# Чужие люди

Андрей Викторович Белов

"Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые", - сказано в Евангелие. Но всегда ли так в жизни? И почему в хороших добропорядочных семьях бывает так, что дети поражают окружающих своим цинизмом, аморальными поступками и даже распутством? Кто виноват в этом? И если не родители, то кто? Может сама жизнь, толкает еще не окрепших духовно молодых людей на ложный путь? Но ведь выбор жизненного пути в руках самого человека! Может так! А может, и нет? И всегда ли есть оправдание ложному выбору образа жизни? Да воздастся ли?

Чужие люди


Леонид Сергеевич возвращался из Москвы домой в город Слюдянка, что стоит на самом берегу озера Байкал. Он лежал на верхней полке плацкартного купе, смотрел вперед по ходу состава и вспоминал родные края. Еще его предка, казака-землепроходца, в семнадцатом веке забросила судьба в эти места, да так и прижился он здесь, семью завел, хозяйство. Родным для их рода стал Байкал, как и для многих русских людей, оказавшихся здесь, кто по собственному выбору, а кто и поневоле.


Много лет мечтал Леонид Сергеевич с супругой побывать в столице, да все как-то не складывалось. Каждый год со своими сослуживцами или друзьями что-нибудь затевали в отпуск: то рыбалку, то охоту, то за орехом кедровым соберутся. Места-то богатейшие. Годы бежали незаметно: вот они с Катюшей уже и пенсионеры. А уж теперь на какие деньги в Москву-то поедешь? Да и здоровье уже не то.


Домой Леонид Сергеевич решил не на самолете, а на поезде ехать, хотя и знал, что ждут не дождутся его дома. Подумать ему надо было, о чем дома рассказывать, да и устал он сильно от толчеи и суеты московской. Отдохнуть хотелось, душой очиститься, вжиться снова и постепенно в Русь провинциальную с ее пирожками печеными и картошкой вареной, которые женщины на малых станциях продавали. И еще хотелось вновь почувствовать всю необъятность Родины с ее лесами, полями, тайгой, речушками и реками, коих и не сосчитать. Да и разговаривать ни с кем не хотелось, потому и взял он в плацкартном вагоне верхнюю полку на той стороне купе, с которой можно всегда вперед смотреть и видеть, как красиво изгибается на поворотах поезд.


А подумать было о чем: что Катюше сказать о житье дочери в столице. Но хоть и длилась вся поездка по железной дороге почти четверо суток, так слов он и не придумал. "Ладно, там видно будет", - решил Леонид Сергеевич. В поезде в разговоры не вступал: или лежал, отвернувшись к стенке, или в окно смотрел по ходу поезда. Всего в купе их было четверо: двое мужиков молодых лет по тридцать-тридцать пять и четвертой ехала в Иркутск старушка, внуков повидать. Мужики как только ни уговаривали Леонида Сергеевича то в карты с ними сыграть, то водки выпить - все напрасно. "Чувствую себя неважно", - на том разговор и заканчивался, но сам-то он на каждой станции выходил из вагона: тело размять да поесть купить. Однажды, войдя после такой прогулки в свое купе, слышит, как старушка одного из мужиков спрашивает:


- А коль гулящая баба-то попадется, неужто не побрезгуешь?


Видать, о женщинах у них разговор шел.


- Гулящая? - как бы раздумывая, повторил тот. - Что ж, развлечься можно, если еще и сама из себя недурна? Погуливали, было дело.


- А если за деньги? - не унималась попутчица.


- А вот это ни-ни, ни за что с ней дела иметь не буду, видать, совсем пропащая девка - пакость это, грязь. Мы душу-то в чистоте блюдем! Товарищ его одобрительно поддакнул ему и покивал головой: мол, ни за что. Лег Леонид Сергеевич на свою полку, отвернулся к стене, и надолго застряли в его голове слова: "... в чистоте блюдем".


С каждой станцией по мере продвижения поезда - Новосибирск, Красноярск, Тайшет... - сердце у Леонида Сергеевича щемило все больше и больше. Наконец в Иркутске он так разволновался, что аж закололо слева в груди: до Слюдянки всего-то километров сто-сто десять оставалось, а чтобы Байкал увидеть, надо только чтобы поезд перевал проехал в предгорье Приморского хребта. "Скорее бы уж", - думал он. Много хаживал он по молодости вокруг Байкала и до Баргузинского хребта, который на противоположной стороне озера, доходил.


Когда поезд по серпантину начал спускаться с перевала, Леонид Сергеевич так и замер: озеро-море Байкал вдруг предстало с высоты гор во всей своей необъятности. Он даже оборвал разговор мужиков о том, уродится в этот сезон кедровый орех или нет:


- Да тихо вы, помолчите немножко. Смотрите, красотища-то какая, глаз не нарадуется.


- Смотри, смотри, тебе такое в диковинку, а мы за свою жизнь с лихвой навидались, здесь все приезжие затихают и любуются, ахают да охают, - дружелюбно сказал один из соседей по купе.


- Да, первозданность какая, душа очищается, глядя на этакое, - поддакнул один из мужиков взглянув в окно. - А ты бабка "за деньги, мол, тьфу", - и продолжили разговор свой, но голоса понизили.


Помолчал немного Леонид Сергеевич, но не удержался, сказал тихо, даже головы к мужикам, не повернув и не отрываясь глядя на великое чудо:


- Я родился на берегу этого озера.


