Аннотация: Стадия третья,плавно перетекающая в четвёртую.Разделение и смешение.
separation / commixtion
1700г.
Зима в моём городе медленно подыхает, уступая место грязной, приторно - тёплой весне. Снег уходит в мостовые грязной мутной водой, жалобно хлюпает под ногами... Последние ошмётки зимнего холода таятся по тёмным подворотням.
Отчаянное желание причинить кому-нибудь боль преследует меня уже много дней подряд.
Это похоже на навязчивый зуд заживающей раны - часть меня ампутирована, но продолжает мучать иллюзией целостности, обманом спокойствия.
Во мне нет огня, весь огонь я оставил там, во мне - блаженная прохлада и всё та же пустота, которую я ничем не могу заполнить, как ни стараюсь.
Банально.
-Так куда мы идём?
Я машинально сжимаю плечо Альберта, за которое держусь с тех пор, как мы начали подниматься вверх по улице. Ему холодно, но он не жалуется, Альберт вообще никогда ни на что не жалуется.
- Домой.
- ?...
Поймав его растерянный взгляд - дом ведь в другой стороне- я сжимаю пальцы сильнее, заставляя его морщиться.
- Увидишь...
Мы идём по сумрачной улице; сегодня темнота наступила слишком рано и фонари ещё не успели зажечь. Ночь пустынна, те, кто попадаются нам навстречу, старательно прячут взгляд и торопятся мимо.
Эти кварталы так знакомы мне, каждая выбоина на мостовой, каждая трещина на обшарпанных стенах. За многие, многие годы, что я не был здесь, в этой части города почти ничего не изменилось. Днём, при свете, эта улица так же сера и молчалива; изредка слышатся голоса спорящих горожан или лай собак.
Мы проходим мимо дома Риты Минхарт, сумасшедшей старухи, которая развела дома около сотни кошек. Если немного напрячь память, можно расслышать её дребезжащий голос, взывающей любить бога. Это она посоветовала отцу отдать меня учиться в семинарию. Это она рассмотрела в моих глазах что-то такое, что заставило её с вскриком отшатнуться, делая рукой знак, отгоняющий нечистую силу. Теперь двери и окна её особняка заколочены досками.
Дом Айкеров, он был заброшен много лет, в нём я прятался в те редкие дни, когда мне удавалось сбедать из дома. Сейчас в нём, кажется, кто-то живёт, мы видим свет на верхнем этаже.
Старые дома, лица людей, давно умерших, мелькающие перед глазами, запахи и звуки, не меняющиеся годы напролёт... все эти воспоминания вызывают лёгкую тошноту.
Альберт угрюмо молчит, я чувствую, что он хочет стряхнуть мою руку, которая сжимает его слишком сильно. Но он не посмеет, и я иду, опираясь на него, как тяжело больной, которому трудно передвигаться самостоятельно.
Очень скоро мы оказываемся возле дома, где прошло моё детство.
Он тоже заколочен и почему-то это пугает меня. Пугает та тишина и неподвижность, что окружает его, как будто дом находится во временном коконе, где ничто не движется.
Альберту тоже страшно, и хоть он и старается не показывать свой страх, я вижу, как обеспокоенно мечется его взгляд и подрагивают плечи.
- Тебе не нравится?
Он вздрагивает и поднимает на меня глаза. Светло-серые. Он немного ниже меня, но выглядит крепче, у него бледная кожа, но это аристократическая бледность, а не болезненная измождённость. Когда мы познакомились, у него были длинные рыжие волосы, но я заставил его их отрезать.
Многое в нём теперь не так, как было до знакомства со мной.
Альберт пытается оторвать мои пальцы от своего плеча, заставляя меня непроизвольно улыбаться. В переулке рядом с домом завывает ветер, но к нам он не приближается.
- Так не нравится?
- Этот дом? Нет.
- Боишься?
Он выразительно смотрит на меня, фыркает и отворачивается.
- Конечно, не боюсь.
- Это хорошо. Потому что мы будем здесь жить.
- Здесь? Ты ре...
- Это мой дом, Альберт. А значит и твой тоже.
