежал смерти! Постройте солдат и атакуйте заговорщиков, что разоряют мой дворец!
   - У меня меньше тысячи человек, государь. Не знаю, хвати ли этого для разгрома мятежников?
   - Для разгона толпы - хватит! Стрельцы не примкнули к мятежу, но если будем медлить, Шуйский сможет перетянуть их на свою сторону и тогда они сомнут нас! - Дмитрий замолчал, а затем, видя сомнения наемника, добавил. - Скажите солдатам, что я утрою им жалование, а вам полковник я присваиваю чин генерала и отдаю во владение земли мятежника Шуйского! Действуйте!!
   Уверенный тон царя, который не просил и не заискивал перед Ротенфельдом, а требовал от немца выполнения службы, в купе со щедрыми обещаниями сделали свое дело, и отряд полковника без задержки покинул казарму и стал продвигаться к Соборной площади.
   Однако, не успели немцы начать движение, как столкнулись со стрельцами под командованием стрелецкого полуголовы Матвея Артамонова, вошедшими в Кремль через Боровицкие ворота. Поднятые посреди ночи звоном колоколов, они были отправлены полковником Кобзевым в Кремль для того, чтобы защитить царя и его гостей от огня на случай возникновения пожара. Москвичи хорошо знали, какую угрозу таила в себе подобная опасность, и были готовы к быстрому противодействию.
   Завидев наемников, стрельцы глухо заворчали, и из чувства вредности заступили им дорогу. Не любил русский служивый народ личную гвардию Императора Московского. Так стал громко именовать себя Дмитрий Иоаннович в письмах к польскому и шведскому королю, римскому Папе и крымскому хану, сразу как занял царский престол.
   По всему было видно, что шаг этот был не простая блажь, а давно и хорошо продуманный шаг. Правда, никто из соседей не признал нового титула царя московского, который он сам писал с ошибками, но наследник Грозного упрямо стоял на своем, видя в этом свое законное родовое право. Ведь именно так обращался император Священной Римской империи Максимилиан к великому князю московскому Василию III, когда искал помощи в борьбе с османами. Его наследник император Рудольф также нуждался в союзнике в борьбе с ними, и Дмитрий очень надеялся на его поддержку в этом вопросе.
   Между стрельцами и немцами сразу возникла яростная перебранка готовая в любой момент перерасти в рукоприкладство, но, не желая дать конфликту, возможность вспыхнуть и разгореться, из рядов наемников не выехал царь Дмитрий. Смело, не боясь, он подскакал к стрельцам и властным голосом приказал им остановиться.
   - Стрельцы! Собака князь Шуйский поднял против меня мятеж и, напав как тать, захватил Кремль. Подосланные им люди убили воеводу Басманова и хотели убить меня, но Господь снова спас меня! - говоря это, Дмитрий высоко поднял над собой факел, чтобы стоявшие рядом с ним люди увидели его одежду забрызганную кровью.
   - Сейчас я иду наказать изменников князей братьев Шуйских, князя Василия Голицына и думного дворянина Мишку Татищева, и уверен, что вы поможете мне в этом деле. А за службу верную, я отдам вам имущество и поместья боярские, а их семейства станут вашими холопами. Ясно!?
   От столь сказочной награды пообещанной царем, у стрельцов перехватило дыхание, и они не смогли ответить государю. Первым, у кого прорезался голос, был стрелецкий пятидесятник Фрол Желобов.
   - Не изволь беспокоиться, великий царь! Защитим тебя и Русь Православную от собак боярских, изменников и супостатов! - выкрикнул Желобов и его тут же поддержали сотни глоток.
   - Разобьем их головы, надежа царь! Ты только скажи, что нам делать, государь! Все сделаем! Все исполним! Лишь бы на то твоя воля была!
   - Стрельцы с тобой, государь! Веди их на врагов твоих! - подскочил к Дмитрию Артамонов, полагая, что царь поведет стрельцов, но государь не торопился этого делать.
   - Приказываю тебе ратный воевода идти вместе с отрядом моих гвардейцев и атаковать изменников. Убивайте всех тех, кто будет возводить на меня хулу и милуйте тех, кто будет кричать "Да здравствует царь Дмитрий Иоаннович!". Действуйте - не робейте! Я за вас в ответе перед Господом!! Вперед!! - в последних словах царя было столько решимости, что стрельцы во главе с Артамонова дружно бросились выполнять царский приказ.
   Единственное, что несколько задело и обидело стрелков, так это то, что государь двинулся на врагов своих не с ними, а с немцами. Однако на данный момент у Дмитрия на это были свои причины. Как бы хороши не были стрельцы в ратном деле, немецкие солдаты превосходили их в выучке и мастерстве, а сейчас, государю московскому была нужна одна победа и он, не хотел рисковать.
   После нападения толпы на дворец, Дмитрий опасался до конца доверять окружавшим его русским, будь то стрельцы или простые москвичи. Тогда как с немецкими наемниками в этот момент его связывали крепкие и прочные узы сюзерена и вассала. Ведь в случае его падения и смерти наемники лишались не только обещанных царем денег, но и собственных голов.
   Тем временем, князь Шуйский, не сумев захватить или убить царя, отчаянно пытался сплотить вокруг себя заполонивший Ивановскую площадь народ. Кроме громких клятв на кресте о том, что Дмитрий не законный царь, а самозванцем и монахиня Марфа отказалась признавать его своим сыном, хитрый царедворец стал распалять в москвичах самые низменные страсти.
   После того как опьяненная вином, кровью и собственной вседозволенностью толпа разграбила дворцы царя и царицы, Шуйский намеривался вывести её за пределы Кремля и бросить на погром дворов, где остановились приехавшая на царскую свадьбу польская делегация. Призывая громить инородцев, Шуйский не пытался полностью поставить под свой контроль москвичей, но заодно и лишить возможности Дмитрия укрыться среди поляков. Когда брат Дмитрий доложил Василию, что самозванец бежал, князь посчитал, что беглец будет непременно искать защиты у тех, кто помог ему захватить власть в Москве.
   Возможно, Шуйский судил Дмитрия по себе. Возможно, так судить ему позволяла та ветреная мягкость, что была в поведении вновь обретенного сына Ивана Грозного, но князь жестоко просчитался. Не успел он закончить свои пламенные призывы, как со стороны Тайницкой башни появились под царским знаменем немецкие наемники, построенные в каре.
   Внутри него находились две пушки и группа всадников, среди которых находился московский государь. Об этом москвичей известили барабанщики, что громким голосом требовали дорогу царю Дмитрию Иоанновичу.
   Ошеломленные появлением стройных рядов одетой в латы пехоты с алебардами наперевес, бунтовщики стали пятиться, но затем остановились, увидев количество идущих на них наемников. Завязалась энергичная перебранка. Сторонники Шуйского стали кричать, что царь не настоящий. Что он продался полякам, сменил веру и ест телятину, а Марфа Нагая отреклась от него. В ответ барабанщики и русские сторонники Дмитрия кричали, что это все лживые наветы Шуйского, который сам хочет захватить власть и стать боярским царем.
   Пытаясь решить дело миром, несмотря на энергичные протесты Ротенфельда, Дмитрий решил подъехать к задним рядам каре и напрямую обратился к толпе.
   - Люди московские! Не верьте воровским наветам князя Шуйского, что постоянно строил с боярские козни и заговоры против отца моего царя Ивана, дяди моего царя Федора, Бориса Годунова и меня! Я истинный ваш государь, призванный вами на царство и признанный инокиней Марфой! Все слова о том, что она отреклась ложь, и я призываю в свидетели господа Бога! Если я лгу, пусть он меня покарает!! - царь взметнул руку к небу, как бы призывая верховного владыку к себе на помощь.
   Слова и сам торжествующий вид Дмитрия сильно потряс бунтовщиков. Многие из них смиренно потупили головы и стали косо смотреть друг на друга, как бы ища поддержки своих действий. Видя это, вперед выступил боярский сын Григорий Валуев, ярый противник царя Дмитрия. Оказавшись в передних рядах, с криком: - Вот тебе, свистун польский! - он выстрелил в самодержца московского из пистолета.
   От неминуемой смерти, царя спасла массивная железная пластина в виде солнца, что украшала его панцирь, а также плотная войлочная подкладка. Именно она ослабила убойную силу пули, которая, в конечном счете, лишь скользнула по ребрам.
   Царь остался в живых, но от сильного удара и боли Дмитрий потерял равновесие и пошатнулся в седле. Пытаясь усидеть, он был вынужден припасть к конской гриве, чем вызвал большую радость у Валуева, но она оказалась недолгой.
   Не утратив хладнокровия, находившийся рядом с царем Ротенфельд поднял свой пистолет и выстрелил в царского обидчика. Рука и глаз не подвели новоявленного генерала и Валуев, рухнул с простреленной грудью. После чего командир наемников привычно выкинул вперед руку и отрывисто выкрикнул: - Форвертс! - после чего немцы дружно бросились в атаку.
   На стороне бунтовщиков был численный перевес и вера в то, что они творят правое дело на благо отчизны. Противостоявшие им немцы были лучше вооружены и лучше обучены, имея за своими плечами не одно выигранное сражение или стычки. Именно благодаря этим двум факторам они смогли с первых минут боя захватить инициативу в свои руки и начали медленно, но верно теснить противника.
   Не малую помощь им в этом оказали две легкие пушки - фальконы. Выведенные по приказу Ротенфельда за периметр каре, они произвели по два выстрела по толпе бунтовщиков. Большего они сделать не смогли по причине отсутствия пороха. Хитрый Шуйский изъял его у наемников под предлогом запуска фейерверков, однако и двух залпов хватило, чтобы испугать и сломить боевой дух бунтовщиков.
   Выпущенные немцами ядра пробивали глубокие бреши в рядах мятежников, отрывая головы и руки, пробивая тела и калеча ноги. Одновременно с этим вид искореженных и окровавленных тел пугал восставших, так как в основном они были мирными обывателями, не привыкших к подобным оборотам военного дела.
   Видя, что толпа вот-вот обратиться в бегство под напором наемников, Шуйский бросился с призывом о помощи к стрельцам охранявших Кремль и все это время придерживавшихся нейтралитета.
   - Что вы ребятушки стоите! - в гневе обрушился на них князь Василий. - Немцы русских бьют, а вы и ухом не ведете! Спасайте Русь святую и веру православную от врагов и поганых еретиков! Иначе предадут вас анафеме, и будите гореть в геенне огненной до скончания веков!
   Услышав столь громкие проклятия в свой адрес, пристыженные стрельцы заколебались. К этому моменту раненый Дмитрий был вынужден сойти с коня, и это было расценено ими как плохой знак. Многие из стрельцов уже были готовы примкнуть к бунтовщикам и ударить по немцам, которых сильно недолюбливали, но тут, по приказу царя в схватку вступили стрельцы Матвея Артамонова. Все это время стоявшие отдельно от немцев в резерве и наблюдавшие за боем со стороны.
   С развернутыми знаменами и барабанным боем, они обрушились на бунтовщиков с криками: - Да здравствует царь Дмитрий! Да здравствует Государь Московский! - яростно круша их бердышами налево и направо.
   Не выдержавшие флангового удара стрельцов мятежники дрогнули и обратились в бегство. Бежали они столь стремительно и проворно, что смяли и опрокинули сидевших на лошадях князя Василия и Дмитрия Шуйских, а также пытавшегося их остановить боярина Ивана Голицына. Избитые и окровавленные, они были взяты в плен немцами, спасших заговорщиков от сабель и бердышей стрельцов победителей.
  
  
  
   ***
  
  
  
   Все шесть дней после подавления боярского мятежа, государь был полностью занят чередой неотложных дел. В первую очередь это касалось похорон, которые происходили первые два дня. По приказу царь хоронили всех вместе и тех, кто поверил воровским наветам князя Шуйского и выступил против своего государя и тех, кто остался, ему верен.
   В результате вооруженного столкновения с бунтовщиками в Кремле, со стороны сторонников царя погибло тридцать пять стрельцов, сорок четыре гвардейца и свыше пятидесяти человек дворцовой челяди. Среди бунтовщиков погибло около ста семидесяти человек и свыше ста человек получили ранения. Вместе с взятыми плен бунтовщиками, они были отправлены в тюрьму, где многие и скончались.
   Среди мирного населения столицы от рук бунтовщиков больше всех пострадали поляки, прибывшие в Москву на царскую свадьбу. Всего погибло шестьсот два подданных короля Сигизмунда, включая сандомирского воеводу Юрия Мнишека и его дочь, царицу Марина.
   Когда заговорщики обнаружили, что Дмитрий бежал из своего дворца, они решили, что он наверняка попытается укрыться в царицыном дворце, где у его тестя была большая свита и крепкая охрана.
   Направляя мятежников к царице, Василий Шуйский строго настрого запретил им трогать воеводу и его дочь, опасаясь дипломатических осложнений с польской стороной. Однако пан Ежи так стойко бился за свою честь и жизнь своей дочери, что только пуля, выпущенная "москалями" из пищали смогла заставить отважного польского рыцаря выпустить из рук свою славную саблю.
   Что касается Марины Мнишек, то эта маленькая женщина была буквально затоптана озверевшей толпой мятежников, когда они ворвалась на её половину в поисках бежавшего Дмитрия. Вместе с ней погибло, и большинство её дам, отчаянно сопротивлявшихся домогательству.
   Столь внезапно овдовевший царь хотел похоронить погибшую супругу согласно её статусу в Вознесенском монастыре в Кремле, где покоились русские царицы и великие княгини, но против этого восстали уцелевшие от резни поляки. Возглавляли чудом избегнувших смерти польских гостей ксендз Копелюшко и ротмистр Заремба, каштелян люблинский и староста рогатинский. Они в самой категоричной форме потребовали от Дмитрия, чтобы тела отца и дочери Мнишек были отправлены в Польшу.
   Не желая портить отношения с королем Сигизмундом и польской шляхтой, московский государь был вынужден уступить этим требованиям. После отпевания по католическому обряду, тела обоих Мнишек и прочих знатных поляков были в тот же день отправлены в Варшаву, с богатыми денежными вкладами на поминовение души пана воеводы, его дочери и каждого погибшего в Москве подданного польской короны. Остальные убитые были погребены на немецком кладбище, с твердым обещанием царя воздвигнуть рядом часовню.
   Вместе с гробами к королю Сигизмунду по требованию Копелюшко и Зарембы были отправлены братья Василий и Иван Голицыны, что руководили нападением мятежников на дворец царицы. Также в Варшаву был отправлен князь Дмитрий Шуйский, как один из организаторов боярского мятежа, приведшего к массовой гибели польской знати.
   Поначалу, Дмитрий категорически не хотел отдавать бояр в руки польского короля, заверяя поляков, что сам накажет заговорщиков. Однако чем больше он говорил, тем шляхтичи становились злее и несговорчивее. Дело дошло до того, что пан Заремба обещал поднять рокош и потребовать от короля Сигизмунда объявить войну Московии.
   Хорошо зная гонор польской шляхты, Дмитрий был вынужден согласиться с этими требованиями, хотя они в некоторой мере подрывали его авторитет как внутри государства, так и за его пределами. Единственное, что он мог сделать, так взять с поляков клятвенные грамоты, что бояре заговорщики не будут публично казнены в Варшаве, как простолюдины.
   Пан Заремба и ксендз Копелюшко с большой неохотой дали русскому царю подобные гарантии, так как публичная казнь противников польского государства было любимым развлечением шляхтичей. Они находили в этом не только духовное успокоение, но и эстетическое наслаждение. Пролитая кровь была подобна наркотику, попробовав который один раз невозможно было противиться его пагубному дурману и поляки были готовы пойти на все, лишь бы попробовать его вновь и вновь.
   Лишенные возможности казнить русских бояр, они решили отыграться на простых участниках мятежа. Желание пролить кровь здесь и немедленно было обусловлено еще и тем унижением, через которое прошли гордые паны. Так пан Заремба нашел спасение от клинков москалей в отхожем месте, где нырял всякий раз в нечистоты, когда дверь в нужник открывалась.
   Что касается ксендза Копелюшко, то он спрятался в хлеву и просидел там всю ночь и половину дня. А когда в хлев зашел слуга, то он бросился к нему в ноги и стал целовать их моля о спасении.
   Одним словом обида у поляков была вселенская и недолго думая, они потребовали от Дмитрия, чтобы он казнил в их присутствии семьсот человек из числа заговорщиков.
   Видя налитые кровью глаза прекрасных панов, государь не стал с ними спорить, но проявил хитрость и настойчивость. Согласившись на предание публичной казни семьсот человек, он включил в их число всех погибших и умерших от ран заговорщиков, а также мирных жителей Москвы погибших в ночь на 17 мая 1606 года. И как поляки не наседали на него, чем не пугали, Дмитрий остался тверд в этом решении.
   Одновременно с этим, он включил в список всех тех, кто был схвачен с оружием в руках и заключен в тюрьму. Затем туда добавились заговорщики, что либо бежали, либо не поспешили поддержать мятеж Шуйского.
   Главным источником информации о них были арестованные бояре, во главе с Василием Шуйским и Михаилом Татищевым. Уже 17 мая умельцы из Тайного приказа принялись допрашивать заговорщиков и в тот же день пошли первые аресты. В этом дьякам приказа очень помогли земские ярыжки, хорошо знавшие свой околоточный контингент. Стремясь спасти свои жизни, арестованные бояре, в большинстве своем стали говорить без применения к ним пыток. Особенно усердствовал Шуйский, и дьяки Тайного приказа едва успевали записывать его показания.
   Наученный горьким опытом как может быть лжив князь Василий, царь самым внимательным образом читал поданные дьяками листы допроса Шуйского и прочих заговорщиков. При этом он проявлял завидную выборность в отношении названных арестованными людей.
   С тем, что касалось князей Голицыных, Трубецких, Мстиславских, Оболенских и Воротынских он соглашался и охотно давал согласие на их арест. Однако когда речь заходила о боярах Романовых и Шереметевых, он требовал веских доказательств их вины и соглашался на допрос, но не на их арест.
   Чтобы полностью заполнить список в семьсот человек осужденных на казнь, государь приказал добавить в него дворовых бояр заговорщиков, а также их сторонников из числа служивого, тяглового и нетяглового московского люда. Требование царя было быстро выполнено, но тот не спешил его утверждать.
   - Наверняка дьяки и ярыжки вписали сюда тех, на кого сами имеют зуб - говорил Дмитрий, просмотрев списки обреченных на смерть людей и вместо того, чтобы приложить к нему печать, отправился в Тайный приказ. Там он в течение двух дней занимался разбором дел, слушая доклады дьяков и ярыжек и часто, приказывал привести к себе арестованных. И когда человека приводили, расспросив его и глядя ему в лицо, государь решал, виновен ли он или его оговорили.
   Кончено, всех арестованных Дмитрий допросить не мог, но семьдесят четыре человека были либо освобождены, либо их дело было отложено для дальнейшего рассмотрения.
   Публичная казнь была назначена на седьмой день и должна была состояться на Лобном месте Красной площади. Специально приглашенные на казнь поляки были очень довольны, что смогли подчинить московского государя своей воле, но посол Священной Римской Империи был совсем иного мнения.
   - Царь Дмитрий умело вышел из того сложного положения в котором оказался из-за мятежа своих бояр - писал он в своем донесении императору Рудольфу. - Делая вид, что во многом соглашается с требованиями поляков, он практически устранил их руками всех опасных и неугодных для себя лиц. Как среди бояр и дворян, так и среди торговых и ремесленных жителей столице. Так в числе погибших от рук заговорщиков лиц оказался человек, называвший себя сыном царя Федора Иоанновича. По приглашению "дяди" он приехал в Москву и был убит. При этом никто не знает, кто и когда его убил, и приказные дьяки не пытаются это выяснить.
   Также в смуте погиб Михаил Молчанов, человек, дурно влиявший на государя. До самой смерти он был человеком из близкого окружения царя, но после неё, отношение царя к нему резко переменилось. Он только выказал соболезнование родным погибшего, но не стал требовать найти его убийц. Многие находят, что Дмитрий сильно изменился в своем поведении после последних событий.
   Всех осужденных на смерть доставляли на площадь партиями по 50-60 человек, в зависимости от тяжести вины перед государем и вида казни, на которую их осудили.
   К огромному недовольству поляков, занимавших первые ряды специально созданных зрительских трибун для высоких гостей, четвертовано было всего десять человек. Также все было сделано, по их мнению, очень быстро, что порушило столь привычные для них каноны казни.
   - Дикари! - кипятился пан Заремба. - Преступник должен страдать! Страдать долго и мучительно, а не получать быструю смерть!
   - Эти русские мужики ничего не понимают в искусстве казни! - вторил ему ротмистр Лисовский. - Для них главное отрубить человеку голову, лишить его жизни, а не доставить зрителю наслаждения от зрелища!
   Раздосадованный пан покинул свое место и отправился к палачам, чтобы восстановить справедливость. Но когда он смог добраться до исполнителей, осужденные на четвертование преступники были уже казнены и остались лишь те, кому предписывалось простое отсечение головы.
   Осужденных по этому разряду было около ста пятидесяти человек и потому, многих из осужденных казнили не на помосте, а прямо на установленной, на земле плахе. Обуреваемый жаждой мести пан Лисовский захотел лично принять участие в казни, но это оказалось серьезным трудом и требовало больших навыков. Топор совершенно не подходил высокородному пану, и он решил пустить в ход свой меч. Однако рубить врага в бою и орудовать им на плахе совершенно разные вещи. Отрубив головы, двоим осужденным, и изрядно забрызгав кровью свою одежду, пан Лисовский вернулся на трибуну.
   Тех, кому не отрубили голову, были повешены на столбах, кои в большом количестве были размещены вдоль стен Кремля и к средине дня были полностью заполнены телами казненных.
   Точно рассчитав, что увлеченные кровавыми зрелищами поляки не станут подсчитывать точное число казненных людей, царь приказал сократить число приговоренных на сорок пять человек. И этот фокус ему удался.
   Полностью поглощенные видом льющейся крови, поляки не особенно внимательно смотрели, как вешают бунтовщиков. Тем более что их просто удавливали, а не насаживали за ребро на крюк или подвешивали на короткое время, не позволяя преступнику умереть быстрой смертью. Чтобы потом отдать его в руки палача и подвергнуть мучительному процессу четвертования.
   Первыми на плахе сложили головы рядовые участники мятежа и только в конце, на обильно залитый кровью помост поднялись высокопоставленные персоны. Первым в руки палача отдали Василия Плещеева, думного дьяка, близкого к Шуйскому человека. Затем вывели Михаила Татищева, Афанасия Кошелева и Федора Розуванова, что непосредственно участвовали в нападении на царский дворец, руководя действиями черни.
   Всем им были отрублены головы, а вот в отношении бояр Мстиславских, Трубецких, Оболенских и Воротынских, государь неожиданно объявил милость и прямо с помоста отправил их в ссылку по дальним монастырям.
   Примерна такая же участь была уготовлена и главному вдохновителю мятежа князю Василию Шуйскому. Зловредного боярина вывели на помост, положили на плаху и только в самый последний момент, когда тот прощался с жизнью, дьяк объявил о царской милости. Князя Василия отправляли в далекий Соловецкий монастырь, подвергнув его перед этим постригу в монахи. Столь мягкий приговор был вынесен царем по просьбе молодого воеводы Скопина-Шуйского, на которого государь имел определенные виды.
   Подобная милость Дмитрия вызвала бурное негодование со стороны поляков. Не скрывая своего неудовольствия, они демонстративно покинули Лобное место, не дожидаясь окончания остальных казней.
   На другой день, поляки покинули Москву и вместе с ними, к королю Сигизмунду в путь отправилась специальная делегация во главе с ростовским митрополитом Филаретом. Ему поручалось выразить польскому монарху сожаление по поводу массовой гибели его подданных и заверить его, что царь Дмитрий по-прежнему считает его своим добрым братом и соседом, и надеется долго жить в дружбе и доверии.
   Также Филарет должен был передать личное послание государя, в котором тот писал, что помнит все свои прежние обещания королю, но выполнить их сейчас он не может. Так как опасается нового бунта бояр.
   - Я очень надеюсь, что пролитая мною на Красной площади кровь остудит горячие головы моих подданных, но чтобы это было надолго, мне нельзя давать им повода позабыть этот урок - писал Дмитрий в своем послании.
   В том, что он перестал давать своим противникам повода к всевозможным упрекам - это была святая правда. В первый день после мятежа он приказал провести поминальную службу во всех церквях Москвы по всем погибшим. Сам царь присутствовал на богослужении в Архангельском соборе Кремля, которое провел патриарх Игнатий. Там он истово крестился и утирал нет-нет да выступавшие из глаз слезы.
   Ещё одним признаком изменения царя стало то, что он запретил поварам подавать себе на стол телятину, за что прежде его сильно попрекали бояре и священники. Вместе с этим он отказался от увеселительной музыки и карнавальных масок, что были завезены из Польши по желанию покойной царицы. Также было приостановлено строительство возле Царского крыльца статуи бога вина - Бахуса. Днем на неё набросили прочное покрывало, а ночью свезли за пределы Кремля.
   Пройдя по самому краю пропасти и заглянув в лицо смерти, Дмитрий Иоаннович заметно переменился, но эти изменения нисколько не сказались на его планах. Они были громадными и одним из их пунктов, значилась женитьба.
   Простившись с польской царевной, Дмитрий немедленно вспомнил о русской. На следующий день, после своего чудесного спасения, он отправили гонца в Вознесенский монастырь с требованием немедленно вернуть в Москву Ксению Годунову. Настрой государя был весьма решителен.
   - Вернуть даже если её постригли и считать, что пострига не было - наказал он своему гонцу Мишке Самойлову. Государь не забыл спасшего его от погони стрельца. Он получил чин пятидесятника, сто рублей денег и стал доверенным у царя лицом.
   - А если заупрямятся и не отдадут? - спросил стрелец, и было видно, что спрашивает он не из-за страха, а ради уточнения своих полномочий.
   - Ослушается матерь игуменья воли государевой, монастырь закрою. Монашек по другим монастырям распишу, земли монастырские в казну возьму, а сам монастырь по кирпичу разнесу. Так и передай.
   - Так и передам, государь, не тревожься. Слово в слово передам, а если кто не услышат, то тех к тебе на вразумление привезу. Хоть в рогожке, хоть в горшке - озорно заверил царя Самойлов.
   - Иди - кивнул стрельцу Дмитрий довольный его понятливостью.
  