Наконец-то почувствовал он себя дома, на родине, и такой далекой-далекой показалась ему Москва с ее безразличием людей друг к другу: идешь по городу, а вокруг все чужие. "Здравствуйте" некому сказать, да и спросить этих чужих людей о чем-либо стесняешься. "Холодный город, бесчувственный", - подумал он.


И снова накатили воспоминания.


Вера была единственным ребенком в семье. После ее родов Катерина Ивановна, Катюша, супруга Леонида Сергеевича, больше детей иметь не могла, так и остановились на одном ребенке. Девка выросла с характером. "Вроде и не баловали ее, все у нее было то же, что и у других детей, за учебу в школе строго спрашивали с нее. А самолюбия - хоть отбавляй. Что же упустили, что не так делали? Вроде все так", - спрашивал себя Леонид Сергеевич и не мог найти ответа.


После окончания школы уехала она учиться в Иркутский университет. Училась так себе: как говорится, звезд с неба не хватала, но после окончания учебы решила ехать в Москву, там искать работу. Родители отговаривали ее как могли, мол, и здесь работа найдется, но дочь с гонором была: "Поеду и все!" Так и уехала, повздорив с матерью и отцом. Боялись родители, что Вера совсем от дома отобьется и писать не будет. "Что там - медом намазано, что они все в столицу стремятся?"


Но вопреки родительским опасениям, письма присылала, хотя и редко. Писала, что устроилась в крупную компанию и зарплата хорошая, но денег родителям не посылала. Родители так рассудили: "В столице, мол, жизнь недешевая, самой ей хватало бы, и ладно". А уж когда последний раз звонила, того и не припомнить. Ну да пусть так, Леониду Сергеевичу с супругой и своих пенсий на жизнь хватало.


Мать скучала молча, не докучая дочери своими письмами, а отец часто писал Вере, рассказывая о местной жизни и общих знакомых, но в каждом письме намекал ей, чтобы не забывала и его с матерью, и родные края; звал вернуться. Телефонные звонки в Москву дорого обходились, и поэтому так и договорился с дочерью, что звонить будет, если что-то у них важное случится.


Только неспокойно было на душе у Леонида Сергеевича: адрес, где живет, не называет, где работает - тоже, нет-нет, да упомянет в очередном письме, что ехать к ней в Москву не надо: мол, занята очень и времени у нее совсем нет - весь день на работе. Но в каждом письме обещала, когда освободится немного, приехать домой. И так уже третий год.


Как-то шел Леонид Сергеевич по улице, о своем о чем-то задумался, вокруг себя не смотрит и вдруг слышит:


- Видала я эту Верку в Москве. Вся из себя расфуфыренная, накрашенная, как кукла, нос кверху - прошла мимо, даже не поздоровалась, а ведь лучшие подруги в школе были. Не иначе как спонсора себе там нашла и живет припеваючи...


Поднял взгляд Леонид Сергеевич, а перед ним идет Настя, Верина подруга, на ходу с местными девчонками разговаривает. Пришлось ему, пока Настя его не увидела, в переулок свернуть, а слова-то ее запали в душу, взбудоражили.


По субботам Леонид Сергеевич со своим другом (еще со школьных лет) Семеном Семеновичем затевали баньку. В одну из таких суббот, как расслабились в парилке, он возьми да попроси своего друга узнать, что можно, про дочь. Семен тоже на пенсию вышел, но всю жизнь в Иркутске во внутренних органах проработал. "Старые связи, наверное, еще остались", - думал Леонид. Тот сразу серьезным стал, спросил:


- Что? Какие-то сведения нехорошие о Вере имеются?


- Наоборот, в письмах-то она пишет, что все хорошо, вот только не указывает, где работает, чем занимается, где живет, а я в гости к ней хотел бы съездить, посмотреть, как она там, а то вот и Катюша волнуется, переживает, места себе не находит.


- Ладно, сделаю. Человек не иголка, найти нетрудно, если только он специально не прячется. Мы с тобой с самого детства друзья, так что договоримся сразу, Леонид: что бы я ни узнал - без обид, - строго сказал Семен.


- Что ты, что ты, что ни узнаешь, за все спасибо скажу, - радостно ответил Леонид.


Через три дня Семен зашел в гости к Леониду.


- Вот адрес, где она зарегистрирована, - и протянул Леониду записку.


- Про работу ничего выяснить не удалось. То ли неофициально работает и зарплату в конвертике получает, сам знаешь, так сейчас многие работают, то ли вообще не работает. Может, замуж удачно вышла и живет себе, горя не зная.


Подумал немного и задумчиво добавил:


- Почему тогда вам не помогает и в гости не приезжает? Непонятно. В общем, ехать тебе надо, разобраться во всем, а то уже и я волноваться начал.


Почувствовал Леонид, что не договаривает что-то старый друг. "Ведь могли запрос участковому по месту ее регистрации послать, - подумал Леонид. - Тот-то свой участок должен знать". Но Семену ничего не сказал, понял главное: надо ехать.


