Белов Руслан Альбертович: другие произведения.

Вместо Смерти

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:

  Вот, к примеру, женщина, приятная здоровая,
   даже красивая, что для меня существенного
   значения не имеет, приходит с раком. И я ей
  говорю: "Уважаемая, для вас ничего не осталось
   в этом мире, кроме сливочного мороженого
  и темпераментного юноши. Еще 5-8 месяцев, и вы труп".
  А она в ответ: "Что вы такое говорите, доктор?
  У меня ведь муж и двое детей". Как будто это
  имеет какое-то отношение к делу. Я ей говорю:
  "Еbiteсь, милочка, пока не слишком поздно".
  А она через два дня вешается. При таком-то
  чудесном будущем. Чего людям, черт возьми, надо?
  
  "Петрусь", Лео Липский-Липшиц
  
  
  1.
  
  Скажу сразу - это довольно веселая история и закончится она неплохо, и все получат то, что хотели получить всю жизнь. Однако началась она хуже некуда, она началась, когда моложавый и симпатичный инженер-конструктор Василий Павлович Петров узнал, что рак его предстательной железы нехороший, и максимум через год он умрет. Умрет в расцвете сил, в отличие от сонма президентов множества стран, доживающих с этой болезнью до глубокой старости. Не скажу, что Василий Павлович весь почернел изнутри и скис снаружи. Отнюдь, он просто увидел воочию всех своих родных как на похоронной фотографии, и лица у них были несчастные или, по меньшей мере, расстроенные, как будто их лишили сладкого и отправили затем на кладбище или в крематорий. Постояв у широкого больничного окна, выходящего на осенний пруд, пахший тиной, он решил, что все в принципе нормально: жизнь прожита, желаний не осталось, кроме желания умереть как-то по-божески, то есть без острой боли и жалеющих глаз.
  
  Василий Павлович был крепкий мужчина. Жизнь много раз пыталась его свалить, и каждый раз неудачно. И вот, взялась снова.
  - Надо как-то от всего отвлечься, в конце концов, решил он как-то сопротивляться. - Отвлечься всего на год, и все кончится. А отвлечься можно, лишь занявшись чем-то интересным или важным. Чем? Написать книгу воспоминаний? Писать ученические акварели, научиться играть на фортепиано? Заняться изучением мудреной квантовой физики, понять, наконец, Шредингера, Эверетта с его параллельными мирами? Ежедневно отгадывать все кроссворды во всех газетах, страдая уже не от болезни, от не отгаданного слова? Уйти в свою болезнь, изучить ее в Интернете, в поисках спасительной лазейки или новейшего открытия в области терапии? Нет, все это либо скучно, либо глупо. Дохнуть, так дохнуть. Гм... А может, загулять, начать пить, курить, ходить на танцы? Ведь не старый еще, всего 55? Даже врачиха, уставшая от больных и собственной жизни, сказала: 'мужчина вы на загляденье, займитесь сексом, и 'жизнь пройдет, и жизнь пройдет, как ветерок по полю ржи'...
  
  Тут Василий Павлович вспомнил медсестру, симпатичную блондинку Аллочку. Ее высокую попу, стройные почти ноги, яркие кофточки, ее замысловатые духи и современные взгляды, вызывавшие воспоминания о томных сочинских вечерах, всегда высокие каблучки, компенсирующие рост ниже среднего, каблучки, за которые она постоянно получала замечания от заведующего отделением. Представил себя с ней на тесной медицинской кушетке. Поначалу такое развитие настоящего времени в чуждую ему пространственную плоскость показалось ему пошлым. Но не валяться же на кровати пристойно (высоконравственно, добропорядочно), уставившись в потолок или 'пролив между Средиземным морем и Атлантическим океаном?
  Василий Павлович подошел к зеркалу, посмотрел на себя то так, то эдак, отметил:
  - Совсем не старик, если поменять рубашку и выражение лица может и прокатить.
  
  Аллочка в тот день дежурила. После отбоя Василий Павлович, подошел к стойке и предложил отметить его день рождения. Получилось без запинки, ведь целый день готовился к выходу на сцену в роли завзятого ловеласа.
  - У вас день рождения в октябре, а теперь июнь, но пропадать же всему этому, - обозрела медсестра хозяйским взглядом дары Петрова, заждавшиеся пиршества в четырех пакетах. - Пойдемте-ка в сестринскую.
  На ней была алая кофточка и красивое белье. И, как всегда туфельки на высоких каблучках, в этот день фиолетово-лаковые.
  В сестринской они расположились за видавшим виды столом. По серым глазам Аллочки Василий Павлович догадывался, что она видит всю его финально-жизненную трагедию в зеркале истории болезни, и чисто по-женски пытается к ней хоть как-то привыкнуть, как привыкают к неизбывному больничному запаху, и ему помочь привыкнуть. Поев немного и выпив, они легли. Поначалу у Василия Павловича ничего не получалось, кроме воспоминаний о супруге Клавдии Осиповне. Чтобы отвлечь его, Аллочка принялась сплетничать. Пройдясь от главного врача до старшей медсестры, она вдруг приподнялась на кушетке, спросила озабоченно:
  - Я читала в анамнезе, вы когда-то работали следователем?
  - Немного, лет пять, потом пришлось уйти по состоянию здоровья...
  - Вас ранили?
  Василий Павлович вдруг осознал, что его более интересуют не вопросы Аллочки, но полное ее белокожее тело, ее свежие губки, пахшие весенним лугом, шелковый шорох аленького халатика, никак не желавшего пожелать на полу, пугающие касания его настороженного тела обнаженными грудями с небольшими сосками. Он считал себя в какой-то степени уже умершим, а эти, груди, пахшие чистотой, оживляли его странным своим теплом и женской властью. У него встал. Не ответив девушке на вопрос о ранении, Петров вплотную занялся любовью, и получилось сладко для обоих.
  Потом они утихли, имея в уме продолжить любовную встречу после некоторого перерыва. Аллочка, запахнула аленький халатик, спросила, водя пальчиком по шраму на груди Василия Павловича:
  - Это от пули?
  - Да, - Петров думал об алом халате медсестры. Он ревновал ее к тем, ради привлечения которых этот атрибут прелюдии был принесен в больницу.
  Аллочка вспомнила, почему затронула тему службы в следственных органах и его ранении.
  - Знаешь, в Москве и области что-то странное происходит. Пропадают смертельно больные люди. Ну, которым врачи белые тапочки прописали.
  Петров вспомнил, как, узнав о своей болезни, захотел уйти в тайгу подальше от жизни и умереть там, не видя людских глаз, особенно родственных, глаз которые смотрели с живой стороны существования на его, фактически мертвую сторону.
  - Что тут странного? И я бы исчез. Чтоб никого не мучить... Слава богу, еще, что не рак желудка, пищевода или гортани... - откуда-то неприятно запахло формалином и еще чем-то неживым, чем-то вроде заформалиненного в банке ребеночка с двумя головами и хвостом.
  - Нет, я не об этих, которые уходят в тайгу или из окон выбрасываются из-за боли и страшной действительности. Эти люди уходят, аккуратно собрав вещи, более того за ними приезжают - это видели знакомые, видела моя однокурсница Наташа. И потом они исчезают. Тебя, следователя, хоть и бывшего, это не интересует? Ты не хотел бы заняться этим, чтобы не думать о неприятных вещах?
  Василий Павлович не слушал, он вдруг вспомнил книгу Владимира Маканина - она была о старикашке, который волочился за молодыми охочими бабенками и был с ними яр, как награжденный грамотой молодой тракторист. Вспомнив, раззадорился, и Аллочке досталось по полной программе, она даже стала припоминать, когда у нее следующее дежурство.
  
  
  2.
  
  У Василия Павловича было два сопалатника, оба пенсионеры. Одного звали Владимир Павлович Берсеньев, другого Владимир Васильевич Веретенников. По скудности набора их ИО в отделении не переставали шутить, но жителям палаты было не до шуток. У вальяжного Владимира Павловича, красавца с голубыми глазами, большого любителя поесть и пропустить бутылочку 'строем по одному', вырезали половину ЖКТ, он готовился к выписке и пресной жизни без всякого там питья и вкусной, питательной пищи. По ночам он скрежетал зубами и плакал в подушку. Больше всего от судьбы досталось ничем не приметному (если не считать старческих пятен) восьмидесяти двух летнему Владимиру Васильевичу Веретенникову, крупнейшему в России специалисту в области ствольной артиллерии, профессору и дважды лауреату Государственной премии. Ему две недели назад удалили селезенку, желчный пузырь и половину поджелудочной железы, а намеднишняя операция на правом глазу оказалось такой же неудачной, как и на левом. Когда его привезли с последней операции и объяснили ситуацию, он до ночи лежал безмолвно, потом прошептал потолку:
  - Что же, жизнь закончена. Надо как-то по-тихому умереть...
  Сказав это, он поднялся, пошел в туалет на ощупь, по пути наткнулся на тумбочку Василия Павловича. От грохота сопалатники бедняги проснулись, уяснив ситуацию, понесли его на кровать, уложили, и тут Владимир Васильевич обильно описался. Павловичи принялись искать белье, чтобы переодеть его, но не нашли, как и дежурную медсестру. Впрочем, та скоро явилась, сонная и недовольная, серая лицом от постоянного недосыпа (кроме этой больницы, она работала и в другой - ей, незамужней, надо было 'одеваться', да и сын был оболтусом). Позевав, поменяла матрац и белье и, посоветовав позвонить насчет сменной одежды родственникам Павла Васильевича, удалилась по своим делам, то есть ушла ночевать в своей каморке, стены которой были облеплены ликами святых. Под ее халатом Василий Павлович углядел роскошный бюстгальтер, попахивавший духами 'Черная Орхидея' и вспомнил Аллочку: людские жизни шли к своим концам всеми возможными тропами, часто грешными, и потому без изображений путеводных святых мало кто обходился.
  
  Родственников у Владимира Васильевича Веретенников было много, однако дети и внуки жили в США, в самом Сан-Франциско, в Москве же обитала одна набожная сестра Анна, усердно посещавшая все молитвы и проповеди, и потому постоянно занятая для людей. Сообщив ей ситуацию, Павловичи уселись у кровати Веретенникова, и тут Василий Павлович обратил внимание, что правая нога Владимира Васильевича лежит как-то неестественно.
  - Да у него перелом головки бедра! - догадался Владимир Павлович и побежал искать дежурного врача. Была уже суббота, и тот нашелся нескоро. Спустя час врач отправил Владимира Васильевича на рентген, перелом головки подтвердился, причем владельцу ее единственный раз за текущий год повезло - перелом оказался хирургически несложным.
  Операцию везунчику сделали через три дня. К этому времени появилась сестра Анна со сменной одеждой, яблоками и подсохшими апельсинами. Еще она принесла лик какой-то святой; в тыльной части иконки в особых застекленных витринках находились кусочки смолы и еще что-то. Позже Аллочка, сказав, что это иконка святой Матроны московской, принесла клочок бумажки с молитвой, вот ее текст:
  
  'О блаженная мати Матроно, услыши и приими ныне нас, грешных, молящихся тебе, навыкшая во всем житии твоем приимати и выслушивати всех страждущих и скорбящих, с верою и надеждою к твоему заступлению и помощи прибегающих, скорое поможение и чудесное исцеление всем подавающи; да не оскудеет и ныне милосердие твое к нам, недостойным, мятущимся в многосуетнем мире сем и нигдеже обретающим утешения и сострадания в скорбех душевных и помощи в болезнех телесных: исцели болезни наша, избави от искушений и мучительства диавола, страстно воюющаго, помози донести житейский свой Крест, снести вся тяготы жития и не потеряти в нем образ Божий, веру до конца дней наших сохранити, упование и надежду на Бога крепкую имети и нелицемерную любовь к ближним; помози нам по отшествии из жития сего достигнути Царствия Небеснаго со всеми угодившими Богу, прославляюще милосердие и благость Отца Небеснаго, в Троице славимаго, Отца и Сына и Святаго Духа, во веки веков. Аминь'.
  
