Богданов Сергей: другие произведения.

Yhkm

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:

  "Я люблю тебя", - сказал когда-то злой мальчик, хорошей, доброй девочке. Мальчик был очень плохой, ну сущий Аспид и признание свое сделал лишь от того что в этот самый день, утром, понял что его бросила собственная зазноба - и это после года-то отношений. Да что там, ВЗАИМООТНОШЕНИЙ, как, по крайней мере, теперь казалось ему самому. Тут, прямо с утра, у двадцатилетнего ребенка защемило в душе; эта самая душа, явно не самая чистая и полная далеко не самых лучших помыслов, вдруг поняла: судя по всему ушел действительно любимый человек, признавать раньше он этого толком не хотел, а теперь в одночасье стало очень-очень плохо и тошно. Трудно, вот так на вскидку, судить об умственных способностях какого-то индивида, тем более заочно; но данный персонаж, в той или иной степени, все же был идиотом. К середине того самого грустного понедельника, полностью попав под власть тоски и страха одиночества, он не придумал ничего лучше, как позвонить своей старой подруге, давно безответно в него влюбленной, и предложить ей встретиться.
   "Мы как сиблинги" - тихо говорила она, с мягкой, растерянной улыбкой, не веря своему счастью; он прижимал ее к себе, а девушка стояла приподняв свою головушку, глядя большими, влажными глазами в лицо своего возлюбленного. Это был сырой, дождливый вечер; уже зашло солнце и стояли они пожалуй в не самом романтичном месте: на задворках микрорайона у бесконечной стены десятиэтажного панельного дома вдоль которой тянулась узкая проезжая часть. С одной стороны на них, сквозь изломанную паутину голых веток, светили чьи-то окна; с другой, в нескольких шагах, тянулась древняя сетка рабица огораживающая площадку для выгула собак, которой так же, испокон веков никто не пользовался, что не мешало обнесенному пространству иметь самый дурной, загаженный вид. Впрочем, в настоящий момент это было никак не заметно, шел мелкий дождь; асфальт искристо поблескивал отражая свет чужих окон: свет чужих потолочных ламп сверкал в дрожащей поверхности луж. Мальчик глядел в чистый, белый лоб своей новой пассии, на котором застыло несколько капелек дождя; на трепещущие, видимо от влаги, ресницы: но не решался посмотреть в ее глаза. Ну да и прекрасно; может с тех пор они были счастливы, почему нет? Вот еще зарисовка:
   Спустя пять лет, ровно на том же самом месте стоял моложавый оперуполномоченный с зажатой под мышкой широкой, черной папкой на молнии, и с неудовольствием поглядывая на творившееся неподалеку от его ботинок безобразие. Время немного не совпадало; сейчас на дворе был скованный холодом и льдом, и при том абсолютно бесснежный, декабрь (что было нетипично для этих широт). На выстуженном асфальте, на животе, лежал труп в задрипаном сером пальто из шерсти, в сильно поношенных, суррогатных джинсах, картинно выгнув ступни в полуботинках; носочек к носочку. Покойник представлял из себя немолодого мужчину с проломленной головой; длинноватые, седые волосы основательно слиплись от обилия бурой, изрядно подсохшей крови. Немало ее было и у выгнутой черепушки; почти целая, задубевшая темно-красная лужа. Опер посматривал на усопшего столь трагическим образом покойника, с плохо скрываемой неприязнью; рядом с представителем угрозыска топтался срочно вызванный к месту преступления участковый, в зимней полицейской куртке и сдвинутой на затылок шапкой с кокардой. Вид последний имел вообще довольно расхлябанный, явственно говоривший что районного блюстителя в одночасье выцепили из теплого кабинета и заставили тащится на задворки панельных владений, глазеть на помершего неприятной смертью старого чепушилу. Личность трупа уже установили, такой-то-такой-то, шестидесяти двух лет, нищебродская профессура на пенсии; поздней ночью, а вернее очень ранним утром, зачем-то шатался по безлюдной местности, получил удар по кумполу тупогранным предметом; судя по положению тела, скончался не приходя в сознание. Часов нет, бумажника нет, телефона нет; но и не факт что присутствовали в момент совершения преступления. Как выразился суетный участковый - "народец-то у нас дикий". Оперативник, фамилия которого, к слову была Тюрин, посмотрел на условного коллегу с изрядной долей уничижения, но тому, как видно, было основательно до лампочки; участковый лишь взирал на ухайдоканного профессора глазами почти полными сожаления, и слегка покачивал головой. "Народец у вас, - безнадежно буркнул Тюрин, -ну-ну".
   Ну да ладно, чего не бывает и чего на такой работе не насмотришься. И было бы все ничего, если спустя две недели на окрестные дворы не дохнуло уже сущим адом; 31 декабря, в четыре часа утра тот же Тюрин стоял у подъезда Љ7, того же самого дома, только теперь уже с другой стороны и теперь уже вовсе с тихим ужасом в глазах. Наконец наступила полноценная зима; совсем недавно, точно специально к наступающему празднику, все вокруг завалило пушистым снегом и вокруг уже образовались мягкие сугробы, вовсю идущие в рост. Все вокруг было покрыто ночной порошей по которой гулял легкий поземок, было совсем не холодно, почти безветренно; сияли рыжие фонари подъездов, дом спал. Прямо у входа в седьмой подъезд, привалившись спиной к стене поддерживающий бетонный козырек, находился труп молодой женщины. То что она молода, стало понятно не сразу; ее лицо было обезображено предсмертной гримасой: но в кармане узкой черной куртки обнаружились документы и выяснилось что несчастной всего 26 лет. Рядом, без энтузиазма, заканчивал возится медик, который на вскидку определил наличие минимум двух глубоких ножевых ран; Тюрин тихо и благовейно матерился, потому что черт знает что, никто толком больше не приехал: не было ни кинолога с собакой, следователь куда-то пропал по дороге. Время пятый час, Тюрин с тоской зеленной посматривал на ближайшие ко входу темные окна чьей-то квартиры, в метре от которых маялись, светя ушанками два, негромко переговаривавшихся мента. Неподалеку стоял и их автомобиль, стоило сейчас кому-нибудь со второго-первого этажа выглянуть за стекло - и вся картина как на ладони. Хоть сегодня и наступающий праздник, и в этот ранний час все за стенами скорее всего спали, набираясь сил на вечернее застолье; надо было уже срочно куда-то девать тело, покуда не продрали глаза первые жаворонки. Труповозка тоже куда-то пропала по дороге.
   Тюрин смахнул с листа бумаги несколько искрящихся снежинок, положил лист в папку и неохотно сделал пару небольших шагов поближе к трупу. Все было на месте; деньги, правда немного, телефон, золотое колечко на правом мизинце; воля ваша, что-то несусветное творится на районе. Или это было совпадением, или где-то тут орудует психопат.
   Как молодой оперуполномоченный и опасался, уже с самого утра вызрели и поползли по жилмассиву, еще смутные, но же пренеприятнейшие слухи, которые пока еще оттенялись всеобщей атмосферой праздничного дня. Как и в любое утро предновогоднее утро, атмосфера стояла еще ленивая, было очень немноголюдно, выпавший за ночь снег сегодня никто не убирал; немногочисленные жители попадаясь друг другу на встречу, поглядывали друг на друга с хитрецой и располагающей доброжелательностью, как в этой стране бывает наверное весь день, лишь только в течении 31 декабря: уже на следующее утро взгляды становились взаимно сардоническими и гораздо более сосредоточенными, в силу веских причин.
   Через обширные пространства соседнего двора, прилегающего к тому, в котором в одной сжатой точке, у ничем ни примечательного подъезда, разыгралась кошмарная ночная резня, шел молодой человек лет 25 (именно столько ему и было), обильно собирая на свои зимние ботинки девственно белый снег. Утро выдалось очень сумеречным, но это можно было зачислить в плюс, ибо последнее означало что день будет по зимнему теплый; ровно год назад природа нисколько не порадовала горожан, явив в праздничный вечер лютейшие морозы, так, что даже пьяные фейерверки после полуночи вышли неубедительными и вообще длились недолго; треск и грохот взрывающихся шутих лопающихся в ледяном воздухе, стремительно изгоняющем хмель из вывалившихся на улицу жильцов, вызывал только раздражение, даже у самих доморощенных пиротехников. Однако для данного персонажа это было вовсе не актуально; петарды после полуночи он жечь не собирался (да и вообще дорожил своими пальцами, после того как едва не лишился указательного на левой руке в 9 лет), новый год встречать собирался в крайне тесной компании. Последнее не сказать что его сильно радовало, но заставляло взывать к совести; однако об этом позже.
   Светало как-то очень быстро и от розоватых утренних сумерек скоро не осталось и следа. Молодой человек, наконец пересек наискось двор, прошел сквозь угловой зазор стоявших рядом жилых домов, и, тотчас, по левую руку, почти уперся в маленький торговый павильон, в няшных кремовых тонах. Павильон торговал овощами и даже, несмотря на нынешнее время года, какими-то фруктами; сквозь пластиковые окна были видны разложенные лесенкой корнеплоды и семечковые плоды. У входа пребывал сам владелец торговой точки; невысокого роста, коренастый, немолодой представитель Закавказья с мясистым носом: несмотря на то что за кассой практически никогда не стоявший, однако по именам знавший всех более-менее постоянных клиентов.
   - Семён, - радостно приветствовал представшего перед ним парня владелец. Говорил он с вполне ощутимым акцентом, из-за чего произнесенное имя, каждый раз звучало похоже на ветхозаветный лад , вроде как "Симеон", - с наступающим!
   Еще и руки раскинул, так, что шерстяной шарф сложенный на груди крестом, под незастёгнутой курткой, разъехался в стороны. Магазинчик только что открылся, и казалось хозяин на полном серьезе собрался обнять первого на сегодня клиента.
   - Ага, - слегка ухмыльнулся Семен, - и вас. Со всем коллективом. А я все вспомнить не мог, работаете вы сегодня, нет.
   - Конечно работаем, - владелец был хрестоматийно говорлив, Сеня даже бочком начал пробираться к входной двери, с трогательным колокольчиком, под жаркие увещевания о том, что праздничный день - вовсе не повод оставлять местное народонаселение без свежих овощей и фруктов и мало ли кто, что забыл купить к праздничному столу. В глазах владельца, наряду с этим, полыхала вполне зримая алчность, но, впрочем, нисколько для ее подметившего, не обидная. Семен открыл дверь, колокольчик звякнул. "А что - раздалось ему вслед, - как Татьяна Дмитриевна? Очень что-то уж, давно не заходила." Поджав уголок рта, Семен немного печально сказал что ничего; и выслушав пожелания здоровья и просьбу передать поздравления с праздником, дверь за собой прикрыл. Правда и внутри он надолго не задержался; Михаил Артурович, как обозначал себя собственник павильона, в общих чертах, был прав: даже среди затаившихся на недельное застолье местных граждан, найдутся те, кому в последнюю минуту понадобится большущая морковка, пол-литровая бутылка водки или еще какой продолговатый предмет. У магазинчика было визуально неприметное, пришпандоренное слева от входа название "Ковчег".
   Семён набрал в тонкий пластиковый пакет овощей, кинул туда пару апельсинов (они содержали просто адское количество косточек, но других поблизости не было), положил поверх желтый грейпфрут с нежным рыжим пятном на округлом боку; расплатился и вышел на улицу: Михаил Артурович был погружен в телефонный разговор, но на прощание махнул короткими, толстенькими пальчиками, зажал ими на мгновение микрофон и еще раз передал приветствие Татьяне Дмитриевне. Сеня кивнул и отправился восвояси.
   Татьяна Дмитриевна, приходилась ему родной теткой, с которой он ныне проживал в одной квартире, и находилась родственница сейчас в не самом лучшем положении. Медленно но верно ее поедал рак; а племянника она поселила к себе с целью завещать тому свою квартиру после... после..., ну, в общем после. В каждом живет своя доля алчности и корысти; когда Сеня впервые услышал о подобном предложении, он как истинная сволочь в первую очередь подумал о нежданно-негаданно свалившейся на его совсем еще юную голову, дармовой жилплощади. Нет, узнав о диагнозе тетки, ему без всяких обиняков стало ее жаль; хоть и близки они были не особо: ну родственница и родственница - живет почти на другом конце города. Потом Семен призадумался о значении слова "ухаживать". Тут картины, вставшие перед его глазами, были конечно не самыми лицеприятными; да чего уж там - пренеприятнейшие то были виды, хоть и терявшиеся еще в не совсем обозримом будущем. И будущее это, до сих пор не наступило. Тетка, младшая сестра его матери, оказалась совершенно нетребовательной и в одночасье расположила племянника к себе; быстро стало понятно что одинокой, сорокатрехлетней женщине просто по-человечески страшно сталкиваться с неизбежной жестокостью жизни, хоть и держалась она более чем стойко. В ее двухкомнатной квартире было некое подобие кабинета; большущий книжный стеллаж, еще советского производства, но содержащийся в пристойном виде: покинутый письменный стол и диван, стоящий у противоположный, от книгохранилища, стене. На этот диван Сеня и был определен; после чего, еще в начале последнего сентября, началась их совместная жизнь. Сам Семен был вполне оформившимся балбесом и бездельником. С огромным трудом, недавно закончил институт, параллельно, чуть не разорив и без того небогатых родителей на взятки. До переезда к тетке, миновал год с того дня, как ему, с тяжелым вздохом, вручили диплом, и с тех пор, вплоть до настоящего момента, он ни дня не работал по специальности; еще проще говоря, не работал вообще. Опять таки, от него этого больше и не требовали. Родаки, с совершенно искренне жалея единокровницу, сбагрили к ней сына с плохо скрываемым облегчением; да еще и перспектива собственного жилья для великовозрастного оболтуса, не могла душу не греть. А отпрыск взял и неожиданно, за короткий срок обжился на новом месте и мало того; проникся симпатией и сочувствием к хозяйке: честно, да диавол его знает почему. Может от того, что осень выдалась очень меланхоличная; снег в этом году отчаянно не хотел выпадать: дожди как пошли с середины сентября и продолжались даже когда наступила календарная зима. Но еще в конце ноября, неприятно изумленные горожане выходили из своих жилищ под косо идущий ледяной дождь; до того колючий и до чрезвычайности недружелюбный -обильно заливающий свежей влагой, прямо с утра, ту тонкую наледь что образовалась за морозную ночь. У многих тогда было минорное настроение, а то и откровенная хандра; Сеня поздними вечерами, в погруженной в тишину квартире, присаживался на краешек стола и при ложном свете старой настольной лампы, пытался обратить свой взгляд за оконный проем . Выходило так себе; лампа недобро отражалась в стекле и этот замерший отблеск только подчеркивал стоящую за окном темень, скорее давая рассмотреть сумрачное убранство комнаты, рефлексирующее от окна. Так-то, девятый этаж, как никак. Опять же, черт его знает; всем старым жилмассивам, то ли из за износа, невидимого никому, кроме касты электриков, оборудования: или еще по какой причине - было свойственно прореживать постоянные скачки напряжения. Может это и просто теория, которую в черном свете (часто буквально) лелеяли несведущие в подобных вопросах жильцы; но лестничные площадки от первого до последнего этажа, регулярно погружались в полную тьму. Ползающий между этажами лифт, с всегда характерным звуком распахивающий створки, по прибытии на место вызова, выглядел как крохотный иллюминированный портал перевозящий жителей из одной мертвой зоны в другую. Иногда, днем, можно было застать невысокого дядечку с видавшей виды стремянкой, заляпанной застарелыми пятнами белой краски; перемещающегося пол лестничным маршам и озабоченно вздыхающего: он разглядывал давно лишенные плафонов ламповые патроны с умершими источниками света, снова вздыхал, взбирался на свою раскладную лестницу и вкручивал новые. Потертая запыленная роба свидетельствовала о том, что это - работник ЖЭУ. Вскоре этажи вновь перегорали и возвращалась тьма. Аналогично гибли лампы освещавшие вход в подъезды. Сеня пытался смотреть в окно, но по прежнему видел лишь объемный отблеск настольной лампы и редкие огни окон дома, тянувшегося вдоль противоположной стороны двора. Внизу была чернота.
