Бойко-Рыбникова Клавдия Алексеевна: другие произведения.

На пороге вечности

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
Оценка: 7.61*5  Ваша оценка:

   Светлой памяти моих родителей посвящается:
   мамочки Рыбниковой Клавдии Алексеевны и
   папы Рыбникова Алексея Тихоновича
  
  На пороге вечности
  
   Клавдия Бойко- Рыбникова
   Декабрь 1995 года выдался на редкость переменчивым: морозы сменялись оттепелями, стрелка барометра колебалась от "ясно" к "дождю" и обратно в течение недели несколько раз, словно капризная красавица. Естественно, что в такую погоду метеозависимые люди испытывали все эти колебания на себе и то и дело прибегали к проверенным средствам, которые помогали им переносить капризы погоды. Но случались и трагедии.
   В один из таких декабрьских дней Калерия Евгеньевна впервые не смогла утром встать с постели и с ужасом обнаружила, что не может говорить. Ночью ее парализовало. Мозг работал ясно и отчетливо. "Только не паниковать!- мысленно приказала она сама себе. - Даже, если это конец, мне грешно жаловаться. Я достаточно пожила на этом свете. Есть время остановиться, осмыслить свой жизненный путь, вспомнить все хорошее и плохое".
   Вызванный дочерью врач сказал, что парализовало мать легко, что можно было бы не опасаться тяжелых последствий, если бы не преклонный возраст больной. В этом возрасте даже легкое недомогание опасно. " Но будем надеяться на лучшее"- бодро добавил он, выписал необходимые лекарства и ушел.
   " Хорошо, если бы Надя догадалась вызвать сестер, остальных моих дочерей, - подумала она. - Что ж, мое дело теперь лежать и надеяться на лучшее. Будет ли оно, это лучшее? Хуже всего то, что не могу говорить. Да, старость ужасна: плохо слышу, плохо вижу и то одним глазом, да еще и речи лишилась. Весь мир теперь сосредоточился во мне одной, в себе нужно искать силы, мужество, терпение. И нужно чем-то отвлекаться от тягостных мыслей".
   Памятью она перенеслась в такое теперь уже далекое, далекое детство. Господи, какая же она тогда была ловкая! Она лазила по деревьям, как обезьянка, и устроила себе тайное убежище среди ветвей раскидистой груши. Как любила она, укрывшись ото всех, взахлеб читать приключенческие романы, как любила следить за передвижениями по двору братьев, сестер, их друзей и подруг. Как забавляли ее их поиски! Никто не знал об ее убежище, и она никому его не открывала. Частенько ей доставалось от строгой мамы за отлынивание от домашних дел.
   Мама... Теплое чувство разлилось в ее груди. Они сблизились в последние годы маминой жизни, а долгие годы между ними стояла стена отчуждения и непонимания. Мама была маленького роста, хрупкая, но характер имела жесткий и непреклонный, который, по всей видимости, сформировала ее жизнь. В шесть лет маму отдали в ученицы ее крестной, которая была известной в городе портнихой. Но крестная девочку нещадно эксплуатировала по дому и, таская тяжелые ведра и чугуны, мама заработала пупочную грыжу, от которой страдала всю жизнь. Ей предлагали оперироваться, но она безумно боялась больниц и врачей. Да, маме в жизни пришлось нелегко, но она научилась великолепно шить и даже смогла до революции открыть свой дом моды, где одевались самые знатные дамы их города. Упорства, терпения и таланта управлять всеми, маме было не занимать.
   А вот папа был совсем другим. Он обожал маму и с какой-то радостью и даже восторгом подчинялся ей всегда и во всем. Они были красивой парой и дополняли друг друга. Мамина строгость уравновешивалась папиными добротой и лаской. Он никогда не повышал на детей голоса, всегда был приветлив и весел в их присутствии. Возможно, прежняя работа так повлияла на папу. До революции он работал приказчиком в крупном мануфактурном магазине. Там они и познакомились с мамой. Именно там она постоянно покупала ткани для своего дома моды. И между делом рассудила, что лучшего мужа, чем спокойный и услужливый, да к тому же молодой и красивый приказчик, ей не найти. И она не ошиблась в своем выборе. Он помогал ей растить детей, уделяя им каждую свободную минуту. Он настоял на том, чтобы дети учились и не только мастеровому делу.
   "Папа привил мне любовь к математике, научил с уважением относиться к цифрам. Мама торопилась выдать меня замуж. Да... Мама крепко напутала в моей жизни в самом, можно сказать, ее начале. Я отлично училась в школе, любила читать, бегала на политзанятия, а маме хотелось, чтобы я сидела дома, стояла у печки, пекла пироги, шила. Она уже не работала после передачи своего дома моды местной власти. Ей посоветовал это сделать папа, и это был правильный шаг. Этим она спасла и себя, и всех нас от революционных последующих чисток и проверок. Ни разу не зашла она больше в свой дом моды и запрещала всем даже напоминать о нем. Что при этом пережила она сама, один Бог ведает. А мы, дети, жили своей жизнью и не очень вникали в мамины переживания. Да, юность эгоистична. А теперь я порой обижаюсь на дочерей, что они не уделяют мне столько внимания, сколько я хотела бы. Все возвращается к нам бумерангом, все наши ошибки и неправедные поступки, и только тогда мы осознаем, где мы были не правы" - заключила она и устало закрыла глаза.
  Вошла Надя и сделала ей укол. Она хотела ей сказать, чтобы та вызвала сестер, но голос ей не повиновался. Она хотела, чтобы Надя задержалась, поговорила бы с ней, но дочь, не сказав ни слова, вышла. "Ах, Надя, Надя!" - с тоской подумала она. Ей трудно жилось вместе с дочерью последние годы. Жизненные неудачи сделали Надю раздражительной, вспыльчивой. И если в общении с другими Надя всегда была корректна и подчеркнуто вежлива, то дома она давала выход своему раздражению, изливая его на беззащитную мать.
   "Где-то я упустила момент, когда можно было не допустить преодоления Надей планки вседозволенности в отношениях со мной. Я не понимаю, как можно рубить голову курице, несущей золотые яйца. Ведь, если бы не моя персональная пенсия, да не помощь старших дочерей мне, их матери, Наде с сыном пришлось бы голодать. Ведь я все им отдаю, до копеечки. И они живут, не зная материальных трудностей, и меня же держат впроголодь, со мной не разговаривают неделями. У Нади для меня одно слово - отзынь!"
   От обиды она задохнулась, и слезы обильно полились по ее впалым щекам. Но она взяла себя в руки и стала мечтать о том, как приедут ее старшие дочери, которые ее любят и всегда ласковы, особенно, Любочка. Ее Любушка! Вскоре укол подействовал, и она уснула. Во сне ей снилось детство, снился осенний сад, изнемогавший под тяжестью спелых яблок и груш. Как она любила эту пору ранней осени, когда еще только кое-где мелькают желтые листья, когда деревья гнутся от обилия плодов, когда так щедро земля одаривает людей за заботу о ней. Яблоки зеленые, красные, желтые, полосатые... Больше всех она любила грушовку и антоновку. Первую - за сочность и сладость, вторую - за несравненный аромат и терпкость вкуса.
   Она проснулась с огромным желанием немедленно съесть яблоко. Но как сказать о своем желании и кому? Внезапно в глаза ей брызнул яркий свет. Это Надя зажгла люстру. Она прикрыла глаза и сделала вид, что спит. Но что это? Кто-то целует ее руки, гладит ее плечи, нежно прижимается щекой к ее щеке. Она открыла глаза и улыбнулась: "Молодец Надя! Вызвала-таки сестер! Господи, какое счастье!!" Она теперь не одна. Есть надежда, что дела пойдут на поправку. Она жадно всматривалась подслеповатым взглядом в родные лица и узнавала их: вот старшая Сонечка, вот Глашенька и вот роднушечка Любушка.
