Белова Юлия Рудольфовна: другие произведения.

Этот прекрасный свободный мир... Часть 1

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Оценка: 5.75*16  Ваша оценка:


Юлия Р. Белова

ЭТОТ ПРЕКРАСНЫЙ СВОБОДНЫЙ МИР...
(антиутопия)

Часть первая

Данная история является авторским вымыслом.

Всякие совпадения с фактами и реальными

людьми являются случайными.

Пролог

Письма к Джейку

  
   24 сентября 1938 г.
   ...Я всегда был уверен, Джейк, что ты гений, но до чего же легкомысленный гений! Ты полагаешь, что твое открытие поможет нашему обществу вылезти из той задницы, в которую оно само же себя загнало? Брось, Джейк, это общество прогнило насквозь и события в Европе, да и у нас тоже, доказывают это лучше всего. Кому ты предлагаешь помощь, Джейк? Паралитику Рузвельту, "Дженерал Моторс" или тем крикунам, что пару лет назад явились в Вашингтон требовать жратвы? Ты слишком погряз в физике, приятель, чтобы понимать, что происходит в мире. Ну, так очнись, друг мой, и оглянись вокруг. Обветшалое общество, которым правят выжившие из ума старики, скрытый социалист Рузвельт, плутократия и обнаглевшая чернь, способная лишь на зависть и вопли "Хлеба и зрелищ!". Неужели ты хочешь отдать свое открытие им? Не смеши меня, Джейк. Могу тебе сказать, что они натворят в новом мире. Повторят все свои глупости, поделят мир между корпорациями и забудут выплатить тебе хотя бы цент. Поверь, тот парень в Европе не так уж и неправ, люди не равны, и смешно давать какие-либо права тем, кто не способен управлять собственной жизнью. Он ошибается лишь в одном -- право стать господином определятся не расой, а интеллектом. Поверь, у всех неудачников, что роются на помойках в поисках остатков еды, уровень интеллекта ниже не только твоего, что неудивительно, но не сравнится даже со средним. Так почему мы должны давать им право голосовать и вообще распоряжаться своей судьбой?
   Джейк, об открытым тобой мире не знает никто, это наше счастье, наш шанс создать идеальное общество, общество, где будет править разум, который один благ. Миром, Джейк, правят молодость и интеллект, и у нас непременно получится все. Полагаешь, мы не найдем достаточно людей, которые захотят переселиться в новое пространство? Да мы найдем их сотни, тысячи, десятки тысяч, главное, вовремя расставить все точки над i. Обязательное тестирование уровня интеллекта поселенцев обеспечит власть элите. Те, чей уровень интеллекта будет ниже необходимого, поступят под покровительство и опеку более разумных собратьев. Да, у них не будет права распоряжаться своей судьбой, зато они будут сыты, их будущее будет обеспечено, их господа будут заботиться о них и при необходимости мягко и без жестокости вразумлять....
   6 сентября 1939 г.
   Я опять оказался прав, Джейк. Нашим агентам без труда удалось завербовать 16 тыс. поселенцев, большая часть из которых поступит в рабство. Тебя пугает это слово, но поверь, большую часть своей истории человечество существовало именно в этой системе, и это были вовсе не худшие тысячелетия его жизни....
   1 января 1940 г.
   Пляши, Джейк! У тебя самый высокий уровень интеллекта, зафиксированный в Америке и Европе...
   20 марта 1946 г.
   Поздравляю, консул Джейк Томпсон!
   16 июля 1949 г.
   Джейк! У меня нет слов, чтобы выразить чувства от твоей выходки, но все же я постараюсь их найти. Ты пишешь, что случившееся в оставленном нами мире подписало приговор нашему обществу, и на этом основании дал вольную всем своим рабам. Подобной безответственности и легкомыслия я не ждал даже от тебя. Не понимаю, как человек с твоим интеллектом может быть столь нестабилен и эгоистичен. Ты же не станешь требовать полной самостоятельности от своих детей, но почему-то снял с себя ответственность за рабов, чье развитие немногим выше младших неполнолеток. Джейк, опомнись, пока не поздно. Не подрывай устоев нашего общества...
   12 января 1950 г.
   Какого черта, Джейк! Неужели ты думаешь, что сможешь провести через Сенат закон, который бы ограничивал рабство семью годами? Мы не позволим тебе -- мы, лучшие люди этого мира...
   25 мая 1953 г.
   Мне очень жаль, Джейк, но ты сам вынудил нас пойти на это. Мы приняли закон, который не позволяет избирать консулом человека, у которого нет рабов. Прости...
   14 апреля 1956 г.
   Свободный Джейк С. Томпсон. Информируем Вас, что в соответствии с Законом S:1356 "О Сенате Свободных", принятым 160 голосами против 5 при 4 воздержавшихся, вы более не можете занимать место в Сенате Свободных.
   Консул Свободных и председатель Сената Свободных

Вильям Стейтон.

   P.S. Джейк, это твой последний шанс -- купи хотя бы одного раба...
  
   2 февраля 1958 г.
   Ты не представляешь, Джейк, как я рад, что ты взялся за ум. Рабы прекрасно учат ответственности и сейчас, когда ты, наконец, перебесился, ты сможешь вернуться в Сенат Свободных...
   15 октября 1969 г.
   Вчера мы вынесли приговор Джейку. Он сам напросился. Не знаю, как ему удавалось столько лет водить нас за нос, но такого изощренного коварства я не ждал, тем более от него. Пятнадцать нарушений Закрытого кодекса Свободных, в том числе недобросовестное приобретение рабов, незаконное освобождение рабов, незаконные контакты с оставленным миром, агитация против общества Свободных, ну и еще по мелочи... На суде Сената он заявил, что мы должны понять... Интересно, что?! Что он чуть не взорвал наше общество изнутри? Это все прекрасно поняли, и приговор был предрешен. Не понимаю, неужели он всерьез думал, что сможет победить?
   Я был великодушен. Я был так великодушен, как не бывал ни с кем другим. В память о нашей дружбе, в память о его заслугах, а еще потому, что мне нравится с ним спорить и просто говорить. Его единственное спасение -- тестирование. В конце концов, если ему хватило ума пройти тесты, то хватит ума и их завалить. А человек с уровнем интеллекта ниже 70 не может быть свободным, и уж тем более не может отвечать за свои проступки по суду. Джейк поступит в собственность Сената, а уж потом, как консул, я избавлю его от аукциона и куплю под свою опеку, и тогда все будет как прежде -- ежевечерние беседы, споры, пиршество ума, но на этот раз под моим строгим руководством, потому что без руководства Джейка вновь понесет без руля и без ветрил.
   Я изложил Джейку все откровенно и доступно, но неблагодарный мерзавец заявил, что предпочитает умереть свободным. Ну что ж, у него есть еще два дня на размышления. Надеюсь, он сделает правильный выбор...
  
   27 октября 1969 г.
   Десять дней как Джейка нет. Не помню, как это произошло. Читаю отчет, смотрю подписи врача и свидетелей, а в памяти пусто. Врач уверяет, что Джейк, скорее всего, не страдал, смерть произошла мгновенно, ну... почти мгновенно. Я распорядился кремировать труп и развеять прах Джейка над морем -- он очень любил море. Официально Джейк скончался от сердечного приступа -- правда будет непосильна для нашего общества -- да и несправедливо лишать детей Джейка имущества и положения в свете.
   Я пытаюсь вызвать в памяти тот день, но перед глазами упорно стоит улыбка Джейка тридцатилетней давности. Я то и дело спрашиваю себя, успел ли он в последний оставшийся ему миг понять, до какой степени был неправ, или у него не было этого мига, и он так ничего и не понял? Должно быть, он навеки остался беспечным мальчишкой, которому однажды сказочно повезло. Да, Джейку везло всю жизнь и на этот раз особенно. Он сбежал от ответственности, избавился от всех дел, ушел в никуда, взвалив груз власти на мои плечи. Он так и не понял, что это такое... Джейк, Джейк, какой же ты был сволочью и эгоистом!..
  
   15 июня 1999 г.
   Сегодня мне исполнилось 83 года. Пожалуй, нынешний день рождения станет для меня последним, а раз так, пора собираться в дорогу. Когда я оглядываюсь назад, я удивляюсь, как многого достиг. Возможно, не все получилось так, как я задумывал, возможно, наша молодежь слишком любит развлечения, а не диспуты на манер Академии Платона, зато наше общество процветает, у нас нет нищих, нет голодных, мы не знаем безумия войн, политических убийств, похищений и терроризма. Недавно, мы наткнулись на аборигенов -- грубые, неразвитые племена. Мы стали для них богами, и они счастливы отдавать сыновей под нашу опеку и покровительство. Это ли не доказательство моей правоты?
   Да, я достиг многого, и сейчас, когда мне пора подводить итог свой жизни, я вновь вспоминаю Джейка и не жалею о том, что сделал тридцать лет назад. Джейк был опасен и его надо было обезвредить, но вспоминая те дни, я терзаюсь из-за другого. Ошибка, стоившая Джейку жизни, была совершена не тридцать, а шестьдесят лет назад, тогда, когда он прошел тест, определивший его судьбу. Сейчас я уверен, что в тот тест закралась ошибка. Тесты несовершенны, мы правильно от них отказались, и Джейк не должен был становиться свободным. Сейчас, с высоты прожитых лет, я не могу не спрашивать себя, как семнадцатилетний мальчишка мог обнаружить прокол в пространстве? Наверняка Джейку просто повезло. Везение -- неуправляемый случай, который не зависит от интеллекта и логики. Даже обезьяна, усади ее за клавиатуру, имеет шанс набить Британскую энциклопедию, просто колошматя по клавишам, возможно, и ничтожный шанс, но от этого не менее реальный. Джейк был именно таким: беспечным везунчиком и редкой сволочью. Он ушел легко, без страданий и сомнений, он так и не узнал, что такое одиночество, когда тебе не с кем просто поговорить. Знал бы ты, Джейк, как мне не хватало тебя все эти годы...
  
   16 июня 1999 г.
   Сенат Свободных с прискорбием сообщает, что сегодня в ночь скончался великий гражданин нашего мира, старейший сенатор Свободных, шестнадцать раз избиравшийся консулом, пожизненный принцепс Сената, человек, открывший нам этот прекрасный мир, и величайший разум Свободных -- Вильям Стейтон.
  
  

"У меня девять жизней..."

Глава 1

  
   Роберт Ф. Т. Шеннон проснулся знаменитым в двадцать пять лет.
   Вообще-то первый раз он прославился в шестнадцать, когда пожал руку президенту, точнее, когда президент пожал руку ему. Второй раз слава пришла к Роберту в девятнадцать, когда он забил единственный гол в матче Гарвард-Йель. Третий раз -- в двадцать два года, когда из-за какой-то старлетки съездил по физиономии Чарли Шину. Имя старлетки вскоре забылось, но история запомнилась надолго. И, наконец, в двадцать пять слава стала столь оглушительной, что за Робертом закрепилось прозвище "Молодой гений из Массачусетса".
   Роберт не прогрызал себе дорогу наверх, чтобы потом, достигнув успеха, стать еще одним воплощением Американской мечты. Роберт Ф. Т. Шеннон и так родился наверху. Его детство прошло в одном из особняков Бостона, где царили порядок и размеренность, никогда не гремела новомодная музыка, прислуга была незаметна, а паркет сверкал словно зеркало. Ветер перемен, социальные катаклизмы, гнев Небесный и людской закон обходили такие дома стороной или же разбивались об их порог, словно волны о волнорез. "Лоджи говорят только с Кэботами, а Кэботы только с Богом", -- говорили об обитателях этих особняков, и хотя Джон Л. Томпсон, дед Роберта, не носил ни одно из этих громких имен, он был не менее горд и нетерпим. Его состояние, сколоченное усилиями трех поколений достойных предков, давало все возможности проводить свои дни в праздности и покое, но, полагая труд истинной добродетелью англосакса и протестанта и от души презирая бездельников, Джон Томпсон трудился со свирепостью, которой могли бы позавидовать китайские кули.
   Да, мир мог катиться к черту, если вел себя не так, как считал правильным мистер Томпсон. И все же собственные сын, дочь и внук заставили Томпсона с потрясением и неудовольствием обнаружить, что мир за порогом его дома безвозвратно изменился.
   Когда его дочь, его ангел, единственное утешение его седин явилась домой в совершенно невообразимом наряде, с огромными пластмассовыми серьгами в ушах, с распущенными по плечам волосами, с дурацкой индейской повязкой на голове и бабочкой, нарисованной на щеке, Джону Томпсону показалось, будто мир пошатнулся. Добропорядочные девушки должны были старательно укладывать волосы, носить платья в горошек, туфли на каблуках и жемчуг на шее. Джон смотрел на дочь и не мог понять, что все это значит. Следующим ударом, постигшим потрясенного отца, стало заявление Абигайль, что отныне ее зовут Цветок Лотоса. Сумасшедшая музыка, акции протеста, пиво, марихуана, ЛСД и сексуальная революция штормом ворвались в жизнь Абигайль, смяли все внушенные ей правила и уволокли в неизвестном направлении.
   "Эл-Би-Джей, Эл-Би-Джей!", -- вместе с другими юнцами кричала она, когда президент Джонсон явился в Бостон, -- "Сколько ты убил сегодня детей?!". Тогда мистеру Томпсону первый раз пришлось вызволять дочь из полиции. В разорванном платье, с синяком под глазом Абигайль казалась маленькой фурией, и Джон Томпсон не знал, что с этим делать. Даже то обстоятельство, что в полицейском участке ему пришлось встретиться со многими другими отцами лучших семей Бостона, ничуть не утешило гордого WASP. "Брамины" не сдаются", -- всегда полагал он, но сейчас ему казалось, что великий американский корабль стремительно идет ко дну.
   А потом был Чикаго*.
  
  
  
   * В 1968 году в г. Чикаго (шт. Иллинойс) состоялся съезд Демократической партии США. Заседания съезда сопровождались массовыми антивоенными выступлениями молодежи на улицах города. Хотя выступления были мирными, они были подавлены с редкой жестокостью. Жертвами полиции и Национальной гвардии стали не только демонстранты, но и журналисты, врачи, случайные прохожие. Разгневанный сенатор Рибикофф (шт. Коннектикут) прямо с трибуны съезда назвал действия полиции "тактикой гестапо".
  
  
  
   Четыре дня Джон Томпсон разыскивал дочь по всем полицейским участкам города и, наконец, нашел ее -- окровавленную, с выбитыми передними зубами и сломанным ребром. "Эти демократы", -- рычал разгневанный "брамин" и в ноябре с чувством выполненного долга отдал свой голос Никсону, а затем с нескрываемым удовольствием приветствовал его победу.
   Республиканцы торжествовали, Абигайль горько оплакивала возвращение к власти "тупых ублюдков", а Джону Томпсону казалось, что в их доме и стране наконец-то воцарятся мир и покой. И правда, сначала дочь целый месяц провела в частном госпитале, затем еще на месяц отдалась депрессии в собственной роскошной спальне, заново обставленной по такому случаю любящим отцом, три месяца исправно посещала стоматолога, два месяца психоаналитика и, наконец, провела сто двадцать дней в обсуждении несовершенств мира на борту роскошного круизного лайнера. Полицейский, столь неосмотрительно введший мистера Томпсона в непредвиденные расходы, был скоропостижно отправлен на пенсию, так как принятие на себя родительских обязанностей, по мнению бостонца, не входило в компетенцию американской полиции.
   Зато по истечению 1969 года Абигайль выскочила замуж.
   К возмущению мистера Томпсона, его зять -- Джо Шеннон -- был не только ирландцем и католиком, но также пьяницей, разгильдяем и бунтовщиком. Под словом "пьяница" Томпсон подразумевал, что его зять пьет пиво прямо из банки. Слово "разгильдяй" означало, что Джо демократ. А "бунтовщик" -- что он, обитатель рабочего квартала Бостона, обнаглел до такой степени, что посмел жениться на его дочери. Попытка признать брак Абигайль недействительным привела к тому, что дочь начала визжать, топать ногами и вопить, будто покончит с собой, если отец попытается разлучить ее с мужем -- одновременно утопится, отравится и выкинется с третьего этажа их особняка. Психоаналитик, по такому случаю вытащенный из постели в два часа ночи, раздраженно буркнул, что взбалмошная девчонка вполне способна осуществить любой из этих замыслов.
   Терпение Томпсона лопнуло, он купил молодым роскошную квартиру в Бостоне и велел убираться прочь. Абигайль убралась с гордостью истинной WASP и упрямством классической ирландской женушки. Оказавшись предоставленными самим себе, молодые Шенноны принялись устраивать в квартире буйные вечеринки, приглашали на них индейцев, спортсменов и голливудских звезд. Через полгода столь насыщенной жизни, двух столкновений с полицией и одного визита в суд Абигайль увлеклась изготовлением бижутерии. Сначала в ход шло стекло и дешевый бисер, а свои изделия миссис Шеннон раздаривала друзьям, затем украшения усложнились, стекло заменили полудрагоценные камни, а творения Абигайль стали неплохо продаваться. Еще через два года упорных трудов миссис Джо Шеннон открыла свои салоны в Бостоне, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, а ее украшения стали считаться шиком среди молодых голливудских звезд. Достигнув неожиданного для отца успеха, Абигайль могла бы сколотить состояние, но какой-то бес, сидящий в некогда тихой и послушной девочке, не давал ей покоя, вечно толкал на безумные поступки, заставлял пить, курить, закатывать роскошные вечеринки и в один вечер проматывать средства, на которые можно было бы безбедно жить целый год. После таких вечеринок Джо все чаще просыпался в объятиях ослепительных длинноногих красоток, а Абигайль -- в постели молодых мускулистых красавцев. Шенноны ругались, дрались, расходились и сходились вновь. Во время ссор с мужем Абигайль кричала так, словно родилась не в почтенной семье "браминов", а в огромном семействе итальянских переселенцев. В непрерывном "веселье" прошло еще десять лет, и Джон Томпсон с ужасом понял, что при таком образе жизни дочери может и не дождаться наследников. В очередной раз вызволив дочь из полиции и объятий наркотического дурмана, мистер Томсон привез Абигайль в свой особняк и сурово заявил, что если в течение года она не осчастливит его внуком или внучкой, то на наследство может не рассчитывать.
   Угроза отца подействовала на Абигайль сильнее, чем все увещевания и периодические визиты к психоаналитикам. Какие бы доходы со своих салонов не получала Абигайль, деньги ей были нужны всегда, так что миссис Джо Шеннон постаралась взяться за ум, забыть о виски, наркотиках и драках с мужем, о гоночных машинах, Голливуде и прочих безумствах, которыми еще недавно была заполнена ее жизнь. В результате через год разумного и размеренного существования Абигайль смогла вручить отцу маленький вопящий сверток, а потом от души "оттянуться", празднуя вновь обретенную свободу.
   Последним актом участия Абигайль в судьбе сына стал выбор ему имени, но на крещение отпрыска она уже не попала. Очередной запой закончился для нее приводом в полицию, а судебное разбирательство отправило миссис Шеннон на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу. Джон Томпсон со вздохом сожаления понял, что его дочь совершенно не приспособлена к нормальной жизни. Принудительное лечение подошло к концу, однако особого эффекта на Абигайль не оказало. Наведя необходимые справки и проконсультировавшись с врачами и юристами, старый Томпсон отправил дочь в закрытый частный санаторий, как на языке "браминов" называли дорогие психиатрические лечебницы. Оставалось решить проблему Джо Шеннона, так как наглый ирландец быстро сообразил, что, шантажируя старика внуком, сможет держать "зажравшегося толстосума" за горло. К счастью, наглости у Джо имелось много больше, чем ума, а связи старого Томпсона были таковы, что не вчерашнему рабочему было с ним тягаться. Джон Л. Томпсон был признан единственным опекуном дочери и внука, а потом ему и вовсе повезло, когда Джо так и не проснулся после очередной дозы какой-то дряни.
   Таким образом, в столетнем особняке вновь появился младенец, а старый Томпсон поклялся сделать все, чтобы его внук вырос достойным и ответственным гражданином. По мнению старика для младенца Роберт был слишком маленьким, бледненьким, худеньким и громогласным. Последнее было не слишком приятно, зато давало надежду, что здоровье наследника Томпсонов не подведет. Спартанские условия, закаливания, правильное питание, лыжи, коньки, велосипед, турник и вольная борьба должны были укрепить здоровье внука, воспитать в нем трезвый взгляд на жизнь, деловую хватку, несокрушимую веру и трудолюбие.
   Джон Томпсон воспитывал внука железной рукой, свято верил в необходимость телесных наказаний, спасительную силу спорта, частных закрытых школ и финансовых ограничений, но избавить Роберта от несвойственной "браминам" мечтательности старику не удавалось. "Да, сэр! Нет, сэр!", -- бодро отвечал Роберт на вопросы деда и при этом прятал за спиной очередной живописный "шедевр". Карандаши, краски, многочисленные рисунки больше всего раздражали старого Томпсона, стали символом непокорства, разгильдяйства и упадка. Больше всего на свете старик боялся, что краски погубят его мальчика, как глупые побрякушки погубили дочь. И не только дочь!..
   Роберт Шеннон никогда не задумывался, кто был его отцом. Немало наслышавшись об образе жизни Абигайль и раз в два месяца навещая ее вместе с дедом в психиатрической лечебнице, Роберт догадывался, что его отцом мог быть любой -- от первого встречного посыльного до покойного мужа матери. Зато вечной загадкой и тайным объектом восхищения стал для Роберта его покойный дядя Джейк.
   "Ты с ним одно лицо!" -- сурово твердил старый Томпсон, в очередной раз ловя внука за рисованием и хватаясь за ремень, -- "Ты хочешь погубить себя, точно так же как погубил себя он?!" Рассказ о покойном дядюшке Роберт выучил назубок, и мог не хуже деда рассказать, как девятнадцатилетний Джейк Томпсон стал жертвой какого-то эксперимента и сгорел в гаражном пристрое. Вообще-то тело тогда так и не нашли, но никто не сомневался в страшной смерти юноши, и только Роберт не мог примириться с подобным концом. Ради бегства из этого дома, размышлял временами мальчик, можно было не только устроить пожар в гараже, но даже изобрести атомную бомбу. Роберту приятно было думать, что Джейк бежал и сейчас живет где-нибудь в Южной Америке или Африке, охотится там на львов... Нет-нет, конечно, не на львов -- на крокодилов! Пишет картины или сочиняет стихи. На лице Роберта с такие минуты появлялось мечтательное выражение, дедушка хмурился и ворчал, что внук одно лицо с его сыном.
   И все-таки несмотря ни на что Роберт любил деда и восхищался им. Старый Томпсон был строг, но справедлив. А еще он был на удивление крепок. Видя, как дед раз за разом переплывает бассейн вдоль и поперек, как в октябре он спокойно купается в океане, а зимой легко становится на коньки, Роберт признавал себя никчемным задохликом. Воспитательные мероприятия в отношения внука старый Томпсон осуществлял с той же методичностью и энергией, как и все остальное, а выбранные им методы приводили к тому, что неделю после внушения мальчик мог спать только на животе, лишь изредка поворачиваясь на бок.
   В подобной идиллии промелькнуло тринадцать лет, а потом произошло событие, круто изменившее жизнь Роберта.
   Идея посоревноваться с Дюрером пришла в голову Роберта при изучении альбома великого немца. Вообще-то, залезать на некоторые книжные полки Роберту разрешалось лишь под строгим контролем деда, но к тринадцати годам мальчик научился отвлекать внимание опекуна. Автопортреты Дюрера и, в особенности, его портрет в обнаженном виде возбудили воображение Роберта, пробудили творческий зуд и свойственный американцам дух состязательности. Вооружившись зеркалом, бумагой и карандашом, Роберт, недолго думая, разделся и принялся творить. И как раз в этот момент в комнату мальчика вошел дед.
   В первый миг при виде столь вопиющей распущенности внука старый Томпсон побагровел и не мог вымолвить ни слова, однако уже в следующие мгновения недремлющее желание спасти ребенка из лап порока заставило старика ухватить Роберта за ухо и обрушить на внука все известные Томпсону приемы воспитания. Наконец, засадив всхлипывающего мальчишку под замок, Джон Томпсон удалился в свой кабинет, решив поразмыслить, что делать дальше.
   Сын... дочь... внук... Потрясенный Томпсон вынужден был признать, что в печальной участи детей и сомнительном будущем внука была доля и его вины. Ну, какая муха укусила его без малого восемьдесят лет назад, когда он женился на взбалмошной уроженке Нового Орлеана? Чувство вины, а также горячее желание спасти душу и тело внука, заставили Джона Томпсона признать, что в одиночку он не справится с воспитанием наследника, и, значит, стоило прибегнуть к более сильным средствам, а именно -- отправить Роберта в закрытую военную школу.
   Пара звонков, несколько запросов сделали свое дело, и уже через час в распоряжении Джона Томпсона оказался длиннющий список военных школ, а также самое подробное описание предоставляемых ими образовательных услуг. К потрясению старика, всеобщее разгильдяйство и развращенность добрались даже сюда, в святая святых американского общества. Томпсону очень понравился девиз одной из школ "Выгляди как солдат, веди себя как джентльмен, учись как студент", но узнав, что в "загон мужества" принимают девочек, а в самой школе успешно действует центр исполнительских искусств, старик с отвращением вычеркнул название школы из списка и принялся читать дальше. Следующей школой, привлекшей внимание Томпсона, стала авиационная школа в штате Флорида. Некогда не последний человек в авиационных разработках дед Роберта был очарован возможностью научить внука водить самолет, однако изучив, как следует, программу школы и ее устав, возмущенный Томпсон обнаружил, что туда принимают не только девочек, но даже иностранцев! Старик понял, что поиск будет непрост и ему необходимо запастись терпением. Наконец, после многих часов работы, дополнительных запросов и консультаций Джон Томпсон смог обнаружить школу, в которой сохранялись старые добрые традиции военного образования США.
   Новый учебный год Роберт Ф. Томпсон (именно это имя дед Роберта пожелал внести в школьные списки) встретил в военной форме. С первого же дня жизни в новой школе мальчик понял, что его прежние интернаты были веселыми скаутскими лагерями, где направо и налево раздавали конфеты, печенье, наградные значки и нашивки. В военной школе, куда угодил Роберт, также давали значки, но для того, чтобы их заработать, следовало немало потрудиться. Еще большие усилия следовало приложить, чтобы отучить курсантов гадить ему в бутсы, цеплять на спину картинки с неприличными рисунками и делать в его сторону неприличные жесты. Роберту пришлось вспомнить парочку приемов вольной борьбы, которым он выучился в спортивной секции, куда по настоянию деда ходил целых полгода, спать по пять часов в сутки и вечно быть настороже. Академические занятия не представляли для Роберта особой трудности, но спорт и соученики отнимал все силы.
   Конечно, если бы мальчик чистосердечно написал деду, какие тяготы ему приходится переносить в этом "загоне мужества", при всей своей несгибаемости старый джентльмен поспешил бы забрать внука из столь неподходящего для него места. Возможно, он даже отправил бы Роберта во флоридскую авиационную школу, поближе к мысу Канаверал, морю и самолетам, однако курсант Томпсон также был горд и самолюбив. Высокомерие WASP, гордость креолов и упрямство ирландцев (пусть даже гипотетическое) сделали свое дело, и мальчик просто не мог признать, что не справляется с положением дел. Стиснув зубы, Роберт до изнеможения подтягивался на турнике, отжимался от пола, преодолевал полосу препятствий, выходил на футбольное поле... Вольную борьбу он ненавидел почти так же сильно, как и футбол, но не пропускал тренировок, даже если к концу занятий ему хотелось лечь прямо на пол. Роберт с остервенением трудился, с нетерпением ожидал окончание учебного года, но когда он, наконец, наступил, дед не стал забирать мальчика домой, сообщив, что каникулы Роберт также проведет в школе.
   Вместе с другими двадцатью курсантами, оставленными в школе на все лето, Роберт был отправлен в военный лагерь на Среднем Западе. Лагерь встретил их пылью, жарой, ровными рядами военных палаток и курсантами из других школ, которых родители также не пожелали забрать домой. Столкнувшись с агрессивными чужаками, подростки неожиданно для себя сплотились против общего врага, так что вскоре Роберт приобрел двадцать друзей, еще больше врагов, узнал все о бейсбольных битах разных производителей, а также полезных свойствах презервативов. Новый учебный год Роберт встретил окрепшим, с репутацией прекрасного товарища и совершеннейшего отморозка, так как, несмотря на строгий надзор наставников, выучился курить.
   К концу второго года обучения в военной школе Роберт выглядел крепким высоким юношей, был любимцем наставников и образцом для соучеников. Удар в челюсть, прежде отправлявший его в нокаут, теперь мог заставить лишь слегка пошатнуться. Удар в печень, прежде укладывавший на больничную койку, ныне не достигал цели, а тот бедолага, что недостаточно четко фиксировал удар, расплачивался за это вывихнутыми пальцами. Впрочем, бокс Роберт не жаловал, предпочитая ему более аристократические виды борьбы. Отличник, чемпион школы по теннису и стендовой стрельбе, третий призер по вольной борьбе и четвертый по фехтованию -- Роберт просто просился на рекламную листовку Пентагона. Обрадованный успехами внука, Джон Томпсон пришел к выводу, что военная школа уже сыграла свою роль, дисциплинарные меры воздействия более не нужны и теперь надо позаботиться лишь о том, чтобы наследник получил самое лучшее и престижное образование.
   Вернувшись в родной дом почти через два года отсутствия, Роберт с удивлением обнаружил, что особняк стал меньше, потолки ниже, а прислуга постарела. В ожидании деда юноша рассматривал гостиную, словно впервые ее видел, но когда Джон Томпсон неспешно вошел в комнату, Роберт по привычке вскочил, вытянулся по стойке "смирно" и отрапортовал: "Курсант Томпсон явился по вашему приказанию, сэр!". "Вольно, курсант", -- скомандовал дед и довольно оглядел внука. Некогда мечтательный и хрупкий мальчик превратился в настоящего мужчину, был крепок и дисциплинирован, трезво смотрел на мир и обещал стать достойным отпрыском семейства Томпсонов.
   Видя, как упруго и уверенно двигается Роберт, дед гордо улыбался. Наблюдая, с какой точностью и красотой ласточкой влетает в воду бассейна, не мог не похвалить себя за разумный и своевременный выбор. Даже украдкой выкуренная Робертом сигарета не вызывала нареканий старика, скорее возбуждала чувство гордости и умиления. Проведя вместе с дедом чудесное лето, осенью 1999 года Роберт Шеннон отправился в Академию Милтона.
   По примеру деда в школе Роберт вступил в общество Молодых Республиканцев, поселился в особняке Волкотт -- единственном жилом доме Академии, где действовал строжайший дресс-код, -- и усердно занимался спортом. За минувшее лето у него ничуть не прибавилось любви к вольной борьбе и футболу, но юноша помнил утверждения деда, что человек, жаждущий добиться чего-то в жизни, должен преодолевать себя. По мнению Роберта, футбол и вольная борьба вполне удовлетворяли этим требованиям, а на случай, если их было недостаточно, юноша счел необходимым войти в школьную команду по хоккею.
   В сравнении с военной школой Академия Милтона поражала Роберта неправдоподобной свободой и легкостью общения -- круглые столы, за которыми проходили уроки, уроки, более всего напоминавшие дискуссии, ученики из разных штатов и даже стран -- так что, заслышав жалобы сына какого-то русского олигарха на здешнюю почти тюремную дисциплину, юноша лишь презрительно кривил губы. По мнению Роберта, трехминутное опоздание на урок вполне заслуживало взыскания, а утверждения парня, что его отец платит за обучение столько, что вполне можно было бы скупить школу на корню, свидетельствовали лишь о непроходимой тупости приезжего.
   -- Твой отец платит не за то, чтобы тебе сопельки подтирали, а чтобы сделать из тебя человека, -- с нескрываемым сарказмом заявил Роберт после очередного приступа возмущения у русского. -- Хотя... сомневаюсь, что за такой короткий срок обезьяна может эволюционировать в человека.
   Попытка обиженного парня двинуть Роберта по физиономии закончилась предсказуемо. Для Роберта. С интересом взглянув на нокаутированного противника, Роберт пожал плечами и отправился на урок. Через две недели после инцидента Роберт получил пространное письмо олигарха, в котором русский миллиардер благодарил юношу за сделанное его сыну внушение и приглашал провести пару каникулярных недель на его вилле в Майами.
   В общем, учеба в Академии не представляла для Роберта особого труда. Исключение составляли занятия по искусству. Краски и холст притягивали юношу как магнит, но помня об осторожности, Роберт всячески демонстрировал пренебрежение к "дурацкой мазне", при групповых разборах работ в студии был язвителен и безжалостен (и не без причины), соглашаясь уделять свое драгоценное время лишь графике, как занятию имеющую определенную практическую ценность. Однобокий подход Роберта к изобразительному искусству приводил преподавателей в отчаяние. Талант юноши был несомненен, в школе, где английский язык преподавали писатели, музыку -- музыканты и композиторы, а изобразительное искусство -- художники и скульпторы, скрыть способности учеников было невозможно, но со столь дикими предрассудками преподаватели не сталкивались как минимум полсотни лет и потому не слишком представляли, что делать. Роберт рисовал портреты преподавателей и учеников, здания и интерьеры школы, создавая, как он уверял, рекламный образ Академии, но во сне видел яркие краски, трепещущие тени, кисти и холсты... Девиз Академии "Дерзай быть правдивым" явно не нашел отклика в его душе.
   В конце первого года обучения среди десяти других лучших учеников Милтона Роберт Ф.Т. Шеннон отправился в Белый дом, чтобы пожать руку президенту-демократу. Самые знаменитые преподаватели Академии, оба сенатора от штата Массачусетс и толпа репортеров также присутствовали на встрече. Овальный кабинет Белого дома беспрестанно оглашался щелчками затворов фотоаппаратов и озарялся вспышками.
   -- Надеюсь, молодой человек, вы примете участие в молодежной рекламной кампании в пользу демократов этой осенью? -- задал дежурный вопрос президент, пожимая руку Роберту.
   -- Никак нет, сэр, -- четко ответил юноша, -- я республиканец.
   По лицу старшего сенатора от штата Массачусетс скользнула улыбка.
   -- А если программа демократов будет лучше, чем у республиканцев? -- продолжал допытываться президент, слегка задетый ответом мальчишки.
   -- Это невозможно, сэр, -- так же четко отвечал Роберт, -- программа республиканцев всегда подготовлена лучше.
   -- Помнится, недавно я встречался с курсантами военных школ... -- начал хозяин Белого дома.
   -- Вы правы, сэр, -- подхватил Роберт, -- я проучился в военной школе два года.
   -- И каковы ваши планы, молодой человек? -- спросил заинтригованный президент.
   -- Гарвард, сэр, -- по-прежнему не смущаясь, отвечал Роберт.
   -- Ну что ж, когда вы займете место в Палате Представителей от республиканской партии, с вами будет интересно дискутировать, -- подвел итог президент.
   -- Непременно, сэр, -- с потрясающей уверенностью согласился Роберт.
   -- Ваше имя, молодой человек! -- выкрикнул один из репортеров, подскакивая к президенту и школьнику.
   -- Роберт Шеннон, -- заявил юноша с таким видом, словно хотел сказать, что его имя еще станет знаменитым.
   Щелканье затворов фотоаппаратов стало напоминать сплошное стрекотанье гигантского кузнечика, яркие вспышки следовали одна за другой. Банальная встреча президента со школьниками должна была стать новостью. Нет, не так -- не просто новостью, а Новостью Номер Один! В свои редакции репортеры готовы были мчаться впереди собственных автомобилей, однако самое интересное в Овальном кабинете, как всегда, произошло после ухода школьников и прессы.
   Президент США и старший сенатор от штата Массачусетс удобно расположились в креслах и президент, наконец, произнес:
   -- Боюсь, Тед, через девять лет, когда этот мальчик достигнет минимального предусмотренного Конституцией возраста, демократы вашего штата столкнутся с большой проблемой.
   Старший сенатор пожал плечами:
   -- А вы поверили в его слова? -- скептически поинтересовался он. -- Бросьте, Билл, политика последнее, что его интересует. Хотя представляю, с какими заголовками выйдут завтрашние газеты: "Президент Кеннеди пожимает руку школьнику Клинтону. Президент Клинтон пожимает руку школьнику Шеннону. Преемственность кресла и идей". И две фотографии -- та, старая, и нынешняя. Да, он им понравится, это бесспорно... Бедняга...
   -- Почему "бедняга"?
   -- Потому что ему это не нужно, -- отрезал старый сенатор.
   -- Вы его знаете? -- против воли, президента все больше одолевало любопытство.
   -- Это моя работа -- знать избирателей, даже если они никогда не будут за меня голосовать, -- усмехнулся законодатель. -- Особенно, если они обещают стать выдающимися гражданами штата. Так вот, Роберт Шеннон воспитывается дедом, который, между прочим, является одним из старейших жителей Массачусетса. Шеннон круглый отличник, прекрасный спортсмен, входит в дискуссионную команду Милтона. Все это выглядит очень хорошо, Билл, если бы не одно обстоятельство -- этот мальчик всегда говорит именно то, что от него ждут, а что он думает на самом деле -- неизвестно. Да-да, -- совершенно правильно прочел сомнение в глазах президента сенатор, -- после стольких десятилетий в политике подобные вещи ощущаешь кожей. Впрочем, кроме ощущений у меня есть кое-что еще. Я знаю, почему Шеннон попал в военную школу.
   -- Ну и?..
   -- Дед отправил его туда, чтобы избавить от вредного пристрастия к занятиям живописью.
   Несколько минут президент остолбенело смотрел на собеседника, потом кивнул:
   -- Ну да, конечно... Как я мог забыть, что вы питаете слабость к художникам!
   -- Естественно, -- не стал отрицать сенатор, но в его тоне проскользнул холодок.
   -- Не понимаю... -- после краткой паузы продолжил хозяин Белого дома. -- Вам живопись не мешает заниматься политикой, почему же вы думаете, что он...
   -- Да потому, -- подался вперед сенатор, -- что я увлекся живописью только в тридцать два года -- на больничной койке, а он с этим родился. Согласитесь, это не одно и то же. Нет, мальчик все продумал, кроме одного -- потому что если он и дальше будет отнекиваться от своего призвания, то через девять лет республиканцы просто выкрутят ему руки, заставляя баллотироваться в Конгресс. Ради него надеюсь, что он найдет альтернативу этому шагу.
   -- Но, может быть, ему и правда суждено стать президентом.
   -- Не в этом мире, -- покачал головой сенатор.
   Опыт четырех десятилетий общения с прессой не обманул ветерана Сената, и утренние газеты на целую неделю сделали Роберта знаменитостью. Старый Джон Томпсон сиял, гордясь внуком, и повесил газету с фотографией Роберта над своим столом, а потом встретил его с такой помпой, словно юноша положил на лопатки всех демократов за раз. Успокоенный радостью деда, Роберт слегка расслабился, и вот тут его поджидал сюрприз.
   -- Ты не хочешь порисовать, мой мальчик? -- вопросил дед внука, когда Роберт закончил свое повествование о встрече с президентом.
   -- Сэр? -- вопросительно переспросил юноша, настороженно глядя на деда.
   -- У тебя способности, мой мальчик, и было бы грехом ими не пользоваться, -- заметил старик. -- Вот, к примеру, этот рисунок, -- на стол перед Робертом лег набросок родного особняка. -- По-моему, прекрасно! Или вот здесь... -- второй рисунок... и третий. -- У тебя есть чувство формы.
   "Шах и мат", -- сокрушенно думал Роберт, разглядывая собственные творения. В военной школе он не попадался.
   -- Я говорил с нужными людьми, -- сообщил дед, -- и показывал им твои работы. Все единодушно признали, что ты талантлив. Конечно, я бы предпочел, чтобы ты пошел по моим стопам, но, возможно, ты достигнешь славы в другой области. Архитектура, Роберт, вот твое призвание. Именно в архитектуре ты сможешь найти применение своим талантам, а все эти безумные цвета -- просто чепуха! Я обсудил со специалистами твое дальнейшее образование и вот что они посоветовали... -- Джон Томпсон вытащил из папки какой-то листок и протянул внуку. -- Посмотри. Думаю, ты сможешь начать занятия уже со следующего ученого года.
   Роберт изучил тщательно составленный план и подумал, что идея деда начинает ему нравиться. Наконец, он мог перестать врать. И все же краски оставались для него недосягаемой мечтой... но хоть что-то... пока...
   В начале следующего учебного года в Академии Роберт Шеннон записался на курс архитектуры, который вел архитектор и фотограф Брайан Чейни. К удивлению юноши, занятия захватили его целиком, игра с формами завораживала, а современные технологии предоставляли для этого все новые и новые возможности. К обучению в высшей школе дизайна Гарвардского университета Роберт подошел уже вполне подготовленным и сведущим человеком. Проектирование, дизайн, инженерное дело, строительные технологии -- Роберт не замечал проносящихся в учебе лет. К потрясению молодого человека получение им диплома стало последней радостью Джона Томпсона. Через неделю после выпуска Роберта старик слег, словно лишь желание дать внуку образование держало его на земле, а теперь, когда задача была выполнена, сил на жизнь не осталось.
   -- Поклянись, мой мальчик... быть верным... стране... звездам и полосам... и орлу... -- через силу шептал старый Томпсон. -- Отдать жизнь... стране... если понадобится...
   Роберт готов был поклясться в чем угодно, лишь бы только дед не уходил.
   -- Клянись... мой мальчик...
   -- Клянусь, -- прошептал Роберт.
   По истечении недели после похорон Джона Томпсона молодой Шеннон узнал, до чего был богат. Благодаря предусмотрительности деда Роберт мог не работать никогда и даже не заботиться о состоянии своих финансов. "Дед был гением", -- твердил молодой человек, а затем погрузился в пучину наслаждений, как будто желал утопить в них все мысли и чувства. Через четыре месяца развлечений Роберт проснулся в постели с какой-то старлеткой, чье имя накануне поленился узнать, критически посмотрел на спящую красотку и спросил себя, а на кой черт ему все это нужно. И дело было даже не в деде -- хотя при мысли о том, что сказал бы ему Джон Томпсон, Роберту делалось неуютно -- дело заключалось в том, что Роберту стало скучно. Пора было браться за ум, и молодой человек постарался пройти еще один курс архитектуры, на этот раз в Йельском университете, стал брать частные уроки живописи, а потом принял участие в архитектурном конкурсе и к своему удивлению победил.
   Известие, что в архитектурном конкурсе победил какой-то новичок, произвело на общественность впечатление, сравнимое со взрывом бомбы. Возможно, слава Роберта не была бы столь оглушительной и распространялась бы лишь на круг коллег молодого человека, если бы прежде его имя не мелькало в разделе светской хроники. Открытие, что молодой плейбой оказался талантливым архитектором, враз сделало Роберта популярным и очень модным. Заказы сыпались со всех сторон, так что начинающий архитектор мог выбирать, быть требовательным и гордым. А потом был телефонный звонок, приглашение и чудесный день, из тех, что запоминаются на всю жизнь. Два художника -- старый и молодой, политик и архитектор, демократ и республиканец -- с наслаждением обсуждали вопросы цвета и формы, соглашались и спорили друг с другом...
   -- Как вы себя чувствуете? -- с беспокойством спросил Роберт, заметив, как тяжело сенатор опирается на трость.
   -- Прекрасно, -- беззаботно ответил старый политик. -- Все когда-нибудь подходит к концу, но не это главное. Главное, что после нас остается. Я рад, Роберт, что вы все же нашли свой путь. В самые худшие моменты жизни живопись давала мне возможность держаться и идти вперед. Для вас же живопись может оказаться гораздо большим. Поймать солнечный луч... мимолетную улыбку -- разве это не здорово?
   А еще через полтора месяца сенатор ушел вслед за дедом, и Роберт сидел на полу и лихорадочно по памяти рисовал. А еще он засел за проект, который никому не собирался показывать, но который не давал ему покоя, требовал всех сил и чувств. Мемориал сенатора в Бостоне -- дань уважения и благодарности, понимания и утраты. Роберт смотрел на завершенный проект и думал, что на сегодняшний день это его лучшая работа.
   Жизнь продолжалась, заказы не переводились и вскоре молодой человек стоял во главе небольшой проектной фирмы "Стар-Арт". У него был особняк в Бостоне, квартиры в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, вилла в Палм-Бич, ранчо в Техасе, а также яхта и самолет. А потом в его жизни появилась Пат.
   Патриции Ричмонд было двадцать четыре года, она была великолепным секретарем, красавицей и его любовницей. Единственным недостатком Пат была ее привычка постоянно опаздывать на работу. Полчаса, сорок минут, час -- Роберт поражался изобретательности подруги, которая каждый раз ухитрялась найти уважительную причину для своего опоздания. Временами молодого человека так и подмывало оштрафовать Патрицию, но у него не поднималась рука. А еще Пат любила и понимала его живопись, полностью разделяла его вкусы, с ней было комфортно и легко.
   Однако предложение жениться поступило к Роберту не от Пат, и не от одной из его пылких поклонниц, а от главы рекламного отдела его фирмы.
   -- Послушай, Боб, -- заявил опытный рекламщик, по-деловому усевшись перед столом босса. -- Тебе не кажется, что пора определиться с гендерной принадлежностью?
   -- А что, с этим есть какие-то проблемы? -- удивился Роберт.
   -- В нашей стране с этим давно нет никаких проблем, однако если ты не хочешь оказаться в положении Джексона -- Майкла Джексона, я имею в виду -- надо четко сказать всем американцам, кто ты есть.
   -- Что за чушь ты несешь, Джек? -- вспылил Роберт, как то не замечавший за собой никакой двойственности в данном вопросе. -- Если это шутка, то неудачная.
   -- Если тебе не нравится, как я разговариваю, можешь меня уволить, Боб, но все же давай называть вещи своими именами, -- непреклонно возразил рекламщик. -- С одной стороны ты очень богатый и известный человек, и, следовательно, являешься лакомым кусочком для любого. С другой, ты не только архитектор, но еще и художник -- это уже ни для кого не секрет, -- а художники люди сомнительные. Все знают, что ты пишешь даже обнаженную натуру...
   -- И что? -- резко спросил Роберт. -- Всю свою историю человечество писало и ваяло обнаженную натуру, что с того?
   -- Ничего не могу сказать за все человечество, но мы-то живем в США и ты, Боб, должен понимать это лучше других. Бостон, конечно, Афины Америки, но одновременно и пуританский штат. А тебе нужно полное доверие клиентов. Их жены и матери не должны в тебе сомневаться.
   Роберт вспомнил заданную ему дедом порку за попытку написать автопортрет в обнаженном виде и последовавшие за этим два года, проведенные в военной школе.
   -- И что ты предлагаешь? -- хмуро поинтересовался он.
   Джек удовлетворенно кивнул:
   -- Прежде всего, ты должен жениться, и эта женитьба должна стать светским событием номер один в Штатах. Не надо хмуриться, я не предлагаю тебе связывать себя узами брака до конца твоих дней. Ты вполне сможешь жениться, развестись, а потом жениться еще пять-шесть раз. Это нормально. Главное -- семейный статус. Затем тебе надо будет усыновить трех или четырех сирот откуда-нибудь из Африки или Азии...
   -- А в Америке сироты уже перевелись? -- с сарказмом уточнил Роберт.
   -- Э-э... полагаю, наше общество и так достаточно о них заботится, -- отмахнулся рекламщик. -- К тому же, американские сироты привлекут меньше внимания прессы. Впрочем, если ты не любишь цветные мордашки -- это я могу понять, всякой толерантности есть предел -- ты всегда сможешь усыновить деток из какой-нибудь России или... как ее там? -- Белоруссии... Пойми, без жены ты не сможешь без риска писать обнаженку, а без детей рискуешь нарваться на судебный иск даже за случайный взгляд в сторону чужого ребенка -- с твоей-то репутацией художника, который рисует раздетых людей. Между прочим, газеты уже второй месяц подыскивают тебе жену -- это серьезный намек и к нему стоит прислушаться, а то потом можно вовек не отмыться. Ты же не хочешь, как Пэрис Хилтон делиться в каком-нибудь телевизионном шоу своими впечатлениями о личном досмотре при задержании? Говорят, это незабываемое впечатление -- зрителям будет интересно. Хотя знаешь, люди, конечно, прибегают к разным способом саморекламы, но эта не та пиар-кампания, которая может встретить одобрение с моей стороны.
   Роберт задумался.
   -- Ну, хорошо, -- наконец-то сказал он. -- Я согласен жениться, я согласен усыновить двух-трех детей, но раньше мне казалось, что мы все же живем в свободой стране.
   -- О да, Америка -- свободная страна и, как всякая свободная страна защищает слабых и беззащитных. Больше всего мы защищаем женщин и детей, защищаем до такой степени, что женщины перестают чувствовать себя женщинами, а учителя боятся утешить плачущего ребенка, опасаясь обвинений в сексуальных домогательствах. Ладно, Боб, раз в главном ты со мной согласен, перейдем к деталям. Вот посмотри, я набросал список возможных претенденток на должность твоей жены. Голливудские звезды, парочка певиц -- все очень мило, никаких тяжелых наркотиков...
   -- Что?! -- чуть не взвился Роберт. -- Они еще и наркоманки?!
   -- Ничего серьезнее травки, ну, или на худой конец какая-нибудь клубная хрень, -- успокоил Джек. -- Но если они не в твоем вкусе, вот другой список -- девушки из хороших семей, идеальное объединение фондов и состояний.
   Роберт бросил беглый взгляд на оба списка, а потом выкинул их в мусорную корзину.
   -- Джек, ты очень хороший рекламщик и без тебя я был бы как без рук, и все же.... Нет, я не отказываюсь жениться, но как-нибудь сам выберу ту, с кем пойду к алтарю. Я не элитный кобель, которому подбирают наиболее подходящую пару для случки. Говори, что хочешь, но я женюсь на Пат...
   -- Какой еще Пат? -- остолбенел Джек.
   -- На Патриции Ричмонд -- моей помощнице. Между прочим, ты видишь ее почти каждый день.
   -- Свежо... и ново, -- проговорил глава отдела рекламы. -- Надо только как следует поработать с твоей Патрицией и подготовить ее к роли твоей жены.
   -- Какой такой роли?!
   -- Боб, ты не можешь быть символом Американской мечты, -- терпеливо начал объяснять Джек, -- у тебя и так все есть. Значит, этим символом должна стать твоя жена. Это произведет прекрасно впечатление на твоих клиентов. Надо только слегка поработать над биографией Пат. К примеру -- девушка из хорошей семьи, которая пошла работать, чтобы быть поближе к своему кумиру... или: Золушка, нашедшая своего принца. Нет, лучше совместить обе версии: девушка из почтенной, но разорившейся семьи отправляется завоевывать мир и встречает принца, то есть -- тебя. Да, так будет лучше всего. Так как, я могу поговорить с Пат?
   Предложение руки и сердца, переданное Робертом через Джека, не заставило Патрицию растроганно прослезиться. Спокойно выслушав главу отдела рекламы, Пат заявила, что готова положить свой талант, жизнь и красоту на алтарь босса и фирмы. Патриция даже согласилась на усыновление детей при условии, что у них будет собственный штат нянек, прислуги и воспитателей, а ее участие в их судьбе будет ограниченно днями рождения, редкими походами в парк развлечений и совместным шопингом, а также позированием с детишками перед фотографами.
   По мнению Джека, Патриция Ричмонд прекрасно подходила на роль первой жены Боба, однако он подумал, что юристам надо будет как следует поработать над брачным контрактом, чтобы при разводе Патриция не смогла раздеть босса. Да и Боба следовало предупредить, что если он желает заиметь кучу ребятишек, рассчитывать придется на вторую жену... или на третью. Оставалось организовать утечку информации в прессу, а потом подготовить самую эффектную с рекламной точки зрения церемонию предложения руки и сердца. Самой романтичной, а значит, занимательной для прессы церемонией, могла стать церемония на яхте Роберта. Съемки на палубе, съемки с вертолета -- Гений из Массачусетса обязан был затмить собой всех звезд.
   Через пару дней яхта Роберта была приведена в Майами, из ювелирного салона был доставлен самый дорогой и броский перстень с бриллиантом -- Джек полагал, что для рекламы вкус Боба недостаточно вызывающ -- а репортеры светской хроники с беспокойством принялись следить за молодым кумиром. Осечки не могло быть, и все же Джек предпочел держать руку на пульсе, так что без колебания взял на себя роль "друга" жениха. Погода обещала быть прекрасной, и в назначенное время все трое поднялись на палубу яхты. Рекламная акция, она же операция прикрытия, началась.
  

Глава 2

  
   Когда ты теряешь вертолет со своими людьми -- это плохо. Когда теряешь яхту, за которой наблюдал этот вертолет -- это очень плохо. Но когда выясняется, что во внезапно разразившийся шторм пропали пять яхт, трое купающихся и один любитель фристайла на гидроцикле, пропажа вертолета начинает казаться сущей чепухой, потому что на тебя надвигается Новость Месяца Номер Один, и надо работать, постаравшись забыть, что в пропавшем вертолете были твои коллеги и почти друзья.
   Седьмому району Береговой охраны США пришлось хуже, чем репортерам и комментаторам. Отвратительные условия поиска, постоянные звонки, идиотские вопросы... Репортеры донимали пресс-службу Береговой охраны запросами о судьбе Молодого гения из Массачусетса, а Белый Дом и Пентагон не давали покоя лично коммандеру, беспокоясь о судьбе топ-менеджера "Локхида", также весьма некстати угодившего в шторм. К концу первого дня поисков ежечасные отчеты президенту довели адмирала Паппа до того, что коммандер впервые за многие годы задумался о смысле жизни, но поскольку философские размышления не входили в круг его обязанностей, пришлось срочно выкинуть их из головы и вернуться к делам.
   Когда к вечеру второго дня поисков в штаб-квартире Береговой охраны было объявлено, что спасательная операция прекращается и начинается операция по поиску тел погибших, пресса, телевидение и Интернет-сообщество разразились негодующими воплями. Еще через пару часов, когда гнев поклонников Роберта сменился неизбежной скорбью, комментаторы всех мастей принялись рассуждать о яркой, но короткой жизни молодого архитектора, об очередной тайне Бермудского треугольника и о самой красивой и романтичной любви последнего десятилетия. Лишь Береговая охрана США своими трудами бестактно напоминала согражданам, что в разразившийся шторм кроме Роберта Шеннона и Патриции Ричмонд без вести пропали еще тридцать два человека, и у этих людей тоже были свои планы, надежды, свои радости и мечты...
   Сначала были найдены обломки гидроцикла, рассеянные в радиусе пятнадцати миль. Затем женская туфля со следами акульих зубов. Туфля принадлежала Марше Смит, находившейся на седьмом месяце беременности. Фотографии рыдавшей матери Марши и двух ее маленьких сыновей -- полутора и трех лет -- обошли все газеты атлантического побережья США. Через семь часов в двадцати милях от того места, где была выловлена туфля Марши, было найдено и тело ее мужа. А еще был надувной матрас одного из купающихся, бумажник телеоператора, сумка девчонки-фотографа, буквально в последний момент напросившейся в пропавший вертолет, спасательный круг с яхты топ-менеджера и рюкзак с вещами, среди которых были найдены шесть пластиковых пакетиков с героином. Разбитая кабина вертолета с трупом пилота была предпоследней находкой Береговой охраны. Последней стала видеокамера одного из погибших репортеров, вынесенная на пляж Майами. Больше не было найдено ничего -- ни обломков, ни тел, ни вещей... Море, акулы и шторм умеют хранить тайны.
   Не сомневаясь более в гибели людей, журнал "Тайм" вышел с фотографией Роберта на обложке, двумя датами -- 1984-2012 -- и траурным заголовком "Роберт Шеннон мертв". Выстроенные по его проектам виллы мгновенно подскочили в цене, а специалисты отметили рождение новой моды: иметь в доме, построенном Робертом, хотя бы одну его картину, хотя бы один рисунок или набросок, стало считаться высшим шиком. Молодой гений из Массачусетса навеки ушел из жизни, но остался в картинах, зданиях, памяти и сердцах...
   ...Патрицию Ричмонд тоже помнили. Погубивший столько жизней шторм был назван ее именем.
  

***

  
   Остервенелый лай собак, лучи прожекторов, повторяющийся чуть ли не каждый час призыв "Вы проникли в запретную зону, сохраняйте спокойствие" оставляли у Роберта чувство, будто он попал в чужой кошмар и не может проснуться. На бетонном поле, огороженном металлической сеткой с колючей проволокой и четырьмя вышками по углам, их было двадцать восемь человек. Сейчас по прошествии четырех дней после задержания женщины уже не плакали, а мужчины перестали ругаться. Страх и усталость сделали свое дело, они в молчании сидели на бетонном покрытии, понуро опустив головы, и пытались прикрыть глаза от слепящих прожекторов. Все это до отвращения напоминало Роберту лагеря для военнопленных, виденные им в кино. В фильмах доблестные джи-ай попадали в плен к злобным врагам, а другие, не менее доблестные американские солдаты, вызволяли их из плена. В военной школе подобное кино было необычайно популярно, но сейчас все происходило не на экране, а в реальности, вызволять их никто не собирался, а над базой развевался не красный и не зеленый флаг, а звездно-полосатый с орлом. Роберт пытался припомнить, у какой военной службы США был такой флаг, но память упорно отказывалась дать хоть какую-то подсказку. Больше всего флаг походил на штандарт Береговой охраны, но, насколько помнил Роберт, у "морской гвардии" полосы шли вертикально, звезды отсутствовали вовсе и вместо них на белом фоне красовался синий орел, а на полосах имелись скрещенные синие же якоря. Здешний флаг Роберт припомнить не мог, но не сомневался, что им "повезло" угодить на какую-то закрытую базу США. От подобного "счастья" Роберт предпочел бы держаться как можно дальше, но кто же знал, что в их жизнь так некстати вмешается шторм?
   ...Сначала все шло по плану. Над ними висел репортерский вертолет, они усиленно делали вид, будто пытаются от него удрать, и так старательно изображали влюбленную романтичную пару, что Роберт чуть не забыл, что они с Пат уже два года были любовниками. Джек довольно потирал руки и время от времени брался за фотоаппарат...
   А потом начался шторм.
   Даже сейчас Роберт не мог восстановить последовательность тех событий. Казалось, это был не шторм, а прадедушка всех штормов, когда-либо бушевавших в этой части Атлантики. Сначала они потеряли вертолет. Или сначала яхта чуть было не легла на левый борт?.. Роберт помнил огромные от ужаса глаза Пат, бледного Джека, спасательные пояса, но подробности ускользали из памяти. А потом все закончилось. Нет, волны еще вздымались вокруг и ветер не желал униматься, но это был уже обычный, почти нестрашный шторм, а не прадедушка штормов, чуть было не отправивший их на тот свет. Пат рыдала от счастья у него на груди, Джек с облегчением ругался, а он думал, что им срочно надо добраться до ближайшего причала, иначе до родного порта они могут и не дойти.
   До причала они добрались -- по крайней мере, в этом им повезло, а потом везение резко закончилось. Потому что на яхту буквально ворвались автоматчики, положили их на палубу лицом вниз, бесцеремонно обыскали, отобрали сотовые телефоны и часы, а потом погнали сюда, на это бетонное поле.
   "Вы проникли в запретную зону, сохраняйте спокойствие", -- вновь раздалось из громкоговорителя, и Роберт сморщился. За четверо суток эта фраза засела в голове, словно железный прут и каждый раз, когда он ее слышал, Роберту хотелось заткнуть уши и замотать голову курткой. Последнее было невозможно, так как куртку он отдал Пат, да и от затыкания ушей ладонями проку было мало. Оставалось сидеть на плацу и размышлять... и размышления были не слишком радостными.
   -- Позовите старшего офицера! -- неожиданно закричал Джек, вскочив с места. -- Мы не террористы, вы слышите?! Мы можем заплатить выкуп! Позовите своего старшего!! -- надрываясь, вопил Джек. -- Мы не террористы!!!
   -- Джек, прекрати кричать и сядь, -- негромко скомандовал Роберт, но Джек подчинился.
   -- Почему... почему я должен молчать? -- почти всхлипнул рекламщик.
   -- Во-первых, потому, что ты не даешь уснуть Пат, -- ответил Роберт. -- По-моему, нам вполне хватает собачьего лая и громкоговорителя, чтобы слушать еще и тебя. Во-вторых, в первый день нашего заключения здесь было достаточно криков и что-то незаметно, чтобы от этого был хоть какой-то прок. Ну, а самое главное -- эти парни не берут выкуп. Сейчас где-то там, -- Роберт кивнул в темноту, где с трудом можно было разглядеть массив зданий, -- решают, что с нами делать и, уж если мы попали в запретную зону, не проще ли будет без затей нас шлепнуть...
   -- Они не посмеют! Мы граждане США...
   -- Ага, -- кивнул Роберт, -- и над нами развеваются "Звезды и полосы"... Джек, за четыре дня нам не задали ни одного вопроса. Тебе не кажется это странным?
   -- Но... ты слишком известный человек... это вызовет огласку...
   -- Какую? -- пожал плечами Шеннон. -- Держу пари, после такого шторма и четырех дней поиска нас уже объявили пропавшими без вести. Джек, официально мы почти трупы и чтобы сделать нас трупами окончательно этим парням даже не потребуется особо стараться. Здесь все простреливается -- спрятаться негде. И потом -- промывание мозгов умеют делать только в этих идиотских ужастиках, а в жизни все решается проще. Да и что такое -- я, ты, Пат, по сравнению с национальной безопасностью США? Я бы понял, понадейся ты на него, -- Роберт кивнул в сторону массивного седого мужчины, -- топ-менеджер "Локхида" кое что стоит, но я бы предпочел, чтобы он был не менеджером -- в нашей стране они легко заменяются -- а ведущим инженером корпорации... А так... у нас есть два пути, Джек, встретить смерть на коленях с мольбами о милосердии и пощаде или вспомнить, что мы американцы, и умереть с достоинством. Вот только тем парням глубоко безразлично, как мы умрем. Мы здесь не первые, можешь мне поверить, слишком уж здесь все отлажено...
   -- Но если нас не убили до сих пор... -- упрямо возразил Джек.
   -- Да, -- согласился Роберт, -- это дает надежду, что они все же попытаются разобраться... Но, видишь ли, Джек, мне не нравится, как они на нас смотрят... Так не смотрят на людей, во всяком случае -- на живых. Мы для них уже трупы, они нас даже не видят...
   "Нет, видят", -- мысленно поправил себя Роберт, -- "хотя и странно". Как художник, он не мог определить значение этих взглядов. В них чувствовалась заинтересованность, но какая-то неправильная. Ближе всего эти взгляды напоминали оценивающий взгляд инструктора в летнем военном лагере, когда тот размышлял, подтянется ли мальчишка еще раз на турнике или нет, пробежит ли с полной выкладкой дистанцию или свалится на середине пути, и что будет, если дать ему пинка -- разрыдается или бросится на тебя с кулаками? И все же во взгляде инструктора человечности было больше. Нет, сейчас Роберт столкнулся с чем-то иным. С чем-то очень знакомым, что он наблюдал совсем недавно. Но что?
  

***

  
   Ричард Томпсон, сенатор Свободных, поднялся со своего места и произнес "Нет" и почти тотчас перехватил гневный взгляд Эллис Дженкинс. Оставалось надеяться, что Свирепая Эллис не станет в отместку топить его законопроект. В конце концов, для ответственного сенатора поддержание в должном порядке дорог должно было значить больше, чем возможность снижения минимального возраста для женщин, жаждущих насладиться зрелищем Арены. Сама Эллис, как сенатор и председатель комитета, ни под какие ограничения не подпадала, но, видимо, страдала за положение женщин в целом. Будь на то воля Ричарда, он вообще запретил бы женщинам любоваться боями -- не только с трибун, но даже и по сети -- а еще лучше и вовсе запретил бы Арену, но это была одна из тех целей, путей к которой сенатор пока не видел. Оставалось делать то, что можно, и искать пути к тому, что пока было нельзя.
   Когда голосование по законопроекту Ричарда завершилось, и даже Эллис после томительной паузы сказала "Да", консул Томпсон, старший брат Ричарда, ободряюще кивнул, консул Стейтон, кузен Ричарда, одобрительно поднял руку, а консул Торнтон, не принадлежащий ни к одной из знаменитых семей, счел необходимым подойти к сенатору, чтобы поздравить Ричарда и пожать ему руку. Законодательный месяц подошел к концу, и теперь у сенатора было шесть дней на отдых и встречи с нужными людьми.
   Закрытый департамент Библиотеки как всегда встретил его прохладой и тишиной. Незнакомый нумер выскочил из-за стола, и Ричард скользнул взглядом по его ошейнику.
   -- Доктор Джордан, мне нужны все данные по стабилизации прокола за последние десять лет, -- подал заявку сенатор.
   -- Это потребует времени, свободный. -- Нумер согнул спину под идеальным углом, являвшимся выражением максимальной почтительности, а затем, почти захлебываясь от рвения, указал сенатору на кресло и журнальный столик. -- Прикажете подать кофе, чай или минеральную воду?
   Настроение сенатора испортилось. Линкольн Райт никогда не был столь услужлив, с ним всегда можно было почти по-человечески поговорить, и он никогда не забывал взять чашечку кофе и себе.
   -- Кофе, доктор, -- Ричард расположился в кресле, схватив первый попавшийся журнал. "Хорошее все же обращение -- "доктор", -- уже в который раз думал он. Дома он уже смирился с этим -- в конце концов, домашнюю прислугу и правда можно было счесть почти детьми, но обращаться к опытному инженеру или историку как к несмышленому ребенку было бы неловко и стыдно. -- А где доктор Райт? -- задал сенатор волнующий его вопрос.
   -- Доктор Райт принял участие в новых исследованиях по социологии -- "Программа С", -- немедленно удовлетворил его любопытство новичок. -- Прикажете подготовить отчет?
   -- Спасибо, доктор, не надо,-- ответил Ричард.
   Итак, у него еще будет возможность попить кофе с доктором... то есть, уже свободным Райтом.
   -- Лучше поторопите ваших людей по моему запросу. У меня мало времени.
   Сенатор бросил взгляд на обложку иномирного журнала и оба нумера тотчас вылетели у него из головы, потому что с обложки на Ричарда смотрел молодой еще дед Джейк.
   Несколько минут сенатор лицезрел фотографию, а потом наваждение рассеялось. Это был другой человек. У него были темные волосы, карие, а вовсе не серые глаза. А еще у него не было родинки над губой и рассеченной брови. И все же он был удивительно похож на деда. "Роберт Шеннон мертв", -- прочитал Ричард. -- "1984-2012". Раскрыл журнал и увидел еще несколько фотографий. На этот раз сходство показалось ему не таким сильным -- другая прическа, иная одежда, однако стоило все это прикрыть, как на Ричарда вновь начинал смотреть дед. Сенатор глубоко вздохнул, а затем принялся перелистывать журнал в поисках основной статьи номера. Ее заголовок вполне подходил для характеристики деда Джейка: "Молодой гений из Массачусетса".
   "Роберт Френсис Томпсон Шеннон, -- читал Ричард, -- родился в Бостоне..."
   Томпсон и Бостон? Совпадение или нет? -- вскинулся сенатор. Ричард перевернул страницу и остановился. На этот раз на него действительно смотрел молодой Джейк.
   "Родословное древо семейства Томпсонов-Шеннонов", -- гласила подпись. Фотография прадеда -- Ричард помнил ее по семейному альбому... Фотография Джейка и... подумать только, а у деда, оказывается, была сестра и она вышла замуж в тот самый день, когда деда не стало. А еще у деда был племянник -- вот этот самый Роберт Шеннон. Который, выходит, приходился ему дядей и был четырьмя годами его моложе. Вот именно, что был, -- мрачно размышлял Ричард. Был и нелепо погиб несколько дней назад. Значит, надо забыть об этой истории. Их деды порвали со старым миром, жаль только не окончательно, в который раз вздохнул сенатор. К сожалению и эта проблема относилась к той горе нерешенных проблем, решить которые Ричард пока не мог. Оставалось взять себя в руки и заняться возможным. Ричард отбросил журнал и отправился в подготовленную для него кабину.
   Через четыре часа напряженной работы Ричард покинул Сенат Свободных. Теперь его ждали в одной из транспортных компаний столицы. Дорога была почти свобода, так что через полчаса сенатор вошел в небольшую уютную комнату, где собрались десять человек.
   -- Привет, Дик, -- доброжелательно приветствовал сенатора один из собравшихся. -- Садись. Что-то случилось?
   -- Случилось, -- хмуро кивнул Ричард, усаживаясь за стол. -- Вчера на заседании комитета по статистике было отмечено -- правда, пока как курьез -- что во втором юго-восточном округе самое распространенное имя для новорожденных мальчиков это имя Джейк. Между прочим, это очень сильно расходится с данными по другим округам. Ну, а если вспомнить, что большинство наших людей проживает именно во втором юго-восточном округе... мне продолжить?
   -- Ты хочешь сказать, что мы на грани провала? -- уточнил мужчина постарше. -- Но, может быть, ты преувеличиваешь?.. -- начал он и остановился под возмущенный взглядом Ричарда.
   -- Мой дед, конечно, был бы тронут такой благодарностью, но вряд ли ему бы понравился бессмысленный риск. Вы что, не можете выбрать какое-нибудь не столь говорящее имя? Или просто быть как все?
   -- Дик, а если провалишься ты? -- взволнованно поинтересовался самый молодой из собравшихся. -- Что будет тогда?
   -- Со мной или с вами? -- уточнил сенатор.
   -- Со всеми, -- с некоторым смущением проговорил молодой человек. -- Пойми меня правильно, я слышал, есть такие средства -- химические, и если их ввести человеку -- он будет говорить...
   -- Будет, -- согласился Ричард, -- только надо еще найти специалиста, который сможет расшифровать весь тот бред, что начинает нести человек после применения подобных средств. Не надо пугать себя химерами. Вся эта химия -- ерунда! Есть другие средства, может быть и более грубые, зато намного более надежные, но мне это тоже не грозит.
   -- Твой дед тоже так полагал...
   -- Мой дед прекрасно отдавал себе отчет в том, что делает, -- жестко возразил Ричард. -- И я тоже отдаю себе в этом отчет. Если кто-нибудь попробует предъявить мне обвинение, он не успеет задать мне ни одного вопроса, потому что мой брат узнает об обвинениях первым и постарается, чтобы я скоропостижно скончался от сердечного приступа. И будьте уверены, на этом он не остановится. Он не позволит бросить на нашу семью хотя бы тень подозрения и любой, кто попытается это сделать, очень быстро покается за несправедливые обвинения, а потом отправится в отставку, да еще бегом...
   -- Но если он не успеет...
   -- Кто? Стив?! Я могу, что угодно думать о его убеждениях, но мой брат идеальный консул, он успевает все, -- отрезал Ричард. -- Так что если ты опасаешься, что я могу кого-то выдать...
   -- Стоп, молодые люди, -- вмешался самый старший из собравшихся. -- Дик, не кипятись. Рон в тебе не сомневается, просто мы беспокоимся за тебя, и нам вовсе не хотелось бы тебя потерять.
   -- Я знаю, -- уже более мирно проговорил Ричард.
   -- Ну и хорошо. А теперь, может быть, ты все же скажешь, что случилось? Не может же быть, что ты сам не свой из-за какой-то статистики!
   Сенатор помолчал.
   -- Да ничего не случилось. Во всяком случае, ничего важного. Просто я устал.
   -- Тогда кофе?
   Ричард усмехнулся:
   -- За последнюю неделю я вылакал его столько, что можно загнать любое сердце. Мне просто надо отдохнуть.
   -- Давно пора, -- согласился хозяин дома. -- Кстати, у нас неплохие новости. Рон ездил на Юг и познакомился с весьма интересными людьми. Так вот...
   Ричард рассеянно слушал и думал, что все происходит как всегда. Множество усилий, минимальные результаты и отвратительное ощущение, что они медленно сползают в пропасть. Надо было что-то делать. Знать бы еще что...
  

***

  
   "Вы проникли в запретную зону, сохраняйте спо..." -- осточертевшая фраза оборвалась на середине слова и другой голос скомандовал:
   -- Встать! Построиться! Идентификация личностей!
   Охрана вбежала внутрь периметра. И лай собак стал совершенно непереносим.
   -- Встать! Быстро! Строиться!
   -- Боб, я боюсь! -- панический вопль Пат.
   -- Молчать! Руки за голову! Бегом марш!
   Как ни странно, до темного массива зданий они бежали минут десять, и только теперь Роберт сообразил, что база была много больше, чем он полагал. Пат споткнулась, он постарался ее поддержать и сразу же получил тычок прикладом.
   -- Руки за голову! Пошел!..
   Большой вестибюль совершенно не соответствовал представлениям Роберта об облике военных баз, но то, что случилось дальше, не соответствовало его представлениям об идентификации личности еще больше.
   Анкеты -- весьма внушительные стопки листов -- каждому. И кабины -- множество кабин вдоль стены, словно случаи с проникновением в запретную зону повторялись уже множество раз.
   -- Сейчас вы заполните анкеты. На заполнение -- полчаса. Тот, кто сдаст незаполненную анкету, будет интернирован, -- офицер говорил в мегафон, как будто полагал, что его могут не услышать. -- Время пошло.
   Сто вопросов за полчаса... Роберту казалось, что кто-то здесь сошел с ума, и это был не он, но когда, едва уложившись в отведенное им время, он сдал анкету в открывшееся окошечко, стопка бумаг едва не полетела ему в лицо.
   -- Вы дали ложные сведения!
   И тут Роберт взорвался:
   -- Какие, к черту, ложные?! Я гражданин США -- не шпион, не террорист и не агент мафии! Мне нет смысла лгать!
   -- Хорошо, тогда заполняйте анкету заново. Если вы не понимаете значения задаваемых вам вопросов, я окажу вам помощь.
   Эта была другая анкета... а, может быть, та же самая. Роберт уже перестал что-либо понимать. Двести вопросов, которые следовали один за другим в бешеном темпе. А затем до него дошло, что справа и слева происходит то же самое -- обвинения, возмущение или слезы, новые анкеты... вопросы... ответы... и голоса, голоса, голоса...
   А потом все закончилось -- почти одновременно. Окошечки в кабинках закрылись, и Роберт вздрогнул от внезапно наступившей тишины.
   И... очередной приказ построиться.
   -- Сейчас вы пройдете собеседование. Вы должны отвечать на вопросы с максимальной искренностью и откровенность. Это в ваших интересах.
   ...Они вновь сидели, на этот раз на каменном узорчатом полу. По три-четыре человека перед каждой дверью. Сортировку произвела охрана -- очень быстро, жестко и деловито. Женщин отогнали к двум крайним дверям, так что теперь Роберт мог подбадривать Пат только издали. И потянулись часы... тягучие, нестерпимо томительные после ненормальной спешки с анкетами... Когда подошла очередь Роберта, день клонился к закату, и молодому человеку основательно хотелось есть и пить. Пат уже давно скрылась за своей дверью, Джек тоже, и Роберт мог только размышлять, что, должно быть, в кабинетах есть и другие выходы, потому что ни один из прошедших собеседование не вернулся.
   Над дверью зажглась надпись "Вход" и охранник подтолкнул Роберта автоматом:
   -- Пошел!
   Кабинет показался Роберту неожиданно уютным -- деревянные панели, удобная мебель, по домашнему тикающие часы. Впервые после задержания Роберт встретил среди персонала базы человека в штатском. И впервые мог сесть не на бетон и не на пол, а в кресло.
   -- Обращайтесь ко мне доктор Райт, -- доброжелательно произнес хозяин кабинета. -- Кофе или чай?
   -- Чай, -- коротко ответил Роберт.
   -- Ну, а я с вашего позволения возьму чашечку кофе, -- добродушно сообщил Райт.
   Весь его облик -- мягкая улыбка, доброжелательный взгляд, заинтересованный наклон головы, даже морщины вокруг глаз -- излучали понимание, сочувствие и доброту. Этому человеку хотелось верить, и если бы не четыре дня на бетонном плацу, Роберт и правда поверил бы в доброжелательность собеседника. Но сейчас верить не получалось. И все же Шеннон не рискнул бы называть доктора Райта лжецом. Скорее, профессионалом высокого класса. Как и любая звезда, пришедшая к славе в молодом возрасте, Роберт пару раз посещал психоаналитиков, пытаясь понять, как себя вести с неадекватными поклонниками и папарацци. В докторе Райте чувствовался опытный психиатр.
   -- Начнем, Роберт, -- предложил хозяин кабинета, а затем склонил голову и прошептал пару слов в странное переговорное устройство, напоминающее ошейник. -- Сейчас я задам вам несколько вопросов, постарайтесь ответить на них с максимальной искренностью.
   "Несколько" вопросов доктора Райта больше всего напоминали лавину, так что чай Роберта остался почти нетронутым. Если в начале беседы интервьюер еще уточнял некоторые моменты биографии Роберта, его знакомств и возможных поручителей, то с каждым новым вопросом собеседование становилось все абсурднее. Доктор Райт интересовался мнением Шеннона о сериалах, которые он не смотрел, компьютерных играх, в которые он не играл, и книгах, которые он не читал. Вообще-то, читать Роберт любил, однако книги, о которых спрашивал доктор, были ему совершенно неинтересны. В нью-йоркской квартире Роберта валялось с десяток бестселлеров с автографами авторов, но личное знакомство у него состоялось лишь с Джоан Роулинг, для которой он спроектировал загородный дом в стиле "минимализм" -- английскую писательницу тошнило от псевдо-средневековых башенок. Когда же доктор задал Роберту вопрос, как он относится к традиции обязательного проживания в Белом доме собаки, терпение молодого человека подошло к концу.
   -- Послушайте, мистер Райт... -- начал он.
   -- Не надо называть меня "мистер", -- мягко поправил Райт, но за этой мягкостью промелькнуло нечто неприятное. -- Называйте меня "доктор".
   -- Извините, доктор... -- благоразумие взяло верх, и молодой человек счел необходимым покаянно опустить голову. -- Я только хотел спросить, какое отношение все эти книги, фильмы, игры и собаки имеют к нашему задержанию. Вы хотите убедиться, что я это я, а не киношный шпион, выдающий себя за американца? Скажите, поручительства губернатора Массачусетса будет достаточно? А если вам этого мало -- так поручиться за меня могут три президента США, включая ныне действующего. Вам нужно лишь позвонить им.
   -- Все необходимые запросы будут сделаны в свое время, -- с прежним терпением ответил Райт. -- Не беспокойтесь, Роберт.
   -- Моя фамилия Шеннон, -- резко напомнил молодой человек.
   -- Да-да, припоминаю, -- с улыбкой кивнул доктор. -- Вы что-то такое говорили. Ну что ж... Вы уверяли, Роберт, будто читали книги о Гарри Поттере. Скажите, что вы думаете о существовании других миров, к примеру -- магического мира?
   Роберт на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, наткнулся на холодный изучающий взгляд Райта. Вся доброжелательность, понимание и сочувствие исчезли с его лица, словно их и в помине не было, однако заметив, что молодой человек открыл глаза, доктор вновь засветился сочувственной доброжелательностью. Роберту показалось, будто Райт включил рубильник.
   -- Так что вы думаете об идеи множественности миров? -- повторил доктор.
   -- Я думаю, -- ответил Роберт, изо всех сил сдерживаясь, -- что эта идея хороша для детских сказок, блокбастеров и комиксов, но не имеет ни малейшего отношения к нынешней ситуации. Послушайте, доктор Райт, я, моя невеста, мой подчиненный -- мы понимаем необходимость обеспечения безопасности... э-э... ценных объектов США. Мы не предъявляем никаких претензий за наше интернирование. Мы подпишем любые бумаги о неразглашении... Если нам будут задавать вопросы, мы объясним свое четырехдневное отсутствие Бермудской аномалией, похищением инопланетянами или любой другой чушью, которую одобрит ваше командование. Но мы хотим вернуться домой... и как можно скорее...
   -- А скажите, Роберт, что именно вы подразумеваете под домом? У вас их так много... что значит для вас это понятие -- дом?
   На мгновение Роберт стиснул зубы.
   -- Под домом я подразумеваю штат Массачусетс. Вас устроит такой ответ?
   -- Ну что ж, мы приложим все усилия, чтобы вы могли вновь обрести дом, -- проникновенно произнес доктор Райт. -- А теперь вернемся к нашим вопросам. Вы ведь не являетесь врагом свободного мира, не так ли, Роберт?
   -- Нет, не являюсь.
   -- Значит, у вас нет оснований уклоняться от ответов. Продолжим...
   Когда по истечению трех часов собеседование завершилось, Роберту казалось будто его вывернули наизнанку, как следует выпотрошили, а потом в беспорядке побросали внутренности обратно. Последнее ощущение было вызвано тем, что интерес к нему доктора Райта исчез без следа, словно он вновь повернул рубильник. Конечно, психоаналитики, которых Роберту приходилось посещать, изображая участие и внимания, по окончании сеанса вполне могли украдкой поглядывать на часы, вежливо давая понять, что у них есть и другие заботы, кроме забот о клиенте. Однако доктор Райт не давал себе труда изобразить хоть какую-то видимость интереса.
   -- Вам туда, -- холодно кивнул интервьюер и нажал клавишу на пульте. Двери раздвинулись, и Роберту ничего не осталось, как шагнуть в открывшийся проем. Стена за его спиной сомкнулась.
   Если в комнате собеседования было уютно, то в помещении, куда попал Роберт, не было почти ничего, кроме белого кафеля, нескольких пластиковых контейнеров у стены и небольшого возвышения с лентой транспортера, чем-то напоминающего ленту транспортера в аэропорту. Роберт с некоторым недоумением оглянулся, и сразу же услышал ненавистный голос: "Вы проникли в запретную зону. Сохраняйте спокойствие. Вы и ваши вещи будут дезинфицированы. Разденьтесь и упакуйте вещи в соответствии с инструкцией". Роберт оглянулся. Предложение пройти дезинфекцию казалось глупым после того, как с ними общались столько людей, включая доктора Райта, и все же голос не унимался: "Вы проникли в запретную зону... Разденьтесь и упакуйте вещи в соответствии с инструкцией". Судя по всему, контейнеры у стены как раз и предназначались для вещей. Роберт заглянул внутрь одного из них и обнаружил три пластиковых мешка. Пиктограммы на мешках поясняли, что один предназначался для телефонов, часов и всего того, что может оказаться в карманах человека, второй -- для одежды, а третий -- для обуви. К черту! -- взбунтовался Роберт. Он со злостью отбросил мешки и уселся на пол, повернувшись в ту сторону, где, по его мнению, должна была находиться видеокамера.
   Сначала ничего не изменилось. Шлюз оставался закрытым, но примерно через десять-пятнадцать минут температура в помещении резко повысилась. Роберт вскочил, уже более внимательно осматривая помещение -- ничего похожего на вентиляционные отверстия не наблюдалось. От души выругавшись, молодой человек принялся скидывать верхнюю одежду. Температура продолжала повышаться, и тогда, чувствуя, что уже с трудом может терпеть этот жар, Роберт разделся донага. "Упакуйте вещи в соответствии с инструкцией. Поставьте контейнер на ленту транспортера". Еще раз выругавшись, молодой человек подобрал с пола вещи и принялся упаковывать их, как ему и было приказано. Судя по всему, военнослужащие базы намеревались тщательно обыскать одежду и обувь невольных нарушителей. Что ж, грубо, но действенно, -- вынужден был признать Роберт.
   Контейнер исчез из глаз, и только тогда в стене открылся шлюз, точно напротив шлюза, через который он вошел. На этот раз Роберт оказался в душевой. "Встаньте в середину круга", -- зазвучал все тот же голос. Крохотная кабина вызывала неприятные чувства, Роберт шагнул в круг и сразу же со всех сторон в него ударили струи воды. Вода... пена... Роберт непроизвольно прикрыл лицо и зажмурился. Струи были жесткими, колючими, они смывали пот и усталость, бодрили, так что впервые за все дни заключения Роберт ощутил нечто похожее на благодарность. А потом все резко прекратилось и вместо воды его обдало горячим воздухом. "Словно машину на автомойке", -- подумал Роберт, и от этой мысли ему вновь стало неприятно и тревожно.
   Новый шлюз открылся перед глазами, Роберт сделал несколько шагов вперед и с трудом удержался от вскрика. Он ожидал оказаться в еще одной кабине, где ему выдадут одежду, взамен отнятой. Ожидал... он многое мог ожидать, но не того, что увидел. Огромный зал, освещенный бестеневыми лампами. Ряды небольших кабин, разделенных полупрозрачным пластиком, медицинское оборудование и врачи, а еще его товарищи по несчастью -- как и он раздетые, согнанные в одну толпу. Роберт зажмурился, а потом резко открыл глаза, надеясь, что эта дикая картина исчезнет, но она не исчезала, а лампы слепили чуть ли не до слез. Роберту приходилось слышать о нарушении прав личности на базе Гуантанамо, он видел ролики в сети, читал возмущенные статьи, однако там речь шла о террористах или, во всяком случае, о людях, заподозренных в терроризме, но представить, что они, лояльные граждане США, окажутся в подобной ситуации, Роберт не мог.
   Грубый толчок привел его в чувство, ближайший охранник ухватил Роберта за плечо и втолкнул в группу нагих людей.
   -- Шевелись, скотина!
   Люди стояли молча, некоторые согнулись, чтобы хоть как-то прикрыть свою наготу, другие закрыли глаза. Роберт чувствовал, как горят его щеки, уши и даже лоб. Да, он писал обнаженную натуру, но никогда не позволял себе...
   Додумать ему не дали. Еще один толчок охранника:
   -- А ну, пошел!
   Никогда в жизни Роберт не проходил такого тщательного медицинского осмотра и никогда не сталкивался с подобной грубостью и бесцеремонностью медиков. Должно быть, ветеринары были заботливее и деликатнее при осмотре животных, чем эти при осмотре людей. У Роберта брали анализы, делали снимки и тесты, вводили какие-то зонды, прослушивали, простукивали, мяли и проводили вовсе непонятные манипуляции. Молодому человеку казалось, будто он попал на безумный конвейер, постепенно из человека превращаясь в кусок мяса, который надо тщательно осмотреть, вынести о нем суждение, а потом либо выкинуть на помойку, либо положить в морозилку. Он уже не мог сказать, как долго длится освидетельствование. Сознание выхватывало лишь отдельные моменты этих часов. Слепящие лампы... Странные переговорные устройства у некоторых врачей, вроде того, что он заметил у доктора Райта... Гул голосов медиков... Тяжелые шаги охраны... И плачущая Пат... Роберт запретил себе думать... запретил чувствовать. "Это происходит не со мной!" -- твердил он. "Мне это снится".
   А потом их вновь вытолкали на бетонное поле, так и не дав одеться. Только на этот раз их окружала не сетка с вышками, а шесть этажей огромного четырехугольного здания. Охрана гнала их по коридору из решеток, сплошь уставивших гигантский двор, а потом втолкнула в очередной зарешеченный загон. Решетка с металлическим грохотом захлопнулась, охранник повернул ключ.
   Небо над зданием посерело, предвещая рассвет. Роберт поднял голову и его взгляд наткнулся на решетку. Они были в клетке...
   Молодой человек выругался, и тогда зарешеченное небо ответило дождем.
  

