# Сарма. Глава вторая. Транзит

К Б

Повесть об удивительном путешествии по России в 2057 году.

Транзит


...где

Родина. Еду я на родину,

Пусть кричат - уродина,

А она нам нравится,

Спящая красавица,

К сволочи доверчива,

Ну, а к нам...

Группа 'ДДТ', 'Родина'


Телепортация существует. В качестве телепорта можно и даже нужно использовать поезд. Пассажир садится в вагон в Калининграде, а выходит из него уже в Москве. К сожалению, технология телепортирования ещё не совершенна; она имеет некоторое время задержки. При перемещении в Москву задержка составит не больше суток. Труднее перенестись в Челябинск или в Анапу, а для путешествия во Владивосток лучше прибегнуть к помощи телепортации самолётом. В настоящий же момент мой пространственный перенос в Москву только начинался; впереди было около двадцати часов пути. В конце концов, подумал я, если за эти годы, по сути, не изменились ни дома, ни автомобили, то вряд ли и поезда стали ходить быстрее.


За окном стремительно появлялся, возникая из ниоткуда, мелькал, уносился вдаль и пропадал в никуда Калининград будущего. Что-то было удивительное в этом кратком миге, на который я мог увидеть грядущее, ставшее настоящим, а через долю секунды становящееся прошлым, при этом всё ещё остающееся будущим для меня, гостя из прошедшего. Сорок лет прикоснулись к городу на берегах Балтики, оставив свои отпечатки в виде новопостроенных двенадцатиэтажек, транспортных развязок и непонятных мне зданий. Я смотрел на Калининград, ощущая при этом ту огромную временную пропасть, которую я перескочил таким неожиданным способом.


- Вы не поможете мне снять матрас? - внезапно спросила женщина в кардигане, закончив выкладывать еду на столик. - А то я не дотягиваюсь.


Её слова вернули меня в реальность. Плацкарт оставался плацкартом даже сорок лет спустя.


Я снял с верхней полки матрас, получив от соседки слова благодарности, и достал ещё один для себя. Раскрыв пакет с постельным бельём, я застелил свою спальную полку, скрыв простынями дерматин. Получилось относительно неплохо. Одеяло белым хвостом свисало в проход.


По вагону уже шла проводница, собирающая билеты у пассажиров. Куда же я в спешке положил свой? В сумке его отчего-то не было. Я вспомнил, что билет, как и телефон, лежит у меня во внутреннем кармане ветровки. Покопавшись в куртке, я достал содержимое кармана наружу.


- Прямо как у меня в молодости! - восхищённо сказала женщина в кардигане, глядя на телефон. - А что, их снова начали выпускать?


Я торопливо положил мобильный в сумку.


- Нет, нет. Это раритетная модель из моей коллекции, - я начал на ходу создавать свою легенду. - Я историк, занимаюсь изучением начала двадцать первого века. Коллекционирую старые вещи и собираю всевозможные артефакты.


- Здорово! - мелодично и грустно сказала женщина в кардигане. - У меня когда-то тоже такие были. Даже сейчас, наверное, лежат где-то...


Она не договорила, внезапно прервавшись.


- Вы, наверное, до Минска едете, или же до Смоленска? - спросила она. - Смотрю, вы совсем налегке.


- Нет, я до Москвы.


Женщина в кардигане удивлённо посмотрела на меня.


- А как же вы так? Совсем без одежды, без вещей, целую ночь пути...


- Да вот так получилось, - сказал я чистую правду. - Как говорится 'с корабля на бал'. Срочно понадобилось ехать в Москву по важному поручению. Пришлось собираться сегодня в последнюю минуту. А вы тоже в Москву?


- Да. За покупками.


Я посмотрел на неё с вопросом.


- М?


- У меня небольшой магазин подержанной одежды, - пояснила женщина, поправляя на себе кардиган. - Еду в Москву закупать старые вещи. Иногда удаётся достать очень хорошую одежду.


Я понимающе кивнул.


- Здорово, - сказал я. - Давайте же познакомимся...


Я назвал своё имя.


- Давайте, - согласилась женщина. - Я - Светлана.


В проходе плацкарта появилась проводница, одетая в форменную белую блузку и тёмно-синюю юбку. На небольшом бейджике было написано 'Ольга'.


- Попрошу ваши билеты, - сказала она. - Кстати, вот, возьмите, - протянула она мне небольшой полиэтиленовый пакет с дорожным набором. - Сергей Сергеевич просил выдать.


Видимо, так звали железнодорожника, встречающего меня у вокзала. Я протянул проводнице билет. То же самое сделала и Светлана, пока Ольга рассказывала нам правила поездки в особом поезде дальнего следования.


Дорожный набор, как и следовало из названия, должен был помочь путешественнику в пути. На пакете в шахматном порядке красовались двуглавые медведи в фуражках и с рельсами в лапах. Рельсы изгибались полудугами, отчего картинка казалась цирковой афишей медведей-гипнотизёров, способных гнуть железо взглядами. Внутри пакета скрывалась зубная щётка, небольшой тюбик пасты, аккуратный конвертик с мылом, несколько салфеток и, как ни странно, белые тонкие тапки с государственным гербом.


Это очень кстати, сказал я себе мысленно, снимая с себя ботинки. Хотя если я когда-нибудь скажу кому-нибудь, что ехал в белых гербовых тапках поездом будущего, меня определённо сочтут мыслителем-постмодернистом, а я хотел бы этого избежать. К сожалению, тапки оказались не очень тёплыми. Прохлада пола явственно ощущалась через тонкую подошву, и я чуть приподнял ноги.


Поезд ехал по высокой насыпи, с которой открывался вид на небольшую одноэтажную гидроэлектростанцию. Солнце, показавшееся из-за облаков, отражалось в воде яркими бликами.


- Да вы всё-таки авантюрист, - с одобрением в голосе сказала Светлана, - раз едете в Москву настолько налегке. Вас хоть кто-нибудь встретит?


- Думаю, да, - сказал я, не вдаваясь в подробности.


- Когда-то давно, в молодости, - сказала Светлана, - я была свидетелем крайнего авантюризма, который меня поразил до глубины души. Я ездила в Москву на огромный рок-фестиваль. Там я разговорилась с одним парнем, который приехал автостопом из Комсомольска-на-Амуре.


- Неблизко!


- Он добирался около месяца. У него вообще не было денег, поэтому он ходил перед очередью и стрелял на билет. - сказала Светлана. - Вы мне немного напоминаете его, причём не только по тяге к приключениям. У него были такие же светлые волосы.


