# Карты и сновидения. 7

Елена Блонди

Третья книга трилогии Первая чистовая правка

## Глава 7


Тут было отчаянно светло. После темных драпировок в большой комнате у Ирины сами собой зажмуривались глаза, и через ресницы голова мальчика, склоненная над тетрадью, казалась осиянной солнечными лучами. Как стриженый одуванчик, подумала Ирина с нежностью, моргая, чтоб яснее видеть.

- Вадичка, - осторожно сказала Тоня, постукивая костяшками в деревянную притолоку, - извини, тетя Ирэна хотела тебя спросить.

Вадик не повернулся, еще ниже опустил голову и резче стал водить карандашом по темному от росчерков листу бумаги. Теперь Ирина разглядела - не тетрадь. Альбом, выпустивший чистый лист, не вырванный. Вернее, уже почти полностью разрисованный.

- Мы не будем мешать... - голос Тони притих, будто ее восьмилетний сын по меньшей мере министр в собственном кабинете.

Ирина ступила вперед, логично полагая, быстрее спросит, быстрее уйдет и не будет мешать художествам мальчика. Положила раскрытый атлас рядом с рисунком. И замялась, не зная, что говорить. Детский сад, ей-ей, подумала сердито.

Вадик продолжал раскрашивать фиолетовым карандашом круги и спирали, обводя белые маленькие силуэты и те становились все ярче в солнечных бликах.

- Тут написано. Видишь? Я подумала, а вдруг ты прочитаешь... Ну, в общем...

Она оглянулась на Тоню и быстро добавила, маясь нелепостью и нелогичностью ситуации:

- Ладно. Я пойду. Извини, что помешала. Рисовать.

Хотела взять атлас, но Вадик прижал край бумаги ладошкой. Посмотрел снизу, выжидательно, положив на стол руку с зажатым в пальцах карандашом. Но промолчал.

Ирина захотела с силой выдернуть несчастный атлас из-под детской ладони. Наорать на мальчика, да и на Тоню с ее выкрутасами заодно. И уйти, с оттяжкой хлопнув дверью. Но детское лицо было строгим, и брови медленно поднимались, добавляя к этой строгости каплю отчаяния, просьбу, почти мольбу. Вот уже и не каплю. Прикусив губу, он смотрел будто ждал, она должна что-то. Сказать. Или правильно посмотреть.

Ирина смотрела в ответ. Потом улыбнулась и мягко потянула со стола атлас. Свернула в трубку. Быстро пошла в сумрак Тониной комнаты, обойдя и задевая локтем хозяйку, держа в памяти выражение лица мальчика. Бледненькое, несмотря на только что лето, лицо кривилось в материнской ночной гримаске: жалость, и - смирение. Ну что поделать, было написано светлыми поднятыми бровками и опущенными уголками рта, что поделать, если ты - вот такая...

"Убила бы", в сердцах выругалась Ирина любимой бабушкиной присказкой, "обоих, убила бы". И добавила уже от мамы, насмешливое, в детстве часто обращаемое к ней-девочке, "тоже мне" ...

- Ирэночка. Ты не сердись, ладно? Возраст такой. Сложный. Я с ним поговорю. Такой всегда вежливый, а тут! Ты оставь картинки, а я покажу. Потом.

- Не говорят "ладно", - отрывисто сказала Ирина с порога, - правильно говорить "хорошо". Тоже мне, писатель.

И хлопнула дверями своей квартиры. Стоя в темной прихожей, усмехнулась с виноватым раздражением. Нужно будет извиниться. Нестрашно, Тоня простит, она ее характер знает. Но вот самой от себя противно. Только что договорилась считать Тоню не безвредной сумасшедшей, а просто - совсем другим человеком, имеющим право на быть такой, не похожей на Ирку, полное право. А чуть против шерсти и все вернулось. Нехорошо.

- Неладно, - пробормотала Ирина, унося атлас в кухню, сейчас бледно-сумрачную, весь свет остался с другой стороны, где спальня.