Глава 3

  
   Доктор Райт поднялся в свой кабинет на третьем этаже Службы адаптации. Таблички с его именем на двери еще не было -- только номер кабинета, но Линкольн Райт не сомневался, что табличка вскоре появится. Строго говоря, у Райта был не один кабинет, а целых три -- комната для собеседований, лаборатория и собственно кабинет с комнатой отдыха в придачу. Подобное великолепие свидетельствовало об одном -- скоро доктор должен был снять ошейник и даже получить гражданские права. Райт знал, кому обязан блестящей карьерой. Сенатор Томпсон сделал для него больше, чем те два нумера, что дали ему жизнь. Линкольн Райт никогда не задумывался об этих людях -- в конце концов, они просто выполняли приказ, но сенатор Томпсон действовал по собственному почину, руководствуясь исключительно справедливостью и великодушием. За благополучие своего благодетеля доктор Райт способен был порвать в клочья любого, но сейчас, когда Ричарду Томпсону особенно была нужна его служба, ухитрился прозевать момент.
   С досадой швырнув электронный ключ в ящик письменного стола, нумер взял бинокль и подошел к окну, чтобы как следует рассмотреть возникшую проблему. "Проблема" сидела в клетке и звалась "Роберт Шеннон". "Субъект мужского пола двадцати восьми лет", -- пробормотал доктор Райт стандартное определение для попаданцев. Линкольн Райт от души жалел, что во время шторма Роберт Шеннон не утонул, или хотя бы не приложился как следует головой обо что-то твердое и не заработал амнезию, пусть и не полную. Безымянный попаданец был бы лучшим решением всех проблем, но, к несчастью, американец прекрасно помнил свое имя, в том числе и имя "Томпсон", и был не просто однофамильцем сенатора, но и его дядей.
   Сейчас Линкольн Райт уже не спрашивал себя, как могло случиться, что на столь важную информацию он наткнулся так поздно. Теперь надо было думать, что сделать, чтобы предотвратить скандал. Стоило Шеннону сообразить, что означает одно из его имен, стоило открыть рот, как огласка стала бы неизбежной, да и репортерам не составляло труда сложить два и два. Райт мало знал консула Томпсона и потому не беспокоился о его судьбе, но допустить, чтобы какие-то бездельники насмехались над сенатором Томпсоном, не мог. "Родственник Ричарда Томпсона нумер!", "Дядя сенатора носит ошейник!", -- Райт словно наяву видел заголовки газет, представлял шумиху в сети и от этих видений у него сжимались кулаки.
   Конечно, нумер не сомневался, что в желании притушить скандал консулы быстро переведут Шеннона в разряд алиенов, но не верил, что подобные действия хоть в чем-то исправят положение. Спасти сенатора могло одно -- немедленная смерть нежелательного родственника. Если бы перед собеседованием Райт знал, кого занесло в их мир, маленькая таблетка ЛСД в чай решила бы все проблемы. Доктор Райт был весьма запасливым человеком, и в его карманах можно было найти не только ЛСД, но и кое-что посерьезней, а уж в умении пользоваться плодами своей запасливости с Райтом не смог бы сравниться никто. Таблетка в чай -- и в глазах медиков Шеннон становился бесспорным психом, а псих мог болтать, что угодно, ему бы все равно никто не поверил. Хотя много наболтать "псих" бы вряд ли успел -- его ждала утилизация. Впрочем, две таблетки в чай были еще лучше. Сердечный приступ на собеседовании и скоропостижная смерть -- что могло быть естественней для тонко чувствующего художника, оказавшегося в экстремальной ситуации?
   К несчастью, медики установили, что Шеннон абсолютно здоров, он сам мог свидетельствовать, что архитектор соответствует всем требованиям, предъявляемым к нумерам, и ликвидировать его сейчас -- на глазах чуть ли не всей Службы адаптации -- не представлялось возможным. Линкольн Райт отвернулся от окна и постарался припомнить все инструкции и программы, надеясь отыскать хоть какую-то зацепку, позволяющую обезвредить субъекта. Инструкции не допускали двойного толкования, так что ловить там было нечего, но программы... Нумер ухмыльнулся. Найденное решение было простым и элегантным, и доктор Райт вновь повернулся к окну. Отыскал среди скорчившихся тел фигуру Роберта Шеннона, прищурился: "Что ж, парень, тебе не повезло, но твоя судьба последнее, что меня волнует -- я никому не позволю разрушить жизнь Ричарда Томпсона".
   Нумер уселся за стол и принялся за работу. Совещание было назначено на два и ему предстояло немало сделать. К примеру, слегка подправить пару анкет попаданцев...
  

***

  
   Если личный кабинет доктора Райта был свидетельством, что ему недолго осталось носить рабский ошейник, то в кабинете главы Службы адаптации этот ошейник и вовсе не выглядел знаком подчинения, а казался дорогим устройством связи, каковым и являлся последние пять лет. Линкольн Райт был горд успехом, завершенной работой и найденным решением. Его доклад о предварительных итогах исследования был ожидаемо блестящ, изложение -- лаконично, рекомендации -- продуманны и взвешены.
   -- Таким образом, -- завершил свое выступление нумер, -- для дальнейших исследований я предлагаю передать собранный нами материал экономистам.
   -- Прекрасно, -- кивнул свободный Томас Лонгвуд, глава Службы адаптации. -- Что может сказать технический отдел?
   Доклад о техническом развитии оставленного мира совершенно не волновал Линкольна Райта, но он постарался изобразить неподдельное внимание. На самом деле доктор ждал главный на сегодняшний день вопрос, и он, наконец, прозвучал:
   -- А теперь -- субъекты. Доктор Райт?
   -- Я бы предпочел сделать сообщение после доклада медицинского отдела, -- подал голос нумер.
   -- Пусть так. И чем нас порадуют медики?
   Доктор Милфорд, настоящий MD, а не нумер, прокашлялся.
   -- Общее состояние субъектов -- удовлетворительное. Среди субъектов есть "инкубатор". Седьмой месяц беременности, плод мужского пола, состояние здоровья плода и "инкубатора" -- удовлетворительно. "Инкубатор" отделен от остальных субъектов, сейчас с ней работают психологи. Кроме того среди субъектов есть потенциальный "воспитанник" -- мужской пол, четырнадцать лет и три месяца. Он также отделен от остальных. К сожалению, состояние здоровья двух субъектов не удовлетворяет стандартам. Субъект мужского пола двадцати двух лет -- болен наркоманией...
   -- Специальность? -- свободный Лонгвуд повернулся к доктору Райту.
   -- Никакой, -- отвечал нумер.
   -- Еще один субъект -- мужской пол, сорок восемь лет -- астма и язва желудка.
   -- Специальность?
   -- Топ-менеджер "Локхида", -- вновь проговорил Райт.
   -- Это все равно, что отсутствие специальности, -- подвел итог глава Службы адаптации. -- Что с запросами клиник?
   -- На наши "тушки" запросов нет. Им требуется рак.
   -- Значит, утилизация. Отправляйте субъектов на Арену.
   -- Позвольте, возразить, -- доктор Райт понял, что настал его час. -- Я полностью поддерживаю утилизацию субъекта двадцати двух лет, но предлагаю другое использование субъекта сорока восьми лет. Впрочем, сначала я должен сделать доклад о профессиональной пригодности субъектов. Вы позволите?
   -- Конечно, -- Томас Лонгвуд кивнул.
   -- Итак, в профессиональном плане нам так же повезло с субъектами, как и в медицинском, -- начал второй доклад нумер. -- Субъект мужского пола тридцати девяти лет -- хирург-кардиолог. Отделен от остальных субъектов, с ним работают. Субъект мужского пола тридцати трех лет -- инженер по организации сетей сотовой связи. После апгрейда вполне сможет приносить пользу обществу. Субъект отделен от остальных попаданцев, с ним ведется работа. Восемь субъектов подпадают под категорию "офисная мебель". Необходим апгрейд, но минимальный. Пять субъектов -- "домашняя мебель". Апгрейд минимальный. Четверо субъектов -- "рабочие лошади", три рыбака и один матрос. Апгрейда не требуется. Трое субъектов -- все женского пола, тридцати девяти, сорока и сорока четырех лет -- специальности не имеют. Единственный полезный навык -- умение водить автомобиль. В их случае необходимо дополнительное тестирование, обучение субъектов востребованным в обществе специальностям, после чего вместе с "офисной" и "домашней мебелью", а также "рабочими лошадьми" они могут быть реализованы в соответствии с планом "А". Ну, а с хирургом и инженером уже ведется работа по плану "В". Теперь, возвращаясь к субъекту мужского пола сорока восьми лет...
   -- Подождите, доктор, но вы забыли еще о трех субъектах, -- вмешался врач.
   -- О нет, как раз к ним я и подхожу. Как вы помните, коллеги, в качестве продолжения исследований Лири у нас заявлена программа Торнтона "Перезагрузка личности", -- Райт почтительно кивнул упомянутому Торнтону, не сомневаясь, что только что обрел верного союзника. -- Я предлагаю использовать субъекта сорока восьми лет для обкатки данной программы. Поскольку одного субъекта для чистоты эксперимента недостаточно, необходимо ввести в программу и оставшихся трех субъектов. Это: субъект женского пола двадцати двух лет -- фотограф-репортер, фрилансер. Субъект мужского пола двадцати восьми лет -- владелец проектной фирмы, архитектор и художник. Субъект мужского пола тридцати лет -- специалист в области рекламы...
   -- Доктор Райт, а вы подумали о нуждах общества? -- поинтересовался глава технического отдела. -- Архитектор должен поступить в распоряжение Строительного департамента. Это же классический пример группы "В"!
   -- Как раз о нуждах общества я и думаю, -- быстро возразил нумер, прежде чем Торнтон успел возмутиться. -- Хочу напомнить, что, несмотря на стабилизацию прокола шестнадцать лет назад, мы до сих пор не застрахованы от несанкционированных проникновений, в том числе крупных, как было два года назад -- 1379 человек. К счастью, это были неорганизованные беженцы, но мы не гарантированы от проникновения воинских подразделений, пиратов или представителей экономической и правящей элиты оставленного мира. Учитывая локализацию стихийного прокола -- это более чем вероятно. Думаю, мне не требуется объяснять, что подобные проникновения опасны для нашего общества. Я признаю, у нас есть средства для утилизации нежелательных лиц, но, во-первых, это будет слишком расточительная трата биологического материала, во-вторых, крупные утилизации могут негативно повлиять на психику сотрудников, которым придется ее проводить. Таким образом, нам жизненно необходима обкатка данной программы. Ставить опыт на свободных мы не можем, экспериментировать с питомцами бессмысленно, а вот попаданцы идеально подходят для исследования. Что же касается этих четверых, так они не ученые и не инженеры -- они никак не могут повлиять на развитие нашего общества. Нет, если коллеги полагают, что наш мир не проживет без художника, я не буду возражать, в конце концов, всегда можно взять хирурга...
   -- Э, нет, Райт, хирурга на опыты я не отдам! -- возмутился Милфорд. -- Вы не представляете, как долго надо готовить хорошего врача, а тут мы выловили его из воды... Такое везение случается не каждый день и даже не каждый год. Я не возражаю против опытов над той четверкой, главное -- не трогайте моего субъекта!
   -- Но вообще-то, я был бы не прочь получить пять субъектов или даже шесть... -- заговорил Торнтон.
   -- Так, коллеги, лучшее враг хорошего, -- остановил притязания экспериментатора глава Службы адаптации. -- Вы получите четверых -- этого достаточно.
   Глава проекта с сожалением кивнул.
   -- Но тогда я прошу назначить доктора Райта в мою группу.
   -- Это честь для меня, -- торжественно произнес нумер. Его план начал обретать плоть и кровь.
   -- И, кстати, доктор, раз уж вы внесли предложение об эксперименте, вы уже думали о специальностях для субъектов?
   -- Конечно, -- немедленно отозвался Райт. -- Как я уже отмечал, двое из субъектов имеют отношение к искусству, двое -- к административной работе. Все четверо энергичны и амбициозны. Нам необходимо проверить, можно ли с помощью программы перезагрузки внушить им полное послушание и дать специальности, полностью противоречащие их характеру и склонностям. Исходя из результатов собеседования и анкетирования, я подобрал для субъектов следующие специальности. Субъект женского пола двадцати двух лет -- агент Службы психологической поддержки...
   -- А она хоть хорошенькая? -- хмыкнул кто-то.
   -- Вполне, -- невозмутимо подтвердил Райт.
   -- Субъект мужского пола двадцати восьми лет -- "домашняя мебель". Субъект мужского пола тридцати лет -- "домашний любимец". И, наконец, субъект мужского пола сорока восьми лет -- "садовое оборудование". По окончанию эксперимента я предлагаю утилизацию субъекта сорока восьми лет по плану "D", передачу субъекта женского пола в Службу психологической поддержки, то есть реализацию по плану "В", и для оставшихся субъектов мужского пола реализацию по плану "А". Кроме того, необходимо отслеживать поведение субъектов после реализации, чтобы установить эффективность программы по времени.
   -- Ну что ж, план продуман и вполне заслуживает реализации именно в таком виде, -- одобрил шеф Службы адаптации, после чего обратился к Торнтону: -- Джеймс, сколько вам понадобиться времени на эксперимент?
   -- Шесть недель.
   -- Я даю вам два месяца. Через два месяца проходит большой аукцион, субъекты должны быть к нему готовы. Начинайте прямо сейчас. Ральф, на вас как обычно группа "домашней мебели". Мэри, возьмёте "офисную мебель". Дуглас, тестируйте необученных субъектов и распределите их по группам. Джо, у вас три дня, чтобы разъяснить "рабочим лошадкам" их нынешнее положение, после чего отправляйте их на любой малый аукцион. Ну что ж, коллеги, вы проделали прекрасную работу, надеюсь, что и дальше вы будете работать столь же плодотворно. Не забывайте, именно от вас зависит безопасность и благополучие нашего мира.
   Томас Лонгвуд помолчал, а затем улыбнулся.
   -- А теперь у меня приятное объявление. Доктор Райт, это касается вас. Решением консулов свободного мира я уполномочен принять вас в сообщество свободных с предоставлением вам полных гражданских прав, -- с этими словами глава Службы адаптации вытащил небольшой пульт и медленно, чтобы все могли оценить торжественность момента, принялся набирать двадцатизначный код. Ошейник Райта со щелчком раскрылся и свалился на стол.
   Доктор Райт... нет, теперь уже свободный Райт был бледен и неподвижен. Он ждал этого дня, ждал долго и терпеливо, и вот в результате все свершилось слишком быстро и не вовремя. На оформление социальной карты должно было уйти не менее пяти часов, а ему надо было работать -- ломать Шеннона.
   -- Свободные, поприветствуем нового собрата, -- торжественно провозгласил шеф Службы.
   Гром аплодисментов оглушил Райта, а еще шутки, посыпавшиеся со всех сторон:
   -- Райт, не зажмите вечеринку!
   -- По окончании аукциона, коллеги, -- со смехом поправил развеселившихся подчиненных Лонгвуд, -- работа -- прежде всего.
   -- Какая вечеринка... Ему срочно нужна помощь Службы психологической поддержки...
   -- Точно, две-три девочки...
   -- ...пять, коллега, не мелочитесь!..
   -- ... в огромном торте...
   -- Кстати, Линк, -- вновь заговорил глава Службы и толкнул в направлении Райта запечатанный конверт. Конверт заскользил по столу точно в руки бывшего нумера. -- Здесь ваша социальная карта и новый код регистрации в сети -- не забудьте перерегистрироваться, а то знаю я вас -- трудоголиков. В конце концов, перерегистрация займет у вас не больше пяти минут...
   Линкольн Райт растроганно взглянул на шефа. Кто-то ободряюще хлопнул его по плечу... Кто-то пригласил в гости... Кто-то по-дружески пошутил... Он был своим -- свободный не потому, что дал себе труд родиться в семье свободных, а потому что был талантлив и трудолюбив... И большинство этих людей, сообразил вдруг Райт, были такими же. Это был их мир -- и он готов был уничтожить любого, кто посмел бы на этот мир покуситься.
  

***

   Молодая женщина полулежала на кровати в уютно обставленной палате. Ее звали Марша Смит, и по всем документам она проходила как "инкубатор". На ее еще не рожденного сына претендовали четыре почтенные семьи, включая одну сенаторскую. Об этом Марше еще не сказали, но и то, что она узнала, могло заставить другую женщину забиться в истерике. Четыре часа назад Марше сообщили, что она попала в новый мир и никогда не сможет вернуться домой. Три часа назад она оплакала вечную разлуку с матерью и детьми -- утонувшего мужа Марша оплакала еще на бетонном поле. Два часа назад Марша заметила, что четверть виденных ею врачей и все сиделки носят ошейники. И сейчас Марша была почти спокойна, готовая принять любое испытание, что уготовил ей Господь. Покойный муж Марши не случайно гордился железными нервами жены.
   Немолодой мужчина со стетоскопом и ошейником присел на краешек кровати и подчеркнуто доброжелательно улыбнулся:
   -- Вам повезло, Марша, малыш в полном порядке, так что свой ключ к получению гражданских прав вы в буквальном смысле этих слов носите в себе.
   -- Простите? -- переспросила женщина.
   -- Все очень просто, -- мужчина доверительно наклонился вперед. -- Наше государство спасло вашу жизнь, оказало вам медицинскую помощь и будет оказывать ее и впредь, пока вы не разрешитесь от бремени. Но как вы сможете расплатиться за эти услуги?
   -- Я буду работать...
   Нумер улыбнулся.
   -- Где, Марша, и кем? И кто во время вашей работы будет присматривать за малышом? Вы ничего не знаете о нашем мире, так как вы сможете воспитать ребенка достойным гражданином нашего общества?
   -- Но у меня есть еще два месяца... я могу узнать... заработать...
   -- По нашим законам женщина на вашей стадии беременности не может работать более шести часов в неделю. При такой работе вы не сможете заработать даже на жизнь, не то, чтобы расплатиться с государством. Нет, Марша, ваши планы всего лишь не подкрепленные реальностью фантазии. Впрочем, у вас нет оснований для отчаяния -- ваш случай предусмотрен законодательством. В нашем обществе есть немало почтенных, богатых и влиятельных семей, которые с удовольствием усыновят вашего ребенка. Поверьте, они сделают для него больше, чем сможете сделать вы. Ребенок и будет платой за оказанные вам услуги. Вам очень повезло, Марша. Вы получите гражданские права, вас обеспечат прекрасным жильем и работой, вы сможете устроить свою судьбу, выйти замуж, у вас будут дети... Вашим товарищам не так повезло.
   -- А что с ними будет? -- рассеянно спросила Марша.
   -- Вам надо думать о собственном благополучии, а не о посторонних людях... Впрочем, если вам интересно, я расскажу. Они будут работать -- очень много работать... до тех пор, пока не расплатятся с долгом. Естественно, как должники, они не смогут получить гражданские права и будут ограниченны в распоряжении собственными личностями. Возможно, на это уйдут годы... десятилетия... вся жизнь... Вы понимаете, Марша, насколько ваше положение лучше их?.. У вас еще все будет... Поверьте... Я знаю... -- нумер говорил и говорил, почти убаюкивая голосом, как говорил почти тридцать лет подряд. Неудачи в его практике случались крайне редко, а если и случались -- те женщины сами были повинны в своей судьбе.
  

***

   Заплаканный тинэйджер в ошейнике угрюмо смотрел на Томаса Лонгвуда.
   -- Но я... свободный человек! -- наконец-то выпалил он.
   -- Неужели? -- удивился глава Службы адаптации. -- Ты можешь себя содержать, платить за жилье, еду, одежду, которой тебя снабдили, оплатить катер, который вытащил тебя из воды? Не можешь? Так я и знал. Ну, раз не можешь, значит, ты принадлежишь тем, кто все это тебе обеспечил, то есть -- государству. Завтра утром тебя отправят в школу "питомцев"... Пока что твоя работа будет заключаться в учебе...
   -- Учеба -- это для девчонок, -- буркнул мальчишка.
   -- Учеба -- это для свободных, -- ледяным тоном ответил Лонгвуд, и от его тона мальчишка против воли сжался. Глава Службы адаптации не собирался быть добрым. Пинок в живот и конфетка -- вот что было необходимо подростку. Именно в такой последовательности: сначала пинок, и пинок пребольный, и лишь потом ма-а-а-аленькая конфетка. -- Учти, для "питомцев" не существует оценок "В" или "С". Только "А".
   -- А если нет, вы что -- накажете меня? -- ощетинился мальчишка.
   -- Зачем? -- пожал плечами Лонгвуд. -- Если ты будешь плохо учиться, этот ошейник останется у тебя навсегда, а в восемнадцать лет тебя приставят к работе. Для того чтобы мыть полы или унитазы, не требуется ни ума, ни образования. Вот если ты будешь плохо их мыть, тогда да -- тебя накажут, вот так, -- стремительным движением Лонгвуд выхватил разрядник и коснулся кисти мальчишки. Раздался вопль. Шеф службы спрятал разрядник: -- Это был самый слабый разряд, все же ты -- неполнолетний. Но с восемнадцати лет тебя можно будет наказывать по-настоящему.
   -- А если... я буду учиться отлично? -- спросил подросток и всхлипнул.
   -- Тогда ты пойдешь учиться дальше. Если к двадцати одному году ты проявишь себя в науках или искусствах, то ошейник с тебя будет снят. Все зависит от тебя.
   Шеф службы усмехнулся.
   -- Когда-то я тоже носил ошейник -- когда я попал сюда, то был моложе тебя на два месяца. В двадцать один я стал свободным и теперь возглавляю одну из самых влиятельных служб этого мира. Как видишь, ты полностью свободен в выборе -- успех или мытье унитазов.
   -- А если у меня не получится? -- прошептал "питомец".
   -- Значит, ты не достоин свободы, потому что глуп и ленив. Или ты полагаешь, что свободу надо раздавать направо и налево, любому, кто появится на свет? Свободу надо заслужить. Подумай об этом как следует...
  

***

   Один из лучших кардиохирургов США отнял ладони от лица и взглянул, наконец, на коллегу Милфорда:
   -- Неужели ничего нельзя сделать? Там осталась моя жена...
   -- Увы, -- врач развел руками. -- Кто его знает этот прокол... Люди появляются, исчезают, наверняка, у вас такое тоже случается... Мы пытаемся по мере возможностей помогать пришельцам устроиться на новом месте, но вернуть их домой мы не можем. Что поделать, мы всего лишь люди. Кстати, как вам понравились ваши апартаменты?
   -- Спасибо. Выше всяких похвал. Но я бы хотел встретиться со своими товарищами по несчастью... У нас общая беда... Что с ними?
   -- О них заботятся так же, как и о вас -- это наш долг. Но, поверьте моему опыту, вам не стоит видеться с ними. Чем скорее вы окунетесь в наш мир, тем быстрее и легче пройдет адаптация. Прошлое не вернуть. Потом, когда ваша жизнь наладится, вы сможете общаться со своими земляками, но сейчас это лишь усугубит чувство утраты и боль. Я понимаю ваши чувства, коллега, я сам шесть лет назад потерял семью -- автомобильная катастрофа, знаете ли... Тогда я понял, что лучший способ борьбы с горем -- это работа. Когда вы увидите наши операционные и аппаратуру, вы придете в такой восторг, что ваша боль станет меньше. Нет-нет, не возражайте, я ведь уже прошел через это. Не скажу, что боль исчезнет совсем, но переносить ее станет легче... а когда-нибудь от этой боли останется только легкая грусть... Вы не хотите посмотреть наш госпиталь?
   -- Да, пожалуй... Когда я смогу приступить к работе?
   -- Хоть завтра, -- сообщил врач. -- Хотя нет, сначала вам надо зарегистрироваться в сети, привыкнуть к нашим компьютерам -- ну, объясните мне, как вы можете работать на клавиатурах QWERTY? Они же медлительнее улиток! А еще у нас другая система измерений, кажется, у вас она называется СИ. И у нас нет телевидения -- вместо него мы пользуемся сетью. Футбола у нас тоже нет, но есть другие развлечения, не менее... нет, все же намного более захватывающие!.. Что бы еще рассказать?.. Ах да, чуть не забыл. Вот это ваше удостоверение личности, -- Милфорд смущенно улыбнулся и положил на стол раскрытый ошейник.
   -- Но это же...
   -- Ну что вы, прежде всего это прекрасное средство связи и знак, что вы находитесь под защитой государства. Вы не адаптировались в нашем обществе, вам необходима постоянная помощь и поддержка. Вот когда вы освоитесь, этот знак можно будет снять... Давайте, я вам помогу, сами вы не справитесь, -- с сухим щелчком ошейник закрылся на шее хирурга, и Милфорд удовлетворенно откинулся на спинку кресла. -- Ну вот, теперь я за вас спокоен. Так как, мы идем смотреть госпиталь?
   Беседа с инженером протекала так же, но легче. Этот попаданец не имел жены, а с отцом порвал еще десять лет назад.
   Два нумера вошли в свободный мир, этот мир заглотил их и не поперхнулся.
  

***

   Дождь давно закончился, но клетка никуда не исчезла, как никуда не исчез стыд людей, которых нагими выставили посреди людной толпы. Конечно, толпы не было -- были сотни окон огромного здания, чем-то напоминавшие любопытные и жадные глаза. Пат скорчилась, пытаясь прикрыться ладошками -- отчаянная и бесполезная попытка. И еще та девчонка из упавшего вертолета, единственная выжившая... Кажется, ее звали Джен. И другие... Слава Богу, хоть беременной женщины в клетке не было... А еще не было мальчишки и, вроде бы, двух мужчин, которых Шеннон не запомнил.
   Роберту хотелось закрыть глаза и взвыть от стыда и беспомощности, но вокруг и так было слишком много всхлипов, стонов и тихой, с оглядкой, ругани...
   -- Встать! -- резкий приказ заставил вздрогнуть. Солдаты, только не с автоматами, а со странными прутьями, чем-то напоминавшими стеки. Что это такое, Шеннон понял, когда один из солдат коснулся его плеча. Просто коснулся, но Роберт взвыл -- электрический разряд был силен, так что молодой человек пошатнулся.
   -- Строиться! Руки за головы! Ты, ты, ты и ты -- шевелись!
   Их вновь сортировали, быстро и грубо, подкрепляя слова электрическими разрядами. Роберт дернулся на крик Пат и сразу же получил еще один удар.
   -- В строй!
   Две шеренги. Длинная -- там, где Пат. И короткая -- менеджер "Локхида", Джек, Джен и Роберт.
   -- Бегом -- марш!
   Прочь из клетки... Бегом между решетками... все быстрей и быстрей... А потом две цепочки разделились. Пат и остальных гнали в здание, а Роберта и его спутников кругами по двору.
   -- Быстрей! Еще быстрей! Выше колени! Шевелись! -- и разрядами по спине.
   -- Стоять!
   Менеджер "Локхида" согнулся, постарался ухватиться за решетку... Его дыхание было хриплым, нет, даже не хриплым, а каким-то свистящим, почти мяукающим, как будто у него в легких поселился целый выводок кошек -- если бы Роберт столкнулся с подобным дома, он бы немедленно обратился к врачу.
   -- Встать прямо, идиот!..
   Струя краски ударила в грудь менеджеру, вырисовывая на теле неровное белое пятно.
   -- Повернись!
   И еще одно такое же пятно на спине.
   -- Тебя зовут Вайт! Понял?! Я спрашиваю, понял, кретин?!
   Джеку досталось два коричневых пятна. Джен -- желтые. Роберту -- зеленые. Вместе с новыми именами.
   А потом их опять загнали в клетку -- другую, меньшую, чем прежняя. И закрыли.
  

***

  
   Жизнь в клетке... нет, не жизнь -- существование, и даже существованием это назвать было нельзя. Со скотиной на ферме наверняка обращались лучше.
   Их кормили раз в день, просто швыряли металлические миски с безвкусной массой, почему-то называемой "овсянкой". Поймал -- повезло. Ну, а если не поймал -- миска летела на бетон, так что половина или даже большая часть серой массы вываливалась на покрытие. Есть хотелось постоянно... А еще очень хотелось пить... и спать... Иногда им удавалось забыться на пару минут, но тогда их поднимали прикосновениями разрядника или ударами мисок по прутьям решетки. Ночью же их сводило с ума журчание воды. Сначала они искали ее, а потом поняли, что это только звукозапись. Воду не давали, но раз в день их мыли из шлангов, и тогда можно было попить, если удавалось поймать ртом струю воды. А еще вода скапливалась в неровностях бетона, и тогда можно было пить из лужи... словно зверю.
   "Мы люди... не скотина..." -- твердил себе Роберт, глядя на такую желанную и недоступную влагу.
   Первый день они пытались закрывать глаза, но вскоре поняли, что это бесполезно. На второй день их вновь несколько часов гоняли по двору, подстегивая касаниями разрядников. На третий -- Джек, испуганно оглядываясь по сторонам, начал собирать с бетона холодную безвкусную массу и торопливо запихивать ее в рот. На четвертый день они перестали стесняться свой наготы и друг друга. На пятый -- бывший топ-менеджер "Локхида" опустился на колени и принялся пить из лужи и собирать еду с бетонного покрытия, а к вечеру это сделала Джен. На шестой -- их заставили до упаду приседать, "подбадривая" электрическими разрядами. На седьмой -- они перестали понимать, где они и кто они, и в этот день Роберт впервые пил из лужи и подбирал еду. А на восьмой день им швырнули циновки и дали поспать...
   Когда их растолкали и велели построиться, солнце еще не скрылось за крышей периметра. Решетка открылась -- впервые за много дней, они уже не могли сказать, сколько их было -- и их повели в здание.
   Стены, крыша над головой, душ, питье и еда -- все казалось таким странным, почти волшебным, что Джек разрыдался, а бывший топ-менеджер всхлипнул. Их вымыли, затем полностью выбрили, превращая в уродливых лысых детей, еще раз помыли и защелкнули на шеях пластиковые ошейники. Осовелые от непривычной сытости, отупевшие от недосыпания, они покорно позволяли проделывать над собой все эти процедуры -- поворачивались, поднимали и опускали руки, расставляли ноги, наклонялись и выпрямлялись, когда им приказывали, больше напоминая механических кукол, чем людей.
   Новый приказ построиться был уже привычен, их опять куда-то вели, на этот раз в большую комнату, отдаленно напоминавшую школьный класс. С одной стороны аудитории всю стену занимал большой экран, рядом находилась кафедра и внушительное кресло. Им велели повернуться к экрану и встать на колени.
   Человек, вошедший в комнату и усевшийся в кресло, был в штатском. Он сидел, развалившись, нога на ногу, и поигрывал разрядником.
   -- Меня зовут свободный Торнтон, -- холодно сообщил он. -- Я буду заниматься вашей адаптацией. Благодаря стечению обстоятельств, которые слишком сложны для вашего понимания, вы попали в новый для вас мир, и все ваши привычки, заботы и склонности должны быть забыты. Вернуться домой вы не сможете никогда. Тем не менее, вам повезло -- вы благополучно прошли квалификационные тесты и признаны годными для проживания в нашем мире, так что в ближайшее время утилизация вам не грозит. К сожалению, ваш уровень интеллекта слишком низок, чтобы вы могли распоряжаться собой самостоятельно. Мы подберем вам опекунов, которые будут заботиться о вас, дадут вам подходящие наименования, обеспечат вас жильем и пропитаниям, а при необходимости будут наставлять вас на путь истинный. Они избавят вас от всех забот и невзгод, свойственных свободным людям. Их стараниями ваша жизнь будет проста и понятна, а вы в благодарность за заботу и вразумления будете трудиться на благо своих опекунов и нашего мира. Поскольку вы не владеете никакими полезными для жизни навыками, мы обучим вас всему необходимому. Вы научитесь молиться, вести себя в обществе, пользоваться средствами гигиены, трудиться так, как это будет полезно вашим опекунам.
   Роберт слушал свободного Торнтона, и у него крепло убеждение, что он не проснулся, что кошмар продолжается, и в этом кошмаре они будут жить всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, вообще выживут.
   -- Занятия начнутся с завтрашнего утра, сегодня же я дам вам всего несколько наставлений. Первое, вы должны неукоснительно соблюдать распорядок дня. Нарушения распорядка будут наказываться. Распорядок следующий. Подъем -- в пять утра. На гигиенические процедуры вам отводится пятнадцать минут. Завтрак -- пять минут. Обед -- десять минут. Ужин -- три минуты. Отбой в одиннадцать часов. Второе. Вы носите на шее свои удостоверения личности. В них содержатся все ваши данные, в том числе ваши наименования, права собственности на вас, список ваших навыков, информация о ваших достоинствах и недостатках. Ношение подобных удостоверений обязательно для лиц, находящихся под опекой, оно также позволяет следить за вашим поведением. Третье. После получения новых навыков вы будете сдавать экзамены -- как теоретические, так и практические. Оценки "В" и "С" равносильны провалу экзамена. На сдачу каждого экзамена у вас будет три попытки. Первые две неудачные попытки будут наказываться. После третьей неудачи проваливший экзамен питомец будет ликвидирован.
   Свободный Торнтон обвел пленников таким взглядом, что все четверо поняли -- это правда, их действительно убьют, если они дадут хоть малейший повод для неудовольствия.
   -- Четвертое. К своим наставникам вы должны обращаться "свободный такой-то" и кланяться. Слово свободных для вас -- абсолютный закон. Если ваш наставник будет носить такое же удостоверение личности, что и вы, вы должны обращаться к нему "доктор такой-то" и склонять голову. Приказы докторов для вас также обязательны. Пятое. Ваше нерадение будет наказываться, но ваши старания будут вознаграждены. Если во время учебы вы благополучно сдадите все экзамены и докажете свое право на существование, то через два месяца вам предстоит радостное событие -- вы впервые встретите своих будущих опекунов. В этот день все ваши старания будут вознаграждены, и будет определена ваша дальнейшая судьба. Свободные выберут, кому из вас они окажут покровительство, кому дадут кров и пропитание. Их дом станет вашим домом, вы станете для них родными и близкими, как их собственные дети и даже еще ближе, потому что дети вырастают и покидают свой дом, а вам забота и попечение будут предоставлены до конца вашей жизни. Запомните, только от ваших стараний зависит, сможете ли вы произвести хорошее впечатление на своих будущих опекунов. Трудитесь со всем прилежанием, и ваша жизнь будет обеспечена.
   -- А теперь немного практики, -- объявил Торнтон. -- Внесите тренажеры.
   Четверо парней с "удостоверениями личности" на шеях внесли какие-то массивные пластиковые плиты, и Роберт с трудом удержал восклицание -- это были колодки, почти ничем не отличавшиеся от тех, что он видел в одном из немецких музеев.
   -- Для первого раза -- три часа занятий, -- сообщил Торнтон. -- Приступайте.
   Громилы в форме, до этого тихо стоявшие за спиной, шагнули вперед. Привычные крепкие руки согнули Роберта, и он не успел опомниться, как его шея и кисти рук были защемлены в колодках. По возгласам своих товарищей по несчастью он догадался, что с ними происходит то же самое.
   -- Сейчас вы ни в чем не провинились, но вы должны знать, какое наказание за проступки или леность вам предстоит. Наказание за незначительный проступок -- три часа занятий на тренажере. При серьезных проступках -- занятия будут удлиняться. Итак, время пошло, -- Торнтон нажал кнопку на пульте и на экране появились огромные часы.
   -- Надеюсь, эти упражнения пойдут вам на пользу, -- сообщил Торнтон. -- Приятных занятий.
   Высказав это пожелание, свободный встал и неспешно покинул аудиторию.
  

Глава 4

  
   Группа Торнтона собралась перед огромным монитором через час после начала первого практического занятия субъектов. Огромный экран был разделен на четыре окна, что позволяло самым тщательным образом отслеживать реакции питомцев. Динамики передавали даже самый тихий вздох.
   -- Ну что ж, реакция двоих в норме, -- подытожил пару минут наблюдений Торнтон.
   -- Теперь осталось лишь объяснить субъектам, что занятия должны проходить в тишине, -- заметил еще один наблюдатель.
   -- А с этим есть какие-то проблемы? -- удивился Линкольн Райт. -- Объявляем, что каждый издаваемый ими звук будет способствовать удлинению тренировки на час и дело с концом -- больше мы стонов не услышим. Меня больше волнует реакция вот этих двоих, -- Райт поочередно кивнул на Роберта и Джен. -- Они-то молчат. И в карантине они адаптировались последними, особенно Грин.
   -- Может, у них шок и они просто ничего не чувствуют?
   -- Да вы на их лица посмотрите! -- возмутился Райт и почти ткнул пальцем в экран. -- Все они чувствуют, только молчат, и, признаться, мне это не нравится. Этих придется прессовать сильнее прочих.
   -- Да, прессонем мы их, Линк, прессонем -- это не проблема. Слава Богу, у нас достаточно возможностей, одни экзамены чего стоят... Но все же, почему эти двое? Девчонка и какой-то художник... Признаться, я ставил на топ-менеджера, -- с сожалением сообщил Торнтон. -- Кстати, Линк, вы ведь проводили собеседование как раз с Грином. Как, по-вашему -- в чем истоки его упорства?
   "В генетике, в чем же еще! -- мысленно выругался Райт. -- Кто и когда видел покладистых Томпсонов?!"
   -- Да какие впечатления? -- произнес он вслух. -- Типичный представитель "золотой молодежи", не без талантов, конечно, но привыкший ко всеобщему обожанию, толпам восторженных девиц и покровительству политиков. Возможно, его упорство объясняется нежеланием потерять лицо перед девчонкой, а ее -- в стремлении понравиться недавнему кумиру. Никаких других причин я не вижу.
   -- Ну что ж, это не фатально. Значит, программа проста -- сначала жесточайший пресс, потом положительное подкрепление. Я считаю, что с помощью положительного подкрепления можно вышколить даже обезьяну, а не только разумное существо. Да и образец для подражания у нас уже есть.
   -- Браун?..
   -- А кто же еще? -- Торнтон довольно усмехнулся. -- Он первым прошел адаптацию, значит, будет первым и дальше, особенно, если мы ему слегка поможем. Субъекты должны убедиться в плюсах послушания и во всех неудобствах упрямства: время занятий на тренажерах, одежда, матрас в общежитии -- да мало ли какие поблажки мы можем дать! Ладно, коллеги, сегодня мы еще можем отдыхать, а завтра начнется работа. Барри, речь перед субъектами на вас. Линк, раз уж вы имели дело с Грином, наблюдайте за ним и дальше и прессуйте по полной. Совет всем -- воспользуйтесь последней возможностью отдохнуть, и, кстати, Линк, перерегистрируйтесь, наконец, в сети, сколько можно напоминать?!
  

***

  
   "Занятия на тренажерах"... Уже через пару дней одно упоминание подобного наказания заставляло пленников бледнеть в ожидании выламывающей все тело боли. Наверное, даже удар разрядника не мог вызвать подобных страхов, но после пребывания "питомцев" в клетке их "воспитатели" ни разу не прибегали к столь грубым методам внушения. Никаких ударов прикладами, никаких разрядников -- только "занятия на тренажерах", но уж они-то обрушивались на пленников при малейшей провинности. И если угроза наказания заставляла подопытных бледнеть, то при объявлении о самом наказании пленники начинали дрожать всем телом и обливаться потом, а уж от слов "Четыре часа занятий на тренажерах" или, не дай то Бог -- "пять", провинившемуся так и хотелось опуститься на колени, чтобы молить о снисхождении. Джек так и делал, и трое оставшихся пленников быстро поняли, насколько подобное поведение было эффективным. Коленопреклонение и слезы неизменно приводили к тому, что внушения Джеку, нет, не отменяли -- это было невозможно, но делали менее тяжелыми. На Роберта же наказания сыпались как из рога изобилия.
   Каждый раз, слыша слова "Пять часов занятий на тренажере", Роберт по примеру Джека пытался принудить себя встать на колени, но каждый раз так и не вставал. Дело было не в гордости и даже не в воспоминаниях о прошлом -- ради избавления от изматывающей боли и омерзительного чувства беспомощности можно было пойти на многое -- но в инстинктивном ощущении, что стоит ему склониться перед "наставниками" еще и в этом, как он уже не сможет остановиться. Многолетний опыт лжи пока спасал Роберта, но он же подсказывал, что рано или поздно ложь становится правдой. Еще немного, и он мог бы уподобиться Джеку, локхидовцу и Джен, начал бы просительно заглядывать в глаза похитителям, благодарил бы их за заботу и от души молил бы Господа даровать ему хорошего опекуна.
   Роберт не просил о нисхождении, но толку от этого не было никакого -- чтобы подвергнуть его наказанию, крепкие парни в ошейниках все равно швыряли его на колени, да и вообще стоять на коленях приходилось часто и подолгу. Во время обязательных молитв о даровании опекуна: сразу после подъема, перед завтраком, обедом и ужином, а также перед отбоем и... -- "Три часа занятий на тренажере за недостаточно прочувственную молитву!". В ходе многочисленных практических занятий... На экзаменах...
   Для молодого человека было шоком узнать, какое именно занятие признано для него оптимальным, наиболее полно раскрывающим его склонности и таланты. Не меньшим шоком было понять, что все его представления об обязанностях лакеев страдали редкой неполнотой. По сравнению с тем, что должен был освоить он, прислуга в доме деда вообще ничем не занималась. Окончательно же сразило Роберта открытие, что экзамены становятся для него почти непреодолимой преградой, заслужив ему репутацию тупицы и лентяя.
   Уже со второго дня обучения в группе появилась звезда, и этой звездой стал Джек. Он с легкостью сдавал экзамены, реже всех получал взыскания и, конечно, раньше всех заслужил право на одежду. Правда, назвать это одеждой можно было лишь с очень большой натяжкой, но как заявил свободный Райт, до одеяния уборщиков им надо было еще учиться и учиться и очень много работать. Эти уборщики, с точно такими же пластиковыми ошейниками, носили тонкие оранжевые шорты на резинке и оранжевые же распашонки без застежек и напоминали то ли больничных санитаров, то ли заключенных. Вот только принимать их за заключенных было большой ошибкой, потому что уборщики всегда с охотой доносили на промахи пленников и относились к ним примерно так же, как старшие курсанты военной школы к младшим.
   Таким образом, Роберт оказался в самом низу здешней иерархии. Джек сдавал экзамены с первого раза. Джен и бывший топ-менеджер, как правило, со второго, а Роберт ни разу не смог сдать экзамен раньше третьего. "Наставники" хмурились, а свободный Райт холодно сообщил, что если бездельник посмеет завалить выпускной экзамен, то будет отправлен на утилизацию.
   Роберт молчал, упражнялся на муляжах, а сам мучительно пытался понять, что все это значит. Зачем их похитили и чего от них хотят? Ни в какой другой мир под звездно-полосатым флагом Роберт не верил.
  

***

  
   Доктор Рассел Брук, уже месяц как нумер, довольно откинулся на спинку кресла и не без самодовольства поинтересовался:
   -- Ну как?
   -- Великолепно, -- совершенно искренне ответил свободный Милфорд, MD. -- Вы лучший кардиохирург, которого я видел, а я видел немало.
   -- В таких операционных работать одно удовольствие, -- вернул комплимент Брук.
   -- Дело не только в операционной, -- не согласился Милфорд. -- Какая точность, какое вдохновение... Бог мой, да я давно не получал такого удовольствия, просто от того, что вам ассистировал. Нашему миру фантастически повезло...
   -- Пожалуй, мне тоже, -- согласился Брук. Сейчас он ничем не напоминал того растерянного человека, что страдал из-за вечной разлуки с женой какой-то месяц назад. "Все, что ни делается, делается к лучшему", -- размышлял он. -- Вы знаете, я счастлив! В моем распоряжении операционная, о которой только можно мечтать, прекрасная бригада, расторопные медсестры... Вы не поверите, но даже санитары здесь лучше всяких похвал!
   -- Ну, почему же не поверю... -- заметил Милфорд.
   -- А наука?! Да мне никогда не было так легко ею заниматься...
   -- Да?! -- MD счел необходимым понимающе кивнуть. -- Вы говорили о какой-то бюрократии...
   -- Бюрократия... -- проворчал Брук. -- Это не бюрократия, а тупые идиоты, которые шагу не дают ступить и, собственно, ради чего?! Ради абстракций! Там бы я месяцами давал показания перед всевозможными комиссиями и так называемыми этическими комитетами, а здесь мы провели блестящий эксперимент, и я не удивлюсь, если этот парень даже выживет. Ради одного этого стоило попасть в шторм, а затем и сюда. Но дело не только в этом, -- продолжал нумер. -- Представляете, вчера на прогулке я заблудился. Вечерело, мне стало не по себе и что же? -- Брук торжествующе посмотрел на собеседника. -- Благодаря моему удостоверению личности мне удалось связаться с оператором и меня легко вывели к дому. И что самое удивительное, -- добавил он, -- за все время моей прогулки мне ни разу не встретилось ни одного угрожающего лица! Я не видел ни брошенных банок из под пива, ни разбитых бутылок или выброшенных шприцов -- ничего... Никаких обкуренных подростков и размалеванных девиц... Удивительно -- но ваш мир просто великолепен!
   -- Наш мир, Рассел, наш, -- поправил Милфорд. -- И кстати, -- вернулся к деловому тону врач, -- вы тоже немало сделали для нашего общего мира, и консулы просили передать вам благодарность. Помните операцию неделю назад?
   Доктор Брук пожал плечами:
   -- Господь с вами, Дэн... А что там было неделю назад? По-моему, какое-то банальное АКШ*... ничего серьезного...
  
  
   * Аорто-коронарное шунтирование.
  
  
   -- Конечно, но вы оперировали сенатора Данкана, а сенатор Данкан весьма уважаемый человек.
   -- Бросьте, -- рассмеялся Брук, -- вот сегодняшняя операция действительно заслуживает внимания и, запомните мое предсказание -- за ней будущее, даже если этот парень к вечеру умрет. Но все равно -- я рад, что вернул обществу столь полезного человека, как сенатор, ведь теперь он представляет и меня, не правда ли? И теперь это и мой дом...
   -- Конечно, и должен признать, вы проходите адаптацию на удивление быстро и легко.
   -- Кстати, все время хотел спросить, -- Рассел Брук с любопытством наклонился вперед. -- У трех моих операционных сестер такие же удостоверения личности, как и у меня. Они тоже попаданки? Но откуда? Не могу определить по произношению.
   Дэн Милфорд предпочел устроиться в кресле поудобнее.
   -- Ну, что вы, Рассел, попаданцы встречаются не так уж и часто. Это местные уроженки, которые находятся под покровительством государства. Вы же сами заметили, до чего наш мир доброжелателен и уютен. Но в любом социуме существуют люди, которые не умеют заботиться о себе, не способны себя содержать, находить свой путь в обществе -- наверняка, там, в оставленном вами мире, вы встречали таких.
   Нумер поморщился:
   -- А, бездельники... живут на пособие, получают продовольственные талоны и еще недовольны, что им, видите ли, мало дают...
   -- Не будьте так суровы, Рассел, -- укоризненно покачал головой Милфорд. -- Эти люди не виноваты в том, что их дурно воспитывали. Хотя мы признаем, что не каждый человек может заботиться о себе, сколько его не учи. Мы избрали иной путь. Да, есть люди, которые не способны сделать выбор, ну что ж, этот выбор делает за них общество. Существует система тестов, которая помогает определить склонности человека. Мы даем таким людям специальность и работу, направляем их и тем самым благополучно решаем все социальные проблемы. У нас нет бродяг, нет нищих, нет неполнолетних матерей-наркоманок... Каждому мы находим работу по возможностям, руководим его деятельностью и при необходимости делаем ему внушения. И вот результат -- наши улицы идеально чисты, парки ухожены, дети всегда под надзором, а молодежь занята делом... Да, питомцы государства ограниченны в правах, но как они могут голосовать на выборах, если не способны разобраться в собственной судьбе? Впрочем, стоит им доказать, что они научились отвечать за свои поступки и решать проблемы самостоятельно, как они получают все права граждан. Согласитесь, это разумно.
   Доктор Брук задумался. В памяти сами собой всплыли воспоминания о разбитых окнах первого этажа госпиталя, где он начинал работать, затем -- последнее зашитое после ножевого ранения сердца тринадцатилетнего подростка... Все еще пребывая в задумчивости, Брук кивнул.
   -- Конечно, это непривычно, но разумно и... честно, -- признал он.
   -- Рад, что вы с нами согласны, -- проговорил Милфорд. -- Кстати, вы сможете получить все гражданские права месяца через три или даже через два, как только познакомитесь с нашим миром поближе.
   -- Я должен буду сдавать экзамены на знание Конституции? -- уточнил Брук. -- И приносить присягу?
   -- А у вас это принято? -- удивился Милфорд. -- Да нет, зачем? Готовность человека служить обществу видна и так, здесь все решается индивидуально.
   -- Но все же мне бы хотелось ознакомиться с вашей... с нашей, -- поправился хирург, -- Конституцией. Каким образом я смогу это сделать?
   -- Нет ничего проще. Посмотрите в сети. Вы сможете ознакомиться и с Конституцией, и со всеми поправками, которые наши законодатели умудрились внести в нее за последние полсотни лет, и со всеми комментариями наших замечательных правоведов. Но поверьте, вряд ли наша Конституция так уж отличается от вашей. Я не юрист и не политик, но полагаю, здесь трудно придумать что-то новое.
   -- Вот и хорошо, -- обрадовался Брук. -- Я не слишком люблю юристов, хотя и признаю, что без них не обойтись, и, между нами говоря, никогда особо не интересовался политикой. И, кстати, как там мои товарищи по счастью? -- жизнерадостно вопросил он.
   -- Да примерно, так же как вы. Осваивают новую жизнь. Хотя не могу сказать, что с одинаковым успехом. Скажите, вы знали раньше Роберта Шеннона?
   -- Больше понаслышке и пару раз встречал его на коктейлях, -- пожал плечами доктор. -- А что -- у него какие-то проблемы?
   -- Можно сказать и так, -- кивнул MD. -- Понимаете, он ведет себя... не совсем адекватно. Непонятное упрямство... Нежелание адаптироваться к изменениям... Мы стараемся ему помочь, но что мы можем сделать без его сотрудничества?
   -- Ну, это понятно, -- кивнул Брук и откинулся на спинку кресла. -- Классический посттравматический синдром. Что вы хотите от человека, который родился с серебряной ложкой во рту? Понимаете ли, Дэн, Шеннон человек совсем другого склада, чем я. Я сделал себя сам, а Шеннон все и всегда получал в готовом виде. Лучшая частная школа, самый престижный университет, сенаторы и президенты в качестве друзей семьи и огромный банковский счет. Представьте, что он испытывает, лишившись всего, что составляло его личность? Конечно, он впал в депрессию...
   -- Мы так и подумали, -- задумчиво произнес Милфорд.
   -- Поймите меня правильно, -- вновь заговорил Брук, -- я вовсе не утверждаю, что Шеннон безнадежен, ни в коем случае -- он неплохой архитектор, у него есть талант, но ему никогда не приходилось трудиться систематически. В свое время я был поражен, что он стал работать -- должно быть, ему было скучно. Вы не представляете, как много о Шенноне писали в светской хронике. Ну, вы понимаете, обычные истории плейбоев: длинноногие старлетки, гоночные машины, драки с такими же плейбоями, как он, и травка. Шеннон напоминает мне ваших питомцев государства, которые не умеют управлять собственной судьбой. Ей Богу, ему повезло, что он попал сюда -- здесь у него будет возможность дожить до глубокой старости, а там он бы умер через пару лет от передоза.
   -- Вы полагаете...
   -- А чего еще можно ждать от богемы? Для них это обычная жизнь... Если бы Шеннон был только архитектором -- все было бы проще, но он же еще и художник... Вы представляете, он писал даже обнаженную натуру!
   -- Хм-хм... -- Милфорд неопределенно покачал головой.
   -- Да нет, не думайте, он не так испорчен, как может показаться, -- торопливо заметил Брук, -- просто у него было не самое лучшее окружение. Поверьте, он вполне способен работать и даже делать интересные проекты. Ему лишь надо понять, что отныне он будет работать не ради развлечения, а для обеспечения собственного пропитания, и не от случая к случаю, а каждый день.
   -- Значит, вы считаете, что у него есть перспективы, и мы сможем ему помочь?
   -- Бесспорно, -- подтвердил нумер. -- Только не стоит потакать его депрессии и устраивать вокруг него пляски пау-вау. В конце концов, он взрослый мужчина, а не капризный подросток. Поручите ему небольшой проект, чтобы у него в подчинении было два или три сотрудника. Я не силен в психологии, но работа с людьми прекрасно излечивает от любой депрессии -- для понимания этого не требуется быть психоаналитиком, уж вы мне поверьте...
  

***

  
   Если практические занятия с муляжами были неприятны, то переход от кукол к людям был тошнотворным. Муляжи, по крайней мере, молчали, не двигались, не пахли и вообще были практически безобидны. Сказать то же самое о людях было нельзя. Дома у Роберта была прислуга, но даже в бреду ему не приходило в голову требовать от камердинера, чтобы он одевал и раздевал его, мыл или оказывал некоторые другие услуги, которые обычно люди выполняют в отношении себя сами, если, конечно, не являются паралитиками. Требовать подобного от слуг можно было лишь в одном случае -- если не считать их людьми. Впрочем, после пребывания в клетке, постоянных "занятий на тренажерах" и рассуждений похитителей об "опекунах" Роберт в этом и не сомневался. Он только не мог понять, почему...
   Другой мир, другие обычаи и законы... Что бы там не болтали их "наставники", Роберт не мог поверить в подобную чушь. По собственному опыту он знал, что о других мирах рассуждали либо свихнувшиеся физики, либо люди, злоупотреблявшие психоделиками. Как-то Роберту случилось попробовать подобную хрень, и он зарекся от повторного эксперимента. Сначала все было почти нормально, но через три дня Роберт обнаружил в раковине зеленую мышь размером с хорошую индейку. Каким-то шестым чувством он догадался, что это была мышь Эйнштейна, и даже попытался вступить с ней в диалог. Только на второй минуте увлекательнейшей беседы, когда Роберт уже начал разрисовывать зеркало зубной пастой, чтобы продемонстрировать зеленой собеседнице грандиозный проект по строительству порталов между мирами, молодой человек сообразил, что происходит что-то не то. С тех пор всякие предложения попробовать что-нибудь раскрепощающее сознание встречали со стороны Роберта самый резкий отпор, а попытки настаивать вполне могли закончиться ударом в челюсть -- беседы с мышью Эйнштейна и котом Шредингера не входили в планы молодого человека.
   Впрочем, рассуждения об иных мирах и новой жизни могли иметь и другое значение, и Роберт не мог не задуматься над этим. Похитители имели странную привычку изъясняться эвфемизмами. И если пленников они называли "питомцами", ошейник -- "удостоверением личности", пребывание в клетке -- "карантином", наказание колодками -- "тренировкой на тренажерах", а его самого -- "тупицей", но при этом "великолепным экземпляром", то под "другим миром" и "аукционом" могло подразумеваться, что угодно.
   Пленников почти не оставляли наедине с собой, но ночью, пока вымотавшийся за день Роберт не успевал уснуть, или во время наказаний, когда он пытался хоть как-то отвлечься от боли, молодой человек пытался понять, что происходит. Как ни была для Роберта дика картина происходящего, выводы, которые он делал, казались еще более дикими. Их похитители не напоминали сумасшедших, и в их действиях просматривалась конкретная и четкая цель. Его натаскивали в качестве лакея, из Джека делали шута, бывший топ-менеджер обучался садоводству, а Джен готовили на роль сексуальной игрушки. А еще от них требовали полной покорности, доходящей до той степени, когда человек превращается в тупую скотину, готовую выполнить любой приказ.
   Роберт не видел, чем их положение было лучше положения рабов из каких-то древних времен. Судя по заявлениям "наставников" после сдачи экзаменов именно такое рабство их и ожидало, а постоянное натаскивание на поклоны, коленопреклонения и прочие выражения рабского почтения подсказывало, что их собираются отправить куда-нибудь на Восток. Должно быть, их будущим хозяевам будет приятно иметь в рабах людей Запада, размышлял Роберт. Оставалось понять, зачем все это было нужно похитителям. Как ни ломал молодой человек голову, у него находился лишь один ответ на этот вопрос -- их собирались использовать в качестве террористов-смертников.
   И все-таки Роберт не мог поверить, что Америка может так поступить со своими гражданами, и потому начал размышлять о заговоре внутри властных структур -- о чем-то вроде государства в государстве, вспоминать фильмы "Внутренний враг" и "Враг государства", прочитанные книжки и дискуссии в Интернете. От дискуссий в Интернете его мысль плавно перешла на слухи, уже не первый год бродившие в среде архитекторов, а от слухов к небезызвестному документальному фильму о событиях одиннадцатого сентября -- фильму, весьма вольно трактовавшему события 2001 года и крайне нелестно отзывавшемуся о нравственных устоях властных структур США. Прежде Роберт отмахивался от сделанных в фильме выводов, но сейчас, находясь в плену на базе, над которой развевался звездно-полосатый флаг, уже не мог сохранять прежнее спокойствие и доверие. Уж если их правительство без зазрения совести могло отправить на тот свет почти шесть тысяч граждан США, лишь бы получить предлог развязать войну против своих врагов, то что было говорить о них? На фоне жизней тысяч людей жизнь четырех человек не стоила уже ничего.
   Дойдя до подобного вывода, Роберт понял и другую вещь. Коль скоро речь шла о врагах, о которых так любили распространяться в прессе и на телевидении, о всех этих бородатых террористах с наркотиками и взрывчаткой, то они должны были с удовольствием получить в свою власть людей, имена которых нередко упоминались в деловых новостях и светской хронике. Да и сама их известность должна была послужить алиби, усыпить бдительность, исключить всякие подозрения в их связях со спецслужбами.
   Роберт не мог понять только одного -- каким образом их собираются подсунуть этим людям, но и не желал этого знать. Пленник все чаще думал о побеге, вот только осуществить его не представлялось ни малейшей возможности. Молодой человек помнил, что рассказывали им в военной школе о правилах поведения джи-ай в плену, и думал, что их похитители действовали так, будто сами эти правила и писали, иными словами отрезали им всякую возможность к бегству. Спрятаться в лагере военнопленных, не выйти на перекличку, назваться другим именем, организовать беспорядки или сделать подкоп -- сейчас эти рекомендации способны были вызвать разве что смех, если бы Роберт еще способен был смеяться.
   В памяти сами собой всплыли насмешливые слова седого краснолицего инструктора в летнем лагере на Среднем Западе: "А теперь забудьте всю эту хренотень. Эти инструкции годятся лишь для одного -- чтобы подтирать ими задницу. Хотя нет, для этого тоже -- не годятся, еще подхватите экзему, вот будет радости-то!.. Почему не годятся? Да потому, что наши враги вовсе не слепые и глухие олухи, и за такие художества способны без затей вас шлепнуть. И нечего делать такие глаза -- мы с ними тоже не церемонимся. Если уж вам не повезет попасть в плен, то ваше дело ждать и стараться выжить. Да, причем тут ваши жизни?! Вы должны все запоминать, а потом рассказать тем, кому это будет положено знать. Если вы что-то забудете, не беда -- вам помогут вспомнить. Главное, наблюдать. Что? При транспортировке? Ну, тут шанс, может, и появится, но я бы не стал на это рассчитывать, разве что уж совсем припечет. А теперь хватит болтать ерунду, еще десять часов сухой голодовки -- вы же мужики, а не дерьмо!".
   Роберт изо всех сил старался запоминать, но все чаще замечал, что память подводит. Последние дни пребывания в клетке и первые дни обучения тонули в тумане, вспоминаясь лишь обрывками сцен и слов, да и вести счет дням становилось все трудней и трудней. Молодой человек с ужасом понял, что не помнит, сколько времени провел в заключении. Роберт не знал, чего ждать даже от самого себя -- провалов памяти, раболепного подчинения, как у Джека, или реакции на какую-то кодовую фразу, которая превратит его в живую бомбу или Бог знает, что еще. Оставалось надеяться, что в процессе транспортировки к неизвестным "опекунам", о которых то и дело твердили похитители, он все же сможет бежать и добраться до ФБР, а еще лучше до прессы. Пока же следовало выжить, а значит, терпеть, молчать, брать пример с Джека и при этом не спятить. И это давалось все трудней.
  

***

  
   Марша Смит принимала поздравления и подарки, как всегда сохраняя спокойствие и самообладание. Ей не показали новорожденного, и она была благодарна врачам за подобную деликатность. Впрочем, о нем вообще никто не говорил, словно никакого младенца и не было. Маршу поздравляли с успешно выполненной миссией, восхищались ее выдержкой и беспокоились о ее здоровье. Последнее было напрасным -- здоровью Марши не угрожало ничто. Молодая женщина вежливо улыбалась, благодарила посетителей за заботу и размышляла о своем будущем.
   Без малого два месяца прошло с тех пор, как ее жизнь круто изменилась, но теперь будущность Марши в новом мире была обеспечена, хотя и дорогой ценой. Молодая женщина никогда не пыталась спорить с неизбежностью, и теперь была обладательницей полных гражданских прав, пятидесяти тысяч долларов на обзаведение, пяти предложений о работе, а также благодарности консулов. Все эти блага обязаны были привести ее в полный восторг, так что Марша согласно кивала, время от времени вставляли в разговор ничего не значащие фразы, а когда это было необходимо, уверяла, что всегда готова служить свободному миру.
   Поплакать же Марша решила ночью, когда ее, наконец, оставят в покое.
  

***

  
   Свободный Торнтон холодно оглядел четырех подопытных, и Линкольн Райт довольно заметил, как под этим взглядом субъекты побледнели и поежились. Предстояло осуществить последнюю стадию эксперимента и тем самым окончательно расставить все точки над "i". В целом опыт прошел успешно, питомцы были тихи и послушны, и даже Роберт Шеннон ничем не напоминал человека, которого он впервые увидел в комнате собеседований. Бывший архитектор являл собой блестящий пример мастерской дрессуры, с готовностью отзывался на данную ему кличку, а во время трехдневного экзамена продемонстрировал прекрасную выучку и послушание. К невероятному облегчению Линкольна Райта никакой опасности для сенатора Томпсона этот ненужный родственник более не представлял.
   Свободный Торнтон взял со стола распечатку, и Роберт почувствовал, как по спине пробежал холодок. Еще ни разу ему не удавалось сдать экзамен раньше третьего раза, а сейчас у них была лишь одна попытка. При мысли, что он мог не сдать экзамен, Роберта начинало колотить. Молодой человек уже не верил, что при провале экзамена их могут убить -- слишком много средств и сил было вбухано похитителями в их обучение, но неизбежное наказание и несущая им боль заставляли сердце колотиться почти в самом горле.
   -- Йеллоу, шаг вперед, -- приказал Торнтон, и дрожащая Джен вышла из строя.
   Некоторое время свободный разглядывал девушку с головы до ног, как будто не замечал растущего страха подопытных, а затем произнес:
   -- Ты сдала экзамен. 98 баллов -- лучший результат.
   Роберт услышал вздох облегчения Джен и почувствовал смятение Джека. Джек больше не был первым и сейчас пребывал почти в панике.
   -- Браун, шаг вперед.
   Джек торопливо подчинился. Роберт не мог видеть его лица, но ему казалось, что даже спина Джека выражает его желание услужить и понравиться.
   Когда тишина стала почти невыносимой, а Джек явно готов был упасть на колени, чтобы молить о втором шансе, Торнтон разомкнул губы.
   -- 82 балла -- не лучший результат, но ты сдал экзамен.
   Плечи Джека опустились, казалось, еще немного и он разрыдается от счастья.
   -- Грин, шаг вперед.
   На негнущихся ногах Роберт присоединился к Джеку и Джен. От волнения во рту пересохло, и молодой человек почувствовал, как на лбу выступила испарина.
   -- 77 баллов. Минус три балла -- и ты бы провалил экзамен. Что ж, тебе повезло. Вайт! Три шага вперед!
   Когда бывший топ-менеджер вышел вперед, пленникам показалось, что температура в комнате понизилась на несколько градусов. Роберта пробрал озноб.
   -- 74 балла, -- ледяным тоном объявил свободный Торнтон. -- Ты не сдал экзамен, Вайт. Утилизация!
   Локхидовец растерянно оглянулся, попытался что-то сказать, но с его губ сорвался только хрип.
   -- Я буду стараться... -- прошептал, наконец, он, -- я буду все делать... пожалуйста... еще один шанс...
   И в этот момент раздался выстрел. Не веря своим глазам, Роберт увидел, как несчастный пошатнулся, а затем стал медленно оседать. Рухнул на колени, пару мгновений постоял, потом упал лицом вниз.
   -- Поздравляю вас с успешной сдачей экзаменов, -- спокойно продолжил Торнтон, словно ничего не случилось. -- Отныне ваша будущность обеспечена. Через два дня вы отправитесь на аукцион, где впервые предстанете перед вашими будущими опекунами. Постарайтесь произвести на них хорошее впечатление...
   Он еще что-то говорил и говорил, но Роберт почти не слышал. Локхидовцу не хватило одного балла -- один балл разделил жизнь и смерть. У него в запасе оказалось целых три балла... всего только три...
   Вид мертвого тела делался непереносимым, запах крови вызывал дурноту и молодой человек отвернулся.
   -- Грин! -- Торнтон оборвал свою речь и повелительно простер руку в сторону Роберта. -- Приказа отворачиваться не было! Шесть часов занятий на тренажере!!
   Роберт стал почти зеленым. Через два дня их повезут на аукцион... Через два дня у него будет шанс на побег... если только не шесть часов в колодках... Роберт глубоко вздохнул и опустился на колени.
   -- Свободный Торнтон... я виноват... я раскаиваюсь... пожалуйста... простите... -- отчаянно твердил он слова, которые обычно говорил Джек. -- Это больше не повторится...
   Линкольн Райт и Джеймс Торнтон довольно переглянулись -- перезагрузка завершилась.
   -- Ну что ж, -- задумчиво произнес руководитель эксперимента. -- Я рад, Грин, что ты понимаешь свою вину. Хорошо, на этот раз тебе будет достаточно четырех часов занятий. Браун, принеси тренажер и помоги Грину.
   Джек поклонился и со всех ног бросился выполнять приказ. Роберт стоял на коленях, чувствуя себя совершенно опустошенным. Мольба о пощаде оказала на него большее воздействие, чем он ожидал, и сейчас он отчаянно пытался собрать осколки своего "я". Воспоминания о школах, встречах с президентами -- все было не то, и Роберт ухватился за память о деде. Дед никогда бы не сдался, что бы с ним не случилось. Дед бы сражался до конца!
   Джек приволок колодки, установил их перед Робертом и, повинуясь приказу Торнтона, надавил молодому человеку на затылок. Роберт послушно наклонился, разместил шею и запястья в специальные выемки, и Джек старательно закрепил сверху еще одну плиту.
   -- Молодец, Браун, -- похвалил Джека Торнтон и покровительственно потрепал его по щеке, -- ты хороший питомец. Я уверен, у тебя будет прекрасный опекун. А ты, Грин, постарайся впредь вести себя хорошо. Это в твоих же интересах. Йеллоу и Браун, до ужина можете отдыхать и, кстати, скажите уборщикам, чтобы навели тут порядок.
  

***

  
   На этот раз в кабинете Томаса Лонгвуда собралась только группа Торнтона. Отчет об эксперименте вызывал одобрительные кивки главы службы адаптации. Торнтон гордо демонстрировал на экране снимки и схемы, а по окончании отчета подвел итог:
   -- Таким образом, эксперимент с малой группой завершился успехом. Сложности были только с одним субъектом, но в результате и там мы смогли добиться полной перезагрузки личности. Теперь необходимо перейти на опыты с крупными группами.
   -- И кто же доставил вам трудности? -- поинтересовался Лонгвуд. -- Топ-менеджер?
   -- Нет, шеф, как ни странно, архитектор. Но и с ним мы справились. Прошу вас, разрешите начать опыты с большими группами.
   -- Хорошо, -- Лонгвуд кивнул. -- Следующая же крупная партия попаданцев будет ваша, за исключением "инкубаторов" и ценных специалистов. Но вернемся к вашим питомцам. Они вам больше не нужны?
   -- Да нет, шеф, -- пожал плечами Торнтон. -- Дело сделано, можно отправить их на реализацию. Как предлагал ранее коллега Райт, субъектов мужского пола можно реализовать с аукциона, а субъекта женского пола отправить в Службу психологической поддержки -- пусть работает.
   Лонгвуд насмешливо фыркнул:
   -- И вы всерьез полагаете, что эта девчонка способна приступить к работе? Ну, вы хватили, Торнтон.
   -- Но она прошла полную перезагрузку! -- горячо принялся отстаивать свою точку зрения глава группы.
   -- Я не сомневаюсь, и от души поздравляю вас с успехом -- вы дали нашему миру прекрасное оружие защиты. Но положа руку на сердце, вы действительно полагаете, что для работы в службе психологической поддержки этого достаточно? Вы-то сами желаете заполучить подобное чудо послушания себе в постель?
   Торнтон открыл было рот и почти сразу же закрыл его.
   -- Вот и я о том же, -- насмешливо кивнул Лонгвуд. -- Так что готовьтесь, Торнтон, извиняться перед нашими коллегами за то, что мы отправляем им полуфабрикат. Не забудьте все необходимые расшаркивания и напоминания, что мы делаем общее дело. Сегодня и повезете, вы лично.
   -- В таком случае, шеф, мне бы не помешало ваше письмо.
   -- Составляйте, я подпишу, -- кивнул Лонгвуд. -- И готовьте своих питомцев к аукциону. Вы, Райт, тоже примете в нем участие -- вам не помешает новый опыт. И еще. Линк, мне уже надоело напоминать вам о необходимости перерегистрироваться. Работа -- это прекрасно, но не забывайте и о необходимых формальностях. Если сегодня до пяти вы не перерегистрируетесь, ей-Богу, я наложу на вас штраф. Все, свободны.
  

***

  
   Свободная Дорис Палмер, доктор философии, глава службы психологической поддержки, дочитала письмо Томаса Лонгвуда и недовольно отложила его в сторону. Ей не слишком нравилось завершать чужую работу, но Лонгвуд был прав -- они делали общее дело и каждый по-своему стояли на страже благополучия свободного мира.
   -- Ну что ж, детка, сегодня у тебя начинается новая жизнь, -- наставительно произнесла свободная Палмер. -- Скажи, как тебя зовут.
   -- Йеллоу, -- проговорила Джен, от усердия вытянувшись чуть ли не по стойке "смирно".
   Дорис скорбно вздохнула.
   -- Деточка, меня не интересует собачья кличка, которой тебя наградили эти идиоты. Как тебя называли там?
   -- Джен... Джен Сазерленд, -- растерянно пробормотала девушка.
   -- До "доктора Сазерденд" тебе еще расти и расти, но "доктор Джен" пока подойдет. Итак, Джен, ты понимаешь важность своей работы?
   -- Да, свободная, -- отрапортовала Джен. -- Служба психологической поддержки помогает людям выйти из психологического кризиса и универсальным способом такого выхода является секс. Благодаря нашей помощи ученый может решить важную задачу, которая продвинет мир вперед по пути прогресса и процветания, и я сделаю все, чтобы оправдать ваше доверие и послужить прогрессу.
   Новый вздох Дорис был еще более скорбным, чем предыдущий.
   -- Верно по существу, -- заметила она. -- И совершенно неверно по форме. Что ж, Джен, тебе предстоит много учиться и много работать. Но кое-что ты должна усвоить прямо сейчас. Да, секс прекрасный способ решения психологических проблем, но одного секса недостаточно. Людям нужно тепло и ты должна будешь научиться его дарить. Наши пациенты не простые люди -- это люди науки, искусства и политики, как свободные, так и нет. И от твоего усердия и понимания их проблем зависит благополучие всего нашего мира. Ты должна уметь выслушать самые занудные излияния пациента, уметь поддержать разговор, при необходимости доказать теорему Пифагора или процитировать Данте. Ты должна дать нашим пациентом именно то, что им необходимо, а для этого тебе придется учиться. С завтрашнего утра у тебя начнутся занятия музыкой и танцами. Два раза в неделю у тебя будет массаж, и раз в неделю ты будешь посещать бассейн. Кроме того, раз в неделю ты будешь прослушивать обзор наших научных достижений, и каждый день учиться нравиться. Да, Джен, пока что твой образ никуда не годен, но мы сделаем из тебя человека, а потом и женщину... если получится.
   Свободная Палмер нажала кнопку на столе и через несколько минут в комнате появился молодой человек в ошейнике.
   -- Доктор Аллен, это доктор Джен, поработайте над ее образом.
   Стилист обошел Джен со всех сторон, затем охнул и картинно всплеснул руками:
   -- Но, Дорис, это же не женщина, а кошмар! Наши пациенты разбегутся от нее в ужасе -- кто куда!
   -- Совершенно с вами согласна, -- кивнула свободная Палмер, -- но вам и надо сделать из нее что-то стоящее. Задатки у нее есть.
   -- Я постараюсь, -- жеманно пожал плечами доктор Аллен, -- но ничего не могу обещать. Что за руки... что за балахон... что за взгляд... Я в шоке!
   Дорис Палмер терпеливо выслушивала сетования стилиста и кивала.
   -- Я надеюсь на вас, доктор, вы -- лучший в этом деле, и если с задачей не справитесь вы, то не справиться уже никто. Это было бы печально...
   Доктор Аллен страдальчески вздохнул, а потом потащил Джен за собой, и девушке показалось, будто ее подхватил необычайной силы тайфун. Новый медицинский осмотр, утомительная фотосессия, яростные споры стилистов, горы париков, белья, обуви и платьев... Джен никогда не приходилось мерить столько нарядов за раз, а сейчас от нее требовали натягивать и скидывать эти платья с армейской быстротой, пронимать красивые позы, изображать то задумчивость, то задор, то скромность, то вызов. У Джен кругом шла голова, а перед глазами плыли разноцветные круги. К концу бесконечного и утомительного дня Джен почти не держалась на ногах, а на ужине не чувствовала вкуса еды, и даже не смогла оценить свою комнату -- настоящую мечту любой красивой девушки. Только без сил повалившись на благоухающие свежестью простыни и укрывшись настоящим одеялом, Джен сообразила, что за все эти долгие часы ни разу не вспомнила ни своих недавних соучеников, ни бывших наставников. Но эта мысль унеслась куда-то прочь, как и все остальные мысли Джен. Девушка закрыла глаза, но и с закрытыми глазами видела бесконечные ряды платьев, туфель и дорогого белья, думала, как ей повезло, и что она еще будет счастлива в этом мире.
  

Глава 5

  
   Приглашение Томаса Лонгвуда на предпродажные смотрины питомцев озадачило сенатора Дженкинс. Свирепая Эллис почти не посещала аукционы, и причина отсутствия у нее всякого интереса к этим действам была проста -- Эллис Дженкинс крайне редко покупала новых питомцев и никогда не продавала уже имеющихся. Ее имущество, в том числе и говорящее, было достаточно велико, чтобы обеспечить все необходимое как для нее самой, так и для ее подопечных. По мнению Эллис, надеяться всучить ей новых питомцев мог только безнадежный дурак, так что приглашение Томаса Лонгвуда не имело никакого смысла.
   Во взгляде Эллис даже промелькнуло некоторое сомнение в умственных способностях главы Служба адаптации, и это сомнение не укрылось от Лонгвуда. Однако, имея богатейший опыт общения с законодателями и лучше всех зная об их достоинствах и недостатках, Лонгвуд невозмутимо сообщил, что хотел бы продемонстрировать сенатору результат опыта, имеющего прямое отношение к обеспечению мировой безопасности, а аукцион, на котором будут выставлены на продажу субъекты эксперимента, идеально подходит для демонстрации.
   Объяснение Лонгвуда мгновенно настроило Эллис на деловой лад, но к ее величайшему неудовольствию, глава службы не пожелал дать какие-либо пояснения, уверяя, будто наглядная демонстрация принесет больше пользы, чем любые слова или графики. Эллис Дженкинс не любила, когда ей перечили, поэтому, недовольно пообещав посетить смотрины, одним жестом отключила связь.
   И все же сдаваться сенатор Дженкинс не любила еще больше, чем сталкиваться с противодействием, и потому постаралась докопаться до экспериментов Лонгвуда самостоятельно. Код сенатора и председателя комитета открыл перед Эллис базы данных Службы адаптации, однако попытка ознакомиться с ее недавними программами и экспериментами закончилась крахом. Как ни старалась сенатор просмотреть отчеты службы, перед ней неизменно всплывала табличка с извинениями и сообщением, что данные обновляются и будут вывешены через двое суток. Список лотов предстоящего аукциона также не прояснил ситуацию. На аукцион было представлено семь выпускников питомника и восемнадцать попаданцев: домашняя и офисная мебель, садовое и кухонное оборудование, парочка любимцев -- ничего необычного и экстраординарного. Описания лотов также были стандартными -- пол, антропометрические данные, данные медицинских осмотров и квалификационных тестов. Оставалось признать, что Томас Лонгвуд обладал не меньшим упорством, чем сенатор Дженкинс, и первый раунд остался за ним.
   Эллис задумалась, и как всегда бывало в подобных ситуациях, ее лицо приобрело совершенно ангельский вид. Невинный взгляд огромных голубых глаз, длиннющие густые ресницы, чистый и высокий лоб могли ввести в заблуждение людей, которые плохо знали сенатора, усыпить их бдительность, настроить на лирический лад и даже заставить возмутиться идиотами и хамами, которые посмели назвать эту женщину "Свирепой". Впрочем, стоило Эллис принять какое-то решение, как в ее глазах зажигалась ядовитая ирония, а идеальную линию губ искривляла язвительная усмешка. Подобное выражение, как правило, пугало оппонентов Эллис, и они благоразумно предпочитали отступить, пока сенатор не начала действовать.
   Женщины свободного мира единодушно восхищались Эллис, а коллеги-мужчины обращались с ней как с тухлым яйцом, иными словами бережно и очень осторожно. Сенатор Дженкинс была умна, злопамятна, мстительна, абсолютно лишена каких-либо чувств, а также совести. Отсутствие совести и редкая расчетливость простирались у нее так далеко, что к тридцати годам Эллис успела трижды побывать замужем, а при разводах смогла основательно раздеть мужей, так что сочетание власти законодателя и немалого состояния делало ее вдвойне опасной.
   Отвратительная репутация Эллис была на редкость эффективным орудием в политике, приносила ей и ее союзникам немало добрых плодов, и все же окружающие были не совсем правы, полагая сенатора бесчувственной стервой. Большую часть своей жизни Эллис потратила на то, чтобы доказать одному несообразительному молодому человеку, что он ее совершенно не интересует. Ради этого сразу после окончания школы Эллис выскочила замуж за сенатора Дженкинса, который был старше ее на тридцать пять лет и был одним из богатейших людей свободного мира.
   Сенатор Дженкинс был одинок, искушен в науках и философии, и считался человеком странным и на редкость занудливым. Обрадованный, что отныне у него есть слушатель, немолодой муж принялся наставлять Эллис в вопросах политики, философии, религии и экономики, рассуждал об истоках свободы и ответственности. Три недели Эллис тихо просидела на скамеечке у его ног, послушно впитывая новые сведения и идеи, но по истечении трех недель взбунтовалась. Не для того она выскочила замуж, чтобы со школьной скамьи угодить в ясли. Обнаружив в своем доме вместо бессловесной подставки для ног крепкого и энергичного щенка-лабрадора, сенатор Дженкинс пришел в восторг. И хотя он не совсем представлял, что делать с эдаким чудом природы, вечной скуке сенатора пришел конец. Коль скоро его жена оказалась упряма, энергична и бесстрашна, Дженкинс решил сделать Эллис своим представителем в Сенате. Сенат уже давно вызывал у Дженкинса тоску, но подавать в отставку, не подготовив себе замену, он полагал безответственным.
   Появление в Сенате в качестве сенатора-лейтенанта восемнадцатилетней Эллис произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Муж Эллис наслаждался безжалостностью и язвительностью, с которой его юная жена вела допросы выступавших в комитете свидетелей, временами натравливал ее то на одного, то на другого сенатора и любовался летящими во все стороны клочьями шерсти. К изумлению сенатора его жена решительно отказывалась выступать в роли бездумного орудия, обладала собственным мнением, нетривиальными идеями и нестандартными методами проведения этих идей в жизнь. Через полтора года увлекательнейшей жизни преждевременно состарившийся Дженкинс догадался, что в его доме вырос не лабрадор, а неукротимый дикий зверь. Содержать в доме хищника из джунглей было не только неудобно, но и безответственно, как в отношении хозяина, так и животного. Для хозяина это было небезопасно, в отношении животного -- жестоко. Зверя требовалось выпустить на свободу и чем скорее, тем лучше. Дженкинс вздохнул и подал на развод.
   Обиженная неожиданным разрывом, Эллис не требовала от бывшего мужа ничего, но к собственному удивлению получила все -- место в Сенате, половину состояния мужа и репутацию стервы. Старый Дженкинс всегда готов был дать Эллис добрый совет, обсудить политическую или философскую проблему, статью закона или пункты сенатских правил, но предпочитал любоваться успехами своего единственного детища на расстоянии.
   Поскольку прежний молодой человек так и не понял, насколько он ей безразличен, Эллис вышла замуж еще раз. Второй муж Эллис владел сетью роскошных ресторанов и ночных клубов. Его заслугой было то, что он приобщил Эллис к таинствам и радостям секса. Коллеги сенатора вздохнули было с облегчением, но вскоре поняли, что радости в личной жизни ничуть не мешают Эллис Дженкинс заниматься делом. Напротив, семейная гармония наполняла Эллис редкой энергией и целеустремленностью, а ее идеи грозили перевернуть мир.
   Эллис была довольна, но через два года с потрясением осознала, что за пределами спальни с ее мужем не о чем разговаривать. В постели они были созданы друг для друга, но нельзя же провести в постели всю жизнь! С сожалением Эллис поняла, что со вторым мужем пора расстаться, и потому благоразумно -- в присутствии пяти свидетелей -- застукала мужа в постели с хорошенькой журналисткой. Поскольку виновным в супружеской измене оказался супруг, это принесло Эллис пять миллионов долларов отступного, половину из принадлежащих мужу ночных клубов и его неизбывную обиду, поскольку изменник так и не смог уяснить, с чего столь незначительное происшествие могло привести к столь печальным последствиям.
   Третий муж пристрастил Эллис к экстремальным видам спорта и лицезрению боев на Арене. Коллеги сенатора Дженкинс напрасно надеялись, что теперь она, наконец-то, свернет свою упрямую шею, разбившись при прыжках с парашютом или врезавшись в какое-нибудь препятствие во время гонок. Освоив управление парапланом, гоночным болидом и даже исследовательской тарелкой, Эллис обнаружила, что все эти экстремалы излишне инфантильны для того, чтобы принимать их всерьез, а становиться воспитательницей детского сада ей не хочется. Детей Эллис предпочла бы родить, а не видеть их в половозрелых и полнолетних особях. К тому же излишнее увлечение спортом заставляло мужа то и дело пренебрегать своими супружескими обязанностями, так что Эллис решительно не представляла, каким образом сможет выполнить свой долг перед свободным миром и подарить ему детей. Изменять же супругу сенатор считала невозможным. Что бы там не думали о ней окружающие, Эллис была моралисткой.
   Чтобы найти выход из щекотливой ситуации, Эллис решилась на развод. Когда сенатор сообщила мужу о своем решении, а также о причинах, которые побуждают ее пойти на этот тяжелый шаг, победитель шести гонок и герой четырех рекордных погружений струхнул. Сообразив, в каком смешном виде он, герой свободного мира, предстанет перед согражданами, когда им станет известна причина расторжения брака, лихой экстремал постарался предвосхитить события и сам подал на развод. Поскольку именно супруг оказался инициатором разрыва, не имея для этого ни малейших оснований, Эллис получила десять миллионов долларов отступного, великолепный гоночный болид, женскую команду по кёрлингу, завод по производству удобрений, а также пакет акций крупной химической компании.
   Таким образом, к тридцати годам у Эллис было все, что необходимо для жизни, за исключением любви, но Эллис надеялась, что сенатор Ричард Томпсон, наконец, осознал, до какой степени ей безразличен и вскоре сдастся на ее милость. А потом, когда он все поймет, они смогут заняться делом и выполнить свой долг перед свободным миром, произведя на свет не менее четырех детей -- двух мальчиков и двух девочек. Конечно, необходимо было позаботиться о том, чтобы мир, который они подарят своим детям, оставался по-прежнему уютным и добрым, так что слова Томаса Лонгвуда о безопасности упали на благодатную почву.
   Отвернувшись от компьютера, Эллис, наконец, улыбнулась и принялась размышлять, что надеть на смотрины. Дела делами, но женщина всегда должна быть привлекательной, полагала сенатор, хотя бы для того, чтобы усыпить бдительность всех возможных оппонентов и при необходимости нанести им неожиданный удар.
  

