Блонди Елена: другие произведения.

Карты мира снов

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    первая чистовая правка
    Роман-сновидение о летящей в пустоте Башне принцессы Неллет, написанный не мной, а моим подсознанием, и теперь мне выяснять, что же оно хотело сказать возникающими в тексте образами (если хотело, конечно, а не просто пело свою сумрачную песню). Первая попытка написать совершенно свободный, но тем не менее, сюжетный текст, так уж я видимо, устроена, мне необходима история, пусть даже она фантасмагорична. Сюжет не был мной предусмотрен, скорее виделась мне книга в стиле дзуйхицу, текст, собранный из больших и малых отрывков, внешне, может быть, не связанных друг с другом. Но полная свобода предполагает и полное послушание этой самой свободе... Сюжет захотел и возник, не обращая внимания на головные боли в области шишки ответственности за все подряд: его развитие, логичность романа, увязывание концов, читательское внимание и пр-пр-пр. Деваться некуда, я в этом романе всего лишь зритель его снов. И да, в отличие от "Книги снов Книг Леты" сны Карт мне не принадлежат, их видят и толкуют герои романа.
    Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!

  Елена Блонди
  
  КАРТЫ МИРА СНОВ
  Роман
  Книга первая
  
  
  Посвящается А. Гальперину, другу настоящему
  
  
  
  Глава 1
  
  Привычный шум казался тишиной, и снова превращался в звуки, когда Андрей поднимал голову, отрывая взгляд от бескрайнего поля расстеленной карты, и выпрямлялся, поводя усталыми плечами. Гудение двигателя, почти неслышное здесь, ощущалось мелкой непрерывной вибрацией. В щель иллюминатора тонко свистел сквозняк и временами шлепало сильно и глухо, когда волна ударяла в борт. И - ветер. Такой же привычно незамечаемый, гудит и гудит, меняя скорость и ритм, иногда взревывает, налетая порывами. Тогда сквозняк усиливался и Андрей, не отрывая глаз от мелких рукописных букв, думал рассеянно, задраить его вглухую, что ли. Но пепельница забита натолканными в медную чашу окурками, и сразу под низкой квадратной лампой повиснет слоистый дым. Кэп утром рассердится. Он-то некурящий. Вернее, курил сорок лет, смеялся: первую цигарку - с пацанами постарше за старым деревянным домом, только вот семь исполнилось. Теперь врачи запретили, и конечно, все курильщики для Петра Василича - зависть и враги. Здоровью враги, так уточнял, делая втык очередному своему подчиненному, сидящему на палубе рядом с ящиком, полным песка. Но на палубу ночью Андрею выходить не хотелось и некогда. Через месяц в порт приписки, оттуда домой, к родителям, наверное. Не ехать же сразу к Ирке. Хотя...
  Он постоял, разглядывая надписи, мелко вьющиеся вдоль очертаний материков и островов, заполняющие плато и горные массивы. Повернулся. На длинной полке, привинченной вдоль стены под рядом иллюминаторов, громоздились три стопки книг. И чернел экраном открытый лаптоп, погрузившись в спящий режим, пока хозяин не трогает.
  Встряхнувшись, Андрей обеими руками почесал голову, пропуская через пальцы короткие светлые волосы, и подойдя к стопкам книг, встал, раздумывая. В привычный шум вошли новые звуки. Кашель, негромкий разговор, слова которого растаскивал ветер, потом через пару минут сходу открылась дверь в рубку, протопали шаги, и новые слова, на этот раз к вахтенному штурману, Сереге.
  - Ну? - дверь приоткрылась и вслед за головой и плечами, ногой в рабочей штанине и тупоносом ботинке, в штурманскую протиснулся старший механик, прикрыл дверь снова и подошел, кивая. Вернее, обошел Андрея, направляясь сразу к расстеленной карте. Навис над миром, рисованным тонкими бережными линиями, и замер, внимательный.
  - Погодь, - сказал густо, в ответ на шевеление Андрея у полки, - погодь, я сам.
  - Там тушь не высохла еще, Данилыч, - улыбнулся Андрей, - блестит.
  - А то я без чернил твоих не найду, - слегка обиделся Иван Данилович. Толстый кривой палец повис над поверхностью океана. Повисел и плавно двинулся дальше, к линии африканского побережья. Следя за очертаниями материка, механик проборматывал знакомые названия, наклонялся, прочитывая другие, те, что дублировали известные. Андрей находил их в старых справочниках, в редких книгах, и в копиях античных карт, лоций, периплов, найденных на просторах сети.
  - Поди ты, - изумился Иван Данилович, - оно, значит, с самого начала и есть - Красное?
  - В самом раннем из сохранившихся описаний, - кивнул Андрей, - второй век до нашей эры, Агатархид описывал Красное, или Эритрейское море. Хочешь полистать? Его книги, жалко, не сохранились, но другой географ в своих трудах описывает его труды. Такая вот петрушка.
  - Не в интернете, значит? - уточнил Иван Данилович, наконец, доведя палец к изогнутой надписи посреди морского простора, которая венком из крошечных букв располагалась сама по себе, без географического в ней рисунка, - книгу возьму, да. А от экрана глаза болят. Ты вот, аж завидно мне, столько переворотил, столько увидел-рассмотрел. А я только очки на нос, и книжку.
  Наклонился, аккуратно сажая на крупный нос те самые очки. Не разгибаясь, вывернул лицо, вопросительно задрав лохматые почти белые брови.
  Андрей знал, что скажет старик. Потому не стал ждать вопроса.
  - Пойдем покурим, Данилыч? Башка трещит. И кофе бы, а то свалюсь носом в чернильницу.
  - Можно и кофе, - согласился механик, оставив вопросы на потом, - Надька чайник оставила, если кто с вахты захочет. И покурить, да. Только ветрище там.
  - И хорошо. Повыдует. Может, спать перехочу.
  - Да и шел бы, - посоветовал Иван Данилович, когда уже стояли снаружи, прислонясь к белой стене рядом с лавкой и ящиком, полным песка, - тебе ж днем еще вахта.
  - Успеть хочу, побольше.
  - Ну да. Ну... да.
  Старик замолчал, может быть, ожидая продолжения, но Андрей тоже молчал, курил, стряхивая пепел, искры улетали из света в темноту, там их становилось видно, на миг, потом исчезали.
  
  В гулкой пустой столовой было полутемно, помигивала на стене палочка лампы, и лился желтый поток из камбуза, там Данилыч ворочался, щелкал кнопкой на чайнике. Когда заходили, поздоровались с ребятами, что сменились с вахты, и поднимались от крайнего стола, унося из столовой пустые тарелки. Усталые, сонные.
  Теперь Андрей сидел за тем же столом. По своей привычке, откинувшись на спинку стула, держал пальцы в густых волосах, как бы уложив голову на собственные ладони. Руки уставали, да. Каждую ночь внаклонку, с пером, обмакнутым в блестящие чернила, рука напряжена в нескольких сантиметрах от кремовой плотной бумаги. Опустить, соразмеряя плавное движение с размашистой неторопливой качкой, коснуться листа и прописать букву, другую, связать их в слово, найденное в очередной книге или на справочном сайте интернета. Дурак ты, Андрюха, выругал себя беззлобно, вытягивая ноги под привинченный стол и шевеля пальцами волосы. Реально, дурак. Замахнулся, весь мир перенести на лист бумаги, ну и ладно бы сделать обычную копию карты мира, рукописную, кропотливая работа, чем-то напоминающая тюремное рукоделие, когда некуда торопиться, и значит, можно медленно доводить до ума плексовую ручку ножа, или вырезывать шахматные фигурки, или вот - полгода болтаясь в морях, с несчастной парой заходов в заграничные порты, выписывать вдоль очертаний материков знакомые с детства названия. Мадагаскар, Кергелен, Красное море, Эритрея. Волга, Дунай, Амазонка. Начать с самых крупных: океаны, моря, материки, толстые змеи главных рек. Осталось время? Вписывать между и рядом - названия городов, портов, озер и горных вершин. За полгода рейса и сделал бы. Прикольный такой морской сувенир. Данилыч, вон, делает всякие цацки из корабельных списанных медяшек. Фляжка, стакан под водку со смешной гравированной надписью. Пепельница, как сейчас называют модно - стимпанк. А Вовка Синельников точит на станке круглые ручки и колеса, собирает штурвал, инкрустированный тоже медяшками, в центр лепит компас с дрожащей стрелкой. Уже всей родне наточил и парочку продал, гордится. А на карту научника Андрея ходили уже всей командой смотреть. Сперва плечами пожимали, пока того же Вовку не осенило - так ее ж вместо ковра на стенку! А чо, братан, круто будет, у всех завитушки шерстяные, а у тебя - типа пиратская такая карта, ты ее сделай еще с картинками, и парусники нарисуй, с волнами. А мне нарисуешь? А мне? А отдельно вот Австралию можешь, Андрей Димыч? С кенгурами и эму?
  Потом привыкли. И с заказами поутихли, когда увидели, как долго и неторопливо трудится метеоролог научной группы Андрей Дмитриевич Корсаков над первой своей картой. Поняли, да все равно не успеет, куда уж, если эта одна лежит и лежит, расстилаясь почти каждую ночь в тесной комнатушке, отделенной от штурманской рубки.
  Под медленные мысли они с Иваном Даниловичем давно уже прихлебывали из своих чашек. Механик пил чай, макал в блюдце с домашним вареньем белые сухарики - аккуратно нарезанные кокшей Надеждой длинными, звонкими на зуб, палочками.
  - А то спать не буду, - объяснил Андрею, с неодобрением глядя, как тот щедро сыплет в чашку две ложки растворимого кофе, - и как ты гадость сию пьешь, - рассердился праведно, морщась, - хоть бы сварил уже настоящий! Надька вон вечером смолола, в банке поставила.
  - Некогда, - улыбнулся Андрей.
  И будто сам себя подстегнув словом, заторопился, долил кипятка, сыпанул еще кофе и сахару, поднялся, держа чашку в руке.
  - Данилыч, я еще пару часов там. Пока Серега не сменился. Утром успею поспать. Мне дежурить после обеда.
  - Та я провожу, - Иван Данилович сходил на камбуз, погремел там, споласкивая и вешая чашку. Вышел, оглядывая ночное хозяйство, знал, сорокалетняя зубастая кокша Надежда за беспорядок обругает, так что весь экипаж неделю еще зубоскалить будет.
  Андрей с юмором покорился, дождавшись и следуя впереди старика по желто освещенному коридору, потом поднимаясь узеньким витым трапом.
  Пронес почти полную чашку в рубке мимо макушки вахтенного штурмана Сереги, утонувшего в кресле с высокой спинкой. Тот помахал рукой, не оборачиваясь, мол, не сплю, вижу.
  И в штурманской аккуратно пристроил чашку на полку, в специальное углубление, окруженное вдобавок никелированным колечком. Снова склонился над картой, досадуя на любопытство старика, который так же навис над картой с другой стороны, отбрасывая на Европу косматую тень с большими ушами.
  - Так, - по интонации было ясно, не забыл своего вопроса, черт любопытный, - так я, про это, что написал ты. Это к чему оно написано тут? Ибо нет здесь никакой земли. И донный рельеф нормальный. И названия такого...
  Данилыч приблизил лицо, обходя стол, тень поползла вбок.
  - Глаза сдают. Я и не вижу, кучеряво написано. Прочитаешь?
  Андрей усмехнулся. Чтоб немного потянуть время (вроде я в школе, а он вроде учитель, попытался рассердиться), старательно пожал плечами и нащупав чашку, поднял, поднес, отпил теплого напитка, покатал во рту, будто смакуя кислый, забитый сахаром, вкус. Проглотил.
  Как сказать старику, который так переживал за рождение, рост и взросление рукописной карты, будто они вместе растили и воспитывали правильного ребенка, будто они этому документу - отец и дед. Как ему сказать, что надпись написалась сама по себе, что язык ее Андрею незнаком и даже прочитать по складам, надеясь, что произносит странные завитки, сцепленные странными крюками, правильно, - не сумеет. Пробовал, вчера под утро, когда задремал стоя, и уронил на карту руку с пером, страшно перепугался, что испортил ее чернилами, а потом, проморгавшись, вдруг увидел написанное. Слабо выгнутым венком, красивыми, совершенно непонятными буквами, не сказать - старинными, просто напрочь какими-то другими. Так изогнуто надписывают большие острова. Например. Но тут, старик прав, нет острова. И не было никогда.
  'Скажу - Атлантида', решил Андрей, а после сотру аккуратно, сфотографировать только нужно. Повернулся, с нужной усмешкой, и вдруг качнулся, ударяясь бедром о край стола, одновременно с глухим могучим хлопком снаружи. Выпрямился, потому что вода, которая разогналась и от души шлепнула в борт мощными ладонями, снова присмирела и вернулась к монотонной привычной качке.
  - Эх! - Данилыч протягивал руки к карте, паря над материками растопыренными ладонями, - да что ж ты, раззява. С кружкой-то!
  Под венком надписи блестел сочный потек, горько-шоколадного цвета клякса, с краем, аккуратно уложенным под вычурными буквами, и вниз еще два отростка, покороче и подлиннее, с изгибом, как ручка кофейника.
  - Тряпку я щас. Промокнуть. А то впитается же!
  - Не надо.
  Андрей сунул на место чашку с испачканным мокрым краем. Вдвоем стояли, покачиваясь, смотрели на блестящее пятно, в центре которого отражался свет верхней лампы - квадрат с полосками неонок.
  - Спортил? - вопросительно утвердил старик, - экая блямба, после разве сотрешь. Она у тебя с полмадагаскара, щитай.
  - Он, - поправил Андрей, - видишь, как надпись пришлась, будто специально про него написана. Остров.
  - Так нету ж его тут! Или что? Был, да? - в маленьких глазах под лохматыми бровями разгоралось это вот, совсем пацанское, от которого механика Ивана Даниловича Дерябу отделяло полсотни лет, да свои уже дети, да полжизни в морях, и жене с Анькой квартиру, сказали, мы в Москве будем, а ты как хочешь. Да много всего. Но Атлантида, вместо того, чтоб утонуть в волнах и кануть в прошлое вместе с оставшимся там мальчиком Ваней, оказывается, нашла пристанище внутри и просто ждала своего часа - величаво подняться и воцариться.
  - Ну... - Андрей одновременно пожал плечами, солидно кивнул и еще что-то там изобразил лицом, чтоб не завраться без совести, пусть старик сам выбирает, чему поверить.
  Тот покивал, потом покачал головой.
  - Ох, я сколько перечитал в детстве. Мечтал, вырасту, стану это, бороздить значит, просторы, найду Атлантиду и всем покажу. Веришь, даже прославиться не хотел, просто вот показать всем. Такой был дуралей. Вот и вырос. Бороздю, вишь. Знаю, где джинсы дешевые, где запчасти привезть с помоек машинных. Много чего знаю. Такого вот.
  - Данилыч...
  Тот махнул рукой. И совсем вдруг расстроившись, ушел, бормоча под нос что-то горестное, в чем Андрей расслышал вдруг имя Данилычевой жены 'ты еще, Галина Батькивна. Корровищща...'
  - Атлантида, - медленно произнес Андрей вслух, прикладывая сказанные слоги к надписи, - Ат-лан-ти-да.
  И почувствовал, нет. Не ложится. Взамен, смешиваясь с досадой и одновременно тайно-радостным удивлением (а остров - есть), пришла, отяжелив голову, сонливость, и кофе ей оказался нипочем. Прав был старик Деряба, гадость растворимая.
  Андрей сел на жесткий трехногий табурет, приготовился ждать, чтоб пятно просохло, зевнул во весь рот. Дальше работать нельзя, а то украсит карту не только кофейными пятнами, а еще кляксами и брызгами чернил. И вообще. Ну, спишется. Закончит дома. Надо только решить, насчет 'дома' - это где. Вернуться к родителям, в маленький курортный поселок на берегу Азова? Или податься все же к Ирке... Попробовать. Два года, не кот начихал.
  В сонные размышления вклинилось воспоминание о горьком возгласе Данилыча, насчет его Галины. И Андрей снова тоскливо понял, почему торопится с картой, пока в море, пока Петр Василич позволяет ему торчать ночами в штурманской. У родителей в небольшом трехкомнатном доме тесно, там еще по полгода живет первая дочь отца, она развелась с мужем и нянчит тоску, воспитывая своего сына, маленького Кирюшу, и когда Андрей возвращается из рейсов, в своей комнате его ждут детские игрушки, Натальина швейная машинка, женские мелочи, разбросанные на полках. Да постоянно кажется ему, что вся семья подсознательно ждет, когда он снова отправится, ну это, бороздить просторы, и после Наталья вздыхает с облегчением, перебираясь спать и жить в его десятиметровые хоромы. Ну да, наладил было свою жизнь отрезанного ломтя, с трудом дождались они с Иркой квартиры в городской новостройке. И оказалось, пока теснились и ждали, пока Ирка жаловалась ему на нелады с его мамой и споры с его отцом, они - жили, были вместе. А в новой квартире Ирка стала чужой, и он там чужак, вроде не домой возвращается, а в гостиницу какую. Где номеров для него нет. Смешно, конечно, но карту размером с два обеденных стола даже разложить негде, ни в поселке Рыбацком, ни в Южноморске на шестом этаже девятиэтажки.
  Он потянулся. Потрогал пальцем новый остров, провел покрепче, разглядывая кончик пальца - чистый. Аккуратно свернул карту в рулон выше себя ростом. Поставил в узкий металлический шкафчик, промахиваясь, запер ключиком, который выдал ему капитан. Помахав темной макушке Сереги, вышел, падая в сон, почти не помня, как, вернулся к себе в каюту, совсем крошечную, но отдельную, с умывальником в углу за шторкой. Свалился, уже лежа, стянул спортивные штаны и, накрываясь простыней, заснул. Как провалился под темный лед, глубоко, завис в толще, полной пустоты. Ни слов, ни образов, ни ощущений.
  И через непонятное непосчитанное время открыл глаза, совершенно выспавшись, с ясной звонкой головой. Дернул ногой и сел рывком, глядя в угол напротив, где, положив локти на откидной столик белого пластика, сидела девушка с высоко забранными волосами, небрежно свернутыми в подобие раковины. Белела шея, свет настенной круглой лампы падал на мочку маленького уха, оставляя в тени светлое лицо с глазами непонятного цвета.
  Андрей сглотнул. Сжал в пальцах край простыни, через ткань чувствуя ногти, давящие в кожу ладоней. Нужно, наверное, себя ущипнуть. Так полагается. За бортом, совсем близко, вода качала 'Аякс', иногда пошлепывая в металл мокрыми лапами. В такт покачивалась голова, украшенная высокой прической. Светлые локти, краешек уха, скула и темные неразличимые глаза. Тонкая шея. Все... Под белой плоскостью столика, наверное, ноги, юбка там какая. Но рассматривать темноту, переводя взгляд от ее спокойного взгляда, Андрей не решался.
  За дверями каюты прошлепали шаги, промурлыкала согласно шагам сонная песенка. Кто-то сменился с вахты, ватно понял Андрей, в душ идет. Или обратно. А я тут сижу. Глаза в глаза с галлюцинацией. Или сном. В совершенно ясной, без сна, голове. Нужно сказать. В тишине будет голос. И тогда она исчезнет. Нужно сказать?
  Он понял, что рисковать не будет. Вдруг она исчезнет. Пусть пока сидит. Красивая. И кажется, совсем девчонка. Интересно, с кого сон срисовал ее? Может быть, в школе когда-то? Был влюблен и забыл напрочь. Или в Рыбацком, туда летом много народу едет. Ну да. Наверняка. Бежала к воде, садилась, шлепая ладошкой прозрачные мелкие волны. И смеясь, выворачивала голову, крикнуть родным, так мило, не вставая с корточек. Но такую запомнил бы. Наверное.
  - Ты решил?
  Он даже почти и не вздрогнул, разжал кулаки на простыне, а то сижу как дурак, закрываюсь целомудренно, мелькнуло в голове. Решил, что? И переспросить ли? Может, по правилам сна, нельзя переспрашивать. А что он мог решить, сидя и пялясь на девочку в темном углу, посреди океана, где за пять месяцев рейса двадцать человек команды стали практически родственниками, необязательно прекрасными, но выученными наизусть. Так, Андрюха... зря, что ли, ты считался быстроумным почти Одиссеем? Тебя на каждом курсе тянули в команду квн, хваля именно за быстроту, с которой ты парировал внезапные, сбивающие с толку вопросы. Она - сон. И был еще сон, в котором ты накалякал неизвестную науке и тебе надпись. Только эти два события вываливаются из вполне гармоничной привычной канвы морского бытия. И что сказал Данилыч про остров - сотрешь? Нет. Пусть будет.
  - Да, - ответил он, помолчал и, кивнув, повторил уже сказанное сегодня, - пусть будет.
  Под столиком в темноте произошло смутное движение, мягкий промельк, и все равно Андрей туда не смотрел, потому что она - встала, убирая ладони к скулам (сейчас волосы, распустит... нет... не стала), потом к плечам, потом, уже посредине узкого прохода, покачиваясь в такт внешней воде водорослью - свела кончики пальцев в некую фигуру, почти выламывая их, так что просвет, очерченный суставами, принял не очень человеческие пропорции. И плавно присев, тоже несколько странно уводя в сторону и сгибая ногу, видную в разрезах одежд, поклонилась, а руки танцевали, будто рассказывая что-то, плели фигуры, не размыкаясь.
  - Благодарю тебя, новый муж спящей Неллет. За пищу для глаз ее, пищу для кожи ее и ушей, за новые вещи, что будут поведаны, обдуманы и заново истолкованы.
  Андрей сидел, согнув колени под простыней, а собирался встать, чтоб повежливее. Но она, выпрямляясь из поклона, оказалось, уже сидит на краю его койки, лицо совсем ушло в тень, башня волос качнулась, рука легла ему на живот, потом на грудь. Он лег навзничь, подчиняясь, во рту пересохло. И стало наплевать, сон или галлюцинация, потому что совсем это сладко и хорошо. Этого еще нет, но понимал - будет, вот сейчас будет, она распустит волосы и приблизит лицо. Перед тем, как лечь рядом. Или сверху.
  - Новая весна спящей Неллет, - сказала она так серьезно, будто объясняла ему, и - объяснила.
  - Да, - сумел сказать Андрей.
  И провалился в сон, в котором не было ничего вообще. Ни девочки с именем, ни ее светлых рук и нежно очерченного лица под башней волос. Ни сожаления о том, что 'будет' для него так и не наступило...
  
  Глава 2
  
  'Лодка Луны в средней четверти ночного пути скрылась за облаком, чьи очертания схожи с небесным зверем Кшаат' ...
  Перо скрипнуло, с кончика сорвалась капля, блеснула в неровном свете черным глянцем и растеклась по светлому полю свитка.
  Советник Даэд, страж третьего часа после заката, убрал руки со стола, пристально глядя на очертания капли, на том самом месте, где должно бы встать следующее написанное слово.
  Как быть? Все в этом мире - знаки. И не зря капля скрывает путь слову, как скрыло путь Луны облако, схожее с небесным зверем Кшаат, вздыбившим острый гребень над вислой зубастой мордой.
  Время текло мерно, плененное медленными каплями, ударяющими в бронзовую пластину. Но время не бесконечно, знал советник Даэд, когда все капли ударятся и утекут, стеклянная сфера опустеет, а наполнять ее строго отмеренной кристальной водой уже не ему. В покои перед опочивальней войдет советник Эннеус, страж четвертого ночного часа. Дальше все знаки и сон принцессы будут хранимы уже им.
  Десять ударов капель думал Даэд, а после встал, укладывая перо в желобок подставки. Поднял смуглые руки, отягощенные кольцами, и хлопнул, качнув широкими рукавами. Прикрыл глаза, слушая, как в коридоре шуршат шаги, быстрые, но тихие, очень осторожные.
  Узкие глаза Даэда открылись, когда все шаги смолкли. Руки соединились перед лицом в знаке принятого решения.
  - Двадцать капель тому, - сказал Даэд согнутым спинам и гладко убранным головам, - весна почтила нас прибытием, и стоит в ночном небе, дожидаясь позволения сменить зимние холода.
  Он замолчал, будто ожидая вопросов и возражений, ведь в обычные годы весенняя ночь случалась позднее, но ни одна склоненная голова не поднялась и ни одна спина не шевельнулась.
  - Знаки, - сказал Даэд, опуская руки, так что парчовые рукава скрыли их до кончиков отполированных ногтей, - я вижу их и читаю. Мне нужны девять девушек и три юноши. Один - с письменным прибором. Принцесса Неллет расскажет нам свой первый весенний сон.
  Головы поднялись, переглядываясь, люди менялись местами, в полной тишине, размеченной ударами воды о бронзу. И через три медленных удара перед советником Даэдом стояли девять девушек с туго убранными в косы волосами - черными, русыми, рыжими, на каждую голову накинут край тонкого покрывала. И трое юношей, вернее, совсем еще мальчиков, преданно глядя, пылали густым румянцем по смуглым щекам. Шутка ли - из сотен комнат большого дворца, где целыми днями и ночами работали множество слуг и помощников, - всего троим попасть в верхнюю подлунную опочивальню. Может быть, увидеть своими глазами, как просыпается принцесса Неллет, и даже услышать ее сон. Первый весенний сон нового года.
  
  На лестницу советник Даэд ступил первым. Узкой ребристой змеей вилась она по спирали, прижатая к мощным квадрам белого камня. Без перил, в сто пологих витков от нижнего уровня, и правую руку советника освещала Луна, повиснув рядом с навершием башни, а левый локоть касался стены, шурша по ней жесткими складками парчи.
  Советник не торопился, заботясь, чтоб идущие ниже не сбились с мерного шага - под ногами и рядом с лестницей проплывали редкие облачные пряди. Пятью ступенями ниже, ступая шаг в шаг, мерно шла вереница фигур, блестели гладкие волосы, сверкали вышитые края рукавов и накидок. Двадцать витков, думал советник, в каждом - много шагов, есть время подумать, но каждый виток все уже и уже. В покоях стражей ночных снов скоро появится Эннеус. Разглядывая кляксу на свитке, выслушает доклад начальника охраны. Поймет ли он, что это не просто капля чернил, и Даэду не было времени записать правильность знака, ведь облако видом, как небесный зверь, уже изменило себя и стало похожим на что-то другое. Осталась лишь капля, что сорвалась с пера, и выглядит просто небрежностью пишущего. Но точно ли это был знак? Теперь только пробуждение принцессы Неллет подтвердит или опровергнет решение Даэда.
  
  Спящая Неллет, дочь без родителей, принцесса без королевства, которая видит то, чего не дано увидеть другим.
  
  Луна наполняла черную ночь холодным белым светом, перемешиваясь, два цвета давали третий - безмолвная синева сгущалась в тенях и прореживалась на свету, делаясь кристально-голубой. Даэд, мерно дыша, смотрел с привычным равнодушием на мир, расстилающийся под башней, которая сама по себе была миром. Равнодушие помогало Даэду не спотыкаться, потому что с какими-то чувствами не стоит оглядываться вокруг, если идешь по спиральной лестнице без перил. А еще важно - не помнить о том, как выглядит башня со стороны, напомнил он себе, тоже равнодушно, вскользь, повторяя привычные наказы, как повторяют мантры. Он видел. Возможно, один из живущих в башне, видел ее, видел, какая она на самом деле. Память об этой картине могла запросто сбросить с нешироких ступеней. Так упал в пустоту, одиннадцать весен Неллет назад, молодой советник Канес, а ведь подавал надежды.
  Видение башни крошечной картинкой проплыло перед мысленным взором Даэда и скрылось, бережно отодвинутое усилием воли, таким - плавным, тоже привычным. Если дать картинке вырасти, то и тридцать весен спящей Неллет не спасут его от обморочного восторга, путающего шаги и рвущего сердце лихорадочным стуком.
  Тридцать, повторили мерные шаги советника, нет, уже пятьдесят. Как мерно и неостановимо плывет время Башни. Пятьдесят... Из них шесть раз весеннее пробуждение Неллет приходилось на час его стражи. Многие советники испытали пробуждение всего дважды, а то и по одному разу. А некоторые еще ждут.
  Сворачивая на предпоследний виток, куда уже не проникал лунный свет, скрытый верхней платформой, на огромной ладони которой находилась спальня принцессы Неллет, советник Даэд позволил себе миг скромной гордости. Кто еще из двенадцати стражей ночных часов может сказать о себе: я видел пробуждение принцессы Неллет шесть раз. И вот увижу в седьмой.
  Прочие мысли, следующие за этой, он сузил, лишил объема и мягко толкнул за картинкой башни: их нельзя думать, они тоже мешают. Осталась одна, и пытаясь заставить ее исчезнуть, советник Даэд замедлил шаг, но с усилием совершил его, не сбиваясь с ритма. 'Может быть, ты просто хочешь увидеть Неллет, пока твоя голова не побелела, как ночная луна?' ...
  И эта мысль послушно исчезла с прочими. Даэд кивнул сам себе. Ты силен, советник, ты прекрасный страж. И знак - был. Никто не виноват, что везение не оставляет тебя.
  Плоскость платформы приближалась, закрывая, кажется, сначала все небо, а потом и половину мира. Зияли по окружности у столба основания входы в центральный зал. К одному из входов подведет спиральная лестница, уже совсем скоро, через один последний виток.
  Снизу, врываясь в плавные мысли Даэда, раздался хриплый стон. И он медленно остановился, оборачиваясь и опуская лицо к черной веренице на голубых в тени платформы ступенях. Идущие тоже застыли, каждый в той позе, в какой застала их помеха.
  Висели, прилепленные к тесаному камню, как черное ожерелье в тусклых золоченых бликах. И один из камней ожерелья выпал из мерного орнамента, приняв другую форму.
  'Это мальчик'. Мысль была отстраненной и полной печали. Потому и брал их советник не одного, а сразу троих. Сколько ему? Двенадцать, может, тринадцать. Вырос в стенах Башни, слушая мерные рассказы саинчи, читающих официальные сказания о великой и нежной Неллет, что спит, заботясь о своем народе. А еще слушал тайные шепоты, в которых истинное комкалось, а ложное распухало, из уст в подставленное ухо передавались якобы совершенно честные рассказы тех, кто был допущен, и видел лицо Неллет, шею Неллет, а еще присутствовал при первом весеннем омовении Неллет, хотя советник знал, никому из молокососов не увидеть обнаженную Неллет, пока сами они не станут советниками. Или не попадут в число ее весенних мужей.
  Но хватит, оборвал он свои размышления, и участливо спросил, колыхая мягким голосом синюю темноту в лунных сияющих пределах:
  - Сколько человек идет за тобой, ичи?
  Мальчик не отвечал, скорчившись, уткнул лицо в колени и плакал, раздавленный мыслью о том, что Неллет, великая нежная Неллет, дочь без родителей, принцесса без королевства, откроет глаза, а он будет стоять там, совсем рядом. Услышит голос. Мечта, которую носил в себе с того мига, как стал понимать, упала на него и придавила, ломая. Слишком долго мечтал. Чересчур жадно надеялся.
  - Сколько вас? - спросил Даэд тех, кто стоял за сидящей на ступенях фигуре.
  После короткого шепота ему ответил испуганный девичий голос:
  - Четверо, элле Даэд, и еще я. Пять нас.
  Советник вздохнул. Нужно было решать быстро, и проще всего махнуть рукой, приказывая. Тогда девушка шагнет на ступень, где сидит мальчик, и одно движение столкнет слабого в пропасть. Он и сам ждет этого. Стражи предутренних часов уверены, такая жертва принесет весеннее благо. Но что они понимают в ночных бдениях, когда луна в полной силе, и свет утра еще не ослабляет ее ледяного взгляда? Даэд помнил себя. И ему было жаль мальчика.
  - Пять умелых и ловких, самых сильных детей Башни на эту ночь. Сумейте миновать слабого. А ты - слабый, сумей вернуться сам, пока советник Эннеус не закончит своего часа. Он решит, как с тобой поступить.
  Отвернулся и возобновил мерный шаг. Если пятеро сумеют обойти слабого, он останется жить. Либо тот свалится, унося с собой недостаточно ловкого и гибкого. Две жертвы. Если сумеет вернуться, Эннеус распорядится его судьбой. Но как именно, Даэд уже не узнает.
  За спиной не было слышно ни возни, ни вскрика. Они сумели, порадовался Даэд, поднимая руки на последней ступени Башни. Пальцы вошли в слабо светящуюся пелену. Не закрывая глаз, он поднимался, пелена щекотала ресницы, обволакивая смуглое лицо, шею, обернутую жестким парчовым воротником.
  'Поднимусь, а туман останется в моих морщинах'. Мысль была хоть и печальной, но полной иронии. И Даэд порадовался тому, что восходит в покои Неллет без лишнего восторга и трепета, что может довести до изнеможения или припадка. Он старший, ему еще отсылать вниз тех из девяти и двоих, кто не выдержит пробуждения спящей.
  Обычно из двенадцати до конца ритуала не дотягивают двое-трое, в худшем случае - четверо. И что интересно - из трех мальчиков всегда остается один. Женщины крепче. Или, жди их вместо Неллет прекрасный спящий принц, они проявляли бы больше слабости?
  Он отметил, что строит завесу из необязательных мыслей, но понимал от чего она, и не мешал голове возводить укрепления. Может быть, Эннеус восходит к пробуждению Неллет более спокойным и собранным, с мыслями, полными восторга, трепета и подобающего благоговения. Не отвлекаясь. Но Даэд не такой, как прочие стражи. И его инаковость требует постоянных усилий. Она возвышает, но она же и является слабым местом советника третьего ночного часа.
  Он уже стоял на мраморном полу, а из проема появлялись и отходили, выстраиваясь рядом с ним полукругом, моргая испуганными глазами, девушки и два мальчика. Один - с письменным прибором, уложенным в жесткую сумку с отделениями. И все - спиной к многослойному шатру, чьи прозрачные занавеси лениво колыхались, и, накладываясь друг на друга, рисовали бесконечные муаровые переливы, похожие на перламутровый блеск предутреннего моря. Мягкий и непрерывный.
  Блеск моря? Перед утром?
  Советник застыл, успокаивая сердечный стук. Знак - был! Неллет готова проснуться. Сам Даэд никогда не видел моря, которое утром переливается мягким перламутром.
  
  Сдерживая торжество, Даэд поднял руки, свешивая широкие, как знамена, вытканные золотом и чернью рукава. Повел в плавном жесте, не глядя на подчиненных. Зная, они сейчас, повинуясь его движениям, не словам, быстро и тихо расходятся полукругом, девушки дальше, а оба мальчика - ошую и одесную. Все молодые люди Башни с пяти лет учили и к двенадцати годам твердо знали, что означает каждое движение стража спящей Неллет. Сны принцессы - суть и главное достояние их судеб. И нельзя мешать пробуждению.
  Советник протянул правую руку, не поворачиваясь и не глядя из-под прикрытых век. Шершавая трубка свитка легла в ладонь. Мальчик слева быстро и ловко разложил складной высокий столик, мальчик справа, тот, что подал свиток, вынутый из матерчатой сумки, уже ставил перед Даэдом письменный прибор: резную чернильницу (открывая и кладя рядом туго притертую крышечки в виде птичьей головы), дощечку с двумя желобками - широким для новых перьев, и - коротким и узким - для обмакнутого в чернила пера.
  Даэд обмакнул перо в блестящее маленькое жерло, закрыл глаза. И сделал первую запись, не видя и не понимая, что именно пишет.
  Девушки тихо, почти шепотом пели, поднимая и опуская тонкие руки, головы, укрытые вышитыми покрывалами, покачивались, как у домашних змей.
  Даэд отнял перо от бумаги и положил. Открыл глаза, мельком отметив, что колыхание муаровых сетей стало мерным, как дыхание, и следует девичьей песне. А может быть, песня шла следом за мерной пульсацией ткани, такой легкой, что кажется, приподнять ее можно одним лишь взглядом.
  Но у Даэда было более важное дело, чем колыхать взглядом занавесь, которую ему и так поднимать после прочтения первых слов весны. Он опустил глаза к написанному. Пение смолкло. В тишине, которую обрамлял лунный ветер, свободно гуляющий вдоль ажурных стен, собранных из витых колонн и окон-ячеек, прочитал, стараясь произносить каждый звук четко и одинаково:
  - Я-ич-ни-ца. С луком.
  Кивнул и, обойдя столик, двинулся к шатру - светлому на белом мраморе.
  Мальчики за его спиной встали плечом к плечу, один взял подрагивающей рукой перо, другой, подождав, когда советник сделает пять шагов, пошел следом. Остановился на полпути. И насторожил уши, чтоб ничего не упустить, передавая сведения писцу.
  А Даэд раздвинул первый слой ткани, ступил в дышащую пелену, мягко гуляющую по скулам и щекочущую нос. Без всякого волнения, которое исчезло, испарилось, потому что тут уже нельзя волноваться, особенно ему, нащупал второй слой ткани и разводя, сделал еще шаг, и еще. Фигура его размывалась, становясь еле видным силуэтом неясных очертаний и, когда отпустил край последней занавеси, только темное пятно указывало остальным, что он стоит у края ложа. Но голоса были слышны прекрасно.
  - Я, - сказал женский голос, помолчал и засмеялся, с радостным узнаванием, - я!
  - Спящая Неллет, дочь без родителей, принцесса без королевства...
  Голос советника был мерным и спокойным. Мальчик, что стоял на полдороге, повторял его слова, произнеся перед этим первое слово Неллет, и успел удивиться. Как он умеет так? Она там лежит. Открывает глаза. А он...
  - Без королевства...
  - Пришла твоя весна, Неллет.
  - Пришла твоя весна, Неллет, - мальчик обернулся к высокому столику.
  'Пришла твоя весна, Неллет' - слова ложились на бумагу, поблескивая чернилами.
  - Пришло время проснуться. И рассказать своему народу. О снах спящей Неллет.
  - Пришло время проснуться. И рассказать...
  'Пришло время проснуться...' - перо плавно кивало, ставя точки над буквами, выписывая завитки.
  - Даэд! Рада видеть тебя, советник Даэд. Ты постарел. Сколько весен назад ты встречал меня?
  - Восемь весен, принцесса.
  - Восемь весен...
  'Восемь весен'
  - Если тебе суждено встречать меня еще и еще, ты будешь так дряхл, что не сможешь отнести свою принцессу в термы.
  Смех закачал занавеси, мальчик повторял слова, жмурясь от настойчивых, так не вовремя лезущих в голову картин. Другой не отвлекался, торопясь записывать, от напряжения спина стала мокрой под полотняной рубашкой.
  Из шатра донесся хлопок. Девушки засновали по спальне, которую знали с детства, ни разу еще не побывав в ней. За шатром, в круге колонн, стоящих густо, как стены, таился бассейн, вокруг него лежанки и ложа, отдельные небольшие ванны, в которые текла прозрачная вода, качая на себе отражения смуглых лиц и блестящих испуганных глаз. Ванны с теплой водой, с холодной, и такие, над которыми поднимался пар, скрывая поверхность. Девушки подхватывали плоские корзинки, ощипывали лепестки с вьющихся по колоннам цветов, быстро возвращались, укладывая на воду свой нежный груз. Вынимали из деревянных резных сундуков мягкие покрывала. Готовили на жаровнях горячее питье из трав, что росли в сосудах вокруг бассейна. Завтра принцесса Неллет поест, а сегодня только вода и лепестки на ней, только густой отвар цвета коричневых чернил, в который советник Даэд добавит строго отмеренные капли из принесенных с собой флаконов. Кроме сумки с письменным прибором никто из них не мог ничего приносить в верхнюю опочивальню. Да и незачем, ведь, все, что было ниже принцессы на один виток лестницы, и последующие сотню витков, до самой иглы-основания, все было ее творениями и порождением снов спящей Неллет. И все могло появиться здесь по ее мысленному приказу.
  Занятые работой, они пропускали слова из беседы, но слышали смех и скупые ответы Даэда. Две девушки, впрочем, не ушли с другими, остались рядом с писцом, на всякий случай. Вдруг какое-то слово окажется настолько сильным, что перо выпадет из пальцев, и сам пишущий сомнется, складываясь в коленях и пряча лицо.
  Закончив готовить бассейн, девушки снова собрались полукругом, и сразу же раздался новый хлопок в ладони. Даэд предупреждал о том, что принцесса покидает шатер.
  Лица, опущенные долу, не могли помешать слышать. И так хотелось мальчику, что стоял, передавая слова, чтоб сюда, в эту сторону вышла Неллет, прошла невидимая, овевая ароматом сонного тела, дала услышать шаги. Шептались, что бывает и так.
  Но голос становился слабее, и Даэд говорил тише. После позвал обоих.
  Столик был перенесен ближе к колоннаде бассейна, через которую тоже ничего увидеть было нельзя, так густо плелись среди мрамора цветущие плети, усыпанные широкими листьями. Но слышался плеск воды.
  - Я голодна, Даэд. Но если я поем, ты сумеешь вынести меня на руках, мой старый друг?
  - Я голодна, Даэд...
  'Я голодна...'
  - Я рад умереть за свою принцессу.
  - Я рад умереть...
  'Я рад умереть...'
  Ломким голосом повторяя слова, мальчик зажмурился, увидел на сомкнутых веках: в круге колонн Неллет ступила на пологий край бассейна, присела, трогая воду рукой. И улыбаясь, вывернула лицо, не вставая, ловя серьезный взгляд стоящего поодаль советника.
  - Теплая. Ты и умрешь, мой прекрасный Даэд. Как жаль. Но если тебе суждено еще и еще раз встретить со мной весну, не бойся, даже когда ты станешь совсем дряхлым, я сделаюсь маленькой и легкой, как маковое зерно. И ты сможешь унести меня в ладони. Ты знаешь, что такое 'маковое зерно', мой Даэд?
  - Еще нет, моя принцесса.
  - Смотри.
  Девушки за кругом колонн оглядывались, покрывала, отпущенные руками, сваливались на плечи. На лица - светлые, смуглые - падал яркий отсвет бескрайнего поля, полного алых цветков с четким рисунком сердцевины. Цветы вырастали прямо из мраморных плит, лопались зеленые бутоны, разворачивая прозрачные лепестки, и не прекращая движения, те опадали, оставляя вместо себя плоды-коробочки, меняющие цвет с зелени на светлый коричневый. Потом с легким хлопком плоды открывались, зияя черными окнами, и сыпали под стебли мелкую серую пыль. А из нее тут же поднимались, выпрямляя тяжелые головки, новые стебли, с новыми бутонами.
  Одна из девушек встрепенулась, хватая за рукав подругу, но та вырвалась, смеясь побежала-полетела, касаясь пальцами цветов, мелькнула вдалеке и исчезла между колонн, за которыми сияла лунная бездна.
  Мальчик склонил голову ниже, прикусил пухлую губу, нажимая на перо. То согнулось, и он бросил его под ноги, беря новое. Нельзя останавливаться, нельзя упускать ни слова.
  - Маки. Они тоже цветы, Даэд. Их цвет, у нас нет такого, он не совсем красный. Алый. Их семена, бабушка делала пироги, с маком. Нет, не с цветами. Зерна, которые гремят в коробочках. Это очень вкусно. Но семена дадут новые сны, иные, мне их нельзя. Нам их нельзя, Даэд.
  Поле исчезло. Девушки сбились в маленькую толпу, молча испуганно глядя друг на друга.
  - Ты конечно, не позволишь мне поесть?
  - Только твои желания, нежная Неллет...
  - Знаю, знаю! Но только с твоим предупреждением. Хорошо, я скоро устану и лягу смотреть первый сон новой весны. Сон Башни. Но когда я проснусь, Даэд, пусть девушки сделают мне яичницу. Белое с желтым, масло должно кипеть, а перед тем выбираются луковицы, я посажу их тут, сразу за бассейном. Очистить, порезать ножом. Жарить. Яйца? Для этого нужны куры. Это как маленькие ксииты, но не кусаются. Я расположу их на тридцатом нижнем витке. Дай мне покрывало. Пора поздороваться, да?
  Мальчик застыл, держа перо на весу. В полной тишине шаги Даэда казались чересчур громкими и тяжелыми. Вот они стихли. И все подняли глаза.
  Неллет полулежала, прижимаясь к парчовой груди советника, обнимала его рукой за шею. Внимательно с легкой улыбкой рассматривала безмолвную группу. Два мальчика, один ближе всех к ней, другой - за столиком писца. И, тут улыбка ее стала немного печальной, - восемь девушек тесной толпой.
  - Маки забрали ее, - сказала Неллет.
  Шевельнулась свисающая ткань, и в складках покрывала показалась маленькая нога с очень тонкой щиколоткой и серебряными глянцевыми ногтями.
  - Над пустотой растянуты сети, - заметил Даэд, - думаю, все обошлось.
  - Все равно маки нам не нужны. Слишком рискованно. Заберем только маленьких птиц, похожих на ксиитов, наша еда станет более сытной. А жаль. Они так красивы...
  Она подождала, пока мальчик запишет слова.
  - Завтра, принцесса, советник полуденного часа приведет к тебе новых весенних мужей, - напомнил Даэд, видя, что Неллет не собирается продолжать, - ты сможешь выбрать себе...
  - Я уже выбрала, - перебила его Неллет, чуть крепче обнимая смуглую шею.
  Даэд замолчал, лицо его закаменело, будто удерживая что-то, чего никак нельзя показать. Если бы тут, в почти бескрайней опочивальне, которая недавно вместила в себя огромное алое поле, звучали мерные капли водяных часов, они бы капали и капали, наполнив немалую сферу, смутно подумал он. Она сказала, 'я уже выбрала'? Нас тут всего - два мальчишки, не достигших возраста мужчин, и...
  - Мой нынешний муж не отсюда.
  - Мой нынешний муж... - повторил ломкий голос, в котором явственно прозвучала тоска.
  Смуглое лицо, изрезанное морщинами, дрогнуло, смялось на миг, теряя человеческие очертания. И снова закаменело.
  - Слово спящей Неллет вершит наши судьбы.
  Ритуальная фраза согласия прозвучала упреком и возражением одновременно.
  - Я знаю.
  Ответ Неллет прозвучал, как отповедь на бестактный упрек.
  Мальчик-писец, напряженно вслушиваясь в интонации, подтвержденные вторым помощником, старательно ставил над буквами нужные знаки. Знаки удивления, знак упрека, знак раздражения и знак своеволия.
  - Никогда доселе муж Неллет не выбирался из мира снов!
  Знак гнева, знак изумления, знак взывания к разуму и традициям.
  - Бедный мой Даэд...
  Знак нежности? Знак воспоминаний. Знак печали.
  Точки и завитушки выстраивались одна над другой, делая из слова шаткую конструкцию, которая уже не упадет - записанная умелой рукой.
  - Он похож на тебя, каким ты был сорок весен назад.
  Знак спокойной и светлой печали.
  - Принцесса!..
  Знак предупреждения.
  - Только имя другое, а еще цвет волос, и форма лица, и размах плеч. И мужские достатки.
  Знаки насмешек? Над каждым словом...
  У мальчика-писца вспотели ладони. Он уже не жалел, что перо и бумага не позволяют ему во все глаза смотреть на лицо Неллет, шею Неллет, обнаженное плечо и тонкую руку Неллет, на ее ногу в складках покрывала. Он писал и боялся, урывками думая о том, что написанное станут читать все двадцать четыре советника ночной и дневной стражи принцессы. И, прочитав, поднимут глаза на того, кто честно поставил все знаки над буквами, а значит, понял, о чем и как шла беседа.
  - Как будет угодно принцессе Неллет.
  - Принцессе угодно вернуться в постель.
  Даэд отвернулся, скрывая от подчиненных свой легкий и нежный груз. Шаги зазвучали снова, шаркающие, усталые, почти стариковские.
  В толпе девушек кто-то судорожно вздохнул. Одна вышла, тихо ступая, направилась к передающему, пока остальные не знали, то ли смотреть на нарушение правил, то ли зажмуриться и закрыться руками.
  Ей было лет пятнадцать, русые волосы блестели под рассеянным светом высокого купола, круглое лицо раскраснелось, прикушенная губа сделала его сердитым и решительным. Подойдя к мальчику, она размахнулась и сильно смазала его по затылку жесткой ладошкой. Тот дернул головой, в глаза вернулось осмысленное выражение.
  - Она... - прошептал мальчик, моргнув и снова раскрывая черные глаза очень широко, - она же...
  Девочка молча снова отвесила ему подзатыльник. И рот парня захлопнулся. Она покачала головой, без слов запрещая продолжать. И быстро вернулась к толпе.
  За светлыми шторами светлело чистейшими простынями наново застеленное просторное ложе, полное подушек больших и маленьких, цветных и с вышивками. Даэд нагнулся, бережно укладывая принцессу на мягкие подушки. Поправил неподвижные ноги, вытянул их, нежно касаясь коленей и щиколоток, продлевая каждое касание на один-единственный лишний миг. Застыл, казалось, не сумеет распрямиться, так и останется полусогнутым над слабым телом, белеющим даже на белых складках шелковой ткани. Неллет сама коснулась рукой его локтя, уперла ладонь в парчовую грудь. Но другой рукой притянула к лицу голову советника, тронула губами ухо. Прошептала еле слышно, будто просто тихонько дышала:
  - Нет, мой прекрасный Даэд. Ты знаешь, что нет.
  Он глотнул. Но не успел ответить, да и не смог бы, его мужская глотка не умела шептать неслышимое обученным писцам.
  - Я запрещаю. Умирать там, внизу.
  Отпустила его и откинулась на подушки, лицо побелело, теряя краски, которые так нежно осветили тонкую кожу в теплой воде бассейна.
  С закрытыми глазами сказала, четко разделяя слова:
  - Новая весна пришла к людям Неллет, живущим в Башне Неллет, под небесами, луной и солнцем Неллет. И новые в ней законы.
  - Новые в ней законы...
  'Новые в ней...'
  Над этими словами не было нужны ставить знаки, их смысл полностью совпадал с их же сутью.
  - Советник Даэд, страж третьего после заката часа, останется в спальне принцессы до следующего полудня. Мой первый сон новой весны - в руках советника Даэда.
  Через несколько ударов сердца она спала, будто случайно забыв вынуть руку из пальцев сидящего рядом советника. Занавеси шатра внутри купола тихо и мерно колыхались, покачивая тонкий запах цветов, аромат душистой воды в купальнях и бассейне, с тревожной ноткой свежих чернил и шершавым запахом исписанных бумажных свитков, уложенных в сумку мальчика-писца, который не ушел вместе с девушками. Остался. Он да второй, спасенный русоволосой круглолицей девчонкой, что двумя затрещинами заткнула рот, готовый выкрикнуть внезапные знания, которые могли бы его уничтожить.
  Мальчики постояли, переминаясь с ноги на ногу, потом переглянулись и сели на пол, обмениваясь жестами. Я не буду спать, показал писец товарищу, а ты, палец уставился в сторону друга, ты поспи, я тебя разбужу.
  Тот отрицательно покачал головой. Разве можно уснуть, в ночь, которая никогда не повторится? И могла оказаться последней для него ночью в покоях принцессы. Но так властно и нежно наплывал со всех сторон аромат цветов, так значительно плыла луна, отлепляясь от ажурного проема и трогая выпуклым боком колонну, что оказалось, тут, в спальне, спать - самое правильное дело.
  'Она не может ходить', мысль все же пришла, упрямая, проникла в голову, которая не могла сопротивляться, наполненная сном, как водой, 'она совсем слабая, еле держит голову и с трудом поднимает руки. Врали, что прошла мимо, обнаженная. Советники носят ее на руках' ...
  
  Глава 3
  
  Яичница. Настоящая, с аккуратно вылитыми на поджаренный лук солнышками желтков. Шипела, выдувая в белке прозрачные, быстро мутнеющие пузырьки, масло по краям тоже пузырилось, румяня неровные края.
  - Видишь? Чтоб нормально прожарилось, нужно между желтками чуть-чуть помешать, тогда будет вкусно и полная красота. Мама держала кур, да почти все время, я помню, маленький был, страшно боялся петуха. Звали, конечно, Петя. Полный дурак, но такой красавец! Гребень набок свесит, и как заорет, мама аж роняла ножик в летней кухне, ругалась. А меня посылала искать, где снеслись. Одна курица, черная, лохматая, вечно выбирала дурные места. Как услышу квохчет, бегу во двор, все облазию, и опа, за ящиком у стола отцовского, где инструменты, в старом крыжовнике - лежит, белеется. Вечно руки царапал, пока вытащу.
  Андрей поддел лопаткой краешек яичницы, проверяя, не подгорает ли. Оглянулся, смеясь. Неллет сидела на повернутом стуле, положив руки на спинку и на них подбородок. Внимательно слушала, шевеля губами, - повторяла слова.
  - Квохчет... - в повторе прозвучал вопрос. Светло-зеленые глаза расширились, тонкие брови, отчеркнутые тонкой серебряной линией из сверкающих точек, приподнялись, собирая на гладком лбу еле видные морщинки.
  Лопатка легла на подставку. Андрей поднял плечи, дергая согнутыми локтями, завел, тараща глаз и клоня голову:
  - Кво-ох-квох-квох, куд-кудах-тах-тах!
  Неллет выпрямилась, открывая рот. И рассмеялась, делая вытянутой рукой знак из сложенных пальцев.
  Через мгновение смеялись вместе. 'Аякс' качнуло, лопатка звонко съехала на пластик кухонного стола.
  - Хватит, - через смех с небольшим испугом попросила девушка, - я увидела, хватит. А то станешь этой, как ты сказал? Курица черная лохматая.
  - Не стану.
  - Станешь. Если я увижу совсем хорошо.
  Андрей перестал смеяться. В глазах девушки кроме веселья и правда, был страх. Пока небольшой. Кивнул, беря лопатку и тряпку.
  - Давай тарелку. Нагрузим и в каюту, а то вдруг кто заглянет. Что я скажу?
  - Скажешь, ты захотел есть, - безмятежно ответила Неллет, покачиваясь рядом с тарелкой в руках, - меня не увидят. Никто. Пока ты не захочешь.
  Андрей кивнул, добавляя на край тарелки ломтей белого хлеба. А что ему оставалось делать. Если он, после недолгих объятий с галлюцинацией в качающейся узкой койке, услышал от нее - галлюцинации, что она хочет есть, того, что вы едите, я хочу вашей еды. И вместе они прокрались на камбуз, жарили оставленные в холодильнике яйца, и теперь понесут их обратно в каюту. Вместе. Вдвоем. С несуществующей, такой реальной Неллет, которая чуть выше его плеча, тонкая, с зелеными неяркими глазами, светлым лицом и волосами цвета бледного золота, которые она так и не распустила.
  А еще от нее пахнет - цветами и морской водой. И еще чем-то, непонятным, тревожащим, но кажется, приятным.
  - Это мерель, - Неллет оглянулась, подходя к запертой каюте, - его приносят ксииты, когда улетают за облака западного края небес. Мерель растет только там, где ксииты пестуют детенышей. И пахнет он, потому что без ксиитов его одолевает тоска. Когда ксииты возвращаются обратно, мы отдаем мерель. Кто его сохранил.
  Они вошли, поставили на столик тарелки. Андрей, слушая, вытащил из рундука бутылку газированной воды. Оглянулся на снова запертую дверь. Неллет уже сидела, на том самом месте, где он впервые увидел ее. В маленьком пространстве резко пахло яичницей и жареным луком. И совсем нежно - мерелем от волос и шеи девушки.
  - Вот, - она тронула тонкую цепочку, уходящую в вырез платья, потянула, вытаскивая на свет прозрачную каплю, коснулась пальцем ее верхушки.
  Андрей нагнулся к подставленному пальцу. Мокрый кончик исходил нежным и мучительным ароматом, от него пересыхало в горле и хотелось выкинуть ужин в иллюминатор, отнести Неллет в постель. Увидеть, наконец, как выглядят ее волосы без гребней и шпилек.
  - Да, - она кивнула, сунула кончик пальца в рот, засмеялась и спрятала кулон снова, - видишь, его нелегко сохранить. Но кто выдерживает, тот становится другом ксиитов, и его никогда не покусают. А кусаются они очень больно.
  - Нелегко сохранить?
  - Девушки приманивают мерелем возлюбленных. А старики пытаются удержать мужскую силу. Но это неинтересно. Как ты сказал? Яичница. С луком.
  Ели молча, Андрей внимательно следил, как Неллет внимательно ела. Как в первый раз, удивился. Но вспомнил ее спокойный рассказ о тоскующем без ксиитов мереле и мысленно кивнул, ну конечно, у нас тут яичница, а у них где-то там - мерель для приманивания любви. Я тоже сидел, раскрыв рот, слушал. Внимательно.
  - А ты, Неллет? Ты сохраняешь свой мерель?
  - Да. - она сначала прожевала, прикрыв глаза и прислушиваясь ко вкусу, потом кивнула. Вытерла губы салфеткой.
  - Мне назначены мужья, я никогда не остаюсь без любви. Ее больше, чем нужно одной спящей Неллет, мой народ складывает легенды, мальчики видят меня во сне. Мечтают умереть за свою принцессу. Потом они становятся стариками. И просят у ксиитов мерель, чтоб быть по-прежнему в круге внимания Неллет. Они думают, во мне он тоже что-то меняет. Как в обычной женщине любого витка Башни.
  - Это не так? - Андрей налил в стакан газировки, свет настенной лампы запутался в крошечных пузырьках. От них щипало во рту.
  Неллет покачала головой. С вилкой, на которой наколот кусочек, выглядела, как школьница в столовой. Только волосы девочки так не убирают.
  - Мерель приснился мне, и он не изменяет меня саму. Мне для изменений нужны внешние, настоящие вещи. Те, что я могу забрать сюда, - она коснулась пальцем виска, - и сделать из них что-то полезное нам. Или красивое. Для нас. Ты поел? Дай мне этой шипящей воды. Она белая?
  - Как? - Андрей подал ей стакан, - ну... в смысле, как белая?
  Неллет приблизила стакан к лицу. Посмотрела через мягкие цветные завитки, кружащие в пределах стекла. Улыбнулась, подавая стакан обратно. Андрей осторожно отпил, чувствуя на языке зеленый цвет и цвет фиолетовый, синий - прохладный и теплый цвет янтаря.
  - Ты это делаешь?
  - Я это делаю, - согласилась Неллет, - пустяк, крошка. Для маленького удовольствия. Хочешь, будет не пустяк. Большое. Ты пьешь и становишься змеем. Яд. Или ты пьешь и твое сердце не может жить без Неллет. Или...
  Она засмеялась, как прозвенела серебряным колокольчиком.
  Андрей покраснел, по-прежнему держа стакан у губ, но не решаясь снова хлебнуть.
  - Я сказала это, чтобы развеселить тебя!
  - Шутка, значит.
  - Шутка.
   Они вместе поставили стаканы. И посмотрели друг на друга. Каюту мерно покачивало, в голове Андрея кружилось, будто вместо чуть тепловатой воды он жахнул вина, в один глоток целый стакан.
  'Если она мне снится... Мы можем делать, все, что я захочу. Наверное, так?'
  Очень хотелось спросить, насчет этого. Ты мне снишься, Неллет? Но вдруг вопрос разрушит весь сон? Лучше пусть он идет, как идет. Сам.
  - Неллет?
  - Андрей?
  - Я могу тебя поцеловать? Сам?
  Он вспомнил совсем недавнее, как села рядом, кладя на грудь руку и надавила, укладывая его на подушку. А потом прилегла, прижимаясь и легко целуя его в губы, в скулу. Думал, все случится еще тогда. Но вместо этого лежал и как дурак, рассказывал ей о полях маков и как бабушка пекла пирожки с маковой начинкой. А еще как он мечтал заблудиться в красном бесконечном цвете, который - до самого горизонта. Она тогда сказала задумчиво, когда остановился перевести дыхание:
  - Ты жадный, да?
  - Жадный? - удивился и хотел засмеяться, но понял, о чем она и кивнул, - до некоторых вещей, да. Если дул ветер, я всегда мечтал, чтоб он - ураган, если дождь, чтоб все стало подводной страной. И маки эти, чтоб вся земля только из них.
  
  Вот и сейчас. Но это уже нормальная мужская жадность, посидели, перекусили, болтали. Теперь вот молчат. Потому что пришло время сделать то, к чему все идет.
  - Да, - Неллет кивнула, - ты можешь поцеловать. Но ничего, кроме поцелуя, пока советники моей опочивальни не объявят тебя новым мужем Неллет. Ты будешь им всю весну. Потом я усну снова, и кто знает, увидимся ли. Ты опечален? Луна уже бледная. Мне скоро уходить.
  - Как уходить? Я думал... Ну, да. Извини.
  'Я проснусь, и ты исчезнешь. И может быть, не приснишься мне снова'
  - Иди сюда.
  Неллет поднялась, проходя за его стулом, коснулась ладонью светлых волос. Села на постель, сразу уходя в тень верхней койки, на которой у Андрея были разбросаны вещи и лежала сумка с инструментами. И поднимая руки к плечам, сняла платье, опуская к поясу мягкие складки. Из полумрака блеснул кулон, наполненный мерелем. Как слеза в ложбинке между маленьких грудей.
  - Один поцелуй, мой нынешний муж, но пусть он будет настоящим. Покажи, как мужчина вашего мира целует женщину, если любит ее. Или очень хочет взять ее тело.
  У нее были прохладные гладкие плечи, и такая же гладкая грудь, но теплая, совсем живая. Садясь рядом и поворачивая ее к себе, Андрей совсем некстати вспомнил Ирку, с ее упругой грудью и тугими, сильными бедрами. Тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Но успел подумать строптиво, а сама, ни разу не сказала просто так, обязательно - нынешний. Очередной, значит.
  Неллет не исчезла после поцелуя. Легла, укладываясь на бок, уютно согнула ноги, чтоб Андрею был удобно лечь вплотную. Попросила сонно:
  - Расскажи еще. Что хочешь. Или нет. Расскажи о карте. Почему ты решил подарить своей Неллет остров? Первый из тех, утраченных нами земель.
  - Это случайно. Вышло. - Андрей прижимался, жалея, что не успел раздеться. Дышал, утыкая нос в ее сбившиеся волосы, руку положил на талию, но потом передвинул повыше, чтоб не корябать пальцы о жесткий пояс, инкрустированный металлическим орнаментом.
  - Не бывает 'случайно'. Расскажи с самого начала.
  - Когда я в рейс этот пошел...
  - Нет. С самого начала.
  
  Она замолчала. И он замолчал, вдруг вспомнив то, о чем, казалось, совершенно забыл. И теперь увидел, будто смотрел фильм, и себя в нем со стороны, сколько ему тогда было? Девять? Или десять лет?
  
   ***
  
  У Гришки Савелова был смешной нос, вывернутый ноздрями наружу и чтоб Гришку разозлить, достаточно было пару раз хрюкнуть, прикладывая руки к ушам уголками. Но злить Гришку себе дороже. Был он большим, мощным, раза в два тяжелее одноклассников, и драться срывался в секунду. Даже удивительно, как легко оказывался рядом, и тяжелая рука летела в скулу, до искр из мокрых глаз. Взрослые, сидя за столом и посмеиваясь, когда уже совсем косели, перемывая кости Гришкиному отцу и жене его Клавке, на то и упирали, мол, завели свинарник, вырезку и сало жрут каждый день, вот и младший Савелов - кабан кабаном, может Клавка ему тож помоев в тарелку наливает.
  Сало Андрейка тоже любил. Особенно если с розовой вкусной прожилкой, на серый хлеб его и горчицы побольше. Но сколько ни ел, весу в нем не прибавлялось. Не сильно печалился, утешаясь тем, а вдруг бы с размерами сделался у него и Гришкин нос-пятачок. Если б Гриша еще не трогал Андрейку, было бы совсем нормально. Но главная закавыка была в том, что трогал он чаще и не его. Задирал или как говорили в школе, чмарил, всех, кто слабее. Приходилось заступаться. Особенно за девочек. А это в Рыбацком всех удивляло. Тетя Дуся, принося матери сметану, заводила певуче и раздраженно:
  - И чего он лезет, малой ваш, ну в каждой же бочке затычка! Попомни мое слово, Михална, Гришка ему все печенки отобьет. И за кого? За Таньку Маличко? Да Танька сама шо пацан, все абрикосы у меня обнесла, еще зеленые были. По Гришке уже тюрма плачет, а твой умный хлопчик, в техникум может пойдет. И шо? С отбитой требухой?
  Мама кивала, качая головой и для виду соглашаясь. А после садилась на край постели, приглаживала Андрейке лохматые, выгоревшие за лето волосы.
  - Ну отвернулся бы, что ли, - без особой надежды просила сына, - он вон какой. И правда, кабан кабаном. А ты у нас слабенький. Чего вперед всех кидаешься?
  - Я не кидаюсь, - вполголоса возражал Андрейка, опуская лицо, - и вовсе не слабенький. У меня гантели.
  - Гантели у него.
  Мать вздыхала и уходила. Своих забот полно. А отец как уйдет в рейс, только и видели его, по три месяца в году дома бывает. И страшно, вдруг там найдет себе кралю. Потому что десять лет тому, когда Марина уже беременная в город уехала, чтоб в Рыбацком пальцем не тыкали, Димочка ее все никак не мог с первой женой развестись. И дочка там, пяти лет. Оно, конечно, любовь у Марины с Димкой была. Но когда развелся, расписались и стали жить в законном браке, вдруг пришло к Марине нехорошее озарение. Ведь он говорил, когда плакала, боялась, не женится 'да какая семья, Маринка? Я и дочку-то видел из пяти лет хорошо, если год'. А теперь, получается, та же петрушка и с ней? И с сыном Андрюшкой. Они мужики - такие. И с домом справляться приходится без мужика, а дом всегда забот требует. Побелить, все покрасить, во дворе чтоб порядок, и куры еще эти. И тут начались пацанские драки, вот не было печали. За десять лет, уверялась Марина Михайловна, глядя на себя по вечерам в старое зеркало-трюмо, от той Маринки, веселой и черноглазой, одни вот глаза и остались. А Дима вертается в кителе, на рукавах золотые нашивки, фуражка с крабом. Страшно. И жалко себя. Знать бы точно-преточно, что любит, и что никуда. Но постоянно вспоминались Марине те давние события, когда лежала в маленькой комнате в бабкиной городской квартире, не спала, положив руку на живот, и дура такая, мечтала страстно, вот бы прежняя Димкина семья взяла и просто так из мира исчезла... Нет и нет! Конечно, слава Богу, не придумывала страшного, авария там какая, или пожар, или болезни (ну, во-первых, боялась, вдруг не до конца исчезнут, повиснут на Димке уже напрочь и навсегда, болящие и немощные, насмешливо осаживала ее совесть), но расплывчато все же хотела. Р-раз, и нету их, и Димочка, с его светлыми густыми волосами, синими глазищами - только ее, красивый и свободный.
  Так что все, что происходило дальше с ней в жизни, все подгоняла к возможному от небес наказанию, возмездию, и опасалась уж слишком мирозданием вертеть, боясь выпросить ненужного, нехорошего.
  Растет пацан хорошим человеком. Хоть и трудно ему приходится. Но разве ж можно учить его, в такие вот годы, чтоб слабых не замечал, пер напролом. Еще неизвестно, чем Гришкина злоба к нему же вернется, вон мать у него больная насквозь, а отец не просыхает, себя временами не помнит, с похмелья-то.
  Пожалеть - пожалею всегда, решала Марина, замачивая в летней маленькой кухне белье в цинковом корыте, и, если надо, к родителям Гришки сама схожу. Да и Гришке ухи пообрываю, пока меня не перерос. Но тыкать сыну, чтоб сам свиньей становился, не буду. Авось перемелется и так.
  