Стараясь не думать о том, как задета она молчанием мальчика (скажите пожалуйста, от горшка два вершка, а выпендривается, вроде я ему подружка), положила атлас на прохладный стол, разгладила ладонью, всматриваясь в неровные линии. Сахарница мешала, и она отодвинула ее на самый край. Вот тут. Где выросла нарисованная башня, она перекрывала Вадиковы почеркушки. Мрачные клубы фиолетовых спиралей, комков, желтые прочерки, белые незакрашенные силуэты. Похожие на крошечных человечков с раскинутыми ручками. А сперва подумала, птичек рисует.

Ирина одернула себя, возвращая внимание к атласу. Выкинула из головы мысли о детском рисунке. И хмурясь, стала всматриваться в чернильные и фломастерные линии. И в зыбкий карандашный силуэт.

Пожала плечами. Закрыла потрепанные листы и в комнате сунула атлас в ящик просто так, не расправляя завернутого края.

Прошлое должно оставаться прошлым. Тем более - детские размалевки, сделанные от скуки на уроке географии сколько там? Лет двадцать пять тому назад.


Ночью ей приснилась та самая башня. Яркая, до рези в глазах, на угрожающем черно-фиолетовом фоне. Парила в густой пустоте, содержащей в себе молнии, белые облачные вспышки в их ослепительно желтом свете, а еще - черные провалы, пугающие геометрической правильностью - квадраты, прямоугольники узкие, как бездонные щели, круги, как черные колодцы куда-то. Еще были там косматые разноцветные нечты, непонятной формы, с резкими, неправильными до зубной боли движениями. И между ними - крошечные точки, серебряные до блистающей белизны.

Ирина нагнула голову, приближая к чужому небу свое огромное внимательное лицо, сведенное в напряженную гримасу непонимания. Моргнула, отмахиваясь рукой, когда одна из точек метнулась к глазам, на миг превращаясь в человеческий силуэт с острым треугольником на загривке.

И проснулась, садясь в постели. Машинально скрестила руки, стаскивая майку, пропотевшую на спине. Бросила ее на пол и снова легла, почему-то боясь повернуться к окну, где обязана стоять обычная земная ночь, с невидимыми за шторами и облачной пеленой звездами. Ах, да, еще их затмевают фонари, и чтоб увидеть, как помигивают, бледные, городские, нужно уйти в парк, на самый обрыв.

А вдруг там за окном, если повернуться, в неплотно задернутые шторы посмотрит на нее чернильная пустота, полная чуждых сущностей и предметов?

- Фигня какая, - с вызовом прошептала Ирина и зажмурилась, задышала мерно, отсчитывая вдохи и выдохи. Вдо-хи. И вы-до-хи...


А поздним утром следующего дня она ехала в маленьком автобусе, разглядывая через запыленное стекло далекую полоску синей воды за лежащей плашмя степью. В голове все еще звучал Гошкин голос, не слова, интонации. Сначала оживленно-радостный, когда Ирина спросила, можно ли ей уехать на пару дней, а Гоша немедленно собрался составить компанию. Потом недоверчивый, перебивал ее уточняющими вопросами (как это сама, не, ну, у меня как раз маза, пока нет соревнований...). А после холодный обиженный, когда наконец твердо отказала и не захотела сказать, куда именно уезжает.

Вспоминать сказанные им слова она не хотела. Гоша всегда получал, что хотел, а если встречал сопротивление, становился злым и капризным, как балованный ребенок. После просил прощения. Но при этом так умудрялся помотать Ирине нервы, что обычно она находила решение, которое устраивало обоих. В этот раз он скрутил свою гордость и даже сам предложил.

- Ну давай, я попозже подъеду? Обратно вместе.