  
  
  
  
   ***
  
  
  
  
   Лето 1606 года от Рождества Христова было не особенно жарким. Дожди землю не заливали, но вот тепла, когда можно было, смело сбросить с себя рубаху и нежиться под лучами солнца, такого не было. Для хлебопашцев помнивших ужасы голода прошлых лет такая погода откровенно не радовала, а для царских войск, осадивших в низовьях Дона турецкую крепость Азов - это было подарком божьим, что смирил жару, которая в этих местах была неимоверной.
   Впрочем, неимоверной она была для тех, кого царь Дмитрий привел с собой с севера. Главная ударная сила осадившей Азов армии составляли донские казаки, считала жару само собой разумеющимся фактом и не обращали на неё особого внимания.
   Многие бояре отговаривали государя от похода на Азов, приводя множество разумных доводов, но тот не захотел их слушать и к тому были свои причины. Для укрепления своего положения на троне ему была необходима маленькая и победоносная война. Это поднимет его авторитет внутри царства, успокоит Крымского хана и заставит польского короля говорить с ним как с равным государем, а не как со своим вассалом.
   К тому же нужно было отрабатывать титул императора, которым его милостиво именовал повелитель Священной Римской империи и упорно отказывал Римский папа и польский король. По этому, царь Дмитрий и отправил гонцов к донскому казачеству с предложением выступить в поход против турок.
   В грамоте к донским атаманам и старшинам, он писал, что помнит о том, что казаки помогали его отцу царю Ивану Грозному взять Казань и то, что на протяжении многих лет не позволяют крымскому хану рушить южные рубежи московского царства. Также он подтверждал, ранее пожалование Грозным царем донскому казачеству земли вокруг Дона, со всеми прилегающими к нему реками и потеклинками и призывал казаков выступить походом на Азов. Дабы выгнать басурман с исконно русской земли и защитить веру православную, святой храм и Пресвятую Богоматерь.
   Вместе с грамотой, казакам было отправлено две тысячи рублей, 400 четвертей сухарей, 20 бочек вина, 40 поставов сукна, четыре с половиной тысяч пушечных ядер, порох, селитра, сера и большой запас свинца.
   Задумывая поход на Азов, Дмитрий собирался взять с собой тяжелые осадные орудия, но в самый последний момент отказался. Уж слишком далек был путь до Азова, да и донские атаманы Василий Янов и Филат Межаков заверили государя, что помогут ему захватить крепость без осадной артиллерии. Царь поверил казацкому слову, и тяжелые пушки были отданы князю Дмитрию Пожарскому. По воле царя, с частью войска он отправился в Смоленск, на тот случай, если митрополит Филарет не сможет убедить короля и польский сенат не начинать войны с Московским царством. Чтобы полностью лишить поляков соблазна пойти на Москву в отсутствия в ней царя, специальные люди распускали слухи, что в случае войны, Пожарский намерен идти на Полоцк. Для взятия столь хорошо укрепленной крепости на Двине, он и затребовал у Дмитрия осадные орудия.
   Другая часть царского войска была отдана воеводе Федору Ивановичу Шереметеву, что двинулся на юг, сначала в Чернигов, а затем в Белгород. Готовый в любой момент как отразить набег крымского хана Казы-Герея, так и выступить на Киев, в случае начала войны с Польшей.
   Для того чтобы полностью связать руки крымским татарам, Шереметев обратился за помощью к запорожским казакам. Он также как и государь отправил им большой обоз с порохом, селитрой и свинцом, а также деньгами. Взамен, воевода попросил вольных рыцарей совершить набег на Ислам-Кермень и Очаков, чтобы ни о чем другом хан и калга, и думать не могли. Запорожцев не пришлось долго уговаривать и сев на свои быстроходные челны, они отправились в поход, вниз по Днепру.
   Сам же государь, тем временем вместе с воеводой Скопиным-Шуйским, десятью тысячами стрельцов и полевой артиллерией через Тулу и Елец направился к молодой крепости Воронеж. Оттуда, держась берега Дона, он беспрепятственно дошел до Черкасска, главного городка донских казаков.
   Весть о приходе царя Дмитрия моментально разнеслась по всему Дону. Сотни казаков приехали в Черкасск, чтобы вместе с московским государем принять участие в Азовском походе. Все казачье войско, под колокольный звон, вместе с атаманами Василием Яновым, Филатом Межаковым, Марко Козловым и Дружина Романовым присягнуло на верность молодому царю.
   Донские атаманы целовали крест Дмитрию Иоанновичу на верность и поклялись взять Азов во, чтобы то ни стало. Царь в свою очередь обещал казакам продолжить их миловать своими подарками, не посягать на казацкие вольности и отдать крепость на разграбление.
   Целуя крест, Дмитрий специально отметил, что разрешает грабить только живущих в Азове имущество турок и татар. Разорять дома греков христиан, он казакам категорически запретил. После произнесения клятв начался торжественный молебен о даровании христианскому воинству победы над врагом и на следующий день, объединенное войско вышло в поход, послав вперед отряд для поимки "языков".
   Была средина июля, когда войско под предводительством царя Дмитрия подступило к стенам Азова.
   Предавая большое значение крепости, что запирала устье Дона, турки не жалели средств на её укрепление и содержание. Стены Азова были крепки. Они тройной цепью опоясывали город и на них стояли многочисленные пушки. Захваченные казаками "языки" рассказали, что гарнизон крепости составляет две тысячи человек.
   По совету казаков, царь разделил войско на две части и полностью блокировал город с суши. Вместе с этим, часть казаков, на ладьях спустилось в устье Дона с тем, чтобы не допустить прихода турецких кораблей на помощь осажденному гарнизону.
   Подойдя к крепости, под прикрытием огня пушек и пищалей, русские стали возводить земляные валы. Несмотря на то, что турки всячески пытались помешать их действиям, работа шла быстро и спорно, и к концу второй недели была полностью завершена. Между осажденными турками и осаждавшими их донцами и русскими завязалась энергичная перестрелка, но все это делалось для отвода глаз.
   Главная угроза для врага таилась глубоко под землей. Следуя примеру осады Казани, казаки уговорили Дмитрия начать подкоп под стену крепости и когда стрельцы царя вели со своей стороны обстрел Азова, казаки уверенно прокапывали подземные траншеи.
   Так прошел июль и наступил август. Узнав об осаде царем Дмитрием Азова, турецкий султан решил помочь осажденному гарнизону. Так как все его главные силы были задействованы против императора Рудольфа, он приказал крымским татарам и ногаям отогнать донцов и русских от Азова. Однако выполнить волю султана не удалось.
   Все войско Казы-Герея было брошено на спасение собственного ханства от нашествия запорожцев. Взяв Ислам-Кермень, казаки спустились до устья Днепра и, выйдя в открытое море, принялись грабить побережье от Ак-Мечети и Гезлева. С большим трудом татарам удалось отогнать казаков, но не было никакой уверенности, что они не пожалуют к ним снова.
   Запорожцы действительно отошли, но только для того, чтобы осадить Очаков. Действия их были столь стремительны и опасны, что ага Очакова Давлет-бей забросал султана просьбами о помощи и тот был вынужден откликнуться. Сняв столь нужные для борьбы с австрийцами войска, султан Ахмед отправил в Очаков для защиты устья Днепра от казаков.
   Что касается ногаев и черкесов то они согласно повелению султана отправились к Азову со стороны Кубани, но оказать помощь осажденным не смогли. Готовясь к нападению на Азов, казаки были готовы к подобным действиям со стороны таманских турок и отрядили против них свои лучшие силы. Они встретили ногаев и черкесов на берегу реки Кагальник и наголову разгромили их.
   Весть, о разгроме противника пришедшая в лагерь царя Дмитрия совпала с известием о том, что казаки довели свои минные траншеи до стен Азова. Был конец августа и государь решил штурмовать крепость без промедления, так как его ждали важные дела в столице.
   Чтобы отвлечь внимание турок, Дмитрий приказал начать обстрел крепостных ворот города обращенных в сторону русских войск. Увлеченный боем, он сам принимал участие в бомбардировке вражеских стен, лично стреляя из пушки.
   Впервые столкнувшись со столь яростным обстрелом, комендант Азова решил перебросить часть войск со стен, обращенных к лагерю казаков. Он отчетливо видел в подзорную трубу штурмовые отряды противника с лестницами в руках, изготовившихся к атаке. Часть воинов покинула свои посты, и двигались в сторону обстреливаемых русскими ворот, когда мощный взрыв потряс стены крепости. Огненный вулкан в мгновения ока проделал в них огромный пролом, разметав в стороны людей, земли и остатки строений.
   Ещё клубились столбы пыли, ещё не затихло могучее эхо взрыва, а сотни казаков храбро бросились на штурм города. Словно горох они скатывались вниз со своих осадных валов и неудержимым потоком устремились внутрь крепости ведомые атаманом Марко Козловым. Другие отряды под предводительством Дружины Романова и Филатом Межаковым двинулись на штурм уцелевших от взрыва стен, неся в руках штурмовые лестницы.
   Несмотря на град пуль, и камней, которыми противник пытался остановить казаков, они донесли лестницы до стен и взошли на них. Яростно бились турки, понимая свою обреченность, если они не смогут отбить приступ и сбросить казаков со стен, но донцы были сильнее. Прорвав переднюю линию обороны врага, они ворвались на улицы города и на плечах бегущего врага смогли проникнуть и за вторую линию обороны турок.
   Совсем иная картина была на стенах, обращенных в сторону царского лагеря. Видя, какой урон наносят его воинам огонь русских пушек и пищалей, комендант крепости отвел со стен своих воинов, чтобы вернуть их, когда противник пойдет на штурм.
   Взрыв в другой части крепости отвлек внимание коменданта и его солдат и когда солдаты Скопина-Шуйского бросились на штурм, на стенах крепости почти никого не было. Они легко поднялись на них, выбили основательно покалеченные ядрами ворота, но когда попытались продвинуться дальше, то встретили отчаянное сопротивление со стороны турок. С большим трудом стрельцы смогли оттеснить противника ко вторым стенам, но взять с ходу их не могли. Плотный ружейный огонь заставил их отступить и послать к царю за помощью.
   Неизвестно как долго бы стрельцы штурмовали бы стены Таш-калы, второй линии обороны турок, если бы не казаки. В яростной рукопашной схватке, орудуя саблями, кинжалами, ножами и пиками, они сломили сопротивление турок и обратили их в бегство. Часть солдат, во главе с комендантом укрылась в замке, другие устремились через стены в степь, ища там спасения. Около десяти верст, преследовали бегущего врага казаки на своих конях, нещадно рубя противника, мстя ему за прежние свои обиды, сводя старую кровную месть. Мало кто из беглецов уцелел. Обозленные сопротивлением врага и теми насмешками в отношении их веры, что градом летели со стен крепости за время осады, казаки в плен никого не брали. Царю Дмитрию пленные были не нужны, а полонянок, которых можно было привести с собой на Дон, среди беглецов не было.
   Те, кто укрылся в главной крепостной цитадели, продержались чуть меньше суток. Ровно столько понадобилось молодому воеводе Скопину-Шуйскому, чтобы подавить последние очаги сопротивления в Таш-калы и, подтянув артиллерию разбить ворота третьей линии обороны. К обеду следующего дня стрельцы и казаки проникли в замок и вырезали там всех турок, вместе с комендантом. Последний намеривался взорвать пороховой склад цитадели, но слуга христианин помешал ему это сделать, убив его камнем в затылок.
   Следуя договоренности с царем Дмитрием, казаки полностью поделили по станицам все дома и имущество турок, оставив в неприкосновенности дома греков. Сразу после взятия города, в Азове началось восстановление храмов Иоанна Предтечи и святителя Николая, превращенных турками в мечеть и склад.
   В честь одержанной победы, государь устроил пир, на котором награждал атаманов, старшин и простых казаков, что отличились в этом походе. Ради такой радости, Дмитрий не жалел наград и внимания, но всех объять он не мог и в этом был перст судьбы.
   Среди тех казаков на кого не хватило милости государя, был Иван Заруцкий. Он не участвовал в осаде Азова, но очень хотел получить награду за то, что сопровождал Дмитрия в его прошлом походе на Москву. Обозленный невниманием со стороны царя к своей персоне, он поклялся отомстить обидчику и, покинув Азов, отправился сначала в Киев, а оттуда в Самбор, где собирались все недовольные нынешним государем московским.
  
  
  
   ***
  
  
  
  
   Сказать, что миссия митрополита Филарета закончилась неудачей, значит, не сказать ничего. Какие бы слова извинения и соболезнования не были бы сказаны главой делегации в адрес польского короля в связи с гибелью в Москве его подданных, они не могли растопить холод его сердца. Сколько денег на помин души не было бы прислано русским царем своему венценосному собрату, вместе с главными зачинщиками мятежа отданных на его суд и теми реками русской крови, что были пролиты на Лобном месте для утехи шляхты - все это не могло развеять траурный мрак на лице Сигизмунда Вазы.
   За всё время встречи с митрополитом Филаретом, польский король был хмур, мрачен и он не считал нужным скрывать свое скверное настроение от посланника московского царя. И вся его злость и негодование было вызвано совершенно не скорбью о гибели своих подданных, сколько тем, что Дмитрий откровенно тянул с выполнением своих прежних обещаний. Уступить Польше Чернигов, Гомель, Путивль, Новгород-Северский и официально разрешить действие на территории Московского царства греко-католической Унии.
   - Проклятый холоп! Неблагодарный пес! Своим письмом он позволяет себе откровенно насмехается надо мной! - негодовал польский король, оставшись наедине со своим личным духовником паном Игнатием Стеллецким, доверенным лицом папского нунция в Речи Посполитой. - Он, что вздумал обмануть меня, и намерен играть свою игру? Ну, уж нет! Мы это ему не позволим! Мы не для того оказали ему свою Монаршую поддержку, дали денег и позволили набирать себе войско среди наших подданных, чтобы потом читать о возникших у него трудностях! Такому не бывать!
   Глядя на пышущего гневом и возмущением короля, пан Стеллецкий невольно поймал себя на мысли, что поведение Сигизмунда один в один похоже на поведение женщины, больно обманувшейся в своих лучших чувствах.
   - Несомненно, московитам должен быть преподнесен хороший урок. И чем скорее это будет сделано, тем лучше. Нельзя позволять им думать, что обещания данные святому престолу можно с легкостью нарушать и при этом не поплатиться за это! - умело подливал масло в пылающий огонь духовник.
   - Ничего, ничего! У меня с самого начала этой авантюры имелся запасной вариант. Так сказать на всякий случай. Мы с легкостью породили одного истинного московского царя и с такой же легкостью породим и другого! А если будет надо, то произведен третьего, четвертого, пятого и возведен их на русский трон по своему желанию. Такого добра у нас хватает с избытком, как дерьма в конюшни! - воскликнул король и довольный столь удачным сравнением радостно захохотал, тонко и визгливо.
   - Вдова Ежи Мнишека, пана Ядвига пишет, что у неё в Самборе собралось много русских недовольных правлением царя Дмитрия. Может, стоит среди них поискать нового претендента на русский трон? - осторожно предложил духовник, чем вызвал волну восторга у короля.
   - Отличная мысль пан Игнатий! Выберем из этих крыс подходящего человека и объявим его истинным царем Дмитрием, теперь чудом спасшимся от убийц Шуйского и бежавшего в Польшу. А нынешнего царя объявим самозванцем, которого посадили на трон русские бояре. Пусть теперь он доказывает, что он настоящий сын Иван Грозного, а мы посмотрим, как он это у него получиться.
   Столь удачно пришедшие в голову мысли полностью разогнали с лица короля мрачность и в предвкушении новой авантюры, Сигизмунд стал радостно потирать руки.
   - Из-за войны со шведами и рокоша Зебжидовского я не могу открыто выступить против русских, но сделаю все, чтобы мои дворяне поддержали притязания на московский престол нового царевича Дмитрия. Надеюсь, святой престол поможет нам в этом благом деле?
   - Несомненно, ваше величество - заверил короля Стеллецкий.
   - И не только словом, но и делом - немедленно уточнил Сигизмунд, выразительно пошевелив пальцами, как будто перебирал ими деньги. - Из-за нехватки в казне денег, гетман Ходкевич не может выплатить своим солдатам жалования!
   - Я передам ваши слова представителю святого престола нунцию Смородине и уверен, что они будут услышаны. Благое дело никак нельзя оставлять без должной подпитки. Иначе оно может захиреть.
   - Я тоже на это надеюсь. Вы только подумайте, какого славного красного петуха мы запустим русским и заставим их умыться кровью за все их обиды когда-либо нам нанесенные - мечтательно произнес король.
   - А, что ваше величество намерен сделать с бунтовщиками, которых передал вам русский царь? Ведь многие из них бояре и их родственники могут быть полезны нам в этом деле.
   - С большой бы радостью казнил бы их, как наши предки казнили восставших холопов, но вы правы, - король изобразил на лице мысленный процесс. - Прикажу надеть на них железа и заточу в темницу, на хлеб и воду. Пусть сидят и трясутся от страха за свои никчемные жизни. Пусть знают, что никакому русскому не позволено лишать жизни поляка! Ни холоп, ни боярину, ни царю!
   Так началось новое обострение многовекового противостояния между Варшавой и Москвой. Сначала монарху обменивались письмами, в которых один оправдывался, а другой поучал и требовал. С каждым новым письмом тон требований становился все жестче и жестче. Окончательную точку в "дружеских" отношениях между Сигизмундом и Дмитрием Иоанновичем поставила женитьба царя на Ксении Годуновой на Казанской неделе.
   Все время до свадьбы она находилась в Новом Девичьем монастыре под присмотром стрелецкого сотника Михаила Самойлова. Столь неожиданное возвышение бывшего стрелецкого десятника произошло благодаря его умению использовать подаренный капризной судьбой шанс.
   В день прибытия за Ксенией Самойлова с сотоварищами в Вознесенский монастырь, бывшая царевна внезапно заболела. Посреди белого дня у неё появилась тошнота, сильные рези в животе, которые перешли в судороги и закончились выкидышем.
   Три дня и три ночи возле неё неотрывно сидели монастырские доктора с Мишкой Самойловым и только на четвертый день, стало ясно, что жизни больной ничто не угрожает.
   Естественно, внезапная хворь Ксении вызвала подозрение у царского посланника и как монашки не пытались убедить Самойлова, что у царевны привычные женские дела, тот не желал их слушать. Подобно охотничьему псу он учуял недоброе в отношении дочери Годунова и незамедлительное начал расследование, несмотря на энергичные протесты матери игуменьи. Мишка сильно рисковал, бросая в лицо настоятельнице "Слово и дело, государево!", однако судьба была к нему милостива. Во время осмотра кельи ухаживающей за Ксенией старицы Антониды были обнаружены связки пучков и корений, и как она не доказывала, что это простое лекарство, посланник царя был неумолим. По его приказу старицу заковали в железо и повезли в Москву вместе с царской невестой.
   В Тайном приказе Антониду подвергли жестокому допросу, и старица созналась, что случившийся у царевны выкидыш её рук дело. Узнав об этом по пути в Москву, государь приказал удавить покусившуюся на его дитя старицу, а Самойлов получил царскую милость в сто рублей и чин сотника.
   Оправившаяся после болезни Ксения несмотря свое недавно заточение в монастырь покорилась воле государя и согласилась стать его женой. Однако за эту покорность Дмитрию пришлось кое-чем заплатить. Не столь значимо в плане финансов, сколько в моральном и духовном плане.
   Так по приказу царя, под покровом ночи, тело царя Бориса Годунова вернули в Архангельский собор, вместе с телом его сыном царя Федора. Также перезахоронению подверглась мать царицы, которую перенесли в Вознесенский собор Кремля, как жену и мать русского царя. Государь разрешил Ксении присутствовать при этих церемониях, но сам быть на них не пожелал.
   Другим пожертвованием со стороны Дмитрия, было избрание нового патриарха Московского царства. Царевна не хотела видеть на своем венчании человека отправившего её в монастырь и благословлявшего на царствование Марину Мнишек, так и не принявшей православную веру. Пожелание Ксении совпало с требование многих священников не желавших видеть на патриаршем престоле грека. С согласия государя был срочно собран церковный Собор, который низвел патриарха Игнатия и выбрал на его место митрополита Казанского Гермогена.
   В числе царских гостей на этой свадьбе были воеводы Пожарский, Шереметев и Скопин-Шуйский. Первым двум воеводам за верную службу Дмитрий присвоил чин думных дворян, а молодому Шуйскому пожаловал чин ясельничего за взятие Азова.
   Несмотря на громкую победу над турками, взятие Азова не столько укрепило положение Дмитрия Иоанновича в большой политике, сколько его серьезно осложнило. Так как, честно выполнив взятые на себя обязательства перед австрийским императором в борьбе с турецким султаном, он неожиданно оказался в этой борьбе один на один с могучей и огромной османской империей.
   Люди Посольского приказа доносили государю из Праги, что из-за внутренних неурядиц с братом Матиасом император Рудольф начал переговоры с турками о заключении мира. Слава богу, дело это было не скорое и не быстрое. Императору следовало сохранить лицо, но активных действий против турок со стороны "цесарского двора" ожидать не приходилось. Не нужно было обладать семи пядей во лбу, чтобы понять, развязав себе руки на западе, султан незамедлительно обрушиться на своих обидчиков. Блистательная Порта обид никогда и никому не прощала.
   Единственной хорошей вестью в этом деле было то, что персидский шах нанес сокрушительное поражение турецким войскам и полностью захватил Армению. Это гарантировало, что в ближайшее время турки не смогут послать огромное войско к Азову и не попытаются вернуть его силой и государь мог сосредоточить все свое внимание на западной границе своего царства.
   Там, по всем признакам, следовало ожидать новой войны с Речью Посполитой. Обозленный отказом Дмитрия пустить в страну иезуитов и отдать черниговские и могилевские уезды, король Сигизмунд усердно варил одно гадкое варево за другим против русского царя.
   Не имея возможности из-за рокоша польской шляхты и войны со шведами, открыто выступить войной против Московского царства, он трудился не покладая рук на дипломатическом фронте. Призывая шведского короля Карла к миру с Польшей, он щедрой рукой в качестве бонуса разрешал ему присоединить к землям своей державы Ижорские земли с Орешеком и Копорьем. Благо московское царство сейчас не такое крепкое, каким было прежде, да и на троне там сидит неизвестно кто. Одним словом колосс на глиняных ногах, толкни и он упадет.
   Но не только шведов был готов навести на русскую землю польский король. В Самборе появился новый претендент, на московский престол, именовавший себя царевичем Дмитрием счастливо спасшийся в московской смуте. Его активно поддержала польская шляхта во главе со старостой велижским Александром Гонсевским. Королевский двор в отношении новоявленного русского царевича хранил полное молчание, но никто не одернул дворян решивших поддержать его притязания. Польша свободная страна и каждый её шляхтич может делать все, что он хочет.
   Кроме этого, Тайный приказ сообщал государю, что в южных областях Московского царства началось брожение среди крестьян, недовольных тем, что государь увеличил срок урочных лет на полгода. Теперь срок розыска беглых крестьян составил пять с половиной лет и снова следы вели в Самбор, к пани Ядвиге Мнишек и её окружению.
   Но не только одной войной приходилось заниматься Дмитрию в эти дни. Так подобно царю Ивану он отдал приказ вербовать в Германии и Голландии пушкарей, литейных дел мастеров, аптекарей, рудознатцев для отправки их морем в Архангельск. Кроме этого, государь отобрать молодых юношей для учебы в Голландии и Германии. Пример Бориса Годунова отправившего перед своей кончиной первую партию учеников Дмитрий посчитал дельной и решительно поддержал подобное начинание.
   Впереди его ждало нелегкое правление, но царь был готов идти этой дорогой до конца, на благо Московского царства, его целостности и сохранения жизней своих подданных.
  
  
  
  
   ***
  
  
  
  
   И снова май, и снова над Москвой звенят колокола, но только на этот раз звон их не радостный, а тревожный. Ибо столица провожала государя своего Дмитрия Иоаннович в поход против подлого вора и христопродавца Матюшки Веревкина всклепавшего на себя его царское имя.
   Укрывшись в землях польского королевства, он во всеуслышание заявил, что является подлинным царевичем Дмитрием, чудесным образом, спасшимся сначала от ножей убийц Бориса Годунова, а затем в майской замятне прошлого года. Что, спасая свою жизнь от подстрекаемой Василием Шуйским озверелой толпы, вместе с верным слугой бежал из объятой смутой Москвы, найдя приют в землях польской короны. Что вместо него на троне сидит похожий на него человек бояр Романовых и Шереметевых Петр Борковский и что он с божьей помощью и верных друзей товарищей собирается свершить праведное дело и вернуть себе царский престол.
   Тайные люди доносили государю, что на самом деле этот самозванец поповский сын Матвей Веревкин и родом из Быхова. До поры до времени спокойно учительствовал в Могилеве, где его случайно увидел на базарной площади ксендз Копелюшко лично общавшийся с царевичем Дмитрием во время его пребывания в Кракове и по Москве. Возвратившись в Варшаву, он немедленно доложил о сделанном открытии королевскому священнику Игнатию Стеллецкому, после чего учителя арестовали и под конвоем отправили в столицу. Там он пробыл около трех месяцев, после чего появился в Киеве и назвался царем Дмитрием. Его сразу поддержал ротмистр Лисовский, объявивший, что готов оружием добыть престол подлинному сыну Ивана Грозного.
   Кроме этого, люди доносили, что вор только фигурой, ростом и волосами похож на царя Дмитрия, а в остальном полная тому противоположность. Голову держит набок, нос крючком, брови густые и говорит с заметным южным говором.
   Под знамена самозванца собралось около двенадцати тысяч человек, большинство из которых были польские шляхтичи, со своими слугами и подданными. Многие из них к превеликой радости короля Сигизмунда покинули ряды рокоша, продолжавшего прочно связывать руки польского правителя.
   Чтобы помочь самозванцу, Сигизмунд выпустил специальный манифест, согласно которому каждый из дворян кто был ранее предан королем проклятию и лишен чина и земель, за участие в рокоше, теперь вставший под знамена самозванца, получал полное королевское прощение. Также по указу короля ротмистр Лисовский получил чин полковника и полную власть над войском самозванца.
   - Теперь у меня есть возможность поквитаться с русскими за польскую кровь, подло пролитую ими в Москве. Они у меня сторицей заплатят за каждую каплю, за каждую жизнь! - гордо говорил ясновельможий пан, энергично готовя шляхетское войско к походу на своих обидчиков.
   В первой половине апреля, войско самозванца через Могилев двинулось к русской границе и, перейдя её, устремилось к Новгород-Северскому. Двигались "лисовики", так местные жители прозвали подручных пана Лисовского так быстро, как того хотелось самозванцу и его воеводе. Причина этой медлительности заключалась отнюдь не в большом обозе, без которого шляхтичи не мыслили свое участие в войне. Едва ступив на землю Московского царства, они столь основательно принялись грабить и разорять оказавшиеся у них на пути деревни и малые городки, что их можно было назвать "мамайцами".
   Беда не приходит одна - гласит народная мудрость и вслед за "истинным царем Дмитрием", из Самбора, на русскую землю надуло ещё одну напасть. Что по своей сущности представляла ничуть не меньшую, а может и большую опасность для Русской земли.
   Объявившийся в Самборе в самом конце лета 1606 года "царевич Дмитрий", которого сразу под свою опеку взял пан Гонсевский, к большой радости Москвы умер после одного обильного застолья в доме пани Ядвиге Мнишек. Естественно, пошли слухи, что коварные "москали" отравили столь опасного для себя претендента на царскую власть, но пившие и евшие с самозванцем паны в один голос говорили, что "московский пес" не знал удержу в вине и еде, за что и поплатился жизнью.
   Однако свято место пусто не бываете. Не успели справить по претенденту поминки, как в Самборе появился новый соискатель престола московского. Правда, на этот раз, он назвался царевичем Андреем Нагим, родственником Ивана Грозного. На престол он не претендовал, так как вида был самого не царского, но на роль "доброго", защитника крестьян от произвола бояр и помещика подходил, что называется по всем статьям. А чтобы добрый "царский родственник" смотрелся солидней, поляки определили ему воеводой бывшего беглого холопа Ивана Болотникова.
   Несмотря на свое низкое происхождение, этот человек имел за плечами солидный боевой опыт, благодаря которому исколесил почти половину Европы. Поначалу он объявил себя сторонником государя Дмитрия Иоанновича, но после его указов о продления розыска беглых холопов отрекся от него и пополнил приют всевозможных искателей крестьянской правды в Самборе.
   По мере сокращения съестных запасов пани Ядвиги, все это славное воинство было вынуждено перекочевать в Белую Церковь, где обитало до весны, вынашивая планы похода на Москву. Когда же снега сошли и дороги подсохли, оно перебралось в Переславль, а оттуда двинулось на Путивль под лозунгом "Воли и справедливости для крестьян".
   По пути к русской границе отряд Болотникова вобрал в себя много "черкасс" - лихих людей живущих в польских владениях по обе стороны Днепра и прочих любителей легкой наживы приграничных набегов. Общая численность этого воинства увеличилось до шести тысяч человек, большая часть которых была вооружена только холодным оружием.
   Однако едва оно вступило на территорию Московского царства, как к ним немедленно примкнули местные севрюки, недовольные притеснением Москвы их прав. Они не только почти вдвое увеличили численность армии Болотникова, но и значительно усилили её, так как многие из них имели ружья, пищали и даже пистолеты. Государь сразу озаботился этим вторжением, так как был лично знаком с севрюками и ведал, на что они способны.
   По его приказу в Путивль был отправлен с войском воевода Федор Шереметев, однако по пути он серьезно заболел и был вынужден вернуться в Москву, сдав командование войском второму воеводе князю Шаховскому.
   Когда государю доложили об этом, он остался недоволен подобной заменой, так как хорошо знал военные способности князя. И как сильно за него не заступались бояре и многочисленные друзья князя, он решил заменить его молодым Скопиным-Шуйским.
   - Молодой, да ранний - говорили царю осторожные советчики, совершенно не узнавая в нем прежнего Дмитрия.
   - Молодой, да сильный! - отвечал им государь, - таким некогда на печи сидеть, да о девках мечтать. Им дело делать надо, пока сила есть да удаль молодецкая.
   Князь Скопин-Шуйский покинул столицу в средине мая и вслед за ним наступил черед покидать с главным войском столицу и саму Дмитрию. Перед тем как двинуться в поход, царь устроил смотр своему войску. Это поднимало значимость идущим в поход воинам и придавало уверенность тем, кто оставался в Москве. В их числе была и государыня Ксения Борисовна, в чреве которой уже зрел новый плод. Узнав об этом, царь отправил богатые вклады в Троицкий монастырь и пожелал, чтобы монахи молились о благополучном разрешении царицы наследником.
   Уходя в поход, государь оставил царицу Ксению под тщательным присмотром сотника Мишки Самойлова. Его великий царь пообещал щедро озолотить, если с царицей будет все в порядке и спустить шкуру "ежели, что плохое случиться с царицей и её плодом". По этой причине Самойлов собирался дневать и ночевать возле покоев царицы Ксении, и одновременно исполняя обязанность коменданта Кремля.
   Командовать войском, остающимся на защите столицы, было поручено воеводе Ивану Воротынскому. Хотя многие доброхоты пытались отговорить царя от подобного назначения, тот был тверд, в своем решении. Уединившись вместе с князем Воротынским для обсуждения сложившегося положения в связи с вторжением неприятеля, государь пришел к твердому убеждению, что воевода полностью предан ему и душой и телом.
   Стоя под хоругвями в парадной броне и наблюдая, как мимо него, проходят пешие сотни стрельцов и конные отряды дворян, государь не мог нарадоваться их виду и числу. Особенно выделялся полк немецких наемников во главе с генералом Ротенфельдом. Благодаря его стараниям общая численность немецких наемников московского государя достигла четырех тысяч солдат. Новоиспеченный генерал очень надеялся, что это не предел и усиленно хлопотал о превращении полка в корпус.
   Когда мимо государя, важно чеканя строй и дружно выкрикивая: - Хох! Хох! Хох! Кайзер Дмитрий! - прошли немецкие наемники, тот обратился к стоявшему рядом с ним воеводе малой руки князю Дмитрию Пожарскому. Несмотря на свои тридцать лет, он успел проявить себя в ратном деле и был отмечен вниманием царя из общей плеяды русских полководцев того времени.
   - Хорошо идут, черти! - с определенной долей зависти воскликнул царь. - Любо дорого смотреть!
   - Дорого, государь, ох дорого - незамедлительно откликнулся князь Пожарский, намекая на содержание наемников казной.
   - Дорого, но необходимо. Скупой всегда платить дважды! - насупился государь, недовольный камешком в огород спасших ему жизнь и престол людей.
   - Все ничего, да только любят господа немцы цены за свою службу задирать, а то ещё хуже. Чуть что не так, начинают угрожать, что уйдут от тебя к шведам или полякам, а то и вовсе к татарам. Неверный народец!
   - Эти - верные. Эти - не разбегутся, - уверенно заявил ему Дмитрий, - на них у меня казны хватит, но во многом ты прав, тезка. Нам самим надо полки иноземного строя делать. Чтобы не хуже поляков, шведов и этих же немцев были, а даже лучше!
   Было видно, что эта мысль давно терзает его ум, но не только военными делами был занят государь в эти дни перед походом. Перед самым выходом в поход, Дмитрий получил письмо из Германии от Ганса Фохта, которого он отправил в Европу за иноземными мастерами. Немец писал, что навербовал около ста человек нужных государю людей, что они готовы немедленно выехать в Московию и просил денег на дорогу. Дмитрий без малейшего колебания приказал казначею Митрохину отправить Фохту просимую сумму, но при этом строго настрого запретил плыть на Русь через Балтику.
   - Зная большую нелюбовь к нам со стороны наших высокородных братьев короля Карла шведского и Сигизмунда польского и их сильную настороженность к любой нашей попытке пригласить к нам на службу европейских мастеров. А также помня, как препятствовали шведы и поляки отплытию на Русь людей набранных в Германии, по приказу моего батюшки царя Иоанна Васильевича, приказываю господину Фохту и его людям плыть к нам не через Балтику, а на голландских кораблях отправиться в город Архангельск. Путь далекий, но надежный, к тому, же может число мастеров желающих ехать к нам пополниться за счет голландцев - писал царь своему вербовщику, щедро добавляя денег для новых рекрутов и к огромному огорчению главного казначея Московского царства.
   Наступивший новый год приносил ему одни расстройства и страдания, ибо проделал огромную прореху в сундуках московской казны. Установление новых курантов в Кремле и завершение постройки нового царского дворца. Подготовка к войне с самозванцами и набор немецких наемников, приглашение европейских мастеров, их содержание и переезд, было только определенной частью затрат и расходов господина Митрохина. Большие деньги были отправлены на обустройство вновь обретенных земель в устье Дона и крепость Азов. Отдельной строкой шли подарки донским казакам и их атаманам.
   - Казаки, верные защитники моих южных рубежей. Они помогли мне взять Азов и моя совесть, не позволяет мне проявлять скупость в отношении них - говорил государь казначею всякий раз, когда то пытался уменьшить объем "подарков" посылаемых на Дон.
   - Так ведь они лихие люди, государь. Недолго они будут помнить твое расположение и царскую милость. Пройдет время, и все забудут, как пить дать забудут - увещевал царя казначей.
   - Вот, чтобы не забыли и помнили и надо им помогать. На землю их сажать и помогать обживаться. Сиделец куда злее и тверже дерется, чем тот, у кого только один конь да котомка.
   - Так ведь у них главный завет: "С Дона выдачи нет". Сколько людишек с наших земель к ним утекло и ещё утечет? Опасное это дело казацкого зверя кормить.
   - Ловить лучше надо, а не на Дон кивать и руками разводить! - недовольно рыкнул казначею Дмитрий. - Турки нам Азов никогда не простят поэтому нам сейчас донцы и нужны. Пусть они саблю турецкую помогут отбить, а там видно будет.
   - Ну, а запорожцы? Им, то за что наши "поминки"!? Одна сплошная теребень и голь перекатная! Они точно не наша защита и опора! Хоть и православные, а с радостью пойдут хоть под короля польского, хоть под хана крымского, если те денег больше заплатят.
   - В самую точку зришь, Митрохин. Вот чтобы их сабли не по нас гуляли, а по нашим врагам мы им "поминки" и посылаем.
   - Так ведь денег нет, батюшка царь, - взмолился казначей, - война дело дорогое.
   - Строгановы обещали деньгами помочь в обмен на пермские солевые прииски. Голландцы пеньку и деготь наш намерены в три раза больше закупать, чем англичане, а про персидский шелк я не говорю. С руками готовы вырвать, а ты все денег нет, - передразнил царь Митрохина, - на худой конец, к монастырям за помощью обратимся и урежем содержание царского двора.
   - Да как можно, содержание двора урезать! Это же государству бесчестье! - изумился казначей.
   - Да, вот так, раз дело того требует - отрезал Дмитрий. Несчастный Митрохин не знал, что тайно принимая у себя во дворце приехавших в Москву посланцев от запорожцев, государь обсуждал с ними такие вещи, от которых у казначея наверняка волосы встали бы дыбом. Царь намеривался создать из запорожцев реестровое войско, которое бы боролось с крымскими татарами, защищая южные земли Руси.
   Стоит ли говорить, что идея Дмитрия была горячо поддержана и одобрена казаками запорожцами. Одно дело добывать себе пропитание и средства к существованию саблей и лихой удалью и совсем иное дело, когда ты воюешь, находясь на государевой службе. Получаешь за это деньги и высокое покровительство. Атаманы разом упали перед царем на колени и стали наперебой заверять его, что преданнее и честнее слуг у него нет, и не будет.
   Когда же государь заявил, что запорожцы смогут сами выбирать себе гетмана, лишь бы он был православной веры и полностью предан московскому царю, радости их не было предела. Ибо каждый из гостей атаманов, если не видел себя гетманом Запорожским, то наверняка знал достойную кандидатуру.
  