***

  
   Когда Роберта освободили из колодок, все было кончено -- тело локхидовца унесли, пол вымыли, Джен увезли, а Джека отправили отдыхать. Бывший рекламщик сладко спал на своем матрасе и даже не повернул головы на его шаги. Роберт растянулся на циновке и уставился в потолок. Будущее было по-прежнему неясным, но, оказалось, что до этого будущего еще надо дожить. Роберт раз за разом спрашивал себя, почему их похитители так поступили. Всего один балл -- и смерть... Ну, что значил этот чертов балл по сравнению с теми семьюдесятью четырьмя, что уже набрал локхидовец? Если бы похитителям было нужно, они легко могли бы натянуть бывшему топ-менеджеру хоть один, хоть десяток баллов, но они предпочли убить. Зачем?
   Роберт вновь и вновь вспоминал все, что с ними произошло, и решил, что цель убийства была одна -- устрашение. Оставалось признать, что похитители добились своего, во всяком случае, в том, что касалось Джека и Джен. Впрочем, Роберт не любил обманываться, и потому вынужден был признать, что ему тоже страшно. И все же через два дня у него должен был появиться шанс, и Роберт дал себе слово не упустить его. Пока же необходимо было изображать покорность и послушание, усыплять бдительность похитителей и быть готовым ко всему.
   И все же следующий день оказался для Роберта настолько неожиданным, что у него кругом пошла голова. После завтрака молодых людей ожидал новый медицинский осмотр, потом массаж, стилисты, гримеры и совершенно безумная фотосессия. Немалым потрясением для Роберта стало и изменившееся отношение "наставников". Конечно, основные команды оставались прежними -- "к ноге", "сидеть", "стоять", "лежать", "место" -- но они приобрели какой-то странный и дикий вид. "Наставники", врачи и стилисты обращались с ними бережно и мягко, как будто они с Джеком были породистыми нервными псами, которых надо как следует приласкать и успокоить, чтобы в лучшем виде экспонировать на престижной выставке. Каждый раз слыша, как их называли "малышами" и "хорошими мальчиками", ощущая, как их успокаивающе похлопывали по щекам, Джек расцветал от счастья и вытягивался в струну в желании угодить, а у Роберта слюна делалась горькой и к горлу подкатывала тошнота. Молодой человек не знал, что и думать, так что с трудом смог оценить великолепие открывшейся перед ним фото-студии. В течении тех трех лет, что он был знаменитостью, Роберту случалось участвовать в фото-сессиях, но никогда эти фото-сессии не были столь изобретательны и безумны.
   Фото в фас и в профиль, в рост -- в виде витрувианского человека, в прыжке, в беге по ленте тренажера, а потом множество снимков, которые должны были иллюстрировать его обязанности. Фото с утюгом в процессе глажки брюк -- за гладильной доской и перед ней, чтобы будущие опекуны могли в полной мере оценить его экстерьер. Фото перед гардеробом в процессе развешивания вечерних платьев. На коленях перед "опекуном" при надевании на его ногу носка.... и перед "опекуншей" при ее обувании...
   Роберт только и успевал поворачивать, наклоняться и выпрямляться, становиться на колени, менять утюги, щетки, губки, ножницы и вешалки, а также прочие вещи, жизненно необходимые для лакея, перетряхивать одежду, включать и выключать воду, вновь и вновь гримироваться, когда этого требовал стилист, а потом опять идти сниматься под яркий свет прожекторов.
   -- Улыбку, улыбку, малыш, -- втолковывал фотограф в ошейнике, только что пенявший Роберту за неумение позировать перед объективом. -- Покажи всем, как ты счастлив своей работой! Растяни губы... шире... еще шире... Хороший мальчик!... А теперь зафиксируй улыбку... Молодец, -- подвел итог фотограф. -- Посмотри прямо в объектив. Опекуны должны знать, как ты рад им служить. Подними туфлю выше.. хорошо... И разверни щетку...
   Яркий свет слепил глаза, от постоянных улыбок сводило лицо, на ноги было больно встать, но съемки шли час за часом. Когда "наставники", наконец, разрешили Роберту и Джеку отдохнуть, оба в изнеможении повалились на лежаки, радуясь тому, что им больше ничего не надо делать.
   Следующий день был не столь хлопотным, но не менее тревожным. С утра обоих пленников вновь отдали в руки массажистов, а после обеда свободный Торнтон прочел им длинную лекцию о правилах поведения на аукционе, пожелал успехов в обретении достойных опекунов, а затем принялся давать советы по привлечению внимания потенциальных покровителей.
   Когда в восемь вечера "наставники" отправили пленников спать, заметив, что назавтра их ждет длинный и трудный день, взволнованный Роберт едва заставил себя уснуть. Но когда прозвучал сигнал подъема, ему показалось, будто он только что сомкнул глаза. Большие часы в коридоре показывал три утра. Молитва, душ и одежда заняли немного времени, а затем их куда-то повели.
   Сердце Роберта колотилось в горле, руки дрожали, во рту пересохло от волнения. Впервые за время заточения они должны были оказаться вне тюрьмы, и ожидание этого момента захлестнуло Роберта с головой, так что он испугался, как бы не лишиться сил в тот единственный миг, когда заметит шанс на побег.
   На негнущихся ногах молодой человек прошел в открывшуюся дверь, его тела коснулся теплый и слегка влажный ветер, и Роберту показалось, будто он неожиданно проснулся. Они оказались внутри еще одного огромного периметра, уже третьего из тех, что видел Роберт за время плена. В первом располагались клетки -- там они прошли "карантин". Во втором под прозрачным колпаком находился двухэтажный особняк с садом -- там проходил их экзамен. Теперь их привели в третий. Посреди огромного периметра стоял ярко-желтый автобус с надписью "Питомцы", четыре машины сопровождения с мигалками и группа людей с такими же бритыми головами.
   -- Поторопитесь, малыши, вам туда, -- кивнул Линкольн Райт, и оба пленника послушно перешли на трусцу.
   Роберт остановился перед автобусом с чувством, что происходит что-то неправильное. Они вновь видели тех самых людей, с которыми расстались, Бог знает, сколько времени назад, молодому человеку даже показалось, будто на другой стороне шеренги он разглядел Пат, но убедиться в этом Роберт так и не успел.
   -- Начинайте погрузку, -- распорядился Торнтон, и всё зашевелились.
   Странный автобус, казалось, состоял из одних дверок. Свободный Райт распахнул ближайшую к Роберту и приказал:
   -- Давай, Грин, забирайся внутрь.
   Весь отсек занимало большое кресло -- мягкое и удобное, повторяющее все изгибы тела, и как только Роберт сел, Райт пристегнул его к креслу двумя широкими ремнями крест-накрест.
   -- Руки на подлокотники.
   Когда еще два ремня защелкнулись на запястьях, Роберт инстинктивно дернулся.
   -- Ну-ну, малыш, успокойся, -- Линкольн Райт снисходительно погладил Роберта по голове. -- Даже если автобус перевернется, ты не пострадаешь. Это кресло специально сделано для перевозки питомцев. Вот сейчас пристегну ноги -- и все будет хорошо, не бойся. Можешь поспать, у тебя сегодня будет длинный день. Вот эта кнопочка регулирует положение спинки -- тебе удобно до нее дотягиваться, дружочек?
   Роберт ошарашено кивнул.
   -- А вот эта кнопочка, малыш, на случай, если тебе что-нибудь понадобится. Нажмешь ее, и включится интерком.
   Кнопка под левой рукой Роберта горела ровным зеленым светом.
   Свободный Райт заботливо поправил ремни, произвел непонятные манипуляции, и Роберта почти по грудь накрыло чем-то средним между покрывалом и подушкой безопасности.
   -- В случае чего эта штука тоже тебя защитит, понял? Бояться нечего, все будет хорошо. А теперь закрывай глазки и спи, -- распорядился Райт и захлопнул дверцу. Из динамика полилась тихая и спокойная музыка.
   В отсеке воцарился полумрак. Некоторое время Роберт ждал, внимательно прислушиваясь к звукам снаружи, затем попытался высвободить руки -- ничего не получалось. Он старался вновь и вновь, наконец, со всей силы рванул правую руку -- бесполезно: ремни были крепкими, но мягкими, так что Роберт почти не почувствовал рывка, подлокотники свободно двигались туда-сюда, но при этом не ломались. Кресло позволяло принимать удобные для обитателя позы, но не выпускало из своих объятий.
   Роберт закрыл глаза, чувствуя, как его захлестывает отчаяние. Постарался взять себя в руки, успокоиться. Коль скоро надежда бежать при транспортировке не оправдалась, надо было набраться терпения. Молодой человек не мог поверить, что похитители нигде и никогда не промахнутся. Людям свойственно ошибаться, люди могут потерять бдительность, и, значит, он-то должен оставаться настороже.
   Когда автобус мягко сдвинулся с места, Роберт постарался рассмотреть, что там -- снаружи, но небольшое затемненное окно не давало ни малейших возможностей что-либо разобрать. Молодой человек не думал, что сможет заснуть, но мягкая качка, удобное кресло и тихая музыка подействовали на него как снотворное, так что уже через несколько минут Роберт спал. Проснулся он от того, что кто-то открыл дверцу отсека. Солнечный свет ударил в глаза, Роберт зажмурился и не заметил, что за человек освободил его от защитной подушки и ремней.
   -- Вылезай, приехали, -- приказал служитель в ошейнике, и Роберт выбрался из автобуса.
   Он вновь находился в большом внутреннем дворе какого-то здания, только это здание сверкало белизной. Из автобуса вылезали другие пленники, служители строили их по трое в ряд, а потом повели внутрь. Проходя через распахнутые двери, Роберт заметил часы над головой -- семь утра. Какие-то люди встречали каждую тройку, сверялись со списками, а потом пропускали пленников дальше. Когда очередь дошла до Роберта, служитель бросил беглый взгляд на список, прикрепил к его ошейнику какое-то устройство, несколько раз нажал на клавиши этого устройства, отсоединил его и только тогда заговорил:
   -- Отныне, ты лот номер семь. Повтори.
   -- Лот номер семь, свободный.
   -- Хорошо, проходи.
   Роберт шагнул вперед, и ему показалось, будто он вновь попал на конвейер. Какие-то люди передавали их из рук в руки, кормили, раздевали, осматривали, брили и мыли, подкрашивали, несколько раз велели почистить зубы и прополоскать рты, обрызгивали одеколоном, потом опять осматривали, водили в туалет, вновь мыли и ароматизировали, наконец, в очередной раз построили и куда-то повели.
   В голове Роберта не осталось ни одной мысли. За время заключения он отвык от такого количества людей, и сейчас у него кружилась голова, а перед глазами плыли разноцветные круги. Молодой человек даже не мог понять, действительно ли он видел Пат или ему это привиделось -- среди стольких нагих бритых тел даже его взгляд художника оказался бесполезен.
   Крепкий служитель скомандовал "Стоять!", и Роберт обнаружил, что перед ними появился какой-то важный мужчина. Роберт не знал, кто это, но с его появлением все смолкло и даже их "наставники" явственно напряглись. Роберт догадался, что этот человек был здесь главным.
   -- Дети мои, -- внушительно произнес Томас Лонгвуд, оглядывая питомцев, -- сегодня у вас счастливый день. Время ученичества закончилось, и вы, наконец, встретите своих опекунов, людей, которые возьмут на себя все ваши заботы, будут любить вас как собственных детей и оберегать от превратностей судьбы. Мы обучили вас всему, что необходимо для жизни и теперь вам надо лишь произвести на опекунов хорошее впечатление. Сегодняшние смотрины помогут свободным приглядеться к вам, а вам приглядеться к вашим опекунам -- не упустите этот шанс. Вы знаете, как себя вести во время осмотра, и я верю, что вы не разочаруете своих будущих покровителей. Надеюсь, их выбор будет окончательным и никому из вас не придется возвращаться сюда в поисках новых опекунов. Сейчас вас разведут по смотровым залам, а пока я объясню, как будут проходить смотрины. Вам предстоят четыре сеанса осмотра по два часа каждый и три перерыва: первый продлится пятнадцать минут, второй полтора часа и третий опять пятнадцать минут. А теперь, дети мои, с Богом!
   Когда Роберта, Джека и еще несколько человек ввели в светлый зал с круглыми окнами в потолке и принялись расставлять по невысоким помостам, он вспомнил квартал красных фонарей в Амстердаме -- дешевые шлюхи по тридцать евро, сладковатый запах марихуаны, толпы туристов, ощущение всеобщего убожества -- и сам почувствовал себя шлюхой, выставленной на обозрение. Служители включали и выключали подсветку, расставляли какие-то таблички, проверяли наличие салфеток, урн и Бог знает, чего еще, а у Роберта крепло ощущение, будто что-то идет не так.
   -- Десять минут до открытия, -- объявил один из служителей. -- Последняя проверка. Автоматическая подсветка?
   -- Работает.
   -- Ручная?
   -- Работает.
   -- Начальная цена лотов есть?
   -- Стоит.
   -- Проверяем. Лот номер пять?
   -- Семьсот долларов.
   -- Лот номер шесть?
   -- Семьсот долларов.
   -- Лот номер семь?
   -- Четыреста долларов.
   -- Лот номер восемь?
   -- Четыреста долларов...
   Роберт слушал перекличку обслуги, и его убеждение в вопиющей неправильности происходящего принялось орать в полный голос. Однако в последнее время в его жизни все шло настолько наперекосяк, что он уже не мог понять, что в этом театре абсурда показалось ему особенно нелогичным.
   -- У восьмого нет салфеток! -- ворвался в его мысли голос очередного работника и вокруг постамента образовался маленький тайфун.
   -- Пять минут до открытия!
   Линкольн Райт рассеянно листал красочные рекламные буклеты, подготовленные для аукциона, наблюдал за Робертом Шенноном и с потрясением спрашивал себя, неужели это он автор подобного совершенства. Недавняя неприязнь, почти ненависть к молодому человеку исчезли без следа, и сейчас Линкольн Райт испытывал к Роберту почти отеческую любовь и нежность. Бывший нумер чувствовал себя Пигмалионом, превратившим грубый кусок плоти в безупречную машину. Послушный, идеально вышколенный, незаметный, но при этом всегда находящийся под рукой, прекрасно знающий свое дело и место, выставленный на продажу питомец ничем не напоминал того самолюбивого, недоверчивого и упорного молодого человека, которого Райт встретил два месяца назад в комнате собеседований.
   Лот номер семь виделся Линкольну Райту образцовым произведением искусства. На какой-то миг свободный даже задумался, не купить ли ему молодого человека, но вскоре с сожалением сообразил, что интенсивность работы не позволит ему уделять достаточно времени для заботы о питомце, да и конечная стоимость домашней мебели класса "А" вряд ли будет такова, чтобы можно было легко выложить подобные деньги. К тому же, признавал Райт, ни художник, ни скульптор не могут загромождать рабочие студии образцами собственного творчества, а вынуждены отдавать творения, пусть даже самые любимые, в мир -- на благо свободного общества. Как ни грустно было признавать, судьба питомца отныне находилась в чужих руках, и с этим надо было смириться. Оставалось приглядеть за малышом в ходе смотрин, а потом взять на память о своем первом творении рекламный буклет с номером семь...
   -- Минута до открытия! Питомцам -- внимание! Приготовиться!..
   Ладони Роберта стали влажными. Он представил, как откроются двери и в зал войдут мужчины в одинаковых серых костюмах и темных очках -- агенты спецслужб, как их изображали в кино...
   -- Отсчет... Пять, четыре, три, два, один... Открывайте!
   Двери открылись, но ничего не произошло... Минуты текли, волнение Роберта возрастало, а потом в зал вошли обыкновенные люди: мужчины, женщины и... Роберт не мог поверить своим глазам -- дети! Какая-то женщина в просторном голубом платье в белый горошек вела за руку мальчика лет шести. Ребенок лизал сахарную вату и глазел по сторонам.
   -- Мам, мам! Смотри, какой смешной, давай его купим, -- попросил малыш и ткнул пальцем в сторону Роберта.
   Женщина бросила на Роберта беглый взгляд и покачала головой.
   -- Джерри, солнышко, домашняя мебель у нас уже есть, сейчас нам нужен садовник.
   -- Садовое оборудование в другом зале, -- подсказал появившийся рядом с женщиной служитель. -- Я вас провожу...
   Остановившимся взором Роберт смотрел вслед покупателям и думал, что теперь знает, что его мучило и казалось неправильным. Этот размах... эта отлаженная машина... рутинные действия "наставников"... В жизни все можно подделать, думал Роберт, ну, почти что все... Можно поставить ребенка в красивую позу для написания портрета, но нельзя подделать все остальное -- обыденность... и привычку... целый мир...
   Их похитители не лгали. Это он придумал себе утешительную сказку, не желал смотреть правде в глаза, на что-то надеялся, чего-то ждал... Но они не лгали... Это и правда был иной мир. С другими обычаями. С другими законами. И с рабством. И в этом мире он был никем -- обычным товаром, выставленным на продажу. Говорящим орудием... Вещью...
   На Роберта навалилось оцепенение. В глазах потемнело и ему пришлось прилагать все усилия, чтобы не упасть.
   Мысли о побеге поблекли, осыпались тысячью осколков, как осыпается разбитое камнем окно.
   Бежать?! Куда, как, а главное, зачем? Здесь не было ФБР, полиции и прессы, точнее, что-то подобное здесь обязано было быть, но кого бы в этом мире возмутил его рассказ? Спасения ждать было не от кого... Хотя, это еще вопрос, что понимать под спасением, сообразил Роберт. Если он обратится в полицию, его непременно "спасут" -- вернут обратно... как потерявшегося породистого щенка... и непременно накажут... для его же блага.
   Какой-то свободный приказал ему повернуться и Роберт тупо подчинился.
   "Это происходит не со мной, -- твердил он, -- это только сон... глупый розыгрыш... игра..."
   Покупатели подходили, бесцеремонно щупали его мускулы, смотрели зубы, приказывали приседать, поворачиваться, нагибаться и открывать рот. Роберт выполнял все приказы и видел, как в соседнем ряду покупатели так же тщательно осматривают Джека...
   Вокруг стоял непрекращающийся гул голосов, и как сквозь вату до Роберта вдруг донесся чей-то слегка раздраженный возглас: "Дайте больше света!". В глаза ударили лучи прожекторов, и Роберт порадовался, что больше не может видеть лиц осматривающих его покупателей.
  

Глава 6

  
   Запах нашатыря ударил в нос, и пелена перед глазами рассеялась.
   -- Спокойно, малыш, все будет хорошо, -- благодушно проговорил Линкольн Райт, похлопывая Роберта по щекам. -- Конечно, ты переволновался, но сейчас попьешь водички, дадим тебе витаминчиков, и будешь как новенький.
   Что-то, похожее на пистолет, ткнулось в плечо Роберта, и он непроизвольно напрягся.
   -- Да что ж ты всего боишься, глупенький? Это обычные витаминчики, -- Линкольн Райт ласково погладил Роберта по выбритой голове. -- Эту штучку специально придумали для деток и питомцев, чтобы маленьким не было бо-бо.
   -- В первый раз всегда так, -- между делом бросил один из служителей, высматривая, что надо поправить, пока не закончился перерыв. -- Потом привыкают.
   -- Ну-ну, малыш, успокойся, твой опекун ни за что от тебя не откажется, -- продолжал сюсюкать Райт, и от этого сюсюканья Роберта вновь замутило, -- ты ведь у нас хороший мальчик, правда? Тебя обязательно купят и будут о тебе заботиться, и ты не останешься один. Видишь, всего два часа постоял, а уже три покупателя. Ты же у нас умница, все умеешь, опекунов слушаешься и больше не шалишь. А сейчас ты встанешь на ножки, тебя отведут в туалет, ты сделаешь свои дела, тебя помоют, и ты опять встанешь на помост. Давай, малыш, шевелись.
   Служитель взял Роберта за локоть, и он вновь ощутил себя породистым домашним животным, может быть, немного нервным и капризным, как и любой породистый пес с длиннющей родословной, но при этом полезным, старательным и туповатым. Животным, которое можно почесать за ухом, погладить ему животик, положить на него ноги, но для которого -- на всякий случай -- на стене висит плетка, чтобы пес не гадил под столом и не грыз антиквариат. Да и поход в туалет и душ ничем не отличался от выгула собаки, разве что разговоры служителей, заключавших пари, за кого из питомцев дадут лучшую цену, больше смахивали на беседы в конюшне перед особо важным забегом.
   Когда Роберта и Джека вернули в зал, служители велели им занять свои постаменты и вновь начали отсчет. Двери открылись, и новая партия покупателей двинулась между рядами.
   Роберт стоял на помосте, терпеливо сносил ощупывания покупателей и щипки детей, желавших убедиться, что он настоящий, послушно приседал, поворачивался, открывал рот и размышлял, как быть. Теперь он был спокоен, собран и сосредоточен. Назавтра его должны были купить, и Роберт размышлял, что будущие хозяева вряд ли станут заковывать его в цепи. Все же его натаскивали на лакея, а не галерника, да и все эти люди, такие обычные и ничем не примечательные, не могли превратить свои дома в крепости из опасения, что кто-то из лакеев надумает бежать. А еще он размышлял, что там, где есть рабство, непременно найдутся люди, которые этим недовольны. Таких людей просто не могло не быть!
   -- И что за световое шоу вы тут устроили? -- недовольный женский голос ворвался в мысли Роберта. Маленькая светловолосая женщина шла по смотровому залу в сопровождении человека, который был здесь главным.
   -- Вы давно не были на аукционах, сенатор, -- заметил ее спутник.
   -- И прекрасно обошлась бы без этого и впредь, -- парировала женщина. -- Что нового вы можете предложить, Лонгвуд? Попаданцев? Так это давно не новость. Вы вылавливаете их не реже раза в год. На что здесь смотреть?
   -- Ну вот, к примеру, на этот экземпляр, -- мужчина остановился прямо напротив Роберта. -- Обратите внимание на экстерьер -- он безупречен. Домашняя мебель класса "А". Прекрасные руки -- оденет, разденет, помоет, так что у опекуна не возникнет ни малейших неприятных ощущений. Образцовое послушание -- обучался по специальной программе. Не хотите его осмотреть?
   -- Зачем? -- в голосе женщины вновь послушалась неприязнь. -- Вся медицинская информация есть в ваших буклетах и в сети. Что нового можно высмотреть за пару минут, чего не заметили бы врачи?
   -- Многие предпочитают смотреть питомцев лично, -- примирительно заметил мужчина. -- Не все понимают данные медиков.
   -- Если не понимают, тогда к чему им права опеки? -- раздраженно поинтересовалась женщина. -- Объясните, Лонгвуд, зачем вы показываете мне этого дискобола?
   -- Я хотел, чтобы вы провели маленькое сравнение. Посмотрите внимательно на этого питомца. Но послушен, прекрасно вышколен, великолепно знает свое дело. Но так было не всегда. Взгляните, каким он был два месяца назад.
   Мужчина открыл небольшой планшет и что-то показал женщине, со своего места Роберт не мог видеть -- что. Пару минут женщина смотрела, затем отвернулась.
   -- Сравните с нынешним обликом, сенатор, и согласитесь, что этот экземпляр представляет немалый интерес.
   -- Знаете что, Лонгвуд, -- Эллис Дженкинс сверкнула глазами, -- если мне понадобится античная статуя, я ее и закажу. Но я не увлекаюсь ни механическими куклами, ни дрессированными обезьянами. Предложите свою игрушку кому-нибудь другому!
   Если бы полгода назад Роберту сказали, что ему захочется ударить женщину, он бы в недоумении пожал плечами, но сейчас ему хотелось свернуть шею дряни, что отзывалась о нем подобным образом. И все же он молча смотрел прямо перед собой, ничем не показывая, до какой степени был оскорблен словами сенатора. Дело было не только в надежде на будущий побег -- Роберт пока не мог решить, чем именно была недовольна женщина.
   -- Кстати, у нас есть еще один питомец, обучавшийся по той же программе. Он довольно забавен, взгляните -- домашний любимец класса "А".
   Эллис Дженкинс недовольно повернулась и заметила питомца, которого окружала еще более плотная толпа покупателей, чем "дискобола". Один из покупателей обернулся, и сенатор узнала первого мужа.
   -- Эллис, -- строго заметил старый Дженкинс, -- этого питомца уже выбрал я.
   -- Конечно-конечно, -- холодно подтвердила сенатор, -- не буду тебе мешать. Можешь покупать хоть всех!
   Когда сенатор отошла прочь, Роберт с трудом удержал вздох облегчения. Представить, что его купит женщина, которая отзывалась о нем с таким презрением, было невыносимо. Раб не выбирает хозяев и все же Роберт от души молился, чтобы это была не она!
   -- Повернись. Медленно, -- новый покупатель занял место перед помостом, и Роберт подчинился приказу. -- А теперь протяни правую руку. Нет, не так. Слегка согни ее. Поклонись.
   Роберт выполнял приказ за приказом и чувствовал себя деревянной куклой.
   -- Скажи: "К ногам склоняюсь господина...".
   -- "К ногам склоняюсь господина", -- повторил Роберт.
   -- Неплохо. Встань на колени, открой рот и покажи зубы.
   И вновь чужие пальцы полезли в рот, что-то выщупывали, старались расшатать зубы. Наконец, покупатель оставил его в покое и сбросил перчатку.
   -- Можешь закрыть рот.
   Свободный ухватил его за подбородок, повернул голову в одну сторону, потом в другую.
   -- Вы интересуетесь нашим питомцем? -- Линкольн Райт вновь оказался рядом.
   -- Да, этот мне подходит. Но я хотел бы ознакомиться с более полной документацией. Парнишка действительно умеет рисовать или это рекламный трюк?
   -- Это не трюк, свободный. Он действительно прошел специальное обучение и вполне способен написать картину. Но самое главное, он образцовая домашняя мебель. Вот взгляните, -- Линкольн Райт раскрыл папку, принялся демонстрировать документы, покупатель задавал вопросы, большая часть которых была Роберту непонятна, и выслушивал столь же малопонятные ответы. Судя по радостному блеску глаз Линкольна Райта, этот покупатель имел больше всех шансов стать его хозяином. Когда покупатель удалился, свободный Райт повернулся к Роберту и потрепал его по щеке.
   -- Молодец, малыш... Видишь, как все славно получилось? Тебя купит свободный Эллендер -- это большое везение. У тебя все будет хорошо. А теперь можешь встать.
   Эллис Дженкинс, наблюдавшая всю сцену с расстояния в пару шагов, повернулась к Лонгвуду:
   -- А если бы ему не сказали закрыть рот и встать, он что -- так бы и стоял на коленях с открытым ртом?
   -- Его натаскивали на послушание, сенатор, -- ответил Томас Лонгвуд. -- На полное послушание.
   Эллис с отвращением поморщилась.
   -- Сенатор, мы можем поговорить наедине? -- Лонгвуд не собирался отступать.
   -- Конечно.
   Одну из стен аукционного кабинета Лонгвуда полностью занимали экраны смотровых залов, но сейчас шеф Службы адаптации не собирался их изучать. Предложив сенатору кресло, Лонгвуд сел напротив Эллис.
   -- Скажите, сенатор, -- после непродолжительной паузы заговорил он, -- почему вы так дурно ко мне относитесь? Ведь мы делаем общее дело.
   -- Я к вам вообще никак не отношусь, -- холодно парировала Эллис. -- К чему все эти беседы, Лонгвуд? Я не собираюсь покупать ваших питомцев, по-моему, это не требует разъяснений. У меня достаточно подопечных и достаточно забот. И в любом случае, мне не нужны безмозглые болваны, которые без приказа не в состоянии закрыть рот!
   -- Сенатор, вы знаете, какое у меня происхождение? -- не ответил на гневную тираду Эллис Лонгвуд.
   -- Естественно. Это моя обязанность.
   -- Ну, так вот, в силу моего происхождения, я знаю оба мира, и наш, и тот -- покинутый. И поверьте, сенатор, наш лучше. Знаете, в том мире говорили, что идеальное общество -- это общество, где девственница с мешком золота может безопасно пройти из одного конца государства в другой. Смею вас уверить, наш мир вполне соответствует этому требованию. Даже больше того, любая девица может гулять по нашим улицам хоть ночью -- ей ничто и никто не будет угрожать. Она может разгуливать даже голой -- и никто не покусится на ее невинность, а она не поранит ног ни битыми бутылками, ни брошенными шприцами. Да-да, сенатор, это не попадает в отчеты, но в том мире подобный мусор обычное явление. Но не у нас. Наш мир -- прекрасен, добр и уютен. Но благодаря чему он столь добр? Благодаря рабству...
   -- У нас нет рабства, -- резко перебила Эллис.
   -- Тогда кого там сейчас осматривают перед аукционом? -- Лонгвуд кивнул на экраны. -- Сенатор, давайте называть вещи своими именами. Питомцы, права опеки -- оставим этот детский лепет другим. На нас с вами лежит забота об этом мире, так будем его достойны и не станем прятаться за эвфемизмами. Да, у нас нет голодных, бродяг, нет брошенных городов и заводов, нет преступности, войн и терроризма. У нас развиваются науки, наша молодежь прекрасно воспитана, мы процветаем. Но эту райскую жизнь миру обеспечило рабство. Когда отцы основатели трудились над созданием нашего общества -- все было просто. Что ждало тех первых рабов в оставленном мире? Безработица, голод, война... Рабство спасло их, даровало им благополучие, сытость, саму жизнь. Да они были счастливы обрести господ и избавиться от необходимости ежечасно бороться за существование! Но это было тогда, сенатор, когда они помнили, что им угрожало. Сейчас подрастает уже четвертое поколение обитателей нашего мира. Четвертое поколение хозяев и рабов, которые, конечно, слышали, что существуют нищета, голод и война, но не слишком представляют, что это такое. Сенатор, наш мир добр, и в этом его слабость. Людям всегда мало того, что они имеют, они как дети -- тянут ручонки к красивому и блестящему пламени и даже не догадываются, что огонь жжет. Среди моих подчиненных есть некий Линкольн Райт -- недавний нумер. Он прекрасный работник, настоящий трудоголик и все же, когда он получил свободу, он не скрывал, что счастлив. И сколько еще таких райтов может оказаться среди нумеров? Да, Линк нашел путь к свободе в беззаветной верности нашему миру, но ведь возможен и другой путь -- пусть разрушения. Тяга к абстракциям временами приводит к самым страшным последствиям, там я в этом убедился. А ведь есть еще и попаданцы, сенатор. Да, их немного, но иногда и песчинка способна повредить идеальный механизм. Эти люди не имеют ни малейшего понятия об ответственности, они заражены вредными идеями, очень дурно образованны, невоспитанны, не говоря уж о том, что среди них встречаются откровенные преступники. Вы скажете, что для преступников и сумасшедших есть Арена, но и она не всегда может решить наши проблемы, в конце концов, ее пропускная способность не беспредельна. Вспомните прокол двухлетней давности. Тогда нам пришлось ликвидировать почти четыреста человек... Сенатор, не надо морщиться, вы тоже за это голосовали, вы все за это голосовали. Мои люди работали на износ, у многих были нервные срывы. Но мы не могли допустить в наш мир это.
   -- И что же вы предлагаете?
   -- Один из вариантов решения я уже показал -- программа перезагрузки личности. Посмотрите еще раз -- два месяца назад и сейчас. Сравните, -- Томас Лонгвуд вновь раскрыл планшет и указал на один из экранов. -- Невоспитанный и безответственный гуляка-лентяй и послушный, знающий свое дело питомец. Да, мы только начинаем программу, у нас еще недостаточно данных, и по уму, следовало бы поставить эксперимент над всей группой нынешних попаданцев, но даже полученные к настоящему моменту данные говорят, что у программы большое будущее. Если бы два года назад мы располагали такими технологиями, нам бы не пришлось ликвидировать столько людей... И подвергаться такому нервному напряжению...
   -- Может быть, вам надо лучше готовить своих людей... чтобы обходилось без срывов?
   -- Мои люди прекрасно подготовлены, -- резко возразил Лонгвуд, -- но приучать их к излишнему насилию слишком опасно для нашего общества. Кто будет надзирать за надзирателем? В том мире это большая проблема. Представьте, их полицейские склонны к насилию в семье -- наш мир не можем себе этого позволить. У нашей Службы есть программы психической реабилитации для работников, на некоторых должностях нельзя работать больше года, да и возвращаться к ним можно не раньше, чем через три года работы в других отделах Службы. Поверьте, сенатор, мы делаем все для безопасности общества в целом, и каждый семьи в частности.
   -- Вы сказали, что это, -- Эллис кивнула на экран, -- лишь одно из решений. Какие же другие?
   -- Контроль, сенатор. Постоянный контроль за питомцами, нумерами и свободными. Совершенствование системы тестов, особенно, психологических. Некоторые новшества в системе образования. Если вы помните, в качестве эксперимента у нас уже шесть лет действует образовательная программа по правильному обращению с питомцами, так вот я предлагаю ввести этот курс в качестве обязательного во всех школах свободных, а питомцы должны в общих чертах знать, от какого кошмара избавила их система опеки. Кроме того я прошу предоставить Службе адаптации право законодательной инициативы, наряду с Сенатом, и один голос при голосованиях. Согласитесь, это не нарушит баланса сил в Сенате, но позволит нам более надежно доносить до законодателей состояние дел. И еще, -- Лонгвуд помедлил. -- Наша система с тремя консулами прекрасно зарекомендовала себя в обыденной жизни, но при опасности кризиса необходимо сосредоточить власть в одних руках. Как будет называться эта должность, значения не имеет -- принцепс, как именовался Великий Стейтон, протектор или президент, но власть нельзя дробить. Поверьте, сенатор, мне очень неприятно это признавать, но я излагаю все это именно вам не просто так -- вы самый вероятный претендент на эту должность. Я проверял ваши данные с начальных классов -- у вас лучшие показатели.
   Эллис вскинула голову:
   -- Консул Томпсон -- идеальный консул!
   -- Не спорю, -- кивнул Лонгвуд, -- Стивен Томпсон прекрасно себя зарекомендовал, но ведь у него лейкемия. Не надо, не надо так на меня смотреть, знать подобные вещи моя обязанность. В одиннадцать лет ему был пересажен костный мозг, сейчас он в состоянии ремиссии, но я не могу рисковать. Никто не скажет, что будет со здоровьем Томпсона через пять-десять лет, а нашему обществу нужен сильный правитель.
   -- Сенатор Томпсон может проявить себя не хуже брата, -- упорствовала Эллис.
   -- Возможно, но все же его показатели хуже ваших. К тому же он слишком привык полагаться на старшего брата -- это серьезный недостаток для человека власти даже в самых благоприятных условиях, а я должен ожидать худшего. Поверьте, сенатор, мне неприятна сама мысль, что власть может оказаться в руках женщины, но я не вижу иного выхода. Так что вы скажете?
   -- Что мне необходимо подумать, -- ответила сенатор Дженкинс. -- И получить данные того, что не попадает в ваши отчеты -- я имею в виду, по тому миру.
   -- Вы получите все необходимое к вечеру, -- заверил Лонгвуд. -- А чтобы вам было легче все осознать, я передам на ваше попечение одного юного попаданца. Нет-нет, сенатор, не хмурьтесь, я уже понял, что вы не любите дрессированных обезьян и покупать тех двоих не станете, но в той группе был пятнадцатилетний мальчишка -- просто великолепный образчик оставленного мира. Слава Богу, у него отобрали жвачку...
   -- А это еще что такое?
   -- Еще одна вещь, которая не попадает в отчеты. Конфета, которую невозможно съесть. Ее жуют, она превращается в резиновую массу и люди пускают изо рта пузыри.
   -- Зачем?! -- шокированная Эллис во все глаза уставилась на собеседника.
   -- Пузыри многих развлекают -- что вы хотите при таком дурном воспитании? А жевание якобы очищает зубы после еды.
   -- А не проще ли почистить зубы?
   -- Так это в наших кафе и ресторанах посетителям обязательно предложат одноразовые щеточки с пастой, а там в ходу жвачки -- это большой бизнес, сенатор. Порасспросите своего подопечного, я пришлю его к вам вместе с бумагами. Только не забудьте, питомец будет на вашем попечении, но до полнолетия останется под эгидой государства, а потом, по результатам экзамена, либо получит свободу, либо перейдет в вашу полную собственность.
   Разговор с Эллис Дженкинс оставил у Лонгвуда отвратительное впечатление. Нельзя сказать, что он ожидал чего-то большего от первого разговора с сенатором, или что его обидело недоверие. Нет, к этому Лонгвуд был готов, и все же его неприятно поразило, что сенатор Дженкинс, как и все прочие законодатели, не понимала серьезности нависшей над миром угрозы.
   Конечно, на закрытых заседаниях Сената временами обсуждали возможность недовольства питомцев и нумеров, но результаты этих слушаний оставляли у Лонгвуда ощущение чего-то несерьезного. Сенаторы искренне полагали, что в случае необходимости достаточно будет незначительного внушения, чтобы нумера успокоились и занялись делом. От подобных разговоров у Лонгвуда сводило челюсти и ныли зубы. Сенаторы не знали прелести запретного плода, не догадывались о восторге разрушений, даже не представляли, с каким весельем можно бить витрины, жечь автомобили, грабить магазины и нападать на полицию. Томас Лонгвуд сохранил воспоминания о кварталах, куда не стоило заходить даже днем, о школе, где почти открыто продавали "травку", о протестующих, после которых оставались горы мусора, и о выбитых оконных стеклах в домах, выставленных на продажу.
   Глава Службы адаптации не переставал благодарить Господа за унесший его в море ветер -- ветер, который доставил четырнадцатилетнего мальчишку в прокол и подарил ему новый мир. Даже семь лет в ошейнике казались Лонгвуду сущей чепухой по сравнению с открывшимися перед ним возможностями -- блестящим образованием, интереснейшими исследованиями и праве держать в своих руках судьбу свободного общества. Думать, что этот цветущий мир может постигнуть участь того -- оставленного, было невыносимо и Лонгвуд задумался, не обратиться ли ему в Службу психологической поддержки для восстановления душевного равновесия. Впрочем, через пару минут размышлений Лонгвуд признал, что это лишь временное решение. Необходимо было, наконец, выполнить свой долг перед обществом и создать семью. Строго говоря, за последний месяц Лонгвуд изучил все необходимые файлы потенциальной супруги, проверил данные медиков, просмотрел отчеты психологов и решил, что Марша Смит будет для него идеальной женой. Оставалось поговорить с Маршей и попросить ее руки.
  

***

  
   Марша Смит изучала буклеты жилищного департамента. Через пять дней она должна была покинуть резиденцию Службы адаптации и начать самостоятельную жизнь. Она уже купила необходимую на первое время одежду, а теперь выбирала, куда ей придется отнести пока что единственный чемодан. Конечно, небольшой домик с садом нравился ей больше многоквартирного дома, но Марша сомневалась, будет ли разумно потратить на этот дом почти половину врученных ей средств, и сможет ли она рассчитывать на кредит.
   -- Добрый вечер, Марша.
   Мужчина, вошедший в комнату, был Марше уже знаком. Его звали Томас Лонгвуд и именно он вручал ей документы гражданина. Марша отодвинула бумаги и вежливо улыбнулась.
   -- Я вижу, вы серьезно готовитесь к будущей жизни, -- заметил вошедший.
   -- Разве можно иначе? -- взгляд Марши был безмятежен. -- Господь покровительствует только тем, кто этого достоин. Мне бы не хотелось Его разочаровывать.
   -- Я рад, Марша, что не ошибся в вас. Выслушайте меня внимательно. Полагаю, предложение, которое я вам сделаю, решит все ваши проблемы. Я не юноша, мне некогда тратить время на ухаживания, да и вы уже не девочка, чтобы пленяться рассуждениями о луне, получать открытки с сердечками и прочей чепухой. Марша, я не прошу у вас ответа прямо сейчас, подумайте о моем предложении пару дней, но я прошу вас выйти за меня замуж. У вас будет все необходимое: прекрасный дом, обеспеченная жизнь, положение в обществе. Вам почти не придется заниматься хозяйством, слава Богу, для этого есть специальные люди...
   -- В ошейниках? -- уточнила Марша.
   Лонгвуд улыбнулся:
   -- Я рад, Марша, что вы все так хорошо понимаете. Да, те самые люди в ошейниках -- наши питомцы. Если бы не наша забота, они были бы бродягами и нищими, но мы дали им специальность, мы заботимся об их благополучии, а они в благодарность берут на себя заботы по дому. Это справедливо.
   -- Пожалуй, -- согласилась Марша.
   -- Ваша жизнь в качестве моей жены потребует от вас немногого -- вести дом, подарить мне наследников... Марша, я просмотрел отчеты врачей -- у вас прекрасное здоровье. Вы уже трижды рожали и врачи уверили меня, что ничто не препятствует новым родам. В нашем обществе принято, чтобы в семье было не менее четырех детей. Полагаю, вас это не затруднит. Кроме того у моей жены будут некоторые светские обязанности и, конечно, благотворительность. Нет-нет, не в том смысле, что вы, должно быть, подумали, у нас нет бедных и голодных, но у нас принято оказывать поддержку тем питомцам, что получают право на самостоятельную жизнь -- ну, вы понимаете, надо научить их считать расходы, оплачивать покупки и квартиру и... прочие мелочи. Это очень модно. Как видите, брак со мной не будет для вас обременительным.
   Марша задумчиво смотрела на Томаса Лонгвуда и думала, что для счастья ей надо немногое -- дом, сад и кухню, детей и мужа, которого она могла бы встречать собственноручно приготовленным печеньем. Все это Томас Лонгвуд мог ей дать, к тому же у этого человека был внимательный взгляд, приятный голос и от него хорошо пахло.
   -- Я согласна, -- сказала Марша.
   -- Подумать о моем предложении? -- уточнил Лонгвуд.
   -- Я согласна выйти за вас замуж, -- ответила молодая женщина. -- Уверена, наш брак будет удачным.
   -- В таком случае, Марша, через месяц вы станете моей женой, а пока я улажу необходимые формальности.
   Молодая женщина посмотрела вслед будущему супругу и затем аккуратно выбросила в мусорную корзину буклеты, рекламирующие жилье в многоквартирных домах.
  

***

  
   Эллис Дженкинс читала письмо Лонгвуда, в котором он уверял, будто за два месяца пребывания в питомнике ее новый подопечный слегка пообтесался, и размышляла, каким же тот был до питомника. Бедная невнятная речь, идиотские смешки и шмыганье носом, непонятные словечки и дикие рассказы. Свирепая Эллис не могла понять, что забавного находил подросток в швырянии камнями в проносившиеся мимо машины, или в решение замотать автомобиль директора школы в туалетную бумагу. О последней проделке мальчишка рассказывал взахлеб, то и дело брызгая слюной. Если бы подопечный начал еще и пускать пузыри, Эллис точно б не удержалась и наградила мальчишку подзатыльником.
   Отчет преподавателей питомника о познаниях юного попаданца, точнее, об их отсутствии, также ужасал. Хотя они отмечали, что у питомца Фрэнка Хартинга наличествуют способности, особенно к технике, означенный Фрэнк Хартинг признавался практически неграмотным и педагогически запущенным. Оставалось признать, что из оставленного мира нельзя ждать ничего хорошего, но Эллис не спешила с подобными выводами. В конце концов, Томас Лонгвуд показал ей лишь одного необразованного попаданца, но один не означал, что таковы все. Эллис подумала, что хотя слова Лонгвуда и кажутся разумными, но это был лишь один взгляд на проблему. Альтернативный взгляд мог обеспечить "дискобол", если он, конечно, еще способен был думать. Эллис не запомнила лица питомца ни на ролике, ни на смотринах, но в ее память намертво впечатались два разных образа -- веселый молодой мужчина на палубе яхты, должно быть, слегка пьяный, швырявший за борт бутылку шампанского, и образцово покорный питомец, тупо выполнявший любой приказ. Контраст вызывал у Эллис почти физическую дурноту, и она подумала, что если этот попаданец и правда был опасен, достойнее было ликвидировать его, чем превращать в механическую куклу. И все же, если от дрессуры Лонгвуда "дискобол" не окончательно отупел, он мог рассказать гораздо больше, чем пятнадцатилетний мальчишка.
   На аукцион Эллис явилась, так ничего и не решив, и пока питомцы один за другим поднимались на помост, думала, действительно ли ей так уж нужен продемонстрированный Лонгвудом попаданец. Первый муж купил давешнего любимца за десять тысяч долларов, и Эллис в потрясении заломила бровь. Конечно, она знала, что старый Дженкинс разве что не охотится на попаданцев, но десять тысяч долларов за бесполезного любимца -- это было слишком! Впрочем, воспоминание о хобби бывшего мужа натолкнуло Эллис на весьма здравую мысль. За последние десять лет Дженкинс должен был накопить немало сведений об оставленном мире и наверняка знал, действительно ли попаданцы представляют какую-либо опасность. Бывший муж никогда не отказывался дать Эллис дельный совет и если он до сих пор ничего не говорил о своих приобретениях и связанных с ними тревогах, возможно, страхи Лонгвуда были изрядно преувеличены.
   Аукционист говорил и говорил, очаровывал зал, сыпал шутками, среди покупателей время от времени раздавались взрывы смеха, а сенатор размышляла, что в ближайший месяц вряд ли стоит беспокоить первого мужа.
   -- Продано! -- стук молотка вырвал Эллис из пучины размышлений, и сенатор с досадой увидела, как "дискобола" свели с помоста. Оставалось ждать обещанного отчета Службы адаптации и искать предлог для визита к бывшему мужу. Эллис Дженкинс случалось допускать ошибки, но она всегда старалась их исправлять.
  

***

  
   Роберт стоял за помостом и ждал своей участи. Утро аукциона прошло для него в каком-то тумане, так что даже советы Линкольна Райта и его привычка гладить его по голове и щекам остались незамеченными. Роберт смотрел, как лот номер 2 -- Пат -- был продан за пять тысяч долларов, а лот номер 5 -- Джек -- за десять, но когда они один за другим, не повернув головы, прошли мимо него, не почувствовал ничего. За прошедшие семь лет ему не раз приходилось посещать аукционы, но никогда он не посещал их в качестве товара.
   -- Седьмой! Пошел!
   На негнущихся ногах Роберт поднялся на помост и посмотрел в зал. Лиц покупателей было не разглядеть, а их наряды казались размытыми разноцветными пятнами.
   -- Лот номер семь! -- провозгласил аукционист. -- Попаданец. Двадцать восемь лет и три месяца. Домашняя мебель класса "А". Начальная цена 400 долларов. По-моему, это почти даром.
   В зале послушались одобрительные смешки.
   -- Обратите внимание на экстерьер питомца -- он великолепен! Вы сможете поставить питомца в холле вместо статуи, и он станет главным украшением вашего дома.
   Смех в зале стал громче.
   -- Итак, у нашего мальчика класс "А", а это значит, что у него прекрасная выучка! Способен раздеть, помыть и уложить в постель даже в стельку пьяного. Ну, при таком росте это неудивительно...
   Зал взорвался хохотом.
   -- Но при этом, свободные, этот Давид, этот Колосс идеально послушен. Прикажите ему стоять на одной ноге, и он будет стоять, пока не упадет... Согласитесь, 400 долларов за такое совершенство непростительно мало.
   Роберт почувствовал, как щеки и уши охватывает пламя. Прежде он полагал, что давно позабыл, что такое стыд, но сейчас, когда аукционист расхваливал его покорность, Роберту показалось, что еще немного и он просто сгорит от стыда.
   -- И ко всему прочему, свободные, еще один очаровательный штрих. Наша мебель умеет рисовать. Конечно, он не Рафаэль, но ведь для мебели это и не обязательно...
   Роберт стиснул зубы. Аукционист отпустил еще пару острот, и в зале взмыла первая карточка. Его стоимость росла, хотя и не так быстро и резко как у Джека и Пат, аукционист старался вовсю, но на трех с половиной тысячах рост застопорился.
   -- Три тысячи пятьсот долларов -- раз!.. Три тысячи пятьсот долларов -- два!... Три тысячи пятьсот...
   Роберт закрыл глаза...
   -- Продано!!!
   Молодой человек не помнил, как сошел с помоста. Не помнил, как его куда-то вели, опять мыли и что-то спрашивали. В голове звучало лишь одно слово "Продано". Только когда ему стали менять и программировать новый ошейник, Роберт осознал происходящее.
   Вещь... Собственность... Пока неизвестно чья... Правда, все эти люди, что суетились вокруг, прекрасно знали, кто его купил, но Роберт успел усвоить, что рабу не стоит задавать лишних вопросов. Гул голосов сливался в какой-то поток, гипнотизировал, внушал безразличие и покорность.
   -- Пари за мной...
   -- Первый и третий -- Бартлету-младшему!
   -- Четвертый -- Стейтону!
   -- Второй, седьмой и восьмой -- Эллендеру!..
   Роберта ухватили за локоть и почти бегом опять куда-то повели. Солнце ударило в глаза. Роберт увидел желтый автобус, рабов, среди которых стояла Пат, еще каких-то людей и машины...
   -- Лист сопровождения... маршрут... сопровождающий.... Седьмой, тебе сюда! Залезай!
   Перед Робертом открылась дверца отсека, и молодой человек забрался в кресло питомца.
   -- Хорошо, что я успел! -- запыхавшийся Линкольн Райт остановился перед Робертом. -- Ну вот, малыш, пора прощаться, у тебя начинается новая, счастливая жизнь! -- С этими словами Линкольн Райт старательно пристегнул Роберта к креслу и в сотый раз за последние дни погладил по голове. -- Будь хорошим мальчиком, слушай опекуна и не забывай благодарить его за заботу...
   -- Линк, вы нас задерживаете!
   -- Все-все, уже закончил! Ну что ж, малыш, поезжай, у тебя все будет хорошо!
   Линкольн Райт захлопнул дверцу, из динамика полилась музыка, и через пару мгновений автобус мягко сдвинулся с места. Роберт смотрел прямо перед собой и не сомневался, что Линкольн Райт машет ему вслед.
  

Глава 7

  
   -- Папочка, мамочка, привезли! -- очаровательная девчушка лет шести посмотрела на вошедших с вершины лестницы и с топотом унеслась вглубь дома. По знаку сопровождающего Роберт, Пат и парнишка лет двадцати встали в ряд перед лестницей в ожидании купившего их свободного.
   "Радостный" миг встречи с господином, просто мечта всей жизни", -- горько думал Роберт, когда через десять минут ожидания откуда-то сбоку появился тот самый человек, что так внимательно осматривал его перед аукционом, и холеная женщина, по-видимому, его жена. Хозяева... Маленькая девочка вприпрыжку бежала впереди.
   -- Добро пожаловать под эту крышу, дети мои! -- торжественно провозгласил свободный. Питомцы поклонились -- безупречный поклон под углом ровно в шестьдесят градусов, как их и учили.
   -- Ну-ну, дети, к чему эти церемонии? -- добродушно усмехнулся хозяин. -- Для двоих из вас этот дом станет родным... -- Роберт насторожился. "Для двоих? А с третьим-то что будет? Отправят на галеры? На урановые рудники? Или принесут в жертву вуду?.."
   -- ... здесь вас ждет забота и любовь...
   Сопровождающий деликатно кашлянул.
   -- Свободный Эллендер... -- напомнил он о себе. -- Бумаги...
   Эллендер прервал прочувственную речь и протянул руку за документами.
   -- Давайте, я подпишу... Да-да, все правильно, -- проговорил он, бросив беглый взгляд на бумаги, а затем придирчиво оглядев свои покупки. -- Доставили по адресу в полной сохранности. Благодарю.
   Свободный быстро подписал документы и одним жестом отпустил сопровождающего.
   -- Папочка, папочка, она такая красивая, -- щебетала малышка, -- прямо как куколка. Это для меня?
   -- Линда, -- строго проговорила женщина. -- Будь умницей. Ты еще слишком мала, чтобы опекать питомцев.
   -- А я хочу! -- кроха Линда недовольно топнула.
   -- Линда, звездочка моя, -- свободный Эллендер наклонился к дочери. -- Иметь питомцев очень большая ответственность и тяжкий труд. Для этого надо много и долго учиться. Надо знать, как обеспечить питомцам хорошую жизнь, как следить за их здоровьем, как подбирать им пару и обеспечивать продуктивную линию, как заботиться о потомстве. Давай для начала ты потренируешься на своем щенке. Вот когда он у тебя вырастет, принесет щеночков, и ты сможешь найти для них новых хозяев, вот тогда мы с тобой поговорим. А пока еще рано...
   Линда на мгновение задумалась.
   -- А они будут со мной играть?
   -- Линда! -- хозяйка недовольно одернула дочь. -- Питомцы должны работать.
   Эллендер улыбнулся:
   -- Питомцы не игрушка, принцесса. И потом, мама права -- они должны работать. Вот этот питомец, -- свободный положил руку на бритую голову двадцатилетнего парнишки, -- хороший кондитер, он будет работать у нас на кухне и делать для тебя пирожные. Эта будет моим секретарем, ну, а этого питомца, -- Эллендер указал на Роберта, -- я купил в подарок для наших друзей Рейбернов...
   Пока Роберт пытался переварить новость, Линда вновь топнула.
   -- Не хочу для Рейбернов! -- возмутилась малышка. -- Рейберны плохо относятся к питомцам!.. Ты сам говорил...
   -- Линда, детка, -- свободный Эллендер был преисполнен терпения. -- Наши друзья вовсе не плохо относятся к питомцам, просто немного неправильно. Вот твой щенок -- его ведь надо учить... Приучать к месту, к командам, иначе он будет грызть твои игрушки, а тебе это не понравится. Если ты не сможешь его обучить, нам придется отдавать щенка на выучку специальным людям, тратить много денег и времени на дрессуру. Так вот, Линда, питомцев тоже надо воспитывать, а наши друзья не всегда об этом помнят. К счастью, этот питомец воспитывался по специальной программе, он многое умеет, он послушен, и мы без опаски можем передать опеку над ним нашим друзьям. Это будет полезно и для него, и для наших друзей. А теперь, детка, пора возвращаться к делам. О питомцах надо позаботиться и дать им имена. Если хочешь, ты можешь сделать это сама.
   Линда захлопала в ладоши, и Эллендер довольно улыбнулся.
   -- Ну что ж, звездочка моя, начинай.
   -- Она такая красивая, -- Линда внимательно оглядела Пат. -- Давай назовем ее Бэль.
   -- Хорошо, Бэль так Бэль, -- согласился Эллендер. -- А этого?
   -- Его Тимми, -- нарекла Линда парнишку-кондитера. -- А вот этого...
   -- Линда, этого пока не нужно называть, имя ему дадут наши друзья...
   -- Нет нужно, нужно, -- заспорила девочка. -- Без имени нельзя!
   -- Ну, хорошо, -- согласился свободный. -- Так как ты его назовешь?
   Линда задумчиво обошла Роберта.
   -- Пусть будет Подарок.
   -- Чудесно! -- свободный оглянулся. -- Роджер, вы все запомнили?
   -- Конечно, свободный, -- из-за спины Эллендера вышел какой-то человек и, не спеша, оглядел питомцев. Под его цепким взглядом Роберту стало совсем неуютно. Взгляд был особенно неприятным, так как глаза мужчины были слишком светлым, и казались такими же выцветшими, как и волосы. По одежде и манерам Роджера можно было принять за свободного, но ошейник выдавал его статус. "Имя: Роджер Смарт", -- прочел Роберт. -- "Опекун: Натаниэль К. Эллендер". -- Вы хотите, чтобы я перепрограммировал данные по опекунству Подарка?
   -- Нет, этого не требуется, -- Эллендер взял дочь за руку. -- Ровно в восемь данные сменятся автоматически. Позаботьтесь пока обо всем остальном -- разместите питомцев и займитесь Подарком. Я хочу, чтобы через два часа он был готов.
   -- Конечно, свободный. Два часа, это больше, чем достаточно.
   Роберту вновь показалось, что перед глазами все плывет. Пленник, товар, раб, а теперь еще и подарок, он подавленно смотрел вслед свободному семейству, наблюдал, как управляющий вводит в ошейники новые имена, терпеливо снес эту процедуру, когда доктор Смарт дошел и до него, выслушал наставления управляющего... Но потом, когда доктор вызвал еще двух рабов и его повели куда-то вглубь дома, велели раздеться, встать на разложенный по полу полиэтилен, расставить руки и ноги, и стали красить из пульверизатора... Когда ему на голову напялили золотой парик с бантом, на ноги золоченые же сандалии, через плечо позолоченный колчан, вместо стрел заполненный золоченными имитациями карандашей и художественных кистей, а на плечи накинули коротенький золотой плащ, совершенно не прикрывавший наготу, и принялись, как попугая, натаскивать на чтение идиотских и бездарных стихов, Роберт решил, что, должно быть, ударился во время шторма головой и теперь лежит в коме в какой-то клинике, а все окружающее не более чем бред его травмированного мозга. От этой мысли молодой человек остановился на полуслове, бессмысленно уставился в пустоту и почти сразу же получил пощечину.
   -- Сосредоточься, Подарок! -- нахмурился управляющий. -- Повторяй поздравление еще раз -- с начала.
   Пощечина привела Роберта в себя, и он понял, что все случившееся было не сном и не бредом, а его жизнью -- жизнью раба...
  

***

  
   Патриция Ричмонд, получившая имя Бэль, оглядела свою комнату и подумала, что ей повезло. Конечно, ее жилище трудно было назвать уютным. Маленькая, с узкой откидной койкой, небольшим шкафчиком для одежды, столом с компьютером и рядами полок для папок, ее комната могла показаться клетушкой, не достойной даже человека, живущего на продовольственные талоны. И все же комната была чистой, светлой, а главное -- принадлежала ей одной, точно так же, как и прилегавшие к комнате душ и туалет.
   После двух месяцев жизни в общежитии это приводило Пат в особый восторг, и она от души благодарила Господа, пославшего ей богатого и влиятельного хозяина. Ошейник и статус рабыни не слишком волновали девушку, и она больше расстраивалась из-за убогого серого платья, напоминавшего балахон с множеством кармашков для ручек, карандашей и блокнотов, и уродливого парика. В конце концов, размышлял Патриция, в ее жизни мало что изменилось, да и была ли она когда-нибудь свободна? Никогда! -- признала Пат. Разные идиотки сколько угодно могли кричать о равенстве, возмущаться сексуальными домогательствами и устраивать показательные процессы, но что, кроме красоты и своего тела, могла продать Пат, чтобы проложить путь наверх? Ничего.
   Липосакция, коррекция груди, носа и подбородка, регулярная эпиляция и окрашивание волос, а также постоянные консультации у психоаналитиков стоили Пат продажи родительского дома, зато превратили ее в совершенство. И все же пролезть наверх было нелегко. Пат отдавала себе отчет в том, что никогда не сможет пробиться даже в старлетки, что она совершенно не умеет петь и танцевать и, значит, путь наверх лежит через офисы нужных людей. Вот только с этими людьми все оказалось не так просто. Половина потенциальных работодателей придерживалась не той ориентации, а оставшиеся были либо давно и надежно женаты, либо собирались жениться на богатых наследницах, либо у них уже были ловкие любовницы и места для Пат там никто не оставлял. Роберт казался Патриции счастливым билетом наверх, первой ступенькой к богатству и успеху, хотя периодически и раздражал девушку редкой недогадливостью.
   И кто мог подумать, что эта ступенька обвалится под ее ногой, а они оба угодят в рабство? Впрочем, продавалась ли она сама или продавали ее, Патриция не собиралась менять принципы. Новый хозяин мог дать много больше, чем Роберт, и Пат не сомневалась, что на смотринах и аукционе свободный Эллендер сполна оценил ее фигуру и красоту. Как бы нарядно не одевалась хозяйка, Патриция была красивее, и если ее красоту заметил даже несмышленый ребенок, странно было бы, чтобы молодой и здоровый мужчина оказался слеп.
   Девушка верила, что вскоре ее жизнь изменится к лучшему, и полагала, что это даже хорошо, что Роберт не будет жить под одной крышей с ней. Еще во время подготовки к аукциону Пат поняла, насколько ее статус выше статуса Роберта. Хозяин вряд ли одобрил бы общение личной секретарши с какой-то "мебелью", а уж другие отношения были для них и вовсе невозможны. Патриция была уверенна, что сможет стать для Эллендера кем-то большим, чем секретарь, а вот Роберт с его идиотскими представлениями о жизни мог все неправильно понять и испортить. Немедленный отъезд бывшего жениха был лучшим решением возможных проблем, и Пат еще раз поблагодарила Всевышнего за заботу и доброту.
   Таким образом, цель и средства были понятны Пат, оставалось придумать, что можно сделать с париком и как обходиться без косметики, потому что с платьем ничего сделать было нельзя. Пат придирчиво осмотрела себя в маленькое зеркальце и с облегчением подумала, что даже в таком виде выглядит лучше хозяйки...
   От резкого звука автомобильного гудка Пат вздрогнула, чуть было не выронила зеркальце, торопливо подошла к окну. Наряженные в вечерние костюмы, ее хозяева направлялись к длинному автомобилю. Пат со вздохом зависти рассматривала платье свободной Эллендер и утешила себя тем, что когда-нибудь у нее будет платье еще лучше и еще роскошней. А потом она заметила, как двое питомцев ведут выкрашенного в золото Роберта, и рассмеялась. Больше всего на свете бывший жених напоминал ожившую статую Аполлона Бельведерского и, зная его нелюбовь к этому творению, видеть такое сходство было очень и очень смешно. Девушка тихонько хихикала, а потом с удивлением почувствовала, как по щекам струятся слезы. "Что со мной?!" -- поразилась Пат, -- "Ведь все идет хорошо, так какого же черта я плачу, как последняя деревенская дура?!"
   Из горла Пат вырвалось что-то похожее на рыдание, и она с ужасом поняла, что все же любит Роберта. И это чувство показалось ей вопиюще неуместным.
  

***

  
   Эллис Дженкинс с трудом дождалась обещанного отчета, но изучение документов группы Торнтона подкинуло удивительный сюрприз. Сенатор уже видела двух попаданцев, воспитанных по специальной программе "перезагрузки", но теперь обнаружила, что их было не двое, а трое, и третьим оказалась женщина -- доктор Джен Сазерленд, агент службы психологической поддержки. Эллис не могла понять, какую опасность могла представлять двадцатидвухлетняя девчонка, но решила, что теперь ей не потребуется ждать месяц, чтобы пообщаться с приобретением первого мужа. Необходимую информацию могла дать и Джен, а ее работа позволяла вызывать девчонку хоть каждый день, вдоволь расспрашивать и собирать факты.
   Выслушав заявку сенатора, диспетчер службы смутился:
   -- Но, сенатор, доктор Джен совсем неопытна... Я могу порекомендовать...
   -- Этого не требуется! -- Эллис не собиралась отступать. -- Я видела данные доктора Джен, и меня они удовлетворяют. Доставьте ее как можно скорей...
   Когда минут через сорок к Эллис вошла нарядная девушка в огненно-рыжем парике, сенатор мысленно признала, что у доктора Джен и правда отсутствует какой-либо опыт. Излишне яркий парик, скованность движений и неуверенность в глазах говорили об этом лучше уверений диспетчера. При всех попытках выглядеть уверенной, красивой и грациозной, Джен, на взгляд Эллис, представляла жалкое зрелище. "Бедняжка, -- думала сенатор, -- неужели эту девочку ломали так же грубо, как и "дискобола"? Неудивительно, что один отупел, а другая так напугана". Эллис даже решила, что напоследок надо будет непременно приласкать и утешить малышку, в конце концов, ей это ничего не стоит, а девочка поймет, что ее судьба не так уж и плоха.
   Попаданка попыталась изобразить изящный поклон, но Эллис только доброжелательно улыбнулась.
   -- Оставь, детка, мы же не на светском приеме. Садись поближе и поболтаем. Мне сегодня скучно. Так, значит, тебя зовут Джен, и ты попаданка? Интересно, и как это -- жить в другом мире? Расскажи...
   Джен робко улыбнулась.
   -- Я не знаю, с чем сравнить...
   -- Да и не надо сравнивать, -- если бы коллеги видели Эллис, они бы удивились несвойственной ей доброте и мягкости. -- Просто расскажи, как ты жила. Я ведь тоже ничего не знаю о вашем мире. Говорят, у вас есть бродяги... а еще у вас бывают войны...
   -- А разве здесь нет? -- удивилась Джен, и от удивления ее лицо стало хорошеньким и почти красивым.
   -- Так вы и правда воюете? -- ахнула Эллис. -- Но зачем?!
   Молодые женщины с любопытством уставились друг на друга.
   -- Так получается, -- начала оправдываться Джен. -- На нас все время нападают...
   Эллис приготовилась слушать. Если вчерашний рассказ Томаса Лонгвуда показался ей совершенно фантастичным, то история Джен и вовсе не лезла ни в какие ворота! Террористические атаки, необходимость посылать войска в другие страны, чтобы там спасать свободу и демократию, наркотики, вооруженные ограбления, и Бог знает что еще... -- ни в одном отчете Службы адаптации не содержалось такого количества фантастических фактов.
   Больше всего рассказ Джен напоминал бред, но сенатор не стала указывать девушке на некоторые логические нестыковки в ее речах, решив, что по молодости лет попаданка могла многое неправильно понять. В конце концов, считал же ее юный питомец, что кидать камни в проезжавшие мимо машины -- это очень весело. Эллис только дивилась, как в том кошмарном мире вообще можно было жить, и размышляла, что после всех ужасов, о которых поведала Джен, программа Лонгвуда кажется не такой уж и страшной.
   Почти освоившаяся Джен увлеченно продолжала рассказ, когда внимание Эллис привлекло незнакомое слово:
   -- Что значит, "фрилансер"?
   -- Ну, это значит, что я не была в штате. Так удобнее и для газеты, и для репортера -- больше возможностей что-нибудь откопать... Хотя есть и неудобства...
   Эллис еще не поняла, что случилось, только ощутила приближение чего-то омерзительного.
   -- Какого еще репортера?! -- резко спросила она.
   -- Ну, меня... -- растерянно пояснила Джен. -- Я же была фоторепортером... я как раз из-за этого сюда и попала. Мне повезло, -- торопливо добавила девушка, заметив странную перемену во взгляде сенатора, -- иначе я бы не узнала, в чем мое призвание...
   Лицо Эллис закаменело.
   -- Грин... это здесь его так назвали... решил жениться, а мы застукали его помолвку... У нас был вертолет...
   Если бы Джен знала, сколько раз Эллис платила огромные штрафы за разбитые камеры фоторепортеров, за их сломанные носы или челюсти, она бы испугалась. Больше всего на свете сенатор не выносила этих наглых, мерзких надоед, которым вечно надо было кого-то выслеживать, что-то подсматривать, а потом орать на весь свет то, что посторонних совершенно не касалось. Полгода назад Эллис даже заявила одному пострадавшему мерзавцу, что ее состояние достаточно велико, чтобы выплачивать штрафы хоть каждый день, и репортер, устрашенный подобной перспективой, целый месяц обходил ее стороной. А теперь перед ней сидела такая же маленькая дрянь... с которой она по недомыслию обращалась как с человеком! Эллис вскочила. Ее рука сама собой потянулась к разряднику.
   -- И что еще? -- резко бросила она. Доктор Джен вжалась в кресло. Испуг девушки привел сенатора в себя. Это свободного можно двинуть в челюсть или шарахнуть разрядником, а внушения питомцам надо делать с любовью и добротой. Ни того, ни другого к девушке в кресле Эллис не испытывала. Сенатор отошла на два шага и уставилась на стену.
   -- И что было потом? -- холодно повторила она.
   -- Начался шторм, -- почти зашептала Джен, -- вертолет упал, но меня спасли, а еще дали специальность и работу. Нас обучали вместе с Грином... он оказался "домашней мебелью", -- девушка говорила быстро, проглатывая слова, не понимая произошедших в сенаторе перемен и изо всех сил стараясь угодить. -- Ему, должно быть, уже нашли хорошего опекуна. Я слышала, сегодня был аукцион, -- неслышно закончила Джен.
   Сенатор Дженкинс почти не обращала внимания на девушку, погруженная в собственные мысли. Она вспоминала преследования репортеров во время второго и третьего брака, их навязчивое внимание к ее симпатиям и самым невинным делам, попытки влезть в окна, подстеречь на пляже или в душе...
   Какая все-таки мразь! -- решила сенатор. Эллис забыла о своем решении собрать информацию, забыла, что Джен говорила о том самом "дискоболе", что показался ей механической куклой, забыла, что его чувства, строго говоря, уже ничего не значат, коль скоро питомца продали с аукциона. Выслеживать влюбленных, гоняться за ними на вертолете, не давать им спокойно жить -- Эллис сунула руки в карманы, боясь дать им волю.
   -- Хватит болтать! -- сенатор даже не заметила, что Джен уже несколько минут как молчит. -- Ты явилась сюда не для этого. Раздевайся!
   Джен вскочила. Попыталась устроить целое представление -- медленно и изящно стягивая платье, но сбилась с ритма, растерянно застыла, потом принялась торопливо освобождаться от одежды и белья -- рыжий парик слетел с головы.
   Эллис презрительно смотрела на раздетую девчонку, обошла ее вокруг, пренебрежительно фыркнула. И эта худосочная дура смела лезть в чужую жизнь! Конечно, ведь ни на что другое она не годна... Эллис так и подмывало пустить в ход разрядник, но она вновь сдержалась, только носком туфли отпихнула одежду мерзавки к самой двери.
   -- Вали! -- приказала она и почти стукнула по звонку, вызывая сопровождающего. -- Может, месяца через три ваша девица и будет на что-то годна, -- раздраженно бросила Эллис, -- но сейчас это просто лысая крыса. Крысы меня не интересуют! Можете идти!
   Джен испуганно сгребла одежду, решив, что одеться может и в машине, и выскочила за дверь. Эллис повалилась на диван. Больше всего на свете ей хотелось заплакать, а еще позвонить Ричарду Томпсону и пожаловать на жизнь. Но она не сделала ни того, ни другого. Сенаторы не плачут, а Дик мог вообразить, будто она его любит. Лучше всего было врубить на полную мощь музыку или погонять на машине. Впрочем, эти два занятия вполне можно было и совместить...
  

***

  
   Дорис Палмер внимательно посмотрела на расстроенную Джен и спросила:
   -- Так что ты делала у сенатора?
   -- Ничего, -- виновато сообщила Джен. -- Сначала она спрашивала меня, как это быть попаданкой, а потом сказала "Вали"... -- Джен опустила голову. -- Я ей не понравилась...
   Глава Службы психологической поддержки усмехнулась.
   -- Ну, это понятно, -- протянула она. -- Так, детка, прекрати убиваться и винить себя, -- уже другим, повелительным тоном распорядилась Дорис. -- Сенатор Дженкинс обожает все необычное и яркое. Наверняка она решила, что если ты попаданка, так у тебя должно быть три глаза, четыре руки, а, возможно хвост или чешуя. Конечно, она была разочарованна, увидев обычного человека. Это нестрашно, и не ставит под сомнение твою квалификацию, не бойся.
   -- Она сказала, что я... лысая крыса, -- призналась Джен и, наконец, всхлипнула.
   Дорис рассмеялась.
   -- Деточка, ты просто плохо знаешь сенатора. Она только хотела сказать, что тебе надо отращивать собственные волосы. Кстати, доктор Аллен, вам не кажется, что в этом есть смысл?
   Стилист картинно развел руки.
   -- Я уже отчаялся подобрать ей подходящий парик. Собственные волосы -- это чудесное решение. Я всегда говорил, что сенатор Дженкинс способна на креатив. Эта такая редкость. Да, это будет интересно...
   Доктор Аллен задумчиво посмотрел на Джен, и в его глазах вспыхнуло вдохновение. Джен уже знала, что значит этот фанатичный блеск в глазах стилиста -- четыре или пять часов экспериментов с косметикой и нарядами, и небольшая -- часа на два -- фото-сессия.
   -- Ну ладно, детка, иди умойся, а потом доктор Аллен тобой займется. И, пожалуй, тебе надо добавить часы на занятия танцами -- тебе не хватает грации.
   Джен послушно склонила голову и вышла, но когда дверь за ней закрылась, Дорис повернулась к Аллену и слегка пожала плечами.
   -- Что ж, у сенатора нет оснований для жалоб. Слава Богу, диспетчер предупредил ее, что Джен пока ни на что не годна. Нашим людям надо верить. Иногда мне кажется, что мы знаем наших законодателей много лучше, чем они сами себя знают. Что бы они делали без нас?
   -- И что бы этот мир делал без нас? -- подхватил доктор Аллен.
  

***

  
   Автомобиль остановился перед сияющим огнями особняком и Роберту велели выйти. Двое рабов спешно выгрузили позолоченный постамент на колесиках, и молодой человек взобрался на него. Принял предписанную позу, одной рукой ухватившись за небольшой поручень. "Аполлон Бельведерский -- одна штука", -- мрачно думал он. В голове почти не осталось мыслей: только идиотский стишок, который он должен был прочесть, и ощущении полной безвкусицы происходящего. Свободный Эллендер довольно оглядел живую статую, по его знаку рабы набросили на Роберта покрывало и покатили вместе с постаментом вперед.
   Звуки скрипок, громкий смех и голоса множества людей, звон бокалов и позвякивание вилок о тарелки оглушали Роберта даже под покрывалом, и ему казалось, будто он видит сквозь ткань какие-то смутные тени. Люди вокруг наслаждались праздником, и эта радость, это упоение жизнью окрасило ожидание Роберта в самые черные и мрачные тона.
   -- Натти! -- судя по голосу, человек, который это произнес, был изрядно пьян. -- А мы боялись, ты забыл про мой юбилей...
   -- Как я могу? -- мягко произнес свободный Эллендер. -- Мы с женой припасли для тебя подарок. Уверен, он тебе понравится. Мальчики, снимайте покрывало...
   Яркий свет на миг ослепил Роберта, он глубоко вздохнул, но потом, как ему было предписано, сошел с помоста и склонился перед героем праздника.
   -- "К ногам склоняюсь господина..." -- начал Роберт заученный стих. Стихотворение было длинным и льстивым до трескучести, но Роберт прочитал его от начала и до конца, не забыв ни одного разученного жеста. По окончании декламации он опустился перед Рейберном на колени, быстро снял с себя золотой плащ и постелил его под ноги новому господину. Зал взорвался аплодисментами.
   -- Натти, это великолепно! Ты как всегда неповторим! Сколько изящества!
   -- Как красиво...
   -- Очаровательно!
   -- Оригинально!..
   -- Твой питомец просто чудо...
   -- Нет, Дэнни, не мой питомец, а твой, -- с нескрываемым удовольствием возразил свободный Эллендер. -- Уже ровно пять минут как твой. Это и есть мой подарок. Уверен, он тебе понравится. У него есть некоторый художественный вкус и к тому же он прекрасная "домашняя мебель"... Это как раз то, чего не хватает твоему гнездышку.
   -- Как его зовут? -- свободный Рейберн пьяно качнулся вперед.
   -- Ты сам дашь ему имя, как я могу покушаться на твои права? -- заметил бывший хозяин. -- Но пока я назвал его Подарком.
   -- Как мило, -- захлопала в ладоши одна из женщин и повернулась к жене Эллендера. -- Если бы вы знали, дорогая, как я вам завидую, у вас такой изобретательный муж...
   -- Ну, не прибедняйтесь, моя милая... ваш муж тоже неплох...
   -- И, кстати, Дэнни, Подарок послушен, обучен, у него образцовое здоровье и выносливость, так что никаких усилий на его содержание от тебя не потребуется...
   -- Ты настоящий друг, Натти.
   -- Надеюсь, -- с некоторым самодовольством ответил Эллендер.
   Они шутили и смеялись, отвешивали взаимные комплименты, а Золотой Аполлон стоял на коленях в позе величайшей покорности и ждал, когда ему позволят подняться. Наконец, новый владелец вспомнил о Роберте.
   -- Ну ладно, парень, можешь встать за моим креслом, -- Роберт скользнул за спину хозяину, и Дэн Рейберн поднял полный бокал: -- А теперь друзья мои, я предлагаю выпить за нашу дружбу! За Натаниэля Эллендера, моего лучшего друга со времен детства! За постоянство! Виват!
   Звон бокалов, радостные восклицания, разговоры, смех и музыка сплелись в какой-то невнятный гул, в котором Роберт уже не мог разобрать отдельных слов. Голова кружилась от голода и запаха еды. Гости произносили речи, пили и ели, а Роберт мог только глотать слюну, чувствуя себя Золотым мальчиком на празднике герцога Милана. Но даже это уже не волновало.
   Застолье сменилось танцами, танцы -- новым застольем... С потолка периодически сыпалось конфетти, по стенам метались искры от драгоценностей гостей, вино лилось рекой и собравшиеся все чаще шатались, а возможно, это шатало голодного Роберта... А потом, совершенно неожиданно, он обнаружил, что зал почти опустел. Немногие оставшиеся гости прощались с хозяевами. Эллендер и Рейберн по-дружески обнялись, а потом Эллендеры ушли. Роберт привалился к стене...
   -- Ну что, ты так и будешь здесь стоять? -- сварливый голос вывел Роберта из забытья. -- Так значит, это тебя подарили Эллендеры... А ну -- марш мыться!
   Роберт постарался оторваться от стены и его шатнуло.
   -- Ты что -- пьян? -- большее недовольство в голосе трудно было вообразить. Человек цепко ухватил Роберта за подбородок и приблизил его лицо к своему лицу. -- Хотя нет, не похоже... Тебя кормили?
   -- Нет...
   -- Чертовы праздники, -- проворчал неизвестный. -- Наверняка на кухне для тебя ничего нет. Кто же знал, что у нас появится еще один дармоед... Если бы тебя покупал я, то чем красить, озаботился бы о сухом пайке. Ладно, с едой разберемся потом. Сначала вымойся...
   Простой душ показался Роберту почти божественной благодатью, и он с остервенением принялся смывать с себя золотую краску и налипшее конфетти. Когда выдохшийся, но почти отмывшийся молодой человек вышел из душевой, неизвестный швырнул ему одежду, чем-то напоминавшую одежду китайских кули.
   -- Одевайся и пошли на кухню.
   Сделать еще несколько шагов было трудно, ноги Роберта, казалось, отваливались, и молодой человек тащился за управляющим, почти не соображая, что делает. Горы грязной посуды заполонили кухню. Управляющий взял первую попавшуюся тарелку, в которой еще оставалась какая-то еда, вывалил в нее содержимое другой тарелки, потом третьей и четвертой, и, наконец, сунул полную тарелку объедков в руки Роберта.
   -- Можешь доесть, а потом пойдешь спать.
   Когда Роберт добрался до отведенного ему угла в гардеробной и повалился на брошенный тюфяк, было почти три ночи. Сон сморил молодого человека, как только его голова коснулась грубого полотна. Бесконечный день закончился. Подарок спал.
  