Билеты на самолет Иркутск - Москва были только через три дня. Супруга совсем покой потеряла, места себе не находила, и Леонид Сергеевич решил не ждать, сидя дома, эти три дня и отправился местным поездом (Кукушкой - остаток от задуманной еще в царское время Круглобайкальской железной дороги) до поселка Байкал, который стоит на реке Ангара. Интересно ехать по этой дороге: смотришь налево в окно поезда - и взгляд упирается в крутые склоны, ведущие на Олхинское плато; повернешь голову направо - озеро Байкал вроде как у твоих ног плещется, нервы успокаиваются. На Ангаре он пересел на катер и доплыл до Иркутска, любуясь байкальской тайгой. В аэропорту так и хотелось ему позвонить Вере, предупредить, что скоро будет у нее в гостях: то доставал телефон, то опять в карман пиджака убирал, но все-таки что-то удержало его от звонка. До его рейса было три часа, и он неспешно прогуливался взад-вперед не зная, чем себя занять. Среди пассажиров с чемоданами и сумками, то и дело подходящих к табло посмотреть, не задерживают ли их рейс, он обратил внимание на стоявших где-нибудь на видных местах девиц, всем своим видом показывающих, что они совершенно свободны и никуда не торопятся. По одежде и бросающемуся в глаза макияжу Леонид Сергеевич понял, что это женщины определенной профессии. "Вот бы родители узнали? Беда-то, какая!"


Билет до Москвы он специально купил на ночной рейс с таким расчетом, чтобы у Веры быть пораньше утром, часов в шесть. "А то уйдет на работу и жди, когда вернется".


В Москве он долго плутал от дома к дому, тщетно пытаясь найти тот, что указан в записке Семена: дома похожие, прохожих в столь ранний час с огнем не сыщешь, а и те редкие встречные, которые попадались на улице, отвечали отрывисто, быстро: "Не знаю", - и бежали дальше - очевидно торопились на работу. Пожалел Леонид Сергеевич, что у таксиста не уточнил нужный дом. Вышел на дорогу и стал голосовать, вроде как такси ему нужно. Так, с помощью проезжавшего мимо таксиста, у которого был навигатор, удалось ему найти нужный дом. Было точно шесть часов утра. На всех подъездах кодовые замки, просто так не войдешь. Только одна старушка сердобольная со словами: "Старый, а туда же", - впустила его в подъезд.


Леонид Сергеевич поднялся до нужного этажа, долго звонил в дверь нужной квартиры. Думал уже ждать, сидя на ступеньках лестницы, как дверь вдруг открылась и на пороге показалась девица с заспанным видом лет этак двадцати двух-двадцати четырех, в ночной рубашке, в расстегнутом халатике и со следами вчерашней косметики на лице.


- Кого тебе? - спросила она Леонида Сергеевича, широко зевая.


- Мне бы Веру увидеть. Ведь она здесь живет?


- Верка-то? Здесь, здесь, только ты, старый, рано приехал, они втроем с Машкой и Алисой вчера поздно по звонку уехали, еще не пришли. Думаю, часа через два вернуться, - ответила девица и захлопнула дверь.


Леонид Сергеевич посмотрел на часы и решил ждать на лестнице - только этажом выше - опасаясь, что если выйдет из подъезда, то потом снова войти будет сложно. Отодвинув в сторону консервную банку, полную окурков, стоявшую на подоконнике, расстелив газету, достал бутерброды и позавтракал. Затем присел на ступеньку и, прислонившись к стене, задремал. Снилось ему, как гуляет он с Верой - она тогда совсем маленькая была - по берегу озера. Вера бегает вдоль воды, резвится, а нет-нет, да и плеснет из ладошки на отца холодной байкальской водой, и хохочет, остановится не может:


- Папа, папа, - кричит. - Мокрая?


Вдруг он слышит голоса девичьи. Девчонки, похоже трое, поднимаются по лестнице и спорят о чем-то, и не просто спорят, а такими ругательствами, многие, из которых он и в жизни-то не слышал. Прислушался, среди голосов и Верин голос и та же ругань. И поразило его, что девочки не ссорятся, а просто так общаются между собой. Хватило нескольких мгновений, чтобы он все понял: заспанная девица в дверях, "вечером по вызову уезжают", с работы только утром возвращаются, и словечки, которыми девочки разговаривают.


Встал он с лестницы, отряхнул брюки и решительным шагом пошел вниз, навстречу девичьей компании. Услышав звук шагов сверху, те сразу притихли. Леонид Сергеевич, спускаясь, уже вплотную приблизился к компании девчонок (впрочем, они были очень разновозрастные) и только тут услышал:


- Папа! Отец!


Одного взгляда на дочь хватило Леониду Сергеевичу, чтобы утвердиться в своих догадках о том, чем она занимается. Он прошел сквозь девчонок и только затем, обернувшись и посмотрев дочери в глаза, тихо сказал:


- Нет у тебя, Вера, теперь ни отца, ни матери - забудь, гуляй и дальше.


Ничего не сказал больше Леонид Сергеевич, но слова эти, а особенно взгляд ее: сытый и развратный, как ножом резанули по сердцу, вышел из подъезда и быстрым шагом направился к шоссе, такси ловить. Окно на третьем этаже лестничной клетки вдруг открылось, и Вера вся в слезах стала звать его:


- Папа! Папа! Отец! Ну, я прошу тебя, не уходи так!


Такси на дороге не было, и Вера успела выбежать из подъезда и нагнать отца.


- Пап, не уезжай так, давай сядем на скамейку, поговорим, - умоляюще попросила Вера. - Вот ведь и в Библии сказано, что нужно прощать "... до седмижды семидесяти раз".


- Так то про тех, которые искренне раскаиваются, - сказал отец. - А прощу я тебя, что от этого изменится? Ты другая станешь? Нет! По глазам вижу, что нет в тебе раскаяния.


И пошел дальше вдоль шоссе, а вслед себе услышал:


- Жить не умеете, потому и не живете, а существуете на пенсию, в нищете! - выкрикнула дочь. - А я по-человечески хочу жить, чтобы у меня все было, и не горбатиться "во глубине сибирских руд". Последние слова она проговорила издевательски и с явной насмешкой над отцом с матерью, да и над всеми такими, как они.