  
  
   ***
  
  
  
   Если постоянно думать о плохом, то это плохое обязательно случиться. С тех пор как государь покинул Москву, не было дня, чтобы он не думал о воеводе князе Шаховском. Он очень надеялся, что посланный им Скопин-Шуйский успеет догнать войско и заменит князя на посту командующего до того как оно встретит неприятеля, но этого не случилось.
   Когда поздно вечером в походный шатер Дмитрия впустили гонца от молодого воеводы, по одному его виду, царь сразу понял - случилась беда. Глаза гонца суетливо бегали, плечи обвисли и сутулились, а рука сжимавшая грамоту так была напряжена, что было понятно, посланник хочет как можно быстрее от неё избавиться.
   - Говори! - грозно потребовал царь, вперив в гонца свой злой взгляд. - Изменил князь Шаховский!? Побил вас Болотников!? Войско пропало и бежит!?
   - Пропал! Пропал перед самой битвой князь воевода, отчего и потеснил нас проклятый Болотников! - бухнулся в ноги Дмитрию бедный гонец. - Кто говорит, что в Москву по болезни отъехал, кто, что. Но, войско, государь не пропало! Не пропало. В самый трудный момент князь Михаил Васильевич появился, он людей и спас. В строй построил и огнем отбились от болотниковцев, будь они трижды неладны.
   - Где сейчас войско!?
   - Так к Рыльску отошло, милостивец Дмитрий Иоаннович, - торопливо залепетал гонец, - не дал нам Болотников в Путивле укрыться, вот князь Михайло и приказал отступать за Сейм.
   - А что Путивль, сдался Болотникову?
   - Никак нет, государь. Боярин Пушкин Сергей Львович сел в нем в осаду и заявил, что никому кроме тебя ворота не откроет.
   - Ладно! - коротко бросил Дмитрий и, вырвав из рук гонца грамоту, принялся её читать.
   Скопин-Шуйский писал, что не успел вступить в командование войском, которое в самый ответственный момент осталось без командира и потому дрогнуло под ударами отрядов Болотникова.
   Много из того, что было в том сражении осталось между строк. И то, как удивительно точно напала конница бунтовщиков на русский лагерь, где уже не было князя воеводы. И то, что дворянская конница вместо того, чтобы отбить атаку врага, сама обратилась в бегство.
   От немедленного разгрома царских ратников спасли две вещи. Во-первых, князь Шаховский покинул лагерь в сопровождении малой свиты, не свернув шатер, отчего о его бегстве знало мало человек и начавшаяся паника, не так быстро охватила весь лагерь. Во-вторых, незадолго до атаки, сотник Иван Тетеря приказал выставить перед лагерем походные возы. Была это случайность или у сотника сработала интуиция неизвестно, но именно это не позволило болотниковцам сходу ворваться в лагерь и начать избиение брошенных на произвол судьбы воинов.
   Не сумев перемахнуть через возы, они отступили, для того, чтобы соединившись с подоспевшей пехотой обрушиться всей силой на охваченный паникой русский стан. Казалось, что достаточно одного удара, чтобы царские воины побежали подобно зайцам, но этого не случилось. В самый последний момент, когда казалось, что все пропало и ратное войско вот-вот превратится в напуганную толпу людей, появился Скопин-Шуйский.
   Громким криком, ударами плетки и поднятым на дыбы конем, он сумел остановить панику и успел построить солдат в ряды, до того как на них обрушился противник.
   Все эпопея, в которой князь лично руководил обороной, перемещаясь на взмыленном коне, под градом стрел и пуль врага из одного конца лагеря в другой. Когда потрясая обнаженной саблей, он заставил пушкарей развернуть орудий и под крики: "все пропало, все пропало!" открыл огонь по врагу, заставив солдат Болотникова сначала попятиться, а затем и отступить. Все это уложилось в строки - "бой был и мы отбились".
   Более подробно, князь перечислял потери русского войска, понесенные в результате внезапного нападения врага, а также силы врага заставившего его отступить на северный берег Сейма, не заходя в Путивль.
   - Лучшее средство обороны - атака, а сев в Путивле, я позволю Болотникову считать себя победителем и увеличу численность его войска, - писал князь царю. - По этой причине я решил отступить к Рыльску, у стен которого, собрав местное ополчение и огненные припасы, намерен дать врагу большое сражение и с божьей помощью его победить.
   Что касается князя воеводы Шаховского, то за все время нахождения моего в войске во время битвы и после неё, мне не удалось узнать, какие причины заставили его покинуть лагерь накануне боя и где он сейчас находится. Занятый подготовкой к битве, я не могу заниматься поисков ответов и потому, прошу перепоручить поиски князя людям твоего сыска.
   Дочитав до этого места послание князя Михаила, царь отложил в сторону письмо и приказал позвать походного писца.
   - Повелеваю, объявить розыск князя Григория Петровича Шаховского по обвинению в измене царю и Русскому государству. Каждый, кто знает его местонахождение, должен либо донести об этом властям, либо арестовать его и доставить в Москву, в Кремль, в царские палаты на допрос. За что ему будет награда и царская милость.
   Воля государя была объявлена, но исполнить её в тот момент было очень затруднительно, так как разыскиваемый князь Григорий Шаховской находился в стане бунтовщика Болотникова. Куда он перебежал накануне битвы и самолично подсказал, куда следует бить по лагерю верховым мятежников.
   Столь необычный кульбит со стороны близкого к царю человека, был обусловлен не тем, что по своей натуре Григорий Петрович являлся своеобразным флюгером, неизменно державшего сторону сильного. Ни Болотников, ни самозванец сильным фигурами на этот момент не были и искать их расположения, князю было, что называется не с руки.
   Все дело заключалось в том, что, по мнению Шаховского, после майского мятежа, царь Дмитрий Иоаннович стал другим человеком. Ушла та разгульная легкость и беспечная веселость, что присутствовала в царе все последнее время перед его женитьбой. Теперь это был озабоченный государственными делами человек, возле которого место Шаховскому просто не было. Князь чувствовал это "седьмым чувством" и потому решил искать себе место у "другого костра".
   Еще до того как два войска встали друг против друга, Григорий Петрович через доверенных людей снесся с Болотниковым и получив "добро" тайно бежал.
   Кроме того, что князь оставил войско в самый ответственный момент, он подробно рассказал атаману мятежников какова численность царского войска. Сколько в нем было ружей, пищалей и пушек, сколько конницы, какое настроение среди солдат и командиров.
   Одним словом он выложил все, чтобы разгром царского войска людьми Болотникова был скор и сокрушителен, но в его коварные планы вмешался князь Скопин-Шуйский. Вмешался неожиданно и, хотя поле боя с частью обоза осталось за мятежниками, царское войско не было полностью разгромлено и уничтожено, как того хотелось Шаховскому и теми его друзьями, что остались в Москве.
   Вот в таком незавидном положении предстояло царю Дмитрию встретиться в бою с противником, что был намного сильнее и опаснее отрядов мятежников, главным козырем которого была конница.
   В отличие от легкой разномастной кавалерии Болотникова, чья общая численность едва дотягивала до девяноста человек, конники полковника Лисовского имели пластинчатый панцирный доспех. Где каждая металлическая пластина нашивалась на толстую кожаную подкладку, не затрудняла движение и надежно защищала всадника от ружейной пули, выпущенной с расстояния в пятидесяти метров.
   Не все они были вооружены тяжелыми копьями, главной ударной силой гусарских хоругвей. В основном их вооружение состояло из сабли и седельных пистолетов, что ничуть не снижало их боеспособность. Общая численность кавалерии самозванца превышала трех тысяч человек, а также в личном подчинении пана Лисовского имелось пятьсот всадников.
   Перед самым боем с войском царя Дмитрия, к полякам примкнули две казацкие хоругви под командованием атамана Ивана Заруцкого. Обиженный на невнимание, проявленное московским императором к его персоне, он решил присоединиться к самозванцу и тем самым отомстить царственному обидчику.
   Сражение между Дмитрием Иоанновичем и его бывшими польскими друзьями, началось с неудачи. Конный отряд разведки под командованием князя Трубецкого напал на фуражиров противника. Завязался бой, победа в котором оказалась на стороне неприятеля, на помощь к которому подошли кавалеристы Лисовского опрокинувшие русских. Трубецкой потерял ранеными и убитыми свыше пятидесяти человек, что придало уверенности противнику и навеяло грусть в сердца царских воинов.
   Видя это, поздно вечером царь приказал построить воинов перед своим шатром и обратился к ним с речью.
   - Горе великое встало над Русью и Москвой, и снова наводят его на нас поляки. С юга на нас идет купленный и снаряженный ими вор Болотников, с запада самозванец, всклепавший на себя мое имя, вместе с породившей его польской шляхтой.
   Против Болотникова славно бьется князь Скопин-Шуйский, а против самозванца и пана Лисовского предстоит сражаться нам. Не устоим завтра, не разобьем ворогов поганых, большая беда придет на Русскую землю. Разорят они города и села наши, убьют стариков, а жен и детей наших отдадут в неволю крымскому хану, собаке басурманской, чтобы он их продал в рабство. И будет так не год и не два, а до тех пор, пока не растащат они по кусочкам землю нашу, пока не изведут они на ней весь род русский и святую веру нашу православную.
   Вот, что ждет землю матушку нашу, если завтра не разобьем мы с вами самозванца и тех, кого он с собой привел или тех, кто его привел на нашу землю. Не верьте тем, кто говорит вам, что они сильнее нас. Сильны и храбры они только когда идут семеро на одного! А когда один на один, то бегут и так бегут, что только пятки сверкают! Помните об этом, когда завтра встретитесь с ними в бою лицом к лицу, бейте их, что есть силы и победите.
   Помните, что не за царя Дмитрия вы будите биться завтра, а за святую Русь. За жен и детей ваших, за отцов и матерей, за веру православную.
   Слова государя произвели на солдат сильное впечатление, и сотникам не приходилось утром выгонять и строить их палками. Они строились сами, готовые постоять за государя и Отечество.
   Зная тактику поляков, Дмитрий предположил, что они начнут бой, фланговыми атаками кавалерии, бросив против русских в центре свою пехоту. Поэтому он, разделив всю имеющуюся в его распоряжении немецкую пехоту на две части и расположил её на флангах, чтобы она противостояла польской коннице.
   Солдаты генерала Ротенфельда не подвели своего государя. Выставив длинные тяжелые копья их передние шеренги, они храбро встретили кавалерию пана Лисовского, что подобно урагану обрушилась на фланги русского войска.
   Привычно оперев древки своих пик в землю для отражения атаки, передние шеренги пикинеров хладнокровно ждали приближение польских хоругвей, которые яростно потрясая своими мечами и саблями, неудержимо мчались на них. Лес пик хищно нацелился в их сторону, но первыми по "лисовикам" нанесли удар мушкетеры.
   Выстроившись за спинами ратников, первая линия стрелков опустила свои тяжелые мушкеты на специальные для стрельбы подставки и когда поляки приблизились к ним на близкое расстояние, дали по ним залп.
   Плотность строя атакующих пикинеров поляков способствовала тому, чтобы выпущенная мушкетерами пуля попала либо во всадника, либо в лошадь. Громким голосом всегда сзывал в бой рыцарей лубянской хоругви задира и горлопан Игнаций Здаховский. Мало кто из поляков мог перепить и перекричать его в споре, но пуля, угодившая ему прямо в рот и выбившая два сахарных зуба, прервала его жизненный путь. Не спас от смерти дивный доспех итальянской работы первого бретера войска самозванца, Антония Карася. Целых пятьсот цехинов отдал он за него, но коварная пуля угодила ему в шею, окропив кровью шелковый платок, повязанный руками первой красавицы Брацлава Сюзанны Конецпольской.
   Рухнув с коня, он не прожил и минуты, в отличие от своего друга Иеремии Шевринского. Тот лучше всех шляхтичей владел тяжелым мечом и с одного удара перерубал древко любой пики. Настолько был силен и могуч староста Тодоров, но смерть свою он принял от своего верного коня.
   Выпущенная мушкетерами пули угодили в грудь могучему Инцитату, отчего тот на всем скаку рухнул на землю и выбросил из седла пана Иеремию. В один миг, могучее тело предмет зависти и восхищения у многих воинов превратилось в окровавленную груду костей и мышц, которой было суждено прожить в страшных мучениях ещё около часа.
   Все это вызвало определенные замешательства в рядах кавалеристов пана Лисовского, не смогло их заставить остановиться и повернуть назад своих коней. Опытных и закаленных в боях людей, заглянувшая им в лицо смерть не пугала, а вызывала ярость и злость. Видя, как мало им осталось проскакать до врага, они с удвоенной силой ринулись в атаку, занеся свое смертоносное оружие.
   Когда им осталось до передних рядов немецкой пехоты всего несколько шагов, по ним открыла огонь вторая шеренга мушкетеров. Учитывая расстояние, они били по полякам практически в упор, от чего результативность этого залпа была куда выше и действеннее предыдущего. Много всадников покинули свои седла сраженные пулями стрелков. Под многими пали кони, намертво придавливая к земле ноги своих лихих наездников, обрекая их на скорую смерть, в образовавшейся вокруг них давке.
   Почти все они были либо сбиты с ног и отброшены в сторону подобно пушинке, либо безжалостно затоптаны копытами коней, что домчали своих хозяев к заветной цели. Разгоряченные смертельной скачкой, все в пене и поту, они подобно урагану обрушились на копья пикинеров, пытаясь сокрушить их ряды.
   Завязалась отчаянная сеча. Яростно орудуя клинками и копьями, поляки стремились развалить, растоптать строй немецких наемников, которые отчаянно отбивались от наседавшего врага своими пиками.
   Поляки прекрасно понимали, что у них очень мало времени. Ровно столько, чтобы насыпать на полку пороха, забить в ствол пыж и пулю и принять упор для стрельбы. По своей силе и накалу схватка была ужасной, но немцы смогли продержаться, пока их мушкетеры не перезарядили свое оружие. Новые залпы, сначала один, а потом другой нанесли страшное опустошение в рядах атакующих и наоборот, прибавили силы облаченным в доспех воинам. Они не только сдержали натиск врага, но смогли продержаться до третьего залпа мушкетеров, после чего стали уверенно теснить воинов неприятеля.
   Примерно по той же схеме развивалась атака и на левом фланге русских войск. Поляки не смогли ни прорвать шеренги противостоящих им немецких наемников, ни обойти их с фланга. И не добившись успеха, они были вынуждены отступить, понеся потери от огня мушкетеров и двух фузей, исправно посыпавших их ряды картечью.
   Артиллерия в этом сражении действительно была его царицей. Двенадцать орудий сильно потрепали те пешие отряды поляков, что атаковали центр русских войск. Выпущенные ими ядра отрывали головы, убивали и калечили минимум десяти человек, угодив в ряды воинов самозванцев. По счастливой случайности, одно из выпущенных русскими ядер поразило знаменосца Лжедмитрия, решившего приободрить своим видом сражающихся солдат.
   Напуганная его смертью, вся свита претендента на русский престол вместе с самозванцем постыдно бежали прочь, не пытаясь поднять упавший прапор.
   Павшее знамя плохая примета и это сражение не стало исключением. Ни на флангах, ни в центре враг не смог потеснить солдат царя Дмитрия. Не смог переломить ход сражения и сам пан Лисовский, что с тремя сотнями верховых попытался обойти правый русский фланг и ударить по ставке Дмитрия, о месте расположении которой говорил царский орел, на белом стяге.
   Замысел был смел и отважен, и как оказалось вполне выполним. Пока главные силы войска сражались с русскими и немецкими наемниками, пан полковник смог незаметно обойти лесом глубокий овраг, что надежно прикрывал фланг и тыл немецкой пехоты.
   Переход по лесу несколько сократил численность ударных сил Лисовского, но зато позволил полякам обрушиться на русских как гром среди ясного неба. Потрясение от их появления было так сильно, что многие из свиты царя разбежались кто куда, с криками: - Поляки! Поляки!
   Положение было действительно крайне опасное. Вокруг царя находилась лишь его охрана - рынды и около тридцати верховых. Все свои силы Дмитрий бросил на отражения атаки врага и в этот момент был беззащитен перед превосходящим по численности отрядом Лисовского.
   Казалось, что спасения нет, но и тут царя спасла артиллерия в лице трех многоствольных пушек шмыговниц и пушкарей под командованием Федора Запашного. Увидев мчавшихся к царю поляков, Федор не растерялся и проворно выкатил легкие творения тульских оружейников, до поры до времени в царском резерве.
   Ими было очень удобно отбивать атаки конницы, и Дмитрий собирался использовать их на случай, если поляки прорвут строй немецкой пехоты, но пушки пригодились ему самому. Полностью заряженные, они только ждали того момента когда загорится их запал, чтобы потом начать извергать во врага град пуль и картечи.
   Конечно, перебить всех врагов эти пушечки не могли, но внести сильный переполох и сумятицу в ряды конников Лисовского - это они сумели сделать легко. Среди пострадавших от русской картечи оказался и сам пан полковник, желавший лично покарать предателя польских интересов - Дмитрия. Получив ранение в бедро и голень, он чуть было не потерял от сильной боли сознание и не упал с коня на верную смерть, только благодаря смелости своего оруженосца пана Стушевича. Тот вовремя подхватил раненого Лисовского и сумел вытащить из кровавой схватки, что завязалась между поляками и охраной царя.
   Несмотря на то, что они уступали врагу числом, вооруженные бердышами и алебардами рынды, стали смело теснить ошеломленного врага и смогли продержаться до подхода помощи, в лице конного отряда Трубецкого. Находясь в резерве, князь немедленно бросился на выручку царя, едва услышал крик беглецом о прорыве поляков.
   В результате столь смелых и решительных действий, пошедший по шерсть пан полковник был вынужден уйти стриженный. Около восьмидесяти человек погибло в схватке с конницей Трубецкого и с два десятка поломали руки и ноги, будучи сброшенные в овраг рындой в пылу яростной схватки.
   Много коней покалечило ноги, а их всадники получили ранения, пробиваясь через лесной бурелом, спасаясь от преследования противника. Одно дело ехать шагом и совсем другое нестись во весь опор от дышащей тебе в затылок смерти и злобно пылкающей тебе вослед огнем пищалей.
   И вновь, благодаря верности и храбрости своего оруженосца, полковник Лисовский остался жив. Раненый и без оружия, с наспех перетянутой ремнем ногой и сапогом полным крови, он сумел оторваться от своих преследователей и укрыться в одном небольшом монастыре, где из его раны извлекли пулю и перевязали.
   В благодарность за это, пан полковник приказал своим воинам сжечь это " зловонное гнездо русских схизматиков" предварительно полностью его разграбить и перебить всех обитателей монастыря.
   Чудом спасся от заслуженного наказания и претендент на русский престол - Лжедмитрий. Видя, как бегут преследуемые русским войском его солдаты, он решил сдаться на милость победителя, надеясь вымолить у государя себе жизнь мольбами и покаянием. Самозванец уже обдумывал, что скажет государю, когда к нему неожиданно подскакал казачий атаман Иван Заруцкий. Он чуть ли не силой уговорил "помазанника божьего" сесть на коня и вместе с казаками искать спасение в бегстве.
   Около восьми тысяч воинов самозванца осталось лежать на поле брани порубленные московской кавалерией, пострелянные пулями и ядрами ратниками Дмитрия, заколотые пиками немецкими ландскнехтами. Остальные двенадцать тысяч в страхе бежали прочь преследуемые по пятам царским войском.
   Победа была полной, и московский царь поспешил в полной мере воспользоваться её плодами. Не задерживаясь ни одного лишнего дня на месте сражения, Дмитрий продолжил поход против пана Лисовского, не давая ему время остановиться и собраться силами. Не обращая внимания на потери и усталость среди своих воинов, государь неустанно теснил неприятеля, не давая ему возможности закрепиться ни в одном приграничном городке или селе. Не в силах противостоять натиску русского войска противник позорно бежал с территории русского царства, горько сетуя на свою несчастливую долю.
  
  
  
  
   ***
  
  
  