Глава 8

  
   Роберт проснулся с ужасающим чувством, что проспал. Мысль о возможном наказании заставила его вскочить, стремительно скатать тюфяк и почти выскочить из гардеробной. Стрелки часов подтвердили худшие предположения -- половина восьмого! На лбу Роберта выступила испарина, молодой человек оглянулся, пытаясь понять, что делать, но вместо того, чтобы найти решение в окружающих стенах, почувствовал необходимость срочно протереть глаза...
   После тюремной дисциплины общежития Службы адаптации, по сравнению с которым даже военная школа выглядела фешенебельным курортом, Роберту показалось, будто он угодил то ли на стоянку перепившихся хиппи, то ли на одну из голливудских вилл наутро после буйной вечеринки. Рабы валялись тут и там, и даже сладко посапывали, и от одного духа, витавшего над ними, можно было захмелеть. Роберт зажмурился и открыл глаза, но наваждение не исчезло -- напротив, молодой человек заметил подробности, которые при первом взгляде ускользнули от его внимания. Распущенные волосы -- собственные волосы рабов, а вовсе не парики и не голые черепа как у рабов Эллендеров и у него самого!.. Жалкая одежда кули... во всяком случае, на некоторых... потому что кто-то благополучно обошелся вообще без штанов, а позы спящих красноречиво подсказывали, чем они занимались, пока не уснули... Убогая рабская одежда и при этом самые настоящие драгоценности! Роберт в ошалении увидел на голой груди рабыни кулон с бриллиантом в три карата... И тишина...
   Роберт не был ханжой, и все же картина ошеломляла, сбивала с ног. Молодому человеку показалось, будто никому здесь нет до него дела, и он догадался, что если бы знал о здешнем мире хоть что-нибудь, то вполне мог бы оказаться на свободе, просто выйдя за дверь... а затем за ворота. Благоразумие подсказывало, что для этого он еще не готов. Без нормальной одежды, с бритой головой, да еще и в ошейнике, без денег и без малейших представлений о том, куда идти и что говорить, Роберт был настолько подозрителен, что его вернул бы первый встречный страж порядка, как бы он здесь не назывался. И все же искушение было слишком сильным. Роберту хотелось убедиться, что отсюда и правда можно выйти или, хотя бы, просто выглянуть за дверь, и он стал размышлять, как же его везли и где в этом чертовом особняке вход. И в этот момент кто-то больно ухватил его за ухо.
   -- Что прохлаждаешься? Заняться нечем?! -- голос управляющего вернул Роберта к реальности. -- А, Подарок... -- тон говорившего стал чуть более мирным. -- Марш на кухню! -- с этими словами он отпустил ухо Роберта и повернулся к остальным рабам: -- Встать, бездельники! - приказ был подкреплен парой внушительных пинков. -- Быстро под душ! Если через десять минут вас не будет на кухне, останетесь без еды до вечера!
   Через десять минут еще не до конца проспавшиеся рабы Рейбернов вяло ковырялись в мисках, и только Роберт умял порцию с завидным аппетитом. Как и ночью это были остатки со вчерашнего праздничного стола, и Роберту казалось, будто он никогда не ел ничего вкуснее. Молодой человек не отказался бы и от второй порции, но опасался привлекать к себе внимание.
   -- Это еще что?! -- управляющий схватил одну из девушек за руку. -- Опять стащила?!
   -- Это подарок! Мне хозяйка вчера подарила... в честь праздника! -- выпалила рабыня, и только теперь Роберт заметил на ее пальце перстень с опалом.
   -- Я ведь проверю, -- с угрозой произнес управляющий, -- и если ты соврала -- выпорю.
   Девушка обиженно засопела, но управляющий уже отвернулся.
   -- Все, хватит бездельничать. Ты, ты и ты, -- указующий перст ткнулся в трех рабов, пытавшихся незаметно прикорнуть в уголке, -- отправляйтесь в зал. Чтобы через два часа там все сверкало. Вы двое -- чистить лестницу. Мойра, -- на этот раз управляющий повернулся к девушке с перстнем, -- моешь посуду.
   -- Одна?!.
   Звонкая пощечина заставила рабыню замолчать.
   -- Ты, -- на этот раз управляющий вспомнил о Роберте, -- ждешь меня здесь. Остальные -- за мной!
   Когда дверь за управляющим и рабами закрылась, Мойра вытерла слезы и пожала плечами:
   -- Все равно хозяйка ничего не вспомнит, -- пробормотала она и показала двери язык. Потом вспомнила о Роберте и бросила на него заинтересованный взгляд. -- Так это тебя вчера подарили Эллендеры? -- спросила она, обойдя Роберта кругом. -- Тебе повезло. Ты не бойся, доктор Черч редкий зануда, но хозяева нас в обиду не дадут. Ты, главное, говори, что у тебя творческий кризис, и тебе сразу что-нибудь подарят... Хотя, ты же "мебель", -- она пожала плечами и посмотрела на Роберта с презрительной жалостью и снисходительностью. -- Тебе этого не понять...
   -- Мойра, посуда! -- управляющий захлопнул дверь. Роберт вздрогнул. -- Значит, "домашняя мебель", -- задумчиво произнес доктор Черч. -- Что ж посмотрим, к чему тебя пристроить...
   -- Я художник, -- проговорил молодой человек.
   -- А я консул, -- съязвил управляющий. -- Мойру наслушался? Так вот, парень, Мойру слушать очень и очень вредно. Можно дослушаться до порки. Ладно, посмотрим, на что ты годен. Идем!
   ...Сваленные прямо на пол разноцветные свертки, оказавшиеся подарками, занимали почти половину комнаты, а сама комната напомнила Роберту музей, созданный ничего не смыслящей в искусстве голливудской звездой. Управляющий кивнул на сверкающую гору:
   -- Разобрать и расставить по полкам -- художественно, раз ты художник. Через полчаса проверю.
   Роберт едва успел управиться с заданием и как раз принялся складывать ненужные уже упаковки, когда доктор Черч вновь появился на пороге. Несколько минут понаблюдал за работой питомца, затем придирчиво оглядел полки. Роберт так и не понял, удовлетворил доктора результат его работы или нет, но управляющий вновь велел следовать за собой и пошел прочь с такой стремительностью, что Роберту пришлось чуть ли не бежать.
   В уже знакомой Роберту гардеробной доктор Черч остановился.
   -- Наведешь порядок в вещах хозяина, -- приказал он. -- Оставишь только коллекцию этого года, все остальное аккуратно упакуешь в мешки и выставишь за дверь. Работай!
   Роберт бросил озадаченный взгляд на хозяйскую одежду, и ему захотелось почесать бритый затылок. Чему его только не учили в Службе адаптации, и уход за одеждой составлял в этом обучении не последнюю роль, но вот о модах этого мира не говорили ничего. И все же невыполнение задания было чревато самыми неприятными последствиями, как и излишние вопросы. Опыт двух месяцев дрессуры свидетельствовал, что в наказаниях доктора могут быть много жестче свободных. Роберт глубоко вздохнул и принялся внимательно рассматривать наряды, но определить по их виду, что здесь было новым, а что нет, было невозможно. Молодой человек вообще сомневался, что эту одежду надевали хотя бы раз. Оставалось одно -- разобрать наряды по стилям, а уж потом решать, что с этим делать. Роберт даже взмок, вытаскивая бесчисленные костюмы, осматривая их так и эдак, а потом один за другим отправляя в ту или иную кучу одежды. Таких куч у Роберта набралось четыре. Наконец, когда одежда закончилась, и классификация была завершена, молодой человек отер со лба пот, размышляя, что же делать дальше.
   -- Забавно, -- голос управляющего заставил Роберта торопливо обернуться. Неугомонный доктор вновь был здесь. -- Пожалуй, подобного беспорядка с хозяйской одеждой не устраивал еще ни один здешний дармоед. Хотя... что-то в этом есть. Ладно, что бы из всего этого выбрал ты?
   -- Вот это, -- Роберт не успел удивиться, испугаться и даже подумать о том, к чему может привести ответ, если он покажется управляющему неправильным. Ошибочный или нет, но ответ был дан, и теперь оставалось ждать последствий.
   Управляющий хмыкнул.
   -- Ну, надо же, действительно -- художник, -- с легкой иронией проговорил Черч. -- Ладно, -- тон доктора вновь стал повелительным. -- Это, -- управляющий небрежно кивнул на выбранную Робертом кучу одежды, -- на место, остальное упаковать в мешки -- аккуратно упаковать -- и выставить за дверь. Мешки там, -- большим пальцем через плечо, -- дверь вот эта, -- указательный палец Черча нацелился влево. -- И поторопись. Хозяин скоро проснется.
   И вновь Роберту пришлось перебрать горы вещей, но на этот раз управляющий почему-то не уходил. Роберту даже казалось, что его взгляд потяжелел. Молодой человек не мог понять, что вызывает неудовольствие Черча, и потому постарался ускорить работу. Когда все вещи были в образцовом порядке развешены в гардеробе, а забракованная одежда упакована и выставлена за дверь, доктор Черч поманил Роберта пальцем, изучающее оглядел, словно хотел понять, как устроен этот странный зверь, и, наконец, недовольно изрек:
   -- Хотел бы я знать, почему у тебя статус "мебели", а не стилиста... -- с этими словами он ухватил Роберта за ошейник и подсоединил к "удостоверению личности" свой декодер. Несколько минут управляющий считывал данные, а, считав, посмотрел на Роберта с таким выражением, словно уличил его в парочке подлогов и воровстве.
   -- Значит, попаданец, художник и архитектор, -- обвиняюще констатировал он. -- Что, нарочно завалил тест? Очень умно, примерно так же, как назло опекуну остаться после дождя в сырой одежде и заболеть...
   -- Я не зава...
   -- Не врать! -- от пощечины голова Роберта мотнулась. -- Я очень не люблю тех, кто лжет на тестировании. Я не знаю, парень, как там живет ваш мир, да мне это и не интересно, но этот мир основан на порядке, дисциплине и трудолюбии. Если тебе поручают работу, ты должен выполнить ее как можно лучше и быстрей. Если дают тест, ты обязан ответить на него с максимальной искренностью. У нас каждый получает то, что заслуживает, запомни это хорошенько. Ты солгал и оказался по уши в дерьме. Поэтому работать будешь "домашней мебелью" -- это послужит тебе уроком. Надеюсь, ты сделаешь из случившегося правильные выводы. И учти, я буду наблюдать за тобой -- очень пристально наблюдать. Если ты будешь прилежно трудиться и хорошо себя вести, то где-нибудь через полгодика я обращусь в Службу адаптации, и мы переучим тебя на стилиста. Попробуешь бездельничать -- будешь наказан. Я не сторонник всех этих новомодных тенденций, так что наказания предпочитаю простые и доступные -- порку. Все понятно?
   -- Да, доктор Черч.
   -- Очень хорошо, -- управляющий удовлетворенно кивнул. -- И, кстати, не стоит рассчитывать на заступничество хозяев. Остальные питомцы еще могут надеяться на это -- они родились здесь и практически стали членами семьи, а ты -- подарок, да еще и попаданец. Так что работай, Подарок, работай, хорошее отношение надо заслужить...
   Следующие два с половиной часа Роберт гладил и складывал нескончаемые горы белья. Утюг, гладильная доска, полки, уходящие чуть ли не под потолок... Спина и плечи Роберта ныли, ему казалось, что еще немного, у него просто отвалится рука. Монотонная работа отупляла, и молодой человек почти обрадовался, когда его хозяин проснулся. "Хоть какое-то разнообразие", -- думал Роберт, но через пять минут после пробуждения Дэниэля Рейберна убедился, что в его работе утюг далеко не самое худшее.
   После веселого праздника свободный Рейберн испытывал не самые лучшие ощущения... Головная боль, тошнота, дрожащие руки и коварный свет, который так и норовил пробраться под ресницы и поразить воспаленные глаза свободного молнией, превращали Дэниэля Рейберна в вонючего и капризного младенца. В борьбе со страданиями хозяина Роберту пришлось вспомнить все, чему его два месяца обучали в Службе адаптации, убедиться, что в хозяйстве Рейберна имеется немалый запас протрезвляющих таблеток, всевозможных витаминов и микстур, а также особых емкостей под кроватью на случай, если хозяин не успеет добраться до унитаза. Наконец, на лице страдальца появились слабые краски жизни, и Роберт принялся мыть свободного Рейберна, превращая похмельную медузу в нечто, отдаленно напоминающее человека.
   "Не умеешь пить -- не пей", -- вертелось в голове Роберта, но сообщать эту истину хозяину мог только законченный идиот. Молодой человек мыл, вытирал, одевал свободного Рейберна, довел его до удобного кресла в спальне, усадил, потому что самостоятельно хозяин вряд ли смог бы вписаться в сиденье, старательно укутал ноги и подложил под них подушку. Дэниэль Рейберн принимал эту заботу со страдальческой отрешенностью, но когда у него в руке оказался стакан воды, все же заметил, что в комнате кто-то есть.
   -- Ты... кто? -- вяло поинтересовался он у Роберта.
   -- А это ваш новый питомец, -- подал голос управляющий, до этого момента с интересом наблюдавший за работой молодого человека. -- Его подарили ваши друзья Эллендеры.
   -- Не помню... -- жалобно проговорил Рейберн и выронил стакан. Роберт едва успел его подхватить. Опасаясь, что в следующий раз свободный выльет воду на себя, и его опять придется переодевать, Роберт принялся сам поить похмельного господина.
   -- "Домашняя мебель" класса "А", -- сообщил доктор Черч. -- У него есть и другие навыки, но пока это неважно. Надеюсь, он приживется в вашем доме...
   -- А... -- Рейберн попытался повернуть голову к управляющему, но, видимо, подобный подвиг оказался для него непосильным. Хозяин тупо уставился на Роберта и, наконец, спросил: -- Тебя как... зовут?
   -- Роберт Шеннон.
   -- Так длинно?! -- свободный Рейберн застонал. -- Сколько же я выпил?.. -- Роберт молчал, решив, что даже свободному не стоит отвечать на риторические вопросы, а уж рабу -- тем более. -- Я тебя что... дважды называл?! Ох... -- очередной стон Рейберна прервал эту гениальную мысль. -- Роберт... да еще этот... как его? -- Шеннон... Шенни... Шонни... Шон... -- бормотал хозяин, пробуя имена на вкус. -- Пакость... А Роберт... смешно... и нелепо... Чтобы "мебель", да Роберт... Хотя, Боб... нет, Бобби!.. уже ничего... Джесс, ну, поправьте... имя поправьте...
   Управляющий шагнул вперед, вновь подсоединяя декодер к ошейнику. Второй раз за два дня Роберту давали новое имя.
   -- Спать хочу, устал... -- пожаловался свободный Рейберн, и управляющий понимающе кивнул.
   -- Уложи хозяина, -- вполголоса приказал он Роберту, -- дождись, пока он уснет, а потом возвращайся гладить белье. И помни, что я тебе сказал.
   Быстро перестелить постель, раздеть и уложить свободного, подогнуть одеяло, опустить жалюзи на окнах... Роберту не пришлось долго ждать, пока Дэниэль Рейберн уснул. Опять белье, утюг, гладильная доска и бесчисленные полки... Роберт работал и пытался понять, что в этом доме показалось ему неправильным. Пьяные рабы с драгоценностями, снисходительные хозяева -- все это было достаточно странно, но все было не то. Что-то иное царапало память, и Роберт принялся лихорадочно перебирать в уме случившееся за последние часы. Догладив и уложив еще две простыни, молодой человек, наконец, понял, что его удивило: доктор Черч, управляющий в семействе Рейбернов, Рейбернам не принадлежал. Роберт отчетливо вспомнил, что было написано на его ошейнике: "Имя: Джесс Черч. Опекун: Стейт, С.Э.Р.". Но вот что это означало, и почему в доме Рейбернов распоряжался управляющий из другой семьи, Роберт не понимал...
  

***

  
   На новое место работы Пат опоздала ровно на пять минут. Впервые в жизни это случилось не потому, что она так задумала, а потому что самым нелепым образом заблудилась в переходах хозяйского особняка. В отличие от Роберта, свободный Эллендер не стал возмущаться и вообще что-либо говорить, и лишь второй секретарь шефа мягко заметила, что опаздывать нехорошо. Пат согласно кивнула и почти скороговоркой объяснила, что пока плохо знает хозяйский дом, и на этом маленькое недоразумение было предано забвению.
   Первый день работы привел Пат в совершеннейший восторг. Конечно, во время обучения в Службе адаптации ее познакомили и со здешними компьютерами, и со здешними программами, но только сейчас Пат смогла оценить их по достоинству. Пат восторгалась своим рабочим местом -- таким удобным и функциональным, наслаждалась быстродействием компьютера и клавиатуры, радовалась совмещению компа, телефона, факса и сканера в одной машине и великолепной организаций хозяйского бизнеса.
   Но самое главное, Пат восторгалась своим положением в этом бизнесе. У второй секретарши шефа были собственные волосы и нормальное платье, пусть и того же серого цвета, что и ее балахон, но все же свои дела она передавала ей -- Пат, и это не могло не радовать. Через пару дней она должна была стать единственным секретарем свободного Эллендера, и девушка верила, что не упустит свой шанс. Работа так и кипела в ее руках, и Пат расцветала под одобрительными взглядами хозяина.
   Обед оказался достойным завершением первой половины рабочего дня, а вторая промелькнула с такой быстротой, что Пат даже удивилась. Последним распоряжением хозяина стал приказ вызвать управляющего, и Пат выполнила распоряжением с тем же усердием, что и все остальные приказы.
   -- Свободный Эллендер? -- Роджер Смарт предстал перед хозяином буквально через пару минут после вызова, и Натаниэль Элленедер оторвал голову от бумаг.
   -- А, Роджер, вы как раз вовремя. Возьмите Бэль и сделайте ей внушение. Для первого раза минимальное наказание -- всего два разряда.
   Пат оцепенела. В это нельзя было поверить... Наказать... ее? Да за что?!
   Девушка что-то залепетала, но под взглядом Эллендера слова замерли у нее на устах.
   -- Бэль, -- обращение хозяина было мягким, но каким-то отстраненным, -- ты опоздала на пять минут. Это очень дурно.
   -- Но я... не запомнила дорогу... я же первый раз... -- чуть не плача, оправдывалась Пат.
   -- У тебя было достаточно времени, чтобы все запомнить. Если у тебя плохая память -- ее надо тренировать. Если ты не удосужилась проверить дорогу заранее -- это безответственно. В любом случае, тебе необходимо внушение.
   -- Пожалуйста... -- взмолилась Пат. -- Не надо...
   -- Не капризничай, Бэль, -- голос Эллендера стал строже. -- Даже Линда знает, что за шалости ее ждет расплата, а опоздание это уже не шалость. Я заметил, что ты умеешь работать, но тебе не хватает ответственности и организованности. Как твой опекун, я отвечаю за твое воспитание и не могу оставить твой проступок безнаказанным. Ну-ну, детка, хватит плакать, это делается для твоего же блага.
   -- Идем, Бэль, -- управляющий взял Пат за локоть и повел к двери. Ничего не видя от слез, Пат всхлипнула и покорно последовала за ним. Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в огромном темном лесу. Когда-то Роберт раз двадцать грозился оштрафовать ее за опоздания, но так ни разу и не оштрафовал. А вот свободный Эллендер...
   Спотыкаясь на каждом шагу, Пат шла за доктором Смартом, и ей было очень, очень страшно...
  

***

  
   -- "Алиен"? -- переспросил Рассел Брук, рассматривая свое новое удостоверение личности -- маленькая зеленая книжка оставляла впечатление надежности и достоинства, а золотой орел со стрелами казался на удивление родным. Старое удостоверение личности, еще пять минут назад красовавшееся на его шее, лежало на столе.
   -- Ну, конечно, -- доброжелательно улыбнулся Дэн Милфорд и убрал раскрытый ошейник в портфель, -- вы ведь родились не здесь. Впрочем, где-нибудь через месяц-другой вы получите гражданские права в полном объеме, я в этом даже не сомневаюсь. Необходимо пройти лишь некоторые формальности.
   -- Значит, у вас все же есть экзамен на гражданство? -- поинтересовался Брук.
   -- Ну, есть, конечно, но к вам-то это не относится, -- как само собой разумеющееся сказал Милфорд. -- Экзамен -- это для тех, кто не в состоянии набрать бонусы, а вы уже собрали три четверти необходимых. Так что -- приветствую вас в наших рядах, свободный алиен Рассел де Стейт Брук. За вас! -- с этими словами Милфорд поднял бокал.
   -- И за свободный мир! -- подхватил Брук.
   Два врача и почти что друга осушили шампанское.
   -- И, кстати, -- новоявленный свободный решил вернуться на деловую стезю, -- и что мне дадут полные гражданские права?
   -- Вы получите право голосовать, -- сообщил Милфорд.
   -- И только то? -- пожал плечами кардиохирург.
   -- А еще вы получите право быть избранным -- в Сенат или даже консулом, главное -- соответствовать цензу ответственности. Но знаете, учитывая, что в вашем подчинении уже восемь питомцев, можно считать, что этот ценз вас никак не стеснит.
   -- Зачем мне куда-то избираться? -- рассмеялся Брук. -- Мое призвание -- медицина и наука, а политика... Господи, какая же это чепуха!
   -- Ну, не скажите, -- немедленно запротестовал Милфорд, -- с возрастом вкусы меняются и, возможно, лет через десять вы захотите стать сенатором. Сенатор Данкан, конечно, выдающийся человек, но ему уже шестьдесят два года, а "сенатор Брук" будет звучать ничуть не хуже чем "сенатор Данкан". И, кстати, чуть не забыл, -- почтенный врач чуть не хлопнул себя по лбу. -- Вы ведь спрашивали, как поживают ваши товарищи по счастью?
   -- Ну да, хотелось бы встретиться, поговорить...
   -- Нет ничего проще, -- на губах Милфорда появилась такая радостная и заразительная улыбка, что Брук тоже обрадовался, сам не зная, чему. -- Держите приглашение. Помните Маршу Смит? Так вот, через месяц у нее свадьба. Она выходит замуж за нашего директора.
   -- Ого!
   -- Я же говорил, наш мир воистину свободный. Готовьтесь к празднику. Между прочим, Рассел, -- с любопытством взглянул на кардиохирурга MD. -- А вы-то сами когда женитесь?
   На этот раз Брук растерялся.
   -- Жениться? Но... я даже не думал об этом... у меня дела... операции...
   -- Ну и зря, -- непринужденно ответил Милфорд. -- Рассел, вы выдающийся человек, а такой человек не должен жить один, как перст, и просто обязан оставить после себя детей. Это ваш долг перед будущим и прогрессом! При вашем-то гении...
   -- Я же никого не знаю... -- попытался возразить Брук, слегка ошеломленный этим напором.
   -- Вот на свадебном приеме и познакомитесь. Там будет высший свет.
   -- Но подумайте, Дэн, куда я приведу жену? Для женитьбы необходим дом, прислуга...
   -- Ваш заработок вполне позволит вам купить и дом, и питомцев, -- не сдавался Милфорд. -- Ну что вам потребуется для начала? "Домашняя мебель", "садовое и кухонное оборудование" -- всего три питомца. Это не так уж и дорого.
   -- Но...
   -- Рассел, ну не может же государство брать на себя все! -- терпеливо заметил Милфорд. -- Свободные граждане также должны покровительствовать тем, кто не способен жить самостоятельно. А кому как не вам с вашей ответственностью это можно поручить?
   -- Все так, -- согласился кардиохирург, -- но все же... покупать людей... это как-то...
   -- Но вы же не человека покупаете, а лишь право на его опеку, -- спокойно поправил Милфорд. -- Поймите, Рассел, в нашем обществе невозможно выгнать прислугу за дверь, как это нередко делается там. Когда вы вносите деньги за опеку питомца, вы тем самым даете обязательство, что будете заботиться о нем. Что здесь дурного?
   -- Ничего, -- согласился Брук. -- Вы правы. Но... подождите, Дэн, что-то здесь не так. А если питомец плохо работает? Если он лентяй? Я что, не смогу его прогнать и должен буду кормить бездельника?!
   -- Господь с вами, друг мой, с чего такие выводы? -- MD снисходительно улыбнулся. -- Вы сможете сделать питомцу внушение -- вы ведь накажете непослушного ребенка, разве не так? Или продать права опеки над питомцем кому-нибудь другому. Вариантов много. Наш мир делает все, чтобы и свободные, и питомцы были счастливы. Опекун всегда может получить консультацию в Службе адаптации или в Службе экономического развития. Для вас открыты все пути.
   Рассел Брук задумался. Милфорд улыбнулся:
   -- Когда мой хороший друг Линкольн Райт получил полные гражданские права, он впал в такую же задумчивость, что и вы, так что нам пришлось вызывать ему девочек из Службы психологической поддержки. Вы знаете, он сразу повеселел. Ну как, вызвать вам очаровательного доктора?
   -- Но я...
   -- Значит, вызвать, -- с улыбкой заключил MD. -- Не стесняйтесь, Рассел, это нормально. Женитьба случится еще когда, а отдых вам нужен немедленно. Вы слишком много работаете и совершенно не умеете отдыхать. Ну, ничего, это поправимо...

***

  
   К хозяину Джека доставили к вечеру следующего после аукциона дня. С того момента, когда он услышал слова "Продано!", его жизнь вновь круто изменилась. Новый ошейник, гораздо более удобный и при этом практически незаметный. Настоящая, как у свободного, одежда и обувь. Хороший обед. Заботливое обращение.
   Программирование нового ошейника заняло немало времени, зато на вокзал Джека везли не в общем желтом автобусе для питомцев, а в отдельной машине. Купе в скоростном поезде также предназначалось для него одного, а стол ему сервировали с такой обстоятельностью, словно он находился в фешенебельном ресторане.
   Путешествие на поезде отдаленно напомнило Джеку полет, а чтобы в дороге ему не было скучно, сопровождающий включил какой-то сериал из жизни питомцев. Просмотр сериала оказался для Джека не менее полезным, чем два месяца обучения в Службе адаптации, и он мог бы смотреть немудреную историю всю ночь напролет, если бы в девять вечера экран не погас, а ему не велели ложиться спать.
   Новый день принес не меньше впечатлений, чем день ушедший. Джек с удивлением и почти восторгом рассматривал проносящиеся мимо пейзажи, чуть не вскрикнул, когда поезд понесся по длиннющему мосту, соединяющему соседние острова, и не удержался от потрясенного восклицания, когда что-то круглое и большое понеслось над водой, а потом стремительно скрылось из вида:
   -- Там, там! -- непроизвольно крикнул Джек, протягивая руку к окну.
   -- Ну и зачем шуметь? -- усмехнулся сопровождающий и пожал плечами. -- Обычный экранолет -- рейсовый. Если бы ты не был столь пуглив, уже был бы дома, но сенатор Дженкинс тебя бережет -- вот мы и тащимся как улитки...
   Было почти четыре часа дня, когда поезд, наконец, остановился, и сопровождающий велел Джеку выходить. Раскинувшийся вокруг город чем-то напомнил домашнему любимцу Лос-Анджелес, только показался гораздо красивее и чище, а роскошный серебристый лимузин, поджидавший у вокзала, усилил это впечатление. Джека не оставляло ощущение, будто он вернулся домой, и это чувство ободрило его на пороге неизвестности.
   Два часа езды в лимузине завершились на богатой вилле, среди роскошных пальм и клумб. Едва сдерживая волнение, Джек поднялся по широкой лестнице, прошел вслед за сопровождающим в кабинет и склонился перед хозяином. Он узнал его -- того самого человека, что так внимательно осматривал его перед аукционом.
   -- Ну-ну, мальчик мой, иди сюда и садись, -- в голосе старого Дженкинса послышалось нетерпение и любопытство. Джек послушно подошел к сенатору и сел на скамеечку у его ног, как его и учили, чтобы одно колено касалось пола. Он вдруг понял, кого напоминает хозяин -- отставную голливудскую звезду, которая в свое время немало начудила, а теперь зажила в тиши и покое, изображая из себя умудренного жизнью патриарха. До работы на Роберта Джеку немало пришлось общаться с подобными людьми, и он давно понял, что бывших звезд не бывает. Все они любят лесть и преклонение, обожают восторги почитателей и терпеть не могут одиночества и скуки. Льстить Джек умел, а это доказывало, что хозяин неплохо разбирается в людях.
   -- Как тебя зовут, малыш?
   -- Джек, патрон, -- домашний любимец на мгновение склонил голову и вдруг испугался, не был ли он слишком фамильярен. Однако хозяин не рассердился. На его губах появилась довольная улыбка, в глазах зажегся веселый огонек.
   -- Значит, "джек"? -- медленно переспросил он. -- Очаровательно. Ну что ж, мой мальчик, думаю, мы найдем общий язык. Хорошо, а теперь бумаги, -- сенатор протянул руку к сопровождающему, быстро просмотрел документы, подписал нужные, бросил часть бумаг на стол, а остальное вернул. -- Вас отвезут в город, доктор, можете идти.
   Не дожидаясь, пока сопровождающий выйдет, сенатор нажал кнопку вызова.
   -- Бат, посмотри, это мой новый джек. Покажи мальчику его апартаменты, сделай все необходимое, и пусть приходит ко мне ужинать. Да, кстати, звать его тоже будут Джек.
   Последние слова хозяина показались Джеку не совсем понятными, но он решил, что разберется с этим позже. Управляющий невозмутимо вывел Джека из кабинета, и сенатор довольно улыбнулся. Наконец-то Томас Лонгвуд смог обеспечить его подходящим питомцем. Как бы не был мальчик скован после адаптации и аукциона, он взял себя в руки и принялся острить. Судя по всему, этого джека ему не придется через пару месяцев отправлять на аукцион.
   Джек рассматривал свои апартаменты и улыбался: просторная гостиная, небольшой кабинет -- компьютер на рабочем столе, удобное кресло, книжные полки во все стены -- уютная спальня и роскошный душ одновременно радовали и удивляли. Управляющий что-то говорил и говорил, и Джек с потрясением осознал, что у него будет собственная прислуга. А потом с него сняли мерки и сообщили, что полный гардероб будет доставлен ему завтра к обеду. А еще предложили принять душ. Только тут, наслаждаясь водным массажем, Джек вспомнил о бывшем работодателе и друге, но это воспоминание потонуло в благодушии и неге. Сейчас два месяца дрессуры в Службе адаптации казались Джеку чем-то далеким и нереальным, словно древний ритуал инициации. Домашний любимец вылез из душа, завернулся в пушистое полотенце и подумал, что Роберта наверняка приобрел какой-то любитель живописи, и, значит, теперь у Боба есть все, что необходимо для жизни -- благополучие, уют, любимые холсты и покровительство мецената.
   На ужине Джек мило льстил, очаровательно поддакивал и восхищался мудростью хозяина. Через огромные окна был виден океанский закат и впервые после двух месяцев ожидания Джек был абсолютно спокоен.
   Он был дома.
  

Глава 9

 

   Дни Роберта мало отличались один от другого, были одинаково унылы и бесцветны. Гладить, чистить, мыть, одевать... -- на третий день своего пребывания в доме Рейбернов Роберт с ужасом понял, что совершает все эти действия, даже не задумываясь, как будто в Службе адаптации его и правда выдрессировали до появления условных рефлексов. Осознание этого пришло к Роберту в тот самый миг, когда он машинально опустился на колени, чтобы завязать развязавшийся на ботинке Рейберна шнурок. Открытие бросило молодого человека сначала в жар, а потом в холод, но через пару мгновений Роберт убедил себя, что все не так страшно. Тело и руки действовали, совершенно не затрагивая разум, и он мог спокойно думать и планировать побег, не опасаясь, что может выдать себя.
   Еще через пять дней Роберт понял, что это тупик. Мысли неслись по кругу, изнуряли бесплодностью, и от тщеты размышлений можно было сойти с ума. Надежды обрести свободу, просто выйдя за дверь, оказались бессмысленными хотя бы потому, что Роберт так и не понял, как открывается эта чертова дверь. Точнее, он догадался, что она может быть настроена на голос, или на радужку глаза, а, может быть, на отпечаток ладони, но вот перед ним дверь оставалась закрытой, а почти всегда открытая дверь в парк была ему и даром не нужна, коль скоро этот парк был окружен высоченной стеной.
   Роберт вновь вспомнил краснолицего инструктора в военном лагере и понял, что тот в очередной раз оказался прав -- для пленного и заключенного было вредно слишком много думать. Роберт поставил в обувной ящик начищенные до блеска хозяйские ботинки, аккуратно уложил щетки и вспомнил еще один совет инструктора: думать много было вредно, но и плыть по течению тоже -- необходимо было давать себе простые и четкие задания. Не пытаться разбить всех врагов и перевернуть мир, а выяснить для начала основное: где он находится. Кроме того, не мешало б узнать, какой здесь год, и как здесь вообще считают года и месяцы, какие здесь деньги, обычаи, нравы -- все то, что было необходимо, чтобы вырваться на свободу и найти дорогу домой. Надежда, что в этот мир можно не только попасть, но и уйти отсюда, не давала Роберту покоя, и ему стоило немалых усилий ограничить свои планы простыми и самыми неотложными вопросами.
   К несчастью, разговоры Рейбернов ничем не могли помочь. Хозяева способны были часами болтать ни о чем, полагая это разговорами об искусстве, охать над какой-нибудь безделушкой, в которой, по мнению Роберта, ценность представлял лишь материал, и строить наполеоновские планы -- к счастью, не о завоевании мира, а о создании гениального творения, которое должно было покорить свободное общество... Создавать гениальные творения должны были питомцы Рейбернов, но пока они "страдали" от нескончаемых творческих кризисов и жили в свое удовольствие. Роберт же то и дело слышал хозяйский вопль "Бобби!" и вынужден был бросать все дела и нестись со всех ног, чтобы подать Рейберну потерявшийся прямо у него под носом платок, или домашние туфли, или книгу...
   Рабы Рейбернов были удивительно похожи на хозяев. К своим опекунам они относились со снисходительной любовью, управляющего считали занудой, не способным ни на что высокое, а налагаемые им наказания рассматривали как не слишком приятную, но естественную сторону жизни. К тому же Роберт заметил, что питомцы Рейбернов умели извлекать выгоды даже из наказаний, и больше всех в этом преуспела Мойра. В очередной раз попавшись на воровстве и заработав-таки обещанную порку, уже через десять минут после экзекуции Мойра рыдала на плече хозяйки, а та выговаривала управляющему, утверждая, что у Мойры такая тонкая душевная организация, что к ней нельзя подходить с обычной меркой, да и в любом случае в происшествии виновата не столько Мойра, сколько "домашняя мебель", не досмотревшая за хозяйскими драгоценностями... От таких заявлений у Роберта зачесалась спина, но, к счастью, дальше рассуждений дело не пошло. Зато еще через полчаса жалоб Мойра получила в подарок от хозяйки украденные сережки, нарядное платье, туфли и сумочку, а также разрешение отправиться на прогулку в город...
   Иногда Роберту казалось, что единственным вменяемым человеком в этом сумасшедшем доме был доктор Черч, и тогда он спрашивал себя, в порядке ли у него с головой и не стал ли он жертвой Стокгольмского синдрома, раз начал сочувствовать собственному тюремщику. Доктор Черч был вездесущ. Он успевал всегда и везде, придавая роскошному бедламу хоть какую-то видимость порядка, а его способность появляться именно тогда, когда его меньше всего хотелось видеть, заставила Роберта задуматься, не является ли рабский ошейник не только вместилищем всей информации о рабе, но также и средством слежения.
   Молодой человек вспомнил специальные браслеты для заключенных, благодаря которым можно было отпускать осужденных домой, разрешать им ходить на работу и в другие строго оговоренные места, но которые мгновенно фиксировали любую попытку заключенного перейти некую невидимую черту. Там -- дома -- это изобретение рекламировалось как новейшее достижение свободы и демократии, здесь -- стало самым надежным надсмотрщиком, спасения от которого он так и не смог найти. Остальные поставленные им задачи также не находили решения, и лишь к концу десятого дня пребывания в доме Рейбернов Роберт выяснил, что живет в столице и даже в одном из ее самых фешенебельных пригородов. Названия столицы и пригорода Роберту узнать не удалось, но здесь совершенно неожиданно на помощь ему пришел доктор Черч.
   Если Роберт Шеннон считал единственным нормальном человеком в доме Рейбернов управляющего, то управляющий вскоре также пришел к выводу, что единственным вменяемым человеком во владениях Рейбернов был питомец Бобби. Трудолюбивый, дисциплинированный, он никогда не капризничал, ничего не клянчил, не пил, не воровал, не проводил время за пустой болтовней и сплетнями и не норовил задрать подол Мойре или кому-нибудь из ее подружек. Бобби вообще не сошелся ни с кем из здешних питомцев, и это также свидетельствовало в его пользу.  Возлагаемые на него работы он исполнял точно, качественно и в срок, а свою участь принял с терпением, смирением и достоинством истинного христианина.
   Последнее не могло не встретить полного одобрения со стороны Джесса Черча, и он все чаще размышлял, что в заваленном тесте не было вины Бобби. В конце концов, переход из мира в мир наверняка должен был ввергнуть парня в состояние шока, и, судя по всему, этот шок оказался много глубже, чем можно было предполагать. Теперь Черч не сомневался, что именно шок помешал Бобби благополучно пройти тест. Сотрудники Службы адаптации тоже люди, уверял себя доктор, и они вполне могли не понять состояние попаданца и неверно оценить его потенциал. К счастью, закон был мудр и гуманен, так что по истечении трех месяцев пребывания Бобби у Рейбернов, Черч имел право отправить парня на бесплатный ретест.
   Управляющий лишь сомневался, стоит ли оставить Бобби одну из его иномирных специальностей или воспитать из него хорошего управляющего. В том сумасшедшем доме, в который превратили свои владения Рейберны, помощник был бы кстати. Навыки парня никуда деться не могли, так что сначала надо было решить неотложные проблемы, а уже потом -- второстепенные. Главной задачей Черча было вытащить Рейбернов из той ямы, в которую они себя загнали, и значит, не имело ни малейшего смысла тратить время на всякую художественную белиберду. Коротко расспросив питомца, Джесс Черч с удовольствием узнал, что Бобби был владельцем фирмы, и его дело процветало. Полученная информация определила выбор доктора, и он приступил к делу.
   Когда однажды вечером управляющий вызвал Роберта в свой кабинет, сунул ему в руки какую-то книгу и велел прочесть первую главу, добавив, что завтра проверит результат, Роберт машинально сказал "Да, доктор Черч, будет сделано, доктор Черч", и только забившись в свой угол, сообразил, что за книгу дал ему управляющий. Школьный учебник по географии и экономике свободного мира был лучшим источником информации, на который он мог рассчитывать. Роберт не мог понять, чем руководствовался Черч, но что бы там ни было, эту возможность глупо было упускать, и Роберт решил, что впервые за последние два месяца ему повезло. Если бы не необходимость рано вставать, чтобы вновь погрузиться в рабскую рутину, Роберт проглотил бы учебник за ночь, а так ему пришлось остановиться на третьей главе. На следующий вечер Черч и правда устроил ему экзамен, сухо похвалил за чтение двух дополнительных глав и велел изучить следующие три главы. Ежевечерний экзамен Черча, изучение новых глав и письменные ответы на вопросы, помещенные в конце каждого раздела учебника, занимали все вечера Роберта, а через неделю, когда учебник был дочитан, Джесс Черч устроил Роберту контрольную работу, после чего вручил новый учебник -- по менеджменту.
   -- Ну, что ж, Бобби, у тебя есть некоторый шанс изменить свой статус, -- заметил Черч после рассмотрения письменной работы Роберта. -- Если ты и дальше будешь усердствовать в работе и учебе, месяца через три я отправлю тебя на ретест. И кстати... -- доктор Черч щелкнул зажигалкой и закурил, -- завтра, после полудня у нас будут гости. Свободный Рейберн намерен принять их у бассейна. Подготовь все необходимое.
   -- Да, доктор Черч, будет сделано, доктор Черч, -- привычно ответил Роберт и, когда управляющий кивком отпустил его, вышел из кабинета.
   Явление свободных Эллендеров вызвало немалую суету в особняке Рейбернов. К счастью для Роберта, некоторое участие в подготовке приема гостей приняли и другие питомцы хозяев, и даже Мойра соизволила принести поднос с чаем. Роберт только и успевал пододвигать для свободных плетеные кресла, подбирать за маленькой Линдой  игрушки, расставлять шезлонги, раскрывать и закрывать зонты, подавать шапочки для купания, полотенца и халаты, искать забытые в траве солнечные очки, часы, коммуникаторы и женские украшения...
   К величайшему облегчению молодого человека, через пару часов "веселья" дамы решили пощебетать "о своем, о женском" и, прихватив Линду с Мойрой, ушли сплетничать в дом. Свободные Эллендер и Рейберн растянулись на шезлонгах. Роберт подложил им под ноги подушки и уселся за спинками кресел. Наконец, он мог передохнуть.
   -- А все же жаль, Дэнни, что ты не любишь рыбалку, -- заметил свободный Эллендер, словно продолжал давно начатый разговор.
   -- Рано вставать, куда-то ехать, общаться с тупыми питомцами, которые ничего не понимают кроме клева и рыбы -- уволь, -- откликнулся Рейберн. -- Что в этом привлекательного? Я люблю красоту, но чтобы природа была красива, ее надо цивилизовать -- к примеру, как этот парк. Красота подразумевает форму, а где ты найдешь ее в дикой природе?
   -- Я не слишком разбираюсь в красоте, -- заметил Эллендер, -- это правда, но ты же не станешь отрицать, что временами красота должна отступать перед практической пользой? Возьмем рыбалку -- возможно, она и не может похвастать особым изыском, зато позволяет чудесно отдохнуть. Или Арена... я понимаю, это не слишком эстетично, но какая встряска!
   -- Фи... какие-то дикари... -- протянул Рейберн.
   -- Что делать? Обществу нужны и такие питомцы, -- развел руками Эллендер. -- Я признаю, твои домашние любимцы очень милы, но, согласись, нам нужны и "рабочие лошадки", и "домашняя мебель", и "цепные псы"... Кстати, как тебе мой Подарок?
   Роберт поднял голову и прислушался.
   -- Бобби? -- переспросил хозяин. -- Замечательно! Я всегда знал, что ты умеешь выбирать. Но знаешь, "мебель" есть "мебель", с ним не о чем разговаривать. Иногда я даже сомневаюсь, умеет ли он говорить. Только и может сказать: "Да, хозяин, будет сделано, хозяин". Как тебе удалось натаскать его на чтение стихов?
   Эллендер рассмеялся.
   -- А зачем "мебели" разговаривать, Дэнни?
   Роберт закусил губу. Они говорили о нем так, словно его здесь не было, и Роберт не сомневался, что даже если бы он стоял перед их носами, ничего бы не изменилось. Конечно, кто же замечает раба?!
   -- Его обязанность делать твою жизнь комфортной, -- продолжал Эллендер, -- и, слава Богу, этому его обучили, как и умению молчать. Твои любимцы, конечно, мастерски умеют болтать, но, согласись, они не способны обеспечить твой уют. Впрочем, у твой "мебели" тоже есть некоторые художественные наклонности. Раз уж он прижился в твоем доме, дай ему кисти и карандаши и вели нарисовать какую-нибудь картину...
   -- Картины не рисуют, а пишут, -- наставительно поправил Рейберн.
   -- Да какая разница? -- отмахнулся свободный Эллендер. -- Главное, что он это умеет...
   -- "Мебель"?! -- скептически хмыкнул Рейберн.
   -- Ну, да, а иначе, зачем бы я его покупал? -- пожал плечами Эллендер. -- Если не веришь, так испытай его -- вели принести бумагу и карандаши и что-нибудь нарисовать.
   -- Бобби! -- зычный голос Рейберна заставил Роберта вскочить. -- Принесли бумагу и карандаши, живо!
   Когда требуемая бумага вместе с карандашами была доставлена, а Роберт застыл перед хозяином в ожидании дальнейших распоряжений, Рейберн окинул молодого человека недоверчивым взглядом и, наконец, приказал:
   -- Нарисуй что-нибудь...
   Вид лохматой собаки, чешущей лапой за ухом, изрядно развеселил свободных. Судя по всему, реплику Дюрера они не опознали.
   -- Забавно, забавно, -- с видом знатока вещал Рейберн. -- В этом что-то есть. А красками ты работать умеешь? Сможешь написать пейзаж?
   -- Да, хозяин, смогу, -- Роберт склонил голову, чтобы свободные не могли видеть его лица. Почему-то упоминание о живописи вызвало глухую боль, словно они расковыряли почти зажившую рану.
   -- Чудесно! Я хочу, чтобы ты написал этот парк -- и покрасивее. Если, конечно, ты понимаешь, что такое красота. Собаки -- это забавно, но грубо и неэстетично. Если твоя картина мне понравится, я тебе что-нибудь подарю, а пока -- поправь подушку, мне неудобно.
   Роберт опустился на колени, поправил подушку и сползший носок хозяина, вновь скользнул за кресло Рейберна.
   -- Знаешь, Натти, -- доверительно произнес свободный Рейберн, -- ты даже не представляешь, до чего мне надоел Джесс Черч...
    

***

    
   Когда доктор Черч узнал, что свободный Рейберн поручил Роберту написать картину и велел купить для этого все необходимое, он скривился, словно узрел пятно на белоснежной скатерти.
   -- Бобби, -- строго произнес он, -- надеюсь, ты умеешь отличать главное от второстепенного? Мне все равно, сколько времени ты будешь писать этот идиотский парк -- хоть по одному штриху в неделю, но если ты не будешь выполнять свои обязанности и не подготовишься к тесту -- пеняй на себя. Ты все понял?
   -- Да, доктор Черч, -- голос Роберта был ровен. Он давно уже понял, что при желании управляющий способен превратить его жизнь в ад и никакие хозяева в этом случае ему не помогут. Быть выпоротым, да еще при всех, не хотелось.
   -- Хорошо, -- Джесс Черч удовлетворенно хлопнул ладонью по столу. -- Завтра днем мы поедем за покупками, а пока -- держи тренировочный тест. К утру ответы должны быть готовы.
   Толстая тетрадь внушала некоторый трепет, но это был ключ к новому статусу, а значит, и ключ к дверям особняка. Роберт уже понял, что уровень свободы здесь зависит от статуса питомца. "Домашней мебели" не было нужды выходить за дверь без сопровождения хозяина или управляющего, и потому дверь перед ним оставалась закрытой. Ошейник, с тоской думал Роберт, опять ошейник, и черт его знает, как эту гадость снять... Но если ему присвоят квалификацию шофера... или посыльного... да кого угодно, лишь бы только получить право выходить за пределы особняка! Тогда он смог бы воспользоваться случаем и бежать...
   -- Ой, что это у тебя?
   Веселая и нарядная Мойра преградила дорогу.
   -- Тест?! Зачем он тебе?
   -- Чтобы сдать. Я не собираюсь всю жизнь гладить белье.
   Мойра с недоумением посмотрела на Роберта, а потом расхохоталась.
   -- Ты? Сдать?! Ты же "мебель"! Что ты можешь сдать? Да у тебя, должно быть, интеллект ниже 70 и ты еще чего-то хочешь? Может  быть, стать домашним любимцем?! -- Мойра веселилась вовсю. -- Очнись, Бобби, если ты не смог сдать тест один раз, то ни за что не сможешь сдать его вторично. Эти тесты придумали умные люди. А ты кто? "Домашняя мебель"! Да тебе повезло, что тебя воспитали как "мебель", а не как "рабочую лошадку". Тест он сдаст...  Ну, надо же быть таким дураком... Ты его провалишь!
   -- Посмотрим...
   -- Конечно, посмотрим, -- согласилась Мойра. -- Вот когда Черч велит тебя выпороть, тогда и посмотрим. Да ты неделю не сможешь сидеть...
   -- Пропусти, -- Роберт оттолкнул Мойру и пошел прочь.
   -- И не думай, что я тебя пожалею! -- крикнула вслед девушка, но потом подумала, что если у Бобби хватит ума приползти к ней поплакаться, она, так и быть, проявит снисхождение и жалость. Хотя Бобби и был редкостным дураком, Мойра признавала, что он весьма недурен собой.
    

***

    
   Свадьба Томаса Лонгвуда и Марши Смит стала самым запоминающимся событием сезона. Хотя в столичной мэрии и церкви присутствовали только самые близкие друзья молодых -- и Рассел Брук в их числе -- свадебный бал собрал всю элиту свободного мира. По общему мнению, молодые идеально подходили друг другу, символизировали безграничные возможности Свободного мира, а Марша Лонгвуд была прекрасна и величественна как королева.
   Рассел Брук, за два дня до свадьбы успевший избавиться от приставки "алиен" и дополнения к имени "де Стейт", чувствовал небывалый душевный подъем и с трепетом вслушивался в громкие и славные имена:
   -- Консул Стивен Томпсон... консул Вильям Стейтон III... консул Марвин Торнтон... директор Картрайт... директор Проксмайр... директор Палмер... директор Сполдинг... секретарь Форсайт... сенатор Данкан... сенатор Иглтон... сенатор Робертс... сенатор Дженкинс... сенатор Томпсон... сенатор Клементс... сенатор Макмартин...  сенатор...
   Бруку казалось, что от этих людей волнами исходят энергия и напор. Он мог руку дать на отсечения, что элита его нового мира не знала, что такое безделье и прожигание жизни. Эти люди не жалели своих сил на благо свободного мира, и находиться среди них, принадлежать к ним было необыкновенно приятно. Сейчас Брук по-новому смотрел на полученные недавно полные гражданские права и думал, что обязан отблагодарить общество за предоставленные ему возможности.
   Музыканты заиграли вальс и на середину зала одна за другой начали выходить пары.
   -- Посмотрите, какая красивая женщина, -- шепнул кардиохирург на ухо Милфорду. -- Как вы думаете, она не будет возражать, если я приглашу ее на танец?
   -- Господь с вами! -- остановил порыв друга Милфорд. -- Это же Эллис Дженкинс... Ну, да, вы же ее не знаете... Редкостная стерва хоть и выглядит как ангел. Как сенатор она, конечно, выше всяких похвал, но как человек -- помилуй Бог... К тому же... видите вон того мужчину? Да-да, того, что приглашает ее танцевать? Надо же... пошла... -- поразился врач и покачал головой. -- Значит, завтра они непременно поругаются. Так вот, это сенатор Томпсон. У них уже много лет идет война -- скорей бы они поженились и перестали морочить людям головы...
   -- Странно, -- заметил Брук, разглядывая сенатора, -- мне кажется, я его где-то  видел.
   -- Видели-видели, -- подтвердил Милфорд, -- только не его, а его деда -- в учебнике по истории нашего мира. Он младший внук Великого Томпсона и действительно чем-то на него похож. Так что не ссорьтесь с Томпсонами и не связывайтесь с Эллис Дженкинс. Здесь достаточно красивых женщин и без нее.
   В том, что красивых женщин на балу много, Рассел Брук убедился через несколько минут. Женщины были очаровательны и даже умны, и последнее поразило кардиохирурга в самое сердце. Ему редко приходилось встречать женщин, которые умели бы говорить о чем-либо, кроме тряпок и мужчин, но при этом не выглядели бы истеричками и феминистками. Здешние женщины умели слушать, а их замечания всегда попадали в цель. Впервые в жизни Брук не скучал на светском рауте и не испытывал тайного негодования на бездельников, которые даже безделье и то не умели обставить достойно и красиво.
   Музыка бушевала, участники бала были веселы и остроумны, Брук был счастлив. Со смущенным видом кардиохирург принял благодарность сенатора Данкана, станцевал тур вальса с директором Палмер -- удивительно элегантной и обаятельной женщиной, был представлен младшей дочери консула Торнтона и обменялся парой слов с сенатором Томпсоном. Когда поздно вечером молодые под аплодисменты собравшихся покинули бал для первой брачной ночи, Брук от души пожелал им счастья и жалел лишь об одном, что этот прекрасный вечер закончился.
   Пьяный без вина -- потому что пара коктейлей была не в счет -- Брук вместе с Милфордом вышел из зала арендованного отеля, чтобы пройтись пешком и привести в порядок мысли и чувства.
   -- Хороша! -- проговорил, наконец, Милфорд. -- Нашего директора можно только поздравить...
   -- Да, -- согласился Брук. -- Я помню Маршу Смит... еще когда нас вытащили из воды...  Какое самообладание... какое достоинство... Нет, все же у вас удивительный мир! Не могу представить, чтобы в Америке директор иммиграционной и таможенной полиции женился на... к примеру, на нелегальной иммигрантке-мексиканке...
   -- Рассел, все ошибки старого мира мы оставили там -- в старом мире! -- торжественно провозгласил Милфорд. -- Нам они -- не-нуж-ны. Уж если так получилось, что к нам попадают люди, то о них надо за-бо-тить-ся! И мы за-бо-тим-ся... это наш долг! Вы замечательный человек и я горжусь дружбой с вами... А доктор Картрайт? Какой инженер... А Марша Лонгвуд... ну, это вообще особый случай... Или наш глава... У нас каждый получает то, что ему необходимо... и работает там, где может...
   -- Кстати, чуть не забыл, -- Рассел Брук даже встал посреди улицы. -- А как там Роберт Шеннон? Он смог, наконец,  адаптироваться?
   -- Смог, смог... -- успокоил Милфорд, -- хотя и не так, как вы. А что делать?.. Мы старались, но не все похожи на вас... Он сейчас под опекой семьи... Любители искусства... очень заботливые люди...  У него есть все, что ему необходимо -- холсты, краски и эти... как их там -- кисти... и никаких забот... Все заботы на опекунах, а он в благодарность немного помогает им по хозяйству...
   -- Я так и думал... -- пробормотал Брук. -- Не хотел настраивать вас против Шеннона... но... ходили слухи, будто за него все решал дед... Неудивительно, что и здесь он предпочел спрятаться под чье-то крылышко... Ну и черт с ним -- с  Шенноном! -- заключил кардиохирург. -- Не хочет отвечать за себя -- пусть сидит под опекой! Мы с вами не таковы!
   -- Не таковы, -- подтвердил Милфорд. -- Нам не нужна опека...
   -- И не говорите, -- согласился Брук и тепло попрощался с другом, обнаружив, что дошел до дома.
   Только ложась спать, кардиохирург вспомнил, что так и не спросил Милфорда, что необходимо для приобретения прав опеки над питомцами и как лучше выбирать "домашнюю мебель". Лицезрение счастливой свадьбы убедило Рассела Брука в необходимости свить собственное гнездо. Именно этому делу кардиохирург и собирался посвятить ближайший месяц.
    

***

    
   Что бы ни утверждал доктор Черч, Роберт не хотел тянуть с написанием картины, но и не желал проваливать тест. В сутках по-прежнему было двадцать четыре часа, так что надежды на свободу, угроза порки, притягательность красок и капризы Рейберна кого угодно могли свести с ума, и все же Роберт нашел выход из ситуации -- сократил время сна. Теперь он спал по пять часов в сутки, но работа двигалась.
   И все-таки, чем дальше продвигалась работа над картиной, тем больше Роберт нервничал. Такого с ним не случалось никогда. Роберт не мог понять, в чем дело, но чувствовал, что с картиной творится что-то неладное. Он выбрал удачный участок парка, вполне соответствующий хозяйскому представлению о красоте, сходство холста с реальностью мог бы отрицать только подслеповатый олух, и все же картина Роберту не нравилась. "Снимок с мобильника", -- внезапно понял он. "Пустая картинка, в которой начисто отсутствует душа... безупречная техническая подделка...".
   Открытие ошеломило Роберта и у него потемнело в глазах. Он утратил способность чувствовать и писать, ослеп и оглох, как последний бездарь. Роберт пытался понять, что случилось, но в голове было пусто. Впервые в жизни молодой человек был близок к истерике...
   -- Смотри-ка, а действительно красиво, -- свободный Рейберн скрестил руки на груди и картинно откинул назад голову. -- Кто бы мог подумать...
   -- Но она же мертва! -- воскликнул Роберт, начисто забыв об осторожности. -- Я разучился чувствовать... не могу писать... -- молодого человека колотило, так что он почти не мог держать кисти. -- Это фотка и ничего больше! Здесь нет души!..
   Свободный Рейберн посмотрел на Роберта с изумлением, а затем его лицо поскучнело.
   -- Так значит, у тебя тоже творческий кризис, -- протянул он. -- Ну, хорошо... Что ты хочешь? Часы? Бери, я и так обещал тебе подарок. Или тебе не нравится твоя одежда?... Хм, понимаю, -- признал Рейберн, критически оглядев Роберта, -- тут и правда заскучаешь. Ладно, подбери что-нибудь из моих вещей -- мне не жалко. И перестань капризничать, это становится скучным...
   -- Но я не могу писать!.. -- повторил Роберт. -- Пожалуйста, мне не надо часов... ничего не надо... но только вы можете...
   -- Что могу?! -- уже с некоторым нетерпением спросил Рейберн. -- Господи, как вы мне все надоели!.. Что тебе надо?!
   -- Свободу, -- выдохнул Роберт. -- Ведь вам это ничего не стоит...
   -- Свободу? -- недоуменно переспросил Рейберн. -- Какую еще свободу?... Свободу... Ах, "Свободу"... Но, Бобби, сейчас не сезон... клуб откроется только перед Рождеством. Нет, я понимаю, игра, девочки -- все это очень увлекательно, но тебе придется подождать начала сезона... Конечно, я возьму тебя  собой -- обещаю... Но это еще когда будет! Лучше возьми часы...
   Роберт пошатнулся.
   -- Пожалуйста, не надо никаких клубов, часов и подарков... отпустите меня... Я сам подарок -- я не стоил вам ни цента... Дайте мне уйти...
   Дэниэль Рейберн с изумлением посмотрел на  питомца.
   -- Ты спятил, Бобби?! Да что ты будешь делать один?
   -- Но я не могу писать! -- почти закричал Роберт. Осторожность, здравый смысл, расчет и все, чему Роберт выучился за двадцать восемь лет жизни, полетело к черту, сметенное ужасом от того факта, что у раба нет души и потому творить он не может, попросту не способен! -- Прошу вас, свободный Рейберн, я отработаю... хоть полгода, хоть год... сколько скажете.... но я должен быть свободным!
   -- Это очень глупо... -- растерянно заметил Рейберн, -- и нелепо... но раз ты так хочешь... Хорошо, напиши мне восемь... нет, двенадцать картин, и иди куда хочешь, я тебя отпущу. Обещаю.
   Обещание прозвучало на редкость легковесно, и Роберт догадался, что Рейберн ни на мгновение не поверил, будто он напишет эти двенадцать картин, да он и сам не верил, что способен это сделать. С пеплом вместо души писать нельзя. И все же он должен писать! Несмотря на душевную пустоту, рабские обязанности и тесты...
   Рейберн еще раз оглядел Роберта, словно сомневаясь в его умственных способностях, затем пожал плечами и вышел. Роберт опустился на пол, пытаясь понять, что с ним случилось. Сейчас он особо остро понимал, насколько бесцветными и стерильными были его дни. Он перестал видеть. Перестал слышать. Перестал чувствовать. Наверное, именно эта бесчувственность дала ему шанс выжить, но теперь необходимо было проснуться и найти утраченную душу. Потому что без души творить нельзя... и свободным стать тоже -- невозможно...
   Роберт попытался вспомнить деда и свой дом, но воспоминания оказались тусклыми, словно старые бракованные фотографии. Попытался вызвать в памяти лица друзей, но обнаружил, что не помнит никого. Лица, имена, воспоминания рассыпались, словно отслужившие свой срок вещи.
   "Стена... вокруг слишком много стен, в этом-то все и дело", -- догадался Роберт. Закрытые двери, высоченные заборы, угол гардеробной... Он давно не видел горизонт, забыл, как он выглядит...
   И молодой человек со всей силой ударился об эту стену, словно хотел снести ее со своего пути. Попытался вспомнить океан, но услышал лишь механический голос: "Вы проникли в запретную зону -- сохраняйте спокойствие"... Вызвал в памяти лагерь на Среднем Западе, но увидел лишь пыль... В отчаянии закрыл глаза... "Поймать луч света... мимолетную улыбку..." -- неожиданно вспомнил он. "В самые худшие моменты жизни живопись давала мне возможность держаться и идти вперед. Для вас же живопись может оказаться гораздо большим..."
   Роберт почти вывалился в парк и задрал голову.
   Как давно он не смотрел в небо?.. Он забыл о его существовании. Забыл об облаках, солнце и ветре, о звездах и дожде... Забыл, что у неба нет границ, и никакие стены не могут заключить его в плен. Роберт всматривался в синеву, словно пытался на всю жизнь запомнить этот простор, впитать в себя эту свободу, и тогда на него обрушился водоворот красок, звуков и воспоминаний, буря чувств, так что молодой человек с трудом удержался от рыданий.
   Мир ожил -- расцвел неожиданными красками, звуками и запахами, и Роберту показалось, будто он заново родился...
   С этого дня Роберт спал по три часа в сутки.
   Восход и закат были единственными часами, которые он мог посвятить живописи, и Роберт думал, что в этом есть смысл. После заката обязательно придет рассвет, после самых мрачных периодов жизни родится надежда...
   Роберт осунулся. Вокруг глаз легли тени. Глаза заблестели, словно в лихорадке. Даже Джесс Черч, для которого усердие было естественным и благим делом,  был удивлен этим трудовым остервенением.
   -- Бобби, -- строго заметил он, -- я вовсе не настаиваю, чтобы ты тратил столько сил на эти идиотские картинки. Мало ли что взбредет в голову Рейбернам! Твое дело -- готовиться к тестам и выполнять свои обязанности. К чему этот фанатизм?
   -- Краски... могут высохнуть... и грунтовка  потрескаться... надо торопиться, -- устало отговорился Роберт первой пришедшей  в голову чепухой. -- А к тесту я готовлюсь -- вот, -- молодой человек положил перед Черчем очередную заполненную ответами тетрадь.
   Пролистав тест, Джесс Черч вынужден был признать, что Бобби выполняет данные ему задания и придраться не к чему. Оставалось пожать плечами и отправить Бобби работать.
   Мойра, очарованная новым обликом "домашней мебели" и сраженная его способностями писать картины, кругами ходила вокруг Роберта, забывая даже о сплетнях с хозяйкой, о новых украшениях и своем пристрастии к безделью.
   -- Ну, Бобби, -- говорила она, --  почему ты сразу не сказал, что у тебя творческий кризис? Я бы тебе помогла...
   -- Мойра, отвяжись от меня, хорошо?
   -- Я же не знала, что у тебя такой кризис... -- пыталась оправдаться девушка. -- И, знаешь, есть один способ -- мужчинам он помогает... от  творческого кризиса... Хочешь, я тебе помогу?..
   -- Я устал, Мойра...
   -- Ну, прости меня, пожалуйста, -- всхлипывала Мойра. -- Я не знала! У меня никогда не было кризисов -- правда...
   Роберт не знал, что делать с этой нежданной преданностью, а Мойра дошла до того, что готова была гладить за Роберта белье, чистить одежду и натирать хозяйские ботинки.
   -- Мойра, но ты же в руках не держала ни щетки, ни утюг, -- попытался вразумить девушку Роберт. -- Не дай Бог что-нибудь спалишь, вот тогда Черч точно прикажет нас выпороть... и не поморщится...
   И все же Мойра не сдавалась. Она стерегла Роберта, когда в разгар дня ему случалось неожиданно провалиться в сон, изо всех сил старалась, чтобы управляющий не заметил этого вопиющего нарушения дисциплины, беспрестанно твердила хозяйке, будто Роберт замечательный художник, и потому несправедливо, что у него до сих пор ничего нет.
   Когда свободная Рейберн вручила Роберту золотую цепочку, а ее супруг платиновые часы с бриллиантами -- Роберт остолбенел. Подарки хозяев полагалось носить, не снимая, так что теперь чистить, гладить, одевать-раздевать и мыть Роберт должен был вместе с этими свидетельствами хозяйской благосклонности.
   А потом наступил день, когда все было кончено. Роберт сидел на полу и смотрел на шесть восходов и шесть закатов и думал, что, пожалуй, это лучшие его работы. Свободный Рейберн шумно восхищался полотнами -- с его появлением Роберт с трудом поднялся на ноги, -- а доктор Джесс Черч, молча оглядев картины, зачем-то отправился в парк. Наконец, утомившись разглагольствованиями, свободный Рейберн потрепал Роберта по щеке и произнес:
   -- Ну что ж, Бобби, я дал обещание, и я его выполню. Завтра же позвоню юристу. А пока приготовь мне ванну -- твои картины отвратительно пахнут! Мне кажется, я сам провонял черте чем... Рядом с тобой совершенно невозможно находиться!
  

***

    
   В гостиную свободного Рейберна доктор Джесс Черч ворвался как шторм. Окинул взглядом трех питомцев, с которыми Рейберн вел искусствоведческую дискуссию, и жестом указал на дверь:
   -- Вы, трое, брысь отсюда!
   -- Джесс! -- негодующе поднял голову свободный. -- Что вы себе позволяете?
   -- Я желаю говорить с вами наедине, и мне не нужны подлипалы, -- отчеканил управляющий. -- Мне повторить?! Вон отсюда!
   Мойра первая вскочила с места и бросилась к двери. Остальные любимцы последовали за ней.
   Когда дверь закрылась, и доктор Черч убедился, что их не подслушивают, он подошел к свободному Рейберну и заговорил тихо, но с таким напором, что Рейберн невольно сжался.
   -- Полчаса назад, -- чеканя каждое слово, начал доктор, -- мне позвонил ваш юрист и сообщил, будто вы хотите дать свободу питомцу Бобби. Вы не хотите ничего мне об этом сказать? Может быть, юрист неправильно вас понял?
   -- Ах, это... -- протянул Рейберн и пожал плечами. -- Нет, все правильно. Я решил дать Бобби свободу... Он мне больше не нужен... да и вообще, с ним не о чем говорить... Он не вписывается в обстановку моего дома...
   Джесс Черч глубоко вздохнул и досчитал до десяти.
   -- Я вижу, вы плохо понимаете свое положение, -- проговорил он. -- Так вот, я вам о нем напомню. Вы не имеете права отчуждать имущество иначе, чем в пользу ваших кредиторов. И всякая попытка избавиться от ценного имущества будет рассматриваться как нарушение их прав и воровство!
   Дэниэль Рейберн оскорблено вскинул голову.
   -- Что за чушь! -- возмущенно произнес он. -- Бобби не входит в описанное имущество -- это подарок!
   -- Вы отвечаете перед кредиторами всем своим имуществом и всеми доходами, Рейберн. Подарок -- точно такой же доход, как и любой другой. Вы можете продать Бобби -- при условии, что вырученные средства пойдут на оплату долга, но вы не можете отпустить его на свободу. И вы это прекрасно знаете!
   -- Ну, об этом я еще посоветуюсь с юристом... -- легкомысленно ответил Рейберн.
   -- А как вы собираетесь оплачивать его услуги? -- почти надменно поинтересовался доктор Черч. -- Да-да, не надо так на меня смотреть. Все ваши траты проходят через меня, и я не дам добро на подобную выплату.
   -- Как вы мне все надоели! -- Рейберн вскочил со своего места, так что стоящий поблизости табурет Мойры отлетел в сторону. -- Бобби такая же вещь, как и этот табурет... или ваза, и я могу делать с ними все, что хочу -- продать, подарить, выкинуть! Хотите, я подарю эту вазу вам?! Мне не жалко, можете забирать! Ах, не хотите?! Ну, так к черту ее!!
   Дэниэль Рейберн подхватил вазу и с размаху грохнул о стену. Разноцветные осколки брызнули во все стороны.
   -- Вот так! -- с удовольствием выкрикнул он.
   -- Хватит, -- коротко произнес управляющий, и это прозвучало так внушительно, что Рейберн немедленно умолк и сел. -- Я долго терпел ваши выходки, но даже моему безграничному терпению есть предел. Все, что вас окружает, это собственность ваших кредиторов, и сейчас, у меня на глазах, вы уничтожили этой собственности на шесть тысяч долларов. Что ж, я сообщу в долговую комиссию, как вы относитесь к чужому имуществу и к своим обязательствам.
   -- Вы не посмеете... -- растерянно проговорил Рейберн.
   -- Не посмею?! -- презрительно повторил Черч. -- Это мой долг.
  

***

    
   Когда Джесс Черч закончил доклад, в одном из залов Службы экономического развития воцарилась тишина, но через несколько мгновений она взорвалась негодующими криками.
   -- Какого черта! -- седовласый свободный стукнул кулаком по столу. -- Я согласился ждать выплаты долга только из уважения к покойному Рейберну и что я вижу теперь?! Верх безответственности!
   -- Но ничего не случилось, -- немедленно вмешался свободный Эллендер. -- Что такое планы? Свободный Рейберн не может отчуждать имущество -- это очевидно, ну так питомец и останется под его опекой. Мы должны поблагодарить доктора Черча за бдительность и...
   -- Что значит, не случилось?! -- чуть не завопил еще один кредитор. -- Он уничтожил имущества на шесть тысяч долларов, между прочим, эти шесть тысяч долларов принадлежат всем нам -- и вам в том числе! Сначала он хочет избавиться от питомца, который черте сколько стоит...
   -- Не так уж и много, -- возразил Эллендер.
   -- ... потом он выкидывает на ветер шесть тысяч долларов... Что ему придет в голову в следующий раз?!
   -- Я давно говорил, что человек, способный за год промотать такое состояние, не заслуживает снисхождения, -- еще один кредитор вмешался в спор. -- Мы были излишне снисходительны. Но теперь -- довольно! Я требую немедленного возвращения долга. Если Рейберн не в состоянии платить -- его имущество должно быть пущено с торгов.
   -- Но, подождите, свободные, это слишком суровые меры, -- быстро заговорил Эллендер. -- Я понимаю ваше негодование и признаю, что свободный Рейберн был неправ, но из сложившейся ситуации можно найти и другой выход. К тому же... возможно, свободный Рейберн уронил эту несчастную вазу случайно. Не стоит рассматривать несчастный случай как злонамеренность. Это слишком. Я понимаю ваши желания вернуть свои средства и потому предлагаю частичную распродажу имущества должника. Я признаю, восемь домашних любимцев -- это слишком много. Комиссия может продать их в счет оплаты долга и оставить для обеспечения жизни свободного Рейберна трех питомцев, включая этого Бобби, из-за которого сегодня поднялось столько шума. Он уже написал несколько картин -- прекрасно! Пусть работает и дальше, а картины, как уже написанные, так и будущие -- пойдут в счет обеспечения долга. К тому же я предлагаю сдавать часть особняка Рейбернов вместе с парком для свадеб и каких-нибудь иных торжеств. Таким образом, за счет аренды особняка и продажи картин свободный Рейберн сможет расплатиться с долгом за три-четыре года. Вы согласны, доктор, что у этого плана есть шанс?
   -- Да, -- нехотя подтвердил Джесс Черч, -- есть, при условии, что свободный Рейберн будет лишен права подписи.
   -- Но это равносильно поражению в правах... -- побледнел Эллендер.
   -- Именно так, -- холодно подтвердил Черч.
   -- А я не согласен ждать! -- выпалил еще один кредитор. -- Пусть платит немедленно!..
   -- Но, свободный Хартпенс...
   -- Знаете что, Эллендер, -- возмущенный оппонент всем телом развернулся к собеседнику и уставился на Эллендера в упор, -- если вы так заботитесь о своем друге, так купите его долг.
   -- Но... это слишком большая сумма, -- проговорил Эллендер. -- Это невозможно... у меня дело и практически нет свободных средств...
   -- Тогда и говорить не о чем, -- отрезал разгневанный свободный. -- Я требую устроить аукцион.
   -- Поддерживаю!
   -- И я.
   -- Итак, кто за аукцион?
   Одна за другой над столом поднимались руки -- целый лес рук.
   -- А вы, Эллендер?
   -- Я против, -- упавшим голосом ответил друг несостоятельного должника.
   -- В таком случае, вы остались в одиночестве. Ну что ж, решение принято -- аукцион.
  

***

    
   Первое, что увидел Роберт, был желтый автобус для питомцев. Второе -- две полицейские машины. Третье -- стол. Питомцев чуть ли не пинками выгнали во двор, приказав выключить и бросить утюг, миски, щетки, книжки и все остальное, что в этот момент находилось в их руках, и теперь строили в шеренгу. Доктор Черч рассматривал какие-то бумаги, а свободные Рейберны -- доктора Черча.
   -- Все здесь? -- мужчина в строгом деловом костюме вопросительно оглянулся на доктора и управляющий кивнул.
   -- Да, можно начинать.
   Неизвестный развернул какую-то бумагу, и Роберту стало холодно. Он не сразу поверил собственным ушам, но постепенно до него дошло -- все сказанное было правдой. Теперь Роберт понял, почему здешний управляющий не принадлежал Рейбернам, и догадался, кто был его опекуном. Государство! Внешнее управление имуществом несостоятельного должника... А сейчас особняк, а также вещи и люди, находящиеся под его крышей, должны были пойти с молотка, чтобы оплатить долги хозяина. Хозяина?! Лгуна и бездельника, который уже давно ничем не владел и потому не имел права обещать ему свободу!
   Роберт оглянулся на остальных питомцев, подумал, что, должно быть, выглядит таким же бледным и растерянным, как и они. Надо было бежать, немедленно рвануть прочь, а там -- будь, что будет... И все же Роберт подавил безумный порыв. Их окружала полиция, Черч не спускал с него глаз, и он вряд ли смог бы сделать больше двух шагов. Молодой человек опустил голову.
   -- С этого момента все вы находитесь под опекой долговой комиссии Службы экономического развития. Сейчас мы проведем инвентаризацию, а потом каждому из вас будет найден достойный и ответственный опекун. А теперь внимание: я буду называть ваши имена, и когда вы услышите свои наименования, вы должны будете отозваться, подойти к столу, назвать себя и свою квалификацию. Потом мы осмотрим вас, и свободный Рейберн подпишет на каждого из вас акт передачи. Начнем. Питомец Мойра.
   -- Здесь, -- голос девушки так дрожал, что Роберт с трудом разобрал, что она сказала. Мойра подошла к столу, и даже по ее спине молодой человек догадался, как девушка напугана. -- Мойра, домашний любимец, -- прошептала она.
   -- Очень хорошо, Мойра, -- декодер с щелчком присоединился к ошейнику. -- Код... -- длинный перечень букв и цифр невозможно было запомнить, но Черч что-то сверил с бумагами.
   -- Все правильно.
   -- А теперь, Мойра, сними украшения и разденься.
   -- Но это же подарки, -- жалобно пролепетала Мойра.
   -- Милочка, -- голос свободного был полон терпения и снисходительности, -- пока ты находилась под опекой свободных Рейбернов, ты могла получать во временное пользование часть их имущества, но сейчас ты перешла под опеку комиссии и должна вернуть собственность реальному хозяину.
   -- Пожалуйста! -- взмолилась Мойра. -- Не надо...
   -- Мойра, делай, что тебе говорят, -- приказал Черч.
   Девушка окинула всех почти безумным взглядом, как загнанный зверек бросилась к ногам Рейберна, обняла его колени, разрыдалась.
   -- Хозяин, заступитесь за меня... вы же сами мне это подарили... и хозяйка тоже! Сжальтесь...
   Рейберн оттолкнул Мойру, резко развернулся и пошел в дом. Мойра билась в истерике, лежа на узорчатой плитке.
   Один из полицейских поднял девушку и почти поднес ее к столу. Два других заступили дорогу Рейберну.
   -- Простите, свободный Рейберн, но вы должны присутствовать при инвентаризации. Вернитесь!
   Роберт вцепился в подол футболки, нервно смял его, когда Мойру начали раздевать, а когда два доктора принялись осматривать девушку, опустил глаза...
   -- Свободный Рейберн, подпишите акт.
   Рейберн, не глядя, подмахнул бумагу... Раздетую, плачущую Мойру унесли в автобус.
   -- Питомец Лесли...
   -- Питомец Бак...
   И вновь все повторилось сначала. Жалобы, слезы и мольбы... Оставленная одежда... кучка украшений... стопка актов... и изобретательность питомцев... Украшения прятали во рту -- и не только во рту, -- но исполнители работали четко и слаженно, как будто давно привыкли к таким сценам.
   -- Питомец Бобби...
   Роберт вздрогнул. Хриплым голосом сказал "Здесь", подошел к столу:
   -- Питомец Бобби, -- доложил он. -- "Домашняя мебель".
   Привычный щелчок декодера:
   -- Код QPW1397... -- Роберт попытался запомнить свой номер, но на двенадцатой цифре сбился.
   -- Сходится, -- доктор Черч поставил галку в одной из граф.
   -- А теперь, Бобби...
   Роберт не стал дожидаться окончания фразы: снял часы и цепочку, разделся, аккуратно положил вещи на стол.
   -- Часы... корпус платиновый... четыре бриллианта... полкарата каждый... -- исполнители старательно заполняли лист и раскладывали имущество, "временно оказавшееся в пользовании питомца", по коробкам.
   -- Физическое состояние питомца -- хорошее... гигиеническое -- хорошее... психологическое -- хорошее... Раскрой рот, Бобби, и высуни язык...
   -- Не надо, -- произнес Черч. -- У него ничего нет.
   -- Порядок есть порядок...
   -- Как знаете, -- буркнул управляющий, -- но это пустая трата времени...
   Исполнитель сменил перчатки и поправил зеркальце на лбу.
   -- Открой рот, Бобби, вот так... молодец... поверни голову...
   Когда досмотр, наконец, закончился, и свободный Рейберн подписал еще один акт, доктор Черч хлопнул Роберта по плечу:
   -- Ладно, парень, я тебя вытащу... А сейчас иди в автобус. Все будет хорошо...
   Роберт успел сделать только шаг, когда полицейские цепко ухватили его за локти.
   -- Шевелись веселей, поедешь со всеми удобствами, -- пошутил один из них.
   Одна из дверей автобуса распахнулась, Роберт забрался в отсек и сел в кресло питомца. Руки на подлокотники, ноги в специальные выемки, шесть ремней и подушка безопасности. Полицейский проверил крепления и захлопнул дверцу. Роберт услышал щелчок замка.
   "У меня девять жизней..." -- вспомнил он детскую считалку. "Минус еще одна".
   Его жизнь у Рейбернов закончилась, но не так как Роберт надеялся еще утром.
  

Глава 10

 

   После женитьбы Томас Лонгвуд обнаружил, что его жизнь резко изменилась к лучшему. Заботливая жена, встречающая его по окончании трудового дня собственноручно приготовленным печеньем, домашний уют, очаровательные вечера, благословенные ночи... Лонгвуд уже не удивлялся, как быстро и легко Марша приняла новый мир. В их особняке она была милой и домашней, на светских раутах -- величественной и невозмутимой, и Лонгвуд не знал никого, кто посмел бы отозваться о Марше дурно.
   Светская хроника писала о его жене с откровенным восторгом, консулы относились к ней с уважением, и даже Эллис Дженкинс время от времени расспрашивала о жизни там. К удивлению Лонгвуда донести до сенатора многие истины об Оставленной мире Марше удалось много лучше, чем ему самому, так что Лонгвуд мог только восхищаться талантами жены.
   И с питомцами Марша сразу взяла верный тон, что удавалось не всем попаданцам, удостоенным свободы. Даже Рассел Брук, наиболее здравомыслящий и ответственный из всех известных Лонгвуду переселенцев, имевший к тому же немалый опыт управления людьми, периодически попадал впросак, о чем не без юмора рассказывал Милфорду. С Маршей все было иначе. Через неделю после переезда в их новый дом жена купила трех питомцев для ухода за особняком, а потом и домашнюю любимицу, чтобы было с кем ходить по магазинам. Питомцев Марша выбирала вдумчиво, серьезно и обстоятельно, изучив не только рекламные буклеты, но и все квалификационные тесты, антропометрические данные и данные медицинских осмотров претендентов на опеку. Тщательно расспросить питомцев в ходе смотрин Марша тоже не забыла, и Лонгвуд с удовольствием понял, что чем бы ни занималась его жена, она занималась этим идеально.
   Когда через два месяца после женитьбы, мило краснея и смущаясь, словно она была юной невинной девушкой, Марша показала ему тест на беременность с двумя полосками, Лонгвуд почувствовал себя по-настоящему счастливым. Его брак должен был принести плоды, его мир был прекрасен. Оставалось сделать все, чтобы он и дальше оставался таковым. Стремясь как можно лучше защитить будущее наследника, Лонгвуд дал добро на новый эксперимент по программе "перезагрузки личности". На этот раз группе Торнтона была передана вся партия попаданцев, тем более что их и было-то всего пятеро, и никаких ценных специалистов среди них обнаружить не удалось. Первый опыт "перезагрузки" также можно было счесть удавшимся. Даже по истечении времени субъекты оставались послушными, старательными и квалифицированными, и нежданная продажа одного из них не могла стать причиной для беспокойства. Скорее, это было предлогом для проведения еще одного маленького эксперимента. И Лонгвуд не собирался упускать такую возможность.
  

***

  
   Два человека сидели за столом и пили кофе. Некогда они делили одну комнату в общежитии большого питомника Стейтонвилля, а потом неоднократно встречались по работе. Последний раз они виделись три года назад, но сейчас доктор Джесс Черч и свободный Линкольн Райт сидели в комнате отдыха Райта в Службе адаптации и обсуждали особенности того или иного сорта кофе. Наконец, Черч отставил чашку и посмотрел на сопитомника.
   -- Так что вы хотели обсудить, Линк? -- поинтересовался он.
   -- Того питомца... Бобби, -- ответил Райт. -- Никогда бы не подумал, что Эллендер подарит его Рейбернам.
   -- Друзья детства, что вы хотите, -- процедил Черч. -- Вы бы видели, как он бросился защищать Рейберна на заседании комиссии...
   -- А что, Рейбернов и правда нельзя было спасти? -- полюбопытствовал Райт и даже подался вперед в ожидании ответа.
   -- Можно, -- с некоторым недовольством ответил Черч, -- если бы они делали то, что им говорят. А так... -- Джесс Черч пожал плечами, -- пришлось дать всем урок. И свободным, и питомцам -- там распустились все.
   -- Бобби тоже?
   Черч прищурился.
   -- А с чего вас так интересует этот питомиц, Линк? А, вы наконец-то сообразили, что напортачили с тестами... -- с сарказмом заметил он.
   Райт замялся, размышляя, как далеко можно зайти в информировании сопитомника.
   -- Ладно, -- сжалился Черч, -- скажу вам в утешение, сначала я тоже решил, будто парень нарочно завалил тест и ему необходим урок. Но потом я пригляделся к нему и понял свою ошибку.
   -- Вот как? -- задумчиво проговорил Райт. -- Скажите, Джесс, как бы вы его охарактеризовали?
   -- Психически уравновешен, трудолюбив, дисциплинирован, ответственен, -- начал перечислять доктор. -- Прекрасно осознает свое место в обществе и принимает положение дел с терпением и достоинством. Вас удовлетворит такой ответ?
   -- А вы уверены в этой характеристике? -- поспешил уточнить Райт.
   -- Господь с вами, Линк, -- усмехнулся Черч. -- Я наблюдал за парнем почти три месяца и во время инвентаризации, кстати, тоже. Остальные питомцы закатили истерики из-за так называемых подарков, а Бобби все понял правильно. Конечно, сначала он был несколько растерян, но быстро собрался и дальше вел себя образцово: без напоминаний вернул все "подарки", разделся, дал себя осмотреть... Я же вам говорю -- прекрасный питомец, именно такой, какими они и должны быть.
   Линкольн Райт задумался. То, что рассказывал Черч, настолько расходилось с его наблюдениями за Шенноном во время собеседования и с воспоминаниями Рассела Брука, что оставалось в очередной раз признать, что программа "перезагрузки личности" сработала и продолжала работать до сих пор -- после дурного влияния Рейбернов. Райт даже порадовался, что непредвиденная выходка Эллендера столь блестяще подтвердила их успех. Оставалось доложить о результатах шефу.
   -- А какую рекомендацию вы бы дали в отношении этого питомца?
   -- Какой сейчас смысл в рекомендациях? -- пожал плечами доктор Черч. -- Если бы не глупость Рейбернов, вчера парень прошел бы ретест. Но теперь это невозможно... Кстати, о Рейбернах, -- перебил сам себя доктор и его взгляд стал жестким. -- Моя рекомендация -- поражение в правах на пять лет с обязательными экзаменами и набором бонусов по истечении этого срока...
   -- Пишите представление, Служба адаптации рассмотрит дело.
   -- Прекрасно! -- доктор Черч достал сигареты. -- У вас курят, Линк?
   -- Да курите, Бога ради, -- махнул рукой Райт. -- Но все же... об этом питомце... Что вы порекомендуете в его отношении?
   -- Что-что... -- проворчал Черч. -- Пристроить парня в хороший дом, а там будет видно. Есть у меня одна идея... И, кстати, Линк, вы ведь делаете питомцам предпродажный апгрейд?
   -- Естественно, -- кивнул Райт. -- А почему вы спрашиваете?
   -- Потому что пока парень находился у Рейбернов, у него не было возможностей следить за новинками по специальности, а мне бы хотелось, чтобы он предстал перед покупателями в лучшей форме. Парень это заслужил. Кто там у вас занимается "домашней мебелью"? Намекните, что парню нужно особое внимание. Он, конечно, перерастет свой статус, в этом нет сомнения, но сначала он должен проявить себя перед опекуном с самой лучшей стороны.
   -- Не беспокойтесь, -- Линкольн Райт улыбнулся. -- Это наша обязанность. И... чуть не забыл! А что вы скажете о его картинах?
   Доктор Черч опустил глаза, повертел сигарету, наконец, щелкнул зажигалкой и закурил. Помолчал.
   -- Спросите лучше экспертов, -- подчеркнуто сдержанно ответил он. -- Я не специалист. Картины, бесспорно, раскупят... слишком уж они... странные...
   -- Что значит, странные? -- удивился Райт.
   Джесс Черч вновь задумался.
   -- Скажите, Линк, -- наконец, заговорил он, -- для чего существует живопись?
   -- Как для чего? -- Линкольн Райт даже растерялся от неожиданного вопроса. -- Чтобы радовать глаз... Чтобы людям было приятно... Да, причем тут теория?
   -- Картины Бобби... странные, -- повторил Черч. -- Они... тревожат. Нет, есть там одна картина -- день в парке -- так она да... красива, приятна, радует глаз... Но другие... Линк, вы их не видели?
   -- У меня нет на это времени, Джесс. Я думал, вы мне о них расскажете. У него что -- действительно талант?
   -- Должно быть, -- по-прежнему осторожно проговорил доктор. -- Но он пишет как-то... не так. Вроде, все точно, но при этом оставляет странное настроение. Вот на одной картине... -- Черч прервал сам себя, затянулся, словно обрадовался возможности еще раз обдумать свои слова. -- Так вот, -- возобновил он рассказ, -- на одной картине изображена уродливая кривая ветка, да еще и высохшая. Знаете, Линк, я следил за тем, чтобы парк Рейбернов содержался в полном порядке. И вдруг... это безобразие... Я посмотрел на картину и пошел в парк, чтобы проверить, откуда он взял эту ветку, и -- представляете? -- действительно ее обнаружил. Кстати, ветка не бросалась в глаза, не знаю, как он ее углядел. Я хотел распорядиться, чтобы это безобразие спилили, но почему-то не сделал этого. Знаете, на картине ветка выглядела странно изысканно... Кривые линии на фоне заката... Странные отсветы... Почти чернота деревьев... Картину почему-то не получалось выкинуть из головы... Хотелось посмотреть на нее еще раз... И еще... Она притягивала... Да и мысли от нее появлялись неправильные...и неуютные... А ведь она там такая не одна... -- Джесс Черч сокрушенно покачал головой.
   -- Не знаю, Линк, что это -- талант или нет, но я бы предпочел, чтобы Бобби занимался своим делом -- простым и понятным. Из него получится замечательный дворецкий и даже управляющий, если, конечно, с ним поработать. Он организован, очень ответственен, трудолюбив, но когда дело касается живописи -- теряет чувство меры. Вы бы видели, как он работал над картинами -- чуть не довел себя до полного истощения! Поэтому я и говорю, что его надо пристроить в хороший дом. Ему нужен серьезный и опытный опекун, который будет его направлять и, при необходимости, сдерживать. Да, так будет лучше всего. Парнишка перспективный...
   Райт неопределенно кивнул, решив, не углубляться в подобности.
   -- А вы чем займетесь после аукциона, Джесс? -- свободный решил сменить тему разговора.
   -- Отдохну пару неделек, а потом, наверное, опять отправлюсь вытаскивать из дерьма какого-нибудь свободного идиота, -- с легким презрением ответил Черч. -- Признаться, надоело...
   -- Вам надо к нам, -- с энтузиазмом предложил Райт. -- Если хотите, я поговорю с шефом...
   -- Зачем? -- удивился доктор. -- В Службе адаптации и так хорошие хозяйственники, с Лонгвудом иного и быть не можете, так что не вижу смысла. К тому же я получил три заявки из больших питомников, ну вы понимаете: Стейтонвилль, Гринборо, Ричмонд... Да и Институт Томпсона просит прочесть у них курс. В принципе, я почти согласился.
   -- На Институт Томпсона? -- вежливо поинтересовался Райт.
   -- На Стейтонвилль, -- возразил Черч. -- Все же Alma mater.
   -- Да, -- ностальгически вздохнул Райт, -- это было незабываемо. -- И два сопитомника -- свободный и нумер -- принялись вспоминать счастливую юность.
  