  Молитву с иконкой Петров сунул в карман и тут же забыл о ней.
  
  Спустя неделю Василия Павловича выписали с условием, что он приедет через месяц на повторное обследование и всякое такое. В фойе больницы он столкнулся с Аллочкой. Та, оглянувшись по сторонам, зашептала:
  - Веретенников исчез! Исчез слепой и хромой! Средь бела дня!
  - Как исчез? - удивился Василий Павлович, млея от воспоминаний о проведенном с девушкой времени.
  - В воскресенье. Один наш больной видел, как его без всяких там грубостей усаживали в дорогую легковую машину.
  - А в милицию вы заявляли?
  - Заявляли. Следователь приезжал, всех опросил, и получилось, что Владимир Васильевич Веретенников давно задумал покончить с жизнью, звонил кому-то, и кто-то слышал разговор, по которому выходило, что он нашел, то, что хотел, премного доволен и даже выпил по этому поводу.
  
  Василий Павлович размышлял об услышанном, пока ему не сообщили, что ПСА у него угрожающе увеличилось.
  
  *** Простатический специфический антиген (ПСА) - опухолевый маркёр, определение которого проводится в сыворотке крови, применяющийся для диагностики и наблюдения за течением рака простаты и аденомы простаты.
  
  
  3.
  
  Дома было тоскливо. На него смотрели, как на живой труп. Эти жалостливо-тоскливые взгляды убивали быстрее рака, они впрыскивали в него острое желание умереть скорее, скорее исчезнуть, чтобы никого не видеть и чтобы его, Василия Павловича, никто не видел. Чтобы хоть как-то забыть обо всем, он запирался в своей комнате, названивал старым знакомым, друзьям, сослуживцам, рассказывал им о своем счастливом пенсионерстве, о даче, о винограде, который в этом году обильно плодоносил. Однажды он позвонил какому-то Коляну, видимо, когда-то близкому другу. Слово за словом выяснилось, что этот Колян ныне Николай Егорович Копылов, генерал-майор полиции, бывший сослуживец и чуть ли не дальний родственник.
  Василий Павлович, не желая заканчивать разговора с бывшим первейшим другом, после обычных слов спросил его о пропаже из больниц и собственных квартир смертельно больных людей. Николай Егорович тут же выложил ему статистику по городу Москве, из которой следовало, что бесследно исчезают ничтожная часть смертельно больных, и эта ничтожная часть в 13,5 раз меньше количества бесследно исчезающих здоровых людей.
  Василий Павлович усомнился - в благодушном голосе Николая Егоровича отчетливо звучала служебная фальшь, изрядно подправленная укорительными нотками ('Ну зачем ты об этом! Если бы ты знал, как я занят'). Николай Егорович, застеснявшись этой фальши, сделал небольшую паузу для приведения чувств в нормальное состояние и сказал, что знает, что Василий Павлович серьезно болен, и потому, видимо, боится, что его похитят, чтобы безвременно разобрать в каком-то подвале на шашлыки, начинку для пирожков или просто органы. И потому устроит ему встречу с человеком, а именно полковником Иваном Арнольдовичем Андерсеном из Особого отдела, знающим об исчезновении больных более чем кто-либо, потому что именно этим он занимается в течение более чем двух лет.
  
  Встреча была назначена на следующий день. Василий Павлович всеми фибрами души почувствовал, что она коренным образом изменит оставшиеся десять месяцев его жизни.
  
  
  4.
  
  Встреча состоялась в узбекской подвальной забегаловке, и никого в ней, кроме них и бармена не было. Иван Арнольдович был коренаст и строен, его улыбчивое лицо привлекало внимание шрамом на левой скуле. Они уселись у стены с пыльным тусклым бра, заказали самсы и стали друг друга разглядывать. Через минуту такого разглядывания Василий Павлович, осел на стуле и знаком попросил принести пару пива. По эволюции выражения глаза Андерсена, он понял, что тот правды, скорее всего, не скажет, а станет рассказывать 'сказки'. Раковые больные щепетильностью не отличаются, и Петров сразу об этом заявил:
  - Решили мне ничего не рассказывать? Изучив мою физиономию?
  - Да я с самого начала не собирался вам докладывать служебные сведения. Они под грифом 'Секретно' или в лучшем случае 'ДСП'.
  - А что хотели рассказать? 'Принцессу на горошине'? Или 'Щелкунчика'?
  - Нет, конечно. Я просто хотел вам обрисовать ситуацию в интересующей вас области.
  - Рассказывайте.
  - Как вы понимаете, общество постоянно будоражат самоубийства смертельно больных наших сограждан. В иной месяц в Москве и ближнем Подмосковье из окон выбрасывается по десятку и более человек. К узакониванию эвтаназии наше общество не готово ни морально, ни юридически...
  - Ну, юридически - это понятно, но почему морально не готово?
  - Потому что по нашим сведениям десятки смертельно больных граждан лишают жизни ближайшие родственники, в Интернете полно сайтов, на которых подробно описывается, как простейшими способами - хотя бы с помощью аспирина - отправить на тот свет постоянно описывающихся и обделывающихся дедушек и бабушек. Конечно же, вы знаете из прессы и телевидения о медсестрах Запада, которые лишали жизни десятки тяжело больных и престарелых своих пациентов. И многое из них, уверен, делали это из своего рода сострадания...
  Василий Павлович вспомнил своего прадедушку, в старости страдавшего недержанием мочи (ни одной раны не получил на войне, а удар немецкого сапога в рукопашной схватке разбил ему простату). Последние годы прабабушка стелила ему в сенях, памперсов тогда не было. И терпеливо дожидалась смерти мужа, чтобы зажить, наконец, спокойно, без этого всепроникающего запаха мочи.
  - Впрочем, мы несколько отклонились от нашей темы, - посмотрел Андерсен на часы. - Скажу вам все, что могу сказать, но только потому, что Николай Егорович - ваш и мой друг. В Москве существует некая тайная гуманистическая группа, которая пытается каким-то образом скрасить последние дни и месяцы смертельно больных людей. Их накачивают легкими наркотиками, приводят им женщин, возят в путешествия с восхождениями и рафтингом, охотой и рыбалкой. Короче, все, что хотите за ваши деньги, все, включая опасности и щекотание нервов. Кстати, берут они строго по тарифу, квартир, машин, дач на себя не переписывают, в общем, типичные юные пионеры-филантропы.
  - И потому власти не очень-то за ними приглядывают?
  - Да, не очень. Потому что они ставят себе целью не наживу либо получение неэтичных удовольствий. Возможно, они сами на вас выйдут, и тогда занятия у вас пойдут косяком, хоть отбавляй - засмеялся полковник.
  
  Тут принесли пива и самсы. Самса была великолепная. Они посидели еще около часа, по-дружески беседуя о футболе, курсе доллара и зарубежной политике.
  Расставшись с полковником, Василий Павлович некоторое время думал, нужны ли ему перед смертью проститутки, путешествия, охота и рыбалка, опасности и щекотание нервов. Придя к мнению, что не очень, надолго загрустил.
  
  5.
  
  Через две недели лечащий врач сказал Петрову, что через пару-тройку месяцев ему, возможно, придется сделать медикаментозную или хирургическую кастрацию. Это означало, что в скором времени рак его предстательной железы перейдет к активному метастазированию. Что это известие сделало с Василием Павловичем, невозможно описать. Фактически он умер, услышав это. Явившись домой, сразу понял, что домашние все уже знают. В глазах выживающего из ума отца светилось торжество: - Я переживу тебя, переживу!
  Остальные отводили глаза - слез уже давно не было, одна смертельная жалость. Ближе к вечеру позвонила Анна, сестра Веретенникова.
  - Владимир Васильевич умер, - сказала она усталым голосом. - Не могли бы вы поприсутствовать на похоронах, а то мало народу набирается, неудобно как-то, ведь известный был человек...
  - Отчего он скончался? - без обиняков спросил Василий Павлович.
  - Он погиб. Господи, что я говорю! У него случился обширный инфаркт. Так вы будете?
  - Да, непременно. И примите мои соболезнования...
  Анна сообщила, по какому адресу состоится прощание с покойным, в какое время и положила трубку, не сумев сделать это с первого раза.
  
  Иногда бывает, какое-то слово, взгляд, что-то несущественное выскочит не предусмотренным воробьем на божий свет, и ты уже не веришь ничему выстроенному капитальной мыслью. Так и Петров сразу не поверил, что Владимир Васильевич умер от инфаркта, но неколебимо уверовал, что он погиб. Тут же ему вспомнился рассказ Андерсена, - кто же его, Арнольдовича, Ваней назвал? А фамилия - Андерсен! Точно он сказочник, придумал загадочную подпольную организацию, бескорыстно скрашивающую последний путь больных, приговоренных жизнью к несвоевременной гибели.
  От этих мыслей пришло желание увидеть тело Веретенникова - оно сейчас должно быть в морге. Пообедав в одиночестве, он поехал по адресу, найденному в Интернете. Поехал, не сомневаясь в успехе, потому что в морге, в котором Владимир Васильевич сохранялся от тлена, по-прежнему служил его давний знакомый, неоднократно оказывавший ему разного рода услуги в пору работы Петрова в уголовном розыске.
  
  Евгений Борисович, предупрежденный телефонным звонком, не сразу узнал Василия Павловича, а, узнав, обрадовался, как ребенок. Они дружески обнялись, будто и не прошло десятков лет с момента их последней встречи в этот же самом подвале.
  
  Василий Павлович частенько удивлялся отношению к нему знакомых и друзей, особенно тех, с которыми он долгие годы не виделся. Все они, особенно женщины, относились к нему с теплой доброжелательностью, хотя сам Василий Павлович никогда не считал себя 'душкой', ни перед кем не лебезил, как и не давал спуску, не был модником и таким уж общительным. Он пытался найти этому факту объяснения, но они получались какими-то жестяными или целлулоидными, и поверить им он не мог. Единственно на что Василий Павлович мог согласиться, так на то, что, видимо, к нему от покойной ныне маменьки перешел располагающий незлобивый взгляд.
  
  ...Обрисовав Евгению Борисовичу современное свое житье, страхи, сомнения, Петров без обиняков попросил дать ему возможность осмотреть тело покойного Веретенникова. Ахмед Борисович некоторое время размышлял, с меняющимися чувствами поглядывая на друга или меняя местами лежавшие на столе инструменты, записные книжки, ручки, затем сказал:
  - Хорошо. Но только меня здесь не было, тебя здесь не было, этого скальпеля здесь не было, и Веретенникова здесь не было. Идет?
  - Идет! - согласился Василий Павлович, не представлявший, что принесет ему предстающая встреча с бывшим знакомым по больничной палате.
  
  Тело Владимира Васильевич желтело поджаро. Лицо его выглядело довольным, даже счастливым. Три осколочных ранения никак не могли этому поспособствовать.
  - Что заключил патологоанатом? - спросил Петров, рассматривая небрежный шов, пересекавший тело Веретенникова от горла до паха.
  - В его возрасте людей не вскрывают, - зевнул Евгений Борисович. - А в заключении стоит обширный инфаркт.
  - Ты еще что-то хочешь сказать, - пристально посмотрел Василий Павлович в глаза хирурга мертвых.
  - Не сказать, а показать.
  