  
   Трудно было царю Дмитрию защищать пределы своего государства, но не менее трудно приходилось и его союзникам - донским казакам, откликнувшимся на призыв государя помочь удержать совместно завоеванный с ними Азов.
   Турки не могли закрыть глаза на потерю столь важного форпоста империи в устье Дона. Что позволял им не только влиять на положение дел на своей северо-восточной окраины, но и лелеять надежды на возвращение ногайских степей и Астрахани.
   Не подписав мирный договор с австрийским императором, великий султан не мог отправить под Азов большое войско, но вот отправить корабли с десантом на борту, это было ему под силу.
   Когда зимние шторма покинули пределы Черного моря, султан Ахмед вызвал к себе одного из своих лучших военных Али-пашу и сказал ему следующее.
   - Ты славно показал себя в борьбе с венграми и албанцами вздумавших отойти под руку императора австрийцев и за это я жалую тебе тысячу золотых монет. Кроме этого, я назначаю тебя санджа-беком Азова, что сейчас находится в руках русских гяуров. Эту важную крепость надо вернуть под нашу сиятельную руку как можно быстрее. Возьми своих славных воинов и на кораблях капудан-пашой Селим-бея отправляйтесь к устью Дона. Пушки его кораблей вместе с ногайцами, черкесами и крымчаками помогут тебе в этом деле. Когда возьмешь Азов, прикажи вырезать всех находящихся в нем неверных. Пусть развесят их головы на стенах крепости для устрашения врагов блистательной Порты и не снимают до тех пор, пока вороны не выклюют с них все мясо. Такова моя великая воля.
   Обрадованный оказанной в отношении него султаном милостью, вновь назначенный санджа-бек Азова немедленно бросился целовать щедрые руки султана и клятвенно заверять своего благодетеля, что воля его будет непременно выполнена. Так было положено начало похода на Азов, но очень быстро выяснилось, что на пути к исполнению воли повелителя существует множество препятствий.
   Для перевозки армии Али-паши санджа-бек Галлиполи выделил две каракки, две бригантины и восемнадцать галер. Остальные корабли, находящиеся в Мраморном море либо нуждались в ремонте, либо были предназначены для иных дел.
   Выделенных Али-паше кораблей вполне хватало, чтобы доставить к стенам Азова его армию в составе девяти тысяч янычаров и пятнадцати тысяч албанцев, валахов, сербов, венгров и арабов, со всем их вооружением включая запасы пороха, пуль, ядер и продовольствия. Однако из-за того, что главные силы османской армии к этому воевали с персами и никак не могли подавить восстание джелали Анатолии, войско Али-паши не получило в нужном количестве осадные орудия, столь необходимые для взятия Азова. Чтобы хоть как-то помочь паше в этом вопросе, санджа-бек Галлиполи приказал капудан-паше Селим-бею поддержать воинов Али-паши при штурме крепости огнем своих корабельных орудий, а также выполнять любую его волю.
   Подобное решение в определенной мере дел грело душу новоявленному санджа-беку Азова, но не очень сильно помогало в деле выполнения великой воли повелителя правоверных. Ибо не могло в полной мере компенсировать нехватку тяжелых орудий.
   Будучи очень ответственным человеком за порученное ему дело Али-паша попытался уговорить санджа-бека Галлиполи дать ему ещё несколько кораблей из числа тех, кто охранял морские подступы столицы с юга и севера. Предложение паши было вполне разумным, но его благие намерения натолкнулись на непробиваемую стену чиновничьего страха за собственную шкуру.
   Стоило паше, только заикнулся об усилении своего флота за счет этих кораблей в разумных пределах, как санжда-бек Галлиполи тотчас гневно вскинул свои обильно покрытые сурьмой брови и, вперив в него пылающий взор, закричал противным скрипучим голосом.
   - Ты хочешь позволить неверным спокойно высадиться у стен Стамбула!? Ты хочешь дать возможность разбойникам казакам пройти Босфор и войти в бухту Золотой Рог!? Ты хочешь, чтобы они смогли напасть на дворец и покои великого султана!? - забросал санджа-бек своими каверзными вопросами Али-пашу и тот поспешил позабыть о своих словах относительно кораблей охраны проливов. Ибо за каждым вопросом санджа-бека стояла смерть и данное ему султаном поручение, не могло спасти пашу от рук палача.
   Тогда, Али-паша решил подойти к решению проблемы с артиллерией с другой стороны и заговорил о кораблях, которым предстояло отправиться бороздить просторы Средиземного моря. Однако и тут его ждала неудача.
   - Только постоянное присутствие наших кораблей в этих водах вынуждает мальтийских псов рыцарей сидеть смирно на своем острове и не помышлять о перехвате наших торговых кораблей и не совершать набеги на земли великого султана, - важно потряс пальцем, чьи ноготь был покрыт кроваво-красным лаком. - Только наши корабли удерживают в покорности власти султана египетского и алжирского бея. Которые только спят и видят, чтобы провозгласить себя независимыми правителями и начать делить между собой Ливию и Левант. По этой причине, я не могу отозвать ни одного корабля из южных морей. Однако если ты действительно болеешь душой за порученное тебе великим султаном дело, у тебя есть выход.
   - Какой, выход?!
   - Помоги деньгами нашим мастерам, что ведут ремонт двух галеонов и если на то будет воля Аллаха, они пополнят ряды твоего флота - хитро прищурившись, сказал санджа-бек, чем вызвал сильное смятение, в душе Али-паши. Когда же чиновник назвал сумму необходимую для ускоренного ремонта галеонов, Али-паша заявил, что ему надо подумать и поспешил откланяться.
   Ещё одна проблема на пути выполнения воли султана возникла перед самым отплытием турецкого флота к устью Дона. Выяснилось, что крымский хан не сможет прислать своих воинов Али-паше, несмотря на прежнюю договоренность. Хан объяснил свой отказ многочисленным падежом лошадей, а также ожидаемым вторжением на полуостров отрядов запорожцев. Эти сведения полностью совпадали с тем, что доносили султану его шпионы и осведомители, но повелитель правоверных считал, что таким образом властитель Бахчисарая желал лишний раз подчеркнуть свою независимость от Стамбула.
   Появление турецкого флота в начале июня вблизи Азова вызвало определенный переполох среди гарнизона крепости. Врага, естественно ждали, но все равно прибытие кораблей султана означало начало боевых действий, вести которые донцам предстояло в полном одиночестве окруженными старыми врагами. Да, царь предупредил их заранее и прислал порох, пули и ядра, но рассчитывать казаки могли только на себя.
   Высадив с кораблей солдат и разбив у стен Азова лагерь, турки попытались блокировать крепость, но для полноценной осады у них не хватало сил. Поэтому, казаки Азова успели отправить гонцов в Черкасск с известием о приходе турок и просьбой о помощи.
   Полностью блокировать крепость турки смогли только с приходом конных соединений ногайцев и черкесов. Их многочисленные разъезды прочно перекрыли подходы к крепости со всех сторон. Началась осада Азова, во время которой казаки активно противостояли туркам и их союзникам.
   Почти каждую ночь донцы устраивали вылазки на позиции врага, и не было случая, чтобы они возвращались в крепость без добычи, добытой у турок. После того как казаки похитили у османов несколько пушек, Али-паша распорядился приковывать орудия друг к другу цепями.
   Стремясь как можно быстрее выполнить волю султана, на третий день после прибытия ногаев и черкесов турецкие командиры предприняли попытку штурма крепости. Имея численное превосходство, они погнали к стенам Азова валахов и албанцев, сербов и хорватов, венгров и арабов, оставив в резерве янычар и черкесов с ногайцами.
   Солнце едва встало над горизонтом, а огромная людская толпа со штурмовыми лестницами, под грохот барабанов и громкие крики пошла на штурм города. Не обращая внимания на выстрелы со стен города, солдаты Али-паши неудержимо приближались к стенам Азова и тут в дело вступили казачьи гостинцы.
   Ожидая приход незваных гостей, казаки заранее соорудили многочисленные ямы-ловушки, в которые те успешно проваливались и гибли. Одновременно с этим, донцы заложили пороховые мины, что нанесли серьезный ущерб неприятельским штурмовым отрядам. Как не кричали аги, как не били своих солдат плетями, они не смогли заставить их продолжить штурм. Смертельно напуганные притаившейся под их ногами смертью, турецкие солдаты повернули назад, так и не дойдя до рва окружавшего стены Азова.
   Не желая смириться с постигшей его неудачей, Али-паша потратил целую неделю на то, чтобы засыпать ров землей и камышом, а затем вновь повторил попытку штурма города. Все это время стены Азова находились под постоянным обстрелом осадных батарей и корабельных пушек капудан-паши. Огонь турок был столь мощный, что крепостные стены получили многочисленные повреждения от их ядер, а в городе то и дело вспыхивали пожары.
   Посчитав, что казаки серьезно ослаблены, турки шли в полной уверенности, что на этот раз они точно возьмут Азов, но им снова не повезло. Все это время пока турки готовились к штурму, казаки не сидели, сложив руки, и прорыли подземную траншею под вражеские позиции. Когда османы выстроились перед началом штурма крепости, казаки совершили подрыв мины, в результате чего погибло свыше полутора тысячи человек.
   Естественно, после столь оглушительного начала, ни о каком успехе не могло быть и речи. Солдаты только и делали, что ждали новой притаившейся под землей опасности и их опасения не были лишены оснований. Когда штурмовые лестницы ценой больших потерь все же были доставлены до стен Азова, прогремело ещё два взрыва. Их мощность не шла ни в какое сравнение с первым взрывом, но их хватило для того, чтобы турки в страхе отошли от стен Азова.
   Проклиная всех и вся, Али-паша приказал гнать на стены города черкесов и ногайцев, но госпожа удача упрямо смотрела в другую сторону. Лихие и смелые в конном бою, дети степей были не очень хорошими пехотинцами, что позволило казакам отбить и этот штурм.
   Разъяренный неудачей паша бросил в бой янычар. - Во имя Аллаха великого и милосердного, идите и принесите мне победу! - вскричал Али-паша агам янычар, однако стены Азова в этот день были заговоренными для турок.
   В полной уверенности, что больше у казаков нет козырей в рукаве, янычары уверенно бросились на штурм города и жестоко обожглись. Точно определив место штурма врагом крепостных стен, казаки перебросили туда всю свою огневую мощь. Ружья, пищали и пушки не переставая, били по идущему на приступ врагу.
   Ущерб от огня казаков был большой, но он не шел, ни в какое сравнение от взрыва, что прогремел почти у самых крепостных стен. Ожидая прихода врага, донцы прорыли под землей несколько траншей ведущих за стены и одна из них пригодилась. Пока янычары под огнем казаков пробирались к стенам Азова, те вкатили в траншею пороховую мину и в нужный момент её взорвали.
   От прогремевшего взрыва погибло много янычар. Часть из них в страхе отступило от крепости, но многие подгоняемые агами продолжили штурм и тут казаки преподнесли врагу ещё один сюрприз. Воспользовавшись тем, что все внимание турок было приковано к стенам города, донцы совершили вылазку со стороны Ташкалов. Часть из них атаковала янычар с фланга, а другие дружно устремились в сторону турецкого лагеря.
   Местоположение шатра Али-паши среди множества палаток и шатров казакам было хорошо известно благодаря знамени паши, что было высоко поднято на специальном древке. Резвые кони на одном дыхании домчали донцов до вражеского лагеря, разбив по пути, застигнутый врасплох разъезд черкесов, прикрывавшего подступы к нему. Миг и лихие воины с гиканьем и свистом уже скачут между белых палаток врага. Порождая неудержимый страх и панику среди их обитателей, что разбегались от них подобно тараканам, ища спасения от их острых сабель.
   Две сотни личной охраны Али-паши, охранявшие шатер командующего, грозно заступили дорогу казакам, не позволив им приблизиться к нему. Храбро бились они с донцами. Не смогли казаки пробиться к паше, но звон их сабель и громкие их крики сильно напугали Али-пашу. Не выдержали у него нервы, страх наполнил его души и в панике приказал он трубачам трубить янычарам сигнал отхода. Чтобы шли и спасали своего командующего от верной смерти.
   Многих воинов, что участвовали в этой вылазке, недосчитались казаки по возвращению в Азов. Горько плакали по ним женщины, находившиеся в крепости, но дело было сделано, враг был отброшен от стен города.
   Новая неудача так сильно разозлила турецких командиров, что они публично поклялись небом и землей взять Азов и вырезать всех до одного его защитников. Для этого Али-паша приказал соорудить огромный насыпной вал вровень со стенами Азова и, подняв на него осадные пушки, приказал бить по стенам города, чтобы разрушить их до основания.
   В помощь им были отправлены каракки и бригантины, а также флагманский фрегат Селим-бея. Пока воины Али-паши вместе с черкесами и ногайцами возводили вал, корабли капудан-паши методично громили крепостные стены Азова. Пороха у турок было предостаточно, и они палили по защитникам города с рассвета и до заката. Пушек крупного калибра на кораблях Селим-бея к счастью для казаков не было, но и те, что были, наносили урон донской твердыни. От их огня пострадало шесть из одиннадцати башен Топракова, напротив которого турки возводили свой насыпной вал, и пушки которого должны были разрушить стены этой части Азова.
   Глядя на то, как противник быстро ведет свои осадные работы, казаки приняли единственно возможное для них в этих условиях решение - рыть подземный ход под вражеский вал. Днем и ночью шло соревнование между защитниками Азова и их противником, которое закончилось победой турок, имевших значительный перевес в людской силе.
   Пять дней, турецкие пушкари заваливали ядрами крепостные стены Азова и сам город. Спасаясь от града вражеских бомб и ядер, казаки прятались в погреба, оставляя на стенах дозорных. Во многих местах стены Топракова были буквально изрыты выбоинами, а некоторые участки стен превратились в груды развалин. Казалось, что ещё несколько дней и турки ворвутся в город через проломы в стенах, но господь услышал молитвы казаков и явил им свою милость.
   За несколько дней до назначенного штурма Азова, в стане турок случился сильный переполох. Прискакавшие в лагерь паши гонцы ногаев, принесли ногайским князьям страшную весть. Воспользовавшись тем, что большую часть своего войска ногайцы увели к стенам Азова, донские казаки под предводительством Марко Козлова и Дружины Романова обрушились на их становища. Оставленные для их защиты воины были застигнуты врасплох, казаки их разбили, и угнал ногайские табуны, и увели с собой полон. Удачный поход сильно раззадорил остальных казачьих атаманов, и они со дня надень, собирались выступить в степь, разграбить то, что ещё осталось нетронутым в ногайских кочевьях.
   Едва эти вести дошли до ушей ногайского правителя Гази-бея, он, не раздумывая, увел свои отряды от стен Азова, несмотря на требование Али-паши остаться.
   - Если я не выступлю на защиту своих стойбищ, то нам некуда будет возвращаться. Казаки вырежут стариков и мужчин, детей и женщин уведут с собой и у великого султана не останется в числе подданных ногайцев.
   Про зверства казаков достопочтенный Гази-бек сильно привирал. Казаки никогда не изволили столь радикальными средствами своего противника, но Али-паша полностью поверил ногайскому властителю, ибо именно так и поступил бы сам, окажись он на месте казаков. По этому, громко крича, как торговка на базаре и яростно топая ногами, Али-паша позволил Гази-беку увести своих воинов.
   Другим неприятным сюрпризом для турок, сразу после ухода ногаев, стала отчаянная вылазка казаков. Под покровом ночи, погрузившись в воду, они проплыли мимо турецких часовых, дыша через камышовую соломинку.
   Часть из них подплыла к стоявшим у берега турецким кораблям и стали резать их якорные канаты. Благодаря безлунной ночи и тому, что корабельные дозорные мирно спали на своих постах, казакам удалось осуществить задуманное. Своих якорей лишился фрегат капудан-паши и одна турецкая карга. Оба корабля оказались в руках морских волн, которые выбросили карагу на берег, а фрегат посадили на мель.
   Другой отряд казаков напал на галеры противника, вытащенные на берег. Облив их маслом, что было принесено с собой в кожаных мешках, донцы подожгли три из них. Мало кто из смельчаков смог вернуться в крепость, но своей вылазкой нагнали на турок крепкого страху. С большим трудом турки смогли снять фрегат с мели и спустить на воду сильно потрепанную и поврежденную казаками караку.
   На спасении кораблей был занят весь флот и в день штурма, Али-паше приходилось рассчитывать только на себя. Пушки, расположенные на насыпном валу уже смогли пробить несколько проломов в стенах, и паша был готов двинуть своих воинов на штурм, когда основание вала потряс могучий подземный взрыв. Это казаки смогли довести свой подземный проход до конца и подорвали мину.
   Взорванный донцами заряд не смог полностью уничтожить вражеский вал с его батареями, но этого и не было нужно. В результате взрыва мины часть вала обвалилась, образовав своеобразную воронку, куда незамедлительно скатились пушки, их прислуга, а также пороховые заряды и ядра турок.
   Проделка казаков вызвала приступ сильнейшей ярости, так как обещание Али-паши снести стены Азова до основания откладывалось в долгий ящик. Кровь ударила ему в голову, и охваченный гневом паша приказал трубачам трубить сигнал к штурму.
   Трудно сказать, что помогло казакам отбить натиск неприятеля. Их храбрость и их готовность сражаться с врагом до самого конца на руинах крепостных стен или неуверенность воинов Али-паши в своих силах. Что, сражаясь с казаками, постоянно ожидали нового взрыва или какого-то иного коварного сюрприза и отступали назад при каждом удобном случае. Благодаря смелости черкесов и ярости янычар, туркам удалось прорваться внутрь Топраков, но одержать вверх в уличных боях они не смогли.
   Собрав все что было, казаки вновь совершили вылазку и ударили янычарам в бок. Завязалась отчаянная рукопашная схватка, в которой вверх одержали казаки, и их противники позорно бежали прочь, понеся большие потери.
   Разгневанный Али-паша собирался повторить штурм, погнать на приступ все свое войско, не разбирая янычар, черкесов и прочих солдат, но все его планы разрушила злая весть. Её привезла галера, присланная санджа-беком Галлиполи к капудан-паше. Оказалось, что на примыкавшие к Черному морю пригороды Стамбула напали запорожские казаки под предводительством атамана Гонты.
   Под прикрытием тумана, они на своих малых челнах сумели незаметно подобраться к турецким кораблям, охранявшим проход в Босфор, и напали на них. Захваченные врасплох моряки султана не смогли оказать должного сопротивления, и казаки уничтожили некоторые из них. Санджа-бек приказывал Селим-бею немедленно выступить на защиты Стамбула и не допустить прорыва врага в гавань Золотого Рога.
   В тот же день, капудан-паша увел свои корабли на юг, оставив в распоряжении Али-паши только одни галеры. А также решать, продолжать осаду Азова или под благовидным предлогом отступить.
   Позабыть про гордость и выбрать второй вариант, Али-пашу заставило известие о том, что казаки подвели под турецкий лагерь три минные траншеи. Об этом туркам сообщил казак, притворившийся перебежчиком. По его указке турки стали усердно искать эти траншеи и вскоре, одна из них была обнаружена. Это породило среди воинов Али-паши сильную панику. Не сумев обнаружить оставшиеся вражеские траншее, солдаты громко возроптали, требуя от паши как можно скорее покинуть это проклятое место и громче всех роптали янычары.
   Желая сохранить лицо перед султаном и показать солдатам их место, Али-паша отдал приказ о последнем штурме Азова. Трое дней и ночей турки девять раз атаковали стен крепости. Когда казаки сумели отбить их десятый приступ, паша приказал снять осаду и начать грузиться на галеры. Благо свободные места на них имелись.
   Громким криком и свистом провожали уплывающих врагов защитники непокоренного города. Звон колоколов чудом уцелевшей от турецких ядер азовской церкви известил окрестности и весь остальной мир о подвиге донских казаков. Что силой своего оружия и стойкости помогли царю Дмитрию удержать эту важную крепость в устье Дона.
  
  
  
  
   ***
  
  
  
  
   Повелитель Польского королевства и великого княжества Литовского Сигизмунд Ваза находился в крайне скверном настроении. Его величеству отчаянно хотелось просто рвать и метать от тех вестей, что за последнее время приходили к нему одна за другой и одна хуже другой.
   Вопреки всем надеждам и ожиданиям рокош шляхты против короля не утихал, а напротив, разрастался и не последнюю в этом роль сыграл полковник Лисовский. Несмотря на все заверения пана Юзефа, вторгшиеся, в русское царство воинство самозванца было разбито и позорно бежало в пределы Речи Посполитой. Сразу после этого многие дворяне, ранее соблазненные возможностью нажиться на походе против московитов, покинули Лисовского и самозванца.
   - Русский медведь больно кусается. В борьбе с ним можно легко лишиться головы, прежде чем получишь обещанные червонцы - говорили ясновельможные паны, покидая пана полковника, возвращаясь ни с чем в свои поместья.
   Дурной пример всегда заразителен. От полковника отшатнулись не только те, кто собирался встать под его знамя, но и те, в ком он был полностью уверен. Над войском нового претендента на московский престол нависла реальная угроза самороспуска, и только спешное денежное вливание в размере 60 тысяч флоринов, произведенное благодаря помощи со стороны папского нунция в Польше, позволили остановить эту пагубную тенденцию.
   Получив одну конфузию, Сигизмунд Ваза очень надеялся, что проект под именем "Болотников" основательно попортит кровь московитам. Об этом он каждую неделю молил небеса в Вавельском кафедральном соборе, но господь оказался глух к его просьбам. Царский воевода Скопин-Шуйский разбил армию Болотникова, пленил возмутителя спокойствия и в железах доставил его царю.
   Дмитрий щедро одарил молодого воеводу столь удачно вытащившего эту польскую занозу из русского тела. Он был пожалован чином думного дьяка, а также золотой братиной с царским гербом. Одновременно с этим, государь учредил сыск по делу Болотникова, приказав поставленному на это дело князю Ивану Петровичу Ромодановскому выявить всех воров и врагов Русского царства.
   Потерпев провал в борьбе с Московским царством, Сигизмунд стал лелеять мысль о том, что турецкий султан окажется, более удачлив, чем он в этом деле. Благо возможности повелителя Порты и Речи Посполиты разительно отличались как день и ночь, как в военном, так и материальном положении, однако и в этом деле черт явно ворожил проклятым схизматикам. Большой поход на Москву, о чем много говорили в Стамбуле так и не состоялся. Османам не удалось даже вернуть под свою руку отбитый русскими Азов и все благодаря помощи со стороны казаков.
   У короля закололо в боку и потемнело в глазах, когда он вспомнил о казаках. Какая простая и блистательная идея была создать из этого воинственного отребья реестровое войско, которое можно было бросать против любого врага и при этом самим, до поры до времени оставаться в стороне. Но скряги, засевшие в Сейме не захотели иметь дело с "дикарями". Они не только не согласились выделить денег на реестровых казаков, но даже запретили королю нанимать их на свои деньги. Усмотрев в подобных действиях угрозу для Сейма.
   - Зачем тратить деньги на армию, если сейчас у нас нет войны ни с Московией, ни с турецким султаном, ни с крымским ханом - надменно спрашивали сенаторы короля, и переубедить их не могло никто. В этот момент, Сигизмунд искренне жалел, что его двоюродный брат, шведский король Карл IX прекратил боевые действия в Ливонии и начал вести разговоры о заключении перемирия.
   Ещё одна горькая весть пришла к польскому королю с Запада, из славного города Праги. Из-за внутренних склок с австрийской знатью во главе с его братом Матвеем, Император Священной Римской империи Рудольф был вынужден заключить мир с турками, не исчерпав всех своих возможностей. Только-только наметилась возможность принудить турок вести войну на три фронта сразу и вот приходиться подписывать мир, мало что хорошего несущий для австрийской империи.
   Будучи в душе больше романтическим исследователем, чем прожженным политиканом, что с легкостью берут назад данные обещания, император Рудольф решил подсластить горькую пилюлю своему восточному союзнику, с честью выполнившему взятое на себя обязательство. Пользуясь своим титулом императора, что был выше титула любого короля или великого герцога, он решил возвести русского царя в ранг, так сказать малого императора.
   Подобное решение, естественно, вызвало гнев и резкое несогласие как со стороны римского Папы Павла V, так и польского короля. И если первый мог только гневно осуждать недальновидные действия императора Рудольфа, то второй мог помешать послам императора доставить имперские регалии в Москву. Точно так же, как в свое время поляки помешали посланцам императора Сигизмунда доставить королевскую корону литовскому князю Витовту.
   Посланник императора граф Иоганн Рейнвальд был задержан в Кракове под предлогом проверки личного багажа посланника и его слуг. Целый месяц шли переговоры между австрийцами и поляками, в которых ни одна сторона не хотела уступать другой. Неизвестно как долго бы все это продолжалось, если бы из Москвы не пришло срочное известие. Два доверенных человека графа тайными путями доставили русскому царю дарственную грамоту и императорские регалии. Грамота была зашита в подкладке куртки одного из гонцов, а скипетр и корона, в разобранном виде находились в заплечной сумке другого гонца, в двух черствых хлебах.
   Именно это известие вызвало у короля Сигизмунда сильный гнев, который он вылил с огромным удовольствием на голову пана Лисовского, прибывшего на аудиенцию к королю.
   Никто не думал, что в изнеженных и вялых руках короля таится некая сила, при помощи которой он так удачно метал в стену стаканы и кувшины с вином, от чего те либо с грохотом разбивались, либо разлетались далеко в стороны.
   Вот и теперь вцепившись в поручни трона с такой силой, что благородная обивка буквально затрещала под его пальцами, король выдвинул далеко вперед свою редкую бородку и высоко поднятые усы, и принялся гневно упрекать пана Юзефа во всех смертных грехах разом.
   Стоявший справа от трона Игнатий Стеллецкий опасался, что от этих обвинений гордость взыграет в душе у шляхтича и он, не сходя с места, объявит королю рокош, но этого, слава богу, не случилось.
   Пан Юзеф мужественно выслушал, короля, а затем, гордо вскинув голову, заговорил, глядя прямо в глаза своему повелителю.
   - Вы обвиняете меня в многочисленных грехах, но я нахожу себя виновным только в одном. Главная моя ошибка это то, что я согласился взять с собой в поход шляхту, что с ног до головы было обвешена слугами и обозами. Именно из-за этого я не смог сделать того, что я хотел, не смог нанести Дмитрию удар той силы, на которую я рассчитывал изначально. Шляхетский гонор и пустые споры помешали мне исполнить то, что было мною обещано его величеству, но клянусь честью, я выполню это на будущий год! - воскликнул пан полковник и настроение у короля несколько улучшилось.
   - И какую помощь ты намерен получить от нас? - осторожно спросил Сигизмунд. - Предупреждаю тебя сразу, что сундуки моего королевства изрядно опустошены, если не сказать большего.
   - Благодаря своевременной помощи святого престола мне удалось удержать своих людей в повиновении, - полковник сделал вежливый реверанс в сторону королевского духовника. - Сейчас в моем подчинении находится около четырехсот пятидесяти человек и этого достаточно, чтобы начать действовать против московитов. Если на то будет воля господа и помощь вашего величества, в течение месяца я доведу число своих людей до шести сотен, и я залью кровью приграничные земли царя Дмитрия.
   - Шесть сотен?! Вы серьезно собираетесь воевать с русскими подобными силами? - удивленно спросил король. - Да они вас попросту раздавят!
   - В открытом сражении да, но я не собираюсь давать его им. У моего отряда не будет обоза и прочего лагерного имущества, что мешает быстрому передвижению войска. Я намерен совершить рейд по землям московитов и все необходимое брать у них, а не возить с собой. Шестьсот сабель могут не только напасть на маленький местечко, но внезапным наскоком захватить целый город. Главное захватить врага врасплох и долго не задерживаться на одном месте, чтобы русские не успели бросить против тебя большие силы.
   - Значит, вы желаете уподобиться блохе, и намерены, больно покусать русского медведя пользуясь его неповоротливостью? - усмехнулся в усы король.
   - Если это сравнение веселит вас, то пусть будет блоха.
   - Вы ставите во главу угла вашего дела быстроту и натиск и это вполне разумно, - вступил в разговор Стеллецкий. - Но как бы быстро вы не действовали, и как бы вам не везло в схватках, потери среди ваших людей неизбежны. Как вы собираетесь их восполнять?
   - За счет местных холопов недовольных царем Дмитрием. Если при этом им посулить много золота и при этом отсыпать пару монет, от желающих примкнуть ко мне, не будет отбоя. Можете не сомневаться, ваше величество.
   - Возможно, в ваших словах и есть доля истины, но все равно, все то, что вы мне сказали видеться мне откровенной авантюрой. Ибо разительно отличается от всего того, с чем мне приходилось сталкиваться прежде.
   - Не буду спорить, с вашим величеством. Пусть это будет авантюра, но она не будет вам дорого стоить. Ведь я не прошу денег на содержание сотен или тысяч воинов, как это обычно делают полный и коронный гетман, - важно подчеркнул Лисовский. - Речь идет всего лишь о сотне-другой воинов и только.
   - Думаю, у святого престола хватит средств поддержать столь смелое намерение? - король требовательно посмотрел на своего духовника.
   - Я напишу кардиналу Белларгини о пане полковнике и его намерении воевать с московитами, ваше величество - заверил Стеллецкий короля, чем несколько поднял его настроение.
   - Вот и прекрасно, - Сигизмунд довольно потер руки. - Деньги деньгами, тактика тактикой, но как долго вы собираетесь скакать по русскому медведю? Московиты долго запрягают, но быстро ездят. Как бы, не был бы быстр и проворен ваш отряд, в один прекрасный момент удача может изменить вам и русский медведь прихлопнет польскую блоху.
   - Сначала, я собираюсь пройти по приграничным землям, опробуя свою задумку в деле. Потом отойти от границы и более сильно разворошить муравейник врага, а когда русские будут ждать меня в одном месте, ударить в другом. И ударить так, что "царь Дмитрий" слетит кубарем со своего трона - от этих слов глаза Лисовского хищно блеснули, а пальцы руки сжали посеребренный эфес сабли.
   - Об этом поподробнее - приказал король, но пан полковник только покачал головой.
   - Позвольте ваше величество мне сначала исполнить свой обет мщения московитам, прежде чем переходить к более главным делам - Лисовский сдержанно склонил голову.
   - Вы не доверяете своему королю?
   - Полностью и всецело. В противном случае, я не стоял бы перед вами и не говорил бы о своих планах.
   - Тогда почему сказав об А, вы не говорите о Б?
   - Исключительно из чувства суеверия, мой король. Судьба приучила меня к тому, что распустив язык о деле, я могу его сглазить.
   - Довольно странная, однако, у вас примета, пан Лисовский. Вы не находите? - недовольно хмыкнул Сигизмунд.
   - Нахожу, ваше величество и потому прошу у вас прощения.
   - Хорошо, оставим в сторону ваше суеверие, - сварливо произнес король. - Когда вы намерены выступить против московитов? Весной, летом?
   - Как только мой отряд достигнет нужной численности - коротко ответил Лисовский.
   - Даже зимой? - ехидно улыбнулся Сигизмунд, надеясь этим смутить собеседника, но пан Юзеф и бровью не повел.
   - Зимой быстрее узнаешь способности человека. Подходит ли он тебе для дела или нет и в случае необходимости заменить его - твердо заявил полковник, и его твердость импонировала королю.
   - Хорошо - произнес Сигизмунд после небольшого раздумья. - Чем кроме денег я могу помочь вам и вашему делу? Говорите, не стесняйтесь. Все, что только в моих силах.
   В словах короля была скрыта сладкая ловушка. Поверив в искренность монарха, собеседники, как правило, начинали просить у него кто титул, кто имение, кто ренту и в зависимости от его просьбы, король пытался определить степень безнадежности проекта, который ему предлагали. Прием простой, но вместе с тем довольно эффективный, однако Лисовский счастливо избег расставленную для него ловушку.
   - Только пожеланием удачи вашим величеством, а также молитвами пана капеллана - полковник ещё раз склонил голову в сторону Стеллецкого.
   - Удачи вам, полковник в исполнении ваших планов, что вы столь блистательно нам нарисовали - важно произнес Сигизмунд.
   - Да прибудет с вами Господь и Пресвятая дева Мария - вторил ему духовник и на этом аудиенция закончилась.
   - Вы действительно верите, что у него что-то получиться? - спросил король Стеллецкого, когда шаги полковника затихли за дверями королевских покоев.
   - Трудно что-либо сказать определенно, ваше величество, - осторожно начал духовник, мы с вами видали много людей, что представляли куда более грандиозные и красочные планы, которые, в конце концов, заканчивались ничем. В этом случае меня поразили не слова полковника и не то количество денег, что он просит на реализацию своих намерений. Меня поразило его лицо, а точнее его взгляд.
   - Взгляд? Вот уж не подумал.
   - Да, взгляд. У пана Лисовского взгляд фанатика, готового идти ради своей идеи до конца.
   - Фанатики опасные люди. Во Франции они убивают королей, в Германии бунтуют против святой церкви, а у нас объявляют рокош королю.
   - Опасные, - согласился Стеллецкий, - но при умелом использовании, их руками можно открыть многие двери.
   - И вы уверены, что он своими действиями сможет посадить наше чучело на русский трон? Сомневаюсь - покачал головой Сигизмунд.
   - Полностью не уверен, но вот расшатать его основание, сможет легко.
   - Сомневаюсь, - повторил король, - особенно после того, как вы прочитали доклад вашего тайного поверенного в Москве, о том, как сильно любит народ царя Дмитрия.
   - Народ, да, но вот бояре, нет. У Дмитрия только малая кучка тех, кто действительно верен ему. В большинстве же своем, бояре готовы при удобном случае отступиться от него и объявить самозванцем. Благо сделать это довольно легко и просто - многозначительно произнес духовник.
   - Однако они не делают этого! Они только знают, что хором твердить о его подлинном царском происхождении!
   - Что же им остается делать, когда Фортуна щедро ласкает его своей царственной рукой. Он укротил изменников бояр, победил турок, разбил бунтовщиков и воров самозванцев. Император Рудольф признал его своим младшим братом. Как тут им не кричать?
   - Но каждый день, каждый час пребывания предавшего нас Дмитрия на троне только укрепляют его позиции. Я нисколько не удивлюсь, что по прошествию времени подлинность его прав на трон станет незыблемой аксиомой. И даже инокиня Марфа вдруг откажет ему в признании, то народ не станет считаться с её словом и объявит сумасшедшей.
   - Я бы не был столь категоричен в подобных выводах, ваше величество, - принялся успокаивать короля Стеллецкий. - Годунов тоже имел сильный успех в борьбе с крымским ханом. Добился для своего митрополита чина патриарха, держал в "черном теле" своих бояр. Не признавал наших прав на Ливонию и даже грозил вам войной в союзе с Данией и что? Три года мора и голода свели на нет все его успехи. Появление царевича Дмитрия лишили его права на трон, а почувствовавшие момент бояре отравили его.
   Духовник подумал, что его речь вызовет у короля приятные воспоминания, но ошибся. Его величество не хотел жить прошлым, а усиленно думал о настоящем. Последние слова Стеллецкого заинтересовали Сигизмунда.
   - Бояре отравили Годунова, может и нам попробовать это? Что вы об этом думаете? Сможет ли ваш тайный поверенный организовать устранение Дмитрия, пока тот не обзавелся "законный" потомством?
   - Не думаю, что подобное действие ему по плечу. Доносить нам сведения о планах и намерениях царя, вредить в их исполнении, сеять среди бояр рознь и распускать зловредные слухи - вот его удел. А поднять руку на помазанника божьего, на это он вряд ли решиться.
   - А если послать ему денег? Много денег, что тогда?
   - Я напишу ему о вашем предложении, но сразу предупреждаю, что, скорее всего он откажется. Я хорошо знаю такую породу людей. Они храбры только в Смуту, во все остальные времена - они трусы.
   - Я не могу и не желаю просто сидеть и ждать, когда у вашего агента появиться храбрость!
   - Никто не призывает к подобному, ваше величество! Просто каждому действию свое время и чтобы это время поскорее настало можно кое-что предпринять.
   - Что именно, мне следует предпринять? - насупился обиженный повелитель, - объявить крестовый поход против схизматиков московитов?
   - Обратиться к вашему венценосному брату, шведскому королю с одним заманчивым предложением, - смиренно начал духовник, но король моментально взорвался, он никогда не получит признания его права на Ливонию! Ни в целом, ни на один из её уездов! Никогда!
   - С предложением на признание его прав на Ингрию, что находится под властью московитов. Пусть соединит свои финские и эстляндские владения и перекроет московитам выход в Балтийское море - закончил Стеллецкий и эта мысль, понравилась королю.
   - Устранить одного врага руками другого и при этом, не потеряв ни одного солдата или уезда королевства - хорошее дело, - обрадовался монарх. - Над этим стоит подумать и в первую очередь над тем, кто возьмет на себя эту важную миссию, естественно, если мы на это согласимся.
   - Думаю лучшей кандидатуры, чем польный великий обозный Владислав Ходкевич трудно будет отыскать, ваше величество. Он и вам верный слуга и шведскому королю приятный собеседник.
   - Хорошо, пригласите его к нам, пан Игнаций, - согласился с духовником король. - Мы поговорим с ним и если, ваше мнением окажется верным, мы охотно поручим ему эту важную для Польши миссию.
   От осознания, что не все так плохо как это казалось, настроение у Сигизмунда улучшилось. Он подошел к небольшому столику, на котором стоял кувшин с вином и, наполнив два бокала, милостиво передал один из них своему духовнику. Пан Стеллецкий с благодарностью принял бокал и, почтительно отпив из него, собрался продолжить беседу с монархом, но в этот момент королю доложили о прибытии срочного гонца из Москвы с важными вестями.
   В ожидании вестника, король торопливо допил вино и насупив брови крепко сжал бокал в ожидании чего-то дурного. Предчувствие его не обмануло. Усталый от непрерывной скачки гонец сообщил, что у русского царя родился наследник, который получил имя Иван, в честь своего грозного деда.
   С громкими непристойными проклятиями, Сигизмунд швырнул бокал в стену и выгнал прочь с глаз своих гонца привезшего столь дурные вести из проклятой Московии. Видя, как стремительно наливается кровью лицо монарха, пан Стеллецкий принялся его успокаивать словами, что из-за грязи и невежества у русских очень высокая детская смертность. Что московские правители мало чем отличаются от своих подданных и не все рожденные их женами дети доживают до совершеннолетия.
   Все было напрасно, и едва появившееся у монарха хорошее настроение мгновенно пропало, и короля вновь захлестнула черная хандра. Ещё злее и ещё сильнее, чем прежняя.
  