***

    
   Никогда еще Пат не испытывала такого жестокого разочарования. Как бы невероятно это ни было, но свободный Эллендер совершенно не видел в ней женщину. За три месяца жизни в хозяйском особняке Пат заслужила новую, гораздо лучшую комнату, вполне приличную одежду, пусть и того же тоскливого серого цвета и почти похожий на нормальные волосы парик, но во всем остальном ее жизнь потерпела полный крах. Натаниэль Эллендер не забывал хвалить ее за хорошую работу, но при этом смотрел так, словно она была пустым местом. Временами Пат казалось, что на мебель в своем кабинете хозяин смотрит и то с большим интересом, и в такие минуты она вспоминала свое официальное наименование и чувствовала, как в носу начинает пощипывать.
   Последнее время Пат то и дело спрашивала себя, зачем Эллендер ее купил, если не замечал красоты, той самой красоты, что была очевидна даже ребенку? С отчаянием и обидой девушка поняла, что ее купили лишь потому, что хозяину потребовался секретарь. И причина отсутствия секретаря также вгоняла Пат в тоску и отчаяние.
   Хотя хозяин и не замечал Пат, хозяйка прекрасно ее видела, и к удивлению девушки ревновала как последняя идиотка. Эта ревность, а также россказни питомцев, лучше всего объяснили Пат, почему ее предшественнице потребовалась замена. Ревность хозяйки -- вот что стало причиной ее покупки, а также покупки предшественницы, и предшественниц предшественницы.
   Пат не могла понять, почему хозяин с таким терпением выполнял капризы дуры-жены. Если бы хозяйка принадлежала к богатой и влиятельной семье, Пат еще могла бы это принять, пусть и не простить, но три месяца жизни под опекой Эллендера убедили ее, что жена хозяина ничего из себя не представляет, и никакой деловой клан за ее спиной не стоит. Догадаться, в чем причина фантастического терпения хозяина, девушка не могла, а поверить в любовь -- не желала. Единственное, что поняла Пат в этой ситуации, так это то, что где-нибудь через год-полтора она получит свободу, и теперь заранее ждала этот день с трепетом и страхом.
   Хотя Пат уже знала, что не окажется на улице, лишившись крыши над головой, работы и всяких средств к существованию, мысль, что ей придется жить в глуши, работая в одном из дальних филиалов фирмы Эллендера, была невыносима. Ее предшественница стала офис-менеджером на Богом забытом островке в пяти днях пути от столицы. И это после роскошного особняка и того, как от ее усилий зависел успех одной из крупнейших фирм Свободного мира. Представлять же, куда Эллендер ушлет ее саму, девушка и вовсе не хотела.
   С каждым днем все больше впадая в уныние, Пат чуть ли не каждую ночь орошала подушку слезами. Она проклинала бесчувственного чурбана-хозяина, ревнивую дуру-хозяйку, идиотов на аукционе, которые не смогли перебить цену Эллендера и болванов из Службы адаптации, которые не оценили ее внешность, дав ей квалификацию "офисной мебели". А еще Пат жалела, что ее вместе с Робертом не подарили Рейбернам, которые, как она слышала, умели ценить красоту. Последние две недели Пат все чаще вспоминала бывшего жениха и предавалась несбыточным мечтам. Если бы Роберт находился рядом, Пат простила бы ему обманутые надежды, фантастическое невезение и даже позорно низкий статус. К сожалению, мечты оставались мечтами, и когда Пат убеждалась в этом, жизнь казалась ей еще мрачнее, чем была на самом деле.
   Эллендер неизменно был собран и деловит, и все трюки Пат, оказывавшие безотказное действие на Роберта и двух его предшественников, разбивались о невозмутимость хозяина. Патриция так привыкла к броне Эллендера, что даже растерялась, увидев хозяина в расстроенных чувствах. Вернувшись к себе после заседания какой-то комиссии, Эллендер в прострации рухнул в кресло, сгорбился и спрятал лицо в ладонях. Ошеломленная странным зрелищем, Пат застыла перед креслом опекуна, не способная ни думать, ни действовать. Лишь приказ Эллендера связать его со Службой психологической поддержки вернул Пат способность соображать. За последние три месяца девушка немало узнала об окружающем мире и сейчас с ликованием поняла, что у нее появился шанс.
   -- Шеф, вам не нужна Служба психологической поддержки, я готова сама все для вас сделать... Я так благодарна вам за опеку... я так вас люблю... служить вам -- счастье... -- почти скороговоркой говорила Пат, грациозно опускаясь перед хозяином на колени и глядя на него с обожанием.
   Свободный Эллендер поднял голову и посмотрел прямо в глаза Пат. Девушка поняла, что хозяин впервые ее увидел, но почему-то это не принесло ожидаемой радости. В глазах Эллендера не было ничего, кроме холодного недоумения.
   -- Бэль, дитя мое, -- мягко произнес опекун, и погладил Пат по щеке, -- я ценю твои старания, но каждый должен заниматься своим делом. Ты прекрасный секретарь и хорошо выполняешь свои обязанности, но у тебя нет таланта и квалификации, необходимой для агента Службы. Если бы у тебя были хоть какие-то способности в этой области, ты бы прошла необходимое обучение, но, как видишь, подобных способностей у тебя нет, и тебе дали другую специальность. Ну-ну, Бэль, ты хорошая девочка, очень старательная, но не пытайся браться за то, что не умеешь -- это безответственно.
   Никогда еще Пат не чувствовала себя такой униженной и несчастной...
   Когда через полчаса перед особняком Эллендеров остановился автомобиль Службы психологической поддержки, и из него выбралась элегантная девушка, Пат вновь почувствовала необходимость вытереть слезы. Роскошная стерва, приехавшая к хозяину, сама сидела за рулем, ее никто не сопровождал, у нее были собственные, пусть и короткие светлые волосы, и даже ошейник выглядел неимоверно дорогим и элегантным украшением. Шикарная дрянь рассеянно скользнула по ней взглядом, и Пат почувствовала себя Золушкой до встречи с феей-крестной.
   -- Доктор Джен Сазерленд, -- представилась девица, -- где твой опекун, милочка?
   Пат героически подавила всхлип.
   -- Следуйте за мной, доктор, -- почтительно произнесла она, направляясь к кабинету.
   Когда еще через десять минут Пат внесла в кабинет поднос с двумя чашками чая, Эллендер даже не заметил ее появления, что-то горячо повествуя роскошной стерве, а стерва сидела напротив него и на попытку Пат задержаться в кабинете несколько дольше необходимого, так выразительно махнула рукой, что девушку вынесло прочь. Оказавшись за дверью Пат, наконец, расплакалась. "Уродина, дура, дрянь!" -- только и могла твердить она, прекрасно понимая, что все эти слова не значат ровным счетом ничего. Хотя черты лица доктора Сазерленд были далеки от совершенства и не могли сравниться с идеальным личиком Пат, для Эллендера это не имело ни малейшего значения. Пат не могла забыть, с каким вдохновением роскошная штучка слушала жалобы ее опекуна, как она двигалась, смотрела и говорила. В облике доктора Сазерленд было нечто такое, что для любого мужчины значило больше безупречных черт лица, и осознание этого заставляло Пат в бессилии стучать кулаками по подушке и проливать слезы.
   Через два часа, когда стерва, наконец, покинула свободного Эллендера, Пат выглянула на лестницу, чтобы посмотреть, как она садится в автомобиль. Доктор Сазерленд спустилась со ступенек роскошного подъезда, непринужденно выбросила в урну чулки, небрежно бросила туфли на шпильке на заднее сиденье автомобиля и с той же непринужденностью влезла в мокасины.
   -- Да-да, -- произнесла она, чуть склонив голову, -- конечно, все в порядке. Возвращаюсь... И, кстати, пусть мне приготовят ванну...
   "Еще и коммуникатор!" -- с завистью подумала Пат, наблюдая, как роскошная дрянь садится за руль. -- "Ванна, автомобиль, великолепный ошейник... Ну, почему все так несправедливо?!"
   Только через два дня, когда Пат просматривала деловые новости, чтобы подготовить для хозяина доклад, она поняла причину угнетенного состояния опекуна. Его друзья Рейберны были признаны несостоятельными должниками, а их имущество должно было пойти с торгов. Особняк с парком, шесть ценных коллекций -- картины, скульптуры, драгоценности, музыкальные инструменты, эксклюзивная одежда, уникальные, ручной работы письменные принадлежности, -- а также питомцы.
   "Питомцы..." -- рассеянно повторила Пат.
   Не веря себе, девушка еще раз просмотрела сообщение Службы экономического развития, а потом ощутила уже подзабытое чувство восторга. Питомцев Рейбернов выставили на торги -- Роберта выставили на торги! Это было прекрасно, это было восхитительно и почти волшебно! Что мешало Эллендеру купить Роберта еще раз?! Да ничего, надо было только правильно подготовить для хозяина материал.
   Пат представила свой доклад, покупку Роберта, увидела, как изменится ее жизнь, и счастливо улыбнулась. Может быть, хозяин даже даст ей Роберта в пару... а хозяйка, наконец-то, перестанет ревновать... И тогда ее не сошлют на какой-нибудь дальний остров, а оставят в этом доме -- в центре деловой державы Эллендера...
   На доклад Пат явилась прекрасно подготовленной, Эллендер, как всегда, был собран и деловит. Казалось, от его недавнего отчаяния не осталось и следа, так что Пат он выслушал внимательно, удостоил похвал за проделанную работу и поручил проверить некоторые детали. Все шло прекрасно, и Пат, наконец, решилась:
   -- Кроме того, шеф, через пятнадцать дней состоится распродажа имущества свободных Рейбернов. Шесть прекрасных коллекций -- особенно выделяются коллекции драгоценностей и картин, -- особняк, парк и питомцы, в том числе ценные и редкие экземпляры. Прикажете, отправить заявку на участие в аукционе?
   Эллендер посмотрел прямо на Пат -- второй раз за три месяца, -- и девушка с трудом удержалась, чтобы не поежиться.
   -- Бэль, -- тон хозяина был ледяным, -- в нашем обществе существует такая вещь, как этика. В качестве твоего опекуна, я хочу, чтобы ты усвоила ее требования. Свободные Рейберны мои друзья. Для меня неэтично участвовать в распродаже их имущества.
   -- Именно об этом я и думала, шеф, -- ничуть не смутившись, затараторила Пат. -- Поскольку распродажа имущества редко осуществляется по реальным ценам, своим участие в торгах вы сможете поддержать свободных Рейбернов и задать тон аукциону.
   Взгляд Эллендера смягчился, и он вновь оглядел девушку, словно впервые видел.
   -- В твоих словах что-то есть, -- задумчиво произнес он. -- Ты подготовила списки представленного на аукцион имущества?
   -- Да, шеф, взгляните. В этих списках опись коллекций и питомцев. Крайне интересны лоты с шестнадцатого по двадцать седьмой, а также седьмой и девятый... Кроме того...
   Эллендер жестом заставил Пат замолчать и углубился в бумаги.
   -- Да, пожалуй, ты права, -- сообщил Эллендер через четверть часа. -- Я приму участие в аукционе. Рейбернов надо поддержать, к тому же у них действительно прекрасные коллекции. Но вот питомцы... -- свободный недовольно поморщился. -- Не думаю, что они заслуживают внимания. Мои друзья прекрасные люди, но, к сожалению, ничего не смыслят в воспитании. Если я куплю кого-нибудь из их питомцев, придется тратить время и средства на приведение бездельников в чувство, заново учить порядку, а это вряд ли рационально. Что ж, Бэль, пошли заявку на коллекционные торги -- я лично приму в них участие. И вызови управляющего. Да, кстати, ты получила отчеты южных филиалов?
   Пат бодро отчиталась по отчетам, пожаловалась на недостаточную информацию, поступившую от двух самых дальних отделений фирмы, и обреченно подумала, что ее план провалился. Конечно, можно было рассказать о Роберте, заплакать и попросить свободного Эллендера о милости... Все это было возможно, но Пат не была уверена, как опекун воспримет такую просьбу.
   Пат промолчала...
  

***

    
   Смотрины шли третий день, и Роберт с удивлением обнаружил, что ему больше не кажется, будто он в любой момент может грохнуться в обморок. Острота впечатлений первого аукциона давно прошла, и Роберт отрешенно думал, что человек способен привыкнуть ко всему. Покупателей было мало, и все-таки время от времени молодому человеку приходилось поворачиваться, приседать, прыгать и отжиматься, а также открывать рот, чтобы свободные могли осмотреть его зубы. Роберт бездумно выполнял приказы и даже успевал рассмотреть покупателей, гадая, кто из них станет его хозяином. А еще Роберт понял, что питомцу на смотринах разрешается сидеть. Главное было быстро вскочить при приближении покупателя и поклониться.
   Только Мойра, поставленная на помост почти напротив молодого человека, вызывала беспокойство и жалость Роберта. Лишившись нарядных платьев, украшений, а главное -- длинных роскошных волос, девушка казалась несчастным птенчиком, вывалившимся из гнезда. Роберт вспомнил, что это был первый аукцион Мойры и в очередной раз пожалел девушку. Накануне смотрин Мойра в какой-то лихорадке рассказывала Роберту, как любил ее опекун и что он никогда бы не продал ее чужим людям. А заявки были, -- почти с гордостью уверяла Мойра, -- еще на последнем году обучения в большом питомнике Кэмбриджа -- от трех оркестров, двух театров и музыкальной вещательной корпорации свободного мира. Но хозяин отказался ее продавать, потому что заботился о ней. Он был очень добрый, -- добавила Мойра и всхлипнула. "Скажи, Бобби, -- то и дело спрашивала она, -- нас ведь купят в семью и будут любить, правда?"
   Каждый раз, слыша эти вопросы и видя умоляющие глаза Мойры, Роберт вздыхал и не знал, что сказать и чем утешить девушку. Насколько он мог судить, для Мойры было бы лучше, если бы Рейберн все же продал ее в эти оркестры или театры. Во всяком случае, сейчас она не была бы выставлена на продажу и ее не ощупывали бы покупатели. Утешать Мойру было нечем, говорить, что рабы не выбирают хозяев -- слишком жестоко, так что Роберт мог лишь лгать, что рано или поздно, но все будет хорошо.
   И вот теперь они третий день были выставлены на всеобщее обозрение, и по разговорам редких покупателей Роберт догадался, почему эти смотрины были такими длинными. Судя по всему, репутация рабов Рейберна была такова, что в столице нашлось не слишком много желающих их приобрести. Роберт даже спрашивал себя, не поможет ли ему эта ситуация, но вспомнив о Службе адаптации, мысленно произнес страстную молитву, чтобы его купил хоть кто-нибудь.
   Редкие покупатели лениво ощупывали его и шли дальше, переходя от питомца к питомцу, Роберт вновь задумался и пришел в себя только от легкого удара трости.
   Перед молодым человеком стоял энергичный загорелый мужчина лет сорока трех или сорока пяти, в щегольском светлом костюме и с элегантной тростью в руке. Он с интересом осмотрел Роберта, затем тростью повернул его голову сначала в одну сторону, потом в другую, хмыкнул.
   -- Отвечай, парень, это ты написал "Восходы" и "Закаты"? -- требовательно поинтересовался покупатель.
   -- Да, свободный, -- почтительно ответил Роберт и склонил голову.
   -- Смотри на меня, -- приказал мужчина. -- И запомни, от твоей честности и искренности зависит твоя судьба. Тебе случалось писать декорации для театра?
   -- Да, свободный, -- не задумываясь, ответил Роберт, решив, что участие в оформлении студенческого спектакля вполне подпадает под определение "декорации".
   -- Конечно, ты "мебель", -- в задумчивости проговорил свободный, -- но в твоих картинах что-то есть... Так вот, я директор оперного театра, и если я куплю тебя в театр как художника, ты будешь стараться?
   Глаза Роберта расширились.
   -- Да, свободный, -- почти в восторге ответил он, -- я буду очень стараться, вы не пожалеете.
   -- Ну что ж, -- кивнул директор, -- рад это слышать. Значит, завтра я тебя куплю. И запомни: я терпеть не могу разгильдяев и бездельников, но тех, кто умеет трудиться, я всегда готов вознаградить.
   Роберт опять склонился перед свободным, боясь спугнуть неожиданную удачу. Быть купленным в театр было счастьем, и Роберт готов был прочитать хоть с десяток молитв, чтобы назавтра все так и произошло. "Боже Милосердый, пусть этот человек меня купит!" -- молился Роберт, даже не покраснев от того, что думает о возможном покупателе, а не о свободе. Не подавать трусы очередному пьяному идиоту, не завязывать ему шнурки, быть художником, а не "мебелью" было больше, чем счастье. Роберт даже напомнил себе, что радоваться пока рано, что день аукциона еще не наступил, и почти сразу же убедился в этой истине.
   -- Вот об этом питомце, сенатор, я вам и говорил.
   Доктор Джесс Черч стоял перед постаментом и указывал на него немолодому седовласому свободному. Чем-то этот человек напоминал почтенных судей из старых черно-белых фильмов, и хотя в тех фильмах судьи были самыми достойными и благородными людьми, радость Роберта начала увядать.
   -- Вы знаете, сенатор, я редко хвалю питомцев, но Бобби заслужил похвалу. Трудолюбив, дисциплинирован, ответственен. Не обманывайтесь его статусом, я уверен, со временем он его перерастет. Просто, у мальчика был небольшой нервный срыв, и он неудачно прошел квалификационные тесты. Но ничего, он взял себя в руки и начал заниматься. Если бы не глупость Рейбернов, две недели назад он прошел бы ретест -- я как раз подал на него документы. Ну что ж, надеюсь, ему еще удастся это сделать.
   -- Полагаете, Черч, у него есть перспектива? -- поинтересовался сенатор. Его голос был так же приятен, как и внешность, но Роберта все больше охватывала тревога.
   -- Бесспорно, сенатор, -- уверенно сообщил доктор. -- Не удивлюсь, если ему удастся стать не только дворецким, но даже и управляющим. У парня неплохая голова и великолепное чувство ответственности. Уж если его не смогли испортить Рейберны, это что-то да значит. И поверьте, они приложили к этому все усилия. Ну, вы понимаете -- таскать питомцев по клубам, предлагать им выпивку, наряды и прочую хренотень. Но, к счастью, парень прошел все это с терпением и достоинством.
   Сенатор рассмеялся.
   -- Ей Богу, Джесс, этот мальчик воистину счастливчик. Не могу припомнить, чтобы вы кого-нибудь так хвалили. Хорошо, раз вы его рекомендуете, я куплю этого парнишку. И, конечно, присмотрюсь к нему, обещаю.
   Роберт почувствовал, как на лбу выступила испарина. Ну, что он мог сделать, чтобы Черч раздумал его рекомендовать, а сенатор покупать? Роберт перебрал в уме несколько возможностей и отверг их все. Любая выходка привела бы его прямиком в Службу адаптации, а повторная дрессура и общение с "тренажерами" не входили в планы Роберта. Оставалось только надеяться, что у театра денег окажется больше, чем у сенатора, и молиться.
   Утро второго аукциона Роберта ничем не отличалось от утра первого. Только на этот раз Роберт полностью отдавал себе отчет в том, что происходит. Молодой человек даже удивился, как можно было не заметить стольких людей, событий и подробностей. Несчастная Мойра дрожала всем телом, и он мысленно пожелал ей, чтобы этот аукцион стал для нее первым и последним.
   -- Лот номер восемь... Пошла! -- служитель шлепнул Мойру по ягодицам, и девушка поднялась на помост.
   Со своего места Роберту было не видно, что происходит в зале, и он стал прислушиваться к голосу аукциониста и тихим переговорам служителей.
   -- Ну, я же говорил -- государство... Пари было бы мое...
   -- А какой дурак станет заключать на это пари?
   -- Пари -- театр или симфонический оркестр?
   -- Театр!
   -- Оркестр!
   -- Два к одному!
   -- Принято!
   -- Ну, я был прав?
   -- Еще нет... Черт! -- раздосадованный голос потонул в злорадном смехе.
   -- Плати две сотни, я же говорил -- театр!
   Бледная Мойра сошла с помоста и почти упала на грудь Роберта.
   -- Кто? -- жалобно пролепетала она, и Роберт понял, что так же, как это случилось и с ним в первый аукцион, девушка даже не поняла, кто ее купил.
   -- Театр, -- прошептал он и Мойра расплакалась.
   -- Лот номер девять... Это еще что?! А ну, пошел!
   Служитель почти вырвал Мойру из его объятий, от души наградил обоих шлепками, и толкнул Роберта к лестнице. Молодой человек кивнул Мойре и поднялся на помост.
   -- А теперь звезда нашего аукциона! -- провозгласил аукционист. -- Если вы хотите найти образцового питомца, то лот номер девять именно таков!..
   Роберт посмотрел в зал и застыл перед открывшейся картиной. Директор театра, сенатор, которого привел Черч, множество других покупателей являли собой пеструю и необычную картину. Молодой человек поразился разнообразию увиденных типажей, выразительности поз, жестов и мимики собравшихся. В Роберте проснулся художник. Молодой человек даже забыл, зачем явились сюда все эти люди, забыл, что присутствует на аукционе, и о том, что товаром на этом аукционе является он сам. Больше всего на свете Роберту хотелось раздобыть где-нибудь блокнот и карандаш. Он даже оглянулся в поисках этих вещей и только тогда вспомнил, где находится.
   -- Ну что вы, свободные, пять с половиной тысяч -- это слишком мало за такого феникса, -- под смех собравшихся заявил аукционист. -- Да один экстерьер нашего мальчика стоит оценить на тысячу больше.
   Зал взорвался хохотом, и даже сенатор снисходительно улыбнулся. Роберт видел, как он приподнял карточку, и как директор театра поднял свою. И опять карточка сенатора поползла вверх, так что аукционная борьба сосредоточилась на двух соперниках. А потом директор с досадой отвернулся, заставив сенатора расцвести победной улыбкой. С потрясением Роберт понял, что его купили за семь с половиной тысяч -- купил сенатор, не театр.
   Роберт сошел с помоста и сразу же попал в руки служителей. Его осматривали, мыли, до невозможности долго программировали ошейник и готовили к отправке новому хозяину. Роберт терпеливо сносил все эти манипуляции и думал, что им с Мойрой одинаково не повезло. Мойра мечтала попасть в семью, а попала в театр. Он хотел попасть в театр, а попал к идеальному опекуну.
   Сам того не зная, доктор Джесс Черч сыграл с ним злую шутку.
  

Глава 11

 

   Когда доктор Черч называл особняк сенатора Данкана "хорошим домом", он в очередной раз- поскупился на похвалу. Во владениях нового хозяина Роберта царил столь идеальный порядок, что всякие мысли о побеге оттуда стоило отбросить, как абсолютно нереалистичные и бредовые.
   Сразу по доставке к новому хозяину Роберт получил одежду, комнату и лишился собственного имени. Как с улыбкой сообщил сенатор Данкан, похвалы доктора Черча были настолько редким явлением, что, удостоенный подобного внимания питомец, бесспорно, являлся счастливчиком. Таким образом, Роберт должен был отзываться на кличку Лаки и благодарить доктора Черча за проявленную заботу и внимание.
   С первого дня пребывания в доме нового хозяина Роберт понял, что его жизнь изменилась резко и бесповоротно. Его комната в особняке Данкана была по-спартански скромной, но после тюфяка и угла в гардеробной Рейбернов казалась почти дворцом. Одежда и обувь, как и прежде, были лишены всяких застежек и шнурков, но почему-то не выглядели ни жалким одеянием кули, ни пижамой санитара, а больше смахивали на униформу. Объедки с хозяйского стола в качестве трапез также можно было забыть как страшный сон, и Роберт с удивлением узнал, что может выбирать обед из трех предложенных вариантов, а через десять дней жизни у сенатора получил право выбирать еще и ужин. Да и работы у Роберта стало много меньше, чем в доме Рейбернов -- слава Богу, одевать-раздевать и мыть хозяина не входило в обязанности молодого человека -- зато ненавистные утюги и щетки никуда от него не делись, так как сенатор поручил ему заботу о гардеробе.
   Сенатор Данкан тоже ничем не напоминал Рейбернов, и дело было не только в том, что сенатор был много старше. Новый хозяин Роберта не пил и не курил, не имел привычки валяться до полудня в постели, никогда не развлекался пустой болтовней и вообще много работал. К рабам сенатор был добр, ласков и снисходителен, как мог быть снисходителен и ласков любящий дедушка. И по примеру любого доброго дедушки рабов Данкан полагал милыми, но неразумными детьми, которые не могли обойтись без его попечения и должного вразумления. Правда, как выяснил Роберт, в доме сенатора никогда никого не пороли, полагая этот метод воспитания жестоким и даже варварским, а розги и ремень здесь заменял разрядник, применяемый, впрочем, довольно редко. Рабы Данкана были трудолюбивы, покладисты, жизнерадостны и набожны, они дружно обожали хозяина, а к новичку отнеслись с неподдельной заботой и вниманием, так что уже к концу второго дня пребывания в новом доме у Роберта сложилось стойкое убеждение, будто он попал в какую-то закрытую протестантскую общину.
   Даже управляющий, призванный держать всех рабов в кулаке, ни слова не сказал Роберту о возможных наказаниях, зато произнес прочувственную речь о том, что любой труд почетен, и "домашняя мебель" точно также может заслужить любовь и уважением опекуна, как и более квалифицированные питомцы. От этих рассуждений Роберту хотелось бежать, куда глаза глядят, но идеальный порядок в доме сенатора превращал планы Роберта в бесплодные мечты. Большинство дверей особняка не открывались перед ним, ошейник исправно отслеживал все перемещения, а собратья-питомцы с готовностью указывали путь к "потерянной" гардеробной.
   Роберт трудился, почтительно склонял голову перед хозяином, терпеливо выслушивал добрые советы других рабов и искал хоть какую-то лазейку в этом царстве порядка. Через две недели подобной жизни часть дверей особняка все же начала открываться при его приближении, но подобраться к входной двери он так и не смог. Зато обширный парк оказался в его полном распоряжении и если бы не окружавшая парк стена, Роберт мог бы обманывать себя, будто находится почти на свободе.
   К удивлению Роберта все питомцы, в том числе и "домашняя мебель", должны были регистрироваться в сети, чтобы постоянно совершенствоваться в ремесле. К величайшему разочарованию Роберта, вообразившему, будто он нашел долгожданную лазейку, доступ к ресурсам свободного мира был ограничен его низким статусом. Форумы "домашней мебели", на которых питомцы делились секретами мастерства, советовались, как лучше услужить опекунам или делать им подарки... Учебные сайты, повествующие об особенностях того или иного утюга, щетки или моющего средства... Бесчисленные конкурсы питомцев... Полезные объявления, тесты, гороскопы и блоги.... У Роберта не хватило бы жизни, чтобы посетить все подобные ресурсы, однако действительно нужное оставалось ему недоступно, как находящееся вне пределов компетенции Роберта. На запрос "живопись" молодой человек вышел на сайт, обучавший питомцев, как правильно ухаживать за живописным имуществом опекунов, а так же как изготовить для хозяев самодельные Рождественские открытки. Последняя инструкция отбила у Роберта всякое желание лезть в сеть, однако обязанностей учиться для питомцев никто не отменял, так что не реже трех раз в неделю молодой человек отправлялся в учебный класс, чтобы посетить один из рекомендованных ему форумов "домашней мебели" и узнать что-нибудь новое по специальности.
   Дежурный по классу неизменно хвалил Роберта, сенатор Данкан называл "хорошим парнишкой", а Роберт радовался, что хотя бы от пения в хоре освобожден. Странное дело, но сенатор думал не только о работе и учебе рабов, но и об их досуге. Сплетничать, смотреть идиотские сериалы о питомцах или втихую пить в доме Данкана было непринято, зато здешние питомцы с удовольствием пели хором.
   В первый же день после покупки управляющий отвел Роберта к регенту хора, и тот оставил молодого человека в покое только тогда, когда убедился в полном отсутствии у него слуха. Вообще-то со слухом у Роберта было не так уж и плохо, и если бы регент догадался подвести молодого человека к роялю и проверить его слух там, он убедился бы, что Лаки способен безошибочно наиграть на инструменте любую мелодию. Проблема Роберта заключалась в том, что его внутренний и внешний слух не способны были договориться друг с другом, так что напеть ту же мелодию, что он мог наиграть, Роберт был не в состоянии. Таким образом, от пения гимнов и молитв Роберт был освобожден и еще две недели вынужден был выслушивать сочувственные охи питомцев, расстроенных, что новичок не может принять участия в общей радости. Зато когда управляющий выяснил, что Роберт умеет держать в руках кисти, ему было предписано разрисовывать задники для хора -- по большей части лилиями и розами. От вида этих сахарных цветов Роберта начинало подташнивать, а питомцы счастливо улыбались и радовались, что Лаки все же смог вписаться в их дружную семью. Если бы Роберт был волком, он непременно завыл бы на луну, но, будучи человеком, оказался лишен и этой радости...
   А потом к сенатору явился директор оперного театра, и это стало событием не только для Роберта, но и для всех прочих питомцев.
   Директор не просил сенатора продать Роберта в театр, но хотел одолжить его хотя бы на десять дней, чтобы молодой человек мог подготовить декорации к обновленному спектаклю. Сенатор Данкан возмущался требованиям директора, говорил, что не может так поступить с "бедным мальчиком", уверял, будто "Лаки и так немало натерпелся от безответственности прежнего опекуна и теперь проходит период адаптации в новой семье", а директор напирал на ответственность перед обществом, необходимость приносить жертвы и благо Свободного мира.
   Проспорив без малого два часа, сенатор и директор заключили договор. Сенатор согласился одолжить Роберта на неделю, а директор обещал окружить "бедного мальчика" заботой и не спускать с него глаз. Когда сенатор позвал Роберта, чтобы сообщить о неожиданной поездке и поручении, молодому человеку с трудом удалось скрыть восторг. Шанс выбраться за пределы хозяйского особняка, можно было счесть редким везением. Даже если бы Роберт не смог воспользоваться ситуацией и немедленно бежать, информация о столице ему бы не повредила. По обычаю поклонившись хозяину и пообещав как можно лучше выполнить поручение, Роберт последовал за директором, усиленно наблюдая и размышляя.
   К сожалению, разглядеть столицу Свободного мира из кресла питомца в машине директора Роберту не удалось, зато молодой человек задумался о странном поведении хозяйских дверей. Перед гостем они открывались без всякой заминки, без запросов, ключей и опознавательных знаков. Где-то на задворках сознания Роберта смутно маячила отгадка, но пока он не мог ухватить ее за хвост. Оставалось продолжать наблюдения и делать выводы, а также проверить возможную отгадку опытным путем.
   Подсобные помещения театра ничем не отличались от особняка сенатора -- двери здесь так же не желали открываться, и Роберт не мог порадовать себя даже прогулкой по парку. Зато директор и режиссер театра завалили его роскошными альбомами с видами природы, вручили оперное либретто и принялись излагать свои пожелания. Декорации должны были последовательно вызывать у зрителей мечтательность, тревогу, страх, ужас и, наконец, восторг. Как убедился Роберт, готовящийся спектакль был типичным образцом большой оперы -- с абсурдным либретто, грандиозными хорами, торжественными ариями и роскошными балетными сценами. Создать за семь дней декорации к подобному спектаклю было невозможно, так что от Роберта требовалось разработать как можно больше эскизов, решить цветовое и световое оформление сцены, а потом задать работу малярам.
   Работать Роберту приходилось с утра до ночи, и даже еду ему приносили в студию, чтобы не слишком отвлекать от трудов. Если не считать вылазок на сцену, к механизмам под сценой и осветительным системам, молодой человек почти не видел служителей театра и потому вдоволь наслаждался свободой под замком. Никаких людей в ошейниках, никаких щеток, гладильных досок и утюгов, только огромные картоны, игра с цветом и тенью, изломы стволов, ветвей, океанского берега и скал...
   Каждый вечер, демонстрируя работу директору, режиссеру и дирижеру, Роберт все острее ощущал неизбежность скорого возвращения к хозяину, и это чувство ускользающей по капле жизни придавало все больше силы его работам. "Вам нужна тревога, страх и ужас?" -- мысленно вопрошал молодой человек, и под его руками картон оживал, заставляя неподготовленного наблюдателя вздрагивать. К счастью для спектакля, оформлением первого и последнего акта оперы Роберт занялся раньше всего, так что воплощенные на картоне мечты и восторги художника были выражены столь полно, что вполне могли заставить зрителей прослезиться от переполнявших душу чувств.
   Утром, едва продрав глаза, Роберт несся в студию, чтобы возобновить свой труд. В работе он забывал о необходимости изучать людей и обстановку, забывал о своих планах и даже о том, кем был в этом мире. Его ждали картоны, краски и кисти, и Роберт не желал терять ни одного мига наслаждения. И все-таки на пятый день работ молодому человеку пришлось вспомнить обо всем, потому что в коридоре перед студией кто-то взвизгнул и бросился ему на шею.
   -- Бобби! Ты?!
   -- Мойра! -- Роберт сам удивился той радости, с которой встретил девушку. Сейчас Мойра казалась ему чуть ли не самым дорогим человеком. В порыве восторга он поднял девушку в воздух, потом поставил обратно и быстро оглядел.
   Мойра уже не казалась такой несчастной как на аукционе и все же была тише, серьезней и грустней, чем он помнил ее в доме Рейбернов. Простенькое голубое платье и ежик на голове делали Мойру трогательной и беззащитной, но молодой человек порадовался хотя бы тому, что девушку не заставляли брить голову.
   -- Ты как? -- спросил Роберт и сразу же обнял Мойру, заметив, как у нее задрожали губы.
   -- Ничего, -- Мойра сдержала слезы, и это тоже было непривычно. Тихая серьезная Мойра вызывала желание немедленно утешить ее и защитить. Вот только возможностей для защиты кого-либо у Роберта не было, и от осознания этой истины в душе поднималась волна горечи.
   -- Пойдем, -- Мойра потянула Роберта за руку, -- а то еще увидят... -- в устах Мойры эти слова также были удивительны -- прежде Мойру не волновало, видит ее кто-то или нет, но сейчас она воровато оглянулась и почти потащила Роберта по лабиринту коридоров. -- Тут есть подходящее место...
   "Подходящее место" оказалось складом старых декораций и театральной мебели. Мойра плюхнулась на небольшой диванчик и с неожиданной гордостью сообщила:
   -- А мне дали фамилию -- я теперь Мойра Даймонд.
   -- Я рад, -- проговорил Роберт, вспомнив, что с момента покупки в театр девушка стала нумером. -- Тогда почему ты такая... грустная?
   Мойра отвернулась, словно хотела скрыть слезы, потом опустила голову и почти прошептала:
   -- У меня ничего не получается... а они говорят, это все из-за опекуна... что он не давал мне заниматься... Но, Бобби, -- взмолилась Мойра, -- он ведь был хороший, правда? Он нас всех любил! А они хотят подать на него жалобу!..
   -- Подожди-подожди, Мойра, -- Роберт нахмурился, -- он что -- правда не давал тебе заниматься?
   В глазах Мойры промелькнула растерянность.
   -- Он же не со зла... -- принялась объяснять девушка. -- Просто скрипка она... Ты не понимаешь, но упражнения слушать неинтересно... Зато хозяину нравилось, как я играю Моцарта -- четыре скрипичные сонаты. На праздниках я всегда играла, правда-правда, и хозяин меня хвалил... А они говорят, что он меня изуродовал, и за все ответит. Но это несправедливо!..
   Роберт обнял Мойру, испытывая страстное желание кого-то убить, и этот кто-то поразительно смахивал на Рейберна. "Добрый великодушный Рейберн", -- с отвращением думал Роберт. -- "А ведь он и правда изуродовал девочку. Уж лучше бы сразу продал ее в театр..."
   -- Мойра, -- Роберт осторожно приподнял подбородок девушки и заглянул ей в глаза, -- все можно поправить. Нужно только заниматься. Я понимаю, тебе трудно, но ты ведь любишь скрипку, правда?
   -- Люблю, -- всхлипнула Мойра. -- Но они говорят, раньше чем через полгода, меня даже на музыкальные вечера выпускать нельзя. А в оркестр можно будет посадить только года через полтора...
   -- Ты справишься.
   -- Я стараюсь, но... мне обидно... Я всегда была... первой... а что теперь?.. Они говорят: "Детка, не переживай... Детка, все будет хорошо! Детка, мы его накажем". А я не хочу, чтобы хозяина наказывали!
   Мойра, наконец, разрыдалась. Отчаянно, словно ребенок, и Роберт подумал, что искусством скрывать чувства Мойра овладела еще не до конца.
   -- Ну, что ты плачешь, маленькая, -- принялся утешать он. -- Никто ему ничего не сделает, -- "а хорошо бы -- сделали", -- мысленно оговорился Роберт. -- Ну что можно сделать свободному?! -- уже вслух произнес молодой человек. -- И у тебя все будет хорошо -- ты талантливая, ты сможешь...
   -- Мне пару дают, -- сообщила Мойра, перестав, наконец, всхлипывать. -- Чтобы я не чувствовала себя несчастной. Первую скрипку -- вот.
   -- А ты что? -- поинтересовался Роберт, с удивлением ощутив какой-то странный укол в сердце.
   -- А что я? -- с непривычной рассудительностью проговорила Мойра. -- Пару дают не каждому, значит, ко мне хорошо относятся. Мне сказали, если мы друг другу подойдем, они даже постараются получить от нас потомство. Говорят, за это полагаются какие-то бонусы. Хорошо, правда? Только это еще когда будет, -- Мойра вздохнула и вновь опечалилась. -- Сначала нас должны осмотреть генетики, потом надо пройти тесты, а потом еще съездить в госпиталь...
   -- Зачем? -- машинально поинтересовался Роберт.
   -- А как же, -- Мойра положила голову Роберту на плечо. -- Когда меня забрали из питомника, свободные Эллендеры посоветовали хозяину поставить мне какую-то штучку, чтобы у меня не было незапланированного потомства. Если мы друг другу подойдем, эту штучку уберут...
   Роберт почувствовал, как его обдало жаром. Проклятье! Здесь смотрят на рабов, как на породистых животных. А что если... Молодой человек вытер выступившую на лбу испарину.
   -- Бобби, -- Мойра просительно смотрела на Роберта, -- я знаю, у тебя уже нет кризиса, но все равно... Можно я тебе помогу -- как женщина? -- во взгляде девушки было столько мольбы и надежды, что Роберт понял -- отказать Мойре мог только законченный эгоист.
   -- Да, Мойра, я сам хотел тебя об этом просить, -- кивнул Роберт. -- Помоги мне, пожалуйста. Кроме тебя этого никто не сможет сделать...
   Одежда питомцев не предусматривает застежек, так что в какой-то миг Роберт подумал, что оказался в положении питомцев Рейберна, так ошеломивших его в первое утро рабства. Впрочем, Роберт быстро отогнал от себя эту мысль -- не ему, рабу, прошедшему два аукциона, было стесняться, да и Мойра после их близости выглядела почти прежней.
   -- Через два дня меня увезут, -- прошептал он. -- Хозяин отпустил меня всего на семь дней.
   -- Я приду еще -- на прощание, -- пообещала Мойра. -- Можно?
   Мойра сдержала слово, и они опять прятались на складе, принадлежа друг другу среди старых декораций и мебели. А потом время поездки истекло, так что Роберт едва успел попрощаться с Мойрой...
   Сенатор Данкан с удовольствием выслушал похвалы директора театра, в очередной раз назвал Роберта хорошим мальчиком и велел передать на кухню, чтобы к ужину для Лаки приготовили сладкий пирог. Питомцы поздравляли Роберта с успешно выполненным поручением, управляющий сообщил, что Лаки должен будет украсить к Рождеству зал, а молодой человек с тоской вспоминал, как праздновал Рождество с дедом. Встречать Рождество, а затем и Новый год в рабстве казалось особой насмешкой судьбы, однако энтузиазм окружающих заставлял Роберта скрывать неуместную печаль.
   Еще через два дня новое известие повергло обитателей особняка в состояние горячечной радости. Когда питомцы узнали, что на Рождество к сенатору приедет внучка и останется в доме деда как минимум на полгода, среди питомцев воцарился праздник. Роберт то и дело слышал: "Маленькая хозяйка просто прелесть!", "Служить ей -- счастье, ты увидишь, Лаки", "А какая рассудительная, какая заботливая...", "Она ведь наша будущая хозяйка", "А красавица-то, красавица!", "И какая ласковая -- как похвалит, да по щеке погладит, это ж счастье"...
   На все восторги Роберт отвечал терпеливыми кивками, вместе с остальными питомцами плел гирлянды, которые должны были украсить к приезду хозяйской внучки ворота и двери особняка, рисовал на транспаранте надпись "Добро пожаловать!", каждая буква которой была создана из цветов, и спешно гладил для апартаментов "маленькой хозяйки" шторы и постельное белье. Через три дня всеобщих хлопот прибыл багаж сенаторской внучки, и Роберту было поручено разобрать гардероб "маленькой хозяйки". Развешивая платья и раскладывая по полкам вещи, Роберт спрашивал себя, неужели хозяин и управляющий настолько не считают его мужчиной, что позволяют рыться в девичьем белье. Во время дрессуры в Службе адаптации Роберту не было времени думать о таких вещах, но сейчас он не мог не задаться этим вопросом.
   В день приезда хозяйской внучки все питомцы облачились в праздничную одежду, участники хора заняли свои места на ступеньках парадного подъезда, чтобы пением гимнов приветствовать юную госпожу, а Роберт, вместе с еще несколькими счастливчиками, не способными петь, получил в руки зеленые ветви, чтобы приветствовать молодую хозяйку, размахивая ветками над головой. На какое-то время во дворе воцарилась тишина, и Роберту показалось, будто в ожидании хозяйской внучки питомцы забывают дышать. А потом тишину разорвал приближающийся гул мотора, ворота распахнулись, и во двор въехал лимузин. Хор грянул благодарственный гимн, над головами питомцев затрепетали зеленые ветви, так что слегка замешкавшийся Роберт, получил ощутимый тычок в бок:
   -- Лаки, гляди, вот она -- наша хозяйка! -- радостно сообщил обладатель острого локтя. -- Чудо, правда?
   Роберт посмотрел на машину и увидел двух девушек -- хозяйку и ее служанку. Хотя их платья были почти одинаковы, спутать, кто из двух девушек был госпожой, а кто "мебелью", было невозможно. Внучке сенатора было лет пятнадцать, и весь ее облик напоминал кукольных героинь фильмов далеких пятидесятых годов. Пышные локоны, огромные банты, приталенное платье с широкой юбкой, жемчуг на шее и туфли на каблуках вызывали в памяти наивные комедии, в которых все всегда хорошо заканчивается, а самая серьезная неприятность заключается в трудном выборе бального платья.
   Девочка приветливо улыбнулась питомцам, помахала рукой, а потом бросилась в объятия деда.
   -- Ты только посмотри, как они любят друг друга, -- умилился сосед Роберта и вытер слезы.
   Роберт рассеянно взглянул на хозяев и перевел взгляд на служанку. Девушка была старше госпожи, но ей вряд ли исполнилось двадцать лет. Почти в таком же платье, как госпожа, но не с такой широкой юбкой, она казалась коренастее и проще хозяйки, хотя в другом наряде могла бы выглядеть симпатичней. У девушки были собственные, слегка подвитые волосы, пусть и совсем короткие, туфли без каблуков, а на шее красовался не жемчуг, а ошейник. Служанка скромно стояла на ступеньке, ожидая, пока хозяева наговорятся и вспомнят о ней, и чем-то напоминала Мойру.
   Молодой человек прищурился, стараясь разобрать надпись на ошейнике: "Имя: Пинки. Опекун: Элизабет Данкан". Настроение Роберта испортилось. Он в недоумении взглянул на хозяйскую внучку -- "И эта девочка уже владеет людьми?!" -- обвел взглядом радостных питомцев и сразу же вспомнил о необходимости "держать лицо". Опущенные ветви вновь были подняты над головой, и Роберт принялся размахивать ими, ничем не отличаясь от прочих питомцев...
   Через два часа управляющий приказал Роберту явиться в кабинет сенатора. К удивлению Роберта там находился не только хозяин с внучкой, но и еще два питомца, однако недоумение молодого человека прошло, когда сенатор заговорил:
   -- Так вот, милая, Кен... -- ты помнишь Кена? -- наконец-то, сдал квалификационные тесты и теперь помощник шеф-повара.
   -- Я так рада! -- девочка солнечно улыбнулась и даже захлопала в ладоши. -- Ты молодец, Кен, надеюсь, ты и дальше будешь стараться.
   Сорокалетний Кен почтительно склонился перед девчонкой.
   -- Я не подведу вас, хозяйка, вот увидите, я так вам благодарен...
   -- Это Бони, новый садовник, -- продолжил рассказ сенатор и покровительственно положил руку на плечо юноши. -- Полгода назад я забрал его из питомника. Прекрасный парнишка -- знает толк в цветах...Ты еще посмотришь, какие чудесные клумбы он разбил у фонтана.
   Девочка погладила питомца по щеке.
   -- Молодец, Бони. Будь и дальше хорошим мальчиком...
   -- А это Лаки, -- сенатор остановился перед Робертом. -- Я приобрел его на распродаже. Беднягу надо было спасать -- его прежний опекун не проявил должной ответственности. Да-да, дитя мое, бывает и так -- не все понимают свои обязанности, надеюсь, с тобой этого никогда не случится, -- тон сенатора стал наставительным, но при этом ухитрился сохранить ласку любящего дедушки. -- К счастью, мне вовремя рассказали о парнишке и теперь его будущее обеспечено. Лаки "домашняя мебель", но если будет стараться, станет домашним любимцем. Ты не поверишь, милая, но Лаки немного художник и даже успел поработать в театре. Он у нас недавно, но его уже все любят. Замечательный мальчик...
   Роберт стоял перед хозяином, чувствуя, как от этой характеристики пылает лицо. Юная Элизабет поднялась на цыпочки, чтобы погладить его по щеке.
   -- Я рада, что ты хороший мальчик, Лаки. Это тебе, -- молодой человек с потрясением осознал, что ему в руки суют конфеты.
   -- Ну вот, Бетси, теперь ты знаешь все новости, -- с довольным видом подвел итог сенатор. -- А вы, дети мои, идите работать. Да, и скажите всем, что сегодня вечером у нас будет праздничный ужин.
   В гардеробную Роберт вернулся в расстроенных чувствах, испытывая страстное желание швырнуть конфеты в угол. От мысли, что его, взрослого мужчину, называет "хорошим мальчиком" пятнадцатилетняя девчонка, одаривает конфетами, словно он полный недоумок, и гладит по щеке, как могла бы гладить пуделя, хотелось ругаться и выть. Лишь привычная монотонная работа привела Роберта в чувство, и он с удивлением обнаружил, что ненавистный утюг и щетки прекрасно успокаивают расстроенные нервы. Оставалось, как можно реже покидать гардеробную и надеяться, что ему нечасто придется видеть "замечательную Элизабет".
   А через два дня в особняке Данкана началась подготовка к Рождеству.
   Когда управляющий велел Роберту нарисовать большое изображение Марии с младенцем Христом, Роберт не слишком озадачился. Хотя прежде ему не приходилось писать на религиозные сюжеты, и он не слишком любил гуашь, в памяти Роберта было столько картин, что выбор не представлял труда. Однако эскиз, в котором он использовал творчество Рафаэля, управляющим был отвергнут.
   -- Нет-нет, Лаки, это не то, -- разочарованно твердил доктор. -- Это слишком грубо. Постарайся еще...
   Удивленный тем, что кто-то смог обнаружить грубость у Рафаэля, Роберт обратился к творчеству Леонардо, но вновь не получил одобрения.
   -- Ну что ты, Лаки, в этом образе нет изящества... Пойми, Мария и Христос должны быть красивы, а что нарисовал ты?! Обычную женщину с обычным же младенцем. Нет-нет, Лаки, материнство прекрасно и по-своему, эта пара даже хороша, но ты ведь пишешь не обычных людей, понимаешь?
   Ошалев от подобных заявлений, Роберт ощутил неподдельную злость. В памяти всплыли злосчастные конфеты, речь сенатора перед внучкой, так что в порыве ярости и ожесточения Роберт нарисовал эскиз в стиле аниме. Ему уже было все равно, получит ли он за свое издевательство пощечину или удар разрядника -- душа художника пылала и требовала отмщения.
   К потрясению Роберта лицо управляющего просветлело.
   -- Вот видишь, Лаки, это уже ближе. Вот что значат старания! Но здесь нужен объем, малыш, поработай над этим образом еще... С твоими талантами это нетрудно...
   Сраженный словами управляющего, Роберт догадался, что его протест был не понят, а, значит, оказался абсолютно бесполезен. И тогда молодой человек вспомнил салонные картинки Бугеро.
   Когда управляющий увидел четвертую работу Роберта, он назвал молодого человека "вундеркиндом" и украдкой смахнул слезу. Питомцы дружно твердили, что никогда еще Рождественский зал не был украшен так красиво, а Роберт недоуменно смотрел на слащавый образ и чувствовал себя совершеннейшим идиотом.
   К удивлению молодого человека сенатор также пришел в восторг от копии Бугеро. Не стесняясь слез, Данкан порывисто обнял Роберта, расцеловал в обе щеки, назвал "сыночком", а затем вручил медальон с собственным портретом. В один миг авторитет Роберта среди питомцев вознесся на недосягаемую высоту, и молодой человек понял, что отныне имеет право снимать хозяйский подарок только в душевой.
   Когда празднование Рождества и Нового года завершилось, сенатор Данкан вызвал Роберта в кабинет и сообщил, что молодой человек должен переписать свою замечательную картину.
   -- Мальчик мой, как жаль, что ты написал этот образ на простом картоне. Ты должен повторить картину -- сделать ее долговечной и блестящей. Как это называется?...
   -- Масло, -- в полном обалдении прошептал Роберт.
   -- Вот-вот, масло, -- подхватил сенатор. -- Скажи управляющему, что тебе нужно, и для тебя все купят. И еще, передай ему, что на время написания картины я освобождаю тебя от всех работ.
   Роберт представил себя дни, полностью заполненные сахаром и патокой, и почти испугался:
   -- Но я должен...
   -- Ну-ну, малыш, не волнуйся, -- успокаивающе произнес сенатор и похлопал Роберта по щеке. -- Главное сейчас этот замечательный, вдохновенный образ. Нельзя отталкивать дары Господа, ведущего твою руку. Мы поместим картину в церковь. Это прекрасный вклад, и тебе будет, чем благодарить Всевышнего за все, что он для тебя сделал. Иди, мой мальчик, тебе пора рисовать.
   Роберт поклонился и вышел. Впервые за время рабства он подумал, что утюг и щетки все же лучше чем кисти и краски.
  

Глава 12

  
   Рождество Джек встретил по-домашнему мирно и тепло. Сначала старик Дженкинс вручил ему элегантный ошейник последней модели -- с коммуникатором, навигатором и диктофоном -- а потом и ключи от машины. К радости Джека бывший сенатор оказался не таким капризным стариканом, как он некогда вообразил. Патрон понимал шутку, закрывал глаза на его маленькие мужские радости, был блестящим рассказчиком и гениальным педагогом. Джек не переставал удивляться широте познаний сенатора, а беседы с ним доставляли ему немалое удовольствие. Конечно, чтобы быть на высоте, Джеку приходилось немало трудиться и очень много читать, однако непривычные старания неизменно приносили результат. Сенатор никогда не скупился на подарки и похвалы, а бонусы для домашних любимцев в фешенебельных магазинах обеспечивали Джеку независимый доход.
   Старик Дженкинс был не меньше доволен Джеком, чем Джек им. Его домашний любимец называл его патроном, а не хозяином, был остроумен, обладал прекрасной реакцией и предприимчивостью и всегда точно знал, как далеко можно зайти в шутках, чтобы юмор не превращался в фамильярность. Безупречное чувство меры питомца неизменно восхищало сенатора, и он прощал Джеку маленькие мужские проказы. К тому же, признавал сенатор, Джек мог стать неплохим производителем и, следовательно, даже в шалостях неизменно служил ему.
   Наблюдая за Джеком, сенатор признавал, что домашний любимец вполне мог бы распоряжаться самим собой, получить звание "алиена" и даже гражданина. Если бы не молодость питомца, сенатор дал бы ему свободу, но Дженкинс опасался, что, поддавшись естественной для молодого человека любознательности, Джек отправится путешествовать, оставив его один на один со скукой.
   Спешить в таком деле, как свобода, было глупо, и Дженкинс рассудил, что вполне сможет освободить Джека по завещанию. Последние месяцы сенатор чувствовал себя не самым лучшим образом и потому решил, что пять-шесть лет жизни, которые обещали ему врачи, значат не Бог весть что. Точнее, они были сущей чепухой для Джека, но были целой вечностью для него самого. И раз так, то эти пять-шесть лет Джек должен был провести подле него.
   Еще одной причиной, заставившей сенатора втайне от всех переписать завещание, стали размышления старика о том, чем займется Джек после его смерти. Представить, что у молодого человека будет новый хозяин, с которым он точно так же будет шутить, и которого точно так же будет развлекать, было столь же невыносимо, как представить в чужих руках -- пусть и в руках лучшего друга -- свою любимую трубку. Уступать Джека кому-либо -- даже Эллис -- Дженкинс не желал, и потому счел освобождение по завещанию лучшим выходом.
   Пока же сенатор развлекался от души, решив, что воспитание из попаданца достойного гражданина Свободного мира было не менее увлекательным делом, чем превращение наивной девчонки в квалифицированного сенатора. Жизнь Дженкинса удалась, и, осознавая ее скорое окончание, сенатор утешал себя тем, что на том свете ему будет, что вспомнить.
  

***

  
   Водворение копии Бугеро в церковь стало еще одним праздником в доме Данкана. Хор питомцев исполнял один праздничный гимн за другим, пастор сиял, сенатор утирал слезы, а Роберт не мог поднять глаза на это произведение искусства. Никогда еще молодому человеку не приходилось испытывать такой стыд за свой труд. Роберту казалось, будто картина написана не маслом, а сахаром, и всеобщие восторги и похвалы лишь усиливали это отвратительное чувство. Сейчас Роберту было неприятно даже смотреть на кисти, а мысль, что ему могут заказать что-либо еще в том же духе, вызывала тошноту.
   К счастью, когда управляющий сообщил Роберту о новом поручении сенатора, это была не Мария с младенцем и не Святое семейство со всеми их родственниками. Сенатор хотел, чтобы Лаки написал портрет Пинки. Хотя управляющий намекнул, что хозяин желает проверить его способности портретиста, чтобы в случае успеха поручить написать портрет маленькой госпожи, Роберт не насторожился. Обычные портреты обычных девушек не таили в себе подвоха, так что молодой человек привычно подготовился к работе и сообщил, что ждет Пинки.
   "Домашняя мебель" "замечательной Элизабет" примчалась в студию бегом, однако следующее действие девушки повергло Роберта в состояние ступора. По-деловому оглянувшись на мольберт, Пинки стремительно разделась и встала на колени в пол оборота к Роберту.
   В первый миг молодой человек лишился дара речи, во второй потребовал, чтобы Пинки оделась.
   -- Ты понимаешь, что здесь делаешь? -- несколько резче, чем собирался, проговорил Роберт. -- Ты сюда пришла, чтобы я написал твой портрет, а не для аукциона!
   Девушка с недоумением оглянулась на Роберта.
   -- Но так положено... -- пролепетала она.
   -- Что значит, положено, и кем? -- раздраженно поинтересовался молодой человек, чувствуя, что у него кругом идет голова. -- Немедленно одевайся. Писать обнаженными можно только взрослых, да и то, если они сами этого хотят, а ты еще маленькая...
   -- Я не маленькая, -- возразила Пинки и насупилась, -- мне уже три месяца как можно подбирать пару!
   Роберт почувствовал, что краснеет.
   -- Пинки, -- повторил он, стараясь не смотреть на девушку, -- немедленно одевайся и садись в кресло. Иначе я не буду тебя писать, и хозяин будет недоволен...
   -- Но так же неправильно! -- чуть не плача, сообщила Пинки. -- Питомцев не рисуют в кресле -- только опекунов. А меня надо рисовать на коленях у ног хозяйки...
   -- Твоей хозяйки здесь нет! -- отрезал Роберт.
   -- Но будет, -- немедленно возразила девушка. -- И тебя накажут... а я этого не хочу, ты мне нравишься, -- совершенно неожиданно призналась Пинки.
   -- Одевайся и в кресло! -- рявкнул Роберт. -- Хозяин хочет получить твой портрет, и он его получит! Не желаю больше ничего слушать!
   Однако, одевшись и переместившись в кресло, Пинки сразу же превратилась в отвратительную модель. Никогда еще Роберт не сталкивался с такой зажатостью и испугом, а попытки как-то успокоить Пинки ни к чему не привели. Промучившись с девушкой более часа, Роберт сдался.
   -- Хорошо, -- утомленно проговорил он, -- раз иначе ты не можешь, становись, как положено.
   Слова Роберта оказали волшебное воздействие на девушку, она просияла, буквально выскочила из кресла и разделась еще стремительнее, чем в первый раз. Встав на колени, Пинки вытянула вперед руки, словно что-то кому-то подавала, и привычность ее действий подсказала Роберту, что она уже не первый раз позирует в таком виде.
   Молодой человек мрачно смотрел на обнаженную девушку и думал, как быть. Если бы речь шла об обычных штудиях, все было бы проще, но в готовности Пинки обнаженной позировать у ног хозяйки было нечто глубоко неправильное и извращенное.
   Роберт обвел взглядом стены, словно пытался найти на них ответ, и вдруг понял, что должен делать.
   -- Скажи, Пинки, ты умеешь молиться? -- спросил он.
   -- Конечно, -- Пинки вновь обиделась. -- Меня учили в питомнике -- за опекунов и вообще...
   -- Хорошо, -- Роберт кивнул. -- Тогда представь, что здесь стоит распятие и ты на него молишься... И еще... -- молодой человек окинул комнату быстрым взглядом и сдернул с кресла покрывало. -- Сейчас мы все сделаем красиво, вот укутайся...
   -- Но я должна быть раздета, -- робко возразила Пинки.
   -- А ты и так раздета, -- успокоил девушку Роберт. -- Но ведь ты обращаешься к Господу, а зачем Ему смотреть на твое тело? Он и так читает в наших сердцах. Давай, так будет красиво.
   Роберт набросил покрывало на плечи Пинки, аккуратно уложил складки, чтобы они лежали просто, но трогательно, намочил расческу и несколько раз провел по волосам девушки -- сейчас подвитые волосы были ей не нужны. Роберт решил изобразить маленькую стриженную рабыню из первых христиан, беззащитную девочку, обратившуюся к Богу.
   И свет! -- неожиданно понял Роберт. -- Здесь слишком много света...
   Велев Пинки ждать, Роберт бросился вон из комнаты. Наговорив управляющему, что это необходимо для написания портрета, Роберт притащил в импровизированную студию два светильника, после чего плотно закрыл окна и включил свет. Провозившись еще четверть часа в выборе правильного расположения ламп, молодой человек, наконец, поймал настроение и кураж.
   Бедная девочка-рабыня в подземелье, где слабый свет пробивается в крохотные оконца под потолком. Первая христианка накануне гибели...
   Сама того не зная, Пинки была трогательна и бесхитростна, и писать такую модель уже не представляло труда. Молитвенно сложенные руки, грубый ошейник на девичьей шее, простое покрывало, прячущее от нескромных глаз наготу -- все в ней казалось олицетворением чистоты и невинности.
   Роберт старался писать быстро, чтобы как можно точнее запечатлеть это ощущение наивной души перед Господом, а когда Пинки устала, отпустил девочку, распорядившись прийти на следующий день в это же время. Второй сеанс прошел почти так же, как и первый, а третий так же, как второй. После седьмого сеанса Роберт понял, что работа завершена.
   Пинки несмело подошла к портрету и ахнула.
   -- Это я? -- удивленно проговорила она.
   -- А разве не похожа? -- улыбнулся Роберт.
   -- Похожа, -- как зачарованная повторила Пинки, вглядываясь в портрет как в зеркало. На портрете была она, Пинки, но при этом и не она, как будто там -- на портрете -- она стала чем-то большим. Ее лицо, ее руки, но от лица и, особенно, от глаз, казалось, исходил свет. Пинки никогда не думала, что может быть красивой.
   -- Но ведь ты молилась, Пинки, разве не так? -- произнес Роберт. -- А когда человек молится, он всегда становится красивым.
   Студию Роберта Пинки покидала задумчивой и тихой, а через час, когда Роберт почти очистил кисти, туда прибежала "замечательная Элизабет". Прижав руки к груди и даже приоткрыв от любопытства рот, внучка сенатора уставилась на полотно, ахнула "Как красиво!" и бросилась прочь.
   Через несколько минут после бегства Элизабет в студии появились сенатор Данкан и управляющий. Даже не заметив поклона Роберта, сенатор шагнул к полотну и в изумлении остановился.
   -- Что это, Лаки? -- в недоумении проговорил он.
   -- Пинки. За молитвой, -- ответил Роберт, с тревогой ощущая, что все пошло не так.
   -- Но, мальчик мой, так не рисуют молитву, -- в полном недоумении произнес сенатор. -- Если ты хотел нарисовать Пинки за молитвой, ты должен был сказать, чтобы она оделась для церкви, посадить ее на скамеечку и дать ей молитвенник. Ты все перепутал, мой мальчик. Это вообще непонятно что!
   -- Я написал Пинки в виде первых христиан, -- ответил Роберт, уже догадавшись, что ответ не вызовет у сенатора восторга.
   -- Кого -- Пинки?! -- изумился Данкан, глядя на Роберта, как на тяжелобольного. -- Лаки, малыш, Пинки не актриса, чтобы изображать ее в таком виде. Какое отношение она имеет к первым христианам, подумай сам. И где ты мог видеть подобную сцену?! Ах, да, понимаю, в театре... -- сенатор недовольно покачал головой. -- Я был прав, когда не хотел тебя туда отпускать, ты совсем запутался, бедняга. Если бы ты нарисовал виденную тобой актрису, это было бы нормально, но Пинки... Лаки, мальчик мой, это недопустимо!
   -- Прикажете уничтожить полотно? -- подал голос управляющий.
   -- Да, так будет лучше всего, -- согласился Данкан. -- Распорядитесь.
   Роберт побледнел.
   -- Пожалуйста, не надо, -- взмолился молодой человек.
   -- Лаки, ну что ты так волнуешься? -- удивился сенатор. -- Я же не собираюсь тебя наказывать... Ты нарисуешь другой портрет -- лучше.
   Роберт опустился на колени:
   -- Хозяин, сжальтесь... Это очень хорошая картина... Правда...
   Данкан пожал плечами.
   -- Неужели тебе так понравилась Пинки? -- поинтересовался он. -- Ну, хорошо, хорошо, Лаки, я подумаю над этим, -- благосклонно сообщил сенатор и потрепал Роберта по щеке. -- Но все-таки будет лучше, если ты перерисуешь лицо. Уж раз ты видел какую-то актрису, она и должна быть изображена на картине, а вовсе не Пинки, как бы она тебе ни нравилась. А потом, когда ты все переделаешь, мы подарим картину в театр. Она будет неплохо смотреться в их молельной комнате.
   -- И, кстати, Лаки, -- сенатор не спешил уходить, -- я вижу, ты прекрасно умеешь рисовать лица, но совершенно не разбираешься в портретах. Это не страшно, ты мальчик старательный и сможешь научиться. Доктор, распорядитесь, чтобы Лаки дали альбомы с портретами, ему это поможет.
   Когда сенатор, наконец, ушел, а питомцы притащили в комнату Роберта целую гору альбомов, молодой человек с облегчением перевел дух. Страх за картину был так силен, что молодой человек даже не осознал странного вывода сенатора про Пинки. Переписывать лицо на портрете было жалко, но это было лучше полного уничтожения полотна. К тому же Пинки чем-то напоминала Мойру, и Роберт решил, что такая переделка не будет слишком сложной и даже сможет подбодрить девушку.
   Однако первый же альбом, открытый Робертом, вогнал молодого человека в тоску. Роберт терпеть не мог Аполлона Бельведерского, не испытывал ни малейшей симпатии к классицизму в целом и американскому классицизму в частности, но сейчас понял, что есть нечто худшее, нечто -- что он ненавидел всеми фибрами души. Больше всего местное искусство напоминало Роберту немецкую живопись тридцатых-сороковых годов. Та же манерность, слащавость и монументальность, та же фальшь и преклонение перед силой. Роберт устал от вида умудренных государственных мужей с обнаженными рабами у ног, а также от сахарного вида их жен и дочерей с коленопреклоненными раздетыми рабынями. Когда же Роберт понял, какой портрет должен будет написать, ему и вовсе стало тошно. Изображать в таком виде Пинки и даже "замечательную Элизабет" было преступлением перед девочками.
   Роберт, как мог, тянул время, уверял, будто переписывать лицо на редкость долгая работа. Но как бы он не тянул, работа подошла к концу, картина отправилась в театр, а сенатор велел ему написать тот самый портрет, одна мысль о котором вызывала у Роберта чувство омерзения -- "замечательная Элизабет" с обнаженной Пинки у ног.
   Молодой человек сидел перед мольбертом и размышлял, как быть. Писать портрет наподобие всех этих портретов из альбомов, было немыслимо, в другом стиле -- невозможно. Ссылаться на дурное освещение, препятствующее его трудам, уверять, будто молодая хозяйка поздно приходит из школы, можно было день, ну, самое большее -- два, но потом все равно надо было браться за кисти. Предписанный Роберту сюжет и возможное наказание за его неисполнение были молодому человеку одинаково противны, но когда он был близок к отчаянию, Роберт вспомнил о существовании аллегорий.
   Когда "замечательная Элизабет" узнала, как именно ей предстоит позировать, она сначала удивилась, а потом пришла в восторг. Не каждую девочку в пятнадцать лет -- даже если она уже два месяца была опекуном -- изображают в виде античной богини. По приказу юной хозяйки Бони принес несколько свежесрезанных цветов и получил распоряжение приносить их к каждому сеансу, а Пинки, совершенно зачарованная энтузиазмом госпожи и творившимся на ее глазах волшебством, принялась вплетать цветы в пышные волосы Элизабет, помогла ей разуться и подобрать для сеанса красивый газовый шарф.
   Если первый созданный Робертом портрет был трогательным и почти трагичным, то второй поражал радостью и наивностью молодости. Юная Элизабет счастливо соединяла в себе двух богинь -- Гебу и Флору -- и готова была одарить своим восторгом весь мир, да и Пинки у ее ног больше не казалась покорной рабыней, но выглядела простой смертной девушкой, радующейся предложенным ей дарам. А еще Роберт постарался наполнить картину солнечным светом и говорил, говорил, говорил, чтобы девочки не так быстро уставали и не лишались ощущения пьянящей радости.
   Когда сенатор взглянул на законченную картину, он не сразу смог найти слова. Посмотрел на холст, на Роберта, на управляющего, вновь на холст, и только после этого возгласил:
   -- Боже мой, Лаки, что ты натворил?!
   -- Это аллегория, -- обреченно ответил Роберт, уже понимая, что обойти предписанные каноны не удалось и наказание близко, как никогда. -- Госпожа Элизабет в образе богини Гебы одаривает смертную.
   -- Лаки, что за чушь ты несешь?! Какая аллегория, какая богиня?! Ты должен был нарисовать портрет моей внучки, а что сделал ты? Боже мой... девочка без шляпки!.. И даже босиком... Это же неприлично! Доктор, я ничего не понимаю, вы ведь давали Лаки альбомы?
   -- Давал, -- управляющий с удивлением смотрел на Лаки, не понимая, как такой старательный питомец мог вторично совершить грубую ошибку. -- Лаки, с тобой все в порядке? Ты не заболел? -- озабоченно спросил он. -- Ты же создал такую трогательную Марию!..
   -- Это все театр, -- обвиняющее заявил Данкан. -- Что же еще? Они совершенно задурили мальчику голову! Им даже кошку нельзя доверить! -- сенатор был вне себя от возмущения. -- Лаки, малыш, -- уже другим, мягким и заботливым тоном заговорил Данкан, -- нельзя принимать виденное в театре за реальность. Это все видимость, химера, сон... Надеюсь, ты понимаешь, что когда-нибудь именно моя внучка станет твоим опекуном? Так вот, Лаки, свою будущую хозяйку надо изображать с почтением и трепетом, а что нарисовал ты?! Это же никуда не годно!
   Роберт молчал, лихорадочно соображая, как спасать картину, но когда он в очередной раз собрался падать на колени, сенатор снисходительно махнул рукой.
   -- Ну, хорошо, Лаки, ты ошибся, это бывает, -- произнес сенатор таким тоном, словно разговаривал с ребенком или умственно отсталым. -- Не бойся, я на тебя не сержусь. Ошибки случаются у всех. Где-нибудь через месяц-полтора ты постараешься еще раз. А пока, доктор, -- Данкан повернулся к управляющему, -- спрячьте эту картину подальше, я не хочу, чтобы моя внучка ее видела. И, кстати, Лаки, не думай, что я забыл про Пинки. Скоро тебя осмотрят специалисты, и ты получишь пару, обещаю. А пока иди работай, смотри альбомы и молись. Проси Господа направить твою руку, как тогда, когда ты рисовал Марию с младенцем Христом. Это прекрасная работа, мой мальчик, она должна указать тебе путь. Ну-ну, не падай духом, все будет хорошо...
   От утешений сенатора Роберту стало совсем тошно, а через два дня в особняк Данкана с передвижной лабораторией явились трое. Как пояснил управляющий, это были те самые специалисты, что должны были решить вопрос с его парой, и пока они осматривали его, брали анализы, делали пробы и тесты, Роберт все больше ощущал себя элитным кобелем, которого готовят к случке. Каждый раз, когда врачи говорили "Хороший мальчик... Умница.... Мо-ло-дец... А теперь еще один тестик...", молодой человек ощущал, как на лбу выступает испарина, а руки начинают трястись. Разговоры докторов между собой о носительстве каких-то рецессивных генов и отсутствии оного не способствовали восстановлению душевного равновесия, и Роберт мог лишь молить Всевышнего избавить его от происходящего, к каким бы последствиям для него такое избавление не привело.
   Три недели, пока в доме Данкана ожидали результатов исследования, прошли мимо сознания Роберта. Однако когда специалисты сообщили сенатору, что пара Лаки-Пинки не является сколько-нибудь рациональной и не принесет ожидаемого по качеству потомства, Роберту недолго пришлось радоваться. Расстроенный, что ему не удалось сдержать обещание, Данкан "осчастливил" молодого человека уверением, что еще подберет ему пару, но и сейчас по всем данным генетиков очевидно, что Лаки станет прекрасным производителем и основателем новой перспективной линии.
   ...А потом Роберту пришлось писать очередную картину.
   Когда сенатор взглянул на третий портрет, вышедший из-под кисти питомца, он только вздохнул и велел управляющему спрятать картину, как это было сделано с предыдущим полотном Роберта.
   -- Ладно-ладно, малыш, не расстраивайся, -- проговорил он, ласково потрепав Роберта по щеке. -- Ты еще научишься писать портреты, не плачь. Ты просто слишком много думаешь о Пинки и это отвлекает тебя от трудов. Ничего, я найду тебе другую пару -- лучше. А сейчас, мой мальчик, ты соберешься с силами, поучишься и станешь хорошим художником. Я покажу тебя специалистам, не бойся.
   От одного слова "специалисты" Роберта бросило в жар, но сенатор Данкан не имел привычки попусту тратить обещания. Новый специалист, вызванный в особняк сенатора, был не генетиком и не психологом, а художником. Художнику было около пятидесяти лет, на его шее красовался модный ошейник, одет он был как свободный человек, а его опекуном было государство. Нумер молча осмотрел картины Роберта, словно это были не картины, а какие-то сомнительные артефакты, приказал молодому человеку скопировать две фотографии и, наконец, повернулся к Данкану:
   -- Вы правы, сенатор, у вашего питомца есть талант, и я бы даже сказал -- немалый, однако у него начисто отсутствует школа. В общем-то, это неудивительно, что вы хотите от попаданца? -- пожал плечами художник.
   -- Но он нарисовал такую чудесную Марию! -- воскликнул сенатор, чуть не всплеснув руками.
   -- О да, -- согласился нумер, -- это достойная работа. Инстинктивно мальчик чувствует наличие канонов, но вы же понимаете, сенатор, что одними инстинктами жить нельзя. Искусство -- это наука, разум и строгие законы, и, не научившись ими оперировать, ваш питомец будет бессмысленно метаться между идеями и неизбежно страдать. Сейчас ваш питомец больше всего напоминает дикий лес, которому необходима забота ландшафтного дизайнера, чтобы из бессмысленного хаоса создать порядок и красоту. Иными словами, парнишке необходима школа. Боюсь только, сможет ли он пройти обучение...
   -- Лаки трудолюбивый и старательный мальчик, -- немедленно возразил сенатор.
   -- С моей стороны было бы непростительной дерзостью полагать, что ваши питомцы не обладают должным прилежанием и трудолюбием, -- заметил художник. -- И все же я боюсь, не слишком ли поздно начинать обучение. В любой специальности своевременная профориентация -- главный залог успеха, а уж искусство требует занятий с самого раннего возраста...
   -- Лаки еще нет двадцати девяти, -- сообщил Данкан.
   Художник на мгновение задумался:
   -- Ну что ж, будем надеяться, что это не фатально. Как раз сейчас у нас заканчивается курс, но через три месяца мы проводим новый набор. Присылайте Лаки к нам, и мы сделаем из него художника. Вы же знаете, среди больших питомников Стейтонвилль -- лучший. Самые квалифицированные специалисты, великолепная техническая база, прекрасные тренажеры -- нам есть, что предложить воспитанникам и опекунам. Уверен, после обучения ваш питомец станет гордостью нашего питомника. Кстати, о тех картинах... -- нумер вернулся на деловую стезю. -- Я советую переписать лицо богини и продать картину -- не стоит, чтобы мальчик каждый день видел одно из своих заблуждений... даже в исправленном виде. Это может дурно повлиять на его развитие. Что же до второй картины, -- на этот раз художник тяжко вздохнул, -- тут дело сложнее. Хотя... Знаете, сенатор, даже из неудачного полотна можно сделать две неплохие картинки. Надо просто правильно разрезать картину, а все лишнее уничтожить. В принципе, это не противоречит нынешним тенденциям в живописи. Небольшие неформальные портреты для внутренних покоев сейчас в моде, хотя, конечно, я бы не рекомендовал демонстрировать их публично. Если хотите, я займусь этим, а также перепишу лицо богини на первом полотне.
   Сенатор Данкан довольно улыбнулся:
   -- Буду рад. Вот видишь, Лаки, -- с ласковой снисходительностью проговорил он, -- все проблемы легко решаются. Сейчас доктор Спрингфилд поправит твои ошибки, потом ты поедешь учиться в питомник, а когда вернешься, получишь статус домашнего любимца и пару. И, кстати, доктор, вы согласны взять Лаки в свою мастерскую? Я бы хотел, чтобы мой питомец учился у лучших специалистов.
   -- Охотно, -- благосклонно отозвался нумер. -- Я даже готов прямо сейчас показать Лаки, как можно исправить его ошибки. Ему это будет полезно, а я поближе познакомлюсь с будущим учеником.
   Когда Роберт увидел, как лезвие входит в полотно, молодой человек вздрогнул и сжал кулаки. Пасть на колени, умолять, рыдать -- что он мог сделать? Роберт понял, что ни-че-го. С отвратительным скрипом скальпель пошел вниз, и Роберту показалось, будто Спрингфилд режет по живому. А когда нумер принялся переписывать лицо богини, Роберту захотелось закрыть глаза, чтобы никогда больше их не открывать. Все в облике Гебы-Элизабет дышало юностью и счастьем, а вот новое лицо богини было правильным и... равнодушным. Душа картины скорчилась, радость исчезла, и даже солнечный свет на полотне потускнел. Всего полтора часа в чужих руках и его картина, его труд, его поиски, сомнения, вдохновение и полет были убиты. Так легко!..
   Вернувшись в свою комнату, Роберт бросился ничком на койку. Мало ему было рабства, ошейника, аукционов, утраты собственного имени, лакейских обязанностей и оскорбительного обращения, словно он был умственно отсталым -- теперь у него вознамерились отнять последнее. За порабощением тела должно было последовать порабощение души, и на этот раз ему не помогли бы ни упорство, ни ложь. Ложь очень быстро стала бы правдой, а упорство здесь умели подавлять. Роберт слишком хорошо помнил Службу адаптации, чтобы не понять, о каких тренажерах говорил доктор Спрингфилд. Сколько он сможет продержаться? Месяц, два, три, и что с ним станет потом? Будет умильно ловить взгляд хозяина, послушно стряпать сладкие картинки и потомство, делиться на форумах опытом по угодничеству и наставлять новичков?
   Представленная картина была настолько отвратительна, что Роберт рывком сел. Оставалось признать, что он дошел до края и, значит, у него был только один путь к спасению -- побег.
   Как только Роберт понял это, он успокоился. Голова работала холодно и четко, отделяя проблемы, которые он мог решить прямо сейчас, от тех, над которыми следовало основательно поразмыслить. Одежду, обувь и деньги добыть было не так уж и трудно. Поскольку в ведении Роберта находился гардероб сенатора, молодой человек надеялся, что сможет что-нибудь подобрать или подогнать под себя -- спасибо наставникам из Службы адаптации, научившим его простейшим навыкам ремонта одежды, с мрачной усмешкой думал Роберт. Анонимные электронные карты по пятьсот долларов каждая также не прятались в хитроумных сейфах. Кому были нужны эти сложности, если питомцы и так не могли выйти за пределы хозяйского особняка?
   Как всегда при мыслях о запертых дверях на Роберта навалилась безнадежность, но на этот раз он просто отбросил ее прочь и предпочел думать о более простых вещах, решив, что неприятности надо переживать по мере их поступления. Над одеждой и обувью он мог начать работать немедленно, деньги должен был взять в последний момент. Оставались еще две проблемы, требующие немалых раздумий, -- его бритая голова и ошейник. На решение этих проблем Роберт потратил несколько дней, отданных на подгонку одежды. Это было удобно -- орудовать ножницами, ремонтной машинкой и утюгом и при этом думать. Молодой человек даже удивился, что решение пришло к нему раньше, чем закончились труды. Будучи домашней мебелью, Роберт не имел права отращивать волосы, однако, вспомнив прочитанные по распоряжению Черча учебники, все же нашел выход. Уроженец Юго-Восточного архипелага и в особенности острова Саут-Пойнт вполне мог брить голову, спасаясь от жары и духоты, а разница температур в столице и на островах могла заставить островитянина кутаться, заматывать шею шарфом или платком и тем самым хоть как-то прятать ошейник. Впервые со дня смотрин молодой человек подумал о докторе Черче с благодарностью.
   Лишь решение основной задачи -- возможности выйти из хозяйского особняка -- заняло у Роберта не одну неделю размышлений, а когда он все же нашел ответ, решение содержало слишком много допущений. Роберт не мог выйти за пределы особняка сенатора из-за программированного ошейника, а свободные, лишенные этого украшения, могли спокойно ходить туда-сюда. Если бы не поездки в театр и в художественный салон, Роберт мог бы вообразить, будто задача вообще не имеет решения, и все же две поездки в город давали бесценную пищу для размышлений. Его ошейник подавал какой-то сигнал, в этом не было сомнений -- и дверь оставалась закрытой. Однако когда он выходил из особняка с директором театра и здешним управляющим, двери открывались совершенно свободно -- без запросов и специальных сигналов. Почему?
   Роберт прикидывал так и эдак и, в конце концов, решил, что дело в декодерах. Конечно, у него было слишком мало материала для выводов, конечно, риск был велик, но Роберт рассудил, что выбора у него все равно нет. Если декодеры использовались для программирования ошейников и считки данных, почему было не предположить, что у них имелись и другие функции?
   К чему могла привести ошибка, Роберт предпочитал не думать. Лучше было поразмыслить, сколько декодеров находилось в особняке и решить, который из них стоит позаимствовать. По расчетам молодого человека устройств кодирования в особняке Данкана было не менее трех. Прежде всего, у сенатора и наверняка у его внучки и управляющего. Управляющий был и единственным претендентом на "внимание" Роберта. Молодой человек полагал, что разумнее всего совершить побег тогда, когда Данкан будет в Сенате, а его внучка в школе на экзаменах. Лишь одно несколько смущало Роберта -- прежде он никогда ничего не крал. Молодой человек признавал необходимость кражи одежды и декодера, но почему-то стыдился прикасаться к чужим деньгам. Только нежданная информация, что изуродованная Геба была продана за тридцать пять тысяч долларов, рассеяла сомнения Роберта.
   Он решился.
  

***

  
   Столица поразила воображение беглеца, и на какой-то миг Роберт и правда почувствовал себя туристом. К счастью, это чувство быстро прошло, и молодой человек вспомнил о насущных проблемах. До последнего момента Роберт не был уверен, что сможет выйти наружу, но, видимо, его логические построения оказались точны, потому что дверь легко распахнулась, и слегка оглушенный этой легкостью, Роберт спустился со ступеней особняка.
   Молодой человек неспешно шел по улицам, ощущая странное неправдоподобие происходящего. Впервые за долгие месяцы он был один, без сопровождения и надзора, и это казалось настолько непривычным, что Роберту все время хотелось оглянуться и протереть глаза. Да и вид первого же встречного прохожего чуть было не привел его к провалу. Правила поведения питомцев настолько въелось в привычки и рефлексы Роберта, что он с величайшим трудом удержался от предписанного поклона.
   Происшествие отрезвило молодого человека и напомнило об осторожности. Город вокруг казался добрым, ласковым и гостеприимным, но Роберт стал бы последним идиотом, если бы позволил себя поверить в эту доброжелательность. И все-таки все здесь было сделано для удобства обитателей и туристов -- просторные улицы, на удивление чистые и зеленые, многочисленные указатели и огромные планы города, встречавшиеся чуть ли не через каждый квартал. Да и прохожие на улицах были вежливы, скромны и респектабельны, водители старательно соблюдали правила дорожного движения, никто не ругался и не кричал, и вообще для большого современного города улицы столицы казались на удивление тихими и уютными.
   Роберт старательно изображал из себя туриста, время от времени делал вид, что ежится от легкого ветерка и так преуспел в своих стараниях, что какой-то свободный понимающе кивнул:
   -- Южный архипелаг?
   -- Юго-Восточный, -- с достоинством поправил Роберт. -- Саут-Пойнт.
   -- О, так у вас там самое пекло! -- почти с восхищением заметил свободный. -- Я был там лет пятнадцать назад, думал -- сварюсь. И как вы это терпите?
   -- А мне кажется, что здесь... несколько холодновато, еще чего доброго простужусь. Вот как вы это терпите? -- вернул комплимент Роберт.
   Свободный рассмеялся.
   -- По делам или в отпуск? -- случайный знакомый был полон желания помочь.
   -- В отпуск, -- благоразумно ответил молодой человек. -- Размышляю, что бы посмотреть.
   -- Прежде всего, конечно, Капитолий -- это же одно из чудес света. На мемориал отцов-основателей тоже стоит взглянуть... И обязательно посетите Музей науки, это на редкость увлекательно!..
   Роберт внимательно слушал свободного и удивлялся его открытости и доверчивости. После Службы адаптации, после смотрин и аукционов все это казалось настолько странным, что Роберт не знал, что и думать. Когда же молодой человек с легкостью устроился в гостинице, чувство нереальности происходящего стало особенно сильным.
   По практически полному отсутствию формальностей и по расположению номеров гостиница напоминала мотель, но по уюту и количеству предложенных услуг была явно чем-то большем. Автоматическая оплата номера картой, чудесный ужин, местный питомец с щеткой, но в обычной одежде, да еще и непринужденно болтающий со свободными -- Роберту казалось, что еще немного, и он просто лопнет от избытка впечатлений. В голове теснились беспорядочные образы -- мелькали чьи-то лица, знакомые и совершенно незнакомые автомобили, нарядные улицы, здания и парки... Больше всего на свете Роберту хотелось разыскать блокнот и карандаш и выплеснуть весь тот хаос, что царил у него в голове, на бумагу.
   Только боязнь выйти из образа туриста и привлечь в себе внимание удержала Роберта от вопросов, где можно приобрести рисовальные принадлежности. В желании утихомирить разбушевавшиеся чувства Роберт рано отправился спать, но полночи не мог справиться с волнением, а утром ухитрился проспать чуть ли не до девяти. Вкусный завтрак подбодрил молодого человека, и он задумался о новых планах. Совсем недавно его главной целью было вырваться на свободу, но сейчас перед Робертом стояли более трудные задачи. Куда отправиться, где скрыться, сможет ли он вернуться домой?
   Несколько туристских буклетов лежали на столе, и Роберт принялся изучать вложенные в них карты самым тщательным и придирчивым образом. Мир вокруг выглядел добрым и ласковым, но каким бы ласковым он не казался, в нем все равно существовала полиция. О полиции Роберту невольно напомнил уборщик, непринужденно поинтересовавшийся, не нужен ли приезжему врач, раз он все время кутает горло. Рассеянно покачав головой и поинтересовавшись, как проехать до Капитолия, Роберт отпустил уборщика и потер подбородок. Одно дело кутать шею на улице и совсем другое прятать ее в помещении -- рано или поздно это вызовет подозрение и, значит, ошейник надо было снять.
   Молодой человек вытащил декодер и с сомнением посмотрел на миниатюрное устройство. Он не раз видел, как с помощью этой штуковины свободные программировали и меняли питомцам ошейники, но вот сможет ли воспользоваться декодером он сам?
   Раздумья, сомнения, страхи... -- все это было лишним. Роберт не был уверен, что в своем желании помочь постояльцу здешний питомец не решит позвать врача, и, значит, необходимо было действовать.
   На всякий случай Роберт запер дверь, прикрыл окна и оглянулся в поисках зеркал. Наиболее удобным оказалось зеркало над умывальником, и Роберт досадливо поморщился. Еще с детства, рисуя автопортреты, он знал, что для удобства зеркал должно быть два, и их надо ставить под углом друг к другу. Однако круглое косметическое зеркало хоть и поворачивалось во все стороны, было непригодно для его задумки. Роберт пару раз глубоко вздохнул, досчитал до десяти и подсоединил декодер к ошейнику.
   На крохотном экране появилось окошко, почти такое же, как и в любом компьютере. Режим диалога начался:
   "Права опеки", "Имена", "Антропометрические данные", "Медкарта", "Тесты", "Квалификации", "Награды", "Взыскания", "Неотчуждаемые девайсы", "Происхождение", "Пары", "Потомство"... Дальше, еще дальше... и еще... "Опции". Наконец-то! "Ввод".
   "Передвижение", "Блокировка", "Связь" (функция не работает), "Будильник" -- полный бред! "Запись" -- все не то... "Смена удостоверения" -- наверное, это. Роберт на минуту остановился и осторожно нажал "Ввод".
   "Введите код".
   Код?! Какой код?! И что теперь делать? Вернуться назад? Или все же рискнуть?
   Роберт уставился в собственное отражение, как будто оно могло подсказать выход. Он не сможет вечно прятать ошейник. Рано или поздно, кто-нибудь заметит его и вызовет полицию. И раз так...
   "QPW1397805...", -- медленно, пытаясь восстановить в памяти все цифры, которые он вводил при регистрации в сети, молодой человек принялся набирать свой код. И вдруг...
   "Ошибка! Введите контрольное слово".
   А это еще что?!
   "Осталось 5 секунд... 4... 3... 2... 1... 0"
   Взвыла сирена.
   -- Внимание, потерялся питомец! Необходимо доставить опекуну! Питомец, оставайся на месте! Тебя доставят опекуну! Внимание, потерялся питомец! Необходимо доставить опекуну! Питомец, оставайся на месте! Тебя доставят...
   Роберт попытался остановить это безумие, лихорадочно перебирая кнопки декодера --устройство не реагировало. Мерзкий голос почти завывал:
   -- Внимание, потерялся питомец! Необходимо доставить опекуну! Питомец, оставайся на месте! Тебя доставят опекуну! Внимание...
   В дверь колотили. Роберт придвинул к двери стол, надеясь, что он хотя бы ненадолго задержит преследователей. Метнулся к окну.
   -- Внимание, потерялся питомец! Необходимо доставить опекуну! Питомец, оставайся на месте! Тебя...
   По двору гостиницы бежали люди, и Роберт разглядел среди них полицейских. Проклятие! Что делать?!
   Замок на двери щелкнул, и дверь вместе со столом подалась под напором многих людей. Роберт схватил стул и швырнул его в первого же пролезшего в комнату человека.
   -- ...потерялся питомец! Необходимо доставить опекуну!..
   -- Прекратить истерику! -- голос полицейского был зычным, но Роберт был не в том настроение, чтобы от одного голоса сдаться. Второй стул отправился в полет, и в этот момент Роберт получил удар.
   Ему показалось, будто его поразила молния. А потом пол стремительно приблизился. Чьи-то ноги в тяжелых ботинках оказались рядом с лицом. Чужое колено уперлось в спину. Руки заломили за спину, защелкнули наручники...
   -- Питомец, оставайся на месте! Тебя доставят опекуну! Внимание, потерялся питомец! Необхо...
   Вопль ошейника оборвался. Но это уже не имело значения.
  