   "А Савва? Где Савва?" - знаками вопрошала она. Дочери поняли ее вопрос и, чтобы не огорчать ее отсутствием сына, подставили внука Ванечку. Она поняла их обман и, в свою очередь, обманула их, делая вид, что признала Савву. " Милые мои девочки, не хотят меня огорчать. Значит, у Саввы опять беда, опять вляпался в какую-то историю", - устало подумала она. Но радость встречи была так велика, что она отогнала печальные мысли.
  Словно издалека до нее доносились голоса дочерей, но слов она разобрать не могла.
   Глаша склонилась над ней и тихо в самое ухо сказала: "Мамочка, что ты хочешь?" Глаша знала, что именно так она слышит и понимает слова и она всегда, приезжая, так с ней разговаривала. Ей хотелось крикнуть: "Яблочка! Хочу яблочка!", - но голоса не было. Тогда она принялась знаками объяснять, но дочери не понимали. Наконец, Любочка догадалась: "Мама просит яблок". Глаша спросила у нее и та радостно закивала. Ей дали яблоко. Оно было гладким на ощупь и ароматным. Она любовно гладила его, прижимала к губам, но съесть не могла. И тогда Соня решила потереть яблоко, отжать сок и дать маме из детской бутылочки с соской. Она сделала несколько глотков сока. "Ах, как хорошо! Но все-таки это не совсем то. Я даже прежде не догадывалась, какое это счастье кусать яблоко, пережевывать его, ощущать его вкус. Как много внимания мы уделяем пустякам и из-за них чувствуем себя несчастными, когда здоровы. Мы не ценим Божий дар, бесценный и щедрый - здоровье и с юности расточительно транжирим его. Если бы можно жить начать сначала!" Хотя вряд ли она что-нибудь захотела менять в своей жизни. Да, жизнь была трудная, как говорят, полосатая. Но были в ее жизни и большая любовь, и счастье материнства, и любимая работа. А какая долгая была дорога к ее большой любви! Сколько было и ошибок, и потерь, и приобретений.
   Она с отличием окончила школу и собиралась в институт, но у ее матери были иные планы. К ним в дом зачастил машинист Трофим, представительный взрослый мужчина, серьезный и молчаливый. Он допоздна засиживался за самоваром, ведя неспешные разговоры с родителями. Она с сестрами с любопытством поглядывала на него, пытаясь угадать, к которой из старших сестер он питает интерес. Ей и в голову не приходило, что он может заинтересоваться ею, юной, озорной, смешливой худышкой. Вот старшие сестры у нее - красавицы: дородная хозяйственная Людмила, очаровательная Любочка с копной кудрявых волос и пленительной улыбкой, сводящей с ума многочисленных кавалеров, горделивая с короной кос вокруг хорошенькой головки Зиночка. А она среди них - девочка-подросток. Правда, ее добрый нрав и резвость привлекали к ней молодых людей, но ее сердце билось ровно и спокойно. Жизнь свою на ближайшее время она спланировала, и все ее мысли занимала только предстоящая учеба в институте. Но человек предполагает, а судьба располагает. И однажды вечером после ухода Трофима мать позвала ее для серьезного разговора. Начала она издалека. Рассказала о вдовстве Трофима, о его уже отболевшем горе и желании завести новую семью, где будут звучать звонкие детские голоса. Мать красочно расписывала, какой Трофим добрый, хозяйственный, какой у него добротный дом, хорошая специальность, достойный заработок. Она слушала мать и не слышала, потому что никак не связывала слова матери с собой. Все прояснил ее вопрос: "И кого же из моих сестер выбрал Трофим?" Ответ матери потряс ее до полуобморочного состояния - "Тебя!"
   - Нет, нет и нет! - отрезала она - Это невозможно! Я поеду учиться. Я не понимаю, почему я? Я младшая и должна выйти замуж после сестер.
   - Почему ты? Да потому, что он выбрал тебя, а не их! И давай не спорь со мной! Я лучше знаю, как устроить твою жизнь. А учиться тебе достаточно. Я никаких курсов не кончала, а прожила жизнь не хуже других, вас всех на ноги поставила. Какого тебе еще принца надо? Трофим - мужчина добрый, обстоятельный, ты с ним не будешь знать ни горя, ни забот. И нечего слезы лить впустую! - завершила мать разговор и вышла из комнаты. А у нее стали рождаться планы побега из дома. Она отправилась к своей школьной подруге, чтобы заручиться ее поддержкой.
   Мать взялась за дело рьяно и с утра до ночи в доме стрекотала машинка: мать дошивала приданое, шила свадебный наряд. Она тоже не теряла времени даром и потихоньку перетаскивала к подруге свои кое-какие вещи, продукты, а самое главное - документы, необходимые для поступления в институт, книги и деньги. Железнодорожные билеты купили на вечерний поезд и, как впоследствии оказалось, на день свадьбы. В этот день она была в лихорадочном состоянии. Как в тумане прошло венчание в церкви, и вот уже идет шумное свадебное застолье, и она с нетерпением ждет удобного момента, чтобы ни у кого не вызывая подозрений, потихоньку уйти, а вернее - убежать. Нужно это сделать не рано и не поздно, чтобы ее не успели хватиться до отхода поезда.
   Она не помнит, как она добежала до подруги, быстро переоделась, и вот они обе уже сидят в вагоне, пугаясь каждого шороха и с замиранием сердца ожидая отхода поезда. И вот, наконец, вагон трогается, и они с подругой счастливо смеются от ощущения свободы и начала новой самостоятельной жизни. А какую бурю ей пришлось выдержать потом, когда, поступив в институт на математическое отделение, она послала письмо домой и получила грозный ответ с требованием немедленно вернуться. Мать грозила навсегда отказаться от нее, лишить материальной поддержки. Смягчила суровый материнский гнев приписка от отца: "Доченька, это твоя жизнь и тебе решать, какой она будет. А за деньги не беспокойся. Пока я жив, буду тебе помогать". У нее и сейчас навернулись слезы от умилительной нежности к отцу, а тогда, читая его строки, она захлебывалась от рыданий.
   По прошествии стольких лет она понимает, что поступила жестоко и по отношению к родителям, и по отношению к Трофиму. До нее вскоре дошли слухи, что Трофим совсем уехал из города в неизвестном направлении. Тогда ее не мучили угрызения совести, а сейчас, встретив Трофима, она бы попросила у него прощения за свой поступок. Он, конечно, и сам виноват в том, что случилось. Он ни разу до свадьбы не поинтересовался, любит ли она его, хочет ли стать его женой, слепо доверился уверениям ее матери. Долго, долго не могла она помириться с матерью, но время сглаживает все острые углы и гасит постепенно все затяжные конфликты.
   Впервые после побега она появилась в родительском доме со своим новым мужем. Трофима она за мужа не считала. Они только венчались, а новая власть не признавала этого обряда. Да и никакой семейной жизни у них с Трофимом не было. А мать, наоборот, не признавала этих нововведений и считала, что только венчание дает право молодым называться мужем и женой. Открытой враждебности она дочери не выказала, но и особой радости при их появлении не проявила тоже. Они с Вадимом погостили несколько дней и уехали к месту работы в небольшой провинциальный городок: она - учителем математики, он - русского языка и литературы.