- Сомнительно, что это был я. Я не из Комсомольска. А сам фестиваль вам понравился?


- Это было прекрасно! - воскликнула Светлана.


Неожиданно легко мы разговорились о музыке, почти сразу перейдя на 'ты'. Поезд уносил нас вперёд, а мы со Светланой обсуждали рок. Мне определённо было что рассказать: под конец школы и в начале своего первого университета я был завзятым рокером, и даже играл на электрогитаре в одной из групп. Мы сошлись во мнении, что Ричи Блэкмор оказал такое же колоссальное влияние на эволюцию гитарных соло, как Йон Лорд - на роль синтезатора в рок-музыке*. Мы однозначно согласились, что Стив Харрис столь же виртуозный бас-гитарист, как Дейв Мюррей - гитарист, и что игра Эдриана Смита чище, но соло Яника Герса - экспрессивнее**. Мы сравнили норвежский блэк-метал с флоридским дэт-металом, осудив пагубную практику поджога старинных церквей, чем во время оно грешили скандинавские блэкстеры. Мы обсудили фундаментальное отличие депрессивно-психоделичного сибирского панка от весёло-жизнерадостного панка воронежского, отметив, что ни тот, ни другой, собственно, не имели прямого отношения к настоящему панку. Поскольку мы перешли к русской музыке, я несколько раз упомянул знаковые калининградские группы, чем весьма укрепил свой авторитет историка.


* Музыканты группы Deep Purple.


** Музыканты группы Iron Maiden.


- Ты даже это помнишь! - поразилась Светлана, когда я вспомнил один любопытный казус, произошедший с пьяным звукооператором на новогоднем фестивале в башне Врангеля, немецкой крепости, десять лет являвшейся главной рок-концертной площадкой Калининграда. - Тебе ведь ещё нет тридцати. Откуда ты всё это знаешь? Ладно ещё я - я успела пожить! Но как же ты? Кстати, ты не на концерт, случаем, едешь?


Я покачал головой.


- Нет, а что за концерт?


Светлана оглянулась. Сосед на боковушке громко перелистнул страницу какой-то очень пухлой книги, всем своим видом игнорируя нас.


- Большой осенний рок-фестиваль в ДК Горбунова, - негромко сказала она. - В пятницу и субботу все российские группы играют - 'Разлив металла', 'Водный мир', 'Аспера', 'Человек травы', 'Клин', 'Прыжок тигра' 'Теплосеть', 'Оранж гёрл', 'Сатурн', 'Экипаж' и остальные. Ну, а в воскресенье будут переигрывать западный рок. То, о чём мы говорили. 'Пинк Флойд', 'Металлика', 'Куин', 'Мэйден', 'Дип Папл'...


- Я даже не знал про такой фестиваль, - сказал я. - Не знаю, если получится, то с удовольствием приду.


Светлана кивнула. Было видно, что разговор доставил ей колоссальное удовольствие. Она словно помолодела за это время, сбросив не меньше четверти века. Даже тонкая сетка морщинок в углах глаз разгладилась и стала совершенно незаметной.


- Я вижу, что ты в теме, - сказала она. - Это всё я тебе по большому секрету говорю. Меня-то туда тоже по знакомству пригласили, поэтому я в Москву и поехала. Обычно-то за товаром ездит мой сын, я чиню и перешиваю привезённую им одежду, а невестка продаёт её в магазине. В этом году я подумала и решила поехать на концерт вспомнить молодость. Если хочешь, я могу замолвить за тебя словечко, чтобы тебя тоже пустили. Фестиваль ведь только для своих. Он существует лишь потому, что его курирует сам премьер-министр. На каждом концерте он сидит в парадной ложе, надев парик, и думает, что его никто не узнаёт. Он очень смешной.


- Как секретно, - сказал я. - Вообще, очень интересно. Я приду, если будет такая возможность. Пока я даже не представляю, насколько буду занят в Москве. Меня так внезапно пригласили провести историческую консультацию, что я ничего не могу предполагать.


- Так ты, наверное, на музыке специализируешься?


- На всей эпохе, - ответил я. - Центральной точкой моих исследований я взял две тысячи седьмой год.


- Прекрасный год! - сказала Светлана. - Я тогда в школу пошла. Такое хорошее было время, что даже слов нет. Если ты хочешь, я могу многое тебе рассказать: про мобильники, про интернет, про музыку, про жизнь. Вижу, что ты всё это знаешь, но одно дело знать, а другое дело - лично прожить! Ты даже не можешь себе представить, как тогда здорово было! Как я рада, что у меня хотя бы сейчас есть что вспомнить из молодости!


Со стороны боковушки внезапно донеслось покашливание.


- Это было ужасное безвременье, - с ощутимой нотой снобизма сказал интеллигент, откладывая в сторону капитальную книгу, которую он читал с момента отправления поезда. На обложке позолотой сверкнули слова 'Хан Батый, как основатель русской государственности'. - Это была година анархии, когда наша страна, утратив свою национальную идентичность, вовсю катилась в пропасть вслед за Западом, когда идеалом нашей молодёжи были европейские псевдоценности, чуждые русскому этносу и ведущие к разложению нашей цивилизации...


Светлана молчала, не пытаясь сказать ни слова. Она смотрела куда-то вбок и в сторону. Я увидел, как побелели и сжались в тонкую нить её губы. Интеллигент отчего-то не договорил, завершив свою фразу каким-то неразборчивым восклицанием, и снова вернулся к изданию о российской государственности.


Светлана открыла глаза и оглянулась. Она была очень печальна. Прожитые годы вернулись, и тонкая сеть морщин снова мелькнула на лице коварной паутиной. Я даже не знал, что сказать в такой ситуации.


- Сбегаю-ка я за чаем, - сказал я, поднимаясь с полки, когда молчать стало совсем невмоготу. Пить мне хотелось с самого утра.


Вагон был заполнен на две трети. По опыту своих путешествий, я знал, что это ненадолго: через полчаса пути поезд остановится в Черняховске, где в него сядет оставшаяся треть пассажиров. Непривычным казалось то, что никто не смотрел фильмы на планшетах и ноутбуках, не играл на телефоне, и не читал электронные книги. В ходу были обыкновенные, бумажные издания. Кто-то разгадывал кроссворд, напечатанный на рыхлой неотбелённой бумаге. В одном купе тасовалась колода слегка помятых бумажных карт. Чуть дальше пассажиры жевали котлеты, и их запах напомнил мне о том, что я не ел уже свыше сорока лет.