Он смотрит на меня с таким отчаянием, что мне почти становится жаль его. Не в силах признаться в собственной слабости, он вынужден прятать от меня свой страх, но, что ещё более ужасно - он вынужден подчиняться мне. Я улыбаюсь - я особенно ценю Альберта за то, что он часто заставляет меня улыбаться - и взъерошиваю его короткие волосы.
Сломав дверь, мы оказываемся в холле старинного особняка Шиндеров. Я несу огонь на ладнони, он освещает то, что осталось от моего старого дома, безжалостно выхватывая из темноты картины разрушения и тлена. Внутри запах пыли так силён, что мешает вдохнуть полной грудью. На первом этаже полно мебели в сгнивших чехлах, широкая лестинца провалилась посередине, теперь она смертельно опасна и потому особенно притягательна. Большинство окон разбито и заколочено так же, как окна в доме фрау Минхарт, то, что осталось от занавесок, висит жалкими рваными клочьями. Дальше рассмотреть ничего невозможно, слишком плотна тьма, а разжигать огонь сильнее я не хочу.
Альберт идёт за мной, молчаливый и напряжённый. Он всё ещё не верит, что я всерьёз собираюсь остаться здесь жить.
В этом доме я всегда чувствовал себя больным. Смертельно больным. В его стенах таилась какая-то зараза, которая впитывалась в меня всё глубже с каждым днём. Я и сейчас ощущаю что-то подобное - запах того времени в кружащейся вокруг нас пыли. Теперь я заражён другой болезнью, гораздо более опасной и неизлечимой.
Альберт идёт по дому тихо, как вор, тайком пробравшийся, чтобы что-то украсть. Но здесь нечего красть, кроме моих воспоминаний, а они его не интересуют. Вокруг нас скрипы старых досок, шорох крысиных лап, всё это - реальные звуки, а мне под их покровом слышится совсем другое...
Дальше, за лестницей - низкая массивная дверь, обитая железом. Неожиданно накатывает слабость, это похоже на приступ старой лихорадки, я опять хватаю Альберта за плечо, он вскрикивает и шарахается в сторону. Нервно смеётся и подходит ближе.
- Эй, а что там? - Его пальцы смыкаются вокруг латунной ручки, и мой слух взрезает до боли знакомый скрип.
Вход в сказочное царство моего беспробудного одиночества открыт, он встречает меня чернильной темнотой и движением холодного воздуха - выдохом - вдохом.
- Я не стану запирать дверь. Но ты знаешь, что будеть, если ты посмеешь выйти.
Здесь так мало воздуха, каждый глоток приходится экономить. Я ничего не вижу, даже полоски света под дверью. Я таращу глаза в темноту и притворяюсь слепым. Если бы я правда ничего не видел. Вместо зрения - осязание, слух. Запахи. Страх. Я пытаюсь разбавить тишину собственным дрожащим голосом, но не могу придумать, о чём поговорить с собой. Я начинаю читать молитву, которую Рихард заставил меня выучить недавно. (тут типа цитата, если найдём, а может и на фиг)
Голос отскакивает от влажных стен, вторит самому себе.
Я должен провести здесь три дня без еды и света. В углу стоит ведро с водой, я нашёл его несколько часов-минут назад.
Я хожу кругами, подо мной земляной пол и вскоре мои босые ноги немеют и я перестаю их чувствовать.
- Тебе плохо? - С надеждой спрашивает Альберт. Как ни странно, он всё ещё здесь, вматривается в моё лицо с настороженным любопытством. Я замечаю, что огонь всё ещё живёт в моей ладони, отчаянно борется с сумраком и холодом. Свет его смягчает черты лица Альберта, делая его моложе и уязвимее, красивее.
- Пойдём, я покажу тебе...
Перехватив его за запястье - от моих прикосновений он всегда уворачивается инстинктивно, вне зависимости от того,что я хочу сделать - я тяну его за собой в тёмный проём.
Я прислоняю его к мокрой стене и на несколько секунд мы замираем, слушая дыхание друг друга. У меня кружится голова и дрожат руки. Этот подвал сейчас размажет меня, сплющит, удушит затхлостью и сыростью, ослепит темнотой... Я опускаю голову и с удивлением замечаю, что огонь в моих пальцах наконец погас.
