# Растерянность

Денис Викторовича Блажиевич

РАСТЕРЯНОСТЬ.

Стальные крысы были разгромлены. Через дыру в полу Медвежата проникли на второй этаж. Рассыпались по гулкому и пустому помещению. Прятались за обожжёнными, разрисованными граффити колоннами и раз за разом выщелкивали по одному ничего не подозревающих крыс. Высадили трем выстрелами в спину толстого и шумного Сутеева. Собственными глазами увидел Волынцов, как погиб его сын Андрей. Он успел сменить позицию. Перемахнул через низкую баррикаду. Ее соорудили вокруг устья широкой и серой лестницы. Там ждали главного удара, а Медвежата зашли с тыла. Андрей стрелял длинными беспокойными очередями из недавно приобретенной М-16. Мог продержаться дольше и отступить вниз по лестнице, но Медвежата выбили фланги. Достали Коробейникова, а потом какой-то лохматый и длинный, новенький, Волынцов не знал его фамилии, схватился за грудь, и пока не накатила основная волна боли, ругнулся громкими неприсутственными словами. После этого Андрюху взяли в коробочку и с фронта и с обеих сторон. Командир Медвежат Кузнецов Николай эффектно довершил сражение. Бросил рядом с Андреем самодельную гранату. Она разорвалась на баррикаде, выбросив облачко плотного, как мокрая шерсть, дыма. Андрей поднялся. Из его рук выпала винтовка.

- Батя! - крикнул Андрей. Он развернулся. Спиной осел на баррикаду и после этого не двигался. Голова его поникла.

Волынцова убили первым. Попали в ногу и левый бок. С трудом он поднялся, едва не провалившись в эту чертову дыру. Подхватил свой привод: поршневой Винчестер. "Как в золоте Маккены, если кто помнит". Захромал к сыну. Нога болела сильно, а вот бок пока терпимо. Это пока. По прошлому опыту Волынцов знал, что синяк образуется добрый и Соколова будет целую неделю ругаться и по вечерам изводить на него кровосмесительную Бодягу.

"О!" - не дойдя до сына, определил Волынцов - "В боку началось. Хорошо, что ребра целы. Вот что значит хорошо кушать. Жирожилет в поряде."

- Ты чего, бать? - укоризненно встретил его сын.

- Заснул, Михаил Петрович. - рассмеялся командир Медвежат Николай Кузнецов. - Бывает.

- Сам ты заснул. - сначала решил огрызнуться Волынцов, а потом неожиданно закруглил. - Сам не пойму. Как-то подрастерялся. Задумался.

Длинный и лохматый снял с себя защитную маску. У него она хорошая. Горнолыжная. "Петя что ли?" - вспоминал Волынцов. - "Точно. С Андрюхой работает".

Длинный Петя сказал в пол, так чтобы все не услышали. Громко.

- Наберут пенсионеров. Я так лестницу пристрелял.

Волынцов не любил таких. У которых война внутри. Таких в Афгане, не было. Нет, были. Недолго. Настоящая война их быстро раскусывала и в сторону сплевывала. Самый громкий всегда самый тихий...

В страйкбол Волынцов играл по воскресеньям. Сын привел, но сначала он привел сына. В Арбитражный суд по ЦО. На улице Кирова, напротив Ташира в областной Калуге. За 20 лет образовались нити-ниточки в нужные места и к нужным людям. Так что не пришлось Андрею здоровому и молодому парню с наполовину купленным дипломом думать, чем семью кормить, на что и где жить. Можно было по воскресеньям в страйкбол гонять и считать себя самым умным. Отцу указывать.

- Да забейся ты уже. - прикрикнул Волынцов. - Маршал Жуков.

Ехали они в машине. Недавно взял Андрюха новую Гету. Свой Патриот Волынцов оставил у красно-желтой многоэтажки на правом берегу. Сын недавно получил квартиру. Сын потянулся к магнитоле и раскрутил до конца ручку громкости. Всю оставшуюся дорогу слушали какую-то оперную фигню. Мужики и бабы орали так, что у Волынцова заслезились глаза. Проехали недавно отстроенный мост. После жаркого лета Ока похудела, сошла с лица. Ветер гнал ее тощие грязно-серые волны в песчаных узких берегах. Андрей подвёртывал в неухоженный двор с одинокой детской площадкой между новыми едва обжитыми домами.

- Зайдёшь? - спросил Андрей.

Из открытого багажника он достал и передал Волынцову его фейковый винчестер.

- Ехать надо. - ответил Волынцов. - Мать ждёт.

- Ладно. - быстро согласился сын.

Они подошли к Патриоту. Волынцов открыл заднюю дверь, бросил туда привод и взамен достал плетеную корзину, перевязанную двойным толстым слоем марли. Андрей взял корзину молча. Они пожали друг другу руки. " В понедельник на работе с вместе с другими, смеяться над мной будет". - подумал Волынцов. Он знал сына. Обычный. Не боец. Среди прочих и не разберешь. И вежливый. Сука. Волынцов смотрел, как сын подходил к подъезду. "Ленка невестка, опять свой шнобелёк острый оттопырит...Куда эти банки складывать!? Не жрут, что ты будешь делать! Зажрались и не жрут. А там сало с собственной обсыпкой ( Волынцова придумка). Мать закрутки поставила с грибами и домашней аджикой...С маринованным перцем. Ни Ленка, ни дети и даже сын уже не трескает, а все равно берут. Чтобы выбросить. Такая вежливость хуже хамства."