  Остров был виноват в том, что Андрейка все же получил от Гришки на полную катушку. Или наоборот, думал он после, сидя за старым заброшенным домом, на который сверху осторожно поглядывали ранние звезды. Давно пора идти домой, но как явишься, если рожу всю перекосило и вместо глаза узкая щелочка. Хорошо, хоть нашлась бочка с водой, кровь смыл. Наоборот, спохватился Андрейка, ерзая на жесткой доске, положенной на два камня, и осторожно трогая пальцем разбитую губу, я же думал, насчет наоборот. Может, он меня спас, остров, которого на самом деле нет.
  Остров был его тайной. Не потому что совсем уж таинственный, просто здорово было иметь тайну, свою собственную, ни от кого не полученную.
  Мелкая бухта Рыбацкого лежала зеркалом, в отлив зеркало разбивалось на несколько огромных зеркал, подернутых рябью, и они сверкали то яростно, то совсем нежно, если раннее утро или самое начало вечера. Глубина начиналась так далеко, что рыбацкие ялы уходили сыпать-выбирать сети не от поселка, а чуть ли не за километр от него, влево. Там край бухты заворачивался плавным дымчатым холмом, на нем, как на размытой картинке виднелись далекие коробочки коровника, а поверху - мачты радиовышек. Этот край всегда был в дымке и всегда без ярких красок. Особенно по сравнению с блеском водяной глади на мелководье у длинного пляжа. Правая сторона - совсем другая. В воду спускался каменный мыс, тяжелый и грубый, от него в сторону поселка торчали из трав отдельные глыбищи, будто какой великан пнул железной ногой по мысу и раскатились от него обломки. Летом солнце вылезало из-за скал, они становились черными, чернущими - держали на себе ночь, не отпускали. А потом начинали пылать яростным, почти белым цветом. Солнце поднималось совсем высоко, скалы играли тенями, пряча их в разных местах, удлиняя и укорачивая. И к закату загорались красивым желтым оттенком, совсем не каменным, а вроде как один сплошной кусок золота.
  Ну, не совсем уж золото, поправлял себя Андрейка, уходя за пределы поселка, подбираясь к крутому изгибу мыса, создающему тихий затон перед скалами, не совсем они золотые, но точно - не камень.
  Много всякого он воображал, бредя зимой по тугому подмороженному песку, а летом - по щиколотку в засыпающей воде. И как приедут искатели, раскопают в камнях ямы, и окажется, что под замшелой, испачканной глиной и травами поверхностью - чистое золото, большущими кусками. И что в самой скале на конце мыса есть тайная пещера, в которой живут... русалки, может, а может сам капитан Немо. Или странные подземные звери, которые питаются светом, что пролезает в дыры.
  И однажды, стоя рядом с тихим затоном, оторвал глаза от позлащенных солнцем скал и увидел странное. Не придуманное, а на самом деле. Глаза его смотрели на линию горизонта. И видели. Там, точно напротив, привычную линию горизонта, поднятую мелкими равномерными гребешочками, разрывала возвышенность, дымчатая, почти незаметная по высоте, но она была - и чайки вились именно над ней. Висело повыше пухлое облачко, одно, без толпы. Андрейка смотрел изо всех сил, досадуя, что в глаза натекают слезы. Вроде видел, а вроде и нет. Бинокль бы, но за ним нужно возвращаться. Может, там умер кит? Лежит огромная туша, и чайки-пиратки над ней. Но думать о бедном ките было грустно, и он продолжил думать про остров. Вдруг он вышел из воды? Поднялся ночью, стряхивая с боков струи, и встал, ждет, когда его высушит осеннее солнце.
  Андрейка постоял еще, вспомнил, что обещал маме натаскать воды из колодца в огород. И быстро ушел, обещая себе вернуться завтра, уже с биноклем. Отец был в рейсе, а то он спросил бы его. Других спрашивать не хотелось. Андрейка привык к тому, что детские вопросы вызывали смех или полное невнимание, а тут еще - про какой-то остров. Если тот, правда, поднялся из воды, печально понимал он, весь поселок гудел бы. Рыбаки и там ходят, не только в сторону заката. А если вчера его не было, а сейчас вдруг есть, получится, что сам Андрейка растрещал о волшебном событии, и все про него узнают, ломанутся туда на ялах и байдах. Его, конечно, не возьмут.
  Совсем вечером, складывая тетрадки в сумку, он вдруг понял еще одну вещь. Он не возьмет бинокль. Вдруг тайна сразу исчезнет. А ему хотелось, чтоб побыла еще.
  Остров не исчезал совсем. И остался только его тайной, потому что рыбаки, уходя к горизонту в лодках, что напоминали черные бусины на одной веревочке, проплывали его, считай, насквозь, но в поселке никаких разговоров и никаких после лова новостей. Может быть, так показывало море, понимал Андрейка, испарения всякие, и низкие облака. Над меляком, например. Но раньше не было - это раз. И все время одинаковое. В плохую погоду не видно, в хорошую - затянуто дымкой, в сырую, когда все четкое, будто нарисовано острым карандашом, - казалось, можно пробежать по воде, заскочить на пологий берег, кинуться к плавному горбу середины, и там скатиться на другую сторону.
  Теперь он ходил навещать свой остров почти каждый день. А по вечерам, когда ложился спать, намеревался, наконец, придумать, кто там живет, и какие там приключения. Но оказалось, ему ничего не нужно было, только твердое и спокойное знание, что остров есть. Из всех так и не придуманных приключений осталось с ним только одно. Летя по воздуху, просто перемещаясь плашмя над знакомыми местами, такими странными сверху, он опускает лицо и видит под собой, далеко внизу - уверенную кляксу земной тверди, почти круглую, но со множеством заливчиков и выступающих мысов, как морская звезда. И вниз, в сторону Рыбацкого, тянутся два мыса побольше, длинные, изогнутые, как ручки. Внутри, с холодком по спине знал он, в полукруге, вернее, в длинном почти замкнутом овале рук-берегов - таится озеро с морской водой, чистой и тихой, как будто это бассейн. Или, нет, это - лагуна, так назвал такие морские озера Николай Максимович, учитель.
  Слово уверенно укладывалось в пределы рук-берегов, и согретый этой уверенностью, Андрейка засыпал.
  
  Он как раз думал об этой лагуне, радуясь, что остров сегодня хорошо виден, и вздрогнул, быстро поворачиваясь на голос Гришки.
  - Шо? Блядуху свою ждешь, да?
  От страха и неожиданности Андрейка вообще не понял, о чем вопрос, и не видел почти ничего, только вывернутые дырки гришкиного носа. Да за мощной фигурой врага - еще силуэты, на лица которых он не посмотрел. Шагнул назад, у щиколоток хлюпнуло, вода застудила ноги, забираясь вверх по старым шерстяным брюкам.
  - Зассал, бздун, - заорал Гришка, подступая и тесня Андрейку дальше в зимнюю воду, - зассал, сарите, пацаны, в воде стоит и уже ссытся! Ссытся!
  Андрейка нагнул голову и молча шагнул вбок. По воде. Гришка осклабился и, вытягивая руку в скрипучем рукаве турецкой кожанки, сильно пихнул его в грудь. За его спиной заблеяли, засмеялись, откашливаясь и харкаясь под ноги.
  - Землю жрать щас, - пообещал Гришка, - будешь у нас. У меня.
  - Тут песок, - угрюмо сказал Андрейка.
  - Чего?
  - Не земля.
  Он как-то удержался на ногах, хотя через секунду уже пожалел об этом. Нужно было упасть, поплыть, колотя сапогами, они бы... не стали... в воду.
  Мысли дергались в такт ударам, хорошо - смягченным зимней курткой, старый уже пуховик, но толстый, даже удар ботинком не казался взрывом между ребер. Только лицу не повезло, кто-то, пока Гришка приговаривал, неумолимо сажая удары в бок, в тощую задницу, в худое бедро, вцепился в волосы и возил, повизгивая, тыкал носом в тот самый песок.
  - Жри песок, жри песок, - повторял монотонно, с нарастающей сладостью в голосе, - жри песок, блядь, жри курва, жри песок.
  Устав возиться внаклонку, видимо, выпрямился, дыша тяжело, с тем же подвизгиванием.
  - В воду его, пацаны, - распорядился вверху Гришка, - пусть его поблядуха ловит, Танька его... - и выругался смачно, грубо, совсем по-взрослому.
  Нельзя в воду, в панике подумал Андрей, очень быстро подумал, и как оно успелось, резко выворачиваясь, сел, спиной к врагам, упираясь в мелкий прибой зимними сапогами и растопыренными пальцами. Куртка, она ж не высохнет, тяжелая. В чем завтра в шк...
  Спину сотряс удар, песок под ним подался, Андрейка проехал ближе к воде, уже окуная в нее голенища и давно мокрые штанины. Открыл глаза, один уже заплывал, смотрел с трудом. И отчаянно уставился на мягкую полоску острова. На самом горизонте, таком далеком. В один миг представилось ему совсем по-настоящему: взмывает ракетой, держа руки вразлет, вместо бухты и кучки Гришкиных шавок под ним - яркая клякса острова с протянутыми берегами. Несется навстречу, принимая и радуясь. И там - только он. Ныряет с разлету в нестерпимо синюю воду лагуны.
  - Гришка! Курвеныш, выблядок мелкий!
  От крайних домов летел голос, бил в уши так же, как била недавно по ребрам тяжелая гришкина нога.
  Андрейка не встал, так и остался сидеть, нагнул только голову, морщась, и зажмурился, будто это поможет ему не слышать, как приближается Гришкин батя, явно тяжело и очень зло пьяный, от деда Надюхи, и будет сейчас то, из-за чего Гришка еще сильнее возненавидит свидетелей.
  - Ты! - крик понижался, переходя в шипение, - ахх, ты...
  Месиво слов прерывалось топтанием и редкими ударами, Гришка уворачивался, но не уходил вслед за бежавшими с поля битвы дружками.
  - Чего, - говорил угрюмо, а после умолкал, и слышался звук удара, скрип шагов и пыхтение, - ну, чо ты?
  - Ты уроки... с-де-лал? Па-а-скуда та-а-ака-я!
  - Та сделал.
  - Врешь, сука.
  - Пап...
  - Пиздо тебе пап!
  Голоса удалялись, временами, с тяжелым хрипом, отец выхаркивал грязное слово, видно, стараясь достать сына таким же тяжелым, еще тяжелее - взрослым кулачищем. А тот в ответ снова кричал с тоскливой злостью:
  - Пап!..
  Андрейка повернулся, опираясь рукой. Постоял на коленках, сплевывая на песок красную длинную слюну, она никак не хотела отрываться от губ, мотнул головой, прилипла к распухшему подбородку. Поднялся, качаясь, и заплакал, бредя наискось мимо завалившегося набок домишка деда Надюхи. Дальше, туда, где после пустырика, огороженного разбитым забором, торчал заброшенный дом, зияя пустыми окнами.
  Солнце плавно усаживалось за левый пологий склон бухты, темнило знакомую картинку с коровником и тонкими ажурными мачтами. Как всегда, позолотило скалы, совсем близкие, но на них Андрейка не смотрел, огибая дом и тяжело, как старик, усаживаясь на длинную зыбкую доску, рядом с которой - кострище, окруженное большими камнями, выломанными из стены летней разваленной кухни. И на остров смотреть не стал, было почему-то ужасно стыдно. Как будто остров сам смотрел на него и видел, какой Андрейка трус и слабак, не смог подраться с врагом, а только лежал, защищая живот и лицо, и даже когда попросил, отчаянно пожелав, то не силы драться, а силы - убежать, улететь от гадов.
  Он еще немного поплакал, ощупывая бока и куртку. Шмыгнул, прерывисто дыша, и вяло обрадовался - куртка не намокла почти, только рукав в налипшем песке, да у плеча треснула, но это можно зашить. Вот рожу не починишь быстро, мать увидит, заплачет, начнет причитать. Так и ляжет в слезах, рассказывая, как ей тяжело одной со всем справляться, и ты еще тут, и папка твой непонятно, приедет ли к новому году.
  От слез его кинуло в дрожь. Вокруг уже совсем стемнело, Андрейка обхватил себя руками, стиснул ноги, пытаясь согреться. Подумал, может, посидеть тут, пока мама не ляжет спать. Но она не ляжет, еще часа три будет крутиться по дому, и конечно, начнет тревожиться, накинет пальто, побежит по соседям, выйдет на берег, кричать. Да и как просидишь три часа, если уже колотун, среди развалин свистит ледяной ветер.
  Он встал и направился к дому. Не выходя на пляж, шел вдоль заборов, беспокоя цепных собак, те передавали идущего от одного двора к другому, замолкали, исполнив сторожевой долг.
  В доме светило одно окно. Не кухонное. Андрейка в стеклянной веранде тихо стащил мокрые сапоги, решив - заберет потом, ночью, поставит к печке. И медленно пошел мимо распахнутой в гостиную двери, где на бархатном стуле сидела мама, смотрела в какую-то бумажку, разложенную на бархатной же скатерти.
  - Мам. Я пришел, - он старался говорить внятно, хотя губы шлепали, как после кабинета зубного врача, и старался не ступать в полосу света, падающего в темный коридор, - я есть не хочу.
  - Да, - сказала Марина. И не подняла головы.
  Он шагнул дальше и встал, встревоженный. Может быть, гришкина мать уже прибегала и орала тут? У нее бывает, вопит, как ее сыночку обидели. Чаще всего, когда Гришка кого изобьет. Мама сказала, она специально, чтоб заране отвертеться, если родители затеют жаловаться или возмущаться.
  - Мам?
  Мать быстро встала, подошла к белой двери, что распахнулась в обе стороны, их и называют так - распашонки. В опущенной руке держала за уголок квадратик бумаги.
  - Папка твой... - она подняла руку, снова опустила, чуть ли не пряча за спину, и вдруг засмеялась растерянно, - ушел от нас папка, сына. Телеграмму вот прислал.
  - Куда? - глупо спросил Андрейка, по-прежнему прячась в полумраке коридора. И вдруг с тоской понял, даже если выйдет под люстру, задирая к свету избитое лицо, мать не заметит.
  - Куда? А нашел себе. Повариху на пароходе. Вот знала я! Знала, когда из семьи уводила, отольются кошке мышкины слезки!
  Смех прервался всхлипыванием.
  - Иди, - сказала, сдерживая плач, - иди спать, сына. Тебе в школу завтра. Я посижу.
  - Хочешь, я чаю тебе. Мам.
  - Иди! - Марина закричала, комкая в руке листок, - глаза бы мои не видели! Лезешь тут. И эта еще, видела я ее. Печати негде поставить! Всю команду ублажала. Последняя...
  И тут, к ужасу Андрейки, мать выругалась так же, как ругался сегодня Гришка, а потом харкал грязными словами его отец.
  Он отвернулся и пошел, в три шага одолел коридор, заперся в комнате, где был его шкаф-шифоньер, полки с книгами и коллекцией трансформеров, кровать, на которой спал с самого ясельного детства. И висел на люстре пластмассовый самолет с серебристыми крыльями. Клеили вместе с отцом, в прошлом году.
  
  4 глава
  
  Ночь стояла и стояла. Так странно, подумал Андрей, осторожно поворачиваясь на спину под тускло белеющим низким потолком, с которого свешивалась у самой двери штанина джинсов, что валялись на верхней полке. Наверняка я не сам. Она делает это со мной, и вот, вместо того, чтоб предаться вполне логичным во сне удовольствиям, еще бы - почти полгода без женщины, с одной кокшей Надеждой на двадцать человек экипажа... Вместо этого я лежу смирно, рассказывая такой же смирной девушке, вот она дышит тихонько, овевая теплым дыханием локоть, о далеком детстве и острове, которого не было. Или, все же он был?
  - Отец... Да, не девять лет, это мне уже было одиннадцать тогда. Девять, нет десять, когда я нашел свой остров. Я перескакиваю. И это было давно. Двадцать лет назад. Ты замечала, некоторые годы полны всего и когда вспоминаешь, стараешься растрясти события. Равномерно как-то их раскидать.
  Он сделал паузу, но девушка у его плеча молчала. Андрей понял, нужно закончить рассказ.
  - Он не ушел. Я точно не знаю всего, помню, мать оставила меня с соседкой и уехала, через неделю вернулась. Бегала к тете Марусе звонить, у нас тогда не работал телефон, а мобильников не было. Потом тетя Маруся приходила, вдвоем они долго сидели, шептались, мама плакала. Я заходил - молчали. Школу прогуливал почти месяц, все равно до меня дела не было.
  Он усмехнулся. Погружаться в то прошлое было неприятно, как нырять в стылую воду, без надобности. Но одновременно очень нужно это все рассказать. В полумраке - небрежно кинутая занавеска пропускала рассеянный свет матовой настенной блямбы - видел, как Неллет, поднимая руки, изгибает пальцы, будто играет воздухом в задумчивости, рассеянно. Сводит указательные, как-то располагает большие и мизинцы, и в воздухе парит изящное сплетение светлых линий, они меняются в такт его словам и его настроению.
  - Школа в другом поселке была, - объяснил на всякий случай, - пять километров по грунтовке, в степи. А отец...
  Она бросила показывать свои странные знаки и повернулась, нависая над ним внимательным лицом. Тогда он, наконец, сказал:
  - Он вернулся. Под самый Новый год, после пары месяцев всей этой суматохи. Я потом узнал, уже взрослым, мать ездила в порт, в управление, писала там что-то. По людям ходила, в-общем. Знал бы, возненавидел бы ее тогда. Хорошо, что не знал. Понимаешь, я теперь не знаю, сам ли он вернулся. Или, как говорят 'под давлением обстоятельств'. А тогда была радость, да. И мысли о матери с упреком, навешала на него собак, а он - вот он. Такой виноватый, смущенный, как мужики после бани, когда вдруг похожи на младенцев - чистые, беззащитные такие. И одновременно я на него злился, конечно. За те материны слезы.
  Пришел с берега, а он сидит. Еще в кителе, как гость, боком у стола. На полкомнаты коробки: пакеты с одеялами плюшевыми, телевизор новый, цацки кухонные, миксер какой-то. Меня увидел, встал. И вроде ко мне, и тут же ворочает коробищу, толкает, чтоб помог поднять. Привез компьютер, как я мечтал. И маме мобильник.
  Тут уже Андрей поднял руки, сплетая пальцы, в неосознанной надежде как-то уложить в пределы логики те события и свои мысли о них.
  - Двойное все. Мать жалко и злился на нее, за то, как в глаза ему заглядывала. Суетилась, и боялась, видно. Вдруг встанет и убежит. Отцу радовался и на подарки эти злился, до ненависти, получается, вдруг я подаркам радуюсь. И радовался им. До этого, понимаешь, все чувства были отдельны. Вот Гришка, его - ненавижу. Вот мама - люблю. Дед Надюха - презираю. Компьютер - мечтаю, конечно, кто из пацанов не мечтал тогда? А с того дня все стало переплетаться. Даже дурацкий тот дед, кличка к нему прилипла, потому что, как выпьет, жену-покойницу звал, орал 'Надюха'! и других слов не было у него. А еще была во мне обида. Что никогда и никто со мной про такое не говорил. Про еду, пожалуйста, про оценки в школе, и всякое-такое. А что нужно презренного алкаша пожалеть и что самые близкие могут ошибок наделать, и нет среди них правого и виноватого - я сам дошел. Доходил. Было это больно. Мучительно. Очень хотелось обратно.
  Неллет. Ты же просила об острове! А я тебе биографию свою рассказываю.
  Он опустил руки, повернулся на бок, обнимая и чувствуя, какая нежная под его локтем кожа, и - дышит.
  - Переплелось, - возразила она, - это тоже остров.
  - Наверное. Точно. Я стал его рисовать. Не картинками, а картой. Так, как видел, когда летел вверху. И он рисовался, не придумываясь. Мне нужно было только точно перенести на бумагу. Он менял цвета. Иногда был ярко-коричневым, с белыми скалами. В другие времена почти весь зеленый. Или - светло-желтый. Только вода в лагуне всегда была праздничной такой. Зеленая с бирюзой, в каемке белого маленького прибоя. А еще в самом центре была такая точка... я все время думал, что там?
  - Точка? - Неллет села, положила руку на густые волосы Андрея.
  - Угу. Где вершина, на ней - точка. Белая. Разглядеть не мог, я же высоко летел всегда. Поверишь, боялся спускаться. Как в начале, с самим островом. Думал, пусть подольше, пусть все тянется. Успею, когда привыкну уже. Когда надоест. А не надоедало...
  Он говорил с трудом, делал паузы, они становились длиннее. Неллет бережно проводила рукой по волосам, путая в прядях тонкие пальцы, высвобождала их аккуратно, чтоб не потревожить.
  - Танька, - уже совсем засыпая, Андрей засмеялся, - мы ж с той драки стали дружить. Вернее, Танька. Она. Со мной. Тетя Маруся говорила про Таньку 'у-у-у, здаровая кобылища...'. А мне нравились худенькие девочки, нежные. Танька не кобылища. Спортивная только. Волейбол. Плавание. Может, я потому Ирку заметил, похожа была? Вернее, Ирка меня заметила. Как в Рыбацком - Танька.
  Веки опускались, дыхание выравнивалось. В коридоре кто-то мягко прошел, и вдруг остановился, постукал костяшками пальцев:
  - Димыч? Ты не спишь, что ль? Ты там чего?
  Андрей не ответил, захваченный сном, в котором длинная Танька, на полголовы его выше, показывала, как правильно целоваться. Говорила снисходительно 'начнется лето, девки понаедут, а ты и скадрить не сумеешь, донжуан лопердесский', и сама хохотала придуманному слову, хлопала себя по коленкам, повторяя 'лопердесский'!
  В коридоре еще постояли, прислушиваясь к бормотанию. И ушли, шурша тапочными шагами.
  Неллет, не обращая внимания на попытку визита, склонялась над мирным лицом, по которому блуждали тени прошлого, меняя легчайшие оттенки выражений - то чуть сойдутся брови, то улыбка тронет краешки губ, то крепче зажмурятся спящие глаза.
  Прислушалась к ровному медленному дыханию и легла рядом, навзничь, посмотрела на низкий потолок. И улыбаясь, скользнула в сон, в котором ее улыбка уже светила советнику Даэду, он сидел, неудобно согнувшись, держал в жестких ладонях слабую, почти безжизненную руку. И вспоминал.
  
  ***
  
  Даэд родился в Башне, на ее сорок втором витке, где рождались все мальчики и девочки, и после первой недели, полной детского плача, материнского молока и терпеливой заботы нянек, переселялись на жилые уровни, в свои семьи. Но хотя жил он в нормальной семье, еще с двумя сестрами и тремя мальчишками, родителей видел мало. Сначала мать отводила его в ясли, вернее, переносила на руках, по внутренней лестнице, всего два витка вниз, целовала, и до позднего вечера он с братьями и сестренками снова оказывался под присмотром нянек и воспитательниц. Когда стал постарше, уже сам уходил в школу. Школы располагались выше, но до десяти лет Даэд, как прочие мальчики, рожденные в год парной Луны, не имел права пользоваться подъемником, и по утрам брал свою сумку, с другими бежал по спирали внутренней лестницы, тренируя ноги и дыхание. Мать и отец работали ниже, но пять витков до овощных плантаций и семь до платформ с механикой - это было совсем рядом, и им всю жизнь не было нужды использовать подъемник, хотя оба умели, ведь праздники и торжественные службы проходили очень высоко.
  В десять лет в классе появился высокий человек в богатых одеждах.
  - Элле Немерос, - уважительно представила его наставница ненья Герия, - научит вас подниматься туда, куда лестницами идти слишком долго.
  И склонилась в ритуальном поклоне, сплетая пальцы в знаке неллет, охраняющем от ошибок и зла. Класс встал, повторяя поклон и так же сплетая пальцы.
  Элле Немерос оглядел два десятка голов - стриженых мальчишеских и девичьих - с туго убранными назад волосами. Кивнул, благодаря за уважение и добрые пожелания.
  - Сначала вы получите доступ к наружной спирали. Это не так быстро, как подъемник, но без внешней лестницы вы ничего не сумеете. Ненья Герия, постройте детей и выведите их к западному крылу.
  
  Неллет вздохнула, рука дрогнула в ладонях, Даэд нагнулся ниже, надеясь услышать слова. Но принцесса спала, как и положено принцессе в первую ночь своей очередной весны.
  
  К чему перебирать воспоминания, в которых ее еще нет? А разве нет? С рождения и все детство Даэд повторял славословия Неллет, благодарности Неллет, клятвы Неллет в спорах с другими мальчишками. Ни разу не задумываясь, чем Неллет отличается от луны, солнца или стремительного урагана с северной пустоты.
  Что такое Неллет, он задумался именно в тот день, когда элле Немерос распахнул круглую створку и вывел притихших детей на лестницу без перил, прилепленную к стене Башни. Это был запад. В облачную пустоту садилось огромное багровое солнце, небо над ним играло яростными оттенками алого, почти черного, золотого и прочерчивалось ветреными белыми прядями. Кто-то вскрикнул, разводя руки. Задние напирали изнутри, и тем, кто уже был снаружи, пришлось подниматься и спускаться на несколько ступеней, прилипая к стене всем телом, обмирая от ужаса. Мир воздуха оказался огромным. Огромнее игровых полей на детских витках Башни, огромнее бескрайних плантаций на витках продовольствия.
  - Тише! - прикрикнул элле Немерос, а ветер сорвал возглас с губ, унес в пустоту, заполоскал свисающие рукава плаща, - как вы собираетесь предстать перед глазами спящей Неллет, если боитесь сделать шаг по ступенькам?
  Ночью Даэд вышел из детской и прокрался в спальню родителей. Потянул край одеяла, обнажая локоть и плечо матери. Та, мгновенно проснувшись, села, поправляя рубашку.
  - Ненья... а где живет Неллет?
  - Даэд? У тебя все хорошо?
  У стены заворочался отец, сказал угрюмым, совсем не сонным голосом:
  - Они вышли на лестницу. Сегодня. Ты забыла?
  Мать ахнула, прижимая к себе голову Даэда. Покачала, гладя стриженые волосы.
  - Как быстро ты растешь. Неллет спит, мой родной. На самом верху Башни.
  - Спит? Утром она проснется, ненья? - уточнил Даэд, пораженный тем, что слово, которое так часто слетало и с его губ, оказалось чем-то реальным, - она живая?
  - Конечно, живая. Нет, слава равновесию Башни, Неллет проснется еще нескоро. Иди спать.
  - Элле Немерос сказал, мы предстанем перед глазами Неллет...
  Мать села, спуская на теплый пол босые ноги. За ее спиной с досадой что-то пробормотал отец.
  - Иди, мой маленький ичи, вам все расскажет элле Немерос, иди.
  - Элле, - буркнул отец с насмешкой, - ну еще бы, эл-ле...
  Даэд ушел, потому что в голосе матери явно звучал испуг. И возвращаясь, слышал, как в спальне мать что-то говорит отцу, пытаясь успокоить, а тот прерывает, бросая слова, полные горечи.
  
  Новая жизнь Даэда сделалась похожей на пустотелую булку, какие выпекали на витках вкусной еды. Выкладывали на большие столы, а потом наполняли начинками: сладким кремом, ягодными вареньями, массой из вкуснейшего соленого картофеля. Все пустоты, оказалось, ждали своего часа и наполнения. Теперь, проговаривая привычные слова в разговорах и спорах, Даэд замолкал, мысленно ошеломленный. Клянусь великой Неллет, отстаивал свою правду, и думал - великая... Неллет... Слава снам спящей Неллет, говорила мама, радуясь подаркам за хорошую работу. И Даэд напряженно пытался представить, как она там? Спит на самом верху. И ее сон, получается, держит их жизни, держит саму Башню. Спрашивать родителей о Неллет не решался, с того единственного раза, когда начал было во время завтрака, обращаясь к матери, но отец резко оборвал вопрос, снова язвительно помянув их нового наставника:
  - Куда нам, нижним, до умных разговоров. Все вам поведает элле Немерос.
  Уважительное обращение к советнику опять прозвучало, как ругательство. Мама вздохнула и взглядом показала сыну, не нужно возражать.
  Зато неожиданно кое-что поведали мальчику его братья. Двое родных - близнецы Коул и Лоэн, они были старше на два года. И Вест - временный приемный сын. С его родителями случилось что-то, о чем в семье не принято было болтать. Поднимаясь в классы по внутренней лестнице, Коул толкнул Лоэна локтем и тот заулыбался, глазами поощряя Даэда задать вопрос. Наверху слышались возгласы детей, которые торопились к началу занятий, но Коул остановился на маленькой площадке, бросил сумку на пол и присел на корточки, без нужды щелкая застежкой.
  - Элле Немерос приходит к нам почти каждый день, - похвастался Лоэн, одергивая полотняную рубашку с вышивкой на рукавах, - мы учимся старому письму, потому что в покои Неллет нельзя приносить копиры и записывалки.
  - Вы пойдете в верхние покои? - Даэд прижался к стене, пропуская стайку девочек, которые обстреляли их любопытными взглядами.
  Коул надул круглые щеки, кивнул важно. Лоэн принял высокомерный вид.
  - А я? - Даэд присел рядом с братом, заглядывая ему в лицо, так похожее на лицо отца. Сам он был копией матери, такой же смуглый, с еще округлыми, но уже жесткими высокими скулами, с черными узкими глазами.
  - Ты еще почка, завязь. А нам уже скоро тринадцать весен! И вообще...
  - Не слушай их, - прервал голос с нижней ступени.
  Временный брат Вест, долговязый и сутулый, с белыми волосами, через которые светила розовая кожа, встал над братьями, насмешливо и презрительно улыбаясь.
  - Элле обучает всех подряд, - объяснил, пока братья возмущенно хмурились, - но из рожденных в один год, может, никто не сумеет попасть к пробуждению Неллет. А кто не попадет, тому нет будущего на верхних витках. Останутся простыми работягами.
  'Как отец', подумал Даэд, и снова услышал горькое бормотание в ответ на утешающий голос матери.
  - Есть еще весенние мужи Неллет, - Коул упер руки в полотняные бока, - и мы...
  - Есть, - согласился Вест, - наставник выберет девять парней, а спящая Неллет, пусть сны ее будут легкими, выберет из них - одного. Думаете, ей понравятся ваши круглые рожи?
  - Угу. Ей понравится твоя белесая. Тебя белым днем не видно, Вест. И вообще...
  Но старший не стал дослушивать обидные слова. Толкнул Даэда к ступеням:
  - Опоздаешь, и никогда не видать тебе верхних покоев.
  Даэд заторопился, спотыкаясь на гладких ступенях, оглядывался, но близнецы остались внизу, сблизив одинаковые лица, шептались о чем-то, и скоро исчезли за поворотом. А Вест шел мерно, подталкивая младшего брата, когда тот замедлял шаги. И наконец, перед выходом на учебный виток, Даэд встал, упираясь и крепко вцепившись в сумку.
  - Вест? Почему вы не говорили мне? Вообще ничего?
  Светлые глаза внимательно смотрели в черные глаза Даэда.
  - Сегодня вы принесете клятву. Первую из множества. О будущем, связанном с Неллет, говорят только по достижении десяти лет. Скажешь кому из мелкоты, и никакой надежды попасть в верхние покои. Увидеть спящую Неллет.
  Он моргнул почти белыми ресницами.
  - Пора. Теперь каждый твой поступок будет записан в список для Неллет, который просчитает Считатель. И только потом советники будут решать, достоин ты или нет. Понял? Мотай быстрее.
  - А ты? - гонг к занятиям уже пробил дважды, но еще была капелька времени, Даэд успеет добежать через гулкую пустоту перед учебными комнатами. Еще можно задержаться, услышать всего один ответ.
  - Скажи мне, Вест! Тебе ведь уже пятнадцать, да? Ты попал в список? В самый последний, где...
  Вест выпрямился. Его классы находились на два витка выше.
  - Беги. Если хочешь узнать больше о спящей Неллет, приходи на игровой виток, когда будешь забирать девочек домой. Вечером. Кое-что расскажу.
  Даэд не успевал даже кивнуть. Прижимая сумку, помчался через прохладную пустоту, звонко ударяя подошвами в гладкий пол. И распахнул двери класса с третьим ударом гонга. Заморгал, растерянный. Все уже сидели, преданно глядя на стоящего у доски элле Немероса, а из угла, полускрытая зарослями лиан, что свешивались из длинных желобов под потолком, приподнялась и снова села ненья Герия, с упреком указывая Даэду на его место - единственное пустое.
  - Пусть сны Неллет приносят вам радость, а Башне - вечное равновесие, - провозгласил советник, не посмотрев на багрово-красного Даэда, который сел, раскрывая сумку и вынимая из нее личную писалку, маленький копир, коробочку лепестков памяти, маленькую доску.
  - Вы можете спрятать все, что лежит у вас в сумках. Мы будем учиться писать так, как писали до новых времен. Читать речь, записанную словами, которые состоят из букв. И запоминать то, что записываем. За каждый успех имя ученика будет внесено в начальный список. И в каждом месяце Считатель поставит имена в главном списке так, как вы того заслужили.
  Он говорил дальше, сказал и о клятвах, и Даэд, слушая, убеждался, Вест не соврал.
  Они почти не общались со старшим братом, слишком велика была разница в возрасте, но почему-то сегодня Вест рассказал о Неллет именно ему, и обещал рассказать больше. Об этом Даэд успел чуточку подумать еще до урока, когда бежал в класс, удивляясь - почему он, а не близнецы? Но если пока что Вест говорил ему правду, то почему не узнать больше, решил мальчик и стал внимательно слушать, аккуратно вертя в руках странную, невиданную раньше вещь - резную чернильницу в виде разинутой пасти дракона, в которой плескалась черная блестящая лужица с резким запахом.
  Урок шел и Даэду было очень интересно. Но одновременно душа его полнилась разочарованием. Он надеялся, что элле, упомянув Неллет и ее покои, расскажет ученикам больше. Кто она на самом деле? Почему родители Даэда не отвечают на его вопросы? Как это - стать мужем Неллет? И почему так важно всех обогнать, и еще девочки, они теперь полдня, оказывается, станут проводить отдельно, с новыми наставницами. Тоже из-за будущего, может быть, посещения Неллет при ее пробуждении.
  А главное - какая же она? Спящая Неллет, хранительница их жизней и существования самой Башни.
  - Буква Эу, - буква радости бытия, - мерно говорил элле Немерос, выписывая на темной, без смены картинок и фильмов, непривычно плоской доске - странным брусочком, оставляющем белые жирные следы. Из-под пальцев элле сыпались крошки, на пол и на широкие рукава.
  - Эй-наа - буква насыщения внешними смыслами.
  - Буква Омм - буква внутреннего наполнения внутренними смыслами...
  - Буква Мман - буква исторгания внутренних смыслов в окружающий мир.
  - Кенат - маленький знак, что ставится над словом или буквой в нем, если человек говорит одно, а подразумевает другое. Кенно-кенат - фигурная точка, она отмечает сомнение пишущего в правильности использования им кената. Верные кенаты приносят вам верхние места в списке. Но - верные. Излишек кенно-кенатов показывает, как пишущий неуверен в себе. Полное отсутствие кенно-кенатов - признак излишней самоуверенности.
  Он обвел растерянных детей взглядом, опуская руку с наполовину исписанным мелом. Улыбнулся.
  - Не бойтесь сложностей. Трудность того, о чем я говорю сейчас, не так уж и велика. Когда уйдет новизна, вам станет многое понятно. Пока для вас главное - постоянно стараться понять. Даже если не понимаете. Вы поняли?
  Даэд вдруг улыбнулся повторению одного и того же слова. Покраснел, увидев, что улыбка замечена внимательным элле.
  - Понятно-понять-понимаете... - продекламировал элле Немерос, обращаясь к Даэду.
  Тот опустил голову, мучаясь страхом. Всего лишь первое занятие, а он уже опоздал, и насмехался над наставником. Тот увидел и понял. ...Снова это слово!
  Но когда поднял лицо, встречаясь взглядом с наставником, оказалось - тот улыбается.
  Когда ударил завершающий гонг и все, поклонясь, забрали сумки и потянулись к выходу, к Даэду подошла ненья Герия, сказала шепотом:
  - Элле ждет тебя в комнате наставников, ичи. Будь хорошим мальчиком, слушай его внимательно.
  Погладила жесткие, коротко стриженые волосы, и почему-то вздохнула, покачав головой с туго уложенными корзинкой косами.
  В дверях Даэд замялся, не решаясь войти. Сюда раньше приводила его ненья только за проступки. Когда сманил девочек, и они заблудились в поле зреющих томатов, растущих в длинных желобах с питательной смесью. Еще, когда подрался с толстым Кехо, который слопал пирог, выданный матерью на обед. Ну, всякое бывало.
  - Зайди, - сказал элле Немерос, перебирая вещички на плоском подносе, - сядь.
  Даэд сел, любопытно разглядывая чернильницы, дощечку с бусинами, низанными на проволоки, высокий стакан с заточенными палочками и перьями. Немерос сел напротив, вертя в пальцах шарик, вспыхивающий огоньками.
  - Ты знаешь, что это?
  - Пина. Записыватель бесед, - удивленно ответил Даэд. Кто же не знает, нужная и привычная вещь. Если мама задерживается на работе, крутанешь на столе записыватель, и мамин голос перечислит, что нужно сделать и что можно съесть на ужин.
  - И передаватель, - уточнил элле Немерос, - когда-то записыватели не передавали слов друг другу. А теперь ты можешь сказать ему, а я услышу, даже если я в полусотне витков от твоего. Все это знают. А ты знаешь, что первым научил передавать твой отец?
  Он подал шарик мальчику. В граненой сфере плавали, мигая, сонные огоньки. Каждый принадлежит кому-то из собеседников элле Немероса, знал Даэд. Нужно взглядом подозвать огонек к поверхности и можно говорить. У Даэда тоже лежит в сумке. Только пока он в классах, записыватель, а короче - пина - погружен в дремоту. Отец? Его собственный отец?
  - Он был талантливее меня, ичи. Он сказал тебе, что мы посещали одни классы?
  - Нет.
  - Нессле улучшил пину, когда мы завершали учебу. Сделал открытие. И это так увлекло его, что имя Нессле, которое весь год красовалось во главе списка, покатилось вниз. Неумолимо. Я говорил ему. Чтоб подождал. Но Нессле сказал, мысль ждать не может. И что он сумеет совместить оба дела. Учебу и работу над пиной. Считатель оказался уверен в обратном. Он ведь машина.
  Огоньки мерцали, вспыхивали и гасли. Снаружи слышались шаги и голоса учителей. Но никто не заглядывал к ним.
  - Я обогнал твоего отца. И сложилось так, что именно меня выбрал советник, когда случилась новая весна спящей Неллет. А мы мечтали попасть туда вместе. Вернее, я больше хотел стать весенним мужем. А Нессле - рвался в советники. Маленькая пина и большой Считатель объединились и поменяли наши судьбы. Теперь я тут. А Нессле ремонтирует старые механизмы на технических витках.
  Даэд протянул руку, возвращая хрустальную пину владельцу. Тот принял, укладывая на ладонь.
  - Видишь, темные зерна в самой глубине? Это бывшие огни тех, кто никогда не вступит со мной в беседу. Некоторых уже нет. Другие просто не хотят. Одно из зерен - бывший огонь твоего отца.
  Элле усмехнулся, пряча пину в карман плаща.
  - Никак не могу его удалить. Так и лежит там. Ичи, запомни, что я сказал. Тебе кажется, пять лет - целая жизнь. Но поверь, они пролетят быстро, и за ними будет жизнь намного длиннее. Не позволяй ничему отвлечь себя от главного.
  - А что мое главное? - вдруг спросил Даэд.
  Элле Немерос замер, а потом расхохотался, ероша свои белоснежные волосы, украшенные тонким кованым обручем.
  - Ты достойный сын своего отца. Конечно, Неллет, детеныш. Спящая на верху башни прекрасная Неллет, она - главное. И у тебя много причин надеяться на победу.
  Он смотрел на смуглое лицо десятилетнего мальчишки. Немного упрямое, немного растерянное. И ждал. Молчание длилось, и наконец, мальчик кивнул, медленно, будто нехотя.
  - Неллет главное мне, как всем людям, которым дают жизнь сны великой Неллет. Да будут сны Неллет легки и бестревожны.
  Оба встали, ритуально сплетая пальцы рук перед лицом.
  'Он не успокоится, пока сам не примет душой принадлежности к Неллет... маленький упрямец...'
  Но Даэд уже забыл о своем решении сперва побольше узнать у старшего брата, и лишь потом давать клятву Неллет не словами, а сердцем. Он был поглощен новой мыслью.
  'Бестревожные сны. Значит, великую Неллет одолевают тревоги? Во сне? Бывает такое? Что же ей снится?'
  Он почти вышел, но остановился, держась за резную ручку.
  -Элле Немерос. А какая она?
  - Великая и прекрасная. Иди, ичи.
  
  ***
  
  В просветы белых колонн, окружающих кисею шатра, пролетал ветерок, тот, что приходит перед утром, нежные ткани поднимались, плелись, будто шептали друг другу и сидящему над принцессой Даэду важные новости, только сумей прочитать. Но Даэд не поднимал головы. Неллет вздохнула, под сомкнутыми веками задвигались глаза, тень от ресниц чуть изменилась на бледной, почти прозрачной коже. И советник вознес хвалу миру снов и равновесию Башни, за то, что нынешний сон принцессы уже укрощен, уже не покинет пределы опочивальни. Весенние сны Неллет, уютные и нежные, не потрясают основ, как бывает в зимние времена и времена осенних бесконечных шквалов с небесной водой. ...А иногда Неллет снятся кошмары.
  Он осторожно погладил тонкие пальцы в своей ладони. Вытягивая руку, расправил мягкое покрывало, чтоб легло поверх ноги - слабой и безжизненной, казалось, принадлежащей больному ребенку. Улыбнулся себе - мальчику, каким был больше полста весен тому. Неллет - великая и прекрасная. Так ответил ему элле Немерос, и с этим знанием Даэд прожил следующие пять лет.
  
  Глава 5
  
  Андрея разбудил громкий стук. Морщась, он повернулся, вытаскивая из-под головы затекшую руку.
  - Андрюха, - орал в коридоре ихтиолог Пашка, - тюлень кроватный, ты там живой?
  В двери еще раз грохнуло и Андрей сел, тряся тяжелой башкой.
  - Щас встану! - в голове от крика зазвенело, запрыгало.
  - Открой, дело есть!
  Поняв, что Пашка не уйдет, Андрей спустил босые ноги и прошлепал к двери, щелкнул замком.
  - Бухал? - удивился Пашка, протискивая в проем согнутую долговязую фигуру. Из-за баскетбольного роста ему везде было тесно и неудобно - локти сбивал в синяки.
  - И жрал. В три горла, - констатировал, усаживаясь на диванчик и удобнее располагая длиннющие худые ноги, - с двух тарелок. С Данилычем, что ли, полуночничали?
  Андрей с удивлением осмотрел грязные тарелки с брошенным на них вилками, недоеденный хлеб и стаканы с умершей газировкой.
  - Слушай, брателло. Кэп говорит, радиограмма пришла. Нашу группу снимут в Сингапуре, домой полетим, как белые люди, в белом самолете. Так что собирай манатки, через неделю будем в порту. А там денек на разграбление туземцев, и через сутки хоум свит хоум.
  У Пашки был большой рот и маленький нос кнопкой, большие слоновьи уши на стриженой под нулевку голове, но серые глаза - веселые, и смешные веснушки горсточкой у переносицы. Пашка-обаяшка. В каждом рейсе у Пашки случался грандиозный роман то с лаборанткой, то с пекшей или кокшей, и пару раз мачо из очередной команды собирались набить донжуану конопатую морду. Но вовремя рассказанный анекдот и щедро наливаемый медицинский спирт всегда помогали спустить дело на тормозах.
  - Как самолетом?
  - Слышь, а Надюшка мне сегодня, твой дружок, что ли, яму в желудке заработал? Я грит, десяток яиц оставляла, парням с вахты, а они мне - метеоролог твой обнес весь холодильник, тока вот хлебца с маслицем и оставил. Ты что, упричинил ночью десяток яиц? Смотри, как там у Пруткова, от крутых яиц в жалудке образуется янтарь!
  Закончив декламацию, Пашка поник блестящей головой, припорошенной отрастающей щетиной, прижал руку к груди. Принимал, типа, аплодисменты.
  - Самолетом? Тьфу ты. Я думал, своим ходом пойдем.
  Андрей навис над столом, собирая грязную посуду с желтыми разводами. Зазвенел вилками в такт равномерной качке. С яйцами непонятно, но не главное. Как он карты свои повезет, в самолете? Они ж огромные, неформатный багаж. Тубус придется просить у кэптена. И бегать оформлять.
  Пашка болтал что-то, поглаживая бритую голову. Рассмотрев ладонь, обратился к другу:
  - Колется. Как думаешь, еще раз поголить башку?
  - На черта? Был нормальный парень, а стал - помесь слона со страусом.
  - Но-но, - театрально возмутился Пашка, но тут же засмеялся, - я ж нарочно, чтоб Надька авансы перестала кидать. Вот жучка, а? Весь рейс со вторым штурманом лямуры крутила, меня побоку, а как значит, скоро домой, он ее из каюты геть, чтоб к приезду жены бабским духом не пахло, так стала на мне виснуть, ах, Пашичка, любимка моя.
  - Какой от Надежды бабский дух, - рассеянно возразил Андрей, - ... и как, помогло тебе?
  - А фиг. Кажись, теперь я вызываю у нашей русалки материнские чуйства. Хоть бы ты ее отвлек, брателло. Вызвал огонь на себя. Боюсь, кинется она мне звонить-писать, потому как через месяц она тоже в отгулы, а мы как назло, земляки, с одного Харькова. Знаешь, это? Кто нахарькив? Я на Харькив...
  - Да знаю, сто раз шутил уже.
  - До ста десяти дойду и хва-хва, - Пашка воздвигся, стукаясь коленями о край стола, подцепил стаканы лапой, похожей на осьминога средних размеров, - пошли, а то сожрет, если посуду не вернешь. Ты не сказал, чего всю ночь балбесил?
  - Я спал, - сердито ответил Андрей, приглаживая одной рукой светлые волосы, а другой удерживая тарелки, - сказал же.
  - Врешь. Я мимо шел, два раза. Один даже постучал. А ты тут соловьем заливался, бурчал что-то, как тот кот на цепи. Направо ходишь, песнь заводишь. Налево... Андрюха, насчет налево-то, ты у нас существо свободное от жены, от детей. Ну, чего тебе стоит, сострой Надьке глазки. Посиди с ней разочек в кают-компании с видиком. Я ж не прошу валить леди у койку. Сделай вид, а через неделю помаши ручкой. Пусть Надежда надеется. Тем более, на кого наша Наденька глаз положила в далекие первые дни одиссеи капитанов кустов? Забыл, что ли? Кому тортик кремиком украшался? Кому открыточка на днюху писалася?
  - Паша, отзынь. Башка трещит.
  - Бухал, - утвердился в подозрении Пашка, топая по коридору.
  - Нет, - не сдался Андрей.
  Но подумал и промычал что-то виновато-согласное. Да черт с ним, пусть думает, что бухал. Сейчас нужно насчет радиограммы этой.
  - И побредет наш 'Аякс' своим ходом, - декламировал в ответ на его мысли Пашка, топая к трапу, - шатаясь-болтаясь, целый месяц, а мы уже шмотье распродадим, в кабаках прогуляем и встретим команду на причале, голодные и обтрепанные. Авось пожалеют соратников, подкинут долляров до следующего рейса.
  В столовой было пусто, завтрак закончился, в раздаточной сердито гремели тарелки, плескала вода. В дверях стоял сменившийся с вахты штурман Серега, рассказывал что-то веселое в спину кокши, которая мыла посуду. Андрей подошел, свалил грязные тарелки в свободную раковину, открыл кран с горячей водой.
  - Сама вымою, - сердито сказала Надежда, толкнула бедром, переваливая тарелки к себе, в озеро мыльной воды. И зашипела, выставляя перед собой мокрый палец, порезанный нырнувшим в глубину ножом.
  - Хорошие ножики, - одобрил Серега, меняя расслабленную ногу и скрестив на груди руки, - острые.
  - Иди уже! Андрюша, принеси йод, в шкафчике там.
  Штурман хмыкнул и исчез, унося свои громкие байки в коридор, где ходили, перекликались, иногда пробегали с топотом.
  Андрей откупорил тугую крышечку, приложил к подставленному пальцу ватку с коричневым пятном. Надежда внимательно смотрела в близкое лицо с неловко нахмуренными бровями. Сладко улыбнувшись, пропела с манерной грустью:
  - Всего неделечка и осталась вам, ученые наши. Улетите, останутся мне да Машке одни тока мариманы. Жалко как, без вас ску-у-чно будет.
  Кивая и улыбаясь в ответ, Андрей снова подивился, как интересно природа распоряжается своими творениями. У Надежды была восхитительная, совершенная и прекрасная в своем совершенстве фигура. Плавные бедра, переходящие в гибкую длинную талию, долгие ноги с красивыми коленями, плечи - царственные. И красивые руки с узкими кистями, изящные пальцы, украшенные идеальной формы ногтями. А завершала все это великолепие непропорционально маленькая голова, на мутном лице, обтянутом нечистой кожей, вспыхивали то тут, то там прыщи; неприятной формы рот с бледными губами, и глаза - тоже небольшие, тусклые, под серыми короткими ресничками. К сорока годам кокша все свои минусы и плюсы, разумеется, знала, носила дорогие джинсы и лосины в обтяжку, обожала трикотажные кофточки с глубокими вырезами. А некрасивое лицо не мешало ей крутить полугодовые романы, как правило, с кем-то из командного состава, то с капитанами рейсов, то с кем из помощников. Вернее, уже знал Андрей, судовые романы заканчивались раньше, чем приходил приказ о возвращении в порт приписки. Примерно на месяц. И не потому что, как смеялся Пашка, нужно выветрить бабский дух. А еще и потому что женщина сорока лет, которая из них двадцатку провела в заграничных рейсах, начинает задумываться о семье, может быть, ребенке, пока не стало совсем поздно. И значит, может пойти на рискованные шаги. Подставить временного романтического любовника, а вдруг да разведется с женой и по велению месткома женится на погубленной им наивной влюбленной женщине. Так что, за месяц до окончания рейса Надежда уже несколько раз получала вежливую отставку, ясно указывающую ей на ее место. Судовая любовница - почти как полевая жена, сказала как-то Надежда во время послевахтенной пьянки в каюте у боцмана, сидя на коленях сладко спящего третьего штурмана. С горечью сказала, но и со смехом, полным обещания, разглядывая с чужих колен Андрея напротив. И чтоб уж не сомневался, к чему сказано, добавила, насчет его развода она в курсе, была у тебя, миленький, жена, да сплыла, пока в морях болтался, теперь вольный перчик, да?
  К радости Андрея в этом рейсе Надежду быстренько перехватил второй помощник, Василий Петрович Дымчер, толстяк с лысиной и одышкой - классическое сочетание. Из-за перевернутого сходства с именем-отчеством капитана команда прозвала Дымчера 'Наоборотом', но сама фамилия была звучнее прозвища, чаще его так и называли в приватных беседах, не боясь, что услышит и разозлится. Правда, Дымчер злился все равно, отчитывая виноватого скрипучим одышливым голосом:
  - Это вам дворник ваш Дымчер, а меня извольте по имени-отчеству, уважительно!
  Совсем еще не старой Надежде толстяка Дымчера для утоления страстей явно не хватало, и кокетничала она со всеми, как бы пробуя на зуб тех, кто помоложе и поголоднее телом. Но при негласно официальных отношениях с мужчиной из командного состава, откосить от назойливого женского внимания было полегче, все же она остерегалась, вдруг Наоборот прознает об изменах любовницы, и тогда Надежда рискует заработать паршивую характеристику, попасть на паршивое судно, а то и вовсе остаться без паспорта моряка. Но - возраст, неумолимые женские часы, отсчитывающие, как обычно кажется женщинам короткие мгновения, последние возможности перед наступающей старостью... Страх, что скоро все кончится, заставлял рисковать. А то ведь скоро все кончится. И когда ж еще. Где и с кем.
  - Жалко, Андрюшенька, - вклинился в рассеянные мысли Андрея вкрадчивый голос кокши, - жалко, ничего мы с тобой не успели. А давай успеем, а?
  - Надюша, извини. Я с женой помирился, - неожиданно для себя соврал Андрей, подавая кокше свежее полотенечко.
  Та медленно вытерла руки, оставляя на белом коричневые и алые пятна, снова прижала к пальцу ватку.
  - С ней, что ли, всю ночь трепался? По интернету?
  - Да, - поспешно согласился Андрей, - конечно. Такое дело, Надь. Семья ведь.
  - Еще бы, - кивнула кокша, качнув кружевной наколкой на выбеленных негустых волосах, - семья. Ни дитя не завели, за пять лет-то. Ни собаки с кошкой. Туда же - семья. Зато яйца лопаешь, рекорды ставить собрался? Через неделю разлетишься, в койку к милке.
  Дались им эти яйца, с досадой подумал Андрей.
  - Извини. Не буду больше. А насчет недели. Я к кэптену перед вахтой подойду, мне удобнее вернуться на 'Аяксе'. Ирка, Ириша, в смысле, она в командировке сейчас, получается, можем почти день в день в город явиться. Здорово, правда? И вам я тут еще месяц глаза помозолю.
  Надежда повесила полотенце, вытягиваясь и выгибая спину, чтоб халатик потуже обтянул лопатки и бедра. Снова повернулась, что-то решая в голове и осматривая Андрея оценивающим взглядом.
  Невыразительное лицо скрывало мысли, будто смазывая мимику киселем. А что ж, думала Надежда, поправляя воротник халата и теребя пуговку на глубоком вырезе, месяц - не неделя, мало ли, что случится, после ночной вахты, когда киношки смотреть сядем. Коньяк у меня хороший, вовремя в артелке затоварилась. Да и просто так, с красивым малышом потрепаться. За жизнь.
  - И правильно, Андрюшенька. Семью беречь надо. Хочешь, папе за тебя словечко кину. Нет? Ну смотри, если надо, чисто по дружбе. Я всегда. А проголодаешься...
  Она сделала паузу, но не стала зазывно улыбаться, упирать руку в бедро, прикусывать бледную губу. Пусть сам думает, к чему сказала.
  - ... обращайся, я тебе всегда навстречу пойду, и днем, и вот ночью.
  Завтракал Андрей один, в пустой столовой, куда заглянул пробегающий по делам Пашка в белом замызганном халате и с этажеркой пробирок в руках.
  - Во проглот! - восхитился горке сырников, политых сметаной, - после слямзенных яиц куда в тебя лезет-то.
  И исчез, смеясь, - Андрей замахнулся на него солонкой.
  
  Капитан с пониманием кивнул, в ответ на объяснения Андрея, в которых тот смешал все - и необходимость еще поработать с полученными в рейсе данными (все же диссер маячит, хоть и заброшенный пару лет назад), и наспех придуманную историю о своей личной с женой Ириной будущей встрече. И насчет карт Андрей, помявшись, добавил, и тоже был понят. Все же кэп позволил ему торчать ночами в штурманской, и сам несколько раз приходил посмотреть, как появляются на чуть пожелтевшей бумаге, почти пергаменте, материки и океанские впадины, даже выдал ему из капитанской библиотеки несколько интересных книг.
  И Андрей, возвращаясь в свою каюту, наконец, задумался о подначках Пашки и болтовне Надежды. Рейс без заходов в порты, тем более, к окончанию, скуден событиями, все давно уже передружились и, когда надо, перессорились, выпивали вместе, и вместе работали, научники наравне с рыбаками стояли вахты, обрабатывая улов, так что любая мелочь, если она новенькая, вызывала интерес, толки и шуточки.
  Уваливаясь на диванчик под приоткрытым по случаю прекрасной тихой погоды иллюминатором, Андрей запоздало удивился и задумался. Он совершенно не помнил, откуда в каюте оказалась посуда с остатками ночной ужина. И что вел беседы, тоже не помнил. С кем ему болтать-то? Связь в море не шибко и хороша, Надежде вольно полагать, если научники, то интернет у них в каютах летает и нет нужды проситься к радисту, связаться с большой землей по рации, или без конца диктовать радиограммы.
  Получается, лениво размышлял Андрей, встал я ночью, проник на камбуз, обнес холодильник, умудрившись пожарить яичницу, которую не под силу одолеть в одно горло. Вернулся обратно, и декламируя до утра, потреблял общественные яйца? Жаль, Пашка не слышал точно, что ж я такое рассказывал, пусть бы мне пересказал.
  Задремывая, вдруг вспомнил. Он же мне снился! Остров, в который превратилась случайная клякса. Неужто, это именно тот, выдуманный в детстве остров, который маленький Андрейка высматривал с берега, мудро оставляя дома отцовский бинокль? Понимал, хоть и совсем пацан, что линзы покажут ему пустой горизонт, с облаком, присевшим над группой затопленных скал, или над мелью, как говорили в Рыбацком - над меляком. И никакого острова.
  'Еще мне снилась Танька. Маличко. Нет, Ирка'
  Он повернулся набок, с трудом открывая глаза, а они сами закрывались. Что за чертовщина, ведь спал сурком, Пашка еле добудился, и снова хочется спать. Вроде и правда, бродил полночи лунатиком. Что там про Ирку? Нет, про Таньку...
  Совсем засыпая, он понял, вернее, и тайной для него никогда это не было. Танька из его поселкового детства и жена Ирина - обе они из одного теста. Решительные барышни, что действуют по принципу: ты привлекателен, я - чертовски привлекательна. Дальше сходу предложение. Дружить и целоваться. Или - в кино и замуж.
  Они ведь действительно обе очень даже симпатичные девочки, да просто красавицы. Танька рано выросла, обогнала на полголовы почти всех мальчиков еще пятом классе. Заимела себе к двенадцати годам крепкие аккуратные грудки, и длинные мускулистые ноги, с сухими, как у породистой лошади, щиколотками. Каштановые волосы остригла в парикмахерской большого соседнего поселка, придя в мужской зал с горстью мелочи. Велела старому мастеру в потертом халате, засыпанном рисками состриженных волос:
  - Под пацана. Но чтоб красиво!
  И тот, смеясь и хмыкая, сотворил на Танькиной голове 'красиво'. Не под нулевку, конечно, и даже не под аккуратного мальчика с гладким затылком. А сделал ей стильную битловскую стрижечку-шлем, с густой челкой, закрывающей брови. В школе новую Таньку попытались дразнить, но она была совершенно уверена в своей правоте и красоте, потому быстро притихли - неинтересно же, если не обижается. И хором к шестому классу в нее повлюблялись. Бегала всех быстрее, прыгала в высоту так, что у пацанов открывались рты. Пела в хоре звончее и громче всех. А на дискотеках выдавала сольные танцы, запрокидывая голову и в упоении закрывая глаза. Но после той памятной драки, когда маленький Андрейка, защищая Таньку, кинулся с кулаками на Гришку Савелова и был им жестоко избит, она не смотрела на воздыхателей. Везде ходили с Андрейкой вдвоем, и Танька, пиная кроссовкой консервную банку по прибою, объясняла, щурясь на уходящее за горизонт солнце:
  - В институт физкультуры поеду. Чемпионкой быть не хочу, а вот тренером где в спортшколе - это класс будет. Так что мне все эти танцы-манцы сейчас не нужны, вдруг залечу, придется рожать или аборт. Испорчу здоровье. А в спорте здоровье знаешь, как нужно? Вот смотри, у меня уже бицухи какие!
  Танька отвлекалась от пинания банки и, выставив одновременно подбородок и локоть, стискивала кулак. Шипела через сжатые зубы:
  - Нет, ты попробуй! Попробуй! О!
  Потом оглядывала тощую фигуру друга, решала за него, очень решительно:
  - А тебе надо жрать побольше и выкинь тиеи гантели. Девчачий вес. Тебе надо турник и штангу. Турник, чтоб рост, а штанга, чтоб жрачка в бока не откладывалась. Тебе еще девок снимать, на пляжу. Хорошо вам, пацанам, вы ж не залетите!
  И смеялась собственной шутке, видимо представляя, как Андрейка вдруг залетел после пляжного сезона.
  Впрочем, была Танька Маличко не только красивой спортивной девочкой, но и прекрасным другом, а еще мирило Андрейку с ее деловитой решительностью то, что она как бы и не претендовала на него как на своего ухажера. Да, целовались. И в седьмом классе Танька первая дала ему потрогать свою грудь, и сказала - он у нее тоже первый. Но при этом всегда подчеркивала, что дальше, после их дружбы, будет у каждого из них настоящая любовь. Свою она располагала где-то там, в большом мире, полном загорелых атлетов, победителей олимпиад и международных соревнований, и нравились ей все больше светловолосые, с серыми или синими глазами. Этим Андрейка был похож на теоретического возлюбленного Таньки, и бывало, комплексовал, уныло думая, может, нужно поскорее нарастить мускулатуру, может, Танька деликатно не признается, что нужен ей именно он, но чтоб соответствовал. Но закавыка была в том, что соответствовать идеалу подруги сам он не рвался. Дружат и ладно, успокаивался после переживаний. Не понимая тогда, что этим он защищает себя от риска попасть в полное владение Таньки Маличко.
  А сама Танька, как уже было сказано, Андреевы романы вполне допускала и тут, дома. Лучше всего с девчонками, приезжающими на отдых. Это же так клево, уверяла она его, летом потискаешься, может, даже отломится чо серьезное, потом она фыр и свалила, будет тебе открыточки писать. А серьезно закрутишь уже после школы, когда выучишься, работать пойдешь, и тогда взрослые отношения, секс там.
  О сексе они говорили много и часто. Вернее, говорила Танька, авторитетно смешивая в кучу прочитанное в книжках, услышанное от подружек или подслушанное у взрослых. Андрейка внимал, мотая на будущий ус.
  Да. Можно смело сказать, что с верным другом на целых четыре года Андрейке повезло. А на обещанные Танькой летние романы везло не очень. Бывало, понравится Андрейке девочка, из приезжих, но набраться смелости и подойти не мог. Привычно ждал, что все случится, как с Танькой - сама подойдет, сама предложит и дальше решит сама, распланирует, и пойдут вместе, в нарисованное ей, прекрасной незнакомкой, светлое будущее. А в других случаях почти уже и решался, но именно в те дни вдруг срочно нужен был Таньке. Как друг. Помочь дома, пока все уехали, или сгонять на рыбалку к ставкам в степи, обещал ведь! И так далее.
  Единственный раз, летом после восьмого класса зацепило Андрейку так сильно, что стало ему наплевать на все обещания Таньке и на свою нерешительность он наплевал тоже. Влюбился в одну секунду, отчаянно и беззаветно.
  Они тогда с матерью на неделю уезжали, в гости к тете Аграфене. На самом деле она была ему двоюродной бабкой, то есть младшей сестрой бабушки Насти. Разница в возрасте у сестер была такой основательной, что белозубая высокая Аграфена временами казалась ровесницей его матери, или - ее сестрой, но никак не теткой, а значит, бабушкой ее сына. Гостить у Аграфены и ее второго мужа Андрейке нравилось. У дяди Вадима была прекрасная мастерская, там на верстаке дожидался Андрея очередной воздушный змей, как всегда необыкновенный. Дядя Вадим полжизни провел на Сахалине, ездил в командировки в Японию, привозил оттуда всякие интересности типа чайных шкатулок и ярких глянцевых драконов из папье-маше. У змеев были морды таких драконов, края отделаны как цветные крылья, и длинный хвост мотался, весь в крупной блестящей чешуе. Так что, неделя пролетела быстро, Андрей даже подумывал, не попроситься ли у мамы остаться еще на пару дней. Но Танька ждала, обещал ей помочь с тренировками на скалах, куда она собралась оттачивать навыки альпинизма.
  Змея Андрейка привез с собой. Дома заново собрал, бережно расправляя драконьи крылья и любуясь свирепыми вылупленными глазами, подкрашенными черным глянцем. Торжественно вынес на пляж, усеянный полуголыми томными отдыхающими. И в сопровождении восхищенной малышни понес трепещущего змея к правой стороне бухты, где перед скалами его должна встретить Танька, как договорились.
  ...Она шла наперерез, к морю, тонкая и легкая, с волнишкой русых, выгоревших на макушке волос, закрывающих плечи. В белом купальнике - трусики и лифчик, с яркими цветными горошинами. Посмотрела на змея, потом на Андрейку, улыбнулась и подошла к воде, присела на корточки, сутуля спину, на которой лопатки свелись маленькими крылышками. Свешивая русую волну почти к самой воде, ойкнула, опуская в прозрачную рябь ладонь. И не вставая, вывернула лицо, отыскивая взглядом кого-то, кто остался лениться на пляжном коврике.
  У Андрея пересохло во рту. А в ушах прозвенело и оглохло. Не стало слышно ничего, ни детских криков вокруг его змея, ни плеска воды, ни воплей мегафонной тетки, что, задрав животом подол ситцевой распашонки, шла по песку, расписывая прелести катания на надувном банане.
  Так, ничего вокруг не слыша, он подошел, держа перед собой змея, а тот трепыхался под ветерком, деликатно выворачивался, будто решил улететь сам.
  - Хочешь, пойдем на гору, запустим? - сказал, зная, какие говорит слова, но не слыша их.
  Она выпрямилась. И кивнула, снова улыбаясь.
  Хорошо, прогудело у него в голове, когда шли рядом и молчали, переглядываясь. Хорошо, что я не спросил, как зовут, а то не слышу ничего. Но пляж остался позади, они пересекли пыльную, растоптанную коровами дорогу, и слух вернулся. Блеяла за штакетником коза, плакал в саду младенец, сердито закричала тетка Маруся, призывая дочку к коляске.
  - Меня зовут Андрей.
  - Меня - Оля, - она дернула острым локтем, прогоняя муху, - я у Насединых живу. Мы там снимаем времянку. С мамой.
  - Я местный, - кивнул Андрей, удобнее перехватывая змея, - ты не бойся, тут недалеко, только вверх все время.
  - Я не боюсь, - Оля оглянулась и, качнувшись, прижалась локтем к его руке, - ой!
  - Это гуси, - пояснил Андрей, покраснев, поправился, - ну, они не погонятся, не пугайся. Топни на них.
  - Так? - Оля топнула сандалетой. Засмеялась, топая снова.
  Гусь вытянул шею, загоготал оскорбленно и увел маленькую стаю вниз, ко дворам.
  Тропинка вела прямо вверх, будто ее нарисовали, проведя прямую черту по склону, утыканному кустами боярышника и шиповника, в желтых полотнах выгоревшей летней травы, над которой мерцали беленькие и красные бабочки. Оля старательно шагала, мелькая острыми локотками, и Андрей, посматривая сбоку, видел на верхней губе бисеринки пота, слышал, как она тяжело дышит, облизывая пересохшие губы. Испугался, вдруг ударит ее солнце, вон какая - худенькая, тонкая шеей и руками, заговорил быстро, о пустяках, чтоб отвлечь от крутизны.
  - Оттуда все видно. Бухту и где сети стоят, а еще там, справа, в скалах есть пещеры. Но туда лазить не нужно, пауков много. Ты, наверное, боишься пауков?
  - Боюсь, - согласилась Оля, - у них паутина липкая. Противная.
  - Паутина - то ерунда, - значительно добавил Андрейка, - там каракурты живут, черные, с красными пятнами, если укусит, можно и помереть. Я одного пальцем трогал.
  - Зачем? - испугалась Оля.
  Андрейка пожал плечами. И засмеялся. Правда, зачем? Дурак, наверное.
  