По интонациям она понимала, предлагает уже не потому что хочет, а, чтобы добиться своего, идет на принцип. Дурацкие у тебя, мил Георгий, принципы, вздохнула она, предвидя, что, узнав, куда едет, он явится к вечеру того же дня. И не стала соглашаться.

- Много теряешь, Ируся, - закруглил пикировку Гоша, - мы с Аленькой давно на Южный берег собирались мотнуться...

- Удачной поездки, - вежливо пожелала она. И чтоб Гошка не бесился, покорно выслушала еще пару колкостей, оставляя за ним последнее слово.


***


Маленькая остановка посреди главной улицы поселка совсем не изменилась, разве что пыли на бетонных облезлых стенках стало побольше, а окна-витрины универсального магазинчика теперь закрывали цветные рекламные плакаты. Ирина отошла в сторону, чтоб автобус не запылил и ее, поколебалась и вошла в магазин. Все равно придется идти к родителям, понимала она, народу почти нет, в толпе не затеряешься. Летом можно было бы снять номер в отельчике, что стоят вдоль шоссе за пределами поселка, но все равно ей нужно переговорить с родителями Андрея.

Если бы еще знать, о чем, усмехнулась, поправляя на плече рюкзак.

- Коробку конфет, - показала на верхнюю полку хмурой продавщице, незнакомой, - как та, большая, с пейзажем.

Та заскрежетала табуреткой, мелькнула полным коленом, откидывая полы белого халата. Воздвиглась, балансируя и протягивая к полке руки.

- Она одна у вас? - уточнила Ирина, представляя, сколько времени провела в жаре и духоте слишком дорогая коробка, и мухи, наверняка засидели.

Продавщица демонстративно вздохнула, не ответив, спросила сама:

- Так будете брать или как?

- Нет, - отказалась Ирина и, помедлив, добавила, - извините.

Больше на полках ничего парадно-праздничного не было, и дождавшись, когда женщина слезет и, грохнув, отправит табурет под прилавок, перечислила, показывая за ее спину:

- Это вот, в сахаре, вяленое, ананасы, манго, дыня, что еще там у вас?

- Финики. Клюква. Груша...

- Угу. По двести грамм каждого, пожалуйста.

Ждала, следя, как раздраженно дергаются белые крахмальные локти, а за спиной хлопала дверь, шушукались дети, тыча пальцами в витрину с чипсами, кто-то покашлял, кто-то прикрикнул на ноющую девочку.

Наконец незнакомый голос обратился и к ней:

- Никак Ирочка? Корсаковых молодая? А я гляжу, кто ж к нам красивый такой!

- Здрасти... - поворачиваясь, Ирина попыталась вспомнить имя, но не сумела, - да. Приехала вот. К родителям.

- А молодец, - грузная женщина в сбитой на ухо косынке быстро осматривала ее с головы до ног, будто ставила метки, - нехорошо своих бросать-то, надолго если. Ну я понимаю, у вас все дела. Андрюша вот мало совсем побыл, а ты сама приехала. Марина все с ревматизмом мучиится, в больнице даже лежала. Так хоть ты матерь повеселишь. Ну да, она ж тебе свекровь, но все равно. Молодец, Ирочка, хорошо, что приехала.

- Спасибо, - отрывисто сказала Ирина, забирая увесистый прозрачный пакет с цветными фруктовыми кубиками, - сколько с меня? Да, это плохо, больница. Спасибо, что сказали. Я как раз. Туда, к ним.


Уходила к знакомому переулку и спиной чувствовала взгляды небольшой кучки людей, что собрались вокруг толстухи, слушая ее пересказ магазинной встречи.

Никогда не смогла бы, думала Ирина, сжимая в потной руке мягкое горло пакета, жить тут, у всех на глазах. Каждый шаг, каждое движение, все как в аквариуме. И тетка еще эта, за прилавком. Не старая ведь. Жила бы тут, стала бы точно, как эта - с поджатыми губами и навечно горестно воздетыми бровками.