Наш поезд, грохоча колёсами, пронёсся по мосту над неторопливо текущей рекой, заросшей камышом. Должно быть, Знаменск, подумал я, глядя на характерное краснокирпичное немецкое здание школы с большими часами на стене. Почему-то они показывали начало десятого. Половина области уже позади. Что-то будет дальше?..


- Чай, пожалуйста, - обратился я к проводнице, - и овсяное печенье. Сколько с меня?


Из всего, что было у неё в продаже, овсяное печенье выглядело наиболее аппетитно. Я решил, что потом надо будет наведаться в вагон-ресторан. Конечно, цены в нём, скорее всего, будут высоки, как давление в паровом котле, но благодаря курсу евро я мог позволить себе некоторые дорожные издержки.


- Сто сорок, - проводница выдала мне подстаканник, чайный пакетик и упаковку печенья. Я вытащил из сумки пёструю банкноту в пятьсот рублей и расплатился.


Вода в титане уже разогрелась до нужной температуры. Сбоку на стене крепилась табличка 'Ведётся видеонаблюдение'. Стараясь не глядеть в объектив расположенной рядом видеокамеры, я налил кипятка в стакан и вернулся в родное купе.


- Это же не еда! - воскликнула Светлана, глядя на мои покупки. - Давай я тебе хоть бутерброд дам!


Развернув салфетки, она протянула мне кусок чёрного хлеба, на котором лежали два кусочка копчёной колбасы.


- Ешь, а то я сама всё не съем. У меня ещё хватает.


- Спасибо, - сказал я.


- А я сейчас вернусь, - сказала она и ушла.


Я сжевал бутерброд. Он был немного странным на вкус. Когда-то моя подруга, не имея под рукой муки, испекла пирог из толокна, и я был готов поклясться, что сейчас ощущаю этот же специфический вкус в хлебе. Колбаса напоминала говяжьи жилы, прокрученные с чёрным перцем через мясорубку. Запив горячим чаем ядрёную смесь, я проглотил её. Чай тоже оставлял желать лучшего. Пакетик в горячей воде не то разползся, не то прохудился, и теперь его содержимое, похожее на солому как по виду, так и по вкусу, плавало в стакане. Я принюхался. От чая доносился тонкий запах уксуса.


Какая-то макивара, подумал я, делая ещё один глоток чая.


Светлана вернулась, переодетая в белые домашние брючки и тот же самый кардиган. Я жевал овсяное печенье с чаем. По счастью, оно не сильно отличалось по вкусу от выпускавшегося в моё время.


- Слушай, а почему ты с брюк нашивку с названием не срезал? - негромко спросила она, усаживаясь на полку. Я пожал плечами.


- Да вот так получилось, - ответил я. - Думаешь, стоит снять?


- Конечно стоит! - так же негромко сказала она, бросив взгляд в сторону боковой полки. - Это у нас ещё хоть не доносят на такое, а там, в большой России, сразу сообщат куда-нибудь, и прицепятся. Давай я тебе срежу?


- Ну, давай, - согласился я, поднимаясь с полки. Светлана достала маникюрные ножницы и очень аккуратно срезала точными движениями лейбл с моих джинсов. Только сейчас я заметил, что у неё на предплечье под кардиганом видны остатки старой татуировки в виде трёх небольших цветных звёздочек.


- Держи и спрячь, - сказала она, протягивая мне срезанную нашивку, из которой торчали растрёпанные нитки.- И лучше не рискуй с этим. Этой весной сын приехал за товаром к поставщице, а у неё всё было перекрыто. Люди в камуфляже и балаклавах выгружали всю одежду. Оказалось, что у неё в розничном магазине кто-то нашёл старую турецкую блузку с принтом на английском языке. Кто-то её обнаружил и донёс в полицию внутренних дел. Тут же пришли всё забирать, как они сказали, 'на экспертизу'. К счастью, дело удалось замять через связи, но половину взятой одежды просто не вернули. Повезло ещё, что это была не опричная служба, а полиция: они, всё-таки, помягче. Так что ты будь аккуратнее. Сейчас с этим строго.


- Спасибо, - поблагодарил я. - Буду знать.


- Да не за что, - ответила Светлана. - Кстати, хорошие у тебя брюки, почти новые. С одеждой сейчас настоящая беда. У меня сын женился в старом костюме моего мужа. Я перешила брюки по фигуре и везде нашила ярлычки Ивановской ткацкой фабрики... Зато выглядел на свадьбе элегантнее невесты.


Я доел пачку печенья.


- Я на концерт везу настоящую английскую косуху, которую ношу уже почти сорок лет, - по секрету сказала шёпотом Светлана. - И ещё немецкие ботинки-казаки, купленные тогда же. Безумный раритет. Сейчас такое даже за бешеные деньги не купишь.


Я подумал, что когда я вернусь в своё время, то нужно будет непременно найти Светлану. Знакомствами с такими женщинами нельзя было разбрасываться.


Отчего-то чай, смешанный с печенюшками, начал клонить меня в сон. Это было неудивительно после той бессонной ночи, что я провёл четыре десятка лет назад в компании строптивой лингвистки. Я посмотрел в окно. Там мелькнула красная черепица старого, ещё немецкого хутора. Рядом на мощёной булыжником дороге стоял белый 'фольксваген-пассат', весь в рыжих кляксах ржавчины. Сорок лет оказались не властными над областью.


- Очень спать хочется, - сказал я, отодвигая уже пустую пачку печенья в дальний край столика. - Утром так и не удалось выспаться, так что я, наверное, полежу.


- А я вот днём спать не могу, - призналась Светлана. - Свет сильно мешает.


Кивнув, я закутался в одеяло и устроился поудобнее на полке, будто бы прикасаясь к поезду. Вагон мелко-мелко подрагивал, словно гигантское живое существо, и мне в полудрёме казалось, что это я сам мчусь в Москву.


Может быть, это уже было сном, где сновидение было в виде ощущений? Я балансировал на тонкой грани между сном и явью как канатоходец, ощущая как слегка вздрагивают колёсные пары на стрелках. Машинист набирает ход, и я чувствую, как полка подхватывает меня и уносит вдаль, как серфинговая доска. Вот мы едем по мосту, и грохот колёс воспринимается не только ушами, но и всем телом, словно я превращаюсь в поезд. Мы чуть-чуть замедляем ход...Остановка, чьи-то шаги, шум вокзала. Скрипят колёсики чемодана по линолеуму, и слышен голос 'До свиданья!'. Свистит локомотив, и поезд, вздрогнув, снова набирает скорость, и я ощущаю смутный грохот дизелей, которые увлекают меня в далёкую даль сна...