  Они прошли в кабинет Евгения Борисовича; усевшись на свое место и усадив гостя напротив, тот открыл сейф, вынул бутылку коньяку, сказал про него: - Это потом, - открыл ключом трейзер, вытащил тряпицу, в которой что-то звякало и, расположив на столе, ее развернул.
  В тряпице были снарядные осколки.
  - Сын, он в Афгане полковым врачом служил, говорит, что они, скорее всего от 'Града'.
  - Интересные шляпки носила буржуазия, - только и мог сказать Петров. Никто и никогда не смог бы поверить в то, что слепой восьмидесяти двух летний старик с удаленными селезенкой, желчным пузырем, не вполне залеченным переломом шейки бедра и половиной поджелудочной железы, окончил свой жизненный путь в сражении с использованием установок 'Град'.
  - Может, на артиллерийский полигон пробрался, и его - того? - задумался вслух Василий Павлович.
  - Он насквозь пропитан пороховыми газами, он в пятом или шестом своем сражении погиб, - сказал Евгений Борисович, разливая коньяк. - Понятно, где...
  Они, думая о своем и общем выпили, закусили шоколадом, затем дружескими глазами уставились друг на друга.
  - Ты что так смотришь? - спросил Василий Павлович.
  - Так же, как и ты смотрю. Это же так здорово сдохнуть на волейбольной площадке, охотясь на большую белую рыбу или просто в бою... Оставь-ка мне телефончик, а? Может, и мне 'Град' понадобится на старость лет...
  - Не надо об этом. Живи, пока живется, - ответил Василий Павлович и указал глазами на бутылку коньяка, нетерпеливо их ждавшую.
  
  
  6.
  В назначенное время он был на кладбище. Владимир Васильевич Веретенников выглядел в гробу как счастливый лауреат Государственных премий, профессор, воспитавший 13 кандидатов наук и 5 докторов. Он был румян и счастлив, и родственники, поналетевшие из США и прочих Европ, не могли им нарадоваться. Если он такой румяный, значит, их молитвы достигали ушей Всевышнего, и Тот заботился об их отце и дедушке, не давал ему страдать и переносить крайнее в одиночестве...
  Бравый вид Владимира Васильевича поднял настроение Петрова. Как говаривал Зигмунд Фрейд, смерть ваших родственников, знакомых и вообще людей, это жизнь еще живущих, и Василий Павлович, радовался, что пока жив, радовался, что обогнал Веретенникова, на данном отрезке обогнал. Обогнал, хотя Владимир Васильевич прожил пока в общем счете на 30 лет больше, а ему, Василию Павловичу, предстоит химическая либо хирургическая кастрация.
  
  На удивление Ани и Василия Павловича на церемонии народу собралось много, и некоторые были в камуфляже.
  - Его сослуживцы! - догадался Петров, и стал высматривать среди них человека, который расскажет ему все. Он нашел его. Подошел со своим располагающим видом к пареньку лет двадцати или чуть больше, сказал:
  - Этот Владимира Васильевича Веретенников был мой товарищ, мы были близки тридцать лет.
  Паренек посмотрел на Петрова и сказал с малороссийским акцентом:
  - А я знал его всего неделю... Но, уверен, что знаю его лучше вас, его жены, американских детей и внуков, - посмотрел на последних с неприязнью.
  - Так близко можно узнать человека только на войне. Пойдемте в чебуречную, когда это кончится.
  - Пойдемте. Только вы мне покажете потом, где Курский вокзал?
  - Покажу и провожу. Вы знаете, что перед отъездом Владимир Васильевич сломал себе в туалете головку бедра? Как же он воевал?
  - Как никто.
  
  Засели они в 'Советской' чебуречной на Тишинке. Выпили по сто водки, поели чебуреков.
  Парень, его звали Володя, опьянел быстро, и стал рассказывать без принуждения:
  - Когда его привезли, слепого, беспомощного, он сразу потребовал свою дальнобойную пушку, ну, за которую Госпремию получил. Ну, поискали на складах, нашли, привезли. Это было кино! Он сразу прозрел типа. Ему с нею и зенки были не нужны, так ее знал. Ощупал, обнюхал, сказал, что надо с нею сделать, потом отволокли его к командиру, чтоб он расчет себе вытребовать. Ну, чтоб его и снаряды кто-то носил. Командир смотрит на него, в затылке чешет. Людей мало, пушек нет, а этот полупокойник их требует. Но дал. Даже двух ведер краски хаки не пожалел, чтоб новенькой выглядела. И потом началось! Зарядят ему пушку, координаты дадут, а он потом пушкины штучки вслепую крутит, потом бабах! Бабах! Бабах! И батареи их нету. Неделю он их с землей ровнял, пока на той стороне специалист не появился. Русак, не американский, да такой, что стал снарядики свои рядом ложить, и сразу у нас двухсотые с трехсотыми пошли.
  - Что-то знакомое, не разберу еще, - говорил нам Владимир Васильевич. - Петро что ли, Кравчук? Мы с ним до самого Берлина шли. Злой был, противотанковое ружье с собой возил, хотя их к тому времени сняли с вооружения. И после ужина шел в окопы, фрицев стрелять, весело ему было, нравилось, как противотанковая пуля фашиста надвое рубила. А может Дмитро, то есть Дмитрий Бондаренко, мы с ним эту пушку ладили? А сколько раз друг друга на фронтовых испытаниях спасли? Сколько раз считали, ни разу не сходилось...
  Так и не угадал он. Но точно был уверен, что против него стояли Петро или Дмитро, стояли с охранением из свидомых. Они, то есть один из них, точно понял, кто супротив стоит, ведь они не только пушки строили, но и тактику и стратегию артиллерийского боя разрабатывали. В общем, не знаю, как, но не стали они в командира своего стрелять, а дали себя загубить вместе с охранением. Это я так считаю. А Владимира Васильевича убили тупо. Подогнали бандеровцы несколько 'Градов' и лупанули в одно место. Перед отправкой в Москву Владимира Васильевича прибрали, осколки вынули и тому подобное. А мне от них выговор потом - я осколки эти в гроб положил, для супруги и детей его сволочных, а меня за это домой отправили.
  Володя быстро опьянел, хотя и ел много. Петров ему искренне завидовал - сам он уже не мог так много есть и напиваться. Узнав, что у Володи все есть, включая любящую жену и детей, и что помощи ему не требуется никакой, он посадил его в такси, и остался один. Ему надо было побыть одному, чтобы все понять или, по-крайней мере, составить удобоваримую картину мира, в котором он вдруг очутился, послушав очевидца.
  
  
  7.
  
  Он шел по московским весенним бульварам весь в компоте из химической кастрации, буйной не по времени зелени, стройных фигурок девушек, видя перед собой довольное лицо Владимира Васильевича Веретенникова. Он знал: все, что он видит и наблюдает - это жизнь, никем не нарисованная и не поставленная, не выдуманная, а натуральная, и другой жизни нет, даже на другом конце света. Нет жизни без Вани Андерсена, Веретенникова и той медсестры в роскошном бюстгальтере, пахнувшем цветущей женщиной. Нет жизни без той женщины с клюкой и серым лицом. Нет жизни без больных раком желудка, без кровоизлияний в мозг, аневризм, инфарктов, ампутаций кишечника. Ему абсолютно не на что было жаловаться, у него все в жизни было, кроме злостной болезни и боли умирания, он везде побывал, его трудно было чем-нибудь удивить. Все было бы просто замечательно, если бы не эти последние месяцы жизни и объявленный срок, глаза родных, мечтающих об освобождении от напасти. Восьмидесятилетние люди живут хорошо, некоторые даже прекрасно, и потому живут прекрасно, потому что на свете полно девяностолетних людей и девяносто пятилетних, и даже столетних. Они живут хорошо, потому что срок им не объявлен, у них нет рака, лишь давление и храп, способный остановить дыхание. А у него срок. Его надо протянуть... Протянуть... Прожить. Не видеть воочию, как его вещи выносят на свалку. Этот любимый костюм, другую одежду, матрас, который так долго подбирался, потому что от других болела спина. А эти люди из 'Тайной группы' предлагают ему не протянуть этот срок, а пробежать на одном вздохе...
  А что? Что лучше? Побежать по минному полю или пройти по нему? Ползти, опасаясь каждой кочки? А война, которая ему предложили? Люди все равно воюют и будут воевать всегда, воевать добровольно. Будут воевать душевнобольные люди, люди, не умеющие жить мирно, люди с закрученными мозгами, люди, охваченные всяческими маниями и навязанными мнениями. И вообще, войны, без сомнения, являются жизненно необходимыми всем бывшим и будущим цивилизациям. Они нужны не только людям, жаждущим адреналина и подвигов, лишним людям, подспудно жаждущим смерти, но также президентам и тайным корифеям, играющим в шахматы из человеков, у одного из которых позавчера родился сын, у другого умер отец или вышла замуж дочь. Но вряд ли они смогли бы играть, если природа человека не была замешана на войне, на соперничестве. Если бы природа государств не была замешена на смерти и страхе смерти, не держалась на них. А он, инженер-конструктор Василий Павлович Петров, почему решил поиграть в 'волнушку'? Да потому что освобождение от болезни и ее последствий может придти к нему не через восемь месяцев, а в любой из двухсот сорока с лишним дней игры. Игры со смертью. То есть воюющий смертельно больной человек уподобляется человеку, который может и прожить еще десятки лет, а может не сегодня-завтра попасть под колеса пьяного водителя. Короче, ему предложили вместо смерти Игру, ему предложили стать гладиатором, который может не только умереть, но и поиграть в жизнь, борясь не только за себя, но и за других людей. Который может еще ощутить жизнь, как никто другой в мирном быту.
  Василия Павловичу представилось, что его выводят на арену с тиграми, и тысячи людей будут болеть за его победу, потому что тысячи людей боятся тигров и смертельных болезней. Его выведут на схватку со смертью, и он победит ее, потому что Смерть убивается только бесстрашием. Значит, смерть можно победить. Мир, конечно, останется прежним, но он, Василий Павлович, станет другим, это несомненно. Он попадет в другое окружение, что немаловажно, потому что на него престанут смотреть сострадающими глазами. То есть попадет в другой мир, в параллельную действительность, совсем в другую действительность, а в других действительностях кот Шредингера может и не сдохнуть в газовой своей камере...
  Василий Павлович засмеялся. Последнюю мысль ему навеял кот, самозабвенно чесавший яйца под гранитной тумбой, тощий, но совершенно счастливый городской кот.
   - И тысячу котов не сделают из квантовой шутки профессора Шредингера физической истины, - подумал Василий Павлович, продолжив свой путь в неизведанное.
  
  *** Мысленный эксперимент физика-теоретика Шредингера. Вот его смысл и содержание: берется кот в ящике. Туда же помещается колба с ядовитым газом, радиоактивный атом и счетчик Гейгера. Радиоактивный атом может распасться в любой момент, а может не распасться. Если он распадется, счетчик засечет радиацию, нехитрый механизм разобьет колбу с газом, и наш кот погибнет. Если нет - кот останется жив. Теперь закрываем ящик. С этого момента с точки зрения квантовой механики наш атом находится в состоянии неопределенности - он может распасться с вероятностью 50% и не распасться с той же вероятностью. До того, как мы откроем ящик и заглянем туда (произведем наблюдение), он будет находиться в обоих состояниях сразу (с точки зрения квантовой механики). А поскольку судьба кота напрямую зависит от состояния этого атома, выходит, что кот тоже буквально жив и мертв одновременно. Идею кота использовали, чтобы 'доказать' существование Бога как сверхразума, непрерывным своим наблюдением делающего возможным само наше существование.
  
  Петров решил звонить Андерсену с просьбой отправить его на Ближний Восток. Это решение пришло к нему у гроба Владимира Васильевича. Лишь увидев умиротворенное мертвое его лицо, он почувствовал, что жизнь его, жизнь Василия Павловича Петрова изменилась, и изменилась в лучшую сторону. То есть, лапидарно выражаясь, смерть Владимира Васильевича сделала его счастливым.
  А ведь сделала!
  Домой он пришел веселый, такой веселый, что отец решил, что сын передумал умирать прежде него, расстроился и принялся кашлять на всю огромную свою квартиру.
  
  Вечером Василий Павлович позвонил Андерсену и сказал, что хотел бы как можно раньше встретиться с ним, чтобы договориться о немедленной командировке на Ближний Восток.
  
  
  8.
  