   Тетка же пробавлялась созерцанием холодных окрестностей более цивильно, в более светлое время суток, и в первой половине дня. Она сидела у окна на кухне, неизменно пила чай с мелиссой; разглядывая выстуженный ноябрьский двор: по прежнему, тогда, без признаков снега. Бездельничавший Сеня появлялся на кухне в начале одиннадцатого, с легкой грустью теперь оглядывал родственницу, еще не успевшую повернуть чело в его сторону; тетка отныне носила короткую стрижку со слегка топорщащейся челкой, которая по большему счету ей даже шла, если не считать того, что ее обладательница, за прошедшие пару месяцев, заметно похудела. Ее лицо исхудало, глаза впали, казались совсем большими; и когда племянник ловил этот взор, ему приходило в голову что сидящая сейчас на стуле с витиеватой спинкой, пакостно рано постаревшая женщина, когда-то, может быть еще совсем недавно, была очень красивой. Что делать, за свою короткую биографию, племянник не только обозначился как порядочный бездельник, но и как порядочный эгоист; он вообще, до нынешних безрадостных событий, переступал порог этой квартиры лишь один только раз. "- Надо будет попросить показать ее старые фотографии, - думал Семен, немало удивляясь самому себе. " Хотя его одновременно и несколько пугала перспектива томных посиделок, с разглядыванием линялых цветов пленочных фотокарточек двадцатипятилетней давности. При его появлении хозяйка, не спеша поворачивала голову от нисколько негреющего замкнутого ландшафта за окном, растягивала бледнеющие с каждым днем губы в улыбку; как бы то ни было, вполне искреннюю. Как он спал, все же не спрашивала; племянник по уже устоявшемуся с давних пор обыкновению, обращался к ней на "вы" и вполне возможно последней в настоящий момент это уже не слишком нравилось; но как говорится - "это старинный обычай" . Почти каждое утро, как например и сегодняшнее, перед тем как отправится докупить овощей и фруктов для скромного праздничного ужина; после своего появления на кухне, Семен тоже подходил к окну и они какое-то время смотрели за стекло вместе. Тетка вновь улыбнулась;
   - Тебе Семен нужно все-таки обзавестись второй половинкой, и при том срочно. Посмотри на себя, ты так совсем здесь закиснешь.
   Не отводя взгляда от чьей-то фигурки, копошащейся у раскрытого автомобильного багажника внизу, Семен тоже кривовато улыбнулся сжатыми губами. Он то может был и не прочь, но...
   - А вы знаете, - Семен чуть повел шеей, разомкнул уста и ухмыльнулся уже шире, - кто то говорил что не существует для человека второй половинки, существует только одно целое.
   - Какая чушь, - не очень искренне и лукаво качала головой тетка. Из за этой сиюминутной взаимной обходительности, у Семена проснулся утренний аппетит, улучшилось настроение; Новый год как ни как, так что с наступающим! Даже невидимая печаль стоявшая этих стенах, в этот день с утра казалось дрогнула и волнами расплылась по углам; хозяйка собралась готовить: она редко теперь выходила из дома и племянник по ее спискам оббегал уже немало магазинов, питая смутные подозрения что 31 декабря у них (да, он сам не заметил как стал вдруг употреблять эпитет "у них") будут гости. Уж что то много с каждым днем скапливалось провианта в холодильнике. Сдачу у него никогда не брали назад, что касалось предположительных визитеров; тетка призналась что по началу и правда хотела позвать пару подруг, но теперь уже передумала. Черт, все таки, побери; какие же выразительные у нее глаза, особенно сейчас, на лице, где с каждым днем все больше проступало проклятущее измождение. Когда она помянула своих несостоявшихся посетителей (которых Сеня не видел здесь за все время проживания), в этом самом ее взоре проступила такая грусть; мимолетная вспышка, как зарница осветившая сама себя недобрым светом и словно прошептавшая "уже совсем скоро я буду зваться тоской и отчаянием". Именно в эту секунду, молодой человек, 25 лет, сейчас немного страдающий от зимней хандры и кажется начинающегося зимнего авитаминоза; отчетливо понял всю безысходность в которой находится эта женщина. Она была зажата в тусклом лабиринте, для нее уже наступил нескончаемый вечер; но это только так мнилось - то что это просто очень затяжные сумерки. Впереди была действительно бесконечная ночь, и называлась эта ночь смертью.
   Семен, с недавних пор по заведшейся у него привычке, тихо открыл входную дверь в квартиру; словно каждый раз не зная что ожидать, шагнул в квартиру: все шло своим чередом - тетка с умеренным энтузиазмом хлопотала на кухне, и праздничный настрой никуда, вроде бы не делся. Сеня положил ключи на тумбочку в прихожей, скинул ботинки и прихватив пакет с покупками, широко улыбнувшись, отправился на кухню.
  
   Немногим позже, около часа дня, в паре однотипных дворов по соседству, среди уже просевших сугробов, нетвердой походкой вышагивал уже явно не слишком молодой мужчина коренастой наружности, одетый в несколько своеобразную верхнюю одежду - то ли какой-то нестандартный бушлат, то ли вычурный до безобразия черный пуховик с подкладками на плечах. Хотя и переступал с ноги на ногу он вполне твердо, некоторая замысловатость его походки довольно легко выдавала в нем нетрезвую персону; да собственно так оно и было. В предновогодний день, Виктор Витальевич уже выпил лишнего и несколько этим не гордился, мало того был настроен более чем самокритично; просто тихо себя за это ненавидя (ненавидеть себя громко он не любил, да и не умел).
   В некоторой мере, на такой уничижительный для любого нормального человека шаг, как вливание в себя спиртного прямо с утра, 31 декабря, его толкнуло уж больно удачно сложившиеся для этого обстоятельства. Для начала предполагалось что нынешний день, для Виктора Витальевича, работавшего путейцем, вовсе не будет выходным и проведет он его на удручающе выбеленных просторах, среди воронья, семафоров и ледяных железнодорожных путей. Тут можно не вдаваться в подробности, которые итак не любят иные читатели (да, Д., ты читаешь это и это про тебя) - вкратце их бригаду, в силу некоторых обстоятельств распустили по домам; предварительно поздравив, не слишком цивильно, зато кудряво, с большим количеством праздничного мата от бригадира. Шанс наклюкаться, у освободившегося путейца, был еще там, недалеко от рабочего места. Но Виктору Витальевичу была свойственна некоторая осмотрительность, в немалой степени основанная, в том числе, и на прошлом опыте. Одна беда, осмотрительности этой надолго никогда не хватало. Работа и дом находились не слишком близко друг от друга и пока он ехал обратно на троллейбусе, в душе его во всю уже плясали черти, призывавшие его не глупить и разговеться раньше времени. В практическом плане, это выглядело так - Новый год, в этот раз, выглядел не слишком состоятельным, во всех смыслах; денег сейчас было что-то совсем мало и праздничный стол заведомо обещал быть бедным. По большему счету, непонятно как он, этот стол, будет выглядеть вообще; родная сестра супруги, в самом конце декабря, неудачно прошлась по гололеду и сломала себе чего то там. И теперь родная жена целыми днями отсутствовала дома, кудахча вокруг сестрицы (которая, к тому же, его, Виктора Витальевича, всегда терпеть не могла и свои чувства по этому поводу зачастую особо не прятала). Родной дочери, Виктор Витальевич откровенно побаивался (и не мог внятно сказать почему, смешно просто), да и ее скорее всего сейчас дома нет; а даже если бы и была: 22-х летняя девушка - ну не человек, а просто тень сотканная из полусумрака. Умудряющаяся уходить и приходить домой настолько неосязаемо, что просто диву даешься; а повстречаешь в коридоре - ну что это правда; провалившиеся глаза которые даже на родных маму и папу умудрялись смотреть не то что недобро, а так... да, честно, черт его знает как. У Виктора Витальевича легкий морозец по коже пробегал от этого гипнотического взгляда и тяжкого молчания, которое неизменно порождал собственный ребенок, и явной бессмысленности даже и пытаться завести диалог.
   Много еще безрадостных мыслей лезло в голову, еще в тот момент когда желание напиться, ну, то есть набраться; короче - душу отвести: еще окончательно не оформилось, а Виктор Витальевич уже сошел на остановке и не чувствуя никакого прилива праздничного настроения, брел к дому. В общих чертах, человек он был совсем неплохой, даже по своему неглупый, с остатками нетривиальности. Был просто за ним косячок, развившийся из простой юношеской тяги к спиртному, перешедший в простое молодое бражничество, когда еще 25 лет назад Виктор Витальевич был просто Виталиком; выпивши был само остроумие, слыл талантливым экспонатом (правда никто толком не знал, в чем эта его талантливость выражается - но вот.) Хотя барышни возле него особо не задерживались, а сам он, совсем рано, стал испытывать щемящее чувство одиночества и тоскливые опасения относительного своего будущего - спиться окончательно, очнуться лет в сорок в загаженной квартирке с нецелыми стеклами и открытой банкой сайры на столе. Он происходил из не слишком благополучной семьи, где некогда верховодил своевластный папаня; который сам был выпить не дурак и работал дворником, в те времена, когда еще можно было встретить работника метлы - представителя самого многочисленного, коренного народа этой страны. Отошел он еще когда сыну Вите было десять с половиной лет, разумеется от последствий употребления водки; так-таки, как ему и предрекали. Ну так и что; когда-то у покойного папы была вторая половина, которая даже родила ему сына, а потом еще почти родила и дочь, но все закончилось плохо и Виктор Витальевич, хоть и в свои почти пятьдесят, отчаянно не любил, и не хотел об этом вспоминать.
   Вот под грузом таких тоскливых мыслей, ноги Виктора Витальевича немножечко изменили ту кривую, которая вывела бы его пряма к стенам родного дома, и привела к совсем другому строению; напоминающему кирпичное здание небольшой овощебазы. Одноэтажному и чем то еще неуловимо смахивающему на совсем низкую пагоду, хоть и с обычной крышей; возможно широкая, кирпичная коробка навевала подобные сравнение своим одиноким расположением среди белых снегов: в непосредственной близости не находилось более никаких построек. Внутри, формально, находился продуктовый магазин; а на деле же, совсем нехитро замаскированный шалман, владельца которого никто из постоянных посетителей никогда не видел, и если учитывать все обстоятельства, тому было вполне резонно не афишировать свою персону.
   Такой серьезный вид - строение из натурального кирпича, магазин имел потому, что возведен был в стародавние, лохматые времена, в начале 90-х, когда еще знать никто не знал стандартных магазинчиков-павильонов, но некоторым уже во всю хотелось зарабатывать деньги; в связи с этим, некий предприниматель, имя и внешний вид которого исчезло и забылось (кто знает, может он и посей день был содержателем своего начинания, как было сказано выше - это мало кто знал), выстроил себе здание для впаивания диковинных тогда продуктов питания, как сумел. Или лучше сказать - как позволяли тогдашние возможности; а допускали они на тот момент лишь возведение вот такого ящика по простеньким чертежам, силами какой-то изнывающей без работы строительной бригады. Дальше все просто (Виктор Витальевич помнил эти подробности, ибо проживал неподалеку уже больше двадцати лет, да и до тех пор жил не слишком отдаленно.) Магазин имел несколько маленьких, стандартных отделов; все это функционировало в 90-е, а после пришла эра супермаркетов и их еще более крупных собратьев, типичная история; подобный бизнес захирел, но не здесь, где неожиданно получил перерождение, или, если угодно, новое начало (на практике нелегальное.) Количество покупателей стало ощутимо падать; здешние обитатели быстро поддались конформизму и попали под специфическую притягательность крупных торговых сетей. Внутрь маленького торгового зала стал пробираться сумрак; сначала закрылся, и выехал с холодильником-прилавком, отдел торгующий скоропортящимися товарами. После пропала бакалея. Еще долго держался хлебный отдел, из за сократившегося количества конкурентов, внутреннее пространство, уже к тому времени начавшее выглядеть очень сиротливо, на какое-то время заполнилось запахами суховатых булок и пшеничных кирпичей. Но и эта часть магазина не выдержала соперничества с более насущной, и притягательной для самой широкой категории подсократившихся посетителей, частью. Винный отдел, как возможно и предполагалось, оказался живуч; он добил хлебобулочные изделия: к тому же немногочисленные покупатели, которые не испытывали интереса к водке, пиву и разливному вину, страшились тех кто испытывал. В один зимний день внутрь заявилось несколько озабоченного вида монтажников, которые несколько часов шумели перфораторами, стучали молотками и орудовали ножовками; в результате винно-водочный отдел увеличился в два раза и стал угловым: за прилавком теперь вышагивала дебелая, сочная барышня с постоянно надменным и насмешливым выражением лица. Каждый, от молодого гопника, до вконец опустившегося старого алкаша знал что ее зовут Таня, и Таня с соглашалась так называться, хотя касательно ее имени, это было совсем не так. Как положено, атмосфера внутри теперь царила самая нездоровая; обширная часть, пусть и совсем небольшого торгового зала, пустовала, выглядела непривлекательно уныло; по углам, где когда-то пахло варенной колбасой, обосновались мрак и тень. Ходили слухи что сюда до сих пор наведываются крысы в поисках хлебных крошек. О последнем, со скорбным ехидством, высказывался ныне уже покойный профессор, найденный на задворках микрорайона. Он также относился к числу постоянных посетителей ; неизвестно, и никого особо не интересовало, в какой он там области имел ученную степень, но касательно крыс, прикормившихся на хлебных крошках, окружавшим его синякам, он излагал отрицательную точку зрения. При этом, седой научный сотрудник в отставке, вид имел совершенно беспощадный; улыбался по людоедки, являя окружающим несвежие зубы и чрезвычайно неприятно оголяя старческие десны. С его слов выходило что крысы - животные чрезвычайно коварные, хитрые и кровожадные; и питаться предпочитают исключительно свежим, окровавленным мясом. Может он имел степень по зоопсихологии или териологии, а возможно еще и по мифологии; искушенный пенсионер как-то не слишком добро относился ко всеми горячо любимой Тане и однажды, совсем насосавшись разливного вина, обозвал ее суккубом. Присутствующая в тот момент внутри, основательно поддатая публика, скорее всего неправильно восприняла фольклорный термин, в результате чего профессор был выброшен на замерзшую (тогда еще без снега)улицу. И по правде говоря, еще очень легко отделался; желанная Таня имела привычку что летом, что зимой расхаживать за своей стойкой в коротких шортиках, являя клиентам почти неохватные, мощные ляжки, будоража воображение и зажигая в порядком замутненных возлияниями головах потаенные позывы. Одно это, очевидно, прощало ей зачастую не слишком вежливые, высокомерные разговоры с посетителями, частое презрительное молчание и уничижительно выражение глаз, ледяного цвета. После произошедшего инцидента, профессор не без труда поднялся; осмотрел пораненные при приземлении ладони и горестно покачав головой, произнес загадочную фразу: "какая женщина, хоть и мужик". После чего ушел прочь, в неизвестном направлении.
