# Тайные улицы, странные места.1

Елена Блонди

Первая чистовая правка

Елена Блонди

Тайные улицы, странные места

Роман-сказка


Петру Андреевичу Гальперину посвящается


## Глава 1


Ветер пришел утром, и дул целый день. Дергал ветки платанов, срывая с них жестяные от зноя острые листья. Высокие тополя клонили густые кроны, казалось, выметая прозрачный воздух уверенного в себе августа.

От ветра болела голова, и это казалось неправильным. Он такой сильный, думал Женька, прислушиваясь и немного на болящую голову злясь, такой - как надо. Пиратский ветер. В такую погоду надо ехать к маяку, там маленькие пляжи и мелкая вода, по ней катят белые гребни, хлопаясь о мокрый песок. Когда был маленьким, ездили вместе. Отец, мать и Карина. Пять лет назад сестра вышла замуж и живет теперь, как мама сердито возмущается "черт знает где", а еще - "у черта на куличках". И папа каждый раз морщится недовольно, потом просит не чертыхаться. А это ж даже не матом.

Женька поправил под спиной подушку и улегся удобнее, держа перед глазами смартфон. Рассеянно листал фотки из последней поездки с ребятами. Сам уговорил, метнуться в Тайган, посмотреть на тигров и львов. И сам же остался недоволен. А им, вроде, понравилось. Но - жарко, толпы туристов, дети кругом орут, мороженое капает на асфальт. Когда читал всякие рекламные проспекты, воображал, конечно, другое, хотя - сам дурак. Летом в Крыму куда от туристов денешься.

Ветер шумел и шуршал, кидался в окно, раздувая желтые, в красных маках, шторы. Двери звякали крючком-стопором, в коридоре мерно мявкал огненно-рыжий Боцман, требуя себя впустить. Но Женьке было лениво повернуться, даже бутылку с водой, что стояла рядом на журнальном столике, нашаривал не глядя.

- Боцман-буцман, - сказал негромко, слушая котиную возню у двери.

Но ветер кинулся с новой силой и дурачок Боцман, похоже, не услышал. Иногда в коридоре прорезывался невнятный английский говор. Это мама крутила на своем лаптопе детективный сериал с субтитрами. Учила язык методом погружения. А скорее всего, тоже валялась на диване в спальне и болтала по телефону с лучшей подругой.

Женька криво усмехнулся, наощупь суя обратно на стол пластиковую бутылку. Жалуется на батю. Ах, Маринчик, да разве я думала, когда замуж... И ведь ничто не предвещало, совсем ничего. И сама я, да никогда. Вот ты скажи, какого им еще рожна, этим мужикам...

Отец больше не жил с ними. Женька сам это понял, хотя мать постоянно врала насчет внезапной длинной командировки, да и сам батя звонил каждую неделю, бодро так рассказывал, про эти свои поездки по диким степям. Не маленький уже, пятнадцать, через неделю - шестнадцать исполнится. Раньше в шестнадцать вообще женились - придурки. Женьку так поразил этот давно известный факт, что он, презрев лень, уселся, повыше подтаскивая подушку. Вот блин. То есть, это такой как он - Евгений Павлович Смоленский - человек шестнадцати лет, которому через пару недель в школу, за парту, так сказать, и вдруг - жена какая-то, дети... Семья.

Женька содрогнулся, представляя себя с дамочкой типа материной подруги Маринчика. У Маринчика была необъятная, ну ладно, необъятные бедра и туго схваченная жестким лифчиком грудь, белое лицо сердечком и дурацкие черные кудри вдоль щек. Мать ее все время утешает всяким боди-позитивом, а когда Маринчик, сожрав все печенье, всхлипывая, уходит, топая по ступенькам, как слон, то сама же вздыхает, с юмором обращаясь к Женьке (а не к кому больше, Карина свалила, батя вот, тоже):

- А в институте была тонкая, что прутик. У нее прозвище было - Твигги. Ты знаешь, кто такая Твигги, Женчик? Это...