...Кто-то прошёл по вагону, задев мои ноги, торчащие с края полки, и я открыл глаза. Похоже, я спал не так уж и много, всего несколько часов. Тем не менее, этого хватило, чтобы прийти в себя после бессонной ночи и путешествия во времени. Поезд мчался, раскачиваясь на ходу и вздрагивая, словно гигантская струна. Под потолком горели люминесцентные лампы, наполняя вагон тёплым, но очень неестественным светом. За окном была непроглядная темнота. Я попытался приподняться на локте, и в затёкшую за время сна руку словно вонзилась сотня иголок.


- С пробуждением! - поприветствовала меня Светлана. - Выспался?


- Не очень, но пока сойдёт, - ответил я, нащупывая ногами тапочки.


Рядом со Светланою сидела женщина лет сорока, очевидно, севшая на поезд в Черняховске. Если бы меня попросили как-то её охарактеризовать, то я, не задумываясь, предложил бы сравнение с трёхгранным напильником - настолько она была остроугольной, прочной и целеустремлённой. На ней был слегка вытертый чёрный спортивный костюм, сшитый из ткани, похожей на синтетический бархат; одежда делала свою обладательницу похожей на пантеру. Её короткие волосы имели тот пронзительный морковно-рыжий цвет, который даёт натуральная хна, применённая без добавления басмы.


- Где это мы едем? - поинтересовался я, крутя в воздухе онемевшей рукой. Неприятное ощущение понемногу проходило.


- Литва, - коротко ответила женщина-пантера с рыжими волосами.


Только сейчас, глядя на черноту за окнами, я понял, что это не ночь и даже не сумерки. Окна были наглухо закрыты снаружи, по всей видимости - теми самыми ставнями, которые так удивили меня на вокзале. Чуть светилась тонкая паутинка щели между ними. На какой-то миг мне показалось, что вагон превратился в закрытый бронепоезд. Вслед за этим пришло осознание того, что эта поездка очень-очень сильно отличается от всех моих предыдущих рейсов в большую Россию.


Путь с малой родины на большую обычно начинается на Южном вокзале Калининграда, который пока ещё не покрашен в цвета флага. Не раньше, чем за два дня до отправления (это необходимо по юридическим причинам) вы приобретаете в кассах билет, предъявив при этом загранпаспорт и исключительно загранпаспорт. Если вы стоите в очереди на Витебском вокзале Петербурга или Белорусском вокзале Москвы и видите впереди себя человека с российским загранпаспортом, то восемь шансов из десяти, что его путь лежит в Калининград.


В пути по области, где-то между Гвардейском и Гусевом к вам подойдёт сотрудник литовского консульства в форменной кремовой рубашке. В обмен на заполненную анкету он выдаст вам визовый бланк, который позволяет вам транзитным способом пересечь Литву и в течение трёх месяцев вернуться обратно. Поскольку этот бланк выглядит очень представительно и снабжён гербовым штампом, после путешествия можно смело говорить, что это благодарственное письмо из литовского консульства. В Чернышевском по составу пройдут пограничники, которые поставят штамп в загранпаспорт. С этого момента вы временно покидаете родину.


Миновав мост над пограничной рекой, вы оказываетесь в литовском Кибартае, где когда-то годы назад родился великий живописец Исаак Левитан. Штамп появится уже на визовом бланке. Теперь весь поезд представляет собой некую 'вещь в себе'. За несколько часов он промчится мимо лесопильных заводов Казлу-Руды, проедет по дамбе каунасского водохранилища, и остановится только в Вильнюсе. В течение всего этого времени вы уподобляетесь Ленину, путешествующему в пломбированном вагоне по Германии. Вы можете пить чай (непременно с сахаром), читать книги, работать над монографией 'как нам обустроить плацкарт', знакомиться с соседками и даже, открыв окно, дышать воздухом заграницы. Но вы, если конечно, путешествуете не по шенгенской визе, не можете покинуть вагон даже на несколько секунд. На стоянке в Вильнюсе в лучшем случае можно высунуться из двери. Во время этого путешествия больше всего страдают курящие. Следует обратить внимание, что вождь пролетариата не курил, и это, по всей видимости, значительно облегчило его вояж. Закончится путешествие через Литву в Кяне. Из вагона (выходить по-прежнему нельзя) вы увидите табачного цвета здание, на стене которого расположена мраморная мемориальная доска чёрного цвета. Люди, не искушённые в литовском языке, смогут разобрать на ней только слова '1940' и 'NKVD'. По поезду снова пройдут люди в форме, и состав, покинув заграницу, окажется в Беларуси.


Синеокая страна тысячи озёр встретит вас на станции Гудогай, где белорусские пограничники поставят вам в паспорт штамп погранперехода Сморгонь. Если вы курите, то у меня для вас есть плохая новость: выходить здесь всё так же нельзя. Не получится закурить и на следующей станции Молодечно, где поезд стоит только две минуты. Это никотиновое чистилище закончится только в Минске, где время остановки позволяет насладиться табачком. Теперь у меня есть плохая новость для тех, кто не курит: если за предыдущие девять часов вояжа вы, устав от вагона, выйдете пройтись по перрону, то словно окажетесь в гигантской курительной комнате под открытым небом. Вдоль всего состава выстроится ряд поклонников табака, жадно насыщающих себя дымами. Эта курительная так же демократична, как и сам плацкарт. Потребитель LD затягивается в двух шагах от ценителя 'Парламента', а если в мире ещё остался человек, который курит 'Приму', то и он с той же лёгкостью вольётся в эту шеренгу.


Похоже, в настоящий момент эта привычная мне схема не работала. Об этом я мог бы догадаться и раньше, учитывая полное отсутствие загранпаспортов в стране, и только всевозможные отвлекающие факторы не дали мне об этом подумать. Я задумался. На погранконтроле меня бы обязательно разбудили, значит, его тоже нет. В итоге, нет ни загранпаспортов, ни границ, зато есть ставни на окнах и синтетический свет люминесцентных ламп. Что же это такое?


- А как мы вообще сейчас едем через Литву? - поинтересовался я. Похоже, я избрал очень странную формулировку вопроса. Мне оставалось только надеяться, что это будет не сильно заметным.


- Как обычно, с закрытыми окнами и на максимальной скорости без остановок. Разве ты раньше так не ездил? - спросила у меня Светлана, отложив в сторону кроссворд. Я отрицательно покачал головой. Так я точно ещё не пересекал Литву. - Приедем в Беларусь (лучше её так не называть, но я никак не привыкну), и там ставни откроют.


- Какая сложная система, - сказал я. - Я чувствую себя, как в бронепоезде.