  Они встретились в том же узбекском ресторанчике и взяли по пиву и две самсы. Хозяин ресторанчика потер руки, сочтя, что обрел постоянных клиентов, и приказал повару состряпать кушанье, да такое, чтобы Самарканд развалился от стыда в глинобитно-кирпичную кучу.
  Пока готовилась в тандыре среднеазиатские пирожки, Андерсен пытливо допросил Василия Павловича с тем, чтобы узнать, как он догадался о направлении деятельности 'Тайной группы'. Василий Павлович рассказал ему о пареньке в камуфляже, утаив его имя.
  - Когда-нибудь мы обидно проколемся... - грустно улыбнулся на это Андерсен.
  - Сомневаюсь в этом, - сказал Василий Павлович. - Вы нужны обществу, как нужны ему всяческие маргиналы, фашисты например.
  - Фашисты?
  - Ну да, фашисты, наши русские фашисты. Они ведь всегда сделают работу, которая может скомпрометировать полицию или армейские подразделения. Помните, как они жестоко избили английских футбольных болельщиков перед встречей Россия - Англия? Ну, в той, в которой Павлюченко забил два гола? Так избили, что английские футболисты струсили до мозга печенок и играли, как Босния с Герцеговиной.
  - В чем-то вы правы. По-крайней мере мы знаем, что наши ЧВК никогда не потревожит ни одна государственная структура.
  - А они знают о вас?
  - Кто 'они'?
  - Государственные структуры?
  - Не знают и не хотят знать, - рассмеялся Андерсен, чокаясь с Василием Павловичем. - Так, значит, вы решили на Ближний Восток, почему не на Донбасс?
  - Мать у меня украинка, отец - русский, не хочу розни в своей семье.
  - А куда на Ближний Восток? - пытливо посмотрел Андерсен.
  - А что, можно и в ИГИЛ?.. - Василий Павлович внутренне скукожился. Неужели они набирают и в пилоты 9/11?!!
  - Нет, в пилоты-смертники мы не берем. У нас - патриотическая организация. У ИГИЛ свои вербовочные кадры, весьма успешно работающие.
  - Понятно. Вы мне обещаете просто смерть, а они сулят своим наемникам рай.
  - Смерть, рай - все эти категории живыми людьми остаются до поры, до времени неизведанными.
  - Моя военная специальность - разведчик, снайпер - покивав, сказал Петров.
  - Тогда мы отправим вас в наше соответствующее сирийское подразделение. А это вам на дорожку
  Передав Петрову объемистую барсетку, Андерсен сказал, что красные таблетки новобранцу надо принимать каждые двенадцать часов.
  - Когда я уезжаю?
  - Ровно через неделю полетите в Тартус, русскую базу в Сирии.
  - Здорово! - обрадовался Петров.
  - Теперь перейдем к джентльменскому отъему денег. Все это приключение, обещающее стать замечательным, обойдется вам в 340 000 российских рублей. Потянете или занять? - посмотрел Андерсен внимательно в застывшие глаза собеседника и добавил:
  - Извините, конечно, но бесплатные услуги, как правило, фиктивные или дают совсем не то, что ожидалось...
  Петров, ошеломленный, не мог говорить. Похоронных денег у него было ровно 350 000. Они хотят у него взять его похоронные деньги, деньги, приготовленные на похороны и поминки, они хотят взять эти деньги, чтобы похоронить его с помпой под грохот бомб и артиллерийских орудий... Они все знают. Все. Даже сколько денег у него лежит под газеткой в нижнем ящике письменного стола. А все может знать лишь организация, охватывающая все, охватывающая землю и небо, организация, черт чем занимающаяся...
  - У меня есть такие деньги, - сглотнул слюну Петров. - Могу отдать их хоть завтра.
  - Отдадите на аэродроме, - сказал вальяжно Андерсен. Рассказав потом Василию Павловичу все, что тот должен был знать, полковник предложил забить на все и повеселиться. Щелкнув пальцем бармену, он заказал бармену песню 'Любе' 'Не валяй дурака, Америка' и пару бутылок лучшего шампанского. Когда шипучее принесли, а у дальнего столика уселись две интерьерные девушки, он постучал по часам и сказал Петрову:
  - Шесть часов, пора глотать таблетку, причем запивать шампанским рекомендуется!
  Василий Павлович проглотил голубую таблетку, запил брютом, и понеслась мазута по кочкам! Он выздоровел!
  
  
  9.
  
  Утром Петрову позвонил лечащий врач. Сказал, что курсы лучевой терапии начнутся с завтрашнего дня, и посоветовал отнестись к лечению серьезнее и не пропускать визитов к врачам. Василий Павлович поблагодарил его. Положив трубку, подошел к окну посмотреть на город. Он был не таким, как вчера, он не бубнил, что трамваи будут ходить всегда, всегда будет вставать солнце, и стройные девушки всегда будут делать все возможное, чтобы на них обращали внимание мужчины, всё будет всегда, а его, Василия Павловича не будет. Ему плевать было на трамваи и девушек! Он заблаговременно освободит жилую свою площадь. Постель, на которой он должен был умереть, он сам вынесет на свалку вместе с одеждой и книгами, которые теперь никто не читает. Город теперь говорил ему совсем другое, он говорил, что он - всего лишь оболочка, истертая суперобложка прошлой жизни Василия Павловича Петрова, оболочка, находясь в которой он жил, но в принципе-то так и ничего не сделал и не добился...
  - Да, меня уважали, я достиг больше многих людей, - думал Василий Павлович, - но, никогда не знал женской привязанности, отчаянной страсти, никогда не делал ошибок... И женился на женщине, которую не любил, но которая была одной из лучших женщин в организации, в которой я работал. А мечтал ведь всю жизнь о другой. Мечтал о женщине, которая моментом отнимет все - добропорядочность, деньги, положение, покой и порядок. И вот, грядет другая жизнь. Жизнь, в которой время измеряется не днями, а минутами. Жизнь, в которой стреляющий в тебя человек есть великодушный избавитель от этих твоих сволочных метастаз, грызущих твой здоровый еще, в сущности, организм.
   Тут Василий Павлович озадачился мыслью, змеею вползшей в голову:
   - Но ведь мне придется убивать! Придется стрелять, превращая пули в таблетки, подобно морфию помогающие забыть о болезни. Ну и что! И противники будут стрелять, стараясь убить его, не зная совершенно, что он просто болен болезнью, погано, долго, постыдно и больно убивающую его. А он будет стрелять в людей, отправляя их в долгожданный рай, в котором они смогут лицезреть Господа, в рай с прекрасными гуриями, рай, который, несомненно, для них существует и является целью всей жизни.
  - Надо будет еще подумать об этом, - решил Петров, понимая, что съезжает юзом в злорадно чавкающее болото. - Я ведь не верю в потусторонний мир и потому никого отправить туда не могу.
  
  Надо сказать, что теперь со всеми своими метастазами Василий Павлович чувствовал себя если не великолепно, то почти так, как до болезни.
  - Это таблетки Андерсена, - сказал он себе, вдруг посмотрев на фото своей жены Клавдии Осиповны, висевшее на стене. Желание, отсутствовавшее полгода, тут же охватило его, он пошел к ее комнате, осторожно вошел. Она спала. Он осторожно овладел ею. Клавдия, с начала его болезни выпивавшая на ночь чуть ли не половину пузырька корвалола, не сопротивлялась. Петров убыстрил свои движения, когда же она прошептала:
   - Владик, Владик, Вася нас услышат, - хмыкнул.
  Владислав Константинович был их сосед. Значит, он Петров не бросит свою супругу на произвол судьбы, а оставит надежному человеку, неплохо, кстати, зарабатывающему.
  С восторгом кончив, как в милую любовницу, он осторожно оставил спальню супруги. Итак, с ней все ясно. С восьмидесятилетним отцом, ревновавшим его к жизни, тоже. Теперь осталось разобраться ментально с детьми Дочке - 30, сыну - 25. А что с ними разбираться? Приходят, как и раньше, раз в два месяца, и то по убедительному приглашению. Причем, как правило, опаздывают к назначенному часу. Говоришь им в три, приходят в шесть, вечно недовольные, что пришлось переться на другой конец города...
  - Наверное, я в этом виноват, что они меня не любят, - подумал Петров. - Я просто не смог их заинтересовать своей собственной персоной. Или просто не нужен им теперь, потому как сделал из них эгоистов. Я с детства приучал их быть самостоятельными, приучал решать самим свои проблемы, идти своим путем. Умные родители делают своих детей беспомощными, такими, что и в тридцать лет они не могут обойтись без маменьки и папеньки. Глупые делают детей самостоятельными.
  - Значит, - подвел итог Петров, - я ничего никому не должен, и они мне не должны... Не должны... Если бы сын сейчас подошел и просто сказал: - Папа, помнишь, как мы делали самолет? - А дочь сказала: - Мама говорила, что я выросла у тебя на шее. И у тебя от этого даже позвонки слиплись. Это правда?
  Нет, они этого не скажут. Потому ты работал, зарабатывал, устраивал им приличную жизнь, не думая получить что-нибудь взамен. А воспитывала их мать, не любящая сюсюканий, и вообще, мало что любящая кроме Донцовой и неспешных прогулок после службы, мать, с удовольствием соглашавшаяся на внеурочную работу и командировки и потому нанимавшая детям няньку.
  Петров заплакал. Ну, не заплакал, но глаза у него повлажнели. Чтобы это прекратить, чтобы не додуматься до того, что дети никогда ему теплых слов не скажут, потому что таковых у них просто нет, он подумал, почему засмеялся, когда жена назвала его Владиком? Почему он засмеялся, не расстроился, когда узнал, что жена ему изменяет? Перекрутив мысль в мозгу, Петров рассмотрел внимательно получившийся фарш, и понял, что он давно уже в Сирии. А они тут пустили крепкие корни, и потому будут жить без него как всегда: если не счастливо, то просто по-человечески.
  
  После этих жизненных движений мозга и души, Петров решил заняться делом, то есть изучить все современные изменения в деятельности диверсионно-разведовательных групп и снайперском искусстве. Все время до отлета в Сирию, он сидел в Интернете, встречался с людьми, знакомился в кабинетах с винтовками ведущих стран-производителей и новейшими тактиками снайперских дуэлей.
  
  Через пару дней, утром он снова повеселился. За завтраком смятенная Клавдия Осиповна то и дело что-то искала в его глазах. Василий Павлович понял, что ночью ее посещал сосед Владислав Константинович, они общались, в результате им стало ясно, что связь их вскрылась ("Так это не ты третьего дня приходил?!!"). Петров жене улыбнулся и заговорщицки подмигнул.
  
  ...Таблетки действовали отменно, однако ночи проходили как в могиле - без мыслей и снов. Видимо, химия экономила на сне, и утром все суетное забывалось. Забывались во сне клетки-черви, деловито поедавшие его тело, забывалось особое чувство замогильного бездушия, забывалась земля, мягко, но настойчиво давившая сверху, забывалось все. Лишь одно он чувствовал, он чувствовал, что выше могилы есть чудесный мир, полный неожиданностей.
  Однажды вечером, когда все уже спали, Василий Павлович собрал свои носильные вещи, скатал постель и, выбросив их на ближайшей свалке, с одним рюкзачком поехал к аэропорту. Он чувствовал себя уже не простым человеком, но воином, и посмеялся над этим: - Аника-воин
  
  
  10.
  