- Ланс, пойдём отсюда.
- Ланс...
- Слышишь меня?....
Свет обрушивается на меня, огромный, страшный, сжигающий свет, он размазывает меня по полу, по стенам...
Я спрятался в самый дальний угол подвала, я лежал там, подтянув колени к груди, обняв себя руками, уже очень много часов, лежал неподвижно, зажмурив глаза.
Позже, много позже я узнаю, что Рихард оставил меня здесь дольше, чем на три дня - сколько именно дней, я не знаю, не хочу знать. К тому моменту, когда дверь в мою тюрьму наконец открывается, мне уже всё равно, что со мной будет. Голод переварил сам себя, приклеившись к позвоночнику свербящей язвой, зрение выжжено темнотой, стёрто с моих зрачков, надежда сгнила в самой глубине сердца, навсегда оставив там чёрное пятно ненависти к...
...Рихард держит в руках факел, это он источник этого грызущего света, он дымит и пахнет так странно, так болезненно реально; я закрываю лицо руками и начинаю тихо выть.
- К тебе пришли. Святой отец хочет тебя видеть, идём.
Я трясу головой и пытаюсь ещё сильнее вжаться в стену, вжаться в мои вкусные, сладкие мысли о том, как я убью его.
- Клаус, пойдём...
- Клаус...
- Слышишь меня?...
Голод из прошлого неожиданно догоняет меня здесь, несколько веков спустя.
Это так странно и на что не похоже, но в эти несколько секунд, что Альберт безуспешно пытается дозваться меня, тряся за плечо, я будто бы переношусь туда, в тот день, когда я в последний раз вышел из этого подвала. Не вышел - Рихард выволок меня держа за воротник грязной рваной рубашки. Он притащил меня в мою комнату, заставил переодеться и помыться и, так и не дав никакой еды, повёл вниз, к святому отцу... Который оказался не более святым, чем я сейчас.
Я хватаю Альберта за воротник и дёргаю на себя. Прежде, чем он успевает вырваться, я вгрызаюсь в его шею, не разбирая куда, возможно, когда я очнусь, я обнаружу, что откусил ему голову. В моё сознание врывает раскалённый вихрь его злости и отчаяния, его страха. Я ловлю капли его детских обид и разочарований, его первую влюблённость и первый поцелуй, всё проносится мимо с сумасшедшей скоростью.
Мне кажется, в этот раз я не успею остановить себя.
Мне кажется, в этот раз всё будет по-другому.
- Ты же обещал...
Мы сидим на полу в разных углах подвала. Шея и грудь Альберта залита кровью, голова склонена на бок. До того, как он заговорил, я был уверен, что он без сознания. Его голос звучит очень слабо, но под слоем безжизненности легко можно различить ненависть.
Дверь всё ещё открыта - на моей памяти она вообще никогда не запиралась, на ней даже нет замка, только засов - и там, за ней, можно рассмотреть очертания мебели, наброски острых углов и размытую глубину теней.
Снаружи светлеет.
- Извини. Больше не буду.
Он хочет что-то сказать, но с губ срывается только досадливое рычание.
Сидя на полу моей старой тюрьмы мы с Альбертом молча встречаем рассвет, которого не можем видеть отсюда.
- Я тебе не верю.
Он действительно ждёт меня внизу. Он не похож на священника. У него острые глаза, в которых правды больше, чем я видел за всю свою жизнь. Он говорит мне, что всё может быть другим. Что я могу быть другим.
Изменение... Искажение.
Привычная схема жизни в его сильных пальцах ломается, как тонкпий лёд.
Он говорит мне, что бога нет.
Что я не обязан подчиняться тем, кто ничего не даёт мне взамен.
Он зовёт меня за собой.
Он говорит, что мне прийдётся измениться, но это - плата за, что я получу.
Жажда крови и жажда солнца.
- Мне всё равно, веришь ты мне или нет.