- Да ты рассказывала, ма, - морщился в ответ Женька, сердясь еще и на то, как мать его называет. Все у нее - чики. Женчик, Маринчик, Каринчик. И даже батя был - Пашичек. Ну хорошо, хоть не Пашунчик, успокаивал себя временами Женька. И вообще, она конечно, для своих лет выглядит нормально, а все равно ее жалко. Двадцать лет прожили. С Пашичком. И вот... Это она еще не знает, что Женька с батей виделся в городе. С ним и с его Оленькой.

Женька сел прямее, потом снова лег, дернулся, сдвигаясь на спине ближе к тому краю дивана, где ноги. И, подняв одну, попытался пальцами скинуть крючок около дверной ручки. Крючок загремел, но не упал. Боцман замявкал, топчась и шурша уроненной на пол газетой.

- Блин, - сказал себе Женька, изогнулся и попробовал снова. Боцман еще тот гад, если не пустить, может нассать на газету, чего ж мать ее на полу оставила. Или сквозняком скинуло?

Пыхтя, поднял обе ноги, будто пытаясь сделать стойку-березку, зашевелил пальцами правой, тыкая ее в узкий проем. Боцман мявкал где-то внизу, стараясь помочь. Крючок зазвенел, вываливаясь из петли, и дверь тут же резко захлопнулась, вместо того, чтоб открыться.

- Блин, - сказал снова Женька, роняя с края дивана согнутые в коленях ноги. Боцман замолчал и это было хорошо, а то страшно - вдруг прижало дверями дурака. Но тут же сердце закололо - а вдруг так сильно стукнулся башкой, что сразу и убился?

Встать Женька не успел, дверь распахнулась. Мама смерила его уничтожающим взглядом. Но Боцман - живой и здоровый, мгновенно прорвался снизу, вспрыгнул на диван и сходу на живот, стал топтаться, взмуркивая и топорща усы.

- Господи, - сказала мама, придерживая дверь и оглядывая свешенные ноги и красное потное лицо сына, - тебе лень даже подняться и рукой пошевелить? Ты собираешься чего-то достичь в этой жизни, валяясь на диване? И еще кот! Ты подумал?..

- Ма. Ну каникулы же!

- У кота? - саркастически уточнила мама, - я поняла, о чем ты. Но и ты пойми! Нынешний ритм жизни требует от нас сил и скорости! Мы должны...

- Кому?

- Что? - в коридоре запиликала старая песенка про джинсы, которые слишком малы, и мама нервно оглянулась.

- Кому, говорю, должны?

- В первую очередь - самим себе! Я знаю, ты не умрешь с голоду, это раньше нам. Нас - пугали так. Но ты обязан себя мотивировать!

- Ма, тебе Маринчик звонит.

- И звонит! - мать вздернула маленький подбородок, - у нас с ней очень важный разговор.

- Ну, иди и разговаривай, - Женька всполз поближе к подушке, держа Боцмана за теплый взъерошенный живот. Ползти лежа было совсем неудобно, но не садиться же из-за того, что мать явилась читать лекцию. Решит, что он поддался, потом вернется и все мозги высосет своими мотивациями и психотренингами.

- Грубиян, - беспомощно сказала мама. Аккуратно прикрыла двери и ушла, а через пару мгновений Бутусов умолк на полуслове и вместо него раздалось радушное, - Маринчик? Ты моя дорогая, как хорошо, что позвонила!

Ветер шумел, в соседнем доме, перекрикивая его, кто-то надсадно кашлял, Женька снова удивился мимоходом - уже лет пять, наверное, кашляет, так что слышно даже тут, а с кем интересно живет кашлюн? Вот уж достает, наверное, семью. И что лучше - кашлять, как из пушки стрелять, или вот без перерыва орать матом, как их соседка за стенкой. Сегодня что-то молчит, с утра они там пили, вместе со своим, ну ладно, мужем. Значит, к ночи проснется и снова заведет свои вопли. Насчет, какой он гад и прочее непечатное. А никому вроде и дела нет. С матами сейчас совсем просто. Это у Женьки дома не принято, и никто никогда. За всю жизнь два раза и услышал от отца. Один раз, когда в машине ехали и батю какой-то дурак подрезал, почти на переезде. Батя тогда покраснел, закашлялся, а мать вздернула брови и губы поджала, очень выразительно. Глянула на сына, мол, ну как же ты - при ребенке. А другой раз - недавно совсем, выясняли отношения. Орали друг на друга, и потом батя как сказанул. После ушел, дверями треснул, аж зеркало зазвенело в коридоре. Потом какое-то время совсем было тихо, в смысле, не ругались, молчали друг на друга. А потом - хлоп, ой, Женчик, папа уехал в командировку.