Леонид Сергеевич, сев в первое остановившееся такси, коротко сказал:


- К Казанскому вокзалу.


До отхода поезда времени было много, и Леонид Сергеевич сидел в зале ожидания. Здесь он тоже заметил таких же никуда не спешащих девиц и загляделся на одну из них: его привлекла молодость девушки - на вид ей не было и восемнадцати лет. Она тоже обратила на него внимание, подошла и села рядом.


- Что, мужчина, девушку желаем? - сказала она, приветливо улыбаясь. - Хата рядом, быстро туда-сюда обернемся.


- А я думал, вы помоложе и посимпатичнее выбираете? - сказал в свою очередь Леонид Сергеевич.


- Послушай, дед: не мы выбираем, а нас выбирают, и будь он хоть урод девяностолетний, нам все равно, лишь бы бабки платил. Понял? - по блатному ответила девица.


- Понял, - ответил он.


Подошел здоровенный парень, спросил девицу:


- Что? Проблемы?


- Нет, просто у нас с дедулей душевный разговор был и все!


- Станция Слюдянка, - раздался голос проводника и вывел его из задумчивости. Сойдя с поезда, он сразу пошел к берегу Байкала, а не домой. На берегу озера он, ополоснув холодной водой лицо, подставил его ветру. Так хотелось смыть с себя всю ту грязь, что, казалось, прилипла к нему, и забыть - забыть эту поездку в Москву. Он снова вспомнил Веру маленькой. Слезы потекли у него по щекам. Только сейчас он понял, какое огромное горе у них в семье. "А жить дальше как-то надо. Катюше скажу, что все хорошо у Веры, устроилась на работу удачно, и с жильем повезло, а то у нее сердце больное - может не выдержать", - подумал он. Про свое сердце-то он и не думал, считал, что ему все нипочем, вроде как прожитые годы и не отразились на нем.


Он стоял и стоял на берегу Байкала, не в силах оторваться от этой чистоты, первозданной и до сих пор сохранившейся. "Знал или не знал Семен о том, что с Верой в Москве происходит? Впрочем, какая теперь разница", - подумал Леонид Сергеевич. Странно. Но чувство ненависти к дочери за четверо суток притупилось, только что-то тянуло в груди слева - тянуло и тянуло. Понял он, что с этим ему жить весь остаток жизни. Вдруг вспомнилось когда-то прочитанное в Евангелии: "Не может дерево доброе приносить плоды худые..."


- Так это мы с Катюшей плохо дочь воспитали и виноваты во всем? - прошептал он тихо. - Быть того не может!


Вечерело. Почувствовав, что стало прохладнее и ветер усилился, резко повернулся и быстрым шагом пошел домой.


Вера с трудом поднялась до нужного этажа, вошла в квартиру, которую они снимали с девчонками, устало доплелась до стула в углу комнаты и упала на него. Она долго рыдала, закрыв лицо руками. Лишь с трудом сквозь слезы иногда можно было разобрать ее слова: "Эх, отец, отец! Папа! Купить надо Саше ботиночки". Вспомнились ей приезд в Москву, удачное устройство на работу, комната, которую она сняла, и Александр - студент, с которым познакомилась случайно. С Александром они сразу полюбили друг друга. Вспомнился и ее непосредственный начальник, который, хотя и был женат, с первого взгляда стал к ней неравнодушен и все приставал с намеками разными. Но стоило ему узнать, что у Веры парень есть (проговорилась подруге на работе), вынудил ее уволиться по собственному желанию. Нашла другую работу - попроще, и платили меньше. От Александра и забеременела. Долго не решалась ему все рассказать, но в конце концов рассказала. Тот посмотрел на нее с удивлением и сказал, что в его планы пока не входило ни жениться, ни детей иметь. Хлопнула Вера дверью и выскочила на улицу вся в слезах.


Когда беременность ее уже стала видна, пришлось и с этой работы уволиться. Родила. А жить как? Деньги кончаются, на руках ребенок, об устройстве на работу и думать нечего, домой не вернешься: позор-то какой, да и город ее родной не такой уж большой - знакомые на каждом шагу. А главное, родителям на старости лет такой срам! Так вскоре и оказалась она в этой квартире, которую девчонки прозвали: "яма", где всего их жило вместе с Верой восемь человек, и ребенка пристроила неподалеку: у одинокой пенсионерки с отдельной жилплощадью.


Вера быстро освоилась с "древнейшей профессией": уже на третий-четвертый выезд по вызову пропала стыдливость, появилось некое ощущение вечного праздника. Она поняла, что "заработать" здесь можно больше, чем на какой-либо фирме, только вертись. Но, главное, что ее и пугало и радовало - это то, что ей нравилась такая жизнь, и ей совершенно был безразличен возраст, внешний вид, количество новых знакомых, к которым ее вызывали... Ребенок вот только мешал: много времени на него уходило, приходилось вечера и выходные проводить с ним.


- А куда его? - порой думала она о сыне. - К родителям бы его отвезти...


Да какое там, она и в город-то родной боялась ехать.


Накануне приезда отца в Москву студенты вызвали трех девочек для компании: мальчишник в честь чего-то устроили. Заходит Вера с двумя подругами в их квартиру, а там Александр - любовь ее бывшая. Опешили они, друг перед другом стоят, молчат. А студент возьми да скажи с издевкой:


- Я так и подозревал, что ребенок не мой, поди, сама не знаешь, чей он.