  На аэродроме ему дали рюкзак со снаряжением, снайперскую винтовку так непохожую на СВД, переодели в песочного цвета форму. Винтовка легла в руки дружески, и Василий Павлович, подумал, что легко с ней сладит.
  В Сирии, на базе, его встретила некая Катя, миловидная крашеная блондинка, чем-то похожая на польскую актрису Полу Раксу, которая нравилась семнадцатилетнему Петрову. Он решил, что ей лет сорок или даже меньше.
  - В вас невозможно не влюбиться, - оглядев ее, не смог не сказать Василий Павлович, решивший до смерти говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Он побаивался женщины, казалось, созданной не для него (как Пола Ракса), но для другой какой-то жизни, в которой он мог бы быть разве что разносчиком воды. Как Алладин из известной сказки.
  - Таких слов я не слышала лет... много лет, - пристально взглянув, сказала Катя, голос ее был с едва заметной хрипотцой.
  - А я много лет ничего подобного не говорил... - признался он, чуточку краснея.
  - Судя по всему, вы замечательно себя чувствуете в этом... в этом климате?
  - Да, - подумал Василий Павлович о чудодейственных таблетках Андерсена.
  - Знаете, что я вам скажу, чтобы вы меня до конца понимали... - тут на улице что-то пустое и медное с грохотом упало на асфальт, как бы возвещая начало следующего акта жизни.
  - Что? - не отреагировала на звук Катя. - Я знаю, что вам понравилась, и знаю, что вы принимаете таблетки. А чтобы вы меня понимали, скажу, что это я напросилась вас встретить. У вас такой взгляд...
  - Какой? - с неприязнью спросил Василий Павлович. Он не любил быть в центре внимания.
  - Интеллигентный и в то же время прямой, как у боксера. Вас можно читать. Как Чехова.
  - Что ж, - можете меня полистать, - сказал Василий Павлович. - Но заранее скажу, что я не Чехов, а Василий Павлович. И вряд ли Чехову понравилось бы имя 'Вася'...
  - Впрочем, мы говорим чепуху невпопад. Вряд ли вы станете это отрицать.
  - Не буду, - у Петрова загорелись уши. Он не любил своего имени, считая его простецким.
  - И давайте жить проще, нам немного осталось, - сказала, с интересом разглядывая будущего любовника.
  - Давайте, - подумал Василий Павлович о своей комнатушке в Тартусе. 'Такую женщину в нее не пригласишь'.
  - В таком случае прямо сейчас мы поедем в Дамаск, в Старый город, и сядем там, в кафе с кондиционером. Есть там одно местечко и закуток, из которого можно подсматривать за жизнью, не боясь, что она вас обнаружит.
  - Как хотите...
  - Фу, какой вы противный! 'Не буду', 'как хотите'... Чувствуется, не дамский вы угодник,- они говорили, не думая, ведь времени на раздумья не было, всего ничего на все...
  - Я не отпущу вас не на минуту... - сказал Василий Павлович. - Такие слова и длина фразы вас устроят?
  - Устроят. Имейте в виду, что я, как и любая женщина, люблю комплименты.
  - Комплименты будут. Но пока у меня получается выражать их лишь взглядом.
  - Робеете?
  - Еще как.
  - Это пройдет, - ее теплая рука легла на его руку. - Поедемте?
  
  Скоро они были на месте. Катя, спросив:
  - Вы, конечно, предпочитаете русскую кухню? - и, получив утвердительный ответ, заказала окрошку, пельмени, всякое такое и водки. Принесли все быстро, они выпили (она всего полрюмки), поели и стали рассматривать друга. Катя это делала, куря тонкую сигарету; пачка лежала на столе, на ней был изображен больной раком горла. Перевернув ее, чтоб картинки не было видно, Василий Павлович, спросил:
  - Вы будете меня курировать?
  - Да, - добавила, прямо посмотрев в глаза. - Всего неделю.
  - Пока я не войду в курс дела?
  - Да, - кивнула. - Вам надо познакомиться с людьми, с климатом, выбрать себе направление. И еще, я должна вам сказать, чтобы между нами не было неправды...
  - Что сказать? - почувствовал неладное Петров.
  - Примерно через две недели я умру. А вас я выбрала, потому что из прибывших вы всех моложе, и потому... потому симпатичнее.
  'Умрет через две недели!' - не услышал Василий Павлович вторую ее фразу и спрятал глаза под стол, то есть уставился на свои кроссовки, которые следовало бы помыть. Никогда он не чувствовал себя более несчастливым, чем в эту минуту, разорвавшую надвое самое счастливое его время.
  - Перестаньте переживать! Вы теперь в совершенно другой реальности, а в ней свои законы. Я ведь вам нравлюсь?
  - Да, очень, - признался Василий Павлович, подняв глаза.
  - В таком случае, давайте, будем жить! Жить вдвоем! Жить, а не умирать.
  - С преогромным удовольствием, Катя... Можно я сяду рядом с вами? Мне не терпится распустить руки...
  - Это потом, - улыбнулась. - А сейчас мы положим - чтобы не думать о пустом, что примерно через две недели я уеду в Дубну, в которой у меня небольшое предприятие по сборке компьютеров, и мы никогда более не встретимся, потому что престарелая мать не отпустит меня от себя...
  - Дубна, компьютеры - это не романтично. Давайте, через пару недель я уйду со своей винтовкой в пустыне, а вы будете ждать меня до глубокой своей старости...
  - Ты хитрый, - перешла на 'ты' Катя. - Хочешь, чтобы я сорок лет ждала тебя, а не жила со всеми удобствами в Дубне, пользуясь услугами шофера, личного повара и модельера?
  - Ты зря это сказала, - насупился Петров. - Давай сделаем так. Ты будешь ждать меня как Кончита ждала Резанова, а я буду рад, что ты не испытываешь лишений, и умру легко, и последнее, что я увижу - твой образ.
  - Декаденщина какая-то, VII век. 'Сама садик я садила, сама буду поливать', - засмеялась Катя. - Мы просто не о том думаем, не то переживаем. Хорошо, что нас никто не слышит. Кстати, ты принимаешь таблетки?
  - Красные, длинные? Да.
  - Не забывай это делать...
  Петров знал, что рак предстательной железы, как и многие онкологические заболевания, приводят к импотенции. Он не расстроился, это вспомнив, потому что верил в длинные красные таблетки как в панацею.
  Понаблюдав с видимым удовольствием за Петровым, ставшим почти что личной собственностью, Катя сказала:
  - Сейчас я удалюсь минут на полчаса, а когда вернусь, в моей комнате будет много-много моих любимых цветов. Ведь так милый?
  - Естественно, - сказал он, и Катя, вручив ключ, ушла.
  
  Конечно, нельзя было сказать, что Василий Павлович был покорен Катей до глубины души. Она была земной симпатичной женщиной, она была единственной, и это его устраивало, ведь в богинь он уже давно не верил. Более того, он осознавал, что и он для Кати вовсе не бог, но подвернувшийся мужчина. Случайный. И ей, как режиссеру театра и единственной актрисе надо было сыграть с этим мужчиной самую последнюю пьесу, которая по обстоятельствам обязана стать самой гениальной в мире. И он, Василий Павлович, каким-то чудом попал не в пропахшую формалином палату, не в морг, а на сцену, и не театральную, но самую настоящую сцену жизни, в которой он и герой-любовник, и просто герой, обязавшийся попрать смерть, убить ее из своей снайперской винтовки.
  
  
  11.
  
  Она пришла через двадцать минут. Комната была уже полна розами. Василий Павлович не стал экспериментировать с сирийскими цветами и прочей экзотикой (он давно не брал цветов, и потому все для него было экзотикой, кроме гвоздик), а купил розы разных цветов и постарался выставить вазы с ними так, чтобы красный цвет плавно переходил в розовый, а потом и белый. Катя не любила роз, но ансамбль ей понравился, и она искренне чмокнула Петрова в щеку.
  Тот же, увидев ее, млел: Женщина была в свадебном платье.
  - Ты что так смотришь? - спросила, чувствуя, что нравится.
  - Ты такая красивая...
  - Это потому что я первый раз выхожу замуж, - сказала она. И виновато добавила:
  - И никогда у меня не было ни сына, ни дочки, И я никогда не завтракала с ними, не готовила пирогов, не подтирала сопливых носиков. Этого не было, и никогда теперь не будет...
  'Приехал воевать, а тут такая история', - подумал Василий Павлович и увидел свою смерть такой далекой, что и различить ее было нельзя ни в дебрях кварталов сирийской столицы, ни в далеких холмах.
  
  Василий Павлович полжизни был коммунистом и боролся за свои коммунистические убеждения, потом боролся за Горбачева и Ельцина. После Ельцина он понял, что бороться ни за кого не стоит, и взялся за физкультуру, то есть вплотную занялся своим здоровьем. И оно его подвело, потому что в нем, как в коммунизме, Горбачеве и Ельцине много лет назад была заложена маленькая мина, была заложена для того, чтобы он потерпел фиаско. То есть умер раньше. Конечно, люди со временем справятся с раком и прочими неприятными болезнями, но станет ли от этого хорошо людям, если жизнь их потеряет минуты счастья, подобные тем, которые он, Василий Павлович, сейчас испытывает, которые испытывает эта женщина Катя? Пожалуй, станет, ведь большинство людей с удовольствием поменяют на долголетие все на свете: любовь, счастье, всяческие перипетии с ними связанные...
  Тут Петров вспомнил, как, узнав, что смертельно болен, пожалел, что его не убили тогда, в залихватской схватке с бандитами, ведь после нее в жизни ничего страстного, захватывающего, даже просто заметного не случилось. Так, просто текла река жизни в привычных берегах, привычно меня цвет от дождей, подсыхая от засух и поднимаясь от паводков. 'Господи, как же я счастлив', - думал он, любовно глядя на Катю и всем своим существом проникаясь ковалентной связью, незримо их объявшей.
  
  Они поженились в маленькой церкви, потом поехали к Кате. Она была счастлива, Василий Павлович это счастье перемножил на свое, лившееся через край. Он не боялся, что у него не получится, боялся лишь, что соитие не получилось пошлым.
  
  Пошло не получилось. Оба они не могли вспомнить, что было между ними в маленькой спаленке с уютно урчавшим кондиционером. Они просто проснулись счастливыми. Сначала он - ее головка лежала на его плече. Это было так божественно, что он заплакал от счастья. Потом проснулась она, слава богу, слезы его уже высохли. Проснулась, прижалась к нему, счастливая тысячекратно за те утра, в которые просыпалась одна в кровати, одна в квартире, городе и целом мире. Проснулась, прижалась к нему и подумала, что истинное счастье - это начало. Ты можешь любить целый век, но первый день этой любви, или какой-то день останется главным в целой жизни, станет недостижимым ни для кого, кроме них. Этот мысленный экзерсис ее улыбнул, она вдруг почувствовала, что пик любви еще впереди, он будет, он непременно случится, и, случившись, подвигнет непременно на новые мечтания.
  - Чем мы займемся сегодня? - спросил Василий Павлович, отнюдь не имея в виду контрактные свои обязанности.
  - Поедем куда-нибудь, двоеженец, - рассмеялась Катя.
  - Никакой я не двоеженец... - надулся Петров, вспомнив, что в покинутом им мире был женат.
  - Не сердись. Женщинам нравится уводить чужих мужей, ты же знаешь.
  - Ты меня ни от кого не уводила. И я ни от кого не ушел. Это все осталось в том мире. Кончилось там. Кончилось, после того как я выкинул на свалку свой матрац.
  - Выкинул матрац? А можно подробнее с этого места?
  Василий Павлович рассказал, как выкинул матрац и подушки, на которых они спали с женой до того времени, как она, узнав об осложнении его болезни, переселилась в другую комнату, благо в квартире его отца, бывшего партийного деятеля, их было достаточно.
  Катя, послушав со смешанными чувствами, сказала:
  - Давай вернемся к нашему свадебному путешествию. Ты знаешь место, где хорошо, и в котором я не была?
  - Знаю. Это греческий остров Гидра. На нем нет автомобилей.
  - Совсем нет?!
  - Ну, есть две машины для вывоза мусора, а все остальное возят на лошадях и мулах. Поедем? Это недалеко, Андерсен подбросит. Представляешь, вино нам будут привозить на мулах, а жить мы станем на втором этаже, украдкой рассматривая туристов!
  - Поедем!
  - Слушай, совсем с тобой забыл! Я ведь типа в командировке, и должен делать какое-то дело? То бишь воевать?
  - Ты его делаешь...
  Они помолчали, рассматривая друг друга, затем Катя проговорила, поглаживая его руку:
  - Знаешь, я хочу тебя спросить...
  - Что?
  - Ты ведь давно не веришь в дружбу, в привязанность, в любовь?
  - Почему не верю?..
  - Не веришь... Я чувствую. Ты смотришь на меня, как на что-то, тебе не известное. И потому немного побаиваешься...
  - Я действительно не верю тому, что между нами происходит... Не верю своим глазам, коже, всем своим органам чувств не верю. Теперь я как во сне...
  - Я не хочу, чтобы ты спал. Я хочу, чтобы ты брал меня наяву, чтобы съел без остатка. Съел мое тело, душу, пока они есть...
  - Мне нравится, что ты так говоришь... А что касается моих чувств к другим людям, они и в самом деле поувяли...
  - Знаешь, мне кажется, что мы говорим, чтобы не думать о... о нашей судьбе, - сказала Катя.
  - Давай тогда делать что-то, чтобы не думать. Поехали прямо сейчас на Гидру?
  - Поехали. Давай собираться?
  - Давай, - ответил он и тут же стал звонить Андерсену.
  Тот, не раздумывая, дал им три дня отпуска.
  - На свадебное путешествие, - согласившись, сказал полковник, давая понять, что ему известны изменения в отношениях своих подопечных.
  