  
   ***
  
  
  
   Совсем иной настрой был в чертогах царя Дмитрия. Там царила радость от военных успехов и величие от признания русского правителя за рубежом. Казалось, что никто и никогда не сможет превзойти Ивана Грозного принявшего на себя царский титул и подкрепивший это действие великими делами. Присоединив к землям Московского царства Казань с Астраханью, он тем самым взял под свой полный контроль столь важную торговлю с Персией и Индией. Устояв под натиском крымских татар, он взял под свою твердую руку огромные просторы Сибирского ханства, протянув мосток к великой китайской державе на востоке. Много чего нужного для государства сделал царь Иван, но многое осталось незавершенным. И вот теперь его внук, получив из рук кесаря Рудольфа австрийского титул императора, собирался продолжить деяния своего венценосного предка.
   И пусть цесарское посольство графа Иоганна Рейнвальда так и не смогло доехать до Москвы и вручить царю грамоту и императорские регалии. С этим блестяще справился посол кесаря Рудольфа в Москве пфальцграф Конрад Ательберг. В Грановитой палате Кремля, в присутствии бояр, иностранных послов и прочей московской знати, он сначала зачитал доставленное ему тайными путями письмо императора Священной Римской Империи, а затем торжественно царю Дмитрию императорские регалии - скипетр и корону.
   И пусть сама Римская империя переживала далеко не лучший момент своей истории, отчаянно треща по швам из-за своих внутренних проблем и противоречий. И пусть присланный Рудольфом скипетр с цесарским имперским орлом был чуть меньше локтя и был не золотой, а только покрыт позолотой. А корона по своим размерам подходила больше подростку, чем взрослому человеку, благодаря чему и умещалась в разобранном виде в краюхе хлеба, все это было не так важно.
   Главное было то, что Дмитрия как императора, пусть даже младшего, признавал монарх одной из главной европейской державы. И наглядным подтверждением этого был императорский скипетр и корона, что торжественно лежали на атласной подушечке, на специальном столике по правую руку от государя.
   Подобно магниту, они прочно притягивали взгляды тех, кто нескончаемой вереницей проходили мимо трона государя и льстиво кланяясь, поздравляли его. Шли бояре с дородными бородами в богатых одеяниях. Шло царские придворные: окольничие, думные дьяки и дворяне, воеводы. Шли служилые стольники, стряпчие, ключники, сытники, конюшенные приказчики, стремянные и ключники. Шли дворецкие, кравчие, оружничие, ловчие. Шли постельничие, сокольничие, печатник, тиуны и дьяки.
   Отдельно, одетые в лучшие одежды, старясь выказать максимальное достоинство, шли господа послы. Англичане и голландцы, кровно заинтересованные в торговле с Россией старались выказать почтение сидящему на троне человеку и приятно улыбались. Французы, датчане, венецианцы и персы были более сдержаны как в своих эмоциях, так и поздравлениях. Откровенным холодом тянуло от шведов, турок и посланца Ватикана. Всем им было откровенно неприятно выражать свои поздравления русскому царю, но подчинялись правилам дипломатического протокола.
   Что касается поляков, то гордые паны откровенно пренебрегли всеми канонами дипломатии и вместо посла, отправили в Кремль посольского секретаря. Тем самым создавая прецедент к непризнанию за Дмитрием титула императора.
   Свою ложку дегтя в этот светлый день внесли и крымские татары. Они и вовсе отказались присутствовать на этой праздничной церемонии, из-за того, что в Москве в это время находились запорожские атаманы и государь обещал дать им аудиенцию. Впрочем, соглядатаи повелителя Бахчисарая были и напряженно ловили каждое слово и каждое действие сказанное или происходившее в Кремле.
   Желая ещё больше укрепить свои отношения с москвичами и показать свою близость к народу, государь решил разделить данное событие на две части. В Кремле было проведено только вручение императорских регалий государю. Основное действие развернулось в Успенском соборе, где патриарх Гермоген провел освещение регалий и лишь после этого Дмитрий получил в свои руки скипетр, а на его голову патриарх возложил императорскую корону.
   Над присланными из заграницы подарками всю ночь трудились русские умельцы и золотых дел мастера, доводя их до нужной кондиции. Они расширили обод короны под размер головы царя, дополнили её похожими вставками и украсили творение пражских умельцев новыми драгоценными камнями.
   Одновременно с этим, мастера несколько изменили общий вид скипетра императора. К головам имперских орлов венчавших его верхушку, они добавили небольшие золотые короны, что придавало им схожесть с орлами легендарной Византии.
   На государе была надета красная мантия с золотыми орлами, что по замыслу её создателя связывала царя с пурпуроносными византийскими императорами. Она была сшита после взятия Азова и как нельзя лучше подходила к столь важному моменту.
   Стоит ли говорить, что на Соборной площади яблоку было негде упасть. Москвичи и гости столицы плотной толпой окружили Успенский собор в ожидании завершения освящения и принятия государем императорских регалий. А когда царь вышел на крыльцо в короне и со скипетром, площадь разразилась бурными криками: - Да здравствует царь Дмитрий Иоаннович! Многолетие нашему государю! Славься, славься царь русский!
   Отсутствие императорского титула в этих криках объяснялось тем, что простой люд не был хорошо знаком с новым титулом московского государя.
   Завершением всей этой торжественной церемонии был новый прием у царя в Кремле, что случился на третий день после венчания государя на империю. На этот раз церемония проходила не в Грановитой палате, а в царских покоях, где государь совещался с боярами и Малой думой. Там, новоявленный император в присутствии бояр и придворных лично возложил корону на голову своей супруги Ксении Борисовны.
   Сделано это было, несмотря на неодобрение патриарха и глухое ворчание бояр о нарушении порядков старины, считавших, что государыне негоже показывать свое лицо на торжественных приемах. Впрочем, победителю турок и воров это легко сошло с рук.
   Вместе с этим, подданным был показан наследник престола младенец Иоанн Дмитриевич. Все время церемонии он благополучно проспал в корзине под присмотром нянек и кормилицы. На всех, кто проходил мимо ребенок произвел хорошее впечатление, но только несколько человек включая царя и царицу, знали, что младенец в люльке не их сын.
   По настоянию Ксении и Мишки Самойлова, перед самым выносом из-за опасения сглаза, наследник престола был подменен другим ребенком. Сам Дмитрий над их опасениями посмеялся, но не стал перечить жене и сотнику, что за свое усердие получил чин стольника.
   По приказу царя, в знак принятия чина императора, на малую корону царицы были добавлены четыре золотых орла и вместо привычного для русского уха титула царицы, государыня стала именоваться непонятной и диковиной императрицей. Не в силах выговорить этот заморский титул, простой люд быстро переделал императрицу в империцу, от чего стало ещё чудней и непонятней.
   Желая польстить поборникам старины, Дмитрий не пригласил на коронацию Ксении никого из иностранцев, а также ограничил до разумного предела число бояр и дворян. Это успокоило его приближенных, но патриарх остался недоволен и вместо себя прислал на церемонию митрополита Филарета, сказавшись больным.
   Государь подобной заменой остался недоволен, но промолчал, сделав зарубку на своей памяти.
   Первым, кому Дмитрий дал аудиенцию в ранге императора были донские казаки. Государь поблагодарил казаков за их героизм, щедро наградил атаманов деньгами и подарками, а также передал список иконы Казанской божьей матери для храма в Азове. Вслед за этим, было зачитано, сколько пороха, свинца, пуль, ядер, селитры и прочих нужных казакам товаров передавалось Москвой на Дон.
   Все это вызвало огромную радость и восторг у казаков, равно как и то, что государь намеривался отправить в Азов постоянный гарнизон, в составе шестьсот человек под командованием воеводы Ильи Матвеева. Дмитрий прекрасно понимал, что турки не оставят попыток вернуть себе Азов и спешил стать твердой ногой в устье Дона.
   Однако кроме приятных вестей, в разговоре царя с донскими казаками были и неприятные моменты. Государь выказал свое недовольство тем, что среди примкнувших к вору людей были донские казаки под командованием Ивана Заруцкого.
   - Как так получилось, что принесшие царю присягу казаки выступили против своих православных братьев под знаменами поляков католиков? Разве мало мы помогаем Дону деньгами и оружием? Разве не вместе с казаками мы брали Азов, а до этого не раз вместе бились против крымских татар? - задавал не в бровь, а в глаз государь вопросы, от которых казаки только вздыхали и чесались.
   - На деньги польские позарился он собака! - горестно воскликнул атаман Дружина Романов. - Задурил головы шальным хлопцам и, объявив себя атаманом, увел их в Польшу счастья легкого искать. Не волнуйся государь, таких людей как Ивашка Заруцкий, среди наших казаков мало. Все мы остались верны присяге тебе! Стояли, и будем стоять за Русь матушку и за веру православную и наше азовское сидение тому порукой!
   Государь остался доволен словами Дружины и отпустил посланцев Дона с уверением в своей милости к ним, с наказом крепко держать Азов и хранить границу от крымчаков.
   - Когда государь к казанской, астраханской и сибирской шапке прибавишь бахчисарайскую шапку? Когда освободишь купель херсонескую, где крестился святой Владимир от рук неверных? Когда вскроешь этот татарский гнойник на нашем теле и приведешь мир на русские земли? - дружно спрашивали казаки Дмитрия перед расставанием с ним, но он только грустно вздыхал.
   - Знаю, сколько горя доставляют крымчаки русской земле, но пока ещё не настало время большого похода. Такого похода, чтобы раз и навсегда сломать крымскую саблю, сбить с коней эту саранчу и посадить на землю. Пока за ними стоит турецкий султан, а наш сосед польский король спит и видит, как разорить Русь, этого не будет - отвечал им государь, нисколько не лукавя и кривя душой. - Но это не значит, что крымчаки будут вечно терзать наши земли. Чем сильнее ударим мы по ним сейчас, чем больше мы ослабим крымчаков, тем легче будет действовать нам или нашим детям завтра.
   Дела на южной границе Московского государства, на тот момент были самыми важными делами для государя и вслед за казаками, Дмитрий принял посланца турецкого султана Ибрагима-пашу.
   В отличие от казаков, коих государь принимал в своем будничном одеянии, турка Дмитрий принял во всем величии русского императора. Тут была и мантии и корона и скипетр и масса бояр и приближенных, что почтительно расселись по лавкам вдоль дворцовой залы.
   Перед его появлением вышел слуга, разодетый наподобие герольда и громко объявил собравшимся: - Император русский, царь московский и вся Руси и прочее, прочее, прочее государь Дмитрий Иоаннович.
   Подобный титул сильно резал ухо московскому дворянству, но глядя на поведение посланника султана, они простили государю эту вольность. Услышав, а затем, увидев Дмитрия, Ибрагим-паша поспешил как можно ниже поклониться ему, выражая тем самым свое уважение.
   Не предложив послу присесть, Дмитрий поинтересовался здоровьем султана Ахмеда, здоровьем его жены, детей и матери. Затем поинтересовался, как добрался посланник султана, нет ли у него жалоб или каких иных недовольств на его прием и содержание, и только потом стал слушать послание, которое прислал ему владыка правоверных мусульман.
   Развернув красочный фирман султана, Ибрагим-паша начал его читать, время от времени делая остановки, чтобы стоявший за его спиной толмач переводил волю повелителя блистательной Поты северному эмиру. Голос у посланника султана хорошо подходил для этого момента, но вот писклявый дискант переводчика портил общее впечатление
   Если отбросить всю ту пеструю словесную шелуху, в которую по традиции было упаковано послание, то оно сводилось к следующим пунктам. Султан Ахмед требовал от Дмитрия возвратить Азов и возместить весь ущерб, нанесенный его подданным находившихся в крепости. Также он требовал удержать донских казаков от набегов на земли крымского хана верного вассала блистательной Порты, а запорожских казаков от нападения на турецкие владения на Черном море, а в особенности на Стамбул.
   В случае если московский царь откажется выполнить все эти требования, то великий султан обещал начать войну против своего северного соседа. Собрать огромную армию и пойти походом на Москву. Разорить и разрушить все русские города, сжечь дотла столицу урусов как это в своем время сделал крымский хан Давлет-Гирей. Освободить Казань и Астрахань от власти урусов и включить земли их ханств в состав блистательной Порты как вассальные территории.
   Закончив читать, Ибрагим-паша согласно приказу султана властно бросил фирман подскочившему переводчику, и гордо скрестив руки на груди, требовательно посмотрел на сидящего, на троне Дмитрия.
   Читая послание султана, посланник нет-нет, да и смотрел краем глаза на русского царя, пытаясь увидеть его реакцию на слова повелителя правоверных. Вопреки ожиданиям Ибрагим паши ни во время чтения, ни после он так и не смог уловить на лице московского государя не только страха, но даже и волнения. Все-то время, что турок читал свой фирман, русский царь спокойно сидел на троне, чуть сощурив глаза.
   Когда же чтение было закончено, без какой-либо паузы, Дмитрий ровным голосом поблагодарил Ибрагима за то, что он привез письмо его венценосного брата Ахмеда и обещал дать ответ в течение нескольких дней.
   - А пока будьте нашим гостем и в знак нашего расположения к великому султану, мы приглашаем его посланника сегодня вечером на пир - вежливо произнес государь и высокий посланник был вынужден откланяться.
   Пир прошел на ура. На нем государь торжественно преподнес большие подарки турецкому султану и его посланнику, а также малые подарки членам свиты Ибрагим паши. Именно с этими людьми за чаркой веселого вина вели разговоры дьяки Посольского приказа пытаясь выведать тайны стамбульского двора. Медленно, словно золотоискатели, просеивали они тонны словесного песка, чтобы найти крупинку драгоценного золота. Но даже когда они находили эту крупинку, нужно было потратить много усилий, чтобы удостовериться в её подлинности. Турки охотно пили, брали подарки, и при этом могли лихо врать и говорить то, что от них хотели услышать.
   На следующий день, в царском дворце собрался Малый совет, на котором следовало утвердить ответ императора султану Ахмеду. Подьячие Посольского приказа в один голос уверяли государя в том, что все грозные предостережения султана относительно его похода на Москву - это только громкие слова. По их заверениям турки прочно увязли в двух проблемах: в войне с Персией и подавлением внутренней смуты.
   - Все лучшие войска турок у великого визиря, что без роздыху борется с мятежниками Анатолии. Султан очень хочет пойти в поход против нас и вернуть себе не только Азов, но и Астрахань с Казанью, но в ближайшие два-три года этого не случиться. Голову поставлю на кон - не случиться - уверял царя думный дьяк Посольского приказа Иван Грамотин.
   - А через четыре-пять лет? - немедленно уточнял государь.
   - Тоже не случиться, но вот голову на кон ставить не буду - отвечал дьяк, чем вызвал смех у царских советников.
   - Сможем мы противостоять туркам, как ты думаешь, Федор Иванович? - обратился царь к Шереметеву.
   - Сложно ответить, государь, - уклончиво ответил тот. - Все зависит от того как вовремя мы об этом узнаем, по какой дороге турок на нас пойдет, да сколько у него будет войска, да какого. Если по Муромскому шляху да с янычарами это одно дело, если по Кальмиусскому шляху да татарами то другое. Там засек меньше можно поставить и значит, нужно больше гуляй поле отправлять.
   - Ну а ты, что скажешь тезка, - спросил Дмитрий Пожарского.
   - Если знать наперед, когда и куда они двинут и перед ними на пути, все спалить и сжечь, то дальше Тулы турки точно не дойдут - решительно ответил князь.
   - Татары доходили, а турки не дойдут! Ты думай, что говоришь! - возмутился Шереметев.
   - Татары орда. Они сегодня здесь, а завтра там. Турки же - это пехота и артиллерия. Они идут медленнее, и значит им провианта и кормов больше нужно - гордо парировал Пожарский. Воеводы были готовы яростно отстаивать правоту своего мнения, но царь не стал их слушать.
   - Понятно! - сказал Дмитрий, требовательно подняв руку вверх, и спорщики покорно замолчали. - Слава богу, турецкий султан пока ещё не идет на нас войной, а только ждет ответа. Что будем отвечать по Азову?
   Царь внимательно обвел взглядом своих советчиков, ожидая их предложений.
   - Ясное дело, государь - не отдавать. Не для того мы его брали и кровь проливали, чтобы потом по первому требованию турок вернуть - решительно заявил князь Пожарский и все остальные дружно закивали головами.
   - Верно, говоришь, князь Дмитрий. Азов стоит на земле наших предков и значит должен принадлежать нам. И потому, мы будем всячески его защищать не жалея сил и жизней, ни своих и чужих. Так и запиши - бросил царь посольскому писарю, скромно сидевшему в стороне, за небольшим переносным столиком.
   - С Азовом, ясно. Теперь относительно донцов и запорожцев, - государь дождался, когда писарь кончит писать и вопросительно посмотрит на него. - Люди они лихие и горячие, но ради мира и спокойствия в отношениях с нашим венценосным братом великим султаном Ахмедом, готовы приложить все свои усилия на то, чтобы удержать казаков от морских походов к турецким берегам и, особенно к берегам Стамбула.
   Царь хитро подмигнул Шереметеву, который год назад предложил заплатить запорожцам за поход к Босфору. Воевода в ответ заулыбался, степенно погладил бороду и приосанившись гордо расправил свои широкие плечи.
   - Что касается крымчаков, - продолжил Дмитрий, - то из уважения к султану мы тоже будем просить казаков не нападать на их владения, однако никак не можем твердо гарантировать нашему венценосному брату выполнение этой его просьбы. Ибо с давних пор между казаками и татарами существует сильная вражда. И стой и иной стороны пролито много крови, погублено много жизней и установить прочный между ними мир будет крайне трудно.
   Дмитрий вопросительно посмотрел на Грамотина, ожидая, что тот дополнит его слова или предложит иную формулировку. Однако думный дьяк промолчал, и государь продолжил свою речь.
   - Также, напиши султану, что большой войны мы с ним не боимся. Но вместе с этим и не сильно к ней стремимся и, ни на какие другие земли ему принадлежащие мы идти войной не намерены. А в качестве подтверждения стремления нашего к долгому и прочному миру между двумя нашими державами, мы готовы признать земли, что находятся между Днестром и Днепром вечными владениями великого султана.
   - Красиво сказано, но только вряд ли это его устроит, государь - решительно заявил Грамотин. - Эти земли, по сути, и так турецкие.
   - Ты говоришь про устье Днепра с Очаковом, а я говорю о тех землях, что от побережья до порогов.
   - Так там одна голая степь. Вряд ли она прельстит султана - покачал головой дьяк.
   - Голая то она голая, за тот как на карте хорошо смотрится. Разложит султан карту, глянет своим оком, и душа у него порадуется, какими просторами овладеет вместо Азова - усмехнулся Дмитрий.
   - Да не порадуется он, государь! Ведь пустые они - начал было Грамотин, но царь его резко оборвал.
   - А за что тогда я вам деньги плачу, если вы простую пользу государству моему принести не можете!? Он что их в глаза видел!? Подмажьте, подмаслите, где надо, чтобы согласились. Мне, что учить вас надо?
   - Чтобы султану пилюли подсластить, пусть скажут, что если он ими владеть будет, то крепость на Днепре поставить сможет и казакам путь к морю закроют - предложил Шереметев.
   - Что, правда, закроют? - встревожился Дмитрий, - если это так, то этого ни в коем случае говорить нельзя.
   - Не беспокойся, государь. Это только на словах легко сказать, а сделать куда труднее да накладнее - успокоил царя воевода.
   - А вдруг и впрямь закроют? - не унимался государь.
   - Плохо ты запорожцев, государь, знаешь. Те черти из любого положения выход найдут. Если надо будет, иголке в ушко влезут и свои челны протащат - слова воеводы вызвали общий смех и на том совет закончили.
   Военные планы государь обсуждал с одними воеводами, так как не считал нужным, посвящать посольских людей в эти дела. К воеводам Шереметеву, Скопину-Шуйскому и Пожарскому добавился воевода Михаил Шеин, пожалованный Дмитрием чином окольничего. Кроме них был Богдан Яковлевич Ропшин, отвечавший за тайную службу у царя. В его руках сходились многие скрытые ниточки из Стамбула, Бахчисарая, Варшавы, Стокгольма, Праги и прочих поместных городов и государств.
   Именно ему царь дал первому слово, чтобы он рассказал о том, что творится по ту сторону польской границы.
   - Что плохого готовит нам брат наш Сигизмунд? Намерен вновь организовать против нас поход или решил отказать вору самозванцу в своей поддержке? Или готов объявить Русской земле войну? - забросал Ропшина вопросами Дмитрий.
   - Большую войну король Сигизмунд против нас в ближайшее время точно не начнет, государь, - успокоил тот царя, - рокош прочно сковывает его руки. Чтобы развязать их, король вынужден задействовать против мятежников все свои силы, что высвободил в Ливонии. Однако как бы крепко он не завяз в борьбе со шляхтой, лишать вора своей поддержки король не намерен, хотя и урезал его содержание ровно в половину.
   - Так как же он собирается его на московский престол ставить? Второй Болотников вряд ли у них столь быстро отыщется.
   - Те планы короля мне пока неведомы, - честно признался Ропшин. - Известно только, что король выдал полковнику Лисовскому две тысячи золотых дукатов для увеличения численности войска самозванца.
   - И сколько же солдат стало у вора после этих вливаний? - усмехнулся воевода Шереметев, - две, три тысячи человек?
   - Около, тысячи сабель.
   - Тысяча сабель!? - воскликнул воевода, - да это курам на смех! С таким войском самый раз идти на Москву.
   Слова Шереметева вызвали дружный смех, но Пожарский осуждающе покачал головой.
   - Зря смеетесь, воеводы. Полковник Лисовский опытный командир и даже с одной тысячей много беды может нам учинить.
   - Вот ты князь Дмитрий им и займись, раз ты так хорошо его знаешь, если государь, конечно, на то согласиться, - предложил Шереметев. - В том, что король Сигизмунд не оставит нас в покое и ещё долго будет пытаться всячески насолить и нагадить нам это всем понятно. Не сможет крепко ущипнуть, будет мелко покусывать, с этим тоже все ясно. У меня другой вопрос, государь, как долго мы это будем все терпеть? Не пора ли нам своего жареного петуха полякам подкинуть?
   От этих слов воеводы лицо Дмитрия напряглось. Было видно, что они уже не один раз обсуждали этот вопрос с Шереметевым и к окончательному решению так и не пришли.
   - Жареный петух - дело обоюдоострое. У соседа полыхнет да к тебе же огонь так принесет - мало не покажется. Что тогда делать будем воевода, молиться да каяться по содеянному?
   - Лучший способ обороны - нападение. Так говорили древние и я с ними полностью согласен - стоял на своем воевода.
   Под жареным петухом, Шереметев понимал массовое восстание крестьян на землях бывших русских княжеств, что находились под властью поляков. После слияния польского королевства и Великого княжества Литовского, по решению Люблянской унии основная часть их была выведена из состава княжества и передана под управление польской короны. Из всех земель, что находились по правую сторону течения Днепра, были образованы Брацлавское, Волынское, Подольское, Бельское, Русское и Киевское воеводства. К последнему воеводству на левой стороне Днепра, узкой полоской примыкали земли Переяславского воеводства.
   Тяжко жилось русскому населению этих воеводств. Высокие налоги и полное бесправие крестьян перед польской шляхтой было половиной бед, что постоянно их терзали. Главной бедой были иезуиты, что придя на земли воеводств, задались задачей обратить православное население в католическую веру. Борьба была не на жизнь, а на смерть, ибо те, кто не хотел предавать веру своих отцов, подлежал уничтожению.
   - Раз не хотят слушать ксендза, так пусть платят за это деньги, а ещё лучше пусть выметаются с нашей земли в Московию. Здесь останутся только верные слуги римского папы - говорил иезуиты, и польская шляхта охотно поддерживала все их начинания по окатоличеванию местного населения.
   Подобное религиозное насилие приводило к тому, что в русских воеводствах польской короны постоянно вспыхивали стихийные крестьянские бунты. Вспыхнув ярок и беспощадно, они затухали в своей крови, обильно пролитой польскими магнатами.
   Успехи в подавлении этих восстаний утверждал ясновельможных панов в мысли, что с русскими холопами только так и следует разговаривать. Что чем больше крови будет пролито при подавлении бунта, тем смирнее и покорнее будут вести себя проклятые схизматики, находящиеся на подвластных им землях.
   Это убеждение не смогло поколебать восстание казаков под командованием Северина Наливайко. Вспыхнув грозным пламенем в 1596 году, оно сильно напугало поляков, и те были вынуждены двинуть против казаков регулярное королевское войско. Разногласия в стане восставших позволили Станиславу Жолкевскому разбить казаков и захватить в плен их предводителя. По приказу короля Наливайко подвергли жестоким пыткам, а потом публично казнили на потеху и радость столичной аристократии.
   Многоопытный Федор Шереметев предлагал при помощи запорожских казаков поднять новое восстание на правой стороне Днепра и если таким образом не расширить границы Русского царства, то хотя бы на долгие годы отбить охоту у поляков совать нос в чужие дела.
   Дело казалось абсолютно верным и выигрышным, но Дмитрий не хотел платить подлой монетой тем, кто помог ему в трудное время. До поры до времени он всячески оттягивал принятие решения по этому вопросу, но поддержка польским королем самозванца не оставляла ему выбора.
   - Что слышно с днепровской окраины и Правобережья, Богдан Яковлевич? Сильно паны притесняют нашего православного брата? - царь пытливо посмотрел на Ропшина.
   - Горе и слезы слышны государь по ту сторону границы. Дня не проходит, чтобы не перебегали к нам с окраины люди и не просили у нас убежища от панской вседозволенности. Паны шляхтичи русских крестьян за людей не считают. Иначе как собаками схизматиками не называют и обращаются с ними соответственно.
   Нещадно секут за любую провинность, а то и просто за то, что на груди у человека православный крест, а не католический. Секут мужиков и баб, секут старых и молодых и даже детей. Тех же, кто осмеливается спорить с ними, запарывают до смерти, а кто пытается оказать им сопротивление, сажают на кол, убивают его семью, а хату предают огню в назидание другим крестьянам.
   Очень часто паны насилуют девушек и при этом всячески издеваются над ними. Могут обрубить косы, могут раздеть донага, обмазать дегтем, вывалить в пуху и в таком виде прогнать через все село или городок. Были случаи, когда после свершения насилия хозяин уродовал ножом лицо своей жертве или саблей отрубал ей груди, а то и просто приказывал слугам убить, вспоров живот и посадив на кол, чтобы несчастная сильнее мучилась.
   По лицу думного дворянина было видно, что подобных историй у него воз и маленькая тележка, и он готов рассказывать их весь день и всю ночь. Поэтому, дабы не распалять себя и своих советников, Дмитрий сменил тему разговора.
   - А что священники? Патриарх Гермоген говорит, что поляки запретили ему въезд на свою территорию.
   - А с церковью православной тоже не все хорошо, государь. Никогда прежде служители православных храмов не подвергались такому гонению и такому притеснению со стороны власти как теперь. Мало того, что любой шляхтич или его слуга может оскорбить священника обозвать его бранным словом или сотворить над ним насилие по своей прихоти. Теперь каждый монастырь, каждый приход, каждая церковь должна платить налог в казну короля за право совершать службу, а панам магнатам налог за землю на которой они стоят. Кроме этих налогов, священники могут только один раз в неделю отпевать умерших и крестить новорожденных. Только два раза в неделю в среду и воскресение разрешено свободно проводить службу в храмах, а из всех церковных праздников они могут отмечать только великие праздники. За все остальное нужно платить полякам деньги.
   Глухой ропот негодования прошелся по рядам советников Дмитрия от этих злых козней польских панов в отношении православной церкви. Царь хотел что-то сказать, но Ропшин упредил его, ловко плеснув масло на раскаленные угли.
   - Желая окончательно унизить и растоптать нашу веру на своих землях, паны отдали это дело на откуп жидам ростовщикам. Теперь они дают разрешение священникам на проведение службы в храме, венчание живых и отпевание усопших. Теперь они решают, открывать церковь или нет, а если народ ропщет по этому поводу, то поляки жестоко наказывают людей. Много зла творят эти ростовщики, пользуясь правом данным им польским панами - Ропшин набрал в грудь воздуха, чтобы перечислить это зло, но ему не дали говорить.
   - Никогда не было того, чтобы жиды попирали православные храмы! - взорвался седовласый Шереметев. - Не было такого прежде и не должно быть и впредь!
   - Нельзя панам прощать подобное унижение нашей веры! Никак нельзя, иначе изведут они под самый корень веру православную на русской земле! - вторил ему Пожарский.
   - Пришла пора рассчитаться с панами за те мерзости, что творят они на русской земле! Нельзя прощать подобные вещи, али мы не русские! - пылко воскликнул, обращаясь к царю Шеин, и под столь мощным напором своих советников государь сдался. Ибо закрывать глаза на то, что православные храмы отданы на откуп сынам Израилевым для русского царя было невозможно.
   - Раз вы считаете, что подобное терпеть нельзя, то быть посему, пустим полякам петуха, - изрек царь и повернулся к Шереметеву. - Твоя это затея Федор Иванович, тебе её осуществлять. Говори с низовыми запорожцами, сули им наш русский реестр. Отсылай им денег, пороха, оружие, пусть готовятся по лету выступать.
   - Слава тебе господи! - обрадовался Шереметев. - Завтра же назначу встречу с запорожцами, они давно этого ждут.
   Воевода вновь чинно погладил бороду и принялся неторопливо излагать основные пункты своего плана.
   - Как я тебе уже говорил, государь, для такого серьезного дела нужно набрать реестр в десять тысяч человек и никак не меньше. Против такого войска местные паны свое войско быстро набрать не смогут, а когда соберут, уже поздно будет. Загудит, запылает земля русская, чертям мало не покажется. Ох, и много простого люда к казакам прибьется, чтобы с панами посчитаться.
   - И что, мне их всех в реестр брать придется? - тотчас отреагировал Дмитрий.
   - Не думаю, что в этом будет необходимость. Думаю, потом, можно будет увеличить число реестровых казаков до двадцати тысяч, в крайнем случае, до сорока тысяч. Казна потянет.
   - Кто будет командовать казаками?
   - Петр Сагайдачный. Он сейчас у низовых запорожцев кошевой атаман. Военное дело хорошо знает, не один раз на крымчаков и турок ходил. В прошлом году казаки под его командованием на Варну походом ходили, знатно турок пощипали. Воитель храбрый и смелый, а самое главное удачливый. Сколько раз смерти в глаза смотрел, и всякий раз живым оставался. За таким человеком люди всегда охотнее в бой идут.
   - Он знает, что ему предстоит сделать? - холодным голосом спросил Скопин-Шуйский, все это время не вступавший в разговор, но очень внимательно слушавший разговор.
   - Нет, воевода. Мы с государем решили, что будет правильнее хранить наши намерения от казаков в тайне до последнего дня. Уж слишком много они пьют и наверняка проболтаются вражеским шпионам. Сагайдачному и его атаманам будет сказано, что мы готовим большой поход против крымских татар. Это усыпит бдительность поляков, это будет держать в напряжении Кази-Гирея и вместо набега, он будет думать об обороне своих земель. Правду казакам следует сказать только перед самым началом.
   - Хитро, придумано, ничего не скажешь, - кивнул головой Шеин, - а что королевские реестровые казаки? На чьей стороне они будут сражаться, когда вся эта буза начнется? За короля Сигизмунда или за народ?
   - Сейчас реестровых казаков у короля мало. По решению Сейм их численность сокращена до восьмисот человек, в виду того, что война с Карлом шведским закончилась. Какая это сила? Так баловство одно, которое никакой погоды не делает.
   - Скажи Федор Иванович, а стоит ли нам иметь дело с этим Сагайдачным? Ведь он раньше королю польскому хорошо служил в реестровых казаках во время Ливонского похода. Будет ли он честно биться против короля за веру нашу и люд православный? Не боишься, что к полякам переметнуться может, если те ему денег много посулят? - спросил Шереметева Скопин-Шуйский.
   - Запорожцы, что к нам в Москву приехали, верят своему кошевому атаману, а у меня нет причин не верить запорожцам, - с достоинством ответил воевода. - То, что он против шведов за короля Сигизмунда бился это - правда. Да только мало кто за кого там у них не бился, так все перепутано, сам господь бог не разберет. Главное, веры нашей он твердо держится, хотя иезуиты его на это сильно уговаривали. За что от польских панов обиду получил. Не захотели они его старостой черкасским ставить. Сказали, что раз у него герба нет, то и старостой шляхетным он быть не может. Вряд ли он эту обиду забудет и за деньги её простит.
   - А ты, Михаил Васильевич сомнения относительно запорожцев имеешь? - насторожился царь. - Скажи нам, не таись.
   - Да, государь, имею - с вызовом произнес молодой военачальник.
   - Однако ты голоса против них не подал, когда петуха полякам обсуждали. В чем же дело, объясни?
   - Голоса не подавал, так как считаю, что невозможно прощать полякам подобного зверства ни к народу нашему, ни к нашей вере. И если есть возможность петуха им пустить, то делать это надо обязательно, пусть даже руками запорожцев. Однако считаю своим долгом предостеречь тебя и воеводу Шереметева о ненадежности запорожских казаков. Хотя по вере они и православные и роду русского, но не делу они служат, а личной наживе и потому подобны фальшивой монете, что подведет тебя в трудную минуту. Предложат им деньги больше наших денег, и с легкими сердцем пойдут они служить тому, кто это им предложил. Хоть к полякам, хоть к татарам, хоть к туркам. По этой причине ухо с ними нужно держать востро, глаз зорко и большого доверия не выказывать.
   - Молод ты, князь Михайло и потому говоришь обидные слова на запорожцев. Видит бог, что не все казаки, которых я знаю, поклоняются Мамоне и готовы пойти в услужения королю польскому или магометанскому султану, - твердо заявил воеводе Шереметев. - Многие из них за веру православную, землю русскую и дело доброе почтут своим христианским долгом голову свою сложить, не взяв при этом ни рубля, ни копейки!
   - Твое право воевода так считать, спорить не буду, но только и я от своего слова отступать не буду. Хоть я и молод, но примеров двуличия казаков знаю достаточно.
   - Хорошо, я услышал твое слово, и буду помнить его постоянно, - заверил воеводу Шереметев, который спал и видел, как быстрее осуществить свою старую задумку. - С реестром в десять тысяч казаков решено?
   Федор Иванович пытливо посмотрел сначала на государя, потом на остальных его советников и никто из них ни проронил, ни слова возражения воеводе.
   - Тогда вели позвать сюда государь казначея Митрохина, и объяви ему свою волю дать денег для польского петуха, а то ведь этот аспид моему слову не поверит.
   - Ну, тогда нужно позвать и печатника, а то он чего доброго и моему слову также не поверит - пошутил Дмитрий, у которого на душе скребли кошки. Не лежала у него душа к проекту Федора Шереметева, но деваться было некуда.
  