Развернулась Вера с достоинством и вышла из квартиры, но в дверях остановилась и через плечо бросила:


- Твой мальчик, твой!


На улице подождала подруг, которые тоже скоро вышли из подъезда. Одна из них только и сказала:


- Других девчонок будут вызывать.


Больше они об этом случае не вспоминали, решили девичник устроить и всю ночь просидели в ресторане. Вот тогда-то, возвращаясь к себе в "яму", и повстречали Вериного отца на лестничной клетке.


Придя с озера домой, Леонид Сергеевич сказал жене, что Веру повидал, все у нее хорошо, и, сославшись на усталость с дороги, лег спать, мол, завтра все расскажет. Ночью Катерина Ивановна проснулась от громкого вскрика. Поглядела на мужа, а он лежит с открытыми глазами, в потолок смотрит и молчит. Через неделю похоронили Леонида Сергеевича.


Вера на похороны прилетела. Вошла в дом в черной косынке и черных туфлях - приехала не одна - с ребенком: мальчик, Сашей его звали, и на деда был сильно похож. По приезде Веры Катерина Ивановна по-женски сразу почувствовала, что не все так хорошо у Веры, как она говорит: дома сидит, на улицу даже с сыном гулять не выходит и молчаливая стала - слова не вытянешь, а то такая болтушка раньше была.


- Где ж отец-то Сашин? Что с тобой не приехал?", - спросила Катерина Ивановна дочь. - Познакомила бы хоть с зятем.


- Нет отца - мой он, только мой! - дерзко ответила Вера так, будто ждала этого разговора.


- Понятно, - тихо и зло сказала Катерина Ивановна. - То-то Леонид Сергеевич радостный такой приехал от тебя: аж целую неделю еще пожил.


- Ладно, мам, давай не начинать этот разговор, - сказала Вера. - Каждый живет, как может. Мам, ты вот что скажи: могла бы Сашу у себя оставить? Я деньги присылать буду.


- Понимаю, "работы" много, вот он и мешает тебе, - сказала мать.


Вера промолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно, кусая губы: "Что ответит мать?"


- Уж конечно, Сашеньку я оставлю у себя; денег мне твоих не надо, проживем и так, - спокойно выговорила Катерина Ивановна. - Показывай, где его вещи и что тут к чему! И уезжай поскорей, а то слухи по всему городку пошли. А ты, доченька, когда в зеркало смотреться будешь - небось, часто приходится - повнимательней присмотрись: похоть в глазах твоих такая, что никакой косметикой не замажешь. Ох, Верка, Верка, не пожалеть бы тебе когда-нибудь, да, может, уже поздно будет.


На следующий день рано утром, когда город еще спал, Вера уехала из Слюдянки. Она возвращалась в Москву тем же путем, что и отец ехал к ней. Это была последняя дань памяти папе, которого она любила всей душой. К матери она почему-то относилась равнодушно, хотя и ругал-то ее, если что, именно отец.


Как-то ночью сидит Катерина Ивановна у кроватки, смотрит на спящего маленького Сашу и говорит сама себе тихо:


- Вот кому род того безымянного казака-землепроходца продолжать и деда твоего - Леонида Сергеевича, царство ему небесное. Эх, и любил бы тебя дед! Да не судьба, видать, была встретиться вам!


Прошло пятнадцать лет.


Вера Леонидовна сидела на скамье купе вагонзака и через решетку дверей купе смотрела в окно в коридоре. С самого начала этапирования, используя свою наглость и опыт общения с криминалом, она захватила власть в купе в свои руки. Ее везли в колонию Читинской области. Давно уже были поделены полки в купе, закончились все знакомства-разборки, и кто с синяками под глазами, с затаенной злобой и желанием отомстить обидчице на зоне, и кто с поцарапанным лицом, смирившись с установившимся порядком, - все молча смотрели на непрозрачные стекла окон. Иногда сквозь вагон по коридору проходил кто-то из охраны, стуча дубинкой по решеткам купе, не давая спать задремавшим; вслед охраннику слышался тихий мат, и все стихало.


Ехали медленно, вагон находился в пути уже седьмые сутки, то находясь в отстойнике, то снова прицепляясь в конец очередного пассажирского поезда. В Иркутске вагон опять загнали на специальную охраняемую зону, где он ожидал очередной отправки.


Вагонзаки имели свои особенности: окон в купе не было, а с другой стороны купе закрывались дверьми-решетками с маленьким окошком для раздачи еды. Напротив купе вдоль коридора стеклянные окна были с решетками. То ли стекло было матовое, то ли покрыто пылью и льдом - была зима - но видны в них были только мелькающие силуэты.


Вера Леонидовна и так знала, что сначала будет затяжной подъем на перевал, потом медленный спуск по серпантину к Байкалу, и вскоре поезд сделает в городе Слюдянка - ее родном городе - остановку минут на пятнадцать.


Наконец тронулись. Вера и не предполагала, что будет так сильно щемить грудь по мере приближения к Слюдянке; ей казалось, что все уже переболело и позабыто, но в памяти стали возникать образы родных. "Как Саша, жива ли мать,- неизменно возвращающая посланные Верой деньги? - Пять с половиной лет! Кому я буду нужна? Пусть я исчезну для Саши навсегда, лишь бы он так и не узнал обо мне ничего". Отец, как надеялась Вера, так и не рассказал матери ничего. "Значит, и сын не знает ничего обо мне!" - думала она.