   Вот именно к этому месту вынесли нижние конечности, Виктора Витальевича. Из нововведений, о которых он так или иначе был в курсе: внутри хоть и крупного, но обыденно со стороны выглядевшего, кирпичного здания, на свободных пространствах вдруг появилась странного вида мебель. В полумгле, где согласно верованиям местных, обитали жадные до отбросов, плотоядные (вроде как) млекопитающие, как из не откуда выросла пара двухместных диванов. По большему счету, ничего такого уж странного в их внешнем виде не было; обычные мебельные изделия, разве что броского вида, преимущественно из-за кроваво-красного велюра. У клошаров эти предметы вызвали по началу удивление, хоть они и не выглядели такими уж новыми; к обивочной ткани на спинке прицепилась какая-то бумажка и кем-то было высказано хриплое предположение, не начали ли тут попутно приторговывать поддержанной мебелью. Оказалась это какая-то квитанция от доставщика. Как будто никогда не сменяемая Таня, продолжала хранить молчание, практически никак вразумительно не отвечая на и без того немногочисленные вопросы. Малообаятельная публика, преодолев первую неловкость, немного потопталась поблизости комфортных изделий и как уже говорилось, не получив разъяснений относительно зачем они теперь здесь; быстро разместила на двух диванах собственные задницы. И уже через день стало казаться что они стояли здесь всегда; и наверное никто не удивился тому, что практически сразу рядом с диванами откуда-то взялся небольшой пластиковый столик, правда совсем простецкий, вроде тех что встречаются в летних кафе и которые очень легко меняют свое местоположение со всей посудой, стоит только какому-нибудь нетрезвому гражданину основательно налететь на них своим торсом. Жить, как буд-то стало веселее, лишь полная, молочная Таня продолжала молчать, взирая на уже совсем почти распоясавшуюся, галдящую на диванах публику, своими бледными, блестящими глазами.
   Примерно в то же время; почти сразу после убиения неизвестными профессора и устроенной кем-то меблировкой, внутрь сунулся уже известный участковый. Вид он по прежнему имел расхлябанный, невыдержанный по уставу, но вывеска его заметно преобразилась; теперь, вместо простодушно-дураковатого выражения, там тускло искрились хитроватые, совсем недобрые глазки: когда открылась дверь, внутрь по началу сунулась голова, которая почти натурально принюхалась к кисловатому запаху, после в помещении появилось все остальное, со всеми знаками отличия. Для уполномоченного это был далеко не первый сюда визит, но теперь его появление было вызвано все тем же несдержанным на язык ученным. Прислонившись к прилавку, участковый имел довольно продолжительную беседу с прохладной продавщицей и быстро для себя выяснил, что прямо накануне профессор здесь получил по физиономии (это была поздняя, смазанная вставка, все закончилось лишь выкидыванием пенсионера на улицу, циферблат ему никто не тронул), после чего некто грохнул его ночью, на расстоянии трехсот метров отсюда. Ага. Делится полученной информацией участковый ни с кем даже и не думал, и уж тем более не собирался доносить ее до этого мокроносого Тюрина. Кто бы там не отправил на тот дьявольский свет унылого (по предварительной, но явно веской, информации) старпера; в силу насущных причин пришлось проявить рвение и выяснить что никому он на фиг не сдался, птицей был пришибленной, немногочисленные родственники в лихорадке прибирают к рукам квартиру и не высказывают сожаления даже для вида. Вот пускай те кому в силу служебного положения нужно выяснить обстоятельства этой смерти, этих родственников и раскручивают, а сюда, в тихий шалманчик нос не суют. От данного заведения участковый регулярно брал на лапу и не испытывал ни малейшего желания к тому, чтобы этот денежный ручеек перестал течь; стоит только сюда заявится какому-нибудь не в меру ретивому ментяре. По всем документам, кирпичная точка на карте продолжалась числится обычным продуктовым магазином, а вовсе не питейным заведением, в которое оно уже давно превратилось.
   Однако оперуполномоченному Тюрину в личике участкового мерещились не грызуны, а поочередно сменяющийся образ; то ли кота, то ли хитрая мордочка лисы. До кучи, фамилия участкового, которую Тюрин невесть почему, бесконечно забывал, была Собакин. По своему это было актуально, когда неискушенный еще во многих нюансах опер видел вокруг себя какой-либо бардак, различного свойства; его любимым выражением, произносимым с разной степенью громкости и ядовитости, было "зоопарк". А это бардаком даже назвать было нельзя; жуткий труп кое-как вывезли, Тюрин мог почти побожится что пара посторонних, пронырливых глаз точно что-то просекла: ранним утром кому-нибудь да приспичило бросить взгляд из окна. Да еще какой-то бомж, понуро заглядывающий в мусорные урны у подъездов, обозначился под самый финал. Отогнать-то его Тюрин отогнал, да только уже приблизительно был знаком с наклонностями этой категории лиц, и знал что толки они разносят, как своих вшей. И это не считая молодую семейную пару, которая возвращаясь с очень поздней прогулки, и обнаружило тело. Тюрин явил перед перепуганной молодежью всю свою оперуполномоченную харизму, крайне убедительно прося держать в настоящее время рот на замке. Потом начало происходить что-то ненормальное - все начальство девалось невесть куда, следователь как приехал, так и уехал, немногочисленные отозвавшиеся коллеги отвечали что-то совсем невнятное. Тюрину не пришло в голову ничего лучше, как вызвонить самым ранним утром этого Собакина, жившего рядом с местом работы; в действительности, непонятно для чего: просто чтобы восстановить (вернее попытаться) нормальный ход вещей. Участковый жил прямо рядом с местом работы, и по началу, не в меру беспокойный оперативник был уверен что услышит все что угодно, от ругательств до жалостливых объяснений про законные праздничные каникулы; и последнее он немедленно услышал. Но тем не менее, Тюрин согласился прийти в свой кабинет в участковый пункт, каковой, как и полагается располагался за дверьми обычного подъезда, дома Љ18. Последнее предавало случившемуся ночью особенный, неординарный налет; потому что тело было обнаружено у "соседнего", семнадцатого дома. В реальности, все это было далеко не столь актуально, каковым могло показаться на первый взгляд; дом, в котором заседал участковый Собакин, состоял из десяти подъездов: а тот, под окнами которого разыгралась трагедия так и вовсе из двенадцати, и расстояния тут было порядочно. И вообще, ход мыслей у не выспавшегося, взвинченного Тюрина, вел его явно не туда; какая, если подумать, разница, даже если бы несчастную грохнули хоть у самого опорного пункта; на дворе была темная, безлюдная ночь.
   Именно мысли о последнем, кстати, заставляли испытывать малодушный трепет, несопоставимый с профессией; но сделать с собой толком, ничего не получалось. Так и вставала картина перед глазами; даже не самого убийства, а жуткой, глубокой ночи, тишины и безлюдности. Те кому не доводилось самому почувствовать атмосферу этого времени суток, находясь в Сибири, вряд ли поймут, что это такое; черный, давящий, беззвездный купол над головой, создающий тот оглушающий вакуум из холода и чувства покинутости: странное ощущение бродящей рядом погибели. И над всем этим плывут редкие, ночные облака, освещенные невесть откуда, вечно спрятавшейся луной. Вот среди этого бесшумного, давящего ночного гула, медленно открывается дверь на улицу, а потом... Да не суть важно, как бы цинично это не звучало; наверное смерть от удара ножом, как будто пришлась к месту, и последнее что увидели глаза жертвы - это то самое безжалостное черное небо, без звезд: лишь если присмотреться, приложив усилие, зимой, можно рассмотреть едва различимый ковш большой медведицы.
   В конечном счете разговор с участковым ничего не дал. Еще шагая вдоль стены дома, оперуполномоченный заприметил Собакина в компании еще с кем-то; а приблизившись стало понятно что тот разговаривает с неким подозрительным субъектом (да хотя чего там подозрительным, просто Тюрин был слишком уж взбудоражен - забарахливший аналитический отдел в голове работал вхолостую) - просто какой-то худощавый типик с колючими глазками и острым носом сапожком. Немного вытянутая рожица у незнакомца была так себе; бледноватая и сильно не бритая; из-за светлой кожи выделялся каждый волосок и пигментная точка на лице. Был он не слишком молод, может лет 45, выглядел устало, под глазами были заметные мешки. Такого можно было принять за выпивоху, который не дотерпев недели до Нового года пустился в запой, а прямо накануне решил завязать; если бы при ближайшем рассмотрении не стало заметно что одет неизвестный хоть и в простую, но приличную одежду, явно не дешевую и выглядит вполне собранно. На приблизившегося вплотную к беседующей паре, Тюрина тот даже не перевел взгляд; однако стоящий спиной Собакин быстро повернул голову, очень уж суетливо кивнул - сначала опреу, потом своему собеседнику, и подхватив Тюрина под локоть, прямо-таки поволок его к двери подъезда. Уполномоченный в свою очередь недовольно зашевелил своими совсем не густыми бровями, но только оказавшись у входа, на мгновение выгнул шею, бросив взгляд туда где остался стоять собеседник участкового - но, вот тебе раз, там уже никого не было; пустой, заснеженный проезд перед подъездом.
   В своем кабинете Собакин развел какую-то дурацкую, не в меру хлопотливую бурную деятельность; предложил посетителю чаю, а когда тот отказался, так даже и "пригубить за праздник, хоть и рано": первое посетитель отверг с унынием, а второе почти с негодованием, возможно еще и потому, что вдруг и правда появилось почти жгучее желание булькнуть в себя что-нибудь спиртосодержащее. На тот момент было еще совсем утро, и после бессонной ночи, Тюрин почувствовал себя совсем уж истомленным от переизбытка негативных эмоций; он тяжело опустился на стул, после чего оба находящихся в комнате замолчали. И о чем тут правда говорить? Собакин присел на краешек стола, а впавший в уныние опер не нашелся, кроме как пробубнил что-то в духе "это что ж такое происходит". При этом назвал участкового по имени-отчеству, которое невесть как, немедленно всплыло в памяти.
   - И не говорите, - отозвался со стола Собакин, - так бардак у нас. Ну везде, кинолог-то хоть приехал?
   Тюрин, уставившись глазами в пол, отрицательно помотал головой:
   - Сам не понимаю, бесовщина какая-то, сколько работаю, кхм... такого не припомню, полночи торчали, только труп вывезли, а потом как сгинули все. Ну не сгинули, но что это? "Не твоя уже смена Тюрин, езжай ты домой, что праздник нормально справить не хочется?"
   - А не хочется? - Осторожно поинтересовался Собакин, - домой поехать? Ведь действительно праздник?
   В этот момент участковый несколько нервозно соображал о последствиях присутствия на районе столь непоседливого гостя. Вроде кипучесть последнего заметно и иссякала, но было как минимум несколько причин опасаться его пылкости; и среди прочего то, что этот щегол сунет нос в тщательно оберегаемый от чужих административных глаз полулегальный трактир. А находился тот прямо по соседству; вышел от сюда на улицу, прошел пол сотни метров - и тю-тю. Вот он. Незапамятная постройка, прямо из эпохи первичного накопления капитала. Еще и мимо просто так трудно пройти, потому что года два назад рядом началось точечное строительство жилого дома, и забор, огораживающий стройку, уперся чуть ли не в кабачные двери. Так, узкий проезд остался, только газелька какая протиснется. Собственно она там регулярно и появлялась, ящиками пополняя иссякающие запасы спиртного; это Собакин нередко и наблюдал, выкуривая очередную сигаретку на входной площадке, у подъезда. И это же вызывало у него легкое, но довольно тягостное беспокойство. Сама конструкция здания явно давала понять, что уже порядком нечищеное помещение, где тусили страждущие, явно не единственное внутри; ведь имелся и склад для продукции: да что тут умозаключать - с обратной стороны имелись широкие двери туда ведущие. И подъехать туда было гораздо проще, тяжеленькие коробки втаскивать. Так что спрашивается мучатся, одностворчатую дверь подпирать и об алкашей стукаться на входе? Вот в том-то и дело, товарищи, черт знает, что они там на этом складе держат, что, они там на этом складе делают. А если вскроется все? От нелегального питейного заведения, даже под боком, глядишь, еще отказаться можно; Собакин очень неплохо умел прикидываться дурачком ; ну влепят строгий выговор, ну может чего и похуже, но не до крайности. А если у них там лаборатория какая? Или еще хлеще, арсенал целый, причем безо всякого переносного смысла. У-у-у-у...