  
  12.
  
  Гидра - это была сказка, маленький остров, на котором завтрак в их жилье подвозили на муле, осле или лошади, на котором день длился так долго, что жизнь казалась бесконечной, и потому смерти не было нигде. Коротенькие пляжи, не желающие ничего люди, озабоченные заботами длинной в миллиметр, а то и меньше, люди, день которых измерялся чашечками кофе или жизнью случайно набежавшей тучки. Хороший, в общем, был остров, там все беременело от счастья, забеременела и Катя. Она не сказала об этом ему, он понял сам, как-то утром, уже в Тартусе, посмотрев на нее, стоявшую у солнечного окна, поглаживая свой живот. Конечно, он выдумал историю, в которой все кончалось хорошо, ведь жизнь - это непреодолимая преграда для смерти, она прет так, что даже вселенская идея неминуемой погибели каждого бессильна против нее. И вот, когда до конца оставалось всего ничего, она от этой жизни беременеет. И этот маленький зародыш жизни, который должен был умереть вместе с ней, придал текущему существованию невообразимую силу, которая не могла дать смерти ни малейшего шанса. Она лежала в постели, знала, что умрет, и умрет любимейший ею человек, и была счастлива.
  Она не говорила помалкивавшему Василию Павловичу, что забеременела, и ничто на свете, ничто не спасет их ребеночка, которой в ней был как тугая косточка, пока живая. Ей было хорошо. Было хорошо, что жизнь так устроена, что даже смерть ее возвеличивает. А он стал счастливым олухом, который радовался ее запаху, чесавшемуся мизинчику, неожиданному чиху или пуку. Он восторженно понимал, что длинной жизни не надо вовсе, только маленький кусочек, потому что длинная жизнь превращается в свалку вещей и сувениров, в разные штучки, придуманные другими людьми ради выгоды. Он понимал теперь, что жизнь каждого честного человека - это бриллиант, который всегда останется бриллиантом, потому что слишком уж долго делался из грязи обычной жизни.
  Они были счастливы, потому что были живы и ели теплые лепешки и виноград, потому что знали, что жизнь - это не навсегда и потому драгоценна.
  
  
  13.
  
  Через пятнадцать дней после знакомства с Петровым она умерла. Умерла, пообещав вернуться. Василий Павлович долго плакал, то и дело прикасаясь к ее телу, чтобы еще раз убедиться, что Катя действительно остыла. Она не хотела так умирать - на его плече, просто не смогла вовремя уйти, уехать в свою Дубну. Потом ее увезли, а Петров взял винтовку и ушел в пустыню, чтобы умереть там. У него не получалось: противники не решались выходить один на один, и, пока обучались для них смертники, убивали народ или умирали в домах от артиллерийских снарядов и авиации. У Василия Павловича ничего не осталось внутри живого, он убивал людей, как гасил окурки. Он не рвался к смерти, был осторожен автоматически, чтобы пройти свой путь до конца, втайне надеясь: а вдруг для него еще что-то припасено жизнью? Разве можно верить после всего с ним случившегося, что жизнь кончилась, и остались одни пули? Он стрелял и думал, почему это делает так спокойно. Сначала он предполагал, что если человек влез в его прицел, то он не просто влез, а влез, потому что его туда притащила злая судьба. Но ведь и его жизнь, жизнь Василия Павловича, тоже притащили сюда. Рак притащил. И скоро раздастся щелчок или взрыв, и он умрет. И, в конечном счете, получается, что потенциально мертвые убивают потенциально мертвых, и получается что-то вроде соревнования, в котором проигрывает тот, в которого некому выстрелить. Проигрывает, потому что одни остаются живыми, желая умереть, а другие не получают посмертно своих райских гурий.
  
  По мере течения времени Василий Павлович, встречался (и работал) с такими же, как он, людьми, приехавшими забыть свои смертельные болезни, и все они думали примерно одинаково. Все да не все. Были и звери, убивавшие назло своей болезни, мстившие жизни за не фартовый финал, за отрезанные хирургами органы, за ограничение в подвижности. Но таких было мало, в организации было много прекрасных агитаторов, убеждавших все новых и новых бойцов в необходимости искоренения войск ИГИЛ. Петров же считал, что люди, составлявшие эти войска, такие же больные, как он, больные не физически, но душевно. Но он не мог вылечить их, он не был добропорядочным муллой или психиатром, у него в распоряжении была одна винтовка и много патронов.
  А они - винтовка и патроны - его лечили. То есть заставляли забывать о болезни.
  
  Люди, которых он убивал, были молоды и симпатичны, любили женщин и вкусно поест и сладко поспать. И эти симпатичные люди убивали своих пленников, выкалывали им глаза и делали 'галстук', то есть взрезали горла и в отверстие вытягивали наружу язык. Они искренне верили в Бога и регулярно ему молились, хорошенько помывшись и забыв о своих подвигах-преступлениях. Петров не мог верить в их людское существование, в их божественное призвание, он не мог верить, что где-то в космосе есть Бог, который благоволит и потакает их зверствам, помогает и спасает ради чего-то. Однажды, когда на его глазах были расстреляны два десятка мирных жителей, Петров подумал, что убийство людей-зверей такое же естество, как их рождение. Подумав это, он убил всех боевиков, причем в каждого выстрелил дважды.
  
  Василий Павлович искренне верил, что для него припасено жизнью нечто большее, чем смерть и потустороннее существование. Возможно, эта вера была взращена в нем нежданной Катей, ее любовью. И потому он внимательно смотрел по сторонам, боясь упустить это большее, чем все на свете. Больше или нечто сокрытое. Ему вспомнился кот Шредингера, в зависимости от случая существующий и не существующий в своем ящике. Как Катя. Существующая и не существующая в этом мире. Или превратившаяся из человеческой корпускулы в волновую. Или взлетевшая от него в небо. Живой взлетевшая. Если так, то они еще встретятся и обнимут друг друга...
  
  ...Однажды он весь день лежал, закопавшись в песок. Перед обедом (каша гречневая с говядиной, паштет печеночный, кофе со сливками) убил русскую девушку, голубоглазую и русоволосую. Она была в хиджабе (одна прядь выбилась из-под него). Он долго рассматривал ее в прицел, когда она стала стрелять в курдских женщин, он вогнал пулю в ее сердце, следующую положил в лоб, прямо туда, где индианки рисуют точку. Он убивал ее без чувств. Он думал тогда, что надо убить всех людей, оставив в качестве свидетелей преступлений человечества лишь Адама и Еву, оставить, чтоб Бог видели, что люди склонны убивать людей, не испытывая особых чувств, но одно лишь предубеждение, лишь голод или зной.
  
  Её звали Вера Ивановна Грищенко. Она с отличием училась в нижегородском техникуме и была обычной девушкой. Ее завербовали на сайте, в котором говорилось, что все невесты Аллаха красивы, и каждая получит в долю мужа. Она получила мужа, прибыв на север Ирака, и пулю в лоб от Петрова. Ее сослуживцы Камаль, Ибрагим, Касим, Малик, Мансур прежде никогда не ели досыта, и даже не знали, что такое полный желудок. ИГИЛ накормил их, показал, что автомат - лучшее орудие для добывания пищи и прочих удовольствий. Василий Павлович убил их всех, особенно не сожалея, потому что они не были людьми, ведь человек - это то, что добывает свободу и пищу, не силой, но умом. Он хорошо знал, что шариат схож с моральным кодексом строителя коммунизма, он обеспечивает старшему уважение младшего, он обеспечивает всякую женщину мужчиной и семьей, он убеждает богатого давать милостыню бедным и определяет ее размер. И потому шариат как-то гуманнее многих мировых кодексов. Зная это, Петров никогда не имел предубеждений против Ислама, хотя знал, что, если правоверный отец прикажет своему правоверному сыну убить человека, пусть женщину или ребенка, то правоверный сын сделает это, не задумываясь. Также он знал, что личность простого человека не имеет на Востоке цены, он знал, например, что тысячи женщин сжигают себя, предпочтя смерть издевательству супругов. А если на востоке личность простого человека не имеет цены, то... то он, Петров, ведь сейчас на Востоке?
  
  Он никак не мог забыть Катю, чтобы умереть, ни о чем не жалея. Он помнил, что она говорила ему, что он ей муж и должен всегда об этом помнить. Он не мог ее забыть, хотя ее не было нигде, даже в памяти осязания, в памяти слуха и зрения. Она теперь стала святым свечением в голубом небе, во всем, на что он направлял зрение или память. Это святое свечение, это живое облачко стало частью его тела, его серединкой. Ему всегда теперь было плохо, было не по себе, он не мог с удовольствием или просто без неприятных ощущений есть, спать, пить пиво или виски. Он был совершенно одинок. Он чувствовал, что напиши он в Интернете, что откопал в пустыне на миллион золота или хотя бы жменю, ему ответят десятки людей. А если напишет, что ему плохо, очень плохо и не хочется жить, не хочется даже выздоравливать, никто не откликнется. Не откликнется, потому что все люди занимаются лишь одним делом - они медленно-медленно умирают, теряя сочувствие и человечность, тайно, подспудно, открыто желая, чтобы в телевизорах умирало больше людей, желая, чтобы больше автобусов срывалось в пропасти, чтобы кровопролитнее были террористические акты. Петров не знал, где в его темной комнате, освещенной голубым телевизионным огнем, или еще где-то, прячется этот выключатель, нажав который, можно уйти из жизни в отсутствие, в густую пустоту, которую называют смертью. Он не хотел больше жить, но смерть, и выключатель жизни, как и пуля в рот, казались ему чужеродными, не тем, ради чего он родился. Потом он вдруг понял, что выключатель жизней - это он сам. Просто выключатель, и больше никто. Те, которых он убивал, хотели одного - чтобы все жизни были одинаковы, и чтобы на всех Аллах отпускал одинаковое количество женщин, денег и хлеба. Иншалла! Если Аллах хотел бы, чтобы у всех было одинаковое количество женщин, денег, лепешек, комнат и баранов, то у всех было бы одинаковое количество лепешек, комнат и баранов. Но Аллах этого не хочет, он хочет, чтобы люди сталкивались между собой, сталкивались, чтобы появлялась искра, и зажигался жизненный огонь. Ему не жаль простых людей, разве можно жалеть людей, наносящих на себя отличающие татуировки, обливающих других людей бензином, чтобы сжечь их в муках? Разве можно жалеть женщин, стреляющих в людей, разве можно бить жену, как собаку, при всем притом, что всё, чем может она ответить, так это облить себя бензином и чиркнуть потом зажигалкой.
  