Думала, понимая одновременно, лукавит, сама себе врет. Не стала бы. Андрей же не стал.


В просторном дворе, огороженном зеленым штакетником, возился дядя Дима, на ее покашливание повернулся, вытирая ветошью грязные руки. Кивнул, почти без удивления, поднимаясь от каких-то разобранных железяк.

- Надолго? - спросил, идя рядом к неровно покрашенной входной двери над тремя бетонными ступеньками, - Марина! Смотри, гости у нас какие! Проходь. Тапки вон, Андрюшкины бери.

- Да... нет, я так, заскочила вот по дороге, - соврала Ирина, кивая мальчику, что вывернулся из теплого нутра дома и встал, переминаясь растоптанными тапочками, - привет, Кирилл. Как дела?

- Дедушка, я можно с Цариком на берег? Мама разрешила.

- В воду не лазь, - кивнул дядя Дима, снова выходя на крыльцо, чтоб дать внуку место переобуться.

Ирина отступила к маленькому окошку с деревянным переплетом. Уже и забыла, как тут. Тесно, душновато и запах старой картошки от сваленных в углу пустых мешков.

- Драсти, - шепотом ответил Кирюша, пробираясь мимо нее бочком, и уже во дворе закричал звонко, совсем другим голосом, - Царик! Ца-рик! Пойдем гулять, Царик!

Ирина скинула куртку и, шлепая тапками, вошла в протопленный дом, оглянулась на дядю Диму. Тот кивнул в сторону открытой двери, освещенной бледными сполохами телевизора. А дверь в комнату Андрея, где они вместе когда-то жили, была закрыта, но казалась настороженной, будто прислушивалась к шагам внезапной гостьи. Там Наталья, поняла Ирина, не хочет выходить, наверное, думает, где же ночевать ее положат.

Блики на белой панели потускнели, возникла в дверях фигура в ситцевом ярком халате, руки на распущенных длинных волосах, убирая их в узел на затылке.

- Ирочка? Да как же. И не позвонила. - рука опускалась в карман, вынимая одну за другой шпильки, пальцы втыкали их в волосы, потом Марина Михайловна прошлась ладонями по вискам, проверяя, не осталось ли прядок. И неловко всплескивая руками, качнулась ближе, развела их нерешительно, не зная, обнять ли невестку.

Ирина шагнула, быстро поцеловала мягкую щеку в сетке мелких морщинок. Сказала легко, с улыбкой:

- Мама Марина, я на полчасика. Мне тут, у меня тут дела, дальше, в отеле. Большой который. "Рыбацкая хижина". Мне там номер сняли, пару дней поработаю, у них там зал с тренажерами. Так что еще забегу, завтра и потом попрощаться.

С коричневого лица свекрови ушла тревога, сменяясь улыбкой облегчения.

- Вот и зря! Там, конечно, удобства всякие, но люди что скажут? Скажут, родню из дома Корсаковы погнали, а что у нас переночевать что ли, негде?

За спиной Ирины выразительно хмыкнул дядя Дима, шурша курткой. Но Марина, высказав положенное, вела дальше, как положено, теперь уже насчет чая и пирожка свежего, а еще картошечка с луком, полная нажарена сковородка, ну как это не голодная, Ирочка... Надо покушать.

"А то соседи скажут", подумала Ирина, сидя в гостевом кресле и временами приставая, чтобы помочь, но Марина махала рукой, уходила на кухню, несла оттуда подставочки под горячее, чистые полотенечки, ту самую сковородку, ахнув, унесла обратно и вернулась уже с глубокой тарелкой, полной картошки с золотистыми колечками лука. Рядом на плоской тарелке веером раскинулись пластинки недорогой ветчины, тесня белые ломтики домашнего сала.

Спохватившись, Ирина выставила на скатерть гостинец, и Марина, сокрушаясь дороговизне лакомства, зазвякала дверцами серванта, вынимая стеклянную вазочку, протирая ее полотенцем.