   Собакин за один миг, едва не провалился в размышления о давно его терзавшем, но перехватив недовольный взгляд опера, так отреагировавшего на предложение отправится восвояси, быстро вернулся в реальность. "- Мать моя женщина, - с унынием подумал участковый, - ну пропал праздник." Он имел своеобразную привычку отмечать новый год сразу в несколько заходов, и первый начинался еще в районе полудня; после чего полагался сон до восьми вечера, с дальнейшим помещением себя за праздничный стол. И сейчас, глядя на сидящего на стуле, Собакин видел ледяную бутылку водки, и, стоящую в холодильнике, дорогую маринованную селедку с зеленью. Вдобавок он сильно недолюбливал чересчур беспокойных людей, а именно такое впечатление пригорюнившийся Тюрин на него и произвел. И вот что теперь? Шариться начнет по всем микрорайону? Собакин не занимался расследованиями, зато много занимался бумажными делами, а так же хорошо помнил как после кокнутого профессора, этот сопливый опер, на пару со следователем загоняли его как не знамо кого; то "выясни", это "установи", а этих "опроси". И кстати;
   - А следователь приезжал уже? Все-таки? - Приглушенным голосом поинтересовался он у посетителя.
   - Угу. Как приехал, так и уехал. Говорю же, ничего не понимаю. Родители - все. Бледные как смерть, она, покойница, с родителями проживала; мы вместе поднялись, даже описывать не буду. А знаете что? Стали выяснять где работала, то-се. Этих, понятно трясет, но так и толком не объяснили. Кассиршей вроде какой-то, или продавщицей. Где-то здесь, прямо у вас под боком; но не в супермаркете, точно. А где еще тогда? Магазин у вас вроде какой-то небольшой был, помню, продуктовый.
   - Б-был, - не совсем своим ответил голосом Собакин.
   - Мы, как сказал, толком-то про место работы не выяснили ничего; но когда еще на лифте вниз ехали, мне следак говорит: а он у нас тертый, тут не поспоришь. "- Это она, - сказал, - в неурочное время, в неположенном месте сидела." А, забыл сказать, в ночное время-то и работала, да. Но в тот вечер почему-то припозднилась, и ушла где-то в половину первого, или чуть позже. Так, вроде в десять выходила. Так вот, и говорит мне: "где же это она в ночное время здесь торговала? Супермаркеты у них не круглосуточные. "
   - Может в ларьке? - Слабым голосом спросил участковый, заведомо понимая что питает беспочвенную надежду.
   - Да не... , спросили конечно. Ну и вот. Этот хмыкнул, ну когда мы вместе вниз ехали - "поищи ты, Тюрин, здесь продуктовые магазинчики, если остались. Чую тут незаконная продажа алкоголя в ночное время. Или пивнухи местные обойди." О-ох..., - Тюрин, согнувшись, обхватил голову руками, - нет, все. Голова разболелась. Честное слово, вы бы сделали доброе дело, а? Ну не по службе прошу.
   - Да-да? - Потянулся вперед хозяин кабинета, проявляя не слишком то уместную суетливость; оперативник положил ладонь на край стола, перед которым сидел боком, медленно провел ей по поверхности и грузно поднялся со стула:
   - Ладно. Пошло оно все к черту. Поеду домой. Вы, в самом деле, походили бы по местным рыгаловкам? Ваша ведь вотчина; где к нас сейчас бухлом и сигаретами из под полы тайком не торгуют, время сейчас такое опять наступило, сложная обстановка геополитическая. Не мне же вас учить. В смысле как свою работу делать.
   - Похожу, похожу... , - неуверенно произнес Собакин уже в спину посетителю, который слегка пошатываясь, без лишних слов направился к двери, словно за пару мгновений с него слетела вся усталая жажда деятельности. Он вообще никак на это не отреагировал, лишь что то буркнув на прощание, вышел и закрыл за собой дверь. Участковый постоял на том же месте самую малость, озадаченно хлопая глазами, после этого повертел головой; очумело осмотрел стену кабинета с висевшими в рамках документами. Потом и сам быстро устремился к выходу, лихорадочно запер рабочее помещение, быстро переместился на улицу, где несколько секунд постояв на бетонном крыльце, в один скачок оказался на заснеженном тротуаре и неприятной трусцой пустился к стоявшему поблизости одноэтажному строению.
  
   - Сеня, ты голодный?
   - Нет, не очень.
   - Да что врешь-то, глаза вон какие. Сделай ты себе что-нибудь, ты что собрался до позднего вечера терпеть?
   Есть фразеологизмы которые несут в себе такой явный отпечаток какого-то предвестия, прилипая к явившейся твоим глазам, обыденной житейской картины. Например "как в последний раз". Когда Семен вернулся обратно из овощной лавки и прошествовал на кухню, откуда уже неслись характерные запахи свойственные этому дню, он увидел что тетка за его короткое отсутствие развела бурнейшую деятельность - кухонный стол и столешница; даже всегда свободный от цветочных горшков, белый подоконник: все было заполнено полуфабрикатами и ингредиентами разной степени готовности. На кухне, как и во всей квартире, стоял неизменный, малоприятный полумрак; то что обещало теплый вечер, сейчас нагнетало тоску: Сеня даже повернул голову к выключателю, подумав не поинтересоваться ли, не стоит, возможно, включить свет. Но вряд ли. Родственница в последние месяцы испытывала некоторую, может и не совсем странную антипатию к электрическому свету, а так же к посторонним шумам; в ее комнате пылился устарелый телевизор двадцатилетней давности - но никогда не включался. Маленький музыкальный центр не производил из колонок никаких звуков, не по выбору владелицы, не с помощью радиовещания. Семен даже не был уверен, работают ли эти приборы вообще. Тетка пользовала интернет, и то по-видимому не слишком часто, однажды обмолвившись о том что у нее есть две давнийшие, хорошие подруги. Которым она иногда пишет; и нет, не те что могли бы прийти сейчас в гости. Эти к сожалению разъехались по разным городам, вот и приходится писать; одну она так и вовсе не видела со времен института.
   Еще на кухне заметно пахло чесноком и сыром. И варенной свеклой. Сеня вторично успел проголодаться, но новую просьбу чего-нибудь съесть отклонил. Где они будут накрывать стол? Хотя неместный вопрос, подходящий стол был только на кухне. Вдвоем они будут сидеть вечером, в тишине, есть фаршированные теткины яйца (да не, штука на самом деле вкусная), поговорят о чем-нибудь; будет тихо, разумеется до того момента, как только сразу после полуночи, в опасной близости от оконной рамы не начнет рваться пиротехника, сделанная нашими азиатскими братьями. Сеня посмотрел в усталое лицо, с плотно сжатыми губами напротив себя и подумал что для несчастной этот грохот будет сущим мучением; эти бескровные уста в который раз растянулись в теплую, вопрошающую улыбку, но племянник лишь как мог ободряюще просиял в ответ и опустился на мягкую кухонную скамейку огибающую стол. Когда-нибудь все в этих стенах все будет его, а от стоящей сейчас напротив молчаливой женщины с большим кухонным ножом в руках, останется только тень в этих стенах. Раньше эти тягостные мысли имели слишком уж ярко выраженный бытовой, житейский налет; теперь же стали отталкивающими, злыми и досадными: Семен сам не знал что у него бродит внутри и подбирается комком к горлу.
   - Может я помогу, - спросил он кивнув подбородком на загруженный стол.
   - Ой не надо, - с напускной чопорностью отозвалась хозяйка, - Семен, сколько тебе можно говорить, ты даже в праздник здесь хандрить собираешься? Хоть бы здесь друзей завел, сидишь в четырех стенах, никуда не выходишь. ты же говорил что у тебя раньше были здесь знакомые.
   - Так то раньше, - Семен слегка нахмурился, - знаете как говорят, давно было и неправда. Тоже приятель по вузу здесь жил, но съехал. Ну еще пара человек, хм... вроде, в смысле разъехались. Я так думаю, иначе бы столкнулся уже. Я сюда ведь несколько лет не возвращался, это вот сейчас...
   Он повернул голову к окну, уставившись сквозь непрозрачный свет на белое небо и прямую крышу соседнего жилого дома. Тетка, из под опущенного лба, бросила взгляд на племянника и лаконично поинтересовалась;
   - Неправда значит?
   - Что?
   - То, что у тебя, как ты говоришь давно было.
   Сеня вздохнул.
   - Вот что Семен, не радуешь ты меня. Я тебе занятие найду. Знаешь где семнадцатый дом?
   - Да у меня что-то здесь с нумерацией... ну, найду конечно.
   - Вот, я тебя сейчас туда отправлю. Хотя у тебя и с нумерацией. В первом подъезде поднимешься на шестой этаж, найдешь квартиру 24 и спросишь Полину Ростиславовну, скажешь что от меня, пусть она тебе отдаст кое что.
   - М-ммм... ага, а что?
   - Семен, тебе все знать непременно? - В комнате стало что-то совсем темновато, словно остатки седого солнца за белой пеленой, закрыла черная зимняя туча; и поди разбери, то ли тетка напустила на себя игривую серьезность, то ли на нее вновь неожиданно накатила угрюмая печаль (с ней такое случалось, и в последнее время все чаще), - иди. Все равно мне еще готовить и готовить, а ты только под ногами путаешься.
   Сеня, тем не менее, нисколько не обиделся; к тому же ему и самому захотелось на время от сюда выйти, уж какая-то гнетущая обстановка вдруг образовалась: в квартире невесть почему установилась такая глухая тишина в придачу к беспросветности этого последнего дня года. Даже приоткрытая форточка не пропускала никаких звуков извне. Если бы не эта просьба, можно было бы пойти в свою узкую комнату и посидеть на диванчике с книжкой, предварительно извлеченной с одной из полок напротив; и лился бы из окна свет в котором были бы видны никогда не опускающиеся невесомые соринки. Но мягко ступая босыми ногами одетыми в носки, застарелая привычка, делающая нас всех похожими на крадущихся шпионов в своих или чужих домах, Семен вышел в неширокую прихожую где наконец с облегчением щелкнул выключателем; последнее, не скажешь что сильно поправило обстановку, которая вдруг стала совсем подавленной: вместо этого приоткрытая дверь в теткину комнату, сквозь небольшую шель источала настолько явную темноту: там, как это часто бывало, наглухо были зашторены тяжелые шторы. А здесь, помимо всего, была заведена еще несколько своеобразная особенность, закрывать все немногочисленные двери; в том числе и на кухню. Да, так вот каждое утро, Семен, который быстро отучился от старой домашней привычки, вставши с кровати, зевая ползти в ванную, а после еще и минимум пол часа разгуливать по квартире в боксерах, являя на обозрение свои худоватые ноги; его никто не просил, но теперь он хоть штаны сразу натягивал, потом проникал в коридор и остановившись перед всегда закрытой дверью на кухню, тихо, уже машинально, кашлял на матовое ажурное стекло, и только после этого клал пальцы на ручку и с тихим, сочным щелчком освобождал себе проход. Прожив здесь какое то время, племянник Сеня быстро уяснил одну особенность своей родственницы; даже если бы той сейчас предложили, невесть от куда, вселится в свой собственный дом; двухэтажный котеджик с заборчиком, за которым стояло еще одно такое жилище, а за ним еще одно, и еще: она бы никогда не согласилась. Тетка тоже по своему боялась одиночества, несмотря на некоторую ее спесивость - ей было необходимо чувствовать чужих людей в непосредственной близости, но только через стены; не через эфир холодной, крохотной гамады, в обозрении соседского жилья с недосягаемыми, мерцающими окнами.
   Зашнуровав ботинки, Сеня привстал с пуфика; в прихожую вышла тетка, только что с кем-то глухо разговаривавшая по телефону: обе ее руки были перепачканы производственным кухонным процессом, поэтому держа мобильник двумя пальцами, она опустила его в карман фартука, оглядела племянника, и почему-то невесело вздохнув, сказала;
   - Сень, ты как вниз спустишься, постой у подъезда немного, - тетка умолкла, словно на секунду задумавшись, - там девочка одна к тебе подойдет, эмм... тоже тебе кое что отдаст, потом сходите вместе.
   - Однако, - Семен расправил плечи, недоумевающее соображая, какую бы ему интонацию выбрать для этого непонятного заявления, - Бога ради, да я же вас просил, не надо меня не с кем знакомить, я уж как-нибудь...
   - Ой все, все, - его почти вытолкали за входную дверь, - ступай, мешаешься только тут.
   Напоследок, перед тем как дверь захлопнулась, тетка улыбнулась натянутой улыбкой, коея, очевидно, должна была приободрить племянника от такой неожиданной резкости. Кажется у нее действительно сильно испортилось настроение; но Семен с пониманием относился к такого рода вещам: оба они понимали что происходит, да и пару раз выйдя поздней ночью в коридор, он услышал сдавленный тихий плач от которого насквозь сердце горечью наполнялось: "эх, Татьяна Дмитриевна" с ужасающий тоской думал племянник. А Татьяна Дмитриевна, сквозь слезы, еще и едва слышно что-то шептала приглушенным голосом; не иначе как молилась. Так что стоя сейчас перед захлопнувшейся перед носом дверью, Семен пошевелил плечами, недовольно хмыкнул себе в нос, так, для приличия; и скрылся за негромко лязгнувшими дверьми лифта. На улице ему в лицо основательно дыхнуло сильным ветром а в неблагопристойно разинутый рот, который он распахнул зверски зевая на ходу, залетело несколько снежинок. Окопалось на улице началась сильная метель.
   Вдобавок еще и выяснилось что у подъезда утрамбовывает снег ногами дородная молодая барышня , без головного убора и со светлыми волосами, похожая на перекормленную снегурочку. Сквозь вихрь снежинок, Сеня с сомнением оглядел гладкую девицу; явственно отдавая себе отчет что тетка звонила там кому-то буквально только что, и не так же быстро...
   А белокожая, снежная дева вдруг широко улыбнулась и сделав шаг вперед, осведомилась:
   - Семен?
   - М-дэау, - несуразно замычал он, еще раз озадаченно осматривая незнакомку.
   - Гаша, - девушка протянула вперед руку в перчатке.
   - Чего?
   - Агриппина.
   - А-а-а... - Сеня, без особого желания, подержался за самые кончики ее пальцев, - а я Семен.