  В свободные часы Петров теперь либо ходил по углам, либо плакал, - ни кванта счастья не осталось в его организме, и потому слезы лились потоком. Лились, как только он вспоминал, что остался совсем один. Ему было стыдно, ведь могли услышать соседи, услышать и позвать врача или даже полицейского, но ничего с собой поделать не мог, потому что слезы накатывали неожиданно, и ничем их было не сдержать. Петров знал тысячи людей, которые прекрасно жили, потеряв близких родственников, но быстро привыкали быть единственными на свете, привыкали никого не обнимать и ласкать, кроме собак и кошек. А он, как только вспоминал, как они жили с Катей, как он ночами целовал ее плечи, руки, ноги, как прижимался к ней, как потом сплетались они в одно целое, не мог никак сдержаться от слез и рыданий.
  
  Петрову надо было что-то придумать, чтобы прожить оставшиеся месяцы жизни без дум, боли и слез, но ничего не получалось. Однажды он пролежал в песке двое суток без еды и воды, и на исходе этого срока в нем остался лишь какой-то теплый комочек под сердцем. Почти мертвый, он вращался вокруг этого комочка, как обессилевший электрон понурой клячей вращается вокруг атома на самой нижней орбите, он вращался и вращался пока не понял, что этот комочек есть часть Кати, та ее часть, которая осталась ею не прожитой.
  - Она отдала ее мне, и потому я живу, - понял он и вылез из горячего песка, и пошел в город, не скрываясь, пошел, чтобы умыться и выпить потом чашечку кофе и что-нибудь съесть, например, рубцы тушеные по-сирийски - Катя их любила.
  
  
  13.
  
  Он пришел в свой номер, принял душ, выкурил сигарету, надел единственный свой костюм, спустился в ресторан. Где-то стреляли, потому людей на улице и в ресторане было немного. Он уселся, чтобы обзор был шире, и можно было видеть и начало улицы и конец, заказал официанту рубцы и к ним самое вкусное блюдо из меню, и принялся пить пиво - его приносили быстро. Когда принесли еду, и он принялся есть, на веранду взошла спортивного вида женщина. Это была Катя, даже платье было ее и украшения! Петров поперхнулся; закашлявшись, потянулся за пивной кружкой и неловко ее опрокинул.
  - Похоже, я к вам, - подошла женщина к его столу. - Ведь вы Василий Павлович?
  Василий Павлович закивал, расширившиеся его глаза не могли оторваться от лица женщины, явившейся к нему с того света.
  - Я сестра Кати. Мы с ней... мы с ней монозиготные близнецы. Она просила меня к вам приехать.
  'Господи! Сколько всего может приносить жизнь!' - подумал Василий Павлович, и тут же сник: нельзя войти в одну реку дважды, нельзя.
  - Вы расслабьтесь, - сказала женщина. - Я понимаю ваше состояние, и ваша реакция на мое появление мне импонирует.
  Василий Павлович, пытался что-то сказать, но не смог. Слава богу, подошел официант, поднял кружку, вытер стол, и с мужским интересом посмотрев на женщину, удалился.
  - Закажите мне пива, - сказала женщина. - И креветок вот таких, - показала пальчиками длину. - И перестаньте меня бояться. Я - не Катя. Я совсем другая женщина. Совсем.
  Василий Павлович заказал пива и больших креветок. Они стали рассматривать друг друга. Да, это была не Катя, хотя малюсенькое родимое пятно у нее было там же, где у Кати - на левой щеке, над краем губы.
   - Меня зовут Вера, - сказала, углядев, что он рассматривает ее родимое пятно.
  - Вера... - повторил заворожено.
  - А как мне вас называть?
  - Да как хотите...
  - А как вас Катя называла?
  Василий Павлович задумался и ответил:
  - По имени она не называла...
  - А как?
  - Милый, любимый... И я так же. И потому я никогда не назову вас Катей.
  - Прекрасно, - засмеялась женщина. - Буду звать вас Васей. Мне нравится это имя.
  - Вы знаете, - помолчав, сказал Василий Павлович, - я так любил вашу сестру, что...
  - Что не сможете больше никого полюбить? - посмотрела с иронией.
  - Вы так похожи...
  - Мы так с сестрой похожи, что вы сможете что-то ментальное придумать насчет перевоплощения Кати в меня?
  Василий Павлович смутился.
  - Не надо так со мной, - сказал он. - Я понимаю, вы ревнуете. Но вы ведь прекрасно представляете, что для меня есть ваше появление. Теперь я смогу жить.
  - Потому я и приехала. Давайте, выпьем пива и съедим этих креветок, пока они не остыли?
  Они стали пить и есть. Она кокетничала, он был галантен. Когда пришла пора принять таблетку, Василий Павлович отпросился 'поправить галстук'. Закончив с приемом лекарства, решил помочиться, вошел в кабинку, увидел на полочке два одинаковых рулона туалетной бумаги, и тут же его мозг поразила молния.
  - Они с Катей монозиготные близнецы! Значит и Вера больна той же самой болезнью и скоро умрет!
  Василий Петрович бессильно опустился на стульчак, зарыдал. Когда слезы кончились, он смирился. Воля его была подавлена, лицо кривила улыбка: - Как здорово они все придумали! Мне уже плевать на собственную жизнь, на собственную болезнь, я думаю лишь о чужих жизнях и болезнях. Я думаю о Кате и Вере, я думаю, зачем я убил Камаля, Ибрагима, Касима, Малика, Мансура. Которых обманула какая-то сволочь, дала им денег, машины, дома, задарма без всякого калыма привела белокожую невесту-француженку или англичанку. Они вмиг чудесным образом получили то, что в прежней жизни им и не светило. И это чудо укрепило их веру, веру в то, что, погибнув в джихаде, они получат на небесах несоизмеримо больше.
  Нет, надо думать меньше, а то сойду с ума, да и Вере мое состояние вряд ли придется по душе...
  
  14.
  
  Выйдя из туалета, Петров не сразу пошел в зал, встал за портьерой. Вера сидела, искала что-то в сумочке. Найдя нужное - прозрачную пластиковую баночку - вынула из нее красную продолговатую таблетку, оглянувшись, проглотила, запила минеральной водой. Василий Павлович, смирившись с увиденным, пошел к ней, сел напротив, стал смотреть в глаза.
  - Вы догадались... - сказала женщина, мягко улыбаясь.
  - Да, - покивал он. - Вы ведь монозиготные близнецы?
  - Забудьте об этом. Я не умру, - коснулась ладошкой его руки.
  - Вы хотите сказать, что не умрете на моем веку?
  - Какой вы глупый! Говорите лучше о пустом. Веселитесь! А потом поедем ко мне пить кофе со сливками.
  
  Минут через десять где-то недалеко взорвалась мина. По улице побежали люди. Одни к месту взрыва, другие прочь. Василий Павлович и Вера бежали друг к другу со скоростью ветра. К концу ужина они уже были единым существом, они чувствовали себя любящими супругами и верными друзьями.
  
  Вера оказалась той еще штучкой. Она ни в какую не хотела быть Катей, быть памятью о ней, и Василию Павловичу пришлось здорово потрудиться, чтобы заслужить первый любовный поцелуй. После этого памятного события он напрочь забыл о своих пустынных обязанностях, и его наниматели забыли о нем, забыли, потому что были рады, что на свете появилось еще одно нежданное счастье пусть такое же короткое, как коротка жизнь пустынного цветка...
  
  
  15.
  
  Время текло незаметно, часы были неотличимы от недель. Каждую свободную минуту они проводили друг с другом, ходили, взявшись за руки, ночами тела их ни на минуту не отлеплялись друг от друга. Они были счастливы и научились забывать, что было на 'работе'. Однажды ночью, уже под утро, они проснулись одновременно. Он был весь каменный, она беззвучно плакала.
  - Что случилось? - спросил он, силясь что-то страшное в себе изжить.
  - Мне приснилось, что тебя схватили, долго держали в бетонном подземелье, издевались... Потом надели оранжевый балахон и вместе с тринадцатью так же одетыми мужчинами, повели на берег, чтобы устроить массовую казнь и снять ее на камеры. У каждого из пленников за спиной стоял человек в черном с длинным остро наточенным ножом. Когда они начали резать горла, и полилась кровь, я не выдержала, выскочила из укрытия, стала стрелять. Когда тебе перерезали горло, в меня вошло десяток пуль я, умерла и тут же проснулась...
  Помолчав, Василий Павлович сказал ломким голосом:
  - Дело в том, что мне снилось то же самое. Может быть, нам не стоило смотреть вчерашний репортаж?
  - О массовой казни?..
  - Да, - Вера старалась со всех сил не сорваться в истерику.
  - Может быть, и не стоило.
  - Ты все же постарайся вспомнить, в чем я была. Другие детали постарайся вспомнить. Есть что-то странное во всем этом...
  - Ты была в куртке песочного цвета, передний карман был наполовину оторван. На правой щеке - царапина, на ней запеклась кровь, - сказал Василий Павлович и провел пальцем по Вериной щеке, на которой не было никаких повреждений.
  - Точно. Зарываясь в песок, чем-то поцарапала... А ты был сильно избит, левый глаз совсем затек - сплошной синяк. Горло тебе перерезал паренек, похожий на киргиза... Так?
  - Его звали Ахмед, ему дали нож, чтобы он стал настоящим джихадистом, чтобы знал, куда он попал с маминого двора...
  - Так что же получается?.. Мы с тобой видели один и тот же сон?
  - Вряд ли это возможно, но другого объяснения у нас нет, - посмотрел женщине в глаза Василий Павлович.
  - Дело не в объяснении. Сегодня вечером я не засну и замучу тебя своими страхами.
  - Может, все обойдется? Постараемся не касаться друг друга.
  - Думаешь, сон мог передаться тактильно? - задумался Василий Павлович.
  - Да. Мы уже давно с тобой слились душевно, и половинки наших душ, живут вместе, как половинки мозга.
  Он стали целоваться, потом он овладел ею, и они чувствовали себя единым вечным существом.
  
  
  16.
  
  На следующий день по дороге на работу Василию Павловичу встретился Андерсен. Выглядел он усталым. Поздоровавшись, Василий Павлович посочувствовал:
  - Неважно выглядите...
  - Много работы. Многие косят от мирной жизни, от жен, детей, работы, просто от обыденности. Приходится быть внимательным. Вы знаете, - рассмеялся он, - у нас даже отдел новый организовался. Мирит супругов, подбирает пару разведенным, подыскивает интересную работу не нашедшим себя гражданам и гражданкам. Черт те что творится, люди не хотят просто жить, просто любоваться цветами, жрать шашлыки, трахать дамочек, ловить плотву, сгорать до красноты на синем море. Все хотят повоевать, все хотят пулю в живот! Здоровые, понимаете, хотят, здоровые. А у вас как дела? - перерубил он решительно тему.
  Василий Павлович рассказал ему все, в том числе, и о сне, который видел вместе с Верой.
  - Хорошая у вас женщина, поблагодарили бы. Вижу, у вас далеко зашло?
  - Дальше некуда, - признался Василий Павлович. - В день я проживаю год. И она.
  - А что касается ваших снов, вот что я вам об этом скажу... - начал Андерсен и тут же замолк.
  - Что?! - спросил Василий Павлович, почувствовав, что Андерсен раздумывает, какую долю правды ему стоит раскрыть.
  - Да нет, пожалуй, я вам ничего не скажу. Это будет то же самое, что разламывать киндер-сюрприз для ребенка. Ну, или вручать похоронку.
  - Абракадабра какая-то. Я совсем вас не понимаю, - признался Василий Павлович.
  - Это абракадабра входит в комплект услуг, за которые вы заплатили 340 000 рублей, - засмеялся Андерсен.
  - Я знаю, вы все знаете, - заволновался Петров. - И не говорите, потому что...
  - Хорошо, - прервал его полковник. - Я скажу, но скажу иносказательно: ваша машина буксует. Буксует по дороги из пункта А в пункт Б. С воображением у вас все в порядке? Так воображайте!
  - Мне пора,- посмотрел Петров на часы решив не продолжать непонятных разговоров. - Меня ждет машина на передовую.
  - Что ж, до встречи. Кстати, уверен, что, умирая, вы помянете меня добрым словом, и может быть, даже прикажете поставить в райской церкви свечку за упокой моей души.
  - Дай-то Бог. Прощайте.
  