  На самом верху пришел и овеял потные лица сильный хороший ветерок. Оля ходила, заглядывая на другую сторону, где в огромной дымчатой ложбине далеко лежали ставки яркими зеркальцами, окруженные темной рамкой тростника. Встала рядом, поправляя волосы, а те вздымались над головой, точно светлая корона, ловили ветер концами длинных прядей. А потом, крича и смеясь, они по очереди держали высокого змея, тот напрягал толстую нитку, рвался вверх, в пустоту неба, нырял, пугающе ослабляя давление на пальцы, и снова уносился выше, мотая из стороны в сторону темным отсюда, длинным хвостом.
  Далеко внизу, у подножия скал, что начинались чуть дальше тихого затона, где Андрейка торчал, высматривая свой остров, виднелась крошечная фигурка, одна. Там не купались, знал Андрейка, потому что дно в затоне плохое - острые камни и противная скользкая на них морская трава. Без бинокля не различить, смотрит ли Танька на высокий холм, но конечно, она видит одинокого змея-дракона, и знает, чей он. Обидится. Но Андрейке было все равно.
  Горизонт закрывала неясная дымка, предрекая назавтра снова безоблачное небо, штиль и тяжелый зной. Так что, даже отсюда непонятно, есть ли напротив затона остров, и какой он. Но он обязательно есть, подумал Андрейка. И сказал сиплым от волнения голосом, кидаясь в правильную откровенность:
  - Завтра, хочешь, пойдем в одно место тут. Я тебе покажу, там если встать...
  - Я не могу, - с неловким испугом печально остановила его Оля, - мы уезжаем. Сегодня вечером уже.
  - А... - нитка в пальцах натянулась и дрогнула, змей запрыгал, требуя внимания, клюнул мордой и пошел вниз, виражами, трепеща краями цветных крыльев.
  - Так жалко. Мы в понедельник приехали. А маме послезавтра на работу, так что...
  Андрейка молча сматывал нитку на деревянную катушку. Далекий змей полз по желтой траве, как партизан, рывками, показываясь над зарослями и пропадая.
  - Порвешь ведь. Красивый.
  Они пошли рядом, по направлению нитки. Молчали. А почти уже рассказал, про свой остров. Нет, решил Андрейка, не буду. Все равно уезжает ведь.
  - Ты приедешь еще?
  - Не знаю, - Оля согнула ногу, вытаскивая из сандалии колючий стебелек.
  Андрейка поддержал ее за протянутую руку. Отпустил, когда выпрямилась, топнув освобожденной подошвой. Дурак, подумал о себе уныло, вот сейчас нужно было не отпускать, и встать поближе. Поцеловаться. Хотя бы разок.
  Оля внимательно всмотрелась в пространство пляжа далеко внизу.
  - Кажется, мама ушла. Покрывала нету. Пойдем? Она не любит по два раза приезжать в одно место. Мы прошлым летом были в Ялте. И потом поехали в Евпаторию. И еще - в Севастополе пожили три дня. Она мечтает, чтоб много денег и тогда можно весь мир объездить, все приморские страны.
  - Ты тоже не любишь? Чтоб одно место?
  Трава скрипела, проскальзывая под ногами, и Андрейка схватил Олину руку, когда та оступилась, закрывая глаза.
  - Тут нельзя падать! Покатишься. Не до самого низу, но все равно.
  Девочка качнулась к нему, не открывая глаз. И они все-таки поцеловались, на самой верхотуре, на виду у всего поселка, но так далеко, что только те, у кого бинокль или труба, могли разглядеть, как Андрейка, бросив на траву помятого змея с дыркой в расписной спине, прижимал к себе девочку в белом купальнике, крепко-крепко, и ее глаза были совсем рядом, такие - светло-зеленые, с коричневым солнышком радужки в каждом. От нее пахло морской водой и немножко духами. Или дезиком, материн, наверное. Сердце колотилось так, что его слышно было через маленькую грудь, прижатую к его ребрам. Или это его сердце?
  - Я не знаю, - шепотом сказала Оля, отодвигаясь и отворачивая лицо, видно, стеснялась, что он смотрит так близко, - это интересно, везде побывать. Наверное.
  А как же я, угрюмо подумал Андрейка, я же не просто место, я вот он - человек. Значит, наплевать, и в других местах будут другие люди. Разные андреи, со своими змеями. И кто-то расскажет ей про другой остров. А она послушает и поедет дальше.
  Много позже, иногда вспоминая, он думал, ну почему воспринял все, что сказала девочка тринадцати или четырнадцати лет, как неодолимую неизменяемую данность? Она же сама говорила через каждое слово 'не знаю'. Как будто приглашала его поспорить, убедить, побороться. А он такой тюха.
  Впрочем, никакой горечи в воспоминаниях не было, так, копался в себе, ставя это воспоминание в ряд многих других. И смотр им устраивал не для того, чтоб решить, нужно ли было поступать по-другому, а только для изучения собственного характера. Точно так вспоминал и Таньку Маличко. Особенно во время разрыва с Иркой. Очень хотелось понять, почему не срослось, если с виду все было исключительно идеально.
  Излишне копаться в себе Андрей не любил. Да и времени на это чаще не было. Работа ему нравилась, и нравилось работать много, выбрасывая из головы все остальное. Может быть, думал он после, когда пришло время осмысливать уже происшедшее, то, что уже, кажется, не починить заново, может быть, слишком был увлечен работой, потому Ирка и взбрыкнула. А с другой стороны, есть совсем простые объяснения. Стал ходить в рейсы, один за другим, дома месяц-другой, потом снова в морях, то четыре месяца, а то целых полгода. Ирка жила сначала в поселке, в его маленькой комнатушке, и по ночам, когда лежали рядом, налюбившись до звона в головах, пытаясь наверстать долгое одиночество, начинала с усмешкой, вроде ей почти и до фонаря, жаловаться на семейные неурядицы, от которых он бы должен защитить, а нету - болтается в рейсах. Которые стали нынче совсем не золотыми, иногда приходилось жить на копейки, дожидаясь неспешного расчета за несколько месяцев.
  - Я понимаю, - говорила, вытягивая вверх напряженную сильную ногу, по которой пробегал блик из светлеющего окна, - полные пустяки и тебе, с твоей мореходной колокольни, кажется, ерунда, фигня всякая. Ну, пельмени не так варю. Салат не так порезала. И не скажет ведь, даже лица не переменит, а я в кухню зашла, она мой салат заново режет! Ты прикинь, всю в нем картошку, яйца, достает и крошит в мелкие брызги.
  И тут же, по-кошачьи меняя ногу, потягивалась, оглаживая круглое бедро, защищала его мать, оправдывала, вздыхая:
  - Две хозяйки на одной кухне, сам понимаешь...
  Он кивал, гладил густые, коротко стриженые волосы, прижимался, балдея от запаха ее кожи, и еще от того, что это вот тело, такое дивное, стройное и сильное - совсем его. Утешал. Оправдывал мать. И вместе мечтали, как заживут отдельно, когда накопят на квартиру в городе. Ведь не ходи он в рейсы, какая квартира, откуда деньги. Ирка это все понимала, конечно.
  О детях в их семье разговор заводил Андрей. Но жена возмущенно смеялась, причесываясь и поворачиваясь, выгибая спину и внимательно рассматривая себя в высоком зеркале.
  - Дрейка, это только наше с тобой дело. Так? Еще не хватало нам с мамой Мариной собачиться из-за младенца. Вот будет квартира, тогда и заведем.
  Его немного коробило, от слов. Младенец. Не сын или дочка. Заведем. Будто собачку какую. Но и жену оправдывал тоже, ведь знал, еще когда встречались, решительная, целеустремленная, спортивная. Такое впечатление, что она и есть Танька Маличко, только добившаяся исполнения всех своих планов. Ирина закончила спортшколу, стала кандидатом в мастера спорта по гимнастике, но в большой спорт не пошла. Сказала о гимнастическом прошлом: девчонки там к двадцати годам уже все калеки и пенсионерки, а я хочу нормальную полноценную жизнь. Так что, в Южноморске она работала физруком в средней школе, потом, когда жили в Рыбацком, трижды в неделю ездила в Багрово, вела секцию в тамошней спортивной школе.
  Когда получили, наконец, квартиру, Андрей и порадоваться толком не успел. Оставил Ирку среди наполовину распакованных коробок, разобранной мебели, и уехал в аэропорт, откуда команда улетала в Порт-Луи.
  А через полгода вернулся. В совершенно новую, незнакомую ему жизнь. Будто не домой, а еще в один иностранный порт.
  
  Глава 6
  
  Неллет снились чужие сны. Вернее, человек, чьи сны приходили смешиваться с ее снами, не мог быть совершенно чужим. Или встреча с ним была совершена заранее, и связь уже возникла, или же, рассматривая обрывки, часто непонятные, принцесса знала - встреча с владельцем снов впереди, но обязательно будет. Почему так, Неллет не думала, материя снов не принимала излишне трезвого холодного изучения, пристального обдумывания. От них тогда ничего не оставалось, кроме неясной томительной дымки. Дымка мерцала в воспоминаниях Неллет, значит, когда-то давно, может быть, на заре существования Башни, она пыталась общаться с миром снов по-другому. Или кто-то вокруг нее пытался классифицировать сны Неллет, раскладывая их по отсекам сознания и втолковывая ей сведения о навешанных ярлыках. Сейчас уже неважно, сама она совершала попытки, или слушала отчеты о попытках других (скорее всего советников, ученые Башни занимались обыденными научными проблемами, связанными с погодой, выращиванием еды и созданием нужной техники), потому что проваленные попытки - тот самый важный, хоть и негативный опыт. К чему множить догадки и сущности, если вне всяких догадок есть жизнь Башни, и есть плавные, медленные, почти неизменные ритуалы заботы Неллет о своем народе. Почти неизменные, да. Изменения были, но их наличие входило в общий пульс жизни Башни.
  Вот и сейчас, думал Даэд, отвлекаясь от воспоминаний, и держа свой подарок - руку Неллет, которая позволила ему, в нарушение правил последних весен, не удалиться по истечении его часа, а провести рядом с ложем всю ночь до рассвета. Ее позволение - уже изменение. А к полудню в покои принцессы придут девять мальчиков, пылая смуглыми щеками. Девять весенних мужей, из которых Неллет выбирает лишь одного, каждую весну. Молодой и сильный, всю жизнь влюбленный в ни разу не виденную им вечно молодую женщину, которая большую часть жизни проводит во сне. Он будет рядом три месяца, пока небо вокруг башни не переполнится зноем и нестерпимо белыми облаками, заявляющими о прибытии лета. Три месяца засыпать рядом с ней, под одним покрывалом, просыпаться. Уносить Неллет в бассейн, где ее ждут девушки, но они не могут видеть обнаженную Неллет, эта честь лишь ее весеннему мужу. Все приготовив, девушки исчезают, чтобы заняться другими, такими человеческим делами: перестелить постель, навести чистоту в почти бескрайних покоях, приготовить еду, накрывая стол для двоих.
  Муж заботится о своей великой и прекрасной жене, матери народа Башни, так, как обучают всех мальчиков в возрасте от пяти до пятнадцати лет. Каждый из них умеет все. Но выбирает Неллет только одного. Весна - самое человеческое время года для спящей Неллет. Время вкусной еды, напитков, музыки и разговоров. Время бесед, рассказов о снах долгой зимы, рассказов о других снах - прирученных и кротких, нежных весенних снах. Время любви. Они будут засыпать вместе и просыпаться рядом. Утренние поцелуи, смех и щенячьи забавы двух молодых. И постоянно, сменяясь каждый час, отмеренный каплями, звонко падающими из стеклянной сферы на поверхность бронзовой пластины, рядом с двумя будет находиться третий. Советники Неллет, записывающие каждое ее слово. Ведь сны - тончайшая материя, они проявляются не только в сознательных рассказах, которые женщина помнит, пробуждаясь и проговаривая их словами. Нет, любое слово и движение весенней Неллет может быть связано с тем, что снилось ей созидательной зимой. Хотя движений принцессе Неллет отмерено в сотни раз меньше, чем любой обычной девочке, ее возраста с виду.
  Мысли Даэда текли сами по себе, и он не мешал им ветвиться, видя их, как разлитую по неровной поверхности воду. Какой-то ручеек наливается силой, бежит, удлиняясь, но вдруг разливается лужицей, остановленный, или меняет направление. Тогда тонкая веточка, такая слабенькая, принимает движение на себя и вдруг становится главным руслом. На какое-то время. Если поверхность изрезана буграми и впадинами в прихотливом случайном порядке, то не угадать, какая ветка воды станет основным руслом и куда она потечет. Но в этой случайности как раз и есть основная сила и значительность. Потому что, манипулируя (допустим, я наклонил поверхность и уменьшил в разы число вариантов, прикинул мимоходом Даэд), я беру на себя роль провидения, отбирая эту роль у мирового вершения судеб. В свои такие сильные слабые руки. Ибо сила их ограничена мной. А я не великий завершающий творец, я лишь орудие его. Потому мы - советники - здесь, а ученые - там, на технических витках.
  Но все мысли о весенних мужах нынче подобны облачной дымке, которой не суждено сгуститься в облака, имеющие четкие формы. Отвлеченные мысли. Мальчики все же придут, но все девять отправятся дальше, минуя нестерпимое ожидание и восторг. Минуя первое ошеломление от встречи с Неллет. Принцесса изменила правила. Не в нежной частности, которая относится к прошлому. Хоть и великая, но она женщина. - Даэду приятно было думать, что приказ Неллет о нем вызван памятью о том, что связывало их обоих полсотни весен тому. А вот отказ ее от весеннего мужа простирается не в прошлое, а в будущее. И касается всех жителей на всех витках. Но на то она и мать всех живущих, чтоб самой решать. А мы - мы будем ей верить. Все очень просто.
  Солнце уже поднималось из нагромождения облаков, кидало линии лучей по облачным холмам, делая их белоснежными, плотными, казалось, слети туда и почувствуешь под ногами твердь. Не плиты, которыми замощены витки и поля Башни, а что-то другое. Может быть, это что-то похоже на землю. Под снегом, к примеру.
  Даэд поднял голову и быстро нашел глазами очередного советника. Тот стоял неподалеку, за мягкими занавесями, распахнутыми в его сторону. Держал руки на высоком резном столике, в правой - смоченное чернилами перо. Когда чернила высохнут, советник - это был Инисса - страж первого часа утренней зари, обмакнет перо в чернильницу. Когда чернила высохнут в несколько слоев - поменяет перо на новое.
  Неподалеку от него занавеси скрывали еще одну фигуру - мальчик передающий, в позе напряженного внимания, стоял на полпути между шатром и советником Иниссой, чтоб не потерять ни единого слова, сказанного принцессой. Вдруг она повернется и что-то произнесет во сне.
  Даэд ни разу не видел земли под снегом. Но принцесса Неллет явила великую милость своему весеннему мужу, выбранному пятьдесят весен тому. Он знал, каково это - ступать ногами по земле. И знал, что чувствует молодой мужчина, если рядом с ним ступает, смеясь, возлюбленная. Не на руках несет он ее, придерживая безжизненную ногу, выскальзывающую из складок покрывала. Девушка просто идет рядом, отводя ладонью непослушные ветки, смеется. Да не идет, проклятие Кшаат! Прыгает, как девчонка, нет, как молодая коза, оскальзывается, изгибая тонкое тело, хватает его руку горячими пальцами.
  Даэд в упор смотрел на элле Иниссу, забыв о том, что хотел проверить, отметил ли советник выражение его лица, успел ли сам Даэд сделать лицо равнодушным. Инисса внимательно окинул взглядом смуглое в жестких морщинах лицо ночного советника, оделенного неслыханной милостью спящей Неллет, напряг руку с пером, обдумывая, как точнее записать. Мысль длилась полмгновения, и этого было много, упрекнул себя за медлительность элле Инисса. Буквы красивой вязью легли на бумагу.
  'Темнота в лице элле Даэда, советника третьего ночного часа, углубилась и стала схожей с чернотой ночи. Но память и мысль ушли с его лица (тут Инисса аккуратно поставил фигурную точку кената, отделяя факт от вывода), а через удар воды явились снова'
  Мягко ударила капля в пластину, та отозвалась вибрирующим звонким гулом. Элле Инисса аккуратно положил перо в желобок, отошел от столика, уступая место советнику второго часа рассвета - высокому и хмурому элле Керегону. Керегон был моложе Даэда на десять лет, и в покои принцессы попал впервые. Насупленные брови на узком лице со сдавленным с боков лбом, не расправились от исполненного ожидания - некоторым советникам везло чаще, чем элле Керегону, которому пришлось год за годом всего лишь вести записи - не самих снов и событий в спальне, а последующих толкований и размышлений, да обучать детей. Теперь брови сводила другая забота, понимал Даэд. Ожидаемое так долго может тебя подвести. И ты допустишь ошибку. Не запишешь. Или неверно уловишь знаки. Или вызовешь недовольство великой Неллет. Или твой мальчик-передающий, которых сами дети в незапамятные времена окрестили кенат-пинами, сложив два смысла в одно слово, окажется нерасторопным, и пропустит важное: взгляд, междометие, возглас, усмешку. Никакого наказания за допущенную советником ошибку не полагалось. Лишь собственное неодобрение, раскаяние и стыд могли измучить его. А в целом, в полном соответствии с принципами улавливания, толкования и использования снов Неллет, ошибки тоже вплетались в общую ткань бытия.
  За спиной Даэда послышались тихие шаги, занавесь колыхнулась, меняя теневой рисунок на мраморном полу, укрытом мягким ковром.
  - С переходом утра в день, элле Даэд, ночь завершится, - прошелестел голос кенат-пины вошедшего Керегона.
  - Я понял. Спасибо, ичи.
  Он не повернулся, зная, мальчик услышит. Шаги отдалились на нужное расстояние. - Встал чуть сбоку, чтоб не смотреть на спящую, которую видел через распахнутый вход в шатер, его хозяин, советник Керегон. Тот уже вытащил собственные перья, уложил чистые на подставку, подобрав рукава ритуального, богато расшитого халата, взял в руки остро очиненное перо и застыл, держа его над бумагой.
  Глаза элле равнодушно скользили по написанным строчкам. Час в покоях принцессы не терпит рассеивания внимания. Все будет прочитано после, когда сутки сложат все свои двадцать четыре часа, и свиток отправится в комнаты совета. Там советники перепишут каждый свою запись в отдельный свиток, по ходу письма добавляя воспоминания, впечатления, догадки. Делая выводы. Там уже не только можно размыслить, но и необходимо делать это. Стараясь опять же, не останавливаться для размышлений, а вписывать то, что само ложится под перья. Холодные размышления еще впереди.
  У Даэда оставался час. Как советник ночного времени суток, он не имел права являться в покои к принцессе даже утром, но она сама повелела.
  'Я никогда не видел рассвета, находясь тут' ...
  Он еле заметно улыбнулся, наклоняясь над спящей Неллет и в движении отворачивая лицо от внимательного элле Керегона.
  Он много чего не испытал в своей жизни. Вот ночью подумал о сером шелке вечерней воды, когда солнце садится за горизонт, забирая дневные краски. А после - об ощущении ноги, которая погружается в снег, и при каждом шаге находит под снегом неровности стылой почвы. Похож ли закат над водой на закаты, что окружают Башню? Солнце цветит облака или уходит в дымку, заполнившую даль-пустоту. Очень красивы осенние закаты, когда стаи ксиитов пролетают, садясь на закраины витков гостеприимства, там, где нет стен, топчутся среди колонн, раскрывая и складывая огромные крылья. Ждут девушек и парней, которые приходят к ним за мерелем. А потом, отдохнув и договорившись, снимаются группками, в прозрачном воздухе выстраивают огромные стаи, и меняя общие очертания - то ровным клином, то облаком из крылатых точек, летят, становясь меньше. Солнце расплескивает по их спинам медь, бронзу и золото. Надо спросить саинчи, есть ли поэма о ксиитах, уходящих в осенний закат. Если нет, пусть подумают над такой.
  Даэду не хотелось смотреть на рассвет, первый его рассвет в спальне принцессы. А лучше смотреть, как она спит, решил он, оставшись сидеть с согнутыми плечами. Когда имеешь право не караулить каждое слово и каждое движение, мысли текут вольно, и можно, рассматривая спокойное светлое лицо, снова ощутить себя тем мальчиком, что в числе девятерых пришел в покои великой Неллет, чтобы она выбрала себе мужа той давней весны.
  'Она все такая же. А я...'
  Но в этой мысли не было горечи, горечь придет потом, знал Даэд. А пока у него есть целый утренний час, полный легкого ветерка и радостного света раннего утра, что почти плашмя пронизывал опочивальню, укладывая на занавеси и полы прозрачные тени колонн и ажурных ромбов загородок по краю покоев.
  
  ***
  
  Та зима выдалась долгой и очень холодной. По решению ученых пришлось устанавливать утепленные панели на открытых витках, чтобы ледяной ветер не пронизывал их насквозь, а витки продовольствия забирали большую часть накопленного солнечными батареями тепла. Потому в жилых комнатах было холодно. Прохладно было и в классах, и дети радовались урокам, на которых им преподавали умение добывать огонь древними способами. Нессле возмущенно фыркал, встряхивая ладони, натертые деревянным бруском:
  - Кому это нужно, если в Башне сто возможностей добыть тепло при помощи машин, зеркал с накопителями, или уж взять запасы горючего!
  И замолчал, потому что рядом остановился советник элле Накма.
  - Это нужно всем нам, ичи Нессле.
  Нессле нахмурился. Им уже исполнилось пятнадцать, но для советников они все еще ичи - малыши. Именоваться 'саа-ичи' дети получали право только после пробуждения Неллет, а зима тянулась и тянулась, не собираясь сдаваться.
  Он встал, почтительно прикладывая руку к груди.
  - Прости, элле Накма, я не понимаю, зачем.
  - Это так важно? - дородный невысокий Накма улыбнулся, немного печально, что-то решая в уме.
  - Да! - с жаром ответил Нессле, выпрямляясь и глядя на круглое лицо и черные волосы, аккуратно расчесанные на прямой пробор, - я знаю, что руки наши творят и без ведома головы, ноги идут верно, повинуясь внутренним указаниям, и даже голова мыслит, совершая спуск в потаенные глубины сознания...
  Ученики привычно кивали, слушая формулы, которые заучивали наизусть несколько лет, произнося их перед каждым днем учебы.
  ... - но почему бы не понимать головой, для чего мы делаем то или иное?
  - Жаль, ичи. Очень жаль, что столько лет прошли для тебя впустую. Нет. Мои слова неточны. Ты сам сейчас выбираешь направление, по которому пойдет твоя взрослая жизнь. Я лишь могу повторить то, что и неповторяемое полагал ясным для вас всех. Если мы неустанно учимся быть бОльшими, чем наш сознательный разум, то нужно ли объяснять себе или слушать объяснения учителей, зачем нам это? Любое объяснение вступит в противоречие с главным принципом учебы. Ты должен не спрашивать, зачем тебе стертые ладони над искрой живого огня. А чувствовать сердцем его жизнь.
  Даэд, сидящий рядом, незаметно пихнул друга в бедро, сильно прикусывая губу. Зачем он спорит? Любое сказанное в ответ слово, будь то согласие или что хуже - протест, или даже восклицание будет засчитано. Лучше бы промолчать, просветлившись лицом, и сесть снова вертеть эту палочку.
  - А если я не... - но тут Нессле все-таки опомнился, снова приложил руку к груди и сел, наклонив голову, стал резко вертеть деревянный заостренный цилиндрик в желобке другой деревяшки.
  Даэд пристально смотрел на движения ладоней, понукая предметы, ну, давай же! Зажигайся!
  И откинулся на деревянную спинку низкой, почти вровень с полом, скамьи. Из-под пальцев Нессле вырвалась ниточка серого дыма, мигнул бледный лепесток огня. Замелькал, и мальчик, отдернув руку, засмеялся, как всегда радостно удивляясь маленькому чуду. Другой рукой подсовывал комочки растрепанной ветоши, помогая огню набрать силу. И победительно глянув на друга, подмигнул ему. Ичи Немерос подмигнул в ответ.
  Немерос?
  
  Даэд дернул тяжелой головой, стараясь не выпустить спящую женскую ладонь из своих - жестких. Заснул! И увидел тот самый сон, что снился ему так давно, в его десять и двенадцать лет, и позднее. В этом сне его отец, потерявший возможность увидеть принцессу Неллет хоть единожды в жизни, был его другом. С ним рядом сидел на уроках, а не с элле Немеросом. И всякий раз Даэд помогал отцу, предотвращая тот самый момент, когда, как ему казалось, все и пошло не так, покатив имя Нессле в списках ниже и ниже.
  Если в классах они учились разжигать огонь, вспомнил элле Даэд, мне снилось, что мой отец, когда-то, в дни его учения, делал то же самое. И - ошибся. Во сне я не давал ему ошибиться. Сидел рядом. Подсказывал, убеждал.
  А потом Даэд просыпался, в маленькой детской спальне на семейном витке, чтоб снова убедиться - сны мальчика остаются снами мальчика, ребенка, и даже сны взрослых, вдруг понял он однажды, всегда остаются снами. Лишь сны великой Неллет другие.
  'Из-за этого знания я жаждал попасть сюда еще сильнее'.
  
  ***
  
  Весна Неллет в год окончания учебы Даэда пришла незаметно. Поутру задул сильный северный ветер, накидывая в открытых витках пласты легкого снега. После занятий мальчики и девочки, отбывающие свои последние дни в качестве ичи - малышей, собрались вместе, чтоб подняться на игровое поле открытого витка, который заносило снегом. По очереди ступали в шахту подъемника, закрывая глаза и усилием воли приказывая теплому воздуху направить движение вверх. Через малое время оказываясь выше на пять-шесть, а некоторые - сразу на два десятка витков. Открывая глаза на ряды лиан, густо плетущихся по ажурным опорам, потом на уютные игровые поля малышни, где в мягком тепле стелилась под ногами короткая травка с рассыпанными по ней игрушками, потом - на прохладные строгие витки кабинетов, Даэд вспоминал, как страшно было в первый раз.
  
  Круглая шахта, одна из множества, составляющих ожерелье в мраморном или полированной кости полу. Пустая. Если заглянуть - тонешь в дымчатой пустоте.
  - Даже если не получится, воздух подъемника не даст вам упасть, - мягко уговаривал элле Немерос, а ненья Герия, кивая ободряюще, ступила на пустоту и исчезла, взметнув синий подол длинного платья. Но тут же появилась снова, протягивая в руках сорванные цветущие ветки. Опять шагнула, и снова исчезла, на этот раз мелькнув уложенными на голове косами. Девочки заахали, трогая пальцами теплые комочки птенцов, лежащих в ладонях наставницы.
  А потом все расхохотались: в шахту решительно ступил ичи Коноя, и повис, нелепо взмахивая руками и дергая ногой.
  Элле Немерос жестом успокоил смех.
  - Ты занимаешь пространство, ичи, может быть, оно нужно кому-то еще. Сосредоточься, кинь себя вверх. Не нужно махать руками, ты же не птица пустоты. Прикажи телу...
  Мальчик сдавленно промычал что-то и вдруг исчез, показав ступни в мягких ботинках. Подождав немного, советник продолжил урок.
  - Если в шахте кто-то уже есть, она сама скажет вам это. Каждый ощущает присутствие по-своему. Кто-то ловит изменение запаха. Кто-то видит ненужный цвет. Или мигание света. Ваш собственный знак никогда не обманет, если не будете сомневаться в нем.
  Нессле, вдруг подумал десятилетний Даэд об отце, называя его по имени, как школьного друга, вот Нессле наверняка это не понравилось бы. Что каждому свое и нет одного правила.
  - Но никто не задерживается в шахте дольше удара воды. Если вы чувствуете кого-то, достаточно мысленно кивнуть или выдохнуть. И двигаться. Вы попадете в свободный промежуток.
  А если одновременно со мной, на другом витке точно так же выдохнет еще кто-то? Даэд уже открыл рот, задать вопрос советнику. Но вовремя вспомнил сон, в котором Нессле не мог удержаться, задавал вопросы... Даэд шагнул в пустоту - подошла его очередь. Мысленно рванул вверх голову и плечи, нечаянно продлив картинку - вот шея тянется, как стебель лианы... И оказался на детском витке, что находился всего двумя уровнями выше. Помахал смеющейся малышне и мысленно нырнул, кивнув потяжелевшей головой. Мысленно же растопырил пальцы, боясь проскочить и оказаться в технических витках нижнего уровня. Он еще пару раз покачался, как поверхность воды в узком сосуде, промахиваясь, то на один, то на два витка, и потный, торжествующий, шагнул в толпу девочек, тесня их от шахты.
  - Молодец, ичи, - похвалил его элле Немерос.
  И стал рассказывать всякие тонкости и мелочи. Рядом с ним то один, то другой ученик, набираясь смелости, делал шаг, исчезал, появлялся снова.
  А Коноя явился через час, тяжело дыша, возник в проеме, ведущем на внутреннюю спираль, и под общий смех подошел, вытирая со лба пот.
  - У вас все получится, - ободрил его Немерос, - учеба будет происходить на многих витках Башни, придется летать туда-сюда.
  
  Сейчас, мгновенно проскальзывая в мягко-упругой, такой послушной пустоте, пятнадцатилетний Даэд преисполнился благодарности к учителю за то сказанное вовремя слово. Летать, а не двигаться, скользить, подниматься. Он произнес его и для Даэда все встало на свои места. Шаг, мысль о расправленном теле, которое все - крыло, и он уже в нужном месте. Другой шаг, мысль о сложенных крыльях, свист в ушах, и он ниже на тридцать или пятьдесят витков, за одно почти мгновение.
  И чужое присутствие в шахте Даэд ощущал, как взмах упругого крыла, что взрезает воздух неподалеку.
  Продутый насквозь виток был пуст, и оттого томительно заманчив. Колонны, окаймляющие двумя рядами его края, белели от снеговых отсветов, и силуэты их резко очерчивала наступающая в наружной пустоте ночь. Дети, смеясь и немного пугаясь, рассыпались по белому полю, где снежные насыпи перемежались с гладкими блестящими плитами. Летом тут проходили командные игры, тогда открытые края затягивались плотной сеткой, она не давала улетать мячам, дискам, копьям и бумерангам, но хорошо пропускала свежие летние ветерки. Сейчас сети были убраны, чтоб не истрепывались зимними ураганами, и ветру ничто не мешало плашмя прокатываться вдоль гладкого пола и перетаскивать снежные заносы с места на место.
  Даэд отошел от всех, ступая, надавливал мягким ботинком, жалея, что не сбегал переобуться - пальцы ног уже закоченели. Следил за движением снежной пыли, она поднималась, неслась на уровне колен, оседала чуть дальше, будто встряхивала и взбивала сама себя, чтоб оставаться нетронутой, свежей. Его следы побыли и исчезли, поднялись в виде сверкающих потоков и перенеслись дальше, образовав однобокий, совершенно гладкий сугробчик. Даэд пошел следом. Снова ступил, оставляя на белом глубокий отпечаток. Снег кинулся от него, выветриваясь вокруг рисунка подошвы.
  Так, вместе со своими следами, Даэд добрался наискось до ближайшего края. Хорошо бы пересечь все поле, прикинул он, и выйти к другому, дальнему краю. Там никого. Но там не видно луны. Вот она, висит сверху и сбоку, такая белая, будто ее заморозили. Или она была сперва жидкая, а потом заледенела. Вдруг разобьется...
  В спину ему несильно ударил снежок, рассыпался сверкающей пылью. Другой, очень плотный, шлепнулся в шею. Даэд резко обернулся, прижимая ладонь к ушибленному месту. Отделившись от громкой толпы, неподалеку стояла айчи Илена, в туго перекрещенном на груди теплом платке поверх широкого, детского еще платья. Пылала щеками, растерянно глядя на его сердитое лицо.
  - Прости, - сказала, опуская руку со снежком.
  Даэд подошел, взял из ее руки плотный ком.
  - Ладно. Ты как сделала такой каменный? Снег сыплется, как пыль.
  Девочка улыбнулась, казалось, даже маленькие уши засмеялись под косами, уложенными вокруг головы, как у всех учениц. Выставила перед собой розовые ладони:
  - Нужно нагреть. И сильно прижать. Вот, - она повернула руки ладонями вверх, и подула легонько, складывая цветком пухлые губы. Кожа из розовой стала алой, будто под руками разгоралась свеча, просвечивая кровоток.
  - Дай. Снега дай.
  Даэд наспех подхватил ворошок снега, цепляя и собственный отпечаток подошвы. Сгрузил в пылающие ладони, они сомкнулись, роняя между пальцев медленные капли.
  - Теперь ты мой, - сказала Илена, - твой след в моих руках.
  Она смотрела на Даэда серьезными голубыми глазами, почти круглыми, под рыжеватыми ресницами. И волосы, уложенные косами, тоже были рыжими, цвета светлой меди.
  Мальчик легонько толкнул ее, заставляя сдвинуться с места. Нагнулся, сгребая холодными руками горсти снега со следом маленькой ноги. И выпрямляясь, напрягся, мысленно приказывая рукам стать горячими. Стиснул пальцы, сжимая податливый снег. Тот становился плотным, кажется, тяжелел, спасая себя от таяния.
  - Пойдем.
  Держа в руках снежки и переглядываясь, они молча пошли дальше, голоса и смех остались позади, их развеивал ветер, а колонны приближались, будто расступаясь, показывая узкие полосы черного неба, усыпанного колючими яркими звездами в разрывах чернильных туч. И висящую напротив огромную белую луну.
  Встали почти на самом краю, Илена прижалась плечом к плечу мальчика, и он ощутил, как она дрожит. Из-под ног ветер выхватывал облачка снежной пыли, они повисали сверкающими потоками, а потом исчезали, смешиваясь с пустотой.
  - Осторожно. Бросаем? Прямо в луну.
  Беря снежок в одну руку, он обхватил другой талию девочки. Илена подняла руку с комком снега, в котором спрятался след его подошвы. Ее губы шевелились. Даэд знал, что она шепчет. И поскорее размахнувшись, метнул снежный шарик в ледяной лик зимней луны, чтоб девочка не увидела, он не стал подхватывать ритуальные слова вечной дружбы - начала любви. Второй снежок, вертясь, полетел чуть ниже, и раньше, чем стало видно, куда оба падают, они исчезли в темноте совсем уже наступившей ночи.
  - Я говорила... - Илена не стала продолжать, может быть, ждала его слов, но Даэд молчал, по-прежнему обнимая ее за плечи.
  И вдруг поднял голову, вглядываясь в изменения на привычном рисунке лунных пятен:
  - Смотри? Видишь?
  На белом фоне дрожали зыбкие черные линии, плелись, меняя рисунок.
  - Ксииты! Они летят обратно! Значит, сегодня вернулась весна! Илена, весна, понимаешь?
  Девочка вырвалась и быстро пошла обратно, вздымая шагами снежную пыль. Даэд, оглядываясь на очень далекие еще стаи ксиитов, догнал ее, пошел рядом.
  - Ты чего?
  От шахты им уже махали, крича.
  - Ты стоишь первым в списке! Как только проснется великая Неллет, тебя выберут! В мужья. Или в будущие советники!
  - Да! Уже скоро. Как только ксииты достигнут витков гостеприимства.
  Илена прибавила шагу. Оборачиваясь, говорила на ходу, прерывисто задыхаясь.
  - Никто из них не может потом жениться. Забыл, да? Мужья, не выбранные спящей Неллет, отправляются дальше. А будущим советникам еще учиться. И все равно! Ты никогда. Понимаешь, да?
  Даэд открыл рот, замедлил шаги, ошарашенно глядя в сердитое лицо. Илена остановилась, вполоборота. Будто не хотела поворачиваться к нему лицом.
  - Ну и что? Во-первых, советникам позволяется иметь женщин для равновесия тела и духа. Ну, и почему я первый? Еще неизвестно. Может быть, я буду вторым. Или даже третьим. Завтра, например, наворочу ошибок.
  - Ты? Ошибок? - Илена засмеялась и побежала от него, резко двигая локтями. Одна коса свалилась на спину, запрыгала по лопаткам, укрытым тугим платком.
  Даэд не побежал следом, оглянулся, жалея, что ушел от дальнего края. Пока не замерз совсем, можно еще постоять. Вдруг ксииты летят очень быстро, вдруг он дождется, они станут кружить, опускаясь и поднимаясь...
  - Даэд?
  Илена вернулась. Мальчик прикусил губу с легкой досадой. Она хорошая девочка. И красивая. Но кто может сравниться с великой и нежной Неллет? Лучше всего сейчас сделать так же, как делала Илена с теплом своих рук - напрячь все силы, чтоб помогли ему исполнить желание. Нужно сосредоточиться.
  - Даэд... Если ты станешь советником. Я откажусь от семьи. Буду твоей приходящей подругой. Хочешь?
  - Все женщины хотят семью и детей, - возразил удивленный Даэд, - и великая Неллет любит, чтоб счастье приносило потомство. Для полноты жизни и равновесия Башни.
  - Плевала я на великую Неллет!
  - Не смей!
  - Дурак!
  - Эй! - издалека неслись крики, и становились громче и требовательнее, - эй, двое! Элле вас ждет! Бегом!
  Даэд схватил упрямую теплую ладонь.
  - Бежим. После скажешь.
  Навстречу им торопился ичи Коноя, таращил глаза, открывал и закрывал рот, справляясь с дыханием:
  - Весна! Великая Неллет! Сегодня. Элле Немерос сказал. Вот он. Сам пришел, за нами.
  - Сегодня? - Даэд не заметил, как Илена вытащила ладонь из его пальцев.
  - Как сегодня? Сейчас?
  Коноя махнул короткой рукой:
  - А! Нет. Но уже нельзя. Домой нельзя. Мы все соберемся. Ждать. И как только. Тогда элле назовет имена двух по девять. И еще троих младших, которые к пробуждению. Писцов и одного кенат-пину.
  Вместе они, торопясь, подошли к толпе у шахты. Элле Немерос кивнул Даэду, осмотрел притихших подростков.
  - Сейчас мы отправимся в комнаты ожидания. В час, когда наступит пробуждение Неллет, вы узнаете имена избранных. Остальные отправятся домой. В комнатах вы сможете попрощаться друг с другом. На всякий случай. Если пробуждение Неллет выпадет на мой час, мы отправимся в ее покои вместе. Остальные ийчи и айчи уже ждут.
  Даэд в свою очередь шагнул в круглую дыру шахты.
  Неллет, подумал он и в мгновение оказался на нужном витке. Неллет. Имя возлюбленной, сказанное без титулов, сработало лучше мыслей о полетах тела.
  
  Глава 7
  
  После стоянки в порту 'Аякс' опустел. Андрей работал наравне с командой, взяв назначенные капитаном вахты, одну на мостике - помогал штурманам разбирать карты, другую - в промысловой команде. Стоял на трале, если попадалась хорошая рыба, переходил в трюм, на обработку. Механическая работа, мелькание рук в огромных черных рукавицах, тускло блестящие рыбьи тушки, которые нужно было сортировать, отправляя в морозилку, или на рыбный фарш, или на муку. Эти вахты были самыми тяжелыми, не чувствуя рук, с ноющей спиной Андрей потом долго стоял под душем, плюясь от резкого вкуса технической условно пресной воды. Неторопливо пил чай у себя в каюте, поедая выданные Надеждой сдобные коржики. По гостям не ходил, отказывался. Судовой народ, ошалевая от долгого рейса и уже скорого возвращения, много пил, иногда после посиделок буянили, выясняя отношения - вспоминали старые обиды, припасенные в рукаве на такой вот случай.
  Андрей отговаривался усталостью. Она была, да. Тем более, почти каждую ночь на три-четыре часа уходил в рубку, снова расстилал свою карту, украшенную темно-коричневой кляксой нездешних очертаний. И всматривался, пытаясь понять, как продолжать. В углу часто сидел Иван Деряба, хмыкал, дожидаясь ответа на какие-то свои бесцельные разговоры. Но молчание друга уважал. Замолкал тоже, думая о своем.
  Домой Ивану Данилычу не сильно-то и хотелось. И что полагать домом, сердито думал он, кидая мысли вперед, к прибытию 'Аякса' в порт приписки и одновременно назад, в то прошлое, которое так нехорошо и настойчиво развело его с семьей и никак не давало определиться, куда хотеть после полугода болтанки. В Орловской области, в деревне со стандартным названием Николаевка, остался у старика кособокий домишко, где умерли родители. Жена Галина переехала в Москву, забрав дочку Анну, как только дождалась денег, достаточных на покупку комнаты в общежитии. И теперь держала мужа на связи, изымая зарплаты на улучшение жилищных условий. Для Дерябы все это было тайной и загадкой, надо же - умудриться провернуть московскую прописку, переезд, и вот маячит долгожданная однушка в самом ближайшем Подмосковье. И пока ей маячить, возможно, не год и не два, куда списываться, нужно еще поработать. Оно и неплохо, раздумывал Деряба, стоя на сетчатом полу в машинном отделении и вытирая руки грязной ветошью, в шуме и дрожании мощных двигателей, совсем неплохо поработать там, где умеешь и знаешь. Но вот смех, охота делать свое тогда, когда кто-то там, дома, ждет и волнуется за тебя. А как сказала ему Галина в сердцах, давно уже: про нас ты подумал хоть разочек? Да, деньги. Но дочка тебя только по фотографиям и знает. Иван Данилыч тогда с возмущением супруге возразил, а то ты не рада, деньгам-то! Небось без них куда твоя мечта стать москвичкой! Корове под хвост? Но Галина посмотрела на мужа с усталым сожалением. Ничего ты не понял, о чем говорю.
  В этом рейсе, когда раз с Андрюхой сидели, пожаловался на жену. Долго баял, в лицах изображал, выдохся весь. Замолчал, с неприятным удивлением не дождавшись сочувственных кивков и цыканья. А парень повертел стакан, поднял на него глаза - синие, что твой Есенин. Галина твоя, она не тебя пилила, Данилыч, сказал мягко. Она по судьбе убивалась, думаю так. Кинулась, а все сложилось не так, как, может, мечтала когда-то. Одно есть, а другого и нету.
  А ей, значит, и рыбку съесть, и того на этого? - возмутился Деряба, одновременно понимая, да прав парень, конечно. Хотя сам Андрей тут же назад и сдал, кивнул, я, мол, невеликий психолог, ляпнул, что в башку взошло, прости, друг.
  На том помирились и водку допили тогда.
  Теперь Деряба немного скучал по мирным посиделкам в уюте середины рейса, когда позади дом и порт, и уже привыкши к дому-кораблю, а возвращение еще ого, как нескоро, нет нужды суетиться, решать чего. Но Андрея не трогал, понимая, тот не зря остался. Не с ребятами же бухать-то.
  'Аякс' привычно качало, качался профиль Андрея над картой. И Деряба опять удивился усталому виду и теням под глазами. Ну работает, но все же пашут. Чего похудел, чего томится. Нужно к доку его уговорить. Хотя что сейчас док, совсем поплыл Эдик Теофилыч. Не просыхает. И рецепт у него один. Рука болит? Поссы на руку. Нога болит? Поссы на ногу. Шутит, значит. Деряба улыбнулся, вынимая из нагрудного кармана пачку сигарет. Дошутился, зашел раз в столовку, ох, говорит, голова болит, не могу. А из парней кто-то ему - поссы на голову, док.
  - Андрюша. Может, ну ее, карту твою сейчас? Покурим?
  - Ну ее... - Андрей пристально смотрел на очертания острова, моргнул, обвел глазами множество штрихов и линий, букв и слов на разных языках - современных и древних. И аккуратно свернул плоскость в длинный рулон. Перехватил бумажной лентой по центру. Улыбнулся посветлевшим лицом, что-то решив.
  - Данилыч, а давай я тебе эту карту подарю. Заберешь в свою Николаевку. На память.
  - Чего? Ты ее, считай, полгода делал, красу такую! Неужто из-за кляксы одной? - у Дерябы выпала из рук пачка. Он наклонился, с пыхтением шаря у ботинка, достал, выпрямился возмущенно.
  - И я тебе скажу, вовсе не лишняя она тут. Он. Остров твой. К месту пришелся.
  Андрей кивнул, подавая другу длинную трубку, тот принял, держа ее, как старый колдун в кино держит посох.
  - В острове все и дело, Данилыч. Понимаешь, один он тут. Неправильно это как-то. Не понимаешь. Я сам не очень еще.
  Он вытащил из шкафчика новый лист, взмахнул, накрывая бумагой всю столешницу. Прижал непослушные края металлической линейкой и книгой. Постоял задумчиво.
  - Пошли курить. И по кофейку.
  
  Через пару часов Андрей проснулся, резко, будто его толкнули. Сел, сгибая колени под простыней. Качка усилилась, в каюте звякало и скрипело. Но этот шум был совсем привычным, вряд ли он разбудил. Андрей поднял перед лицом пустые ладони. Почему-то казалось, совсем недавно держал чью-то руку. Сжимал легонько. Отпустил, а кожа руки запомнила касание.
  Он встал, покачиваясь в такт каюте. Усмехнулся, вспоминая недоверчивую радость механика Дерябы, который после перекура и посиделок в ночной столовой унес-таки подарок к себе. Сказал напоследок:
  - Я ее на самом виду повешаю. А рядом лупу. Чтоб названия читать.
  Сейчас Андрею хотелось спать, но вертелась в голове мысль, нечеткая, и он не хотел слишком додумывать ее. Лучше сделать, подумал другое, пока не проснулся совсем, пойду и попробую.
  Вставая, присмотрелся к странному блику, слезкой сверкнувшему в складках постели. Нагнулся. И с удивлением вытащил прижатую углом подушки тонкую цепочку с изящно плетеными звеньями. В такт качке закачался на тонком металле маленький прозрачный кулон в форме слезы, блеснул плавной светло-зеленой радугой с точкой-искоркой в глубине.
  - Что за? ...
  Нахмурясь, уложил находку на край стола и быстро оделся, не спуская с кулона глаз. Надежды? Или Марь Петровны? Надька могла бы купить такой, но вряд ли посеяла его в койке метеоролога. Она и была тут пару раз, с компанией, месяца три, а то и четыре тому, уже бы обыскалась, такой красоты. А насчет того, что украшение могло принадлежать толстой громогласной Марии Петровне, пекарю экипажа, Андрей и представить не мог. Марь Петровна уважала огромные цыганские серьги, ожерелья из граненых стекляшек размером с грецкий орех. Или брошки, слепящие зайчиками, тоже размером с хорошую плюху. Ну, по размерам и цацки. Может, Пашка выронил, когда валялся, шутки свои шутя? Надо будет созвониться, спросить, решил Андрей. На пороге помедлил. Вернулся и, подхватывая тончайшую вязь, усмехаясь, надел через голову, расправил, пряча кулон под рубашку. А то снова потеряется, оправдался перед собой, направляясь сонным и тихим коридором в сторону столовки. И вообще, нужно сделать задуманное, а потом уж рожать догадки про странную находку.
  За дверями соседней каюты слышался тихий говор и перебор струн. В другой громко храпел матрос Петруша, в третьей стояла тишина.
  В столовой сидели, сменившись с вахты, несколько ребят, помахали Андрею, не отрываясь от ноутбука, из которого слышались стоны и вопли. Он прошел на камбуз, насыпал в чашку кофейного порошка, не считая, сунул туда же пару ложек сахару. Пощупал круглый бок чайника. Сам он любил очень горячий кофе, но сердце вдруг заподстукивало, торопя. И он плеснул остывшей воды, поболтал ложкой. Понес наверх, оберегая чашку и внезапно ощущая на груди, где касался кожи прозрачный кулон - пятно тепла.
  На мостике, перед уже светлеющими иллюминаторами, что распахивали квадраты стекла на нос и переднюю палубу, в кресле дремал вахтенный штурман, по обычаю махнул над головой ладонью - привет, вижу, не сплю.
  Андрей прошел в штурманскую, встал над расстеленной пустой картой. И, держа чашку над желтоватой плоскостью, закрыл глаза.
  'Аякс' мерно качался, иногда встряхивался, ловя бортом непосчитанную внеочередную волну. Потом снова пускался в мерную качку, за полгода тело привычно реагировало, удерживая равновесие. И чашка бережно качалась над белой пустотой, не наклоняясь и не опрокидываясь.
  Через несколько минут Андрей с досадой и внутренней неловкостью открыл глаза, тоже мне, магистр-колдунист, крыша едет у тебя к концу рейса. Шагнул назад, уже стараясь правильно держать чашку, чтоб не разлить.
  'Ами-денета', гулко сказала ему голова, вступая в совершаемые одновременно крошечные события, слипающиеся в один плотный тяжелый комок...
  - Андрюха, я спросить хотел... - в унисон странному слову стукнул в уши голос штурмана Генки.
  - Аппп, - рыкнула снаружи волна, плашмя ударяясь в борт и укладывая судно набок.
  - Черт!
  Генка стоял рядом с Андреем, оба глядели на кляксу, блестящую коричневым глянцем.
  - Спаскудил, - резюмировал вахтенный, отбирая чашку с остатками кофе, - чего возил над бумагой? Поставил бы сперва. Теперь вот новый лист. Этот унеси, а то кэп разволнуется. То ж с его запасов, качественная какая.
  На мостике звякнуло, потом зазвенело требовательнее. Генка поставил чашку на полку, в выемку. И выскочил, притянув тяжелую дверь.
  - Ами, - сказал Андрей, ожидая внутренней ухмылки, стеснения, или тревоги за свои новые занятия-игрушки (не зря мужики говорят, к концу рейса и крыша поедет), но внутри все мягко согласилось с правильностью слова, - де-нета. Ами-денета. Нет. Ами-Де-Нета.
  Он подвинул к себе купленный на барахолке письменный набор, обычный, сувенирный, с резной чернильницей, заточенными палочками, кистями и брусочками сухой краски. Повозил в чашечке, там оставались еще разведенные накануне чернила.
  'Как же я напишу, буквы, слова. Там остались, на той карте'
  Но он отогнал от себя мысль, да все мысли, кроме мерного повторения тройного слова, в котором - пять певучих слогов и три заглавных буквы, той самой вязью. Наклонился, растопырив локти, высунул язык, как старательный школьник. Ами-Де-Нета...
  Ами, первое слово вывязалось само, встало, длинное и упругое, как тулово домашней змеи, когда та свивается на краю постели. А-а-а-м-ми.
  Де. Встало следом, держа первое, будто положило на него ладонь - чувствовать кончиками пальцев. Д-де. На письме намного длиннее, чем звучало в голове, но так и нужно, понял Андрей, надо рассказать все, что оно говорит коротко и поет длинно, а еще, что чувствует оно само и что чувствуют те, кто его слышит...
  Нета. Легло полукругом, дремлющее, (Не-е-та) теплой, но не домашней тварью. С настороженным острым ухом, и последний звук - как постоянная готовность подняться, выгибая спину и уже двигаясь в нужном направлении.
  'Что за бред я несу' сказала далекая голова тихим и невыразительным голосом.
  Но Андрей уже выпрямился, разглядывая надпись над очертаниями острова. Можно, конечно, пойти разбудить старика Дерябу, сравнить буквы в названии. Но очертания кляксы, уже подсохшей, так странно быстро, говорили - не нужно. Все совпало, весенний нездешний, и статус твой отныне - рисовальщик правильных карт.
  'К-то?', снова поинтересовалась голова, из далекого-далека, но Андрей не слушал ее, потому что осталось еще одно. Малая деталь, необходимая, и добавить ее нужно сейчас, не прерывая начатых действий. Чтоб не разорвалось... ('Ч-то?')
  Наклоняясь снова, он выудил из ворота фланелевой рубашки цепочку, потянул, вытаскивая кулон, тот закачался зеленой слезой на светлой мерцающей нити. Глаз следовал движениям, одновременно оглаживая стекло (стекло? Или камень. Или - что?), крошечное ушко, и глубокую сердцевину (или - наполненную пустоту?). Больше - ничего. Но - ничего...
  Пальцем он коснулся круглого донышка капли, тронул, перевернул руку и коснулся мокрой подушечкой высохшей кляксы. В самом центре острова мигнула и утвердилась светлая точка. Тогда Андрей улыбнулся, как человек, правильно исполнивший давно запланированное, проведя ладонью по шероховатой бумаге, убедился - сухая, не пачкает. Свернул в трубку и, прихватив чернильный набор, прошел мимо кемарящего Генки к выходу на внутренний трап.
  - И не спится тебе, брат-ученый, - Генка зевнул, но не повернулся.
  - Не говори. Ну, до обеда успею. Отоспаться.
  - Так ты остался харчи наши жрать? Скажу вот Надьке!
  - Точно. Бывай.
  
  Карта встала в угловой узкий шкаф, откуда Андрей убрал все, что могло ее помять или порвать в качке. Сам свалился в койку, вздохнул, наполняясь внезапным счастьем. 'И что это...' начала было голова, но Андрей только улыбался.
  Какая разница - что? Почему и зачем. Если в награду пришло это ощущение неслыханного покоя. Будто писал толстый роман и поставил точку. Или симфонию какую. Будто сотворил то, чего не было раньше, и сотворенное - прекрасно.
  Карта - такая огромная. И всего лишь первый на ней остров. Ами-Де-Нета.
  Заснул.
  
  Во сне пришла к нему жена Ирка и он перестал улыбаться, нахмурил брови, собирая морщинами лоб. Вернее, сон привел Андрея на порог его новой квартиры, в симпатичном районе Южноморска, где старый парк, цепляя зарослями крайние многоэтажки, уходил к обрыву над морем.
  
  ***
  
  Андрей вылезал из такси, подхватывая чемодан и собирая вокруг себя гору упакованных в пленку сумок. Рассчитался с таксистом, уже поднимая глаза к своему балкону, с непривычки отсчитывая нужные окна и этажи. Было слегка обидно, что Ирка не встретила в аэропорту, но понимал, важных дел не отменить, уезжала в Ялту на спортивную олимпиаду. Зато встретит дома, хозяйкой, утешился, пожимаясь от ледяного ветерка. Бабули на скамейке любопытно разглядывали его дочерна загорелое лицо, выгоревшие волосы и яркую распахнутую куртку.
  На шестом этаже Андрей сгрузил сумки и чемодан перед металлической дверью. Коснулся пальцем кнопки звонка.
  - Да, - говорил за металлом родной Иркин голос, - конечно, Павел, разумеется. Как скажете. Как я? ...
  Дальше слышно не было, видимо, прошла по коридору куда-то, в комнату или кухню. Андрей надавил кнопку. И через минуту целовал повисшую на нем Ирку - в губы, в глаза, куда придется.
  А еще через минуту ошарашенно осматривался, втащив вещи и держа в руках снятую куртку.
  - Сюда, - предупредительно приняла ее Ирка, - в шкаф. Видишь, как здорово, шкаф-купе, никакого хлама снаружи.
  Прихожая блистала зеркалами, и зеркала выглядывали из распахнутых в комнаты дверей, отражали то взгляд, то согнутый локоть. Андрей сунул ноги в новые тапки, прошел, оглядываясь, и ничего не узнавая в блеске и отражениях. Тут были матовые шкафы во всю стену, стильный диван, засыпанный подушками, шкура на паркетном полу, какие-то узкие цветные вазы, и вдруг - барная стойка, что ли, делящая большую комнату пополам.
  - Нравится? - Ирка, распихав с дороги его вещи, взяла за руку, усадила рядом с собой на диване, вместе отразились в зеркалах шкафа.
  - Не знаю. Пока еще.
  - Привыкнешь. Между прочим, дизайнер делал, специально под нашу площадь и наш свет. Пришлось заплатить чуть больше, зато, видишь!
  - Как в гостинице, - сказал Андрей и засмеялся, погладив Ирку по волосам, - извини. После рейса дикий я. Ты постриглась?
  - Тоже скажешь, не знаю пока еще, - заранее обиделась Ирка, вывертываясь из его рук.
  Но стрижка ей очень шла. Совсем короткая, с подбритым затылком, открывающим сильную шею. Сережки новые - отметил Андрей, укладывая жену на диван и пытаясь расстегнуть пуговицы ее рубашки.
  - Подожди. Андрюша, не надо. Я не думала, что так рано прилетишь, ждала вечером. Ко мне сейчас девочки забегут. Это ненадолго. Полчаса всего.
  Она села, улыбаясь и поправляя воротник рубашки. Покусала губы. Андрей снова удивился. Какие-то не Иркины губы.
  - Нравится? - снова спросила, вскакивая и поправляя на диване подушки, - татуаж. На губах. И глаза тоже. Чтоб ресницы не красить каждый день.
  Андрей раскрыл рот. И закрыл, потому что жена кинулась в прихожую, где звякал звонок. Следом послышались оживленные голоса, звуки поцелуев, и вдруг мужской голос прорезался, уверенный такой.
  - Ириша, - позвал сочно, щелкая и двигая, видимо, дверцу того самого шкафа-купе, - спаси меня соком! Нинель совершенно измучила.
  - Гошка, да на тебе пахать нужно. Обещал за неделю сбросить пять кило! У нас показательные!
  Договаривая в сторону Гошки упреки, в гостиную быстро вошла модельной внешности девушка, с такой же минимальной стрижечкой, в белых брючках, заправленных в туго шнурованные ботики. Следом маячила тоже стриженая мужская голова почти под потолок прихожей.
  - Ой, - девушка опустила руки, в одной - темная бутылка, явно не с соком, - извините. Ирусик? Это кого ты уловила, в свои диванные ловушки?
  - Это мой муж, - быстро, и как показалось Андрею, с некоторой неловкостью, ответила Ирка из прихожей, - приехал. Вы проходите в... в другую комнату.
  В дверях произошла заминка, девушка толкала Гошу назад, а за ним слышались еще женские голоса, кто-то смеялся, кто-то перебивал смех: послушайте, да послушайте же, народ!
  Потом голоса притихли, отрезанные дверью. Андрей остался один, на дурацком диване, красный от того, что буквально минуту назад пытался раздеть жену, и джинсы распирало от желания. Разозлился на Ирку. Сказала - девочки. А приволоклись крали двухметровые, и какой-то Гоша, явно не девочка. Зато обращается к ней, как к своей подружке.
  Из комнаты слышалось жужжание беседы, взрыв смеха, потом тишина. Там спальня, вдруг подумал Андрей, наша с ней. Когда уезжал, там коробки были, подпирали голые стены. А теперь я даже не знаю, как там. Но должна быть постель. Кровать. Ло-же.
  Он встал, подтянул ремень джинсов. Мелькнув в зеркалах коричневым лицом и почти белыми волосами, прошел к плотно закрытой двери. И чтоб не слушать (та-а-кой экзот, сказал тягучий женский голос, и все засмеялись), резко стукнул и вошел. Встал на пороге.
  - Ира...
  К полосатым стенам были привинчены какие-то гимнастические лестницы и никелированные поручни. Приминая белый ковер, торчал у окна велотренажер, весь в циферблатах. С плаката напротив зазывно улыбалась Мерилин Монро, ловя прозрачную юбку.
  Семейное ложе представляло собой низкую просторную тахту, тоже забросанную подушками, со всякими приступочками. На ней, и на сиденьях этих, располагались в живописных позах гости, а на стеклянном столике, рядом с вазой, полной апельсинов, стояла ополовиненная бутылка в окружении низких стаканов и один высокий - с тем самым соком.
  - Я там жратвы привез, из артелки, - хрипло сказал Андрей, - в холодильник ее.
  - Я помогу, можно? - девица в белых брючках вскочила, проведя рукой по стриженой голове массивного Гоши, пошла следом за Андреем, оборачиваясь на других:
  - Ирусик, ты пока Гошке расскажи, а я быстро!
  
  В кухне Андрей молчал, оглядываясь на сверкание плиты и всяких опять же стильных шкафчиков. Девушка по-хозяйски распахнула встроенный холодильник, протянула руки, принимая пакеты и свертки, болтая, совала их на полки.
  - Иришка вас вечером ждала. А завтра у нас тренировка, перед показательными. Волнуюсь жутко. Меня Алина зовут, а вас я знаю, Андрей, да? Андрюша, ваша жена просто клад! Когда она стала коучем в нашей студии, все просто расцвело. Нам повезло с Ирочкой. А уж вам как повезло!
  Алина хихикнула, бесцеремонно разглядывая светлые джинсы, свитер и загорелое лицо.
  - Ириша не говорила, что вы такой. Ой, ананас! Еще один. Ну, круто! А давайте коктейль сварганим? Я умею. А то с завтрашнего дня всю неделю диета и просушка, ни пожрать, ни чаю даже выпить. Минералка и весы.
  Она засмеялась, закрывая холодильник и водружая ананас на стол. Вытащила из ящика нож, подала его Андрею. И встала, с интересом ожидая его ответных действий. Андрей положил атласно-корявую шишку на доску, рубанул, отсекая маковку. Алина засуетилась, подсказывая и выставляя рядом блестящую миску и толпу высоких стаканов.
  - Кусочками, да. Потом сок выжмем, и добавим...
  В дверях возникла Ирина, скрестив руки, смерила глазами подопечную. И та, продолжая что-то болтать, упорхнула к остальным.
  - Вижу, ты тут вполне. С нашей Алиночкой.
  Она собирала кусочки, бросая их в миску. Андрей положил нож.
  - Я вообще не понимаю, что тут происходит, Ир. Я дома или где? Или в баре каком-то? Приволоклись толпой, и теперь ты еще меня строишь?
  - Ложку подай, - ровным голосом ответила жена, - раз решил угостить, толпу, давай уж закончим.
  - Да она сама...
  - Все вы так говорите.
  - Да кто все? - он почти выкрикнул и замолчал, в наступившей тишине. Из спальни не было слышно говора и возгласов.
  Еще пару минут они молча резали, давили, бросали лед, наливали в стаканы.
  - Ты идешь? - Ирина взяла поднос с несколькими стаканами.
  - Нет, - отказался Андрей, - решайте там свои дела.
  
  Обещанные полчаса растянулись на полтора. И совершенно утомившись ждать, Андрей накинул куртку и вышел, аккуратно захлопывая дверь. Спустился, недоумевая и морщась. На улице вспомнил, что забыл на столике бумажник. Да и черт с ним, решил, правильно, а то точно поперся бы в бар, их тут наоткрывали полно. В кармане куртки лежал мобильник без местной сим-карты. Андрей проверил время, дал себе полчаса и направился в парк, жалея, что их квартира окнами смотрит в другую сторону, на городское шоссе.
  Давя ботинками хрупкий подтаявший снежок, шел к самому обрыву. Усмехался, вспоминая. Экзот. Ну, еще бы. Посреди зимы явился с коричневой рожей. Экзот. И дикарь. Полгода в морях, как разговаривать и то забыл, не то, что компанию поддержать да понимающе отнестись к интересам жены.
  Ладно, подумал, возвращаясь снова в гущу старых деревьев, на нужную дорожку, пусть мотают, а после мы нормально поговорим. Про эту какую-то студию, про показательные. Ирке все это явно нравится, ну и пусть, это ведь хорошо, если его жена нашла свое место в жизни. У них новая жизнь, в новом городе, в новой квартире. Она имеет право, она такой же человек, как и ты, странник-синоптик, повернутый на облаках и направлении ветра.
  Но что-то при каждом шаге укалывало в сердце, несильно. Вроде бы всему придумал нормальные объяснения, так чего же еще?
  Поднимаясь в гудящем лифте, вдруг понял. Не увидел в новой квартире ни одного следа себя. Ни старых фотографий. Ни своих вещей, взятых им со стен и из столов родительского дома. Ни любимых уютных домашностей. Где его чашка, пузатая, с рыжим котом на боку? Где свадебный портрет, наконец?
  Обо всем он спросил Ирину, когда лежали на той самой широкой тахте, в стенке мурлыкала тихая музыка, и жена, еще тяжело дыша, по своей привычке поднимала вверх напряженную ногу, вела ее к стене за головой, касаясь обоев пальцами. Потом меняла, вытягивая другую.
  - Кружка? - переспросила удивленно, укладывая ноги прямо, и садясь, выгнула спину, простирая в стороны руки, - посмотри у левой лопатки, синяка нету? Вчера напахались, как черти. Кружка в кладовке. Ты в кухне был, там наборы. Я очередь стояла, прикинь, сейчас и - очередь! Стаканы, чашки, тарелки. Чтоб все подходило. Тебе понравится.
  - Нет синяка. Мне нравится моя, Ириш. Я к ней привык.
  - Достану я тебе твою кружку. Доволен? - Ирина упала сверху, прижалась, обхватывая его бедра коленями, стиснула, дожидаясь, чтоб охнул, выворачиваясь и причитая - какие сильные у моей девочки лапки, ну ты, сломаешь мужика сваво!
  Но Андрей лежал молча, не принимая игру.
  - Не в кружке дело. Ты, правда, не понимаешь?
  Она села рядом, взбивая темные волосы на макушке.
  - Нет, - сказала быстро, таким тоном, что ясно было - понимает конечно. И намерена биться за каждую мелочь
  - Я думал, домой еду. А приехал в какой-то универмаг. Супермаркет, мебельный отдел.
  Он еще говорил что-то, пока не заметил, Ирина плачет. Сбился, притягивая ее к себе, ладонью вытирая мокрые глаза и нос.
  - Ну, чего ты? Такая у меня сильная девочка, ого-го, и вдруг плачешь? Я привыкну. Извини, это, правда, с отвычки все.
  - Я думала. Думала, приедешь и обрадуешься. Старалась! Спать ложилась и думала, как зайдешь, и ахнешь. А ты даже не спросил, да наплевать на хлам весь этот, не спросил про мои дела. Про работу новую.
  - Не успел. Твоя работа на меня с порога накинулась. Давай уже, рассказывай.
  Они снова лежали, рассказывать Ирина начала не сразу, сделали очень нужный перерыв, на самое важное сейчас занятие. И, как всегда после любви, оба помягчали, мысленно неловко смеясь своему возмущению. Такие мелочи, ерунда все, кроме того, как сильно любим друг друга.
  - Это не секция в затрапезной школе, и не группа толстух, которые похудеть мечтают, а сами плюшки трескают в раздевалке. Новая студия фитнеса. Гошка, ну Георгий, у него папаша в мэрии большая шишка, он сам бывший спортсмен, с травмой. Вот родители, чтоб его пристроить, открыли дорогущий тренажерный зал, в самом центре. Он владелец. Но одних денег мало, понимаешь? И цыпочки его - какой с них толк, кроме идеальных размеров? Короче, я туда заглянула, искала себе зал, на пару раз в неделю, чтоб форму не терять. И мы как-то с ним там заговорили. Я клиента одного поправила, по-тихому, он без тренера занимался. Такой дурак, мог себе связки порвать. А он вцепился, стал меня звать в личные тренеры. Дрейка, ты представь только! Ездила я в пгт, в школу, вела секцию за копейки, которые школа с родителей трясла. И вдруг мне - личное тренерство, один клиент, бабки солидные такие.
  - Может он тебя закадрить хотел!
  - У вас мариманов одно на уме. Встряхнись. Кроме дурного секса на стороне есть еще куча в жизни пряников. Начерта я стану терять престиж, трахаясь с каким-то жирным уродом? Даже если он поднятый бизнесмен!
  Ирка говорила так уверенно, что Андрей кивнул. Ее правда. Город небольшой. И профессионал-тренер ценится повыше, чем еще одна дамочка в поиске, их тут толпы каждый год в половую жизнь вступают. Ее целеустремленность не позволит крыше поехать и все прогулять, за пару лет пустив на ветер десять лет предыдущей жизни, что состояла из ограничений и тренировок. Да что десять, всю жизнь, считай.
  - Вот. Я тебя узнаю, наконец. А то лежал тут как старый сыч. Ни слову не верил.
  Она засмеялась, снова принимаясь за свои медленные упражнения. Сидя по-турецки, вытягивала вверх руки, напрягая каждую мышцу. Потом ссутулилась, вешая голову. Слова доносились откуда-то от локтей.
  - Я согласилась. Пару недель с Эдом позанималась, он, кстати, мое время оплачивал тоже. Тут Гоша меня и ангажировал. Пригласил в кабинет, спросил, кто и чего. И вдруг, такое предложение. Хочу, говорит, крутую фитнес-студию открыть, чтоб никакого бляццва, а только супермодели, и всякие выступления. Ну, и как мне отказаться? Все чин по чину - трудовая, зарплата, и еще премиальные. Да я, может, именно об этом всю жизнь и мечтала! Не какие-то мифические медали с олимпиадами, а такое вот - для нормальной жизни.
  Она легла навзничь, беря Андрееву руку и укладывая к себе на грудь.
  - Только не вздумай сейчас, на предмет, что мои мечты - фу-фу мечты, если в них есть слово 'деньги'. Это великое, между прочим, счастье, когда денег дают за любимую работу, а не за то, что болтаешься полгода на жестяном корыте, ничего кроме воды не видишь. Сам жаловался.
  - Девчонки тебя любили, - зачем-то сказал Андрей. Наверное, чтоб не говорить вслух фразу из старого фильма, которую раньше любил повторять сам себе 'вот тебе пальто, Базин, и мечтай о чем-нибудь высоком'.
  - Любили, - согласилась Ирина, - из последнего выпуска почти все уже замуж выскочили, с пузами гуляют, парочка стали пьянчужками, по рукам пошли. Отличный толк в любимой работе. А мне силы тратить на это болото?
   - А тут, значит, не болото, - не удержался Андрей, - потом у что деньги. Да?
  - Да. Потому что мы с тобой эти деньги употребим на собственную свободу! Я захотела, чтоб было у нас красиво, и не пришлось у родителей просить, тебя ущемлять. Ты уехал, я оставалась в голых стенах! А заработала столько, что и ремонт, и мебель. Плохо разве?
  - Да хорошо, - махнул он рукой, - спорю я, что ли?
  - Споришь. Вслух соглашаешься. А сам себе все равно споришь.
  Андрей промолчал. Странный вышел у них разговор. Ирка была права. На все ее аргументы он отвечал согласием, кивал. Потому что - логично, стройно. Но мысленно не мог согласиться ни с одним аргументом. Это угнетало. Получалось, он склочник... Ну, хоть что-то должно бы вызвать в нем понимание! Так было бы честно (логично, язвительно уточнил). А если нет, значит просто ищет, к чему придраться, и придирается ко всему подряд. Нужно срочно подумать о будущем. Близком. Отгулы все же, два месяца вольной жизни. И даже денег, получается, свободных есть, а думал, все уйдет на обстановку и долг за квартиру.
  - Давай через пару дней завеемся, - предложил зевающей Ирке, - как хотели. Сперва на Южный берег, а потом ка-а-к повезу тебя, допустим, на Байкал. Там говорят, зимой красота невероятная.
  - В этом месяце никак, Дрейка. - Ирина встала, суя ноги в тапочки, подхватила со столика мобильный, - ты же слышал, у нас показательные, сначала тут, потом едем в Севастополь. Потом, через неделю, в Киев, если повезет. С Гошкиным баблом повезет, конечно, там главное, взнос заплатить и за проживание. У нас команда, четыре девчонки, пять парней. Два тренера.
  - Тогда через месяц. Да?
  - Давай сперва доживем, - Ирка нагнулась, целуя его в губы, - мне позвонить надо, я в кухню, там связь получше.
  Голая, пошла к двери, переливая по спине и плечам небольшие, ладно уложенные мышцы. И попка - эдакая, получше, чем у любой школьницы, с ревнивым восхищением отметил Андрей, прямо Сирена Вильямс, только в два раза стройнее.
  - Я могу с вами рвануть. За свой кошт, конечно. Буду свистеть с трибуны.
  Ирина остановилась в дверях. Спина замерла, будто каждой мышцей обдумывая и что-то решая. Потом пришла в движение, обозначая поворот, красивый такой.
  - Не очень хорошая идея. Извини. Мы же не на прогулку едем, Дрюш.
  - Да понял я.
  Через минуту валялся один, борясь с искушением пойти следом, встать в коридоре, где слышны слова, а не только интонации телефонной беседы. Возьму и поеду сам, решил мрачно. Буду отдыхать, пока они там на матах потеют. Да черт, плевать. Унижаться еще, следом таскаясь за женой.
  - Я тогда в Рыбацкое поеду, - сказал, когда оживленная Ирка вернулась, бросила телефон, снова укладываясь прохладным телом на спину к Андрею...
  Жена помолчала, легонько целуя его в краешек уха, в шею, в затылок, фыркая от лохматых выгоревших прядей. А потом совсем мирно (чересчур мирно, мрачно возмутился Андрей) согласилась:
  - Чудно. И мне не придется дочуркой прикидываться. Твои только рады будут.
  