- Андрюх, погоди. - Волынцов подошел к сыну. - Отдай корзину.

- Ты чего, бать?

- Отдай, говорю. - зло повторил Волынцов и почти вырвал корзину из рук Андрея.

- Что с тобой сегодня? - недоумевал сын. -Ты нормальный вообще?

- Растерялся я, что не понятно? - сказал Волынцов. -Понятно?

- Да ну тебя.- Андрей повернулся к железной двери подъезда и приложил ключ.

- Так зайдешь? - снова вежливо спросил сын.

- Некогда. Поеду.

Волынцов поставил корзину, закрыл багажник. Что-то почувствовал и обернулся. В окне второго этажа ему махали внучки. Он помахал в ответ и, наконец, улыбнулся. Может быть, первый раз за всю неделю. После моста Волынцов свернул налево и мимо Аненок спокойно перебрался через уже несколько лет толковую Киевку с новой разметкой и некоторыми работающими фонарями. Выехал на свою родную Р-14, асфальтированную просеку в крепчайшей плотности лесном изумруде. Теперь по прямой около 20-ки до Фабрики N7. Это поселок, где всю свою жизнь прожил Михаил Петрович. Мимо Льва Толстого и Полотняный Завод. Через едва пульсирующую железнодорожную ветку. Однако, проехав несколько километров, Волынцов съехал на мягкую и влажную, осеннюю обочину. Далеко-далеко, над головой Волынцова собирался гигантский мелкий дождик. Холодные прозрачные капли не падали сверху. Сами собой они появлялись на новой горке Волынцова. Копились тонким слоем на его всегда бритых щеках, склеивали тонкой пленкой глаза, а потом растягивались и пружинисто спрыгивали с круглого подбородка. Лицо Волынцов накрыл своей широкой пятерней. Насколько хватило. Будка у Михаила Петровича была не слабая. Партноменклатурная, как сказали бы раньше. С обочины Волынцов спустился вниз. Лес открылся перед ним и закрылся, когда он вошел внутрь. Цивилизация и газ в каждый дом медленно убивали русский лес. Совсем он опустился и запаршивел. Поваленные деревья не убирались и не чистили подлесок. Горка Волынцова набухла, но он этого словно, не замечал. Ходил растеряно вокруг да около главного и никак не мог подступиться. То есть понять главное. Как такое вообще могло случиться? У них? На живописной и легендарной Фабрике N7. Их поселок возник после войны. Бумагоделательные заводы на бесчисленных притоках Оки стали ставить в 18 веке, а при Советах, как полагается, добавили вселенского нежданного масштаба. Построили здоровый, сегодня наполовину омертвевший комбинат, и объединили несколько деревень в одну административную единицу. С названием не заморачивались. Фабрика N7. Нормально. Главное, чтобы толк был. "Ssang Yong", например, нормально же гоняет? У Волынцова перед Патриотом был. Он знал. Да и вообще это ни при чем. - обругал сам себя Волынцов. -Здесь другое. Дело, в сущности, так себе. Дельце. Присудил Волынцов Сереге Зайцу условно и компенсацию бабе Мотьке выплатить. За так присудил. Закон исполнил без незаконной денюжки. Лайтово, как теперь говорится. По-хорошему, там доведение легко можно было квалифицировать. Но Заяц Антоха - его Волынцова одноклассник, а Серега его сын. Вместе с Андрюхой в школе учились. И потом нет до этого никакого дела Российской Федерации. Это их фабричных дело. Раз все так по-дурному вышло. Серега Заяц на миксере-бетономешалке работал. Мотался по командировкам. Как почти все мужики из их поселка. Пару лет назад взял Серега в кредит Isuzu Forward 98 года. Отцовский дом стал кирпичом обкладывать и третьего карапуза почти завел. Вот-вот женка Анька Родимцева должна родить. Месяц где-то отпахал Заяц в Подмосковье у каких-то армян. Они его кинули. Побили там же немного. Миксер чуть не отобрали. Еле вырвался. Домой приехал. Денег нет. За кредит платить надо. За дом платить надо. Есть чего-то тоже надо. Обычная ситуация. Чтобы Андрюха мой делал, случись с ним такое? - задал сам себе вопрос Волынцов . - Мало ли что, но сперва в петлю бы слазил. А здесь ба-а-ть! Воин, сука, с пластиковыми шариками. И этот. Как его там. Длинный и лохматый.. Не важно. Значит, возвращается как-то Зайчик с гулянки, а навстречу баба Мотька бежит. Она всегда бегает. Локотки острые в стороны выставит и бежит. Вся Семерка ее знает. Никакая она не Мотька. Мужика ее так по-уличному звали. Мудак был первостатейный. Жену так бил, что она в уме повредилась и двух детей мертвых родила. Тогда Волынцов участковым начинал. Закатали этого Мотьку на железную десятку под мордовские пальмы. Остались после него брусовой домик с остекленной верандой и эта дурацкая кличка, перешедшая на жену. Так что знал Волынцов Мотьку, сколько себя помнил. Мотька работала на комбинате в цеху вместе с отцом Волынцова. Только батя его мастером, а Мотька 30 лет тяжеленные барабаны с мокрой бумагой крутила. После школы Волынцов работал вместе с ней. Едва дождался весны, чтобы в армию свалить, хотя мог спокойно до осени гулять. А Мотька 30 лет...