Светлана кивнула:


- За сорок лет дожили до бронепоездов...


Я хотел было поддержать эту тему, но не успел.


- ...кстати, чуть не забыла, - сказала она. - Пока ты спал, приходил начальник поезда. Посмотрел, не стал будить, и ушёл.


Мне это не понравилось. Неужели моя личность вызвала какие-то подозрения? Если из банка я мог ещё куда-то бежать, то покинуть закупоренный бронепоезд представлялось гораздо более трудным делом.


- Он чего-то хотел? - спросил я как можно более нейтральным голосом.


- Не сказал, - сообщила Светлана. - Пришёл, посмотрел и ушёл.


- Странно как-то это всё. Пойду, лучше наведу чаю.


Моего подстаканника уже не было. Поднявшись с полки, я отправился к проводнице, и, купив ещё чая за сорок рублей, залил его кипятком из титана. Разогнавшийся поезд раскачивался под ногами, и мне пришлось очень осторожно возвращаться, чтобы не облить никого и ничего, включая чьи-то ноги в носках, торчащие из-под простыни, точно две рогатины. Навстречу мне, тоже направляясь к кипятильнику, с чашкой в руке прошла Светлана. Мы разминулись в проходе; пассажир, сидящий в соседнем с нашим купе, несколько странно посмотрел на нас. Мне отчего-то не понравился его изучающий взгляд.


- Вы, наверное, в Черняховске сели? - спросил я у женщины-пантеры, ставя подстаканник на стол. В тесноте плацкарта мы едва не упирались друг в друга коленями. Я обратил внимание, что спортивные брюки моей собеседницы очень аккуратно зашиты в двух местах. На расстоянии это было совершенно незаметно.


- Да. Ты тогда спал.


В нашем разговоре она сразу перешла на 'ты'. Я был не против.


- Будем знакомы, - сказал я, представляясь. - Еду в Москву. А вы?


Она кивнула.


- Катя, - коротко сказала она. - Да, я тоже.


Я коротко повторил свою легенду исторического консультанта. Катя пожала плечами, пропуская к окну вернувшуюся с чашкой Светлану.


- Давние времена ты берёшь, - сказала она и зевнула. - Но раз тебя позвали в Москву, и раз к тебе приходил начальник поезда, видимо, едешь ты совсем не зря...


- Да, надеюсь. А вы как, в Москву по работе?


- Да не то что бы, - сказала Катя, выдавливая из тюбика крем на кисти рук и растирая его. Он пах ромашкой. - Надо продлить лицензию на право выращивания картофеля и разведения куриц. В Калининграде сослались на пять неоформленных пунктов, взяли две пошлины, и сказали, что надо обращаться прямо в московский Агропром. Мы отправили им три письма. Два потерялись, на третье пришла отписка. Поэтому пришлось ехать самой, а не то после нового года отберут и картошку, и куриц.


- У вас своё хозяйство в Черняховске? - спросил я.


- Нет, рядом, чуть-чуть не доезжая до Большаково. Работы не было, детей надо чем-то кормить, вот мы и переехали туда четыре года назад.


- И как? - поинтересовалась Светлана. - Удаётся?


Поезд дернулся, и в моём стакане лязгнула ложечка. Чай всё ещё был обжигающе горяч. Над ним поднимался парок. Верхняя часть стакана покрылась тонкими каплями конденсата. Катя задумалась.


- Да так себе, - ответила она. - Денег, конечно, нет, но зато есть, чем детей накормить. Сейчас, по осени, продали урожай на рынке, так что появилось, на что ехать в Москву за бумагами. Дорого, конечно, но иначе в следующем году ничего нельзя будет сеять.


- Катя, так вы куриц держите? - спросила Светлана, помешивая горячий чай. - Я бы купила, а то в магазинах только кости.


- Держим. По двору бегают. Картофель выращиваем, овощи. Капуста, морковь, лук, - с явной гордостью перечисляла Катя. - Помидоры в теплицах. Кабачки. Зелень.


- О, это хорошо. Как раз то, что нужно. Давай мы обменяемся координатами? У тебя есть телефон?


- К нам его не провели, - сказала Катя. - Лучше я запишу тебе наш адрес. Или ты дай мне свой номер. Я тебе из Большаково позвоню.


Светлана достала из сумки блокнот, и, вырвав лист бумаги, начала на нём писать. Поезд слегка качнуло, и ручка соскользнула по бумаге, оставляя длинный след.


Я выпил немного горячего чаю; он уже не казался столь вызывающе безвкусным. Прекрасная атмосфера той беседы о музыке, что мы вели со Светланой до моего сна, осталась в прошлом. Разговор, утратив какую-то свою волшебную часть, стал приземлённым, практичным и очень грустным. Я вспомнил прекрасный анекдот ('В детстве Пол Маккартни был так беден, что ему пришлось играть на четырёхструнной гитаре'), но подумал, что сейчас он вряд ли покажется уместным. Свет вагонных ламп придавал всем нам неестественный зелёный цвет, словно мы были пассажирами океанского лайнера, попавшего в жестокий шторм.


- Если будешь в городе, заходи ко мне за одеждой, - сказала Светлана, отдавая Кате бумагу с телефоном. - Я надеюсь сейчас закупить хорошую партию в Москве.


- Обязательно зайду, а то мы в этом году из одежды покупали только носки. Ну, и ещё сыну резиновые сапоги. Кстати, - понизила голос Катя, - мы к новому году свинок откармливаем. Хочешь купить мяска?


- Хочу. Очень хочу. А вы без лицензии выращиваете? - так же негромко спросила Светлана. Катя кивнула. - А если придут и заберут?


- Если захотят, то в любом случае заберут, - ещё тише сказала Катя. Я едва мог расслышать её слова. - У нас так было в прошлом году, когда мы покупали лицензию. Уплатили все три пошлины, и сделали всё как полагается. Осенью пришёл инспектор из ветеринарного надзора, сказал, что кабанчик выглядит подозрительно, и унёс. Взамен прислали акт об изъятии кабанчика, потому что у него обнаружили ящур. И всё. Даже деньги за лицензию не вернули.


Светлана покачала головой.


- Это прямо как у нас в магазине, - сказала она. - Приходят пожарники... Ну, вы знаете, есть пожарные, которые дома тушат, а есть пожарники: они приходят к тебе и говорят, что у тебя неправильно висит огнетушитель. Без пяти тысяч в кармане не уйдут. Вслед за ними приходит санитарный надзор и говорит, что в углу только что пробежал таракан...