С жаждой крови я могу мириться - в этом есть особая прелесть,эта жажда даёт возбуждающую власть над чужим страхом. Но Солнце... я ненавижу Солнце. Ненавижу яркий свет. Но когда он предлагает мне вверить ему мою жизнь, я об этом не думаю. Я отдаю ему всё - мою собственную бесполезную кровь, мою веру, мою преданность. Я буду греться в тепле его глаз или скулить у его ног, но я буду с ним.
Много позже, когда боль голода почти сводит меня с ума, я прихожу в комнату Рихарда и перерезаю ему горло. Подставив лицо под поток хлещущей крови, я смеюсь и захлёбываюсь, кашляю и снова смеюсь, утопая в смерти первой моей добычи и в...
...его вопоминаниях, в долгих часах его скуки на занятиях в семинарии, в его фанатичной одержимост богом, в словах заученных им наизусть. Не знаю как и почему, но вместе со вкусом его крови я чувствую вкус самой его жизни. Теперь я знаю, что он боялся меня, больного бледного Клауса с блестящими чёрными глазами, ненормального выродка, которого его сестра выбросила из себя вместе со последним предсмертным вздохом. Это так забавно, ужасно забавно, всю жизнь я боялся того, кто боялся меня, и я снова смеюсь, сидя на полу его почти пустой комнаты. Рихард лежит рядом со мной, удивленно смотрит в потолок, он умер так внезапно, что не успел ничего почуствовать, поэтому лицо его не искажено и выглядит таким безмятежным...
Я смеюсь до тех пор, пока на пороге комнаты не возникает тёмный силуэт и голос, ставший уже таким знакомым, голос моего хозяина зовёт меня.
Я иду...
Альберт вспыхивает, откуда-то в нём снова берутся силы. Свет снаружи всё ярче и я вижу, как он пытается подняться, беспомощно цепляется за стену, его дыхание становится быстрее. Я закрываю глаза и жду, когда он подойдёт, чтобы убить меня.
Он идёт ко мне так долго, что я, кажется, засыпаю. Мне снится Прага, пожар. Несколько лет назад. Мне снится раскалённый воздух и красные всполохи до самого неба.
Дым режёт глаза, плавит меня изнутри, этот огонь оставляет внутри меня ожоги, которых я могу не пережить. Я несу на руках того, кого спас от пламени снаружи, но я знаю, ничто не спасёт нас от того пламени, что внутри. Я слишком хорошо помню, как близко от меня он был в тот день, помню, как в тишине комнаты мне грезился ритм биения его сердца.
Расстояние. Я не знаю, где он... где они. Но знаю, что далеко.
Я мог бы найти их, если бы...
Я чувствую кого-то рядом, кто-то подобрался ко мне, пока я блуждал в полусне.
- Тэо?
Его пальцы, неловкие, слабые, и почему-то влажные и липкие (кровь?) скользят по моей шее, пытаясь ухватиться, сдавить, украсть моё дыхание.
Я отшвыриваю Альберта в сторону, кажется, попав ему по лицу. Он ругается, я не слышу его слов, в моей голове - абсолютная тишина.
Только пять слов, бесконечно повторяясь, кружатся, кружатся, оставляют царапины на зрачках.
Я. Так. Больше. Не. Могу.
Я мог бы найти их, если бы захотел.
Я встаю, шатаясь иду к двери. С обратной стороны на ней засов... кажется... был когда-то...
Что чувствует человек, запертый в подвале на несколько дней (навсегда), без еды и света (без Солнца и крови)? Я всегда запирал себя сам. И, чтобы ни случилось со мной потом, я мог выйти . А если бы не мог? Если бы тяжёлый деревянный засов отсёк бы меня, беспомощного и ослабевшего, неопытного, незнающего, от всего внешнего мира?
- Альберт?
Из темноты доносятся всхлипы, кажется, он плачет. Я долго слушаю, как звучат его слёзы, этот звук убаюкивает, успокаивает. Когда мне почти удаётся собраться с мыслями, подвальная гулкая тишина неожиданно взрывается криком:
- Уходи!! Убирайся!! Я ненавижу тебя! Я хочу, чтобы ты сдох!!
Я пытаюсь уловить, что нас связывает. Что связывает меня с этим городом, с этим домом. В котором совсем недавно я собирался остаться жить. Я ничего не чувствую. Этот дом едва не проглотил меня, он снова впрыснул мне в кровь дозу того безумия, что владело мной всё то время, что я жил здесь. Я хочу уйти отсюда.