Глава 13

  
   Эллис Дженкинс была вне себя от ярости. Хотя она признавала, что попавший под ее опеку Фрэнк Хартинг заслуживал наказания -- пары ударов разрядника или даже розог -- три часа занятий на тренажере возмутили ее до глубины души. В свободном мире мало нашлось бы людей, способных, не моргнув глазом, снести вспышку сенаторской ярости, так что не только тьютор мальчишки, но и директор питомника ощутил некоторое беспокойство. Фрэнк и вовсе притих, забыв даже всхлипывать. По опыту первого года учебы он уже понял, что сенатор терпеть не могла, когда ее подопечные приносили из школы плохие оценки, и вполне могла надрать за это уши.
   Директор питомника глубоко вздохнул и предпринял попытку образумить разъяренную фурию:
   -- Но, поверьте, сенатор, -- осторожно проговорил он. -- Подобные воспитательные меры были необходимы. Фрэнк Хартинг не проявил себя как старательный и прилежный ученик. Постоянные проказы, невнимательность, лень, низкие оценки... Последняя же выходка вашего питомца была и вовсе возмутительной. Украсть у механика электронный ключ от гаража...
   -- Я не крал! -- Фрэнк счел необходимым подать голос. -- Он сам потерял ключ, я только подобрал...
   -- Даже если питомец и не крал ключ, -- продолжил директор, делая вид, что не замечает ученика, -- он обязан был его вернуть, а вместо этого из хулиганских побуждений, в отместку за то, что ему поставили низкие годовые оценки, ваш питомец пробрался в гараж и разобрал мою машину!
   -- Я хотел посмотреть, как она устроена, -- почти пискнул Фрэнк. -- И я ее собрал...
   -- Но не до конца, -- вмешался тьютор. -- Часть деталей так и не удалось найти.
   Мальчишка опустил голову:
   -- Я думал, они лишние... Но ведь машина все равно ездит!
   -- Так! -- в тоне Эллис появилась та опасная интонация, заслышав которую, знающие люди мгновенно затыкались и лишь коротко и четко отвечали на поставленные вопросы. -- И сколько же дней мой питомец разбирал и собирал машину?
   -- Мы точно не знаем, -- пролепетал тьютор. -- Может быть, дня три или даже четыре...
   -- Пять, -- признал мальчишка.
   -- Прекрасно! -- от сарказма в голосе сенатора директора передернуло. -- И вы еще обвиняете моего питомца в лени. Пять дней мальчишка трудится, и никто этого не замечает! Воистину, это еще вопрос, кого здесь надо наказывать. Но и этого мало! Фрэнк проучился у вас год и до сих пор не профориентирован, так что вынужден получать информацию исключительно эмпирическим путем, за что вы его еще и наказываете. Блестящий педагогический ход! Ответьте, откуда такая недоброжелательность к питомцу? Или это связано с тем, что он попаданец?! Тогда это вдвойне возмутительно -- для такого даже слов нет!..
   -- Ксенофобия, -- с готовностью подсказал Фрэнк. -- А еще это неполиткорректно!
   -- Поздравляю, -- съязвила Эллис, -- разговаривать его вы научили -- это единственное ваше достижение, хотя и сомнительное, -- про себя сенатор решила все же уточнить значение использованных питомцем терминов. Хотя слово "ксенофобия" было, в общем-то, понятно, термин "политкорректность" требовал некоторых уточнений. Впрочем, навести справки о терминологии оставленного мира можно было и позже. Сейчас необходимо было разобраться с главным вопросом.
   -- На каникулы я забираю Фрэнка домой и еще подумаю, стоит ли возвращать его в ваш питомник или лучше найти более подходящее учебное заведение...
   -- Но, сенатор! -- в один голос запротестовали директор и тьютор. -- Всем известно, что наш питомник лучший! Мы собрали выдающихся педагогов и специалистов, наши классы, лаборатории, мастерские и стадионы прекрасно оборудованы, и у нас...
   -- ... прекрасные тренажеры, -- ядовито закончила Эллис. -- Это я уже слышала. Но если вы не хотите разочаровать меня и особенно сенатскую комиссию по образованию, потрудитесь представить мне индивидуальную программу занятий для Фрэнка Хартинга с учетом его склонностей и предстоящего ему через шесть лет адаптационного экзамена.
   Обременив таким образом руководство и преподавателей питомника, Эллис покинула учебное заведение с чувством выполненного долга. И все же ее не оставляло недовольство. Томас Лонгвуд был прав -- юный попаданец оказался еще тем подарочком. Эллис только диву давалась, каким образом мальчишка постоянно ухитрялся влипать в ситуации, когда его надо было хвалить и наказывать одновременно. Поскольку подобные действия были абсолютно бессмысленны, Эллис периодически приходилось ломать голову в поисках методов воспитания питомца. На этот раз терпение сенатора лопнуло, и она решила дать мальчишке урок.
   Сразу после обеда Эллис вызвала проказника и решительно направилась в гараж. Ряды автомобилей и великолепная мастерская радовали взгляд, и сенатор мысленно улыбнулась -- Фрэнк Хартинг еще не раз вспомнит директорскую машину.
   -- Барт!
   Механик-питомец вышел из-за автомобиля, неспешно вытирая руки тряпкой.
   -- Добрый день, сенатор. Сегодня доставили вашу новую красавицу, хороша! -- с нескрываемым довольствием сообщил он. -- Я проверил -- все в идеальном порядке. Хотите проехаться?
   -- Не сейчас, -- улыбнулась Эллис. -- Сейчас ты займешься вот этим юным остолопом. Он хочет разобраться во внутренностях машин, но не знает, с чего начать. Пока что его единственное достижение -- это разобранная машина директора питомника. Он ее даже собрал, но нашел место не всем деталям. Так что займись его просвещением. Да, читать чертежи и схемы он тоже не умеет -- научишь.
   -- Прямо сейчас? -- голосом, замирающим от восторга, спросил Фрэнк.
   -- Сейчас, -- подтвердила сенатор. Судя по всему, мальчишку ничем нельзя было пронять. -- И еще, -- Эллис строго взглянула на питомца и указала на четыре машины, которыми уже не пользовалась, но еще не решила, что с ними делать, -- вот эти можно разбирать, естественно, под руководством Барта.
   Восторженный вопль "Вау!" доказал сенатору, что Фрэнк совершенно не представлял, что его ждет.
   -- Если же тебе захочется выяснить, как устроена тарелка -- ее не надо угонять, -- невозмутимо продолжила сенатор. -- Обратишься к пилоту, и он со своим механиком все тебе разъяснит -- я его предупрежу. С пилотированием тарелки тоже к нему -- разрешаю...
   Новый вопль счастья заставил механика усмехнуться.
   -- Сенатор, а подзатыльники ему давать можно? Ну, если понадобится, -- уточнил Барт.
   -- Только если понадобится и в меру, -- согласилась Эллис. -- Так что все, Фрэнк, удачных тебе каникул и постарайся меня не разочаровать.
   С этими словами сенатор Дженкинс кивнула обоим питомцам и покинула гараж. На этот раз все было сделано идеально.
  

***

  
   Доктор Сазерлен плакала второй час, и ей было ужасно стыдно. Джен не могла понять, что на нее нашло. Ее жизнь была полна смысла. Коллеги уважали ее, пациенты готовы были выстроиться в очередь, начальство -- даже сама великая Дорис! -- называли среди лучших агентов Службы, а месяц назад она блестяще сдала экзамен на получение класса "А". А еще у Джен было три публикации -- одна в журнале "Сексология" и две в журнале "Прикладная психология" -- ее подключили к важному исследованию и в перспективе это могло вылиться в интереснейшую диссертацию. И все-таки она ревела как последняя дура. Лить слезы без причины было глупо, а уж пугать истерикой горничную и вовсе неприлично, но Джен ничего не могла с собой поделать. Горничная суетилась, подавала ей платки, воду и успокоительные капли, но Джен продолжала рыдать, не в силах остановиться, испытывая пугающее чувство, будто тонет в зыбучем песке.
   -- Джен, детка, это еще что такое?!
   Доктор Аллен, заявившийся в ее квартиру с очередным гениальным проектом, изумленно уставился на Джен и недовольно отмахнулся от объяснений горничной.
   -- Эбби, милочка, не болтай чепухи. Лучше вызови доктора Свенсена и замолкни.
   Когда в апартаменты Джен явился один из лучших психологов Службы, молодая женщина уже почти справилась со слезами. Врач немедленно выставил за дверь всех посторонних, сел напротив Джен и с мягкой укоризной покачал головой.
   -- Доктор Сазерленд, вы очень много делаете для поддержания должного психологического состояния других людей, но почему-то забываете о себе. У вас типичный пример профессионального выгорания. Вам необходима реабилитация.
   Джен виновато опустила голову и начала уверять доктора, что ей очень стыдно так подвести родную Службу.
   -- Вот-вот, об этом я и говорю, -- подтвердил нумер. -- Вам необходим отдых. Вы знаете о наших программах реабилитации?
   Молодая женщина покачала головой, опасаясь, что если скажет хотя бы слово, то может вновь расплакаться. Доктор раскрыл папку и перед Джен одна за другой появились великолепные фотографии дикой природы.
   -- Сейчас из этих фотографий вы выберите самые, на ваш взгляд, красивые, и мы перейдем к следующему пункту. Не торопитесь, время у нас есть. Подумайте, в какой местности вы чувствовали бы себя наиболее комфортно.
   Джен перебирала десятки фотографий, раскладывала их на столе, то пододвигала к себе, то отбрасывала прочь. Наконец, перед ней осталось всего три фотографии, а затем одна.
   -- Чудесно! -- нумер одобрительно кивнул и разложил перед молодой женщиной новые снимки. -- А теперь посмотрите вот эти и тоже сделайте выбор.
   На этот раз Джен увидела изображения огромных роскошных отелей, небольших гостиниц в два-три этажа и всевозможных домиков -- от добротных одноэтажных домов, чем-то напоминавших дома Новой Англии, до примитивных бунгало.
   Когда еще через час изучения картинок Джен, наконец, сделала выбор, она была почти спокойна и даже перестала время от времени всхлипывать. Доктор Свенсен доброжелательно улыбнулся и разложил следующую серию фотографий.
   Теперь Джен должна была выбирать среди всевозможных развлечений -- чопорные концерты и роскошные пляжи, приватные шоу и экстремальный туризм, фермы с занятием натуральным хозяйством и ролевые игры... На выбор развлечений ушел еще час.
   Напоследок доктор вручил Джен толстую книгу привычного формата со множеством вопросов и пятью вариантами ответов на каждый.
   -- Ну что ж, прекрасно, -- через пару часов подвел итог нумер. -- Моя рекомендация -- три недели отдыха и никаких мыслей о работе. Не волнуйтесь, я сам подам рапорт и все улажу.
   -- Но я должна... -- встрепенулась Джен.
   -- Прежде всего, вы должны отдохнуть, -- возразил врач, -- и ваш выбор это подтвердил. Не спорьте, доктор, или я увеличу время вашей реабилитации вдвое. Вы делаете важное дело, с этим никто не спорит, но для выполнения этого дела на должном уровне вам необходимо поддерживать себя в хорошей физической и психологической форме. Постарайтесь это понять.
   Когда ближе к вечеру Джен получила вызов от Дорис Палмер, она с надеждой подумала, что директор хочет дать ей какое-то важное поручение, но оказалось, речь шла все о том же отдыхе.
   -- Да, детка, не ждала от тебя подобной глупости, -- с легким неудовольствием заметила Дорис и небрежно бросила на стол рапорт Свенсена. -- Разве можно доводить себя до подобного состояния? При твоей-то квалификации... Ах, Джен, Джен, тебе еще многому предстоит учиться, но ничего -- у меня на тебя большие планы.
   Джен виновато вздохнула, но неожиданный вызов диспетчера Службы заставил ее вздрогнуть.
   -- Директор Палмер, у нас заявка на доктора Сазерленд от сенатора Эллис Дженкинс...
   -- Отказать! -- повелительно бросила Дорис раньше, чем Джен успела осознать слова диспетчера. -- Передайте сенатору, что доктор Сазерленд на отдыхе.
   -- Но я... -- Дорис оборвала связь, не дав Джен закончить фразу.
   -- Да-да, детка, я знаю, ты хочешь доказать сенатору, что она ошибалась, -- невозмутимо заметила директор. -- Как женщина, я понимаю тебя и одобряю, но должна заметить, что сейчас ты не в лучшей форме. Доказывать что-либо сенатору ты будешь потом, когда отдохнешь, а пока отправляйся к своему горному озеру. Завтра с утра и поедешь.
   -- Но я не могу, -- Джен чувствовала себя дезертиром. -- Я должна...
   -- ... собрать вещи? -- невинно поинтересовалась Дорис. -- Чепуха! Купишь все необходимое в дороге. Или у тебя проблемы с машиной? Хм, за тобой закреплено два автомобиля, не станешь же ты меня уверять, будто оба нуждаются в ремонте?
   Джен смутилась.
   -- О, нет, директор... просто я... у меня работа. Доктор Аллен начинает новый проект... и у меня заявка от доктора Стилла.
   -- Доктор Аллен разумный человек, он подождет, -- отрезала Дорис, в упор глядя на Джен. -- А вот доктору Стиллу требуется одно лекарство -- пара часов занятий на тренажере. Да-да, детка, у тебя достаточная квалификация и ранг, чтобы прописать ему именно это. При всей своей гениальности доктор Стилл вздорный, капризный и эгоистичный ребенок, которого время от времени надо приводить в чувство, чтобы он перестал закатывать истерики и измываться над окружающими. Но впрочем, довольно о нем, -- директор Палмер откинулась на спинку кресла и улыбнулась. -- Доктор Стилл это особый случай, не ты одна от него страдаешь -- он способен вывести из себя святого. Поговорим о твоем отпуске. Диспетчеры уже знают о нем, загрузочный файл с картами ты получишь у экспедиционного менеджера, с машиной у тебя все в порядке. Отправляйся. И, кстати, советую отдать должное землянике -- ты ведь отправляешься в Норт-Маунтин, не так ли? Чудесное место. Идеально подходит для реабилитации. А когда ты вернешься, мы поговорим о твоей работе. Я ведь говорила, что у меня на тебя планы? Нет-нет, не надо меня благодарить -- все мы просто выполняем своей долг. Но запомни, Джен, чтобы как следует служить обществу, надо уметь заботиться и о себе. Это тоже входит в твои обязанности...
  

***

  
   Никогда еще Роберт не испытывал такого обжигающего стыда -- ни на смотринах и аукционах, ни при общении с хозяевами, ни даже в клетке. Стыд от того, что его план провалился, и он был пойман полицией... Стыд от того, что его -- взрослого мужчину -- выпороли, словно несмышленого ребенка, да еще при всех, даже при этих двух девчонках -- Пинки и Элизабет... Стыд от взглядов питомцев, преисполненных сочувствия и укора одновременно...
   Сразу после поимки Роберта доставили в полицейский участок, где велели раздеться, после чего самым тщательным образом осмотрели, как будто собирались немедленно выставить на аукцион. Затем на огромной скорости ему задали множество вопросов, на его взгляд, совершенно бессмысленных, но, видимо, все же имеющих какое-то значение, коль скоро на них сочли необходимым потратить целый час. Когда вопросы полицейского психолога иссякли, и Роберт устало смахнул со лба пот, ему с той же скоростью приказали выбирать разноцветные картинки, помечая что-то в опросном листе и подгоняя ударами разрядника, стоило ему остановиться хотя бы на миг.
   Все это очень напоминало Службу адаптации, но у Роберта не было времени, чтобы задуматься о последствиях такого сходства. Полицейский ухватил его за ошейник, подсоединил к нему декодер и принялся вводить в его "удостоверение личности" какие-то данные. Только после этого Роберта отконвоировали в машину, где его ждало уже привычное кресло питомца с ремнями и подушкой безопасности.
   Когда Роберта ввели в кабинет сенатора и положили на стол пластиковые пакеты, в которых были упакованы одежда, обувь, а также украденные деньги и декодер, сенатор оживился:
   -- Слава Богу, мой мальчик, ты нашелся! -- обрадовался он. -- Надеюсь, тебя не обижали?
   -- Бумаги по доставке, сенатор, -- доложил полицейский и протянул Данкану стопку подшитых листов.
   -- Благодарю, офицер, присаживайтесь, -- доброжелательно проговорил сенатор и обернулся к одному из питомцев: -- Ролли, сынок, принесли Лаки одежду, а то мальчик простудится. И позови управляющего.
   Питомец со всех ног бросился выполнять приказ, и из коридора до Роберта донесся его радостный крик: "Лаки нашелся!". Сенатор снисходительно улыбнулся и принялся изучать бумаги.
   -- Нет-нет, вот это полнейшая чепуха! -- воскликнул он через несколько минут. -- Ну, какой это побег -- тем более двойной? И какая драпетомания*? Детские капризы, ничего больше...
  
  
  
   * Безумная склонность к побегам -- психиатрический диагноз, предложенный в 1851 г. американским врачом Сэмюэлем Картрайтом для объяснения побегов рабов.
  
  
  
   Роберт вздрогнул. Он полагал, что после побега и поимки все благодушие сенатора исчезнет без следа, был готов к гневу хозяина, возможно, даже ярости, но этот доброжелательный и снисходительный тон убивал гораздо сильнее любого неистовства.
   -- Но, сенатор, парень стащил у вас не только одежду и деньги, но даже декодер, -- напомнил офицер.
   -- И что? -- Данкан пожал плечами. -- Все дети подражают взрослым, пытаются носить взрослую одежду и взрослые устройства. Мальчик просто подражал мне. Да и кому еще он мог подражать? Это так естественно...
   -- Тогда почему ваш питомец подражал вам не дома, а отправился гулять по столице? -- вопросил полицейский, несколько задетый снисходительным тоном сенатора. -- Это не самая распространенная проказа, не говоря уж о швырянии стульями.
   Данкан невозмутимо отложил бумаги.
   -- Потому что прежний опекун Лаки баловал его сверх всякой меры. Возможно, вы слышали о свободных Рейбернах? Будьте уверены, я еще подам на них жалобу. Они приучили мальчика к тому, что все его желания немедленно выполняются. И вот результат -- капризы, обиды, истерики!..
   Роберт ошеломленно поднял голову: Данкан что -- и правда считает, что он сбежал из-за детского каприза?!
   -- Да-да, Лаки, -- внушительно произнес сенатор, -- ты можешь сколько угодно дуться, топать ногами и истерить, но Пинки ты не получишь.
   -- Но я... -- начал было Роберт.
   -- Нет-нет, Лаки, не будем начинать все снова. Это дело решеное.
   Полицейский понимающе хмыкнул.
   -- Что ж, тогда советую как следует выпороть парня -- это лучше всего излечивает от капризов и истерик.
   Сенатор поморщился:
   -- Что за варварство...
   -- Не скажите, -- возразил офицер. -- Вот возьмем моих пострелов. Ну что такое пара разрядов по рукам? Чепуха. Конечно, это больно, но боль быстро забывается, и мальчишки принимаются за старое. А вот если проказнику придется целую неделю спать только на животе, и ему будет больно сидеть -- это окажет на него самое просветляющее воздействие. Моими ребятам это помогает, а ведь питомцы недалеко ушли от детей.
   -- Пожалуй, в этом что-то есть, -- нехотя согласился сенатор, -- конечно, если применять подобное средство в меру. Что ж, офицер, благодарю, что доставили Лаки живым и здоровым, а также за добрый совет. Давайте я подпишу документы на возврат.
   Когда полицейский покинул кабинет, Данкан задумчиво взглянул на Роберта.
   -- Ах, Лаки, Лаки, -- укоризненно проговорил он. -- Слава Богу, ты жив. Что мы только не передумали -- что ты попал под машину или утонул, что ты спишь на улице и голодаешь. Ты понимаешь, малыш, какие страдание и боль доставил всем нам? Что ж, не хотелось мне это делать, но раз другого выхода нет... Друг мой, -- Данкан обернулся к вошедшему управляющему, -- распорядитесь насчет порки и пусть все питомцы соберутся на заднем дворе.
   -- Розги или ремень? -- уточник доктор и сенатор вздохнул:
   -- Пожалуй, ремень -- Лаки это необходимо. Мальчик мой, -- заговорил Данкан и ласково погладил Роберта по голове, -- не думай, что это наказание, я не буду тебя наказывать, уверен, ты и сам понимаешь, как дурно поступил. Но ты должен прочувствовать всю глубину нашего страдания. Ты должен понять, какую боль нам причинил. Чтобы стать домашним любимцем, надо научиться понимать последствия своих поступков, и это внушение тебе поможет.
   Когда два крепких питомца ухватили Роберта за локти и вывели во двор, где уже ждали все рабы Данкана, молодой человек почувствовал, как начинают пылать щеки, уши и лоб... Здесь были все... Даже Пинки... Даже Элизабет!.. И от их взглядов -- недоуменных, укоризненных и обиженных -- Роберт запнулся и мог бы упасть, если бы ни хватка конвоирующих его рабов.
   -- Ну что ты Лаки, не бойся, -- произнес один из них и успокаивающе похлопал его по спине, -- так надо, это для твоей же пользы...
   От этих слов, от этих взглядов и прикосновений Роберту показалось, будто он нырнул в кипяток. К горлу подкатил ком. Воздуха не хватало, так что перед глазами все поплыло и Роберт даже не понял, как его разложили на скамье, обнажили спину, спустили штаны... А потом его обожгло ремнем...
   Когда Роберт поднялся со скамьи и поспешно, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, натянул на горящее тело одежду, управляющий осторожно, чтобы ненароком не причинить боль, обнял его и проговорил:
   -- С возвращением в родной дом, сынок. Пойдем...
   И опять Роберт мог бы упасть, если бы не рука доктора. Не поднимая головы, чуть ли не вслепую молодой человек шел, бездумно подчиняясь распоряжением управляющего, а когда тот остановился, вновь запнулся и только тогда поднял глаза.
   Сенатор Данкан был бледен и судорожно массировал левую сторону груди.
   -- Ну что ж, Лаки, надеюсь, это внушение пойдет тебе на пользу, -- мягко произнес он, -- и мне больше никогда не придется к нему прибегать. Сегодня отдыхай, а завтра приступишь к работе. И вот еще -- возьми. Пусть этот молитвенник станет твой путеводной звездой. Молись, мой мальчик, и ты никогда не совершишь ошибок. И запомни, мы все тебя любим.
   По знаку дедушки Элизабет передала Роберту небольшую пухлую книжку, молодой человек вздрогнул и вновь опустил глаза. Лицо "замечательной Элизабет" было залито слезами, во взгляде читались жалость и укор.
   -- Ты ведь больше так не будешь, правда, Лаки? -- просительно проговорила она. -- Мы так за тебя испугались. Ты ведь мог простудиться, мог случайно забраться в экранолет и попасть в другой город... Ты мог пострадать! Не делай так больше, хорошо?
   -- А мы поставим ему блокировку, Бетси, -- решил сенатор. -- И тогда с ним все будет в порядке. Нет-нет, Лаки, не бойся, я тебе верю, но вдруг ты опять понервничаешь? Это с каждым может случиться, но в следующий раз мы обойдемся без участия полиции. Как вы думаете, доктор, восьмидесяти метров Лаки хватит?
   -- По-моему, достаточно и семидесяти, -- заметил управляющий. -- При такой дистанции мальчик гарантированно не попадет в беду.
   -- Решено, -- согласился Данкан.
   Привычный щелчок декодера и быстрый ввод данных в ошейник подсказали Роберту, что отныне степень его свободы сузилась еще больше.
   -- И запомни, Лаки, -- тем же ласковым тоном продолжил сенатор, -- все мои обещания остаются в силе: ты получишь пару и поедешь учиться. Ну, а годика через три-четыре я попробую снять с тебя этот идиотский диагноз. А теперь можешь идти. И, кстати, доктор, остальные питомцы тоже могут вернуться к работе...
   Не включая свет, Роберт вошел в свою комнату, положил молитвенник на тумбочку и бросился ничком на койку. Забытые с детства ощущения захлестнули с головой, потащили во тьму отчаяния, но гораздо сильнее, чем это случалось в детстве. Одно дело быть наказанным в тринадцать лет собственным дедом и совсем другое -- быть выпоротым в двадцать девять на глазах почти полусотни человек. Роберт вновь и вновь переживал свой позор, вспоминал слова "замечательной Элизабет", взгляды питомцев... А потом до него дошло, что его все равно ждет "учеба" в питомнике, и тогда Роберт застонал.
   Возможно, если бы молодой человек был старше, он подумал бы о том, что статус домашнего любимца дает немалые возможности, позволяет выходить за пределы хозяйского особняка, даже самостоятельно ездить на машине, получать бонусы и готовить побег с гораздо большим успехом, чем это было возможно для "домашней мебели". Но сейчас Роберт был не в силах об этом думать. К тому же инстинкт подсказывал, что домашние любимцы не совершают побегов. Да и что бы он делал со свободой, перестав быть художником и потеряв себя?
   Дверь без стука открылась. Над головой Роберта вспыхнул свет.
   -- Лаки, сынок, -- дворецкий Данкана коснулся плеча Роберта, -- поднимайся. С тобой хочет поговорить отец Грегори.
   Роберт молча повиновался. Ему не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать, но священник был не таким человеком, как другие. На мгновение в душе Роберта вспыхнула надежда, что это человек поймет и, возможно, поможет. Ведь он единственный захотел его выслушать.
   -- Сын мой, -- священник указал Роберту на скамеечку, и молодой человек сел, стараясь не слишком морщиться. -- Мне давно следовало с тобой поговорить. Ты всегда был хорошим питомцем, но твой проступок... Скажи, что случилось? Я знаю, опекун заботится о тебе, собирается отправить на учебу, дать пару... И вдруг такая выходка... Лаки, ты не похож на капризного ребенка, так в чем же дело? Может быть, тебя обидел кто-то из питомцев? Расскажи мне обо всем, и я постараюсь помочь.
   Роберт вскинул голову.
   -- Отец мой, я хочу лишь вернуть свое -- свободу. Разве это преступление?
   Священник вздохнул.
   -- Сын мой, ты ведь проходил тесты, -- мягко произнес он, и Роберт с разочарованием расслышал в его голосе знакомую ласковую снисходительность. -- Если у тебя с ними что-то не получилось, значит, ты еще не готов отвечать за свою жизнь. Эти тесты хорошо продуманны и совершенно точно определяют склонности питомца и его статус. Конечно, у тебя есть талант, с этим никто не спорит, но чтобы его развить, надо много учиться и еще больше трудиться. Да и свобода, сын мой, это вовсе не возможность делать все, что взбредет в голову и не слушать опекуна. Свободе и ответственности тоже надо учиться, и для этого, Лаки, необходимы послушание и прилежание. "Послушание и прилежание" -- девиз нашей дружной семьи. Научись следовать ему, и ты станешь счастлив...
   Роберт слушал священника и думал, что он похож не столько на священника, сколько на психолога из Службы адаптации, и воспоминания об этом заставили его замкнуться и опустить голову. Говорить было не о чем.
   -- Ну-ну, сын мой, не надо так расстраиваться, оступиться может каждый, но Всевышний даровал нам возможность исправлять свои ошибки, -- проговорил отец Грегори, положив руку на голову Роберта. -- Молись Ему, и Он не оставит тебя. Я тоже буду за тебя молиться...
   В свою комнату Роберт вернулся окончательно разбитым. Он думал о нескончаемых годах рабства, об идеальном электронном надсмотрщике и бесчисленных картинках в стиле Бугеро, о конфетах "замечательной Элизабет" и будущей паре... Что он мог сделать? Еще раз бежать... кричать... драться?..
   В памяти само собой всплыло словечко "драпетомания", упоминания сенатора о поставленном в полиции диагнозе и Роберту стало страшно. Он не слишком представлял, какое именно заболевание ему приписали, но слово "мания" было достаточно выразительно, чтобы сообразить, что речь шла о психическом расстройстве.
   Господи, как же повезло локхидовцу, -- думал Роберт, -- и каким он был простаком, что тогда испугался. Сейчас смерть не страшила, смерть была желанна, но... недосягаема. Здешние рабовладельцы были не похожи на тех монстров, о которых Роберта читал в старых книжках, и молодой человек догадался, что любое неповиновение и возмущение будут восприняты хозяином не как бунт, а как проявление болезни...
   Роберт вспомнил регулярные посещения матери в ее "санатории" и содрогнулся. Он не знал, что за меры применяли здесь к психическим больным, но память подсказала еще одно слово -- "лоботомия". Роберту приходилось читать, что некогда эта операция превращала самых буйных и неуправляемых больных в кротких овечек, и ему стало жутко. Представить себя послушным слюнявым идиотом было мерзко до тошноты...
   Оставалось терпеть, ждать и искать случай...
   -- Лаки, малыш, ну что ты сидишь в темноте, пойдем ужинать, -- очередной незваный гость заставил Роберта очнуться. Думать о еде не хотелось, не то что есть, но что-то говорить, объяснять хотелось Роберту еще меньше. Раб послушно встал. Жизнь выглядела такой же сумрачный и пустой, как и длинный коридор особняка сенатора, и Роберт даже не удивился, почему никто не включил свет. Столовая питомцев также тонула в полумраке и молодой человек, наконец, поднял голову. И чуть не ослеп от внезапно вспыхнувшего света.
   -- С возвращением, Лаки! -- дружно скандировали рабы Данкана, над головой взорвалась хлопушка, осыпая Роберт конфетти, и молодой человек в растерянности остановился.
   -- Ну что ты, малыш? Проходи, ты по праву среди своих! -- объявил дворецкий.
   -- Наконец-то вся семья в сборе, -- растроганно проговорил шеф-повар. -- Друзья мои, сегодня в честь возвращения Лаки мы будем есть его любимый яблочный пирог, а Лаки получит двойную порцию -- бедный мальчик, он так исхудал!
   Заботливые сочувственные лица... Открытки с сердечками... Огромный пирог... Роберт ощутил себя заключенным в палате буйно помешанных. Можно было биться головой об стену, можно было кричать -- все было бесполезно. В палате, обитой ватой, все равно ничего не слышно.
   Роберт обвел взглядом невинные лица питомцев, и осознание бессмысленности существования прорвало плотину -- из глаз молодого человека хлынули слезы.
   -- Лаки, ну что ты, мы же с тобой! -- засуетились рабы Данкана.
   -- Это же с каждым может случиться...
   -- Главное, что ты раскаиваешься...
   -- Ну-ну, не надо плакать, все будет хорошо...
   -- Мы все тебя любим...
   Кто-то подвел Роберта к столу. Кто-то положил на табурет подушку, чтобы ему не так больно было сидеть. Кто-то поставил на стол контейнер с двойной порцией.
   Роберт бессмысленно уставился на еду и почувствовал, что, наконец, умирает.
   Но это была не смерть -- только слезы...
  

Глава 14

  
   После поимки и особенно после публичной порки в Роберте что-то изменилось. Он стал еще более молчалив, односложно отвечая на вопросы "Да, доктор. Нет, доктор. Будет сделано, доктор" или "Да, хозяин. Нет, хозяин. Как прикажете, хозяин" и старался как можно реже покидать свою комнату и гардеробную. Однако заметив замкнутость молодого человека, питомцы Данкана приписали ее глубокому раскаянию, после чего принялись усиленно тормошить Роберта и наперебой выражать ему свои чувства. К нему подходили в столовой, подстерегали в коридоре и даже вторгались в его комнату. По нескольку раз на дню Роберт слышал, как его любят, беспокоятся за него и, конечно, прощают за все волнения, что он им причинил. "Ну, Лаки, -- поочередно уверял то один, то другой питомец, -- мы совсем не сердимся на тебя, правда, правда, не надо так переживать. Главное, что ты раскаялся, а все остальное уже неважно. Ты же все понял, Лаки, правда?".
   Постоянные уговоры и самодельные открытки, которыми при желании Роберт мог бы оклеить все стены своей комнаты, до такой степени изводили молодого человека, что он уже не знал, должен ли лезть на стену от тоски или на коленях просить прощение за то, что обидел всех этих милых детей. Только за работой Роберт мог успокоиться и потому с радостью хватался за любые поручения, которые давали ему дворецкий, управляющий и хозяин.
   Лишь через неделю, когда в особняке Данкана началась подготовка к официальному приему в честь окончание сессии Сената, и на питомцев свалилась целая лавина трудов и хлопот, им стало не до разговоров. Молодой человек усердно гладил праздничные скатерти, вместе с остальными рабами чистил и развешивал роскошные шторы, раскладывал на парадных лестницах специально доставленные алые ковровые дорожки, развешивал гирлянды и фонарики, натирал паркет... К вечеру Роберт уставал до такой степени, что засыпал, стоило его голове коснуться подушки, и спал до утра без единого кошмара. Последнее обстоятельство также радовало Роберта, и он уже не удивлялся тому, что впервые наблюдает подготовку к светскому приему со стороны прислуги. Стоя на четвереньках с надетой на руку щеткой, Роберт усердно натирал паркет, забывая обо всем на свете. Примитивная работа захватывала целиком, возвращая Роберту почти забытое ощущение гармонии, так что даже шаги хозяев, решивших лично проконтролировать работы, не сразу привлекли внимание Роберта.
   -- Дедушка, а сенатор Дженкинс тоже будет? -- звонкий голос "замечательной Элизабет" все же достиг сознания молодого человека, и он удивился той радости, с которой девочка задала вопрос.
   -- Ну, конечно, милая, -- несколько рассеянно ответил хозяин. -- Как и весь Сенат и все консулы. Ты же знаешь, это традиция еще со времен отцов основателей. Хорошая традиция...
   -- Дедушка, а ты меня ей представишь? -- судя по трепету в голосе Элизабет, ей было не до традиций -- знакомство с кумиром было единственным, что ее действительно волновало. -- Представишь?
   И пауза, такая тяжелая, что Роберт ощутил беспокойство и неловкость.
   -- Бетси, дорогая, это вряд ли возможно, -- Роберту показалось, будто сенатор осторожно движется по ненадежному льду. -- Все же это не обычный светский прием, а протокольный... Вот если бы сенатор пришла на твой день рождения...
   -- Ой, дедушка! -- почти взвизгнула Элизабет. -- Ты пригласишь ее на мой праздник?!
   -- А вот и Лаки, -- торопливо произнес хозяин, явно не желая беседовать о неведомом сенаторе. -- Посмотри, какой молодец! Ну как, Лаки, тебе уже лучше?
   Не вставая с колен, Роберт выпрямился.
   -- Да, хозяин, -- почтительно ответил он и склонил голову.
   -- Тебя все хвалят, сынок, и я тоже тобой доволен, -- ласково сообщил сенатор и потрепал Роберта по щеке.
   -- Спасибо, хозяин, я стараюсь, хозяин, -- привычно ответил молодой человек.
   -- Умница! Я рад, Лаки, что ты умеешь делать правильные выводы. Через две недели ты поедешь учиться, а пока продолжай работать, малыш.
   -- Да, хозяин, -- Роберт вновь встал на четвереньки и возобновил свой труд. Осталось всего две недели, -- думал он, -- и ничего сделать было нельзя. Разве что смириться с неизбежным.
   -- Дедушка, так ты ее пригласишь? -- если кто и не собирался сдаваться и смиряться, так это была "замечательная Элизабет".
   -- Видишь ли, Бетси, -- голос Данкана прямо-таки сочился неудовольствием. -- Это вряд ли возможно. Наши семьи не столь близки... Давай поговорим об этом позже...
   -- Но дедушка...
   К собственному удивлению Роберт обнаружил, что ему интересно, кто эта сенатор Дженкинс и почему она так нравится Элизабет и не нравится хозяину. К сожалению, хозяйские ноги прошествовали в сторону лестницы, голоса Данканов замерли вдали, и Роберту осталось лишь гадать, да строить предположения. Что там было? Политические разногласия, личная неприязнь или наоборот -- симпатия, не встретившая отклика? Неожиданно молодой человек сообразил, что своим любопытством стал похож на всех остальных хозяйских рабов. Следующая мысль и вовсе повергла Роберта в смятение. Он не только вслух называл Данканов хозяевами, но и в мыслях воспринимал их именно так. Он стал привыкать к их покровительственному тону, к частым прикосновениям, замечаниям и похвалам и даже слегка нервничал, если хозяева проходили мимо, не удостоив его пары-другой слов.
   Роберт понял, что еще немного, и он тоже начнет замирать от счастья при каждом взгляде "замечательной Элизабет", станет искать внимание хозяев, изо всех сил стараясь заслужить похвалу. Пока он вновь не спятил, необходимо было бежать из этого дома, куда глаза глядят -- в лес, в горы, в пустыню, в никуда. От такой жизни даже питомник, даже клетка стали казаться Роберту не такими уж страшными. Молодой человек с ненавистью уставился на щетку и с удвоенным ожесточением принялся натирать полы. Надо было продержаться две недели -- целых две недели!..
   ...В день приема питомцы облачились в парадную униформу, а в особняк были доставлены несколько десятков официантов из самой дорогой сервисной фирмы столицы. Манерами они напоминали английских лордов из старых фильмов Би-Би-Си, и, несмотря на ошейники, казались более реальными, чем настоящие лорды. Как и все питомцы, не занятые на кухне и в гараже, Роберт должен был встречать гостей у алой ковровой дорожки и размахивать зелеными ветвями, а затем уже без веток построиться вдоль парадной лестницы, ведущей в парк.
   На взгляд Роберта прием Данкана был чем-то средним между знакомыми ему светскими раутами и торжественным шествием звезд по красной дорожке Оскара. С Оскаром прием роднило и немалое число красивых молодых лиц. Роберт не мог представить, чтобы Сенат США подвергся такому нашествию молодежи, во всяком случае, он знал лишь о двух случаях избрания в Сенат тридцатилетних, а здесь не менее десяти сенаторов были явно моложе. По сравнению с ними хозяин выглядел древним старцем и мог по праву считать себя патриархом.
   Роберт почтительно склонял голову, когда мимо проходил кто-то из гостей, удивлялся сходству этого приема со всеми теми, что ему приходилось посещать дома, но еще больше дивился отличиям. Первое сравнение с красной дорожкой Оскара оказалось ложным -- в вечерних нарядах дам Роберт не заметил ни малейшей вычурности и безвкусицы, что временами так раздражали его в голливудских звездах. Наряды и манеры гостей были безупречны и вполне могли заслужить одобрение даже деда. За недолгие годы славы Роберт повидал немало приемов, раутов и коктейлей и сейчас с удивлением видел, что среди гостей не было пьяных, никто не пытался украдкой выкурить травку или, чего доброго, "мило" пошутить, подсыпав в бокал соседа что-либо расширяющее сознание. Гости Данкана были элегантны, энергичны, веселы и остроумны. Их шутки никого не задевали и были понятны только своим.
   То и дело до Роберта доносились обрывки фраз:
   -- ...в следующей сессии непременно...
   -- ...если только провести совместное заседании комитета и комиссии...
   -- ...и это было самое значительное голосование в моей жизни...
   -- О да, вы сияли ярче всех люстр палаты...
   -- ...неужели Патерсон хочет добиваться избрания?
   -- В таком случае, необходимо поднять ценз ответственности...
   -- Помилосердствуйте, друзья, Патерсон провалится и без нас, но что плохо сделал вам я? -- и общий смех собравшихся. Роберт вспомнил, что все эти люди владели другими людьми и, судя по всему, не испытывали от этого ни малейших неудобств. Молодому человеку стало неуютно.
   -- И, кстати, Ричард, что по этому поводу думает сенатор Дженкинс? -- хозяин шел мимо, беседуя со смутно знакомым Роберту молодым мужчиной. Роберт решил, что, скорее всего, видел его на смотринах.
   -- Полагаю, с этим вопросом вам лучше обратиться к ней самой, -- безупречно вежливо ответил молодой сенатор.
   -- Кажется, она беседует с вашим братом? -- заметил Данкан.
   Беседа сенаторов напомнила Роберту разговор хозяина с внучкой. Судя по восторгам "замечательной Элизабет", сенатор Дженкинс была молода и красива, а судя по неудовольствию старого Данкана, не принадлежала к числу "хороших девочек". Попадаться на глаза "дурным девочкам" было небезопасно, и Роберт порадовался, что хозяин не станет приглашать сенатора на день рождение внучки. Он слишком хорошо помнил, что питомца можно и подарить. Стать собственностью "дурной девочки" Роберту хотелось меньше всего, так что когда дворецкий сообщил, что Роберт и другие питомцы могут возвращаться в свои комнаты, он горячо поблагодарил его -- впервые за время пребывания в доме Данкана совершенно искренне.
   Над особняком сенатора огненным дождем рассыпался фейерверк, а в своей комнате Роберт открыл подаренный хозяином молитвенник. Крупные буквы, яркие картинки и прочувственное вступление были достойны книжки для детей: "Дорогой друг! Ты открыл самую важную книгу в своей жизни. Она научит тебя добру и хорошему поведению...". Роберт пролистал молитвенник, заглянул на вторую страницу, где обычно помещается знак авторских прав, но ничего не нашел. Только на последней странице Роберт разглядел набранный петитом текст:
   "Молитвенник. Напечатан для использования питомцами класса QPW. 14-е издание
   Служба адаптации. Государственный издательский дом. Андерсон. 2013 год
   Цена $1,2".
   Молодой человек вздохнул и захлопнул молитвенник. Молиться он предпочитал без подсказок.
  

***

  
   Не только питомцы беспокоились за душевное равновесие Лаки. "Замечательная Элизабет" переживала о нем не меньше. Питомцы еще убирали последствия прошедшего приема, скатывали алые дорожки, которые в полдень необходимо было увезти, а юная хозяйка обдумывала новую идею. Действовать Элизабет собиралась в точном соответствии с усвоенной в школе программой: определение проблемы, находящихся в ее распоряжении сил и средств, а затем и конкретных шагов по достижению поставленной цели.
   Когда внучка спросила деда, заметил ли он, как переживает Лаки, сенатор ничуть не удивился.
   -- Ну, конечно, дитя мое, Лаки переживает, а как же иначе? Он хороший мальчик, -- не его вина, что у него были негодные опекуны -- и он понял, как дурно поступил. Естественно он переживает и раскаивается. Раскаяние -- это благое чувство, Бетси, не волнуйся.
   Взгляд Элизабет стал сосредоточенным. Сенатор Данкан хорошо знал этот взгляд. Из-за этого взгляда еще в те времена, когда Элизабет едва ходила, невозможно было выбросить из дома плюшевого тигра с оторванной лапой -- кроха Бетси уверяла, будто "тигре будет больно и его надо любить". Потом пришел черед парализованного после чумки щенка -- Бетси наотрез отказалась вызвать к нему санитарную службу и самоотверженно ухаживала за псиной до самой ее смерти. Затем был питомец Кен, на подробном тестировании которого настояла Элизабет. А теперь пришел черед Лаки...
   -- Дедушка, я записалась на курсы воспитания питомцев, -- с гордостью сообщила Элизабет, -- и я советовалась с нашим преподавателем, как воспитывать Лаки. Он сказал, что раскаяние хорошо только в меру и Лаки надо сменить обстановку.
   -- Ну, конечно, дорогая, -- покладисто кивнул Данкан. -- Через восемь дней Лаки поедет в Стейтонвиль, это будет замечательная смена обстановки.
   Элизабет улыбнулась, но ее взгляд оставался таким же сосредоточенным.
   -- Нет, дедушка, наш преподаватель говорит, что этого недостаточно, -- возразила девочка. -- Лаки провинился перед тобой, он это знает и очень переживает. А с такими переживаниями он не сможет как следует учиться. Надо успокоить его прямо сейчас, ведь это совсем нетрудно сделать.
   -- Да? -- сенатор с некоторым недоумением посмотрел на внучку. -- И что же посоветовал твой учитель?
   -- Дедушка, -- "замечательная Элизабет" встала и торжественно произнесла: -- Подари Лаки мне.
   Несколько мгновений Данкан пытался осмыслить слова внучки и, наконец, нашел в себе силы на ответ.
   -- Но, девочка моя, это вряд ли возможно. И потом... Лаки должен поехать на учебу. Это займет много времени... Давай вернемся к этому разговору лет через пять-шесть...
   -- Но дедушка! -- Элизабет влезла в кресло сенатора и ласково обняла деда за шею. -- Лаки не может ждать! Вот смотри, он виноват перед тобой, но передо мной гораздо меньше, а если ты подаришь его мне -- ты ведь не можешь подарить мне ничего плохого, правда? -- он поймет, что его ценят, что на него не сердятся и успокоится. Он сменит обстановку, но при этом останется в нашей семье. Потом я отправлю его в Стейтонвиль, а когда он вернется, сделаю домашним любимцем. И он напишет мой портрет!
   -- Бетси, милая, все не так просто, как тебе кажется, -- постарался объяснить сенатор. -- Конечно, в словах твоего учителя есть смысл, но ведь он не видел Лаки, не беседовал с ним и не пробовал его тестировать. Поверь, Лаки сложный питомец и еще не готов стать домашним любимцем. Ведь домашний любимец -- это больше, чем управляющий, это почти алиен. Он должен уметь управлять собой, а Лаки этого не умеет...
   -- Я его научу, -- с энтузиазмом сообщила Элизабет. -- Я же воспитываю Пинки, значит, могу воспитать и Лаки!
   Сенатор замолчал. Он хотел было сказать, что воспитывать восемнадцатилетнюю девчонку совсем не то, что взяться за воспитание двадцатидевятилетнего парня, хотел напомнить, что у этого парня есть некоторые физиологические потребности, но вовремя остановился. Объяснять внучке разницу между мальчиками и девочками было неловко. Конечно, сенатор предполагал, что об этих отличиях внучке говорили в школе, но сильно сомневался, что школьникам разъясняли все последствия подобных отличий. И все же внучке надо было что-то сказать.
   -- Бетси, дорогая, Лаки лучше не видеть Пинки... Он будет нервничать... И это может не очень хорошо закончиться...
   Невинный взгляд внучки доказал сенатору, что он зря тратил слова.
   -- Нет-нет, Бетси, это невозможно, -- решительно заявил Данкан.
   -- Но, дедушка! -- взгляд Элизабет способен был разжалобить даже тигра-убийцу.
   -- Дорогая, давай поговорим об этом, когда тебе исполнится двадцать один год, -- Данкан давно знал, что устоять перед внучкой сложно, и теперь предпринял последнюю попытку сопротивления.
   -- Дедушка, ведь это не для меня, это для Лаки, -- горячо и вдохновенно вещала Элизабет, -- разве ты не говорил, что мы должны делать все, чтобы жизнь наших питомцев сложилась как можно лучше? Лаки страдает -- ему надо помочь!
   -- Бетси, подожди хотя бы до возвращения Лаки из питомника! -- воскликнул Данкан. Про себя сенатор признавал, что когда внучка подрастет и наберется опыта, из нее получится замечательная наследница и достойный опекун, но пока следовало оградить девочку от преждевременных забот.
   -- Я подожду три дня, -- великодушно согласилась Элизабет. -- И, смотри, дедушка, я от тебя не отстану!
   Когда Данкан остался один, вернуться к работе не удалось. Сенатор слишком хорошо знал внучку, чтобы не сомневаться, что она выполнит свое обещание. Данкан некстати вспомнил не только Кена, щенка и плюшевого тигра, но и любимую соску Бетси, в поисках которой им с сыном некогда пришлось перевернуть весь экранолет. Представил, какой подвергнется атаке, и решил, что необходимо срочно что-то предпринять. Даже немедленная отправка Лаки в большой питомник не способна была решить проблему. Бетси не отступит, а Данкан признавал, что на время учебы питомца роль опекуна вовсе не выглядела формальностью: дисциплинарные вопросы при поступлении Лаки в Стейтонвиль, регулярные дни опекуна, не говоря уж о необходимости разъяснить мальчику правила общения с противоположным полом... Представить, как его маленькая Бетси будет вести беседы на эту тему, сенатор не мог, и потому в очередной раз спросил себя, как быть. К тому же Данкан не мог не признать, что некоторый смысл в словах внучки был. Раскаяние Лаки было чрезмерным, и с этим действительно надо было что-то делать. Да еще Пинки постоянно крутилась вокруг мальчика, явно не понимая, что играет с огнем.
   Сенатор любил своих питомцев, но временами вынужден был принимать суровые решения. Да и в любом случае выбор между душевным спокойствием Лаки и благополучием внучки был очевиден.
   Данкан тяжко вздохнул и взял коммуникатор. Необходимо было связаться с Лонгвудом.
  

***

  
   Когда свободный Эллендер объявил Пат, что ей пора отращивать собственные волосы, она поняла, что все кончено. Ее ждало удостоверение алиена, отъезд к черту на рога и прозябание менеджером на каком-то далеком северном островке. И это после того, как она держала в своих руках судьбу одной из лучших фирм свободного мира!
   К величайшему разочарованию Пат, шеф так и не заметил ее усилий, словно она целый год пыталась очаровать мраморную статую. Теперь он поручил ей анализ бесчисленных баз данных в поисках нового секретаря, даже не подумав, как обидно ей было передавать свое дело в чужие руки. Пат обязана была представить шефу пять кандидатур, но окончательный выбор на смотринах должен был сделать он. А еще надо было изучить информацию о новом месте работы, сдать тесты на владение навыками планирования бюджета, осуществления всевозможных платежей и пользования услугами, написать двухстраничное сочинение о законах, контролирующих жизнь алиенов, и вызубрить все бонусные программы на случай сдачи экзамена на полные гражданские права.
   Даже приобретение необходимого для свободной гардероба не радовало Пат, и девушка чуть ли не каждую ночь обильно поливала подушку слезами. Да и открытие, что смена цвета волос, точнее, париков, было прилична лишь для питомцев, а свободным полагалась довольствоваться волосами, данными им от природы, не способствовало улучшению настроения. В глубине души Пат полагала, что стоит ей вернуть облик ослепительной блондинки, как Эллендер заметит ее существование и, возможно, раздумает отсылать прочь. И вот -- она должна была растить природные каштановые локоны, наставлять в делах новую "офисную мебель" и оставить все мечты.
   Когда в присутствии трех свидетелей, нотариуса и представителей регистрационного департамента столичного округа Натаниэль Эллендер поставил последнюю подпись на стопке документов, с Пат сняли ошейник, а в руках она обнаружила зеленую книжку удостоверения личности на имя свободной алиен Бэль де Эллендер. Бывший хозяин торжественно подсоединил к снятому ошейнику декодер и демонстративно отформатировал данные.
   -- Поздравляю, Бэль де Эллендер -- свободная алиен, -- под аплодисменты собравшихся произнес шеф.
   Пат через силу улыбнулась. Должно быть, ей следовало сиять от счастья, даже прослезиться, поблагодарить шефа и свободное общество, а также произнести прочувственную речь, но от разочарования Пат не могла вымолвить ни слова. Эта отвратительная частичка "де"! Пат предпочла бы именоваться просто Эллендер, но для этого предстояло еще много работать. К тому же Пат страдала из-за прилагавшегося к удостоверению личности билету на экранолет. Судя по дате и времени на билете, она должна была отправиться на новое место жительство уже утром.
   -- Свободный Эллендер, свободная алиен, -- свидетели и чиновники один за другим прощались и покидали особняк. И Пат решилась на последнюю попытку:
   -- Как грустно вас покидать, шеф. Жизнь в этом доме была самым счастливым временем в моей жизни, -- сообщила она, подняв на Эллендера полные слез глаза.
   Эллендер понимающе кивнул.
   -- Конечно, Бэль, я в этом не сомневаюсь, -- проговорил он. -- Я понимаю, как тебе сейчас трудно. Когда я начал самостоятельную жизнь, мне тоже было грустно покидать родителей, но это было необходимо. Ответственный человек не может провести всю жизнь в колыбели -- как бы уютна она ни была. Такое возможно лишь для питомцев базового уровня, вроде "домашней мебели". Они постоянно нуждаются в опеке, но, слава Богу, ты к ним не относишься. За прошедший год ты многому научилась и я рад, что ты больше не нуждаешься в моем покровительстве. Надеюсь, ты и дальше будешь идти по пути прогресса. Пока что из моих секретарей лишь две смогли получить гражданские права в полном объеме, но я надеюсь, ты справишься с этим. Работай, приноси пользу обществу и нашей фирме, и тогда я с гордостью смогу назвать тебя своей племянницей.
   Бэль де Эллендер прошептала, что будет стараться изо всех сил, и смахнула слезу. Дичь безнаказанно ушла от охотника и -- самое обидное! -- так и не поняла, что была дичью. Пат ждал экранолет, нудная работа, самая обычная квартира и необходимость тратить время на множество домашних дел, которые прежде выполняла за нее прислуга.
   Пат была очень несчастна...
  

***

  
   Томас Лонгвуд явился в особняк Данкана в сопровождении Торнтона и одного из стажеров Службы адаптации. Конечно, прием питомца для аукциона мог быть осуществлен и без участия директора, но Лонгвуд полагал, что необходимо оказать внимание старейшему сенатору Свободного мира. Удобно расположившись в кресле, Лонгвуд вопросительно взглянул на Данкана.
   -- Признаться, сенатор, я не совсем понимаю, чем вызвано ваше желание. Драпетомания поддается лечению, точнее, мы можем добиться ремиссии у больного, которая будет длиться всю его жизнь. Вам надо было обратиться к нам уже после первого побега питомца, и тогда болезнь была бы остановлена на начальной стадии. Впрочем, и сейчас не поздно...
   -- Господь с вами, Лонгвуд, Лаки вовсе не драпетоман, -- с некоторой досадой возразил сенатор. -- Этот диагноз сплошная нелепость!
   -- Но два побега... -- вмешался в разговор Торнтон.
   -- Один, да и это не было побегом, мальчик просто понервничал, -- живо возразил сенатор. -- Вот скажите, Лонгвуд, неужели то обстоятельство, что питомец взял декодер, считается серьезным проступком?
   -- Ах вот оно что, -- Лонгвуд начал понимать. -- Да, сенатор, для "домашней мебели" это очень серьезный проступок, и его вполне достаточно, чтобы поставить диагноз драпетомании.
   -- Малыш этого не знал, -- возразил Данкан. -- Да что говорить, я сам впервые об этом услышал!
   -- Это неудивительно, драпетомания редкая болезнь, -- сообщил Торнтон.
   -- Поверьте, Лаки не думал ни о чем дурном, -- принялся втолковывать Данкан. -- Он старательный мальчик, чудесный питомец, ласковый и послушный. Конечно, Рейберны несколько избаловали его, но ничего фатального в этом нет...
   -- Рейберны? -- Лонгвуд почувствовал, что формальный визит рискует стать днем сюрпризов. -- Вы хотите сказать, что речь идет о питомце, которого вы купили по рекомендации доктора Черча?
   -- Ну да, о Лаки...
   Лонгвуд стал серьезным.
   -- Значит, он дурно себя ведет? Это и есть причина вашего решения выставить его на продажу?
   -- Ну что вы, -- Данкан даже удивился предположению главы Службы адаптации. -- Мне не в чем попрекнуть Лаки. Просто так сложились обстоятельства... Строго говоря, дело вообще не в нем.
   -- Тогда в чем? -- не выдержал Торнтон, когда Данкан неожиданно замолчал.
   Данкан вздохнул. Прошелся по комнате. Пару минут смотрел в окно. Наконец, сел. Переглянулся с управляющим. Кивнул доктору, разрешая говорить:
   -- Лаки здоровый молодой парень и у него пробудились некоторые инстинкты -- ну, вы понимаете, -- начал доктор. -- Сенатор собирался дать ему пару, но по нелепой случайности мальчик почувствовал влечение к одной из питомиц, которая совершенно не подходит ему генетически, -- расстроенно сообщил управляющий. -- Естественно, мы не могли допустить нарушение генетической программы, поэтому запретил мальчику даже думать о той девочке. И... у Лаки случился нервный срыв.
   -- Поймите, Лонгвуд, это обычное дело! -- горячо заговорил сенатор. -- Вы же не станете называть кобеля бешеным только на том основании, что он увязался за течной сукой!
   -- То есть вы хотите сказать, что мы имеем дело не с драпетоманией, а с гендерным кризисом, -- подвел итог Лонгвуд. -- Хорошо, мы учтем ваше мнение. И все же, сенатор, гендерный кризис легко лечится. Для этого даже не обязательно отправлять питомца в нашу клинику, а уж после недели у нас, он и вовсе станет как новенький. Надеюсь, вы не будете уверять, будто продаете питомца из-за такой чепухи?
   -- Конечно, нет, -- вздохнул сенатор. -- К тому же мальчик уже получил лечение, возможно, несколько архаичное, но ему оно помогло. Но... вы помните мою внучку?
   Лонгвуд улыбнулся.
   -- Крошка Бетси... Сколько ей -- уже тринадцать?
   -- Пятнадцать, -- с гордостью поправил Данкан. -- Она записалась на курсы воспитания питомцев...
   -- Прекрасно, -- удовлетворенно кивнул Лонгвуд. -- Я рад, что наши курсы завоевывают популярность. Ну, а Бетси всегда была ответственной девочкой. Уверен, когда-нибудь она станет замечательным опекуном.
   -- Вот именно, Лонгвуд, вот именно, что "когда-нибудь"! Но не сейчас же! -- взволнованно воскликнул сенатор. -- А именно это мне и грозит. Нет-нет, не думайте, с моим здоровьем все в порядке -- слава Богу и врачам! -- но Бетси вбила себе в голову, что должна взять Лаки под свою опеку. Понимаете, мальчик тяжело переживает свою вину, хотя она не так уж и велика. И вот Бетси посоветовалась с учителем, а тот рекомендовал сменить Лаки обстановку. Я признаю, совет неплох, но теперь Бетси уверена, что именно она должна воспитывать Лаки! Вы же знаете, какая она отзывчивая и ответственная девочка... Но ведь у Лаки есть потребности, а моя девочка слишком невинна, чтобы решать все эти вопросы -- подбирать Лаки пары, думать о его потомстве... А как она станет объяснять ему... -- сенатор чуть не задохнулся от волнения и махнул рукой. Помолчал.
   -- Поймите, я привязан к Лаки, но все же спокойствие внучки значит для меня больше, -- уже спокойно договорил сенатор. -- Если бы я мог найти другой выход, я с радостью бы им воспользовался, но вы же понимаете, что его нет. Лаки придется продать. Надеюсь, вы найдете ему хорошего опекуна.
   Лонгвуд откинулся на спинку кресла и потер подбородок.
   -- Хм, пожалуй, вы правы, это единственный выход, -- через пару минут признал он. -- Хорошо, мы возьмем вашего парнишку на продажу, а заодно и подлечим. Но, надеюсь, вы понимаете, сенатор, что если диагноз подтвердится, вы не сможете вернуть себе все те средства, что вложили в него?
   -- Господь с вами, Лонгвуд, разве дело в деньгах? -- отмахнулся Данкан. -- Главное, чтобы у мальчика все было хорошо. Меня волнует другое -- я не смогу сдержать свое обещание. Я обещал мальчику пару и учебу в большом питомнике, а теперь это вряд ли возможно.
   -- Когда вы давали парню обещание, вы не знали, что он болен, -- заметил Торнтон.
   -- Таким образом, это освобождает вас от всех обязательств, -- подтвердил Лонгвуд. -- Но, впрочем, не будем тянуть. Вызывайте вашего Лаки...
   Когда Роберту велели подойти в кабинет хозяина, он решил, что сенатор намерен дать ему какое-то поручение и чуть ли не бегом помчался к Данкану. И резко остановился, заметив его гостей. Машинально поклонился. Двух из трех явившихся мужчин он знал -- Служба адаптации...
   -- Мальчик мой, подойди, -- голос сенатора был мягок, лицо, к удивлению Роберта, казалось виноватым. Роберт приблизился на вмиг одеревеневших ногах. -- Лаки, сынок, не думай, что я на тебя сержусь, я делаю это для твоей же пользы, -- проникновенно заговорил Данкан. -- Я вижу, как ты страдаешь, я понимаю причину этого страдания, поэтому мне придется отказаться от прав опеки на тебя. Свободный Лонгвуд подберет тебе другого опекуна.
   Несколько мгновений Роберт смотрел на сенатора, а потом с растущей радостью понял, что его продают. Господи, благодарю! -- мысленно возликовал Роберту. Вырваться из этого дома, избавиться от питомника -- молодой человек чувствовал, что просыпается после спячки. Он вновь мог дышать, вновь мог жить!..
   Тяжелый взгляд в спину заставил Роберта вспомнить об осторожности. Хороший питомец не радуется расставанию с хозяином. Хороший питомец плачет, как плакала Мойра. Роберт сделал шаг вперед и опустился на колени.
   -- Хозяин... пожалуйста, -- голос Роберта запинался от отвращения, руки дрожали от ненависти к самому себе. Молодой человек мог лишь надеяться, что со стороны все это выглядит как безутешное горе хорошего мальчика. -- Не отсылайте меня... пожалуйста... Я... я буду стараться... -- к горлу подступила тошнота, во рту стало так горько, что из глаз хлынули слезы. -- Я знаю... я виноват... я плохо себя вел... но я... больше не буду... сжальтесь, -- почти стиснув зубы от омерзения, Роберт обнял ноги сенатора, прижался щекой к его колену.
   -- Лаки, сынок, ты разрываешь мне сердце, -- растроганный Данкан с усилием поднял голову Роберта. -- Я не сержусь на тебя. Я люблю тебя как своего собственного ребенка, ты мне веришь?
   -- Да...
   Данкан с облегчением перевел дух.
   -- Так вот, Лаки, все дело в Пинки -- тебе нельзя с ней встречаться. Тебе надо сменить обстановку -- это делается ради тебя, чтобы избавить тебя от страданий. Ну же, мальчик мой, не плачь, -- сенатор вытащил платок и принялся вытирать Роберту слезы. -- Мы будем молиться за тебя -- все в этом доме. А на Рождество я разрешаю тебе написать мне письмо.
   Лонгвуд с удивлением приподнял бровь. Он не ждал от Данкана подобного великодушия.
   -- Ну-ну, Лаки, будь умницей, -- продолжал увещевания Данкан. -- Все будет хорошо. Я по-прежнему тебя люблю. И ты сможешь оставить себе все мои подарки. Где твой молитвенник?
   -- В моей комнате... хозяин, -- выдохнул Роберт, запнувшись на слове "хозяин".
   Данкан нащупал трубочку с таблетками и бросил одну из них в рот.
   -- Сходи за ним, мой мальчик, быстренько, -- мягко распорядился сенатор.
   Роберт несколько раз торопливо кивнул, не отрывая глаз от лица Данкана, скоро поднялся и почти вывалился из кабинета. Продают, Господи, действительно продают! --молодой человек привалился к стене и поднял глаза к потолку в безмолвной благодарственной молитве, затем бросился в свою комнату, отыскал молитвенник, стремительным жестом смахнул с обложки пыль и так же бегом вернулся в кабинет Данкана.
   -- Вот, хозяин, -- с видом прилежного питомца Роберт показал молитвенник сенатору.
   -- Молодец, -- похвалил Данкан. -- И все же, Лаки, не надо называть меня хозяином, я больше не твой опекун, -- с легкой укоризной поправил сенатор, одновременно массирую левую сторону груди. -- Скоро тебе подберут другого опекуна.
   -- Да, хозяин... я понял, хозяин... -- кивнул Роберт.
   -- Сенатор, давайте не будем затягивать прощание, -- подал голос Лонгвуд. -- Я понимаю, вам жаль расставаться с питомцем, но иного выхода нет. Вы не предоставите моим людям какое-нибудь помещение для осмотра Лаки?
   -- Да-да, конечно, можно пройти в соседнюю комнату, -- сенатор бросил на Томаса Лонгвуда благодарный взгляд. Прощание с Лаки чуть было не вызвало приступ, и Данкан был рад, что Лонгвуд положил конец тягостной сцене. -- Иди, Лаки, и отныне слушайся этих свободных, как слушался меня.
   -- И, кстати, сенатор, -- добивал Лонгвуд, -- вашему управляющему тоже надо присутствовать.
   -- Да-да, непременно.
   Доктор ухватил Роберта за локоть, Торнтон и стажер поднялись со своих мест, после чего все четверо вышли в соседнее помещение.
   Роберт встал в центре небольшой комнаты в ожидании осмотра. Опять сверка данных ошейника, личный досмотр -- плевать! Зато он никогда больше не увидит этот дом.
   -- Ну что ж, Лоренс, приступайте, -- распорядился Торнтон, усаживаясь за стол.
   -- Я должен?..
   -- Да просто сверьте регистрационный номер, -- подсказал ближайший сотрудник Лонгвуда. -- А потом переходите на подарки. Это в разделе "Неотчуждаемые девайсы питомца".
   Стажер с некоторой робостью повернулся к Роберту.
   -- Тебя зовут Лаки, так? -- неловко проговорил он. -- Не бойся, тебя никто не обидит. Покажи подарки твоего опекуна.
   Роберт с готовностью выложил на стол молитвенник и медальон.
   -- Молитвенник для питомцев класса QPW, -- подсказал Торнтон. Стажер торопливо принялся заполнять бланк.
   -- Медальон на цепочке, -- уже самостоятельно отметил он.
   -- Серебряный, -- добавил управляющий.
   -- Ну, эти данные будут внесены после экспертизы, -- заметил Торнотон. -- А пока пишите форму и содержимое.
   -- Овальный, открывается с дух сторон, -- послушно продолжил Лоренс. -- С одной стороны портрет сенатора Данкана, с другой -- его волосы. А теперь, Лаки, ты должен раздеться.
   -- Сначала занесите данные на девайсы в ошейник, -- поправил Торнтон.
   Лоренс смутился и покраснел, и Роберту стало смешно. Это было нелепо, почти абсурдно, но молодой человек подумал, что вполне мог бы подсказать парню последовательность действий. Впрочем, в присутствии Торнтона это было слишком рискованно. Выходить из роли убитого горем питомца было глупо.
   Стажер глубоко вздохнул, подсоединил к ошейнику декодер и принялся вбивать данные, забавно шевеля губами, как будто проговаривал в уме каждое слово. Роберт терпеливо ждал.
   -- Чуть не забыл, -- вмешался управляющий. -- Мы поставили мальчику блокировку -- семьдесят метров.
   -- Сейчас снимем, -- невозмутимо кивнул Торнтон.
   -- А теперь, Лаки, разденься, -- смущенно повторил Лоренс, когда работа с ошейником была завершена.
   Роберт подчинился со стремительностью, которая бы сделала честь любому питомцу. Стажер на мгновение отвел взгляд. "Интересно, -- подумал Роберт, -- неужели у него нет рабов?".
   -- Лаки, повернись кругом. Следы порки... -- начал Лоренс, но Торнтон вновь перебил:
   -- ... физического внушения. Мягкого физического внушения, -- подчеркнул он.
   -- В нижней части спины и на ягодицах линейные гематомы желто-зеленого цвета... немногочисленные... -- уныло отметил стажер. -- Около пятнадцати штук...
   Роберт опустил голову.
   -- Да, ладно, парень, -- усмехнулся Торнтон и хлопнул Роберта по плечу. -- К аукциону все рассосется.
   -- Повреждения кожных покровов отсутствуют, -- продолжил Лоренс. -- Сколько дней назад было сделано внушение? -- повернулся он к управляющему.
   -- Да дней десять, -- вновь усмехнулся Торнтон.
   -- Совершенно верно, -- подтвердил доктор. -- Это было десять дней назад.
   -- Не забудьте внести, -- очередная подсказка Торнтона вызвала очередной вздох стажера. -- А теперь анализ состояния.
   -- Физическое состояние питомца хорошее, -- провозгласил Лоренс, бросив беглый взгляд на тело Роберта. -- Гигиеническое состояние -- хорошее. Психологическое... плохое? -- стажер выжидательно уставился на Торнтона.
   -- Ну, он же не бьется головой об пол, -- рассудительно заметил тот. -- Пишите, "удовлетворительное".
   Личный досмотр шел долго. Взволнованный первым опытом стажер то и дело забывал самые простые действия. Сначала Торнтон напомнил ему о резиновых перчатках. Затем, что он забыл осмотреть уши питомца. Роберт с трудом сдерживал нервный смех, надеясь, что в случае чего сможет выдать его за рыдания, и старался становиться так, чтобы свести к минимуму неудобства от неумелого осмотра Лоренса. Наконец, все было закончено, и Роберту позволили одеться.
   -- Ну что ж, мы закончим формальности, а вы, Лоренс, ведите питомца в машину, -- распорядился Торнтон, беря бумаги.
   Роберт схватил со стола молитвенник и прижал к груди.
   -- Не волнуйся, Лаки, -- попытался утешить его Лоренс, -- все будет хорошо, пойдем.
   "Убитый горем питомец" опустил голову и поплелся к двери. Лоренс сочувственно поддерживал его под локоть.
   Во дворе сенатора их ожидал не желтый автобус, а большой автомобиль, да и кресло питомца не походило на те, в которых Роберта возили раньше. Пятиточечный ремень придавал ему сходство то ли с креслом гонщика, то ли младенца. "Интересно, за кого они меня принимают? -- задумался Роберт. -- Ну, явно не гонщика!".
   -- Не бойся, Лаки, это кресло совершенно безопасно, -- сообщил Лоренс, заметив удивление Роберта, но неправильно его истолковав. -- Садись.
   Роберт покладисто забрался в кресло, предоставив стажеру возиться с ремнем. Тот старался, чем-то напоминая слегка испуганного ответственностью молодого отца, а когда дело было сделано, со вздохом сел рядом.
   -- Ну как, Ларри, справился?
   Водитель развернулся к ним, и Роберт с удивлением обнаружил, что человек, так фамильярно обратившийся к свободному, носит ошейник.
   -- Не очень... -- вздохнул стажер, даже не подумав указать шоферу его место. Роберт все больше приходил в недоумение.
   -- Что -- рыдал? -- понимающе спросил питомец.
   -- Бедняга очень привязан к опекуну, -- сострадательно заметил Лоренс.
   Шофер расхохотался.
   -- Ларри, да все они привязаны к опекунам и все ревут, еще насмотришься, -- наставительно заметил он. -- Ну ладно, у тебя он первый, а вот повозишь с мое -- научишься относиться к этому проще. Эй, парень! -- на этот раз шофер обращался к Роберту. -- Будешь реветь, я тебя успокою, и не каплями, -- в полном ошалении Роберт увидел в руках водителя разрядник. -- Знаешь, что это такое? Вот и хорошо. А теперь будь хорошим мальчиком, и не отвлекай занятых людей.
   Роберт опустил голову, чтобы водитель не видел его лица.
   -- Вот так, Ларри, надо обращаться с бездельниками, учись. Сколько можно утирать им носы? Сами ведь не знают, чего ревут, как будто кто-то оставит их без попечения. Одно слово -- дети.
   -- У него класс "А", -- с некоторым укором заметил Лоренс, -- он не бездельник.
   -- Ну, слава Богу, -- с едким сарказмом заметил шофер, -- хоть чему-то детка выучился. Это внушает оптимизм... Парень, -- водитель вновь окликнул Роберта, -- хватит пялиться на дом -- шею свернешь! Тебе скоро другой подберут, не хуже.
   Лонгвуд и Торнтон спустились со ступеней особняка и направились к машине.
   -- Ну что, больше не плакал? -- поинтересовался Лонгвуд, усаживаясь на переднее сиденье.
   -- А я его успокоил, -- с прежней непринужденностью ответил шофер. -- Так он чуть шею не свернул, все на дом смотрел.
   -- Бывает... -- пожал плечами глава Службы адаптации. -- Лоренс, мы решили, что вести парня будете вы. И, кстати, отныне вы в группе Торнтона...
   -- Добро пожаловать в горячий цех, -- проговорил Торнтон.
   -- И не распускай нюни, Ларри, -- добавил водитель.
   Лонгвуд улыбнулся.
   -- Немного можно, -- пошутил он. -- Так вот, Лоренс, не думаю, что это дело будет сложным, судя по всему, парню просто не повезло. Впрочем -- разберетесь. При необходимости не стесняйтесь консультироваться, даже у меня. А теперь все. Джеф, поехали.
   -- Как скажете, шеф, -- улыбнулся водитель.
   Машина мягко двинулась с места и в тот же миг ворота распахнулись. Роберт в последний раз оглянулся. Особняк сенатора Данкана остался за поворотом, и Роберт подумал, что там же, за поворотом, осталась и часть его жизни.
   Еще одна страница была перевернута. Нет, не перевернута -- выдрана из книги жизни и разодрана в клочья!
   Роберт надеялся, что навсегда.
  

Глава 15

  
   Пат никогда не понимала любви Роберта к Массачусетсу и его унылым островам и теперь с тоской думала, что вернулась к тому, от чего была избавлена год назад. Северный островок, на который сослал ее Эллендер, до отвращения напоминал то ли Нантаккет, то ли Мартас-Винъярд и даже назывался похоже -- Нью-Винъярд. На Нью-Винъярде было всего два городка на пятнадцать тысяч жителей каждый, четыре десятка водорослеуборочных комбайнов, более сотни рыболовецких судов, небольшой реабилитационный центр на северном побережье острова, восемь песчаных пляжей и центр надзора за алиенами, где дежурил единственный специалист из Службы адаптации, работавший с семнадцатью поднадзорными. Крупных торговых центров на острове не было, как не было светской жизни, автомобильного движения и моды. Одежду жители острова покупали по каталогам, передвигались, в основном, на велосипедах или небольших электрокарах, были помешаны на здоровом образе жизни и решительно ничего не понимали в развлечениях.
   От бесед здешних жителей у Пат сводило челюсти, потому что ни о чем другом кроме работы, детей, подгузников, спортивных соревнований, школы и цветочных клумб они говорить не умели. Когда же Пат явилась на пляж в самом симпатичном купальнике, который только смогла найти по каталогу, на нее посмотрели с недоумением и плохо скрытым неодобрением, а на следующий день она получила вызов в центр надзора.
   Специалист Службы адаптации был доброжелателен и терпелив, но из его лекции Пат уяснила, что ее очаровательный облик не был оценен островитянами. Как уверял куратор, через одиннадцать месяцев она получит право на трехнедельный отпуск, сможет поехать на любой доступный ей по финансам курорт и уже там будет вольна расхаживать по пляжу в любых купальниках, даже самых вызывающих. Сообразив, что рискует получить штрафной балл за неприличное поведение, Пат беспомощно захлопала глазами и сообщила, что еще недостаточно разбирается в правилах поведения, но хочет узнать о них как можно больше, чтобы стать достойным и ответственным гражданином.
   Агент Службы адаптации доброжелательно улыбнулся.
   -- Я постараюсь, алиен, предоставить вам всю необходимую информацию. Вы можете пользоваться нашей справочной литературой, а также материалами, выкладываемыми для алиенов на сайте службы. Но не забывайте, кроме этого необходимо принимать самое активное участие в жизни местной общины и быть полезной сообществу. Вы находитесь на Нью-Винъярде уже неделю, но до сих пор не принимали никакого участия в жизни острова. Подобное бездействие характеризует вас не с лучшей стороны.
   На этот раз Пат растерялась по-настоящему. Жизнь сообщества на Нью-Виньярде отсутствовала как таковая, и она решительно не могла понять, что от нее хотят.
   -- К примеру, два дня назад у нас проходили соревнования по бегу, вы могли бы принять в них участие, -- заметил представитель Службы адаптации.
   -- Но... -- от потрясения Пат не сразу нашлась, что сказать. -- Я... не умею бегать...
   Представить себя в спортивном костюме на беговой дорожке всю в поту Пат не могла. Да бегуны же отвратительно выглядят и омерзительно пахнут!
   -- Главное не победа, главное -- участие, -- наставительно сообщил куратор. -- Впрочем, во время соревнований приняты и другие формы активности. Слишком многие хотят соревноваться, и потому бывает трудно найти людей в помощь судьям. У вас ведь немалый опыт канцелярской и административной работы, не так ли? Это как раз то, что нам нужно! В следующее воскресенье состоится состязания по прыжкам в длину, надеюсь, вы примете в них участие -- в качестве помощника судьи. Обычная работа -- составление списков по возрастным группам, ведение протокола соревнований и все, что будет необходимо. Это даст вам парочку бонусных баллов. Хотя, конечно, наибольшее количество бонусов вы получите за участие в генетической программе, но участие в жизни сообщества также обязательно.
   Несколько рекламных буклетов легли на стол, и Пат в потрясении осознала, что ей предлагают выступить в роли суррогатной матери! Тщательное генетическое обследование, подбор идеального донора, месяцы мучений, испорченная фигура и полные гражданские права по результатам трех успешных родов.
   Сраженная фантастическим предложением, молодая женщина пролепетала, что пока не готова принять столь важное решение, и вдруг с удивлением сообразила, что агент вздохнул с облегчением. Отправленный после нервного срыва трехгодичной давности на реабилитацию в этот тихий уголок, свободный Джонсон наслаждался почти курортной жизнью Нью-Винъярда и не горел желанием портить себе оставшиеся три с половиной месяца отдыха. Конечно, временами куратору становилось скучно, и тогда он развлекал себя лекциями для алиенов острова, проводил внеплановые тестирования и с особым рвением назначал своим подопечным штрафные и бонусные баллы. Однако наблюдать за будущей роженицей в первые, самые тяжелые месяцы беременности, не входило в его планы.
   -- Конечно-конечно, -- с самым доброжелательным видом кивнул Джонсон, -- подобное решение требует серьезных раздумий. К тому же участие в программе невозможно без длительной подготовки, -- напомнил он. -- Вам придется сдать тесты на интеллект, психологические тесты, пройти полное генетическое обследование, заключить соглашение со Службой адаптации и подписать очень много документов... И, чуть не забыл, перед тем, как начнется эта работа, вам нужно будет сдать тест на понимание вашего участия в программе. Пока же ознакомьтесь с буклетами и обдумайте мое предложение, -- с этими словами агент выдал дежурную улыбку и вручил Пат целую стопку разноцветных памяток, инструкций и рекламок.
   Пат застенчиво поблагодарила куратора и засунула буклеты в сумочку.
   -- Но, возвращаясь к правилам поведения, -- скромно, как хорошая девочка, заговорила она. -- Я бы хотела понять, как мне правильно одеваться.
   -- О, с этим вам лучше обратиться к моей жене, -- признался куратор. -- Не смущайтесь, она вам все объяснит.
   Когда свободная Джонсон узнала, что должна просветить только что ставшую алиеном особу, она пришла в полный восторг.
   -- Ну, конечно, дорогая, я вам все расскажу, не бойтесь, -- с готовностью отозвалась совершенно неинтересная и слишком полная на взгляд Пат женщина. -- Прежде всего, Бэль, вы не умеете пользоваться каталогами. Вот, к примеру, эта леопардовая куртка... Нет-нет, дорогая, не думайте, никто не запретит вам ее носить, но у нас не принято одеваться так вне курортов. Вас могут принять за агента Службы психологической поддержки и... это будет не совсем удобно, -- свободная Джонсон слегка покраснела, и встревоженная Пат сочла необходимым сообщить, что никогда и ни за что не станет нарушать приличия.
   -- Я не сомневаюсь в вас, милая, -- успокоила свободная. -- Уверена, у вас просто не хватает опыта в выборе одежды. Не смущайтесь, в этом нет ничего постыдного, ведь раньше все эти вопросы решал за вас опекун. Давайте вместе посмотрим каталог, -- и с тем азартом, что возникает у любой женщины при виде нарядов, тем более, если наряды выбираются не для нее, а для любимейшей подруги, "наставница" раскрыла толстый альбом.
   Выбор свободной и ее разъяснения привели Пат в состояние, близкое к панике. Строгие костюмы для работы -- прямые юбки, закрывающие колени, и пиджаки, вышедшие дома из моды лет тридцать назад. Простенькие спортивные костюмы для обыденной жизни -- яркий нарядный образец был забракован, как приличный только для курорта. Пат послушно делала пометки и со смятением думала, что от предписанных унылых тряпок растеряет все свое обаяние и красоту.
   -- И, кстати, милая, -- спохватилась свободная Джонсон, -- раньше вам не приходилось заботиться о волосах, но сейчас я объясню, как выбирать шампуни и ими пользоваться. Вот видите, ваши волосы немного вьются -- это выглядит несколько... легкомысленно. Ну, ничего, я подберу вам средство, который их выпрямит. Это будет прилично и вам подойдет.
   На какой-то миг Пат заподозрила "наставницу" в особо изощренном издевательстве, возможно, даже в коварном заговоре против своей красоты, вызванным понятной завистью, но взглянув на простодушное и доброжелательное лицо свободной, оставила подозрения. Эти люди просто ничего не понимали в жизни, -- догадалась Пат, -- но сейчас она зависела от них, и к их мнению приходилось прислушиваться. К тому же свободная Энн Джонсон пользовалась на острове немалым авторитетом, и дружба с ней должна была принести пользу.
   -- И, кстати, Бэль, дорогая, вам надо готовиться к замужеству, -- через неделю знакомства радостно сообщила Энн. -- Вы для этого в самом подходящем возрасте.
   -- Бэль, скорее всего, примет участие в нашей генетической программе, -- гордо сообщил свободный Джонсон. Его жена поджала губы.
   -- Милочка, не слушайте его, эти мужчины ужасные идиоты, -- небрежно отмахнулась Энн. -- Нет, я не отрицаю, нашему обществу нужны дети и за них надо давать бонусы. Но, Бэль, зачем вам рожать неизвестно для кого, когда вы можете рожать для собственного супруга? Ведь это так прекрасно! Посмотрите на нас -- у нас уже пятеро детей, но мы хотим восьмерых. Я уверена, вы легко сможете подарить мужу много здоровых ребятишек.
   Только неимоверным усилием воли Пат удержалась от крика ужаса.
   -- Конечно, вам надо пройти полное обследование и сдать тесты, чтобы предъявить результаты будущему супругу, -- продолжала болтовню Энн. -- Но эти дети принесут вам те же бонусы и, главное, останутся с вами! Еще вам надо научиться готовить -- не бойтесь, я веду курсы и всему вас научу -- и обучиться ведению дома, -- Энн настроилась на деловой лад, и остановить ее было невозможно. -- Ко всему прочему я придумала, за кого выдать вас замуж. Дорогой, что ты скажешь о Милфорде? По-моему, это прекрасная идея!
   Догадавшись, что Энн уже все решила за нее, Пат робко поинтересовалась, кто такой Милфорд.
   -- О, это замечательный человек, но ужасно несчастный, -- торжественно сообщила Энн, как будто несчастье потенциального жениха было его главным достоинством. -- Вы представляете, несколько лет назад он потерял семью -- автомобильная катастрофа. Редчайшее стечение обстоятельств. Дэн Милфорд врач, MD и работает с попаданцами... -- Пат не помнила никакого Милфорда, но, видимо, он работал с какими-то другими попаданцами. -- Занимает высокое положение в Службе. Чем больше я на вас смотрю, Бэль, тем больше думаю, что вы прекрасно подходите на роль матери его детей, особенно после вашего преображения. Только вам еще надо пойти на курсы по воспитанию питомцев...
   -- Но... я же работаю... -- растерянно пролепетала Пат.
   -- Конечно-конечно, -- не стала спорить Энн. -- Мы составим для вас расписание. Соревнования по воскресеньям. Три раза в неделю по вечерам кулинарные курсы. На освоение азов у вас уйдет недели три, но этого достаточно, чтобы дальше вы могли совершенствоваться самостоятельно. И не забудьте, раз в месяц у нас проходят соревнования кулинаров, вам надо будет принять в них участите. Я помогу вам создать аккаунт на специальном сайте -- я веду там раздел. Потом небольшой отдых в виде введения в домоводство. О, Бэль, только ни в коем случае не ввязывайтесь в спор между сторонниками сыпучих и жидких моющих средств! Их бесконечные баталии сводят модераторов с ума. Вы представляете, мне даже пришлось отказать от дома некоторым спорщикам -- ненадолго, конечно, всего на пару недель, но это было ужасно! Вы не представляете, как меня расстраивают ссоры. Но оставим неприятное... Чем больше я смотрю на вас, Бэль, тем больше вижу женой бедняги Милфорда! -- растроганно сообщила Энн.
   Только смущенное покашливание супруга оторвало свободную Джонсон от построения грандиозных планов.
   -- В чем дело, дорогой? Ты хочешь что-то сказать?
   -- Но, не кажется ли тебе, милая, что говорить о замужестве Бэль несколько преждевременно, -- осторожно заметил куратор и Пат приободрилась. -- Надо все же спросить Милфорда, готов ли он к новому браку...
   -- Что значит, не готов?! -- возмутилась Энн, с недоумением уставившись на мужа. -- Это его долг перед обществом. Человек его интеллекта просто не может не оставить обществу потомства -- это было бы безответственно, -- объявила она. -- Не волнуйтесь, Бэль, Милфорд прекрасно знает свои обязанности пред обществом, -- успокаивающим тоном сообщила свободная Джонсон. -- К тому же... Джонсон, заткни уши и отвернись! -- повелительно распорядилась Энн, и при виде того, как ее грозный куратор покладисто выполнил прихоть жены, Пат окончательно преисполнилась почтения к свободной Джонсон и решила, что с ней необходимо подружиться. -- Бэль, дорогая, запомните, ни один мужчина не способен устоять перед булочками с корицей и овсяным печеньем, а уж этому я вас обучу... Джонсон, можешь повернуться!
   Временами бесконечные наставления и поучения Энн сводили с ума, и Пат чувствовала, что больше не в силах вынести этот поток информации. Управлять филиалом Эллендера было много легче, и даже в его центральном офисе в самые напряженные месяцы работы Пат не сталкивалась с такими трудностями -- во всяком случае, та информация была логична, касалась работы и не имела ни малейшего отношения к ее личной жизни. Теперь же Пат раз за разом штудировала инструкции и думала, что ее жизнь превратилась в Ад. Постоянные отчеты, ненавистная кухня, идиотские воскресные соревнования, изучение положений генетической программы, бесконечные тесты и сдача анализов для генетических исследований... И никакого секса! Добрачный секс наказывался штрафными баллами, а связь с женатыми мужчинами -- денежным штрафом. Кроме того из инструкций Пат уяснила, что денежный штраф полагался и за каждый двадцатый штрафной балл, а с каждым новым штрафом его размер должен был расти.
   По сравнению с жизнью в доме Эллендера жизнь алиена была невыносимой, и значит, Пат нужны были полные гражданские права, вот только путь к этим правам виделся ей излишне долгим и тернистым. Пат подсчитала, что для набора необходимых бонусов понадобится не менее восьми лет, а сокращение этого срока вдвое было возможно только после троекратных родов. Да и замужество, о котором все время твердила Энн, не спасало Пат от производства детей. Конечно, ради мужа-миллионера Пат согласна была родить парочку очаровательных малышей -- с помощью сурогатной матери, естественно, но самой становиться сурогатной матерью и портить фигуру -- не желала. Оставалось одно -- скорейшая сдача экзамена на полные гражданские права.
   К сожалению, экзамен нельзя было назвать легким, и Пат очень быстро поняла, почему из всех секретарей Эллендера лишь две смогли его сдать. Девушка из кожи вон лезла, набирая необходимый для подготовки материал, и все же чем плотнее были заполнены дни Пат, тем сильнее она ощущала пустоту, а чем больше людей толпилось вокруг, тем тяжелее страдала от одиночества. Пат мечтала о любви, но какая любовь могла быть у незамужней алиен? Устав от работы и учебы, а, главное, изнемогая от тоски, Пат надеялась найти утешение в любовных романах. Однако сколько бы она не рыскала по сети и не изучала каталоги, ничего похожего на полюбившиеся еще в школе книжки найти не удалось. Слегка беллетризованные инструкции по созданию генетически идеальных семей, рассказы о первопроходцах свободного мира, романы о работе заводов, аэропортов и исследовательских институтов, о штормах и спасении несчастных невежественных попаданцев совершенно не способны были утешить Пат и заполнить пустоту в ее душе. Почти с отчаянием Пат поняла, что ничего похожего на любовные романы в свободном мире нет...
   Нет?!
   Недавняя офисная мебель еще раз пересмотрела результаты поиска и неожиданно поняла, что впереди забрезжил свет. Пат никогда не жаловалась на память и при необходимости могла пересказать самый сложный и занудный текст, и теперь с растущим ликованием поняла, что наткнулась на золотоносную жилу. Этот мир не знал романов о любви, был простым, наивным и бесхитростным и, значит, совершенно беззащитным перед той истиной, что она намеревалась ему открыть. Прочитанных книг Барбары Картленд хватило бы Пат на всю жизнь, а ведь были еще Макнот, Деверо, Хейр, Коултер и Стил... Необходимо было лишь чуть-чуть подправить их творения, внести необходимые дополнения с учетом реалий здешнего общества, найти информацию о его лучших семьях и, конечно, использовать собственные наблюдения... Минимальные усилия должны были сотворить из Пат звезду свободного мира, звезду, у которой нет и не будет конкурентов, а любые последовательницы будут задавлены лавиной ее книг.
   Свободный мир был обречен. Мир еще не догадывался об этом, но его место было определено раз и навсегда -- где-то там внизу, у ног Пат. Бэль де Эллендер нашла лестницу к богатству и славе и теперь собиралась взобраться на самый верх.
  