- Наталя, - позвал в коридоре дядя Дима, - спишь, что ли? Выдь с нами посиди. Ира приехала.

В ответ на молчание добавил:

- Ненадолго.

И вернулся в комнату, держа перед собой вымытые руки. Сел за стол, подвигая к себе тарелку, в которую жена уже положила картошки, и сбоку - длинные ломтики бледного соленого огурца.

- За встречу бы? - попросил, ловя взгляд жены.

Та закатила серые глаза в негустых ресницах, покачала укоризненно головой. Но вытащила из серванта початую бутылку водки, и он аккуратно налил себе стопку, придержал бутылку рукой, чтоб Марина не убрала сразу. Вопросительно посмотрел на Ирину.

Она пить отказалась, наливая себе в чашку заварку. И вдруг отвлеклась от раздражения, вызванного суетой свекрови (ведь знает, что муж не пьюха, пару рюмок выпьет и все, но каждый раз ахнет, глаза закатит, потом полчаса упрекает, рисуя страшные картины будущего бедной ее жизни с алкоголиком), вертя пузатую чашку. Та самая, о которой спрашивал Андрей. Вот черт, она и правда, забыла ее забрать, а ему наплела - в кладовке, мол.

Вдруг показалось, что совершен проступок, тяжелый, и непонятно, как все восстановить, вернуть. Просто забрать с собой помытую чашку с лохматым рыжим котом на боку - не поможет, понимала Ирина, кивая хозяйке, которая осторожно лила в заварку кипяток. Слишком поздно. И вообще, надо всю эту болтовню прервать, сказать уже прямо, что никакая она не невестка и не родня, а совсем теперь чужой человек, вон сколько времени живут порознь. Интересно, а куда уходит жить Наталья, когда Андрей возвращается из рейсов? Похоже, она тут постоянно теперь обретается. Неужели так и кочует, с подушкой на диван в общую? А где же тогда Марина Михална и дядя Дима смотрят телевизор?

Голоса, которые слышались будто издалека, снова стали громче. Андрейка, сказала Марина Михална, и гостья прислушалась, отвлекаясь от мыслей.

- Ты б ему сказала, Ирочка, пусть почаще. А то что ж, побыл всего денечков несколько, и снова нет его. Мы понимаем, работа такая. Но мы ж уже старики, кто знает, как оно повернется.

- Марина, - укорил дядя Дима, наливая себе вторые полрюмки, - ну что ты причитаешь, ровно на похоронах. У нас гости, радоваться надо.

- Сарайка вся развалилась, - скорбно ответила жена, - кран фырчит. Штукатурка вон сыпется, на голову прям.

- Где? - удивился дядя Дима и подмигнул Ирине.

Она улыбнулась, пряча улыбку за краем чашки.

- В кладовке, - парировала Марина Михална, боком сидя на венском стуле, - Ирочка, ну немножко бы поела, а? Это своя картошка. Все косточки выломала, пока ее копали, коленки по ночам ноют. Огород опять же. Травой зарос весь.

- Тебя послушать, так парень должен все на себе тащить. То ж дом, Марина! Хозяйство. В нем всегда шото да валится.

- А я и не говорю! - возмутилась Марина Михална, - но помочь должен. А то уже соседи мне. Что-то молодые совсем вас бросили... - лицо ее страдальчески сморщилось, брови поднялись домиком, руки легли на ситец под большой грудью.

- Потому они в город от нас и сбегли, - засмеялся дядя Дима, часто моргая - легкий хмель брал свое, - где все центральное, ни тебе печку топить, ни крышу перекрывать.

Ирина механически улыбалась, кивала, забыв прихлебывать чай. Она все верно услышала, возвращаясь из своих раздумий? Андрей тут почти не бывает? И родители уверены, что он по-прежнему живет в Южноморске, в новой квартире... Конечно, изредка, между своими длинными рейсами. И что ей теперь говорить им?