На станции Слюдянка поезд простоял пятнадцать минут. За все это время Вера даже не заметила, как капала на пол кровь: так врезались ногти в ее ладони. Но вот поезд тронулся, все дальше, где-то в прошлом оставляя и родной город, и родных людей. "Родные ли, через столько-то лет? Как я оказалась в этом вагоне?"


Уже через два года, как она отвезла сына Сашу к маме, Вера, используя свою неуемную энергию, внешние данные и знакомство с главой криминальной крыши, стала полной хозяйкой в той яме-притоне, куда судьба занесла ее. Теперь она была сутенершей, а по-блатному - Мамочкой. Девочки отдавали хозяйке долю своих доходов, а те, кто не имел жилья и потому ночевал в этой же квартире, платили и за проживание. Клиентов было много, и Вера решила расширить дело. Прошло еще три года, и у нее уже было три притона. Все эти квартиры представляли собой бывшие коммуналки. Часть комнат всегда оставалась свободной для клиентов, которым некуда было вести девушку; на кухне рядом с выходом из квартиры постоянно находились один-два спортивного вида парня: крыша. Она уже имела большую квартиру в Москве и дорогую машину. Но желание иметь больше вынуждало ее думать, как бы заработать еще. Помог случай: как-то на улице она услышала знакомый голос:


- Ну, ты цветешь! - сказала Настя, ее школьная подруга, оглядев восторженно Веру. - Прямо дама благородных кровей. Тебя теперь как называть-то? Верой Леонидовной?


- Да что ты, Насть? Шутишь? Ты-то как? - спросила Вера, глядя на рано постаревшее, в морщинах, лицо бывшей подруги: суровый сибирский климат делал свое дело.


- В Слюдянке в заготконторе работаю, по пушнине, - ответила Настя. - Сюда в Москву в командировку послали.


- А мои-то как там? - спросила Вера и тут же пожалела об этом.


- Сашка в школе учится, мама хворает. В общем, живут! - ответила Настя и замолчала.


Первой прервала затянувшееся молчание Вера:


- Тебе куда ехать-то? Могу подвезти.


Настя мельком взглянула на шикарную машину:


- Я уж пешочком погуляю, когда еще выпадет оказия в столице побывать?


Так и расстались. Настя резко повернулась и быстрым шагом стала удаляться. "А ведь про своих спросила без всякого интереса. Стерва эта Верка! Не буду дома говорить о встрече с ней!"


Вера села за руль и задумалась; что-то ей напомнил разговор с бывшей подругой. И вдруг ей вспомнились слова знакомого сутенера Сергея Яковлевича, что истинные ценители женщин предпочитают дам постарше, лет 30-45: красивых, солидных и все умеющих, а еще он сказал, что заработки очень большие. Сергей Яковлевич предлагал ввести ее в определенный круг чиновников и деловых людей, которые могли бы стать ее клиентами. Он предлагал свои услуги за определенный разовый процент за каждого нового клиента. Вера тут же набрала его номер и сказала, что она согласна на его предложение; они договорились о встрече.


Встретились днем на следующий день в маленьком ресторанчике в центре Москвы. Было рано, и посетителей еще не было. Взглянув на Веру, тот любезнейшим тоном, приятно улыбаясь, проговорил:


- Привет, ягодка-клубничка!


Вера тоже улыбнулась, но промолчала.


- Теперь о деле, - начал говорить Сергей и внимательно оглядел Веру. - Все, что на тебе, выбрось, ты должна выглядеть с иголочки, никаких джинсов, кроссовок: ты теперь дама и должна выглядеть как дама. Я познакомлю тебя с очень солидными людьми. Вспомни, что у тебя высшее образование, и никакого сленга, никаких жаргонов и никакого мата. Напрягись, с тобой должно быть интересно не только лечь в постель, но и общаться. Я дам тебе описание дорогих европейских блюд, вин и курортов - выучишь наизусть. Ты всегда должна быть обворожительна и ни в чем не отказывать этим людям, что бы они ни попросили. Надеюсь, ты поняла меня, остальное сама сообразишь. И еще ты теперь не Вера, а Вера Леонидовна. И не дай тебе Бог обмануть меня хоть один раз: пожалеешь.


Так прошло два года. Вера Леонидовна пользовалась большим спросом, и после первого же года работы индивидуалкой по совместительству с содержательницей притонов, купила дорогой коттедж недалеко от Москвы. Она была по-прежнему не замужем: одного раза в той истории со студентом Александром ей хватило, чтобы не стремиться заводить собственную семью, и на мужчин она смотрела только как на объект ее криминального бизнеса.


Как-то зайдя в одну из своих ям, она обнаружила, что девочки привели в квартиру новенькую - красивую девушку лет двадцати двух и с годовалым ребенком.


- Она на все согласна, - сказал кто-то из девчонок. - Ей негде и не на что жить, и красивая, годится для нашей работы!


- Зайди-ка в свободную комнату, - сказала Вера Леонидовна. - Рассказывай все.


История девушки оказалась самой что ни на есть банальной и почти в точности повторяла историю самой Веры Леонидовны. Однако по глазам ее было видно, что только обстоятельства привели ее в притон. Ее звали Лиза. Хозяйка квартиры задумалась и медленно почти по слогам проговорила:


- Завтра поговорим, а заодно и посмотришь сама, в чем заключается работа.


Зайдя на следующее утро, Вера Леонидовна только мельком взглянув на Лизу, поняла, что та не спала всю ночь, а в глазах ее стоял ужас. Мгновенно переменив свое решение поселить Лизу в одной из комнат, хозяйка отвезла ее на своей машине к себе домой и, когда они вошли в квартиру, сказала:


- Здесь, Лизонька, будешь с ребенком жить, осваивайся, деньги в шкафу на второй полке найдешь, а что еще вам не будет хватать, напиши список. Я вечером приеду - разберемся.