- А у нас со страховкой так же, - сказала Катя. - Приходит инспектор из надзора за жилым фондом и требует застраховать всё, что есть на участке. Я ещё могу понять обязательное страхование личного приусадебного хозяйства от пожара, но зачем мне обязательное страхование от наводнения, если у нас дом на холме, а река - в километре от дома?!


- Наверное, от дождя, - предположил я, вспоминая недавний ливень, изрядно подтопивший область.


- Ну, только если так, - сердито сказала Катя.


- Со страховкой вообще одно мошенничество, - согласилась Светлана, делая глоток горячего чая. - У свекрови старшая сестра смогла дожить до пенсии. Ей исполнилось восемьдесят, она пошла в фонд, и ей тут же сказали, что она, если хочет получать пенсию, обязана застраховать свою жизнь. Обязательное общегражданское пенсионное страхование жизни и здоровья. И вот, ей дают восемь тысяч, а за страховку нужно отдавать шесть. В том году она, бедная, умерла - сердце. Вся страховка ушла на выплату похоронного сбора, налога на наследство и взноса за обязательное отпевание. Ещё добавить пришлось. Так что даже умереть бесплатно не дадут.


Мы с Катей соболезнующе кивнули.


- Сочувствую, - сказал я. Мы замолчали на несколько секунд.


- Да вообще сейчас ничего бесплатно не дадут, - резюмирующее сказала Катя. - Вот поэтому мы с мужем посовещались и завёли нелицензионных свиней. Пришлось с участковым договориться и пообещать ему окорок, но теперь он прикроет нас, если что.


- Всё равно рискуете, - сказала Светлана. - Но к новому году я бы купила. Думаю, у меня деньги появятся: в декабре все берут одежду на следующий год, пока цены не поднялись. И ещё я хочу свиную кожу достать. Хочу себе сшить ремень с заклёпками, чтобы напоминал мне о молодости. Мой ужасно истрепался...


Она о чём-то подумала, и спросила, чуть наклонившись к Кате:


- Вы пшеницу не выращиваете? Уж очень хочется что-то вкусное испечь из нормальной муки.


Катя резко покачала головой. Её глаза чуть прищурились. На одну секунду она бросила взгляд в сторону боковушки.


- Нет, - негромко сказала она. - Это же не свинина, без лицензии и посадить могут. А лицензия того не стоит. Там потом две трети урожая нужно сдать по государственной закупочной цене, а этого даже на топливо для мотоблока не хватит. Пусть сами выращивают, кровопийцы, и сами же подавятся своей пшеницей!


Со стороны боковушки раздался громкий шорох страниц. Рыжий усатый пассажир опустил книгу.


- Хочу заметить, - сказал он с чувством несгибаемого морального превосходства, - что пшеница является национальным достоянием России, на которой зиждется экономическое благополучие и политическая независимость нашей страны, и высказываться в таком тоне...


- А что же тогда есть нечего? - ответила ему очень грубым тоном Катя, поворачиваясь на полке. - Почему тогда вся пшеница идёт за рубеж, а хлеб у нас хорошо, если сделан не из опилок?


- Вы пропустили мои слова, - с той же несгибаемой солидностью продолжил интеллигент, - о политической независимости. Россия является единственной в мире зерновой сверхдержавой, и необходимость поддерживать высокий экспорт зерна является справедливой платой за полную политическую суверенность страны и её вес на международной арене. Пусть даже это идёт в некоторый ущерб внутреннему потребителю. Но в противном случае мы бы немедленно стали придатком Запада, который бы тут же воспользовался этим и превратил нашу страну в марионетку.


- Значит, суверенитет - это когда есть нечего? - спросила Катя ядовитым голосом.


- Мне кажется, - сухо ответил интеллигент, возвращаясь в жизнеописание монгольского хана, - что наша дискуссия бесполезна. Вы понимаете, что мы живём на необъявленной войне против России? Если ваш желудок вам дороже свободы нашей страны, то мне попросту нечего вам сказать. Я в который раз прихожу к выводу, что за пределами Петербурга люди погружены в узкий мир мещанских интересов.


Мы втроём молча отвернулись. Я пожалел, что мы едем не в купе. К счастью, интеллигент с рыжими усами поднял повыше книгу, словно стараясь отгородиться ею от нас.


- Скорее бы Гудогай, - сказала Катя. - Курить хочется, а от этих разговоров - и есть. Я слышала, ты без багажа едешь. Хочешь подзакусить?


Безусловно, я хотел, тем более, что овсяного печенья мне не хватило. На столике появилась немного потёртая коробочка из прозрачной пластмассы, в которой лежала варёная картошка и несколько куриных голеней.


- Если хочешь, тоже угощайся, - сказала Катя Светлане.


- С удовольствием! - сказала она, доставая вилку.


Доставшуюся мне куриную голень я обглодал в мгновение ока. Это действительно было настоящее мясо, пусть даже и холодное, но не ставшее от этого менее вкусным. Желудок радостно заурчал, принимая еду, и я тут же подбодрил его кусочками варёного картофеля, присыпанного солью. Тем временем на столе появились огурцы и помидоры. Катя быстрыми взмахами рассекла их на четвертушки. Её кухонный нож, судя по всему, точившийся годами, напоминал старинный итальянский стилет.


- Боже, как же вкусно! - восхитился я, прожевав свой ужин, возникший на пересечении плацкарта и деревни.


- Ага, спасибо! - улыбнулась мне Катя. - Эту курицу готовила моя незамужняя дочь!


Светлана засмеялась, бросая в мусорный пакет кость.


- Надо тебе жениться на хорошей девушке, - согласилась она. - Тогда не придётся ездить с пустыми руками, питаясь печеньем!


Мне польстили слова моих соседок. Похоже, с годами я постепенно превращался из хрупкого юноши в завидного жениха. Я вспомнил, как в двадцать один год, будучи уже отчисленным из университета в первый раз, поступил на филологический факультет, где целых два семестра проучился в обществе очаровательных девушек, у которых вызывал лишь сестринский инстинкт. Это было трагично. К счастью, эти танталовы муки длились недолго: я, как обычно, не очень хорошо сдал сессию, и мне пришлось покинуть девичье царство, расставшись с местами о филологическом будущем. С тех пор меня водили кривые окольные тропы, которые спустя годы привели меня в дивный новый мир плацкарта будущего, где я оказался более востребован как мужчина, нежели в мои времена.


- Я всегда езжу с большими запасами, - ничуть не покривил душой я, - но вот эта поездка получилась по принципу 'без меня меня женили'. Ещё утром, на рассвете, я не знал, что придётся ехать в Москву.


- Слушай, - спросила Катя, - так зачем всё-таки тебя позвали в Москву?