   Ах, как поначалу все складывалось славно! Они с Вадимом были счастливы в своей крошечной бедно обставленной комнатке, но отдельной от всего мира, где они могли укрыться от посторонних глаз, где царили их любовь и нежность. Вадим был очень внимательным и заботливым до крайности, относился к ней как к маленькому ребенку и ожидал такого же отношения к себе. Это сейчас она понимает, что с ее стороны был просто отклик на его чувства. Он закружил ее в их водовороте, и она не имела сил им сопротивляться. И что таить, ей льстило ощущение надежности и, как ей казалось, незыблемости ее семейного мирка, льстило быть замужней дамой. Ей, похожей на подростка в свои двадцать три года! Они вместе уходили на работу, вместе возвращались, вместе обедали в общественной столовой, вместе проверяли тетради, весело подшучивая друг над другом. А как Вадим обрадовался, когда узнал, что она ждет ребенка.
   Редкая мать так ухаживает за своим младенцем, как он ухаживал за ней. Он не давал ей носить тяжести, убирать комнату, стирать. Он освободил ее от всяких дел и ежедневно пичкал ее фруктами. Где он их только доставал? Он ежедневно выводил ее на прогулку, заставляя дышать полной грудью. Это было счастливое время и счастью, казалось, не будет конца. Особенно, когда родился крепкий здоровый малыш. Вадим одарил весть медперсонал цветами и конфетами, любовно выбрал для сынишки кроватку и даже достал где-то коляску, вещь по тому времени редкую. Каждый день он приходил под окна роддома, приносил столько продуктов, что их хватало на всех женщин ее палаты. Она и сейчас вспоминает с теплотой и нежностью все его безумства.
   Сына назвали Петенькой в честь отца Вадима, и мальчик рос спокойным и здоровым. Рождение сына еще больше сблизило их. Его первый осмысленный взгляд, первая улыбка родителям, первые слова и первые шаги - все она помнит до сих пор ярко и отчетливо. Ее сын был бы уже сам дедушкой, если бы... Боль долгие годы держала ее в плену, и сейчас ей стало тяжело от воспоминаний. Бедный мальчик! Он не прожил и трех лет. И зачем только они тогда поехали в гости к ее матери и отцу? Хотелось похвастаться своим счастьем перед родителями. А счастье нужно таить от других, не выставлять его на всеобщее обозрение как медаль. К сожалению, эта истина осозналась ею слишком поздно.
   В этот их приезд мать была более приветлива, а внуком очаровалась сразу. Да и как было не очароваться его ангельским личиком с небесно-голубыми большими глазами и копной вьющихся белокурых волос, блестящих и шелковистых? Как любила она расчесывать волосы своего сына, и как не любил это занятие он. У них даже выработался своеобразный ритуал: она, ласково приговаривая " расчешем наши локоны, уложим их красиво", пыталась расческой пригладить их, а он, заливисто смеясь, всячески уклонялся, вертя головкой в разные стороны. Эта возня доставляла удовольствие обоим. Нежный запах его тельца был драгоценнее всех ароматов мира.
   Петеньке очень понравилось у бабушки, он окреп и поздоровел. Целые дни они с Вадимом проводили в саду, и Вадим знакомил сына с цветами и растениями, бабочками и жучками. Близился день отъезда, и мать стала уговаривать ее и Вадима оставить Петеньку до поздней осени. Как могла она согласиться оставить сына? Но ее так уговаривала мать! Вадим тоже встал на сторону тещи, убеждая, что мальчику полезен свежий воздух, парное молоко и фрукты непосредственно " с ветки". И она поддалась на уговоры. Если бы она могла знать, что никогда больше не увидит своего мальчика живым, не обнимет его теплое нежное тельце, не заглянет в его ясные глазки, не услышит его ласкового лепета. Если бы...
   Беда вползла в ее дом черной тучей и разорила его. Нет для матери горя большего, чем лишиться своего родного чада, зачатого в любви и желанного, лелеемого и пестуемого. Она вспомнила тот осенний роковой день, наполненный солнцем и золотом осенней листвы, когда почтальон принес телеграмму из двух слов, перечеркнувших и этот яркий день, и всю ее прежнюю жизнь: " Петенька умер". Она не сразу осознала смысл написанного, а, осознав, вскрикнула пронзительно и отчаянно и лишилась чувств. Этот обморок, возможно, уберег ее от помешательства. Прибежавший на крик Вадим нашел ее, лежащую в беспамятстве, перенес на кровать, вызвал скорую помощь и стал приводить ее в чувство, смочив ватку в нашатыре и осторожно поднеся ее к носу жены. И только тут он заметил в ее руке скомканный бланк телеграммы. Осторожно высвободил его и прочитал. На него словно обрушился потолок, и он застыл в тупом и немом отчаянии. Его привел в себя звонок в дверь. Это приехала скорая. Вошедший врач принял сначала Вадима за пьяного, но, узнав, что случилось, стал оказывать помощь обоим супругам.
   Все, связанное с поездкой к матери и похоронами сына, проходило для нее в каком-то затянувшемся кошмаре без дней и ночей. Но этот кошмар не покинул ее семью и после похорон. Вадим отчаянно запил, каждый день являясь в непотребном виде, неистовый и слезливый, страшный в своем отчаянии. В другое время она стала бы бороться за него, но она сама жила автоматически, лишь потому, что нельзя лечь живой в могилу рядом с сыном. Хуже всего было то, что Вадим упрекал и обвинял ее в смерти мальчика. Безобразно пьяный и страшный в своем отчаянии он кричал ей в лицо: " Какая ты мать? Как могла ты оставить сына своей матери, когда та ненавидит тебя? Ведь она ненавидит, ненавидит тебя!!"
   Она затыкала уши и убегала на кухню, а он шел за нею следом, продолжая выкрикивать злые и несправедливые слова. Тогда она одевалась и уходила из дома, бесцельно бродя по улицам до поздней ночи. Боль разрывала ее сердце. В один из таких вечеров ее пронзила мысль: " Это Бог наказывает меня за побег из-под венца". И ей захотелось пойти в церковь, покаяться в своем грехе, молить Господа о прощении и вернуть ей душевный покой и счастливую жизнь.
   На другой день после уроков в школе она оделась как можно неприметнее, накинула на голову платок и поехала в церковь в близлежащую деревню. Но церковь оказалась закрытой. Священник был увезен новыми властями в неизвестном направлении. Тогда она встала лицом к церкви, закрыла глаза и мысленно прочитала все молитвы, которые помнила с детства. Она молилась горячо и неистово, слезы текли по ее лицу, но она их не вытирала. Чей-то участливый голос спросил ее: "Вам плохо, товарищ?". Она открыла глаза и поспешно ушла, не оглядываясь. Это моление у закрытой церкви словно очистило ее и, возвращаясь домой в полупустом автобусе, она решила покончить с прежней жизнью. Утром, придя на работу, она написала заявление об увольнении, взяла расчет, несмотря на уговоры остаться, приехала домой, уложила кое-какие вещи, написала прощальную записку Вадиму и уехала к подруге в другой город, которая давно звала их с Вадимом к себе, чтобы начать новую жизнь.
   Подруга помогла ей с работой, выхлопотала ей небольшую комнатку в учительском доме, и постепенно жизнь ее начала налаживаться. Только мир она теперь видела не ярким, солнечным, а как бы лишенным красок, как на черно-белой фотографии. Словно вселенская печаль застыла в ее больших глазах и редкая улыбка освещала ее лицо. Учительский коллектив был разным по возрасту и интересам. Она ни с кем не стремилась сближаться и никого не пускала в мир своих переживаний.