А про себя подумала: "Нет, не пойдет она моим путем! Пусть хоть одна чистая душа будет рядом со мной, и сына ее в чистоте воспитаем. Может, зачтется мне когда?"


Очень скоро они стали жить одной семьей как родные, а у Веры Леонидовны часто возникали приступы депрессии, и все чаще вспоминались родные. "Как хорошо было бы, чтобы мы с сыном Сашей и мамой жили бы все здесь в Москве, где все у меня устроено и налажено", - возникали у нее мысли, и вскоре она уже стала мечтать о поездке в Слюдянку.


"Приехать, кинуться в ноги - может, простят?" Но тут же задавала себе вопрос: "А притоны куда? А клиенты Сергея Яковлевича ? Как без них прожить: привыкла жить, ни в чем себе не отказывая! А больше я ничего и не умею... и не хочу уметь: мне нравится такая жизнь - именно это и есть мое".


И года не прошло, как ее жадность к деньгам дала себя знать. Всего один раз скрыла она от Сергея Яковлевича то, что провела ночь с одним из его новых клиентов. Вскоре раздался звонок, и она услышала короткую, но роковую для себя фразу:


- Второго раза не будет! Я тебя предупреждал! - и в телефоне раздались короткие гудки.


На следующий день ближе к ночи во все ее три притона одновременно ворвалась полиция. Вера Леонидовна была осуждена на пять лет и шесть месяцев лишения свободы. "Жадность фраера сгубила, - подумала Вера Леонидовна, тяжело вздохнув, давно уже привыкнув к блатной речи. - Ничего, пять с половиной лет пройдут, а может, еще и условно досрочно освободят за хорошее поведение: надо только взять себя в руки, стиснуть зубы и терпеть".


По статье полагалось ей шесть лет заключения, но адвокат, несмотря на то, что, как доказывал прокурор, она фактически бросила собственного ребенка, все-таки убедил суд в том, что содержание Лизы с ребенком надо считать смягчающим вину обстоятельством.


На пятый год ее заключения в колонии, после всех унижений и отчаяния, стало нарастать чувство одиночества, жалости к себе, и все чаще появлялось желание покончить с собой. Тут-то она и прочувствовала всю ценность смягчающего обстоятельства за то, что содержала Лизу с сыном. Постепенно эту мысль вытеснила другая: "Может, написать письмо родным: сыну и матери?" Но каждый раз она не находила слов оправдания перед ними, и лист бумаги так и оставался чистым.


"У меня же все есть: недвижимость, машина, деньги, связи, да и в том, пусть криминальном мире, но я своя - надо продолжать жить, как и жила. Никогда мать не простит меня. Хотя?.. А что они знают? Почти ничего. Отец, вернувшись тогда из Москвы, наверняка, пожалел сердце матери, ничего ей не рассказал и почти сразу умер!"


- Кулагина! На выход. Освобождение!


Условно досрочное освобождение ей не вышло: уж такой у нее был характер - упрямый, независимый, и стычки с охранниками и администрацией колонии были не редкость, пришлось отсидеть от звонка до звонка. С грустью и радостью шла она с кульком вещей по этим зарешеченным лабиринтам, где люди в нечеловеческих условиях годами сидели в камерах для того, чтобы якобы исправиться и быть неопасными для общества. Кто-то из них матерел и становился еще более опасным преступником с исковерканной душой и со злобой на весь мир, кто-то из тех, кто попадал сюда по случаю, ломался и становился безвольным существом, и тоже со злобой в душе на весь мир. Тюрьма еще никого не исправила, да и не могла исправить, поскольку изначально и не была предназначена для этого, а была только орудием мести общества оступившимся людям и людям, которых это самое общество боялось, но те, кого действительно надо было бояться - закоренелых преступников - тюрьмы-то и не боялись


"Свобода! За нее отдано пять с половиной лет жизни! - думала на ходу Вера Леонидовна. - А надолго ли эта свобода? Впереди ведь опять притоны, криминал, девочки из республик бывшего союза. В общем, опять та же грязь! Отмоюсь ли когда-нибудь? Очищусь ли душой?"


Билет она взяла на поезд, следующий до Москвы. При выходе из колонии ей вернули отобранные у нее когда-то вещи, и выглядела она вполне прилично. "Хоть сейчас в гости иди!" При слове "гости" у нее на мгновение перехватило дыхание; она так и не поняла, что это было. Поезд возвращался в Москву по той же Транссибирской магистрали: другой железной дороги, огибающей с юга Байкал, не было. Вера Леонидовна, как в окне поезда стало видно озеро, так и смотрела на него, не отрываясь.


Наконец короткий зимний день заканчивался и начало темнеть. Она стала разбирать свой чемодан, готовясь лечь спать. Вдруг проводница, проходя по вагону, объявила: "Следующая остановка Слюдянка; стоянка пятнадцать минут". Вера Леонидовна на секунду задумалась и быстро стала укладывать свои вещи обратно в чемодан. Затем она решительно прошла в тамбур и стала смотреть в окно вагонной двери.


- Да еще минут десять ехать, посидели бы пока в вагоне, что мерзнуть-то? - удивленно спросила проводница.


- Насиделась уже, постоять хочется, на родные места посмотреть, - ответила пассажирка.


