# Хмурое утро

Андрей Викторович Белов

Даже в своей порочности жизнь может быть стабильна, проходить тихо, однообразно, налаживать устойчивые связи и знакомства. И жизнь, в пустую, и незаметно, проходит мимо человека, отодвигая от него последнюю надежду на хоть какой-то проблеск в судьбе. Жизнь может закончиться еще задолго до отведенного человеку срока, когда потеряно, то главное, что держало его внутренний стержень и не давало ему согнуться под обстоятельствами. Прозябание? Да! Но кто виноват, что судьба сложилась именно так, а не иначе? И может ли случайная встреча прервать этот замкнутый круг безысходности или убьет в нем последнюю надежду и последнюю любовь?

С утра было хмуро, сыро и холодно, хотя на календаре был июнь. Из открытого окна доносилась суетливая возня воробьев с чириканьем и хлопаньем крыльев: им было весело с приходом нового дня и пора было начинать заниматься ежедневными проблемами и ежедневными хлопотами. "Заразы! - ворчал Ефим на эту неугомонную братию и ворочался на кровати с боку на бок. - С четырех утра спать не дают, и что им неймется, ведь рано ж еще". Воробьи ничего этого не слышали, а если бы и услышали, то все равно не смогли бы понять человеческую утреннюю муку с тяжелого похмелья. Впрочем, из-за похмелья каждое утро для Ефима было хмурым.

"Алкоголизм... - вспомнил Ефим слова участкового врача. - И кто ее спрашивал? Ведь зашел в поликлинику в кои-то веки, и то потому, что в магазин смысла идти не было: пенсия кончилась, а до следующей ждать еще два дня. Хотел пожаловаться, что в боку болит, а тут на тебе - печень".

- А то будет еще хуже, - сказала врач.

"А так вечно, что ли, жить буду? - подумал Ефим, но милой девушке в белом халатике перечить не стал. - Кто знает, может, еще придется обратиться?"

Вообще-то, слово "алкоголизм" он слышал в свой адрес уже не раз, но каждый раз думал: "Ну какой же алкоголизм? Вот с утра еще не принимал, а не ломает. Хочется? - Да! Но не ломает же. Вот Серега, этажом выше, как не примет, так весь трясется, и что сказать хочет - не разберешь. А выпьет - так сразу человеческий облик принимает и говорит складно и даже толково".

Ефим умом-то понимал, что пить каждый день нельзя. Зараза эта прихватила его не сразу - постепенно, и не заметил, как спился. В молодости мог поддержать компанию, но среди друзей и знакомых считался малопьющим, а кто-то считал его и вообще трезвенником.

Да, спился, и в этом он себе признавался, а почему так произошло? Кто ж теперь разберет? Вроде поначалу и Маша, жена, не против была: надо, мол, мужику расслабиться после работы, ведь работал он по жизни не инженером каким-нибудь да не в костюмчике, а все физически да в робе: грузчиком, рабочим на стройке, шофером - да мало ли, все и не упомнишь. Так и втянулся Ефим - и сам не заметил. Заметила Маша, но поздно, и, в конце концов, подала на развод.

Познакомился он с Машей случайно, как это чаще всего и бывает, когда уж и думать о женитьбе перестал: по-мужицки он был силен, а вот детей иметь не мог - проверялся не раз. Думал взять с детьми и усыновить или удочерить ребенка, а то двух, но так и не повстречалась, что по душе да с детьми.

А тут вдруг, когда уж и думать о семье Ефим перестал, - Маша. Стоит себе такая тихая да скромненькая на платформе, электричку ждет да мороженное облизывает. И так потянуло Ефима прижаться, пригреться, успокоиться возле нее, что не стерпел он, подошел, заговорил, предложил проводить: ему, мол, до той же станции надобность. И пошло, закрутилось что-то между ними, обхватило их обоих какими-то нитями, и через два дня уж и пожениться решили. Боялся Ефим, что вскроется все о нем, да думал: "Ладно, хоть немного поживу как человек".

Свадьбу сыграли скромно: родни у Ефима не было, да и у Маши только тетка да дед, у которого и жила. А вскоре объявила Маша Ефиму, чтобы радовался: ребенка ждет. Ефим и не раздумывал - радовался. "Так подфартило, - думал он. - Что и не гадал. Так пусть будет мой!" Назвали Петей. Петр Ефимович - звучит! Нежданным было счастье его мужицкое.

Больше по сыну тосковал Ефим после развода, а не по Маше. Так тосковал, что вскоре в больницу попал, в кардиологию - но обошлось. Самый радостный день у Ефима был, когда зарплату выдавали. "Значит, сегодня алименты Маше на Петю перечислю", - уже с утра думал он. Да и прибавлял сверх того, сколько мог.

Жизнь Ефима только в сыне и была. Жил он теперь в другом городе. Писал письма Маше; она отвечала, подробно все, особенно о Пете, но просила самому Пете не писать: что надо, мол, она передаст сама. Ефим перечить не стал: они оба знали, что Петя не его родной сын. В письмах, когда упоминала Петю, всегда писала: "Твой сын..." Жалела она Ефима, знала, что пьет, да так ведь и не знала она, что детей у Ефима быть не могло. Одиннадцать лет прожили они вместе, а вроде, кроме этих одиннадцати лет, Ефиму и вспомнить было нечего, а ведь жизнь погоняла его по стране, да по стройкам, да по дорогам, да и женщин он повидал немало.

Так и жил Ефим памятью да, пожалуй, еще и... бутылкой.

"Да... Ж-и-и-знь".