  Глава 8
  
  Сто витков Башни. Даэд, сидя на мягкой длинной скамье в одной из множества комнат ожидания, уже понимал, круглое число сто - всего лишь фигура речи. Никто не знал точного числа витков и спиралей, которые теоретически располагались один над другим, а на деле плавно или резко переплетались, пронизанные лестницами и переходами. Иногда витки были двойными или тройными, соединялись пандусами и наклонными коридорами, а иногда - становились такими. За время учения дети, которых наставники называли общим именем 'ичи', либо, обращаясь к мальчикам - ийчи, а к девочкам - айчи, узнали главное. Башня делится на нижние витки, плотной энергии и больших механизмов, средние и верхние. Средние нижние - продовольственные, где выращивались фрукты и овощи, а еще жили приманенные из внешней пустоты птицы и летающие твари. Дальше шли средние средние - там жили люди, обычные. Те, кто работал для самих людей. Техники и механики, энергетики, рабочие на фермах, строители. Все, чья работа призвана была обеспечить в Башне жизнь. На средних высших витках располагались детские сады и школы, и дальше, где средний уровень уступал место верхнему - начинались владения тех, кто больше работал головой. Верхний нижний - врачи, учителя, судьи, разбирающие людские тяжбы. Верхний средний - более отвлеченные профессии. Тут обитали ученые, чьи занятия связаны были с внешней пустотой больше, чем занятия остальных. Они ведали прогнозами, предупреждали о приближении ураганов, высчитывали траектории небесных светил и толковали их, указывая лучшее время для поворотов к солнцу или к луне.
  Выше ученых находились витки искусств - верхние высшие. Тут поселялись те, кто важнейшим полагал не домашний уют или слаженную работу механизмов, а - фазы луны или облачные действа. И не для того, чтоб фиксировать точные наблюдения, а запечатлеть их, передавая прочим ощущение радости или печали. Музыканты, художники, певцы и поэты.
  Это не от мира сего сообщество как бы отделяло обыденную жизнь от самых верхних, высших из высших витков. Которые принадлежали миру принцессы Неллет. Над художниками и музыкантами несли свою стражу советники принцессы, их подручные, а еще астрономы и астрологи, алхимики. Три витка личных стражей опочивальни, и несколько витков небесных охотников, каждый из которых жил, считая каждый день подарком, малым, в преддверии главного подарка - умереть за свою принцессу.
  
  Комнаты ожидания находились над витками искусств. На каждом уровне Даэд побывал за пять лет учебы, или хотя бы заглядывал, намеренно пролетая пунктиром, а не пронизывая шахту за один удар сердца от начального пункта до конечного. Заглядывать, зависая между этажами, ему нравилось даже больше, чем совершать длинные или короткие экскурсии в другие уровни. И времени на посещения было не так много. Даэд знал, большинство учеников даже из любопытства не посещают других мест, и понимал их. А были настоящие бродяги, которые, едва научившись пользоваться подъемниками, тратили на путешествия в Башне все свободное время. Вест, к примеру.
  В комнате, где сидели ичи класса Даэда, было дремотно тепло, над мягкими скамьями вились резные листья, поблескивали среди них мелкие ягодки дикого винограда. Съедобные, но ужасно кислые. Даэд сорвал несколько, нашел глазами Илену. Она сидела в соседнем ряду, лицом к нему, но, когда кивнул, протягивая руку с ягодами, отвернулась к соседу - незнакомому темноволосому мальчишке с горбатым носом.
  И ладно, решил Даэд, сам съем, когда захочу прогнать сон. Они сидели давно, снаружи наверняка уже кончилась ночь. И, может быть, ксииты, замеченные ночью, уже спланировали на края открытых витков. Когда принцесса проснется, и все, кроме двух девяток, отправятся домой, праздновать пробуждение Неллет весенними каникулами, первое, что сделают многие - пойдут навещать ксиитов. Те, кому ксииты доверили хранить мерель в пору зимы. Даэд уже дважды мог проводить ксиитов и получить свой мерель, но решил - он ему не нужен. Успехи, которые достигаются при помощи драгоценной влаги, не помогают достичь первых мест в списке. Это все так, знал Даэд, покрасоваться временно. Привлечь внимание девушки, которая на тебя не смотрит. Или - защититься от воздействия мереля, который хранит другая, вдруг влюбленная в тебя. Девушки Даэда не интересовали. Так что, защищаться мерелем от мереля он не хотел. Были, конечно, ситуации, когда мерель, казалось, совершенно необходим, прямо сейчас. Например, получить лучшее зрительское место во время соревнований в бассейне или внешних полетов. Но учителя с самого начала объяснили, что вернуть ксиитам наполовину потраченный мерель - нелегкая задача. Не хочешь вернуться домой с укусами, выворачивайся, заслуживая прощение ксиитов подарками - как сделанными руками, так и нематериальными. Петь или танцевать для усталых после перелета огромных птиц с зубастыми пастями Даэд считал ниже своего достоинства, не подозревая, что его отказ от мереля давно внесен в плюс при формировании списка.
  Если меня ждет неудача, решил, сидя в углу скамьи и катая в ладонях упругие ягодки, тогда и пойду. Возьму мерель и уйду к охотникам. Не к тем, что окружают принцессу, туда берут парней постарше и не всех. А к обычным нижним, что работают на уровнях еды. Им дружба с ксиитами очень полезна. Может быть, даже научусь полетам.
  И он снова вспомнил Веста, временного приемного брата.
  
  ***
  
  Десятилетний Даэд, ошеломленный только что свалившимся на него пониманием - принцесса Неллет - человек, она живая, жаждал превратить понимание в знание. И конечно, явился на встречу с Вестом, который обещал многое рассказать. Но оказалось, Вест был выдумщиком и бродягой. Знания разрывали голову, покрытую коротко стрижеными белыми волосами, и требовали слушателя. Но были они собраны наспех, и маленький Даэд, который на первых секретных встречах слушал старшего брата с раскрытым ртом, вскоре стал замечать несообразности и принялся задавать вопросы. Веста это неимоверно злило.
  
  И вот что смешно, думал Даэд, по-прежнему машинально катая в ладонях ягодки, если говорить словами, то Вест, вроде бы, соблюдал правила, которые неустанно повторял советник Немерос. Не углубляйся в осмысливание, думая о Башне и принцессе Неллет, не пытайся увязать все кончики. Дай слову, мысли, картинке - возникнуть у себя в голове или сердце. И доверься возникающему. Да и сам Вест, сердясь на вопросы младшего брата, цитировал эти слова учителей. Но на его рассказы процитированное никак не желало укладываться. Как если бы я задумал надеть платье младшей сестры, прикинул однажды Даэд. Мало того, что не мое вовсе, так еще и не налезает.
  Где он теперь, думал Даэд, удобнее располагая ноги под скамьей, куда исчез, пустившись в очередное странствие? Когда мальчишки рассказывают в темных углах друг другу страшные вещи о тайнах Башни, то говорят и такую: есть секретные витки, где сама Башня, становясь живой, съедает тех, кто осмелится ступить на мягкие, дышащие полы. Ведь временами кто-то исчезает, так? Да, может быть, поднялся на открытый виток и подошел слишком близко к краю, где порвалась страховочная сеть. Но вдруг нет? Тех, кто уходит с Башни во внешнюю пустоту, видят наблюдатели и поднимают тревогу. Или сообщают родным, чтоб знали и оплакали. Но некоторые просто исчезают.
  Так исчез Вест. И унес с собой тайну своих родителей.
  
  ***
  
  Даэду в тот год исполнилось тринадцать. Он уже многое знал и потому постоянно одергивал себя, избавляясь от ложного ощущения силы. Каждое новое знание, полученное во время учебы, пьянило. Я могу! Вчера еще не умел, не понимал, не принимал сердцем, и вдруг все изменилось. Но соблюдать внутреннюю дисциплину оказывалось нелегким делом. И однажды во время вечерних посиделок с Вестом они крепко поссорились.
  Брат вернулся из очередного своего путешествия по виткам. За ужином молча, не поднимая стриженой головы, слушал увещевания неньи Палоны, цеплял вилкой комки тушеных овощей, запивая фруктовым чаем. И закончив, встал, церемонно поклонился, прижимая к груди бледную руку:
  - Пусть хранят тебя сны Неллет, ненья. Прости, что доставляю печаль. Я постараюсь измениться.
  Но уходя в отдельную маленькую комнату, где ждали его учебники, спортивные игрушки и небольшой юношеский арбалет, незаметно для других кивнул Даэду, делая рукой условный знак. Даэд ничем не показал, что между ними произошел диалог. А когда все разошлись по своим комнатам, пожелал родителям правильных снов и прокрался к выходу. Нырнул в ближайшую шахту и оказался на одном из нижних витков, где людей почти не было, только мерно гудели и вздрагивали огромные поворотные механизмы.
  Вест ждал его, сидя на груде железных цепей, что были кинуты за старым, отработавшим свой век барабаном, похожим на огромную швейную катушку. Похлопал по выемке рядом с собой. И дождавшись, когда младший брат усядется, вытащил из кармана тонкую трубку с расширенным концом. Чиркнул маленькой зажигалкой. Даэд прищурился, отмахиваясь ладонью от сладкого дыма.
  - Хочешь? - Вест протянул ему трубку.
  - Нам запрещено курить, ты знаешь. До семнадцатой весны. Это тебе уже можно.
   Вест снисходительно улыбнулся. Снова втянул в себя сладкий дым.
  - Это не настоящая курилка. Не табак. И не благовония. Я был на прослойке, между полями и фермами.
  - На прослойки нельзя попасть просто так, - возразил Даэд.
  Свет вокруг пульсировал в такт тяжкому дыханию машин, тускнел и снова разгорался неяркой пеленой.
  - А я умею. Забыл? Я бродяга Вест, умею проникать туда, куда никому нельзя. И еще туда, которое - никуда. В нигде.
  - Прослойки не находятся нигде, - уточнил Даэд, - они есть, туда просто нельзя тем, кто...
  - Знаю. Я говорю про них и про другое тоже. Так вот. На этой прослойке выращивают травы и деревья, которых нет в наших садах. Не изначальные, понимаешь?
  Даэд подумал, потом покачал головой:
  - Не очень. Или ты хочешь сказать, что ловцы берут семена из внешней пустоты? Но это случается редко. И все знают. Радуются. Саинчи Хэло написал целую поэму, когда фермеры вырастили плантацию тукса, из тех семян, что принес зимний ураган двадцать весен назад.
  - Все знают только малую часть. Слушай, как это на самом деле.
  Они сели теснее, и Вест, понижая голос, иногда почти шепча, поведал Даэду новую порцию странных вещей. О том, как процеживают пойманные воды, и как в отстоянных бассейнах на дно оседает мелкая пыль.
  - Иногда там бывают всхожие семена. Что вырастет из них, не знает никто. Но даже если пыль пуста, она сама уже драгоценность. Знаешь, почему? Это земля. В небесной воде ее очень мало. В прослойках огромные бассейны, где пойманная вода отдает земляную пыль, а ту потом высушивают и сохраняют в сосудах.
  - Ее едят? - Даэд мысленно видел плоские озера в точных каменных берегах, отражающие низкие потолки с матовым светом.
  - Нет, - Вест снова снисходительно засмеялся, наслаждаясь своим умом и глупостью братишки, - кто же ест землю. В нее можно посадить семена, и они прорастут. Как когда-то, в первые времена.
  - Зачем? - Даэд был сбит с толку, - все прекрасно растет на фермерских витках, в желобах и горшках, и раствор можно сделать самый точный. Зачем кучка какой-то пыли?
  Вест выпрямился и все же сунул брату трубку. Тот, поглощенный беседой, машинально поднес к губам, вдохнул сладкий дым, который протек, кажется, в самый центр головы, наполняя ее щекоткой.
  - Земля, которую носило во внешней пустоте, - значительно сказал Вест, отбирая трубку, - волшебная. Она впитала свет звезд и луны. И все, что вырастает в ней, тоже становится волшебным. В ней из маленького семечка может вырасти дракон. Ты видел драконью шкуру в классе диковин? Ту, черную и блестящую?
  Даэд кивнул. От сладкого дыма вертелось в голове и губы растягивались в улыбке. Но внутри он испугался. Шкура была драная, но очень большая. И на высушенной шее громоздилась огромная голова с длинным клювом, полным зубов. Зачем выращивать такое страшилище?
  - Охотники мне рассказали. Когда из небесной земли вырастет дракон, нужно посыпать его ноздри порошком из этой земли, и он станет послушным, как домашний змей. Тогда можно летать без канатов, куда захочешь. И можно улететь с Башни вообще.
  - Куда? На луну, что ли? Или сразу на солнце? Ты станешь жить на спине дракона, есть его чешую и пить его кровь? Построишь там себе комнаты...
  - Ты глупее картошки!
  Вест отвернулся, сжимая в пальцах трубку. Тонкий дымок вился из кулака, потом исчез. В голове Даэда прояснилось. Он сильно вдыхал плотный технический воздух, полный запахов металла и горючих жидкостей.
  - Прости. Ты рассказываешь так много нового каждый раз. Я не всегда знаю, в какую сторону спросить. Я попробую еще раз. Без дыма. Ты хочешь дракона, потому что он летает? Ты сказал, улететь совсем. Тебе не нравится жизнь в Башне?
  У старшего брата изменилось дыхание. И Даэд понял, вопрос в нужную сторону. Но эта нужная Весту сторона тоже оказалась для мальчика неожиданной и совершенно новой. Обрушивала на голову еще сотни вопросов. Значит, жизнь Башни не всем нравится? И Вест готов оказаться в полной пустоте, жить на спине почти сказочного дракона. Без теплых комнат, без бассейнов и стадионов, без полей, засеянных по мягкому полу упругой травкой. А может Вест не один такой? Если не врет, и ловцы собирают землю, копят ее. В местах, куда нет входа обычным людям Башни. И как он сам попадает туда? А может быть...
  - Вест... Ты хочешь сказать, что в пустоте есть еще что-то? Куда можно долететь на спине дракона?
  - Хорошо соображаешь, - похвалил его старший брат.
  Даэд молчал, захваченный новыми мыслями. Приемный сын его родителей. Своих у Веста нет. Их нет в поминальных списках тех, кто шагнул в пустоту, когда пустота позвала неосторожного. И в списках смирения, куда заносятся имена тех, кто прожил свой век целиком и ушел, потому что пришла пора уходить. Может быть, родители Веста уже улетели, и сейчас они где-то? Где-то там, в пустоте, которая внезапно стала шириться, расти, будто, пока в ней находилась только Башня, она была привычной, почти прирученной, но вдруг в ней есть что-то еще?
  Даэд не мог произнести вслух того, что упало в голову итогом лихорадочных размышлений. Но и оттолкнуть мысль не посчитал честным, ведь она уже состоялась. - Если они не одни в пустоте, то может быть... в ней...
  - Никто не знает, что находится под иглой, - разбил мысленную панику сиплый голос брата, - в нижнем тумане. Люди глядят в стороны и вверх. Видят светила. И облака. А внизу? Куда уходят ушедшие. Что там? Может быть там есть, ну... другое...
  Он пошевелил пальцами и на грязной стене тень пошевелила тонкими длинными пальцами.
  - Башня? - шепотом продолжил Даэд, - еще одна Башня?
  Вест поперхнулся, толкая его локтем.
  - Нет в пустоте ничего, кроме пустоты и Башни. Тебя не учили главному? Что ты плетешь? Как может быть еще одна Башня?
  - А что тогда? - Даэд горячо покраснел, стыдясь своей глупости.
  - Не знаю, - тень на стене пожала острыми плечами, - я и говорю, вот бы лететь туда и все узнать. Мой. Отец...
  Он замолчал. А Даэд вспомнил, как, предостерегая, ненья Герия показала им запись наблюдателей. О том, как двух беспечных унес с края витка злой восточный ветер. На большой доске проявился край витка, снятый сверху. И в облачных прядях мелькнула, кувыркаясь, фигурка с растопыренными руками и ногами. А рядом с ней - другая. Она потом снилась Даэду и, просыпаясь с колотящимся сердцем, он гнал от себя жуткую мысль. Потому что второй не упал. Прыгнул, выгибая спину и раскидывая руки. Будто хотел улететь вверх. Но через пару мгновений канул в нижней дымке. Может быть, отец Веста или оба его родителя сами решили покинуть Башню? И теперь Вест ищет способы отыскать их?
  - Там ничего нет, Вест, - проговорил Даэд, мучаясь жалостью к бродяге брату, - если они, то они ушли навсегда. Ты должен это принять. Так говорит советник Немерос.
  - Мне наплевать, что говорят советники! Я...
  За громоздкими силуэтами стукнуло. Братья притихли, вцепившись руками в тяжелые звенья кинутых цепей. Кто-то прошел, множа шагами глухое эхо. И снова вокруг встала мерно ухающая тишина.
  - Нас могут найти. Механики. Вдруг пришло время поворота. Вест, пойдем.
  Старший брат сдавленно рассмеялся, ероша ладонью темные волосы младшего.
  - До сих пор веришь, что поворот Башни совершают эти развалюхи? Тут все уже ржавое. Износилось.
  - А кто же? Конечно, они. Ну, механики, они работают...
  - Нет. Башня поворачивается от приказа спящей Неллет. А это так. Видимость. Ладно, пошли спать, глупая картошка.
  
  Они встали, оглядываясь и прислушиваясь. Даэд сердился на брата. Лезет с рассказами, требует, чтоб выслушивал и удивлялся, но постоянно подчеркивает глупость собеседника. Что может быть глупее бессмысленной картошки, толстеющей в ласковом питательном растворе.
  - Элле Немерос обещал, мы скоро будем учиться летать. Как летают охотники.
  Вест скривился, суя в карман трубку.
  - Летать с канатом, привязанным к поясу. Как детская игрушка, бумажная птица. Лучше бы ваш наставник посадил вас плести столько канатов, чтоб можно было опуститься ниже иглы в тысячи раз. Тогда смельчак найдется и узнает, что там, в нижнем тумане пустоты.
  - Ты, конечно.
  - Что?
  - Я говорю, ты этот смельчак, да? Так пойди к элле, расскажи ему и пусть все совершится. Чего качаешь головой? Это же хорошая мысль! Пусть советники ее обдумают.
  - Советники не умеют думать, - высокомерно отмахнулся брат, - только следуют желаниям сердца и желаниям спящей Неллет.
  Даэд обиделся за элле Немероса.
  - А я думаю, ты просто струсил. Боишься, что другие тебя засмеют. Тебе не позволили даже быть в списках избранников. У тебя нет других путей, да? Только шнырять по чужим виткам и рассказывать сказки!
  Позже Даэд удивлялся себе. Почему его разозлили речи брата? Ведь он всегда говорил только так, и раньше младший просто не обращал внимания, поглощенный главным - он узнавал новое, загадочное и интересное. Может быть, обиделся за наставника. Ведь из-за его уроков он с упоением ощущал в себе силу, которой не было раньше. А Вест насмешками разрушал уважение к старшим. Принижал значение происходящего с братом. А может быть, причиной стали попытки уместить в голове месиво из добытых Вестом знаний, суеверий и сказок - половину из них Даэд знал сам, из разговоров с другими учениками. Ичи любили пугать друг друга, громоздя детские страхи. И когда те же страшилки рассказывал старший брат, которому Даэд хотел верить, вера в брата исчезала, и это его злило.
  
  Сидя в комнате ожидания и перебирая детали этой встречи, последней секретной, о чем он тогда не знал, Даэд снова испытал стыд. Зачем он ударил Веста по самому больному? Кто же радуется, если его вычеркивают из списков? Разве сам Вест виноват в том, что родители исчезли и он стал сиротой, приемным сыном, то есть, неполным ичи, не годным быть представленным принцессе. Я был просто глуп, пришел он к выводу, вспоминая себя тринадцатилетнего.
  
  - Струсил? - медленно повторил Вест. На покрасневшее лицо легли блики от верхней лампы, а ниже была тень, и в ней светлели сжатые кулаки.
  - Никогда. Никогда больше я не расскажу тебе. Ничего! А настанет время, ты пожалеешь, что смеялся над правильными словами умного человека.
  Он шагнул в шахту и мгновенно исчез.
  
  Старшего брата не было дома несколько дней. А потом Вест появился, как ни в чем ни бывало, уселся ужинать и улыбался на укоризненные взгляды неньи Палоны, которая, жалея, подкладывала в тарелку бродяги лучшие куски. На младшего брата не посмотрел. Ушел в свою маленькую комнатку, оттуда послышалась тихая музыка. Даэд подошел к приоткрытой двери. Но Вест поднялся с постели и захлопнул ее перед носом младшего брата.
  Он жил с ними еще полгода. А потом не вернулся из очередного своего путешествия. Заплаканная ненья отправила мужа на верхние витки, с запросом о пребывании приемного сына. Нессле вернулся с вежливым официальным ответом, о том, что совершеннолетний житель Башни имеет право жить там, где ему нравится, Вест был в совете по жилью и написал просьбу о выделении ему отдельной квартиры. Просьба была принята, жилье он получил, как получают его все молодые люди, которые готовятся завести семью. Но изъявил желание поселиться на другом витке, не сообщая приемной семье своих координат. И о том, чем станет заниматься во взрослой жизни, тоже скрыл.
  Даэд подозревал, что новое жилье Веста не увидело своего хозяина, и скорее всего он отправился к нижним охотникам. Или пропал, все-таки совершив попытку добраться до нижнего тумана. Одинокую попытку. Оказалось, спускаться к уровню иглы, на которой располагались все витки Башни, было запрещено. Так что, совет Даэда все равно оказался негодным для целей Веста.
  Даэду досталась комната брата, и ночами он часто думал о нем, разглядывая опустевшие полки и сваленные в углу спортивные игрушки. Но так и не...
  
  Резкий хлопок прервал мерные полусонные мысли. И сердце заколотилось, напоминая мальчику, где он находится.
  В дверях стоял советник Немерос, облаченный в официальные одежды, поверх - плащ с яркой блестящей вышивкой. В руке - свиток, обмотанный плетеным шнуром. А рядом - советник Каген, страж первого часа полудня, с руками, поднятыми над головой. Блеснули вышитые рукава, ладони сошлись в еще одном резком хлопке.
  - В начале моего часа, первого часа полудня, к Башне пришла новая весна спящей Неллет! В определенные временем сроки, без новых знаков, требующих отдельного толкования. Весну принесли ксииты, да будут легки их крылья и тучны южные облака, принимающие стаи. У нас есть время на подготовку. У вас есть время на прощание с выбранными.
  Он протянул руку и элле Немерос вложил в нее свиток. Закачалась сорванная со шнура печать, рассыпая на пол глянцевые крошки.
  У Даэд пересохло во рту. Изначальный список был очень длинным, но имена опускались в низ его, потом исчезали, список переписывался, снова и снова скрепляясь личной печатью элле Немероса. В последнем могло остаться несколько имен. Или - одно имя. Или же - ни одного. В соседних комнатах, знал Даэд, другие наставники уже отдали элле Кагену свои списки или еще отдадут.
  - Саа-айчи Илена, - провозгласил Каген, приближая развернутый свиток к полнокровному лицу с небольшими светлыми глазами, - саа-айчи Крония, саа-айчи Палола.
  Девушки отходили к стене, глаза их становились все больше и ярче. В тишине слышалось только шуршание парчового подола и рукавов. Элле Немерос кивал ободряюще.
  Пауза тянулась и Даэд увидел так резко, по-настоящему: элле Каген свертывает ненужный уже свиток и отдает Немеросу. Выходит, шурша шагами.
  - Саа-ийчи Терций. Саа-ийчи... - Каген прищурил глаза, вглядываясь. Элле Немерос чуть заметно улыбнулся намеренной медлительности советника.
  - Саа-ийчи... Даэд.
  Не чувствуя ног, Даэд отошел к стене, встал рядом с Иленой. Она глянула на него отчаянно, прикусывая губу. Через волну огромной радости - получилось, я избран - он удивился ее взгляду, потом понял. Девушки, избранные для весны великой Неллет, не возвращались обратно, чтоб жить обычную жизнь. Они становились общественными матерями - работали в яслях и на детских витках, или ухаживали за больными, а выбранные из уже выбранных - носили детей небесных охотников, из которых вырастут новые небесные охотники, смертельные и безжалостные стражи Неллет, ее личное войско. Стоя у стены, Илена теряла надежду стать приходящей подругой Даэда, если он будет избран в будущие советники.
  - Ты воспитал прекрасных саа-ичи, элле Немерос, - Каген с поклоном вернул свиток, - пятеро из одного класса - редкое достижение. Пусть саа попрощаются с друзьями. Проводишь их на виток стражей дня и ночи.
  Мама. И отец. Даэд вдруг понял сердцем то, о чем им уже говорили, но каким же все это казалось далеким и нереальным. Он никогда больше не вернется в свой дом, где круглая столовая по вечерам собирала семью. Не уляжется в свою постель, в бывшей комнате Веста. Может быть, они встретятся где-то на витках, если Даэд примет судьбу советника Неллет. Даже смогут поговорить, после официального приветствия и знаков уважения младших - старшему. Низких - высокому (это я теперь - высокий, подумал Даэд, переминаясь у стены). Но он уже никогда не будет сыном неньи Палоны и саа Нессле. Братом их дочерей и сыновей. Его дом перестал быть его домом.
  Он пожимал руки бывшим соученикам, улыбался, кивая девочкам, хлопал кого-то по плечу, уже продвигаясь к внутренней двери, а оттуда в узкий коридор следом за элле Немеросом.
  В центральной комнате, которая, как сердцевина цветка, принимала в себя входы всех комнат ожидания уже сидели избранные из других классов. Тихо говорили что-то советники своим, уже бывшим, ученикам.
  - Список, - тоже негромко сказал ему Немерос, - элле Каген любит шутить, даже в торжественные моменты. Прочитал имена в произвольном порядке. Твое там на первом месте.
  - Спасибо, элле.
  Советник улыбнулся, поправляя воротник жесткого плаща.
  - Мы будем часто видеться, саа. Если, конечно, ты не попадешь в весенние мужья великой Неллет. Может быть, мне позволят стать твоим личным наставником. Я был бы рад.
  Даэд обрадовался. И хотел снова сказать слова благодарности. Но высокий голос элле Кагена перекрыл тихие разговоры, и они мгновенно смолкли.
  - Мне нужны девять девушек к пробуждению. И три мальчика, руководящие кенат-пинами. Один с письменным прибором.
  Он замолчал выжидательно. Бывшие ичи переглядывались, изредка по небольшой толпе проносился шепоток. Несколько девушек шагнули вперед сами. Одна помялась и элле Каген доброжелательно кивнул, указывая ей на место возле себя. Потом глазами выбрал остальных. Девять гладко убранных голов склонились, пряча лица.
  Даэд стоял неподвижно, ощущая, как восходит багровая жаркая краска на смуглые щеки. Он мог сделать шаг вперед. И тогда его будущее - советник великой Неллет. Страж одного из часов. Келья со свитками, старинными книгами, и современными досками памяти. Может быть, когда-то ему повезет так же, как повезло сейчас элле Кагену. Он сам увидит пробуждение Неллет. Элле Немерос сказал, мы будем видеться. И честь стать советником, с долгой жизнью, полной знаний и забот о принцессе и ее народе - прекрасная жизнь уважаемого человека...
  - Я, - сказал совсем рядом не его голос. Вперед шагнул высокий парень с черными волосами, убранными на одну сторону лица.
  Рядом возникли еще двое. Еще трое шагнули было, но увидев, что опоздали, остались на месте. Не тебе одному нравится будущее советников часовой стражи, подумал о себе Даэд, стараясь не смотреть на элле Немероса, который выходил из комнаты.
  - Вы проведете в покоях стражей сна принцессы еще один день, - обратился к ним элле Каген, уже явно торопясь, - советник второго часа полудня сейчас появится и проведет вас туда. Расскажет, чем нужно заняться.
  Завтра, думал Даэд, стоя у шахты подъемника, которая располагалась в самом центре комнаты, завтра я могу увидеть великую Неллет. И может быть, стать ее новым весенним мужем. Завтра, когда после пробуждения она заснет уже сном Башни и выспится, отдыхая от своих зимних путешествий по иным мирам в иных реальностях.
  
  Глава 9
  
  Ключ в замке послушно повернулся трижды, но над ним нахально маячила еще одна скважина, узенькая, блестела, издеваясь, что, думал, домой вернулся?
  Андрей поправил высокий тубус, прислоненный к стене, прислушался к тому, что внутри. Внутри стояла тишина. И верно, на улице день белый, будний, ведущий тренер по фитнесу ведущего клуба в городе, скорее всего, ведет свою тренировку с девицами под два метра ростом.
  Телефон погудел трижды, потом сказал оживленным Иркиным голосом:
  - Да? Алло, не слышу вас.
  Ну да, спохватился Андрей, этот номер куплен позже, она его не знает.
  - Ира? Это... - подавил желание сказать просто 'я' и выслушать заинтересованное 'кто это я?', - это Андрей.
  А дальше все случилось совсем не так, как виделось ему долгой дорогой обратно, из океана, через несколько морей, потом через пролив и родные уже берега, такие знакомые не только на взгляд с борта промыслового или научного судна. Бегал когда-то, приезжая к знакомым мальчишкам, вместе облазили все побережье.
  - Дрейка! Господи, ты где?
  - Я? Ну. В общем, стою вот. У двери.
  - Приехал? Почему не предупредил? - в голосе жены была искренняя радость, а не ожидаемая настороженность или неловкость.
  Андрей растерялся. Они уже два года жили порознь. Хотя для него это значило совсем другое, не то, что для сухопутной молодой женщины, окруженной тренированными парнями и модельными девицами. Два года Андрея - это три рейса, в общей сложности шестнадцать месяцев в морях, и в промежутках - работа в доме родителей, ремонты, огород, они уже немолоды, хоть и бодрятся. Оглянуться не успевал, снова вокруг одна сплошная морская вода. А на берегу, понимал Андрей, два года - целая жизнь.
  - Жди там. Спустись в парк, что ли, там новая кафешка, посиди, я буду через полчаса. Как раз тренировку заканчиваю.
  И закричала в сторону повелительным тоном:
  - Эля. У тебя еще два подхода, не фиг филонить! Я вижу.
  - Спущусь, - Андрей выслушал жену и кивнув, отключился.
  В парке гуляли дети и осень. Неяркая, южная, с жестяными от бывшего зноя листьями, с подсохшей травой между кривых стволов деревьев. Никакого золота и багрянца, только серовато-рыжие оттенки. Да сочные акации, что упрямо простоят в листве до самых заморозков.
  Андрей сгрузил вещи прямо на газон возле расписного бетонного бордюра. Сел с чашечкой кофе за легкий столик под раскидистым платаном. Поверчивая теплый граненый фаянс в пальцах, улыбнулся. Мимо столиков гуляла солидная девочка лет пяти, везла перед собой кукольную коляску с запеленутым пупсом. Андрей поискал глазами ее мать, представляя - она такая же, голоногая, в шортах и полосатой майке, только побольше масштаб. Тогда логично, чтоб дочка уселась в коляску, катя перед собой кукольную коляску, а кукольный пупс в ней толкает впереди себя совсем крошечную коляску... и так без конца. Главное, усмехнулся, аккуратно отпивая густой напиток с резким привкусом жженого сахара, чтоб Ирка не узнала о моих видениях, насчет колясок и детей. Интересно, изменились ли ее взгляды на собственную жизнь? Или по-прежнему: мое тело - мое дело...
  Когда-то она сначала увиливала, не давая прямого ответа, отмалчивалась, переводила разговор, обрывала, торопясь. С понтом торопясь, как в пацанские годы выражались. С понтом под зОнтом. А однажды без всякого зОнта сказала твердо:
  - Мое тело, Дрейка, это моя карьера, мой успех. Выйду в декрет, потеряю минимум три года жизни, потеряю, считай, все, что наработала. А если ребенок будет болеть? А если...
  - Если бы да кабы, - мрачно буркнул он, заводясь от безмерной глупости этих 'если'. Если бы, так никто бы вообще не рожал, детей не растил. А то вдруг вырастет и наступит на гвоздь, а он ржавый, а укола не сделали, и можно сливать воду...
  Чего меня потянуло на всякую пацанскую белиберду, удивился он, но тут же снова улыбнулся. Почему-то нравилось ему сейчас это вот, дурацкое, разухабистое, из пацанского прошлого.
  
  Ирку он увидел издалека и не узнал поначалу. Смотрел задумчиво, как быстро идет по аллейке, почти летит, крепкая молодая женщина с короткой стрижкой на мелированных прядками волосах, в распахнутой курточке, в белых стильных джинсиках и легких замшевых сапожках. Женщина улыбнулась - ему. И Андрей испытал секунду головокружения, как бывает, если вместо ровного асфальта под шагом - внезапная ямка.
  - Привет, - встала напротив, оглядывая его, тоже стоящего над столиком с чашкой. Качнулась вперед, беря его руку. И прижалась, целуя в щеку. Отстранилась, доброжелательно рассматривая.
  - Ты, как всегда. Загорелый, глаза синие. Пойдем?
  - Экзот, - усмехнулся Андрей, подхватывая вещи.
  - Что? А. Точно. Это когда-то Алинка сказала. Запомнил, да? Мне нравится, хорошее слово.
  - Экзотическое.
  - Обиделся, что ли? Глупо. Она на тебя глаз положила, тогда еще.
  Ирина засмеялась, отбирая у него одну сумку.
  - Хорошо, тогда почти сразу в рейс ушел, а то пришлось бы отбиваться. Ты надолго?
  Андрей пожал плечами. Не так ему виделась встреча. Когда-то были скандалы, потом молчание, потом скудный последний разговор, во время которого оба ничего друг другу толком не сказали, и кажется, друг о друге ничего и не поняли. Я после рейса в Рыбацкий вернусь, сказал он тогда Ирке. А она, не оборачиваясь от зеркала, только щетка прекратила свое плавное движение по блестящим волосам, ответила почти равнодушно, да как знаешь.
  Он и вернулся. Оттуда позвонил ей, сообщить, что отпуск совсем короткий, работы полно. И, наверное, в рейс поедет прямо отсюда, тем более, все равно ехать в аэропорт, в Симферополь. Жена согласилась. Вежливо пожелала хорошо отдохнуть. И дальше ограничивались короткими официально-дружескими звонками. А еще он поздравил ее с днем рождения, радиограммой. Получил ответную - спасибо.
  Ждал ли я, задумался Андрей, стоя рядом с женой в лифте, ждал ли, что она потребует решительного разговора, или попросит остаться, возмутится в конце-концов, что за жизнь такая у них. Сейчас казалось, не ждал. Потому что в тот самый первый приход в новую квартиру, и еще один, через пять месяцев рейса, казалось ему, убедился, не нужен он ей в ее новой жизни. Обида была, это точно. Может быть, все-таки ждал, что она почувствует нехватку его рядом с собой. И скажет об этом прямо.
  - Заходи, - Ирина вошла первая, и не побежала, как он опасался, наводить порядок, может быть, убирать с глаз чьи-то мужские вещи, нет, встала в прихожей, стаскивая мягкие сапожки.
  - Пришлось замок второй поставить. Воруют по квартирам. А я днем постоянно на работе, и еще раз в пару месяцев ездим на семинары и слеты. Ключ я тебе дам, лежит вон, в вазочке. Возьми сейчас, чтоб не забыл.
  Андрей поставил в угол тубус с картами. Опустил руку с курткой в ней.
  - Думаешь, надо?
  - Что? - она повернулась в дверях кухни. Стройная, в белых носках под джинсовыми штанинами. В обтягивающей синей майке с глубоким вырезом. Смотрела вопросительно и напряженно, будто пытаясь понять, будто сказал не по-русски.
  'Парни слюнями облились бы. Пашка сказал бы нифигасе, какая секси-телочка... Это моя жена'
  Мысль сложилась так, будто он самому себе приказывал восхититься и возжелать. Почему-то надо было - приказывать. Странно.
  - Мы с тобой два года отдельно. А ты мне - ключи. Ключ.
  Ирина подняла темные, тщательно прорисованные брови. Татуаж, вспомнил Андрей некстати.
  - Ты мне муж, Дрейка. Или у тебя кто появился? В этих твоих морях. Или в Рыбацком?
  - Нет, - медленно сказал он, сам слушая слово, которое почему-то казалось неверным, - никто. Никого у меня. А ты?
  Ирина ушла в кухню, зазвенела там посудой, открыла кран, плеская водой.
  - Сюда иди. Есть хочешь? Нет, Дрей, у меня никого нет. А даже если и был бы. Прости, вечно забываю, что вы, мариманы, не понимаете сослагательного наклонения. Просто вот говорю - у меня никого нет.
  - Я не хочу есть, - он стоял в дверях, смотрел на эти ее белые носочки, такие трогательно-девичьи.
  Ирина поставила на стол тарелку. Повесила полотенце на крючок. Привычка такая у нее - вспомнил Андрей, руки не в ванной мыть, а в кухне.
  - Тогда пойдем в комнату, - она подошла, беря его руку и глядя чуть снизу, - в нашу. Спальню.
  Неловко сталкиваясь, они вместе прошли в спальню, к которой Андрей так и не смог привыкнуть когда-то. Широкая низкая тахта, убранная полосатым покрывалом, была для него неуютной, и просыпаясь, он злился, когда спускал ноги и натыкался на всякие дурацкие приступочки. А еще слишком белый свет в настенных панелях и дурацкий навесной потолок с разводами, словно спишь в отделе супермаркета.
  Ирина села, на то самое покрывало в широкие полосы. Потянула его, усаживая рядом. Сказала немного растерянно:
  - Я соскучилась. Правда.
  Может быть, ей от меня что-то нужно... Андрей послушно сел рядом, обнимая мягчающее тело, и целуя жену в яркие губы. Скользнул руками по талии под маечкой, нашел лопатки, застежку лифчика, как всегда - тугого, чтоб правильно держал большую Иркину грудь.
  Она уже дышала коротко, прерывисто, закусывала губу, закрывая глаза, прислушивалась не к нему - к себе. Чтоб чуть позже раскрыть широко, и уже смотреть, не отрываясь, низким шепотом подсказывая, что он должен сделать и как...
  Он все это помнил. И что за черт, удивился сейчас, держа пальцы на неудобных крючках застежки, помнил, но ничего не чувствовал. Полгода жизни монахом. И вдруг...
  Ирина открыла глаза. Распахнула резко, но в них не было того выражения сосредоточенности на своем, плывущего наслаждения. Смотрели требовательно.
  - Мне надо в ванную, - сказал Андрей, - я быстро, ладно?
  В полутемной ванной (ее освещение тоже раздражало Андрея, как и количество зеркальных поверхностей) стащил джинсы, скинул рубашку. Опираясь руками на раковину, приблизил лицо к отражению с блестящими растерянными глазами. Потом разделся и влез под душ, постоял просто так. И в полотенце вернулся обратно, сел на край тахты. Ирина уже лежала, чуть прикрытая простыней, опираясь на локоть. На приступке стояла откупоренная бутылка вина и два высоких стакана. Андрей плеснул в оба, себе больше половины, резко выпил и налил еще.
  - У тебя кто-то есть, - Ирина взяла стакан, усаживаясь повыше. Простыня соскользнула, показывая крепкую большую грудь с темными сосками на белых треугольниках незагорелой кожи, - есть, и ты меня совершенно не хочешь.
  - Да нет же! - Андрей махнул вторые полстакана. Попробовал налить еще, но промахнулся, плеснул вином на смятое покрывало, поставил бутылку на место.
  - Я не ребенок, Дрей. Сперва убегаешь в ванную. Потом тянешь время, пытаешься вином догнаться, да? Ты меня не хочешь. И тебе неудобно. Как же, вдруг решу, не мужик, не стоит у тебя.
  - Ира, перестань.
  Она снова натянула на грудь простыню. Легла, отворачиваясь.
  Он ждал, скажет еще что-то, но молчала. И он молчал, неудобно сидя боком, так что кололо под ребрами.
  - Что за цацка на шее? - глухо спросила жена, не поворачиваясь, - она тебе подарила, да?
  Андрей нащупал тонкую цепочку с нефритовой полупрозрачной каплей. Привык так, что и не замечал уже.
  - Никто не дарил. Смешно вышло. Нашел в каюте, представляешь? Думал, кто из наших потерял, но не нашлось хозяина. Так что, ношу.
  - Из ваших. Кокша или пекша. Или - лаборанточка?
  - А то ты не знаешь, какие в наших рейсах кокши. Не ерунди. Начерта мне тебе врать, мы с тобой два года врозь! Было бы что, сказал!
  В наступившей тишине снаружи сигналили машины, кричали дети. Каркала за приоткрытым окном ворона. К дождю, подумал Андрей, примета, которая не подводит, и науки не надо, если каркает - будет дождь. Зачем он приехал? Из-за своей карты? Потому что в Рыбацком сестра с племянником, и мало места. А тут? Понадеялся? Фиг знает, что получается. Там родители, а места ему там нет, такому, каким хочет быть. Тут жена, и снова - все не так. Хоть убегай на вокзал. Или снимай квартиру. Где его место? Пора ему уже быть.
  Он подумал о том, что придет ночь. И нужно укладываться спать. В общую постель? Или ложиться на диван в гостиной, как будто он в гостях.
  - Ира... - он потянулся - погладить голову над краем простыни.
  - Уйди! - Ирина села резко, обожгла злым взглядом, - не нужно мне твоей жалости. Думала, ну, наконец, по-человечески все! Свалил, вот и позвонил бы, сказал, все, разводимся. А ты нервы мотаешь.
  - Ты же сама! Ну сказала бы. Когда я в Рыбацкий!
  - Именно сама! Я все должна сама! А сам ты мог сказать свое слово, а? Мужское! Или всю жизнь ждешь, когда я подскажу, что делать? Между прочим, когда ты - в Рыбацкий, я думала, ну, что-то решил, сам! И послушалась! Ждала потом, когда решишь вернуться!
  Андрей с удивлением слушал. За время их отношений он привык к самостоятельности жены. Получается, подчинялся, отдавая ей роль семейного лидера. Ему это не нравилось, но, когда любил, полагал, пусть, раз так нравится Ирке. Выходит, ей тоже не нравилось такое распределение ролей? Как их понять, женщин...
  Жена уже застегивала лифчик, возясь под простыней, натягивала трусики. Встала, подхватывая джинсы и майку.
  - У меня вечерняя тренировка. В холодильнике найдешь поесть. Я вернусь поздно, так что, если уедешь, позвони, и закрой все. Если остаешься, ложись, где захочешь. Тут. Или - на диване.
  Через пять минут, одетая, уже красила губы в прихожей, внимательно глядя в зеркало. И Андрей не успел ничего толком сказать, дверь хлопнула, загудел лифт.
  Потуже заворачивая на бедрах полотенце, он встал, подошел к окну. Там на ветке старого тополя сидела серая ворона с глазом-бусинкой. Разевала клюв, надсадно каркая. Андрей снова пожалел, что окна комнат выходят на сторону шоссе. Сейчас видел бы, как солнце кладет серебро на воду пролива, над макушками парковых деревьев. Плеснул в стакан еще вина и ушел в гостиную. Ходил, разглядывая то, что помнил, и что появилось за последние два года. Несколько фотографий, прислоненных к книгам в шкафу. Ирина, смеется, в окружении накачанных парней и скульптурных девушек в спортивных купальниках. Ирина рядом с Алиной на фоне блестящей иномарки. Горообразный Гоша обнимает Ирину за плечи, а у нее в руках хрустальный вычурный кубок. Просто олимпийские игры какие-то.
  Открыл дверцу шкафа-купе. Пощупал плечо мохнатой шубки. Явно новенькой. Ну, зарплата позволяет. Или кто подарил?
  Отхлебывая вина, прислушивался к ощущениям. И удивлялся, что шли они вразрез с тем, что по идее, должен бы чувствовать. Возмущение должно быть: дура-баба, не понимает, что длинные рейсы влияют и на потенцию. Нет, у него-то все в порядке, но могла бы, если подумала... Тактично повести себя.
  Но возмущения не было.
  Что там дальше? Ревность? Вон сколько вокруг нее перцев. Слабо верится, что два года держалась. Он тоже не ангел, допустим, были пару раз мимолетные встречи. Может, и было бы что посильнее, да не случилось такой женщины, с какой захотелось бы длить. Так что, Ирка в своем праве, могла и переспать с кем.
  Но и ревности не было.
  Вот еще подозрения всякие, насчет тайных расчетов. Ну вдруг она хочет квартиру себе оттягать. Или законный супруг нужен еще для каких целей. Может, она беременна? Такая грудь, или - всегда была такая...
  Но размышлять о тайных причинах становилось так скучно, что Андрей от них отмахнулся.
  Что же мы имеем в сухом остатке, подытожил, допивая вино и усаживаясь на просторный диван. Что я чувствую, и вообще, зачем сюда приехал?
  Тубус с картами стоял в углу комнаты, возвышаясь над сумкой и чемоданом. Андрей подошел, взял его наперевес. И, встав посреди комнаты, примерил на уровне пояса, вертя длинный цилиндр над журнальным столиком. Если вот тут поставить стол, побольше... Можно разложить карту целиком. Придется сдвинуть в угол тумбу, вазу эту дурацкую. И ходить вдоль стенки. Н-да...
  Он рассмеялся. Вернул тубус в угол и, вынимая из ниши сложенный плед, простыню и подушку, устроил себе постель на диване. Упал, голый, укрылся до пояса. И нащупав на груди кулон-слезку, сжал в кулаке. Заснул, как улетел в космос.
  
  ***
  
  Космос выглядел, как пустая карта с двумя объектами. Далеко внизу лежал точным рисунком остров, пологий краями, с плавным возвышением к центральной части. Серые с коричневым камни затапливала пышная зелень, открывая верхушки скал, и округлая форма острова нарушалась в одной его прибрежной части, где два длинных мыса, руками в почти сомкнутом объятии, держали в себе огромную лагуну лазурной воды.
  Никаких следов человеческой жизни, только деревья, скалы, равнины и берега, окаймленные пеной прибоя. Да еще в самой высокой точке блестело сильно, так сильно, что казалось, оттуда вверх, в пустоту, заполненную облаками, вырывается тонкий пронзительный луч. Как игла.
  Андрей поднял голову, паря в странной белесоватой пустоте, в которой местами проплывали мимо неясные тени, непохожие на силуэты техники или животных (какие животные в воздухе, ну да, птицы, или драконы, к примеру). Тени были похожи на что-то знакомое, но оно не вписывалось в эту реальность, потому не определялось.
  Не вписывалось. Вписываться...
  Слова, кажется, пытались ему что-то сказать. Но обдумать подсказку он не успел. Выше и поодаль парил другой объект, такой странный, что Андрей забыл об острове, забыл о том, что ноги болтаются в пустоте, и в ней же раскинуты руки с растопыренными пальцами.
  Что же это?
  Порывы сильного ветра перемешивали облака, те круглились, вспучиваясь и истончаясь прядями. Ветер растаскивал пряди, переплетал, снова сгущал их. Но в промежутках, когда облака редели, за ними выступала парящая в пустоте огромная белоснежная башня. Тонкое основание расширялось, дальше шли сложные переплетения сквозного ажура, дальше - глухие стены, округлые, и вдруг в них прорезывались ромбы и ячейки, чтоб снова исчезнуть. Еще дальше, ровными спиралями - ожерелья темных точек, каких-то палочек, завитков, а объем все набухал, увеличивался, потом (Андрей задирал голову, скользя глазами по линиям) снова сужался. И где-то в высоте распахивался бескрайним навершием, не плоским, а тоже очень высоким.
  Глаза уставали смотреть. И затошнило от беспрерывного движения, соединенного с движением облаков. Странная форма башни раздражала. Почему она не переворачивается? Если сверху намного шире, чем у основания. А почему не падаешь ты? - спросил Андрея насмешливый голос в голове, - не желаешь проснуться?
  И все встало на свои места. Я сплю, успокоился Андрей, поводя руками в пустоте, конечно. Хороший какой сон. Подо мной - Ами-Де-Нета, остров жизни. Надо мной - башня слоновой кости. Искал, куда притулиться, со своими ненормальными для земного человека занятиями? Получай единственное место в мироздании для таких, как ты. С твоими никому не нужными странными картами. Башня из слоновой кости, тончайший резной ажур, башня, созданная без оглядки на пропорции и земные условия. Там тебе будет хорошо.
  Он засмеялся. Разводя руки, попробовал изменить положение тела, получилось. Теперь он, как пловец, направленный вперед и вверх, нацелился на Башню. Ну, подбодрил сам себя, вперед, что ли?
  Крошечная точка мелькнула на фоне белоснежной стены. Увеличивалась, приближаясь. Андрей пошевелил ногами и поплыл навстречу, заранее улыбаясь.
  Башня не приближалась, оставаясь висеть строго вертикально, а внизу - он глянул - никакого острова уже не видно. Точка превратилась в крылатое пятнышко. И через минуту вдруг заслонила все вокруг, превращая светлую пустоту в вихри маслянисто-черных перепончатых крыльев. Из острых суставов, обтянутых кожей, метнулась к Андрею огромная голова, разевая бездонную пасть с рядами неровных зубов. Он крикнул от неожиданности нападения, замахал руками, пытаясь увернуться и холодея от резкого изменения масштабов. Еще секунду назад пасть казалась пусть страшной, но представимых размеров - огромный, к примеру, крокодил. А сейчас Андрей болтался рядом с зубами, каждый из которых был длиннее его тела.
  - Кшаххх, - рвануло из глотки сиплое рычание, насыщенное резкой вонью, приближался, развертываясь, мокрый язык, - кша-ааххх...
  Андрей заорал и метнулся вверх, чиркнув плечом о кривой зуб, покрытый слизью. Толкнулся ногой от морды, забранной костяными пластинами. И вдруг, загребая руками и молотя ногами, завопил изо всех сил:
  - Ами! Де! Нета-а-а! Ами-Де-Не-та!
  Зверь оставался ниже, закрывая обзор, все там теперь колыхалось и разворачивалось черными блестящими лоскутами кожи, а Андрей стремительно несся через пустоту к Башне, держась за нее глазами. И наконец, от свиста ветра в ушах не слыша собственных криков, влетел между резных белых колонн на гладкий край, упал животом на плиты, болтая ногами в воздухе. Прохрипел без голоса последний раз свой спасительный клич и, отползая подальше от края, вскочил, взмахивая руками.
  - Черт, - просипел сорванной глоткой, чувствуя, как ходят от дрожи руки и ноги, - вот... черт...
  За стройными колоннами плелись и плелись облака, окрашенные закатом. Разрежались, показывая дальние тучи и круглое медное солнце, снова сходились, как занавес. Андрей потопал ногой, сделал шаг, другой, потрогал колонну в ближайшем, внутреннем ряду, и шагнул еще - посмотреть, куда делась огромная зубастая тварь. Дернулся, резко оборачиваясь на мужской размеренный голос:
  - Советники закатных часов приветствуют тебя, новый муж спящей Неллет. Элле Герот, страж первого часа перед закатом. Элле Хонген, страж первого часа после заката. И я, элле Камеос, страж закатного часа.
  В лучах заходящего солнца блеснула парча на широких рукавах и жестких плечах плащей. Опустились в поклоне три головы. Андрей быстро оглядел себя, проводя все еще дрожащей рукой по бедру в старых джинсах. Больше на нем ничего не было. И поднял голову, вдруг понимая, что ему говорят.
  - Неллет? Она здесь?
  - Да, саа-инн, твоя жена спит и ждет тебя. Слава зверю Кшаат, ты сумел добраться быстро.
  Жена... Андрей прижал к груди руку, так, как делали они с Неллет, она научила его, смеясь. Быстро склонил голову и поднял снова. Советники, дождавшись ответного приветствия, выпрямились, подошли ближе, внимательно разглядывая пришельца.
  - Где она?
  - С ней советник Даэд, он следит за сном принцессы, пока мы исполняем ритуал встречи и подготовки. Пойдем.
  - Да.
  Вместе они подошли к ровной дыре в полу, один из советников ступил в нее и исчез, мелькнув подолом плаща. За ним второй. Третий медлил, вопросительно глядя на Андрея.
  - Я... - тот собрался признаться, что не умеет, тут же пусто, воздух. Но спросил другое, - а этот зверь снаружи? Ты сказал - слава ему...
  Советник кивнул:
  - Кшаат был послан, чтоб научить тебя двигаться быстро.
  - Вот уж спасибо, - сердито отозвался Андрей и быстро шагнул в дыру. Еще не хватало, чтоб и тут напустили на него полезную для обучения нечисть.
  Сердце стукнуло раз, и собралось второй, а его локоть уже придерживал один из мужчин, помогая отойти от шахты подъемника.
  Все вместе молча шли куда-то в глубину, к центру, идти оказалось далеко, и Андрей осознал, наполняясь радостью и облегчением: скоро я увижу Неллет! А думал, исчезла навсегда.
  
  Глава 10
  
  Спальню принцессы Неллет окружала внешняя ночь. Стояла снаружи, прижимаясь синей чернотой к белым резным колоннам, заглядывала в просветы ажурных решеток. А внутри, вокруг мягкого шатра из многослойной кисеи, что колыхалась от ночного ветра, горели светильники, расставленные на полу и свисающие с потолка. Слушая тихие шаги девушек за кисеей, Даэд подумал, если смотреть из ночи, сами покои принцессы похожи на ажурный фонарь, наполненный светом. Но кто же увидит эту красоту, кроме небесных созданий, которые живут в пустоте, питаются воздухом и друг другом, рождают детенышей, роняя их на плотные облака, а потом умирают, исчезая. Бессмысленные, разве могут они оценить увиденное. А те, кто летает, зацепившись на своих витках упругими канатами - они видят малую часть башни. И днем, не ночью. Может быть, башню видят исчезнувшие. А может быть, они просто падают вниз, набирая скорость, и витки, уровни, спирали - несутся мимо, размываясь белесой дымкой. И перед тем, как уйти в нижний туман исчезнувшие видят иглу-основание, - точкой в нижней окружности.
  Ему не было нужды представлять себе это. Он, может быть, единственный из нынешних, видел башню со стороны, всю целиком. И теперь появился еще один. Новый весенний муж спящей Неллет - пришелец из мира, который принцесса видит во снах. Советники рассказали, он уже появился. И он умеет летать, сам. Хотя, чтоб понял это, пришлось просить зверя Кшаат...
  Принцесса спала, ровно лежала на подушках ее голова, окруженная облаком бледно-золотых волос. Одна прядь касалась пальцев Даэда - еще светлее по контрасту с его смуглой кожей. Через распахнутый вход в шатер вплывали запахи еды. Девушки готовят тушеное мясо, нанизанное на деревянные палочки, много пряной зелени, густой томатный суп с драгоценными специями. После длинного зимнего сна Неллет нужно восстановить силы. Она уже окрепла, ведь весна длится почти месяц. И весь этот месяц легкие весенние сны Неллет посвящены ее новому мужу. К нему уходит она, а просыпаясь, рассказывает важные новые вещи. Некоторые понять невозможно, другие похожи на жизнь Башни, третьи, может быть, не нужны. Но советники записывают все.
  Вчера Неллет сказала, что пришло время последнего испытания. Если пришлый выдержит его, то станет ей настоящим мужем. Он выдержал. И теперь ждет пробуждения Неллет в комнатах часовой стражи.
  Даэд повернулся и встретился взглядом с элле Крассом, стражем второго часа после заката. Красс тут же сделал пометку в свитке, лежащем на столике. Даэду хотелось усмехнуться, так сильно, что защекотало в носу, но он сдержался - усмешка тоже будет внесена в свиток. Советники вежливо недоумевают нарушению всех правил подряд. Даэд проводит в покоях принцессы не только свой час, третий час после заката, но и еще несколько. Приходит без кенат-пины, садится у постели, и берет протянутую ему руку. Но никто не выказывает удивления вслух, оформляя его словами. Такова воля принцессы, и, если новый весенний муж впервые с начала времен явился из мира снов, значит, все складывается так, как должно в этих условиях.
  Я знаю, думал Даэд с непроницаемым лицом, знаю, что волнует вас больше всего, я ведь один из вас. Почему столько внимания одному из двадцати четырех советников с равными правами и равными обязанностями? Почему Даэд сидит в покоях, почему беседует с принцессой, когда она просыпается, пока другой советник послушно скрипит пером, записывая их неторопливые беседы.
  Сам Даэд знал.
  У меня снова остался всего лишь час, напомнил он себе, глядя на бледное лицо с яркими пятнами на скулах, я могу, нет, мне нужно вспомнить внимательно и последовательно. Пока я держу ее руку. Через час я сам встану за столик, и перо станет важнее, никаких мыслей и воспоминаний. Она призвала меня. Она знает, что я пойму.
  Пальцы девушки шевельнулись в его руке. Она спала и слышала его мысли. Или ощущала их. Даэд мысленно кивнул, внешне находясь в полной неподвижности.
  
  ***
  
  Я выбран!
  Даэд стоял в ряду весенних мужей спящей Неллет, один из девятки. Не мог поверить, оглох от счастья, глядя, как шевелятся губы наставника. Кивал, когда кивали остальные. И спотыкаясь, пошел вместе с ними готовиться к визиту.
  Время для него исчезло, иногда обнаруживал он себя голым в струях воды, теплой, ледяной, горячей. Потом - в просторной тунике, подпоясанной широким ремнем. Все вместе хором повторяли приветствие, а наставник морщился, обрывал и требовал, чтоб сказали еще, не так громко и не вразнобой.
  Туника мешала ему, ноги обдувал сквозняк, казалось - они чересчур голые, и в какой-то момент он успокоился, обнаружив, что одежда снова поменялась, теперь на мальчиках были обычные полотняные штаны и сверху - вышитые праздничные рубахи. Кажется, он что-то ел. Запивал, не чувствуя вкуса. Временами падал в кромешный ужас, вдруг кто поймет, он совсем потерял голову, и тогда вместо него в девятку возьмут другого. Но не мог справиться с собой и просто молчал, повторяя за другими то, что они делали.
  В один из часов вспомнил взгляд Илены, но тут же забыл. Что-то сказал ему Немерос, и Даэд ему правильно и спокойно ответил. Наставник внимательно посмотрел на спокойное смуглое лицо и узкие глаза, блестящие черной ртутью, кивнул, похлопав его по плечу.
  А потом все они оказались на внешней лестнице. Шли, обдуваемые сильным, еще холодным ветром, шаг в шаг друг за другом, успевая отметить подошвой ступень, перенося ногу, чтоб следующий поставил свою.
  На десятом витке спирали у Даэда так заколотилось сердце, что он испугался - оно само сбросит его вниз. Но тренированные ноги шли сами, мерно ступая и освобождая ступень для мальчика, идущего следом.
  
  Покои принцессы показались ему прекрасными. Белое и светло-желтое, украшенное вьющимися лианами с яркими цветами. Мерцающие огни светильников на высоких столбах и низких скамейках. В центре огромного светлого зала - шатер, занавеси входа колыхает весенний ветер.
  Элле Немерос вывел мальчиков, ставя их плавной дугой. И взмахнул рукой, руководя приветствием. Мерно зазвучали слова, обращенные к спящей Неллет.
  - ...сны твои будут легки и бестревожны, великая Неллет, - повторял Даэд, пылая щеками и не слыша своего голоса, - мы пришли, мы ждем.
  Когда голоса смолкли, Немерос прошел в шатер. Теперь мальчикам был виден только его силуэт. И слышен негромкий голос через потрескивание огней светильников и углей в жаровнях.
  Кто-то вздохнул, справляясь с волнением, которое все нарастало.
  И вот занавеси разошлись, пропуская идущего изнутри Немероса. Легли по сторонам, обтекая его напряженные локти. Он шел к полукругу девятки, держа на руках завернутое в покрывало худенькое тело с тонкими руками, одна обнимала его шею. Ноги принцессы покачивались на сгибе локтя, при каждом движении покрывало распахивалось, показывая босую ступню, бледную, безжизненно свисающую, будто Немерос нес куклу. Но совсем не кукольным было красивое лицо с глазами светлой зелени, обрамленное облаком золотистых волос.
  Даэда будто ударили под ребра, оставляя там, внутри, комок мучительной боли. Раскрыв черные глаза, он жадно всматривался в очертания фигуры. Может быть, ему показалось? Сейчас Немерос опустит свою драгоценную ношу, и принцесса подойдет сама, пройдет мимо каждого, кивая и улыбаясь...
  Немерос подошел к первому мальчику. Неллет с веселым интересом смотрела на растерянное лицо и дрожащие губы.
  - Как тебя зовут?
  - Хелле, моя великая принцесса.
  Рука на плече Немероса приподнялась, тронув его скулу. Советник сделал шаг к следующему парню.
  Через три шага оказался напротив Даэда.
  - Ты такой смуглый. Это наследство родителей?
  Даэд молчал, не в силах ответить. И не смотрел в лицо Неллет, не мог отвести глаз от края покрывала, сползшего с худой безжизненной ноги.
  Немерос кашлянул с упреком.
  - Меня... - у Даэда сорвался и пискнул голос, он замолчал, потом все же закончил, отвечая не на вопрос принцессы, а невпопад, - зовут Даэд. Я...
  Она ждала, доброжелательно разглядывая пылающее темное лицо. Но он смешался, не зная, что сказать дальше. И когда Немерос почти отвернулся, Даэд шагнул вперед и, подхватив край покрывала, поправил его, укутывая оголившуюся ногу. Ступил обратно, сжимая кулаки, так чтоб ногтями поранить ладони.
  - Тебе страшно смотреть? Неприятно? - лицо Неллет стало холодным, она дернула подбородком, рука упала с плеча Немероса, и ей с трудом удалось поднять ее и устроить снова.
  Но Даэд снова молчал, мысленно падая в пропасть и смиряясь с этим. Не сумел. Она увидела, что он - не сумел. И пусть. Пять лет мечтать о принцессе Неллет, видеть ее во снах, бежать с ней по лестницам и переходам, смеяться, протягивая друг другу руки. И увидеть почти не человека - существо со слабенькой искрой жизни в слабом худеньком теле. Калека, не умеющая даже ходить, даже поднять собственную руку.
  Неллет еще раз внимательно осмотрела полное горя лицо мальчика. Тонкие пальцы тронули шею Немероса. Даэду, как через вату, слышен был ее спокойный веселый голос и слегка испуганные ответы других.
  Умру, мрачно решил он, глядя на орнамент плит, заставленных цветами. Потому что, как теперь жить. Умру и все.
  - Благодарю вас, прекрасные саа-ийчи, за то, что подарили своей принцессе свою любовь и внимание. Я выбрала себе весеннего мужа.
  Она помолчала совсем недолго.
  - Даэд, бывший сын саа Нессле и неньи Палоны, согласен ли ты разделить со мной ложе, еду и весенние сны?
  