Вспоминать это все было так пакостно, что Женька спихнул Боцмана и сел. Потом встал и босиком ушел к окну - задернуть штору, оказывается, на улице совсем уже темно. Темно и ветер. Классно, наверное, где-нибудь в море, под парусом. Чтоб брызги и злое все такое, настоящее, и можно утопнуть. Или в тех диких степях. Забайкалья, ага. Мать почти и не соврала, батя туда мотается в командировки, только конечно, в костюме с галстуком, потому что ездит проверять отчетность и показания сейсмических приборов. Тоже мне, путешественник.

На диване светил экраном смартфон, на который наступил Боцман, и комната была полна зыбкого света и бледных теней. Женька встал коленями на тахту, которая была придвинута к самому подоконнику. Иногда он спал на ней, но редко, потому что раньше это была его тахта, а на удобном диване вдоль стены спала сестра, а тахта - она вся буграми, старая. Бока от нее болят. Зато стоит у окна. Вот насплюсь на Каринкином диване, решал Женька время от времени, и снова буду спать под самым окном, чтоб смотреть на деревья и черное небо.

Он взялся горячей от зноя рукой за край шторы. И в это время ветер, кинувшись сильным порывом, внезапно стих, оставив вместо себя космическую тишину, словно он высосал из ночи весь воздух. И в этой тишине раздался, кажется, в самом женькином ухе голос.

- Перестань, - сказал кто-то. И коротко рассмеялся.

"Сказала", поправил себя Женька, застыв с краем шторы в потной руке. Девчонка какая-то.

Ну, нечему удивляться, на весь дом остались у подъездов две лавки. Еще и поэтому он не переселяется на тахту, понял Женька, тут сильно слышно летом, как они зажимаются, хихикают и матерятся, иногда очень громко. А иногда совсем тихо. Подслушивать он не любил, особенно такое. После сильно противно было, а еще - паршиво, что у кого-то там с девками что-то происходит. Ясно, что. А он сидит, как дурак. Один. Хотя, конечно, и целовался уже, и все такое. Бухали вместе. Даже один раз кажется, было что-то, только он нифига не запомнил, праздник был, нажрались джин-тоника. Кому сказать - засмеют же.

Ветер все не возвращался. Издалека лаяла собака, и как сумасшедшие, сверчали августовские сверчки.

- Да чо ты, - лениво удивился мальчишеский голос, - нормально сидим. Давай.

- Отстань, - перебил его первый голос. И снова этот смешок.

- Тебя как зовут? Че-го? - на тихий ответ парень явно возмутился, но наезжать не стал.

И Женька понял почему, сглатывая пересохшим горлом, - девочка снова усмехнулась. Чего она хочет-то? Уйти, так встала бы и ушла! А если будет так хихикать, он все равно ее не отпустит. Серега Дача. Первый гопник на квартале. Он на этой лавке часто зависает (вот еще причина, почему Женька перебрался на диван). И девки с ним всякие. Иногда такая же шваль, а иногда совсем вроде нормальные девчонки. И что находят в нем, козле?

Однажды в сети Женька наткнулся на форум, не сразу понял, что там болтают друг с другом всякие уголовники. Читал, морщась и вздергивая такие же, как у матери, густые светлые брови, недоумевая - они это что, всерьез? Какие-то парни, густо матерясь, рассуждали о том, как липнут богатые дамочки к альфачам, и поучали друг друга, как риал альфач должен себя вести с телками. Постили фотки, на которых - бритые наголо самцы с татуированными бицухами. Женька бы и не поверил, что такое и вправду есть, если бы не лавка под его собственным окном.

- Ах ты, мелкая тварь, - почти нежно пропел хрипловатый голос Сереги Дачи, - думаешь, меня динамить можно? Мое пиво пила? Я тебе, как положено, цветочки купил. Ты шо думаешь...

И продолжил воспитывать, перемежая фальшиво ласковые слова угрожающими матерками.