   После этого путаного знакомства, у него захватили правую руку, чуть ли не до самого плеча, и потащили куда то сквозь набирающий силу снежный туман; хорошо еще, если по верному адресу. Нужно сказать, что Сеня не имел пока проблем с алкоголем, а суммарно опекаемый Собакиным магазин-оборотень уже настолько давно прекратил торговлю какими-либо вменяемыми продуктами, помимо выпивки; что Семен ни разу, за время прошедшее после переезда сюда на постоянное место жительства, его не посетил (какой-нибудь вывески у входа, там тоже, давно не было). Тем паче, сейчас у него не вызвало удивления то, что перед ним воочию предстала ледяная Таня, которую, кажется никто, из постоянно там тусовавшихся, никогда, за пределами низких, полутемных сводов не видел. А если бы подобная встреча вдруг состоялась прямо сейчас, так это породило бы новую странность; откровенно пугающая иных безучастная, окоченелая неприступность у девушки пропала невесть куда: осталось лишь нездоровое сияние заледеневших зениц. Но это если присмотреться сквозь носящиеся сейчас вокруг снежные перья; Таня-Агриппина обзавелась здоровым румянцем на пухлых щеках и заговорила тоном Марьи-искусницы, которую, на время, вывели из под пригляда водяного царя.
  Буквально вот-вот с ней имел не самую вежливую беседу Собакин, который, не будет лишним упомянуть, в настоящий момент был уже мертв.
   Да-да; обуваемый озлобленностью к сложившейся ситуации, участковый сделался несколько бешен, и если бы дверь в кабак открывалась во внутрь - непременно отворил ее пинком, с удовольствием снеся при этом какого-нибудь забулдыгу. Но и дверь тут была неправильная (ее Собакин все же маленько попинал, прежде чем судорожно распахнуть) и внутри, вот чудеса, не оказалось никого кроме Тани, что, однако, было даже на руку. Сотрясая пустое пространство вокруг, остервеневший Собакин, которого вдруг сделалось очень много, подвалил к прилавку, моргнул колючими глазками и шумно задышал. Он вдруг понял что не знает с чего начать, что его взбесило еще больше и первый вопрос прозвучал насколько нецензурно, настолько и неуместно;
   - Какого х..! - Взвизгнул участковый, то ли действительно вопрошая, то ли возводя свою реплику в разряд утверждений. Таня, глядя на него своими ледяными угольками, ответила молчанием; да и ничего не выражающее, кроме надменности лицо, нисколько не изменилось. А Собакин, уже не зная куда ярится дальше, сделал характерный жест, словно хотел бросить на прилавок свою неизменную папку; потом вспомнил что папки у него нет, затопал ногами и заругался дальше:
   - Слушай сюда; чего у вас там на складе творится?! - Это была не самая правильная постановка вопроса, да и звучало по детски, поэтому участковый быстро сменил тон и перешел на звенящий полушепот, - вы мне что сволочи говорили - бухлом ночью не торгуете?! Нет, значит, да?! Я думаю, какого хрена мне сводки приносят, что у меня на районе, патрули алкашей ночью как морковку с грядки собирают; откуда водку берут если после десяти не один магазин не продает? А это вы тут, б**ди, шалите?!
   Таня продолжала хранить молчание из чего участковый сделал несколько поспешные выводы в свою пользу и возобновил наступление с новой силой:
   - Я вам говорил, вашу мать, не смейте; время сейчас не подходящее: боремся, б..., за высокую культуру и быт, губернатор указ издал. Бабла мало со своего шалмана стрижете?! Еще больше захотелось?! Шмару какую-то грохнули, которая зимней ночью, типа на работу пошла, - тон у участкового стал совсем угрожающим, - ты мне в глаза, стерва, так не смотри; быстро сказала - у вас она здесь синьку продавала по ночам?! Доходилась?! Я уж молчу про этого козла старого, которого на окраине на тот свет отправили. Чего думаете, Собакину так ваши крохи нужны?! Да я с ларьков больше насобираю, нежели буду тут жопу свою подставлять! Быстро сказала, где хозяин?!
   - Не знаю, - наконец разомкнула свои губы Таня.
   - Не знаешь значит?! Да я с ним только что вот разговаривал! Короче - что на складе?
   - Поверьте, - размерено проговорила Таня, - лучше вам этого не знать.
   Участковый натурально выкатил глаза от такой наглости, а продавщица тем временем продолжила монотонно:
   - Если денег мало, хозяин и больше может платить.
   - Открывай склад, курва, - весь вид участкового свидетельствовал что еще немного, и он уже впадет в совершенно крайнюю степень неистовства, - слышала меня?!
   Продавщица немного постояла, не двигаясь с места, без особого выражения разглядывая стоящего напротив; потом развернулась и скрылась за витриной, выйдя из-за своей стойки. На пустой стене, напротив входа, помещались старые, еще с момента постройки, двусторонние двери на небольшом засове с замком. Участковому на мгновение показалось что сверкающая полными бедрами буфетчица сейчас скажет еще что-нибудь, в последней попытке его отговорить; но нет: сунув руку в кармашек своего синего фартука, девушка достала большой ключ, сунула его в замок, повернула, и освободила дверь. Потом сделала шаг в сторону и легким жестом, предложила посетителю открыть створки самому. Да пожалуйста, тот положил короткие, грубоватые пальцы на две старые алюминиевые ручки, и все так же рывком отпер проход. Увидел он вовсе не то что ожидал, но и это несколько ему не понравилось; учитывая что Собакин не испытывал теперь большого желания входить вовнутрь, но какая то невидимая сила понесла его вперед, заставив сделать два судорожных шага в полутьму.
   А в явившемся его глазам помещении действительно было бы совсем темно, если бы в нескольких метрах от входа, не стоял покрытый тяжелой парчой стол, на котором помещался узкий, длинный канделябр в котором горела одинокая свеча. Вокруг шарообразного свечения, которой источал прямой, не колыхающийся огонек, была уже сущая тьма; нельзя было разглядеть стен и от того казалось что кругом мертвая, ночная пустыня, без конца и края. Собакин, сообразно захлопал ресницами и уже собирался повернуть башку, дабы поинтересоваться, разумеется в матерной форме, что это собственно такое он наблюдает. Сделать он этого не успел, в силу того что его внимание перехватил старый, как он считал, знакомый, вдруг выступивший из тьмы и представший перед столом со свечой. Тот самый, с которым его совсем, вот только что, застал на улице Тюрин. То был владелец магазина, с которым участковый имел корупционно-деловые отношения, и даже один раз пил пиво. Усталое, рано постаревшее лицо смотрело на медленно разевающего рот Собакина, также без особого выражения; худой мужчина был одет в простую, наверное хлопчатую рубашку, в темную, разноцветную клетку: острый подбородок держал высоко, на тонкой, небритой шее хорошо был виден кадык.
   Может быть, участковый и предпринял бы еще одну попытку оживится; и все же полюбопытствовал, что это вообще такое здесь творится, но и этого не успел. Стоящий по другую сторону стола мужчина, чуть опустил лицо и произнес на удивление бархатным, хоть и глуховатым баритоном:
   - Tobias, fetch me my armor and my sword.
   Неизвестно почему, но после этих слов, которых участковый все равно не понял, незадачливый посетитель основательно запаниковал, тихо заскулил и попытался отступить назад; ничего из этого не вышло, вся та же незримая сила держала его на месте: единственное на что хватило сил, это чуть повернуть голову назад и тотчас услышать из за собственной спины тихий и печальный голос Тани:
   - Здравствуй, забвение.
   Собакин вернул очумелый взгляд в прежнее положение, мгновенно почувствовав что весь холодеет и каждая клетка его тела сжимается и немеет от наступившего ужаса; страшный знакомец за одну долю секунды оказался не на своем прежнем месте, а как из под земли вырос перед Собакиным: руки его были закинуты и пальцами он на удивление легко сжимал рукоятку тяжелого меча который занес над головой.
  
   Виктор Витальевич выплыл из своего взбудораженного сна когда за окном только начало смеркаться, и совершенно закономерно почувствовал себя довольно плохо; годы, знаете ли, и тут еще ранее похмелье, после приснившегося кошмара. Лихорадочно приподняв голову, он уставился в экран работающего телевизора, где молодящаяся пятидесятилетняя сука вещала как всегда о прекрасном положении дел и радостной встрече нового года, от края до края необъятной страны. Мысли дичайше путались, и их крайне трудно было привести в порядок; вспомнить, при каких обстоятельствах отрубился, как вообще пришел домой, был ли в квартире кто-нибудь, и главное... Тут похмельный путеец едва не перешел на внутренний шепот, потому как вспомнил про родную дочку. С тихим стоном он выгнул голову в сторону двери, от дивана на котором лежал; по всюду царила тишина: и в собственном жилье, и у соседей и на улице. Безмолвие нарушал только бубнящий телевизор. Это, знаете ли, и при иных обстоятельствах вызывало нездоровое, с перепою, беспокойство и срочное желание опохмелится; а теперь реальность глухой, погружающейся в сумрак квартиры и вовсе пугала не по детски. То же мне, елка; стол не накрыт, жена у гремучей сестры, дочка... тут Виктор Витальевич еще раз, с какой-то нездоровой опаской, прикрыл глаза. Алкоголя дома не было, это точно, ибо супруге давно и клятвенно была обещана полная завязка - а встречать новый год без капли спиртного во рту, расхорохорившийся на тот момент Виктор Витальевич, вызвался сам. У-у-у..., плевать на все обещания; чтобы сбить подкатившее к горлу чудовищное уныние и пренеприятнейшую встревоженность, он сейчас был готов по новой налакаться тайком, а после съесть полтюбика зубной пасты, в жалкой попытке скрыть от домашних характерный запах последствия своего падения. Сколько там времени-то, почти шесть? Твердо решив сбегать в магазин, Виктор Витальевич, коснувшись коленом пола, сполз с дивана, неприятно кряхтя выпрямился и как на двух негнущихся протезах, прошел в совсем темную прихожую. Там он покрутил головой, с опаской оглядел дверь ведущую в комнату дочери; совершенно непонятно, была ли та дома: у нее вечно стояло мертвое безмолвие. Но сейчас вроде бы впрямь - дома ее нет. Неприятная тьма продолжала наступать со всех сторон, словно эти несколько шагов, которые пришлось проделать из большой комнаты - до вешалки в коридоре, заняли добрых полчаса; Виктора Витальевича сейчас занимало совсем другое: почти рванувшись к висевшей на крючке куртке, он лихорадочно обшарил карманы, заодно пытаясь вспомнить, заплывшим от вязкого похмелья мозгом, об остатке той наличности, которая должна была остаться после посещения питейного заведения. Что то уныло зазвякало - то ли в карманах, то ли бегунки на молниях; но вскоре явилась страшная правда, все что удалось вытащить из несвежих, пропавших дешевым табаком карманов - это горсть какой-то мелочи которой хватило бы от силы на пару банок пива, коеи, бывалому Виктору Витальевичу, как он сам нередко любил выражаться - никуда не уперлись. Убитый таким известием, он уже хрипло набрал воздуха в легкие и собрался было издать какой-нибудь утробный, жалостливый звук; как его оглушил омерзительный звук совкового дверного звонка. Так это было неожиданно, что горсть монет вылетела из плотной ладони и вторя дверному сигналу, россыпью разлетелись по линолеуму. Ой как все паршиво и нехорошо; сникший хозяин не стал себя задерживать и отодвигать встречу с вернувшейся женой или дочерью; повернул язычок замка и к своему удивлению не увидел перед собой не ту ни другую. Вместо этого перед ним стояла дочкина подруга. Собственно это была Таня, она же Агриппина, она же, известно уже читателю - продавщица и барменша в одном лице; и представьте, Виктора Витальевича ничего не смущало. Невесть как, но подружку своей дочери и ту деву, которая сегодня и нередко до этого, отпускала ему спиртное - он не воспринимал как одного человека. Да, такое тоже бывает. Единственное, что вызывало у хозяина некоторые логические затруднения - это как его сумеречная дочь умудрилась подружится с таким веселым, розовощеким пухликом, излучающим жизнелюбие; вот это точно, для Виктора Витальевича было загадкой. А тут еще рядом с этой Агриппиной топтался какой-то молодой хмырь, которого разглядеть толком не получилось, потому как Агриппина, как всегда бодрым голосом осведомилась:
   - Здрасте Виктор Витальевич. А Заря дома?
   Заряна, именно так звали дочь хозяев; и чего ее так обозвали после рождения, Виктор Витальевич тоже, если вдруг кто решил бы поинтересоваться, объяснить бы не смог. Вроде бы супруга предложила.
   - Нн-нет, - протянул Виктор Витальевич, против своей воли, но все же не слишком довольным голосом, -вроде...
   - С праздником вас, - тут Агриппина еще и широко улыбнулась, показав белоснежные, хоть и коротковатые зубы, - можно войти? Мы с ней договаривались, просто я чуть раньше пришла.
   У хозяина не было какого-то повода являть свою неприязнь неожиданной гостье (да и самой неприязни не было - сказано же, просто похмелье), потому, отступив от дверного проема, он пропустил гостей и довольно слабо удивился, когда девушка так же мажорно; но почти повелительно заявила своему путнику:
   - Семен, иди в комнату. Вот туда, да. Я сейчас.
   "- Чейта, - и правда, безвольно запротестовал про себя Виктор Витальевич, - в родном доме командуют. Да еще и приводят не пойми кого. "
   Но тут события, довольно быстро приняли своеобразный, и даже приятный оборот. Этот Семен, и сам озадачено озираясь, скрылся в комнате у Зари; а Агриппина подступила к хозяину, явила тому сладковатый, не особо приятный запах своих цветочных духов, осведомилась наличием в квартире Полины Ростиславовны, супруги. Покинутый муж и тут ответил отрицательно; параллельно размышляя что пора бы, уже, включить в коридоре свет, а то совсем темно; словно время взбесилось и погнало солнце по небосводу, за горизонт, с утроенной силой.
   - Не пойми что, - житейским голосом продолжала вещать гостья, являя из мрака свое круглое, похожее на белую луну, лицо, - а я ведь ей подарок сделать. Ой, то есть прошу прощения, вам обоим.
   - Правда? - Помарщиваясь отозвался Виктор Витальевич, не особо пробуждаясь даже на слово "подарок".
   - Ну конечно. В супермаркете нашем, хотела бутылочку коньяка вам на стол купить, да день сегодня такой; запыхалась-забегалась, - тут в голосе у Агриппины по-новому заиграли какие-то фольклорные нотки, напоминавшие о старых киносказках. А Виктор Витальевич навострил ушные раковины на слово "коньяк".
   - Иииии... ? - Быстро выдал он, с неприятной поспешностью.
   - Так что "и", - голос у девушки стал настолько радостно-залихватским, что казалось она сейчас по идиотски начнет смеяться, не договорив до конца, - это же не дело. В гости - без подарка. да еще в новый год. Виктор Витальевич, ну сделайте доброе дело - сходите в магазин, купите сами. Я вот вам денег дам; ну не мне же идти: сейчас вот и Заря уже прийти должна. Только вы Полине Ростиславовне не говорите уж, что это я вас бегать заставила. Пусть секрет наш будет. Вы же мужчина, помогите слабой девушке.