  
  
  
   ***
  
  
  
   Планы, планы, планы, кто только их в своей жизни не строил, не лелеял и не вынашивал долгими думами и бессонными ночами, но не все они претворялись в жизнь так, как были задуманы изначально. Очень часто были они перечеркнуты жирной чертой из-за того, что опаздывали со своим началом и что самое обидное, опаздывали совсем немного.
   Самым первым топор войны поднял полковник Лисовский, когда в самом начале марта 1608 года вторгся в пределы Русского государства. Вторгся, несмотря на весеннюю распутицу и непролазную грязь, когда никто и не помышлял о боевых действиях.
   Полностью отказавшись от походных обозов, на одной лошадиной тяге, пронесся он по приграничным землям Черниговщины подобно хвостатой комете. Стремительно передвигаясь от одной деревни к другой, от одного городка к другому, быстро он напомнил русским жителям о страшных монголах, что уничтожали все на своем пути.
   Главной жертвой его налета стал городок Нежин, захваченный отрядом Лисовского врасплох. Ворвавшись в город и перебив небольшой гарнизон, пан Лисовский приказал согнать людей на центральную площадь, где стал приводить горожан к присяге самозванцу, бывшему вместе с ним. Тех, кто отказывался это делать, подручные Лисовского безжалостно убивали, а дома несчастных подвергались разграблению.
   Не избегли печальной участи даже священнослужители. Всех их порубили саблями казаки Ивана Заруцкого, а забаррикадировавшиеся в храме солдаты вместе с младшим воеводой Петром Скоробогатом были сожжены по приказу пана полковника.
   Пробыв с Нежине ровно сутки, Лисовский двинул свое войско дальше, не дожидаясь прихода царских войск. Двигаясь по весеннему бездорожью, пан полковник внимательно следил за тем, как справляются его солдаты с выпавшими на их долю трудностями, желая выявить среди них сильных и отсеять слабых. При этом отбор проходил очень жестко и бескомпромиссно. Он мог покарать смертью за небольшое ослушание, но мог щедро осыпать золотом из своей части добычи.
   Пока царские воины были подняты по тревоге, пока они с обозами пробирались по грязи, отчаянно выдирая из неё колеса своих телег, Лисовский уже завершил свой короткий рейд и благополучно вернулся в Переславль.
   Естественно, Москва засыпала Варшаву гневными посланиями с требованием наказать Лисовского, на что Сигизмунд отвечал, что рад бы это сделать, но охвативший страну рокош не позволяет ему это сделать так быстро, как требует от него царь Дмитрий. Полностью игнорируя имперский титул своего августейшего собрата, он милостиво разрешал тому повесить пана Лисовского без суда и следствия, сразу, как только тот попадет в руки царских воевод.
   Выждав месяц, отдыхая и пируя в Переяславле, Лисовский вновь вторгся в пределы Русского царства. И хотя воевода Пожарский ждал от него подобных действий, но мобильность и подвижность небольшого отряда, вновь перечеркнула все планы противоположной стороны.
   Ворвавшись на русские земли, пан полковник устремился на север, стремясь захватить Путивль. Добывая пропитание и все остальное по пути своего следования у мирного населения, Лисовский уверенно шел вперед, не слушая слов предостережения своих командиров. Не все они были под стать своему лихому командиру, который, не обращая внимания на бросившегося за ним в погоню Пожарского, делал то, что считал нужным.
   Впрочем, как раз этого от них и не требовалось. Нужно было только беспрекословно выполнять приказы пана полковника и те, у кого с этим возникали проблемы, платили своими жизнями.
   Двух таких младших командиров полковник убил сам, третий сбежал от него к Пожарскому, рассказав князю все планы своего командира, в надежде спасти свою жизнь.
   После такого, любой другой на месте Лисовского отказался бы от своих намерений, но только не Александр Юзеф, староста шмыргальский. Полностью уверенный в успехе задуманного дела, он стремительно приближался к Путивлю, опережая тревожных гонцов.
   Почти вместе с ними он оказался у стен легендарной крепости, на башне которой в свое время горько плакала Ярославна, по плененному половцами мужу своему, князю Игорю. Совсем немного не хватило воеводе Путивля князю Волкову запереть ворота крепости и тем самым спасти сотни людских жизней от смерти лютой и грубого поругания.
   И вновь, как в Нежине, стали приводить "лисовики" народ к присяге подлинному царю Дмитрию, а не самозванцу Гришке, захватившему царский венец и трон. И вновь лилась кровь, и подвергались разгрому дома. "Лисовикам" удалось захватить жену князя Волкова, княжну Анастасию и привести её к стенам детинца, в котором засел воевода с остатками гарнизона.
   Не добившись согласия князя открыть ворота детинца и сдаться на милость "государя Дмитрия", полковник приказал пытать княжну, предварительно отдав её на поругание своим подручным. Все это происходило на глазах всего честного люда и трудно сказать, сумел бы вынести этот позор и эту муку князь Волков, если бы не Кузьма Мамырин.
   Первый в гарнизоне Путивля стрелок, он метким выстрелом из пищали сразил насильника и его жертву. Очень хотел он также попасть в пана полковника или в "государя Дмитрия", но видно была не судьба. Сидящий на лошади Лисовский в момент выстрела нагнулся к одному из казаков, и пуля только просвистела у него над головой, разнеся в щепки спинку "трона" самозванца. Сидя на собранном, на скорую руку постаменте, до смерти напуганный Лжедмитрий кубарем скатился с трона прямо в лошадиный навоз, которым была щедро покрыта городская площадь.
   Обозленный неудачей с детинцем, Лисовский очень хотел подольше задержаться в стенах Путивля, но дышавший ему в затылок Пожарский заставил пана полковника торопиться. Устроив напоследок хороший фейерверк горожанам, запалив склады с провиантом и прочим военным добром, Александр Юзеф повернул на юг. Выместив все злость и ненависть на жителях Сум и Ромны, он благополучно пересек границу и вернулся в Переяславль.
   Не сумевший перехватить его на обратном пути князь Пожарский очень хотел перейти границу и напасть на отдыхающего Лисовского. Об этом он очень просил государя, но Дмитрий не дал воеводе такого разрешения.
   - Подобные действия немедленно приведут к войне Руси с Польшей, а мы к ней пока не готовы - ответил царь Пожарскому и вновь направил своему венценосному брату гневное письмо на действия его подданного.
   И вновь Сигизмунд король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жмудский, правитель Ливонии и прочие, а также наследный король шведов, готов и венедов писал, что не может унять пана Александра Юзефа Лисовского из-за рокоша охватившего его необъятное королевство. Единственное, что он может сделать для московского правителя царя Дмитрия - это запретить переяславскому воеводе оказывать какую-либо помощь пану Лисовскому и его людям и всеми доступными ему средствами заставить означенную персону покинуть пределы королевского воеводства. И запретить пану Лисовскому появляться на левом берегу Днепра до особого распоряжения короля.
   Это насквозь лицемерное и насмешливое послание, оказало определенные действия на пана полковника. Его воинство действительно покинуло Переяславль, но только для того, чтобы оказаться в Киеве, который находился на правом берегу Днепра и автоматически не подпадал под королевский указ.
   Находясь в "матери городов русских", пан Лисовский нисколько не скрывал, что в скором времени вновь собирается пустить московитам "красного петуха". Об этом князю Пожарскому регулярно доносили особые люди, и он приготовился к встрече пана полковника. Вдоль всего участка границы примыкавшего к Переславлю и Киеву были расположены подвижные конные отряды, которые должны были известить князя воеводу о приближении противника. Две недели мая прошли в напряженном ожидании, итогом которого стало сообщение о новом набеге Лисовского на земли русского царства. Пан полковник ударил, но совсем в другом месте.
   Усыпив Пожарского сообщением о том, что цель его нового набега является Чернигов, совершив как всегда стремительный марш-бросок вдоль днепровских берегов, напал на Гомель. Удача в очередной раз благоволила Лисовскому. Лихим наскоком он захватил городские ворота и после короткой схватки овладел крепостью.
   Следуя установившемуся ритуалу, горожане Гомеля были приведены к присяге "царю Дмитрию", но вопреки ожиданиям, массовых казней и погромов не последовало. Не было их по той причине, что самозванец объявил Гомель своей временной столицей и уходить из него не собирался. На другой день, в городском соборе при стечении массы народа, самозванец провозгласил себя русским царем и на его голову ксендз Алоиз Корчинский возложил импровизированную корону.
   Сам венец нового русского государя являлся оловянной короной покрытой золотом, но важен был сам факт коронации самозванца. Теперь у него было не только войско с казной, но и столица с подданными.
   Благодаря тому, что польская граница проходила неподалеку от Гомеля, захватчики могли легко получать поддержку с той стороны в любом виде и в любое время.
   Едва стало известно, что у самозванца появилась столица, под его знамена стали стекаться всевозможные авантюристы в лице мелкопоместной шляхты, казаков и даже валашские и венгерские наемники.
   Узнав о захвате Гомеля, царь Дмитрий Иоаннович очень встревожился. Первой его мыслью было двинуть против самозванца воеводу Шереметева с войском, предназначавшимся для поддержки запорожцев, но после раздумья государь решил не торопиться.
   Не последнюю роль в этом сыграло письмо князя Пожарского, уверявшего царя, что он сам вернет Гомель и изгонит самозванца с Лисовским. Единственного чего не хватало воеводе - осадной артиллерии. Именно её он и просил царя как можно скорее отправить под Гомель вместе с припасами.
   Спокойный и рассудительный тон письма успокоил государя. Он уже знал, что князь Дмитрий пустых обещаний никогда не дает и слов на ветер не бросает. И если, что-то обещает, то приложит все силы чтобы его выполнить. Государь немного успокоился, но дурные вести вновь посетил русскую столицу.
   Тревожные гонцы с севера донесли, что шведы вторглись со стороны Эстляндии и, перейдя реку Нарву двинулись на Новгород. Командовал четырехтысячной шведской ратью воевода Якоб Делагарди.
   Тайные агенты Ропшина из Стокгольма неоднократно сообщали о подобной возможности, но при этом неизменного добавляли, что большую войну, шведский король Карл вести с русскими не намерен. Если вторжение и случиться, то это будет своеобразной проверкой того, как крепко сидит на русском престоле царь Дмитрий. Устоит и шведский король объявит действия Делагарди авантюрой отряда немецких наемников. Не справиться, значит, можно будет говорить о его не легитимности, и требовать у русских устье Невы, Орешек, Ям, Копорье и всю остальную Ингрию в придачу.
   Опасность была весьма серьезная, и как не хотел государь делить рать воеводы Шереметева, но был вынужден забрать у него часть сил и отправить их к Новгороду во главе со Скопиным-Шуйским.
   Был самый конец мая, когда князь Пожарский подошел к Гомелю и встал лагерем. Многие из его окружения считали подобные действия воеводы опрометчивыми. Говорили, что пойдя на Гомель, он практически оголял большую часть южной границы царства, делая её доступной для набегов татар, казаков и прочего гуляющего лиха. Намекая, что это хитрая задумка Лисовского, но князь не желал слушать их, видя в сидящем в Гомеле самозванце основную угрозу для Русского государства.
   По этой причине, он хотел как можно быстрее выбить врага из города, но ситуация складывалась не в его пользу. Из-за обильно дождей буквально затопивших Смоленщину, проезжие дороги превратились в непролазное болото, в котором прочно увязли тяжелые осадные пушки. Единственное, что мог сделать воевода - это попытаться нарушить подвоз припасов и провианта в крепость, но и здесь Фортуна не очень благоволила князю.
   Не собираясь сидеть, сложа руки, Лисовский почти ежедневно совершал вылазки из крепости, активно противодействуя войску Пожарского. Его лихие отряды не только нападали на фуражиров князя и тех, кто пытался помешать переходу границы отрядам подкрепления, но даже нападали на внешние посты русского лагеря.
   Зная характер противника и не исключая того, что Лисовский может рискнуть напасть на лагерь, воевода приказал выставить вокруг него три линии возов. Напротив лагерных ворот были выставлены легкие орудия заряженные картечью, с прислугой, готовой открыть огонь в любой момент.
   Подобная предосторожность князя полностью себя оправдала, когда ровно через неделю, рано утром, Лисовский предпринял попытку атаки русского лагеря. Сначала, пан полковник намеривался напасть на Пожарского ночью, но затем был вынужден отказаться от этой затеи из опасения, что впотьмах лошади могут переломать ноги. Поэтому, атака была перенесена на рассвет, когда сон сторожей особенно сладок, а всадники видят куда скачут.
   Время было выбрано весьма удачно, но пану полковнику противостоял не мене хитрый и грамотный противник. По приказу Пожарского с наступлением темноты внешние и внутренние караулы удваивались, а перед лагерными воротами ставились рогатки. Специально назначенные воеводой проверяющие рано утром обходили караулы и жестко наказывали тех, кого заставали спящим на постах. Благодаря этой строгости, появление польской кавалерии было вовремя обнаружено, и была поднята тревога.
   Если бы возы были поставлены вокруг лагеря в одну линию, "лисовики" наверняка могли бы стремительным наскоком перескочить через рогатки и, сломив сопротивление караула ворваться в лагерь. Наличие тройной линии защиты русского лагеря вынуждало всадников пана полковника прорываться на ограниченном пространстве, сквозь узкое горлышко, где каждый метр простреливался насквозь караулом и пушкарями.
   Когда преодолев внешние рогатки "лисовики" ринулись в проем ворот, по ним сначала ударили из ружей и пищалей, а затем добавили залп картечью из двух пушек.
   Пока "лисовики" приходили в себя, встретив столь мощный удар по своим атакующим рядам, к месту боя подбежали поднятые по тревоге солдаты с оружием в руках. Те, у кого были ружья, укрывшись за возами стали стрелять по врагу, а у кого в руках были копья и бердыши, выстроились вдоль внутренних рогаток, готовые встретить врага во всеоружии.
   Общими усилиями русским воинам удалось не допустить прорыва врага внутрь своего лагеря, выиграв время для перезарядки пушек, чьи залпы принудили "лисовиков" отступить, потеряв убитыми, пятьдесят восемь человек. Именно столько мертвых тел лежал на подступах к лагерным воротам, а также в их проеме. Сколько тел унесли на себе убегающие лошади, трудно было сказать, но они были.
   Столь серьезные потери хоругви капитана Моросецкого, объяснялись тем, что в её составе почти не было панцирного войска. В основном это были легковооруженные гайдамаки, не имевшие серьезной защиты от пуль и картечи.
   Случись это в самом начале походов пана полковника и понесенные потери заметно умерили его наступательный пыл, но удачные набеги собрали под знамена Лисовского много искателей легкой добычи. К этому моменту у него было около трех тысяч человек, люди продолжали к нему идти и гибель шестидесяти человек, не была ему страшна. Узнав о неудаче, пан Александр ограничился лишь публичной хулой в адрес капитана Моросецкого и его предков, хотя в другой раз, наказание наверняка было куда белее серьезным.
   Желая приободрить своих воинов и показать, что нападение на лагерь Пожарского - досадная неудача, пан полковник бросил панцирную хоругвь поручика Жолковского против одного из отрядов фуражиров противника. Молодой и азартный шляхтич точно исполнил приказ своего командира: - Пленных не брать. Все фуражиры, кто не успел ускакать или спрятаться от врага, были безжалостно посечены саблями, потоптаны конями и заколоты пиками.
   Вскоре, госпожа Фортуна вновь улыбнулась пану Лисовскому. Разведчики донесли, что по направлению к русскому лагерю движется обоз с осадными орудиями. Ни минуты не раздумывая, пан полковник решает напасть на обоз и отбить осадные орудия.
   - То для нас, подарок божий. Захватим орудия, значит, заставим Пожарского отступить от города. Без них пан воевода на штурм города не пойдет, а другие орудия вряд ли царь Дмитрий ему скоро пришлет - сказал Лисовский на военном совете и бросил на перехват обоза две хоругви под командованием капитана Моросецкого.
   - Смотри, вернешься без орудий - шкуру спущу, а привезешь их, озолочу - наставлял полковник подчиненного и тот полностью выполнил его приказ. Ведомое им войско выследило и напало на обоз с осадными орудиями. Сопровождавшая обоз охрана слишком поздно поняла, что перед ними враги, а не друзья, за что и поплатилась своими головами.
   Обрадованный капитан послал к Лисовскому гонца с радостной вестью, а сам, как это было можно, двинулся с трофейным обозом. Казалось, что так хорошо начавшийся рейд и закончится удачно, но удача неожиданно отвернулась от Моросецкого. Захватив обоз с пушками, он утратил былую маневренность и быстроту передвижения и из охотника сам превратился в добычу. На переправе через Калиновый брод, отряд Моросецкого был атакован конницей князя Мстиславского посланного Пожарским для встречи обоза с тяжелыми пушками.
   Между противниками завязалась отчаянная схватка, победителем в которой оказался Мстиславский. Он не только отбил весь обоз в целостности и сохранности, но и смог нанести заметный урон противнику. Потери "лисовиков" перевалили за сотню, а в числе раненых оказался сам предводитель. От двух пистолетных пуль спас Моросецкого его прочный панцирь, но не смог защитить капитана от удара сабли его шлем. Лопнул как орех от молодецкого удара Петра Кошки и рухнул на землю пан Моросецкий, обливаясь горячей кровью. Рана капитана оказалась для него роковой и через час он скончался.
   Когда беглецы сообщили Лисовскому о гибели капитана, гнев озарил его чело.
   - Собаке, собачья смерть - воскликнул пан полковник в адрес человека, что дважды подвел его в борьбе с Пожарским и выместил свою злость на тех, кто принес ему эту черную весть.
   Тем временем, царь Дмитрий Иоаннович отправил в Варшаву посольство во главе с боярином Иваном Собакиным. Император и Великий царь всея Руси желал получить от Сигизмунда ясный и простой ответ, что означает захват подданным польской короны русского города Гомель. И вновь августейший король говорил про рокош и невозможность отвечать за действия шляхетного воинства, что по личному порыву решило оказать поддержку гомельскому самозванцу.
   Сигизмунд очень надеялся, что его признание сидящего в Гомеле человека самозванцем сыграет свою роль в переговорах с посланцем царя. Что Собакин удовольствуется брошенной королем костью, но боярин оказался несговорчивым человеком. Восприняв признанием королем самозванства вора как само собой разумеющееся, он стал настойчиво требовать послать против Лисовского королевское войско. Когда же король в сотый раз повторил, что пока не может наказать Лисовского, Собакин спросил его, чем отличается война, от того, что происходит на русской границе под Гомелем.
   Взбешенный подобным вопросом, король Сигизмунд вскочил с трона и громко воскликнул: - Пусть царь Дмитрий сам решает, идет ли под Гомелем война или там рокош, на который король пока не может повлиять! Если он скажет, что это война, значит между нашими государствами идет война. Скажет рокош, с которым он сам сможет разобраться - значит рокош. Мы примем любое его решение!
   Поставленный в столь необычное положение, Собакин уклонился от прямого ответа, сказав, что обязательно расскажет императору и поспешил откланяться.
   Когда боярин, доложил царю о результатах своей поездки, император немедленно созвал малый военный совет. По желанию царя в него вошел воеводы Шереметев и Шеин, думный дворянин Ропшин и помощник начальника Посольского приказа кравчий Головкин.
   После того как Дмитрий рассказал им об издевательском ответе короля Сигизмунда, единогласно было принято решение послать гонца к гетману Сагайдачному с приказом выступать против поляков. Вместе с гонцом к запорожцам поехали специальные люди, которые речами, деньгами и вином посеяли в сердцах и душах запорожцев ненависть и злость в отношении польских панов. Что жестоко притесняют простой люд и святую православную веру в своих владениях. Сделано это было для того чтобы разжечь боевой дух казаков и направить его в нужное русло, а также, чтобы у атамана Сагайдачного не было иного пути как повести низовиков на ненавистную простыми крестьянами шляхту.
   Московские спички упали на хорошо просушенную солому, что мгновенно загорелась и запылала. Запылала быстро и жарко, жадно пожирая все вокруг себя.
  
  
  
   ***
  
  
  
  
  