- Альберт... Пойдём со мной, Альберт...
Дверь закрывается медленно, я не захлопываю её, просто осторожно подталкиваю рукой, как будто старое дерево может растворить мою руку, как алкагест. Альберт кричит, чтобы я убирался, чтобы я провалился в ад, что он убьёт меня; на короткое мгновение его голос заглушает стук задвинувшегося засова, а потом, из-за двери, он звучит уже очень глухо. Нет, нет, нет. Нет.
Нет.
Он не верит. Не верит, что действительно остался там, что я ушёл, как он и просил. Он никогда мне не верил.
На улице Солнце уже вздыбилось над остроконечными серыми домами, светло-жёлтым глазом смотрит оно на меня сквозь почти рассеявшийся утренний туман. Улица всё так же пустынна. Где-то далеко лает собака, оживляя это молочно-белое мёртвое утро. Подгоняемый ветром, я ухожу всё дальше от моего старого дома.
Я буду искать.
***
июнь
Мы в Париже!
После десятого города названия начинают путаться в голове, и хочется написать: "Вот ещё одина большая знаменитая столица". Но принято считать,что Париж - это нечто особенное. Я хочу в этом убедиться. Хочу полюбить эту землю. Пока из всех городов новой жизни мне хочется вернуться только в Прагу. Посмотрим, что случится здесь.
Остановились в большом гулком доме с высокими потолками, протяжными коридорами и огромным садом. В саду втрое больше сортов растений и цветов, чем я видел в жизни. Это не наш дом и не наш сад. Впервые мы по-настоящему в гостях.
Быть гостем - незнакомая и неуютная роль, но я пытаюсь к ней привыкнуть.
Её зовут Шанталь-Дениз д`Эглантье, но,думаю, имена она меняет ненамного реже, чем платья и причёски. Она часто смеётся, а когда щурит свои зелёные глаза, по всей комнате разлетаются искры. Она смеет говорить с ним так, как никто до того не смел.
- Барка, ты мучаешь очередного неоперившегося мальчишку? Господи, этот ещё младше,чем остальные! Где ты нашёл такого голубоглазого? На Корсике? О, ну тогда он наверняка сумасшедший. А где твой бледный Клаус? Я надеюсь, ты прогнал его?
И так далее,в том же духе. Меня это злит,а ему. похоже, всё равно. Понимаю, почему. Он всё равно сильнее.Не она позволяет себе,а он ей позволяет. Она смотрит на него почти так, как смотрела Лоретта. Только хитрее. Лоретта считала себя хитрой, а она - на самом деле хитрая.
У Парижа есть хозяин! Он совершенно рыжий и живёт в двух кварталах от нас. Были в его доме. Барка попросил меня молчать на этой встрече. Я молчал. Это было трудно.
Пока мы добирались туда, я недоумевал. Неужели он собирается просить у кого-то разрешения быть в этом городе? Это казалось мне каким-то необъяснимым, дурацким недоразумением. Чем ближе мы подходили к тому дому, тем сильнее мне хотелось развернуться прочь. Барка сказал:
- Не волнуйся. Это просто правило. Формальность.
Но я не знал,что есть в мире правила,кроме его собственных. Мне хотелось злиться, но злиться было не на кого. И я решил злиться на хозяина Парижа.
У меня неплохо получалось.
Я злился на улицу, где он обосновался,на его роскошный дом, на красивую блондинку-обращённую,которую мы встретили в этом доме - я был так сердит, что почти не обратил на неё внимания. Краем глаза заметив отражение в какой-то отполированной поверхности,я остался вполне доволен красноречивой угрюмостью своего лица. Никто не приказывал мне выражать почтительность,правда?Только молчать.
Но когда мы оказались в кабинете этого рыжего Камилла, моё удивление оказалось больше злости.Потому что он действительно был старше. До сих пор я не представлял кого-то старше. Исходящее от него ощущение силы и времени сдавило виски, мне захотелось попятиться,но я заставил себя остаться на месте.