   Время неслось стремительно. День ее был заполнен уроками, подготовкой к ним, проверкой тетрадей. А вечерами ее одолевала тоска. С подругой она старалась видеться не часто. У той был свой счастливый семейный мир, куда она себе запретила вход, чтобы не бередить былых переживаний. Однажды вечером к ней заглянула " на огонек" супружеская пара: она - преподаватель немецкого языка, он - военного дела, - работавшие в той же школе, что и она. Все вместе они пили чай и разговаривали, причем она больше слушала, чем говорила. После их ухода она почувствовала, что тяжесть, лежавшая на сердце, уже не такая непереносимая.
   Они подружились, вернее, они взяли над ней негласную опеку. В их присутствии ей становилось легче. Близился Новый год, второй год ее новой жизни, и они пригласили ее отметить праздник у них. " Гостей практически не будет. Будем мы с Григорием Александровичем, - сказала Наталья Петровна, - его мама, а моя свекровь, и должен приехать из Москвы младший брат, Николай Александрович. Ники, так мы его зовем в семье. Он в этом году окончил консерваторию, и его оставили там работать. Очень талантливый мальчик".
   Она побаивалась идти в гости. Раньше она очень любила праздники и была первой заводилой на них. А сейчас праздничная атмосфера угнетала ее. Ей казалось, что своим видом она нагонит на всех тоску. Наталья Петровна встретила ее радостным восклицанием и представила собравшейся компании. Кроме перечисленных Натальей Петровной участников праздника в ярко освещенной гостиной находился весьма интересный мужчина: огромные серые, слегка навыкате глаза, гладко зачесанные назад волосы, открывавшие высокий прекрасный лоб. Правильные черты лица и какая-то изысканность в манере держаться - все выдавало в нем интеллигентного и воспитанного человека.
   - Знакомьтесь, - весело сказала Наталья Петровна. - Это наш давнишний друг Андрей Владимирович. Он приехал сегодня утром и будет преподавать в нашей школе историю.
   - Калерия Евгеньевна - представилась она и подала руку для рукопожатия, но Андрей Владимирович бережно взяв протянутую руку, поцеловал ее. И это было непривычно, ей впервые целовали руку. Она смутилась и опустила глаза.
   Праздник получился на славу. Ники играл на рояле, мать Григория Александровича прекрасно пела романсы, которых знала во множестве, таинственно мерцали свечи. Андрей Владимирович оказался удивительным рассказчиком. Не заметили, как наступил рассвет. Андрей Владимирович пошел ее провожать. Утро выдалось морозным и сказочно красивым, словно природа тоже прихорошилась к празднику: снег искрился, деревья стояли в сверкающем сказочном уборе из инея, всюду царили белизна и дивная тишина. Только снег поскрипывал под ногами. Они шли молча, боясь нарушить тишину незначащими словами и спугнуть очарование новогоднего утра.
   - Смотрите, какая важная ворона расположилась под кустом. Кажется, мы ей не очень нравимся. Как вы думаете? - воскликнул Андрей Владимирович. Она посмотрела на ворону, и ей показалось, что ворона сейчас что-то скажет непременно осуждающее типа: "Ходят тут всякие и только мешают делом заниматься!" Она невольно улыбнулась своим мыслям.
   - Как вам идет улыбка! Она вас преображает, будто зажгли свет в темной комнате.
  Она невольно нахмурилась, и он с раскаянием произнес: " Простите! Я не хотел вас обидеть. Еще раз простите, я не всегда бываю таким неловким".
   Подойдя к ее дому, они простились. Ей было грустно, что она поставила его в неловкое положение, сама того не желая. В то же время ее раздосадовало его сравнение с темной комнатой, ведь она изо всех сил старается скрывать свою тоску и отчаяние.
   К вечеру к ней забежала Наталья Петровна и пригласила на чай. "Калечка, вы должны непременно к нам придти и послушать, какую дивную музыку сочинил Ники, причем буквально на одном дыхании. И знаете, что он сказал? Это вы и ваши печальные глаза Мадонны его вдохновили. Так он сам сказал. Только вы меня не выдавайте!"
   Она отнекивалась, но Наталья Петровна никаких возражений не принимала: "Неужели вы все каникулы будете сидеть дома одна? Нет, нет и нет! Я не могу без вас появиться дома, меня просто на порог не пустят", - шутливо закончила она. Пришлось идти. И она не пожалела. Ники играл вдохновенно. Музыка была щемящее-грустной и нежной одновременно. Она утешала и проливала бальзам на ее исстрадавшуюся душу, обещала забвение всех бед и дарила надежду, что счастье ушло не навсегда, утверждала, что жизнь прекрасна, несмотря на горечь утрат. Когда Ники закончил играть, она не сразу смогла заговорить. Все слова казались блеклыми и бессильными выразить охватившее ее волнение и передать восторг перед его талантом, сумевшим проникнуть в самые глубокие тайники ее души, понять ее и утешить. Она молча смотрела на него своими печальными глазами, прижав к груди руки и стараясь не расплакаться. Он, кажется, сумел уловить смятение ее чувств и, наклонившись к ней, взял ее руки в свои и бережно поцеловал их.
   Ники пошел ее проводить, и был молчалив всю дорогу. А она искала и не находила нужные слова, чтобы высказать ему свою благодарность и восхищение. Прощаясь с ней у дома, он сказал грустно: " А я завтра уезжаю. Теперь увидимся не скоро. Но вас я не забуду. Это вам я обязан рождением своей музыки. В вас есть что-то пробуждающее глубинные токи жизни". И вдруг, обхватив ее лицо руками, горячо зашептал, закрыв глаза: " Вы - моя муза, мое вдохновение, моя жизнь и мое счастье!" Она невольно подалась назад и он, приходя в себя, слабо улыбнулся:
   - Простите меня, ради Бога простите! Я вас напугал. Я не сумасшедший, нет! Просто я полюбил вас с первого взгляда. Поверьте, оказывается, так бывает.
   - Нет, нет, вам все показалось. Вы молоды и придумали меня. Я самая обычная женщина, а вы талантливы, и вам нужно растить свой талант. Прощайте!
   Дома она разделась и легла. В ушах ее звучала дивная музыка, утешающая в печали и зовущая к жизни. Да, этот мальчик несомненно талантлив, но он мальчик, просто мальчик. Его влюбленность пройдет, возможно, уже завтра, когда он вернется в свой привычный мир.
   Каникулы прошли, и жизнь вошла в привычную колею. Но на работу она теперь ходила с тайным волнением. Она подружилась с Андреем Владимировичем, и каждая встреча с ним радовала ее и пугала одновременно. Все чаще она ловила себя на мыслях о нем, все чаще пристальный взгляд его серых глаз задерживался на ней, а добрая улыбка таилась в уголках его красиво очерченных губ.
   Она помнит тот испуг, который охватил все ее существо весенним чарующим вечером, когда, слегка приобняв ее за плечи, Андрей Владимирович сказал:
   - Калерия Евгеньевна, выходите за меня замуж. Не буду скрывать, у меня был уже печальный опыт семейной жизни. Я для себя решил, что семейная жизнь не для меня. Но вот я встретил вас и понял, что хочу вас видеть ежеминутно рядом с собой, что никого дороже вас в этом мире для меня не существует. Не торопитесь с ответом, - добавил он, увидев ее смятение и невольное отстраняющее движение руки, как бы защищающее от его неожиданных слов.
   - Андрей Владимирович, вы мне не безразличны, но у меня тоже был печальный опыт семейной жизни. Я совершенно не приспособлена к быту.
   - А вам и не придется обременять себя бытом, это я вам обещаю. Калерия Евгеньевна, Калечка, поверьте, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы были счастливы.