В коридоре скрипнула дверь, так знакомо. Ирина выдохнула с облегчением. Еще пара вежливых пустяков в диалоге с Натальей, и можно попрощаться. Работа есть работа, уж извините, мама Марина и папа Дмитрий.

- Привет, - в голосе Натальи звучал сердитый вызов.

Ирина, кивая с широкой вежливой улыбкой, поняла, почему. Старшая сестра Андрея всегда была пышкой, а теперь располнела вдвое от прежнего. Неловко пройдя мимо отца, присела на скрипнувший под ее весом стул, сложила на коленях пухлые руки, прикусив ярко накрашенную губу, с вызовом посмотрела на гостью маленькими глазами в жирной черной подводке.

Красилась, поняла Ирина, кивая каким-то словам свекрови и мучаясь всегдашним раздражением, которое в ней вызывала Наталья. И наряжалась, вон мини-юбка трещит и колготки ден на восемьдесят. Лучше бы ела поменьше, да утром бегала вдоль воды. Толку с ее черных стрелок и вишневой помады.

- На танцы собралась, что ли? - неделикатно поинтересовался дядя Дима, цепляя вилкой полоску огурца.

- Покушаешь, Наташенька? - одновременно спросила мать, держа на весу тарелку.

У Натальи задрожали полные губы в сочной помаде.

Ирина глянула на экран мобильника. Поставила чашку с недопитым чаем.

- Вот я кулема. Меня там ждут уже полчаса. Спасибо за чай, Марина Михайловна. Я еще зайду, хорошо? Завтра.

Марина поднялась, ставя перед дочерью пустую тарелку. Та, кусая губу, уставилась на белое донышко, окруженное веночком незабудок.

Родители проводили Ирину на крыльцо, потом дядя Дима спустился, и прошел вместе с ней до калитки, хмыкая тому, что попадалось внимательному взгляду: гнутому крану с блестящим барашком, будке Царика с лежащей в пыли цепкой, сломанной ветке на кусте крыжовника.

- Андрюшке будешь писать, от нас приветы. Он фотографий обещал, да видать, не успел. Ну я понимаю, дела, да всех дел не переделаешь, хоть перевернись.

- Передам. До свидания, дядя Дима.

Она коротко улыбнулась и пошла, стараясь не ускорять шаги, недоумевая, зачем вообще приехала, что хотела узнать. Может, что-то и можно было бы, но - не ей. Не у них. Никогда родными и не были, не стали, за те несколько лет совместной жизни. Сосуществования. Так, не жили вместе, а сосуществовали. И сама Ирина их не интересует. И они ее тоже.

- Ира!

Она оглянулась, удивленная. В проеме между домов виднелся кусочек берега, там, на фоне сверкающей осенней воды черный силуэт мальчика размахивал тонкими руками, а вокруг прыгал силуэт небольшой собаки со смешным именем Царик. А к Ирине быстро шел дядя Дима, протягивая газетный сверток с растрепанным краем.

- Тут тебе Марина собрала, специально в кладовке хранила, чтоб, когда приедешь. На.

Ирина приняла сверток, в котором прощупывались твердые длинные тельца, торчащие из разрывов острыми пастями с игольчатыми зубами.

- Сарган. Вяленый. Ты ж любишь.

- Спасибо.

Внимательно глядя ей в лицо темными, как у дочери, небольшими глазами, добавил:

- А то завтра, придешь ли. Ну, до свидания, дочка.

- Дядя Дима, - неожиданно для себя спросила Ирина, крепче ухватывая колючий сверток, - а Царик. Почему имя такое? Кто назвал?

Дядя Дима засмеялся, моргая. Махнул рукой в сторону берега, поднимая жестом полы распахнутой старой куртки:

- Царёк он. Думали, вырастет Царь, а шо там того Царя - за ботинком не разглядеть. Кирюшка переделал в Царика. Кричать удобнее.

- Хорошее имя.

- Беги. Ждут же.