По городу она шла медленно, не обращая внимания на то, что сибирский ветер задувал ей за воротник. Шла и вспоминала, как бегала здесь с другими детьми, играя во что-то; а этой улицей каждый день в школу ходила. Город почти не изменился за время реформ, и все также к нему примыкали сопки, поросшие тайгой.


Вот и родной дом. Вера Леонидовна удивилась, настолько он показался ей маленьким. Подошла к двери, но, не найдя кнопку звонка, постучала в окно. Выглянула мать, долго разглядывала незнакомку, а затем, узнав, быстро задернула шторки. Дверь долго не открывали, слышала, что там, в доме, о чем-то бурно спорят. "Пустят ли после всего, что было, - думала она. - А не пустят, может, и правильно сделают? Не мне обижаться!" Наконец дверь со скрипом открылась. Молча в проеме стоял Александр - молодой, красивый, высокий - копия того Александра, которого она любила когда-то и от которого родила. "Насколько же сын похож на отца! А вырос-то как?" - успела подумать она прежде, чем Саша втащил ее в дом и крепко прижался к ее груди.


- Я столько лет хотел увидеть тебя хоть раз, мама, - с трудом выговорил он.


Вера Леонидовна ничего не ответила: ком стоял в горле. Ее мать, Катерина Ивановна, стояла в стороне и только тихо всхлипывала. Сели за стол. Хозяйка накрывать ничего не стала, и Саша в полной тишине, быстро разогрев чайник, принес его вместе со стаканами и вареньем.


- Как жила эти годы, Вера Леонидовна? - с издевкой спросила мать.


И только Вера Леонидовна хотела начать, выдумывать про свою работу в Москве, как Саша попытался было что-то сказать, но бабушка рукой показала, чтобы он молчал.


- Устроилась я хорошо, в крупную торговую компанию, работы много, рабочий день ненормированный. Замуж так и не вышла. Купила квартиру, машину и коттедж совсем рядом с городом. Настю встречала в Москве, о вас спрашивала, - начала Вера Леонидовна. - Конечно, нет мне оправдания, что вас с Сашей не навещала. Решила, налажу там все и вас к себе возьму жить. Саше на хорошую работу помогу устроиться: связи есть, а то здесь, кроме как на железной дороге, и работать негде. А там такие возможности - столица. Поехали со мной в Москву: жить и работать по-человечески будете. Да и тебе, мама, о здоровье подумать пора, хватит горбатиться.


Вера Леонидовна говорила и совсем не замечала, что у матери взгляд становился все жестче.


И вдруг, как обухом по голове, прозвучали слова матери:


- Ты еще добавь: "во глубине сибирских руд"! Вспомнила? Ты, доченька, думала, умер отец и с собой все унес, а он после первого удара еще четыре дня бредил, пока умер, а я все время рядом была, так что знаю, чем ты занималась там, в столице. А уж когда от тебя письма перестали приходить, стала я справки наводить, дочь все-таки, и выяснилось, что ты совсем рядом здесь срок отбываешь, и статья твоя все твое богатство объясняет: организация притонов для разврата. А связи, про которые ты здесь упомянула, поди, криминальные?


Саша, слушая бабушку, все ниже склонял голову к столу, боясь поднять взгляд на мать.


Вера Леонидовна от неожиданности вся покраснела и то открывала рот, то закрывала, не в силах что-либо сказать.


Наконец, немного придя в себя, повернулась к Саше и сказала:


- Поехали, Саша, со мной, ты бабушку не слушай, не понимает она современной жизни, так век свой и проживет среди тайги, а в мире есть еще и Канары, и Италия, и много всего! Поехали?


- Езжай, езжай, внучок, притоны будешь ей помогать содержать, - вмешалась бабушка. - Одного мы с отцом так и не смогли понять: в Евангелие сказано, что не может дерево доброе приносить плоды худые... Так в чем же мы-то виноваты? Может, ты объяснишь?


- Тебе не понять: жизнь другой стала! - сказала тихо Вера Леонидовна, даже не надеясь в душе, что ее услышат.


Ничего не ответила Катерина Ивановна, только сплюнула в сторону и отчаянно махнула рукой.


- Так поехали со мной, Саш?


Александр поднял, наконец, голову и решительно сказал:


- Нет, мам! Хочу жить с чистой совестью.


Глаза его выражали твердую уверенность в своих словах. Все молча сидели за столом, и каждый думал о чем-то своем.


- Засиделась я, пойду, - сказала Вера Леонидовна. - Проводи, Саша.


В дверях она задержалась и приблизила лицо к сыну, но тот, не поцеловав ее и отведя взгляд, сказал:


- На Москву поезд только утром, - но переночевать не предложил, отвернулся и замолчал.


- Ты знал все обо мне? - спросила она сына.


- Нет. Бабушка про тебя такого никогда не говорила, сам услышал все это только сейчас, - ответил Саша.


- Гостиница там же?


- Да, там же, - ответил Саша. - Билетная касса на вокзале работает еще час.


Уже собираясь выйти из дома на улицу, она услышала тихие уверенные слова сына:


- Вера Леонидовна, вы больше не приезжайте к нам и писем не пишите!


Дверь за ней захлопнулась, она стояла к ней спиной и вдруг вспомнила слова отца, когда он приезжал к ней в Москву - те слова, что она услышала от него на лестничной клетке: "Нет у тебя, Вера, теперь ни отца, ни матери - забудь, гуляй и дальше". И тихим голосом проговорила:


"Так у меня теперь и сына нет!"


Вдруг опомнившись, она побежала покупать билет на утренний поезд в Москву.