  
  17.
  
  Когда Андерсен ушел, Василию Павловичу стало не по себе, плохо стало. Он даже обернулся по сторонам, боясь, что его в таком состоянии увидит Вера. Приняв дополнительную таблетку, он пришел в себя и поехал на передовую, соображая, везет ему или нет. С одной стороны у него есть Вера, его счастье, с другой ему осталось жить хрен да маленько. Тут ему пришло еще в голову, что зовут его любимую Верой, то есть она олицетворяет веру, хитростями которой живут или существуют почти все люди. Но слово 'вера' пишется с малой буквы, а имя 'Вера' с большой. И, значит, у него есть шанс на чудо.
  
  Домой он вернулся ночью. Приковылял с прострелянной лодыжкой и сотрясением мозга - не сумел увернуться от падения стены и в результате получил 'по кумполу'. Слава богу, Вера вернулась живой и здоровой, и это сделало его безбрежно счастливым. Боли его моментально прошли, и не от таблеток, точно, а от веры-Веры. Они поели, потом была клубника со сливками и прочие пошлости с размазыванием сметаны и помещением ягод в сладкие места.
  Наигравшись друг с другом, они говорили. Василий Павлович, чувствуя себя как в раю, заговорил о нем:
  - Знаешь, сегодня на позиции мне пришло в голову, что сейчас нет во Вселенной ни Рая, ни Ада, ведь по всем канонам они появятся лишь после Страшного Суда, после всеобщего воскрешения...
  - А куда тогда попадают умершие? - заинтересовалась Вера. - То есть их души?
  - Не знаю, - Василий Павлович не был религиозен, как, впрочем, и она, и с соответствующими книгами был знаком плохо. - Знаю лишь, что после смерти они остаются на земле сорок дней и мотаются туда-сюда, типа документы собирают для загранпаспорта. А на сороковой день, как я слышал, 'души утверждается в сужденном месте и состоянии благости или страдания''...
  - Утверждается в сужденном месте. Что за место такое? Ведь Страшный суд может состояться и через пятьсот лет, и через тысячу и миллион. Где же мы с тобой дождемся его?
  - Может, в параллельном каком-нибудь мире?
  - Вполне возможно. И думаю, там, в этом отстойнике, не так уж плохо, - Вера представила себе третьеразрядный гостиничный номер с шаткой кроватью и туалетом с неисправным бачком. Василий Павлович его чинил, она готовила яичницу на маргарине и думала, что пора помыть окна.
  - Почему ты так думаешь?.. - Василий Павлович представил себя и Веру сидящими целую вечность на скамеечке в захолустном неухоженном парке. В ногах у них стояли чемоданы, а сами они ели залежалые хот-доги с соевыми сосисками.
  - Презумпция невиновности. Я же юрист, - сказала Вера гордо. - До суда лицо считается невиновным, пока его вина в совершенном преступлении не будет доказана в порядке, предусмотренном законом и установлена вступившим в законную силу приговором суда.
  - Хорошо, если в этом отстойнике твоя презумпция действует.
  - А сколько там народу... - театрально вздохнула Вера. - Там же все люди сидят, суда дожидаются, все, начиная с Адама и Евы.
  - Места там наверняка достаточно. И наверняка можно подсуетится и найти приличную гостиницу на приличной планете. Кстати, моя прабабушка была еврейкой, так что не беспокойся, найду что-нибудь.
  - А я, милый, не надоем тебе за миллион лет? - посмотрела внимательно.
  - Глупости. Если, конечно, в наш номер не постучится Клеопатра, - зажмурился от удовольствия Петров
  - А если Брэд Питт? Или даже Лановой?
  - Не люблю Брэда Питта. Спущу его с лестницы. А с Лановым общайся, он человек правильный.
  - Я знаю, ты меня ни на кого не променяешь, - сказала Вера. - Потому что любишь. И я тебя люблю...
  - За это стоит повторить, - засмеялся Василий Павлович, занимая положение сверху.
  Через полчаса они заснули, как провалились в мир иной.
  
  
  18.
  
  В мире ином ничего не изменилось. Таджик, бывший глава ОМОНа, пытал его раскаленным железом, она, многократно изнасилованная, смотрела, как Вася умирает от жара раскаленного штыка. Тут налетели вертолеты, появились наши и Андерсен. Веру увезли сразу, Василия Павловича долго приводили в чувство с помощью уколов и прибора искусственного дыхания.
  
  Когда они оба проснулись в своей постели, глаза их были дики, ей не хотелось жить.
  - Вера, Вера, это всего лишь был сон, - вскричал Василий Павлович. - Посмотри на меня, я цел!
  Вера отодвигалась, уходила от его рук, она чувствовала каждого из этих двенадцати, каждого, кто запустил в нее свой изголодавшийся член, каждого, кто излил в нее сперму...
  
  Потом пришел Андерсен и сказал, что эти совместные видения есть побочный результат приема красных таблеток, и надо терпеть, потому что без них они умрут спустя несколько дней.
  - Так что надо привыкать, и начинать рассматривать данный побочный эффект как необходимый, - сказал он. - Я же говорил, что ваш организм типа буксует пробираясь от мертвого к живому ('Или наоборот, - подумал Петров'). А если вам это не нравится, то ближайший борт доставит вас до Моздока, скорее всего, уже в виде груза 200. Но есть более приятный шанс, если не будете дергаться, скорее всего, все кончится неплохо.
  За 'побочный эффект' Вера хотела выпустить в него обойму из своего пистолета, но Андерсен оказался сообразительным малым и вовремя удалился. Перед этим он успел повертеть в руке иконку слепой, но всевидящей Матроны московской, лежавшую на тумбочке (как она оказалась в Сирии?!), хмыкнуть и недоуменно повертеть головой.
  
  - Вера, ты должна понять, что все эти видения всего лишь кошмар. Ты видишь эти адские сны, но остаешься самой собой, - сказал ей Василий Павлович. И не забывай, нам не из чего выбирать - кроме как из нашего счастья, этих кошмаров и нашей смерти.
  - Ты предлагаешь получать удовольствие? - посмотрела она с ужасом.
  - Нет, я предлагаю изучить это явление. Может корвалола на ночь принимать или немного виски? Врачи рекомендуют 50 граммов на ночь. Лично я в эту ночь попробую, можно ли как-то всем этим управлять? Давай, заснув, часа в два ночи встретимся и прогуляемся?
  - В военном Дамаске? Ночью? Нет, я лучше выпью виски. А ты проследи за мной, может, мы давно лунатики... - тут Вера о чем-то задумалась.
  - Что с тобой? - спросил Василий Павлович.
  - Мне пришло в голову...
  - Что пришло?
  - Давай выпьем виски, потом ляжем спать, думая лишь об одном...
  - О чем?
  - Мы страстно, до конца пожелаем проснуться вместе в одном окопе, и пусть нас убьют вместе. Умирая, мы обнимемся и уйдем туда, где всегда хорошо, вместе, уйдем плечо к плечу.
  
  Василий Павлович ничего не сказал, он думал, что у них с Верой осталось по одной таблетке, и потому выбора нет. Вера думала о том же:
  - Андерсен не оставил нам таблеток. И потому завтра к вечеру мы пожнем плоды своих болезней. Врозь или в обнимку в одном окопе.
  - Андерсену можно позвонить. Ему или в его контору, - пробормотал Василий Павлович, не веря, что они получат таблетки. Не получат, потому что время таблеток прошло.
  - Я тоже думаю, что он их не оставил, потому что время их прошло, и пришло другое время.
  - Настало время, ради которого мы сюда прибыли?
  - Да. И это хорошо, потому что лучше нам с тобой уже не будет. Ведь мы на вершине счастья? - тронула его руку Вера.
  - Я думаю, знать этого нельзя...
  - Это ты теоретически выражаешься. А в нашем положении нам лучше уже не будет.
  - Я не смогу заснуть. Я не смогу утром идти на дело, зная, что днем или вечером ты будешь...
  - Ты сможешь заснуть. Я постараюсь. Где там твой виски?
  
  
  19.
  
  На следующий день они проснулись, позавтракали, не говоря друг другу ни слова, поцеловавшись на дорогу, пошли на передовую, поближе к противнику. На передовой нашли воронку, разложились и стали жать. Черные появились через полтора часа и были рассеяны плотным огнем. Потом над воронкой пролетел вертолет, в нем они увидели Андерсена, тот помахал им рукой.
  - Я думала, он букетик мне сбросит, а тебе упаковку пива, - посмеялась Вера.
  Через час они увидели автомобиль, несшийся к ним на большой скорости.
  - Все! - сказала Вера. - Смертник. Постреляем или обнимемся?
  - Нам его не достать. Давай лучше обниматься, - сказал Василий Павлович и потянулся к Вере.
  
  Раньше они думали, что взрыв, уносящий на тот свет черного цвета, но их смерть оказалась белой.
  - Мы же спим, это сон, - подумали они одновременно, - это сон умирает.
  
  
  20.
  Проснулись они на борту ТУ-154 министерства обороны - их разбудила пожилая стюардесса, подававшая завтрак.
  - Куда летим? - спросил ее Василий Павлович.
  - В Сочи, - без тени улыбки ответила стюардесса, которой давно надоели плоские шутки пассажиров. - Приземляемся в 12-30.
  - Можно я тебя потрогаю? - спросила Вера Василий Павлович, когда стюардесса укатила свой буфет на колесах.
  - Давай друг друга потрогаем, - ответил он. - Мне тоже очень хочется.
  Через минуту он сказал ей:
  - А ты ничего, мяконькая.
  - А я отложу свое мнение на 13-30. Думаю, к тому времени мы будем уже в своей гостинице.
  - В своей гостинице?! - посмотрел на нее Василий Павлович, его что-то беспокоило. - А ты уверена, что нам она заказана? Посмотри в сумочке...
  Вера, как и Василий Павлович предполагая, что их совместный сон продолжается, вынула пакет из коричневатой плотной бумаги, раскрыла его. В нем были деньги. Она машинально их пересчитала.
  - Триста сорок тысяч. Ты говорил, что заплатил их Андерсу...
  - Да. А в другом пакете что?
  - На нем написано 1500000. Такую сумму заплатили ему мы с сестрой.
  - Мне это начинает нравиться, - сказал Василий Павлович.
  - Ты любишь деньги?
  - Не очень. Просто теперь я почти уверен, что мы с тобой не спим. Что там еще в твоей сумочке?
  Вера вынула 3 листочка, две из них с круглыми печатями.
  - Что там?
  - Это справки. О том, что мы с тобой здоровы. У тебя все прошло и у меня...
  - Тем не менее, мы непременно проверимся.
  - Хочешь обратно в Сирию? пошутил Василий Павлович.
  - Нет, я хочу в гостиницу, - посмотрела в сумочку, - в гостиницу Luxury Sochi Villa for Vacations.
  - А в третьей справке что?
  - Это не справка, это записка от Андерса. В ней выражается соболезнование по поводу смерти твоего отца и...
  - Что еще?
  - Жена твоя вышла замуж - усмехнулась Вера. - За какого-то там Владислава Константиновича. Придется тебе погрустить несколько дней...
  
  В сочинском аэропорту они получили багаж, тут же к ним пристал таксист. Когда Василий Павлович с ним общался, Вера почувствовала, на нее кто-то издали пристально смотрит. Катю она видела долю секунды, потом та потерялась в толпе.
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"