   И он сдержал свое слово. Она была с ним счастлива тем редкостным счастьем родства душ, единения мыслей и взглядов, чувствований и настроений. Они поженились в день, наполненный благоуханием сирени, и с тех пор этот аромат стал ее любимым. До сих пор ею бережно хранится фотография, на которой она с охапкой сирени и сияющими от счастья глазами, а рядом не менее счастливый Андрей Владимирович.
   Она вынырнула из забытья, почувствовав присутствие дочерей. С ними пришла немолодая женщина, врач. Проведя несложные манипуляции по измерению давления, прослушиванию сердца и дав необходимые рекомендации, врач ушла. А дочери остались. Они дежурили у ее постели круглосуточно, разделившись на пары: Соня с Надей и Глаша с Любочкой.
   " Господи, какие они у меня хорошие и заботливые!" И опять она унеслась в свое давнее прошлое. Первой родилась Сонечка. С первых мгновений своей жизни она проявила свой независимый характер с богатым воображением и неуемной фантазией. Она росла красивым смышленым ребенком, упрямым порой до крайности. Никто не мог заставить ее сделать то, что она не хотела. Она рано и чисто стала говорить. Вот только соседку упорно называла Нись Николавна вместо Анисья Николаевна. Особенно любила вопрошать: " Нись Николавна, сколько время?", чем очень веселила всех.
   Потом появилась Глаша. Калерия Евгеньевна в конце беременности заболела малярией, и ребенок родился на свет ослабленным и болезненным. Ей припомнился забавный случай. Она была еще в больнице, и Глашу носили к ней кормить по часам. Носила свекровь. И вот в ночное время, когда та несла малышку на очередное кормление, свекровь остановил милиционер. Поинтересовавшись, куда гражданка несет в столь неурочный час младенца, милиционер не поверил ее ответу, проводил ее до больницы, дождался ее выхода и теперь уже проводил до дома. Потом они со свекровью подружились, и нередко он у них чаевничал.
   Глаша росла очень слабенькой. Соня ревностно отнеслась к появлению младшей сестры и порой, требовательно топая ножками, кричала матери: " Брось ее! Брось! Меня возьми на ручки, я еще маленькая!" Она и впрямь была малышкой, а ее уже сделали старшей, и ей это очень не нравилось.
   Глаше не исполнилось и года, когда началась война. И ходить Глаша начала поздно, почти в два года. И, кто знает, осталась ли бы девочка жива, если бы не свекровь. Какие все же у нее со свекровью были сложные отношения. Когда она вышла замуж за Андрея Владимировича, свекровь не приняла ее.
   - Нашел себе какую-то пигалицу, - сказала она, не стесняясь присутствия Калерии Евгеньевны. - Да она и родить-то не сможет. Посмотри, какая она хрупкая, как подросток.
   - Мама, я люблю эту женщину и верю, что ты тоже ее полюбишь.
   - Посмотрим, - ответила ему мать.
   Они переночевали у свекрови и на другой день уехали к себе. Встретились они со свекровью, когда родилась Глаша. Девочку свекровь приняла всем сердцем, не подпуская к ней даже родной матери, отговариваясь тем, что той нужно окрепнуть после болезни. И она смирилась. Оберегая душевный покой своего мужа, она терпеливо сносила придирки свекрови, не отвечая на них ни словом, ни жестом. Ее и свекровь, как это не покажется невероятным, примирила война.
   Но до этого еще были страшный тридцать седьмой и последующие за ним годы. Жизнь вроде бы шла своим чередом, но в людях поселился страх. Они боялись вслух озвучивать свои мысли, переставали доверять друг другу. Дореволюционное прошлое черной тенью преследовало тех, кто не " вышел из народа". Коснулась эта тень и семьи Натальи Петровны, а косвенно и самой Калерии Евгеньевны. Они дружили семьями, часто собирались за чашкой чая, спорили о происходящем в стране. Григорий Александрович горячился: ему, бывшему военному, было непонятно, как можно репрессировать такое количество кадровых военных, объявляя их врагами народа и обезглавливая тем самым армию - реальное могущество страны
   В классе, в котором вела классное руководство Наталья Петровна, учились два паренька из одной деревни, два друга с самого своего рождения. Один из них был умницей, светлой головой, как его считали все без исключения учителя, другой был непроходимым тупицей. Сколько сил и стараний приложил его товарищ, чтобы Ефим переходил из класса в класс, не оставаясь на второй год, одному ему известно. Странно было видеть эту пару вместе: подвижный с живыми быстрыми и пытливыми глазами, цепким умом и правильной речью Иван и вечно что-то жующий с сонным видом, ко всему равнодушный и косноязычный Ефим. Оба мальчика снимали одну комнату у сторожихи. Иван вел дневник, куда записывал свои впечатления от увиденного и пережитого. Были там и такие записи: " Везде трубят слова товарища Сталина - жить стало лучше, жить стало веселей, - а у нас в деревне люди пухнут от голода, Работают от зари до зари за пустые палочки - трудодни. В нашей деревне при колхозах жизнь лучше не стала". Были и другие записи аналогичного содержания.
   Что подтолкнуло Ефима отнести дневник Ивана в органы, она так и не узнала. И закрутилось дело об антисоветской организации, в состав которой якобы вовлекли и несовершеннолетнего Ивана. Следователи не верили, что тринадцатилетний подросток мог сам так мыслить и рассуждать. Здесь, по их мнению, без влияния умного и хитрого врага не обошлось. Припомнили, что Григорий Александрович, муж Натальи Петровны, - потомственный дворянин, а она сама безупречно владеет немецким и французским языками. Супругов арестовали, детей и педагогов вызывали на многочисленные допросы. Следователю уж очень хотелось "раскрутить" дело о контрреволюционной организации, и он с усердием принялся за работу.
   Калерия Евгеньевна в то время ждала Сонечку, и ей беременной было тяжело помногу часов высиживать в полутемных коридорах следственной службы, ожидая очередного допроса. Следователь цеплялся к каждому ее слову, постоянно возвращаясь к ранее сказанному, пытаясь запутать ее и принудить дать нужные для дела показания. Но она четко проводила свою линию, доказывая, что Иван - талантливый мальчик, возможно, будущее ученое светило, что Наталья Петровна и Григорий Александрович - порядочные люди, отличные педагоги, преданные своей родине и принявшие всем сердцем новую власть. Следователь выходил из себя, кричал на нее, угрожая и ее посадить за решетку, но она условий его игры не принимала и своих показаний не меняла.
   Из Москвы прилетел Николай Александрович. Он был к тому времени известным всей стране композитором, его музыка ежедневно звучала по радио и с экранов кинотеатров. Его отличал сам Сталин. Николай Александрович привез из столицы самого известного адвоката, пытаясь спасти брата и свояченицу. Ему удалось добиться открытого процесса.
   Калерия Евгеньевна ужаснулась, увидев Наталью Петровну и Григория Александровича. Волосы у последнего стали совершенно белыми, голова тряслась, и выглядел он глубоким стариком, а ведь ему едва перевалило за сорок. Чуть лучше выглядела Наталья Петровна. Адвокату удалось оправдать их, опираясь на показания Калерии Евгеньевны и других порядочных педагогов, которые тоже не меняли своих показаний во время следствия. А вот Ваню спасти не удалось. Его признали оголтелым антисоветчиком, порочащим и подрывающим строй, и приговорили к высшей мере наказания - расстрелу. До сих пор она не может забыть этого своего ученика и смириться с этой никому не нужной жертвой строю. Кто знает, кем бы стал Ваня, и каких научных вершин сумел бы достичь
   Николай Александрович, встретив Калерию Евгеньевну и увидев ее большой живот, просил ее поберечь себя и не приходить на процесс, но она не могла быть в стороне от беды своих друзей. После процесса он подошел к ней, поцеловал ей руку и сказал:
  - Вы мне и раньше напоминали Мадонну, а сейчас вы исполнены какого-то внутреннего света. Мои чувства к вам не изменились. Да вы, наверно, и сами это чувствуете, когда слышите мою музыку. Она о вас и для вас... И так будет всегда, пока я жив. Знайте это.