Женька замер, боясь услышать испуганный голос в ответ, или еще - начнет звать на помощь. Можно, конечно, прикинуться, что его тут вообще нет, но самому потом будет фигово. И тут же мелькнула трусливая мысль, про - сама виновата, лезут сперва, потом думают. Но еще не додумав ее, он дернул штору, в полной темноте, потому что смартфон давно отключился под теплым кошачьим боком. Сунул голову к самой сетке и внезапно для себя закашлял мерзким противным кашлем, перемежая приступы оханьем и отхаркиваньем.

- Деточки, - прохрипел, раскашлялся и, громко харкнув, повторил, - деточки, я там ингалятор уронил, и, это... мочеприемник.

И вдруг, в наступившей тишине заорал, не заботясь, что услышит и прибежит мать:

- Па дикимм степямм забайкалля! И хде золота рыщут ээ... мешки!

Передохнул, чтоб не сипело в горле. Крикнул еще громче:

- Клеопатра, мать твою! Хлеба купила? Какого хрена сидишь там! С хрен знает кем?

Сверчки примолкли, но тут же завелись снова. Женька в отчаянии снова открыл рот, уже совсем не зная, что завопить. Но вдруг снизу, из-за черных кустов шиповника и бирючины раздался тот самый голос, преувеличенно нежный и послушный:

- Купила, дедуля. Уже несу.

И обращаясь к онемевшему Сереге, печально пояснила:

- Это дедушка мой, Айседор Дунканыч. Надо идти, а то начнет махать шашкой, у него с войны осталась. Еще выскочит.

- Больной, что ли? - настороженно уточнил Серега.

- Из дурки вчера вышел. А еще туберкулез у него. В открытой форме.

Голос примолк, словно чего-то ожидая. Женька, надеясь, что понял все правильно, прижал лицо к сетке и омерзительно закашлял, хекая и стеная.

На слабо освещенном тротуаре показалась сутулая тень. Серега сплюнул на асфальт, выпрямился и, поворачивая к оставленной лавке белеющее в сумраке лицо, с угрозой пообещал:

- Я тебя еще найду. Попозже.

Ушел, шаркая резиновыми шлепками. Женька уцепился за подоконник и почти расхохотался, подумав про Серегу - альфач. В резиновых черных тапках.

Высоко, где еле видно переливались летние городские звезды, зашуршал ветер, качая черные макушки тополей.

- Спасибо, - прошелестел за шиповником мягкий, как тающее мороженое, голос. И засмеялся, но смех был совсем другим, не тем, которым она смеялась Сереге, когда будто сама подначивала его.

- Я выйду, - сказал через сетку Женька, стараясь услышать свой собственный голос - а то сердце мешало, стучало слишком громко, - я щас.

Обуваться было некогда, и он прошлепал к входной двери босиком, на ходу стараясь пригладить волосы. Тихо, чтоб не услышала мать, открыл замок, сунул в карман ключи. И так же тихо закрыл, до щелчка. Выскочил в темноту, полную шелеста и журчания ночных насекомых. Прошел несколько шагов вдоль палисадника, забитого нестрижеными кустами и высохшей травой.

Лавка, еле освещенная тусклой лампочкой под козырьком соседнего подъезда, была пуста. И вдруг ветер поднялся с новой силой, почти сбивая с ног. Кинул в мокрое от пота лицо острый лист платана, сухой, как тоненькая жестянка.

Женька открыл рот, тут же закрыл, поняв - совсем почти позвал незнакомку придуманным именем - Клеопатра. И покраснел - жарко, до еще одного пота. Вот был бы дурак. Но, а как зовут-то? Она сказала Даче, но так тихо, не понять было.

Он молча прошелся вдоль подъездов, мигающих зелеными огоньками домофонов, заглядывая на всякий случай за кусты палисадников. И вернулся домой, мрачный и немножко злой. Улегся снова, отключил смартфон, как раз, когда там высветился звонок от другого Сереги - Серого по прозвищу Капча, почти что лучшего друга. И попытался заснуть, перебирая в голове подробности последних десяти минут. Сказал только:

- Вот блин...

Когда понял, что возможно, никогда не увидит эту девчонку, которую и узнать не сумеет, если только по голосу.