Я не помню, о чём они говорили. Помню, как закрыл глаза и по волне ровного низкого голоса поплыл куда-то в туман, густой и вязкий. Я помню,как чувствовал грусть непоправимой потери, и понимал,что грусть эта - не моя. Я помню, как ощутил на щеках сухой ветер и прикосновение нездешнего солнца, и подумал,что если открою глаза, увижу... Но нужно было возвращаться. Я пришёл в себя только у нашего порога и понял, что забыл злиться на хозяина Парижа.
Позже Барка спросил меня:
- Что ты можешь сказать о нём, Тэо?
- Он сильнее вас. Но у него тоска в сердце. Древняя, и время её не лечит,только прячет. А кто он?
- Когда-то мы с ним были союзниками. Он мне не враг, и тебе врагом не будет. Не бойся.
Я хотел объяснить,что и не думал бояться, что мне всё равно, сколько ему лет и насколько он силён, что... но на это потребовалось бы слишком много слов, и я сказал:
- Хорошо.
Теперь я понимаю, что на самом деле значит быть в гостях. На чужой земле.
Эти мысли огромны и унылы. Я гоню их прочь и всё ещё надеюсь полюбить Париж.
***
Место, в котором я оказался, напоминает постоялый двор лишь отчасти. Это небольшой домик, притулившийся на самой обочине дороги и хищно скалящийся створками окон на проезжающих путников. Сбоку прилеплен загаженный трактир и что-то среднее между конюшней и свинарником. В этом месте мне предстоит провети ночь, если конечно я не хочу провести её в пути.
В этих краях очень мало Солнца. С какой-то стороны меня это радует, но теперь, много дней спустя, я чувствую постоянную измождённость, а голод досаждает мне всё чаще. Такое ощущение, что его вообще невозможно утолить полностью, что бы я не делал. Кровь имеет пресный вкус, она напоминает какой-то плохой алкогольный напиток. Я не знаю в чём дело - в них или во мне. Самым ярким за последнее время был вкус крови моего бедного Альберта, но это тоже было очень давно...
В этом пути, в этой бесконечной дороге, я не только теряю вкусы - я теряю цвета. Я становлюсь серым, бесцветным, превращаюсь призрака. Дорога жрёт мои глаза и пьёт мои силы, но я всё равно двигаюсь, двигаюсь, двигаюсь...
Я знаю, что двигаюсь в правильном направлении, что бы со мной в результате не случилось.
Хозяин постоялого двора выходит мне навстречу с керосиновой лампой в руке. Светит на меня, пытаясь рассмотреть, недовольно хмурится.
- У нас нет мест, - говорит он. За ярким светом его совсем не видно, на этот свет я смотреть не хочу, поэтому рассматриваю дверные петли.
- Я заплачу.
- Ещё бы! Вы один?
- Двое, - я киваю на извозчика, нанятого мной ещё в Берне, он бродит вокруг своего экипажа, медленно, как сонамбула. Его шея замотана бело-красным платком. Я не собираюсь убивать его.
Хозяин хмурится, поднимает фонарь повыше, чтобы рассмотреть моего спутника. Тот кивает ему и мрачно улыбается. Сомнения хозяина крепнут на глазах.
- Знаете что? Проваливайте-ка отсюда. Мне неприятности не нужны.
Через несколько минут он, ошарашенно улыбаясь, впускает нас внурть. Извозчик бросает на меня удивлённый взгляд - он так и не понял, что произошло, почему этот странный лысый тип вдруг решил нас принять.
- Есть одна свободная комната, - говорит хозяин, - правда тесновата, но там довольно тепло.
Я забываю расплатиться с ним, а он забывает спросить про деньги. Мы проходим по короткому коридору, оглашаемому детским плачем и чьими-то криками и оказываемся в маленькой комнатушке с единственным закрытым ставнями окном. Здесь две узких кровати, небольшой шкаф - больше ничего нет.
Хозяин уходит, громко хлопнув дверью. Через некоторое время он очнётся и вспомнит, что всё-таки впустил нас, но не сможет вспомнить, почему.
Я ложусь на жёсткую койку и долго смотрю в потолок. Голод скулит во мне уже который день подряд, но дорога была пустынна, а здесь я не могу ни на кого покуситься - слишком мало людей.