   Черный дым стоял по обе стороны могучего Днепра вперемешку с рыжими языками пламени, что подобно адским тварям алчно пожирали все, до чего они только могли дотянуться. Пышные, цветущие земли Переяславского и Киевского воеводства обращались в пепел после того как по ним прошла казацкая вольница, под предводительством атамана Сагайдачного. Кровавый передел наступил между польскими панами и их восточными подданными, которых ясновельможные господа с легкостью могли приказать засечь насмерть. За один косой взгляд, брошенный в их сторону, ха одно неугодное слово, сказанное в их адрес, а то и просто из-за своего плохого настроения или подозрения возникшего буквально на пустом месте.
   Хитер и коварен был Петр Сагайдачный и всегда платил той же монетой тем, кто пытался его обмануть. Всю зиму и всю весну готовился он к походу на крымских татар, мастерили знаменитые казацкие "чайки". Что в один миг домчат запорожцев до синего моря, чтобы лихие удальцы пошалили по ту сторону Перекопа, свели старые кровные счеты и привезли в Сечь звонкое золото, дорогие ткани и вина, а заодно красавиц татарок. Все низовики откровенно завидовали тем, кого атаман записал в реестр и вместе с ними собирался идти в поход, и вдруг все приготовления полетели в тартарары.
   Московский дьяк Василий Бутурлин, перед самым выходом привез атаману казаков царское письмо. Красиво и торжественно оно было написано, ясно и просто в нем объяснялось, почему царь государь решил изменить направление похода казаков. Многие ему поверили, но только не сам атаман Сагайдачный. Понял он, что с самого начала царь Дмитрий Иоаннович планировал поход на поляков, а не на татар.
   Захлестнула атамана сильная обида, что стал он со своими казаками разменной монетой в большой тайной игре. Очень ему хотелось разорвать прежние договоренности с русским царем, ибо не хотел он вести казаков на польских панов, хотя был крепко обижен на них за свое не избрание на должность старосты. Однако хитрые "москали" так повернули дело, так настроили низовую голытьбу, что отказаться идти на "ляхов" было для атамана равносильно самоубийству.
   Выслушав многоголосую толпу, запрудившую сечевой майдан от края и до края, согласился Петро Сагайдачный идти на притеснителей православной веры. Но соглашаясь с кошем, поклялся при случае отомстить русскому царю. Стал он думать днем и ночью и надумал такое, что до него ни один атаман, ни один гетман войска Запорожского не придумывал и не задумывал никогда.
   И первым шагом к реализации своей задумки он сделал сразу, когда собрал на военный совет казацкую старшину, с её полковниками, наказными писарями, есаулами да сотниками.
   Пользуясь тем, что дьяк Бутурлин не очень хорошо разбирался в ратном деле и больше смотрел, чтобы казаки были верны данному царю слову, он повел дело так, как было выгодно ему. И вместо того чтобы сразу вести казаков на правый берег Днепра, как ему предписывала царская грамота, он обрушился левобережную часть польских владений, и в первую очередь на Лубны, резиденцию князя Михаила Вишневецкого.
   Сделано это было для того, чтобы рассорить русского царя с польскими магнатами, что совсем недавно помогали ему в борьбе с Годуновым или из опасения оставлять столь могучего воителя у себя за спиной, трудно сказать. Главное чем прельстил атаман своих товарищей, это богатая добыча, что недавно привез Вишневецкий из своего молдавского похода, да богатым винным погребом, который "пей и не выпьешь".
   Когда Бутурлин попытался протестовать против изменений в царском плане, Сагайдачный издевательски предложил дьяку выйти перед казацким строем и поговорить с ними. Дьяк, естественно, не рискнул и вместо запада, казацкое войско устремилось на север.
   Любое внезапное нападение характерно тем, что его не ждут. Не ждал нападения казаков и Михаил Вишневецкий. Будь у него хотя бы часть того войска с которым он ходил в Молдавию против тамошнего господаря Михаила Могилы, ох и не поздоровилось бы незваным гостям. Ох, и летели бы они откуда пришли, спасая свои жизни, но войска у князя в этот момент под рукой не было, а налетевших на княжеский замок казаков было не счесть. Подобно ясным соколам, оставив далеко-далеко позади свои обозы с противным царским дьяком, налетели они на резиденцию князя Вишневецкого и принялись её терзать.
   Те воины, кто остался верен клятве и долгу встали на защиту своего господина и отчаянно защищались с ним до конца. Те, кто был не так стоек, под громкие крики: - Казаки! Казаки! - бежали прочь, сея по всему воеводству страх и панику о новом Наливайко, пришедшего отомстить за смерть своих товарищей.
   Озлобленные стойким сопротивлением Михаила Вишневецкого и его людей, которое дорого обошлось, казаки нещадно расправились с черкасским старостой и его слугами. Сам князь, несмотря на строгий приказ атамана взять его в плен живым, пал сраженный метким выстрелом сотника Мартыном Небабой. Уж слишком много порубил он казаков из его сотни, а татарина, что умел ловко бросать петлю аркана на человека, а затем валить его с ног, возле Небабы не было.
   Тех немногих, кого запорожцам удалось захватить в плен, следующим утром казаки предали мучительной казни - посадили на кол.
   Когда к Лубнам подошли казацкие обозы с дьяком Бутурлиным, царский посланник пришел в ужас от открывшейся перед ним картины разгрома и разорения княжеского замка. В гневе он стал упрекать Сагайдачного в излишней жестокости его воинов, на что атаман притворно воскликнул.
   - Что же ты приехал так поздно, дорогой посол? Был бы ты вчера с нами, наверняка вместе с тобой мы бы смогли спасти кого-то из погибших, а теперь всё! Мертвых не воскресить!
   И вновь, дьяк был вынужден стерпеть хитрый выверт атамана. Единственное доброе, что удалось ему сделать - это забрать у казаков жену князя Вишневецкого Раину Могилянку. Избитая и истерзанная молодая княгиня под усиленной охраной стрельцов, была срочно отправлена в ставку воеводы Шереметева от греха подальше.
   - Знатно справили поминки по Северину! Будут знать паны, как полякам помогать против нашего брата! - говорили казаки, покидая разоренные Лубны, а людская молва уже летела впереди них подобно молнии, приумножая в разы тот урон, что нанесли они резиденции князя. Разлетаясь по всем уголкам Переяславского воеводства, она намертво парализовала волю иных магнатов к сопротивлению казакам, и тем самым развязывая руки черни, что рядами и колоннами стала стекаться под знамена Сагайдачного.
   Часть панов заперлась в своих владениях, в надежде, что черные невзгоды минуют крыши их домов. Другие, взяв все самое необходимое, бежали либо в Переяславль, либо за Днепр в надежде найти защиту у польского короля.
   По этой причине, казаки Сагайдачного не встретив серьезного сопротивления, прошли по всему воеводству и оказались у стен Переяславля. Каково было их удивление, когда вместо ощетинившихся стен города, они увидели широко распахнутые ворота и мирную делегацию, идущую к ним навстречу.
   Как шли переговоры - неизвестно, но ухватив за хвост птицу удачи, Сагайдачный мигом выщипал все её перья. Как православный христианин, атаман заверил горожан, что никто из них не пострадает от казаков, вставших на защиту православной веры. Что касается католиков, армян и жидов, то атаман готов их не трогать в обмен за выкуп в десять тысяч флоринов.
   Столь скромная сумма с города была удачной импровизацией пана атамана, которая хорошо легла в его общий замысел. Получив деньги, Сагайдачный к великой радости переяславцев переправился на правый берег Днепра и на всех рысях двинулся к Киеву, где повторилась та же история.
   Наступая на Переяславль, а затем на Киев, атаман запорожцев прекрасно знал, что оба эти города не готовы к оборонительным действиям. Кирпичные стены крепостей давно требовали капитального ремонта, а наличие у казаков пушек, захваченных ими у князя Вишневецкого, делало положение горожан откровенно безнадежным. Киевляне, конечно, могли оказать Сагайдачному сопротивление, но исход его был предрешен, а озлобление казаков привело бы к новым жертвам со стороны мирного населения.
   Поэтому, беря пример со своих южных соседей, Киев встретил казаков широко раскрытыми воротами, крестным ходом под громогласный перезвон колоколов Лавры и городских церквей. Многие горожане приветствовали атамана Сагайдачного громкими криками как защитника православной веры в коронных землях. Сделано это было с той целью, чтобы удержать лихих казаков от разграбления главного города воеводства. Атаман прекрасно понял хитрую игру киевлян и подыграв им в одном месте, взял с процентами в другом.
   Сагайдачный милостиво согласился на просьбу митрополита не вводить казаков в город, взяв с Киева отступного всего в две тысячи золотых монет. Но одновременно с этим, он потребовал себе гетманской булавы, на что городские власти покорно согласились.
   Булава, так булава. Черт с ней. Подавитесь, лишь бы только остался цел и невредим город и его горожане, лишь бы "освободители" не распускали свои жадные к чужому имуществу руки и не брали мирных граждан в полон. Митрополит и киевский воевода за двое суток сумели достать гетмановскую булаву и на главной площади города, под громкие крики людей, вручили её Сагайдачному вместе с универсалом и бунчуком.
   Казалось, все должны быть довольны, включая Василия Матвеевича Бутурлина, но у предводителя казаков были свои планы. Ровно через сутки, дав возможность казачьему войску хорошо отпраздновать его новый статус, новоявленный казацкий гетман явил городу и миру свой манифест. В нем он провозглашал себя защитником всех православных христиан по обе стороны Днепра от притеснения поляков и иезуитов. Против них объявлялась война до победного конца, для чего требовались люди и деньги.
   С первым проблем не возникло. Сразу после разгрома Лубн к Сагайдачному стали примыкать крестьяне и разночинный воинственный люд. Исполнение второго пункта могло немного подождать, тем более, что свою казну, гетман собирался пополнить за счет богатых городов Волыни и Подолии, а также многочисленных панских поместий. Там было с кого взять деньги, перед тем как отпустить душу на покаяние.
   Что касается границ покровительства гетмана Сагайдачного, то пока он скромно обозначил Переяславским и Киевским воеводством, а также скромно упомянув Брацлавское и Волынское.
   Когда кошевой писарь зачитал манифест, гетман внимательнейшим образом смотрел, как на него отреагирует дьяк Бутурлин. Сагайдачный ожидал, что тот по своему обычаю станет ругаться и ему выговаривать, но тот к удивлению казака молчал. По виду Бутурлина было видно, что он недоволен подобной самодеятельностью предводителя казаков, но дьяк не стал прилюдно закатывать ему скандалов. Бутурлин ограничился лишь тем, что все подробно отписал царю и потребовал новых инструкций в связи с вновь создавшимся положением.
   Тем временем Варшава была охвачена легкой паникой. Рокош и новое восстание казаков в коронных землях серьезно осложняло положение польского государства и в первую очередь в Ливонии, где было перемирие, а не мир. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что шведский король наверняка попытается воспользоваться столь удачно выпавшим ему шансом. Пока, августейший брат Сигизмунда ещё не начал никаких активных действий в Ливонии, но они могли начаться в любой момент и королю, следовало спешить с принятием решений.
   К огромному несчастью для монарха, три самых деятельных человека, из разномастной когорты польских воителей способных подавить выступления казаков, по тем или иным причинам не могли послужить своему королю. Стефан Потоцкий, один из самых могучих польских магнатов прочно застрял в Молдавии, где посаженному им на трон господаря Константину Могиле была нужна его помощь. Самуил Корецкий был занят борьбой с рокошем. Благодаря энергичным действиям в этом крайне важном для короля деле наметился перелом и бросить его на борьбу с Сагайдачным, означало потерять все, что было достигнуто ранее, с кровью и потом. Третьим воеводой был Михаил Вишневецкий, чья смерть оказалось невосполнимой утратой в королевском пасьянсе.
   В сложившихся условиях единственным выходом для Сигизмунда создание ополчения, посполитое рушение, которое создавалось руками крупных землевладельцев. Ранее оно, как правило, создавалось для отражения набегов татар, теперь предстояло бороться с казаками, собравшихся предать огню и мечу села и поместья польских магнатов.
   Когда "жареный петух" нового Наливайко стал больно клевать по обеим сторона Днепра, ясновельможные паны Киевщины и Волыни разом позабыли о своих недовольствах к королю и за короткий срок собрали ополчение. Общая его численность равнялась девяти тысяч воинов и пятнадцати тысяч панской челяди, так называемых посполитных казаков.
   Местом сбора ополчения стал город Житомир, откуда польское воинство двинулось на Фастов, собираясь, оттуда нанести удар по казакам продолжавшим стоять под Киевом. Настроение у региментариев ополчения Игнация Матусевича и Николая Комаровского было приподнятое. Хоругви гусар и драгун, по их мнению, должны были в пух и прах разгромить казаков и с ними были согласны вся шляхта.
   - Покажем королю и людям, кто главный защитник страны! - хвастливо кричали друг другу паны, когда войско останавливалось на привал, и появлялся повод пропустить чарку другую горячительного вина.
   Первым тревожным звонком для ясновельможных панов стало извести, что на подступах к Фастову передовой отряд ротмистра Ружецкого вступил в бой с казаками, неожиданно оказавшимися так далеко от Киева.
   Обнаружив противника, благородные поляки дружно ударили по врагу, как это предписывали правила боя. Однако атакованные ими казаки в очередной раз показали свою природную подлость и не приняли открытого боя. Вместо честной рукопашной схватки, они укрылись за своими возами и принялись обстреливать гусар из пищалей и пушек.
   Как не пытались бравые кавалеристы пана ротмистра прорвать линию казацкой обороны, им это не удалось. Даже добравшись под огнем противника к его возам, они не могли преодолеть их. Сцепленные между собой цепями, казацкие возы стали непреодолимым препятствием для польских гусаров и те были вынуждены отступить, неся потери.
   Из-за того, что один край казацкой обороны примыкал к глубокому оврагу, а другой к холму с покатыми склонами, поляки не рискнули атаковать врагов с флангов. Ружецкий благоразумно отступил, решив уступить право победы над казаками панам региментариям.
   На спешно собранном военном совете было решено, утром следующего дня атаковать противника всеми силами ополчения. Все командиры были уверены в скорой победе. Несмотря на неудачу Ружецкого настроение у солдат было приподнятое, но к вечеру положение дел резко поменялось. Солнце уже клонилось к земле, когда со стороны казацкого лагеря раздались громкие радостные крики, и началась стрельба.
   Высланные разведчики донесли региментариям, что в стане врага замечено сильное движение верховых, а вокруг него появились конные разъезды в татарском платье.
   Эти сообщения сильно взволновали Матусевича и Комаровского, все говорило о том, что противник неожиданно получил серьезное поддержку, в виде сечевых казаков и татар. Разведчики отчетливо видели бунчуки с полумесяцем и татарское платье на всадниках. Многие из панов моментально вспомнили, что во время бунта Тарасюка, татары также бились на стороне казаков, в обмен на право брать пленных на землях короны.
   Разгорелись жаркие споры о том, что делать дальше, точку в которых положил взятый в плен казак. Под пытками, он рассказал, что к Сагайдачному пришла подмога в десять тысяч казаков и двадцать тысяч татар под предводительством Туран-бека.
   Узнав об этом, региментарии решили отступить к стенам Житомира и там дать врагу генеральное сражение. Едва эти слова были произнесены, как ополчение, несмотря на ночное время, стало торопливо отступать. Ещё днем гордые и самоуверенные паны, теперь со страхом смотрели в темную мглу, опасаясь нападения страшных татар и ужасных казаков.
   Ранним утром, измученные и утомленные ночным переходом, поляки подошли к густому лесу, возле которого было решено сделать привал. Но едва слуги стали разбивать палатки, как войско подверглось двойному удару. Сначала с востока показались всадники, которых поляки приняли за татар из-за того, что те кричали "Алла! Алла!". Их было немного, но этого было достаточно, чтобы среди ополченцев возникла паника и переполох. Испуганно бегающая и истошно вопящая челядь мешала панам собраться в один кулак и дать отпор врагу.
   Стремясь подавить панику, Николай Комаровский взобрался на один из своих возов и, размахивая своим знаменем, стал собирать вокруг себя гусар и драгун. Ход был абсолютно правильный, но в этот момент со стороны леса ударили неизвестно откуда взявшиеся казаки. Их было очень много и поляки дрогнули. Теперь каждый был сам за себя, начиная от командиров и заканчивая простыми солдатами. Одни пытались укрыться в лесу, другие скакали прочь от завывания и криков татар, третьи, их оказалось меньшинство, сгрудились вокруг Комаровского и с честью пали под саблями и пулями врагов.
   Так гетман Сагайдачный одержал победу над врагом, превосходившего его в численности и силе, благодаря находчивости и смекалки. Перед сражением, он приказал казакам поднять крик, как будто к ним пришло большое подкрепление, и его обман блестяще удался. Когда дозорные донесли, что в стане противник поднялся переполох, гетман отправил часть сил под командованием атамана Павлюка в обход противника, с тем, чтобы в нужный момент он ударил в тыл полякам.
   Сагайдачный серьезно рисковал, разделив свои силы, но удача ему улыбнулась. Посполитное порушенье было наголову разбито и дорога на Волынь, была полностью открыта казакам.
  
  
  
   ***
  
   Пока казаки гуляли вдоль днепровских берегов в Бахчисарае, в окружении крымского хана шли жаркие споры, что делать. Часть татарских вельмож во главе с младшим ханским сыном нуреддином Сефер Гиреем настаивала на скорейшем походе на Запорожскую Сечь.
   - Гяуры ловко обманули нас, заставив ждать их нападение на Перекоп, а сами напали на восточные земли Польши. Сейчас самое время, пока главные силы казаков ушли за Днепр ударить по их змеиному гнезду и разорить его во славу Аллаха! Другой такой возможности у нас никогда не будет! - говорил Сефер Гирей и мурзы громко вторили ему, потрясая над головами своими камчами в знак своего согласия со словами бека.
   Щуря слезящиеся от яркого света глаза, хан Гази-Гирей неторопливо качал головой, слушая своего младшего сына, и было непонятно согласен ли он с ним или это последствия охватившего хана недуга. Возраст неумолимо брал свое над воителем, силы которого боялись персы, русские, венгры, а также с опаской относился и сам турецкий султан.
   Поразившая в конце прошлого года болезнь сильно подорвала здоровье хана, но ему хватило сил, чтобы властно вскинуть руку и крики вельмож моментально смолкли. Не разжимая губ, Гази-Гирей требовательно посмотрел в сторону калги Курбан-бека, который потерял в борьбе с неверными двух сыновей и левый глаз. Не было в окружении правителя Бахчисарая более храброго и опытного воина, и к его мнению хан всегда прислушивался.
   - Два года назад, я без раздумья поддержал Сефер Гирея и первым выступил бы против гяуров казаков. Однако с тех пор как в Москве сел на трон царь Дмитрий многое изменилось. Не пожалев денег он купил казаков Дона и запорожцев и теперь в его руках две острые сабли. Одна из них помогла русскому царю сначала взять Азов, а затем его отстоять, тогда, как вторая сначала напала на нас, а затем на турецкого султана, помешав ему, вернуть утраченную на Дону крепость.
   Старый воитель говорил громко и не торопясь, обращаясь исключительно к хану, но едва недовольные его словами мурзы начали шуметь, он метнул в их сторону властный взгляд и те, разом примолкли.
   - У русского царя две сабли и бросив одну из них на поляков, он наверняка изготовил вторую, чтобы в случае необходимости ударить по нам. Наверняка донцы только и ждут того момента, чтобы ударить по Крыму как только мы покинем Перекоп и двинемся на Сечь.
   - Можно подумать, что они видят подобно птицам, слышат подобно змеям и потому могут знать любой наш шаг! - насмешливо воскликнул нуреддин и мурзы тут же поддержали его злым заливистым смехом.
   - Я не знаю о глазах и ушах казаков, но я давно воюю с ними и хорошо знаю, что это опасный и хитрый враг, к которому нужно относиться очень серьезно. Многие головы тех, кто думал иначе, уже обглодали вороны и дикие звери.
   - Казаки никогда не смогут взять твердыни Перекопа! - громко воскликнул Сефер Гирей, но у его оппонента уже был готовый ответ.
   - Дмитрий Вишневецкий никогда не брал Перекоп, однако он смог проникнуть в Крым и напасть на Бахчисарай. Казаки хорошо запомнили этот путь и регулярно нападают на нас и на турок с моря. Вспомните прошлый год!
   - Тогда на нас напали запорожцы, а не донцы!
   - Эти дети одной матери Ехидны и разных отцов - джинов. Что могут запорожцы, то могут и донцы! И те и другие опасны для Крыма!
   - И что ты предлагаешь, сидеть и ждать когда они на нас нападут!? - зло спросил Курбан-бека молодой нуреддин.
   - Я предлагаю, оставив часть войска под Перекопом и на Сиваше идти через море на Тамань, чтобы расширить границы наших владений на Кавказе. Привести к присяге хану Бахчисарая властителей Кабарды, Кумыкии и Дагестана, пока турецкий султан воюет с персидским шахом, а русский царь с польским королем.
   Предложение Курбан-бека, очень понравилось Гази-Гирею и его вельможам. Действительно, пока сильные мира сего воюют друг с другом, почему не попытаться урвать себе небольшой кусочек счастья.
   Не откладывая дело в дальний ящик, правитель Бахчисарая собрал войско и двинулся в дальний поход, совершенно не подозревая, что больше ему никогда не будет суждено вновь увидеть свой дворец, свою столицу и свою страну. Что ему предстоит умереть в далекой чужбине, так и не успев воспользоваться плодами своих трудов на землях Кавказа. А после его смерти в Бахчисарае начнется яростная борьба за власть, между его сыновьями и другими претендентами на ханский трон из славного рода Гиреев.
   Бахчисарай строил свои планы, но не был спокоен и Стамбул, где султан османов Ахмед находился в приподнятом настроении, благо было отчего. Великий визирь Мурад-паша в решающей битве разгромил повстанцев Анатолии и теперь безжалостно усмирял восставшую провинцию огнем и мечом.
   Одержанная визирем победа позволяла молодому султану в несколько ином свете видеть его дальнейшую борьбу с персидским шахом Аббасом за земли Закавказья. Правителем сильным и опытным в военном деле, готовым драться с турками насмерть ради клочка земли. Которому русский царь, приславший султану посланника с предложением о перемирии, в подметки не годился.
   Охваченный гордостью от одержанной визирем победы, Ахмед намеривался отказать Дмитрию и, следуя дворцовым традициям, он решил созвать диван. Дабы выслушать мудрые советы своих вельмож и принять решение в отношении послания русского царя. Султану казалось, что заседание дивана продлиться не долго. Решение он уже принял, но внезапно разгоревшаяся в диване дискуссия спутала монарху все карты.
   Мустафа-паша правая рука Мурад-паши, при поддержке верховного муфтия Стамбула требовал, если не начать большой поход против Москвы, то обязательно продолжить военные действия против русских захвативших Азовом.
   - Наши великие предки заставили считаться с собой только благодаря силе своего оружия и своему боевому характеру. Чем раньше они владели, когда только подняли свои боевые знамена? Только одной Бурсой! Чем владеем мы ныне? Стамбулом и Меккой, Каиром и Алжиром, Белградом и Будапештом! Один только вид османских знамен заставляет наших врагов в страхе трепетать перед ними на западе и востоке, севере и юге. Заставляет их склонять свои головы перед троном султана османов и униженно искать его милости. Нам ли наследникам наших великих предков оставлять без ответа укусы мелкой блохи? Ведь оставив Азов в руках русских, мы подаем опасный пример другим, куда более грозным и опасным чем они соседям. Позволяем им думать, что османы уже не те великие воины, что были прежде, и подло ударив по ним в трудный момент можно заставить их поступиться малой частью своих владений. Этого не должно быть, ни под каким предлогом, великий султан, ибо уступив врагу в малом, мы можем потом потерять многое.
   Слова визиря были встречены одобрительным гулом и рукоплесканий со стороны придворных. Казалось, что противостоящему ему бейлербей Румелии Сулейман-паша не имел никаких шансов, но это только казалось.
   - Слава и почет тем великим султанам и их помощников, благодаря трудам которых мы сейчас находимся в Стамбуле и заседаем в этом величественном дворце. Пусть будут вечно сиять их имена в книге пророка, записанные туда золотыми буквами по воле великого Аллаха, могущественного и милосердного. Пусть попадет в ад тот, кто посмеет позабыть об их великих деяниях совершенных на благо османского государства. Но ради правды великой и единственной пусть мне скажут знающие люди, как часто воевали наши предки сразу против двух могучих противников? - паша требовательно обвел взглядом сидящих перед ним вельмож и, не дожидаясь ответа, продолжил.
   - Наши великие предки почти всегда сражались против одного главного врага. И Мурад Победитель, и Мехмед Завоеватель, и Сулейман Великолепный воевали против одного врага. Те случаи, когда наши славные предки воевали сразу против двух врагов одновременно, можно пересчитать по пальцам одной руки! - Сулейман важно потряс растопыренными пальцами. - Сколько же было врагов у нас, когда великий султан сел на свой трон? Мы воевали сразу с тремя врагами; императором Рудольфом, шахом Аббасом и анатолийскими мятежниками под предводительством Календероглу. Что мы имеем сегодня? Мир с императором Рудольфом, и победу над мятежниками, но будет ли Аллах милостив к нам в борьбе с шахом Аббасом, воителем опытным и опасным? Сможем ли мы в этой тяжкой борьбе одолеть и его? Я от всего сердца молю об этот великого Аллаха и мне видится, что сделать это мы сможем, если подобно нашим великим предкам бросим против него все наши силы. Все без исключения и пока мы не одержали победы над шахом Аббасом, мы не должны отвлекаться на укусы всяких блох, как бы они не были обидны для нас.
   Слова Сулеймана вызвали глухой гул, но опытный царедворец умело справился с ним, царственно взмахнув рукой за спину, не сводя глаз с султана.
   - Я не предлагаю отдать Азов русским. Эта крепость дорога мне как и все остальные завоевания наших великих предков. Я призываю полностью сосредоточиться сегодня на шахе Аббасе, чтобы завтра вернуть себе Азов. Русские хотят от нас мира, обязуясь удержать казаков от набегов на наши черноморские земли, так давайте дадим им перемирие, чтобы потом спокойно вернуть себе все, что потеряли и даже больше того. Как говорили наши великие предки - подеремся, отдохнем и снова подеремся. Мы великая держава и мы можем себе это позволить, так как твердо знаем - завтра принадлежит нам, османам!
   И вновь диван наполнился звуками рукоплескания и криками одобрений, чем сильно озадачил султана. Ведь и тот и другой вельможа говорили разумные слова и как тут определить, кто из них прав, а кто не очень.
   Знай, повелитель правоверных, что за столь пылкую речь, бейлербей Румелии получил от посла русского царя круглую сумму в виде богатых подарков, он бы гораздо меньше сомневался, кого из двух советников ему стоит слушать.
   Следуя совету государя, прибыв в Стамбул, царский посол Мансуров стал щедро раздавать богатые подарки придворным, желая добиться от султана согласие на перемирие. Здесь необходимо сказать, что в плане взяток. русскому послу очень повезло, так как в столице не было великого визиря, главного приобретатели заморских подарков.
   Быстро узнав, кто из влиятельных вельмож сможет составить ему протекцию, Петр Мансуров не жалел денег и мехов для успеха своей миссии. Так бейлербею Сулейман паше он заплатил больше половины того, что предназначалось великому визирю. Думный дьяк Данилов только кряхтел и кашлял, не одобряя подобную расточительность Мансурова, но овчинка стоила выделки.
   Как призывно не глядели на султана верховный муфтий и Мустафа-паша, они не смогли склонить чашу весов в свою пользу. Султан Ахмед объявил, что ему надо хорошо все взвесить и обдумать и распустил диван.
   Желая получить от русского посла ещё немного подарков, Сулейман-паша подсказал Мансурову, как ему поставить победную точку в этом деле. Дело в том, что у султана была пылкая и страстная наложница гречанка по имени Кёсем. Своей любовью она так околдовала своего повелителя, что он охотно делал то, что она у него просила или советовала.
   Через знакомых бейлербею евнухов, Мансуров передал в подарок Кёсем чудное жемчужное ожерелье, и наложница не осталась в долгу. "Ночная кукушка" сумела убедить Ахмеда принять сторону Сулейман-паши в столь важном для империи деле. Ведь шах Аббас опасный и серьезный противник, и только собрав все имеющиеся силы в один кулак, можно будет его одолеть.
   Через четыре дня русскому послу было объявлено, что великий султан готов установить временное перемирие с Московским царством. Согласно его условиям властитель османов не будет в ближайшее время посылать свои войска к устью Дона, при условии, что русский царь удержит от набегов на земли турецкой империи донских казаков. Что касается запорожцев, то государь также приложит усилия к их удержанию от набегов на территории подвластные турецкому султану, но при этом не несет ответственности за их нападения на крымских татар.
   Срок перемирия определен на пять лет с возможностью дальнейшего его продления, но оно могло быть в любой момент расторгнуто султаном, если окажется, что донские казаки нападут на владения османов. По просьбе Петра Мансурова, специальной строкой были прописаны подвластные туркам города и земли, набеги на которые позволяли султану Ахмеду прекратить заключенное перемирие. Это положение разграничивало зону ответственности Москвы в крымских и черноморских делах и несколько било по интересам крымского хана, что слишком высоко поднял свою вассальную голову у подножья трона султана.
   Пока Мансуров худо-бедно исполнял в Стамбуле поручение своего государя, царь Дмитрий Иоаннович вместе с боярской думой решал вопрос быть войне с Польшей или не быть. Все бояре в один голос возмущались захватом поляками Гомеля, но вот относительно войны мнения, как и предполагал государь, разошлись. Большинство считало, что до войны дело доводить не стоило.
   - Отбить Гомель надо. Поляков его захвативших побить, да самозванца поймать и на кол посадить - первое дело. А вот в серьез с Сигизмундом воевать это сейчас не с руки. С турками ещё относительно Азова не замирились, государь, никак нам не нужна новая война - дружно галдели миролюбцы во главе с князем Трубецким, но были и другие голоса.
   - Нельзя такое оскорбление без ответа оставлять, государь, - советовал князь Мстиславский. - Они собаки католические только одну силу и понимают. Не ответишь достойно, простишь, подставишь под удар вторую щеку, пиши, пропало. Скажут, что слаб и с новой силой на тебя набросятся.
   Интриган и задира, боярин ловко играл на тонких струнах государевой души, плеская масло на горящие угли.
   - Не пережимай, князь Федор Иванович! - гневно воскликнул князь Воротынский, державший сторону миролюбцев. - Отобьем Гомель, разобьем самозванца, и этого будет достаточно, чтобы посчитаться с поляками! Не время кулаками махать! Шведы под Новгородом, крымчаки злы на нас и не сегодня, так завтра обязательно набег устроят или ногаев натравят. Не нужна нам война!
   - Есть большая война, а есть малая. За большую войну я руки не подниму, не готовы мы к ней, кто спорит!? А вот небольшую замятню, на границы, полякам в ответ устроить, сам Бог велел. Они на наш Гомель напали, а мы на Оршу или Могилев нападем. Они нам самозванца, а мы им городской совет, желающий присоединиться к нашему царству-государству. И это истинная, правда, государь - Мстиславский пытливо впился глазами в Дмитрия.
   - Мягко стелешь, да жестко спать, князь. Орша да Могилев лакомые куски, спору нет. Возможно, и ждут нас там, да только не то это сейчас для нас. Сигизмунд такой вольности нам не простит и обязательно войну объявит, а против поляков, татар и турок мы не устоим.
   - Не хочешь Оршу или Могилев, можно попробовать Лубны к рукам прибрать. Заставим княгиню Раину отписать тебе земли Вишневецких и вся недуга. Дело вполне житейское - предложил боярин Оболенский.
   - Можно, да только я русский царь, а не разбойник с большой дороги и не польская шляхта. Насколько мне известно, княжна беременна и может родить наследника. Негоже младшему императору европейской державы лишать ребенка его родовых земель.
   - А если у неё девочка будет, земли будут объявлены выморочными, и обязательно отойду короне. Пока Сагайдачный полякам красного петуха пускает, самое время Лубны под свою царскую руку принять. И все по закону будет - продолжал соблазнять государя Мстиславский.
   - Не по закону, а по праву сильного - моментально поправил царь боярина и после короткого раздумья промолвил. - Идея хорошая, спору нет, но не ко времени. Пока со шведами не решим, ни о каких Лубнах и Могилеве нам думать не предстало. Какие дела у нас ещё на сегодня есть?
   Раздраженный царь требовательно бросил взгляд на думного дьяка Фрумкина, что сидел за специальным столом, обложившись тубами с бумагами.
   - Английские купцы просят разрешить им свободный проезд в Персию и Китай, и беспошлинный вывоз от туда местного товара, государь. Для этого просят разрешить поставить свои торговые дома в Астрахани или Казани, а также в Тобольске. Взамен обещают продавать у нас свои товары по ценам как в английском королевстве и вдвое больше закупать наш лес и пеньку.
   Дьяк замолчал, ожидая реакции царя на его слова, но Дмитрий, молча, смотрел прямо перед собой, оценивая прозвучавшее предложение англичан.
   - Кроме этого, в знак уважения к тебе государь, англичане берутся поставить тебе кулеврины, о которых ты писал им в последнем своем письме. Общим числом тридцать пять стволов в три года и самого отменного качества - важно подчеркнул Фрумкин, чем вызвал недовольство со стороны царя.
   - Ты, что знатоком пушек стал или англичане тебе взятку дали, чтобы ты их кулеврины расхваливал? - набросился на дьяка Дмитрий.
   - Да как можно, батюшка царь!? Какая взятка!? Я только повторяю, что в бумаге написано и только! - взмолился перепуганный Фрумкин.
   - На заборе, тоже много, чего написано, да я не верю! - зло воскликнул государь. - Английские кулеврины против персидского шелка, они, что там меня совсем за дурака считают! Отказать!!
   - Государь, пусть они нам кулеврины поставят, а там дальше как бог даст - вкрадчиво предложил Оболенский. - Тебе эти пушки для войны очень пригодятся, хоть против поляков, хоть против турок с татарами. Раз им так шелк нужен, то можно и поторговаться. Пусть не тридцать пять, пусть сорок пять пушек дадут, а то и все пятьдесят.
   Боярин почтительно заглянул в глаза государя в надежде найти там отклик на свои слова, но тот его как кипятком обжег.
   - Да за три года они столько там шелка наторгуют, что кулеврины эти для нас золотыми станут! Пусть привозят и продают нам в обмен за монополию. Не привезут, голландцам торговать у нас разрешим. Им тоже наш лес и пенька вот как нужен и при этом беспошлинную торговлю шелком у нас за это не просят!
   - Но разве тебе их кулеврины не нужны? - резонно спросил Оболенский.
   - Нужны, но только не по такой цене! У голландцев тоже хорошие мастера пушечных дел имеются, у них покупать будем, если англичане откажут. Есть ещё дела? - Дмитрий вновь недовольно посмотрел на дьяка.
   - Утверждение на главу Аптекарского приказа, князя Ивана Борисовича Черкасского вместо преставившегося боярина Телятевского - доложил Фрумкин.
   - Утверждаем!? - государь обвел взглядом сидевших по обе стороны от него бояр и, не дождавшись ответа, произнес - Утвердили.
   После чего сошел с трона и покинул Золотую палату, оставив за своей спиной тревожное перешептывание своих советчиков в высоких шапках.
   Да, государь был сегодня не в духе и главной причиной этому, было "шуршание" среди окружавших его родовитых бояр. Об этом ему не один раз доносил начальник Тайного приказа князь Прозоровский и именно к нему, государь направился сразу после совещания с боярами.
   Выбранный государем из общего числа московских дворян, Прозоровский верой и правдой служил новому хозяину Кремля, разметая и вынюхивая таящуюся против него крамолу. И первым среди "шуршащих" бояр был князь Мстиславский.
   Отпрыск великого литовского князя Гедимина боровшийся с Годуновым за верховную власть, никак не мог смириться, с появлением на московском троне "чудом спасенного" потомка Рюрика. После сосланного в ссылку Шуйского Федор Иванович был самым опытным политическим интриганом в Москве и как магнит, притягивал к своему двору себе подобных. Об этом, Дмитрию регулярно доносил князь Прозоровский поставленный царем главой Тайного приказа. У него было несколько осведомителей, как из числа слуг, так и из числа тех, кто приходил к Мстиславскому на тайные встречи. Все это позволяло Прозоровскому худо-бедно быть в курсе тех разговоров, что были в тереме у князя.
   - Всё продолжают обсуждать мои права на батюшкин престол? Всё никак не успокоятся господа претенденты? - горько усмехнувшись, спросил царь у Прозоровского,
   - Нет, государь, об этом речь у них давно не ведется. Сейчас они обсуждают твою политику с Европой. Все ты делаешь не так как надо, все неправильно, с ними не посоветовавшись. А больше всего они недовольны твоим союзом с австрийским кесарем. Князь Федор Иванович говорит, обманул кесарь Рудольф государя нашего как ребенка. За пустой титул заставил его в ущерб на Азов напасть и тем самым, навсегда испортил отношения с турецким султаном. Теперь, говорит надо ждать нового прихода на Русь татар и турок. Они этого дела так не оставят, большим войском против нас пойдут, Москву возьмут и нас в рабство вечное обратят.
   - Турок и татар он, видите ли, боится, а сам меня с Сигизмундом стравливает! Возьми Лубны, возьми Могилев! Раина согласиться, все будет по праву! Собака! - возмущенно восклицал Дмитрий.
   - В отношении земель княгини Раины Вишневецкой, скорее всего, правда, государь. Точно известно, что человек Мстиславского вокруг неё все вертится, да крутиться. Уговаривает княгиню под твою руку податься, и она, скорее всего, будет просить тебя о помощи и заступничестве.
   - Вот как? Интересно, - задумчиво произнес Дмитрий. - Ладно, не будем торопиться с Раиной и её владениями, время терпит. Неизвестно кого она родит и как долго Сагайдачный по коронным землям за Днепром погуляет. Что ещё "хорошего" князь против меня замышляет? Говори, по глазам вижу, что есть что-то.
   - Действительно, есть, государь, твоя правда, - подтвердил предположение царя Прозоровский. - Милославский подбивает бояр уговорить тебя утвердить в царстве пост регента, на время малолетства твоего наследника сына Ивана. Время говорит сейчас сложное, неспокойное. Турки, поляки со шведами прийти могут, а государь полюбил рать в поле водить, всякое с ним случиться может. Вот по этой причине говорит и нужен регент твоему царству.
   - А на пост регента предлагает себя!?
   - Знамо дело, великий государь. Кто же в таком деле для другого человека будет стараться? Разве только Анисим Фролов - горько усмехнулся боярин, вспомнив известного московского блаженного, что раздавал все свои подаяния беднякам, оставляя себе медяки на кусок хлеба и ковш кваса.
   - Значит, пост регента князь Федор для себя задумал, - протянул Дмитрий. - Тот я смотрю, Трубецкой с Оболенским заговорили о лихих временах короля Стефана Батория и регентском совете моего батюшки царя Ивана.
   Злые слова так и просились с царского языка, но он смог сдержать себя. Не то было сейчас время, чтобы можно было без оглядки ломать боярскую вольницу через колено, как это делал Иван Грозный и Борис Годунов. Тут нужен был другой, более мягкий и хитрый подход. Такой, чтобы и овцы были целы и волки сыты - и Дмитрий быстро его нашел.
   - Регента при моем царстве хотите получить!? Будет вам регент! Только вот совсем не тот будет Федот! - государь грозно вскинул гневные очи в сторону Золотой палаты, где заседала Боярская дума. - Отпиши в Кирилло-Белозерский монастырь митрополиту Онуфрию, что приказываю я ему отправить в Москву, Симонов монастырь находящегося у него инока старца Стефана, бывшего царя Симеона Бекбулатовича.
   - Неужто ты его регентом назначить хочешь? - изумился Прозоровский.
   - Поживем, увидим - коротко отвечал ему Дмитрий, - что ещё говорят?
   - Больше ничего важного, - заверил государя Прозоровский. - Говорят, что окружаешь ты себя худородными людишками, да иноземцами. Что больше с ними дело имеешь и мало советуешься с родовитыми боярами.
   - Худородные людишки - это Мишка Самойлов, да Богдан Цыганков?
   - Именно так государь. Никогда говорят, прежде не было такого, чтобы земской целовальник за одну челобитную помощником казначея стал, а без году неделя, стрелецкий сотник полгода, простояв у подола государыни как цепной пес, стал гвардейским полковником.
   - Задел, значит, их Мишка Самойлов своей гвардией - усмехнулся царь.
   - Задел, не в бровь, а в глаз. Ни с того ни с сего получил право набрать по своему усмотрению два полка из подмосковных крестьян, да одеть их в суконные кафтаны зеленого и фиолетового цвета, да поселить их в Кремле за государево содержание. Говорят, раньше немцы с французами у тебя опорой были, а теперь деревня лапотная. Потеха одна, да и только.
   - Потеха? А то, что у них лейтенанты да сержанты немецкие командуют, не говорят? И что дерут они их там до седьмого пота, обучая иноземному строю да боевому порядку, тоже молчат? И все они как на подбор здоровые парни и мужики, которых не грех иностранцам показать при всем честном народе ни гугу?
   - Нет, государь.
   - Узнаю, боярских затейников, что ни делом, а только словом привыкли государству нашему служить и дорогу себе прокладывать. Ничего, придет время, покажет себя эта потеха. Ох, и покажет, а кто из них, так сильно зол на Мишку с Богданом?
   - Так князь Воротынский с князем Серебряным, да Федор Горбатый и Ермол Феропонтиков. Он говорит, что Самойлов своей гвардией казну царскую обирает, так как берет сукно у купца Ерофеева, к дочке которого давно неровно дышит. Так сказать у своего будущего тестя - многозначительно поведал Прозоровский, здраво рассуждая, что нужно укоротить быстро растущего стрельца. Такому дай волю вторым Малютой Скуратовым станет.
   Компромат на Самойлова был слит по всем правилам дворцового искусства, под маской подачи правды пусть даже устами князя Феропонтикова, но чуткое ухо государя моментально распознало обман.
   - За сукно спрошу, - многозначительно молвил государь, - но ты, княже, Мишку Самойлова зря грязью не мажь. Он дело знает. Это ведь его молодцы двух чернецов с ядом у Чудова монастыря задержали, а не твои люди?
   - Что ты государь! Я тебе о том, что князья говорят, а относительно чернецов так я виновных уже наказал и внутренние и наружные караулы Кремля удвоил. Разве я не понимаю, что время нынче непростое.
   - Да, непростое - согласился с Прозоровским Дмитрий. Он на секунду задумался о чем-то, о своем, а потом решительно тряхнул головой, прогоняя прочь одолевшие его неприятные мысли.
   - Ладно, придет время, поговорим и за потеху, и за подол государыни и за все остальное. За многое поговорим, а пока подождем. Терпеньем господь не обидел, но если сильно болтать будут, в острог и Тайный приказ без всяких колебаний. Лучше я за тебя лишний раз извинюсь, чем опасного врага проморгать. Мне второго Шуйского не надобно.
   - Не волнуйся, государь, будет сделано. Недоем, недосплю, а крамолу с изменой выведу - заверил царя Прозоровский и получив одобрительный кивок головы монарха, отправился к своим делам.
  