Лежать уже не было смысла: к воробьям прибавился шум машин с улицы под окном, а, главное, голова просто раскалывалась, и лезли какие-то противные воспоминания о вчерашнем вечере. Воспоминания были не какие-то конкретные, а так, в общем. Пили сначала "Столичную", затем пиво, о чем-то спорили; Серега был, Славка, кто-то еще, кого-то провожали до дому. Пили на Славкину пенсию - больше ничего не помнил, и как дома в постели оказался - не помнил. Да и не старался Ефим вспоминать: все повторялось изо дня в день.

Ефим оделся и вышел из дома.

Как всегда, Ефим перед тем, как войти в магазин, закурил и, как всегда, задал себе вопрос: "Брать или нет?" Вид у него был настолько жалкий, пропитой в поношенных за долгие годы брюках и куртке, что прохожие не бросали ему мелочь только потому, что не было перед Ефимом куда бросить. Ефим мучился головной болью, отвратительной сухостью во рту, тяжестью в животе, курил, но каждый раз перед магазином задавал себе этот вопрос. И каждый раз искорка надежды вспыхивала где-то глубоко-глубоко: а вдруг именно сегодня все изменится, и пойдет он гулять в сквер, а потом в какой-нибудь музей или библиотеку, а потом будет дома смотреть телевизор и пить крепкий чай с печеньем? И каждый раз, помечтав, он переступал порог магазина, возвращаясь на путь истинного пьяницы.

- Как всегда, Ефим? - спросила продавщица.

Был он для всех просто Ефим, а не Ефим Семенович. Глядя на жалкий вид Ефима, никто даже подумать не мог прибавить к его имени еще и отчество. В магазине больше никого не было, и продавщица, зная ответ, облокотилась на прилавок и спокойно ждала, улыбаясь: насмотрелась она таких на этой работе. Ефиму вдруг вспомнилось, как улыбалась Маша и как смеялся Петя, идя между ними и держась за их руки. Неожиданно для себя Ефим ответил:

- Пачку "Примы" и бутылку "Ессентуков".

Сидя в сквере, он медленно курил сигарету за сигаретой. Ефим задумался о жизни: "Как было бы хорошо, если бы все вернуть назад, когда Петя маленький, а Маша часто смеялась, слушая его, Ефима". Он вспоминал и о том, что, когда Пете исполнилось восемнадцать, продолжал помогать им деньгами, пока работал, до самой пенсии. А как пенсия подошла, какая уж помощь? Самому бы концы с концами свести. Да и на пенсии о сыне не забывал: писал Маше, что если туго им придется, то поменяет свою однокомнатную на комнату. В том и смысл жизни ощущал, какой-никакой, а стержень в нем был: сын у него. Маша писала, что Петя окончил институт и сейчас работает в другом городе, так как у них, в захолустье, работу "днем с огнем..." Писала также, что все ладится у него, что уж начальник какой-то, но семьи пока нет: рано, считает. И так увидеть сына хотелось Ефиму, аж до тоски; и понимал Ефим, что таким он показаться не может. Оттого и не спрашивал у Маши адрес Пети. А увидеть все ж до того хотелось, что все бы отдал - увидеть и умереть.

Меж тем распогодилось, солнце припекало, и Ефим задремал на скамейке.

Очнулся он оттого, что сигарета, догорев, обожгла пальцы. Он попил "Ессентуки" из бутылки и закурил новую сигарету. "Хорошо, как на курорте, в санатории: Ессентуки, скамеечка, и спокойно на душе". До него доносились голоса редких прохожих.

По скверу, мимо скамейки, проходили три человека, что-то бурно обсуждая.

- Петр Ефимович, - услышал Ефим голос одного из них с угодливой, как показалось Ефиму, физиономией. Тот обращался к молодому мужчине среднего роста, шедшему посередине, явно начальнику. - Мы будем заключать договор?

- Надо еще поду...

- Петя! - вдруг вскрикнул Ефим, вскочив со скамейки.

Все трое от неожиданности остановились перед Ефимом и молча смотрели на него. Молчание затянулось и стало уже тягостным. Первым пришел в себя "угодливый". Видя, что начальник замялся и весь как-то сжался, угодливый, оглядев с удивлением Ефима с ног до головы, осторожно произнес:

- Вы обознались.

- Да как же? Петя, сынок! - произнес Ефим дрожащим голосом.

Ефим видел в глазах "начальника" родной взгляд и ждал, что вот-вот тот улыбнется, и они обнимутся - но тот молчал.

Пауза опять затянулась до неприличия, и, поскольку "начальник" по-прежнему продолжал молчать с растерянным видом, угодливый опять вмешался, обращаясь к Ефиму:

- Извините, как вас зовут?

Бутылка минералки вдруг опрокинулась на скамейке, и из нее стала выливаться вода. Ефим машинально повернулся, поднял бутылку и поставил ее рядом со скамейкой. За то время, что он это проделал, Ефим успел взглянуть на себя со стороны и осознать свой жалкий и пропитой вид...

- Семен, - тихо, разрывая себе душу, произнес Ефим.

- А наш-то, наш - Ефимович, папаша, - радостно произнес угодливый и добавил:

- Обознались, любезнейший.

- Пойдемте, пойдемте, - произнес третий, высокий, молчавший до того. - У нас еще дел невпроворот, а к двум часам мы уже должны быть на совещании.

Троица быстро удалялась.

"Вот и свиделись, Петя. Увидеть и умереть?!" - подумал Ефим, и до того ему стало жалко себя и... Петю - Петра Ефимовича, что хоть плачь.

Прохожие с жалостью смотрели на плачущего старика.

- Отец, случилось что? Пенсию украли? - спросил молодой парень, проходя мимо.

- Да нет... сына встретил.

- С радости, значит?

- Ага, с радости.

Опять заболело в боку, в груди что-то сжалось и не отпускало, утро снова стало хмурым.

Ефим обернулся, посмотрел через дорогу на магазин... и решительно сказал:

- Брать!