Извозчик - его имя всё время выпадает из моей памяти, кажется, Франц - возвращается из конюшни; он брезгливо осматривает комнату, фыркает, плюхается на соседнюю кровать. Я знаю, что не нравлюсь ему, но поскольку я плачу больше, чем он мог рассчитывать, он терпит меня. В пути мы почти не разговариваем.
Вскоре он засыпает - прямо в одежде, не расстелив свою убогую постель. Я закрываю глаз и пытаюсь поймать сон, но он скользит мимо моих век, только дразняще прикасается к ним, постепенно стирая грань реальности, но не давая мне покинуть её окончательно.
В этой полуреальности я вижу Маттэо, танцующего с Лорэттой, они кружатся в огромном зале с чёрными колоннами. Я смотрю на них, спрятавшись за одной из этих колонн, я хочу украсть.. её?
Или его?
Пол под их ногами разбивается, будто треснуло огромное стекло, я вздрагиваю и снова оказываюсь в тёмной полупустой комнате в какой-то захолустной части Швейцарии.
Тэо? Я часто вижу его во сне в последне время. Я не знаю, куда я иду, но какой-то голос внурти меня неустанно твердит, что я иду к нему. К чужому обращённому.
Теперь, столько лет спустя, я вспоминаю всё, произошедшее в Венеции как сплошной кошмарный сон. Кажется, я всё время был в бреду; то, что я делал, говорил и думал, представляется мне одной большой глупостью. Особенно то, что я делал. Вспоминания о Тэо, в отличие от всего окружающего мира, яркие, цветные, больно царапают память.
Мне всё чаще кажется, что я был не прав, а эти царапины очень похожи на угрызения совести, но я предпочитаю не думать об этом.
Глаза снова медленно закрываются, я уплываю в водоворот размытых пейзажей - Прага, Венеция, силуэт, мелькнувший в воде, бесконечная вереница серых деревьв вдоль дороги... Движение-голод-сомнения. Я не знаю, направляет меня на этом бесконечном пути - желание отыскать того, кто был моим братом и мог бы стать моим другом, или сводяший с ума зов его крови.
Движение-сомнения-голод...
Он расползся во мне, соткал во мне паутину, каждая ниточка которой впивается в меня, выжигает огненные линии.
Зов его крови?
Во сне я впиваюсь в его шею, разрываю кожу, мои зубы глубоко погружаются в плоть - я не солнечный вампир, я тёмная тварь, выродок, одичавший и полоумный, я не могу остановиться...
Это всего лишь сон, пытаюсь я сказать себе, но вкус слишком реальный, слишком яркий. Образы очень смутные, чтобы разобрать их, но сам вкус... он не может быть сном.
Я медленно отползаю от кровати Франца. Моё лицо в крови, руки в крови, голова кружится, я оставляю за собой следы - отпечатки.
Сквозь красную муть перед глазами я вижу его, лежащего в неестественной позе, с откинутой назад головой. Даже в темноте видно, что его горло разорвано, тёмная жидкость течёт на пол. Капает.
Кто-то стучит в дверь, очень громко. Я отползаю дальше, к стене, закрываю голову руками и жду.
***
Мне нравится Париж! Пытаясь заслониться от огромных и унылых мыслей,я брожу по улицам, иногда ввязываюсь в драки.Я хочу увидеть этот город осенью. Предоставленный сам себе,я ощущаю,что время остановилось.
Что-то гложет меня изнутри, под рёбрами. Не похоже на жажду - здесь я ни разу не испытывал жажды,непохоже на мою обычную злую тоску. Мне нехватает чего-то, будто у от меня отняли половину. Это с самой Венеции так. Дома море заглушило это чувство, а здесь, как бы я не старался, нигде не могу от него скрыться.
У Шанталь часто собираются большие компании, и я не всегда могу понять, кто из гостей - люди, кто - вампиры, а кто - слуги. Барка в этих сборищах не учавствует. Я редко его вижу,и мне грустно. Эта грусть приходит против воли. Со мной столько всего происходит против воли,что иногда начинает думаться, что воли у меня нет совсем.