***

  
   Из зала суда Рейберн вышел молча, не удостоив жену и друга даже взглядом. Так же молча он ехал до особняка Эллендера и только в кабинете друга гневно и требовательно вопросил: "Почему?".
   Натаниэль Эллендер в озадаченности сморщил лоб:
   -- Ты удивлен решением суда? Но, Дэнни, пойми, на тебя было подано три жалобы... и достаточно серьезные. Если бы ты прислушался к рекомендациям предыдущего разбирательства -- все было бы иначе. Подумай, ведь Ширли это помогло. Тебе необходимо найти работу и начать зарабатывать. Суд не мог проявить снисхождение просто так, но если бы ты...
   Кулак Рейберна с грохотом опустился на стол.
   -- Почему ты не сказал суду, что дашь мне работу?! Ты -- мой единственный друг?! -- лицо осужденного пылало. Решение суда продлить его поражение в правах на три года и при этом сократить на те же три года поражение в правах жены оскорбило его до глубины души. Прежде свободный Рейберн даже не подозревал, до чего же злыми и неблагодарными могут быть люди. Предательство друга и жены казалось невероятным, но при этом было очевидным...
   -- Но я же не мог обмануть суд, -- попытался оправдаться неверный друг. -- Мое производство автоматизировано почти полностью, а там, где требуется вмешательство человека, необходимы навыки и квалификация, которых у тебя нет... Это просто опасно! Прежде всего для тебя, -- добавил Эллендер.
   -- Что за чушь ты несешь! -- вновь вспылил Рейберн. -- Я не собираюсь работать!
   -- То есть как? -- Эллендер в растерянности уставился на друга. -- Ты же не хочешь сказать... -- договорить одни из крупнейших предпринимателей свободного мира не решился.
   -- Я достаточно заботился о людях и теперь имею право, чтобы кто-нибудь позаботился и обо мне, -- отрезал банкрот и пораженец.
   -- Ты рассуждаешь как питомец, -- уже в полном потрясении пробормотал Эллендер.
   -- И что? -- недовольно вскинулся Рейберн. -- Не ищи отговорки и не пытайся оправдать свою черствость. Ты называешь себя моим другом, но что ты сделал ради нашей дружбы? Ты живешь в прекрасном особняке, а я вынужден ютиться в какой-то жалкой квартире, где всего четыре комнаты и даже нет бассейна...
   -- Это хорошая квартира -- в таких живет большинство людей, -- попытался образумить друга Эллендер.
   -- Меня не интересуют плебеи! -- возмутился Рейберн. -- Я живу черте как! У меня нет средств на ночной клуб... Я даже не могу посещать приемы наших знакомых, потому что у меня нет достойного выезда... И после этого ты еще смеешь меня попрекать?!
   -- Но я не могу тебя содержать, Дэнни, это неправильно...
   -- Ты мог бы пригласить меня пожить в своем доме, -- напористо объявил Рейберн. -- А потом месяца через три ты бы что-нибудь придумал...
   Эллендер задумчиво смотрел на друга. Он уже открыл было рот, чтоб произнести слова приглашения, но вовремя остановился. Одно дело было выслушивать упреки друга раз в неделю, привычно утешать его и давать советы, которым Дэн не собирался следовать. Но терпеть все это каждый день! Эллендер представил вечера после тяжкого трудового дня, когда он не сможет спокойно отдохнуть, а будет вынужден раз за разом повторять бесконечные увещевания и утешения, представил недовольство жены и ревность детей, общий разлад в доме и все эти воображаемые картины показались ему настолько яркими, что он решил проявить твердость.
   -- Нет, Дэнни, -- тихо, но внушительно произнес Эллендер. -- Я не могу поселить тебя в своем доме. У тебя прекрасная квартира и ты должен работать. Это говорю не только я, но и суд.
   -- Ты мне больше не друг! -- выкрикнул Рейберн и выскочил из кабинета, от души хлопнув дверью.
   За последние месяцы Эллендер слышал эти заявления уже не раз и не сомневался, что через пару дней Дэнни забудет о своей выходке и опять будет требоваться внимания и сочувствия, примется жаловаться на тяжкую судьбу и себялюбие жены. Беда была в том, что с каждым разом Натаниэль Эллендер находил в себя все меньше сил и терпения, чтобы это сочувствие выражать. Как ни грустно было признавать, но даже питомцы проявляли больше ответственности, чем друг детства. Натаниэль вспомнил о Бэль и ее предшественницах, подумал о своем нынешнем секретаре и печально вздохнул. Дэн явно проигрывал этим девушкам, не говоря уж о собственной жене. Помочь ему было невозможно, разве что порекомендовать хорошего психолога из Службы адаптации.
   Однако когда через пару дней Эллендер встретился с одним из старых знакомых и изложил ему суть проблемы, эксперт Службы адаптации только пожал плечами.
   -- Я не отрицаю, Великий Стейтон был гением и выдающимся государственным деятелем, и все же его поправка о неизменности статуса свободных принесла больше вреда, чем пользы. Вашему другу было бы лучше стать питомцем. Да-да, -- подтвердил специалист, заметив шокированный взгляд Эллендера. -- Полагаю, и он не имел бы ничего против. В конце концов, всегда можно подобрать достойного и терпеливого опекуна, который смог бы заботиться о нем и обучить каким-нибудь полезным навыкам, да и наша служба оказала бы в этом деле самую активную поддержку. Надо смотреть правде в глаза, ваш друг не способен о себе позаботиться. Впрочем... есть одна программа, которая обеспечит ему полное государственное содержание и в его нынешнем статусе. Вы что-нибудь слышали о биопрограммах?
   -- Вы имеете в виду генетическую программу репродукции? -- поспешил уточнить Эллендер.
   -- Не только, -- улыбнулся эксперт. -- Программа репродукции распространяется на людей с идеальным здоровьем. Так что вашему другу придется пройти полное генетическое обследование. Но биопрограммы гораздо шире: испытание различных врачебных методик -- лекарств, процедур, хирургических манипуляций... Опробирование новых пищевых продуктов... Перечислять можно долго...
   -- Но это же опасно, -- возразил Эллендер.
   -- Не более, что кататься на горных лыжах или заниматься дайвингом, -- улыбнулся специалист. -- Я не отрицаю, риск есть всегда, но именно поэтому участие в программах и подразумевает полное государственное обеспечение -- прекрасное жилье при клиниках, значительные денежные выплаты и другие виды материального стимулирования, полное медицинское обслуживание и государственную "домашнюю мебель". Как я понимаю, именно это и необходимо вашему другу?..
   Что бы ни утверждал старый знакомый, Натаниэль Эллендер не был им убежден и предпочел бы, чтобы с Дэнни занялся опытный психолог, однако сам Дэниэль Рейберн пришел от опасного предложения в восторг. Возможность навсегда избавиться от ненавистного быта окрыляла его и возвращала радость жизни. Напрасно друг убеждал, как следует подумать, прежде чем давать согласие на опасные эксперименты. Напрасно жена со слезами на глазах умоляла пойти на курсы, а затем и устроиться на работу. Дэн Рейберн только возмущался эгоизмом жены, стоящей на пути его благополучия, и твердолобой недалекостью друга. Если бы не занудство администраторов программы, Рейберн мог бы поставить подпись на договоре, не прочитав ни единой строчки текста, но юрист клиники заставил его проштудировать все сорок семь листов соглашения, а потом и пройти тест на понимание прочитанного.
   Когда через трое суток Рейберн смог, наконец, поставить подпись под соглашением, он был счастлив. Отныне он был избавлен от утомительных раздумий и хлопот -- его жизнь была обеспечена.
  

Глава 16

  
   Томас Лонгвуд не слишком любил свой парадный кабинет, в котором на совещания могли собираться до полусотни человек, полагая его излишне помпезным и непрактичным. Этот кабинет, больше похожий на конференц-зал, прекрасно подходил для представительских целей, вроде встречи консулов или лидеров Сената, но в силу этого был весьма мало пригоден для работы. К сожалению, плановая замена аппаратуры делала его рабочий кабинет временно недоступным, комната отдыха не способствовала рабочему настроению, а явление директора Службы в расположение группы Торнтона придало бы рутинному делу излишнюю значимость. Оценив все эти моменты, Томас Лонгвуд предпочел пройти в соседнее помещение и принять доклад о проблемном питомце за зеркальным столом своих парадных апартаментов.
   Торнтон, Райт, занимавшийся с питомцем прежде, стажер Паркер, которому парень был поручен на этот раз, и еще два специалиста заняли места по обе стороны огромного стола.
   -- Итак, -- начал глава Службы, -- вы должны были ответить на несколько вопросов касательно питомца Лаки. Вы готовы к докладу?
   -- Да, шеф, -- Торнтон уверенно кивнул. -- Лоренс подготовил все материалы. Поскольку именно он больше всего работал с парнем, он и будет делать доклад. В случае необходимости, мы его дополним.
   Лонгвуд доброжелательно взглянул на стажера, и молодой человек пару раз нервно кашлянул. Огромный кабинет подавлял, отсутствие привычных экранов сбивало с толку, а собственное отражение в массивной крышке стола казалось непропорционально маленьким и нелепым.
   -- Три месяца назад, -- чуть охрипшим от волнения голосом проговорил Лорренс, -- к нам в клинику поступил питомец мужского пола с подозрением на драпетоманию средней тяжести. Возраст питомца двадцать девять лет один месяц и пятнадцать дней, попаданец, воспитывался по программе перезагрузки личности, "домашняя мебель" класса "А". Нами были проведены все необходимые обследования и лечебные мероприятия, а именно психотерапия, как индивидуальная, так и групповая, физио- и трудотерапия, а также лечебная физкультура. В результате исследования диагноз драпетомания был подтвержден...
   Линкольн Райт нервно отбросил карандаш.
   -- ... однако нами было установлено, что в данном случае заболевание не является генетическим, и мы можем снизить его тяжесть до легкой.
   -- Что послужило причиной заболевания? -- Томас Лонгвуд откинулся на спинку кресла.
   -- Во-первых, стресс...
   -- Определенная логика в этом есть, -- согласился Лонгвуд, -- мы действительно создали для парня стрессовую ситуацию.
   -- Но наша программа не могла стать причиной заболевания! -- не сдержался Райт. -- Сколько времени прошло...
   -- Никто и не говорит, что именно стресс во время обучения спровоцировал болезнь, -- вмешался Торнтон. -- В принципе, дело в неудачном стечении обстоятельств. За короткий срок парень дважды лишался опекунов. Сначала оказалось, что права опеки были приобретены в подарок... Кстати, шеф, возможно для предотвращения аналогичных случаев необходимо предложить поправку к закону об аукционах, которая бы запрещала после первого аукциона передавать права опеки над питомцем раньше, чем через полгода...
   -- Передайте наброски поправки экспертам для предварительного анализа, -- распорядился Лонгвуд.
   -- Будет сделано, -- Торнтон склонил голову и внес заметку в электронную книжку. -- Однако, возвращаясь к питомцу... Его второй опекун разорился всего через три месяца, и парня закономерно выставили на торги. Редкое стечение обстоятельств -- ничего не поделаешь, но не приходится сомневаться, что для питомца это было тяжелейшее испытание.
   -- Да, -- уже смелее подтвердил Ларри. -- Мне пришлось потратить немало сил, чтобы убедить Лаки, что отказ сенатора Данкана от прав опеки случился не из-за того, что Лаки в чем-то провинился, и что никто не может отвечать за свою болезнь.
   -- Что ж, -- Лонгвуд приподнял бровь. -- Надеюсь, вам это удалось. Но вы отметили, Лорренс, что утрата опекунов -- лишь одна из причин срыва.
   -- Да-да, конечно, -- спохватился стажер. -- Еще одной причиной стресса стала неспособность питомца соответствовать некоторым профессиональным стандартам. Как я уже отмечал, питомец является домашней мебелью, однако у него есть способности к живописи. К сожалению, в силу своего происхождения питомец не получил необходимого в этой сфере обучения. У нас есть экспертная оценка доктора Спрингфилда, -- Лорренс вытащил из папки несколько копий документа и раздал присутствующим. Вооружившись документами и обложившись графиками, стажер чувствовал себя гораздо увереннее, чем прежде, и его речь потекла легко и непринужденно. -- Доктор пришел к выводу, что с точки зрения живописных стандартов Лаки является педагогически запущенным объектом и у него начисто отсутствуют представления о присущих живописи канонах. Из тринадцати живописных работ, выполненных питомцем в доме свободного Рейберна, стандарту качества соответствует лишь одна. Из пяти работ, выполненных в доме сенатора Данкана, опять же лишь одна соответствует стандартам качества. Несколько лучше обстоит дело с работами, выполненными для оперного театра, но лишь потому, что требования к театральным декорациям значительно ниже. Крайне негативную роль для психологического состояния питомца сыграли неуместные похвалы со стороны свободного Рейберна, поэтому к столкновению с реальностью питомец оказался не готов. Сенатор Данкан пытался исправить ситуацию и отправить Лаки на учебу, но доктор Спрингфилд с самого начала выразил сомнение, что в таком возрасте питомец сможет освоить программу. Если бы наши лучшие художники обучали Лаки живописи с четырех-пяти лет, как это обычно и делается, сейчас мы бы имели прекрасного художника, но, к сожалению, это невозможно -- Лаки двадцать девять лет и он уже не способен к обучению, а новая неудача в данной сфере способна спровоцировать очередной кризис.
   Лонгвуд пробежал глазами экспертную оценку и кивнул.
   -- Ну что ж, убедительно. Вы были правы, обратившись к Спрингфилду.
   Ларри слегка покраснел от похвалы.
   -- Третьим и основным источником стресса, который привел к заболеванию питомца, стал тяжелейший гендерный кризис, -- договорил стажер.
   -- Вот именно, -- вмешался еще один участник заседания. -- Занятный случай и великолепная тема для статьи. Яркий пример того, что лучшее враг хорошего. Прекрасный питомец, как домашняя мебель -- просто идеален, хорошая выучка, я бы даже сказал, слишком хорошая, потому что парень совершенно не умел выражать свои чувства. Собственно, эта зажатость и стала причиной кризиса...
   Линкольн Райт вскинул голову:
   -- Но мальчику был необходим жесточайший контроль и самодисциплина. Он же попаданец и прежде жил одними прихотями и инстинктами...
   -- Бросьте, Линк, никто вас не попрекает, -- снисходительно заметил Торнтон. -- Вы сделали то, что должны были сделать, но в следующий раз не забудьте обучить питомца не только контролировать инстинкты, но и правильно их выражать...
   -- ... тем более что если мы учим питомцев держать свои инстинкты в узде, это не значит, что они исчезают, -- докончил свою мысль тот же специалист. -- Впрочем, мы составили для парня специальную программу занятий, он благополучно ее прошел и научился отыгрывать переживания. Конечно, с ним пришлось повозиться, но аналогичные срывы ему больше не грозят.
   -- Прекрасно, -- подвел итог Лонгвуд. -- Выводы, рекомендации?
   Стажер вопросительно взглянул на Торнтона. Руководитель группы кивнул:
   -- Мы считаем, -- вновь заговорил Ларри, -- что в настоящий момент питомец практически здоров, иными словами, он находится в состоянии ремиссии, и мы имеем все основания полагать, что ремиссия будет достаточно долгой. Питомец готов для возвращения к нормальной жизни и его можно выставлять на аукцион.
   -- Без ограничений? -- уточнил Лонгвуд.
   -- Не совсем, -- смутился Ларри. -- Точнее, это даже не ограничение, а рекомендация.... Так будет лучше...
   -- Мы считаем, -- вмешался Торнтон, -- что отсроченная реабилитация питомца, вызванная объективными обстоятельствами, привела к повышенной чувствительности объекта к депривации опеки. Таким образом, подопечный нуждается в более частом позитивном подкреплении, чем иные особи, попадающие в аналогичную ситуацию. Исходя из этого, мы рекомендуем для питомца снижение уровня ответственности...
   Райт в удивлении встрепенулся.
   -- Да-да, снижение уровня ответственности, -- внушительно повторил Торнтон, -- до верхнего среднего класса. С одной стороны представители этого общественного слоя достаточно ответственны, с другой -- могут обеспечить более дифференцированный уровень опеки.
   -- Но кому на малом аукционе нужна домашняя мебель класса "А"? -- удивился один из участников совещания.
   -- Не скажите, -- усмехнулся Торнтон. -- У нас как раз имеется запрос, почти идеально соответствующий квалификационным и психологическим особенностям данного питомца. Можно сказать, это перст судьбы.
   -- Прекрасно, -- кивнул Лонгвуд. -- Когда у нас ближайший малый аукцион?
   -- Через три дня.
   -- Готовьте парня к аукциону, Лорренс. Это была хорошая работа. Я рад, что мы в вас не ошиблись. С сегодняшнего для вы полноправный член группы Торнтона, коллега.
   Аплодисменты и одобрительные улыбки окончательно смутили недавнего стажера. Молодой человек покраснел. Оставалось пообещать себя работать еще лучше, чем раньше. Ларри Паркер не мог обмануть доверие коллег.
  

***

  
   Когда через три месяца после пребывания в Службе адаптации Роберту объявили, что назавтра его ждут смотрины и аукцион, он вздохнул с облегчением. Хотя на этот раз его пребывание под надзором Службы ничем не напоминало первый визит, а все работавшие с ним специалисты были преисполнены доброжелательства и заботы, место, где он находился, более всего напоминало санаторий в Коннектикуте, в котором содержалась его мать. Выйти из психиатрической лечебницы было благом, даже если этот выход вел прямиком на помост аукциона. Оставалось пережить традиционные смотрины и торги, и Роберт поклялся себе проявить в этом столько же терпения, сколько и во время "лечения", да и после обретения нового опекуна быть осторожным и терпеливым, чтобы уже гарантированно вырваться на свободу.
   За все три месяца пребывания в Службе адаптации Роберта почти не оставляли наедине с собой, так что временами от обилия врачей, медицинского оборудования и всевозможных врачебных манипуляций он сам начинал верить в свою мифическую болезнь и с беспокойством спрашивал, когда его выпишут. После успокоительных речей Ларри о том, что осознание болезни есть первый шаг на пути к выздоровлению, в голове Роберта прояснялось, и он напоминал себе, что безумие -- это последнее, что ему надо.
   Дни Роберта были заполнены медицинскими осмотрами, длительными беседами с Ларри, всевозможными видами терапии и лечебной физкультуры. Уже на второй день пребывания в клинике Роберт догадался, что принимать Ларри за безобидного стажера было по меньшей мере глупо. Его куратор был мягок, доброжелателен и терпелив, но за этой мягкостью и доброжелательностью чувствовалась стальная хватка опытного психиатра, не оставлявшая пациенту ни малейшей лазейки. Что бы на языке Службы адаптации не означало слово "стажер", оно имело не большее отношение к Ларри, чем слово "тренажеры" к колодкам.
   Беседы с куратором всегда проходили в уютной и расслабляющей остановке, и, как правило, длились не менее двух часов. За это время Ларри успевал во всех подробностях расспросить Роберта о его отношении к опекунам, о симпатиях и антипатиях к питомцам, увлечении живописью, предпочтениях в работе и множестве других вещей, включая некоторые аспекты жизни Роберта до попадания в Свободный мир. Десятки раз перефразируя одни и те же вопросы, Ларри доказал Роберту, что на собеседованиях надо быть максимально искренним или, во всяком случае, сказав один раз "да" или "нет", запомнить эти ответы лучше "Отче наш" и неизменно повторять, даже если тебя поднимут с больничной койки в лихорадке среди ночи. Еще одним выводом Роберта стало открытие, что если он хочет когда-нибудь выбраться из психушки, для этого необходимо делать признания. Опыт жизни в доме сенатора Данкана и воспоминания о его наставлениях перед отказом от прав опеки подсказали Роберту, какого рода признаний от него ждут.
   Сначала Роберт "признался", будто очень расстраивается из-за частой смены опекунов. Потом -- будто ему обидно, что у него ничего не получается в живописи:
   -- Раньше я был первым... и свободный Рейберн меня хвалил... а теперь... у меня ничего не выходит, -- запинаясь от ощущения полной абсурдности происходящего, говорил Роберт.
   А еще через пару дней Роберт сообщил, что ему очень нравится Пинки, так сильно, что он не может думать ни о чем, кроме нее.
   Этих трех "признаний", по мнению Роберта, было вполне достаточно для удовлетворения куратора, а выдумывать что-либо еще, было попросту опасно. К счастью, отрицательные ответы на вопросы, не был ли Роберт в детстве жертвой сексуального насилия, не испытывал ли он запретного влечения к своей первой учительнице и не водил ли автомобиль в нетрезвом состоянии, видимо, вполне вписывались в концепцию Ларри, потому что больше вопросов на эту тему он не задавал.
   Однако если Роберт догадывался, что надо говорить психиатру во время собеседований, то он решительно не представлял, как быть с тестами. Молодой человек опасался, что может чем-то выдать себя, но догадаться, что в предложенных пяти вариантах ответов было правильным, а что нет, не представлялось возможным, к тому же половина вопросов предусматривала двойное отрицание. Заданный Ларри темп не оставлял времени на раздумья, а облепившие Роберта датчики фиксировали малейшее волнение. На третий день обследования Роберт смирился с неизбежным и принялся отвечать на вопросы тестов и предложенные этические задачи вполне искренне.
   Слава Богу, хотя бы "тренажеры" за неправильные ответы Роберту не грозили!..
   Вообще-то тренажеры Роберту испытать пришлось, но это оказались обычные спортивные снаряды. Заниматься физкультурой Роберт был обязан не менее часа в день, после чего ему обязательно измеряли давление, считали пульс и даже снимали электрокардиограмму, уверяя, что он быстро восстанавливается и скоро будет в замечательной физической форме.
   Еще одной формой лечения драпетомании была трудотерапия. Когда Роберта первый раз ввели в помещение для занятий, он невольно ахнул. В полном беспорядке на столах и стульях кабинета были разбросаны разные виды одежды -- мужской, женской, детской... В центре комнаты располагалась большая гладильная доска и утюг... Рядом возвышалась гора белья, а на полу у самой стены красовались чуть ли не все виды обуви, лежали всевозможные щетки и баночки с обувными кремами... Больше всего комната для занятий напоминала кошмар ошалевшей домохозяйки, и слова сопровождающего подтвердили это ощущение.
   -- Ну как, малыш, тебе здесь нравится? -- заговорил он. -- Смотри сколько здесь замечательных вещей. Ты можешь выбрать все, что пожелаешь. Не бойся, тебя не будут ругать, если ты что-нибудь испортишь.
   Роберт понял, что хороший питомец просто обязан прийти от предложенных "игрушек" в полный восторг и непременно что-нибудь выбрать. Роберт еще раз оглядел комнату и решительно направился к утюгу. Внимательно осмотрел его, с удивлением обнаружил, что ему предложили новую модель, и через пару минут разобравшись с новшеством, принялся за белье. Впрочем, через полчаса довольный сопровождающий остановил Роберта, сообщив, что для первого раза этого достаточно и Лаки пока рано утомляться, после чего Роберта отконвоировали на следующее занятие -- групповую психотерапию.
   Более всего это занятие напоминало групповые встречи анонимных наркоманов, которые Роберт целый месяц вынужден был посещать по решению суда после "общения" с зеленой мышью-переростком. Молодой человек до сих пор не мог понять, что на него нашло, если даже сообразив, что с зеленой тварью происходит что-то неладное, он все же обратился в службу дератизации -- видимо, принятая хрень основательно шибанула по мозгам... Поскольку прибывшая бригада не смогла обнаружить никаких грызунов, тем более зеленых, и заметила, что вызвавший их молодой человек ведет себя не самым адекватным образом, раздраженные специалисты "стукнули" на шутника куда следует, а их руководство подало на Роберта в суд за ложный вызов. Представ перед судьей, основательно утомленным и раздраженным вечно чудившими звездами, Роберт сообразил, что доказывать ему что-либо было совершенно бессмысленно. Нет, если бы Роберт намеревался баллотироваться, он бы расшибся, но доказал, что оснований говорить о его пристрастии к наркотикам нет, и речь шла о единственном случае употребления ЛСД, да и то недобровольном. Однако политикой Роберт никогда не интересовался и потому предпочел признать факт ложного вызова, а также незаконное употребление средства для расширения сознания. Признание знаменитости, а главное -- его неподдельное раскаяние умиротворили судью, так что приговор оказался мягок -- штраф за ложный вызов и принудительное посещение собраний анонимных наркоманов в течение месяца. Слава Богу, хотя бы в прессу эта история тогда не попала...
   Групповые занятия в здешней психушке мало чем отличались от занятий анонимных наркоманов в Лос-Анджелесе, разве что на этот раз речь шла не о наркотиках, а об общении с противоположным полом. Восемь питомцев и психотерапевт уселись в кружок на пушистый ковер и занятие началось. Как и в Лос-Анджелесе это было банально и немного скучно, но, как и тогда, выбора у Роберта не было.
   -- Меня зовут Багги, мне тридцать пять лет, я садовое оборудование, -- сообщил первый питомец. -- Мне понравилась Мина, но она офисная мебель, и я ей не подошел. Я плакал три дня и меня привезли сюда...
   -- Меня зовут Шон, я домашняя мебель, мне двадцать три года, -- представился второй. -- Мне понравилась Лили, но ее поставили в пару к Тиму, другой домашней мебели. Мне было обидно, и я выкинул щетки Тима в мусор...
   -- Меня зовут Лаки, -- произнес Роберт, когда очередь дошла и до него. -- Мне двадцать девять лет, я домашняя мебель. Мне понравилась Пинки, я хотел, чтобы мы стали парой, но она не подошла мне генетически, и у меня случился нервный срыв.
   По тому, как психотерапевт приподнял бровь и сделал пометку в записной книжке, Роберт сообразил, что использовал не самую распространенную среди домашней мебели лексику. Оставалось надеяться, что психотерапевт решит, что попаданец имеет право говорить несколько более связно, чем местные питомцы.
   -- И что же ты сделал, Лаки? -- уточнил врач. -- Говори, не стесняйся, мы все одна большая семья.
   -- Я убежал, -- проговорил Роберт и опустил голову.
   Занятие шло почти три часа, а по его окончании врач сообщил, что через день они встретятся вновь -- в это же самое время, а пока им надо подвести итоги.
   -- Итак, мальчики, скажите, что надо делать, если вы испытываете запретные чувства к питомцам другого пола. Ну, давайте хором!
   -- Об этом надо рассказать, -- дружно произнесли питомцы.
   -- Молодцы, -- одобрил психотерапевт. -- Запомните самое главное -- о таких ощущениях нельзя молчать. Об этом надо говорить, чтобы мы могли вам помочь. Итак, кому надо рассказать о таких чувствах?
   -- Надо рассказать опекуну! -- почти проскандировали питомцы, и Роберт постарался повторить эти слова вместе со всеми, старательно имитируя общий энтузиазм.
   -- А если опекуна нет дома?
   -- Тогда управляющему!
   -- Очень хорошо.
   Психотерапевт внимательно осмотрел подопечных и остановил взор на Роберте.
   -- А скажи, Лаки, что надо делать, если ты почувствуешь запретное влечение к опекуну?
   Роберт остолбенел. Воображение решительно отказывало представить подобную картину.
   -- Ну же, Лаки, подумай и не стесняйся, вы все здесь собрались, чтобы научиться справляться с трудностями.
   -- Надо рассказать священнику! -- выпалил Багги.
   -- Очень хорошо, Багги, ты молодец, -- одобрил психотерапевт. -- Итак, запомните, мальчики -- опекун, управляющий и священник. Расскажите все им, и они вам помогут...
   Следующие занятия проходили по той же схеме, и, в конце концов, Роберту пришлось во всех подробностях поведать о своих "страданиях" по Пинки, и даже отыграть предполагаемую беседу на эту тему с опекуном. Ощущение запредельного бреда происходящего заставляло Роберта спотыкаться чуть ли не на каждом слове и отводить взгляд, однако все это находило логичное объяснение у психотерапевта:
   -- Ну-ну, Лаки, продолжай, когда ты выговоришься, тебе обязательно станет легче. Не стесняйся, что естественно, то не постыдно, а в этой комнате собрались только свои. Бери пример с Багги, он очень хорошо смог рассказать о своих переживаниях...
   По окончании занятия Роберт чувствовал себя так, словно в одиночку перегладил белье на всех обитателей Службы адаптации, однако Ларри одобрительно сообщил, что Лаки наконец-то совершил прорыв и, если он и дальше будет так стараться, то окончательно встанет на путь выздоровления.
   По сравнению с собеседованиями и групповыми занятиями, апгрейд домашней мебели казался Роберту долгожданным отдыхом. Новый утюг, у которого оказалось гораздо больше достоинств, чем полагал Роберт... Новые подгузники на съемных липучках для престарелых... Новое чистящее средство... И новые вешалки для брюк... Роберт старательно изучал новые приспособления и овладевал новыми навыками, ощущая, что на апгрейде и трудотерапии отдыхает душой.
   И вот, наконец, Ларри сообщил, что назавтра его ждет аукцион. Слышать это было прекрасно, радостно и почти волшебно. Роберт был счастлив. Ларри довольно оглядел подопечного и велел сесть.
   -- Ну что ж, Лаки, -- начал он, -- ты здоров и теперь можешь вернуться к нормальной жизни. Завтра у тебя будет очень важный день, ты встретишь своих опекунов и тебя примет в объятия новая семья. Теперь, Лаки, все зависит от тебя. Ты прекрасный питомец, трудолюбивый и старательный. Продолжай и дальше трудиться, как ты умеешь, и твои опекуны всегда будут любить тебя и заботиться о тебе. Желаю тебе всего наилучшего!..
   А на следующий день началась обычная предпродажная подготовка. Еще один медицинский осмотр, тщательное бритье и душ. Неизменный желтый автобус и кресло питомца. Распределение номеров лотов, приказ раздеться и предназначенный для смотрин зал. Роберт привычно поднялся на небольшой помост и огляделся.
   -- У меня нет начальной цены, -- обеспокоенно сообщил он ближайшему служителю и тот покровительственного похлопал его по руке:
   -- Молодец, малыш, сейчас поставим. Где цена двадцать пятого? -- возвысил голос служитель. -- Поскорей, у нас осталось пять минут!
   В смотровом зале образовался небольшой тайфун, и требуемая табличка была установлена у помоста.
   -- Отсчет... Три, два, один... Открывайте!
   Двери распахнулись, и покупатели заполнили зал. С первого же взгляда на потенциальных хозяев Роберт почувствовал, что они чем-то отличаются от его прежних опекунов. Роберт не сразу понял, в чем дело, но, в конце концов, сообразил: эти покупатели были проще, естественней и... скромнее. Вошедшие не пытались щупать мускулы питомцев и уж тем более лезть к ним в рот, чтобы осмотреть зубы. Самое большее, на что они решались, так это предложить питомцам повернуться кругом или отжать пружину динамометра, да и то выглядели покупатели при этом изрядно смущенными.
   Роберт догадался, что видит здешний средний класс...
   Покупатели активно передвигались по залу, торопливо листали рекламные буклеты и время от времени останавливались перед помостами, чтобы задать питомцам пару вопросов, а Роберт с беспокойством осознал, что никого не интересует. Со всех сторон слышались голоса покупающих и покупаемых, и только проходя мимо Роберта, свободные бросали беглый взгляд на табличку с его специальностью и шли дальше.
   Молодой человек представил, что будет, если его никто не купит, и ему сделалось не по себе. Если бы смотрины шли целый день, как раньше!.. Но на этот раз у него было всего четыре часа, а во второй половине дня должен был состояться аукцион.
   В печальных раздумьях Роберт как-то отвлекся от происходящего в зале, а когда пришел в себя, то обнаружил, что рядом идет бурное обсуждение, и обсуждают именно его.
   -- ...вот не понимаю, почему он!
   -- Ларри зря не посоветует. И потом, не справимся мы без него, Билл, что бы ты там не говорил...
   Разговаривали двое. Роберт никогда не считал себя маленьким или слабым, полагал, что Господь не обидел его ни ростом, ни силой, но эти двое были на полголовы выше и значительно массивнее его. С чем именно два здоровяка не смогли бы без него справиться, Роберт не представлял.
   -- Зря вы так, хозяин, -- Роберт с потрясением осознал, что один из спорщиков носит ошейник. -- Нас с Мэри вполне достаточно, зачем нам чужой бездельник?
   На этот раз Роберт разозлился. Если бы это было возможно, он бы сказал питомцу, что еще неизвестно, кем бы его самого назвали в доме Данкана, и как бы "поучили" за подобный тон. А уж для того, чтобы получить в подарок от сенатора медальон с хозяйским портретом, надо было очень и очень постараться. Однако правила поведения на смотринах и простой здравый смысл заставляли Роберта молчать, терпеливо ожидая, пока свободный соизволит к нему обратиться.
   -- Специалисты по бельевым пуговичкам, специалисты по рубашечным пуговичкам, -- язвительно продолжал питомец, -- да кому они нужны?!
   -- У него класс "А", -- возразил свободный. -- Ларри сказал, он нам подойдет. Ты что, сомневаешься в Ларри? Так вот, я Ларри верю -- он настоящий друг.
   -- Тогда почему такого замечательного питомца продают? -- недоверчиво вопросил Билл.
   -- А, совершенно глупая история, -- отмахнулся свободный. -- Только на виллах такая и могла произойти.
   -- И все же? -- Роберт не мог в это поверить, но питомец продолжал разговаривать с хозяином, как с равным, а тот даже не пытался его одернуть.
   -- Ну, представь, -- слегка понизил голос свободный, -- что ты поладил с девчонкой, завалился с ней в постель, а я бы вытащил тебя из постели за ухо со словами, что она тебе не подходит.
   -- Шутите? -- рассмеялся Билл.
   -- Вот и он решил, что это шутка, поэтому его и продают -- чтобы они опять в постельку не завалились.
   "Сволочь, -- с тоской подумал Роберт, -- сволочь и трепло! Конечно, вся это история была выдумкой от начала и до конца, но что если бы она была правдой?! Болтать о своих пациентах, чтобы порадовать друга... Мерзавец!"
   -- И все равно, хозяин, слишком уж он холеный... -- не сдавался питомец. -- Много ли такой наработает?
   -- Класс "А" даром не дают, -- заметил свободный. -- Ларри говорит, он любит трудиться, ну и достаточно вынослив. Не веришь, так осмотри его, на то они и смотрины.
   Билл приблизился к Роберту и тот уловил на его лице общее выражение смущения.
   -- Эй, парень, -- окликнул питомец, -- ты... повернись кругом...
   "Дожил, -- с горькой насмешкой над собой подумал Роберт, -- тебя уже не то, что свободные -- питомцы осматривают". Впрочем, изначально приказ был отдан свободным, поэтому, ни слова не говоря, Роберт подчинился.
   -- Да, вроде, и правда крепкий, -- неуверенно проговорил Билл, -- и все равно... сколько мы на него денег угробим...
   -- Не так уж и много, -- успокоил свободный. -- Сомневаюсь, что кому-то кроме нас понадобится домашняя мебель класса "А". Держу пари, мы его купим в один шаг.
   Роберт почувствовал себя оплеванным -- его оценивают так низко?!
   -- Ладно, -- голос свободного вновь ворвался в мысли Роберта. -- Сколько там осталось до аукциона? Полтора часа? Тогда пойдем перекусим...
   Больше к Роберту не подошел никто и он мог лишь молиться, чтобы неизвестный не передумал. Получасовой перерыв между смотринами и аукционом пролетел в один миг, а потом время и вовсе понеслось вскачь. Роберт никогда не видел, чтобы продажи совершались с такой скоростью. Здешний аукционист не сыпал остротами, расхваливая очередного питомца, а в зале не слышался смех. Все свершалось стремительно и без лишних слов.
   Почти скороговоркой аукционист называл номер лота, возраст питомца, его специальность и начальную цену. А потом раздавался стук молотка: "Продано!.. Продано!.. Продано!.."
   -- Лот номер двадцать пять... Пошел! -- и традиционный шлепок на счастье.
   Роберт почти взлетел на помост, и аукционист заголосил:
   -- ...домашняя мебель класса "А"... начальная цена тысяча долларов. Тысяча двести -- раз! Тысяча двести -- два! Тысяча двести -- три!! Продано!
   Роберта чуть ли не бегом свели с помоста и так же бегом погнали в душ. "Всего тысяча двести долларов... Так дешево?!", -- думал он во время мытья, но когда его вновь куда-то споро повели, последние мысли исчезли.
   -- Нет, я забираю питомца прямо сейчас!
   Это опять были те двое.
   -- У вас есть какие-то пожелания по программированию ошейника? Или вы желаете приобрести что-либо более элегантное?
   -- Потом! -- ошеломленный Роберт почувствовал, как ему в руки что-то суют. -- Одевайся!
   От неожиданности Роберт чуть было не выронил пакет, развернул его и остолбенел. Внутри была обычная одежда, такая же, как и у всех свободных людей. Конечно, она была основательно застирана, да и в новом виде вряд ли выглядела образцом стиля, но все же в ней можно было пройти по улице, чтобы на тебя не оглядывались все встречные и поперечные. Роберт почувствовал, как задрожали руки, и принялся торопливо одеваться.
   -- Возвращаясь к программированию... -- служитель решил напомнить о себе.
   -- Как тебя зовут, парень? -- хозяин нетерпеливо ткнул пальцем в Роберта.
   -- Лаки...
   Свободный скривился:
   -- Парень, я спрашиваю об имени, а не о собачьей кличке. Ты понимаешь разницу между тем и другим?
   Роберту показалось, будто его швырнули в кипяток.
   -- Роберт, -- почти прошептал он. -- Меня зовут Роберт.
   -- Хорошо, -- хозяин говорил коротко и раздраженно, словно аукцион, его служители и Роберт успели ему основательно надоесть. -- Внесите наши имена и побыстрей, у меня достаточно дел и без вас. Питомец Роберт, опекуны Джозеф и Бенджамин Тейлоры.
   Щелчок декодера, стремительный ввод данных.
   -- Прежний опекун ставил питомцу блокировку в семьдесят метров, -- служитель вновь попытался ввести разговор в привычное русло. -- Какую дистанцию выберите вы?
   -- Какая к черту блокировка?! -- взвился хозяин, и Роберт вздрогнул. -- Он должен ходить по делам, ездить в клинику -- я, что ли, буду его за ручку водить?!
   Роберт не знал, что и думать. Либо его хозяин был законченным идиотом либо... Роберту стало страшно. Слово "клиника" вызывало не самые приятные ассоциации, и Роберт не мог понять, что от него хотят.
   -- Все, Билл, веди парня в машину, а то, чувствую я, мы рискуем застрять здесь до завтрашнего утра. Можно подумать, у нас нет других дел, кроме как торчать в столице!..
   -- Но необходимо...
   -- Ну что, мебелек, пошли, -- Билл ухватил Роберта за локоть, и тому ничего не оставалось, как последовать за питомцем. Хозяин продолжал перепираться с аукционным клерком.
   ...На улице молодых людей поджидал большой пикап, и Роберт в удивлении остановился.
   -- Что смотришь? -- недовольно поинтересовался Билл. -- Привык на роскошных машинах рассекать? Давай, залезай...
   -- А где же... кресло питомца? -- растерянно проговорил Роберт.
   -- Ты что, младенец в специальных креслах рассиживать? Или, может, недоумок? -- огрызнулся Билл. -- Да не трусь ты, малышка не имеет привычки переворачиваться, нормально поедешь, шею не свернешь. Лезь, специалист по пуговичкам...
   Роберт сел в машину и услышал, как Билл продолжает вполголоса ворчать: "Было бы на кого деньги тратить... вот болван...". Решив, что раз уж здесь принята такая непринужденность в общении, то хуже ему вряд ли будет, Роберт заговорил:
   -- Билл, ты называешь меня недоумком, бездельником и еще черте как, но тогда зачем меня, такого дурака, купили? Что я должен буду делать?
   Билл помрачнел.
   -- Это тебе хозяин расскажет... Хотя, может, лучше мне. Зачем ему лишние переживания?
   Роберт вопросительно смотрел на питомца.
   -- В нянечки тебя купили, в сиделки... -- невесело отвечал Билл. -- А ты что думал, нам "домашняя мебель" нужна? Нет, мебелек, мы как-то и сами с руками. Только вот у сиделок начальная цена ниже шести тысяч не бывает, а тебя повезло купить за тысячу двести -- хорошо Ларри подсказал, что у "мебели" специальность схожая. Будешь ухаживать за молодым хозяином. Эх, каким он раньше был... Да его весь город обожал! Веселый был, красивый и сильный, а уж с девчонками как зажигал... Приятно было смотреть. И ведь за полгода сгорел, никакой надежды... А парню-то всего тридцать... Эх, да что с тобой говорить, мебелек, разве ты в этом что-нибудь понимаешь! А, может, и хорошо, что не понимаешь. Я за молодого хозяина... только ничего тут не сделаешь и не поправишь... Болезнь...
   -- Все! Поехали, -- свободный Тейлор выскочил из дверей и в два стремительных шага приблизился к машине. -- Вот ведь бездельники...
   Хозяин уселся в машину и хлопнул дверцей.
   -- Сначала в магазин наглядных пособий, Билл. Да и, кстати, Бобби, держи свои погремушки, -- на колени Роберта плюхнулся еще один пакет, на этот раз прозрачный, и Роберт узнал свою собственность -- молитвенник для питомцев и медальон сенатора. Молодой человек машинально достал медальон и надел. Машина тронулась с места.
   Оживленные улицы проносились мимо, и Роберт почти прилип к окну. Это было странно и непривычно -- обычное сиденье, обычное, не затемненное окно машины и непринужденная болтовня хозяина и питомца. Роберту казалось, будто он попал в какой-то другой мир, он только не мог понять, как в этом мире надо себя вести и что от этого мира ждать. Свободный и питомец вспоминали каких-то людей, говорили о мэре, школьном совете и каких-то соревнованиях, поэтому когда машина, наконец, остановилась, для Роберта это стало полной неожиданностью.
   -- Пошли, -- кивнул хозяин, -- и ты тоже!
   Роберт послушно вылез из машины и как привязанный побежал за хозяином и Биллом в магазин.
   Документы, пара подписей хозяина на заполненных бланках и гора коробок, пакетов и массивных свертков. К приказу тащить все это в машину Роберт был уже готов, но когда хозяин точно так же нагрузился коробками, почувствовал, что уже устал удивляться.
   Только когда столица осталась позади, и машина покатила по великолепному шоссе, Роберт понял, что к нему вернулась способность воспринимать окружающий мир. Идеальная дорога могла только восхищать, а потом перед ними открылся океан и длиннющий мост над сверкающей на солнце водной гладью. Они ехали по этому мосту почти три часа, и потрясенный Роберт осознал, что родной мир не знал подобного конструкторского чуда. Даже в Китае, насколько знал Роберт, ничего подобного не строили. А еще была остановка на небольшом рукотворном островке, с заправочными станциями, магазинами и кафе. Билл побежал за едой и вернулся с тремя совершенно одинаковыми контейнерами, а после торопливого обеда хозяин заявил, что сменит Билла за рулем.
   Да, все здесь было непривычно и странно...
   Когда ближе к вечеру машина въехала в небольшой городок, Роберт вновь уставился в окно и потому не сразу заметил изучающий и удивленный взгляд Билла.
   -- Ты что, мебелек, никогда не выходил из дома?
   Роберт медленно оглянулся.
   -- Выходил, -- почти прошептал он. -- Но давно...
   -- Ничего, привыкнешь, -- снисходительно проговорил Билл. -- Мы из тебя еще человека сделаем.
   -- Билл, хватит задираться, Марты тут все равно нет, -- с усмешкой заметил хозяин. -- А ты, Бобби, не тушуйся. Ларри сказал, ты не дурак, значит, у тебя все получится. Да и заблудиться в нашем городе невозможно, слава Богу -- не столица.
   Машина свернула и остановилась перед скромным двухэтажным домом. Подобный дом не слишком отличался от всех тех домов, что во множестве можно было увидеть в небольших и уютных американских городках. Такой же невысокий заборчик, такая же зеленая лужайка, только посередине ее красовалась большая нарядная клумба, почти такой же гараж, еще одна машина и мотоцикл. Вот только таких электрокаров Роберт прежде не видел. Как и развеселой покраски дома.
   Женщина лет пятидесяти встретила их на крыльце. "Мэри, -- прочитал Роберт на ее ошейнике. -- Опекуны Джозеф и Бенджамин Тейлоры".
   -- Как молодой хозяин, Мэри? -- с беспокойством спросил старший Тейлор, а Билл только вопросительно поднял взгляд.
   Женщина вздохнула.
   -- Да как как... Все так же. Как вы уехали и вовсе загрустил. Не надо было вам ездить, хозяин. Это вы его привезли? -- ревниво поинтересовалась она, когда все трое поднялись по ступеням.
   -- Да, Мэри, его зовут Робертом, -- сообщил хозяин. -- Он будет ухаживать за Беном.
   Мэри с сомнением оглядела покупку.
   -- Ну что ж, сынок, надеюсь, ты не бездельник, потому что бездельников я не люблю. И надеюсь, ты сможешь помочь молодому хозяину...
   -- Ладно, Мэри, все наставления потом, -- остановил питомицу Тейлор. -- Идем, Бобби, ты должен познакомиться с моим братом.
   Роберт слышал о болезни молодого хозяина, слышал об отсутствии надежды и возрасте больного, однако к виду своего второго опекуна оказался не готов. Возможно, Билл сказал правду, и когда-то его хозяин действительно был силен и красив, но сейчас Роберт видел неправдоподобно худого мужчину неопределенного возраста, бледного до желтизны, с темными кругами вокруг глаз, со странной одутловатостью лица и совершенно лысого.
   -- Бен, мы вернулись, -- почти просительно проговорил старший из хозяев и попытался заглянуть брату в глаза. -- Это Бобби, наш новый питомец, он будет помогать нам по хозяйству...
   В глазах больного промелькнула обида, и он отвернулся к стене.
   -- Значит, вы все же решили найти мне сиделку, -- с горечью произнес он. -- Но мне никто не нужен. Я могу все делать сам!
   -- Да какая сиделка, -- торопливо возразил старший Тейлор. -- Честное слово, Бен, Бобби не сиделка, Бобби -- "домашняя мебель", можешь проверить. Ты же понимаешь, последнее время мы несколько запустили дом. Да и в фирме накопилось дел... Мэри и Билл ничего не успевают, а Роберт вычистит наш дом как игрушку!
   -- Я все могу делать сам! -- выкрикнул Бен и с размаху швырнул чашку в стену.
   Осколки брызнули в стороны, а вспышка ярости, казалось, исчерпала силы больного, так что он в изнеможении опустился в кресло.
   -- Бен, пожалуйста, успокойся, -- мягко принялся уговаривать старший брат. -- Вот видишь, чашку разбил, и кто теперь будет все убирать?
   -- Я!..
   Больной попытался вылезти из кресла, став при этом еще бледнее, и Роберт решился:
   -- Простите, хозяин, -- заговорил он, -- но вы знаете, чем отличаются осколки фарфора от осколков стекла? -- вопрос был совершенно идиотским, но за последнее время Роберту приходилось говорить немало бреда, а сейчас слова и вовсе не имели значения, главное было подобрать верный тон. -- И какой может быть разброс фрагментов чашек из разных материалов?
   Оба Тейлора в ошеломлении оглянулись, словно неожиданно столкнулись с говорящим табуретом.
   -- Этому специально учат. Я -- "домашняя мебель" и поверьте, очень хорошая "мебель", меня обучили всему необходимому. Если вы захотите, хозяин, я расскажу вам о всех тонкостях данного ремесла, но меня учили, что каждый должен делать только свою работу. Позвольте, я выполню свою. А какую работу, хозяин, обычно делаете вы?
   Бен Тейлор растерянно повалился обратно в кресло.
   -- Бухгалтерию... -- в той же растерянности ответил он. -- Я слежу за счетами... И... за всем остальным...
   Краем глаза Роберт заметил на столе планшет.
   -- Может быть, вы хотите, чтобы я подал вам планшет? -- продолжал говорить он. -- В этом кресле вам будет удобно работать.
   -- Да-да, конечно, -- чуть более уверенно проговорил Бен. -- Я давно не занимался делами...
   -- Полагаю, счет за права опеки надо мной уже поступил, и вы сможете проверить мою квалификацию и просмотреть результаты квалификационных тестов, -- спокойно добавил Роберт. -- А пока я наведу порядок.
   Старший Тейлор с облегчением вздохнул и взглядом указал Роберту, где можно взять все необходимое для уборки. Бен Тейлор погрузился в работу, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина. Роберт быстро собрал осколки, счел необходимым стереть пыль со стола, аккуратно уложил на маленьком столике журналы и погрузился в ту работу, которая обычно и составляет обязанность "домашней мебели".
   -- Бобби, -- шепот старшего Тейлора отвлек Роберта от работы. Хозяин поманил его пальцем. -- Выйдем...
   Когда дверь за ними закрылась, Джозеф шумно вздохнул и заговорил чуть громче.
   -- Ты присмотри за ним, хорошо? И еще, Бобби, уж извини, что одежда не самая лучшая, но мы не знали, что тебе подойдет, так что нового ничего не купили. Когда Бен уснет, Билл покажет тебе магазин, и уж ты сам купишь все, что надо -- карту я дам. Только ты подожди, пока он заснет, хорошо? И выбери что-нибудь удобное, но приличное -- тебе ведь придется ездить в клинику. Черт! А ты машину-то водить умеешь? -- спохватился хозяин.
   -- Умею, только у меня нет прав, -- признался Роберт. -- Я ведь "мебель".
   -- Ну, это не страшно, -- с облегчением выдохнул Джо. -- Раз у тебя класс "А", на сертификат сдавать можно. Билл покажет где. И еще, Мэри приготовила тебе комнату, тут -- поближе к Бену. Она покажет. Ужин сегодня в половине девятого, это внизу. Ты сразу увидишь, у нас не заблудишься. И, Бобби... -- взгляд хозяина вновь стал просительным. -- Ларри сказал, ты умный парень и нам подойдешь. Ты уж постарайся. Бенни -- он славный.
   Старший Тейлор ободрительно похлопал Роберта по плечу и пошел прочь. Роберт привалился к стене. К лучшему это было или к худшему, он не знал, но у него началась новая, ни на что не похожая жизнь. Странная, непонятная и чем-то безумная. Но какой бы его новая жизнь не была, ее необходимо было прожить.
   И как, черт возьми, называется этот городишко? Надо было спросить...
  

Глава 17

  
   В конце четвертой недели пребывания у новых хозяев Роберт почувствовал, что больше не может сдерживаться. Молодой человек выронил щетку пылесоса, почти сполз на пол и беззвучно разрыдался... Нет, жизнь налаживалась. Название городка не представляло из себя тайны, да и какие здесь могли быть секреты? В Гамильтоне все было просто и бесхитростно. В первый же вечер Джозеф Тейлор вручил Роберту банковскую карту, а Билл показал главный и единственный супермаркет города, где Роберт приобрел для себя все необходимое. К удивлению молодого человека карта была оставлена у него, а хозяин не стал требовать отчета или проверять покупки, а просто заявил, что отныне Роберт будет везде ходить один, потому что заблудиться здесь просто негде.
   Через пару дней Роберта знал чуть ли не весь город. Полицейский на углу неизменно приветствовал его, словно шею Роберта не украшал ошейник. Горожане не забывали перекинуться парой-другой слов и поинтересоваться самочувствием Бена Тейлора. Торговцы на рыбном рынке с готовностью помогали выбрать самую лучшую рыбу, а девушки посматривали весьма заинтересовано, даже если не носили ошейников.
   Брить голову Роберта тоже никто не заставлял, так что к концу месяца у него была хоть и по-армейски короткая, но вполне сносная прическа. А еще были автомобиль и мотоцикл. Тесты и экзамен на права Роберт сдал на четвертый день жизни у Тейлоров. После контрольного заезда полицейский инструктор хлопнул его по плечу, проговорил "Отлично, сынок", после чего вся информация о разрешенных к управлению транспортных средствах была забита в ошейник Роберта, а на пятнадцатый день новой жизни молодой человек повез Бена Тейлора в столичный онкологический центр на регулярный медицинский осмотр.
   Тот факт, что он может свободно выходить за двери хозяйского дома и ездить на машине, не уставал поражать Роберта. Вопреки заявлениям старшего Тейлора, первые дни Роберту казалось, будто его непременно остановят, стоит ему подойти к двери. Однако дни шли за днями, а никто не собирался запирать Роберта на ключ или ставить ему блокировку. Конечно, когда Роберт брал автомобиль, он должен был спрашивать на это разрешение у кого-нибудь из Тейлоров, однако мотоцикл находится в полном распоряжении молодого человека. И хотя Роберт понимал, что подобная свобода объяснялась необходимостью самым тщательным образом выполнять предписанную ему работу, он все равно чувствовал себя странно и непривычно.
   А еще, к удивлению Роберта, питомцы могли участвовать в городских спортивных состязаниях. Когда на второй неделе его проживания в Гамильтоне Билл спросил, не хочет ли мебелек принять участие в городской эстафете, Роберт сначала удивился, а потом с радостью согласился. Усиленные физические упражнения должны были доказать Роберту, что он действительно жив и даже остается человеком. Впрочем, жители Гамильтона словно сговорились доказывать Роберту реальность его существования. Прежде всего, конечно, девушки, затем полицейский, с четверть часа отчитывавший молодого человек за нарушение правил дорожного движения. К потрясению и почти восторгу Роберта, полицейский делал выговор ему самому, будто он ничем не отличался от всех прочих граждан Гамильтона, а не грозил рассказать все хозяину -- и что совсем удивительно, действительно ничего не сказал. С каждым новым словом выговора Роберт все больше чувствовал себя человеком, личностью, которая имеет ценность сама по себе, а не потому, что его приобрели Тейлоры.
   Нормальная одежда, деньги, права и автомобиль... Роберт удивлялся, как Тейлорам не приходило в голову, что именную банковскую карту легко разменять на множество небольших анонимных карт -- и тогда прощай, Гамильтон! Да и необходимость ездить по делам в столицу давала Роберту фантастическую свободу. А еще была информация... Регистрационный код домашней мебели не позволял получить сколько-нибудь значимые сведения в сети, зато планшет младшего Тейлора почти всегда был включен, и больной крайне редко разлогинивался. Под именем Бена Роберт ухитрился собрать море полезнейшей информации, а также как следует загрузить навигатор, выданный ему старшим из братьев.
   Самое же удивительное заключалось в том, что Роберт быстро сообразил, куда надо бежать. Анализ собранной информации убедил молодого человека, что тогда, более года назад, им лгали, и дорога домой есть. Как бы там ни назывался путь между мирами -- дверь, врата или портал -- находиться он должен был в непосредственной близости или даже на территории Службы адаптации. Попасть в клетку или психушку Службы было страшно, но вот самому явиться к куратору с выдуманными психологическими проблемами было совсем другим делом. Роберт не сомневался, что ни Ларри, ни хозяева ничего не заподозрят. Да и кто из жителей свободного мира смог бы поверить, что найдется питомец, способный добровольно отказаться от попечения и пройти в портал?
   Цель была ясна, дорога к ней очевидна, вот только встать на эту дорогу Роберт не мог. Знания, деньги, машина и достаточная свобода маневра -- все это у него было, но еще был Бен, человек, которого он приручил, умирающий, за которого он отвечал.
   Роберт вытер слезы и взялся за пылесос. Он не мог сказать, как это случилось, но Бен Тейлор принимал помощь только от него, и он же был единственным человеком, привязывавшим больного к жизни. Оборвать эту нить мог только законченный негодяй.
  

***

  
   -- Вот! -- Фрэнк гордо рассыпал перед сенатором добычу, и Эллис в потрясении увидела на столе не менее двадцати пластиковых карт по пятьсот долларов каждая.
   -- Откуда?! -- в жизни сенатора Дженкинс случались потрясения, но нынешний "сюрприз" питомца переплюнул все предыдущие, и Эллис просто не знала, что сказать.
   -- Заработал, -- глаза мальчишки сияли от гордости и счастья. -- Вы не думайте, мэм, все честно -- это за автомобили.
   В иной ситуации Эллис непременно заметила бы мальчишке, что обращение "мэм" в их мире не в ходу, но сейчас просто отмахнулась от привычной оплошности питомца.
   -- Какие автомобили? -- сдавленным голосом вопросила сенатор. Насколько она могла судить, с ее машинами ничего дурного не случилось и все они, как и обычно, находились в гараже. Да и не позволил бы Барт причинить машинам какой-либо ущерб!
   -- Которые мы с Роем раскрашивали, -- ни на миг не смутившись, поведал Фрэнк. -- Аэрография -- это вещь!
   Эллис недоверчиво уставилась на мальчишку. Она вдруг вспомнила странные автомобили, около двух месяцев назад появившиеся в столице. Примитивные картинки, словно срисованные с мультиков -- улыбавшиеся солнышки, дурацкие цветочки, смешные утята и тигрята, круглые глаза с длиннющими ресницами и прочий вздор -- на машинах выглядели на редкость дико и безвкусно, но как слышала Эллис, завоевывали все большую популярность.
   -- Так это тебе мы обязаны автомобильными уродами?! -- не сдержавшись, высказалась сенатор.
   -- Это же красиво и клиентам нравится, -- слегка обиделся Фрэнк. -- И заработок хороший. Вы не думайте, мэм...
   -- "Сенатор", -- хмуро поправила питомца пришедшая в себя Эллис. -- У нас не принято обращение "мэм", сколько можно повторять?!
   --... я же все понимаю, -- как ни в чем не бывало, продолжал мальчишка, -- вы за меня поручились, выплатили мой долг. Я все отдам, вы же видите, меньше трех месяцев поработал -- и вот! Правда, ведь -- здорово?
   Поправлять питомца и в сотый раз объяснять, в чем заключается ее попечение, Эллис не стала. Привычка мальчишки пропускать мимо ушей все самое неприятное давно перестала удивлять.
   -- Только в гараже Роя уже тесно, надо расширять дело, вот посмотрите, я посчитал... Если купить оборудование на распродаже...
   Эллис взглянула на замызганный листок, представила, как ее питомец рыскает по распродажам и трудом удержалась от того, чтобы не схватиться за голову.
   -- Подожди, -- одним жестом сенатор остановила поток мальчишеского вдохновения, -- кто такой Рой?
   -- Студент, -- с готовностью сообщил Фрэнк. -- Он живет на соседней улице. Раньше раскрашивал холодильники, ну, просто так, для забавы. Но машины же интересней и прибыльней!
   -- Так ты что же, свободного уболтал?! -- в очередной раз поразилась Эллис.
   -- "Свободного"?... -- в глазах мальчишки промелькнуло легкое недоумение, но сенатор отмахнулась.
   -- Ладно, о свободных потом. Так вот, Фрэнк, -- Эллис брезгливо приподняла смету, а потом разжала пальцы, так что замызганный листок плавно опустился на пол, -- ты, видимо, не совсем понимаешь, в какой дом попал. Мой воспитанник не может бегать по распродажам и покупать устаревшее барахло. Не говоря уж о том, что это глупо. Уж если начинать дело, так основательно, и всегда помнить о перспективе. Сколько здесь? -- сенатор коротко кивнула на электронные карты.
   -- Целых одиннадцать тыщ! -- радостно сообщил питомец. -- Это в счет долга...
   -- Хорошо. Значит, эти одиннадцать тысяч пойдут на развитие дела. Я знаю, этого недостаточно, поэтому я дам тебе еще средства...
   -- Но я и так у вас в долгу, -- удивился мальчишка.
   -- Я дам тебе средства, -- несколько повысила голос Эллис. -- И помещение тоже. А ты должен составить нормальный бизнес-план, а не эту писульку. С учетом самого лучшего оборудования и будущего развития дела. Кстати, можешь советоваться с Бартом и управляющим. Скажешь, я разрешила. На все про все у тебя три дня. За эти три дня ты должен подготовить все необходимые документы и обсудить новые условия работы с Роем. А через четыре дня пусть Рой придет ко мне. Ты же понимаешь, что не можешь заключать договора?
   -- Ну да, понимаю, я ж не маленький, -- довольно отозвался Фрэнк. -- Вот увидите, мы такое дело завернем, просто загляденье! И конкурентов у нас нет... Да скоро весь город будет наш! Я еще миллионером стану!
   -- Будешь хвастать, не станешь, -- резонно заметила сенатор. -- Да, Фрэнк, я помогу тебе с мастерской, но с некоторыми условиями.
   -- Какими? -- в тоне питомца Эллис явственно расслышала опаску.
   -- Ты помнишь, что скоро начнется учебный год, и ты должен будешь отправиться в питомник?
   -- Сенатор, пожалуйста, -- почти взмолился Фрэнк. -- Ну, зачем мне эта дурацкая учеба? У меня дело, оно без меня пропадет... Я лучше работать буду, правда! Не отсылайте меня, пожалуйста...
   Казалось, еще минута, и мальчишка расплачется, но Эллис была неумолима.
   -- Конечно, ехать в прежний питомник ты не сможешь -- это очевидно, но учиться все равно обязан, -- строго заметила она. -- К счастью, в нашем пригороде есть прекрасный дневной питомник, и я завтра же обо всем договорюсь. Но учти! Если ты хочешь работать в своей мастерской, ты должен получать только отличные оценки, иначе...
   -- Уши надерете, -- грустно заметил Фрэнк.
   -- Зачем? -- Эллис пожала плечами. -- Ты же у нас теперь бизнесмен. Просто если ты получишь оценку "B", ты будешь отстранен от работы на неделю...
   В глазах Фрэнка промелькнул ужас.
   -- А если, не дай то Бог, оценку "С" -- на месяц.
   -- Но как же дело? -- попытался воззвать к деловым качествам сенатора Фрэнк. -- Если я не буду работать, дело пострадает... У нас будут убытки!
   -- Тем больше у тебя оснований учиться на отлично, -- подвела итог сенатор Дженкинс. -- Хочешь работать в мастерской? Прекрасно. Хочешь зарабатывать? Не имею ничего против. Но право работать и зарабатывать надо еще заслужить. В твоем случае -- отличной учебой. Это не Бог весть что. Не говоря уж о том, что когда-нибудь полученные знания помогут тебе в бизнесе. Невежественные бизнесмены, Фрэнк, это беда и угроза для общества. Постарайся об этом подумать.
   Когда обнадеженный, но озадаченный Фрэнк удалился размышлять, Эллис, наконец-то, схватилась за голову. Судя по всему, Лонгвуд не догадывался, что за подарочек ей преподнес. Конечно, желание работать и способность на инициативы свидетельствовали в пользу попаданца, но Эллис беспокоило его полное нежелание замечать негативные стороны жизни. С такими настроениями даже мастерская вряд ли помогла бы Фрэнку сдать адаптационный экзамен, но втолковать питомцу все последствия провала Эллис пока не удалось. Признаваться в своей неудаче Лонгвуду было рискованно, и, значит, надо было просить совет у первого мужа. С его опытом общения с попаданцами, полагала Эллис, он наверняка мог что-нибудь придумать.
   Старый Дженкинс и правда немедленно отозвался на ее звонок, но когда молодая женщина закончила изложение проблемы, улыбнулся и погрозил ей пальцем:
   -- Эллис, детка, я понимаю твое желание обзавестись детьми, но тебе не кажется, что есть более простой и надежный способ стать матерью?
   Щеки Эллис порозовели.
   -- Что ты хочешь этим сказать? -- осторожно уточнила она.
   Дженкинс усмехнулся:
   -- Не пытайся строить из меня дурака, девочка, я тебя слишком хорошо знаю. Я про того мальчика -- Дика Томпсона.
   На этот раз Эллис стала пунцовой.
   -- Ну, сколько можно тянуть? Парень из хороший семьи, сенатор и, насколько я знаю, совершенно здоров. Боже мой, Эллис, вы будете прекрасной парой! Нашим аристократам не помешает вливание свежей крови, а союз старой и новой элиты благоприятно отразится на настроениях в обществе. Ну и потом, я хочу узнать, каково быть дедушкой. Ты же понимаешь, Эллис, ты -- мое единственное дитя, ну так порадуй старика внуками. И поторопись, у меня осталось не слишком много времени.
   Молодая женщина встревоженно уставилась в экран.
   -- Ну-ну, не надо так пугаться, -- слегка насмешливо улыбнулся Дженкинс. -- Три-четыре года у меня еще есть. Но это не значит, что ты можешь и дальше тянуть с замужеством. А потом все это, -- отставной сенатор неопределенно махнул рукой куда-то за спину, -- станет твоим. Что же до твоего питомца, -- Дженкинс пожал плечами, -- я понимаю, забавно воспитать из попаданца алиена и даже гражданина, но не стоит тратить время на тех, кто не способен понять твои усилия и оценить. Даже если наше общество не получит еще одного гражданина -- оно этого не заметит, а у тебя в любом случае останется работящий, преданный и даже приносящий доход питомец. Эллис, девочка моя, ты ничего не теряешь, так не забивай свою голову чепухой.
   Хотя совет первого мужа в отношении юного попаданца и показался Эллис сомнительным, его слова о Ричарде Томпсоне основательно задели чувства молодой женщины. К несчастью, догадливость никогда не была сильной стороной Ричарда, а делать первый шаг к примирению Эллис не позволяло самолюбие. Яростная схватка из-за поправки Лонгвуда в очередной раз заставила молодых людей разругаться вдрызг. Если бы аргументы Ричарда повторил кто-нибудь другой, Эллис согласилась бы признать за ними некоторую правоту, но уступать Дику не собиралась. Оставалось признать, что на этот раз советам первого мужа невозможно было последовать, и искать другого человека, который смог бы прояснить ситуацию с попаданцами и подсказать, что с ними делать. Одного из этих людей Эллис знала. Точнее, одну -- потому что это была женщина.
  

***

  
   Доктор Джен Сазерленд с удовольствием отложила статью о лучших агентах Службы психологической поддержки и раскрыла свое портфолио. Накопленные за минувший год снимки лучше всего свидетельствовали, какой длинный пусть она прошла. Иногда Джен удивлялась, как сотрудники Службы адаптации смогли рассмотреть в гадком утенке лебедя и талант. От вида самой первой фотографии, сделанной вскоре после попадания в Свободный мир, Джен чуть не стало дурно -- облупленный нос, выцветшие волосы, драные джинсы и, как она помнила, обкусанные ногти. Неуклюжая дурнушка с убогими мечтами и серой жизнью.
   Доктор Сазерленд вспомнила, на что еще недавно были направлены ее мечты и стремления, и поморщилась. Самым большим счастьем для прежней Джен было подловить в неловкой ситуации какую-нибудь звезду, а затем протолкнуть фотографии в прессу. Не так давно сама став звездой, Джен поняла брезгливые гримасы своих жертв, и с удивлением подметила, что большинство репортеров нуждаются в срочной психологической коррекции, как нуждалась и она всего лишь год назад.
   Джен полагала, что ей повезло трижды. Во-первых, когда она попала в новый для себя мир. Во-вторых, когда специалисты Службы адаптации смогли определить ее потенциал. В-третьих, когда сама великая Дорис взяла ее под крылышко. Получать наставления директора Службы психологической поддержки было не только честью, но и большой ответственностью и Джен изо всех сил старалась оправдать оказанное ей доверие.
   За год работы доктор Сазерленд смогла насчитать лишь два или три случая неудач, но даже они оказались полезны, способствовали ее совершенствованию и переходу на более высокий уровень. А еще были встречи, до сих пор вызывавшие приятные воспоминания: свободный Эллендер, свободный Брук -- выдающийся хирург не узнал ее, а она не стала ничего напоминать, но зато с удовольствием помогла избавиться от стресса -- доктор Черч и свободный Стейтон... Да и статьи, подготовленные ей для научных журналов, получили прекрасные отзывы. Регулярное тестирование выдавало самые высокие результаты, а по количеству бонусов Джен побила все рекорды своей квалификационной группы...
   Звонок из диспетчерской сообщил Джен, что на шесть вечера у нее назначена встреча с сенатором Эллис Дженкинс. Доктор Сазерленд понимающе улыбнулась. По опыту года работы она знала, что вызовы к женщинам почти никогда не включали в себя интимную составляющую. Как правило, это были посиделки за чашечкой чая или чем-нибудь покрепче, когда пациенткам хотелось поговорить о проблемах, которые они, по тем или иным причинам, не могли обсудить с подругами. Бывало, вызовы к женщинам заканчивались стремительными рейдами по магазинам, и это также встречало полное понимание со стороны Джен. Получить квалифицированный совет красивой и стильной женщины, не опасаясь, что он будет с подвохом, как это нередко случается между подругами-соперницами, хотели многие, хотя и не все могли себе позволить. Конечно, сенатор Дженкинс вряд ли жаждала бегать по магазинам или жаловаться на подруг, зато она интересовалась жизнью в оставленном мире. Учтя это обстоятельство, Джен постаралась одеться просто и по-деловому, полагая, что такой облик больше всего внушит доверие пациентке.
  

***

  
   Уже на пятой минуте общения с доктором Сазерленд Эллис поняла, что та ее смертельно раздражает. На шестой -- ощутила настоятельное желание сказать что-нибудь резкое. На десятой сообразила, что за прошедший год девушка сильно изменилась, и осознание этого заставило ее пропустить изрядной кусок речи доктора.
   Да, Джен Сазерленд изменилась и даже в лучшую сторону, но это не уняло раздражения Эллис. Джен стала красивее, элегантнее, увереннее в себе, ее речь звучала безупречно, интонации проникали в душу, а каждое слово вызывало протест. Сенатора так и подмывало указать девчонке ее место, и когда доктор Сазерленд закончила сентенцию о полном отсутствии достойного воспитания в оставленном мире и необходимости проявлять строгость к питомцам-попаданцам, ухватилась за последнюю фразу:
   -- А что вы скажете о себе, доктор Сазерленд? -- отрывисто поинтересовалась Эллис. -- Вам тоже была нужна твердая рука?
   -- Безусловно, сенатор, -- прежним проникновенным тоном сообщила Джен. -- Когда я попала в Свободный мир, я была всего лишь грубой породой, из которой только предстояло высечь человека. За год я прошла немалый путь, но большую часть своих заслуг я должна возложить на кураторов, которые были строги и требовательны ко мне, и своей требовательностью смогли дать то, чего я была лишена вне свободного мира.
   -- Вот как, -- язвительно скривилась Эллис. -- Уж не станете ли вы утверждать, что даже выучились танцевать?
   -- Если вам угодно убедиться в этом, сенатор...
   -- О нет, доктор Сазерленд, избавьте меня от циркового представления, -- презрительно отмахнулась сенатор Дженкинс. -- Я не любительница гротеска.
   -- Если вы, сенатор, не удовлетворены моими услугами, -- спокойно заметила Джен, -- вы можете подать жалобу моему куратору.
   -- И что тогда? -- усмехнулась Эллис.
   -- В случае если ваша жалоба подтвердиться, с меня снимут бонусы за этот месяц и возможно даже назначат штрафной балл...
   -- И только то... -- скривилась сенатор.
   -- Не только, -- с прежней обстоятельностью продолжала Джен. -- Мы с куратором в подробностях разберем мои ошибки. Возможно, мне понадобится дополнительное тестирование и курсы, но в результате этой работы я научусь не повторять оплошности и еще лучше выполнять работу на благо нашего общества. Собственно, к вашему питомцу это тоже относится -- подробный разбор ошибок и строгость...
   -- Вы собираетесь указывать мне, как воспитывать питомцев? -- вспылила Эллис. -- Как удобно! С вас снимут бонусы, а мой питомец... Что вы предлагаете?! Может быть порку? А вы сами хотели бы ее испытать?!
   На мгновение Джен замерла и вцепилась в подлокотники кресла. Постаралась взять себя в руки...
   -- Если вы полагаете, сенатор, что принятых в нашей Службе воспитательных мер недостаточно, -- уже спокойно произнесла она, -- вы можете обратиться к моему куратору и предложить необходимые меры дисциплинарного воздействия. Я понимаю, мне необходимо многому учиться и мне пока не хватает опыта. Но я готова к обучению и понимаю всю необходимость строгости в вопросах воспитания.
   Эллис стало тошно. День начинался так хорошо и так отвратительно продолжился. На какой-то миг молодой женщине захотелось сгорбиться, но сенаторы не горбятся, особенно перед питомцами.
   -- Вот в чем вы правы, -- ровно и холодно заговорила Эллис, -- так это в том, что у вас полностью отсутствует необходимый для работы опыт. Поэтому отправляйтесь-ка вы на... -- как они у вас называются? -- курсы. Не думаю, что наше общение принесет что-нибудь полезное нам обеим. Прощайте, я вас более не задерживаю...
  

***

  
   К себе Джен вернулась в самом скверном расположении духа. Больше всего доктору Сазерленд хотелось задать вопрос "За что?!". За прошедший год Джен как-то отвыкла от подобного обращения, и даже прежняя неудача с сенатором почти стерлась из ее памяти. И вот теперь сенатор Дженкинс вспылила на ровном месте, словно увидела в ней соперницу.
   Джен ошеломленно уставилась в зеркало и опустилась в кресло. Сенатор Эллис Дженкинс видела в ней соперницу -- в этом не было сомнений. Этот взгляд, этот недовольный тон, каждый жест подтверждали невозможное. Иметь в соперницах свободную, было для Джен честью, но иметь во врагах сенатора свободных -- никуда не годной глупостью.
   Джен бросилась за поддержкой к Дорис.
   Директора Службы психологической поддержки доктор Сазерленд видела разной -- снисходительной и строгой, ироничной и лукавой, ласковой и язвительной... На этот раз Дорис Палмер была одновременно озадаченной и злой.
   -- Соперницей?! Джен, деточка, что за бред ты несешь! Ты помнишь, кто ты и кто она?
   Перепуганная Джен только быстро кивала.
   -- Ты справилась со Стилом, ты подобрала ключик к Черчу, а теперь ты заявляешь, что оскорбила сенатора Дженкинс. Да ты в своем уме?!
   -- Я не оскорбляла... я просто разговаривала... а она... Она меня ревнует! -- почти в панике выпалила Джен.
   -- К кому? -- вопросила директор. -- Или... -- Дорис подобралась. -- Не хочешь ли ты сказать, что у тебя были контакты с сенатором Томпсоном?
   -- Нет-нет, никогда. Вы можете проверить по данным диспетчерской службы, -- губы Джен явственно дрожали.
   -- Я верю тебе, Джен, -- осторожно заметила Дорис, -- но временами люди совершают очень странные поступки, редкостные глупости. Это случается даже с самыми умными людьми. К примеру, нарушают правила Службы. Так скажи, Джен, у тебя не было контактов с сенатором Томпсоном, минуя службу диспетчеров?
   -- Нет, клянусь, нет! -- в полной панике замотала головой Джен.
   -- Уже легче.
   Дорис поднялась из-за стола и подошла к окну.
   -- Кстати, о правилах. Надеюсь, ты включила запись разговора?
   -- Да, директор, -- почти прошептала Джен.
   -- Прекрасно, запись мне, -- Дорис легонько хлопнула по столу. -- А теперь, Джен, отправляйся к себе и составь рапорт о своей беседе с сенатором Дженкинс. Проанализируй допущенные ошибки и опиши, как бы тебе стоило вести разговор, чтобы достичь положительного эффекта.
   Прослушивание записи не помогло Дорис. Если Джен после беседы с сенатором мучилась вопросом "За что?!", то Дорис Палмер хотелось спросить "Что это было?". Сенатор Дженкинс задала Джен конкретный вопрос и получила столь же конкретный ответ -- четкий и профессиональный. Никакой непочтительности или небрежности в ее тоне Дорис расслышать не удалось, зато голос сенатора Дженкинс был на редкость красноречив. Джен была права -- сенатора сжигала ревность.
   Дорис откинулась на спинку кресла и подумала, что с мужчинами было много проще. Мужские разногласия никогда не приводили к особо серьезным последствиям и, как правило, заканчивались ничем. Распри женщин способны были потрясти мир. Дорис не сомневалась, что о сенаторе Томпсоне Джен не лгала, проблема заключалась в том, что Эллис Дженкинс была уверена в обратном.
   На какой-то миг Дорис пожалела, что Свирепая Эллис не принадлежит к тем снобам, что никогда не начнут разговор с питомцем, пока тот не встанет на колени, даже если этот питомец -- агент Службы психологической поддержи. Принадлежи Эллис к подобному типу людей, ее поведение было бы неприятным, но безобидным. Оставалось выяснить, кто и зачем настроил сенатора против Джен, но как Дорис не перебирала варианты, ответ напрашивался один -- Лонгвуд. Однако представить, чтобы директор одной из самых могущественных служб мира пытался расправиться пусть и с яркой, талантливой, но все же питомицей, было глупо, и значит, вопрос следовало формулировать иначе: кто должен был пасть жертвой интриги Лонгвуда -- сенатор Томпсон или ее Служба? По зрелым размышлениям приходилось признать, что Служба.
   Дорис понимала, что во многом их с Лонгвудом департаменты занимались сходным делом, пусть и прибегали при этом к разным методам, однако как раз в силу этих различий подчиненная ей Служба имела более полное представление о том, чем живет и дышит Свободный мир. Зная Лонгвуда, Дорис не сомневалась, что он с удовольствием переподчинил бы ее Службу себе. Нынешний случай с Джен, а также частные в последнее время контакты Лонгвуда с сенатором Дженкинс вполне могли привести именно к этому результату. Постоянные жалобы на доктора Сазерленд -- Дорис вдруг подумала, что отныне не сможет быть уверена ни в одном пациенте Джен -- обвинение в некомпетентности Службы, сенаторское расследование, помноженное на ожесточение Эллис Дженкинс, были очень сильным оружием. Директор Палмер никогда не могла понять, какая муха укусила старого Дженкинса, чтобы он мог жениться на такой выскочке и оторве, как Эллис. Как бы там ни было, сдаваться директор не собиралась. Необходимо было поговорить с сенатором и принять некоторые меры предосторожности.
   Дорис подошла к сейфу, не глядя, вытащила из специального отделения первые же десять дел и аккуратно положила на стол. Во всей этой истории Джен Сазерленд была отведена незавидная роль пешки, а раз так, эту пешку необходимо было срочно убрать с шахматной доски.
   -- Доктор Сазерленд, вы подготовили рапорт? -- холодно поинтересовалась Дорис в переговорное устройство. -- Зайдите ко мне.
   Проверка поступивших в Службу жалоб не порадовала -- Эллис молчала. Оставалось позвонить ей лично.
   Лицо сенатора на экране было спокойным, но Дорис могла поклясться, что это спокойствие давалось Эллис нелегко. Вот только она никак не могла понять, что скрывала сенатор -- раздражение, ярость или... растерянность?
   -- Рапорт? -- сенатор недоуменно приподняла бровь. -- А почему меня должны интересовать ваши внутренние дела?
   -- Доктор Сазерленд подала рапорт, в котором признала, что не смогла удовлетворить ваши нужды, и потому просит применить к ней необходимые дисциплинарные меры и направить на дополнительное обучение, -- спокойно заметила Дорис. -- Мы рассмотрели рапорт и приняли решение снять с доктора Сазерленд двадцать бонусов. Возможно, у вас есть еще какие-то пожелания?
   В лице сенатора что-то дрогнуло:
   -- У меня нет никаких пожеланий. У меня нет никаких претензий! Поверьте, директор, у меня достаточно хлопот с собственными питомцами, чтобы еще заниматься вашими!
   -- Возможно, занятия на тренажерах... -- вполголоса предложила Дорис.
   -- Я не желаю ничего слышать о тренажерах и прочей чуши! -- выпалила сенатор. -- В конце концов... если ваша девчонка считает, что в чем-то некомпетентна, так отправьте ее на курсы или как там у вас это называется, но решите этот вопрос без меня! Мой комитет не курирует Службу психологической поддержки.
   -- Мы решили отстранить доктора Сазерленд от работы и использовать в программе репродукции, -- доверительно сообщила Дорис.
   -- Как хотите, это ваше дело, и... простите, но у меня дела!
   Эллис Дженкинс оборвала связь, и Дорис удовлетворенно кивнула. Принятое ею решение было правильным.
   Джен тихо вошла в кабинет, скромно положила на стол рапорт и Дорис жестом разрешила ей сесть.
   -- Ну что ж, доктор Сазерленд, -- заговорила она столь холодно, что Джен поежилась, -- надеюсь, история о том, как вы с сенатором Дженкинс не поделили Ричарда Томпсона, не выйдет за пределы этого кабинета.
   -- Но я...
   -- Нет-нет, Джен, мы не будем начинать все сначала. На вашем месте любая бы все отрицала, но мы с вами знаем правду.
   -- Что я сделала? -- испуганно пролепетала Джен.
   -- Вам надо спрашивать, не что вы сделали, а как исправить причиненный вами ущерб, -- тем же тоном заметила Дорис.
   -- Я готова... все, что скажете... я буду стараться... -- чуть ли не со слезами твердила Джен.
   -- Вот здесь, -- директор Палмер внушительно опустила ладонь на стопку папок, -- данные на потенциальных доноров. С этой минуты, Джен, вы работаете по нашей генетической программе, конкретно -- по программе репродукции.
   Голова Джен на миг закружилась. Она ожидала наказания -- нескольких часов занятий на "тренажерах", возможно даже порку -- но не поощрения. Это там, в оставленном мире, роды для фрилансера стали бы катастрофой: потерянная работа и связи, необходимость искать гинеколога, акушерку, няню и деньги, которых на все это наверняка бы не хватило... Здесь -- участие в программе репродукции означало заботу, огромные бонусы и по результатам трех успешных родов возможность стать алиеном. Джен в полной растерянности смотрела на папки.
   -- Я не утверждаю, Джен, что ты будешь участвовать в программе долго, но одни роды тебе настоятельно необходимы. Они помогут тебе получить необходимый жизненный опыт, улучшат твою фигуру, сделают в полном смысле слова женщиной. Твое участие в программе займет год, максимум -- полтора, пока ребенок не будет усыновлен подходящей семьей... А ты что же, Джен, полагала, что дети наших агентов становятся какими-то питомцами? -- продолжила директор в ответ на изумленный взгляд Джен. -- Господь с тобой, программа репродукции признана обеспечить нужды свободных семей, не имеющих возможности родить здоровых детей.
   Джен попыталась осознать все сказанное.
   -- А как же работа? -- неожиданно вспомнила она.
   -- На время беременности ты будешь отстранена от работы, но у тебя будет возможность подготовиться к новому виду деятельности. Я прослушала твою запись, Джен. Ты прекрасно разъяснила сенатору особенности воспитания попаданцев, однако для общения со свободной твой тон был излишне менторским. Ты разговариваешь, как учитель. В общении с сенатором это было ошибкой, но прекрасно подойдет на поприще воспитания питомцев. За этот год, Джен, ты должна углубить свои знания в психологи и пройти курс педагогики, а в дальнейшем, я надеюсь, ты сможешь работать в любом из больших питомников. А теперь к делу, -- Дорис пододвинула к Джен папки. -- Ты должна рассмотреть эти дела и к завтрашнему утру сделать выбор. Все кандидаты обладают высоким интеллектом, совершенно здоровы, подходят тебе генетически и психологически. Завтра вечером у тебя состоится встреча с донором. Успехов, Джен, в работе.
   Когда Джен горячо поблагодарила директора за доброту и великодушие и, прижимая папки к груди, покинула кабинет, Дорис усмехнулась. В беседе с Джен она не сочла необходимым упомянуть тот факт, что все питомники -- как малые, так и большие -- находились под патронажем Службы адаптации. Томас Лонгвуд собирался воспользоваться находящимся в ее подчинении яблоком раздора, ну так не угодно ли получить это яблочко самому?
   А тем временем Свирепая Эллис, беспокойство из-за которой доставило Дорис столько хлопот, свернувшись калачиком на диване, тихо плакала и жаловалась на судьбу. Она кляла первого мужа, Ричарда Томпсона, репортеров, политику, собственный характер и людскую молву... Ну почему даже такая курица, как Джен Сазерленд, могла рожать, ни на кого не оглядываясь, а ей -- Эллис Дженкинс это было запрещено?
  