   Чего уж тут юлить и обелять такого персонажа; Виктор Витальевич был алкаш, и алкаш со стажем. А такому, в его теперешнем состоянии, предложить опохмелится ароматным коньяком - все равно что умирающему от жажды в пустыне, поднести холодную воду с альпийских гор. Сейчас, в темноте, его глотка, опять против воли хозяина, издала насыщенный булькающий звук; а желудок отозвался утробным урчанием. При том, пигалица-спасительница уже протягивала деньги. Хозяин, еще попытался пробубнить какую-то гостеприимную дичь, в духе "ничего что оставляю, сами справитесь? сейчас жена придет". Ничего из этого уже не имело значения, через какие-то десять секунд, он уже лихорадочно подпрыгивал на лестничной площадке, ожидая прибытия медленно ползущего с первого этажа, лифта.
  
   В этот день, последний день уходящего года; между рождеством с точки зрения одних, уже наступившим - а с точки зрения других, еще только приближающимся: люди ведут себя по разному. Кому то уже за стол не в терпеж, кому то достаточно унывного почкования у бессмысленно огромного холодильника на маленькой кухне или в коридоре квартиры. Виктор Витальевич наглухо закрыл свое сознание с остатками гордости, и страдая от неприятной отдышки, бежит через темный двор в супермаркет; думая лишь о том, как бы не столкнутся с возвращающейся домой женой: с дочерью он боялся столкнутся еще выходя из лифта. Тюрин, вместо того чтобы поправлять себе нервы водкой в родном общежитии, у постылого угла; сквозь стремительно замерзающий вечер, едет обратно на злополучный район. Он пытается дозвонится местному участковому; порядочно удивляясь тому, что у Собакина не иначе случился праздничный настрой, потому как вместо стандартных гудков - слышал исходящую от его телефона радостную, но какую-то жутковатую мелодию с истошно пиликающими скрипками. Где конкретно находился Собакин, лучше вообще не говорить. Или вот, на девятом этаже, в совершенно черной уже квартире, Татьяна Дмитриевна проплакав в густой темноте, на кухне; по детски всхлипывая, постаралась вытереть блестящие от слез щеки: поднялась и прошла в свою спальню. Там она, по прежнему в темноте, поставила на стоящий у стены невысокий комод, уже сильно оплавившуюся, простую свечу; чиркнула спичкой, зажгла фителек и обессилено села на край кровати напротив. Она попыталась что-то сказать, но едва сделала небольшой вздох, снова зашлась плачем, закрыв лицо пальцами. Однако, сквозь всхлипы, можно было расслышать обрывки непонятных фраз - "матерь первая... я знаю что не должна бояться..."
   Сеня в этот момент тоже чувствовал себя не в своей тарелке, словно оказавшись в какой-то шкатулке с секретом - раз дверь закрылась, два дверь закрылась. Причем буквально, было как будто слышно, как эта Агриппина шелестит из коридора, чего то втирая опухшему мужичку - а после раздался звук захлопывающейся входной двери и судорожное шебуршание ключей в замке. Сеня немного диковато осмотрел обстановку в комнате, вернее попытался; на улице стемнело, а здесь еще и небольшое окно, наполовину было закрыто шторами. Что за... где выключатель? Дверь открылась и из черного коридора, внутрь шагнула, уже успевшая снять верхнюю одежду, Агриппина. Тем паче, при этом египетском освещении, не слишком уместно зазвучал ее голос, судя по всему, с никогда не заканчивающимися в нем, упоительными интонациями.
   - Можно свет включить? - Не слишком довольным голосом поинтересовался Семен, думая что несомненно услышит сейчас какую бородатую шутку. "Можно , - ответила Агриппина почему-то довольным голосом; сделала у входа какое то мановение рукой и под потолком сразу стало светло, - сойдет?"
   - Ага, - Семен огляделся, однако без особого интереса, - а торчать здесь обязательно?
   - Так хозяйки нет, - без своей дубленки, девушка оказалась в очень пышной шерстяной кофте белого цвета, заметно увеличив тем самым свои габариты, - не шарится же здесь, согласись? Да и Зарю надо дождаться.
   - Мне никого дожидаться не надо, - Семен, хотя и без особой злобы, но несколько обругал про себя тетку, с ее брачными услугами. Точно, очередной ее план, по устройству личной жизни племянника. Не Гашей, так Зарей. Он наморщил лоб, силясь вспомнить, за каким именно предметом сюда пришел; снова огляделся: обычная комната, при том совершенно безликая. Внутри царил абсолютный порядок, даже две подушечки на простом диване из крупной торговой сети, стояли совершенно симметрично - квадратами. Правда ремонт тут, как видно, не делали давно - обои изображавшие бесконечно повторяющееся настенное небо, с изобилием одинаковых облачков, порядком поизносились, потускнели, поистерлись. Такую комнату обычно сдают в наем поиздержавшиеся хозяева, потому и держат ее в состоянии безучастного порядка. А Семену на самом деле, враз стало зябко, да еще так пронизывающе, с леденцой. Он как полагается, поежился, и с тоской посмотрел на Агриппину, которая что истукан застыла у двери, разглядывая своего спутника с теперь уже какой-то странной то ли улыбкой, то ли даже усмешкой. Семен сразу, от чего-то, словно ухнулся в воспоминания пятнадцатилетней давности об одном морозном вечере в гостях у такого же малолетнего приятеля. И ничего вроде такого тогда не происходило; родители были рядом, на кухне, с хозяевами квартиры: в то время как Сеня, вместе с их сыном, занимался всем тем, что могли себе позволить дети до наступления сетевой эпохи. Может маленький гость подцепил какую-нибудь зимнюю болячку и она так и не развилась до серьезной болезни, так, лишь подняв ему температуру, которую ни мама ни папа не успели у него разоблачить. Что бы там ни было, конец дня вышел непостижимо устрашающим и странным; за оконными стеклами стоял страшный мороз, такой, что у края деревянной рамы образовалась тонкая наледь: а за самим окном была такая тьма, даже не бесконечная, а наоборот словно плотно заполнившая собой все, тяжело давящая стены домов. Холодная ирреальность позднего вечера, уже начинающие гореть горячим румянцем щеки, чудное чувство детской безысходности рожденное неведомыми таинственными тенями, шорохами, и ярким сетом льющимся из под потолка; превращая вечер за окном - в ночь, а ночь - в черный ритуал, после которого заканчивается все.
   После, закутанный в детский пуховичок, и похожий на взрослеющего пупса Сеня, семенил рядом с родителями; счастливо, почти не ощущая беспощадного мороза. Было уже совсем поздно, вокруг лежали огромные снежные сугробы и конечно же, кроме припозднившейся семьи, вокруг больше не было ни одной живой души. В небе сияла одинокая, яркая звезда; печальная и строгая - на ходу к ней было нелегко присмотреться: но она блистала, меняла свои цвета, источала блеск и непостижимое величие. Все следующее утро, день когда не нужно было идти в школу, Семен провел сидя у окна, сложив руки на подоконник; разглядывая снежные узоры на стекле, лишь изредка приподнимая голову, всматриваясь в свободный от изморози просвет: на оцепеневший, серебрящийся, вымерзший двор. В его голове рождались странные мысли; о том, что в сущности неважно, какое время сейчас за окном - пусть хоть вечно будет эта не слишком милосердная зима, так часто источающая странную к тебе расположенность - звеня невидимыми, хрустальными бубенчиками: обещая покой и легкую смерть в своих объятиях. В какой-то момент, ему даже погрезилось, что кто-то позвал его из-за спины по имени; и он обернулся, блеснув своими карими глазами-бусинками: в комнате никого не было.
   Вот и сейчас, стоило задуматься, он очнулся от своей реминисценции, поняв что и в этой, чужой комнате смотрит в окно; и за окном черным-черно, и снова зима и здесь он стоит не один. Сеня быстро развернулся и снова столкнулся с насмешливым взглядом Агриппины; застывшими, искривившимися в странноватой усмешке губами: можно было поклясться, что из под разомкнутых век льется слабое, болезненное свечение, а точнее серебристо-синий блеск. Сене до того не понравилось это обстоятельство, что он даже приоткрыл рот, сам толком не понимая какими именно словами, или просто звуком, он собрался выразить свою оторопь, в связи с увиденным. В гортани у него что-то малоприятно захрипело, но Агриппина вмешалась первая;
   - Семен, - сказала она неестественно вкрадчивым голосом, - может тебе холодно?
   По молодому человеку, и в самом деле, вновь пробежал предательский холодок; при том настолько явственный, что словно боясь закоченеть, он обхватил себя растопыренными пальцами за бедра. Белая девушка только лишь покачала головой, словно говоря "ну, это же не дело" и сделала небольшой шаг вперед.
   - Это от того, - шелестящим, почти шепотом вымолвила она, - что за северным летом обязательно приходит зима. Как и за все содеянное, приходит расплата.
   - Чего это, - сипло откликнулся Сеня, разумеется предприняв безрезультатную попытку отступить к окну, будто бы планируя проложить себе путь к спасению с шестого этажа. Безрезультатным это действие было от того, что он уже не первый сегодня, кто в этих местах, столкнулся с прескверным затруднением; а именно вдруг обозначившейся невозможностью сдвинутся с места, на котором стоишь. Правда в отличии от еще недавно бойкого Собакина, гораздо более меланхолический Семен все же смог, с немалым трудом, сделать небольшой шажок назад; что в свою очередь , явно не понравилось Агриппине. Она нахмурилась и продолжая сверкать глазами, или что там у нее находилось под веками, и все так же тихо сказала;
   - Лучше постой на месте, иначе только хуже будет, - и сделала еще один короткий шаг вперед, - наверное хочешь спросить, что это такое здесь происходит?
   - Не-а, - нервно отреагировал Семен, искренен поражаясь собственной наглости в сложившихся ненормальных обстоятельствах, - лучше проход освободи, падла.
   Агриппина противно хихикнула и сделал еще один шаг. Можно было бы поклясться что в комнате почти погас свет, а может это просто был обман зрения; ведь находящийся в крайнем замешательстве Сеня, толи впал в парализующую оторопь, толи из практических соображений не отрывал взгляда от круглого белого лица: отдавая себе отчет в том что и смотреть в эти неживые кристаллы вместо глаз страшно, но и отвести взгляд неумно. Все равно что пытаться спрятаться от ночных чудишь наводнивших твою комнату, путем накрывания себя одеялом с головой. Пугливый, но истинно желчный и осторожный ребенок никогда не, будь он хоть трижды беззащитен от порождений ночи, не лишит себя добровольно того сектора обзора, который открывается ему с кровати; тем самым оставив себя без последней самозащиты. Что толку закрыть глаза, лишь ради того чтобы разомкнув веки, увидеть уже прямо перед собой хтоническое чудище темное.
   Сеня крепко сжал зубы, так что на худощавом лице явственно обозначились скулы, придав ему упрямый вид; было очень неприятно и страшно смотреть на подступающую мегеру, и теперь было ясно - свет в комнате не горит, а вокруг стоит безжизненное безмолвие; если бы выяснилось что за стеклом метель со своими снежными вихрями замерла, словно ее поставили на паузу, а само стекло начало стремительно покрываться ледяным покровом; Сеня наверное бы уже не сильно удивился таким изворотам реальности, кроме того, он и так услышал из за спины тихий, сухой треск. А уже совсем хлипко осязаемая действительность, сделала еще один кувырок; так, словно в древнем волшебном фонаре сменилась пластина, и следующая уже явила мертвецки-бледное лицо, прямо под чувствительным Сениным носом - запашок от гарпии исходил пренеприятнейший; какой-то затхлой, сырой земли перемешанной с вонью от земляных червяков. На уже совершенно безжизненном лице отчетливо проступили сине-лиловые прожилки; а сизые, пухлые губы потянулись ко рту стоящей напротив жертвы. Семен, теперь преисполненный не только ужаса, но и брезгливости, накрепко захлопнул свою ротовую полость, крепко сжав зубы; из за чего его физия приобрела дурашливо-упрямый вид. Он выставил вперед согнутые в локтях руки, скорее непроизвольно, поскольку прикасаться к стоящей теперь, и заслоняющей даже тьму, Агриппине не хотелось ровно ни сколько. Пальцы уткнулись и начали тонуть в неуместно нежной сейчас ткани, правда удивительно приятной на ощупь; Семен кажется донельзя напряг фаланги, только бы избежать прикосновения еще и ладонями к этим телесам, которые итак уже почувствовал во всю.
   - Нежнее, - осклабилась Агриппина вновь отворив зев и явив свои куцые резцы. - Да отвали ты, - пыхтел Семен, окончательно впадая в панику, чувствуя всеми лицевыми нервами что к его губам уже почти прикоснулось это неживое мясо, - отлепись от меня, ты...
   Сколько бы эта нежить, в чем злополучный посетитель, злополучного жилья уже не сомневался, не заполняла собой все вокруг, неожиданно вышла заминка заставившая его отвлечься от перспективы поцелуя со стылыми устами, и обратить взгляд за левое плечо стоящей напротив мертвенной барышни. А заодно и немного прийти в чувство. В комнате взаправду было темно, но из окна теперь лился удивительно яркий лунный свет; очень ясный и бархатный одновременно. Дверь медленно открылась и на пороге предстала невысокая женщина, кажется еще молодая; прозрачные лучи ее не достигали, тая едва заметными искринками в воздухе: но можно было различить силуэт, одетый в приталенную серую кофту с вырезом, и пятью спускающимися белыми пуговицами. На сколько бы Семен не притупел от происходящего, появление новой фигуры в дверном проеме даже его заставило сардонически прищурить глаза в попытке разглядеть, кто там еще возможно решил стать участником происходящей сейчас нещадной дичи; к тому же стоило произойти этой заминке, как Агриппина вдруг решила оставить свои домогательства и отступила на шаг назад. Она быстро обернулась, после чего еще раз сверкнула на свою жертву нечеловеческими, светящими глазами, и, громким, свистящим шепотом , злобно произнесла;
   - Не вышло... - она обернулась еще раз. После чего в ее обозленном голосе вдруг появились недоумевающие нотки; - он что?.. Спит?!