   - Спасибо вам за вашу любовь. Право, я ее не стою. Я уже говорила вам, что вы выдумали меня. Поверьте, я обычная женщина и люблю своего мужа. А теперь у нас появится малыш. А вы еще встретите женщину, достойную вас и вашей любви, и ей подарите и свою любовь, и свою чудесную музыку.
   После освобождения Наталья Петровна и Григорий Александрович уехали в Москву вместе с матушкой и Николаем Александровичем. Здоровье их было подорвано основательно. Они писали Калерии Евгеньевне не часто и скупо. Видимо, пережитое оставило свой неизгладимый след, что-то сломало в их душах. В канун войны пришло горестное известие о кончине Григория Александровича, а вслед за ним ушла из жизни и его матушка, не сумев перенести потерю старшего любимого сына. Музыка Николая Александровича победоносно шествовала по стране, но теперь в ней начали проскальзывать трагические ноты. Но, в основном это была музыка любви и света, музыка непередаваемой нежности и загадочной печали о чем-то несбывшемся и затаенном.
   Ужас от процесса, его итогов и всего того, что ему предшествовало, держал Калерию Евгеньевну в своих жестких тисках долгое время. Чувство неустойчивости, зыбкости существования ее семьи и всего окружающего мира надолго поселилось в ее сердце. Она стала осторожна в своих высказываниях, разборчивее в знакомствах, постоянно тревожилась за Андрея Владимировича, который преподавал историю и не всегда пересказывал содержание учебника, а делал отступления и экскурсы в прошлое, заставляя тем самым учеников самостоятельно проводить параллели и сравнения, уча их мыслить. Она стала тревожно спать по ночам, прислушиваясь к каждому шороху. К психоаналитикам тогда не обращались. Рождение Сонечки заставило ее позабыть тревоги, и она всецело погрузилась в заботы о малышке.
   От воспоминаний ее отвлек голос Глаши: "Мамочка, попей куриного бульончика из соски, сколько сможешь". Она сделала несколько глотков и больше не стала пить. Еда казалась безвкусной. Она слабо оттолкнула бутылочку с бульоном и попыталась улыбнуться дочерям, которые склонились к ней.
   " Господи, как хорошо, что у меня столько дочерей! Как хорошо, что я их рожала и только один раз лишила жизни неродившегося младенца. Но тогда шла страшная война, и было невозможно даже подумать о том, чтобы пустить в этот вздыбившийся мир новую жизнь".
   Она вспомнила, как спустя короткое время после приезда из госпиталя, где на излечении после ранения находился Андрей Владимирович, она обнаружила, что может в очередной раз стать матерью. Господи, как испугала тогда ее эта перспектива! Она с девочками и свекровью жила тогда в эвакуации у матери в перенаселенном золовками и их детьми доме. Она помнит недовольство матери, когда они все появились на пороге, и их нужно было разместить, накормить. А уже тогда с едой были сложности. И ей еще нужно было устроиться на работу.
   Она прикрыла глаза, и волна воспоминаний подхватила и понесла ее в далекое прошлое. О, этот ужас эвакуации! Война ворвалась в их мирную жизнь внезапно, и все изменила в одно мгновение. Немцы наступали стремительно, и в городе, где они жили, было оставаться небезопасно. Все в городе знали, что она - коммунист и жена коммуниста. Слухи о зверствах фашистов на захваченных территориях, особенно над коммунистами и их семьями, были страшней один другого, и Андрей Владимирович предложил ей уехать с детьми к матери заблаговременно. Сам он записался в ополчение, хотя и числился не пригодным к военной службе и мог спокойно отсидеться в тылу. Но любовь к своей Родине и близким, искренняя и неподдельная, позвала его встать в ряды защитников города.
   Он сумел проводить их на вокзал, помог отыскать место в переполненном вагоне, чтобы хотя бы дети имели возможность спать. Помогла знакомая проводница, мать одного из многочисленных их учеников. Судьба, а в ее представлении милосердный Бог, которому она мысленно молилась всю долгую дорогу, помогла им добраться целыми и невредимыми. Иначе, чем милостью Бога, не объяснить то, что их состав удачно миновал станцию за станцией, которые буквально через несколько часов после их прохождения подвергались налету фашистских бомбардировщиков.
   Страх за детей и тревога за мужа не покидали ее ни на минуту. Она ждала от него вестей, а их не было, да и пока не могло быть. За город прежней их жизни шли ожесточенные бои. Да и дома у матери ей было ой как непросто! Она приехала с двумя малолетними детьми и со свекровью, захватив минимум вещей, только то, что они могли донести. Деньги кончились, работы пока не было. Нужно было становиться на партучет, и она пошла в горком партии, не записавшись предварительно на прием.
   Секретарь горкома встретил ее враждебно, с порога закричав:
   - Как вы могли уехать из осажденного города? Вы - коммунист! Должны были до последней капли крови защищать город, а вы дезертировали, позорно дезертировали!
   От несправедливых упреков и обиды слезы подступили к ее глазам, гнев безудержный и отчаянный ударил в голову, и она, не помня себя, закричала в ответ:
   - Помимо того, что я - коммунист, я еще и мать двоих малолетних детей и должна в первую очередь думать об их здоровье и безопасности, Город остался защищать мой муж, тоже коммунист. За меня на фронте также воюют три моих брата, два деверя. А вот почему вы, сытый и здоровый мужчина, прячетесь за спины женщин? Идите на фронт, а я вполне за вас сработаю здесь, поверьте! Война - мужское дело, а не женское
   Лицо секретаря горкома побагровело, и он, срываясь на фальцет, истошно заорал:
   - Да я вас!! Партбилет клади на стол, пока я тебя под суд не отдал!
   - Руки коротки! - с отчаянием бросила она и опрометью вышла из кабинета. Слезы душили ее, и она шла, не отдавая себе отчета, куда идет. Кто-то окликнул ее. Она остановилась, всмотрелась в радостном изумлении. Перед ней стояла Валентина, ее давняя школьная подруга, с которой она когда-то совершила побег из родительского дома, и связь с которой считала навсегда утерянной временем. Она рассказала Валентине о своих злоключениях, а та в ответ невесело рассмеялась:
  - Калечка, тебя мне сам Бог послал. Мне как раз нужен директор и преподаватель математики в сельскую школу. Я ведь работаю завгороно. Многие педагоги ушли на фронт. В городе тебе оставаться опасно. Наш секретарь - человек злопамятный и подловатый. Ты говоришь, не успела ему представиться? Это хорошо. Годик поработаешь в селе, а там переведешься в город. Ну, как согласна?
   Она согласилась, не раздумывая. Обстановка в доме матери с каждым днем накалялась. Она понимала, что зимой будет еще хуже. Сейчас, пока на улице стояла теплая погода, все в доме собираются, в основном, на ночлег, а с наступлением холодов все будут в доме постоянно, и конфликтов будет неизмеримо больше. Ее мать и свекровь не ладили между собою и почти каждый день из-за пустяков возникали скандалы, становившиеся с каждым днем все ожесточеннее. Отъезд в село решал и эту проблему.
   Село ей понравилось. Оно раскинулось на высоком берегу реки и было окружено березняком. Белые стволы деревьев делали все вокруг светлым и праздничным и ей, далекой от поэтического восприятия жизни, пришли неожиданно, словно продиктованные кем-то сверху, строки:
   В мир волшебных, чарующих грез
   Уношусь я под шепот берез.