Я пожал плечами. Мне не хотелось обманывать своих собеседниц.


- К сожалению, я даже не знаю. Я приеду, и мне всё скажут, - неопределённо сказал я. - Наверное, нужно что-то рассказать про начало нашего века. Я уже говорил раньше, ещё до Черняховска, что отправной точкой моих исторических исследований является две тысячи седьмой год.


- О, здорово, - кивнула Катя. - Я родилась только через десять лет, когда хорошие времена уже заканчивались. Но мне удалось застать их хоть краешком...


- Мы вообще застали золотое время! - горячо сказала Светлана. - Да та же самая школа! Я окончила её ещё времена ЕГЭ, когда хотя бы учили, а не воспитывали!


Катя решительно кивнула.


- Вот, у меня дочь окончила школу в прошлом году, - сказала она. - Выдали ей диплом о высшем психологическом образовании, и что дальше? Работы нет вообще, так что, боюсь, что она всю жизнь проведёт на ферме. Ладно ещё я успела немного пожить, но моей дочке этого уже не достанется. Помню, как в семь лет ездила с мамой в Польшу, тогда можно было выезжать за границу и иметь мобильные телефоны...


На этот раз кивнула Светлана.


- Родилось новое поколение, которое не знает, как это - жить по-человечески, - сказала она, взволнованно поправляя край кардигана. - Моя внучка через год пойдёт в школу, поэтому мы по всему Калининграду ищем нормальную. Ничего подходящего просто нет! Сейчас везде одно и то же, девятилетка со всякими дурацкими предметами. Основы религиозной культуры, нравственность, патриотическое воспитание, физкультура, и на этом бесплатные предметы заканчиваются. Математика, физика, химия, биология, русский, литература, - по уроку в неделю, но стоят так дорого, что просто слов нет!


Катя кивнула.


- Мы, когда уехали из Черняховска, хотели перевести сына на домашнее обучение. Всё равно, в школе ничему сейчас не учат, и ещё берут за это деньги. Что проку от такого образования? Нам не разрешили...


Её перебило гневное покашливание интеллигента. Снобизм нашего соседа по боковушке куда-то делся, уступив место праведному возмущению. Похоже, теперь эмоции прорывались с самой глубины его души.


- Как же вы не понимаете, - его усы дрожали не то от гнева, не то от возбуждения, - что в наши дни, когда Россия вынуждена противостоять всему миру, патриотическое воспитание - единственное, что может оградить наших детей от разлагающего дыхания Запада? Я прекрасно помню те страшные времена, о которых вы говорите. Это ужасно! Я учился в школе, и, если бы я захотел стать, к примеру, панком, никто бы меня не остановил! Я мог бы прославлять анархию, пить портвейн, ругаться матом, носить на спине британский флаг, и...и... Я мог бы стать готом, носить чёрное пальто, слушать депрессивную музыку чуждой нам культуры и красить глаза. Я мог бы стать эмо...


Ну у него и память, подумал я, слушая о тех опасностях, которые благополучно обошли стороной петербуржского мыслителя.


- И мне страшно представить, - зловещим шёпотом произнес он, - что если бы я захотел, то мог бы стать содомитом! Я мог бы предаваться манящему сладострастию противоестественных плотских утех, и никто бы мне этого не запретил!


Мы втроём в гробовом молчании слушали его тираду. Петербуржец прервался, не то, чтобы вдохнуть, не то, чтобы успокоиться и прогнать признаки прошлого. Стук колёс, словно свежий воздух, ворвался в нашу беседу. Катя было приготовилась что-то сказать, но Светлана остановила её лёгким прикосновением возле локтя. Я снова увидел, как плотно сжались её губы.


- Катя, не надо, - тихо шепнула она. - Мы в поезде...


- Поэтому, - продолжил несгибаемым тоном сосед с рыжими усами, - можно только порадоваться тому, что тогда наша страна приняла меры самозащиты. Нам не нужен европейский путь. Школа защищает наших детей, молодых и уязвимых, обучая их тому, что жизненно необходимо, даже если для этого приходится немного сократить обычные предметы. Патриотизм важнее знаний. Что же касается дипломов после школы, то эта мера позволила России занять первое место в мире по проценту людей с высшим образованием. И вообще, вы понимаете, что Россия сейчас противостоит всему миру в необъявленной войне? Вы не хотите суверенитета нашей станы? Может быть вы желаете, чтобы ваш сын стал содомитом? Или чтобы ваша дочь стала блудницей?


- Следи за словами, - очень зло сказала Катя, не обращая внимания на встревоженный взгляд Светланы. - Я хочу, чтобы мои дети могли есть нормальную еду, одеваться в нормальную одежду и учиться в нормальной школе. Там, где им будут задавать уроки, а не рассказывать о том, как нужно любить родину и ходить на исповедь.


Боковушечник вздохнул.


- Вы ничего не понимаете, - сказал он, набрав побольше воздуха в грудь. - Вы не видите дальше своих узких субпассионарных интересов. Вы не отдаёте себе отчёта, как Запад день и ночь ищет любую лазейку, чтобы подкопать традиционные ценности нашего народа и обрушить нашу национальную идентичность. Вы готовы предать родину за кусок хлеба, но взамен получите лишь европейские псевдоценности, чуждые нашей культуре, и разрушающие её, подобно ржавчине. Избыток свободы опасен. Даже сейчас в стране слишком много либерализма. Я знаю, о чём говорю, ведь уже двадцать лет я веду во дворце молодёжи уроки патриотизма и любви к родине, защищая наших детей и наше будущее от таких национал-предателей, как вы. Я учу детей играть на балалайках и плясать вприсядку, чтобы они хранили свой культурный код. И я больше не скажу ни единого слова, потому что не в моих правилах метать жемчуг перед теми, кто не оценит его...


В проходе вагона послышались быстрые шаги. Я увидел, как лицо Кати стремительно каменеет, и обернулся.


- Лейтенант полиции на транспорте П., - представился суровый парень в серой форме, входя в наше плацкартное купе. Он был среднего телосложения, и чуть моложе меня. На стриженой голове плотно сидело кепи. - Я слышу, вы тут политикой занимаетесь?


Я притворился умывальником. Во времена моего детства, в одной из компьютерных игр можно было поместить своего персонажа на одной клеточке с обычной сантехнической раковиной, после чего он становился невидимым для противника. Сейчас я решил временно прибегнуть к этой же тактике, чтобы не попасть впросак на незнании реалий России далёкого будущего. К счастью, Катя взяла удар на себя.


- Нет, - злым тоном сказала она. - Мы вообще молчим.