  В это мгновение Даэду отчаянно захотелось оказаться где угодно, пусть в больничных палатах, куда водила их ненья ухаживать за стариками и немощными. Пусть в самых нижних, безлюдных витках, где громоздились забытые ржавые механизмы и бегали крысы, мелькая пугающими тенями. А еще лучше - дома. За столом, с близнецами, пусть дразнят его, как привыкли, с младшими сестрами, которые шепчутся о своих девчачьих делах. Главное, не тут, откуда сейчас уйдут все, оставляя его наедине с почти безжизненным телом, и не у кого будет спросить, не на кого положиться. Кроме двоих, в покоях всегда будет один из советников, страж очередного часа, но он, молчаливый, не поднимет головы от развернутого свитка, и не зайдет в шатер к принцессе. С этого дня и всю долгую весну - месяц согретых ветров, месяц блуждающих дождей и месяц сытных туманов - они будут только вдвоем. Как и мечталось ему.
  Он понимал, его согласия не требуется, и мерно произнес заученные фразы благодарности принцессе за счастье быть избранным. И снова все затягивала туманная дымка, мешающая четко понять, что вокруг происходит.
  Но ничего нового пока что не происходило. Тысячу весен, напевно вещали им наставники во время учебы, тысячу весен принцесса, пробуждаясь, одаривает милостью одного из прекрасных юных мужчин, избранного ею из вчерашних ийчи. Пройдет эта весна, принцесса заснет, и на следующий год ее мужем станет другой. Так было и так будет, пока башня живет, а жизнь ей дарит великая принцесса Неллет, наполняя своими снами.
  И конечно, не тысячу, но сотню раз точно, во время уроков мальчики повторяли слова и действия, которые нужно совершить во время очередного весеннего выбора. Каждый надеялся быть избранным, гоня от себя мысли об участи остальных. Все они знали только, что ни один из девятки не сможет вернуться обратно.
  Вот почему некоторые, что возглавляли списки, вдруг совершали нелепые ошибки, отправляющие их в самый низ, мелькнула в голове Даэда мысль, пока его рот говорил ритуальные слова, а руки совершали жесты прощания с другими. Сонни, его друг и соперник на протяжении двух последних лет, вдруг отказался летать, выдержав насмешки остальных. И потерял право соревноваться дальше.
  Мысли раскатились и потерялись. Перед Даэдом возник элле Немерос, протягивая ему свою живую ношу.
  Даэд послушно протянул руки навстречу, с непроницаемым лицом принимая на них почти невесомое тело. Такое легкое, будто она не человек, а насекомое. Смуглое лицо не отразило эмоций, но принцесса усмехнулась, с трудом поднимая тонкую руку и устраивая ее на сильной шее мальчика. Глядя ему в глаза, вдруг мигнула, повела головой, сжала губы, чуть втягивая щеки. И засмеялась, когда руки, держащие ее, дрогнули. Даэд на миг увидел вместо гладкого человеческого лица - треугольную головку богомола с огромными глазами такого же бледно-зеленого цвета. Богомолы жили в садах. В тех, что для развлечения. Бабочки, маленькие птицы, кузнечики с их трещащими песнями.
  - Отнеси меня в бассейн, Даэд.
  Оставляя позади всю свою прошлую жизнь, последним знаком которой был наставник элле Немерос, уже нацеливший перо в развернутый свиток, Даэд повел плечами, удобнее устраивая на руках легкое тело, и шагнул к двум рядам колонн, за которыми прозрачная вода плескалась, кидая на потолок и кадки с лианами мерцающие сетки бликов.
  Неллет подсказывала ему, что нужно сделать. И когда он бережно опустил в воду ее обнаженное тело, улыбнулась, располагая тонкие руки в зеленоватых мягких струях:
  - Я жду.
  Ее волосы плыли вокруг лица, укрывали худые плечики с косточками ключиц. Даэд оставил одежду на скамье и вошел, нащупывая босой ногой уходящие в воду ступени. Присел рядом, не решаясь коснуться светлого локтя или бедра.
  - Смотри! - глаза принцессы обратились куда-то в проем между рядами колонн.
  Он послушно всмотрелся. И закашлялся, отмахиваясь ладонью от брызг. Рядом с принцессой, покачиваясь, важно тонула, булькая, драгоценная ваза, рассыпая на дно бассейна виноград и оранжевые шарики ройавы. Неллет смеялась, поводя в толще воды руками. Даэд попытался снова стать серьезным, но не выдержал, фыркнул. И тоже расхохотался. Набрал полные горсти воды и опрокинул их над головой Неллет. Перепугавшись, тут же подхватил ее под спину, удерживая над поверхностью. А она, обняв его шею, приподнялась, приближая лицо к скуле, и вдруг укусила за мочку уха.
  - Ты! - от неожиданности Даэд чуть не выронил свою ношу, скользнул подошвой по дну, упал, тут же вскакивая на колено и снова поднимая принцессу на руках.
  - Помоги мне. Пойдем туда, где глубже. Я умею плавать, Даэд. Уверена, получше тебя.
  Возня под водой сделала их ближе. И Даэду стало полегче, когда он увидел - принцесса не соврала. Узкое тело, похожее на тело десятилетней девочки, колыхалось вместе с водяными потоками, вплеталось в них водорослью и вдруг оказывалось у самого дальнего, глубокого края бассейна. Смеясь, Неллет исчезала под водой, он, волнуясь, нырял, догонял и обхватывал за талию, таща на поверхность. Усаживал на подводные выступы, которыми были оборудованы и мелкая сторона и глубокая.
  - Прыгнешь? - Неллет показала на плавный язык вышки, который спиралью уходил к самому потолку, - я посмотрю.
  Голос ее гулко отдавался, смешиваясь с плеском потревоженной ими воды.
  На вышке Даэду стало страшновато. Не то, чтобы он боялся промахнуться мимо просторного бассейна, но вдруг свалюсь чересчур близко к ней, подумал, топчась и примериваясь.
  - Боишься? - светлое лицо, запрокинутое из воды, смеялось.
  - Еще чего... Не двигайся там!
  Он разбежался, с удовольствием впечатывая босые ноги в мягкую пружинистую поверхность, и свалился, полетел вниз, обхватывая руками колени. Оглушенный, отплевался, вертя головой.
  - Я же сказал, сиди там. А вдруг я упал бы сверху! На тебя!
  Он сердился, она смеялась.
  - Прыгнем вместе. Отнеси меня.
  - Это высоко, великая Неллет.
  - Еще раз назовешь меня великой, прикажу подвесить тебя у наружной колонны, - быстро ответила она, поворачиваясь в воде и кружа вокруг Даэда, - за ногу. Чего смеешься?
  - Только великие могут приказывать так. Неллет.
  - Тогда приказываю. Даэд.
  - Хорошо. Неллет.
  Она встала в воде вертикально, ноги внизу сошлись одной бледной линией. Даэд снова обнял ее талию, уложил тонкую руку к себе на плечо. Нащупывая дно, понес к ступеням, выходящим к подножию вышки.
  - Русалка... Там, где вода живет сама по себе, налитая в огромные берега, в ней обитают русалки. У них нет ног, только хвосты, как у наших олиний. Нет, длиннее и красивые. Если бы такая вода была у нас, я могла бы быть настоящей русалкой.
  - Это мир из твоего сна, Неллет? - он уже нес ее, вдавливая босые ступни в пружинистый теплый подъем, подхватывал соскальзывающую с плеча руку. Прямо перед глазами над аркой ребер - маленькая грудь с темными сосками. И на одной груди кожа ловит небольшую тень, быструю, не совпадающую с мерным шагом. Светлее, темнее. Это сердце, понял Даэд, бьется.
  - Да. Может быть, этот мир существует на самом деле.
  - Где? - не поверил Даэд, - в пустоте ничего нет, кроме Башни, разве не так?
  - В пустоте - да. Ты будешь разбегаться? Как в первый раз? Давай!
  - Неллет, - он умоляюще посмотрел в оживленное лицо, на которое уже ложилась тень усталости, - прыгнем так.
  - Хорошо. Держи меня крепче, да? Я не хочу тебя потерять. Там, внизу.
  Берега... странное какое слово, успел подумать Даэд. И прыгнул, прижимая к себе принцессу.
  Берега, - записал в свиток недремлющий советник, - русалки, женщины вод с длинными рыбьими хвостами.
  
  Усталая Неллет отказалась от ужина. Но велела Даэду поесть, когда он уложит ее в постель.
  - Тебе нужны силы, Даэд. В этих покоях я слаба, как ребенок, который еще не умеет ходить.
  Она улыбнулась сравнению, подняла из мягкого покрывала тонкую руку, придержала ее за локоть другой рукой. Через несколько мгновений рука мягко легла на покрывало.
  - Ребенок сильнее, когда он бьет ножками и машет руками. Кричит. Ты не разочарован, мой весенний муж?
  - Я тебя люблю, Неллет, - ответил Даэд, глядя в прозрачные зеленые глаза, - и всегда буду любить. Ты сама знаешь.
  - Да. Потому выбрала тебя. Поешь и приходи. Сегодня наша первая ночь.
  
  Сидя на ковре у низкого стола, уставленного тарелками и плоскими блюдами, Даэд ел, с хорошим мальчишеским аппетитом, и не думал о мудрости великой Неллет, которая первым делом увлекла его в бассейн, вынудила испугаться за нее, порадоваться за нее, отбросить лишнее преклонение - рассердившись на нее за хулиганские выходки и опрометчивое рискованное поведение. Он был спокоен. И не волновался от того, что после чаши с вкуснейшим фруктовым напитком, он возляжет в постель великой Неллет, которая - душа, суть и сама жизнь всех обитателей Башни. Ушло и другое волнение, вернее страх, как он справится с молодой женщиной, которая слаба настолько, что не может совершать самые простые действия, ухаживая за собой. Справлюсь, понял он, очищая пахучий плод гуи и деля его на ломтики, как справлялся в больничных палатах, как все мы справлялись, она оказывается, ничем не отличается от обычных людей. А все остальное - я ведь ее люблю.
  От того, что мысль была честной, без уговоров себя, без понуканий и принуждения, Даэду стало очень хорошо. И немного стыдно за свой испуг насчет протяженности весны. Его место заняла печаль. Вот моя весна с Неллет. Она кончится. И никогда не повторится для меня. Но Даэд не зря уверенно возглавлял списки почти все пять лет подготовки. То, что будет по истечении весны, сказал он себе, вставая с ковра и ополаскивая руки в широкой чаше, еще не случилось. Моя весна только начинается.
  С этой мыслью он прошел мимо очередного советника, даже не посмотрев, кто именно склонил голову над свитком. И вошел в шатер Неллет, прикрывая за собой складки занавесей. Встал у постели, глядя на серьезное лицо, обрамленное облаком светлых волос, на руки, лежащие поверх узорчатого мягкого покрывала. Развязав пояс, опустил с бедер просторные штаны, они упали к босым ногам. Откидывая край покрывала, присел, рассматривая худенькое тело, узкие бедра и длинные ноги, уложенные так, как он сам уложил их, бережно касаясь нежной полупрозрачной кожи.
  - Иди, - вполголоса сказала Неллет, - сюда.
  Его тело казалось почти черным рядом с ее светлым, и мускулы вздувались узлами, когда встал на колени, целуя ее глаза, губы, проводя пальцами по шее и по груди. За кисеей шатра нежно звучала заунывная флейта, ей вторил шепотом маленький барабан.
  Сейчас, подумал Даэд, закрывая глаза, чтоб лучше слышать свои пальцы и острее чувствовать запах ее волос и кожи, сейчас, вот... сейчас...
  
  И вдруг сильные ноги обхватили поясницу, женское тело под его животом выгнулось, прижимаясь изо всех сил. Немалых сил. Рука, ероша волосы, уперлась в затылок, нагибая ближе лицо с закрытыми глазами.
  Ошеломленный, Даэд оторвался от женских губ, приподнимаясь на руках. Завертел головой, не узнавая деталей. Колени заныли, кожу жгло от чего-то, странного чего-то, рассыпанного под их телами.
  - Я... - руки подломились, и он мешком свалился рядом, изгибаясь, чтоб не придавить Неллет тяжелым телом, - а, кшаат!
  - Тише, - сильная рука с тонкими пальцами легла на его рот. В наступившей темноте он видел только силуэт над собой, согнутое колено, опущенные плечи под разбросанными прядями, - не призывай зверя, все хорошо, Даэд.
  
  
  Глава 11
  
  В бассейнах на витках продовольствия жили цветные рыбы. Карпы, олинии с пышными хвостами, караси, сверкающие золотой чешуей. Смотрители берегли стаи, следя за тем, как самки выметывают икру, переносили мягкие комки в мелкие хранилища, полные сытной воды определенной температуры. И вырастив новое поколение рыб, делили их на тех, что пойдут на еду, и тех, которых выпустят в сады развлечений, в мелкие прудики, полускрытые зеленью. Даэд с другими учениками посещал рыбные садки, помогая смотрителям колдовать над рыбами. И знал, что бывает, если тугой карп вырвется из сетки, падая на теплые мокрые плиты каменных полов. Бьется, разевая пасть и топыря плавники, скачет по плитам, изгибая сильное тело, в недоумении не понимая, куда делся привычный мир, где можно дышать, двигаться, есть и драться с другими самцами. Дети, смеясь, догоняли глупого карпа, ловили, бережно подхватывая руками, и возвращали в привычный мир. Если не успевали, карп умирал, так и не поняв, что всего несколько рывков отделяет его от продолжения жизни.
  
  В темноте, где над ним еле видный, маячил женский силуэт, Даэд изгибался, загребая руками что-то сыпучее, пугающее, не понимая, где оказался. И если бы не голос Неллет, наверное, закричал бы во всю глотку. Но ее рука, такая живая, с сильными пальцами, легла на раскрытый рот.
  - Тише! Разбудишь ночных охотников. Сядь, ну?
  Содрогаясь от изумленного отвращения, мальчик сел, подтягивая и сгибая ноги, а они зарывались босыми пальцами в это вот... колючее, холодное. Повел руками в темном воздухе. Рука Неллет поймала его пальцы.
  - Тебе сон приснился. Плохой. Пойдем, Даэд, ночью нельзя спать на песке у воды. Оттуда может выползти морская тварь.
  Голос произносил слова, через одно непонятные, от этого кружилась голова. Песке. Морская. Песке у воды. Как это? Морская - что это?
  Силуэт поднимался, очерчиваясь еле видным светом. Тонкая фигура, длинные волосы, блеск глаз в тени лица. Рука нетерпеливо тронула его плечо.
  - Вставай.
  Он встал, покачиваясь. И сразу согнулся в испуге - из темноты, которая так странно окружала их, хотя они явно не были снаружи, - а где они были? - издалека донесся воющий вопль, полный тоски.
  - Пойдем, - пальцы сжали его ладонь, потянули за собой.
  Идти было мучительно трудно. Босые ноги кололо, кусало каким-то мусором, вдруг хлестало чем-то (это ветки, вполголоса сказала Неллет, не бойся, а я не боюсь, хрипло ответил Даэд, молясь, чтоб не закричало это страшное, из темноты), вдруг нога проваливалась в пустоту, сбивая пальцы обо что-то.
  Темнота состояла не из привычного. Не из облачных прядей, освещенных скрытой луной, не из косой сетки небесного дождя. Не из сверкающих кристаллов снега, что вылетали на свет и снова исчезали во внешнем мраке. Не из гладких панелей комнатных стен. Она была вся неровная. Зубчатая, лохматая, с яркими точками небесных светил там, над головами. А под ногами сгущалась совершенно. И это было ужасно.
  - Видишь тропинку? - Неллет подхватила его локоть, когда он споткнулся и с шумом оступился в шуршащие листья на колючих ветках.
  - Что?
  - Посмотри вперед. Полоска светлее черного. Видишь? На нее светит луна.
  Даэд выдохнул, стискивая зубы. Ослабил хватку своих пальцев на руке спутницы. Еще немного и принцесса начнет смеяться над ним. Потому что она - не боится. Если она не боится, значит, и он не должен. Угу, мрачно возразил он сам себе, она - великая Неллет. А я?
  Но полоса перед глазами, и правда, была видна. Еле-еле, как бывает в спальне, если светильник погас, а потом глаза привыкают. Но в спальне Даэда все рядом, протяни руку, и от ее тепла бледный свет растений на стенах появляется снова. А тут...
  Он прогнал мысли. И шагнул, как подсказывала принцесса, держась глазами за еле видный светлый блик, обрамленный черными углами и щетками. А еще темнота пахла. Сотни нечистых, смешанных друг с другом запахов. Запахи растений, пыльцы, воды, которую отстаивают в бассейнах, а еще воды, которая заснула и зацвела. Запах мокрых животных, так пахнет от ксиитов и оликантеров, прилетающих с весенними ветрами, запах помета, запах испорченных плодов. Не бывает, чтоб все пахло одновременно, думал Даэд, коротко дыша, чтоб избавиться от тошноты. Будто десяток разных витков смяли и растоптали, лишая порядка. И еще были запахи, которых он не знал.
  - Мы наверху? - принцесса теперь шла позади, и он не решался оглянуться, чтоб не выпустить из поля зрения то, что она назвала тропинкой.
  - Что?
  - Над покоями? Там, где небесные охотники?
  - Не понимаю. Какая каша у тебя в голове. Вот. Мы пришли.
  Светлое пятно расширилось, зубчатые тени расступились, окружая площадку. Тут было привычнее, хотя бы ногам, как на игровых уровнях, где плоские контейнеры содержали в себе ровную короткую травку. Но принцесса не задержалась на приятной траве. Пересекая площадку, вошла в густую черную тень и исчезла там.
  - Иди сюда. Скорее. Там нельзя, там луна.
  Будто ее позвали, луна медленно обнажила край, сталкивая с него лохматые пряди ночных облаков, пролила на траву бледный призрачный свет. Даэд всмотрелся в тень под свешенными ветвями. Встал на колени и сунулся туда, навстречу дыханию и шевелению.
  Принцесса обняла его, укладывая рядом. Прижалась к его боку горячим бедром и прохладной грудью. Далеко в ночи снова кто-то закричал тоскующим голосом.
  - Это птица, керран, - сонно сказала Неллет, - не бойся, она стережет гнездо. И ловит мышей для птенцов.
  - Я не боюсь, - на всякий случай ответил Даэд, обнимая ее, - а где мы...
  - Тссс. Нужно поспать. А то утром не сможем найти еду.
  - Найти?
  - Даэд. Спи! И дай поспать мне, я устала. Мне холодно.
  Он замолчал, напряженно держа ее в своих руках. Смотрел в перекрестья веток распахнутыми глазами, слушая мерное сонное дыхание. Она сильная, почти как он сам. Ходит. Обнимает его руками. Может быть, это такое странное место? Одно из тех тайных, о которых рассказывал Вест. Прослойка между витками. Может быть, воздух тут такой волшебный, что лечит недуг Неллет. Утром придет солнце, и тогда темнота рассеется, как она рассеивается во внешней пустоте, сколько раз Даэд наблюдал за сменой часов с открытых витков башни. Но никогда не был на витке, куда темнота могла приходить с таким же правом, как наступает она за колоннами и решетками во внешней пустоте. Даже на тех нижних, где они прятались с Вестом, никогда не бывало кромешно темно, сами полы и стены источали рассеянный бледный свет.
  О чем думаю, одернул он себя. Главное, что Неллет тут совсем настоящая, она здорова. Правда, удивляется простым вопросам, вместо ответов переспрашивает сама. Это похоже на детскую игру, когда ичи задают друг другу смешные вопросы и стараются в ответ спросить что-то совсем нелепое. Тогда всем смешно. Но вряд ли тут будет смех, если Неллет прячется от света луны и увела его подальше, потому что могут, как она сказала - выползти из воды...
  Он осторожно вздохнул. В этом странном месте, куда он попал, став мужем великой Неллет, все ускользало от понимания, все, кроме теплого обнаженного тела в его руках. Самую чуточку он его знает, они вместе плавали в бассейне, и потом он укладывал принцессу спать.
  - Сон, - сказал еле слышно, успокаиваясь, - конечно, сон.
  Сам он не спал, и значит, предположил логично, это один из весенних снов Неллет. Ей снится, где мы и что с нами. Не зря именно ее сны создают и питают башню. Они так сильны, что я - неспящий, могу быть в них с ней - спящей. Наверное, так.
  Это вполне удовлетворило Даэда, и он закрыл глаза, осторожно укладываясь поудобнее. Если мы проснемся в покоях принцессы, я все у нее спрошу, решил, сдерживая зевок. А если проснемся снова в ее сон, придется поискать еды, или шахту подъемника, чтоб она не проголодалась. А еще нужна одежда...
  
  Даэд проснулся от шума и блеска, лезущего в глаза. Повернул голову на затекающей шее и сдавленно вскрикнул. Неллет не проснулась, пошевелилась в его руках, прижимаясь к его животу ягодицами. А над головой Даэда сидела, покачиваясь на ветке, странная птица. Слишком большая, чтоб быть певчиком в садах развлечений, но не такая огромная, как птицы внешней пустоты. Раннее солнце, протекая через листву, пятнало тугие маслянистые перья, зажигало блик в круглой бусине глаза, сверкало на изогнутом клюве.
  Переступив с лапы на лапу, птица хрипло выкрикнула что-то. И с шумом снялась, закачав ветки. На лицо Даэда посыпался мусор. Защекотало на шее, он дернул рукой, проводя по коже. И заорал, садясь и тряся пальцами, с которых сыпались на живот мелкие насекомые.
  - Ты что? - Неллет откатилась, усаживаясь напротив. Заморгала сонными глазами. И засмеялась, смахивая пальцем красные тельца с лапками.
  - Мураши. Не кричи так. Еще слишком рано. Они убегут. У них в земле норки.
  - Где? - он вскочил, цепляясь за низкие ветки волосами, переступил ногами, с изумлением всматриваясь в то, на чем стоял.
  - Тише! - Неллет сильно дернула его за руку, - молчи!
  Упав на колени, он хотел снова вскочить, так отвратительно было упираться голыми коленями в неровное, набитое какими-то извивами и камешками, проросшее травой. Но застыл рядом с притихшей принцессой.
  Из густых зарослей, где растения торчали без всякого порядка, на площадку в траве ступило странное существо, озаренное утренним ярким светом. Гибкие лапы плавно переступали, выпуская когти, горбилась гладкая блестящая спина в черных пятнах по золотой шерсти, мотался длинный тонкий хвост, биясь по бокам. И при каждом шаге медленно поворачивалась из стороны в сторону голова с прижатыми к черепу круглыми ушами. Вот уши пошевелились, вытянутая морда обратилась в их сторону, дернулись веера белых усов. И вдруг ощерилась пасть невероятно розового оттенка, как цветок, подумал зачарованный Даэд, не отводя взгляда от частокола белоснежных зубов. Желтые глаза мигнули, щурясь от ярчающего солнца. И, отвернувшись, существо проследовало мимо, вошло в перепутанные лианами деревья дальней стороны. Низкий рык раздался и стих. Снова заголосили в листве птицы.
  - Охотник, - шепотом сказала Неллет, - хорошо, что уже солнце. Он плохо видит, когда светло.
  Даэд молчал, подавленный увиденным. В башне было зверье, не только мелкие птицы, рыбы и бабочки с кузнечиками. Но даже самый большой кролик или пойманный оликантер не вырастали больше, чем одна лапа этого охотника. Еще были крысы, они жили сами по себе, и летучие мыши в заброшенных складских витках, крысы были ловкие и хитрые, очень умные, но они еще меньше, чем кролики.
  - Охотник ест рыбу?
  - Рыбу? - Неллет засмеялась чуть свысока, расправляя пальцами спутанные волосы, - ночью охотник может съесть нас. Потому мы не остались на поляне.
  - На чем?
  - Эй! - девушка бросила приводить в порядок волосы и села, с удивлением рассматривая Даэда, - ты откуда взялся, если ничего совсем не знаешь?
  - С тридцать восьмого витка, - удивился в ответ Даэд, - там живут мои родители, и там жил я, а учился на пятидесятых, пока не стал твоим мужем, великая Неллет.
  - С чего? С какого витка?
  Они замолчали, разглядывая друг друга. А потом вместе засмеялись.
  
  ***
  
  День первый, проведенный с новой Неллет в новом, непонятном для Даэда мире, он выдержал именно потому что был уверен, это всего лишь сон. Хотя слова 'всего лишь' мало подходили для снов Неллет, которым придавалось такое значение всеми, живущими в Башне.
  Новое обступало со всех сторон, кивало кронами огромных деревьев, светило солнцем, лучи которого направлены были прямо на их головы, неприкрытые потолками витков, оглушало мальчика мешаниной непонятных звуков. И может быть, Даэд не сумел бы выдержать такого количества непривычных вещей, но рядом была Неллет, которая хоть и понимала в происходящем больше, но оставалась раздетой и голодной. Именно Даэду пришлось управляться с теми вещами и явлениями, на которые указывала она, называя и рассказывая.
  - Ручей, - говорила Неллет, садясь на корточки и убирая с плеча на спину длинные пряди волос, - ну вот же, смотри, рыба!
  И Даэд, потрясенный видом самостоятельно текущей воды, в которой сверкали солнечные блики, цеплялся за привычное: рыба, ее можно приготовить, если поймать. А ловить рыбу он немного умел. И уроки, на которых наставники преподавали им умения, пошли сейчас впрок.
  Пока Неллет сидела, наблюдая за игрой света и рыб, он огляделся, подумав, выломал в зарослях нужную ветку, нарвав тонких лиан, сплел грубый сачок. И через небольшое время к восторгу и удивлению молодой жены, развел огонь, на котором испеклась насаженная на прут рыбина. То, что не успело обуглиться, они съели, обжигая пальцы дымящимся белым мясом. Вместо соли выдавливали на мякоть сок из небольших плодов, на них указала принцесса, очень желтых, растущих на низких кустах у ручья.
  Даэд смотрел, как она ест, думал и удивлялся. Новая Неллет ничего не знала о Башне. Любые его слова о ней, о витках, людях, устройстве внутренней жизни, защищенной от внешней пустоты, вызывали на светлом, испачканной копотью лице напряженное недоумение и тягостное беспокойство, кажется, даже страх. И Даэд перестал говорить о реальной жизни. Тем более, вокруг победительно царила другая реальность, совсем непохожая на сон, и ссадины, усталость и страхи были в ней совсем настоящие.
  Поев, они отправились вдоль ручья, вниз по течению, медленно, выбирая куда ступить босыми ногами и уклоняясь от низких ветвей.
  - Море. Там море, - показала рукой Неллет, - где мы с тобой нашлись ночью.
  Даэд вспомнил сыпучее под босыми ногами и коленками, поежился, опуская голову и смотря, как осторожно ступают ноги по земле, камням и пучкам травы. Если бы не болтовня Веста, сумел бы он уложить в голове само это понятие - земля? Не ровные плиты или ступени, не плоские контейнеры с травой или желоба с плетями овощей, не кадки с растениями в садах. А странное вещество, то жесткое, как неровный камень, то рыхлое и пачкающее, на котором тут покоилось совершенно все. Старые рассказы Веста помогали ему сейчас. А еще мысленный уговор с самим собой. Мы живы, повторял он ежеминутно, мы не умираем, и вокруг тоже все живое. Значит, бывает и такая жизнь, значит, нужно просто поискать странному - нужное соответствие. Это он умел, не зря занимался много и лучше всех. Земля, это нечто, подобное плитам полов, а еще питательному раствору. Некрасивое и неровное, но выполняет нужные функции. Определив непонятному место, Даэд успокаивался и обращал внимание на что-то другое. Например, солнце. Конечно, он знал о солнце много, но никогда не случалось такого, чтоб висело оно над самой макушкой, припекая стриженые волосы. Но живя внутри Башни, он знал и то, что она не бесконечна. У нее есть нижний уровень, и самый нижний ярус оканчивается иглой, массивным стержнем, уходящим в нижний туман. А далеко вверху, над покоями принцессы, над витками небесных охотников, есть верх Башни, самый верхний ее ярус. Если попасть туда, выбраться на крышу, то не будет потолка, защищающего от солнца. Или - от небесных дождей. Там, где он не был, - так же, как тут, где он сейчас. Ну, примерно. И если бы он попал туда (а мечтал ведь иногда), пришлось бы обдумывать те же самые вопросы, которые нужно решить сейчас. Для их голов нужны крыши, защитить от солнца. То есть - шапки? Оказывается, сложное сводится к простому. Даэд от неожиданности рассмеялся. Так серьезно думал и надумал что-то, совсем вроде новое, а оно оказалось привычными шапками, которые носят в Башне многие, чтоб не студить уши боковыми ветрами, или просто для красоты.
  - Что? - Неллет оглянулась на него, щуря глаза и закрывая их ладонью.
  - Подожди.
  Он обошел небольшую поляну, внимательно разглядывая заросли. Потрогал светлые легкие листья, что клонились над ветками, усыпанными красными ягодками.
  - Это не злое растение?
  Неллет подошла, коснулась его плечом, рассматривая.
  - Я не знаю.
  - Ладно. - Даэд аккуратно сорвал лист, понюхал черешок.
  Дома он провел немало дней, помогая матери собирать растения в общественных огородах. Если на сломе нет млечного сока, если листья не имеют одуряющего запаха, растение не накажет тебя.
  Несколько листьев пропали зря, но наконец, Даэду удалось сложить легкие плоскости в смешную шляпу, которая не падала с головы. Делая вторую, для себя, он улыбнулся - Неллет немедленно захотела посмотреть на свое отражение.
  - Пришли, - сказала она вскоре, показывая в яркий просвет между темных стволов.
  Там двигалось, сверкая на полуденном солнце, что-то синее, режущее глаз яркостью цвета. Даэд замялся, вдруг испугавшись покидать тенистые заросли, что за пару часов пути стали привычными. Но рядом была Неллет, и она не боялась. Так что, сдвигая на затылок зеленую шляпу из листьев, он независимо шагнул следом, оставляя на берегу ручья мягкую траву и пружинистую землю.
  И немедленно вскрикнул, подпрыгивая и поджимая ноги:
  - Жжется! Горячо!
  Неллет смеялась, стоя рядом, зарыв ноги в белое, сыпучее и сверкающее.
  - Солнце нагрело песок. Будет жаркий день.
  - Песок? - Даэд сунул ступни поглубже, переводя дыхание и щурясь на блеск.
  - Песок. На берегу. Ты не знаешь, что такое песок? - она присела, набирая полные горсти, просыпала сквозь пальцы светлую струйку, - пойдем к воде.
  Загребая ногами, они медленно подошли к воде, налитой вперед до самого горизонта. По сторонам, видел Даэд, ошеломленно оглядываясь, тянулись, наверное, эти самые берега, названные принцессой, сложенные из неровных камней, поросших зеленью. А перед ним лежала вода. Ступая в нее, он присел, окуная руки - убедиться. Поднес горсть ко рту.
  - Она соленая, глупый. Не пей.
  - Как летние дожди с востока, да?
  Неллет пожала плечами, кладя на мокрый песок свою шляпу. Вошла в воду по пояс. Поманила его рукой.
  'Это как бассейн, успокоил себя Даэд, очень большой, огромный, но все равно, я могу плавать в бассейне'.
  Накупавшись, они вернулись на самый край зарослей, и сели на траву, выбрав место поровнее. Солнце снижалось, делая картину вокруг более привычной, освещало бескрайний песок и растения косыми, но еще яркими лучами.
  - Мы можем остаться тут, - сказал Даэд, - ночью. Песок горячий, не замерзнем.
  - Нет, - Неллет передернула плечами, - у воды ночью нельзя. Мы должны вернуться в лес до заката. Я просто хотела показать тебе, что тут. Чтобы ты знал.
  - Почему нельзя? - он сперва спросил, а потом вспомнил первые ее слова. О ночных тварях, выходящих из моря. Тогда, ночью, они были ему непонятны. А теперь... Это - как внешняя пустота, прикинул Даэд, ероша высыхающие волосы, из нее может явиться Кшаат или стая голодных оликантеров, или блуждающие небесные волки. Ночью. Потому нельзя оставаться на ночь там, где витки башни открыты. Все правильно.
  - Тогда вернемся, - согласился он, - но там тоже существа. Ты показывала охотника. Вдруг он найдет нас ночью?
  - Нам нужен дом.
  - Дом? - Даэд наморщил лоб, но увидел, как нахмурились светлые тонкие брови, и сообразил вовремя, - жилье, да? Место, где безопасно спать.
  - Да, - закивала Неллет, - ты такой молодец. Как хорошо, что я захотела, чтоб ты появился. Мы сделаем нам дом. Ты сумеешь?
  Даэд вдруг вспомнил, как делал забавки для младших сестер. Из палочек и кубиков, полагая сделанное просто забавной ерундой. Складывал мелкие вещи в подобие коробки, возводя игрушечные стены и накрывая сверху сухим листом, а девочки, еле дождавшись, устраивали внутри своих кукол. Так странно понимать, что, думая, строит домик - место для пряток, оказывается, он строил их куклам защиту.
  - Пора, - он встал, подавая Неллет руку, - нам нужно найти хорошее место, правильное.
  
  Они успели до темноты найти правильную поляну на склоне, в прозрачной рощице красивых деревьев, но спать им пришлось на сплетенных ветках в развилке низкого толстого дерева. Среди ночи звезды затянуло легкими облаками и пролился сверху теплый моросящий дождь. Даэд обнимал теплое тело Неллет, напряженно думая, справится ли утром, голыми руками. Но принцесса, почувствовав его волнение, успокоила через сон:
  - Тут есть всякие вещи, откуда-то. Я покажу. Они нам помогут.
  
  Глава 12
  
  Вещи оказались зарытым на поляне сундуком, полным необходимых сокровищ, совсем простых. Стоя на коленях перед раскрытым ящиком, Даэд вынимал и вертел топорик с наточенным лезвием, два ножа - подлиннее и покороче, моток плетеной веревки, коробку с гвоздями. Вытащил и положил в сторонку с тайной гордостью сверток с предметами для добывания огня - кресалом, огнивом и горстью сухой ветоши. Он обошелся без них, вспоминая уроки, где нужны были две деревяшки. Там же лежала коробка с палочками, у которых ярко и весело загорались головки, если чиркнешь ими по крышечке, покрытой резко пахнущим составом. Такого он не встречал, а Неллет, ахнув, открыла коробку и показала, как работают.
  - Откуда это все? - удивился Даэд, вытаскивая со дна сундука аккуратно сложенные покрывала из мягкой легкой ткани, - ты знала, где искать. Почему?
  - Не знаю, - быстро ответила Неллет, - просто, нашла и все.
  К закату на поляне красовалась несложная хижина из стволов, переплетенных лианами. Даэд, вспоминая явление ночного охотника и его лапы с острыми когтями, постарался, чтоб хижина была просторной, если нам повезет, думал, захлестывая стволы петлями лиан, мы достроим ее и укрепим, как следует. И спать будем не у стены, а посередине. Чтоб зверя не привлекал запах и наше дыхание.
  К вечеру сильно устали. Неллет помогала с хижиной, а еще собирала ягоды, которых тут оказалось много. Жалко, думал Даэд, проверяя некрасивую, но с виду прочную дверь, привешенную на полосах крепкой коры, жалко, не успели к морю, выкупаться, но безопасность принцессы важнее. Войдя внутрь, встал, пораженный неожиданным уютом. Над большой лежанкой, которая пока что была просто набросанными на пол ветками, укрытыми одним из покрывал, свисала петля с листьями, полными светляков. Они светили слабенько, но в этом рассеянном помигивающем свете была видна сидящая на покрывале Неллет, мирно заплетающая волосы в две косы. А стены скрывались в сумраке.
  - Устал? Я набрала воды, там на полу, в скорлупе орехов. Ты проголодался?
  - Нет. Устал, да.
  - У нас есть дом! - похвасталась Неллет, обводя рукой мягко освещенное пространство, ограниченное стенами из неровных стволов, - правда, это самый лучший дом на свете!
  Даэд вспомнил бескрайние покои, ажурные колонны, бассейн с подогретой прозрачной водой. Стол, уставленный драгоценной посудой. Она совсем ничего не помнит из своей жизни там, в башне? Или это вообще другая Неллет? Отражение той, только здесь. Или - что?
  Они легли рядом, всматриваясь в сумрак и прислушиваясь к ночным звукам. Совершенно усталые и очень довольные. Даэд уже засыпал, но открыл глаза, услышав осторожный голос:
  - Башня. Ты расскажешь мне, какая она?
  - Да. А ты расскажешь, все что знаешь про эти места?
  - Я знаю совсем немного. И странно. Будто кусками.
  - Нам все пригодится, Неллет. Если мы хотим выжить.
  - Башня, - напомнила она сонно, придвигаясь поближе.
  Лучше бы выслушать сначала ее рассказы, подумал Даэд, обнимая принцессу, а другой рукой накидывая на голые ноги край покрывала, нам нужно больше знать обо всем, что тут. Важнее знать. Но она ждет.
  И он шепотом рассказывал, перескакивая и перемешивая сведения, пока не понял - заснула.
  
  ***
  
  Три месяца весны. Дни тянулись, такие разные и одновременно похожие один на другой. Поначалу не было свободного времени, совершенно. Даэд был поглощен строительством их нового дома. А еще мебель, стол из тонких стволов, и придумать, из чего сделать ровную столешницу - в конце-концов приспособили для нее крышку от найденного сундука. Табуретки. Чашки и миски из скорлупы пальмовых орехов. Найденный неподалеку родник. Неллет сама сплела себе сумку, которой очень гордилась. И уходила в рощу собирать ягоды, мелькала среди деревьев синей короткой туникой, которую тоже смастерила сама, отрезав ножом кусок покрывала. Иногда они уходили к воде, купались, лежали на песке, который стал привычным и уже не пугал Даэда. И постоянно рассказывали друг другу о двух мирах, которые так внезапно вступили в соприкосновение, переплелись. Дикий мир здоровой Неллет казался реальнее, иногда Даэд начинал сомневаться, а была ли вообще Башня. Или она приснилась ему? Но вдруг из гнезда на дереве вылетали осы, кусали его за руки и лицо, и он понимал, эта реальность для него полна загадок, потому что его реальность - другая. Тут он не знает самых простых вещей. Лишь те, которые совпадают или те, с которыми он успел познакомиться.
  - Ты не вспомнила? - спрашивал он принцессу ночью, утомясь рассказывать о Башне.
  - Нет, - говорила она после паузы, - не верится, что я и вдруг там. А какая я там, Даэд?
  - Великая и прекрасная. Ты спишь и видишь сны, которые вплетаются в жизнь Башни, направляют ее.
  - Нет. Я другое спросила. Какая я там? Ты стал моим мужем. Там. Увидел меня. Что ты подумал, когда впервые увидел? Что я сказала тебе?
  В крышу хижины постукивал мелкий дождик, тут часто ночами шли дожди. А Даэд с тоской понимал, он не скажет принцессе о том, что там, в башне, она - калека, не умеющая ходить и еле держащая руки и голову. Будто чувствуя недоговоренность, Неллет снова и снова спрашивала. И он, пускаясь в маленькие обманы, врал, сочиняя на ходу детали их первой встречи. Вернее, молчал о советнике, который носил ее на руках. Принцесса смеялась, слушая рассказы о том, как успели выкупаться в бассейне и прыгнуть с вышки в теплую воду. И однажды, засыпая, сказала странное:
  - У нас тоже. Очень большой бассейн, с водопадами. И прекрасный пляж на внешнем побережье.
  - У вас? - переспросил Даэд, наклоняясь над мирным лицом. Но принцесса спала, и он не получил ответа.
  
  Иногда, выпрямляясь над срубленным стволом дерева, Даэд замирал, опуская руку с блестящим топориком. Из-за деревьев доносилась к нему песенка, негромкая, о том, что вокруг. Птицы возились в листве, посвистывали, будто подпевая Неллет.
  Зачем я тут? Зачем мы тут оба? И сколько это будет продолжаться?
  Но день неумолимо шел к вечеру, а надо еще укрепить крышу, привязывая поверх тонких стволов широкие пальмовые листья, потом поужинать. Лечь отдыхать, слушая и рассказывая.
  И он отгонял пустые вопросы, снова склоняясь над сучьями, которые нужно стесать.
  Дни шли, сливаясь в один огромный, полный хлопот, прерываемый такой же длинной ночью, полной таинственных звуков, о некоторых ему говорила Неллет, называя крики ночных птиц, рев морских тварей на отмели, а о других молчала, вздрагивая и закрывая глаза. Прижималась к нему, говоря быстрым шепотом:
  - Не знаю. Нет, я не знаю, что это. Расскажи мне о башне.
  
  На столбе у стены Даэд старался делать зарубки, считая дни. Не всегда успевал, но их уже хватало, чтобы понять - они провели в зарослях близ берегов лагуны первый месяц весны. Месяц весенних птиц, морра-месяц, так назвала его Неллет.
  И дел у них стало поменьше.
  Именно тогда Даэд стал задумываться, что находится дальше. Там, на склоне, поросшем густыми джунглями, почти непроходимыми. Или за мысом, который бережной рукой обнимал лазурный глаз приветливой днем воды. Сидя на песке рядом с Неллет, он внимательно осматривал горизонт, оба мыса, пологую вершину, тонущую в дымке, не слишком высокую, но ничего на ней не разглядеть из-за влажных испарений.
  - Пойдем завтра наверх? - предложил, укладываясь рядом на теплый песок, защищенный от солнечного жара редкой тенью ажурных веток.
  - Нельзя, - быстро ответила Неллет, бросая на песок недоплетенную корзинку из сухих травин, - мы не успеем вернуться к ночи.
  - Заночуем на дереве. Как в первую ночь. Зато мы увидим, что там, на другой стороне.
  - Зачем? - она отвернулась, обнимая загорелые блестящие колени. Волосы рассыпались, укрывая плечи.
  Даэд поднял брови, раздумывая, что сказать.
  - Тебе совсем неинтересно? Мы что, так и будем тут, всю жизнь? Ночью в хижине, днем на полянах и у воды.
  - Разве это плохо?
  Даэд потрогал локоть, выглядывающий из светлых прядей.
  - Нет. Не плохо. Но мне интересно! Странно, что тебе нет. И насчет ночи, почему мы никогда не остаемся до заката? Тут вот. Может быть, ночью...
  - Что ночью? - ее голос стал отрывистым, резким.
  Даэд вспомнил, как они с друзьями убегали смотреть закат на открытые витки башни. Величавое действо, смена торжественных красок, потом - ночная темнота, в которой вдруг появляется свечение, откуда-то сбоку, и оказывается, светящиеся уровни башни кидают отблески на ночные горы облаков, смешивая свой свет со светом пустоты. Очень красиво.
  - Если за холмами что-то есть, ночью мы сможем увидеть свет. Оттуда. Помнишь, я рассказывал тебе...
  Она вдруг встала и пошла, взрыхляя босыми подошвами песок. Быстрее и быстрее, резко отмахивая локтями каждый шаг.
  - Неллет! Подожди!
  Он догнал ее в три прыжка, схватил за плечо, под пальцы попали длинные волосы, Неллет дернула головой, вскрикнула от боли. Даэд обнял ее, плачущую, весь в растерянности, топтался, гладя по макушке и дрожащей спине.
  - Я, - у нее прервался голос, - это потому что я никак не могу стать тебе настоящей женой, да?
  - Что? Нет!
  - Да. Да! Ну хочешь, сегодня ночью...
  - Перестань!
  Вместе, обнявшись, они медленно пошли в тень, забыв на песке плетеную циновку и плод-горлянку с остатками воды.
  - Я не хочу. Чтоб ты делала что-то, чего не хочешь сама.
  - Ты же хочешь! Ты сказал, ты мне муж. А я...
  Даэд не нашелся, как ответить ей складно. Да, он хотел. Иногда невыносимо сильно, ведь спали рядом, каждую ночь. Но еще в первые дни, когда прижал к себе, сходя с ума от запаха ее кожи на шее, она разрыдалась и напугала его страшно. Напугалась и сама. Так что днем они серьезно поговорили, Даэд сердито велел ей не смотреть такими виноватыми глазами и взял обещание пока что выбросить из головы все, кроме забот о еде и других насущных делах. И самому стало вдруг сразу легче. Видимо, прежняя избранность и ритуалы башни висели в сознании какой-то, пусть почетной и намечтанной, но обязанностью. А если не нужно пытаться ее исполнять, то все становится проще. И верно, думал, лежа и стараясь дышать потише, слушая, как дышит она рядом, тут совсем другая жизнь, и правила в ней другие. И мы тут - совершенно одни. Это наше дело, мое и Неллет.
  Сейчас, когда медленно подходили к поляне, которая стала им домом, он вдруг понял: даже если Неллет решится и ночью они впервые займутся любовью, ее жертва будет напрасной. Он все равно будет думать о том, что там, за покрытым кронами деревьев и скальными выступами горизонтом. Или - за длинным мысом, если идти по песку, долго-долго, пройти и обогнуть... Увидеть. Узнать. Поэтому сегодня все будет нечестным, кроме самых обычных дел.
  - Я покажу, где мед! Я помню!
  Загорелое лицо светилось улыбкой, пальцы сжимали его руку.
  - Мед?
  - Осы, помнишь, они кусаются? Есть другие, поменьше, но очень злые. Я покажу, и мы придумаем, как попросить у них меда. Сладкий, они собирают его для детенышей.
  И они ушли в светлую рощу, где Неллет, внимательно осматривая стволы и развилки, торжествующе показала Даэду неопрятный комок из сушеной глины, смешанной с сухими травинками и крошечными веточками.
  - Там, внутри. Но они сильно кусаются.
  - Как же тогда его достать?
  - Я не знаю.
  - Не знаешь или не помнишь? - уточнил Даэд, отступая от гнезда подальше, чтоб не стоять на пути сердитых жужжащих насекомых.
  Неллет подумала немного.
  - Не знаю.
  - Ясно. Тогда придумаем что-то.
  Они сели на пригорок, наблюдая за суетливой жизнью гнезда.
  За месяц Даэд успел узнать, что незнание Неллет четко делится на два вида. Были вещи, которых она просто не знала. Как например, сам Даэд не знал, в чем заключается работа ученых на их уровнях. Или, как именно охотятся в пустоте небесные охотники великой принцессы. Неллет знала, что маленькие сердитые осы собирают сладкий мед. А как его добыть - не знала. Она знала, что в ручьях водятся рыбы и знала, они вкусные. Но как поймать и приготовить, пришлось думать Даэду. Обычное дело, понимал он, она все же принцесса. Не умеет, то есть - не знает.
  Но были и другие вещи. Которых она не помнила. Или помнила только частично. Сундук, найденный ей на поляне - привела уверенно в гущу пахучих кустов, встала на коленки, руками разрывая мягкую у корней землю. Или - запрет на дальние путешествия. Или поспешный уход в хижину до заката солнца. Даже не в хижину, а главное, с открытых мест, отдаленных от вершины. Надо уйти, но почему - не помню, признавалась она ему, и видел - не обманывает. В ней был страх. Причин которого она не помнила.
  Тем сильнее хотелось ему узнать больше. Об этом спокойном мире, полном вкусной еды и красивых растений. И о причинах ее внутренних запретов.
  - Умейте прислушиваться к желаниям, - говорил в беседах с учениками элле Немерос, - первое желание всегда истинно. После оно вступает во взаимодействие с желаниями других. Умейте соотнести, вычленить оптимум, не похоронив свое желание под желаниями других, если они вступают в противоречие. Может быть, нужно отложить желаемое, а может быть, исполнить его сразу. Но никогда не забывайте, чего именно вы хотите. Или хотели. Сложно, да. Но разум ваш должен работать.
  Пока что разум Даэда занялся способами добыть мед из гнезда и не подставить голые руки и лица сердитым хозяевам вкусной еды. Но не забыл главного желания.
  Они все же добыли мед, Даэд залез на дерево, укутанный в покрывало, следя за осами через прорезанные в нем дырки для глаз. И через небольшое время на поляне пили холодную воду, заедая ее комочками темного, восхитительно пахнущего цветами и пыльцой меда. Неллет смеялась и болтала, гордая тем, что вспомнила важное и теперь у них появилось еще занятие. А Даэд, немного стыдясь маленькой своей хитрости, думал: у него есть причина забраться подальше по склону, чтоб найти еще гнезда, ведь не станешь разорять это, оставляя маленьких ос совсем без еды.
  - В серебре, - сказала вдруг Неллет, облизывая пальцы, - с соком питты и кусочками испеченной каражи, но чтоб подавали в большой серебряной чаше, тогда лесной мед приобретает цвет и вкус драгоценности. Это еда проводов месяца-морры и встречи месяца-эппы.
  Даэд улыбался, жуя и глотая, кивал, стараясь не спугнуть легких слов, которыми она, увлекшись, рассказывала ему и заодно себе нечто из глубины памяти, освобожденное радостью добычи. Но сказав о серебре, Неллет остановилась, опуская руку с комочком меда.
  - Спать хочу, - поспешно заявил Даэд, - и меня все же покусали, где там эти твои лечебные листики? Помажешь мне ранки?
  
  ***
  
  Утром рассвет не пришел. Вместо него сумрачный, будто вечерний воздух полнился звуками мерного теплого дождя.
  - Месяц-эппа, - сонно сказала Неллет, удобнее поворачиваясь под мягким покрывалом, - он всегда приходит с весенним дождем, мы можем еще поспать.
  - Спи, - Даэд обнял ее, такую теплую, с гибкой спиной и прохладными от ночного воздуха плечами, - поспи еще, моя Неллет, моя сладкая маленькая Неллет.
  Под мерный шум дождя она снова заснула. А Даэд, мучаясь тем, что лежать стало невыносимо и впервые он делает что-то сам, осторожно сел, укутывая ее покрывалом. Надел свою тунику, кидая поверх короткий плащ с капюшоном - из того же пущенного ими на одежду покрывала. И вышел, крепко прикрывая за собой плетеную дверь.
  'Я только пройду повыше, по склону, недалеко. Скажу, искал новые гнезда'
  Может быть, Неллет поспит час или два, прикинул он, быстро и аккуратно ступая по мокрой траве самодельными сандалиями, успею пройти до верхних полян, осмотреться. И вернусь.
  Через какое-то время быстрой ходьбы он достиг наклонной поляны, очень большой, покрытой травой такой ровной, будто ее посадили намеренно. И встал под широкими листьями, с легким испугом всматриваясь в сумрачные окрестности. Он не заходил в эту сторону так далеко, вернее, не так уж и далеко, прикинул он, но Неллет никогда не хотела уходить именно в эту сторону, вверх по склонам.
  И сегодняшний утренний сумрак показал ему странные вещи, которые он готов был увидеть в ночной темноте, но не теперь, среди дня.
  Поляна, размерами, конечно, поменьше игровых витков башни, оказалась достаточно большой, чтобы поймать отблески света, которые отражались от низких туч, а те, в свою очередь, поймали их там, с щекоткой понял Даэд, за вершиной, закрывающей обзор. Низкая щетка травы переливалась тревожными, еле уловимыми багровыми оттенками. А приглядишься - их нет, только блестят серые капли дождя. И среди его мерного шума вдруг услышался ему другой звук. Тяжкие далекие удары, прерываемые треском и грохотом. Очень далеко, на самом краю восприятия, и стоит сосредоточиться - пропадают, как пропадают тревожные красноватые отблески.
   Это совсем не понравилось Даэду. Прикусив губу, он быстро пересек поляну, которая казалась бесконечной. Встал под высоченными мрачными деревьями, с досадой прислушиваясь. Тут, под мощными кронами, звуки пропали совсем. И никаких отблесков не стало. Одна мрачная торжественная темнота, наполненная ажурными листьями огромных папоротников.
  Пора возвращаться, понимал Даэд. Неллет проснется и испугается, а еще, вдруг в такие мокрые дни без солнца лесные охотники промышляют и днем? Он не запер дверей. И вспомнив это, Даэд вдруг испугался. Представил, как возвращается, а в хижине следы битвы, пятна крови.
  Это мои страхи, с нажимом повторил мысленно несколько раз, вспоминая беседы о пустых страхах с наставниками. Они - внутри меня. Нельзя кормить страх воображением. Я возвращаюсь!
  Но уже приняв решение, он выбрал дерево с удобно торчащими ветками и быстро полез наверх, цепляясь за сучья и проверяя на ходу каждый свой шаг. Это был неумный поступок, понимал Даэд, в лучшем случае он увидит кашу из листьев и одинаковых крон. Но все равно лез дальше, выше.
  Когда достиг тонких ветвей, что опасно сгибались под его весом, поднял голову, всматриваясь, дождь внезапно кончился и Даэда оглушили птичьи радостные вопли. Восходящее солнце яростно засверкало в мириадах капель, выжимая слезу из глаз, легкий ветер колыхал бескрайнее море верхушек высоких деревьев.
  Даэд повисел, вытягивая шею и стараясь увидеть хоть что-то среди листьев. Вздохнув, стал спускаться обратно. И тут на него налетела птица. Кинулась из гущи, треща и разевая клюв, тюкнула в плечо, попадая в раскрытый рот концом крыла в жестких перьях. Даэд от неожиданности чуть не свалился, отмахиваясь и прижимаясь животом к тонкому тут стволу. Закричал сердито, отплевываясь от перьев. И быстро полез вниз, минуя незамеченное сразу гнездо, в котором безмолвно разевали красные рты несколько птенцов. Свирепая мать провожала его до середины ствола, пытаясь тюкнуть клювом в голову или плечи. И наконец, исчезла в ветках, откуда донесся нестройный писк. А Даэд мешком свалился на толстый слой палых листьев, сел, отряхивая голову и напряженно думая. Показалось ему или правда, на шее маслянисто-черной птицы, под встопорщенными короткими перьями, сверкал драгоценный ошейник? Или это вода с листьев так намочила ее перо? И перед тем, как вышло яркое солнце, точно ли он увидел на самой вершине холма - бледный луч, иглой уходящий в низкие тучи? Или тоже показалось, от внезапного нападения птицы?
  Когда, тяжело дыша от бега по зарослям, Даэд выскочил на поляну, у него закололо сердце. Дверь в хижину была распахнута настежь.
  - Неллет? - сказал, одним взглядом окидывая пустоту, пронизанную солнечными лучами, - Неллет?
  И снова вышел, сглатывая и стараясь успокоиться. Вокруг нет страшных следов, пугаться рано. Она проснулась и вышла искать. Нужно просто пойти по их привычным местам, полянам, светлой роще, пронизанной солнцем. Может быть, ушла на берег. Если же нет, он обойдет окрестности, зовя ее по имени.
  Неллет нашлась нескоро. Даэд оббегал все ближайшие поляны и обыскал пляж, прошел вдоль ручья, где они уже не ходили, протоптав в роще более удобную тропинку. И все время кричал, стараясь, чтоб голос не был таким испуганным и умоляющим. В ответ голосили птицы, мерно накатывали на песок лазурные прозрачные волны. Возвращаясь от берега, он до рези в глазах оглядывал окрестности, скрытые буйной листвой, и в растерянности поднимал глаза к солнцу, что уже стояло в самом зените. На поляне встал, мерно дыша и стараясь сердцем ощутить верное направление. Еще несколько часов и наступит вечер. Может быть, она вернется сама. А вдруг упала, потеряла сознание и лежит, не слыша его криков?
  Дыхание успокаивалось, голова просчитывала варианты, проверяя, точно ли по всем направлениям он прошел в своих поисках. И наконец, Даэд решительно повернулся и двинулся наискосок, не обратно к берегу и не к склонам центральной вершины. А в заросли кустарникового буша, почти бесполезные, густые, куда они не заходили.
  Прошел вдоль густой стены переплетенных ветвей, стараясь дышать потише, и услышал недовольные птичьи крики за купами, усыпанными мелкими жесткими листьям. Встал на четвереньки и пополз, нагибая голову. Через довольно долгое время выдрался на незнакомую поляну, и выпрямляясь, с удивлением огляделся. Густая стена кустарника, что казалась с той стороны совершенно непроходимой, почти рядом с ним расступалась, показывая утоптанную тропу. Он полз параллельно ей, не зная, где ее начало, видимо, заросшее и скрытое. А с другой стороны начиналась еще одна роща, на этот раз из кривых кряжистых деревьев с узловатыми стволами. Листья с высыхающими каплями казались почти черными, блестели глянцем. Вдалеке среди темного блеска что-то белело уходящими вверх линиями.
  Шепча имя Неллет, он двинулся вперед, стараясь не терять из виду белые полосы. И вышел к живописной группе деревьев, которые окружали ровную поверхность полуразрушенной стены. Белая стена с ярким пятном синей туники. Неллет стояла спиной к нему, опустив руки. Светлые волосы укрывали спину. По сторонам стены торчали колонны - несколько, от некоторых остались лишь основания.
  - Неллет? - он встал рядом, чуть позади, нерешительно касаясь ее плеча.
  Пока не увидел, на что она смотрит, волновался, обижена, не захочет говорить. Но эти мысли вылетели из головы, вместе с ними отдалился, став неслышимым, сердитый стрекот птиц-пеструшек, которые летали над остатками древнего здания.
  Перед ними, изъеденный временем и дождями, круглился барельеф, еле заметный, и послеполуденное солнце делало его более выпуклым, очерчивая тени. Два лица, женское, обращенное к ним: полузакрытые глаза, тихая улыбка на пухлых губах, волосы, собранные в сложную прическу, маленькие уши, отягощенные длинными серьгами, что ложились на плечи.
  И резкий профиль мужчины - с таким же полузакрытым глазом, с выдающимся вперед упрямым подбородком. На сильной шее - тщательно прорезанная пектораль, покрытая фигурками животных и людей. Короткие волосы курчавились, убранные под такой же резной ажурный обруч. Казалось, он что-то мысленно говорит, не размыкая губ. А она - слушает, еле заметно улыбаясь. И обоим совершенно нет дела до того, что происходит вокруг. Происходило столетиями, истачивая белый в прожилках светящийся камень, полупрозрачный, почти драгоценный.
  'Это же... это ее лицо!'
  - Неллет? - снова сказал он, погромче, переводя глаза на лицо девушки. И испугался, такому же выражению, казалось, она не слышит его, а слышит другое, не отсюда и не сейчас.
  - Неллет! Прости, я ненадолго. Уходил. Смотри, я нашел цветы, твои любимые.
  Повел рукой в зажатыми в кулаке истрепанными радужными венчиками - сорвал на бегу, когда разыскивал, крича.
  - Нет, - ответила не ему Неллет, качнулась, отступая, - нет! Это не я!
  - Нет, - согласился Даэд, - пойдем. Ты расскажешь потом, про...
  - Нет!
  - Хорошо. Неллет, пойдем домой. Ты устала, нам нужно поесть. Ты заблудилась, нестрашно. Я сам еле нашел тропинку.
  Он обхватил ее плечи, повел, не давая обернуться. Устье тропы гостеприимно распахивалось, качая над головами мелкие жесткие листочки. В гуще веток жужжали комары, мельтешили над кустарником бабочки.
  - У нас осталась рыба. И сходим за медом, хочешь? Я искал новые гнезда. Прости.
  Тропа становилась все уже, темнее. И перед тем, как вывести их на поляну, почти пропала, если не знаешь, что там, в десятке шагов уже знакомые места, не догадаешься, прикинул Даэд, отводя ветки.
  Перед самой хижиной Неллет будто проснулась, пошла сама, отнимая руку, нырнула внутрь и села на лежанку, отворачиваясь от Даэда.
  - Неллет?
  - Ты меня бросил! Я спала. А ты ушел!
  - Я ненадолго. Не сердись.
  Он сел рядом. Неллет покачала головой. Взяла его руку, перебирая пальцы.
  - Я не сержусь. Я сделала, как надо. Вышла и закрыла глаза, чтоб услышать, в какую сторону ты ушел. И пошла туда, куда мне сказалось. Там бурелом. Ну, когда старые деревья и ветки, все сплелось, но я услышала, где вход.
  Она улыбнулась его серьезному лицу.
  - И я тебя нашла! Видишь, как важно слушать, что говорит сердце.
  - Нашла, - медленно повторил Даэд, внимательно глядя на обрадованную Неллет.
  - Да. Тропа привела меня туда, к веврам. Где нужно стоять и ждать. Тебя. И ты сразу пришел. Ты ведь тоже так умеешь? Сам меня научил.
  - А стена? И лица.
  - Какая стена? - глаза Неллет стали почти круглыми. Губы задрожали, - ты что-то видел? В лесу? Даэд, что ты видел?
  - Твое лицо, Неллет. На стене.
  Она нахмурилась, вскакивая и быстро поправляя волосы.
  - Я хочу есть. И сержусь за то, что ты меня оставил. Не делай так больше. Никогда.
  - Не буду.
  - Ты не понял, - она быстро прошлась по хижине, берясь за какие-то мелочи и сразу оставляя их: корзинку, плошку с ягодами, плащ на табурете, вернулась и села на корточки, кладя руки на его колени.
  - Ты можешь потерять меня насовсем, понимаешь? Если уходишь, делай как раньше, следи, где я, не позволяй мне быть там, где не видишь меня. Потому что... потому...
  Замолчала, глядя на него снизу широкими глазами цвета зеленого вечернего неба. А он с холодом по спине додумал вдруг то, о чем не стала говорить. Потому что меня могут забрать, пока ты не видишь...
  
  Глава 13
  
  Первый дождь эппа-месяца оказался и последним. Цветы, которые Даэд сорвал для Неллет, через несколько дней появились везде и от этого не стали менее красивыми, наоборот, глаза, охватывая новую радугу полян и просвеченных солнцем рощ, не уставали восхищаться переливам оттенков. Кроме радужных лилий, которые так любила Неллет, выросли и заполонили зеленую траву белые пеллы, тонкие колокольчики голубых сан, алые искры мышиных лапок, желтые солнышки сладушек. И еще множество разных, названия которых Даэд не успевал запомнить. Неллет все дни проводила на полянах и в рощах, набирала охапки, и в хижине все плошки, горлянки и скорлупы заняты были букетами цветов.
  Возвращаясь с рыбалки, Даэд останавливался на пороге, смеясь и пытаясь среди цветных облаков разыскать ее светлую голову, тонкий профиль с опущенными ресницами - Неллет не просто ставила в вазы свои букеты, а колдовала над каждым, трогая стебли, касаясь лепестков, будто прислушиваясь, прикрывала глаза. И кивнув, добавляла к цветам то изогнутую коряжку, то длинные стебли водяной осоки.
  Получилось очень красиво. Но Даэда беспокоило выражение замкнутого лица. Слушая цветы, Неллет становилась очень похожей на молодую женщину, высеченную на древнем камне. Несколько раз Даэд пробовал завести разговор об этом сходстве, но ничего не узнал. Неллет не желала говорить о развалинах.
  Однажды, в разгар эппа-месяца, сидя на расстеленной циновке, Даэд веточкой начертил на песке карту. Все, что успел узнать о месте, которое стало их домом. У его загорелых колен круглились два мыса, он уже знал, что это именно длинные выступы скал в открытое море, потому что Неллет несколько раз упоминала внешние пляжи и внешнее побережье, в отличие от лагуны, объятой скальными берегами. За пустой полосой песка он начиркал беспорядочные полоски, означающие рощицы и между ними - пятнышки больших полян, слева извито улегся ручей, справа наискось - тот самый кустарниковый буш, за которым большая поляна, роща черных глянцевых деревьев (Неллет назвала их веврами, вспомнил, рисуя на песке рифленую колонну), а прямо, посреди светлой рощи ромелий, украшенных высокими пучками гибких ветвей - их родная поляна, плетеный дом в самом центре, и (он поставил точку) в сердце хижины - постель.
  Он посмотрел на мокрую голову в синей воде, помахал Неллет рукой. И заполнил пространство за их поляной ровными штрихами. Это были те, высоченные колючие деревья, на одном из которых напала на него черная птица со сверкающей шеей. Они уверенно поднимались по пологому склону.
  Становясь на колени, Даэд потянулся и в самом конце своей карты поставил точку, воткнув в нее веточку. Вершина, дальше которой он ничего не видел. И если память и зрение его не подвели, оттуда вырвался бледный луч белого света, мгновенно сменяясь ярким блеском солнца, что вынырнуло из мокрых облаков.
  На рисунок легла тень. Даэд выпрямился, стоя на коленях. Неллет ступила ногой в середину карты, топнула, выворачивая песок мокрой ступней. Слабые линии рушились, осыпаясь.
  - Пойдем, - сказала сверху, оставаясь для него неразличимым черным силуэтом, - вставай.
  Он поднялся. Вместе, наспех собрав принесенные с собой вещи, они углубились в рощу, пересекая небольшие, полные ярких цветов поляны. Неллет молчала. И Даэд молчал тоже, не понимая, сердится ли она и нужно ли ему сердиться в ответ.
  В хижине стояло мягкое тепло, насыщенное запахами цветов. Некоторые увядали, клоня головки и расслабляя стебли, ложились на стол и падали на пол. Даэда удивляло отношение Неллет к погибающим цветам. Пусть бы росли, где растут, предлагал он ей, мы все равно целыми днями на полянах, там век цветов тоже короток, но ты не будешь видеть, как они увядают. Принцесса качала головой. Говорила, касаясь слабеющих лепестков 'они живые, видишь, и имеют право умереть, я уважаю их право'.
  Поначалу он не слишком задумывался об истинной сути этих слов. Но лицо Неллет на древней стене, источенное дождями и ветрами, заставило мысли работать в новом направлении. Великая принцесса Неллет, дочь без родителей, принцесса без королевства. Полным титулом ее называли редко, и для мальчика Даэда он звучал просто красивыми словами. Но видя, как бережно она трогает увядающие лепестки, провожая цветы в их смерть, вдруг попытался понять, как же это - нести ответственность за судьбу целого народа, заключенного на уровнях Башни. Одна, без старших, какие бывают в каждой обычной семье. И еще - вечно юная, существующая с первого дня Башни, вместе с ней. Никогда не думал он, что может случиться, если не станет принцессы Неллет. Потому что так не бывает. Она должна быть всегда. Мы умираем, думал Даэд, стоя в дверях хижины, полной цветочной жизни и смерти, уходим от возраста или болезней. А она - нет. Вдруг Неллет завидует цветам, которые имеют право умереть. Прекратиться. И это женское лицо на барельефе. Вдруг это тоже она? Пусть качает головой, отказываясь, но может быть нынешнее существование в тихом сытном краю, с опасностями, которых можно легко избежать, главное - придерживаться несложных и немногих правил, может быть, это такой дар ей: стать самой обычной молодой женщиной, бегать босиком по песку, купаться, есть самую простую еду, и засыпать рядом с любимым. Да, она говорила, что любит. И вдруг в этом прекрасном земном (она так сказала, это - земное место) месте, находится напоминание о ее бесконечной юности, которая длится и длится. А кто же тогда этот высокомерный красивый мужчина, что без слов говорит что-то в маленькое подставленное ухо, вызывая спокойную улыбку? Один из бесконечной череды весенних мужей?
  Мы проживем нашу весну, думал Даэд, заходя следом за молчаливой Неллет в хижину, идя к постели, укрытой узорчатым покрывалом, садясь рядом. А потом я стану взрослеть и состарюсь, а Неллет снова и снова возьмет себе молодого мужа. Я умру. И может быть, мое лицо тоже высекут на полупрозрачном камне стены.
  Эти мысли не давали ему сосредоточиться. Нависая над светлым лицом, он сопротивлялся рукам, которые пытались обнять, притягивая к себе.
  - Неллет...
  Она открыла глаза, не отпуская его плеч.
  - Ты отправляешься каждую весну? Сюда?
  - Что? - в зеленых глазах плескалось непонимание и Даэд уже пожалел, что задал бесполезные вопросы, но разум его метался, требуя каких-то объяснений, а времени придумать новые, более настоящие вопросы, не стало.
  - Ты забираешь сюда каждого весеннего мужа? И после меня заберешь другого?
  - Ты один. Я не понимаю, о чем ты говоришь, Даэд. Я люблю тебя.
  Глаза снова закрылись, а он не мог закрыть своих. Темные, чуть рыжеватые ресницы лежали ровными полукругами, на переносице солнце насыпало еле заметные веснушки. Губы, обветренные свежими морскими ветрами, приоткрылись, показывая влажную полоску зубов. И он, мучаясь ревностью и печалью, придавленный и разрываемый сотней неузнанных вещей и неотвеченными вопросами, которых все больше, прижал ее собой к постели. Почти грубо, но одновременно с такой огромной нежностью, что у него задрожали руки, слабея в запястьях.
  В главный момент она не вскрикнула, не прикусила губу, только открыла глаза, жадно глядя на его лицо, а он закрыл свои, чтоб не увидела, как уходит его смешная, отчаянная надежда. Надежда сердца, вступающая в противоречие с мыслью и знанием. Ты не первый у великой принцессы Неллет, напомнила ему голова, и ты это знал. Смешно было надеяться. Но он все же надеялся.
  А потом они долго-долго занимались любовью, молча, утопая в запахе весенних цветов. И заснули, устраиваясь в объятиях друг друга, ненадолго. Потом, снова утомленные, легли рядом, касаясь плечами и коленями. Он взял ее руку и положил к себе на грудь.
  - Сердце, - сказала Неллет сонно, - так бьется. И мое тоже.
  Дальше говорили о пустяках. Смеялись и снова говорили, пока не заснули совсем.
  А глубокой ночью Даэд проснулся от того, что в полном безветрии издалека слышался тихий, но отчетливый дальний шум. Грохот и треск, тяжкие удары. В такт им на плетеной стене хижины загорались и гасли неясные багровые блики, что ловила высокая щель под крышей, которая заменяла им окна. И прислушиваясь, Даэд с тоской понял, что их беззаботной жизни приходит конец. Самая середина весны. Неллет не знает, что они провели тут половину отмеренного Даэду времени. Может быть, он неправ, и они останутся тут навсегда. Но в любом случае как теперь делать вид, что узнанного, услышанного и замеченного не существует? Как быть?
  Он лежал, напрягая зрение и пытаясь уловить мерцание света на стенах. Еле заметно дышал, досадуя на стук сердца, который мешал расслышать дальние звуки.
  Можно прогнать прочь все вопросы. Прожить часть эппа-месяца и следующий на ним мэйо-месяц просто влюбленной парой, а там - будь что будет. И начать поиски истины тогда, когда на лесное побережье опустится лето. А если он опоздает? Вдруг с последним днем мэйо они снова окажутся в Башне, и он исчезнет из жизни Неллет? Навсегда. Перейдет в клан небесных охотников, которые никогда не спускаются даже на уровни покоев принцессы, живут отдельно от всех, и никто, кроме самих охотников не знает, из чего состоит их жизнь и насколько она коротка. Он станет жить эту свою третью жизнь, и ничего уже не сумеет изменить в судьбе Неллет. Жалея каждую секунду об упущенной возможности.
  Мысль ударила по темени, как тяжелая палица. И он, дернувшись, сел, стараясь не разбудить спящую рядом любимую. Изменить судьбу Неллет? Да кто он такой, чтоб захотеть менять ее! И зачем? А все же. Вдруг избрание весеннего мужа именно для того и существует? Может быть, кто-то один, наконец, должен решиться. Может быть, это и есть его судьба и его цель! Как понять, что главное сейчас?
  Мысли были так тягостны, а вопросы так нерешаемы, что он захотел одновременно есть и заснуть. Спустил босые ноги, вынимая руку из пальцев Неллет. Ушел к столу, на котором валялся разбитый орех, и стоя, стал выбирать сладкую сытную мякоть, отправляя ее в рот.
  - Даэд?
  - Есть хочешь?
  Она засмеялась из полумрака. Даэд принес глубокую дольку, полную мякоти, сел на край постели и стал кормить Неллет, суя комки мякоти в открытый, как у птенца рот. Наевшись, она поймала его руку, положила на свой впалый живот.
  - Может быть, земля, рождающая плоды, одарит нас милостью. Вдруг я рожу нам сына, Даэд? Или еще одну маленькую Неллет. Ты не испугаешься?
  Живот был теплым и вздрагивал от тихого смеха.
  - Чего мне бояться, - рассудительно ответил Даэд, - у меня две младших сестры и два старших брата, те еще негодяи. А рыбы и орехов хватит на десять маленьких Неллет. Подвинься, толстая моя жена, я лягу рядом. Утро еще нескоро.
  Он очень радовался тому, как радуется она его шуткам. И засыпая, укорил себя за мысленные мучения. Почему он решил, что в другом мире все должно работать по-другому? Элле Немерос учил их не мучить свой мозг, гоняя его кнутом неразрешимых вопросов. Разум велик, он умеет справляться с проблемами, если вы достаточно умны, чтоб не мешать ему трудиться. Мы будем спать, решил Даэд, утром займемся любовью. И после вкусной еды отправимся к лагуне. А все, чему суждено совершиться, наступит само. И мы в наступившем сделаем то, что подскажет нам разум, который уже занимается поставленными перед ним вопросами.
  