   Перепуганному и взвинченному Сене нисколько так не думалось. Он быстро перевел взгляд с пылающего нездоровой белизной лица Агриппины на стоящую у входа в комнату фигуру; лунный свет стал ярче, комната стала заполнятся скорбной лучистой аурой: у молчаливой посетительницы стали видны тонкие, безжизненно, как плети висящие предплечья - рукава у кофты были закатаны почти до локтей. Стало еще светлее - из темноты появился круглый подбородок и тонкие, плотно сжатые в упрямую линию губы. И все это показалось Семену вдруг таким странно знакомым; впрочем задумываться об этом сейчас, был момент неподходящий.
   - Да че вам надо, - уже почти захныкал он, чувствуя что из него утекают последние силы, позволявшие разуму хоть как-то цепляться за вывернувшуюся реальность. Вдруг выяснилось что ноги его снова слушаются, но отступать по прежнему было некуда; а о том чтобы ломанутся вперед и речи быть не могло. Стоявшая в дверях от чего-то казалась несущей угрозу, пострашнее самого сурового цепного пса.
   - Сколько же ты спишь, Сенечка? - Интонация у Агриппины стала почти воркующей; но от этого не перестала быть менее отталкивающей. Да и сама она не стала выглядеть лучше, - некуда тебе бежать? В окно не хочешь? Тогда иди в ванную. У каждого есть его последний путь в ванную.
   Она шагнула вперед, Сеня отступил и тотчас уперся в спинку стула стоящего позади; Агриппина подняла полную руку, выскользнувшую из ворсистого рукава, растопырила толстенькие пальчики и потянулась к его лицу:
   - Что ж, я тебя разбужу. Ночь для тебя закончилась, поганец ты эдакий.
   Семен не сопротивлялся, видимо уже не понимая что делать и как схлопнуть этот бред происходящий вокруг. Но когда хладная кисть уже приблизилась совсем близко, явно метясь пальцами в его лоб; раздался тихий, умоляющий голос, показавшийся удивительно знакомым. "Не надо, - сказала девушка у двери, - пожалуйста". А после для Семена наступила чернота.
  
   Но нельзя было сказать что ночь закончилась. Оттого что вокруг, несмотря на то что веки его разомкнулись, стояла просто неправдоподобная темнота и лишь с трудом можно было догадаться что находится он по прежнему в той же комнате; кем-то заботливо уложенным на диванчик. Голова при этом была совершенно ясной, но мысли в ней, одновременно с пробуждением, зароились сразу очень неприятные; на кого угодно нападет сильная тревога, стоит лишь проснутся в малознакомом месте, в непонятное время, посреди темени и в глухой тишине. А источников звука не было никаких, ну вот совсем. Приподняв голову, под которой не было подушки, Семен ошалело уставился в окно; но на него смотрели лишь мертвые черные стекла, за которыми хоть и угадывалось какое-то пространство, тем не менее не было вообще ничего живого. На него вновь стал наползать тошнотворный страх, но не давая разгуляться этому чувству, Семен быстро сел на кровати, болезненно поморщился; потому что не вовремя заболело все -и колени, и локти и лодыжки, вообще кажется все суставы, включая пальцы. Поэтому, чтобы встать на ноги, ему пришлось упереться кулаками в обивку дивана - ладонями помочь себе не получилось, запястья сразу пронзила нехилая такая боль. Он все хорошо помнил, и о том что разыгралось в этих стенах, и как он вообще сюда пришел; вот по левую руку дверь из комнаты, там снова налево по крошечному коридору выход из квартиры. И задерживаться здесь нечего, так же, как и размышлять сейчас о всяких странностях; главное не запаниковать и спокойно выйти отсюда. Но это еще легко сказать, вернее подумать, чем сделать; продолжая морщится от тупой боли, он подошел к выходу, не чувствуя в себе никакого желания ничего открывать: дабы против своей воли, не поздороваться с кем-нибудь стоящим по ту сторону. У-у-ууу... Сеня всхлипнул от бессмысленной жестокости происходящего. Но, по прежнему не давая себе особо задумываться, порывисто распахнул дверь, при этом чувствуя себя так, словно его в ту же секунду окатили холодной водой. Из его груди вырвался шумный выдох; все что ему явилось - так это вся та же темнотища, еще более непроглядная; и вот туда нужно было зайти (как специально, повеяло затхлым, застоявшимся воздухом), отыскать свои ботинки, отыскать замок на входной двери, догадаться как он открывается - и наконец убраться отсюда. Ой, ну как же ноги болят; со стороны его шаги выглядели так, словно он все еще учится ступать на грошовых, деревянных протезах: колени кажется было вообще не согнуть. Судорожно ухватившись пальцами за дверной косяк, Семен сделал шаг, второй; вспоминая где он тут бросил ботинки и где висит верхняя одежда. Потянув руки вперед, он неожиданно быстро нащупал куртку, ухватился за прохладный нейлон, потянул к себе, едва не оторвав петлю; конвульсивно натянул на себя, на несколько секунд даже позабыв на сильнейшую ломоту во всем теле. Потом сделав шаг к двери, лихорадочно начал разыскивать собственную обувь, среди нежданно большого скопления чьих-то женских сапог, кроссовок, полуботинок и кажется даже туфель; словно где-то, совсем рядом, в соседней комнате собрались страшные, неведомые гости. Страшные от того, что им зачем-то понадобилось сидеть среди мертвой тишины и абсолютной темноты. Едва представив такую картину у себя под боком, Семен запыхтел и заныл так, словно его привели на расстрел и уже поставили у стены. Хоть в носках от сюда беги! Чего, впрочем, не понадобилось; родные ботинки как по волшебству нашлись и Сеня, тяжело пыхтя, привалился спиной к стене, обулся, и даже и не думая ничего зашнуровывать, нащупал выступающий замок, будучи точно уверенным что открывать его будет неуместно долго. Но круглая ручка тоже повернулась легко, с тихим, сочным звуком щелкнул язычок и на загнанного пленника обдало застоявшейся подъездной прохладной; правда и темень по ту сторону стояла точно такая же как и в прихожей. Света опять не было по всем этажам, и Семен, на секунду вспомнив что сейчас вроде как всенародный праздник, даже посредством очень большого усилия не мог сопоставить творящуюся вокруг муть, с тем что совсем рядом за практически неразличимыми стенами, люди объедаются салатами и поднимают рюмки с фужерами. Ни малейшего звука вокруг. Сделав пару болезненных шагов, на ходу вдавливая кнопку лифта (тот даже не отозвался, ха-ха, кто бы мог подумать), Сеня обалдело выглянул поверх лестничного марша, туда, откуда лился хоть какой-то, слабый источник света - на вытянутые окна лестничного пролета. В отличии от комнаты, откуда он только что выбрался, за этими стеклами угадывалось хоть какое-то подобие черного, беззвездного неба. Тут Семену очень быстро стало ясно, что надежды выкарабкаться из страшной квартирки и хоть немного прийти в себя, нисколько не оправдались. Пространства вокруг стало больше, но на мир вокруг, напал совершенно необъяснимый, жуткий дурман. Сеня нащупал в кармане телефон, собираясь наконец посмотреть, сколько же сейчас времени; но почему-то одна только мысль о том, что в этой кромешной тьме сейчас ему в лицо ударит пусть слабый, но свет - совершенно ему не понравилась. Отбросив и эту мысль, он тряхнул головой и по прежнему гримасничая от боли, которая словно стала еще ощутимей - двинулся к лестнице, понимая что самым рассудительным поступком сейчас будет спустится вниз и посмотреть, что же его в таком случае ждет за выходом на улицу. Правда что-то внутри нашептывало, что подобное решение все же не самое разумное - но и торчать здесь (тут Семен вспомнил что дверь в квартиру он не закрыл и на него по прежнему зияет глухой зев, только что покинутой прихожей)было уже настолько страшно, что Сеня тихо постанывая, припадая на одну ногу, доковылял до ведущих вниз ступенек. А спускаться по ним оказалось совсем не легко; колени совсем взбунтовались, теперь их пронизывала такая боль, что обладатель сдуревших суставов вынужден был то одной, то двумя руками, налегать на металлические перила; отчаянно силясь вспомнить, на каком этаже находится, и сколько же таких ступенек ему придется преодолеть до заснеженной земной тверди.
   Чувствуя себя омерзительной развалиной, он сполз на лестничный пролет, тяжело дыша припал к железному поручню, чувствуя подступающую тошноту из за собственного перенапряжения. Потом, с тихим шипением набирая воздух сквозь сжатые зубы, спустился в конце концов на этаж ниже; чувствуя что еще один, он просто не одолеет, не говоря о том чтобы проделать весь путь от сюда до улицы. Но прямо сейчас этого и не понадобилось. Его слегка раскачивающаяся фигура мгновенно замерла, когда из тишины послышался слабый девичий голос.
   - Семен...
   У Семена на пару мгновений даже боль куда-то пропала. Тут полагалось вздрогнуть всем телом, но как и было сказано, он в один миг замер, уставившись расширившимися глазами в совсем неправильную сторону, потому как призыв, больше похожий на тихий шелест, донесся откуда-то из-за спины. Семен повел головой, слегка надув щеки, с шумом выдохнул, изо всех сил стараясь напустить на себя призрачную надежду что это лишь легкая галлюцинация зародившаяся в его истомленной голове. Неуклюже переступая на месте хворыми ногами развернулся и с тоской понял что нет, не показалось. Почему-то даже страха особого не было от увиденного - на холодном полу, привалившись спиной к стене и подобрав под себя ноги, сидела девушка. Ее правая рука, с неестественно вывернутым запястьем, безжизненно лежала на коленях, узко обтянутых черной тканью; левая с трудом упиралась в пол, словно незнакомка только что спала прижавшись к негреющей стене, и приподнялась разбуженная тяжелыми шагами по лестнице. И незнакомкой ее можно было лишь условно; Сеня вдруг стал очень сосредоточенным, потому как признал ту самую гостью объявившуюся в дверях и о чем то молившую эту жирную суку Агриппину, перед тем как он провалился в забытье. И хотя и с трудом, но в этом мраке можно было разглядеть ее лицо и тонкие темные волосы заканчивающиеся у плеч.
   - Сеня... - снова позвала она жалостливо. - Тебе больно? Подойди, посиди со мной.
   - Что? - Отупело спросил Семен; впрочем он прекрасно понял смысл сказанного, и все равно бестолково захлопал ресницами. "Не бойся меня, - почти умоляюще сказала девушка, - подойди".
   Все так же тяжело ступая, Сеня подошел сопровождаемый взглядом, прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз, вытянув больные ноги.
   - Ты меня узнаешь? - Тихо спросила девушка.
   - Да, - так же тихо ответил он.
   - Хорошо.
   Семен шмыгнул носом.
   - Если ты не понял, то ты побывал у меня дома.
   - Это тебя она называла Зарей?
   - Меня.
   - Но почему?
   - Семен, - она слабо улыбнулась, - это мое имя - Заря. Заряна. Мама с папой так назвали.
   - Но ты...
   - Ну да. Не говорила раньше. Вернее не называлась. Я его стеснялась раньше очень. Глупая. Хорошее имя. Но я раньше многого не понимала, думаю ты догадываешься.
   - Наверное, - сипло ответил Сеня и поглядел на ее лежащую на коленях руку. Кончики пальцев чуть дрогнули, - что с тобой случилось... тогда?
   Она помолчала. Потом, словно раздумывая, медленно произнесла;
   - Я заболела. Наверное можно так сказать. Вернее и заболела тоже. Я была не готова к тому что ты так поступишь. Совсем этого не ждала, хотя конечно там внутри все говорило что так как все вдруг у нас с тобой обернулось... вот это все, это все было слишком неожиданно, и в нормальной жизни так не бывает. В прочем, именно после этого моя жизнь и стала ненормальной. Совсем не такой как я хотела. Мир оказался очень жесток, а самое главное, ты мне открыл глаза насколько он мерзок. Я хотела умереть. Я заболела и после этого продолжала этого хотеть. Но потом вдруг поняла что нет, не хочу умирать. По крайней мере вот так сразу. И тогда мне помогли.
   Заряна повернула к нему свое лицо; и то ли у сидящего рядом глаза совсем привыкли к темноте, то ли еще невесть что... Сеня отчетливо видел тускло искрящиеся искорки в прекрасных серых глазах, в которые он когда-то так безжалостно смотрел. Да и все настолько когда-то знакомые черты лица проступали отчетливо несмотря на тьму. Девушка смотрела на него исподлобья, но это был лишь легкий, корящий взгляд, безо всякой ненависти.
   - Я знаю что ты хочешь сказать, - с грустью произнесла она, - и очень прошу тебя молчи. Я простила тебя, когда увидела что она решила с тобой сделать. Не выдержала просто и простила. Я пять лет тебя ненавидела, но больше не могу. Хотя не только тебя. Я ненавидела всех, весь этот мир.
   - А кто она такая, - губы у Семена совсем пересохли и он вдруг почувствовал что нижняя еще и болит, неужели треснула, - кто вообще тебе помог?
   - Я решила сыграть в одну игру, - с расстановкой ответила Зарина, не отрывая от него долго не моргающего взгляда, - и попросила помощи. Но я может не слишком верно себя вела, не знала толком на что соглашаюсь и отдала больше чем получила. Сеня, возьми меня за руку пожалуйста...
   Он протянул левую руку к ее коленям и она тотчас, почти судорожно, ухватилась своими пальцами за его пальцы;
   - Понимаешь, - Заряна всхлипнула, - ничего еще не кончилось. Нас теперь обоих ждет испытание и скорее всего большие неприятности.
   - Но...
   - Тссс... Я сама не понимаю. ОНИ знают. Они все знают, я не понимаю, что это; ну ладно, эта Агриппина, но ОНИ ВСЕ ЗНАЮТ. Они не могли с тобой так просчитаться. Или же они дурили меня.
   - Да я не понимаю...
   - И не поймешь. Это невозможно объяснить. И уж тем более не смогу объяснить тебе я.
   Она вздохнула:
   - Пойдем.
   - Что? куда?
   - Как куда - вниз. Нас там с тобой ждет не самая приятная встреча. А вот знаешь... что мне во всем этом по своему нравится - это то, что есть выбор. Они всегда дают возможность выбрать. Правда вот варианты... Например мы можем никуда не идти сейчас. Но что мы будем делать? Сидеть здесь на каменном полу вечность? В этой тьме. Тебе не страшно здесь находится? Мне очень. Если бы ты знал, что скрывается прямо за этими стенами, в этих квартирах.
   Этих слов оказалось достаточно, чтобы Сеня сейчас же отпрянул спиной от стены, мгновенно вспомнив про жутких, безвестных гостей собравшихся на немое застолье во мраке. Девушка рядом кивнула:
   - Да, пошли. Я знаю что тебе больно, но сейчас будет легче. Вставай.