   Белизна их прозрачных стволов
   Навевает мне песню без слов.
  Так бездонна небес синева,
  Зелена и душиста трава!
  Зелень трав и небес синеву
  И березы Отчизной зову!
   Ей с семьей председатель сельсовета выделил пустующий дом, просторный и крепкий. В селе об этом доме ходила недобрая слава: в нем прежде жила семья разбойников - братьев, которые днем были смирными и законопослушными колхозниками, а по ночам грабили людей в городе. Братьев изобличили, арестовали и осудили на большой срок. В подполье у них оказалось много картошки, овощей, солонины. И это обстоятельство спасло ее семье жизнь в голодную зиму сорок первого - сорок второго годов, да еще она подрабатывала шитьем, и ей за труды давали яйца, молоко благодарные сельчане. Жизнь и в войну продолжалась: дети росли, и заботливые матери перешивали и перелицовывали свои вещи, чтобы родное дитятко выглядело не хуже других.
   Еды хватало. Она даже несколько раз отвозила немного продуктов матери, когда выезжала в город по делам, и этим немного поддержала голодающую ораву. А вот с топливом были проблемы. И каждый день после уроков она собирала хворост, меняла продукты на дрова, но настоящего тепла в доме не было. Она укладывала Соню, закутанную во все теплое, рядом с собой и укрывалась всем, чем могла. А свекровь спала на еле теплой печке с Глашей, положив ее на свою грудь. И тем спасла девочку от возможной простуды и гибели.
   Кое-как зиму пережили, а весной стало немного легче. С фронта от Андрея Владимировича приходили редкие письма, полные нежности и тревоги за них. Она каждый день ждала почтальона и в то же время боялась его прихода. Ведь сколько уже недобрых вестей принес он в дома сельчан. Судьба пока оберегала ее и ее родных: все были живы и, слава Богу, здоровы. Весной она на приусадебном участке посадила картошку, овощи, посеяла просо. Вот когда ее оценила свекровь, с гордостью говорившая соседкам:
  - У меня не невестка, а золото. Даром, что статью не вышла и ростом, зато и умом, и трудолюбием, и рукоделием - всем взяла.
  Пришло очередное письмо от Андрея Владимировича, и она каждый вечер читала его вслух свекрови и детям, заново переживая каждое его слово, радуясь и тревожась одновременно. Где он, что с ним сейчас? Она не прекословила свекрови, когда та истово молилась перед вывезенными иконами и ставила на колени рядом малолетних внучек, чтобы те тоже просили Боженьку сохранить жизнь их отцу, а ее сыну. Она и сама в глубине души постоянно обращалась к Богу, считая себя недостойной Его милости и в то же время надеясь на Его помощь и защиту. Когда ей становилось совсем плохо, она уходила в березовую рощу, и там ей становилось немного легче. Шелест березовой листвы успокаивал ее, вселял надежду. Не зря так любима березка в народе, не зря!
   Беда пришла, как всегда, нежданно. Они со свекровью ждали приезда в отпуск после ранения младшего брата Андрея Владимировича. Свекровь пекла хлебы и пироги, она же откладывала про запас принесенные за шитье яички. Приезда деверя ждали со дня на день. Утомившись за день, легли спать пораньше, но сон не шел. Вдруг около полуночи раздались три мерных удара колокола. Откуда? Что за звон? Ведь в селе и в округе не было действующей колокольни. Страх непонятный и всеобъемлющий сковал ее.
  - Каля, ты спишь? - услышала она голос свекрови. - Ты слышала?
  - Я не сплю, - непослушным от волнения голосом ответила она. - Мама, что это?
  - Не знаю, - немного помолчав, изменившимся голосом сказала свекровь. - Боюсь, доченька, что это не к добру.
  Долго они обе не могли уснуть, каждая по-своему переживая случившееся.. А через три дня пришла похоронка на деверя: он погиб во время бомбежки госпиталя, откуда через час он должен был уйти. Свекровь не плакала, не кричала. Она смотрела пустым остановившимся взглядом в пространство перед собой и тихо, как заклинание, повторяла: "Это я его убила! Это я его убила! Я молилась Богу, чтобы из трех моих сыновей, если ему нужна такая жертва, он забрал бы младшего - у него нет детей. Вот он и забрал, вот он и забрал"... С тех пор в доме поселились печаль и страх за тех, кто жив и воюет. Свекровь стала еще набожнее и молчаливее.
   Незадолго до начала нового учебного года Калерию Евгеньевну вызвали в гороно и предложили работу в городе. Ей не хотелось бросать уже налаженного быта, обустроенной на свой лад жизни, но, как коммунист, она не могла отказаться. И опять она со всей семьей вернулась к матери, но уже не бедной изгнанницей-нахлебницей, а твердо стоящей на ногах главой своего семейства. По осени убрали урожай с участка, и голодная смерть им не грозила. Сельчане прощались с ней сердечно, благодарили и просили не забывать.
   Жизнь в доме матери была беспокойной: то и дело вспыхивали ссоры из-за детей. Особенно скандальной была жена ее младшего брата - Динка. То и дело в доме слышался ее визгливый голос. А ведь Калерии Евгеньевне нужно было готовиться к урокам, проверять тетради. Беспокоилась она и за своих девочек. Их очень обижал сын Динки, более старший по возрасту и не по годам хулиганистый мальчишка. Она стала подумывать о переезде на частную квартиру, но почти все дома в городе были перенаселены эвакуированными семьями. Помог случай.
   Свекровь на рынке познакомилась с семьей давно обрусевших поляков: братом и сестрой, которых и звали одинаково. Он - Слав Антонович, она - Слава Антоновна, сокращенные имена от Святослава и Милославы. Были они похожи друг на друга, как только могут быть похожи близнецы: среднего роста, тонкокостные с горделивой посадкой головы и слегка высокомерным взглядом серо-голубых глаз. Но это была обманчивая видимость. На самом деле это были добрейшие люди. Они жили в собственном просторном доме на высоком фундаменте, в полуподвальной части которого размещались прачечная и небольшая мастерская, а наверху - светлые большие комнаты. При доме был сад, и близнецы держали небольшое хозяйство: корову, гусей, кур. Излишки они продавали на рынке, куда свекровь приходила за молоком и яичками для внучек. Свекровь была видной женщиной, умела быть приятной в общении, и сердце Слав Антоновича при ее виде билось сильнее и радостнее. Он предложил ей руку и сердце, но свекровь отказалась от предложения: она не свободна, должна помогать невестке растить внучат, пока сын на фронте. Она не может их оставить в доме, где так много склок и беспокойства. Слав Антонович, посоветовавшись с сестрой, пригласил их пожить в своем доме. Своих детей у близнецов не было, и они всем сердцем привязались к чужим. Особенно полюбили они Глашу. Та росла тихим и ласковым ребенком, любившей слушать многочисленные воспоминания Слав Антоновны о ее детстве и проказах.
   Калерия Евгеньевна, наверно, никогда бы не решилась уехать из родительского дома, если бы не ряд обстоятельств и событий, способствовавших этому ее решению. Как-то быстро и мало заметно для окружающих угас отец, ее деликатный и благородный папа. И это было так неожиданно: просто лег вечером спать и утром не проснулся. Боль утраты и непоправимость случившегося оглушили ее, выбили из привычного ритма жизни и вновь вернули ее в то состояние ступора и безысходности, что она уже пережила, потеряв сына и деверя. Но беда одна не ходит: пришло известие о ранении Андрея Владимировича. И это известие оттеснило на второй план боль от потери отца. Она засобиралась в дорогу. Ранение, видно, было нешуточное, раз его отправили в тыловой госпиталь. Но судьба все же бывала и милостива к ней.