Значит, идет Заяц, шатается, а навстречу Мотька бежит и собачонка ее трехпалая. Зайца увидела и остановилась. Дура! - констатировал Волынцов. - Нет, чтобы к штакетничку приткнуться и мимо-мимо.

- Да, что с тобой, Серень? Да не заболел ты, Серень? Пойдем ко мне, я вчера пенсию получила. Оладушков напекла.

А Заяц и поволокся. Дурак пьяный. Рефлекс у него. Инстинкт. Знал Волынцов этот рефлекс. У Мотьки всегда с собой барбариски есть. Раньше, когда детей больше чем собак было, по улице Мотька спокойно пройти не могла. Со всех сторон налетало на нее голопузое будущее. Заяц там был и его Андрюха тоже. Будто дома не кормили. - опять растерялся Волынцов -Чего не хватало? Привела Мотька Зайца к себе в брусовой домик с остекленной верандой. Оладушки подсунула. Серега, губу раскатал, на бутылку попросил. Полезла баба Мотька на антресоль, достала пенсию в тряпицу завернутую. Тут все и случилось. Как Заяц потом на суде объяснял. Он кроме денег совсем ничего не видел. Дал Мотьке в лоб, не размахиваясь. Деньги забрал. 6700 всего. Пришлось у тестя еще штуку отдалживать, чтобы за миксер заплатить. А на следующий день Заяц уже под Тулу умотал Позвали склады какие-то строить. Заяц и уехал на своем миксере, протрезветь не успев. А как протрезвел, так и забыл. Вспомнил, когда домой вернулся, и с повесткой ознакомился. Почти два месяца прошло. А Мотька? Что Мотька. Она всегда придурковатая была. Ни в больницу никуда. Пошла смотреть чем и как, без денег, почти месяц до пенсии тянуть. Пока мука была, и барбариски не кончились, Мотька еще бегала. Потом ходить стала, а потом вовсе легла, когда ноги опухли. Если бы Аникеева не нарвалась, так бы и померла наша Мотька за здорово живешь. Пришла Аникеева к Мотьке просить, чтобы картошку помогла выкопать. Знала к кому идти. Мотька до работы жадная. Сейчас может и нет таких. Есть. Да кто ж их видит?

Волынцов перестал давить мокрый лесной послед. Забрался назад в машину, а думать не перестал.

- Такие как Мотька они как речка. Вот как Ока. Течет и течет себе. Будто так и надо. А вот как остановится? Тогда и почешемся все вместе. Посмотрим кто для людей важнее: работяга безответный - становая кость или Арбитражный Суд по ЦО с его 350-ю захребетниками и их страйкболом. Но и себя Волынцов не оправдывал. Сами что? Как узнали, так вся Фабрика растерялась. Все в очередь встали, чтобы помочь. В больницу повезли, денег собрали, от мэрии... Падлой буду! - поклялся сам себе Волынцов.- А с Волкова не слезу. Пусть дает путевку на озеро Нарочь. Они с Соколовой в прошлом году ездили, а в этом потерпят. А сейчас все ходим-бродим. Рассеянные с улицы Басейнной. Мы не знали. Как так? Да что ж она сказать не могла. А то что это Мотька, что она никогда никому не жаловалась. Вы что не знали? Все знали. Если бы не случай, так и померла бы она прямо в глазу народной бури любви и участия.

В гараж Волынцов заезжать не стал. Оставил машину рядом. Прошел мимо своего высокого кирпичного забора с коваными светильниками. Толкнул дощатую калитку и пошел по вязкой пластилиновой от грязи дорожке.

- Куда это мы собрались? - услышал Волынцов. Он остановился.

- Куда надо, Соколова.

Когда Волынцов злился, он всегда называл жену по девичьей фамилии. От Соколовой его отделяла серебристо-белая сетка-рабица. Здесь Волынцов капитальный забор не ставил. Не зачем. Жена убиралась в их старом еще родительском саду. Когда решали ломать старый дом и строить коттедж, Волынцов отстоял старые яблони и два ряда вишневых деревьев.

- Сейчас приду. - сказал жене Волынцов.

- А это что у тебя? Корзина Андрюшина?

- Андрюшина. - передразнил Соколову Волынцов.- Нужна она ему.

Он повернулся и пошел дальше по грязной дорожке прямо к брусовому домику с остекленной верандой.

КОНЕЦ.