  Их любовь стала главным цветком самого цветущего месяца года на этой земле. Как яркая точка, поставленная двумя в бескрайнем царстве весны, на самой ее вершине. И все прочее отступило на цыпочках, чтоб не мешать двоим наслаждаться новым счастьем.
  Внешне все продолжалось без изменений, по-прежнему они просыпались, чтобы заняться обыденными делами. Найти еду, починить что-то в хижине, уйти в рощу за медом или в дальнюю - за пальмовыми орехами. Поставить в ручье маленькую сеть для рыбы. Искать древесные грибы, потом придумать, как лучше их приготовить. И между всеми привычными занятиями теперь возникло еще одно - важное, самое главное. Они занимались любовью. По утрам, просыпаясь. На берегу, мокрые от морской соли, нагретые ярким устойчивым солнцем. Вечером в хижине, слушая вкрадчивые мелкие дождики, совсем не такие, как рясный ливень, отметивший начало месяца цветов. И конечно, ночами, когда к их дыханию примешивались неясные дальние звуки, которые стали для Даэда тоже привычными. Он примирился с тем, что когда-то пойдет одолеть плавную вершину центрального холма, с которой наверняка увидит, что это там, звучит и мерцает багровыми сполохами. И, приняв решение, успокоился. Потому что понял, оно все изменит, и пока не изменило, нужно прожить данную обоим милость взаимной любви.
  Это было, как еще один мир внутри мира. И можно рисовать новые карты, думал Даэд, в свечении ночных светляков разглядывая плавные изгибы тела Неллет, путешествуя по ним губами и пальцами. А потом, тяжело дыша, ложился навзничь, закрывал глаза, улыбаясь и слушая, как по его груди, животу и бедрам путешествуют ее тонкие пальцы. Лежал, не подозревая, как похожа сейчас его улыбка на ту, что еле заметно приподнимала уголки губ мужского профиля на древнем барельефе.
  Однажды, не открывая глаз, сказал в тишине ночи:
  - Это счастье. Вот какое оно.
  И открыл глаза, обеспокоенный тем, что касания и ее дыхание исчезли.
  Неллет сидела на краю постели, сгорбив спину и упираясь руками в покрывало. Волосы скрыли ее профиль и плечи.
  - Что? Что с тобой, моя Нель?
  Она молчала и Даэд, испуганный тем, что сделал или сказал что-то не так, приподнялся, трогая ладонью плечо с пушистой волной волос. Неллет вздрогнула и отодвинулась на самый край, рука Даэда повисла в пустоте.
  - Мой лепесток, моя морская ракушка, мое сердце. Я люблю тебя. Ты что? Неллет?
  Замолчал, не зная, что сказать еще. И мучаясь своей черствостью, вдруг рассердился. Заныли руки и голова, будто приходилось удерживать на ладонях хрупкий шар из тончайшего стекла, какие делали мастера украшений, заранее зная, что эфемерные игрушки не проживут дольше праздничных дней. Я люблю ее, сказал Даэд себе, я так сильно ее люблю, но приходится думать даже, как дышать, как смотреть, взвешивать каждое слово и движение.
  И Неллет почувствовала его усталость. Подняла голову, находя своей ладонью его руку, прижала к покрывалу, перебирая пальцы.
  - Прости. Ты не виноват. Я сама. Я не хочу счастья. Его не надо.
  - Как не надо? - пораженный Даэд сжал ее пальцы, - ты не хочешь быть счастливой? Я думал. Если мы. Вместе.
  - Это плохо. Нельзя хотеть счастья. Оно очень жадное, Даэд. Если ты поддашься ему, счастье сожрет тебя.
  Она говорила с печальной уверенностью. И в голосе звучал тот самый страх, который появился после найденного в роще черных вевров барельефа.
  - Глупости. Ну, подумай сама, как может стремление к радости принести горе? Может быть, в твоем прошлом было что-то...
  - Не хочу говорить, - быстро перебила его Неллет.
  - Было что-то плохое, - не поддался Даэд, - поэтому ты боишься. Нельзя бояться радости, моя Нель, пойми. Нужно стремиться к ней. Или ты и меня боишься?
  - Нет, - по голосу было слышно, улыбнулась.
  - Тогда иди сюда. Я твой муж, я тебе велю.
  - Ой-ой...
  Он обхватил ее талию, повалил, целуя в шею и смеясь ее смеху. Уложил, разглядывая в полумраке светлое лицо с большими глазами.
  - Я никому не позволю тебя обидеть. Все что было, оно в прошлом. Теперь я твой муж и я тебя защищу. Поняла?
  - Какой же ты глупый. Глупый маленький хвастун. Но мне это нравится.
  Они перестали говорить, потому что пришло время заняться любовью и после, усталые, лежали, как нравилось обоим, навзничь, глядя в потолок и переплетя пальцы.
  - Ты спишь?
  - Да.
  - Спи, мой лепесток. Ты самая красивая.
  - Даэд?
  - Что, моя утренняя птичка?
  - Ты никогда не бросишь меня?
  - Ты глупее меня, Нель. Как я могу тебя бросить? Никогда.
  - Хорошо. Я подумала. Ты можешь спрашивать меня. О чем хочешь. Я постараюсь ответить, если знаю ответы. Я больше не буду убегать от них. Утром, ладно? Я совсем уже сплю.
  - Спи, моя Неллет.
  Он мог повторять это бесконечно. Моя. Моя Неллет. Это резко и сильно кружило голову, наполняя сердце тоской. Он всего лишь один из весенних мужей. Наверное, каждый из них любил ее так же сильно.
  - Даэд? - еле слышный шепот повис в темном воздухе, в котором не было посторонних звуков. Только биение сердец и сдвоенное дыхание.
  - Что?
  - Сейчас. Прямо сейчас, ты счастлив?
  - Да. Прости.
  - Тебя совсем ничего не тревожит?
  Он повернулся на бок, в тени блестели ее совсем не сонные глаза.
  - Многое тревожит. Я не знаю, когда все закончится. Не знаю, что с нами будет. Меня пугает то, что находится дальше, в тех местах, что пугают тебя. Я боюсь, что ты заблудишься и упадешь, сломаешь ногу, а я не сумею тебя найти. Боюсь, что один из ночных охотников взбесится, выскочит днем и покусает тебя. Боюсь тех змеек, которых ты мне показала, что могут сильно укусить. А я не буду знать, как тебя спасти. ...Еще эти морские твари. Помнишь, одна заплыла в лагуну днем? Я никогда не видел таких огромных. Еще боюсь, что ты объешься орехов и у тебя разболится живот.
  - Хватит, Даэд! - она смеялась, толкая его ладонью в грудь, - перестань. А как же счастье? Разве бывает так, чтоб столько страхов, и вдруг оно тоже?
  - А разве бывает по-другому? - удивился Даэд, обнимая ее за плечи и снова укладывая рядом.
  Неллет промолчала. Зевнула намеренно громко. Но через минуту проговорила неохотно, видимо, вспомнив свое обещание не увиливать от заданных вопросов.
  - Бывает, любимый мой. И это очень страшно. Можно мы будем спать теперь?
  - Конечно, моя ночная звездочка. Моя глупая любимая великая принцесса.
  - Перестань.
  - А ты спи.
  - Я сплю.
  Он лежал рядом, слушая, как выравнивается ее дыхание. И когда оно стало совсем, по-настоящему сонным, криво улыбнулся. Когда Неллет спала, то иногда сопела, или бормотала что-то невнятное, обиженным детским голосом, от которого у него рвалось сердце. Если бы еще не память о том, какая она в Башне. Может, он сумел бы держаться и ощущать себя настоящим суровым мужчиной. Как, например, Вест-бродяга. Или шумные нижние охотники, на которых ичи смотрели во время праздников, завидуя арбалетам и крыльям, сложенным на спинных панцирях. Но Кшаат с ними, всеми настоящими мужчинами всех миров - реальных и сновидческих. Если она лежит рядом и сопит, как наплакавшаяся девочка.
  - Я никогда тебя не оставлю, Неллет, - сказал, еле шевеля губами, боясь разбудить, - я - никогда. И пусть все будет против, пусть я все нарушу. Но - никогда. Спи.
  
  Утром он проснулся один. Сердце мгновенно забилось, пока голова услужливо подсовывала все перечисленные ночью страхи, щедро добавляя новых. Еще никогда Неллет не уходила из хижины сама, не дождавшись его пробуждения.
  'Сам виноват. Ты первый удрал, напугав ее. Теперь поймешь, что она чувствовала'
  Но Даэд приказал мыслям замолчать. Быстро накинув свою тунику, подпоясался плетеным ремнем. Выскочил, ладонью протирая заспанное лицо. Закричал, тревожа пеструшек, что снялись над кронами галдящей стайкой:
  - Неллет!
  В этот раз он не стал метаться по всем привычным местам. Ответа на крик не было и Даэд помчался к стене кустарника, заранее репетируя сердитые упреки, которые скажет, уводя ее от руин. Но когда продрался через заросли, пробежал по тропе, вспугивая бабочек и ос, пересек поляну и вошел в темную рощу вевров, то остановился, с удивлением всматриваясь в танцующие узловатые стволы. Вроде бы именно там, впереди, должна белеть стена, но ее не видно. Только черные горсти глянцевых листьев на концах низких ветвей. И в полной тишине иногда хлопанье крыльев и птичьи крики над головой.
  - Неллет? - страхи снова пришли, крутясь в голове.
  Он медленно пошел, стараясь спиной ощущать, где находится поляна, уже скрытая густой черной зеленью. Через непонятное время встал, понимая - заблудился. Как сам учил Неллет, постоял с закрытыми глазами, слушая, какое направление подскажет сердце, но вскоре с досадой открыл их, не сумев сосредоточиться. В голову лезло воспоминание о том, как попыталась она и вместо Даэда нашла другое, то, к чему привело ее сердце - развалины старой стены. Это оказалось сильнее, да, очередной муж великой Неллет, прошептал ему внутренний голос, который уже сложно было усмирить. Может, и ты не сумеешь найти возлюбленную, пока будешь торчать корягой посреди черной рощи... Кто знает, куда тут, в зарослях мрачных вевров, потянет тебя твое сердце.
  Он нахмурился и пошел просто так, почти не глядя по сторонам, резко отводя от лица упрямые ветки - у глянцевых листьев оказались болезненно жесткие края, почти как лезвия ножей со старой заточкой.
  И проблуждав, как ему показалось, бесконечное время, выскочил вдруг на тесную полянку, совершенно круглую, как полная луна без изъянов. Густые заросли прерывались с одной стороны, вернее, вздымались вверх, плотно охватывая небольшое ажурное здание такого же белого полупрозрачного камня, как давешняя разрушенная стена. Внутри, за тонкими колоннами, сильно поврежденными временем, виднелся силуэт в знакомой синей тунике.
  - Неллет! - Даэд в два прыжка одолел разрушенные ступени, встал в арке входа.
  Она выбросила в его сторону руку, не поворачиваясь и не говоря ничего. Но Даэд не остановился, пренебрегая жестом. Ступил внутрь, становясь рядом с ней под ажурным куполом, пробитым неровной дырой, через которую внутрь свешивались все те же ветки с черными листьями.
  - Что ты тут?.. - не закончив, замолчал, глядя на стелу, которая, видимо, стояла в центре, но упала, отколовшись наискось и теперь половина ее лежала у них под ногами, сверкая неровным краем, таким чистым, будто разбилась совсем недавно.
  К облегчению Даэда, на стеле не было нарисовано ничьих портретов. Странный орнамент прихотливо заполнял некую резко очерченную форму. Из-за того, что половина рисунка лежала под ногами перевернутая, Даэд никак не мог сообразить, что именно изображено, то ли просто полоса со вздувающимися краями, то ли узкий овал, расчерченный мелко-рисунчатыми линиями.
  - Почему ты ушла, Неллет? Ты же обещала!
  - Я обещала не убегать от вопросов.
  У нее был ровный голос, замедленный, будто она слушала не его, а еще кого-то.
  - Что это? - он ступил немного в сторону, быстро оглядел жену, успокаиваясь, что она цела и кажется невредима. И снова уставился то под ноги, то на обломок в центре.
  - Это вопрос мне?
  - Да. Ты знаешь, что это?
  - Возможно, - ответила она после небольшого молчания, - но я плохо понимаю. Ты знаешь, что это?
  Он всмотрелся в тревожащие чем-то знакомым рисунки, легшие поперек абриса. Эти полосы. Из точек и завитков. Потом каша из мельчайших рисуночков, и снова ожерелья точек, ямок, полосок. Иногда равномерность не нарушалась, а иногда извивы точек вылезали в соседний ряд, делая его деталью более крупной детали того же орнамента.
  - Красиво. Нет, я не знаю, что это.
  - Хорошо. Тогда я могу назначить сама. Суть этой вещи. Я ее забираю.
  - Я не понимаю, Неллет, - он тронул висящую руку, сжал пальцы, потянул к выходу.
  - Потом. Хорошо, что ты тоже услышал.
  - Ты молчала! Я весь лес исходил. Наверное, солнце уже! Точно. Смотри!
  Она молча спускалась за ним по ступенькам, и оборачиваясь, он видел ее замкнутое лицо с легкой улыбкой. На траве вдруг бросила его руку и схватилась за обломок колонны. Нагнулась, прижимая другую руку к животу. И ее вырвало, сотрясая плечи и спину. В тихом безветренном воздухе повис густой запах съеденной на ужин рыбы и ягод.
  Даэд испуганно держал ее плечи, глядя сбоку на лоб, покрытый испариной.
  - Ты отравилась? Ты ела тут что-то? Неллет! Тебе нужно попить!
  - Глупый маленький Даэд, - трудно сказала Неллет, прижимая к мокрому рту дрожащую руку, - попить. Конечно. Пойдем.
  Она шла впереди, медленно, но уверенно. Ни разу не оглянулась. А Даэд, спохватившись, что из-за волнения, потом радости и последующего испуга не все разглядел на изрисованной стеле, оглядывался по сторонам, пытаясь запомнить дорогу к беседке.
  Неллет улыбнулась.
  - Вевры показывают только один раз и всегда в новых местах. В следующий раз покажут другое.
  - Вевры? Они же деревья, - Даэд был сбит с толку.
  - Деревья, - согласилась Неллет, - но они же вевры. Ты можешь их попросить.
  - А ты? Ты попросила?
  - Нет. Я просто пришла к ним. Если молчишь, вевры показывают то, что им кажется самым важным. Если ты не узнал, что тут, значит, они показали это мне.
  
  Глава 14
  
  - Расскажи мне о третьем месяце весны, Даэд. Какой он в Башне?
  Они сидели у ручья, пристально глядя на текучую воду, в которой дрожали и изменялись клетки и полосы плетеной сети. Разговаривали вполголоса, чтоб не спугнуть крупных белых рыб с яркими искрами чешуи на сплющенных боках.
  - Месяц сытных туманов. Месяц Кану. После вершины весны Башня поворачивается ловчими боками к югу, откуда ползут туманы, их гонит теплый ветер. Охотники ставят сети. Очень большие. Такие вот...
  Даэд руками повел в тенистом воздухе, очерчивая выброшенную на длинных шестах двойную сеть, которая распахивалась за краем уровня. Вспомнил, как они забирались на несколько витков выше и сидели там, свешивая головы, заключали споры о том, что попадется в сеть сегодня. Если в туманной мгле увидят, конечно.
  - Сети густые, с мелкой ячеей. У них большая парусность. Потому охотники следят, чтоб шквал не порвал или не вывернул сеть. У них крылья.
  - Они летают? - Неллет восхищенно уставилась на его лицо.
  - Ну... не так, как летают птицы пустоты. У них на спине укреплено крыло. Из плотного шелка. Если нужно поправить сеть, охотник прыгает, крыло разворачивается и держит его в теплом воздухе. Кто умеет, тот может добраться да самых концов шеста и потом вернуться на внешний край сам. Кто летает плохо, того просто вытягивают веревкой. Я тоже умею, - похвастался Даэд, - не очень хорошо, но я бы хотел научиться лучше.
  - Воздушный дракон.
  - Что?
  - Только не из шелка, а из расписной бумаги. Такая игрушка. Человек стоит на земле, держит крепкую нить в пальцах. А дракон наверху, где ветер.
  - Да, - кивнул Даэд, - похоже. И что ловят воздушные драконы?
  - Ничего, - Неллет пожала плечами, - ветер ловят. Солнце и свет. Очень красиво.
  - Да, ты же сказала, игрушка. Знаешь, оказывается, тут, на земле, небо почти не нужно. Ты наклоняешься и вот у тебя еда. Или рыба. Так, будто подарки. В Башне подарки приходят из неба. Их приносят ветры. Ветры месяца Кану самые сытные. Они полны насекомых, бабочек, мелких птиц. Нет, птиц не едят, они живут в садах. Но если не попадаются в сети долго, то прежние умирают, не принося хороших птенцов. А еще в сети сыплется манна. Это очень вкусно. Женщины сушат ее на полотнах, складывают в мешки. Манной посыпают хлеб или кашу. Она сладкая и щиплет язык. Если повезет, можно поймать целую стаю оликантеров, они...
  - Даэд? Откуда ветер приносит подарки?
  - Из пустоты, - Даэд слегка удивился, - там много всего.
  - Ты не думал, что ветер забирает свои вещи с земли? И после крутит их, носит и что-то достается вам. То есть, нам.
  - Нет в пустоте ничего, кроме Башни, - быстро ответил Даэд.
  - А это? - принцесса повела рукой над дрожащей водой ручья, подняла ее, указывая на деревья, - и - это?
  - Зря ты говоришь. Элле Немерос сказал, сны Неллет дивны и недоступны пониманию обычных людей. В снах Неллет существуют собственные миры - миры снов, и миры, давно ушедшие из реальности. Я до сих пор не знаю, где мы.
  - Может быть, Башня снилась тебе, - улыбнулась Неллет, - а тут... Нет. Не нужно.
  Она поднялась и быстро пошла к зарослям. Даэд приподнялся следом, но в это время в сеть, вильнув кисейными хвостами, вошли сразу две толстых рыбы, и он остался, выдернуть их из воды, пока не порвали непрочное плетеное рукоделие.
  Насаживая рыбин на кукан из тонкого прута, думал. Конечно, он постоянно думал, какой из миров более настоящий. На исходе первого месяца, когда стало понятно - они не умрут с голоду и не станут едой тварей, он страстно желал, чтоб настоящим оказался мир земли и деревьев. Хотя в нем так много непривычного и кривого, неровного. Главное, Неллет тут совсем здорова, такая красивая, и они бегают наперегонки, видно, как ей это нравится. Но тревожащий шум из-за вершины холма напоминал ему, как мало знает он про этот мир. И Даэд вдруг вспоминал тех самых певчиков, пойманных сетями месяца Кану. Они жили в садах развлечений, где в кадках росли плодовые деревца, вились по консолям лианы с гроздьями винограда, летали бабочки и стрекотали кузнечики. Певчики строили себе гнезда, не все. Многие летали, бились в сети, которыми были затянуты внешние края садов, и потом умирали от старости. Те же, кто выводил птенцов, успевали сделать это дважды или трижды, и каждое следующее поколение было слабее предыдущего. Им, принесенным из великой сверкающей пустоты, оказывалось мало просторных садов. Нужно было что-то еще. Мы с Неллет, думал он мрачно, как те певчики, запертые в прекрасном сытном месте. Может быть, кто-то снаружи развлекается нами? А еще эта ее тошнота, которая приходит по утрам.
  Даэд повесил на плечо прут, согнутый в кольцо, и пошел к хижине. Он спрашивал у Неллет, что с ней. Боялся додумать сам, и не знал, в правильную ли сторону думает. Его сестры были младше всего на пару лет, и конечно, он совсем не помнил, как его мать, ненья Палона, носила их в животе и что чувствовала при этом. А рассказывать об этом в семье не принято. Неллет не отвечала на его вопросы прямо. Кажется, боялась тоже. Впервые они занимались любовью (он пошевелил губами, сгибая на свободной руке пальцы) на вершине эппа-месяца, а тошнота пришла вместе с мэйо-месяцем. Кажется, так все быстро. И вот уже больше недели Неллет по утрам убегает за хижину, думая, что он еще спит, потом возвращается, вытирая рот ладонью, пьет из горлянки прохладную воду и снова ложится. А днем отказывается от прежде любимых лакомств. Иногда Даэд уходит к муравейнику и набирает полную скорлупу маленьких красных мурашей, потом вытряхивает их, наполняя маслянистую емкость водой. Неллет с наслаждением выпивает кислый напиток. Или вот...
  Но тут он подошел к раскрытой двери в хижину. Неллет лежала на постели, закинув за голову руки и глядя в плетеный потолок.
  - Ты неправильно сказал. Про небо. Оно нужно всегда. Пусть все растет на земле, и пусть тут есть море, ручьи, и озера. Но зато небо, в него можно улететь. Если умеешь.
  - Умеют небесные охотники великой Неллет, - немного невпопад ответил Даэд, снимая с прута рыбу, - только никто из нижних не видит, как они это делают.
  - Башня.
  - Что?
  - Ты забыл саму Башню. Она летает, так?
  - Да. Но я не забыл, просто это ведь, ну... все это знают.
  - Данность. Вода - мокрая. Земля - твердая.
  - Что?
  - Я хочу жареной рыбы.
  - Замечательно, - успокоился Даэд, вынося добычу на порог, - люблю, когда ты хочешь поесть.
  Но сидя на траве и готовя рыбу к костру, он никак не мог забыть выражения лица, с каким Неллет говорила о Башне. Будто что-то решила для себя. И еще ему не нравилось, как при этом его молодая жена укладывала на свой плоский живот ладонь, кажется, сама этого не замечая.
  Ночью Неллет мягко вывернулась из его рук, легла рядом, не позволяя себя ласкать.
  - Пока что нельзя, любимый. Ненадолго. Ты потерпишь немножко?
  - Да, - героически ответил разгоряченный Даэд, - если надо, конечно. А немножко, это сколько?
  - До вершины мэйо осталось всего лишь пять дней. Давай поспим сегодня. Просто так.
  Он еще долго лежал, прикидывая и соображая. Оказывается, они тут уже два с половиной месяца. Весна неумолимо подбирается к лету. И снова, как в недавнем прошлом, пришли и навалились на него все те же вопросы. Нужно ли что-то сделать, что-то узнать? И не разрушит ли он хрупкое существование? Или бездействие как раз и обрушивает его?
  - Хватит, - сердито прошептал себе Даэд, поняв, что пришло глухое время ночных вопросов, которые никогда не находят ответов.
  ...Просто ночные вопросы, они не умеют находить ответы в темноте, успокоил он себя. Так всегда бывает, лучше отправить их спать.
  Это было верным решением, и этому всегда учили наставники. Но все равно узкие черные брови Даэда сошлись к переносице, делая широкоскулое лицо озабоченным даже во сне.
  
  Он проснулся перед утром, в самое глухое ночное время, когда засыпают даже ночные твари, а птицы еще не покинули ночлега в гнездах и на ветвях. Сел, протягивая руку, чтоб резкими движениями не разбудить Неллет. И с глухо стукнувшим сердцем осмотрел пустое место рядом с собой. В голове еще крутились слова, которые он собирался сказать ей - о сне, который увидел. В нем вершина холма открыла ему обугленное пожарище, пепел, уносимый ветрами, страшные запахи, лезущие в нос. А потом вдруг, без паузы, огромный свиток драгоценной бумаги, совершенно пустой, с черной на нем блестящей кляксой, и над расстеленной бумагой (это карта...) плавало прекрасное нечто, размываясь ажурными очертаниями.
  Но постель была пуста и хижина тоже.
  Даэд встал, натягивая одежду, сунул ноги в плетеные сандалии. Взял лежащее на полу острое копье с обожженной заточенной верхушкой. И в мерцающем свете сонных светляков, ползающих по стенам и потолку, вышел, прислушиваясь к совершенной и от того угрожающей тишине.
  За всю весну он ни разу не покидал ночью поляну, на которой стоял их дом. Они выходили, конечно, сидели на двух ступеньках, рассматривая луну и он рассказывал Неллет сказки о ней и о яростном солнце. Дважды видели тени ночных охотников, которые скользили вдоль черных зарослей, но не приближались к хижине (Неллет показала ему траву с резким запахом, и они разбросали ее вокруг стен, чтоб нос охотника не учуял еду), несколько раз в ночном небе, полном звезд, проплывало что-то огромное, и Неллет не знала, что это.
  - Неллет, - вполголоса позвал он, уже понимая, не отзовется. И нужно идти в рощу вевров, куда ее тянет всякий раз, если он упускает жену из виду. Идти ночью.
  Даэд вернулся, взял с табурета сумку, положил в нее горлянку с водой, коробку для зажигания огня. Сунул туда же два факела, с тугими плетеными шариками смолистых веточек на верхушках. И прошептав почти забытую детскую считалку-охранялку, прикрыл дверь, пошел, не зажигая огня, туда, где за светлой прозрачной рощей ромелий громоздился кустарниковый буш с тайной тропой.
  В лунном свете заросли казались черными зубцами и щетками. По траве тянулись такие же острые, но более длинные тени. Даэд старался не вглядываться слишком пристально, потому что тогда казалось, все тени приходят в движение. Если пугаться заранее, холодно думал он, стискивая неудобное длинное копье, я упущу время и не увижу ночной твари.
  Ему повезло. Может быть, еще и потому что он не забыл привесить к ремню мешок с травой, которая пахла сильно и резко, заодно отпугивая ночных мотыльков и мелких зудящих кровососов. Факелы тоже пока не пригодились, белый свет луны ярко показывал измененные темнотой знакомые места.
  У начала скрытой в кустарнике тропы постоял немного, оглядываясь и прислушиваясь. Нырнул в заросли, отмеченные плетью с белыми высохшими цветами. И пошел по утоптанной тропе, снова гадая, кто же до них протоптал ее, ведущую в черную рощу узловатых вевров.
  Пересекая поляну перед рощей, убедился, с щекоткой в животе, что сегодня поиски будут несложными. За мешаниной листьев ярко сверкали огни, каких он ни разу не видел тут. Цветные, качались и смигивали, напоминая фейерверки праздников Башни. Но угрожающе непонятные, чуждые тут. Идя на мелькающий свет, Даэд впервые с тоской подумал о покинутом им привычном мире. Там перед сменой сезона на витках развлечений устраивались веселые праздники. Горели на колоннах и консолях веселые фонарики, мастера запускали фейерверки, девушки танцевали, постукивая бубнами, а мужчины собирались вокруг очередного саинчи, который пел очередную бесконечную поэму о подвигах небесных охотников, о величии Башни, о сладостных снах великой заботливой Неллет. На праздниках без меры раздавались пироги с начинкой из ягод, и всякие сласти. А мальчишки соревновались, показывая, чему научились у наставников.
  А тут, на исходе бело-лунной ночи, в роще, где неподвижно висели ветки с резными глянцевыми листьями, вряд ли огни означали праздник.
  
  Но Даэд ошибся. Внезапно открылась очередная поляна, и он застыл, хлопая глазами, ослепленный ярким светом, который куполом восставал над черными деревьями.
  В центре поляны высилась беседка, подобная той, в которой они рассматривали стелу, но без всяких следов разрушений, более высокая, скорее похожая на покои Неллет в Башне, прикинул он, ошеломленно разглядывая ажурные стены, тонкие резные колонны, легкие ступени, ведущие к прихотливо изогнутой арке. Оттуда доносилась нежная музыка. Мелькали неясные после кромешной темноты деревьев тени. И вдруг кто-то весело и легко рассмеялся, проговаривая какие-то слова. Смеху завторил другой, потом голоса умолкли, уступая тишину медленному пению.
  Даэд крепче стиснул копье, пошел ближе, цепко высматривая что там, за ажурной решеткой колонн. И у самой беседки споткнулся, беря копье наизготовку. Изнутри, щебеча нежными птичьими голосами, излился поток полупрозрачных созданий в летящих кисейных одеждах, с легкими волосами, кинутыми шлейфами на расцвеченный воздух. Кружась вокруг, они смеялись, заглядывая в растерянное лицо, трогали его плечи и локти мягкими пальцами, подбегали и отскакивали, округляя огромные глаза.
  Никогда не видел таких... таких прекрасных, подумал Даэд и не сразу понял, тут же устыдившись своей тупости: это - девушки. Девушек. Они настоящие?
  Одна из щебечущих ущипнула его за локоть, вполне ощутимо. И отпрыгнула, хохоча, когда он грозно прикрикнул охрипшим голосом:
  - Эй!
  За аркой, с которой свисали мерцающие цветные нити, послышался женский голос, сказал что-то строгое, но с усмешкой. Интонации слышались очень хорошо, потому что язык был Даэду незнаком. Девушки отпрянули, выстраиваясь полукругом за спиной Даэда. А он, нахмурясь и закусив губу, поднялся по ступеням, путаясь руками, откинул нити, унизанные драгоценными с виду бусинами. И войдя, встал, по-прежнему сжимая самодельное копье.
  - Ах, Неллет, - с улыбчивым упреком сказала женщина, сидящая на изогнутой тахте, покрытой шкурой ночного охотника, и проговорила что-то еще, непонятное, разглядывая Даэда глубокими глазами, такой же формы, как у Неллет, но цвета более насыщенного, уходящего из зелени в черноту.
  Рядом с ней засмеялся мужчина, повернулся, удобнее устраиваясь на тахте, расправил складки вышитого, уложенного богатыми складками одеяния. У мужчины тот самый профиль, узнал Даэд, делая два шага вперед, чтоб оказаться рядом с Неллет, стоящей перед тахтой. Тот, что на барельефе. И женщина - он перевел взгляд с красивого лица, с маленьким, чуть острым подбородком, с большими глазами, приподнятыми к вискам, на лицо Неллет - это не она, там, на камне, а эта, сидящая на тахте. Но как похожи.
  Неллет с силой проговорила что-то. Добавила, беря Даэда за руку:
  - Он должен знать, о чем ваши слова.
  - Он?
  Теперь Даэд понял, но тон и чуть поднятые тонкие брови женщины совсем не понравились ему.
  - Он, - подтвердил мужчина, кивая и будто сдерживая благожелательный смех.
  - Он, - повторила женщина. Подняла руки, сводя их в негромком хлопке.
  Из-за спины снова возникли быстрые смешливые девушки, в несколько рук осторожно пронесли мимо стоящих огромный сверкающий лист, смеясь, утвердили его напротив. Даэд увидел в дрожащем от их смеха отражении две фигуры. Знакомую стройную Неллет, с наспех забранными в толстую косу светлыми волосами, с тонкой шеей в вырезе самодельной туники. И рядом с ней тощего мальчишку с растрепанной головой, с не слишком ровными ногами, утопающими в растоптанных сандалиях из коры. На сердитом лице с широкими скулами щурились узкие черные глаза. Худая рука сжимала дурацкое кривое копье с обугленным острием.
  Отражение изогнулось, исчезая вслед за негромким смехом. Даэд исподлобья вперил тяжелый взгляд в спокойное женское лицо.
  - Хочешь ли ты пить, милый мальчик? - голос красавицы шелестел теплым бархатом, слова проговаривались четко, но мягко, - или поесть чего-то более вкусного, чем обугленная на живом пламени рыба?
  - Я не мальчик, - хмуро возразил Даэд, все еще маясь увиденным отражением себя, таким нелепым и чуждым окружающей гармоничной красоте.
  - Он не мальчик, - эхом подсказал мужчина, и полные губы дрогнули в тайной усмешке.
  - Да. Я муж великой Неллет!
  - Даэд, - тихо сказала Неллет, словно пытаясь остановить, словно он начал говорить глупость.
  Но Даэд упрямо повторил:
  - Да! Муж!
  - Какие забавные у тебя игрушки, принцесса Ами-Де-Нета, - задумчиво отметила женщина, сплетая тонкие пальцы, унизанные кольцами.
  По толпе девушек пронесся смешливый шепоток.
  - Он не игрушка, королева Ами, - в голосе Неллет послышался гнев.
  Даэд хотел кивнуть и сказать словами, да, не игрушка, но понял, что как упрямый ребенок, снова, в третий раз скажет 'да' и промолчал, хмуря брови.
  - Конечно, - внезапно согласилась женщина, названная королевой, - и мы с отцом уважаем твой выбор, как уважаем выбор всего живущего на земле. Но согласись...
  - Не буду.
  - Как хочешь.
  Женщина мягко улыбнулась, опустила глаза. Сплетая и расплетая пальцы, глядела на них с тем же доброжелательным спокойным вниманием, как на стоящую перед ней пару.
  Даэд ошеломленно переводил взгляд с ее лица на сердитое лицо Неллет. Она сказала, с отцом? Это мать принцессы? Как та назвала ее - королева Ами... А как же 'дочь без родителей, принцесса без королевства'?
  Женщина подняла руку, и позади Даэда стихли шепот и смех. Он ждал, заговорит она, но в тихом, очень ароматном воздухе просторной беседки послышался медленный, полный ласки, голос мужчины.
  - Каждый живущий под солнцем имеет право свободного выбора, как и где ему жить свою жизнь. И ночная тварь, выходящая из морской воды. И принцесса, наследующая древнейший род острова Ами-Де-Нета, владения королевы Ами и короля Денны. Но любящие родители имеют такое же право навестить свою дочь. Сказать ей о своей тоске. Мы скучаем по тебе, детка. Не отказывай нам в малости. Просто беседа, несколько утренних часов вместе. Ты знаешь, сколько времени длится твое отшельничество?
  - Разве время что-то значит для вас, джент Денна?
  Голос принцессы изменился, понял Даэд, молча слушая беседу троих. Стал таким же медленным, мягко-ленивым, спокойным, и в нем ничего не было, кроме слов. Тут не поставить кенатов, не пометить их кенно-кенатами скрытых смыслов, понял он. Они или скрыты совсем глубоко. Или за словами нет ни гнева, ни усталости, ни упрека. Но почему-то ему казалось, в вопросе принцессы все это должно быть.
  Мужчина, уважительно названный джентом (почему она не говорит 'отец', или это не принято у них?), озабоченно провел по щекам ухоженными пальцами.
  - Я так постарел? - воскликнул с шутливым беспокойством. И сам рассмеялся шутке. Красивое породистое лицо светилось ухоженной кожей с тончайшей линией черной бородки, фигурно выбритой по гладким скулам.
  - Ты снова прячешься за шутку, джент.
  - Прости, милая. Такой уж я.
  - Зачем вы пришли? - перебила его Неллет, - разве я позвала?
  - Мы соскучились, - напомнила ей королева Ами.
  Но Неллет покачала головой.
  - Зачем вы пришли на самом деле?
  - Ты задаешь ненужные вопросы, принцесса. Кажется, общение с... мужем... немного опростило твой ум. Напряги его, самую малость. И вслушайся в нас. От тебя нет тайн.
  Женщина придвинулась к мужчине, усаживаясь в такую же позу, с прямой спиной, чуть приподнятым подбородком, полузакрытыми глазами. Он сидел, обернув к ней лицо. И Даэд увидел перед собой тот самый, изъеденный временем барельеф, вырезанный, как ему думалось, в незапамятные времена. Именно с этими двумя прекрасными лицами. И они не молчали, хотя не размыкали губ.
  'Они говорят сейчас. Про нас говорят...'
  Он сжимал пальцы на деревяшке копья и разжимал их, снова стискивал, пытаясь сосредоточиться, не выскользнуть из непонятной ему общей беседы. На уроках с элле Немеросом они изучали выражения лиц, изменения их, и толкования. Как меняется дыхание, куда смотрят глаза, что происходит с губами и пальцами. Но тогда эти знания не казались ему столь уж важными. Если человеку надо сказать, он скажет, полагал Даэд, без увлечения записывая чернилами слова наставника. А если человек лжет, пусть сам разбирается в своей путанице.
  Но сейчас при нем происходил не разговор мимики, а будто бы чтение мыслей. Возможно ли это? Королевская пара, которая возникла в ночной роще вместе с легким дворцом, прислугой и всякими красивыми штуками типа огромного зеркала... Наверное, у них возможно многое.
  - Мы не читаем мысли друг друга, - сказала вдруг королева Ами, заставив Даэда покраснеть, - мы очень, очень долго являемся одним целым. Если ты, милый мальчик, действительно муж нашей самостоятельной возлюбленной Неллет, когда-нибудь ты поймешь, двоим, что срослись сердцами и душами, нет нужды говорить слова. Мы думаем одно.
  Даэд подозревал, что, скорее всего, через пару недель он уже не будет мужем Неллет. Но не стал сообщать об этом ласковой матери его жены. С внезапной гордостью подумал - мы недолго вместе, но я знаю, что чувствует Неллет. Усталость и требовательность. Почему-то. И пока я не знаю почему, буду молчать и слушать.
   - Мама... - сказала Неллет. И все трое ее собеседников вздрогнули, напрягаясь от обычного обращения, такого не королевского.
  - Мама. Ты знаешь, что связь между нами прервана. Я не могу знать истинной причины. А вы не можете знать, что решила я. Но я могу предположить, вы пришли именно потому, что не знаете. Чего ждать от меня. Это для вас главнее родительской любви.
  Королева кивала, с участием взрослого, слушающего горячие наивные речи ребенка. Но слушала очень внимательно.
  - А еще. Я думаю, что-то случилось. Наконец, случилось что-то. И в вашей бесконечности даже вам, великим супругам, пришлось поторопиться. Я права?
  Оба переглянулись и одинаково покачали головами, отрицая ее предположение.
  - Мне кажется, Неллет, случилось как раз у тебя, - возразила королева, - и мы рады выслушать твои новости.
  Даэд искоса кинул взгляд на живот Неллет и сразу отвел глаза. Скажет ли она?
  - Мой муж, вот моя новость. Главная. И единственная. Да. Мы сами построили хижину. Спасибо за подарки, они помогли. И мы добываем себе еду.
  - Ты уже решила, сколько времени тебе понадобится? Мы с удовольствием подождем. А пока приготовим для вас покои в центральном дворце. Твой муж любит жить весну? Или больше жаркое лето? А может быть мягкую зиму?
  Королева махнула рукой, останавливая сама себя:
  - Это все пустяки. Когда решите вернуться и жить достойно правителей Острова жизни, сами выберете себе сезонный дворец. На столько времени, на сколько захотите.
  Говоря это, обращалась к Даэду, улыбалась ему мягко и ласково, объясняя то, о чем, конечно же, знала принцесса.
  - А пока не откажи нам, милая Неллет. Позволь пригласить в гости, тебя и твоего юного мужа. Хочешь увидеть, как вам предстоит жить долгую и славную жизнь королей, милый мальчик? Наша самостоятельная дочь не желает порадовать нас праздником в диких садах лагуны, так давайте устроим праздник в Хенне, великом и древнем Хенне, полном чудес и красоты.
  - Мы не хотим, королева Ами, - звонко сказала Неллет, отступая на шаг и беря Даэда за руку. Но он стоял неподвижно.
  Рука натянулась. Даэд не мог отвести глаз от ласкового лица королевы. Рядом ободряюще кивал ему джент Денна, улыбался без всякого подвоха, с одной лишь радостью.
  - Совсем недолго, милый мальчик. Вернетесь к себе ранним вечером. Ты наверняка смотрел на вершину и на высокие берега лагуны, думал, что там, за ними? Так? Мой возлюбленный муж тоже когда-то был мальчишкой, и потому я знаю, разве могут мальчики устоять и не пуститься в путешествие! Посмотреть новые места.
  - Да, - кивнул джент Денна, - это было давно, но память свежа. И твоя радость будет моей радостью тоже. Соглашайтесь!
  - Нет, - сказала Неллет.
  Даэд кивнул царственной паре и шагнул за принцессой наружу, путаясь в сверкающих нитях арки.
  - Нель. Погоди. Я спросить хочу.
  - Ты не понимаешь, Дай. Нам нельзя туда.
  - Не будем спорить, ладно? - он говорил быстрым шепотом, притягивая рукой голову Неллет к своим губам, - вопрос. Они лгут нам?
  - Нет. Они не умеют лгать.
  - Мы, правда, можем пойти... поехать, или как еще, и вернуться через полдня?
  - Да. Я не могу объяснить, как, но...
  - Неважно. Скажи, они могут нам навредить? Тебе и мне? И не пустить обратно?
  - Мне? - голос Неллет прозвучал царственно и уверенно, - никогда. Если обещают, мы вернемся в срок.
  - Тогда я хочу увидеть. Прости.
  Изнутри слышалась музыка и тихое пение. Иногда оно прерывалось, мужской голос мерно произносил красивые непонятные слова под аккомпанемент мурлыкающих струн.
  Неллет молчала. И Даэд внезапно спросил совершенно другое:
  - Почему она - королева Ами, а он только джент Денна? Не король Денна?
  Вопрос, заданный по наитию, необдуманно, оказался верным аргументом. Неллет покраснела, кусая губы. И кивнула.
  - Если ты хочешь, мы отправимся. Прости, что я все хотела решить сама. Без тебя.
  - Ты сама выбрала меня, Нель. Значит, ты мне поверила. А мне нужно знать.
  Вместе они вернулись, снова подходя к тахте. Джент Денна отложил изящный инструмент с натянутыми по лаковому дереву струнами. Взял за руку королеву Ами, благожелательно слушая звонкий голос дочери.
  - Мы принимаем приглашение. Но мой муж просит, чтобы до заката мы вернулись обратно.
  - Мы обещаем, маленькая Неллет, - кивнул Денна, - наше слово - слово королей.
  
  Глава 15
  
  Все, что происходило дальше, было непонятным и непривычным только Даэду, но рядом была Неллет и он внимательно подчинялся ее жестам, стараясь все сделать правильно.
  Королева Ами указала молодым на место рядом, и Неллет села, протягивая руку дженту Денне, а другой сжимая ладонь Даэда. Девушки, перешептываясь, выстроились позади, одна, самая первая, касалась ладонью пальцев королевы, а Даэд, опуская свободную руку, почувствовал, его тоже приняли в общее рукопожатие. Теперь перед ними, вчетвером сидящими на узорчатой тахте, висели цветные нити на арке входа, колыхались, расходясь и показывая посеребренную луной поляну, окруженную низко висящими черными ветками. Даэд немного напрягся, ожидая в наступившей тишине голоса, музыки или еще каких звуков, но рука Неллет сразу легонько стиснула пальцы, и он, поняв, расслабился, мерно дыша и следя за колыханием занавеса. Там, за мягким сверканием цветных точек, лунный свет размывался, тускнел, потом изменял цвет с белого на теплый, оранжевый с розовым, и вдруг через экран, образованный аркой, пронеслись, крутясь, темные клубки облаков.
  Желудок ухнул вниз, не резко, но ощутимо. Даэд привстал, вперив взгляд в верхушки деревьев. Мы летим?.. Но это не было похоже на полет в высоту, скорее, на плавное скольжение, повторяющее рельеф уносимых ночью скал и древесных крон. Теперь все внутри не падало, а прижималось к одному боку, словно от невиданной скорости. Там, в Башне, цепляясь за привычное, думал Даэд, ну, где, разве что во время неловких полетов с прицепленным к лопаткам тугим крылом. Когда веревка натягивается и тащит летуна за собой, рассказывая, Башня не просто царит в пустоте, а летит, пронизывая ее, с такой же плавной и стремительной скоростью.
  - А, - сказал вдруг Денна, тоже привставая и снова плюхаясь на покрывало.
  Скорость упала, пространство вокруг совершило прыжок, будто переваливая через верхушку. И перед глазами Даэда пронесся, чиркая открытый вход по острой диагонали, ослепительно-белый сверкающий луч. Исчез сперва в темноте, а потом - в новых переливах цветных огней.
  Даэд моргнул, пытаясь восстановить на сетчатке увиденное, которое кажется, поразило спокойного джента Денну. И открывая глаза, уставился на всполохи огней, перемешанные с каким-то шпилями и изящными формами.
  - Хенне, великий и древний. Город праздников для людей, живущих в нем.
  Королева, отнимая руку, встала, поправила шлейф платья и подошла к арке. Две девушки, подбежав и любопытно оглядываясь на сидящих, занялись занавесом, собирая сверкающие нити и схватывая их зажимами.
  - Твой город тоже скучал без тебя, принцесса, - королева обернулась, жестом приглашая подойти.
  Неллет встала, не выпуская руку Даэда. Позади них тенькнула струна, джент захватил свой певучий инструмент и тоже встал, возвышаясь над головой Даэда. А тот не мог смотреть никуда, только вниз, на шпили и дивные крыши огромного города, залитого светом фонарей и светильников.
  Это сравнивать было не с чем. За шестнадцать лет жизни в Башне Даэду казалось, он видел много прекрасного, чего стоили одни небесные представления: то дивный закат, то проплывающая мимо утренняя буря, или небо, полное ярких звезд. Но там все было порождением самой пустоты, дикой и своенравной. Еще были прекрасные покои Неллет, строгая красота витков Башни, и праздники тоже были. Но внутреннее, как понял сейчас Даэд, не имело внешнего, крыши всегда были над его головой, стены - нависали огромно и близко, когда он болтался на расстоянии вытянутого каната. Даже отлетая от наружной лестницы Башни, он видел с одной стороны пустоту, а с другой - монолит, уходящий вверх, вниз и в стороны. Ажурный, прорезанный арками и решетками, огражденный рядами воздушных колонн, но все равно, не отпускающий его от себя. А тут...
  Бесконечное пространство далеко под ногами полнилось дворцами, крышами домов, площадями, рощами аккуратных деревьев, внезапными зеркалами озер, ровных и блестящих от света множества фонарей. Их огни смешивались с мягким рассветным туманом.
  И только через несколько мгновений почти ослепший от непривычной перспективы Даэд услышал неясный шум, музыку, гулкие звуки, стрекот и тумканье. А ветер, овеявший потное лицо, принес запахи цветов и пряностей.
  - Праздник, - королева Ами ступила наружу, подходя к балюстраде из витых столбиков, оперлась на перила, нагибаясь над сверкающей пустотой, - в утреннем Хенне сегодня праздник в честь возвращения юной принцессы Неллет, доброй Неллет, любимицы простого народа. Через час выйдет солнце, и мы спустимся в город.
  - Значит, вы знали, что я соглашусь, - Неллет тоже подошла к перилам. Босые ноги странно смотрелись на плитах, покрытых тонким резным узором. Рядом с загорелыми икрами и коленями под коротким подолом синей туники переливалось драгоценным птичьим пером длинное платье королевы, со шлейфом, свернутым, как толстая змея.
  - Мы надеялись, - засмеялся джент, - а два праздника лучше, чем ни одного, не так ли? Люди надеялись тоже. Ты не забыла, как ты любима на Острове жизни, милая наша Неллет?
  - Насмотрелся? - королева тронула плечо Даэда, - нас ждут в зале, там накрыты столы. Вам нужно переодеться, дети.
  - Нет, - решила Неллет, - мы останемся так.
  Королева уже направлялась к боковому спуску, широкой лестнице, уставленной цветущими деревьями. Кивнула, улыбаясь.
  - Конечно. Мы уважаем ваш выбор.
  А дальше для Даэда все слилось в сверкающую мешанину. Легкий дворец-беседка остался на верхней террасе дворца, увенчивая его гармоничным навершием. А в анфиладе залов, расположенных ниже ярусом, толпился народ, звенел смех, проходили девушки и юноши, неся большие блюда и драгоценные вазы. Музыка начиналась и прерывалась, кто-то читал стихи, кто-то запевал, кланяясь и смеясь шуткам.
  Люди казались Даэду яркими и шумными птицами, тем более, что слов он не понимал. Странным образом речь их становилась понятной, когда кто-то приближался, с поклоном приветствуя принцессу и улыбаясь ее спутнику, а после, когда визитер удалялся, на половине фразы знакомые слова превращались в чужие. Здесь чересчур много нового, понял Даэд, пытаясь изо всех сил охватить вниманием и запомнить, как можно больше. Еда, яркие, странно пахнущие плоды, лесенки среди колонн, статуи, сверкающие цветным камнем, светильники, бросающие в яркий свет еще более яркие искры. Бесконечные улыбки нарядных мужчин и женщин, мягкий голос королевы Ами, представляющий ему незнакомцев.
  - Джент и мисерис Логано, владетели плодовых садов нижних долин.
  - Мисерис Теннак и три ее дочери, миссе Оуна, миссе Лауна и миссе Корнейя.
  - Джент и джент Кетальцонка, братья, владетели флотов Острова жизни и архипелага Ценея.
  - Флот - это множество морских кораблей, - подсказала королева, пока Даэд молча смотрел вслед двум широкоплечим мужчинам в мягких шапках, вышитых золотом.
  Он кивнул, с трудом пытаясь сообразить, о чем она. В звенящей голове все вертелось.
  - Ты устал, - встревожилась королева, кладя прохладную руку на его горячий лоб под жесткими волосами, - вам нужно умыться и отдохнуть перед визитом в город. Неллет, милая, ваши покои сегодня наверху, тонки проводят вас.
  Оставив молодых в большой комнате прихотливых очертаний, из которой изящные лестницы вели в другие комнаты, призрачные девушки-тонки задернули тяжелые шторы и все звуки мгновенно исчезли. Неллет прошла мимо Даэда и повалилась на бескрайнее ложе, которое напомнило ему постель в небесных покоях принцессы. Проходя по комнате, Даэд трогал предметы, какие-то вазы с ворохами цветов и фруктов, шкатулки, коробочки, стянутые цепочками, оглядывался, моргая совершенно усталыми глазами, которые напрочь отказывались еще что-то воспринимать.
  - Неллет? Мы так быстро оказались тут. За вершиной. Мы летели, да? Вместе с каменными покоями?
  - Мы не летели, да, - быстро ответила Неллет, глядя в высокий потолок, расписанный незнакомыми зверями и птицами, - или: мы летели, нет... вряд ли ты поймешь.
  - Ты думаешь, я глуп?
  - Нет. Но ты устал. И тут слишком много всего.
  - Это правда.
  Даэд сел рядом, трогая ее руку, но все еще оглядываясь по сторонам. Так тихо. Будто там все заснули. Или будто там нет никого. Он прогнал желание снова встать и подойдя к выходу, отдернуть штору, очень быстро, застать врасплох окружающий их морок.
  - Тебе нравится тут?
  Даэд кивнул. Его наконец обеспокоило, что Неллет не смотрела в его сторону. Отводила глаза. Много хотелось спросить, голова разламывалась от нового, непонятного, на всех уровнях. Так много, что он не мог выбрать вопроса.
  - Очень нравится. Все вкусно. И много красивых людей. Тебя тут любят. Радуются. Это все настоящее?
  - Что?
  - Ну, мы ушли и все замолчало. А вдруг там ничего нет?
  Неллет повернулась и посмотрела на мужа, кажется, впервые за время, проведенное в верхнем дворце на поднебесной террасе, над дивным городом Хенне.
  - Это просто хорошие ткани на входе. Семья Морено, владетели хлопковых полей и шелковичных плантаций. Поставщики королевского двора. Каждая нитка тут стоит, как дом с сотней тонков в прислугах. Кстати, ты можешь выбрать себе любую девушку-тонку, или сразу нескольких. Или пожелать такую, какая нужна именно тебе.
  - Зачем? - удивился Даэд, растягиваясь рядом с Неллет.
  Она хмыкнула. И Даэд, поняв, смешался. Вдруг вспомнил Илену, ее круглые голубые глаза и отчаянное обещание - не становиться женой и матерью, а быть приходящей подругой.
  - Не нужны мне. Постой. Там танцевали такие, я думал, праздничные плясуны. Парни.
  - Да. Любая женщина может пожелать себе тонка. Мужчину или женщину.
  - И ты?
  Неллет повернулась к нему, почти касаясь его носа своим.
  - Мне не нужны тонки, Дай. Мне никто не нужен, кроме тебя. Мне не нужен этот остров и его королевство. Не нужен архипелаг Ценея и материк Зану. Мне нужна моя собственная жизнь. Которую я выбрала сама.
  - И родители? Мать и отец тоже?
  В ответ на ее молчание удивился с силой:
  - Но почему? Ведь ты тут...
  Конец фразы повис в тихом воздухе, и Неллет насторожилась, пристально глядя в глаза:
  - Что я тут? Ты прячешь от меня что-то? Даэд! Там я другая? Скажи мне!
  - Ты там самая прекрасная, - быстро и отчаянно сказал Даэд, - дивная моя любимая Неллет. Я все сказал. И я хочу умыться. И пить.
  - Пойдем. Нас позовут, когда будут готовы колесницы.
  
  Бассейн в покоях тоже оказался знакомым. Будто бы Неллет забрала его с собой в Башню. Отсюда. Так думал Даэд, с удовольствием погружаясь в прозрачную воду, подсвеченную фонариками. Нырять, забираясь на вышку, не хотелось, вода мягко покачивала, колыхаясь у плеч и щек, гладя раскинутые руки. Неллет свернулась, кругля спину, нырнула, проплывая у самого дна зыбкой светлой тенью.
  'Она похожа на девушку-тонку'. Даэд представил себе, что вынырнет она уже в воде своих покоев, и ему нужно подхватить слабое тело, поправляя свисающие беспомощные ноги. Почему она не хочет оставаться тут? Где ее тело так прекрасно в своей силе и здоровье?
  Неллет вынырнула рядом, брызгая ему в лицо горстями воды. Рассмеялась.
  - Уже недолго. Скоро нас позовут, спустимся в город, проедем по улицам. Королева хочет, чтоб люди увидели меня. И, наверное, хочет, чтоб ты увидел людей.
  - Нет. На меня ей плевать. Прости, Нель.
  Пояснил, вставая в воде и приглаживая мокрые волосы:
  - Она ни разу не назвала моего имени. Как будто на моем месте может быть кто угодно. Снова и снова. Так и есть.
  - Ты о чем?
  - Я весенний муж.
  - Я помню. Ты говорил, - Неллет выходила впереди него по ступеням, отжимая и откидывая за спину мокрые волосы, - не понимаю, зачем это нужно.
  За тяжелыми шторами неясно ударил гонг, звук пронесся, стихая. Оставив на креслах мягкое покрывало, влажное от воды, Даэд потянулся было за разложенными вещами, новыми - вышитая рубашка, штаны, привычного кроя, но из тонкого полотна. Но Неллет натянула свою криво обрезанную тунику. И он тоже надел свою, накинул плащ, подпоясался плетеным ремнем.
  Колесницы ждали их, зависнув у перил террасы. Даэд с восхищением разглядывал сложную систему рычагов, шестеренок, педалей, каких-то трубок и изогнутых блестящих конструкций. Переходя внутрь по зыбкой лесенке трапа, глянул вниз, на воздух под рычагами коленчатых лап. Сооружение висело, но под ним вместо пустого воздуха дрожало сгущенное марево, какое бывает жарким днем на дальнем песке. В нем зыбились и кривились перила нижних ярусов и лица людей, что стояли, махая руками. А впереди, за несколькими рядами богато украшенных сидений, волновались гнутыми спинами странные твари, похожие одновременно на богомолов, что жили в садах Башни, и на лоскутных дракончиков, которых охотники ловили в летних туманах для забавы. Блестели крупной чешуей, сгибали и выпрямляли суставы длинных ног, утыканных серебристыми шипами. Один повернул голову, разевая маленький рот с полукругами челюстей. Осмотрел смеющуюся публику огромными глянцевыми глазами.
  - Хэццо! - строго сказал джент Денна, натягивая сверкающие цепочки, укрепленные на затылке зверя, и тот послушно отвернулся, уставясь перед собой.
  - Садись. Это санаты, прирученные. У джента лучшее стадо на всех землях Денеты. Видишь, как он гордится?
  Денна оглянулся, хотя Неллет говорила совсем тихо. Подбоченился, с насмешкой над собой демонстрируя мальчишескую гордость: дернул поводья, уперся ногой в мягком алом сапожке в узорчатый пол колесницы, свистнул, красуясь. И засмеялся, кланяясь смеху и аплодисментам.
  - Мы полетим? Они летают?
  Неллет снова пожала плечами. Кивнула, показывая рукой - смотри сам.
  Даэд ухватился за спинку переднего сиденья, краснея за свой внезапный страх. - Санаты затрещали, пронзительно и длинно, распахивая на спинах прозрачные веера крыльев. Но колесница не рванулась в небо, и крылья, против ожидания Даэда, не шевельнулись в густом цветочном воздухе. Просто все сооружение, еле заметно вибрируя, снялось с места и плавно пошло вниз, как и каменная беседка в роще, повторяя все неровности рельефа. Очертило линию террасы, огибая перила и выступы с мраморными статуями. Мягко провалилось к пышным кронам деревьев, пошло над ними, то поднимаясь, то чуть опускаясь. Казалось, санаты в своей богато украшенной сбруе, сами были всего лишь украшением колесницы. Но одновременно Даэд ощущал странное внутри себя. Не только мягкие прыжки желудка, показывающие, как быстро иногда меняется скорость и направление, но и резкие приступы головокружения, будто его голову кто-то выключал, чтобы включить уже в другом месте. И еще показалось ему, что солнце, блистающее над горизонтом, совершает странные прыжки, то поднимаясь выше, то снова оказываясь почти над водой.
  Он очень хотел понять, как движется колесница, но не знал, как спросить Неллет коротко и точно. А когда надумал что-то, стрекот санатов стих и колесница замерла под огромными кронами великолепных деревьев рядом с зеркалом синей воды в оправе каменных берегов.
  
  Джент Денна спрыгнул, подавая руку королеве, и та сошла, улыбаясь крикам тех, кто собрался вокруг колесницы. Люди, сбегаясь, окружили нарядную группу прибывших, кланяясь, махали, выкрикивали имена Ами и Денны. Высокий мужчина приподнял девочку, показывая ей колесницу. Мальчишки сгрудились перед равнодушными мордами санатов, держась на безопасном расстоянии от челюстей и длинных лап.
  - Принцесса Неллет! - голос ликующе кинулся, смешиваясь с другими голосами, которые повторяли имя, люди толпились, подходя ближе и прижимая руки к груди, кланялись. Кто-то бросил охапку цветов, белые лепестки закружились в воздухе, падая на изящные прически дам.
  Даэд ошеломленно вертел головой. Широкая мостовая, уложенная сглаженными булыжниками, уводила взгляд вдаль, осененная рясными ветками с резными листьями. За толстыми стволами с одной стороны тянулись коричневые, голубоватые и белые дома под цветными чешуйчатыми крышами, а с другой травянистый склон спускался к озерной глади, по которой плавали стайки белых и розовых птиц.
  Мужчины подхватывали женщин под локотки, те подхватывали шлейфы и парами медленно уходили к домам, на гладкую тенистую дорожку.
  - К Ехиму, - воскликнул кто-то, - он всегда рад гостям королевского дома.
  - К Ехиму, - обрадованно защебетали дамы, - конечно, к нему.
  - Лучший ресторатор Хенне, - сказала Неллет Даэду, - он хороший, обрадуется нам.
  - Кто?
  - Ехим готовит вкусную еду. Самую изысканную в столице.
  Они медленно шли, то выходя на солнечный свет, то погружаясь в свежую тень. По мостовой временами проезжали повозки, сверкая колесами и механическими боками. Оттуда кричали, махали руками, приветствуя гуляющих. Иногда в повозки были запряжены незнакомые Даэду звери. Крупные, почти как санаты и помельче, лоснящиеся гладкими боками и шеями. Цокали, выбивая из камней мелодичные звуки.
  Из двери маленького домика вышла навстречу толпе важная старуха в белом переднике, прижимая к груди рыжего мохнатого зверя с острыми ушами. Поклонилась, протягивая его принцессе.
  Неллет погладила крутую башку, провела пальцами по шелковистой спине.
  - Это кот. Ты знаешь котов?
  - Нет, - Даэд тронул пальцем теплую шерсть, отдернул руку, потом погладил смелее, ощущая, как завибрировало под ладонью.
  - Вечного тебе счастья, прекрасная Неллет, - скрипучим голосом сказала старуха, держа кота на вытянутых руках.
  - Я... - Неллет вздрогнула, опуская свою руку и внимательно глядя в светлые пристальные глаза, - нет, мне не надо вечного. Спасибо. Нет.
  И вдруг старуха улыбнулась, снова прижимая кота к груди. В маленьких глазах блеснули слезы. Седая голова, повязанная жгутом из косынки, затряслась, мелко кивая.
  - Тебе спасибо, милая девочка.
  - Неллет, - позвала из-за голов и плеч королева Ами, - Неллет?
  - Иди, - зашептала старуха, делая рукой какие-то быстрые жесты, - иди, маленькая Неллет, сделай то, что никто не сделает кроме тебя. Мой Ариска всегда будет помнить твою доброту. Покуда жив и покуда жива я.
  - До свидания, сестра.
  Седая голова затряслась сильнее.
  - Прощай, девочка. Лучше - прощай.
  Она шептала еще что-то странным горячим шепотом, а рыжий Ариска величественно свисал с ее рук пушистыми лапами и толстым белым животом, дергался кончик полосатого хвоста.
  - Пойдем, скорее.
  Неллет отворачивалась, вытирая глаза краем ладони. Кто-то из спутников уже поглядывал на отставшую пару, удивленно поднимая брови, и Даэд с вызовом встречал взгляды своим - сердитым и пристальным. А Неллет, успокоившись, засмеялась, будто что-то решила и освободилась от мучений, связанных с необходимостью решать.
  - Да, - сказала она, - да. Пойдем, нам уже скоро возвращаться. Дай, я очень тебя люблю. Тебе понравится, как Ехим жарит мясо на углях. У него очень старая харчевня, какие были в незапамятные времена. Тебе понравился Ариска? Правда, он король? Я расскажу тебе потом истину о котах, ты знаешь, что они пришли неотсюда, и могут прыгать из одного мира в другой? Хочешь, я попрошу котов, и они станут жить с нами? Коты - это лучше, чем девушки-тонки и парни-тонки. Агейя это давно поняла. Вечного ей...
  Тут она запнулась и с досадой тряхнув головой, поправила себя:
  - Не надо вечного. Не нужно 'никогда' и 'всегда' и 'вечно'. Пусть просто будут ей радости.
  - Ты ее давно знаешь, эту Агейю?
  Они уже входили в узкий переулок, стиснутый старыми красивыми домами, впереди темнел широкий вход с выщербленными ступенями, над которым - фигура из тонкого металла, наполненная рисованными буквами.
  - Она была моей младшей сестрой, - рассеянно ответила Неллет, думая что-то свое, - названной сестрой. Мы любили друг друга.
  - Младшей?
  По ступеням сбежал крепкий старик с небольшим брюхом, обвязанным поясом с длинными концами. На его широких плечах сидели две зеленые птицы, таращили круглые глаза, разевая крючковатые клювы.
  Старик растопырил пухлые пальцы, восклицая и кланяясь. Королева, смеясь, похлопала его по толстому животу, кивнула, передавая дженту и его свите. Обернулась, разыскивая глазами дочь и, поманив, исчезла в проеме, откуда пахло чем-то вкусным, жареным и горячим.
  
  Глава 16
  
  Они играют со временем.
  Эти слова снова и снова крутились в голове Даэда, и он опять недоумевал, надсадно дыша, и поправляя свою ношу на ноющих руках. Играют. Со временем. Просто. Так просто. Они. Это было сказано незадолго до заката, а сейчас поздний вечер, с раннего утра праздника прошло меньше полного дня. О ком сказаны эти слова? О санатах, запряженных в дивную колесницу. Неллет сказала. Говоря, улыбалась немного неловко, наверное, думала, ее простак-муж снова не понял, потому хмурит брови, чтоб выглядеть умным.
  А так и было. Пытался выглядеть.
  Даэд хрипло рассмеялся и споткнулся, нащупывая босой ногой невидимые в темноте корневища, перегораживающие тропу. Ступил дальше, нагибая голову, чтоб не цепляться волосами за ветки. И задержал дыхание, пытаясь услышать дыхание Неллет. Еле заметное, рваное, с легким хрипом при каждом вдохе.
  Мы тоже играем со временем. Было утро, птицы и праздник. И вот ничего нет, только чернота в колючих ветках, невидимая под ногами тропа, и Неллет, мягко обвисшая на его напряженных руках. Или время играет с нами?
  Он позволил мыслям течь, как им хочется, потому что идти еще далеко, а постоянно прислушиваться к ее дыханию и биению сердца, значит, замедлить шаги.
  Неллет сказала это, когда усталые, возвращались обратно. Сначала пешком по мостовой, под уже сочным дремотным солнцем послеполудня. Потом усаживались в колесницу, где на обратной дороге оказалось много свободных сидений. Большая часть свиты Ами и Денны решили остаться в городе, ненадолго, смотреть закатные фейерверки над озером. Ехим, кланяясь, проводил гостей до порога, с гордостью слушая стоны и веселые шутки насчет животов, набитых вкуснейшим жареным мясом, тушеными батами, нежным салатом с древесными грибами. И потеснив в сторону Даэда, расцеловал Неллет в щеки, сразу после этого встав на колено - испросить прощения за вольность. Неллет, смеясь, тронула пальцем потный лоб старика, даруя ему свою милость. Солнце пронизывало ущелья улиц между спокойных домов, бросало на дорожки четкие тени. Желтое солнце, которое скоро покраснеет. Это перед закатом, знал Даэд, если день ясный, это - всегда. Но потом они сели на мягкие сиденья, колесница приподнялась, и, если бы не стрекот санатов, было бы хорошо слышно, как шелестят по днищу ветки, которые раскачивает марево сгущенного воздуха. Двинулись. И вот тогда Даэд увидел, как, соотносясь с развертыванием прозрачных крыльев, солнце прыгнуло выше, потом снова спустилось, потом покраснело, присаживаясь на линию горизонта, и снова оказалось на своем месте. Прыжок - крылья уходят к бокам, складываются радужными складками, еще прыжок светила - крылья ложатся на воздух полукругами.
  - Что это? Как это делается? - спросил он тогда.
  - Это санаты, - ответила Неллет после короткого провала его сознания, - они играют со временем.
  Не для красоты, отметил Даэд, почти упустив самый конец ее фразы (а солнце снова качнулось в густой синеве). Мне показалось, они просто украшение, а они скачут. Но не по воздуху.
  
