В рюкзаке - горбушка серого хлеба, кусок колбасы-кровянки, помидоры и банка паштета. Паштету не везет - открывать его лень, и третий день он аккуратно достается из холодильника, пакуется в потертый рюкзак и путешествует по степным дорогам. Вечером - снова в холодильник.
Асфальт.
Плотно ударяет в подошвы, ровный, выгоревший. Нет машин. Нет мотоциклов, велосипедов - вообще никого и ничего нет.
Солнце держит в горячих ладонях вогнутую чашу степи, покачивает слегка - отчего дует легкий ветер, - смотрит. Разглядывает. Пристально - приходится прятать глаза, хотя вины нет. Есть грусть, покорность судьбе, недоумение и - из-за всего этого, конечно, - режущие глаз краски и звуки. Желтая степь, жжелтая. Синее небо - пронзительно синее с облаками упреком - вы там, мелкие, не белые. Не белоснежные. Не как мы. Не в небе.
Ну и пусть. Мы - к морю. Вот, когда-то из него, и теперь все время приходится возвращаться. Но это хорошо. Легкая обязанность - вернуться, вступить, стать легче, - смыть все. Смыть - банное выражение. А другое слишком пафосное - омыться. Но здесь пафос к месту. Море оно такое, с ним запросто нельзя. Ласково-равнодушное. Кажется, любит и нежит, но если хлебнешь - не пожалеет. Потому что не заметит. Ему дальше сотворять живое, а мы уже не нужны. Отпочковались. Обсохли и ушли делать свои земные глупости.
Я иду впереди, левым плечом чуть назад, ухо от ветра - к тебе.
Ты - весь в переживаниях.
- Мы тут вместе ходили! Мальчишки маленькие. Темку я на руках носил! Смотри, тропа, видишь? Нам туда. Я рассказывал, что это - змеиная тропа. Что змеи по ней ползут в дозоры - сначала все вместе. Потом расползаются по степи, следят за порядком. Мундиры у них шелковые, тугие, переливаются. Потом, когда линька, то сразу выше чин. Была змея полковник, сбросила полковничью шкуру и - генерал! Красивый, важный, большой!
Сворачиваем на тропу. Сухие травы, толкаясь, бьют по голым икрам. Я пропускаю тебя вперед.
Лицо у тебя растерянное, щеки покраснели. Брови - домиком.
- Нет, ну, то, что мы с ней друг друга не любим, это ясно. Давно уже. Но - другой мужчина! И что? Все? Все, что было - тропа, мальчишки, сказки... ведь я же придумывал - для всех них! И для нее тоже! Неужели ей совсем-совсем все равно!
- Нет, не все равно, - говорю.
Травы кусают ноги. Цикады пилят. Хоть бы настроили свои жестяные скрипки - пилят и пилят...
Ты идешь впереди - узкий, тонкий в талии, с красивыми ногами. Не поворачиваясь, жестикулируешь. Говоришь со степью. С тропой. Жалуешься. Спрашиваешь что-то.
- Мне не слышно, - говорю я потертому рюкзаку на загорелых плечах.
Ты тоже не слышишь.
Тропа заканчивается. Грунтовка. Мы снова можем идти рядом. Я немножко боюсь. Я сейчас не нужна тебе. Нужны мои уши и объем, занимаемый мною в пространстве. Чтобы было, к чему обращаться. Я тебя понимаю, конечно. Но солнце такое безжалостное. Лезет посмотреть в глаза. Хорошо, дорога плавно поворачивает. Видно море. Вздыхаю.
Море. Я уже не одна. Да и ты тоже. Морской человек. Поворачиваешься. Вот сейчас ты меня увидел. Травы качают метелками, колосьями - далеко на обочинах, до ног не достают. Красивые. Львиного цвета. Африканские места. Саванна.
Цикады закончили настраивать свою жесть и запиликали дружно, в такт порывам морского зефирчика. Он прилетел тебя утешить. Я ему, конечно, помогу.
- Милый, родной мой, ну что ты! Все устроится. Ты ведь вчера сам этого почти хотел. Ну, да, ты - мужчина, и пока всё в теории, это - допустимо. Как только становится фактом, увы, больно.
Шея у тебя горячая, мокрая. Плечи обжигают. Стиснутое лямкой рюкзака - стучит сердце. Губы. Сладкие, будто лимонад пил. Кажется, еще пузырьки лопаются на деснах.
Я прихватываю пальцем краешек твоей губы, оттягиваю, чтобы стукнуться зубами. Знаю - нравится. Мне тоже. Хорошо - тропа кончилась. Это - не моя тропа. Ты шел по ней один. А здесь, на повороте к морю, снова рождается наша с тобой правда. Правда горячей кожи и потрескавшихся губ.
Слипаемся. Лоб, щека, плечо, грудь - не совсем, тут мой купальник, но - дальше живот. Твои шорты, мои шорты. Я тебя чувствую. Ты меня хочешь. Я - здесь. Материализовалась. Наконец-то.
Море горбит синеву, катит к берегу, плавно выкладывает на камни, выкладывает... И тащит обратно. Работает.
Так и идем, сомкнувшись, приноравливая четыре ноги к одной походке.
По камням берега - осторожно, разными шажками. Ты впереди, я держусь за твою руку. Заботишься. Хорошо. Нежно. Солнце греет затылок и плечи, подталкивает.
Сначала купаться. Синева отплыла вдаль, оставив прозрачность. Горки небольших волн, как линзы. Там в них - камни цветные и разные, - большие и маленькие. Есть плоские, как плитки, по ним удобно заходить глубже, глубже. Я оглядываюсь на бескрайнюю шкуру трав. Никого на километры. Никто не увидит, хорошо, а то - все на берегу оставили. Все, кроме себя.
Вода показывает в себе другую траву - темную, сочную. Растрепанные пряди плывут поверху, растут из камней, водят по голому животу, когда плывешь. Гладят.
И, обсыхая на жаркой колючей гальке, быстро подстелив под мою спину - шорты, под голову - рюкзак, под ноги - полотенце, не останавливаясь, не прерывая движения, входишь.
Море, плавно шумя, толкает тебя в спину - глубже надо, глубже... Травы заглядывают мне в глаза, расчерчивая небо узкими желтыми пальчиками, кивают на мое "да-да-да...". Ветер отодвигает их, показывает небо без облаков. Тебе туда, говорит.
Улетаю...
Кричу в твой раскрытый рот. Просторная степь, шумное море. Что им наши крики. Твой - умирает на моей шее, оскользнувшись на мокром, уходит в камни. Ты роняешь голову на мое плечо, забыв закрыть рот. Я чувствую зубы на коже - давят, жестко - хорошо. Хочется шрам здесь - навсегда, навечно, дольше себя, моря и неба. Невозможно. От этого грустно, но хорошо.
По дороге домой, спохватившись, едим. Посреди колеи, сидя на корточках над раздернутым рюкзаком. Солнце, покрасив облака, движется в море, на нас не смотрит - устало, сонное...
Паштет открывать поленились, дома сунули в холодильник. Завтра уж, наверное, не будем брать его с собой - нагулялся.