   В самом деле стало легче; ломота в теле почти прошла и боль в коленях притупилась, хотя еще несколько секунд назад Сеня был уверен что ему точно теперь не подняться из принятой позы, с вытянутыми по полу нижними конечностями. С Заряной же все было заметно хуже, она закусила нижнюю губу и сильно побледнела когда уперлась левой ладошкой в наверняка не самый чистый пол. Поэтому быстро вставший на ноги Семен помог ей подняться, вызвав у девушки слабую улыбку и целый прилив сожаления и сочувствия в собственном сердце.
   - Заряна, - чуть слышно сказал он, впервые назвав ее настоящим именем, - скажи что с тобой, а?
   Она опять улыбнулась.
   - Примерно тоже что и с тобой Семен. После всего что сейчас случилось я им больше не нужна, а значит и сил мне они давать больше не будут. Не спрашивай. Пойдем.
   Вдвоем они медленно спустились вниз по лестничным пролетам. Девушка ступала по ступеням тяжело, то и дело заставляя своего идущего впереди спутника оборачиваться, чуть кивала головой и они шли дальше. На первом этаже, перед выходом, до Сени наконец дошло что там, за темной металлической дверью с домофоном, вообще-то зимняя ночь а его подруга в обычной, тонкой кофте. Но едва он начал снимать с себя куртку, та с изможденным после долгого спуска лицом, его остановила, что-то тихо сказав одними губами. Снова взяла его за руку и сделав шаг вперед, попыталась толкнуть тяжелую створку; магнитный замок даже не работал: в образовавшуюся в узкую щель подуло холодом. Семену пришлось освободить выход самому и они вышли на низкую площадку без ступенек.
   Впереди был большущий, заваленный снегом двор, со всех сторон, издали, окруженный гробовыми стенами домов. Не горело почти не одного окна, лишь справа, за чьими-то оконными стеклами четвертого этажа, можно было заметить яркий огонек - по видимому, на подоконнике стояла одинокая свеча. Над безлюдным дворовым полем нависала черная, антрацитовая ночь без единой звезды на небе. Медленно и ровно падал мелкий снег; на улице совсем не было ветра и было совсем не холодно.
   Заряна не дала своему спутнику задержатся у входа, потянула его за руку и они сделали несколько шагов вперед, по скриплой пороше. Но стоило лишь остановится, как снова, с правой стороны раздался знакомый голос:
   - Пройдите еще вперед.
   Это была Агриппина. Странно потускневшая, по прежнему с пухлым, но теперь анемичным, ничего не выражающим лицом; она стояла метрах в шести. Глаза ее лишились жутковатого блеска и смотрели на мнущуюся парочку совершенно безжизненно. Семен нахмурился, но снова был увлечен вперед; "теперь стойте" - сухо объявила Агриппина.
   - Заря, тебе не холодно? - Спросил Семен.
   - Холодно, -ответила девушка, -не имеет значения. Я уже давно привыкла. И к тому что ты видишь сейчас, тоже.
   - Да я ничего не вижу. Здесь тихо, темно и никого нет. Ну, может кроме нас.
   Заряна вздохнула:
   - Ты даже не представляешь насколько прав, хотя вряд ли понял сам, что сказал. Нас здесь действительно нет, как мы можем быть в месте которого нет. Как в общем-то и нас.
   - И что это тогда такое? Вокруг?
   Она немного помолчала и произнесла:
   - Забвение. Для таких как мы. Вернее, таких как я. Они немного солгали мне, но это все же был не обман, теперь я это понимаю. Все сбылось, как мне и обещалось.
   - И что теперь с нами будет?
   - Не знаю, может что то хорошее, - она сильно сжала его пальцы, - будет страшно, но возможно в итоге они отпустят нас.
   - Куда, обратно? Ну... туда. Где теперь это все, - Семен огляделся на обступающие со всех сторон стены с черными окнами, - я знаю это место, но вечер, праздник, люди - где все это?
   - Семен, ну пожалуйста.
   - Что?
   - Не задавай этих вопросов; они не уместны, я их тоже когда-то пыталась задавать. У нас времени мало совсем. Если не смилостивятся, нам никогда уже не удастся поговорить, - девушка почти всхлипнула, - Сеня, я ведь очень боюсь. И тебя пугать не хочу. Когда я говорю "отпустят", я даже сама не знаю что это означает. Но все равно это лучше, чем остаться здесь навсегда. А ты знаешь сколько я здесь уже? И мне еще повезло, я хотя бы не потеряла связь с временем.
   Она обернулась к Агриппине по прежнему стоящую на своем месте;
   - Разве я мало для вас сделала? - Горько спросила Заряна, - все что я прошу, это отпустить нас от сюда, это меньше того что мне нужно было, это вообще ничего!
   - Разве? - Без выражения ответила Агриппина, -ложь. Просто теперь вместо одного, ты просишь другое.
   - Вы обманули меня, - понуро сказала Заряна, хотя только что утверждала обратное, -как это не назови. Все равно, это обман. Я делала для вас ужасные вещи, делала и делала...
   - О чем ты говоришь? -Встревожено спросил Семен, - что еще за вещи? Что ты делала?
   - Не имеет значения, - скупо ответила девушка, вытерев пальцами появившуюся у левого глаза слезу, но почти тотчас у краешка глаза блеснула новая, - я все время забываю... сама все время забываю. Что можно ужасного сделать в мире, если рядом всегда есть дверь в которую можно войти и оказаться в другом. Этот мир, тот мир, третий мир, четвертый мир. Это дьявольская пляска Семен, круговорот, колесо и если ты втянешься в этот вихрь, для тебя уже не будет иметь значения кто ты, кто твои родители и сколько человек тебя заставили убить.
   Она перестала обращать внимание на стоящую поодаль Агриппину, и глотая немые слезы продолжила;
   - Я не хотела чтобы так получилось. Не хотела чтобы мне так... помогли. Им нужны были жертвы, не знаю зачем, и я им помогала. Знаешь кто я? Я убийца, но кто подумает такое на тихую, беззащитную девушку... А когда я однажды не выдержала и попросила меня отпустить, они предложили мне либо остаться здесь навсегда, либо получить такую жизнь, где мне будет уже сорок лет, я буду тяжело больна и попрошу праматерь спасти меня если я принесу ей большую жертву. Но всегда есть выбор. Хотя никакой это не выбор! - Заряна громко всхлипнула, - стать теперь простой, угасшей смертной, которой осталось жить пару месяцев; или же спасти себя и жить дальше, стареть и помнить что убила тебя. А однажды, я даже этого не поняла, не заметила этого - все слилось, схлопнулось в одну точку и до меня дошло что это и есть то награда, то мое желание, о котором я попросила когда мечтала чтобы ты страдал, чтобы ты умер, сгинул с этого света, вечно горел в аду. О, ничего не скажешь, умно; мне хотелось убить тебя своими руками - выходит именно это мне и позволили сделать.
   Сеня хлопал глазами.
   - Я... -начал он, - какое это отношение имеет... ты что про мою тетку говоришь? А она то тут при чем?
   - У тебя уже нет времени об этом задумываться, - Семен вздрогнул, потому что голос у Агриппины, произнесшей эти слова, вдруг стал тревожно звонким, - вот и он.
   - Потому что нет никаких миров, - скороговоркой заговорила Заряна, обращаясь то ли к своему спутнику, то ли к самой себе, - ведь почти все они спят. Вот и ты, солнце мое, ты заснул когда был ребенком. И тогда мы встретились. Встретились для того чтобы ты предал меня и я захотела тебе отомстить. Бесполезно жаловаться, ведь все было предрешено и мы здесь - никто. Но я не жалею ни о чем, правда, о том что мы когда то пересеклись...
   - Молчать, - так же звонко и так же безжизненно объявила.
   Семен снова почувствовал что девушка, теперь уже изо всех сил сжимает его руку. После окрика она действительно умолкла и повернула голову вперед.
   Застилая собой черное, бездонное небо, над противоположным краем двора появился полупрозрачный силуэт исполинской лошади с сидящей на ней всадником. Поначалу похожий на гигантский мираж, он стал постепенно уменьшатся; вдруг подул сильный ветер, завихрились снежинки, стены домов словно расступились превращая окружающее пространство в уже совсем бескрайнее белое поле, окруженное со всех сторон ночным горизонтом. Очертания лошади и всадника стали более осязаемыми, наконец превратившись из небесного покрова в четкий контур; по прежнему огромный, но уже стоящий на заснеженной равнине, по которой животное било копытом, выбивая большущие комья снега. Наездник в поддоспешнике и кирасе, с мечом на поясе, поднял непокрытые кисти рук и снял с головы шлем, явив пылающее багровое лицо с горящими глазами.
   - Это будет быстро, - дрожащим голосом прошептала Заряна.
   - Будет, -отозвалась Агриппина, и как будто даже недовольным голосом. Семен на мгновение оторвавшись от почти циклопической фигуры, чуть повернул голову и увидел как та двинулась вперед, прошла мимо жавшейся друг к другу пары, и остановилась поблизости, словно сама опасалась приблизится к всаднику. В ее левой руке помещался кошмарный предмет, чья-то оторванная, уже обескровленная голова; Сеня не мог знать что сейчас за скомканные, слипшиеся волосы держат башку оперуполномоченного Тюрина. Размахнувшись, Агриппина бросила голову вперед, однако недалеко; та бесшумно упала на снег и сразу же раздался громогласный, гулкий, хриплый смех всадника. Он отвел в сторону правую руку, в которой была зажата ручная мортирка; тотчас Агриппина произнесла печальным голосом:
   - Правая рука моя настигает.
   - И левая карает, - закончила Заряна неживым голосом. Она вытянула вперед левую руку, и та оказалась покрыта свежей кровью.
   Всадник захохотал еще громче. У Семена закружилась голова; простор вокруг окончательно лишился границ, а может молодой человек окончательно просто перестал понимать что происходит вокруг и где он находится. Вокруг то ли поднялась метель, то ли его фигуру окружил собственный снежный вихрь, который теперь бил колючими пушинками по лицу не давая раскрыть глаза, не давал раскрыть рот и толком глотнуть воздуха. Семен поднял руку, словно стараясь защитить голову от безжалостного снежного ветра; прикоснулся к волосам и понял что они совершенно мокрые и влага тонкими струйками стекает по его лбу, собираясь у бровей, капая со слипшихся ресниц. Вспомнив только сейчас произнесенные слова своей подруги, он испугался что эта жижа - это кровь, открыл глаза и понял что нет больше никакого заснеженного поля, нет зимы, а вся эта влага на голове вызвана тем, что он стоит под дождем, посреди прохладного, сырого вечера; слева от него горят окна чьих-то квартир выходящих на задворки микрорайона, и этот свет ребристо отражается в лужах на асфальте. Он прижимает к себе Заряну, а та словно сама очнувшись, смотрит на него своими большими серыми глазами. Снова налетел порыв свежего, дождливого ветра и это марево растаяло.
  
   ...очень холодным, но совсем безветренным зимним вечером, вдвоем, они идут по пешеходной дорожке. Людей вокруг совсем нет, но тянущаяся с одной стороны стена жилого дома, сквозь легкий зимний туман мерцает светом бесчисленных окон, чьих-то неведомых квартир; и лишь за редкими стеклами не горит свет. С другой стороны, по проезжей части медленно ползут машины, шурша шинами по нестираемой с асфальта, блестящей снежной корке; тускло освещая фарами морозный эфир. Только небо над головой удивительно чистое, свободное от студеных облаков; Сеня, рискуя поскользнутся на покрытом наледью асфальте, то и дело, задрав голову рассматривает этот страшный и такой притягательный черный провал над головой, попутно размышляя, почему зимой на небе так мало звезд, куда подевался полумесяц, бесконечно сбиваясь еще на какие-то мысли, тягучие, но приятные. Все спокойно, если бы его сейчас спросили, как он себя чувствует - Сеня бы засмеялся и ответил - "живее всех живых". "-Как все таки хорошо, что нет никого вокруг, - размышляет он, радуясь отсутствию других прохожих, - вот уж точно, сидят по своим квартирам и носу на улицу не кажут ". Он поворачивает голову, с улыбкой смотрит на идущую рядом Заряну, погруженную в свои мысли; такую живую, с легким румянцем на прохладных щеках. Она очень много грустит в последнее время, и Сеню это расстраивает; но эта тень печальной задумчивости на ее лице, наполняет его такой нежностью, что Семена тянет на тягостные, пафосные речи: просто потому что он не знает, как еще выплеснуть накопившееся на душе. "Неужели было время, когда я тебя не знал?" - говорит он, Заряна немного хмурится, но лишь на пару мгновений; после лоб ее светлеет. "Не знаю, Семен" - почти смеясь говорит она, - "мне порой начинает казаться что ты многого не помнишь". Впрочем, после этих слов, она печалиться еще пуще прежнего и снова становится задумчивой. Стена дома, вдоль которого они идут, вот-вот должна закончится, там поворот во двор, там... Семен вздыхает. Но и его сиюминутная тоска продолжается недолго. Он снова смотрит на небо и видит что теперь оно не такое уж пустое; ну какой дурак сказал что ночь похожа на саван, какой вздор. У тьмы над головой не было конца и края; и впереди, такая близкая и далекая, сияла древняя, одинокая звезда.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Анжело "Сандарская академия магии" (Любовное фэнтези) | | В.Роман "Вопреки всем запретам" (Современный любовный роман) | | М.Боталова "Леди с тенью дракона" (Любовное фэнтези) | | Н.Кофф "Колючка и богатырь " (Короткий любовный роман) | | Н.Кофф "Крохотное чудо " (Короткий любовный роман) | | Я.Логвин "Только ты" (Современный любовный роман) | | Н.Самсонова "Жена по жребию" (Любовное фэнтези) | | М.Боталова "Академия Равновесия. Охота на феникса" (Попаданцы в другие миры) | | Н.Романова "Опекун" (Короткий любовный роман) | | С.Вайнштейн "Печать твоего вероломства" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Ершова "Неживая вода" С.Лысак "Дымы над Атлантикой" А.Сокол "На неведомых тропинках.Шаг в пустоту" А.Сычева "Час перед рассветом" А.Ирмата "Лорды гор.Огненная кровь" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на учебе" В.Шихарева "Чертополох.Лесовичка" Д.Кузнецова "Песня Вуалей" И.Котова "Королевская кровь.Проклятый трон" В.Кучеренко, И.Ольховская "Бета-тестеры поневоле" Э.Бланк "Приманка для спуктума.Инструкция по выживанию на Зогге" А.Лис "Школа гейш"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"