  Пробираясь под колючими ветками буша, он упорно перебирал новые знания о странной колеснице, о тварях, запряженных в нее. Понимал, почему. Неллет лежала на его руках, свесив ноги, и на левом бедре чернела большая рана, стянутая выше плетеным ремнем. Он сумел остановить кровь, но пока возился, Неллет совсем ослабела. И теперь, идя по тропе к поляне, за которой сгрудились старые вевры, Даэд отчаянно желал найти там летающую беседку. Или колесницу с санатами. Чтоб как можно быстрее увезти раненую Неллет туда, где большой город, много людей, где ее родители, такие всемогущие. И среди толп есть те, кто обязательно поможет. Он помнил одно имя. Великий врач королевской семьи, Кассус. Кассус Монг. Королева представила его Даэду, но смотрела по сторонам, разыскивая дочь, и помахала ей, подзывая. А та, ступив за спину мужа, отвернулась, заговорила с кем-то, и джент Кассус, поклонясь, отошел, тоже заводя вежливую беседу. Был он невысоким, очень стройным мужчиной с огромными темными глазами и тонким, нервно подрагивающим ртом.
  Он хотел сказать это Неллет, утешить, ободрить. Там врач, великий врач, он спасет. Нужно только как следует попросить вевров. Но всякий раз, когда он пытался заговорить, Неллет стонала, шаря рукой по своему животу, прижимала ладонь к сбившейся тунике, испачканной кровью. И Даэд не стал говорить, сберегая ее силы. Обращался мысленно, то к ней, то к далеким людям, то к черным веврам с глянцевыми листьями. Потерпи. Вы там, слышите? Принцесса ранена, может быть, умирает. Вевры, явите в себе тех, кто нужен, больше всего.
  На опушке Даэд остановился, дыша пересохшим ртом и внимательно оглядывая поляну, пятнистую от лунного света и облачных теней.
  
  Когда на закате, они вместе, усталые и молчаливые, уже подходили к хижине, и Даэд радовался, что лягут, и может быть, перед сном поговорят, готовил вопросы о том, что запомнилось и поразило больше всего, тогда и случилось несчастье. И теперь он стоял, не зная, можно ли выйти из безопасной колючей чащи на открытое место. Потому что, когда солнце кануло за рощу ромелий, утопая в водах лагуны, на поляну, которая была уже совсем их собственным домом, вышел ночной охотник, самый большой из виденных ими до сих пор.
  Темнота опустилась слишком стремительно. Три мягких шага огромного зверя, первый еще в последних лучах солнца, последний - огромной тенью в длинном прыжке.
  - Дай! - крик Неллет хлестнул его вместе с ударом сильного, как кожаная плеть, хвоста, - они сняли защиту! Даэд...
  А потом все скрутилось в один гремящий клубок. Крик, стоны, рычание и лязг зубов, темнота, сверкание бешеных глаз, и время тоже бешено вертелось, непонятно, кончаясь или начинаясь. В голове случился провал, как в той колеснице, и Даэд уже стоял на коленях, с ужасом ощупывая рваные края кожи, свисающие с развороченного бедра. Руки липли к крови, кровь прилипала к одежде, когда он отнимал руку, пытаясь вытереть пальцы. А еще она текла. Толчками черного выбрасывалась из раны на его колени и подол, падала на траву кляксами. И среди темного светлела открытая шея Неллет, неясно виделся маленький подбородок, а дальше лицо утопало снова в темноте.
  Всхлипывая от страха, что она умрет прямо сейчас, Даэд схватил тело на руки, побежал, теряя растоптанные сандалии. В хижине уложил на постель, осматривая и несвязно что-то говоря. И только здесь спохватился, стаскивая ремень, захлестнул ногу, стягивая жгут высоко на бедре.
  - Сняли, - хрипло сказала Неллет, открывая глаза и глядя на него с удивлением. В мерцании светляков казалось, она смеется, будто пересказывает шутку.
  - Я не знала. Прости, Дай. Я думала, мы все же... сами...
  Он поднялся, оглядываясь. Совсем беспомощный. Что он мог тут? Если бы поцарапалась или отравилась грибами, или нахлебалась морской воды. Он мог бы что-то. Но она слабела на глазах, шепча уже почти без голоса.
  - Он убежал, - сказал, убеждая себя и одновременно так же, как она, удивляясь, - я не смог бы. Прогнать. Он убежал сам!
  - Не вернется. Охотники не возвращаются. Только совсем ночью.
  - Почему он пришел так рано? - теперь он кричал, сжимая кулак и лупя себя по бедру, - поганый урод, тварь. Он же ночной!
  Но Неллет уже не отвечала.
  Тогда Даэд подхватил ее, устраивая на руках. И вышел, снова спускаясь по двум неровным ступенькам. На шее болтался нож, он не помнил, когда успел накинуть шнурок. Поводя головой и раздувая ноздри, сам, как зверь, нюхая и прицеливаясь глазами, пересек поляну и рощу ромелий, углубился в кустарник, там замедлил шаги, переводя дыхание. Оказалось, вокруг уже стояла настоящая ночь. Тут, в гуще колючих кустов, безопасно, но безнадежно. Надежда была только там, в зарослях вевров. И нельзя ждать утра, нужно попытаться вернуться сейчас, пока Неллет еще дышит. А значит, нужно изо всех сил представить себе, чего он хочет сам, кого или что хочет увидеть на небольших лунных полянах среди гнутых толстых стволов.
  Санатов, запряженных в колесницу? Вдруг они могут прыгнуть назад, в самое начало заката. Даже если прыжком они унесут их в город Хенне, пусть. В том, недалеком прошлом, принцессе не нужна помощь, там ведь еще ничего не случилось.
  Или захотеть сразу мраморную беседку, в ней - королевского врача? Вдруг он сумеет вылечить Неллет прямо в роще?
  Он еще не решил, стоя на лунной опушке. Мешая решению, пришла новая мысль. Ночной охотник не один в этих местах. Не вернется тот, но вдруг придет другой?
  Нож висел бесполезно, покачиваясь плетеными ножнами над грудью Неллет. Даэд выдохнул. Потом набрал воздуха, словно собрался нырять. И ступил на траву, полную лунных бликов. Нес свою драгоценную ношу, в памяти вспыхивали болезненными уколами осколки недавнего прошлого, вот несет так же, из воды, а Неллет смеется, прижимаясь к его груди мокрой головой. Вот несет от порога, чтоб сразу в постель. А Неллет смеется...
  За правым плечом родился, колыхая ночной вибрирующий воздух, низкий рык, и Даэд увидел в просвете обок рощи, там, где растут высоченные травы с зонтиками на макушках, зеленое свечение глаз и полукруг фосфоресцирующих клыков. Плавно прибавляя шагу, отчаянно пожелал, пусть не выходят. Пусть сидят там, дадут пройти!
  И нырнул в густые заросли. Черные, без единого огонька или просвета.
  Казалось, время увязло в черном глянце листвы. Даэд бродил, спотыкаясь и сбивая о корни босые ноги, иногда кричал хриплым голосом что-то несвязное, перечисляя имена. Но не видел ни огонька, ни просвета. Совсем устав, сел, приваливаясь к неровному стволу и прижимая Неллет к животу над согнутыми коленями. Даже не взял попить, подумал с раскаянием и злостью на себя. Если кто-то снял какую-то защиту, почему он решил, что они прибегут на помощь? Потому что любят свою маленькую Неллет? Любят так сильно, что разрешили твари напасть, вырвав из бедра кусок мяса, и после уйти с окровавленной мордой?
  - Молчи, - прошептал себе, стараясь успокоиться. Причитания и упреки не принесут пользы. Даже после узнанного все равно остается надежда. Он так мало знает об этом мире. И узнавая, убеждается, что знает все меньше. Почему нужно направлять мысли по пути этих малых, возможно неверных знаний? Ведь есть еще желание. И надежда.
  В темноте проявилось перед раскрытыми глазами спокойное лицо элле Немероса, наставник кивнул. Даэд моргнул и лицо исчезло.
  Желание. Чего я хочу сейчас больше всего на свете? Чтоб твари не появились. Может быть, это желание победило остальные...
  Он откинулся на ствол затылком. Пусть их. Сердце дрогнуло и забилось, гоня вместо крови по жилам страх. Он сам открывает тварям себя, снимает свою защиту. Но Даэд, прикусив губу, напряг мысли, разгоняя их по нужным ему местам. Пусть! Их!
  В густой темноте завибрировал низкий насмешливый рык.
  Нельзя торопиться. Нужно оттащить мысли от этого звука, направить по другому пути. Одному. Санаты! Он открыл глаза в темноту, стараясь разогнать ее взглядом и не думая (не думая, не думая!) верен ли выбранный путь. Санаты и колесница! Он справится сам. Главное, пусть появятся тут. Совсем близко! На этой поляне, невидимой в темноте (она там есть?), она там должна быть!
  И за мгновение до того, как мерцающий свет замигал, показывая очертания стволов, Даэд встал и, насколько мог быстро, пошел вперед, прямо в темноту. Которая уже исчезала.
  Он успел взбежать по опущенному на траву легкому трапу, когда на круглую полянку метнулся большой зверь, клацнул зубами, рождая в шерстяном горле рык. Но санат вытянул в его сторону членистую лапу, блеснули серебром шипы, вырастая в грозные крючья. И рык превратился в яростный визг.
  Даэд уложил Неллет на ряд мягких сидений. Покачиваясь, пробрался на возвышение перед короткими хвостами, покрытыми чешуей. Схватил в кулаки лежащую на деревянных плитах цепочку, наматывая ее на пальцы.
  - Хороший зверь. Славный. Давай!
  Вспоминая, крикнул хрипло и требовательно:
  - Хэццо! Домой, хэццо!
  Откидывая порывом воздуха листья, с треском раскрылись полукруги радужно-прозрачных крыльев. Инерция усадила Даэда на скамью, и он плюхнулся, сгибая колени, чтоб не попасть под резкие движения мощных хвостов. Над головой в черном небе, которое, смигиваясь, светлело и снова рассыпалось звездами, закрутились черные облака, осветились ярким оранжевым светом, побелели и снова стемнились, вертясь клубками ветоши.
  Уже знакомо проплыла чуть ниже центральная вершина, Даэд знал - вершина острова. Он оглянулся, проверяя, как там Неллет. Она лежала на спине, обернув к нему светлое лицо с огромными глазами и приоткрытым ртом. Увидев, что смотрит, приподняла руку:
  - Там. Луч.
  - Что? - он послушно повернулся, успевая поймать глазами виденное уже дважды.
  Из самой вершины, с которой спускалась колесница, повторяя изгибы скал и купы деревьев, вырвался слепяще-белый луч, теряясь в звездах размытой иглой. И погас в оранжевых и розовых вспышках. А потом погасли и они.
  - Не разговаривай! Мы скоро приедем!
  - Дай... - Неллет сглатывала, прижимая к животу руку, - нам нельзя. Там ночь. Ты не умеешь. Санаты...
  - Молчи. Скажешь, когда прилетим.
  На узорчатый пол медленно стекала кровь, капая черными вязкими каплями.
  - Надо ждать, Дай. Вели санатам. Пусть кружат. До восхода.
  Звезды выстроились в привычный рисунок глубокой ночи, тот, который очень далек от утра. Даэд покачал головой, встряхивая цепочку. Он не собирается ждать до утра. Если санаты не могут опустить их в недавнее прошлое, хотя в полете они прыгают вперед и назад по временам суток, значит, пусть привозят во дворец ночью.
  
  Тонкая двойная цепь блеснула в его руках, поворачивая колесницу к сверкающей громаде дворца, увенчивающего собой одну из вершин наружной стороны. Вернее, как сейчас разглядел Даэд, изо всех сил всматриваясь в яркие узоры и линии лестниц, переходов, террас с колоннадами, высоких окон, драпированных цветными занавесями, дворец был встроен в рельеф, выращивая свои детали прямо из возвышенностей, впадин, резких расщелин и плавных изгибов холма. Светился изнутри, как драгоценное украшение, и снаружи ловил теплые блики, откуда-то со стороны города, что раскинулся внизу.
  Санаты послушно встали там, где стояли в прошлый раз, а может быть, сам Даэд привел их в единственное знакомое ему место.
  - Эй, - позвал он, спускаясь по дрожащему трапу на каменные плиты, такие надежные. На террасе было пусто, ветер шелестел в кронах, позвякивал решеточками на фонариках, прикрепленных к аркам.
  Даэд удобнее устроил на руках свою ношу и пошел к лестнице, шепча успокаивающие слова. Удивлялся, оглядываясь. Неужели праздные жители дворца легли спать так рано, после веселого пира, после ужина и фейерверков в городе? Все до одного?
  Через широкие ступени проскочила неясная тень, замерла у перил, слабо освещенная перекрестьем оконного света. Плоская, подумал Даэд, мгновенно собравшись и прищуриваясь. Как... как огромная ящерица. Блеснул в луче узкий язык, из распахнутого рта, вернее, пасти, посыпались, как мелкие камешки, звуки. Не звуки. Слова? Непонятная тварь болтала, извиваясь телом, на непонятном языке. Или - показалось?
  Даэд ступил вбок, обходя существо, а оно, продолжая рассказывать что-то побулькивающим языком, вдруг явственно рассмеялось, цепко хватаясь за перила, вытянуло плоское тело вверх, наваливаясь шеей на полированный камень. Мотнуло хвостом, задевая растопыренные сильные лапы. И болтая, уставилось на Даэда человеческим лицом на чешуйчатой шее животного.
  Неллет, открывая глаза, сказала что-то непонятное, таким повелительным тоном, что тут же выдохлась, обмякая. Тварь перестала болтать, булькать и смеяться, плюхнулась и поползла, изгибая толстое тело. Передние лапы, маленькие и слабые, оканчивались женскими кистями с тонкими пальцами.
  Даэд вбежал в покои, где стояли длинные столы, сейчас брошенные в беспорядке. Фрукты и объедки валялись на перепачканных скатертях. В тишине лениво журчал фонтан, испуская странный аромат с нехорошим оттенком сладких, перебродивших до гнилости плодов.
  - Эй,- снова окликнул он пустоту, а внутри уже щекотно ворочалось предчувствие осознания ошибки. Не то пожелал. И Неллет говорила ему.
  - Молчи, - прошептала она, пытаясь найти его руку своей - слабой.
  - Ты молчи! Не трать силы.
  Но она испуганно открывала глаза, которые стремились закрыться. Шептала, иссиливаясь, умолкала и снова говорила, не желая оставлять его наедине с огромным пустым залом, первым из анфилады роскошных комнат.
  - Туда. Где мы были. С тобой. Скорее...
  Он, огибая столы, почти побежал к внутренней лестнице, по которой они с Неллет недавно спускались к гостям. Краем глаза видел на скатертях странные вещи, которых не должно быть на столах для еды. Засушенные крупные насекомые, влажно блестящие смятые тряпки, куски покореженного металла, какие-то грубо вырезанные статуэтки с глазами-дырками. Спиной уловил тяжелое шевеление в дальнем углу, оттуда хлынул отвратительный запах, что-то пролаяло с негодующим удивлением.
  Но Даэд уже перепрыгивал через две ступеньки, поддерживая на весу тело Неллет. Не оборачиваясь, ворвался в богатую спальню, путаясь ногами в краях тяжелых штор.
  Тут Неллет умолкла, закрывая глаза. Значит, механически решил Даэд, быстро оглядывая затянутые парчой окна, занавешенные двери, зеркала, отражающие его горящее лицо, значит, тут безопасно. И замер, пробуя внезапную мысль. Он что, притащил любимую туда, где вокруг опасность? Которой он не ведает, не разумеет.
  Укладывая девушку на покрывало, наклонился к измученному лицу:
  - Нель? Как найти Кассиса Монга? Кассуса. Врача, того, великого?
  - Ты его, - она с трудом улыбнулась, - не узнаешь. Сейчас.
  - Скажи, где? Или твои родители. Где они?
  - В зале ночных. Цветов. Ты не дойдешь.
  - Дойду. Куда мне идти?
  Она приподнялась, хватая его руку.
  - Дай. Не надо. Утро. Придет и ... Будь здесь. Подожди.
  - Нет, - он осторожно высвободил руку, - где зал цветов?
  - В... глубину. Последний. В анфиладе.
  - В чем? Ладно. Я быстро.
  
  Выходя, тщательно занавесил вход, проверяя, чтоб не было щелей. Теплый свет остался внутри, а на него упал теперь странный, мертвенно-бледный.
  'В глубину'. Даэд встал, оглядываясь. Это было понятно, череда покоев уходила внутрь горы, показывая распахнутые входы с небрежно отброшенными к стенам шторами. Он двинулся через пустые залы, настороженно всматриваясь в углы и мебель, отбрасывающую резкие тени. Там, в глубине, что-то шумело, двигаясь, издавало звуки, неприятные. Бульканье, хлопки, утробный смех. И в дальнем конце ярко светил почти белый прямоугольник с черными шевелящимися тенями.
  
  Глава 17
  
  Даэд шел быстро, стараясь не отвлекаться, скользил глазами по бесформенным грудам и резким очертаниям, не пытаясь понять, главное - уловить вовремя помеху, если что-то или кто-то кинется наперерез или бросится из темного угла. Но никто не собирался нападать. Похоже, если тут и происходило нечто, оно занимало самих обитателей дворца. Но где же люди?
  Дважды его путь пересекали странные создания. Существо, похожее на давешнюю ящерицу, Даэд успел заметить болтающиеся на белом животе женские груди и смех на оскаленной морде, - мелькнул длинный хвост, и ящерица исчезла в темноте. Потом нечто покатилось, шлепая и шурша по узорным плитам, лохматое, сверкнуло металлического вида лапками, проскрежетало и стихло, закатываясь за пухлый диван.
  С потолка свисали лианы, поднимали кончики веток, украшенные цветами, ужасно пахнущими, те качались, будто обнюхивая воздух. Даэд, дергаясь от омерзения, перехватил нож, поднося к раструбу цветка, тот сразу закрылся, утекая в толстый бутон, ветка качнулась и уползла вверх.
  Белый свет становился ярче, двери приближались, показывая нутро большого зала. И, наконец, Даэд встал на границе полумрака и света, заморгал, обводя глазами внутренность зала цветов.
  Цветов было много. Так много, что очертания комнаты стали неясными, погребенные под извитыми стволами, розетками листьев, пышными кустами в кадках. И вся эта бледно-голубая и мертвенно-зеленая растительность цвела. Белыми и розовыми, как пласты мяса, огромными цветами. Гроздьями мелких цветов. Стрелками острых бутонов, собранных в пучки, доходящие до высокого потолка.
  А среди веток, листьев и цветов бродили, сидели или валялись, ползали, переваливаясь друг через друга странные существа. Их было множество. И все такие разные, что Даэд беспомощно застыл, не понимая, за что зацепиться глазами и вниманием. Толстые туши, блестящие сальной бугристой поверхностью. Узкие членистые тела, будто иссушенные безводьем. Трясущаяся клякса, усеянная ожерельями глаз, которая вдруг поползла к нему, балансируя на тугих щупальцах. Каждое движение, а двигалось тут все, вызывало волны запаха, от которого тошнило. Не сказать, чтоб он был из самых отвратительных - гниение или запах прокисшей еды. Но душные ароматы цветов содержали в себе эти и другие чуждые элементы, и смеси получались тягостно неприятными.
  Даэл не мог понять, что твари делают тут, скапливаясь вокруг цветов, которые опускались к раскрытым ртам и мигающим глазам. Их было чересчур много. В углу, расчерченном извилистыми тенями, кажется кто-то ел, вернее, жрал, чавкая и отрыгивая. Другое существо, поближе к нему, толстой лохматой лапой валяло полупрозрачную девушку-тонку, у которой голова при ударе о плиты расплющивалась, распадаясь на две головы, а потом слипалась снова, смеясь ярким ртом, переползшим на щеку.
  Даэд отступил на шаг, пропадая в тени неосвещенной комнаты. Существо на щупальцах замерло, перемигивая глазами, и стало крутиться, пытаясь его разглядеть. Но что толку стоять тут, подумал он с тоской. Неллет сказала, врач именно здесь, это последний зал. Полный цветов.
  Он снова подался вперед. И выкрикнул, заглушая урчание и шлепки:
  - Врач! Мне нужен королевский целитель! Кассус Монга! Принцесса ранена. Принцесса Неллет.
  В зале наступила относительная тишина. Свет потускнел, и на месте существ вдруг проявились зыбкие людские тени, стал ярче - исчезли. Сбоку кто-то пробулькал, стараясь делать это медленно.
  'Он хочет, чтоб я понял слова...' - Даэд осматривался, пытаясь в совершенно чуждых формах уловить, поняли ли они его, и что делают, если да. Свет мигал теперь неровно, цветки схлопывались, потом раскрывались снова, поворачивали к Даэду раструбы мясистых бело-розовых лепестков. Казалось, недовольны помехой. Но теперь он, уже пройдя первое ошеломление от увиденного, все яснее замечал в объемных, режущих взгляд своей настоящестью тварях, призрачные тени людей. Некоторые были ему знакомы. Вот два брата, владетели морских судов. Их лица и фигуры зыбко дрожали, а через них просвечивали два шерстяных клубка, покрытых какой-то слизью.
  Он боялся и не хотел обнаружить в странных существах родителей принцессы, потому выкрикнул громче, очень требовательно:
  - Кассус Монг! Ну?
  - У-утро, - прогудел из растительной гущи невнятный голос.
  - Она умрет! Нет времени ждать!
   Даэд нагнулся, подбирая какую-то грубо вырезанную из камня статуэтку. И швырнул ее в белую мигающую панель. Свет совсем потускнел. Лица и фигуры стали ярче.
  - Кассиус, - прогудел утробный голос, - не Кассус. Кассиус Монго.
  Листва раздалась, пропуская к нему совершенно высушенного получеловека. Словно связанного из обугленных веток, с членистыми руками, свисающими к полу, с плоской, как сковорода головой. В голове белели глаза и два полукружия зубов. Даэд скривился, поняв - они вырезаны в этом черном морщинистом блине. Насквозь. Существо подняло тонкую руку с веером пальцев, указывая назад, за плечо Даэда. Шагнуло, мотыляя между таких же тонких ног длинной суставчатой соломиной члена. Даэд пошел следом, зачарованно глядя, как вырезанные глаза и зубы делают голову существа повернутой против хода движения.
  - Зря. Свет, - когда существо говорило, ожерелье зубов шевелилось, меняя очертания, - не дал завершить уд. Удо. У-удовольствие...
  - Перебьетесь, - пробормотал Даэд, идя все быстрее, потому что его спутник шустро ковылял на своих насекомых лапках.
  - С-с-с... - черный указал тощей лапой на поворот, ведущий в сумрачный коридор.
  И дальше шли молча, быстро, шоркая локтями о подступающие узкие стены. Даэд сжимал в руке нож, напрягаясь от каждого касания. Вдруг это ловушка? Западня?
  Под ногами редко похрустывало, потом захрустело сильнее. Опустив голову, он увидел сплошной ковер из глянцевых жуков с плоскими спинками. Раздавленные пятнали маленькие открытые пространства, в ноздри лез острый щекочущий запах.
  - К-кааа. Кабиннет. - сообщил черный, с трудом откидывая тяжелую штору, за которой темнела небольшая круглая комната. Больше похожая на пещеру, подумал бы Даэд, если бы видел до этого настоящие пещеры. Жуки ползали по земляному полу, натыкаясь на глыбы сырого камня, торчащие вверх - большие и поменьше. Даэд споткнулся на маленьком камне, пнул его расчищая себе путь. И встал, по-прежнему сжимая нож. Суставчатое существо бродило, поскрипывая, шевелило камни, что-то разыскивая, чуть нагибалось, подхватывая с земли длиннейшими руками.
  - Принцесса, - напомнил Даэд, глядя на толстых жуков, который существо собирало во впадину на большом круглом камне.
  В ответ услышал нечленораздельное, быстрое, и кажется, раздраженное.
  Когда жуков набралось достаточно, черный вытащил откуда-то металлический предмет с прозрачным колпаком, ссыпал в него добычу. С силой поставил на камень, стукая донцем. И сложив свои веерные пальцы в глубокую горсть, сунул к соску на краю донца. Умирающие жуки скрипели громче, чем тикал прибор, давящий их в мутную жижу с резким запахом. Она стекала в подставленные ладони. И тут же отправлялась в прорезанный на плоском лице рот.
  Даэда затошнило, не слишком сильно, потому что беспокойство об уходящем времени было сильнее. Но пристально наблюдая, как с каждым глотком существо превращается в некое подобие человека, уже не черного, уже обычных пропорций, все же подумал, интересно, выливается ли эта гадость с другой стороны сквозного рта.
  Кассиус закашлялся, роняя через тонкие пальцы капли густой жижи. Сплюнул, глотнул снова, собирая губами остатки. Нащупал на камне какой-то листок и вытер руки, потом рот, уже человеческий, с тонкими, презрительно сложенными губами. Обратил к Даэду немного печальный взгляд больших глаз. На месте обугленной морщинистой кожи уже проявилась, ярчая, богатая одежда - штаны, заправленные в короткие сапоги, кафтан с двумя рядами пуговиц, плащ, пристегнутый к плечу.
  - Кассиус, - уже нормальным, только трудно замедленным голосом снова произнес человек, - Кассиус Монго. К твоим услугам, малыш.
  Белые руки с тонкими пальцами сплетались, вытирая с кожи остатки жучиного сока. Усмешка взошла на бледное красивое лицо.
  - Ты испуган?
  - Неважно. Принцесса. Она...
  Рука вяло махнула в полутемной духоте, отметая слова.
  - Я слышал. Дело в том, мой юный друг, что пока солнце не разобьет узел нынешней ночи, мне нечем вылечить девочку. Ты вырвал меня из ночных занятий, но все вокруг, - рука плавно обвела мрачное вместилище грубых камней, пол и стены, усыпанные ползающими жуками, - до рассвета останется ночным. Мог бы прийти и позже.
  У Даэд потемнело в глазах от ярости.
  - Вы! Она сказала, сняли защиту. Кто снял? Джент? Ваша королева? А теперь разводишь руками, да?
  - Я ничего не могу сделать, - Кассиус послушно развел руками, - узлы времени и пространства завязаны ранее и не мной, так повелось. Хочешь выпить гедеки?
  Он тихо засмеялся, оглядываясь, будто в первый раз видел то, что его окружало. Взял в руки грубый камешек, повертел, улыбаясь и показывая:
  - Не могу предложить стакан. До утра.
  Утро, билось в голове Даэда, утро, только утро. До него несколько часов. Но он сумел вытащить из непонятного ему ночного узла врача Кассиуса, и сделать из него снова человека. Вдруг можно придумать что-то еще.
  Наступила пауза, в молчании оба были заняты: Даэд напряженно думал, следя глазами за хрупким невысоким Кассиусом, а тот в свою очередь увлеченно исследовал собственный кабинет, с явным восхищением рассматривая и трогая камни, стены и какие-то торчащие из земляного пола корявые статуи.
  Лагуна. Поляны. Их деревянный дом. Вевры, что могут исполнять сильные, не смешанные с другими желания. Но они далеко! И там бродят ночные охотники. Потому что - ночь. И, да. Они призывают, а не... Все не то! А вдруг, если туда, в рощу, Кассиуса? Но вевры далеко. Придется вернуться, не зная, выйдет ли у врача. Там. Хорошо, есть санаты. Которые... играют со временем? Но, доставляя седоков к месту высадки, они все равно попадают из времени путешествия во время земли! Так...
  - Где твои инструменты? Чем лечить?
  Кассиус поднял с валуна толстую каменную фигуру, пробитую дырками.
  - Пойдем, - Даэд подошел, толкая врача в узкое плечо, - быстро.
  - О, - сказал Кассиус, - твой мозг выдал решение! Мне интересно.
  Быстро идя через анфиладу покоев и уже не обращая внимание на тени, движения и звуки, Даэд удивлялся реакции спутника. Такой спокойный... Не было злости на вторжение, не было беспокойства за раненую принцессу, и даже грубость пришлого мальчишки не оскорбила, а почему-то вызвала радость. Не радость, мысленно поправил себя. Это как мы убегали на запрещенные витки, поиграть. И смотрели на заводилу, который не все рассказал. Ждали интересного. Кто же они тут? Если чужая боль вызывает лишь радостное ожидание.
  Мысли крутились, пытаясь выстроить логичное объяснение, но времени тщательно думать не было. Арка выхода на террасу приближалась, вспыхивая по черноте ночи красными дальними бликами. И через несколько шагов оба уже торопились по лестнице, ведущей в покои принцессы.
  - Вот как, - уважительно произнес Кассиус, щупая плотную мягкую ткань откинутой шторы, - прекрасно, нужно и мне заказать у Морено побольше шелков и парчи. Внутри держится ваше дневное иссам. Малыш, я сочувствую, но даже тут я не могу помочь нашей милой Неллет.
  Он показал принесенную с собой каменную статуэтку, похожу на плоскую жабу с дырявыми глазами. Она оставалась такой же, какой была в полутьме измененного кабинета.
  - Кто сказал, что внутри? - Даэд бережно поднял с покрывала обмякшее тело, понес к выходу, бросив доброжелательно-печальному спутнику, - иди за мной.
  Санаты смирно ждали, прижимая к отвесной стене боковину колесницы. Даэд мотнул головой, показывая на легкий трап.
  - О! - снова восхитился Кассиус, переходя к мягким сиденьям и складывая на них свою каменную ношу, - ты неглуп, малыш. Может быть, из этого что-то получится.
  - Хэццо! - заорал Даэд, заглушая безмятежную болтовню врача, - хэццо, ребята!
  Пока Кассиус говорил, он уложил принцессу, взбежав на место возничего. Потянул цепь, направляя санатов в сторону города. Но застыл, всматриваясь с холодком по лопаткам, в дальние огни и сполохи красного света. Это не праздничные фейерверки. Над острыми и плоскими крышами кое-где вздымались языки пламени, слышался дальний треск и чьи-то крики.
  - Вокруг! Гони вокруг горы, друг! Хэццо!
  Санат повернул к вознице треугольную голову, отсвечивая огромными выпуклыми глазами. Раскрылись и сжались полукруглые челюсти. Два хвоста резко ударили ночной воздух.
  К восходу, думал Даэд, стараясь думать очень сильно и смыкая мысль с натяжением цепи, к солнцу, где оно там у нас.
  С очередным его воплем небо вдруг осветилось, теряя ночные краски. Солнце выпрыгнуло из-за горизонта, катясь слепящим кругом. И снова свалилось, ударенное темнотой.
  - ...удержать нужное время, - доносился сзади спокойный голос Кассиуса, - а иначе...
  - Хэц!
  Звезды запрыгали, торопясь совершить рассчитанное движение к утру.
  Даэд ослабил цепь, мысленно подкрадываясь к нужному мгновению, вот еще миг, еще рывок радужных крыльев. И когда солнце появилось над кромкой земли, плавно натянул поводья, упираясь ногами в деревянный настил. Голова с тихим гудением, казалось, поплыла, растягивая шею до нудной боли. Глаза выкатывались, зудели изнутри. Но нужно было сделать еще одно.
  Даэд вспомнил, как ударялась о пол голова девушки-тонки, раздваиваясь. И продолжая тянуть время, которое само растягивало его мысли, отделил небольшую часть сознания, направляя ее в другое место.
  - Ты, - собственный голос стал медленным и невнятным, прогромыхал, как дальний гром в грозовой туче, - лечи сейчас.
  - Если ты не удержишь...
  - Сей-час!
  Кассиус замолчал за его спиной. Время послушно тянулось, как сладкая сахарная тянучка в горячей руке. Но если чуть надавить, порвется, падая вниз. В ночь. Странными новыми ушами Даэд слышал позади звяканье металла, шепот Кассиуса, обращенный к принцессе. И это было так невыносимо долго. А еще - чуждо. В груди Даэда прыгало и шевелилось, щекоча испуганными словами. Ночь, вокруг ночь, а ты пытаешься удержаться в утре, где все другое. Не выдержишь-не выдержишь- держишь-держишшшь-шшшь. Малышшш, пророкотал насмешливый голос Кассиуса. Он не сразу понял, это не его нутро, а сам врач обращается к нему, стоя позади и не решаясь тронуть окаменевшие плечи и локти.
  - Я сделал, что мог, малыш. Отпускай.
  - Ахха... - поводья медленно слабели, санаты вздымали треугольные головы, расправляя по сторонам колесницы прекрасные в тускнеющем свете прозрачные крылья. И делая огромный круг, устремились обратно, к террасе, погруженной в сонный ночной покой.
  Даэд, кладя цепочки на возвышение, спрыгнул, кидаясь к скамье, обитой мягкой зеленой кожей. Неллет лежала навзничь, раненая нога чуть согнута, на рваный зев наложена аккуратная повязка с темным пятном какого-то снадобья. Кассиус стоял рядом, и Даэд успел подумать, если он улыбнется со своим безмятежным спокойствием - убью. Сброшу вниз.
  Но главным было другое.
  - Она. Она почти не дышит! Не очнулась. Ты все сделал, врач?
  - Возможно, ей полегчает утром, когда времена сольются. Но я не могу...
  - Что еще можно сделать? - перебил его Даэд, - сейчас, что?
  Кассиус сплел тонкие руки.
  - В Хенне, в дальнем пригороде живет мисерис Галата, она умеет передавать свою силу больным. Я не могу, видишь, - он показал на сплетенные слабые пальцы, - моей силы не хватит. Но лучше тебе не видеть ее сейчас. И там, я не знаю, что сейчас там.
  Оба посмотрели в сторону дальней окраины, пылающей несколькими пожарами сразу.
  - Утром все изменится, - поспешил успокоить мальчика врач.
  - Как? Как она это делает? - Даэд поднял обе руки, сплетая пальцы на уровне груди, - так? Что дальше?
  Кассиус внимательно смотрел на его разгоряченное лицо. Кивнул. Показал расположение пальцев в узле рук.
  - Держать на расстоянии от лица. И наполнить собой, потом пусть истечет в то, что ты хочешь наполнить.
  Даэд прикусил губу, мало что понимая. Наполнить собой? Истечет? Но руки сами поднялись на нужную высоту. Вдруг вспомнились ледяные снежки: такие легкие, никак не желали лепиться. Что говорила Илена, прижимая к холодному снегу ладони?
  Он округлил пальцы. В них, еле видимый, полупрозрачный, как раз поместился снежок, небольшой, сверкающий миллионами снежинок, прижатых друг к другу.
  Неллет, сказал Даэд рукам. Моя Неллет. Сердце мое и мой лепесток. Любовь моя.
  На месте белого снежка закрутилось слепящее солнце, пронизывая сомкнутые пальцы яркими тонкими лучами. Даэд осторожно, повторяя про себя имя, открыл ладони, нагнулся, и комок света стек с пальцев, как стекает вода, пролившись на шею и грудь в вырезе синей туники. Поблескивая на коже, блики менялись, тускнели и загорались снова.
  - Дышит! Кассиус, она дышит!
  Врач молчал в ответ.
  Неллет открыла глаза, шаря рукой по животу, нашла руку Даэда и прижала к тунике, под которой быстро билось сердце. Шевельнула губами.
  - Молчи, - сказал Даэд хрипло, - молчи, Нель. Потом скажешь. Скоро утро. И мы полетим домой.
  - Дома нет. Теперь нет, Дай. Без защиты парк полон чудовищ. Это такое место...
  - Что?
  Она с досадой на свою слабость перекатила голову по вышитой подушке, повторила, уже громче:
  - Для удовольствия. Понимаешь? Заповедник. Если нет экрана, там не выжить.
  - Мы всегда рады нашей принцессе, - церемонно произнес позади забытый Кассиус. И притих обиженно, когда оба в один голос ответили:
  - Замолчи!
  - Что нам делать, Нель?
  - До утра я посоветовал бы остаться в покоях, огражденных экранами Морено, - снова вступил врач.
  - Так посоветуй, - огрызнулся Даэд. Но одернул себя, напоминая, тот все же спас Неллет.
  Поклонясь, прижал к сердцу руку, другой держа ладонь любимой.
  - Я благодарен тебе, королевский врач. Прости, если я груб.
  Кассиус величественно кивнул. Уселся на мягкое сиденье колесницы, раскидывая ноги и с интересом глядя, как Даэд снова берет на руки свою драгоценную ношу.
  - Идите. Я побуду тут, нет смысла возвращаться перед самым утром. Может быть, сочиню поэму. О спасении прекрасной принцессы и ее защитнике, что сумел играть временем не хуже пары сильных санатов.
  
  
  Глава 18
  
  Время. Странная и непонятная вещь, субстанция, что может тянуться почти бесконечно, а может убыстрять ход, так что не схватишь ни рукой, ни умом. Все знают, как прихотливо движение времени, и некоторые общие признаки знают тоже. Два времени, одно - насильно рассеченное на равные отрезки, что показывают себя мерностью солнечных и лунных циклов. Утекают или высыпаются, звучат, повинуясь удару пружины. И другое время, которое заставляет мерные порции мелькать или растягиваться.
  Но кроме этих главных, таких основных и одновременно таких ничтожно малых знаний, есть другие. С ними пришлось столкнуться Даэду, оказавшись вместе с Неллет в дивном парке острова Ами-Де-Нета и во дворце, вырастающим из скальной породы холма над огромным, древним городом Хенне.
  Даэд сидел рядом со спящей Неллет, глядя, как в узких высоких окнах еле видно светлеет небо, спрятанное за тонкими драпировками. Держал руку поверх нежной ладони. Думал, пытаясь сложить старые знания и те, что навалились нынешней ночью, в цельную картину. И не мог, понимая - это просто куски, крохотные, верхушки, торчащие из незнания. Как на заснеженном открытом витке торчат из сугробов малые части знакомых и незнакомых предметов. Как те плавники, что рассекали дальнюю воду лагуны, некоторые дополняли себя, если морской зверь выныривал, тяжко дыша, весь в потоках воды. О других говорила Неллет, заставляя работать воображение слушателя (это кахатти, у него толстое брюхо с тремя рядами плавников-лезвий, а морда вытянута, как длинная труба). Прочие оставались той малой частью чего-то большего, о котором не знаешь, только догадываешься, уповая на правильность мысли.
  Санаты умели в своем полете, опираясь на сгущенный воздух, играть, прыгая по времени суток. Кажется, не более того. Даэд понял и даже сумел использовать эту способность. А ночные узлы королевского дворца? Почему так безмятежен целитель Кассиус, который советовал просто ждать утра. Кажется, он не боялся смерти принцессы. Это связано с изменением времени? А бессмертие вечной Неллет? Она сказала ему - вот моя названная сестра, младшая. Показывая на старуху, возрастом не меньше восьми десятков лет. Оно есть и тут, не только в Башне? Везде и кругом эти непонятные верхушки, которые внизу, под покровом незнания могут оказаться чем угодно. Почему Кассиус сказал о городе, утром все станет прежним? Эти пожары и крики... Весь город ввергается в бедствия по ночам? И снова обращается в райское место при солнечном свете? Волшебство? Магия? Или петляющее туда-сюда время?
  Если бы Кассиус Монго услышал рваные мысли вчерашнего мальчика, который сидел сейчас, сузив черные глаза, такой повзрослевший, наверное, он бы изящно поаплодировал догадкам, выказывая восхищение ходу мысли.
  Но в покоях стояла ненарушаемая извне тишина. Кассиус оставался в колеснице наедине с приступом вдохновения. А солнце подбиралось ближе к горизонту, светило снизу, делая небо утренним. Скоро брызнут из-за кромки земли солнечные лучи. Нет, подумал Даэд, вспомнив о солнце. Оно встанет из моря. Мы на острове. С главной вершины его можно охватить взглядом, поворачиваясь во все стороны. Только вот времени на разглядывание очертаний берегов нет. Снова - время.
  Шум в анфиладах роскошных комнат раздался, кажется, одновременно с восходом. И это был уже знакомый Даэду шум, только немного усталый, а не радостно праздничный. Ну да, хмуро подумал он, прислушиваясь к возгласам, разговорам, шуму шагов, теньканью музыки, устали за ночь кататься и валяться, обращаясь в чудовищ.
  Шаги приближались, ровно стукали по ступеням, ведущим в покои принцессы.
  - Неллет! Мы идем навестить вас, милые дети. Мы можем войти?
  Даэд встал, подошел к арке и распахнул занавесь Морено, держа край ткани в руке, на случай, если...
  Но за аркой толпились нарядные люди, смеялись, вежливо держась позади королевской четы. Джент Денна вошел первым. Следом, небрежно кивнув Даэду, быстро прошла к постели королева, откидывая шлейф нового платья, другого, уселась, склоняясь над бледным лицом и беря в руки ладони дочери.
  - Бедная девочка. Было больно? Мне так жаль!
  Даэд возмущенно поперхнулся спокойствию голоса, проговаривающего участливые слова. И застыл в изумлении, слушая такой же спокойный ответ Неллет.
  - Ничего, мама. Ночь кончилась. Даэд и Кассиус облегчили мне боль.
  - Он все сделал правильно? - королева оглянулась на скромно стоящего у стены врача, - ты же знаешь, лучше бы подождать утра, ночью в дневных делах несложно наделать ошибок.
  - Подождать? - хрипло сказал Даэд и повторил громче, перекрывая светскую болтовню свиты, - подождать? Она умирала! И ее нога!
  - Да полно. Полно! Ты так мало знаешь о здешних обычаях. К чему горячиться.
  Она с внимательной усмешкой оглядывала Даэда.
  - Хотя... Ты так молод, мальчик. Так славно горяч. Но все равно это не повод ошибаться, усложняя девочке жизнь.
  - Он хотел, как лучше, мама. - у Неллет был не спокойный, как показалось Даэду голос. Усталый, понял он. Бесконечно усталый.
  Королева поднялась, погладив Неллет по щеке. Поправила блистающее платье.
  - Мы ждем вас к завтраку. Прислать тонков для утреннего туалета? Если хочешь, милая, отправимся в сады джента и мисерис Логано, устроим фруктовый праздник.
  Взволнованный Денна наклонился, целуя Неллет в лоб. И тоже двинулся к выходу, подхватывая под локоть Кассиуса.
  - Ты расскажешь, как дети вытащили тебя из зала цветов, джент Касси? Дамы сгорают от любопытства. Мне тоже интересно. Что? Начал поэму?
  Все захлопали, восклицая. Кассиус рдел пятнами румянца на бледных щеках, отвечая восторженным дамам поклонами. Штора упала, заглушая голоса.
  - Они все безумны, - с отчаянием сказал Даэд, снова усаживаясь рядом с Неллет, - не говори, что нет.
  - Безумны, Дай. Поэтому я не хочу оставаться. Но мы должны еще раз побывать в городе. Мне нужно поговорить. С некоторыми людьми.
  Она села, цепляясь за его руку. Волосы свесились на лоб и скулы, рассыпаясь облаком по плечам. И вдруг, морщась, резким движением оторвала повязку, которая тут же скрутилась темной от мази и крови серединой и пожелтевшими краями.
  - Нель! Ты что... - Даэд умолк, с изумлением глядя на гладкую кожу с тонким, кажется, на глазах исчезающим шрамом.
  - Помоги встать. Голова кружится.
  - Тебе нужно поесть. Чтоб силы.
  - Нет времени. Поведешь санатов?
  
  Солнце сияло над крышами и деревьями, отбрасывающими длинные, еще утренние тени. Даэд управлял, двигаясь над прямыми и гнутыми линиями улиц в пышной листве, над яркими чешуйчатыми крышами и башенками.
  Если бы не увиденные ночные пожары, можно было бы остаться у Ехима. В харчевне так славно пылал огонь в середине старого зала, а по бокам лестницы уводили в комнаты. Наверное, там спокойно и уютно. Днями. Так же, как в маленьком домике старой Агейи, ласкающей лежащего на руках рыжего Ариску. Но придет ночь. Она приходит повсюду. И теперь нельзя вернуться в их смешной рукодельный домишко в роще прозрачных ромелий. Кто знает, какие твари выходят из чащи ночами там, где они с Неллет сидели, задирая головы к небу. Теперь старательно сложенные из тонких стволов стены, переплетенные хворостом, им не преграда. Наверняка. Куда им деваться?
  Иногда он оборачивался. Неллет сидела, упираясь руками в пухлый сафьян скамьи, сосредоточенно думала, кажется, не замечая, что они медленно кружат над широкой улицей, по одну сторону которой раскинулся парк с зеркалом озера. Единственное знакомое Даэду место. Он уже собрался спросить, но она сказала сама, привстав и указывая на лоскутные крыши:
  - Туда. Маленькие дома, среди них башня, видишь?
  И снова села, откидываясь на изогнутую спинку. Даэд натянул цепочку, поворачивая санатов к башне, тонкой, с бликами света на круглом навершии. Башня была ближе к окраине, виднелась маленькой палочкой, торчащей из зеленой пены и квадратиков крыш. Даэд сосредоточился, приказывая санатам. Закручивая в голове непонятное что-то, моргнул, ловя окончание пропущенной фразы.
  - ...зкий дом. Под красной черепицей.
  На молчание пояснила быстро:
  - Красная чешуя.
  Он кивнул, с беспокойством посматривая на бледное решительное лицо. Рана совсем зажила, но видно - у принцессы совсем не осталось сил. Хорошо бы в доме под красной чешуей им предложили поесть.
  Санаты замедлились, одновременно возвращая солнце на положенное ему место. Сухо ударили в мостовую члененные лапы с металлическим блеском. Радужные крылья смыкались плотными веерами, угасали в густой тени, которую отбрасывала башня. Неллет сошла, опираясь на руку мальчика.
  - Кирпич. Очень старое место. Ты знаешь, как делают кирпич? Замешивают из глины. Она похожа на землю после дождя. Понимаешь? Берега ручья, помнишь? Где ноги вязли.
  - Да.
  - Потом его обжигают в печах. Отец брал меня, когда уезжал осматривать владения. Показывал мне.
  - Джент Денна?
  - Нет. Мой другой отец. В другой моей жизни. Потом. Я расскажу потом, Дай. Но кирпич не годится. Мы не сможем столько земли. Глины. И это потребует слишком много труда.
  Она говорила, размышляя вслух. Вела пальцем по щербатой от времени кирпичной кладке, красивого темно-красного цвета. На этих рукодельных камнях нет следов пламени, на всякий случай отметил Даэд, идя следом в узкий проулок, где смыкался со стеной башни прилепленный к ней небольшой домик под ярко-красной крышей.
  - Черепица тоже сделана из глины. Удивительно, правда? Как будто весь дом вырос из земли. Глина. Камень. Дерево. Даже стекла в окнах - плавленый песок. И все это не годится. Жаль.
  Почему не годится, хотел спросить Даэд. Кирпичи не очень понравились ему, по сравнению с полированными плитами витков и лестниц Башни, с пружинистыми поддонами игровых площадок, с узорчатым литым паркетом праздничных уровней, - они были грубыми, неровными и царапали руку. Но черепица была хороша. И дерево он любил, вырезая для сестер мелкие игрушки, когда доставалась изредка настоящая чурочка, а не пластиковые отливки.
  Неллет уже стучала подвешенным молоточком в серую деревянную дверь с остатками краски в швах и возле медной ручки.
  - Поклонись, как следует, - сказала вполголоса, а изнутри слышались мягкие шаги.
  Щелчок, и в прорезанном окошке опустилась резная пластина черного металла, открывая толстое стекло. Неллет кивнула в ответ на чей-то внимательный взгляд. Двери открылись.
  Высокая худая старуха отступила, пропуская принцессу и Даэда в длинный коридор с узкими стенами, загремела, кладя в пазы тяжелый засов.
  - Мисерис Натен, я пришла.
  - Хорошо, девочка.
  Потом они шли следом, высокая фигура закрывала обзор, Даэд на ходу разглядывал гладкие стены с развешанными картинками, непонятными, с узорами из спиралей, кругов и квадратов. Над каждой картинкой висел светильник, и казалось, свет придает рисункам объем, отбрасывая вниз неяркие тени.
  Что-то коснулось голой ноги, Даэд вздрогнул, опуская голову. Внизу, подняв пышный хвост, шествовал зверь, такой же, как рыжий Ариска, с острыми ушами на круглой голове, ступал неслышно мягкими лапами.
  - Не пугай гостя, Шонко, - у старухи был сильный, уверенный голос, но говорила она негромко.
  Шонко муркнул, отставая. А впереди светила приоткрытая дверь. Мисерис Натен вошла, негромко говоря что-то. Неллет взяла мальчика за руку, шепнула быстро:
  - Все делай, как я.
  В небольшой комнате за деревянным столом сидел старый мужчина, склонив голову с блестящей плешью к расстеленному во всю столешницу листу бумаги. В руке на весу держал перо, набухшее черной тяжелой каплей.
  Трое молчали, дожидаясь, когда перо, выбрав нужное место, плавно опустится. Капля растеклась по желтоватому фону, перо задвигалось, выравнивая очертания. Завершив рисунок, мужчина положил его на резную подставку, поднял голову, щурясь. У него было темное лицо, изрезанное морщинами, светлая короткая борода, тщательно выбритая возле сухих губ, сейчас тронутых спокойной улыбкой.
  - Пусть дни твои, джент Калем, срастятся с ночами, и, если ты достиг верного пути времени, пусть время длится столько, сколько положено ему.
  Неллет незаметно толкнула Даэда локтем и он, запинаясь и путаясь, повторил фразу.
  - А помнишь, маленькая принцесса, как мы играли в слова? - улыбка стала шире, джент откинулся на высокую спинку стула.
  - Помню, джент Калем. Тогда нам казалось, это всего лишь слова.
  - Какой я тебе джент. А, ладно. Прошлого не вернешь, так?
  Он махнул высушенной возрастом рукой, потер блестящую макушку.
  - Видишь, как время обошлось с моими кудрями? А ты не меняешься, Неллет. Неллет-проныра, Неллет-сорока. Неллет-выдумщица.
  Старуха коротко рассмеялась, пошла вокруг стола, совершая мелкие нужные действия. Поправила покрывало на спинке стула, убрала с плеча джента комочек пуха, аккуратно положила на завернутый край свитка граненый брусок. И, подойдя к узкому высокому шкафу, открыла его, являя сотни черных кружков, что смотрели, как вытаращенные глаза. Зацепила один, вытащила, оказалось - такой же свиток, свернутый в длинную трубку.
  - И сверху, - подсказал джент, - в углу, самый крайний. Садитесь, мои дорогие, ноги - счастье, но им полезно отдыхать.
  Даэд опустился рядом с Неллет на жесткую скамью. С некоторым возмущением уставился на хозяев, которые, кажется, забыли о них. Мисерис Натен развертывала свиток, просвечивающий странными узорами, шепотом толковала дженту, он слушал, касаясь пальцем, и то кивал, а то с досадой тряс головой, не соглашаясь. Свиток отправился в угол, встал там длинной трубкой. Мисерис развернула другой.
  Неллет качнулась, цепляясь руками за край скамьи.
  - Простите, джент. И мисерис. Принцесса голодна и слабеет.
  Оба подняли головы на сердитый голос. Свиток, шурша, свернулся в руках старухи. А Неллет снова толкнула Даэда в бок. Но он выдержал суровый взгляд хозяйки и удивленный - джента. Калем рассмеялся, вставая.
  - Натен, я один чую запах твоих пирогов? Чай давно заварен.
  Снова шли по узкому коридору, у ног торопились коты, все цветные, с поднятыми пушистыми хвостами. Толпой, уступая друг другу путь, спустились по круговой лесенке и оказались в просторном подвале, центр которого занимал круглый стол, уставленный всякими кухонными предметами. Были тут миски, полные свежей зелени, плоское блюдо с буханками и лепешками хлеба. Стояли глиняные горшки, накрытые белым полотном. На каменной плите, от которой шел сытный запах мяса и овощей, красовался поднос под высокой крышкой.
  - Ну-ка, - ласково прикрикнула Натен, и коты разошлись, усаживаясь на скамьи, подоконники крошечных полукруглых окон, на коврики, брошенные в углах.
  Неллет, улыбаясь, уселась к столу. Похлопала рядом, приглашая Даэда. Приняла из рук Натен чашку, полную белого.
  - Что это? - Даэд отхлебывал, пытаясь разобраться, вкусно ли. Белая жидкость обволакивала язык и горло, была несладкой и несоленой, ласковой.
  - Молоко, Дай, - Неллет расхохоталась, ставя полупустую чашку, - не бойся. Это не то молоко. Коровы и козы. Помнишь, я показывала тебе лесную козу, в роще? А еще лошади, но тех доят на материке Зану. Жаль, ты не видел, как носятся по саванне стада кобылиц с жеребятами. Прости, я снова сказала много чужих тебе слов.
  - Пироги с печенкой, - мисерис перебила гостью, церемонно придвигая тарелки с горками пухлых пирожков, - а тут с квашеной зеленью, с печеным мятым батом, и те, что ты любишь, Неллет, с кусочками мяса в пряной заливке.
  Напротив сидел Калем, с удовольствием макал обкусанный пирожок в миску, ел, роняя вязкие белые капли. Показал Даэду, мол, делай так, вкусно. Прожевав, хлебнул горячего чая.
  - Думаю, мы найдем в этих свитках твои старые сны, Неллет. Если ты точно решилась.
  - К чему за едой разговоры, - вступила мисерис, но джент перебил ее.
  - Нет времени, Натен. Прости, но придется обойтись без торжественной ерунды.
  - Ерунды? Пф. Ерунды... - обиженная Натен отвернулась к окну, пряча руки под клетчатый передник.
  Даэд помалкивал, доедая третий пирожок, слушал внимательно, мало что понимая.
  - Еще раз прости, мать вязальщиц Натен, но пойми.
  Мисерис махнула рукой, уселась рядом с мужем, готовясь слушать.
  У того поблескивали глаза, затененные седыми бровями.
  - Так что? - напомнил Неллет свои слова.
  - Решилась, джент. Я бы решилась давно, но это касается не только меня.
  - Толку от раннего решения немного, принцесса. Тогда тебе не достало бы сил. И еще - вот он сидит рядом. А раньше?
  Оба поглядели на Даэда и тот покраснел, с трудом глотая изрядный кусок вкусного пирожка с пряным мясом.
  - Но и сейчас, джент Калем. Как я могу, ведь изменится совершенно все? Люди могут проклясть меня.
  - Могут, - Калем крошил и мял кусочек пирога, бросал котам и отрывал новый, - но через время, осевое время, те же люди проклянут себя, за то, что сидели, ничего не делая. Тонули в болоте. К чему я говорю простые вещи, о которых ты знаешь сама?
  - Мне нужно, чтоб кто-то меня поддержал, потому говоришь. А вы с Натен не просто кто-то. Вы - сама суть. Джент, вы готовы отправиться с нами?
  Даэд слушал, пытаясь сложить из разрозненных слов общую картину. И насторожился, когда она чуточку стала вырисовываться.
  А старик покачал головой, гладя кота, который вспрыгнул к нему на колени и положив на стол мягкие лапки, замурлыкал.
  - Мы остаемся, принцесса. Никакое место не станет проклятым, пока в нем есть хоть какой-то свет. Пусть слабый и тусклый. Тем более, как оставить этих проглотов? У мисерис три десятка кошек, а еще вольные коты и мои коты. Перестань. Не спорь! Я знаю все, что ты скажешь мне. Нам. А время коротко. Вы наелись? До вечера не так много времени.
  Он рассмеялся, качая головой.
  - Так странно именовать время - временем. Настоящим. С кем еще теперь это возможно? Что? - обернулся к мисерис, которая громко хмыкнула в ответ на его речи, - я знаю, женка, вязальщицы. Но много ли наболтаешь с теми, кто постоянно занят и повернут головой? Молчи, ты и сама такая же.
  Поднялся, сгоняя с колен кота.
  - Пойдемте. Теперь наступило время поработать.
  
  На самом деле, думал Даэд спустя несколько часов, это для вас время поработать. Он уже сидел на скамье, потом стоял за плечом Неллет, с серьезным видом, безнадежно пытаясь разобраться в том, что изображено на очередном свитке. Потом бродил по кабинету, рассматривая рисунки и чертежи на стенах, выглядывал в узкое окно, выходящее, видимо, в маленький садик. Снова сидел, куняя, и чуть не заснул, встрепенувшись на обращенные к нему слова.
  - Джент Даэд? Подойди, нам нужно услышать, что думаешь. Об этом свитке.
  Даэд подошел, заранее волнуясь, как и что ему прочитать в извилистых линиях, свитых в бесконечные спирали и петли, от которых кружилась голова. И приоткрыл рот в изумлении. В центре листа старой бумаги приклеена была картинка, серая с белым, с еле видными выцветающими пятнами цвета. На ней стояли дети, лет по десять-одиннадцать. Девочки с тугими косами по плечам одинаковых серых платьев. И мальчишки в костюмчиках с двумя рядами блестящих пуговок на пиджачках. В середине строго смотрела на него узколицая рослая девочка, рядом корчил рожу мальчишка с растрепанными кудрявыми волосами. И его толкала под локоть - Неллет. В таком же платье, туго затянутом пояском. В белых чулках и высоких шнурованных ботинках. Светлые косы разлетелись над плечами. Рот раскрыт и прищурены от смеха глаза.
  - Узнал меня? - Калем рассмеялся, - куда уж. Вместо кудрей зеркало на голове. Но мисерис узнаешь?
  У рослой девочки были такие же темные глаза и такие же строго сложенные губы. Даэд кивнул.
  - Возьми, - джент поднес к его руке перо с каплей чернил, - проведи первую линию, маленький муж вечной Неллет, с нее все и начнется.
  Даэд прикусил губу и бережно принял перо, следя, как угрожающе вытягивается капля на остром кончике.
  - Вечной? - в шепоте Неллет ясно слышалось отчаяние и тоска, - Калем, ты сказал - вечной?
  - Я так сказал? Прости, девочка. Сказалось само. Ты знаешь, я не повелеваю словами. Я просто вынимаю их оттуда, где они есть, правильные. Потому я тут, вместе с матерью вязальщиц Натен.
  В кабинете встала тишина. Мурлыкал на подоконнике кот, поскрипывали сами по себе доски паркета. Даэд держал на весу перо, слыша свое дыхание и стук сердца.
  - Ну, что же ты? - подтолкнул голос джента, - ты только что узнал больше, линия будет вернее.
  И снова перед глазами Даэда возник прозрачный силуэт элле Немероса. Никогда не мешай большому своим невеликим умом, прошелестели слова, затверженные на уроках. Сделай. Твой разум уже знает, что именно, а тебе он расскажет потом. Если ты не умеешь вести разум и глубину сознания одновременно.
  'В одной упряжке' - Даэд вспомнил санатов, одновременно бьющих хвостами. И есть еще. Важное, самое важное.
  'Я люблю тебя, Неллет. И всегда буду'.
  Отшвыривая страхи, о том, куда приведет начерченная им линия, о том, что станет с Неллет и с ним, и вдруг нужно обдумать, чтоб знать... - он опустил перо и от уголка веселой серой картинки повел блестящую нить, в сторону, вниз, сделал петлю, рука дрогнула (Неллет...); оставляя завиток там, где у него сбился сердечный ритм, линия снова выпрямилась, устремляясь вверх, к самому краю листа. И чернила кончились. Перо заскребло по бумаге.
  - Молодец, мальчик. Теперь молчи. И жди.
  Джент забрал перо, макнул в чернильницу в виде медного ведерка, окованного серебряными обручами. Подал его Неллет. Не глядя на Даэда, она повела линию дальше, тоже петляя и стараясь касаться легко, чтоб чернил хватило на больше. Вернула сухое перо дженту, и следом его получила мисерис Натен, проведя линию толстую, короткую и повелительную.
  Время, то самое, которое поделено на равные отрезки, обязанные протекать одинаково, застыло, растягиваясь в бесконечность. Трое стояли, ожидая своей очереди каждый, принимали перо, проводя прихотливые линии, не имеющие видимого смысла. Но внешняя несложность труда опровергала сама себя: у Даэда кружилась голова, пересыхало в горле, сердце сбивалось на быстрый короткий стук, медля затем до потускнения сознания. Держа перо над старой пожелтевшей бумагой, он ощущал верность каждого завитка, и свои ошибки чувствовал тоже, впадая в отчаяние (линия неверна, но она уже есть!), усилием воли отшвыривал его, чтоб не остановиться. После запечатленного сбоя поднимал глаза, весь в поту, натыкался на ободряющий взгляд Калема. И ненадолго успокаивался. Не бывает действий без ошибок, говорило ему спокойное лицо, повторяя выражением слова наставника. Лишь тот не ошибается, кто не совершает ничего. И в этом - главная его ошибка.
  Неллет решилась на главное действие своей жизни, понимал Даэд, переминаясь на усталых ногах и волнуясь - не толкнуть под локоть, мешая рисунку. Пока что она не хочет или не может рассказать, что именно будет сделано. Времени нет, сказал джент Калем. Свет за окном пожелтел, очерчивая круглую спину сладко спящего зверя-кота. А может быть, она не уверена, получится ли. Но пусть Неллет не сомневается - он будет рядом и не отступит. Даже если всех их ждет неудача. Но хорошо бы все получилось. Потом она расскажет ему. О своих жизнях, в которых у нее разные отцы. О том, что творится с островом Ами-Де-Нета, таким прекрасным в солнечном свете. А что она совершает, Даэд надеялся увидеть сам. Если все...
  Джент Калем подал ему перо, протягивая над столом тоже подрагивающую усталую руку. И Даэд, отбросив все мысли, снова нагнулся над плоскостью листа.
  - Солнце клонится к закату, - предупредила где-то рядом мисерис Натен, - а мне еще обойти вязальщиц.
  - Чернил осталось на донышке, - успокоил ее джент, - успеем до темноты.
  Они успели. Снаружи стоял сочный свет предзакатного часа, когда Калем положил перо и перевернул сухую чернильницу, укладывая ее на бумагу. Поднял - на листе не осталось ни капли. Даэд не понял, завершен ли рисунок. Всю поверхность вокруг картинки с детьми покрывали густые линии узоров, плавно-спокойных и тревожно-иззубренных.
  Вставая, джент внимательно осмотрел лист, поцыкал, указывая на разрывы в линиях, но сам же и развел руками, признавая необходимость ошибок.
  - Мы справились очень неплохо. А без тревог и печалей не проживешь. Как бы не стремились к этому наши величества. Натен?
  Мисерис появилась в дверях, уже одетая по-городскому: строгое платье, черные ботинки под сборчатым подолом, хитро накрученная на седые волосы белая ажурная косынка. Путая кружева на подоле, у ног вертелись несколько пушистых котов. Она подхватила одного на руки. Подошла к свитку, и вдруг поставила зверя мягкими лапами прямо на рисованные узоры. Постучала пальцем от уголка к верхнему краю картинки.
  - Давай, Балаш.
  Кот нагнул башку, прижимая острые уши. Муркая, пошел вдоль линий. А мисерис уже водружала на стол другого питомца.
  - Внимательно, Визери.
  - Сюда, Гетей.
  - Смотри, Динка.
  Даэд насчитал девять имен, сбился, провожая глазами зверей, которые спрыгивали и независимо, сами, уходили в раскрытые двери, мелькали в проеме цветной шерстью - черной, рыжей, серо-полосатой, пятнистой.
  - Вот для тебя, Йоши...
  - Поди сюда, Занука.
  Последнего кота, атласно-черного, мисерис подхватила на руки, прижимая к груди.
  - Шонко, - сказала ласково, глядя вниз на большого кота в черных и белых пятнах, - теперь ты за главного тут. Береги несмышленых.
  Джент Калем хмыкнул и сразу стал серьезным. Подойдя, погладил кота, лежащего на руках, тронул мисерис за локоть:
  - Будь осторожна, мать Натен. Как я без твоих пирогов?
  - Не волнуйся, джент. Я вернусь и буду в башне. Вы увидите.
  В тишине, разбавленной приглушенными криками птиц и дальним городским шумом, прошуршал жесткий подол, застукали по лестнице каблуки ботинок. Неллет сидела, кусая губу, на бледном лице цвели яркие пятна лихорадочного румянца. Джент Калем стоял, слушая шаги уходящей жены. Даэд у громоздкого шкафа молчал, размышляя, что они будут делать теперь. Совсем скоро закат. За ним - ночь.
  - Совсем скоро закат, - у джента был усталый голос древнего старика, - потом придет... ночь. Наверное, во дворце ищут вас обоих, маленькая Неллет.
  - Пусть.
  - Они могут прийти ночью. За вами.
  - Хочешь, мы уйдем?
  - Куда вы пойдете... - джент вышел на лестницу, заскрипели под медленными шагами ступени, - лучше я налью вам чаю. А потом отдохнете. Вязальщицы Натен будут трудиться долго.
  - Мы дождемся ее в башне, - в ответ на ровный голос принцессы лестница перестала скрипеть, - я хочу показать своему мужу ночь в городе Хенне. А сейчас чай, да. Мы устали.
  