***

  
   За два месяца жизни у новых хозяев Роберт многому научился. Еще в первую поездку в столицу помощник лечащего врача Бена Тейлора показал Роберту, как ухаживать за стомой* младшего хозяина, вручил стопку пакетов для приема кала и пухлую инструкцию по обеспечению жизнедеятельности онкологических больных. Следуя наставлениям и инструкциям, Роберт научился следить за питанием Бена и высчитывать необходимые ему калории, научился мыть и одевать его с учетом стомы, делать Бену энергетические коктейли, проводить лечебную гимнастику, по особому стелить постель и совершать множество других дел, способных облегчить жизнь неизлечимо больному.
  
  
   *Стома -- искусственное отверстие, создающее сообщение между полостью какого-либо органа (например, кишечника) и окружающей средой.
  
  
   Его старания оказались не напрасны, потому что во время осмотра пациента в их второй приезд в клинику врач удивленно приподнял бровь и с интересом уставился на Роберта. Получив предложение пройти заочное обучение на сиделку, Роберт с готовностью согласился, после чего его тотчас подвели к компьютеру, зарегистрировали на каком-то сайте и предложили пройти тест. По результатам теста Роберта удостоили сертификатом сиделки класса "В" (информация о чем была немедленно забита в его ошейник) и новым регистрационным номером. Еще один инструктаж и парочка книжек по специальности также не прошли для Роберта даром, и вскоре его квалификация поднялась до класса "А" -- высшего уровня, возможного для заочного обучения.
   Сообщение об изменившейся квалификации Роберта было по-разному принято в доме Тейлоров. Джо Тейлор одобрительно хлопнул молодого человека по плечу и сообщил, что Ларри все же был прав. Удивленный Билл более не называл "мебельком" и даже начал разговаривать с некоторым уважением. Мэри перестала следить за его работой с плохо скрытой ревностью и расщедрилась на праздничный пирог.
   Бен не расстраивался из-за того, что отныне за ним ухаживает самая настоящая сиделка. Частые разговоры питомца и больного опекуна установили между ними отношения, очень похожие на дружбу. Джо и Билл постоянно пропадали по делам, Мэри хлопотала на кухне, жители Гамильтона опасались утруждать больного, так что два почти ровесника были предоставлены самим себе. Где-то на третий день пребывания Роберта в Гамильтоне Бен сообразил, что ему достался очень странный питомец.
   -- Роберт, а ты кто? -- спросил он после того, как в ответ на его жалобу о бессмысленности собственного существования Роберт произнес речь о греховности уныния и относительности его несчастья.
   -- С утра был вашим питомцем, -- с легкой иронией ответил Роберт.
   -- Ты не обижайся, -- замялся Бен, -- но мне приходилось иметь дело с "мебелью"... когда у нас с братом еще не было собственной фирмы и мы работали на других. Так они не очень-то умеют выражать свои мысли. А ты говоришь, как образованный человек.
   -- Я попаданец, -- пояснил Роберт, осторожно усаживая Бена в кресло. -- Разве вы не смотрели мои данные?
   -- Не успел, -- виновато признал больной.
   -- Там я был архитектором и художником, -- сообщил Роберт. -- И, конечно, я получил образование в университете -- даже в двух.
   -- Тогда почему же ты мебель? -- удивился Бен.
   -- Понятия не имею, -- пожал плечами попаданец. -- Может, в этом мире не нужны люди моей профессии, я не знаю. Собственно, меня никто не спрашивал, что я хочу. Сказали, что из меня получится идеальная "мебель" и принялись учить.
   -- Тебе не нравится то, чем ты занимаешься, -- тихо заметил Бен.
   Роберт мгновение помолчал.
   -- Ну, художник и архитектор тоже занимается тем, что приводят в порядок окружающий мир, -- успокаивающе заметил он. -- Наверное, в этом есть некоторый смысл.
   -- А как это, жить... там? -- спросил Бен.
   С тех пор они много разговаривали -- о свободном мире и мире оставленном, о людях, явлениях и обществе. Роберт обзавелся блокнотом и принялся рисовать Бену американские и европейские города, красивые памятники и виллы, знаменитостей и самых обычных людей, Академию Милтона и военную школу, Гарвард, Йель, а больше всего Бостон. Блокнот был заполнен с потрясающей быстротой, а потом пришел черед второго и третьего. Глаза Бена горели, он реже стал отворачиваться к стене, с большей охотой шел на обязательные прогулки, перестал стесняться своего вида и уже не обижался на любые невинные замечания окружающих.
   В ноябре Бен вновь стал интересоваться происходящими вокруг событиями, а потом вспомнил и о приближавшемся Рождестве.
   -- Ну, на этот раз мы вряд ли сможем устроить детям города праздник, -- осторожно заметил Джо. -- И нас все поймут...
   -- Почему же не сможем? -- удивился Роберт, занимая свое место за столом. -- Дети-то чем виноваты?
   -- Можно подарить городу гирлянды... -- предложил Бен.
   -- А почему бы не построить им Вифлеем? -- возразил Роберт. -- Уменьшенный, конечно.
   Все за столом дружно уставились на молодого человека.
   -- Боб, да ты спятил?! -- наконец-то смог открыть рот Джо. -- Ты представляешь, сколько такая постройка будет стоить? Надо заказать проект, приобрести стройматериалы и нанять строителей, решить вопрос с утилизацией модели после окончания праздника. Я не отрицаю, у нас неплохая фирма, но все же наша фамилия Тейлор, а не Эллендер.
   -- Проект могу подготовить я, -- сообщил Роберт. -- Все-таки я архитектор, к тому же действительно видел Вифлеем. Стройматериалы не нужны, достаточно картона, но даже его можно не покупать, а взять использованные коробки. Наверняка по городу можно собрать гору никому не нужного картона всех видов! Кстати, оберточная бумага тоже подойдет...
   -- Но обычно все это к концу года сдают на утилизацию, -- заметил Бен.
   -- Значит, на этот раз сдадут после праздника, -- ответил Роберт. -- Рабочие тоже не нужны, потому что сложить по схеме картон может любой, и мне почему-то кажется, что желающих будет немало. Таким образом, остается приобрести клей, побольше кистей и акриловые краски, потому что степлеры и ножи с ножницами и так есть у всех. Вот и все.
   Взгляд Билла стал похож на взгляд ребенка, которому обещали рассказать любимую сказку на ночь.
   -- Но... картон... -- с сомнением проговорил Джо.
   Роберт подошел к стене и постучал по ней костяшками пальцев:
   -- А это что? Тоже картон, только строительный. Кстати, коробки для техники по большей части делаются из водостойкого картона, и по прогнозам никаких дождей в декабре не ожидается. Да детишки будут счастливы, и даже смогут полазить по Вифлеему!
   -- Но ты же не подтвердил свою специальность, -- пришел в себя Джо. -- Ты уверен, что сможешь все это сделать?
   -- Ну да, тесты я не сдавал, это правда, -- согласился Роберт. -- С этой точки зрения вы можете счесть меня самозванцем. Но вообще-то построенные мною виллы благополучно стоят, пусть и в том мире. А здесь... никто же не собирается в маленьком Вифлееме жить. И я сомневаюсь, что даже дети смогут там что-нибудь поломать. Но даже при худшем варианте самое большее, что им грозит, так это оказаться в куче коробок. Тоже веселье...
   Взгляд Бена стал очень похож на взгляд Билла, да и Мэри вдруг чем-то напомнила маленькую девочку.
   -- Но где ты хочешь все это разместить? -- поинтересовался сбитый с толку Джо.
   -- А где обычно проходит праздник?
   -- У школы, -- впервые подал голос Билл.
   -- Чудесно! -- обрадовался Роберт. -- Там прекрасная площадка, а в школе можно сделать Пещеру Рождения.
   -- Ну, хорошо, -- решился старший Тейлор. -- Нарисуй, как ты это представляешь, и я поговорю с мэром.
   -- Завтра к вечеру принесу проект.
   -- Так быстро?! -- не удержался Бен.
   -- Но это же не мост проектировать, -- улыбнулся Роберт.
   Мэри пришла в себя.
   -- Ну, все, все мальчики, хватит болтать, ужин стынет! -- прикрикнула она и, признав ее правоту, все вернулись к трапезе. Но хотя дальше ужин и проходил в молчании, в дом пусть и робко, но все же заглянул праздник.
  

Глава 18

   Первым работу Роберта увидел Бен. Затем с кухни примчалась непривычно оживленная Мэри. Джо и Билл приехали только к ужину, зато в результате их знакомства с проектом ужин задержался почти на два часа. Ошеломленный, совершенно сбитый с толку грандиозностью плана питомца, Джо не удержался и, прихватив с собой Роберта, помчался к мэру домой. Следующие полтора часа Роберт подробно и терпеливо разъяснял свободному Джефферсону Смиту особенности предложенного проекта, представил полную смету строительства, чем окончательно добил хозяина, и обсудил возможное участие в проекте города. Потрясенный Джо мог только молча переводить взгляд с одного собеседника на другого, а окрыленный мэр объявил, что строительство Вифлеема слишком значимое для города дело, чтобы взваливать его на плечи одних только Тейлоров и их питомцев.
   -- Гамильтон одна дружная семья, -- радостно говорил мэр. -- И, кстати, Роберт, приходи завтра к десяти на заседание муниципалитета -- надо будет решить некоторые проблемы.
   -- Он придет, -- подтвердил Джо, чтобы хоть что-нибудь сказать, а свободный Смит срочно схватил коммуникатор.
   -- Ну, ладно, парни, до встречи, -- вспомнил о вежливости мэр и, уже не дожидаясь ухода гостей, завопил в микрофон: -- Шон! Есть грандиозная идея...
   Ужин в доме Тейлоров проходил в молчании. Бен сиял от счастья и даже стал выглядеть на свои годы. Мэри суетилась, то и дело подкладывая в тарелку Роберта что-нибудь вкусненькое. Джо и Билл переглядывались и с одинаковым изумлением рассматривали Роберта, словно силились понять, что за дивную птицу занесло в их дом. А довольный Роберт ощутил, что у него разыгрался аппетит.
   Следующий день был заполнен речами, дискуссиями, собеседованиями и переговорами. Бен Тейлор без единого возражения прошел все предписанные ему процедуры, а потом вызвался сопровождать Роберта на заседание муниципалитета. Хотя отцы города уже с вечера знали о предложенном проекте, Роберту вновь пришлось изложить свой план, ответить на множество вопросов и развеять не меньшее количество сомнений. Последовавшая за докладом бурная дискуссия была достойна пера Шекспира, зато решение было принято единогласно. Как и ожидал Роберт, идея воссоздания в школе Пещеры Рождения была признана излишне смелой, зато решение о строительстве Вифлеема было утверждено с редким единодушием. Заявление мэра о необходимости участия в проекте всего города также было встречено одобрительно, и дальнейшее обсуждение пошло уже спокойно и по-деловому.
   Когда Роберт, как руководитель строительства, заявил, что надзор за финансами проекта может взять на себя Бенджамин Тейлор, хозяин посмотрел на него с такой благодарностью, словно он только что порадовал его известием о полном выздоровлении. Другой проблемой, требующей немедленного решения, стал выбор помощников Роберта. Побеседовав с двумя десятками волонтеров муниципалитета, Роберт выбрал троих -- дочь владельца аптеки Юнис Честертон и двух алиенов, один из которых работал в местной школе, а второй -- в городском архиве. По окончании заседания Бен Тейлор, как один из опекунов Роберта, подписал все необходимые бумаги, и работа началась.
   Должно быть, Гамильтон уже давно не охватывал такой энтузиазм. Принять участие в строительстве желали все. Владелец единственного в городе супермаркета безвозмездно предоставил строителям необходимые краски, кисти, клей и ножи. Даритель, пожелавший остаться неизвестным, тридцать листов первоклассного картона. Местная транспортная фирма передала во временное пользование электрокар для перевозки материалов. Строительная компания -- фасадную сетку. Владелица кафе вызвалась бесплатно поставлять булочки, бутерброды, чай или кофе на выбор для всех, кто работал над проектом. Школьники с энтузиастом собирали по всему городу картонные коробки и так вылизали территорию школы, что и прежде чистая и аккуратная площадка теперь поражала почти медицинской стерильностью. Волонтеры под руководством Роберта и его помощников расчерчивали схемы картонных домов, а когда пришла пора собирать домики и устанавливать их на подготовленной площадке, желающих набралось так много, что Роберту с помощниками пришлось немало потрудиться, чтобы составить расписание работ.
   Джо Тейлор, смущенный тем обстоятельством, что подарок городу до сих пор не стоил его семье ни цента, спросил Роберта, есть ли хоть что-нибудь, на что они могут потратить деньги. Роберт оторвал голову от очередной схемы, с отсутствующим видом уставился на хозяина, но постепенно его взгляд приобрел осмысленность:
   -- Конечно, -- кивнул он. -- Гирлянды для нашего проекта не нужны, но вот Вифлеемская звезда необходима. Посмотрите, схема примерно такова...
   С каждым днем строительства в жителях Гамильтона что-то менялось. Обычные в любом маленьком городке ссоры практически сошли на нет. Шалости, недостаточная усидчивость на уроках, плохие отметки и прочие приметы нерадения также ушли в прошлое, так как самым страшным наказанием для нарушителей стало отстранение от работ над Вифлеемом. На репетиции Рождественских гимнов сходилось небывалое число людей, и даже Роберт впервые за прошедший год почувствовал сожаление, что не умеет петь. Бен вновь обрел смысл жизни, а его лечащий врач, осмотрев пациента во время очередного визита в онкологический центр, отозвал Роберта в сторону и сообщил, что ему непременно надо продолжить медицинское образование, потому что своим уходом он сотворил чудо.
   -- Впрочем, об этом я еще поговорю с твоим опекуном, -- подвел итог врач. -- Не с этим, -- он кивнул через плечо, -- а с тем. Ты ведь никогда не учился в больших питомниках, верно? Значит, твое образование будет для опекуна бесплатным...
   -- Но у меня работа... -- напомнил Роберт.
   -- Это ненадолго, -- отмахнулся врач. -- Ты и так подарил парню пару лишних месяцев жизни. Если удастся дотянуть его до весны -- это будет чудом.
   -- Так мало, -- тихо произнес Роберт.
   -- У него нет шансов, -- жестко проговорил врач. -- Ты уже достаточно видел, чтобы это понимать. И, кстати, держи учебник -- он тебе пригодится.
   Из кабинета врача Бен вышел оживленным и даже довольным, и Роберт мог бы поверить, что он рад результатам осмотра, если бы не виноватые взгляды, которые Бен время от времени украдкой на него бросал. "А ведь он знает, что у него нет шансов, -- сообразил Роберт. -- И живет с этим... Господи, и что теперь делать? Могут же врачи ошибаться!.."
   Роберт внимательно посмотрел на хозяина и вынужден был признать, что врач прав. Хоть и не так быстро, как раньше, но младший Тейлор менялся, и эти изменения были не в лучшую сторону. Оживление и радость Бена, вернувшийся интерес к жизни и исчезнувшая обидчивость могли ввести в заблуждение Мэри, Билла и даже Джо, но уже не Роберта. Молодой человек помог больному сесть в машину и подумал, что обязан сделать это Рождество самым светлым и радостным из всех праздников, что были в жизни младшего Тейлора.
   День, когда картонный Вифлеем полностью занял место на отведенной ему площадке, а Роберт объявил, что пришла пора раскрашивать модель, стал одним из самых торжественных дней строительства. Взрослые и дети собрались на школьной площадке, выслушали наставления Роберта и принялись за работу. Бен сидел на скамеечке чуть в стороне от всех и как зачарованный рассматривал выросший, словно по волшебству, город.
   -- В чем дело, хозяин? -- Роберт подошел к Бену и присел рядом. -- Вы хотите отстать от остальных? Кисти в руки и вперед, за работу!
   -- Но я не смогу... -- неожиданно испугался больной. -- Я все испорчу!
   -- С чего бы это? -- удивился Роберт. -- Да и что здесь можно испортить? Следите за разметкой, и все будет хорошо. Ну же, за дело! Вставайте, хозяин, -- Роберт осторожно поднял Бена на ноги и мягко подтолкнул вперед. -- У вас все получится...
   В дни покраски Вифлеема Роберт особенно порадовался, как удачно подобрал помощников. Больше всего ему повезло с Юнис. Студентка факультета менеджмента обладала не только немалыми организаторскими способностями, что было ожидаемо, но и художественным вкусом и даже некоторыми способностями к живописи. Девушка великолепно чувствовала цвет и пространство, а после нескольких уроков Роберта обрела и чувство формы. А еще Юнис оказалась очаровательной девушкой, и не замедлила это Роберту доказать.
   Работа стремительно продвигалась вперед, а потом, когда Роберт с помощниками закрыли Вифлеем фасадной сеткой, чтобы без чужих глаз завершить работу, весь Гамильтон замер в ожидании чуда. Подправить раскраску домов, добавить необходимые детали, вдохнуть в маленький Вифлеем жизнь было не таким уж и трудным делом, и заняло всего пять дней. Зато потом Роберт уже в одиночку принялся писать задник, на фоне которого раскинулся волшебный город.
   Прежде молодому человеку не приходилось изображать Святую землю, но сейчас его рукой водили вера и память. Прошлое вновь вставало перед глазами Роберта, чтобы обрести новую жизнь. И все же на картоне рождался не совсем тот Вифлеем, который молодой человек видел пять лет назад. Из-под кисти художника возникал идеальный город, который может существовать только в мечтах или во сне. Еще не Небесный град, но обещание о нем, напоминание, что совсем близко от Вифлеема раскинулся Золотой Иерусалим.
   Тихие холмы, купол небес, прозрачный воздух... В картину хотелось шагнуть, чтобы раствориться в тишине и покое, чтобы стать частью тайны и чуда.
   Роберт писал быстро, как это всегда случалось с ним, когда он находил главное настроение картины, а потом, когда все было закончено, и молодой человек отошел на десяток шагов, чтобы оценить свой труд, он заметил потрясенный взгляд Юнис.
   -- Как будто над Вифлеемом склонился Бог... -- почти прошептала она.
   Это Рождество стало самым необычным и светлым Рождеством в Гамильтоне. Взрослые в этот день ненадолго вернулись в детство, а дети почувствовали себя взрослей. Слова мэра о том, что Гамильтон одна большая семья, перестали казаться просто словами. Школьный спектакль о поклонении волхвов воодушевил и умилил зрителей. Вифлеемская звезда звала за собой. Рождественские гимны звучали так искренне и чисто, как ни разу не звучали на репетициях. Окрыленные люди ходили по домам с подарками и даже малознакомые чувствовали, будто знают друг друга всю жизнь...
   Бен светился восторгом, но Роберт, очень внимательно следивший за больным, безошибочно уловил тот миг, когда переполнявшие младшего Тейлора чувства могли прорваться обильными слезами:
   -- Вы устали, хозяин, вам пора спать, -- мягко, но убедительно заметил Роберт, отведя больного в сторону.
   -- Да-да, я лягу, -- согласился Бен и послушно отправился вместе с Робертом к себе.
   Привычные вечерние процедуры прошли быстро, но на этот раз Бен не отличался разговорчивостью -- впечатления от праздника были столь сильны, что лишили больного дара речи. Роберт постелил Бену постель и помог лечь.
   -- Вам удобно?
   -- Да-да, Роберт, все хорошо, -- проговорил Тейлор. -- Но тебе тоже надо отдохнуть. Ты столько делал все эти дни...
   -- Конечно, -- согласился молодой человек и пошел к двери.
   -- Роберт! -- неожиданно окликнул Бен.
   -- Да? -- питомец остановился.
   -- Спасибо, -- прошептал Бен, и Роберт улыбнулся.
   -- Спокойной ночи, хозяин, -- пожелал напоследок молодой человек и, уходя, выключил свет.
   Праздник закончился, но в душе каждого в Гамильтоне остался его отсвет.
  

***

  
   Экзамен на полные гражданские права Пат постаралась сдать за три недели до Рождества. Пат рассчитала все: предпраздничную подготовку, окончание работы над романом, возможность бывшего хозяина прибыть на Нью-Винъярд, а затем несколько изменить список приглашенных на Рождество.
   Когда в присутствии Эллендера, мэра и двух свидетелей бывший куратор объявил Пат свободной Бэль Эллендер, вручил документы об успешной сдаче экзаменов и новое удостоверение личности, а бывший хозяин назвал племянницей и сообщил, что гордится ею, на глазах Пат навернулись слезы счастья. Свободная Бэль Эллендер -- это было прекрасно! Пат наконец-то добилась своего, пусть и не так, как намеревалась изначально, но, пожалуй, это было и к лучшему. Стать племянницей Эллендера было удобнее, чем его женой -- во всяком случае, племяннице не нужно было рожать. Конечно, подобное родство не давало Пат права наследования, зато предоставляло в распоряжение девушки все деловые связи "дяди". Насколько Пат знала бывшего хозяина, ко всем своим обязанностям, в том числе и родственным, он относился очень серьезно. Поэтому приглашение Эллендера на Рождество было ожидаемым, но все равно на редкость приятным подарком.
   Готовясь к поездке в столицу, Пат постаралась учесть все обстоятельства и малейшие нюансы. Выбрала наряды для церковной службы, торжественного приема и будней, руководствуясь не наивными советами Энн Джонсон, а воспоминаниями о нарядах бывшей хозяйки и ее гостей. Запаслась двумя распечатками своего творения, а также электронными вариантами книги на трех разных носителях. Купила билет на поезд, а не на экранолет, чтобы сэкономить средства и при этом иметь возможность еще раз обдумать каждый свой шаг в тишине и покое.
   Единственное, что пугало Пат, это отношение жены Эллендара, его дочери и питомцев, но к удивлению девушки все обошлось. Судя по всему, "тетя" не ревновала к родственникам, даже таким как Пат, и потому встретила "племянницу" вполне радушно, чем только закрепила мнение о себе как о полной идиотке. Линда как примерная девочка сказала Пат "Здравствуйте, кузина", после чего была отправлена в детскую, а питомцы были слишком хорошо вышколены, чтобы даже взглядам дать понять Пат, что помнят ее в ином статусе.
   Вливание Пат в семью одного из крупнейших бизнесменов Свободного мира прошло успешно, а Эллендеры, как ни в чем не бывало, принялись знакомить Пат с родственниками и друзьями, словно девушка и вправду была любимой племянницей, вернувшейся домой после долгого путешествия и нуждавшейся в том, чтобы ее ввели в модный свет. Только тренированный делами и экзаменами ум Пат мог справиться с потоком хлынувшей на нее информации, имен и лиц. Пат непринужденно улыбалась, пожимала руки, раз за разом произносила слова "Очень рада вас видеть", приняла участие в беседе "дяди" с его компаньонами и даже высказала пару здравых замечаний о развитии семейного бизнеса, чем вызвала одобрительный кивок Эллендера.
   В отличие от "дяди", вводившего Пат в деловой мир, "тетя" вводила ее в мир светский, беспрестанно твердила о предстоящем замужестве, познакомила Пат чуть ли не с дюжиной потенциальных женихов и дала исчерпывающую характеристику на каждого. Если бы дело происходило в оставленном мире, Пат могла бы только радоваться богатому выбору, но сейчас с трудом подавила панику. Не для того Пат сдавала экзамены на полные гражданские права, чтобы перед ней вновь забрезжила угроза беременности и родов. Необходимо было срочно принять меры предосторожности, и Пат с самым серьезным видом поблагодарила "тетю" за заботу, сообщила, что замужество слишком важная и ответственная вещь, чтобы торопиться, и пообещала самым тщательным образом изучить генетические карты потенциальных женихов, чтобы после замужества достойно выполнить долг перед обществом.
   Ответственный подход Бэль к замужеству вызвал одобрение не только "дяди", но и "тети", а Пат еще раз убедилась, что правильно сделала, взяв с собой готовый роман. Необходимо было как можно скорее ошеломить влиятельных "родственников", найти издателей и отодвинуть разговоры о замужестве на неопределенный срок.
   К счастью для Пат, на празднование Рождества были приглашены и две ее предшественницы, одна из которых приехала к Эллендарам с мужем, а вторая с женихом. Явление "кузин" оказалось спасением для девушки, потому что "тетя" Эллендер наконец-то оставила ее в покое и принялась щебетать о семейной жизни со старшими "племянницами". Пат сполна воспользовалась предоставленной свободой и, наконец-то, смогла подстеречь "дядю" одного и сообщить, что хочет посоветоваться с ним о делах.
   Натаниэль Эллендер улыбнулся.
   -- Бэль, дитя мое, я ценю твою ответственность, но сейчас у нас праздник и ты можешь отдыхать, -- заботливо произнес он. -- К тому же, о чем тебе волноваться? Судя по твоим отчетам, дела на Нью-Винъярде идут прекрасно.
   -- Да, дядя, -- подтвердила Пат. -- Ньювинъярдский филиал быстро развивается. Мы уже увеличили оборот втрое, и я надеюсь, что это не предел. Но сейчас я хотела бы поговорить о другом...
   Пат на мгновение замолчала, делая вид, будто борется со смущением.
   -- О чем же? -- ожидаемо подбодрил "племянницу" Эллендер.
   -- Дядя, -- вновь заговорила Пат, -- я хорошо понимаю, к какой уважаемой семье принадлежу. Вы очень многое делаете для нашего мира, и я тоже хочу быть полезной для общества, хочу быть достойной вас. Наш мир прекрасен, но я мечтаю, чтобы он стал еще лучше, еще красивее, чем сейчас. Сегодня тетя много говорила о значении семьи, и когда я слушала ее, мне казалось, будто она читает мои мысли. Все эти месяцы я много думала о своей жизни и о своей ответственности перед нашим миром, -- Пат в очередной раз ненадолго замолчала, дожидаясь еще одного одобрительного и поощрительного кивка "дяди". -- Основа нашего общества, -- уже увереннее заговорила Пат, -- это семья, и от того, какими будут отношения в семье, зависит благополучие всего нашего мира. А благополучие семьи во многом зависит от женщин, от того, смогут ли они стать хорошими женами и матерями. И я... не знаю, получилось ли у меня... но я написала книгу для женщин... книгу о любви, о том как правильно создавать семью, чтобы наш мир стал еще краше. Я старалась изложить все в занимательной форме, чтобы книгу было легко читать...
   Пат вновь изобразила смущение.
   -- Не знаю, заслуживает ли она публикации... но мне так хотелось что-то сделать для нашего общества!... Я хотела просить у вас совета...
   Бывший хозяин задумался, и Пат затаила дыхание.
   -- Давай сделаем так, -- серьезно проговорил Эллендер, -- ты дашь мне на прочтение свой текст, я посоветуюсь с опытными людьми и уже после их совета, мы с тобой решим, как быть дальше. Надеюсь, ты взяла книгу с собой?
   -- Взяла, дядя, -- кивнула Пат, с трудом сдерживая ликование. Подсунуть свой роман Эллендеру было главной задачей, остальное было ожидаемо. Уж если в оставленном мире любовные романы очаровывали миллионы женщин и обогащали своих авторов, то здесь они должны были произвести эффект разорвавшейся бомбы. О, нет, не бомбы, -- поправила себя Пат. Слава Богу, она не собиралась ничего разрушать, а только желала построить собственное королевство. Пат прекрасно изучила бывшую хозяйку, Энн Джонсон и многих других женщин -- не в последнюю очередь благодаря тщательному штудированию светской хроники -- чтобы не сомневаться, они будут глотать ее книги, а потом требовать "Еще!". "Дядюшка" был слишком хорошим бизнесменом, чтобы не заметить коммерческий потенциал ее труда. Пат не удивилась бы, если б Эллендер вознамерился испытать воздействие романа на собственной жене, и, значит, успех был обеспечен. Да и беседа "дяди" с издателями должна была решить множество проблем. Для миллионов людей имя "Эллендер" уже давно стало синонимом качества, и, значит, писательница Бэль Эллендер была просто обречена на успех.
   С самым скромным видом передав бывшему хозяину распечатку и еще раз сообщив, как сильно желает работать на благо свободного общества, Пат позволила себе немного расслабиться и отдохнуть.
   А через три дня Эллендер устроил Пат встречу с одним из лучших издателей свободного мира. Результатом этой беседы стал договор на уже написанный роман, а также соглашение, по которому издатель обязался покупать и все последующие творения Бэль Эллендер.
   Пат ликовала. Договор был великолепен -- "дядя" не зря считался одним из лучших предпринимателей, а его юристы -- примером для всех юристов Свободного мира. Да и три месяца для написания романа из жизни первопроходцев казались Пат сущей чепухой. Слава Богу, ей больше не нужно было готовиться к тестам, зато собранные к экзаменам материалы вполне можно было использовать для романа. К тому же Пат успела прикинуть, какие любовные романы оставленного мира должны были послужить основой для написания новой книги. Даже необходимость возвращаться на Нью-Виньярд больше не расстраивала девушку, так как Пат не сомневалась, что очень скоро вернется в столицу. И все же действительность превзошла все ожидания молодой писательницы. По настоянию "тети" обменяв билет на более приличный для ее нового положения, Пат уже собирала вещи, когда "дядя" сообщил, что хочет с ней поговорить. Пат мгновенно прибежала на зов Эллендера, справедливо рассудив, что сейчас выполнять распоряжения "дяди" надо еще быстрей, чем в те времена, когда он был ее хозяином.
   -- Девочка моя, -- Натаниэль Эллендер как всегда был заботлив и ласков, -- у тебя начинается новая жизнь и я хотел бы предупредить тебя, что она налагает определенные обязанности.
   -- Я понимаю, дядя, -- ответила Пат, глядя на Эллендера взором, в котором читалось желание своротить горы. -- Я уже сделала предварительные наброски новой книги. Надеюсь, она будет полезной для нашего общества.
   -- Даже не сомневаюсь, -- кивнул "дядя", глядя на девушку с отеческой гордостью, словно именно он воспитывал Пат с младенческих лет. -- Речь сейчас не об этом. Ты стала писателем, Бэль, твои книги будут издавать немалыми тиражами и это изменит всю твою жизнь. Я знаю, ты привязалась к Нью-Винъярду, тебе понравилась самостоятельная жизнь, но теперь тебе придется вернуться в столицу.
   Слова Эллендера звучали для Пат музыкой, но девушка решилась возразить:
   -- Но как же моя работа, дядя? -- проговорила она, подпустив в тон точно рассчитанное беспокойство. -- Я не могу бросить семейное дело, это было бы неправильно...
   -- Отныне тебя призывает еще более важное дело, -- внушительно объявил Эллендер. -- Твои книги помогут миллионам женщин, а это та работа, которая требует жертв. Да, я знаю, светской жизни ты предпочитаешь работу, но открытость для публики неотъемлемая часть обязанностей писателя. У тебя появятся поклонники, ты должна будешь встречаться с читательницами, работать над текстами с издателями, читать лекции в университетах, вести блог и, конечно, держать открытый дом. Далеко не все из этого перечня можно осуществить по сети. А это значит, девочка моя, что тебе придется подыскать себе замену на Нью-Винъярде. Уверен, ты справишься с этим за неделю. Считай это жертвой на алтарь нашего общества. Я понимаю твои чувства, племянница, но неужели ты думаешь, мне никогда не хотелось жить в тихом уголке, вдали от столицы и столичной суеты, работать по восемь часов в день и сидеть с удочкой у озера? -- вопросил "дядя". -- Хотелось, конечно, хотелось, -- вздохнул Эллендер, -- но у меня был долг перед семьей, фирмой и обществом, теперь же этот долг призывает и тебя. Надеюсь, ты меня понимаешь?
   -- Да, дядя, -- серьезно сказала Пат. -- Раз так надо...
   -- Это необходимо, -- уверенно подвел итог Эллендер. -- С делами на Нью-Винъярде надо покончить как можно скорей.
   -- У меня есть три кандидатуры... -- задумчиво сообщила девушка. -- Думаю, нового управляющего филиалом надо подобрать из жителей острова.
   -- Прекрасно! -- одобрил предприниматель. -- Теперь о твоем жилье...
   -- Я могу купить в столице квартиру... -- скромно проговорила Пат.
   -- Нет-нет, милая, -- немедленно возразил Эллендер и даже наставительно поднял указательный палец. -- При твоих обязанностях это будет не слишком удобно для прочих обитателей дома, где ты решишь приобрести апартаменты. А писательница Бэль Эллендер не должна вызывать неудовольствия соседей. Таким образом, девочка моя, тебе нужен собственный дом в пригороде. Не сомневаюсь, за месяц мы сможем подобрать виллу, которую ты могла бы снять, а в перспективе и купить. Пока же мы будем искать ее, ты можешь жить в нашем гостевом домике.
   О подобном повороте событий Пат даже не мечтала. Ее восторг был столь силен, что на какой-то миг Пат отключилась от беседы. Когда же девушка пришла в себя, Эллендер как раз рассуждал о необходимости пройти курсы по обращению с питомцами, так как при том открытом доме, который Бэль придется держать, без питомцев ей не обойтись.
   --... и, конечно, я помогу тебе подобрать управляющего, -- успокаивающе заметил Эллендер. -- Не стоит волноваться. Ты же моя любимая племянница...
   Поднимаясь на борт экранолета, Пат сияла не хуже всей праздничной иллюминации столицы. Этот мир, который вскоре должен был пасть к ее ногам... Влиятельные и богатые "родственники"... Вилла в самом роскошном пригороде столицы... Фотографии на обложках журналов... Жизнь, наконец-то, повернулась к ней лицом и призывно улыбнулась, и Пат готова была заложить душу, но на этот раз не упустить удачу.
   А виллу она назовет Тарой, -- неожиданно решила Пат. Бэль Эллендер из Тары -- это будет красиво!
  

***

  
   Повестка первого законодательного дня заставила сенатора Томпсона протереть глаза. В прошлую сессию, во многом благодаря его усилиям, поправки к закону о Службе адаптации так и не успели дойти до голосования, что означало автоматическое отклонение законопроекта. И вот теперь поправки вновь были внесены на рассмотрение Сената свободных. Ричард всегда знал, что Эллис очень упорна, да и Томас Лонгвуд не отличался смирением, и все же подобной прыти от оппонентов не ждал. Еще одним неприятным открытием стало то обстоятельство, что в соавторы к Элис присоединилось сразу двадцать семь сенаторов, как молодежь, так и сенатские ветераны. Оставалось вновь извлечь на свет Божий подготовленные аргументы и постараться сплотить сторонников.
   Однако за Рождественские каникулы сторонников у Ричарда поубавилось. Это стало третьим неприятным открытием сенатора. Признав, что Элис и Лонгвуд проделали немалую работу в каникулы, а у него осталось не так уж и много шансов победить в голосовании, Ричард взял на вооружение старый добрый метод затягивания слушаний. Его острым язвительным вопросам Лонгвуду в юридическом комитете могла бы позавидовать даже Эллис, однако шеф Службы адаптации оставался спокоен и невозмутим. После пятого дня слушаний Ричарда вызвал старший брат.
   -- И что это за детские капризы, Дик? -- снисходительно поинтересовался консул.
   -- Что?!. -- подобного вопроса Ричард не ожидал.
   -- К чему эти нападки на Лонгвуда и поправки? -- с тем же снисходительным видом спросил Стив. -- Ты можешь мне объяснить, что все это значит?
   -- Да это мне впору требовать объяснений, что все это значит, -- разозлился сенатор. -- Неужели консулы намереваются поддержать поправки?
   -- Почему же нет? -- пожал плечами Стив.
   -- Да хотя бы потому, что это противоречит основному принципу нашей Конституции -- принципу разделения властей, -- напомнил Ричард.
   -- Покажи мне, где это сказано, -- предложил консул. -- Статья, раздел, параграф... Если ты заглянешь в Конституцию, то не найдешь ни слова о разделении властей.
   -- Но это подразумевается! -- возмутился Ричард.
   Консул с нескрываемым интересом оглядел брата с головы до ног.
   -- Удивительное сочетание подросткового упрямства и старческого догматизма, -- наконец-то подвел итог он. -- Для твоего возраста довольно странно путать методы и цели. Знаешь, Дик, основной принцип нашей Конституции -- это эффективность. Нашему обществу нужны профессионалы, надеюсь, ты не станешь отрицать, что Лонгвуд профессионал?
   -- Но если дать голос Лонгвуду, каким бы профессионалом он не был, наше общество перестанет быть демократичным, а станет корпоративным, -- возразил сенатор.
   Консул поморщился.
   -- Да называй, как хочешь, -- пожал он плечами. -- Все это лишь инструменты, а не священные коровы. Если инструменты исправно служат, а механизмы функционируют, мы обязаны их использовать, -- наставительно заметил Стив Томпсон. -- Какого черта, Дик! Никто не отрицает, в оставленном мире было много дурного, но это не основание отказываться от хорошего. Мы берем полезное везде, где находим, даже, прости Господи, у коммунистов и социалистов. Чем ты недоволен?
   -- Тем, что я не понимаю, кого представляет Служба адаптации, -- Ричард даже наклонился вперед, стараясь достучаться до старшего брата. -- Сенаторы представляют жителей нашего мира, они избираются гражданами нашего мира, но кого представляет Лонгвуд, если он никем не избирается?
   -- Знаешь, Дик, я начинаю сомневаться в твоих университетских оценках. Если ты не знаешь порядка утверждения глав подобных служб, загляни во вторую статью Конституции -- там все сказано.
   Стив встал, подошел к книжным полкам и демонстративно вытащил тонкую книжицу, на которой золотыми буквами было вытеснено слово "Конституция".
   -- И потом, чего ты боишься? -- продолжил консул, швырнув брошюру на стол. -- Что в Сенате появится еще один голос? Смешно. Это всего один голос, Дик. Не будешь же ты уверять, что это как-то нарушит баланс сил в Сенате!
   -- Но...
   -- И не говори мне, что даже такой человек как Лонгвуд сможет переменить настроения Сената, -- перебил консул. -- Ты так мало веришь в наш Сенат? Брось, Дик, ценз ответственности был придуман не просто так. Наши сенаторы прекрасно умеют работать с людьми и не подпадать под чужое влияние. Да, они представляют наше население вне зависимости от его профессионального уровня. Так тем важнее дать голос представителю профессионалов.
   -- И как далеко мы зайдем? -- немедленно ринулся в наступление Ричард. -- Сегодня ты предлагаешь дать голос Службе адаптации, а что будет завтра? Кто следующий и до какой степени разбухнет Сенат, если мы будем давать голос каждому, кто потребует? И почему ты решил начать со Службы адаптации, а не со Службы психологической поддержки, к примеру?
   Стивен Томпсон довольно улыбнулся.
   -- Ну, вот это уже больше похоже на конструктивный разговор. Наконец-то ты задаешь правильные вопросы, -- снисходительно одобрил он. -- Все просто, Дик. Голос в Сенате получат те службы, чья работа оказывает наибольшее воздействие на общество. Надеюсь, ты понимаешь, как много значит для нас Служба адаптации? Что же до Службы психологической поддержки, так мы согласны с Лонгвудом, что их следует объединить...
   -- О, нет, -- вырвалось у Ричарда. -- Ты готов создать монстра!
   -- Опять эти громкие слова... -- недовольно поморщился консул. -- Пойми, объединение этих служб насущная необходимость. Они занимаются общим делом, пусть и рассматривают его с разных сторон. Служба психологической поддержки по большей части работает со свободными и решает вопросы их взаимодействия с обществом, а также питомцами и нумерами. Служба адаптации занимается питомцами и нумерами и рассматривает их взаимодействие со всем остальным миром. Если ты скажешь, что нам не нужна общая картина, я в тебе разочаруюсь.
   -- И, конечно, это единая служба будет работать под руководством Лонгвуда, -- язвительно предположил Ричард.
   -- А что ты имеешь против Лонгвуда? -- поинтересовался консул. -- Уточни, ты сомневаешься в его компетентности или моральных устоях? А, молчишь... -- констатировал старший Томпсон. -- И правильно, кстати, делаешь, потому что такие обвинения надо доказывать, а у тебя нет ничего кроме эмоций, -- сурово подвел итог Стив.
   Консул недолго помолчал, а потом продолжил речь:
   -- Между прочим, помнишь законопроект Эллис Дженкинс о полугодовом моратории на отказ от прав опеки? Он тебе так понравился, что ты провел его через комиссию в рекордные сроки.
   -- И что? -- Ричард вскинул голову. -- Эллис внесла полезный законопроект, почему же я не должен был его поддержать? Люди не мебель, чтобы переставлять их туда-сюда. Эллис была права, и я оказал ей поддержку. И я горжусь тем, что этот билль стал законом.
   Старший Томпсон усмехнулся.
   -- А ты что же думаешь, это Эллис раскопала историю питомца, у которого произошел нервный срыв из-за разлуки с опекунами? Это была информация Лонгвуда и практически вся работа по разработке "Закона питомца Л." была проведена в его службе. Ты все еще будешь утверждать, что Лонгвуду не нужно право законодательной инициативы и голос в Сенате?
   Ричард сосредоточенно молчал, осмысливая новость.
   -- И, кстати, -- продолжил консул, удовлетворенный молчанием младшего брата, -- именно открытое предоставление Службе адаптации голоса в Сенате делает ее директора более контролируемым. Сравни контроль за сенаторами и за их помощниками. Лонгвуд понимает это, но добровольно готов надеть на себя новый хомут, так что не стоит разбрасываться намеками на его диктаторские замашки.
   -- Ты хочешь сказать, что я вижу то, чего нет, и Лонгвуд не мечтает о диктатуре? -- пришел в себя молодой сенатор.
   -- Я хочу сказать, что диктатура точно такой же инструмент, как и все остальные, а инструмент не может быть ни плохим, ни хорошим. Дело в уместности его применения и профессионализме при использовании. Слава Богу, с профессионализмом у нас все в порядке, а вот с информацией и силами несколько хуже. Не забывай, братец, мы слишком мало знаем о том, что творится за пределами контролируемой нами территории и не можем присягнуть, что для обеспечения выживания нам не понадобится так пугающая тебя диктатура. И не пытайся уверить меня, Дик, будто ты никогда не задумывался над этим. Что-что, но простаком тебя не назовешь. Если же понимая все это, ты продолжаешь нападки на Лонгвуда, значит, в тех слухах, что гуляют по Сенату, есть доля истины.
   -- Ты о чем? -- Ричард с искренним недоумением уставился на брата.
   -- О том, что тебя сжигает ревность, и это единственная причина твоих демаршей, -- отрезал консул.
   -- Что за чушь! -- Ричард возмущенно вскочил. Консул напротив уселся удобнее и даже откинулся на спинку кресла.
   -- Не стоит так бурно протестовать, -- спокойно заметил он. -- Бурные протесты лишь подтверждают подозрения. Ты лучше сядь, -- посоветовал Стив. -- Нечего изображать из себя оскорбленную невинность. Лонгвуд, в отличие от тебя, не путает личное и общественное. Так что разберись, наконец, в своих отношениях с Эллис и не морочь людям головы.
   Ответом консулу был только возмущенный взгляд младшего брата.
   -- И вот этого тоже не надо, -- наставительно заметил Стив. -- Убийственные взгляды на меня не действуют. Лонгвуд свой долг выполнил -- он женат, обзавелся сыном и его жена опять беременна. На этом фоне твоя ревность выглядит просто по-идиотски.
   -- Да не ревную я к нему, -- наконец-то обрел дар речи Ричард.
   -- Дик, не стоит повторять одно и то же, со слухом у меня все в порядке, -- сообщил консул. -- И я даже не настаиваю на том, чтобы ты женился именно на Эллис. Если ты нашел кого-то другого -- Бога ради, проверь генетическую карту невесты и женись, -- великодушно разрешил Стив. -- Но мне надоело смотреть, как два разумных человека теряют головы, когда дело затрагивает одного из них. А еще мне надоело наблюдать, как обсуждение серьезных поправок тормозится из-за каких-то воображаемых обид. Довольно, братец. Будем считать, что ты переутомился, а Рождественских каникул для полноценного отдыха оказалось недостаточно. Поэтому отправляйся-ка ты в отпуск...
   -- Ты шутить? -- поразился Дик.
   -- Нет, братец, я не шучу, -- холодно ответил старший Томпсон. -- Мой пост не подразумевает излишнюю шутливость. Дебаты в Сенате вполне могут пройти без тебя, тем более что все свои аргументы ты уже высказал в предыдущую сессию и ничего нового сказать не можешь. Вернешься к голосованию. Слава Богу, со связью и воздушным сообщением у нас все в порядке.
   -- Но так же нельзя... -- возмутился Ричард.
   -- Сенатор Томпсон, это уже не совет, -- ледяным тоном объявил Стив и Ричард осекся. Что-то говорить, спорить, упрашивать было теперь бессмысленно. Брат его выслушал, консул объявил приговор.
   Ричард молча поднялся и вышел из кабинета, хлопнув дверью.
   Старший Томпсон несколько минут смотрел на закрытую дверь, затем вытащил коробочку с таблетками и бросил одну из них в рот. Его долг перед обществом был очевиден, и для того, чтобы его выполнить, необходимо было жить. Чего бы это ни стоило.
  

Глава 19

  
   В отличие от Рождества Новый год в Гамильтоне прошел тихо и скромно. В доме Тейлоров 2014 год тоже не особо праздновали, разве что Мэри испекла огромный ягодный пирог и более тщательно накрывала на стол. Несколько открыток и добрых слов завершили праздничный ужин, а потом Джо Тейлор вручил питомцам по электронной карте в пятьдесят долларов каждая. Зато третьего января нового года Роберт впервые получил бонусы. Муниципалитет наградил его сразу пятьюдесятью баллами, онкологический центр тридцатью, а единственная школа города -- двадцатью пятью баллами. Как объяснили Роберту, это был абсолютный рекорд Гамильтона, и, значит, молодому человеку было, чем гордиться. А еще через десять дней Роберт получил поздравление с Рождеством и Новым годом из главного офиса Службы адаптации.
   Роберт уже знал, что Служба адаптации не раздает бонусы, зато поздравление оттуда можно было счесть большим поощрением, чем все бонусы вместе взятые, хотя для Роберта это скорее было напоминанием, что Большой Брат бдит. Правда, рассудив, что был достаточно осторожен, не оставив Службе адаптации ни малейших оснований для придирок, Роберт успокоился, и жизнь вернулась в прежнюю колею. Почти прежнюю, потому что в новом году у Роберта появились и новые обязанности.
   Картонный Вифлеем так поразил жителей города, что желание повторить праздник очень быстро заставило их обратиться за содействием к Тейлорам. Первым с просьбой явился мэр Джефферсон Смит. День основания Гамильтона был не тем событием, о котором можно было забыть. На этот раз Роберту пришлось осваивать площадку перед зданием муниципалитета, а Бен с Юнис с энтузиазмом вернулись к обязанностям его помощников. Сотни старых фотографий, десятки воспоминаний, извлеченные из архива муниципалитета, неожиданно воодушевили Роберта и подвигли на создание настоящего гимна труду и созиданию. А еще эти документы стали основанием для нечаянных открытий и раздумий. Ни на одном снимке Роберт не нашел у строителей города ничего, хотя бы отдаленно напоминающее ошейники. А из воспоминаний с изумлением уяснил, что свободный мир заселялся из его мира и во многом даже из родного Массачусетса, хотя жизнь, которую вели будущие переселенцы, была известна ему только по старым книгам, да по кино. Бежать от неустроенности, нищеты и угрозы войны -- все это Роберт мог понять, но вот создание в новом мире рабства было за пределами его понимания...
   День города стал событием, не менее значимым для Гамильтона, чем Рождество, а потом к Тейлорам явились внуки владельца единственного в городе супермаркета с просьбой оформить витрину к девяностолетнему юбилею главы семьи. Работа над витриной была оценена в четыре тысячи долларов, и обрадованный нежданным доходом Джо Тейлор даже наградил Роберта четырьмя сотнями из этих четырех тысяч. Глядя на коричневую пластиковую карту, Роберт думал, что это составляет ровно треть его цены, и гадал, предусматривают ли здешние законы возможность выкупа самого себя?..
   Витрина магазина оказалась не последним заказом для Роберта, так что вскоре пришел черед игровой комнаты для начального класса школы, а после директора школы к Тейлорам обратилась владелица местного кафе. А еще были открытки и дипломы к двум свадьбам и десяти рождениям новых граждан города. Муниципалитет щедро награждал Роберта бонусами. Бен и Юнис по-прежнему были первыми зрителями всех его проектов и его главными критиками, и Роберт обнаружил, что ему нравится говорить с ними об искусстве, нравится править рисунки Юнис и раскрывать ей секреты художественного мастерства (хотя прежде Роберт не замечал в себе ни малейшей тяги к педагогической деятельности).
   Связь Роберта с Юнис, так неожиданно начавшаяся во время создания Вифлеема, продолжилась. Хотя молодые люди не слишком задумывались, что будет дальше, оба были уверены, что останутся вместе как минимум до мая, когда Юнис придется отправиться в университет на очередную очную сессию. Роберт не мог сказать, была ли это любовь или какое-то иное чувство, но при одном упоминании имени девушки его губы сами собой складывались в улыбку, а на душе становилось на удивление уютно и тепло. Молодого человека изумляло лишь одно -- отношение к происходящему родителей девушки. Казалось, свободные Честертоны напрочь забыли о его статусе, но при этом раза два или три заметили, что из Роберта и Юнис получится прекрасная пара.
   Когда Роберт заезжал за Юнис на мотоцикле, ее родители добродушно просили присмотреть за девушкой, словно он был сокурсником их дочери и собирался сопровождать ее на студенческую вечеринку. Остальным жителям города взаимоотношения молодых людей были и вовсе безразличны.
   Все это было очень странно, но вскоре Роберт обнаружил, что в Гамильтоне есть два человека, весьма пристально наблюдавшие за его отношениями со свободной. Первым из них оказался Билл. Вторым -- мэр. И взгляд каждого на ситуацию оказался для Роберта полной неожиданностью.
   Роберт пока не мог определиться в своих чувствах к Юнис, и все же при общении с девушкой его охватывала нежность. Временами Роберта удивляло сочетание в ней несочетаемого -- уверенности взрослой женщины, прекрасно знающей, что она хочет, и какой-то детской наивности, немалых организаторских способностей и бесхитростного восторга прилежной ученицы. Когда, смущаясь и краснея, девушка принялась расспрашивать его о прошлом, Роберт этому не удивился, изумление вызвал лишь вопрос Юнис:
   -- Роберт... а та девушка... из-за которой ты... оказался здесь... -- судя по всему, слова "был продан" упорно не желали сходить с уст Юнис, -- что у вас... было?..
   "Ну, и кто на этот раз оказался треплом?", -- расстроенно задумался Роберт. Расспрашивать Джо Тейлора Юнис не решилась бы никогда. Бен не стал бы болтать лишнего, да и Мэри была не склонна к сплетням. Методом исключения Роберт остановился на Билле.
   Юнис подняла на Роберта умоляющий взгляд, и Роберт бережно привлек ее к себе:
   -- Ну что ты, маленькая, она просто была моей моделью. Только и всего.
   Взгляд Юнис из умоляющего стал растерянным.
   -- Мой прежний опекун хотел проверить мои художественные способности, -- поспешно объяснил Роберт, -- и велел мне написать портрет той девушки... и даже не один. Я тогда не знал, что портреты здесь чаще пишут по фотографиям, чем с натуры. Вот мой опекун и решил, что я слишком много времени провожу с той девушкой, и на всякий случай, чтобы я не расстраивался, что она предназначена не мне, отказался от прав опеки, -- Роберт тоже решил не упоминать о продаже, мысленно поблагодарив изобретателей эвфемизмов.
   Растерянность Юнис сменилась облегчением, потом вновь недоумением и Роберт догадался, что в душе девушки царит смятение.
   -- И это было очень хорошее решение, -- успокаивающе проговорил молодой человек. -- Потому что мне нигде не было так уютно, как в Гамильтоне.
   Утешить Юнис было несложно, но вот вмешательство Билла основательно разозлило Роберта. Он уже не в первый раз замечал, что у шофера и механика были очень приблизительные представления о том, что можно говорить, а что нет, и свои мысли Билл выражал с изяществом носорога в посудной лавке.
   В дом Тейлоров Роберт вернулся не в лучшем расположении духа, но, не желая портить своим дурным настроением настроение Бена, срочно принялся за дела. Прежде всего, Роберт отутюжил и сложил выстиранное белье, затем перестелил постель больного и, наконец, принялся чистить обувь. За этим увлекательным занятием и застал его Билл.
   -- Привет, Боб! -- настроение Билла как всегда было самым радужным. -- Почистишь мне ботинки, ладно? А то мне некогда.
   -- Сам почистишь, -- жестко отозвался Роберт и отложил щетку. -- Что за бред ты наболтал Юнис?!
   -- Почему бред? -- искренне удивился Билл. -- Я правду сказал.
   -- А тебе никто не говорил, что за такую "правду" могут начистить физиономию? -- возмутился Роберт.
   -- Ты сначала дотянись, -- бодро возразил ничуть не смутившийся Билл.
   -- Да легко!
   Если Билл полагал, что при его комплекции ему никто не страшен, тем более человек, сидящий на полу, то он заблуждался. Стремительный бросок, рывок за щиколотку и Билл, смешно взмахнув руками, рухнул на пол. Еще через пару мгновений кулак Роберта встретился с челюстью Билла.
   -- Это... как? -- пробормотал Билл, несколько придя в себя от неожиданности и потирая ушибленный подбородок.
   -- Да что б тебя... -- с досадой пробормотал Роберт и поднялся. Гнев испарился, и он в очередной раз понял, что долго злиться на Билла невозможно. -- Вставай, хватит валяться, -- уже другим тоном распорядился он.
   Билл, кряхтя, поднялся, с недоумением и даже некоторой опаской поглядывая на Роберта.
   -- А ты чего так злишься-то? -- наконец, поинтересовался он. Роберт лишь отмахнулся и принялся убирать щетки, крем и обувь. -- С Юнис что ли поссорился?
   Роберт резко развернулся к собеседнику.
   -- Ты зачем ее расстроил? -- спросил он. -- Ну, вот что за привычка лезть, куда не просят?!
   -- Да ладно тебе, -- во взгляде Билла не появилось ни малейшего раскаяния или хотя бы смущения, разве что некоторое удивление непонятной вспыльчивостью товарища. -- Так же всем лучше -- тебе, хозяевам, ну, вообще всем! -- самоуверенно объявил он. -- Вот чего ты связался со свободной? Толку от нее... ведь никакого толку, Боб! Ну, сделаешь ты ей ребеночка...
   -- Что ты несешь?! -- вновь возмутился Роберт. -- Неужели ты считаешь, что я могу так подвести девочку?
   -- Почему подвести? -- вытаращил глаза Билл. -- Ребеночек -- дело хорошее и полезное, только ведь от свободных толку ноль! За ее ребеночка ни бонусов, ни денег не будет. Нет, ты не думай, лично мне никакие бонусы не нужны, но вот деньги нашей семье не помешают. В этом деле заказов всегда полно, без работы не останешься, ну и сама работенка неплохая -- удовольствие получишь, да еще и заработаешь для семьи. Ну, что тебе стоит?!
   Роберт молчал. Слова исчезли, мысли тоже. А потом Роберт вспомнил, как Билл между делом похвалялся, будто пять раз становился отцом. Тогда он не решился спросить, где же дети Билла, как не решился расспрашивать Мэри, были ли дети у нее и если были, то где они. То, что Билл не был сыном Мэри, Роберт понял еще в первую неделю жизни в Гамильтоне. Теперь стало ясно и все остальное. Заказы на детей-питомцев... Заказы хорошо оплачиваемые... Как при разведении элитных пород собак или лошадей. А он-то думал, такое возможно лишь в хозяйстве Данкана.
   --... а на Юнис плюнь, -- как сквозь пелену донеслось до Роберта. -- Чего ради тратить на нее силы и время? -- вещал Билл. -- Лучше о заработке подумай. Как молодой хозяин заболел, мы основательно поиздержались, а тут постоянный доход...
   На Роберта навалилась усталость и безнадежность. Он догадался, что сердиться, что-то доказывать и спорить было бессмысленно -- Билл его просто не поймет. Необходимо было призвать на помощь все свое терпение и разъяснить Биллу, что художник может найти и другие источники заработка, кроме производства детей.
   Билл выслушал его, сосредоточенно нахмурив брови, и немедленно возразил, что праздники случаются не каждый день.
   -- Конечно, -- согласился Роберт, -- кто же спорит. Но есть еще театры, витрины магазинов, реклама, упаковки для конфет, печенья, игрушек... Да мало ли, где требуется художник! Выбор велик.
   Билл упрямо покачал головой:
   -- Гамильтон не столица, -- не собирался сдаваться он. -- Что ты тут найдешь?
   -- А сеть на что? -- последовал немедленный ответ. -- Ладно, скоро сам увидишь, -- решительно подвел итог спору Роберт. Посмотрел на часы. -- Молодому хозяину пора отдыхать. Вот как уснет, я тебе все покажу. Тебе понравится.
   Когда привычные процедуры были закончены и Роберт уложил хозяина отдыхать, изнывающий от нетерпения Билл напомнил о себе.
   -- Давай, показывай! Что мне должно понравиться?
   Роберт положил перед собой хозяйский планшет и стремительно ввел запрос в строку поиска. С той же стремительностью принялся просматривать список ссылок.
   -- Да подожди ты, я не успеваю! -- недовольно подал голос Билл.
   -- Не важно, -- Роберт не собирался снижать темп поиска. -- Я успеваю. Найду -- покажу.
   Ссылки, картинки, предложения сменяли друг друга, но Роберт только недовольно морщился. В одних случаях требовалось ехать в столицу, в других -- заказчиков интересовали дипломы или сертификаты исполнителей, в третьих -- Роберта не устраивала оплата. Молодой человек упорно просматривал страницу за страницей, пока, наконец...
   -- Вот! -- Роберт ткнул пальцем в ссылку, и она раскрылась во весь экран. -- Я же говорил, обязательно что-нибудь найдется. Смотри, шаблоны для аэрографии, оплата сдельная. Заказчики -- Рой Грант и Фрэнк Хартинг. Адрес есть. А ты сомневался. Кстати, и платят хорошо. Нет, не хорошо -- отлично, -- возразил сам себе молодой человек, перечитав заявку второй раз.
   -- Аэрография... это что? -- поинтересовался все еще не убежденный Билл.
   -- Роспись такая, -- как опытный художник пояснил Роберт. -- Только не с помощью кистей, а с помощью сжатого воздуха. Интересная штука -- я в школе пробовал. Хоть стены расписывай, хоть автомобили, хоть холодильники... В общем, пишешь по любой поверхности -- бумага, камень, металл, что душа пожелает. А эти парни, -- Роберт с усмешкой кивнул на экран с фотографиями, -- расписывают автомобили. Не удивительно, что им нужны шаблоны. Уж если эту фигню они считают лучшими образцами, то представляю, как выглядят худшие! Но, как ни странно, все равно имеют успех...
   -- Подожди-подожди, -- оживился Билл. -- Раз это так популярно, значит, мы можем сами этим заняться и хорошо заработать?
   -- Нет, не можем, -- с сожалением возразил Роберт. -- Для этого нужно специальное оборудование и помещение, а все это стоит денег, которых у семьи нет. Ладно, сейчас отправлю письмо и будем надеяться, что этот заказ у нас в кармане.
   Небрежным движением Роберт сместил окно заказа и вошел в почту. Бланк письма занял половину экрана. Билл наблюдал, как товарищ уверенно набирает строку за строкой, но, вглядевшись в письмо, издал какое-то невнятное восклицание и ухватил Роберт за плечо:
   -- Ты что делаешь?!
   -- Как что? -- пожал плечами Роберт. -- Составляю деловое предложение о сотрудничестве.
   -- Но так же нечестно! -- опешил Билл. -- Ты же не можешь писать от имени хозяина...
   -- А от чьего имени я должен писать? -- с легким нетерпением поинтересовался питомец. -- От имени домашней мебели, что ли? Ну и как ты это себе представляешь?
   -- Ты уже не мебель, -- буркнул Билл. -- Ты сиделка. Но все равно -- так нельзя! Надо спросить хозяина.
   -- Прямо сейчас? -- недовольно поинтересовался Роберт. -- Я не собираюсь его будить, -- отрезал он. -- И тебе не дам. Он и так работает из последних сил. Вот отдохнет, выспится, тогда все и расскажу. А сейчас не лезь. Чем скорее я отправлю заявку, тем больше шансов, что меня никто не опередит. Ты же хотел, чтобы я нашел заработок, верно? Так вот -- я его нашел. Радуйся!
   Не обращая более внимания на ворчащего приятеля, Роберт дописал письмо, покопался в хозяйских файлах, отыскивая несколько снимков своих работ, и присоединил их к письму в качестве ознакомительных образцов.
   -- Ну, вот и все, -- проговорил он, легким касанием отправляя письмо в путь.
   -- Молодой хозяин будет недоволен, -- предупредил Билл.
   -- Если и будет, то не тобой, -- утешил Роберт.
   -- Но он тебя отругает, -- не унимался Билл. -- И накажет, -- после паузы добавил питомец.
   -- Это уже не твоя забота, верно? -- напомнил Роберт.
   Что бы ни утверждал Билл, младший Тейлор не выразил ни малейшего неудовольствия действиями Роберта, только с беспокойством спросил, не слишком ли много работы тот на себя взвалил. Роберт пожал плечами.
   -- Зато у нас появится дополнительный доход. Не думаю, что эти средства будут лишними.
   Бен вздохнул.
   -- Да, деньги нам не помешают. Даже не знаю, как быть. Джо прекрасный инженер, но в бизнесе этого мало, а он не слишком-то разбирается в финансах.
   Невысказанная мысль "Что будет после моей смерти?" повисла в воздухе.
   -- Я плохо разбираюсь в здешней экономике, -- осторожно начал Роберт, -- разве что в объеме школьного учебника, но все же я понял, что здесь выпускают акции. Почему бы не вложить часть денег в них? Наверняка можно найти компании, при вложении в которые риск будет сведен к минимуму. Ну да, доход с них будет не очень большим, но надежным и стабильным.
   -- У нас почти не осталось свободных средств, -- признался Бен. -- Ты же видишь, пятьдесят долларов в подарок на Новый год -- куда уж меньше.
   -- Если я получу заказы от тех парней в столице, деньги сразу можно будет пустить на приобретение акций, -- предложил Роберт. -- К тому же хозяйка кафе хотела заказать мне оформление праздника к совершеннолетию сына. Ну и потом, я читал, что Служба экономического развития дает консультации для малых фирм, разве не так?
   -- Так-то так, -- проговорил Бен, -- вот только не верю я, что Джо сможет воспользоваться их советами, а наем внешнего управляющего для нас вряд ли возможен.
   Признание Бена было сделано таким тоном, что Роберт не смог найти слова утешения, зато, когда через два дня сияющий хозяин сообщил молодому человеку, что от Роя Гранта пришел положительный ответ, Роберт и сам обрадовался -- значительную часть финансовых проблем семьи можно было решить.
   И все же среди всех хлопот, составляющих ныне обязанности Роберта -- уход за Беном и все чаще помощь ему в разборе финансовых документов, подготовка очередного праздника и рисование шаблонов для аэрографии -- молодой человек старался выкраивать время для встреч с Юнис. Когда же в мае девушка отправилась на учебу в университет, Роберт ощутил, что лишился чего-то очень важного.
   Приглашение Роберта в дом мэра молодой человек первоначально принял за очередной заказ, но к его удивлению речь зашла о другом.
   -- Чай или кофе? -- спросил свободный Джефферсон Смит, и пока его жена разливала по чашкам чай, предложил гостю сесть. -- Скажи, сынок, ты думаешь о своем будущем? -- вопросил мэр после ухода жены и нескольких дежурных слов о погоде.
   Роберт смутился.
   -- Думаю, конечно, но мое будущее не очень-то принадлежит мне, -- осторожно заметил он.
   -- Да брось, Роберт, -- отмахнулся мэр. -- И года не пройдет, как ты станешь алиеном. В этом нет никаких сомнений. Ты много сделал для своего опекуна и для города, у тебя полно бонусов -- поэтому такой исход более чем закономерен. Но ты подумал, чем будешь заниматься, когда получишь право полностью распоряжаться собой?
   Роберт молчал, пытаясь осмыслить слова мэра. Неужели работа и бонусы действительно что-то здесь значат?
   -- Тебе надо учиться, сынок, -- вновь заговорил мэр. -- Из тебя получится первоклассный врач, а нашему городу нужны врачи...
   -- Вы полагаете, у меня есть к этому способности? -- в смятении чувств Роберт даже перебил мэра. Джефферсон Смит улыбнулся.
   -- Я наблюдал за тобой, сынок. Видишь ли, Джо Тейлор очень любит младшего брата, но у него никогда бы не хватило терпения и такта для ухода за Беном, а у тебя все это есть. То, что Бен до сих пор жив, результат твоего труда и не пытайся мне доказать, будто это не те качества, что нужны врачу. Я не был бы мэром, если бы не умел разбираться в людях. У тебя гибкий ум, развитое чувство ответственности, немалая работоспособность и умение сопереживать ближним. Ну, и потом не так давно я был в столице, и мне подвернулась возможность поговорить с лечащим врачом Бена, так он тоже считает, что из тебя получится хороший медик. Ты умеешь задавать правильные вопросы и находить на них ответы, а также быстро принимать решения, именно так он и сказал. От себя могу добавить, что в качестве общественной нагрузки ты сможешь устраивать для города праздники. Вот увидишь, сынок, за пару лет ты сможешь получить полные гражданские права. Подумай об этом.
   Роберт только кивнул. Чувств было слишком много, чтобы выразить их словами.
   -- Ну и, конечно, тебе надо будет жениться, -- продолжал мэр. -- Моя старушка говорила с Честертонами, они будут рады, если ты станешь их зятем. Конечно, сначала вам с Юнис надо будет выучиться, получить дипломы, зато потом все сложится на редкость удачно. У тебя будет офис семейного врача -- у Юнис аптека... Юнис чудесная девочка. Она станет хорошей женой и прекрасной матерью твоих детей.
   -- Сначала надо спросить мнение Юнис, -- несколько смущенно напомнил Роберт.
   Мэр рассмеялся:
   -- Ну, уж в чувствах Юнис никаких сомнений нет, -- сообщил он. -- Неужели ты думаешь, что это для кого-то является тайной? Нет, Роберт, ее родители правы -- из вас получится прекрасная пара. Ну а потом, лет через пятнадцать-двадцать ты вполне сможешь стать мэром Гамильтона.
   Глаза Роберта расширились от изумления.
   -- А что тебя так удивляет? -- поинтересовался мэр. -- Постройка Вифлеема доказала это самым убедительным образом. Ты прекрасно организовал работу, объединил весь город, ты видел проблемы и находил пути их решения. Это заметил не только я и не только муниципалитет. В городе тебя любят и уважают, Роберт. Ты нужен Гамильтону, сынок.
   К себе Роберт вернулся в полном разладе мыслей и чувств. Размышления о Бостоне, Гамильтоне, Юнис и Бене, о побеге и возможности остаться в Свободном мире раздирали душу в клочья. Молодой человек сунул голову под кран, стараясь вернуть своим мыслям хоть какую-то ясность. Он уже продумал побег, но сейчас не знал, как быть...
   Перед глазами встал родной дом, но неожиданно Роберт усомнился, а осталось ли место, куда он мог бы вернуться. Молодой человек любил Бостон и Массачусетс, но его не было дома без малого два года. Роберт никогда не интересовался, сколько лет надо ждать, чтобы признать пропавшего без вести умершим, но сейчас сообразил, что при тех обстоятельствах, при которых исчез он, многих лет ожидания и не требовалось. Роберт вспомнил сообщения СМИ, как после одиннадцатого сентября власти Нью-Йорка выдавали множество свидетельств о смерти без нахождения каких-либо останков и без проведения хотя бы упрощенных судебных процедур. Наверняка, и в его случае он был признан умершим дней через пять после шторма, а раз так, то у него не осталось ни дома, ни состояния -- ничего. Наверняка кто-нибудь из дальних родственников, о которых он знать не знал, поспешил вступить в права наследования.
   Подобное не казалось Роберту странным, странным был бы отказ неизвестных наследников от трехсот миллионов долларов. Роберт представил, как должен будет доказывать, что он -- это он, а не наглый самозванец, позарившийся на чужое имущество. Представил публикации в прессе и крайне неудобные, но совершенно естественные вопросы, которые ему обязательно зададут. С ужасом понял, что не знает на них ответ.
   Рассказ о параллельном мире вполне мог привести его в психушку, но вовсе не в тот роскошный санаторий, где содержалась его мать, а в какое-нибудь почти тюремное учреждение, о которых так любят снимать ужастики. Представлять же, что его ждет, если правительство США осведомлено о другом мире, но скрывает это в интересах национальной безопасности, и вовсе не хотелось. Говорить правду было слишком опасно, но и успешно лгать было невозможно.
   Утверждать, будто он спасся от шторма на необитаемом острове, где и провел все это время, мог только законченный идиот. Не требовалось быть экспертом, что догадаться, что он совершенно не похож на жертву кораблекрушения, да и исхоженное вдоль и поперек Карибское море не давало возможности исчезнуть на столь длительный срок. Лгать, будто он был похищен неизвестными преступниками, также было бессмысленно. Похищать миллионера только затем, чтобы продержать почти два года неизвестно где, а потом отпустить, было глупо, а надеяться, что какой-то наглец после того шторма предъявлял требования об уплате за него выкупа, было еще глупей. Конечно, можно было солгать, что попав в руки преступников, он из осторожности скрыл свое имя и почти два года надрывался на плантациях коки где-нибудь в Колумбии, однако Роберт понимал, что похож на батрака с плантаций еще меньше, чем на жертву кораблекрушения.
   Оставалось сослаться на амнезию, но здравый смысл подсказывал, что подобное заявления способно было вызвать целый шквал сомнений и обвинений. Что бы подумали в полиции об исчезновении Джека и Пат? Роберт слишком хорошо знал ответ -- его обвинили бы в их убийстве, возможно, из ревности или по какой-нибудь другой не менее бредовой причине, а любые попытки сказать правду, убедили бы присяжных, что он не только убийца, но еще и законченный маньяк. И что самое грустное, в желании сохранить приобретенное состояние его наследники вполне могли способствовать вынесению ему самого сурового приговора.
   Возвращаться домой было некуда и не к кому. Его мать уже давно пребывала в мире грез, но, слава Богу, стараниями деда ее имущественное положение было защищено столь надежно, что она могла благополучно жить в своем санатории еще лет сто. Люди, которые были ему дороги, умерли, а друзей у него не было.
   Роберт устало потер лоб. Что ждало его дома? Сенсационный процесс, толпы репортеров, кричащие заголовки желтой прессы и парочка блокбастеров, которые непременно снимет Голливуд. Его возвращение принесет прессе и Голливуду миллионы, а он в качестве награды за поднятую шумиху угодит в психушку или тюрьму. И ему еще повезет, если его признают мошенником-самозванцем.
   Молодой человек прошелся по комнате, перебрал несколько пластиковых электронных карт, пролистал блокнот со своими рисунками и пару минут полюбовался недавно созданным шаблоном. Можно было и не пытаться установить свою личность. Тихо жить в каком-нибудь пыльном штате Среднего Запада, хвататься за любую поденную работу, а в качестве величайшего счастья малевать вывески за выпивку и жратву. Роберт вспомнил нелегальных эмигрантов, что за гроши прислуживали в домах некоторых его знакомых -- очень тихих, совершенно бесправных, боящихся словом или даже взглядом вызвать неудовольствие хозяев, и вдруг понял, что при всем различии его родной мир и Свободный были чем-то на удивление похожи.
   Его жизнь без документов в неизвестности вряд ли могла отличаться от жизни тех несчастных. Не иметь никаких прав, вечно бояться, что шериф, встав утром не с той ноги, решит вышвырнуть подозрительного бродягу из города, или, что какая-нибудь заезжая парочка из Нью-Йорка или Бостона случайно опознает пропавшую звезду. Быть врачом в Гамильтоне было много лучше, чем быть поденным рабочим на Среднем Западе.
   И все же мысли о доме не оставляли, приходили во сне и наяву. Не в силах пока принять окончательное решение, Роберт постарался навести необходимые справки. Дорога домой лежала через Службу адаптации, и молодой человек постарался как можно лучше исследовать этот путь. Прежде всего, на форуме сиделок, где у него была регистрация, Роберт записался на курсы общения с умирающими. Как уяснил молодой человек, все образовательные курсы для питомцев находились под патронажем Службы адаптации, поэтому было вполне естественно ожидать, что его вызовут на собеседование. Однако вместо собеседования Роберту пришло двадцать бонусов за одно только, что он записался на учебу, потом длинный запутанный тест, а по результатам теста -- учебник. Еще два теста, признанные проверить усвоением им материала, принесли ему еще десяток бонусов и повышение ранга на форуме.
   Решив на время отступиться от Службы адаптации, Роберт постарался выяснить, что случилось с Джеком и Пат. Сидя с планшетом хозяина, молодой человек пытался отыскать свой код, чтобы потом по этому коду выйти на информацию по своему первому аукциону. Внимание, с которым он просматривал файлы, было столь велико, что Роберт не заметил младшего Тейлора.
   -- Ты хочешь уйти, да?
   Питомец обернулся. Вопрос был задан таким безнадежным тоном, что Роберт почти испугался.
   -- Ну что вы, хозяин, конечно, нет, -- проговорил он.
   -- Мне ведь недолго осталось, -- просительно продолжил Бен. -- Правда...
   Роберт поднялся от планшета.
   -- Не надо так, -- мягко произнес он. -- Сядьте...
   Молодой человек помог хозяину расположиться в кресло и устроился рядом на полу.
   -- Не бойтесь, я никуда не уйду, вы же знаете, -- проговорил он. -- Нет, я не отрицаю, долгие месяцы я мечтал об этом, видел это во сне... Родной дом, Бостон, Массачусетс... Но все меняется, -- Роберт поднял голову и посмотрел прямо в глаза Бена. -- Так уж получилось, но мне не к кому возвращаться. Наверное, я сам в этом виноват, но там нет людей, которые были бы дороги мне и которым был бы дорог я... Когда-то давно я читал в одной старой книге, что дом там, где наше сердце... Так вот, я встретил здесь людей, которые мне дороги... Вы, Юнис, Мэри... Неужели вы думаете, что я могу вот так просто всех вас бросить?
   Роберт говорил путанно и бессвязно, но в какой-то миг с удивлением осознал, что речь, которую он начинал, чтобы утешить умирающего, была искренней. Он не мог бросить этих людей, он отвечал за них, они стали ему родными... Пусть это произошло странно и ненормально, но они были его семьей...
   Взгляд Бена из умоляющего стал благодарным. И от этой обжигающей благодарности у Роберта перехватило горло.
   -- Все будет хорошо, -- произнес он, вернув себе способность говорить.
   -- Но... что ты искал? -- спохватился Бен.
   Роберт на мгновении помолчал, потом решился.
   -- Я попал сюда не один, -- сообщил он. -- Со мной было два спутника -- парень и девушка. Я должен узнать, что с ними стало. Это моя обязанность... мой долг... моя ответственность, если хотите!.. Может быть, если найти информацию о том первом аукционе, я смогу отыскать их следы...
   Бен с сомнением покачал головой.
   -- Вот это вряд ли, -- заметил он. -- Понимаешь, ведь это личные данные, и в интересах питомцев и опекунов они не должны появляться в сети.
   -- А как же предложения о продажах? -- уточнил Роберт.
   -- Только на время предшествующее аукциону и в ходе самого аукциона, -- пояснил Бен, -- а потом информация уходит в архив со специальным допуском. Конечно, бывает, опекун не может выполнять свои обязанности и передает права опеки кому-то другому, вот в этом случае найти следы питомца нетрудно. Но ведь здесь не тот случай, -- развел руками больной. -- Кстати, Роберт, найти питомцев можно еще на форумах и блогах. Правда, случается, что опекуны меняют питомцам имена, да и времени такие поиски займут много. А ты не знаешь, какие у твоих спутников были специальности?
   -- Парень -- домашний любимец. Девушка -- офисная мебель, -- немедленно ответил Роберт.
   -- Это даже разные сети, у меня нет к ним доступа, -- виновато признал Бен. -- Но, знаешь, что-что, а за домашнего любимца тебе нечего переживать. Да у таких питомцев возможностей больше, чем у всех жителей Гамильтона вместе взятых! Домашние любимцы -- это для очень богатых людей, Роберт... и не слишком-то занятых делами. Твой приятель живет сейчас так, как нам с тобой и не снилось. Любимцы... их и питомцами-то назвать нельзя.
   -- Вот как?.. -- с некоторым сомнением переспросил молодой человек.
   -- Ну конечно, -- подтвердил Бен. -- Сам посуди. Домашний любимец -- это собеседник, советник, это второе "я". Нет-нет, Роберт, здесь не о чем волноваться.
   -- Может быть, -- после краткой паузы согласился Роберт. -- Помнится, на аукционе к его хозяину обращались с немалым почтением, да и к Джеку после продажи тоже...
   -- Так я же говорил, -- оживился младший Тейлор. -- Может, мы и с девушкой так же разберемся. Ты не знаешь, опеку приобрела какая-то фирма или частное лицо?
   -- Вот этого я сказать не могу, -- ответил питомец. -- Я знаю только фамилию покупателя -- Эллендер.
   -- Не может быть, -- почти прошептал Бен. -- Ты же не Натаниэля Эллендера имеешь в виду?
   -- Ну да, там было написано "Натаниэль К. Эллендер", -- с некоторым удивлением подтвердил Роберт.
   -- Тогда можешь вообще ни о чем не волноваться! -- торжественно провозгласил Бен. -- Натаниэль Эллендер -- великий человек.
   -- Мне так не показалось, -- заметил Роберт.
   -- Естественно, -- подтвердил больной, -- он выглядит очень просто и, говорят, при всем своем богатстве живет довольно скромно. Но ты не представляешь, что это за человек! Знаешь, сколько у него предприятий, фирм, проектов? А сколько он выплачивает стипендий?! Он строит города, осваивает новые земли, он -- это сам прогресс! Даже если твоя знакомая всю жизнь останется его секретарем, ей не на что будет жаловаться. Это же счастье работать под началом такого профессионала! Когда я учился на последнем курсе Экономической школы, нам устроили с ним встречу. Представляешь, он два с половиной часа отвечал на наши вопросы! Вот тогда я и решил, что у нас с братом обязательно будет собственное дело. Мне было жаль только одного, что я не прошел конкурс на стажировку под его началом. Мне не хватило полбалла. Но все равно даже эти два с половиной часа дали мне больше, чем целый год обучения. Столько идей, столько интересных решений!.. Нет, тебе не о чем волноваться. Говорят, Эллендер заботиться о своих людях, как никто. У твоей знакомой все хорошо, тут и сомнений нет.
   Выслушав пространную и восторженную речь хозяина, питомец решил не напоминать, что великий Эллендер купил его в подарок, как забавное приложение к стихотворению, как причудливый сувенир. Возможно, к офисной мебели отношение Эллендера и вправду было иным. Возможно, у Пат все было в порядке, тем более что бывшая невеста действительно была отличным секретарем. Если, конечно, не вспоминать о ее привычке постоянно опаздывать, -- со вздохом признал Роберт, -- но, возможно, здравый смысл подсказал ей, что опоздания это не то, на что купивший ее хозяин будет смотреть снисходительно.
   Роберт огляделся вокруг и понял, что решение принято. Он останется в Гамильтоне и сделает все, чтобы стать алиеном. Он выучится на врача и женится на Юнис, а потом добьется и полных гражданских прав. Свободный мир был ужасающе далек от идеала, но Роберт осознал, что и родной мир совершенно не походил на образец.
   Роберт стоял меж двух миров и мог сделать хотя бы один из них лучше. И он не был бы человеком, если бы не приложил к этому все свои силы!
  

Конец 1 части


Оценка: 5.75*16  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Межзвездный мезальянс. Право на ошибку" С.Ролдугина "Кофейные истории" Л.Каури "Стрекоза для покойника" А.Сокол "Первый ученик" К.Вран "Поступь инферно" Е.Смолина "Одинокий фонарь" Л.Черникова "Невеста принца и волшебные бабочки" Н.Яблочкова "О боже, какие мужчины! Знакомство" В.Южная "Тебя уволят, детка!" А.Федотовская "Лучшая роль для принцессы" В.Прягин "Волнолом"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"