- Они вели разговоры, - упрямо сказал сосед с рыжими усами, - о том, что раньше было лучше.


- Значит, о том, что раньше было лучше, - повторил лейтенант и посмотрел на Светлану с Катей. - Есть такая статья, называется 'Необоснованная критика внутренней политики Российской Федерации'. До двух лет, но вы находитесь в общественном месте, что является отягчающим обстоятельством. Меру наказания в своё время решит суд, а вот я могу прямо сейчас поставить каждой из вас в паспорт штамп о неблагонадёжности. По прибытию на ближайшую станцию вы будете помещены в Единый федеральный список неблагонадёжных граждан, что приведёт к значительному ограничению ваших гражданских прав и свобод...


Лейтенант явно зачитывал этот текст по памяти, произнося его чуть ли не скороговоркой. Если бы я мог перевести взгляд Кати на литературный русский язык, то получилось бы примерно следующее:


'Уважаемый лейтенант П.! Сделай мир лучше - положи голову под колесо поезда!'.


- Не надо на меня так смотреть, - сказал полицейский, закончив длинное предложение, повествующее о судьбе человека, попавшего в федеральный список неблагонадёжных граждан. - Я на службе.


- Мы говорили о том, куда пойти учиться детям, - торопливо сказала Светлана. - Сравнивали школы, и всё.


- Ну-ну, - неторопливо протянул полицейский, всем своим видом показывая, что он здесь главный. - Давайте тогда проведём выборочную проверку документов в целях соблюдения транспортной безопасности.


Катя и Светлана с мрачными лицами потянулись за сумками, извлекая паспорта и сложенные листы каких-то официальных бумаг. В этот момент с лёгким щелчком ожили динамики вагона.


- Уважаемые пассажиры! - сообщил голос. - Говорит начальник поезда Калининград-Москва! Сообщаю вам, что мы благополучно покинули территорию Литвы и в настоящий момент пересекли границу Минской Государственной республики. Благодарю вас за гражданское мужество, проявленное вами в процессе транзита территории враждебного нам государства!


Я сидел в углу, стараясь не привлекать к себе внимания. Верхняя полка закрывала от меня голову лейтенанта.


- Так, Екатерина Сергеевна... - неторопливо сказал лейтенант. - Разрешение на временный выезд с места проживания, справка о благонадёжности, ознакомление с правилами передвижения, свидетельство об инструктаже...Оплата пошлин за пользование казёнными путями железнодорожного сообщения... Почему у вас на акте о благословлении поездки чек из церковной кассы прикреплён скрепкой вместо требуемой неразъёмной скобы?


- Так соединили, - резко ответила Катя.


- Это нарушение оформления проездных документов, - сказал полицейский, не выпуская бумаг из рук. - Так, теперь вы, Светлана Валерьевна...разрешение, справка... А у вас - неразборчивая подпись на разрешении о въезде в Москву. У каждой из вас небрежно оформлены бумаги, что нарушает правила следования в поезде дальнего следования...


Он оглянулся. Вагон безмолвствовал.


- Я выписываю каждой из вас по штрафу в две тысячи рублей, - договорил полицейский и повернулся к соседу с рыжими усами. - Так, а ваши документы?


- Паспорт петербуржца, - коротко бросил тот, протягивая бумаги, вложенные в бордовую книжечку. - Я как раз выступал с полной поддержкой государственной политики в сфере образования!


Лейтенант П. бегло просмотрел документы. Я обратил внимание, что на бордовом паспорте вместе с государственным гербом располагается изящный силуэт Петропавловского собора.


- Как-то вы громко выступали, - протянул полицейский. - Плацкарт - не место для дискуссий. В правилах следования написано: пассажир не имеет права вступать в разговоры политического характера, а вас слышал весь вагон. Так что вы тоже оштрафованы. Десять тысяч.


- Что вы себе позволяете?!... - возмутился человек с рыжими усами, но полицейский уже нагнулся и пристально посмотрел на меня.


- А вы что сидите? Ваши документы, пожалуйста.


Похоже, я приехал. Нужных бумаг у меня не имелось. Служебный билет, который, по словам, мог как-то помочь мне, был сдан проводнице. У меня в сумке лежал загранпаспорт, но я ещё не забыл то, как на него отреагировал банкир, и, судя по беседе с моими соседками, показывать подобный документ было бы явно неосмотрительно. Ситуация приблизилась к безвыходной. Классики были правы: коньяк и дамы доведут до цугундера. Не пойди я вчера, сорок лет назад, пить вместе с переводчицей, то сейчас отдыхал бы дома после пяти пар нагруженного учебного дня, а не ехал бы полузайцем в плацкарте будущего.


Вздохнув, я полез в сумку за загранпаспортом. Я уже доставал его, как вдруг в нашем плацкартном купе появился ещё один человек, одетый в синюю парадную форму железнодорожника.


- Здравствуйте, - сказал он мне, вставая на место лейтенанта, который чуть отступил назад. - Я - Константин Петрович В., начальник поезда. Виталий Павлович просил оказывать вам содействие. Я уже было приходил, но вы спали...


Мне показалось, что даже колёса стали стучать чуть тише. Всё купе сидело или, в случае полицейского, стояло с лицами чиновников из финальной сцены комедии 'Ревизор'. Глядя на лейтенанта, я подумал, что теперь наступила его очередь притворяться умывальником.


- Как у вас, всё благополучно? - спросил у меня начальник поезда. - Что-либо требуется?


- В принципе, всё нормально, - сказал я. - Только вот документы проверяют. Тут возникло недоразумение, будто мы политикой занимаемся. Это совсем не так...


- Выборочная проверка безопасности, - сказал начальник поезда. - Не обращайте внимания. Я думаю, что здесь всё в полном порядке, не так ли, лейтенант? Сейчас очень сложное и ответственное время, когда мы все должны быть бдительными. Кругом, даже в поезде, недовольные и пятая колонна. К сожалению, все места в штабном вагоне заняты менеджерами, и мы физически не можем предоставить вам отдельное купе. В условиях же плацкарта...


Он осторожно коснулся два раза мочки уха и намекающе посмотрел по сторонам.


- Если вам что-то потребуется, - продолжил он, - то обращайтесь ко мне. Можно, конечно, и к любому из менеджеров поезда, но они бесполезны. Так что лучше сразу ко мне. Лейтенант, пойдёмте.


Люди в форме удалились, оставив весь плацкартный вагон в гробовом молчании. Раздался гудок тепловоза и поезд начал сбавлять ход. Мы прибыли на станцию Гудогай, оставив Литву позади.