  
  
   ***
  
  
  
   Человек предполагает, а Господь располагает - гласит старая народная мудрость и случай с воеводой Скопиным-Шуйским был наглядным тому примером. Отправляя молодого воеводу против шведов на выручку Новгорода, государь и все его окружение полагали, что тому предстоит долгая и кровопролитная борьба с захватчиками. Шведы были ещё те любители до чужого добра, и отбиться от их цепких рук было всегда трудно.
   Каково же было удивления царя, когда он получил известие от князя Михайло Васильевича о том, что северу Русского государства ничего не угрожает и в ближайшее время вряд ли кто из врагов решиться напасть на Новгород и Псков. Более того, царское войско не только не потеряло при этом ни одного человека, но сразу увеличилось на пять тысяч ратников, обученных иноземному строю и порядку.
   Объяснялась эта неожиданная метаморфоза очень просто. Прибыв на место, князь Михайло вступил в переговоры с предводителем шведского отряда капитаном Делагарди и в задушевной беседе сумел уговорить его перейти вместе со всеми его наемниками на русскую службу.
   Ради этого, князю воеводе пришлось изрядно опустошить свою походную казну, так как подавляющую часть войска столь дружно перешедшего под руку русского государя составляли шотландские и датские наемники. Отправленные шведским королем в поход на Новгород, вместо денег они получили разрешение беззастенчиво грабить русские земли вокруг Новгорода, Пскова и Орешка. Сами деньги, шведы обещали прислать потом, здраво полагая расплатиться с наемниками после сражения с русским войском.
   Подобная практика в отношении наемников была всегда в Европе и ландскнехты покорно её принимали, но на этот раз произошла осечка. Столкнувшись с равной им по численности ратью Скопина-Шуйского, и услышав обольстительный звон золотых монет, наемники недолго колебались в своем выборе кому служить дальше. Вспомнив для успокоения совести непреходящую мудрость древних латинян: "Уби бени, иби патриа" (Где хорошо, там отечество), они изгнали из своих рядов королевских комиссаров и вместе со своим капитаном прибыли к шатру князя воеводы.
   Правды ради, следует сказать, что определенную часть денег осевших в карманах шотландцев и датчан Скопин-Шуйский выплатил из своего кармана, решив не мелочиться ради достижения успеха и оказался прав. Угроза новой войны со шведами была устранена на корню и русский царь, получал возможность сосредоточить все свое внимание на западном направлении.
   Первоначально собиравшийся ограничиться только освобождением Гомеля, Дмитрий решил подсыпать горячих угольков своему венценосному брату Сигизмунду, расплатившись с ним его же монетой. Тайные люди регулярно доносили царю, что многие русские города, входящие в состав Великого княжества Литовского хотят перейти под его руку, несмотря на Магдебургское право, столь милостиво дарованное им польскими королями в начале наступившего века.
   Главная причина подобного желания крылась в том религиозном гонении, что обрушили поляки на православных горожан. Всеми доступными средствами католики стремились принудить русских сменить веру и все многочисленные жалобы горожан к королю оставались без ответа. Вернее сказать, ответ был в виде усиления давления и физического истребления особо активных защитников православной веры.
   Противостояние простых горожан и представителей короля ещё не достигло критической точки, но уверенно двигалось к ней. По этой причине, русскому царю следовало спешить с принятием решения по этому вопросу.
   Возможно, Дмитрий бы ждал до самого последнего момента, но успех Скопина-Шуйского снял все колебания царя и он решительно подставил руки готовому упасть в них плоду.
   Переговорив с избранными людьми, царь послал две грамоты с доверенными гонцами и под надежной охраной. Первая была адресована князю Дмитрию Пожарскому и предписывала ему не торопиться со штурмом Гомеля и засевшего за его стенами самозванца.
   - Наказываю охранять приграничные земли от набегов поляков и пришлых с ними татей. Взять вора и его войско в крепкую осаду, но идти на приступ крепости запрещаю, до особого царского решения - гласило царское послание, вызвав недоумение и откровенное разочарование у воеводы.
   - Как же так!? Пушки осадные привезли, припасы доставлены. Сейчас самое время ударить по вору, пока он как следует, не укрепился в городе и вдруг, ждать царева разрешения! - восклицал князь воевода. - Какая это чертова душонка, смогла уговорить государя повременить со штурмом Гомеля, когда у нас каждый день на счету? Пополнит вор свое войско, наступит зима и тогда все, просто так выбить его из крепости не удастся. В большую цену нам обойдется это топтание!
   В словах воеводы была своя правда, но этой правдой царь решил пренебречь, ибо начинал свою игру. В грамоте присланной Скопину-Шуйскому, Дмитрий Иоаннович выражал воеводе свою благодарность и при этом сделал ему предложение, от которого воевода не смог удержаться. Уж слишком заманчивым и необычным оно было, да и молодая горячая кровь сыграла свое дело.
   По приказанию царя, Москва ждала прихода князя воеводы, хитростью и решительностью спасшего русский Север от нашествия иноземцев. Сам государь с боярской свитой намеривался встретить его у городских ворот, чтобы наградить молодого полководца, но к огромному удивлению москвичей они его так и не дождались.
   Вместо воеводы, к государю прибыл гонец с посланием от воеводы, в котором он писал, что город Витебск - является его вотчиной пожалованной в свое время его роду царем Иваном Грозным, и он намерен силой её себе вернуть. Не желая подставлять царя перед польским королем, воевода брал с собой в поход только наемников Делагарди. Русских солдат всех до единого он передал под командование малому воеводе Крыгину и вслед за гонцом приказал идти в Москву.
   Пока бояре рядили и обсуждали письмо Скопина-Шуйского и искали царскую грамоту, на которую он ссылался, воевода перешел литовскую границу и внезапным наскоком захватил приграничный Витебск. Поднятые по тревожному сигналу с границы королевские солдаты попытались помешать наемникам Скопина-Шуйского захватить городские ворота и стены, но в самый ответственный момент за их спинами вспыхнул бунт. Оказавшись меж двух огнем, поляки поспешили покинуть охваченный восстанием город. Уж слишком много грехов было у них перед горожанами, чтобы рассчитывать на прощение и милость с их стороны.
   Заняв Витебск, Скопин-Шуйский показал себя не только знающим полководцем, но и грамотным правителем. Он не стал ничего менять в управлении города, сохранив за горожанами все имеющиеся у них вольности в области самоуправлении. Вместе с тем он проявил терпимость к служителям католической веры, запретив своим солдатам и жителям Витебска под страхом смерти притеснять священников и всех тех, кто признавал главенство римской престола над собой.
   Кроме этого, он взял под свою защиту еврейскую общину, чем очень удивил горожан имевших большой зуб на местных ростовщиков. Подобная доброта имела свое двойное дно. Молодой князь решил не убивать несущую золотые яйца курицу, благо деньги ему были нужны для восполнения понесенных затрат.
   Так налоги, что горожане исправно платили королю Сигизмунду, он обратил в свою пользу, пустив часть их на содержание своих наемников, а остальное на личные нужды, которых у воеводы было очень мало. Будучи по складу характера прирожденным воином, он в первую очередь уделял внимание содержанию дела, а не его внешним атрибутам. Ему было все равно, где и в каких условиях он будет жить, спать и сидеть. Главное, чтобы у него была крыша над головой, и было, что есть и где спать.
   По этой причине он тратил на собственное содержание крайне мало, откладывая полученные деньги впрок и дальнейшие события, подтвердили правильность его действий. Узнав о захвате Витебска, король Сигизмунд пришел в ярость. Он хотел как можно быстрее наказать человека, осмелившегося, столь дерзко и смело накормил короля его же варевом, так как по своей сути полностью повторял действия захватившего Гомель самозванца. Подобные публичные оскорбления следовало смывать кровью обидчика, но к своему огромному разочарованию, он ничего не мог поделать.
   Все силы, которыми располагала корона, были заняты борьбой рокошем шляхты и гетманом мятежником Сагайдачным. Единственное, чем мог ответить Сигизмунда это послать против Шуйского отряд немецких наемников под командованием майора Иоахима Берга. Он верой и правдой прослужил у польского короля около десяти лет и был твердо предан монарху.
   Сигизмунд не раз давал ему различные ответственные поручения, и Берг неизменно выполнял их с немецкой точностью и пунктуальностью. Правда численность отряда наемников не превышала двух с половиной тысяч, но зато в их распоряжении находились пушки и этого, по утверждению майора было достаточно, чтобы разгромить "московских" авантюристов.
   Отправляя Берга в поход, король был уверен, что тот в скором времени приведет к нему в цепях дерзкого возмутителя, либо принесет его голову, но в дело вновь вмешалась скупость. Как всегда испытывая трудности с финансами, король щедро заплатил Бергу и его лейтенантам, милостиво разрешив сержантам и солдатам взять все им причитающееся с мятежных горожан. Одним словом его величество точь в точь повторил действия своего шведского кузена и получил сходный результат. Наемники ещё только подходили к Витебску, а к ним навстречу уже спешили агитаторы русского воеводы.
   К радости Шуйского и горести короля, после долгого перехода, Берг разрешил своим солдатам посетить местную корчму. Сам майор с офицерами остался в лагере, где личные повара приготовили им пышный ужин.
   Так как корчма не могла вместить всех желающих, наемники посещали её большими группами, что облегчило работу агитаторам. За кружкой пива и горячего жаркого, щедро выставленного ими на столы, они быстро смогли убедить ландскнехтов, что у русского воеводы служба выгоднее, чем у польского короля.
   Кончилось все тем, что многие из наемников поддались уговорам и прямо по темноте направились в лагерь Скопина-Шуйского, который как, оказалось, находился неподалеку. Всю оставшуюся ночь среди наемников шли жаркие споры, оставаться ли верным королю Сигизмунду или попытать счастье с куда более щедрым нанимателем.
   К утру, они начали стихать, но стоило появиться нескольким солдатам, что ушли в русский лагерь, как они вспыхнули вновь и с большей силой. Выяснилось, что агитаторы не обманули. Русский воевода действительно выплатил вперед двойную сумму против той, что была обещана королем.
   Это извести всколыхнуло лагерь наемников. Он загудел, заволновался как потревоженный улей и вскоре, все те, кто колебался, или сомневался, какую сторону ему выбирать с оружием в руках устремились к своему новому нанимателю.
   Когда об этом донесли Бергу, он при помощи силы попытался удержать солдат, но излюбленное майором средство приводить массы к подчинению обернулось против него самого. Не дожидаясь, когда железная палка командира обрушиться на его голову, один из солдат выстрелил ему в голову и сразил Берга наповал.
   Гибель майора предопределила судьбу отряда. Большинство наемников перешло под знамена Шуйского, а тем, кто остался верен Сигизмунду, Скопин-Шуйский дал свободный проход. Лишнее пролитие крови несогласных наемников, воеводе было совершенно не нужно. Он был рад новому пополнению наемников и особенно доставшихся вместе с ними пушкам. По замыслу полководца они должны были сыграть важную роль в захвате Полоцка, тайные посланники которого посетили стан Скопина-Шуйского сразу после взятия Витебска.
   Князь Михаил встретил их с большим почтением, с самым искренним пониманием отнесся к их мольбам взять город под свою руку и защитить его православных жителей от притязания католиков. Однако кроме слов сочувствия и поддержки, воевода не торопился перейти к делу. И дело тут было не в том, что согласно тайному плану царя князь был захватить лишь один только Витебск. Михаил Васильевич отлично понимал, что имевшимися, в его распоряжении силами он сможет удержать только один город, но никак не два.
   - Ненадежны, они эти немцы, - говорил воеводе, много повидавший на своем веку, дядька Анисим Ерофеев. - Для них главное, кто больше денег им даст, за того они и будут служить. Уйдешь на Полоцк, оставишь им Витебск, так сдадут и глазом не моргнут, если паны им денежкой позвенят. А поручишь им Полоцк защищать, так они его сдадут, как сдали королю Баторию во времена батюшки Дмитрия Иоанновича.
   - Даже, если я Делагарди на город поставлю?
   - Делагарди, конечно смел и храбр и слово свое держать будет, тут спору нет, да только он один город не удержит. Уйдут его солдаты, и вместе с ними будет вынужден уйти и он сам - грустно вздохнул Анисим. - Такова у них сущность, у наемников этих.
   - Одним словом, за двумя зайцами бегать не следует?
   - Не следует, Михайло Васильевич - подтвердил старый солдат. - Чует мое сердце, не простит нам король и паны захват Витебска. В поминальник запишут и каждый вечер поминать "добрым" словом будут до тех пор, пока город у нас не заберут или сами от злости не помрут.
   Говоря так, дядька Анисим попал, что называется в самую точку. Когда лейтенанты Берга предстали перед грозными очами Сигизмунда, короля охватил сильнейший гнев. Он так кричал и неистовал, что от захватившей его сознание ярости, монарху стало плохо. Прибежавшие на громкие крики слуг доктора, при виде пунцового лика короля, были вынуждены пустить Сигизмунду кровь, дабы охладить его гнев и успокоить душу.
   Многие недруги короля радостно потирали руки и надеялись, что он больше не встанет с постели, но господь не пожелал принять их сторону. В лице коронного гетмана Станислава Жолкевского он послал Сигизмунду лучшее лекарство, которое быстро поставило монарха на ноги.
   Это была победа, которую королевское войско под командованием гетмана, одержало вверх над мятежниками. В яростной и упорной борьбе польный гетман литовский разгромил главные силы противников короля, совершив коренной перелом в этом крайне опасном для Сигизмунда рокоше.
   Конечно, до окончательной победы над врагом было ещё далеко. Слишком сильны были силы противников Сигизмунда, и слишком большие потери понесло королевское войско, но появившийся свет в конце темного тоннеля, вселял в короля радость и надежду на лучший исход. Вести от пана Жолкевского действительно вдохнули в утомленную душу короля новые силы. Не откладывая дело в долгий ящик, он послал к мятежным панам коронного канцлера Мация Пстроконского с предложением начать переговоры о мире.
   - Пусть подумают, сколько польской крови пролито к вещей радости наших врагов за эти годы? Сколько славных рыцарей Речи Посполитой никогда не смогут поднять меч на защиту нашей родины от посягательства православных схизматиков, правоверных магометан и шведских протестантов? Если мы не сможем найти в себе силы прийти к разумному компромиссу, то поглощенные внутренним раздором мы рискуем потерять всю страну - так напутствовал король своего канцлера и тот благодаря своему церковному сану, после долгих разговоров и увещеваний, сумел убедить шляхту сесть за стол переговоров с королем.
   Одновременно с этим король поручил коронному гетману как можно скорее расправиться с мятежником гетманом Сагайдачным, что запалил огнем смуты земли Волыни и Подолии, и искры которой появились даже в Русском воеводстве.
   - Я знаю, что после битвы под Гузовым у вас осталось семь тысяч солдат и три тысячи конных. Этого крайне мало для борьбы с казаками, но Ваше имя способно создать новое посполитное порушенье. Стоит Вам сказать слово, как под ваше знамя соберется вся шляхта Волыни, Брацлава и Подолии. Поверьте, им есть, что терять.
   - Охотно верю, вашему величеству, но даже при всем при этом, для создания нового войска требуется время, а его у нас сейчас нет - осадил короля гетман.
   - Что вы предлагаете? Начать переговоры с Сагайдачным!? Но это невозможно! Не-воз-мож-но! - по слогам проговорил король, - мы не можем вести переговоры с взбунтовавшимися холопами! Европа не поймет нас, пан гетман!
   - Вам, что важнее на данный момент, мнение Европы или целостность королевства? Выбирайте! - потребовал Жолкевский.
   - Вы ставите меня перед неразрешимым выбором, пан гетман. Если мы пошлем переговорщиков к Сагайдачному, мой кузен Карл обязательно выставит нас на посмешище в глазах всей Европы. Над нами будет смеяться королевские дома Дании и Франции, Англии и Нидерланды. Священная Римская империя, Святой престол, турки и персы вместе взятые. Это навсегда похоронит престиж Польши! - разглагольствовал Сигизмунд, но коронный гетман был неумолим.
   - Ваше величество, если вам дорог престиж Польши, то я прошу принять мою отставку с поста коронного гетмана. Свой главный долг перед страной и троном - разгром мятежника Зебжидовского я исполнил и сложу булаву гетмана с чистой совестью. Если же для вас важнее целостность королевства, то прошу дать разрешение на переговоры с Сагайдачным.
   - Но вы прекрасно знаете, какие невыполнимые требования он выдвинул короне, выступая в Киеве! Он желает получить минимум четыре наших воеводства!
   - Дипломатия - это искусство сделать возможным невозможное, - щегольнул латынью гетман. - Главное начать переговоры, а там всегда есть шанс добиться разумного компромисса.
   - Однако Сейм никогда не утвердит результаты ваших договоренностей с казаками. Разве вы этого не понимаете?!
   - Прекрасно понимаю, - с достоинством качнул головой гетман, - но пока мы будем вести переговоры с Сагайдачным, мы принудим его полностью прекратить военные действия против нас. Чем дольше будут идти переговоры, тем лучше для нас, так как мы получим время для создания нового посполитного порушенья против казаков. Как только оно будет готово, мы ударим по мятежникам, перетопим их в Днепре и пересажаем на колья.
   - Не стоит думать, что противник глупее вас, пан гетман, - наставительно произнес король, важно покачав пальцем. - Это очень опасное заблуждение, как говорили ваши латиняне. Сагайдачный одним своим универсалом, который стал большой неожиданностью, как для нас, так и для русских показал, что он далеко не дурак.
   - Любого человека как бы умен он не был, можно переиграть и перехитрить, - парировал Жолкевский. - Насколько мне известно, Сагайдачный как всякий казак тщеславен. И сам факт начала наших с ним переговоров о перемирии обязательно вскружит ему голову. Он непременно захочет посредством переговоров ещё больше приподнять собственный авторитет перед своими соратниками, для которых он только первый среди равных. У него не хватит сил противостоять подобному соблазну, и он попадет в нашу ловушку с переговорами.
   - Боярин Бутурлин обязательно постарается вмешаться в процесс переговоров, даже находясь за спиной гетмана - предостерег гетмана Сигизмунд.
   - Конечно, попытается, - согласился Жолкевский. - Было бы глупостью с его стороны не делать этого и чтобы помешать Бутурлину, нам следует с самого начала переговоров всячески подчеркивать, что видим в Сагайдачным исключительно самостоятельную фигуру. Если это нам удастся, то можно будет уменьшить, если с самого начала переговоров заявить, что воспринимаем его как самостоятельную фигуру.
   - Хорошо, - после недолгого раздумья молвил Сигизмунд, да поможет вам бог.
   Вместе с коронным гетманом, король принял польного литовского гетмана Яна Ходкевича. Он прекрасно проявил себя в борьбе со шведским королем Карлом за Ливонию, и теперь Сигизмунд намеривался, поручить ему вернут захваченный русским князем Витебск.
   - Можете залить этот русский городишко кровью или лучше полностью сотрите с лица земли в назидание остальным двинским городам, находящимся под нашей властью. Все в ваших руках и чем скорее вы это сделаете, тем будет лучше.
   - Полностью согласен, с тем, что чем раньше этот опасный прецедент будет ликвидирован, тем будет лучше для всех для нас, но у меня для этого дела крайне мало солдат, ваше величество. Мои воины больше полугода не получали жалование из казны и я не знаю, как смогу уговорить их идти в бой.
   - Сколько лет сижу на троне и только и слышу от своих военных что, деньги, деньги и ещё раз деньги. Никто без них и пальцем не пошевельнет, чтобы защитить отчизну от врагов - сварливо бросил король.
   - Шляхта готова защитить Польшу, но без денег сделать это крайне трудно. Ведь деньги - это кровь войны.
   - Литовская шляхта могла бы раскошелиться для защиты собственных поместий. Как рокош поднимать и проваливать в Сенате законы короля они рады стараться, а для того чтобы выставить войско и обеспечить его всем необходимым содержанием - это к королю.
   - К сожалению, литовцы плохо представляют себе всю опасность действий Скопина-Шуйского. Для них он ловкий авантюрист и не более того. Вот ваш кузен Карл шведский, вызывают у них, куда больший страх и опасения.
   - Не поминайте пан гетман этого черта! Не дай бог, он захочет прервать перемирие и возобновит боевые действия с Ливонии при поддержке русских!
   - Король Карл всем сердцем ненавидит русских, что делает невозможным его военный союз с Москвой. И русскому медведю и шведскому льву нужна Ливония с Ригой и ни тот, ни другой её друг другу не уступят - авторитетно заявил гетман.
   - Черт многое может, пока господь спит, - не согласился с Ходкевичем король, - я постараюсь достать деньги для вашего воинства пан Янош, но и вы в свою очередь потрясите шляхту. Нельзя же все нужды перекладывать на королевскую власть.
   - Будет исполнено, ваше величество - пообещал Сигизмунду гетман, но его слова, так и не стали делом. Пока он добрался из Варшавы в Вильно, пока собрал литовскую шляхту, случилось непредвиденное. Командующий шведским войском в Ливонии генерал Мансфельд самовольно разорвал польско-шведское перемирие и вторгся в польские владения.
   Первой жертвой его вероломства стал город Феллин, затем Кокенгаузен, после чего окрыленный успехом генерал принудил к сдаче Дюнамюнд и приступил к осаде Риги.
   Ободренный этими успехами, на фоне общего незавидного положения польского государства в Ревель прибыл шведский король Карл. Стремясь спасти положение, Ходкевич энергичными усилиями сумел удержать возле себя солдат. Выстроив их в чистом поле, гетман торжественно поклялся на Библии, что через восемь месяцев все долги будут им выплачены.
   Ян Кароль пользовался у своих подчиненных непререкаемым авторитетом. Солдаты ему поверили и, затянув отощавшие пояса, согласились остаться до мая следующего года. Добившись согласия, Ходкевич не раздумывая, двинул все свое войско против шведов. Помня поручение короля относительно Витебска, он был вынужден поручить его освобождение Стефану Белецкому, вручив ему булаву региментария посполитного порушенья.
   На дворе стоял октябрь, осенние дожди щедро поливали земли Великого княжества Литовского, а тем временем в далекой Праге разворачивались нешуточные дела. Брат императора Рудольфа эрцгерцог австрийский Матиас Габсбург, заставил его отречься от титула императора Священной Римской Империи в свою пользу в виду сильного душевного расстройства.
   Естественно, император не хотел отказываться от власти, но пришедшие вместе с Матиасом венгерские и австрийские дворяне напрямую угрожали Рудольфу войной в случае его отказа. Припертый к стене император обещал подумать и дать ответ на следующий день, в надежде на своих милых и добрых пражан. Однако все его надежды оказались напрасными. Столь многократно выказывающие к своему королю самую пылкую любовь и признательность, чехи с легкостью изменили престарелому Рудольфу, как только Матиас объявил о своей готовности уравнять в религиозных правах чешских католиков и протестантов. Последние получали право строить собственные храмы, создавать училища и организовывать синоды. Кроме этого протестанты могли вмешиваться в дела консистории, управлять делами Пражского университета, собирать войско и взимать налог на его содержание.
   Против такого королевского подарка чехи устоять не смогли и, припомнив для очистки совести все прегрешения короля Рудольфа, дружно его предали. Предали своего короля не только чехи дворяне, но даже простой люд. Мало кто явился на следующий день к королевскому дворцу, с балкона которого Рудольф собирался обратиться к пражанам за поддержкой.
   Увидев, как мало людей пришло приветствовать его к балкону, Рудольф горестно залился слезами и, закрыв лицо руками, ушел в свои покои. Пролежав до обеда на кровати отвернувшись лицом к стене, император согласился на отречение. Свое решение он передал брату и пришедшим с ним дворянам через камердинера, одновременно отдав приказ собрать вещи к переезду в королевский особняк в пригороде Праги.
   Вместе с собой он решил забрать королевскую библиотеку, в которой было много манускриптов об астрологии и алхимии, которыми Рудольф решил заниматься весь свой остаток жизни.
   Кроме книг, император решил взять с собой свою личную корону Римской империи, скипетр, державу и императорскую мантию. Строго проследив за тем, чтобы все эти предметы были упакованы и перенесены в его карету, Рудольф оставил дворец вместе с молодой любовницей Марженкой Шафран, величественно бросив провожавшему его Матиасу: - Пришли бумаги для подписи, когда они будут готовы.
   Покидая град, которому отдал столько любви, внимания и денег, теперь уже бывший император приказал остановить карету на одном из пражских перекрестков, и смачно плюнув на камни мостовой, трагически предрек, что столь подло предавший его город обязательно умоется кровью.
  
  
  
  
   ***
  
   Божьей милостью Государь Император и Великий царь Всея Руси и иных земель Государь и Обладатель Дмитрий Иоаннович шлет своему августейшему брату королю шведов и готов Карлу Ваза сердечный привет и пожелание долгих лет жизни - шведский монарх внимательно слушал перевод письма, которое зачитывал ему русский посол Иван Рябов. Он специально приехал из Новгорода в походную ставку шведского короля под Ревелем, чтобы вручить тому послание русского императора.
  
  
  
  
Оценка: 7.69*17  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Тополян "Механист"(Боевик) М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) Э.Холгер "Чудовище в академии или Суженый из пророчества 2 часть"(Любовное фэнтези) Д.Толкачев "Калитка в бездну"(Научная фантастика) М.Атаманов "Искажающие реальность-6"(ЛитРПГ) Е.Вострова "Канцелярия счастья: Академия Ненависти и Интриг"(Антиутопия) Т.Ильясов "Знамение. Начало"(Постапокалипсис) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) Д.Игорь "Адгезия"(Боевая фантастика) А.Светлый "Сфера: эпоха империй"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"