  
  Глава 19
  
  Душистый напиток прогнал усталость и прояснил мозг. Даэд посматривал на притихшую Неллет, она улыбалась в ответ. Не стал задавать вопросы, снова понимая - слишком много всего, поди придумай главные, а мучить любимую второстепенными не хотел.
  Немного поев, они пожелали дженту спокойного отдыха. И пройдя крытой галерейкой из дома в нижний этаж башни, поднялись на верхнюю площадку, увенчанную круглой сверкающей крышей. Верхушка башни была похожа на фонарь, с гранями, окованными металлическими рамами. Стекол между ними не было, в проемы свободно влетал прохладный предвечерний ветерок. В середине стоял круглый стол с разбросанными по нему мелочами. Пузырек, наполненный чернилами, связка перьев, клубки ярких ниток в плетеной корзинке. Небольшой станок из деревянных планок. Блюдечко с нарисованной по фаянсу усатой кошачьей мордой.
  Неллет села на полукруглый мягкий диванчик с удобной спинкой. Прикрыла глаза, подбирая ноги под короткий подол синей туники. Даэд ходил, выглядывая по очереди в сосчитанные им окна. Восемь. Четыре больших, что смотрели, как он догадался, на стороны света, в одном сейчас краснело распухшее солнце. И четыре между ними узких, куда можно выглянуть, касаясь плечами кирпичной кладки.
  - А в Башне совсем нет котов, - вдруг сказал, гладя по спине сидящего на южном окне Шонко, - и этих, ты говорила, коровы-козы, да?
  - Коты сами решают, куда им прийти. А большие животные требуют много простора. И много еды.
  - Там все маленькие. Есть бабочки и пчелы. Многих приносит летними ветрами. Еще кузнечики. И сверчки. В нижних ярусах крысы. Про них почти никто не знает, а я там был, с названным братом. Летучие мыши. Еще есть пушистики, такие, не больше сливы. Их дарят детям.
  - Я понимаю. Насекомые нужны растениям. Крысы тоже ходят сами по себе, выбирая миры и места. Только разум у них другой, не кошачий. Они не хотят общаться с людьми. А коты хотят. Пушистики? Они совсем мало едят, а радости от них много.
  - Сестрам когда-то подарили одного. Они так дрались, кто покормит, что мама отнесла Пончку соседям, у них один маленький сын. А двух пушистиков достать нелегко.
  - Даэд. Ты скучаешь по Башне?
  Он подошел, сел рядом, кладя руку на ее согнутое колено с зажившими ссадинами от колючих веток.
  - Я не знаю. Там мой дом, но я уже его потерял. Когда стал мужем. Мужья Неллет не возвращаются к прошлой жизни, так заведено. И никто не знает, что их ждет дальше. Кроме самой великой Неллет.
  - Правда? Я и сама не знаю. Пока что. А что еще мешает тебе хотеть вернуться?
  Он посмотрел на загорелое бедро, гладкие колени, тонкие щиколотки, ступни с маленькими пальцами. Неллет шевелила ими, поджимая и растопыривая. И отвел глаза.
  - Ну. Тут много странного. И прекрасного. Знаешь, я сперва боялся деревьев. Они такие. Такие, с длинными ветками, разными. Кажется, схватит, когда отвернешься. Ручьи. И вот море. Я очень люблю... любил...смотреть на восходы и грозы. Там разные цветные облака, свет такой красивый. Но туда не прыгнешь, чтоб окунуться. А в море как будто летаешь, и не боишься упасть совсем.
  - В море можно утонуть. Оно тоже грозное.
  - Я понимаю.
  - Я тоже понимаю тебя. Солнце уже садится. Почему нет мисерис Натен?
  Неллет беспокойно зашевелилась, села, спуская босые ноги на теплый пол.
  - Может, она вернулась в дом? - попробовал успокоить ее Даэд.
  Девушка покачала головой, убирая волосы. Подошла к закатному окну, выглядывая.
  - Ее нитки тут. Как только вязальщица получит свиток, отмеченный кошачьими лапами, она отправляется к другой, передать следующий. И сразу должна начать работу в башне. Ты видишь другие башни, Дай?
  Вместе они прошли вдоль окон, и в каждом Даэд разглядел далекие палочки таких же башен среди крыш и деревьев. Четыре башни. Круглые навершия ловили последние солнечные лучи.
  - Это опасно для мисерис?
  - С ней Черный Атлас - Занука. Ей не сделают ничего плохого. Но то, что она увидит после наступления темноты, будет мучать ее во снах.
  - Неллет! Я устал думать. Скажи мне хоть чуть-чуть, что происходит вокруг! Все ваши разговоры кончаются так, будто вы хотите меня напугать, а не говорите, чем.
  - Правда? - удивилась Неллет, - мы просто говорим. Мы всегда так говорим с джентом и вязальщицами. Не думай, что делаем это нарочно. Для тебя.
  - А сейчас ты нарочно не хочешь ответить мне прямо.
  Неллет прижалась к нему, обнимая и глядя чуть снизу в сердитое недоумевающее лицо. Сделала шаг, подлаживаясь к шагу мальчика, споткнулась, смеясь, но он не ответил улыбкой, и она снова стала серьезной.
  - Давай сядем. Ты сам скоро увидишь, хотя сверху не все можно разглядеть. Но это и к лучшему. Я попробую рассказать. Как сумею и сколько успею.
  Солнце медленно садилось, касаясь нижним краем далекой морской воды, которая, если смотреть из башни, начиналась будто сразу от крыш, утопающих в зелени. Даэд сел, обнимая Неллет за плечи. Вдруг понял, внизу наступила полная тишина. Словно закрыли тяжелые ставни, отрезав звуки на половине. Только ветерок посвистывал, шевелил на столе прижатый камешком листок бумаги.
  - Как начать, чтоб ты понял... Представь себе, что ты родился, рос и думал, что вокруг все настоящее, и по-другому не бывает вовсе. Что должно случиться, чтоб мир в твоей голове разлетелся на куски? Нет, не та ситуация, когда ты видишь новое, допустим, твоя мама вдруг становится чудовищем, страшным. Нет. Все продолжает идти, как шло. Как ты поймешь, что она чудовище, если видишь ее такой всю свою жизнь? И не знаешь другой жизни. Не с чем сравнить. Не к чему привязать мысли, неоткуда начать думать и строить догадки. ...Я родилась ночью. Хотя дети королевства Ами-Де-Нета издавна рождаются только днем. Я родилась ночью не случайно. Моя мать захотела так. Ей нужна была я, как чистое порождение ночного времени. Но королевская пара получила не то, на что рассчитывала. Я оказалась обычным ребенком, потом. А с рождения и до того, как начала говорить, я постоянно плакала. Рыдала и кричала, сжимая кулаки. Никто не знал, что со мной. Доктора видели здоровую девочку, полную сил. И разводили руками.
  Неллет усмехнулась, прижимаясь к внимательному Даэду.
  - Моя мать. Ты ее видел. Покой, безмятежность, поглощение невинных удовольствий. Невинных, никто не должен страдать, в этом особое изящество. Доведи наслаждение до предела, не используя чужих страданий. А я тут. Плачу. Страдаю от непонятного, что невозможно изменить. Ладно, это долго. Королева Ами призвала не только врачей, а всех мыслимых целителей. И нашелся один, который все изменил. Он приготовил зелье, я стала спокойно спать по ночам. А днем... Он посоветовал королеве отдать меня в общину простых людей, где есть дети-ровесники, чтобы мне было с кем играть и общаться. Во дворце я была одна.
  - У королевских людей нет детей?
  Неллет покачала головой.
  - Уже очень давно. Одна, да. До моего рождения все они жили уже очень и очень долго. Двадцать лет от детства до зрелости, и население дворцов увеличится вдвое, потом еще и еще. Нет, они не хотели. Пока что. Их 'пока что' длится веками, Даэд. Так вот. Была выбрана община рисовальщиков карт. Их жены занимались рукоделием. Не могла королева отдать свое дитя в грубые руки землепашцев или пастухов. Так я познакомилась с Калемом и Натен. Мы связали судьбы в собственный узел, еще совсем детьми. И росли вместе. Я счастлива, что сложилось именно так. Что?
  - Может быть, не знаю, но я подумал... Может быть, в любом месте и с любыми людьми, которые далеко от дворца, все сложилось бы так. Потому что это - ты.
  - Я поняла. Я делаю этот узел судьбы, сама, да? Может и так. Но все равно я люблю их - Натен и Калема. В Калема я была влюблена. Когда мне было десять. Но это потом. Я продолжала пить свое зелье, от него сны не исчезали утром, я помнила их все. И однажды Калем предложил нарисовать мой сон. Он рисовал их каждое утро. Мы прятали свитки в подвале. Однажды они исчезли. Два года рисования и рассказов. Калем плакал. А Натен подсказала, как быть. И он стал рисовать не умом, а сердцем, сразу в руку. Никто не мог понять, что на бумаге. Кроме нас троих. Натен научилась сплетать мои сны нитками. Получались такие вещи, мы стали называть их 'вассы'. Вассы не просто рассказывали, они могли изменять что-то вокруг себя.
  Неллет пошевелила пальцами, пытаясь объяснить.
  - Я не могу. Мои слова ничего не скажут тебе. Вассы - материализация мысленных представлений, но не прямая. Ты берешь в руки вассу, сплетенную умелой вязальщицей, и что-то произойдет. Изменится. Но ты можешь не увидеть изменения, или не принять его. Нужно быть особенным человеком, чтоб васса создала именно то, что ты захотел. Сегодня мы рисовали карту моих снов, по которой вязальщицы сплетут мою главную вассу. Она все изменит.
  - Все-все? Чтоб не было этих страшных ночей во дворце?
  - Ты видел самую малую часть, Дай. Всего один кусочек всего одной ночи. Ты не представляешь, сколько всего происходит веками, когда люди заняты тем, чтоб получить новые и новые удовольствия. У королевской четы есть свои мастера. Многие из них не отсюда. А еще, и это самое главное... - безоблачное, блистающее, безупречное счастье отбрасывает тени. Невозможно получить только блеск и свет. Чем он ярче, тем гуще и безжалостнее тень. Длиннее. Беспросветнее. Мастера Ами и Денны умеют отводить тени от их счастья. Но для этого нужны принимающие. Те, кто в тени. Понимаешь? Люди.
  - Это значит, никому не приносить вреда? - Даэд сжал кулаки, раздувая ноздри.
  - Никто не получает чужих страданий, Дай. Только свои собственные. И все они прячутся в темноте ночей. А днем, при свете солнца люди города Хенне и других городов королевства получают прекрасную безмятежность. Без памяти о ночах. Королям кажется, это справедливо. И милостиво прекрасно.
  - Да это же!..
  По ступеням шаркали быстрые шаги. В проеме показалась голова, темное лицо, обрамленное седой бородкой. Руки, дрожа, протягивали обмякшее пушистое тельце с обвисшим хвостом.
  - Занука! Он вернулся один! Неллет, джент, моя Натен! Внизу уже темнота.
  Неллет вскочила, подхватывая черного кота в тусклой свалявшейся шерсти, на которую падали неяркие блики от фонаря, укрепленного над столом.
  - Он дышит! Калем, дышит.
  - Умирает, - старик закашлялся, повернулся, горбясь.
  Даэд в два прыжка догнал, хватая того за плечо.
  - Куда вы?
  - Натен. Я возьму факел, нет, два.
  Неллет прижалась ухом к дрожащему шерстяному боку. Сказала отрывисто:
  - Мы пойдем. Через минуту. Дай мне время.
  - Нет. Натен...
  - Дай мне время! Я могу!
  Снизу послышался вой, тоскливый и монотонный. Старик тяжело сел на ступени, пряча лицо в темные ладони. Вой перекрыл яростный безумный смех. Ветер плеснул в окнах, принося противный запах мокрого пепла.
  - Мой сын! - кричал кто-то внизу, захлебываясь и повторяя, удалялся, - мо-ой сы-ын!
  Неллет шептала что-то, положив руку на умирающего кота, а другую прижимая к своему животу под его висящими лапами.
  - Сейчас. Сейчас, малыш. Ты еще должен. Мы идем за твоей Натен. Ну, черный герой!
  Покачнулась. Даэд подбежал, поддерживая ее за плечи.
  Она застонала, волосы свесились, закрывая скулы. А длинный хвост задергался, мотаясь и щекоча Даэду локоть. Шерсть кота на глазах ярчала, приобретая богатый атласный блеск. Через минуту, как и обещала Неллет, кот замурлыкал, мяукнул хрипло. И вывернулся, спрыгнул, тут же ставя трубой хвост, затоптался, бодая головой ногу Неллет.
  - Калем. Не уходи из башни. Нам нужно будет быстро. Когда вернемся. Да! Мы вернемся с Натен.
  Она говорила быстро, с нажимом, втолковывая, как ребенку. Калем поднялся, взмахивая руками, засуетился, светясь надеждой. Спохватился, хромая к полкам у двери:
  - Вы босые. Вот. Чтоб ноги.
  - Мы полетим, - успокоил его Даэд.
  Но старик совал ему в руки две пары мягких замшевых сапожек.
  - Их нет. Призвали из дворца. Занука поведет вас. К Натен. Я пойду.
  - Останешься, - Неллет натягивала сапожки, - Дай, забери факелы. Ночью нужно, чтоб живой огонь. Быстрее!
  В полумраке лестницы он видел, как блестят ее глаза. Но лицо после исцеления кота будто сразу высохло, скулы стали резче, и губы совсем бледные, отметил он с беспокойством.
  Кот уже скакал по ступеням, вертя хвостом свои кошачьи знаки. Неллет собрала волосы, сунула их за спину в вырез туники, чтоб не мешались. И полетела следом, жестом приказывая Даэду не отставать.
  - Пусть ночное время Хенне не затронет ваших умов и душ, - Калем прошел внутрь, погасил лампу над столом. Встал у окна, опираясь на кирпичный подоконник, слушая и вглядываясь в темноту, которую все ярче разбавляли всполохи ночных пожаров, что появлялись в разных местах города - совсем близко и очень далеко.
  
  ***
  
  Две мысли сменяли друг друга в голове Даэда, как правая нога сменяет левую в легком беге.
  Все же... хорошо, что тут вылечиваются раны...
  Неллет легко бежала по брусчатке, шелестя подошвами мягких сапожек. Мотались по спине светлые волосы, откидывались согнутые локти. Шаг-шаг-шаг. Будто не она лежала прошлой ночью без памяти и сил.
  Но эти страдания... но только свои. Ничьи больше, - напоминал себе Даэд, оглядываясь на промелькивающие черные углы и острые тени, на блеск стекло и звон, когда внезапно они разбивались, донося крики и шум внутри.
  И снова отталкивал неприятную, грозную своей неизвестностью мысль о происходящем, меняя ее на утешительную: Неллет совсем здорова. А думал - умрет. Так все было плохо. И Занука мчится впереди, вздымая хвост, оборачивается на ходу, как нетерпеливый человек.
  Широкая улица осталась сбоку, и лунный свет остался на ней. В узком переулке, под нависающими крышами и козырьками домов, они перешли на быстрый шаг.
  - Не касайся стен, - шепот съелся порывами ветра там, наверху, в листьях.
  - Что? - Даэд как раз оперся рукой о каменную кладку и откачнулся, встряхивая ладонь. Кожа пылала, будто погладил раскаленную плиту.
  А в голове возник черный комок, распух, мешая дышать и видеть, закупорил глотку и ноздри.
  'Лежал тут. Так долго. Умирал долго. Любила. Так любила, и ждала смерти. Лежит тут. Всегда-всегда-всегда...'
  Он увидел темную комнату, где все предметы стояли молча, черные, а один лежал. Не предмет, тело. Не тело - человек. Дышал с хрипами, распространяя вокруг себя волны удушливой вони. Стонал и плакал. А за стеной плакала женщина, сжимая кулаки и упираясь лбом в стену. Хотела войти, и - не могла. Тысячу раз получалось, и вот - не могла. Сил не осталось.
  
  Великая Неллет!
  Даэд не сказал этого вслух. Просто, как делали все, взмолился. В попытках справиться с чужим черным горем, слепленным из любви, беспомощности, смертельной усталости, яростного желания помочь. И такого же яростного желания призвать, наконец, смерть. А еще - стыд за свое желание.
  Неллет схватила его руку, нещадно дергая, тянула вперед.
  - Нельзя. Оно сожрет тебя. Выбирайся!
  Ком в голове крутился, тяжелея, потом стал светлее и легче, рассыпался на исчезающие волокна. Осталась ужасная мысль: каждую ночь, да? Ей это каждую ночь? Между счастливыми беспамятными днями...
  - Сам, - повторяла Неллет, ударяя подошвами в плиты, - держись сам. Занука занят. Ищет хозяйку.
  С крыльца навстречу им почти свалилась растрепанная женщина, показалось - старуха, с патлами, висящими вдоль обнаженной грязной груди. Свет высокого фонаря осветил испачканные в черном руки. В распахнутой двери плясал яркий огонь, языки вырывались следом за обожженной фигурой. Еле слышался детский плач.
  Даэд рванулся к высокому крыльцу. Но Неллет крепко держала его руку.
  - Нет! Это давно. Случилось давно. Не сейчас.
  - Ты слышишь? Надо помочь!
  Ребенок плакал все громче, вдруг вскрикнул и дальше - треск горящего дерева, пламя во весь проем, языки к равнодушному фонарю.
  Даэд затряс головой, боясь дотронуться до лица. Казалось, в глаза плеснули кипятком.
  - Мы не поможем. Быстро!
  Они бежали дальше, и он старался не прикасаться к стенам. Не смотреть на окна, не слышать стонов, возбужденных споров, иногда - грубых окликов и страшного смеха. Молчаливые дома тоже стали пугать его. Не все горести звучат громко. Что там, внутри...
  Теперь они пробегали просторный парк с большими полянами ровной травки. Серебро луны мягко ложилось под ноги, растекаясь короткими волнами.
  - Я думал... чудовища. Самое страшное.
  - Да. Нет.
  Среди темных деревьев стояла настороженная тишина, подчеркнутая шумом, что доносился из жилых кварталов. Даэд пытался сообразить. Они, кажется, так долго бегут. Но башня так далеко. Как далеко? Витки и уровни небесной Башни тоже почти бесконечны, но там все привычно измеряется количеством шагов, а не дальними ориентирами. Здесь не было сил считать шаги, а черточка кирпичной башни выглядела из окна такой маленькой.
  Впереди светили огни, там начинались жилые кварталы, и Даэд, не желая того, замедлил шаги. Отчаянно хотелось оказаться где угодно. Только не попадать снова в это средоточие человеческих горестей. Но им нужно как раз туда.
  - Как? - задыхаясь, не удержался от вопроса, - как они живут? Со всем этим? Что, днем совсем не помнят?
  - Умом нет. Но тайная память. Она всегда внутри.
  Неллет замолчала, стоя перед небольшой шестиугольной площадью. Из тени внимательно осматривала пустое пространство. Потом добавила:
  - Тени от идеального счастья высокородных не дают забыть. Смягчить память. Многие сходят с ума, - она горько и коротко рассмеялась, - прямо посреди дневного счастья. Пойдем.
  Они устали бежать и шли теперь быстрым шагом, огибая группы то ли теней, то ли людей, охваченных яростью и скорбью. Большой силуэт кинулся наперерез, вздымая мощные руки, захохотал, пытаясь схватить Неллет за волосы:
  - С-сука. Иди к папочке, тварь.
  Даэд пихнул нападавшего, отпрыгнул, толкая Неллет. И на бегу согнулся, выблевывая с кусками съеденных пирожков чужую безумную похоть и жажду убить.
  - Плохое, - Неллет поддержала его на бегу, - оно в пределах ночи. Это джент Перрет, смотритель городских парков. Днем.
  Впереди заорал Занука, вертясь у маленького фонтана, круглой чаши с пузатой каменной рыбой в центре. Неллет ахнула, прибавляя шагу. Подбежав, схватила за плечи скорченную фигуру в сбитой кружевной косынке.
  - Натен! Давай, встань. Пожалуйста.
  Даэд помогал, поднимая тяжелую рослую женщину, кривился от невнятного быстрого бормотания.
  - Маленький. Такой маленький. Так любила. Смеялись. Калем. Совсем маленький. Лучше бы я-а-а....
  Черный рот раскрылся, вверх метнулся монотонный крик, такой безнадежный.
  Неллет подхватила с мостовой кота, сунула в опущенные вялые руки.
  - Держи! Натен, это прошло. Давным-давно. Он уснул, навсегда. Ему хорошо. Ты хочешь помочь? Ты же хотела. Нам нужно. А то не успеем!
  Занука вертелся, прижимаясь к груди хозяйки, бодал пушистой башкой платье с блестящими пуговками. Натен замолчала, прижимая к себе теплого тяжелого кота. Качнулась, встала ровно, высвобождаясь из объятий Неллет. Луна светила на узкое лицо, с которого уходило безмерное отчаяние.
  - Джент? Неллет? И мой Занука. Жив!
  Кивнула и быстро пошла, бросая на ходу отрывистые фразы и оглядываясь на черные углы домов и зевы переулков.
  - Все хорошо. Прости, девочка. Так не было никогда. Они... они мне ничего. Не могут. Но Зануку. Ударили камнем. Помнишь, три десятка лет назад, сошел с ума пастух Орга и собрал банду? Все умерли в тот же год. Это они. Неллет. Так не было! Их камень нашел Зануку. Через время.
  - Пойдем. Видишь, время настало. Нужно скорее.
  Как-то внезапно перед глазами выросла стена из темного кирпича. Неллет уже стучала в дверную пластину тяжелым молотком, подвешенным на цепочке. И через несколько мгновений все вместе поднимались по витой лестнице, следом за невысокой женщиной в широком цветастом платье. Даэд замыкал шествие и ему слышны были лишь обрывки коротких фраз. И голос Неллет.
  - Мисерис Натен не успела... а еще башни Восхода и Севера. Если бы... Васса будет готова, но ее собрать...
  - Мне нужна всего пара часов, - на верхней площадке женщина быстро прошла к столу, на котором топырил угловатые сочленения деревянный станок. Разложив на столе принесенный Натен свиток, подвинула корзинку с клубками и, не обращая внимания на гостей, стала вытаскивать тончайшие, еле видные нити, ловко закрепляя кончики на деревянных рамках. Натен тяжело села на мягкий диван, по-прежнему прижимая к груди кота. Тот мурлыкал, заглушая дальние, снизу и со всех сторон, крики и шум.
  Неллет поманила Даэда и села с ним подальше, чтоб не мешать вязальщице разговорами.
  - Вассу нужно успеть до восхода. Иначе вязальщицы потеряют нить. А еще ее нужно собрать, связать в одну. Мы не успеем. Потеряли самое важное время. От заката до полуночи. Я думала, Натен раздаст свитки. Потом хотела призвать вязальщиц и Калема в рощу вевров. Но вышло по-другому. Все сломалось.
  Даэд машинально гладил толстого кота с серебряной шерстью, который вспрыгнул к нему на колени, и топтался, усердно намешивая передними лапами.
  - Они поняли, да? Что ты собираешься. И потому сняли защиту с парка.
  - Не знаю. Ами и Денна никогда не лгали мне. Но это потом. Время уходит. Если ты прав, они могут нам помешать.
  - Хорошо... - рука Даэда мерно ходила, опускаясь на гладкую серебристую спину, - а если ничего не получится? Совсем ничего? Денна сказал, есть еще материк, как его...
  - Зану. Есть. Огромный. И архипелаг тысячи островов. Ценея. Мы проводили там летние месяцы, каждый год.
  Неллет отвернулась, закусывая губу. Ладонью провела по глазам, сердито щурясь. Сказала хрипло:
  - Нигде в этом мире. И во всех, которые вторгаются в него по желаниям королей Ами-Де-Нета. Я не останусь. Лучше умереть.
  - Это просто, детка, - раздался певучий голос.
  Оба вздрогнули, поворачиваясь. Хозяйка и Натен, склонясь над рамой, в четыре руки плели тонкие нити.
  - Как многие жители королевства Ами, сойдешь с ума, чтоб побыстрее выбрать себе смерть. И умрешь. Если не покоришься воле матери-королевы. Вечного ей счастья.
  Пожелание прозвучало, как проклятие. Полные руки с короткими пальцами заходили быстрее, связывая невидимые узелки.
  - Не слушай Аннунцу, она с детства была настоящей ехидной. Нунца, лучше плети руками, чем языком. - Натен хмурилась, быстро перебирая пальцами на своем краешке узора.
  - Мисерис Аннунца права, - Неллет хмурилась, отвечая машинально. Лоб рассекла продольная морщинка между бровей.
  - Санаты, - перебил диалог Даэд, - я позову их. Сверху. Вдруг получится?
  Мисерис Аннунца насмешливо хмыкнула, но промолчала. Даэд покраснел, понимая, что слова похожи на хвастовство, но упрямо продолжил:
  - Они понимают меня. Когда летим. А еще я позвал их в роще. Сам! Я только не знаю, как их зовут, наверное, там не одна упряжка?
  - Санаты и зовут, - удивилась Аннунца, - они же не делятся. Головы, хвосты, крылья. Просто санаты.
  - Она говорит, если зовешь одного, зовешь всех. Прилетит та упряжка, которая сможет, - объяснила Неллет.
  - Не моя? - уточнил Даэд, - с которой я познакомился?
  - Твоя. Теперь любая из двух десятков - твоя. Чего спрашиваешь о пустом?
  Она вскочила, быстро огибая стол, подошла к окну, смотрящему через весь город на склон холма, где яркой гроздью светился дворец.
  - Позови! Вряд ли ночью кто-то летает по делам. Они все там заняты. Своим ослепительным счастьем. Давай!
  Под тонкой башней толпились крыши и деревья, купола и круглые башенки. В нескольких местах пылали ночные пожары, на полускрытой площади волнами металась толпа, гудя и вскрикивая, хорошо - далеко, подумал Даэд, не лезет в уши.
  Вместе они подались вперед, высовываясь из каменного проема. Ветер погладил горячие лица, метнул волосы Неллет, щекоча Даэду глаза. А он растерялся. Как звать? Мысленно? Или орать? И с чего решил, что получится...
  - Хэццо! - завопил отчаянно, стараясь перекричать собственные сомнения и страхи, - хэццо, парни! Ко мне, ребята! Натен угостит вас пирогами!
  - Великая Неллет! - неожиданно именно так, как удивляются в Башне, воскликнула за спиной Аннунца, - эдак мальчишка вытащит солнце раньше, чем кончится ночь. Натен, не спи, а то королевские твари прилетят и попросятся на колени, как мой Гарисса.
  - Хэццо! - сердито вопил красный от стыда Даэд, - сюда! Мои хорошие. Сверчки лупоглазые! А ну!
  И заорал сильнее, когда от яркой грозди дворца отделилась блестящая точка, понеслась, смигивая и всякий раз загораясь намного ближе. Через несколько рывков окно заслонили прозрачные крылья, толстые хвосты с чешуей, блестящей в лунном свете, мотались из стороны в сторону, царапнула кирпич членистая лапа, покрытая иззубренными шипами. И поплыла перед глазами изящная внутренность колесницы: ряды сафьяновых сидений цвета яркой травы, резные подлокотники, навес из драгоценной парчи, сложенный тяжелыми складками.
  - Аннунца, работай, - Натен уже вылезала в окно, а Неллет и Даэд поддерживали ее сзади в худой, но увесистый зад, обтянутый холщовым платьем.
  - Занука, - позвала Неллет.
  Даэд, ликуя, вскочил на деревянный настил, натягивая цепочки. Расправил плечи, отчаянно красуясь. Неллет улыбалась, держа на коленях черного Зануку. А мисерис Натен, выпрямив спину, строго поджала губы, поправляя на коленях складки платья.
  Даэд прищурился на башню, торчащую в месиве крыш. И мысленно тряхнул головой, чтоб невидимая защелка упала сама, освобождая что-то такое же невидимое.
  - Хэц... - слово осталось недосказанным, на мгновение из-за горизонта высунулось, будто дразня, солнце, снова исчезло, звезды потоком метнулись, перенося колесницу к окну, почти такому же.
  Пока Натен стояла, передавая в окно туго свернутый свиток и быстро вполголоса что-то говоря, Даэд шептал хорошие слова двум санатам, которые не подвели, молодцы. Те покручивали треугольными головами, по выпуклым глазам бежали зернистые блики. От луны, от мягкого оконного света. От горящей внизу повозки.
  
  
  Глава 20
  
  В поездке Даэд был слишком занят, чтоб обращать внимание на проплывающие совсем близко внизу дома, крыши и улицы. Морщился с досадой, когда в колесницу прилетали странные чужие запахи, крики и женский плач, но не отвлекался, прогоняя сострадание. Пару раз оглянулся в перерывах между скачками. Не успел удивиться совершенно белому лицу Неллет и тому, как обнимает ее плечи старая Натен, шепча в ухо быстрые слова - они уже кружили спиралью вокруг тонкого стана кирпичной башни Восхода. Натен не вышла из колесницы, перегнулась в окно, развертывая свиток и толкуя вязальщице, очерчивала пальцем часть причудливого рисунка. Та кивала, полускрытая ее высокой фигурой. И быстро ушла к столу, нагибаясь над коробкой с рукоделием.
  - Дальше, - отрывисто велела Натен, усаживаясь и снова обхватывая плечи девочки, - еще две башни.
  - Ты не оставляешь рисунок? - Даэд уже натягивал поводья, готовясь встряхнуть, направляя.
  - У вязальщиц отменная память. И быстрые руки. Когда навестим четвертую, уже можно забрать плетение Нунцы. Чего ждешь?
  - Хэццо! - заорал Даэд, поднимая сверкающие поводья.
  У него от напряжения кружилась голова, в глазах плавали цветные пятна, сердце билось неровно, подкатываясь к горлу и сваливаясь в желудок. Город внизу казался сплошным черно-красным месивом, от высоких фонарей лениво отлетали большие прозрачные насекомые, присаживались на планки навеса, и падали вниз, когда колесница ускоряла движение.
  В два-три прыжка достигая новой цели, Даэд ловил за спиной обрывки фраз. Говорила Натен, а Неллет молчала, иногда отвечая медленно и трудно, односложно. Даэд вдруг сильно испугался за нее, но страх мешал править и его пришлось отбросить, оставляя на близкое потом.
  Без всякого перерыва они, посетив последнюю башню, помчались к первой, где Аннунца уже стояла, протягивая в оконную арку небольшой сверток белого полотна. Осталась, махая полной рукой и поправляя съехавшую на плечи косынку.
  - Мои быстрые девочки, - Натен оглаживала лежащий на коленях сверток, - скорее, ловкий джент Даэд, соберем еще три куска. И вы сможете отдохнуть.
  Даэду казалось, время вращается, все быстрее, сливаясь в круги и спирали с мутной сердцевиной. Он удивился бы тому, что их кропотливая работа, на которую был потрачен целый день, так споро превращается в тонкое нитяное кружево, но можно ли удивляться там, где сам он прыгает вперед и назад в почти сказочной колеснице, запряженной двумя то ли драконами, то ли огромными сверчками. Значит, оно делается именно так, мимоходом подумал он, останавливая санатов у окон последней башни.
  - Домой, - успокоенно сказала Натен, - мы все успеем. Неллет, девочка, потерпи.
  - Что с ней? - Даэду некогда было оборачиваться, а сердце ныло все сильнее.
  - Потом, джент. В башне ей полегчает.
  Кажется, снова без всякого перерыва, Даэд помогал старухе забраться в арку башни по легкому трапу, качающемуся над зыбким густым маревом. И наконец, пошептав санатам хороших слов, спустился к сиденьям, с беспокойством наклоняясь к белому лицу Неллет.
  - Вставай, Нель. Калем согреет чай. Или молоко. Хочешь? Поднимайся.
  Она полулежала, прижимая руку к животу под грудью. Улыбнулась, глядя поверх его плеча.
  - Ты иди. Натен скоро справится. А я...
  Воздух за спиной Даэда ощутимо тряхнуло, будто ветер собрался в мягкую сильную лапу, толкая в затылок. Он выпрямился, поворачиваясь. Рядом с колесницей, почти утыкаясь в резной борт, встала на дыбы вторая упряжка, и почти ничего не разглядеть за дышащими сегментами светлых животов, сильными шеями, увенчанными треугольными головами. Выпуклые глаза без выражения отсвечивали неяркими бликами - из высокого окна падал теплый свет фонарика над рамой плетельного станка.
  Негромкий голос подал команду, треща, раскрылись и схлопнулись веера крыльев. Колесница разворачивалась в ночном воздухе, прижимая бортом другую, в которой сидела Неллет. А с мягкого кресла встала, оглядывая дочь и ее мужа, прекрасная королева Ами, в полном блеске своего королевского величия. Денна бросил поводья и присел на деревянном настиле, свешивая между колен изящные руки в тонких перчатках. Улыбнулся, сочувственно качая головой.
  - Бедная моя девочка, - королева подошла ближе, оперлась руками на высокий выгнутый борт, - тебе нехорошо. Ты же знаешь, город плохо действует на тебя. Ночью. Джент Кассиус приготовил тебе ванну и целебное питье. Пора выспаться и перестать совершать глупости.
  - Великая королева Ами отказала себе в ночных забавах, - Неллет усмехнулась, произнося издевательские слова, - как можно...
  - Ради любимой дочери можно и нужно, - строго возразила королева, - и ты обязана оценить мою жертву. Ты неправа. Нельзя называть забавами то, что лежит в основе правления. Но зачем пустые речи. Иди сюда.
  - Ты так торопишься. Мама. Хочешь получить себе кусок ночи, который еще остался? Ты могла бы отказаться от своих сладостей, хотя бы на одну, всего на одну ночь? Ради меня, например. Или ради любимого Денны?
  Даэд стоял, слушая с недоумением. Неллет отвечала спокойно и плавно, будто велеречивость матери заразила ее. Зачем так много слов там, где нужно лишь одно 'нет'?
  - Нехорошо пытаться поймать сетями вопросов тех, кто так любит тебя.
  - Как?
  - Что? - королева выпрямилась, поднимая тонкие брови. Поправила край длинной серебристой вуали, откидывая ее за локоть.
  - Она не... - Даэд запнулся.
  Принцесса сжимала пальцы на его запястье, так что ногти погрузились в кожу.
  - Как любят, мама? Как именно? Слова пусты, если за ними ничего не стоит, - голос Неллет продолжал оставаться спокойным, а пальцы стискивали запястье Даэда все сильнее.
  - Высокие небеса! Ты решила поупражняться в красноречии? - Ами картинно всплеснула руками, затянутыми в перчатки такого же серебристого оттенка, - наделав столько глупостей! Бросила нас, оставив в тоске, и мы, сострадая и понимая, смирились.
  - Не говори о сострадании. Тебе не понять, что это.
  - Ждали, когда ты натешишься глупостями, играя в дикарку посреди почти дикого леса, - перебила ее мать, - конечно, молодость на пороге вечности имеет право на метания. Но пора взрослеть, Неллет! Тем более, в твоем нынешнем положении. Это драгоценный подарок династии. И может быть в нем воплотится...
  - О чем она? - Даэд обернулся к Неллет, с холодком понимая, кажется, он знает ответ. И одновременно поняв другое - дурак, полный дурак: пока Неллет кормит мать беседами, за их спинами склонилась над маленьким станком высокая фигура Натен, и ее руки мелькают, заканчивая работу над вассой.
  - К твоим услугам были лучшие мужчины королевства. Прекрасные родословные, чистые здоровые гены, отличное здоровье, предрасположенность к долгой и счастливой жизни. А ты вытащила из паутины мироздания мальчишку, который даже не понял, что сделал! Просто так, мимоходом, ткнул себя в твою королевскую суть, и побежал дальше, гордиться собой и ловить сырую рыбу! Моя дочь носит ребенка, малыш. Я думаю, это сын. И мы не повторим прежней ошибки. Мальчик родится в пограничный час восхода или заката. Надеюсь, твои предки здоровы и сильны, маленький джент.
  Все мысли о Натен и хитростях Неллет, что сдерживала мать, вылетели у Даэда из головы. Значит, это правда? Вторую ночь его любимая получает раны, бегает по ночному опасному городу, помогает Натен, не спит и почти не ест. А должна бы принимать его заботу, отдыхать, смеясь и радуясь...
  - Неллет? - он сел на корточки у ее колен, отнимая пальцы от своего запястья, - Нель? Ты не сказала... Я... я счастлив, моя любимая.
  - Не говори так, - Неллет закрыла глаза, губы ее подергивались, будто сейчас заплачет, - не надо, Дай. Про счастье. И - рано.
  - Тебе нужно отдохнуть.
  Он повернулся к заинтересованной королеве, которая то смотрела на него, то с нетерпением поглядывала на звездное небо.
  - Она поедет во дворец. Утром. Не сейчас.
  Ами мягко рассмеялась. Тихий смех Денны вторил ее - нетерпеливому.
  - Тело принцессы драгоценно теперь, малыш. И не принадлежит ей. Теперь ее судьба - выносить и родить, под наблюдением Кассиуса и его врачей. Принцесса желает, чтоб ты был рядом? Что ж. Удовольствия дворца достанутся и тебе. Если сможешь их оценить.
  - Я не поеду. Никогда. Я говорила.
  - Кажется, ты не поняла, детка. Ты теперь - сосуд, носящий великого наследника Ами и Денны.
  - Это мой ребенок. Мой и Даэда. Я не поеду.
  Она села прямо, сжимая в пальцах ладонь мальчика. А он переводил глаза с одного лица на другое, дивясь сходству. Одинаковые черты, наполненные такими разными мыслями и эмоциями.
  Королева прикрыла глаза, будто прислушиваясь или обдумывая что-то. Кивнула. Джент Денна сразу же встал, загребая рукой поводья.
  - Ты вольна распоряжаться своим телом и своей душой. Но не наследником. Решила бесповоротно? Тогда иди своим путем, а мальчика мы забираем. Его выносит прекрасная, сильная женщина благородных кровей. Трое уже готовы и ждут.
  - Как... - Даэд напрягся, обнимая поникшие плечи Неллет, - да как вы...
  А вокруг, делая ночной воздух светлым, появлялись из мрака изящные резные колесницы, с треском развертывались прозрачные крылья, гремели борта, сталкиваясь и притираясь. И в каждой, а сосчитать Даэд не сумел, так много вокруг было одинаковых морд, глаз, членистых лап и бьющих хвостов, в каждой вставали с сидений люди - мужчины, затянутые в серебристую чешую по самые глаза. Молча ждали, держа перед грудью небольшие предметы, сложные и непонятно-грозные.
  Заслоняя собой Неллет, Даэд успел заметить, что из серебряной чешуи вырастали и прятались вдоль спин черные гребни, а глаза расширялись, казалось, вываливаясь из тугих окружностей то ли одежды, то ли чешуйчатой кожи.
  Снизу послышался крик, мелькнул камень, прогрохотав по днищу. Серебристый нагнулся, вытягивая вниз руку с предметом, мелькнула холодная вспышка. Крик обратился в короткий вой, который тут же захлебнулся, клокоча.
  - Ну! - звонко крикнула Неллет, - вы начали убивать? Давай, Ами. Убей меня. И нет хлопот.
  - Мы не убиваем. А наказывают теб-керы. Утром злой человек не вспомнит, что был наказан.
  - А по ночам будет кричать, получая заряд в живот, да? Знать это - вот сострадание! Чувствовать постоянно! За всех!
  Она махнула рукой, одновременно незаметно подталкивая Даэда ближе к раскрытому окну.
  - Пустое. Сколько раз я пыталась. Прости, королева. Я не вернусь. Прощай, отец мой Денна. Спасибо тебе за те сладкие гранаты. Помнишь, ты вытирал мне щеки. Был тогда человеком.
  - Я человек, - мягко возразил Денна, вставая рядом с королевой, - иди ко мне, милая. Я - человек.
  У него плыло, изменяясь, красивое лицо, тяжелело, набухая к подбородку. Повисло огромной каплей, сдерживаемой мешком гладко выбритой кожи, а глаза втянулись, оставляя продольные ямы, полные влажного блеска.
  Даэд с ужасом смотрел, как ложатся на деревянный пол огромные руки, теряющие очертания, становятся грубым подобием ластов или плавников. Рот, который находился уже у самых ног, раззявился, невнятно квакая и разбрызгивая липкую слюну.
  - Ягх. Дчхе-ло-ввех...
  Королева, смеясь, тончала телом, гнулась, укладываясь на пол под собственной тяжестью, хлестнула спиралью вокруг бесформенного мужа, закручиваясь и сжимая, так что между петлями змееподобного тела выпятились кожаные мешки, зыбкие от чего-то хлюпающего. Оба замерли на месте, покачивались, раздувая и схлопывая сплетенную из тел фигуру. От мерности движений Даэда затошнило, так схоже было чудовищное колыхание с ритмом горячей любви, закручивающей двоих в нагретой постели.
  От королевской четы исходили, петляя в воздухе, тонкие дымки, почти нитки, светились ласковым серебром, тыкаясь в стороны и постепенно рывками подбираясь к колеснице, где стояли Даэд и Неллет.
  - Нет! - крик ударил его в уши, заставляя очнуться.
  Даэд с трудом отвел взгляд от мерцания серебряных нитей, такого приятного. А воины, сверкая чешуей, уже лезли в открытые оконные проемы, отпихивая котов, спрыгивали с подоконников, обходя и заключая в кольцо стол, за которым работала Натен и сидел рядом с ней Калем, держа на руках черного Зануку.
  - Ссовсемм немного боли, - голос королевы свистел, вонзаясь в уши, ему вторил невнятный хлюпающий грубый голос, - неммно-го, моя девошшчка.
  - Не вссопмнишшь утром, нежасссь... иди ссюда. Или теб-керы возьмут и боль начнется ссейчасс...
  - Неллет! - кричала Натен, стараясь перекрыть воплем бормотание серебристых людей-тварей, которые заполнили пространство вокруг стола, - Неллет, лови!
  Даэд крутанулся волчком, вытягивая вверх руки. Сверток свалился, ударив его по уху. И он быстро поднял его, прижимая к груди. Неллет сидела с зажмуренными глазами, в приоткрытый рот вползали серебристые нити. Такие же свешивались с плеч, быстро и суетливо опутывая ей руки и ноги. Даэд, держа сверток одной рукой, кинулся, обирая липкую паутину, а та всасывалась в кожу, проницая голову нестерпимым звоном, мешающим думать. Нагибаясь, он поцеловал Неллет в открытый рот, ловя паутину языком и дергаясь, когда та впивалась в язык и десны. Сплевывал, не слушая, как за спиной свистя и хлюпая, смеются, наслаждаясь новым удовольствием.
  - Понравитсся, вам. Ещще нассладитесссь, - пообещал свистящий голос Ами.
  Даэда вырвало на сиденье. Слабея, он ткнулся носом в шею Неллет, остатками сознания понимая, их сил не хватит, чтоб изменить происходящее. И замер, услышав в непрерывном свисте, шлепках, хлюпанье, мерном бормотании теб-керов, ругани Натен и сердитых воплях Калема, в грозном вое котов, новый голос.
  - Камень... - сказала Неллет, выпрямляясь и отталкивая его поникшую голову, - да... камень из карьеров Онигма. Слоновая кость. Много. Бивни хеттаков. Пластик с заводов владетеля Перкиса. Лучший пластик. Много. И техническая резина. Металл. Сталь, которую испокон веков льют владетели гор Денны-денете. Маленькие деревья...
  Шум стихал, и стало слышно, как шумит внизу город, живя полную неизбывных страданий, горя, страха и ярости, ночную жизнь.
  Даэд повернулся, чтоб видеть, куда указывает тонкая рука Неллет, подрагивающая в полумраке.
  Там, на темной вершине центрального холма, в месте, где он видел слепяще белую точку, откуда исходил временами белый игольчатый луч, занималось светлое зарево. Двигалось, собираясь высокими складками, развертывало их дрожащими веерами, уходящими краем в ночное небо.
  - Зерно... злаки для пищи. Рас-тения. Даэд...
  Рука опустилась, хватая его пальцы. Неллет выгнулась, сотрясаясь, упала на сиденье, раскидывая колени. На подоле синей туники появилось и пропало алое пятно, снова появилось, отсвечивая жидким перламутровым блеском.
  - Сссейчас? Сславно...
  Свист в голосе Ами смягчался, уходил, позволяя слышать уже человеческие слова. Петли размыкались, отпуская чудовищное лицо Денны, а то втягивалось, уползало вверх, возвращаясь в свои пределы и открывая стройную фигуру в роскошных, совсем человеческих одеждах.
  - Денна? Тебе придется поехать за матерью для наследника, торопись. Детка надумала совершить перенос.
  Королева заботливо оперлась руками о борт, вглядываясь в мучения дочери, но не выказывая желания оказаться поближе.
  - Потерпи, милая. Денна вернется быстро.
  - Васса, - прошептала Неллет, держа руки на животе, который вдруг запульсировал, вздуваясь и опадая, - скорее, разверни вассу.
  И заговорила громче, останавливаясь, чтоб переждать боль.
  - Травы для зелий. Медь в слитках. Контейнеры, емкости, бумага. Тростник. Семена. Много семян. Химические препараты. Васса, Даэд!
  Даэд непослушными пальцами развернул полотно, в руки скользнула невесомая ткань, сплетенная из почти невидимых тончайших нитей, засветилась перламутром теплых оттенков.
  - Снова твои игрушки, - с мягким упреком посетовала королева, но в голосе прорезалось беспокойство, - я полагала, ваши забавы остались в детстве. Таком далеком. Ах, милые дети...
  Неллет тяжело дышала, упираясь ногами в деревянный настил. Тонкая васса взлетела, кружась и расправляясь от потоков воздуха, повисла, опустив края. Сквозь частую кисею Даэд смотрел на спокойное лицо королевы, чуть омраченное легкой досадой. И еще, понял он в приступе отвращения, ей любопытно. Как в зверинце, разглядывает то, что происходит с дочерью, из интереса.
  - Не торопись. Пусть Денна успеет вернуться с новой матерью. Ты правильно поступила, милая Неллет, ты еще молода, впереди столько радостей.
  - Люди, - прервала ее болтовню Неллет, - все люди, кто захочет. Жить по-человечески. Даэд! Прости меня.
  Над холмом зарево сгущалось, создавая вокруг мешанины колесниц сверкающий яркий фон, отбрасывающий на каменную кладку неровные тени. И вдруг, вертясь и вращаясь, оно, это сверкающее нечто стало расти, распухая вверх и в стороны, балансируя на тонкой игле светового луча.
  Множились, укладываясь друг на друга спирали, ажурные и глухие, прорезанные ромбами, квадратами, круглыми отверстиями, которые уменьшались, ложась плотными рядами, становились похожими на ожерелья точек.
  - Что? - королева, наконец, оглянулась, привлеченная изменением света, - что? Это делаешь ты? Неллет! Что это?
  - Приборы, - продолжала перечислять Неллет, - и много инструментов. Для жизни. Жизни!
  Ее трясло, выгибая судорогами ноги и спину, Даэд обхватывал напряженное тело, шепча ласковые беспомощные слова. Заорал, поворачиваясь к королеве и держа обмякшую Неллет на руках:
  - Спаси ее! Что ты стоишь, как... как! ... она умирает! Умирает?
  - Нет, - в окне башни появилась высокая фигура Натен, - оставь. Это васса принцессы Неллет, и уже ничего не остановить. Это ваше дитя, мальчик. Твое и твоей жены.
  Даэд заплакал, потому что не знал, что еще сделать и как помочь. Тело Неллет все больше обмякало на его руках, и будто забирая из него силы и жизнь, над холмом, над городом и над всем островом, побеждая его границы размерами, воспарила, балансируя на игле, бесконечно огромная светлая башня, собранная из витков, спиралей и уровней. Распахнулась, выращивая из себя уходящее в звезды навершие в виде толстого диска, а дальше и выше уже не было видно ничего - воздух уплотнялся, подобно нежной вуали вассы, мешая разглядеть, где заканчивается чудовищное и прекрасное строение.
  - Теб! - выкрикнула королева, сжимая кулаки, - твари, теб! Ко мне! Возьмите ее!
  Но чешуйчатые теб-керы застыли, уставив в пространство выпученные гладко-черные глаза. И в каждой лишенной зрачка полусфере отражалась башня, прекрасная и величественная.
  Колесница закачалась под ногами. Санаты повертывали к Даэду головы, будто ждали приказа. А может быть, в своем заботливом перечислении, которое Неллет вела вслух, потом замолкала, продолжая его мысленно, быстрее и быстрее, она упомянула их, рассказав, что делать.
  Калем за спиной Даэда примерился и обрушил на голову ближайшего воина стариковскую палку. Тот зашипел, роняя руки с подоконника. Старик ухватил его ноги, скидывая вниз. Другие по-прежнему стояли, пялясь на чудо.
  - Джент! Вези жену к Башне! Быстрее! Люди уже идут к ней.
  - Хэццо, - хрипло сказал Даэд, продолжая плакать, потому что память печально вернула ощущение из недавнего прошлого. Так он нес Неллет в покоях, к бассейну, понимая, она не может ходить, и даже устроиться на его руках не может, разбитая слабостью тела.
  Он сидел на полу, баюкая свою ношу, целовал жену в белое бескровное лицо, в бормочущие без перерыва губы. Не слушал, зная - она все сделает верно. Ведь он пришел оттуда, где все уже было, где прошла вечность, а Башня летела и летела, рассекая немыслимую пустоту, о которой было известно главное. Пустота - пустая, нет в ней ничего, кроме Башни великой Неллет.
  - Дай? - шепот был еле слышным. А внизу наступила вдруг тишина, исчезли ночные крики на улицах, освещенным ярким, уверенным светом огромного нового неба, раскинутого под черным звездным.
  - Молчи. Любимая моя Нель. Молчи.
  - Я спра-вилась? Да? Ты видишь?
  - Ты все совершила. Вижу. Вижу, да.
  - Хорошо, - Неллет закрыла глаза, слабо прижалась к нему, свешивая почти безжизненные руки, - я думала... вдруг это сон.
  - Поспи. Это все правда. Там люди, Нель. Они идут к лестницам. Это далеко.
  - Прости меня, Дай. Ты, может быть, хотел. Чтоб наш ребенок. А получилось.
  - Молчи. Я люблю тебя.
  
  Под медленно плывущей колесницей шли черные потоки людей. Они покидали город, устав от бесконечных атак собственной памяти. Уходили по первому зову надежды, потому что впервые за долгие-долгие времена им было куда идти. Наступит утро, думал Даэд, но я не боюсь, что они одумаются и вернутся насладиться безмятежностью дня. Потому что я сам - отсюда. Моя кровь течет в ком-то из этих измученных бесконечным счастьем людей, которое неумолимо прерывается на бесконечные повторения их собственных страданий. Башня Неллет состоялась, она существует. И я причастен к ее рождению.
  
  
  Эпилог
  
  Он нес ее по бесконечным переходам и лестницам, повинуясь шепоту. Выше, говорила она, покачивая обессиленной рукой, свисающей с локтя Даэда. Выше, Дай, нужно выше. Потом будет легче, шептала она, не открывая глаз, будут подъемники. Лифты. Все хорошо будет, ты знаешь, да?
  Он кивал, смаргивая слезы, не боясь, что кто-то увидит. Легкие белые лестницы окружали Башню, теряясь в зияющих светлых проемах. И по ним шел и шел бесконечный поток людей, кто-то нес мешки или сумки, другие вели детей, многие - с пустыми руками. Не взяв ничего. И пропадая в глубине нижних витков, растекались по гладким полам, осматриваясь с чувством - мы дома. Это - наш дом.
  Выше, по внутренним лестницам ушел только черноволосый молодой мужчина с прищуренными узкими глазами, в рваном самодельном хитоне и мягких сапожках старой Натен. Вчерашний мальчик нес на руках молодую жену, разыскивая знакомые ему покои.
  Санаты остались снаружи, доставив свой груз не в самый низ, а к ажурному витку верхнего диска. Перед тем, как уйти внутрь, принцесса попросила:
  - Подержи меня, у борта. Чтоб видеть людей.
  Он бережно поставил ее, обхватывая за талию, руки Неллет повисли, но голова поднялась, грудь вдохнула предутреннего воздуха. И вдруг от светлой узорной стены, через темноту и вспышки, раздался оглушительно проникающий голос, звучащий сразу в головах всех, кто способен думать:
  - Люди Ами-Де-Нета! Я, принцесса Неллет, забираю вас с острова, как заберу всех с материка Зану и с тысячи островов архипелага Ценея. Вы можете выбрать, но на деле выбора нет. Простите мне мою королевскую волю. Я забрала из умирающего мира слишком много ресурсов и нужных вещей. Королевство Ами-Де-Нета обречено, но не моя в том вина. Я пытаюсь спасти то, что еще можно спасти. И обещаю вам - вечную свою заботу и нормальную человеческую жизнь.
  Голос гудел, звенел, упрямый и сердитый, извиняясь словами, но не интонациями. И стих, разлетаясь. Неллет откинулась на грудь мужа.
  - Спать. Мне нужно много спать теперь. Ты отнесешь меня в мои покои, Дай?
  
  Долгое время, потраченное на подъем, дало возможность подумать. И задать себе новые и новые вопросы. Даэд не спрашивал себя, как ей - такой маленькой и с виду не очень сильной, удалось трансформировать большую часть ресурсов острова в сотворение Башни. Слишком мало он знал о мире, куда забросила его воля принцессы на короткие весенние месяцы. Не спрашивал - зачем она это сделала, увиденного за две последние ночи хватило, чтоб ужаснуться устройству ее мира. Но другой вопрос всплывал между шагами, утешающим шепотом, обращенным к лежащей на руках Неллет, и собственным тяжелым дыханием. Имела ли право она одна распорядиться судьбой целого народа? Намеренно или вынужденно не оставляя людям никакого выбора.
  Этот вопрос не был настойчивым, Даэду недавно исполнилось шестнадцать, он любил свою принцессу и преклонялся перед ней с самого рождения. Верил. Потому, поднимаясь, он просто запомнил вопрос, и тут же отмел в сторону, тоскуя от следующего. Весна острова с каждым шагом превращалась в весну Башни, мэйо-месяц, месяц зеленой листвы - в месяц сытных туманов Кану, и он подходит к концу. А значит, скоро они расстанутся? Как вывернется петля времени и пространства, перенося их снова в Башню, в ее размеренную устойчивую жизнь? Он исчезнет из жизни Неллет, уступая место следующим весенним мужьям, и никогда больше не увидит ее? Все они там, внизу, проживут свои жизни, помня о том, где родились, наверное, помня, если Неллет не распорядится их сознанием и памятью. Но сам он родился много позднее, когда о королевстве Ами-Де-Нета в Башне никто не знал, и в своем поколении только он видел создание Башни, видел исход, и знает, что кроме Пустоты есть еще нечто. Было. А может быть, каждый весенний муж Неллет совершает ритуал сотворения, ежегодно, пересоздавая реальность? Чтобы после исчезнуть?
  И в этих вопросах больше всего Даэда волновало одно. Они расстанутся? Прочее могло подождать, да пусть даже не получить ответа. Мы не увидимся, когда Кану перейдет в летние месяцы? И надо ли спрашивать принцессу о своей дальнейшей судьбе?
  Неллет заснула у него на руках. Даэд трижды отдыхал, садясь у стены на очередном витке и разглядывая предметы и пространство странным двойным зрением. Привычное казалось увиденным впервые, поражало знанием о том, что несколько часов назад было вынуто из небытия волей молодой женщины, потратившей на действо все силы. Колонны, изящные переходы, лианы вдоль ажурных панелей. Коридоры, уводящие в глубину и в стороны. Белый, бежевый, светло-зеленый. Лампы круглые и длинные, развешанные по стенам и вмонтированные в потолок. Кость, мрамор, легкий и прочный пластик, металл, и снова пластик - прозрачный. Кадки с питательным раствором, и деревья в них - небольшие, компактные.
  
  За колоннами открытых витков царило яркое утро, солнце привычно бросало лучи, вытягивая по мрамору прозрачные тени. Даэд поднялся последней лестницей и увидел знакомый шатер, за ним, знал он, расположился бассейн с бирюзовой подогретой водой, дальше - столы, ковры и цветные подушки - зона для еды, внизу на острове сказал бы - пиршественный зал, но в покоях принцессы никогда не собиралось много народу.
  Стоя с Неллет на руках, он поискал глазами стража утреннего часа, и его кенат-пину, оба должны бы стоять спиной, чтоб не смотреть на принцессу без ее повеления. Но понял, они тут одни, и пока что Башня все еще балансирует на блистающей игле, там, в прошлом, на быстро пустеющем острове. Все еще впереди, думал Даэд, распахивая шатер и бережно укладывая Неллет на мягкие покрывала, это все еще будет. Непонятно, когда.
  - Что? - нагнулся к самому лицу с закрытыми глазами.
  - Санаты. Ты не жалей, Даэд, - Неллет открыла глаза и вдруг улыбнулась.
  Он нахмурился, но не выдержав, улыбнулся тоже.
  - Откуда знаешь?
  - Игрушка для мальчиков, да? Джент Денна обожает править санатами.
  - Неллет... что станет с ними? Кто во дворце?
  - Не волнуйся. Они проживут еще долго, беспокоя другие реальности. Но теперь им придется подумать, кто примет на себя тени их безоблачного счастья. Или, как жить по-другому. Ами, Денна и все, кто жил такой жизнью, умерли только для нас.
  Даэд кивнул.
  - Санатов жалко, - вспомнил, - тут пригодились бы. Чего смеешься?
  - Они хищники. Заботятся о возницах, чтоб было кого запеленать в паутину, когда придет время откладывать яйца. Потому слушаются.
  Она снова рассмеялась разочарованному удивлению на лице Даэда.
  - Денна и возничие знают, потому следят и уводят упряжки за пределы мира, когда приходит время. А в Башне санаты могут наделать бед. И еще они много едят.
  - Фу. Правильно, что остались. А скажи...
  Неллет легко сжала его ладони теплыми пальцами.
  - Даэд. Ты не должен спрашивать.
  - Что?
  - Не задавай вопросы. Я сделаю так, как будет лучше. Для всех нас. И я сотворяла нынешнюю реальность не день и не год, и даже не те шестнадцать лет осевого времени, которые должны бы пройти с моего рождения. А много дольше. Не спрашивай меня о прошлом и о будущем тоже.
  - Хорошо, - медленно ответил Даэд, сидя на краю постели.
  - А еще я тебя люблю.
  Каждое ее слово призывало спросить, спрашивать без конца. Меня? Как любого весеннего мужа?
  И так обо всем. Но теперь ему остается лишь думать, строить догадки, ждать. Верить.
  - Я тоже люблю тебя, Нель.
  - Отнеси меня в бассейн. Я очень устала.
  
  Они заснули рядом, мгновенно, сваленные сильнейшей усталостью. Не слышали, как за многослойной кисеей тихо передвигались девушки, готовя завтрак и взбивая подушки, поливали цветы в большой оранжерее. Перед закрытыми полотнами входа возник маленький столик, и за ним - серьезный мужчина в парадном парчовом плаще, застыл, терпеливо ожидая пробуждения принцессы. А чуть сбоку, у самой кисейной стены, что колыхалась от свежего утреннего ветерка, стоял мальчик кенат-пина, чтоб пересказать элле, стражу утреннего часа, слова, сказанные принцессой во сне.
  Когда двое проснутся, страж и подручный уйдут, скроются с глаз, продолжая записывать все сказанное. Вернее, то, что принцесса предназначит для их пера.
  Даэд проснулся первым. Приподнялся, с удивлением рассматривая свою голую грудь и руки, лежащие поверх покрывала - такие молодые, загорелые, с тонкими сильными пальцами. Медленно поднял руку, поворачиваясь к светлому лицу, обрамленному разбросанными волосами. Замер, глядя, как раскрываются светло-зеленые глаза.
  - Я... - собственный голос поразил его. Когда он был таким, сколько лет назад? Ломкий, почти мальчишеский.
  - Доброе утро, мой весенний муж Даэд.
  Голос сработал, как нож, рассекающий шнуры, стягивающие края тугого свитка. И тот развернулся, и продолжал разворачиваться, наслаивая на память новые и новые слои прошлых реальностей. Даэд был одновременно мальчиком, пережившим сотворение Башни, вчерашним мальчишкой, избранным в мужья великой Неллет. И почти стариком, задремавшим у постели принцессы, с ее рукой в своих руках, покрытых морщинами.
  Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от головокружения.
  - Неллет? Доброе утро.
  Она засмеялась, забавляясь его ошеломленным видом.
  - Не мучайся, - посоветовала, - помоги мне сесть. И призови стража.
  Даэд устроил ее на подушках. Хлопнул в ладоши. Занавес распахнулся, кенат-пина держал складки, отворачиваясь от них, сидящих в постели.
  - Доброе утро, элле Агрит, страж второго утреннего часа.
  Мужчина за столиком поклонился, свешивая к самому полу широкие рукава.
  - Да будут всегда бестревожны сны великой Неллет, во славу равновесия Башни.
  - С нынешнего дня, элле, и после окончания месяца Кану, все три летних месяца и осеннее время ухода в зимние сны, моим главным советником станет мой муж Даэд. У меня есть для него важная работа, требующая постоянного присутствия. Ваша работа остается прежней, исключая время, нужное мне для работы над новым свитком. Тогда мы с Даэдом будем оставаться вдвоем.
  - Да, принцесса.
  - Когда я усну в зиму, саа-ийчи Даэд перейдет в группу стражей, час для него я выберу сама.
  Она помолчала, в ответ на вежливое молчание элле Агрита, который аккуратно записывал, позволив себе лишь совершенно-непроницаемое лицо, слишком непроницаемое, веселясь, отметила принцесса. И добавила:
  - Будучи самым молодым стражем, саа-ийчи получит образование советника одновременно с трудами. Он умен и справится.
  - Да, принцесса.
  - Ты можешь идти, элле. И забери своего ичи, нам нужно начать работу.
  
  Они снова остались вдвоем. Даэд сидел, привыкая к новой принцессе, какую успел узнать, но не было времени свыкнуться. Теперь, подумал, боясь надежды, кажется, время у меня есть. Наверняка есть. И обнимая ее, чтоб поцеловать в висок, скулу, в щекочущие ресницы, пожелал себе долгой, очень долгой жизни, прогоняя очередной вопрос - а сам он может ли стать вечным, как Неллет? Только для того, чтоб время не разносило их, оставляя ее молодой, а его превращая в зрелого мужа, а после - в старика на пороге естественной смерти.
  
  - Начни новый свиток, - велела принцесса, после того, как они выкупались и Даэд помог ей совершить утренний туалет, управляясь бережно, как с ребенком. Теперь она сидела, опираясь спиной на высоко положенные подушки, волосы, схваченные на висках ажурными заколками, ложились на плечи. Тонкое платье туго сжимало грудь, рассыпаясь поверх покрывал прозрачными полотнами юбок.
  - Вверху, буквицами, пиши. Книга исхода. Ниже: Часть первая. Еще ниже стилем 'птичья лапка': Краткая история королевства Ами-Де-Нета с начала правления четы королевы Ами и короля Денны. Написал? Скажешь, когда тебе нужно отдохнуть. Я расскажу очень много.
  - Устанешь первая, - поддразнил ее Даэд, совершенно счастливый дивным словом 'много'.
  - Может быть. Тогда поспим. Съедим кучу вкусного. И снова поработаем. И еще, Даэд...
  - Да, моя... мой лепесток?
  Неллет улыбнулась ласковому словечку, которое так часто звучало в хижине, пронизанной солнцем и продуваемой ветерками.
  - Никто не должен знать, что ты пишешь. Пока не придет время. Свиток будет храниться в запертом шкафу. Только ты и я будем знать, как открывается замок.
  - Да, Нель.
  
  Мерный голос принцессы диктовал слова и фразы, выдержанные в безмятежно-велеречивом стиле, который он слышал вживую, общаясь с королевой Ами и ее царственным супругом. И слов было много, так много, что через некоторое время Даэд перестал следить за тем, что именно диктовала Неллет, сосредоточился на том, чтоб записывать точно и без ошибок. Как автомат, переносил на бумагу буквы, собранные в слова, слова, сплетенные во фразы, ставил кенаты в нужных местах, обозначая эмоции рассказчика.
  Очнулся, замерев с поднятым пером и щекотными каплями пота на горячем лбу. Олух, чуть не вписал в свиток слова Неллет, не относящиеся к рассказу. Но вовремя остановился.
  Неллет полулежала, держа на груди стакан с водой. Улыбнулась ему усталой улыбкой, но нашла силы поддразнить:
  - Почти поймала, да? Не волнуйся. Я знаю, что ты не испортишь текст. Ты услышал мой вопрос, Дай? Поспать не хочешь? Нам нужно отдохнуть.
  - Хочу.
  Он свернул бумагу в трубку, обвивая ее шнуром, встал на колени рядом с постелью, пряча свиток в тайный шкафчик, щелкнул замком, повторяя в голове комбинацию поворотов и остановок, которую недавно продиктовала ему Неллет. И свалился, поворачиваясь к принцессе лицом, но она уже дремала, приоткрыв бледные губы. Так что Даэд лег навзничь, нашел ее руку, сжал и тоже заснул, мешая в голове узнанное с неизвестным, записанное с пережитым. Улетел, вертясь и покачиваясь, пробивая макушкой слои лет и веков. Отталкиваясь ногами от постоянных точек осевого времени и влетая в другие реальности, то стремительно скользил по ним, протыкая насквозь, то двигался медленно и вязко, будто попадая в кисель.
  
  Время, прихотливо милостивое и безжалостное одновременно. Смогло вместить в один час целую жизнь, но и тут подвох - жизнь эта длилась всего три месяца по времени осевому, тому стержню, на который нанизываются растянутые в бесконечность сны, свернутая в тугой свиток память... желания, что наслаиваются одно на другое, создавая в голове, или - в сердце, свою собственную ажурную башню. Которая может висеть в пустоте, не опираясь ни на что, вопреки всем законам.
  Такое оно - время. Так думал Даэд, печально пробуждаясь в покоях принцессы уже рядом с постелью, уже сидя в торжественно-роскошных одеждах, с ладонями, баюкающими тонкие пальцы спящей. Мой час подошел к концу. В нем я был совсем ребенком, и мальчиком-избранным, а еще - весенним мужем Неллет, и вдруг - отцом-основателем Башни, свидетелем исхода людей с земли в сверкающую пустоту.
  Но даже время-иссам, то есть личное время, что не повинуется общим законам и течет разно для каждого, подходит к концу.
  Еще несколько минут и принцесса проснется. Или - Даэд просто уйдет, уступая место следующему стражу. И кто знает, когда снова увидит Неллет. Возможно, еще не раз во время его стражи случится пробуждение Неллет, и Даэд займет место у столика, держа наготове перо. Но то будут два времени-иссам, одно - советника, элле Даэда, ловящего слова и фразы. Другое - Неллет и ее нового мужа. Он будет слышать их разговоры. Смех. Она всегда любила смеяться. И любит до сих пор. Но все это станет теперь его работой, трудом на благо равновесия Башни. Соединится ли их время в его идущей к закату жизни?
  Надеюсь, подумал Даэд, покачивая в ладонях руку принцессы, я не противен ей своими морщинами и суровым лицом престарелого умника. Нужно, чтоб она смеялась, пусть смех облегчает ее долгое существование, в котором приходится провожать друзей и любимых в обыденную смерть, оставаясь молодой вечно.
  А ты? Смог бы так? Но Даэд не стал отвечать себе на пустой вопрос, который уже задавал себе сотни раз. И сотни разных ответов сам выбирал на него. Все - теоретические, потому что ни Неллет, ни ученые верхних закрытых витков не могли сделать в Башне того, что сделали когда-то с ней царственные родители, заботясь, как умели. Она живет. Им всем - умирать.
  И пусть.
  - Даэд?
  - Что, моя принцесса?
  - Помоги мне сесть. Ты останешься для ритуала встречи?
  Он сел прямо. Высокий ворот плаща упирался в затылок, так неудобно и раздражительно. Принцесса не повелела. Спросила.
  - Мне, правда, можно ответить?
  Неллет молчала, спокойно глядя с подушки. Даэд спохватился, нагнулся, бережно усаживая ее повыше, поправил ноги под цветным покрывалом.
  - Нет, моя принцесса. Это сделает страж третьего часа рассвета, его время уже началось.
  Она кивнула, принимая отказ.
  - Хорошо. Пусть элле Геррета приведет весеннего мужа. А ты отнеси меня в термы. И еще я хочу есть. Волосы нужно убрать в две косы, совсем просто, и по цветку на концах каждой. Я покажу, какие цветы. Иди, скажи элле. Я подожду.
  Даэд тяжело поднялся, поправляя плащ, сбившийся от долгого сидения на низком табурете. Поклонился и вышел, направляясь к высокому столику, навстречу внимательному взгляду элле Геррета. За колоннадой в мелких клубках облаков блистало солнце, уже уходя за верхний край витка покоев. Дул ветерок, прихватывая и нося по просторным покоям запахи листвы и цветов, а еще - внешнего утреннего тумана.
  - Я сам приведу весеннего мужа, элле, - вдруг сказал негромко, и внимательный взгляд превратился в удивленный.
  Но, помедлив, Геррета кивнул, опуская глаза к свитку.
  Время потекло быстрее и быстрее для Даэда. Его время-иссам. Нужно успеть провести не только ритуал восхождения в покои, но и помочь принцессе совершить утренний туалет и разделить с ней завтрак. Он что, совсем мальчишка, делающий глупости? Безумства влюбленного, усмехнулся Даэд, шагая в дыру подъемника, попытки схватить и спрятать в карман то, что не поместится. Старый влюбленный смешон. Но ему все равно, как это выглядит со стороны.
  
  В небольшой комнате, где стены сплошь были увиты виноградом, Андрей поднялся навстречу быстрым шагам крепкого пожилого мужчины в парчовом халате с широкими двухцветными рукавами. Седеющая голова была увенчана тонким обручем с прорезным узором, узкие глаза пристально смотрели из-под низких бровей.
  - Он отказался надевать праздничную одежду, - кланяясь, доложил Даэду элле Камеос, - хочет отправиться так.
  Андрей провел руками по карманам старых джинсов и с вызовом уставился на смуглое лицо вошедшего. Даэд кивнул.
  - В иных мирах свои правила, элле. Пусть великая Неллет решает, как должен выглядеть ее муж. Очередной.
  - Очередной? - Андрей опустил руки, потом сунул одну в карман, оглянулся, будто пытаясь найти хоть что-то знакомое, привычное. Не найдя, снова стал смотреть в непроницаемое лицо советника.
  - Пойдем, саа-ийчи. Великая Неллет ждет тебя. Пусть весенние сны ее будут легки и бестревожны.
  Теперь уже Даэд выжидательно смотрел на пришельца, и тот, немного помедлив, повторил за ним:
  - Пусть сны ее будут легки. И без тревог.
  
  Даэд спрятал руки в широкие рукава и пошел, не оглядываясь проверить, идет ли следом молодой мужчина со светлыми растрепанными волосами и глазами синими, как лазурная вода лагуны Ами-Де-Нета.
  Он конечно, следует за ним. И подождет еще немного, там, перед многослойным шатром, рядом с элле Геррета. Пока Даэд попрощается со своей любимой.
  Потому что пришло время Башне принцессы Неллет вступить в новую эпоху.
  'Я никуда не уйду, моя Неллет. Всегда буду рядом, и постараюсь прожить еще долго. Ты попросила меня об этом, и я появлюсь, как только ты меня позовешь'
  ...
  
  Конец первой книги
  
  Елена Блонди. Керчь, 8 декабря 2016 г - 30 января 2017 г
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  М.Старр, "Сто оттенков босса" (Романтическая проза) | | О.Обская "Босс-обманщик, или Кто кого?" (Современный любовный роман) | | П.Белова "Маша и Дракон" (Современный любовный роман) | | В.Елисеева "Черная кошка для генерала. Книга вторая." (Любовное фэнтези) | | К.Кострова "Невеста из проклятого рода" (Юмористическое фэнтези) | | Е.Мелоди "Пат для рыжей стервы" (Современный любовный роман) | | С.Грей "Галстук для моли" (Женский роман) | | Т.Михаль "Сделка с Ведьмой" (Городское фэнтези) | | Д.Хант "Лирей. Сердце волка" (Любовное фэнтези) | | С.Доронина "Любовь не продаётся" (Романтическая проза) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
А.Гулевич "Император поневоле" П.Керлис "Антилия.Полное попадание" Е.Сафонова "Лунный ветер" С.Бакшеев "Чужими руками"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"