Пару раз Шанталь просила меня что-нибудь спеть для её друзей(уверен, имена большей части этих друзей ей незнакомы!), и я решил больше там не появляться. Шанталь не пытается скрывать своего пренебрежения, но при этом остаётся кокетливой и звонкой. В этой её особенности есть что-то исконно-парижское.
Однажды я спросил, зачем ей вся эта толпа. Она усмехнулась и ответила:
- Мне скучно. Ты не поймёшь.
- Почему? Считаешь меня идиотом?
- Немного. Но дело не в этом. Такая скука приходит через много столетий,а ты вряд ли проживёшь достаточно долго.
- Откуда ты это взяла? - удивительно, но она не могла заставить меня злиться. Я смотрел, как водопад золотистых бликов струится по её волосам, как её пальцы торопливо трепещут над клавишами - она сидела у фортепьяно и говорила со мной сквозь музыку.
- Ты веришь тому, кому нельзя верить. Я попыталась когда-то, но ничего хорошего из этого не вышло. Но у него не было надо мной власти того свойства, что он имеет над тобой, бедный маленький Тэо.
Я очень хотел ударить её в тот момент. Беззлобно, просто потому что. Но я сдержался.
Потом я сидел на полу в его кабинете - дом такой длинный, что туда не доносилось ни звука, ни звяка. Было тихо, стучали часы и что-то поскрипывало за окном, но я не слышал,как он дышит. Он казался мне усталым, как тогда, в Праге, когда я сбежал. Усталым и даже немного печальным. Я забываю свою ярость и чувство несправедливости от жизни,которой не просил, когда вижу его печальным. Я пришёл,чтобы спросить о Шанталь и о том,что она сказала,но об этом тоже забыл. Он смотрел на меня,а глаза его были такими задумчивыми и тёплыми, словно он прощался со мной и не хотел отпускать.
- Хочешь, уедем отсюда, Тэо?
Вопрос был загадкой, но я ответил прежде, чем понял это.
- Нет...зачем? Мне нравится Париж.
- Я рад,что тебе нравится. Не скучаешь по дому?
Я послушал себя. Во мне отдалённо шумело море, и было спокойно, и было тихо.
- Нет...я теперь не знаю, где мой дом.
- Ты можешь вернуться туда, если захочешь. Я тебя отпущу. Помнишь?
- Помню. Но сейчас...я не хочу возвращаться. Я хочу..остаться с вами.
Это правда.Я слишком часто говорю правду,но мне хотелось забрать немного его печали.
Он улыбнулся. Мне стало светлее и легче. Я улыбнулся тоже.
- Тогда пойдём со мной, Тэо.
Он вёл меня по этим чужим коридорам, и без смеха Шанталь они казались совсем другими. Словно с каждым шагом он забирал этот дом себе, заполнял его собой, и дом ему покорялся. Я чувствовал приглушённую радость и тепло огня в ладонях. Моя тоска ушла, осталась ясная решимость.
Комнату, в которой мы оказались, я раньше не видел. Точнее,я никогда не видел и не предствалял подобных комнат. Там были странные знаки на стенах и на полу, странное свечение в центре и странный,прохладный запах повсюду.Я ничего не успел рассмотреть, потому что он попросил меня закрыть глаза. Он провёл меня туда, где был свет, и даже сквозь веки он ощущался льдистым и синим. Мной овладели сонливость и ощущение приятной опустошённости. Почему-то я подумал,что сейчас увижу хороший сон,и улыбнулся, ожидая его.
Потом он сжал моё запястье,и я не сразу понял,что в руке у него огонь.Мне не было больно. Что-то тонкое и острое кольнуло меня над ключицей,обожгло и обрезало все мысли. Наверное,я потерял сознание.
Мне снилось странное. Снился Клаус. Снилась боль и темнота. Я хотел проснуться, но не мог, не мог очнуться так долго, что решил - заперт в этом сне навсегда. Я кричал, но у меня не было голоса. Я звал хозяина, но нигде не мог найти его. Я пытался бежать, но кружилась голова и ноги не слушались. Всё, что я когда либо видел или не видел, смешалось в этом сне,чтобы пытать меня.