   Когда она приехала в госпиталь, Андрей Владимирович уже самостоятельно передвигался, но его мучили сильные головные боли и звон в ушах - последствия страшной контузии. Боже, как они были счастливы эти несколько дней, что она провела с ним! Она сняла комнату у нянечки, и он приходил туда после обхода врача и процедур. Они не могли наглядеться друг на друга, надышаться, наговориться. В десятый раз она рассказывала ему об их житье-бытье, об успехах девочек, о его матери. И он, закрыв глаза, слушал и слушал ее негромкий голос, а потом, открыв глаза, счастливо смеялся: "Калечка, солнышко, я вижу наших девочек, я узнаю их непременно из сотни других детей". И целовал, целовал ее! А она смотрела на него и про себя ужасалась его худобе, дрожащим пальцам рук, нервному тику, периодически искажавшему его красивое бледное лицо, и понимала, что он болен, очень болен.
   В день ее отъезда они пошли на рынок и там за две банки тушенки и буханку хлеба купили большое байковое одеяло яркого зеленого цвета и настоящую куклу с роскошными золотистыми волосами, с открывающимися и закрывающимися голубыми глазами и говорящую при наклоне " мама".
  - Это девочкам от меня, - сказал Андрей Владимирович. - Ведь они не видели настоящих игрушек.
  Он проводил ее на вокзал, посадил в поезд и, когда тот тронулся, она долго видела на перроне сквозь завесу слез его одинокую фигуру. Сердце ее рвалось назад, к нему, но нужно было возвращаться.
  Она приехала поздним вечером и тихонько рассказывала свекрови о своей поездке. Вдруг два теплых детских тельца прильнули к ней, обвили ее своими ручонками. Она засмеялась от счастья: "Девочки, смотрите, что вам передал папа". И она достала это золотистое чудо-куклу, которая буквально ослепила всех своей красотой и роскошью. Девочки во все глаза смотрели на куклу, приоткрыв рты в немом восхищении, и не трогались с места. Они, словно, боялись прикоснуться к своей кукле.
  - Ну что же вы? - тихонько подтолкнула она их к кукле. - Смотрите, какая она красивая, и она умеет говорить.
  Она перевернула куклу, и та пропищала тоненьким голоском "мама".
  - Она живая, живая! - закричали девочки и запрыгали от восторга, хлопая в ладоши.
  Куклу окрестили принцессой, и она скучала в одиночестве на сундуке. Девочки с ней не играли. Только любовались подолгу сами и приводили поклоняться этому чуду своих подружек. Кукла была приветом из такого теперь далекого мирного времени, которого девочки по своему малолетству не помнили. Как бы хотела она подарить им много, много игрушек, накормить их разными вкусностями, вкуса которых они не знали. Они даже сахар впервые попробовали, когда на побывку после ранения приехал Андрей Владимирович.
   Она так отчетливо помнит тот ясный морозный день. Шел урок в старшем классе. Она стояла у доски и объясняла ребятам теорему, когда дверь класса распахнулась и на пороге встала свекровь без пальто, в накинутом на голову теплом платке и крикнула: "Андрюша приехал!" И она засуетилась, не зная, как поступить: продолжать ли урок или бежать, сломя голову туда, куда рвалось все ее существо. И ребята единым дыханием воскликнули:
  - Что же вы стоите, Калерия Евгеньевна? Бегите скорее домой, мы тихо посидим до конца урока.
  И она сорвалась с места и всю дорогу бежала и, когда вбежала в дом, без сил опустилась на руки Андрею Владимировичу. У них было всего три счастливых сумасшедших дня. Когда прошла суматошная суета первых минут встречи, Андрей Владимирович рассказал ей, как встретил на улице двух маленьких девочек в одинаковых зеленых зимних пальтишках из байки, как сразу же узнал их каким-то внутренним чутьем, как они довели его до дома, а он не признавался еще, что он - папа, как радостно приняла его Глаша и как не хотела принять его Сонечка, кричавшая в гневе: " Ты врешь! Ты не мой папа! Мой папа - молодой и красивый!" - и как упало у него сердце от этих ее слов. Но Соня вовремя сбегала в соседнюю комнату и вынесла его довоенную фотографию, и тогда все встало на свои места.
   Сели за стол, и Андрей Владимирович протянул девочкам по кусочку сахара, а они смотрели непонимающими глазами и удивлялись, что снежки не тают в его руке. Он объяснил им, что это не снег, а сахар, и они боязливо лизнули каждая свой кусочек: сначала Сонечка, а за ней и Глаша. Лизнули и зажмурились от удовольствия. А ей хотелось плакать от счастья близости мужа и невозможности одарить своих детей всем необходимым. Сонечка все еще настороженно поглядывала на отца, а Глашенька сразу приняла его всем своим маленьким существом и не слезала с его коленей, положив головку ему на грудь.
   Калерии Евгеньевне на работе дали освобождение на эти дни, и она вместе с детьми окружила Андрея Владимировича заботой и любовью, а он буквально растворялся в их нежности и внимании. Три дня пролетели мгновенно, так ей, по крайней мере, показалось, и вот уже ему нужно возвращаться на фронт. Он уезжал ранним утром. Дети тоже почувствовали предстоящую разлуку и жались к нему. Глаша стал просить отца взять ее с собою на фронт, обещала слушаться, не капризничать на войне.
  - Доченька, война - не детская игра и маленьких туда не берут. Вот разобьем фашистов. И я приеду насовсем.
  - Папа, ты их скорее разбивай! - сказала повелительно Соня.
  А он гладил их головки, и нервный тик периодически перекашивал его усталое лицо. Глаша уснула на руках у отца, и несколько попыток переложить ее в кроватку не увенчивались успехом: она открывала глаза и судорожно обнимала его за шею. И только, когда сон окончательно сморил малышку, он переложил ее на кровать.
  Калерия Евгеньевна и Андрей Владимирович до утра не сомкнули глаз. Она помнит до сих пор тепло его рук, слышит его голос и видит взгляд его серых, бесконечно дорогих глаз.
  "Словно все это было во сне. Да и вся жизнь похожа на сон, проходит стремительно и безвозвратно. В юности так многого ждешь, так расточительно тратишь время, бываешь порой таким бескомпромиссным и даже жестоким. И только с возрастом понимаешь, что за каждый свой поступок, за каждое сказанное слово мы ответственны перед своей совестью и перед высшим судией - Богом", - заключила она.
   С Богом у нее были свои, особенные отношения. Как коммунист она должна была отказаться от церкви, молитвы, но в трудные периоды своей жизни она мысленно обращалась к Богу, и ей казалось, что Бог не отринул ее до конца, что он понимает и прощает ее, как отец прощает неразумное свое дитя.
   Она потеряла счет времени. Дочери старались ее накормить, но еда еще никогда не казалась ей такой безвкусной и необязательной. Ее мысли свободно скользили во времени, возвращаясь в прошлое и заставляя заново все переживать с небывалой остротой. Война заставила каждого порядочного человека жить с полной отдачей, не считаясь со временем и личной жизнью. Она помнит, как желание хоть чем-то помочь мужу на фронте, побудило ее бросить клич: "Поможем фронту вооружением". Ей удалось собрать деньги на танк и получить личную благодарность от самого Сталина. Она помнит, как тогда тронуло ее это внимание вождя. Он среди безмерных забот, такой занятой и загруженный важными государственными делами, нашел время и теплые слова в ее адрес, простой, ничем не примечательной учительницы.
   Это сейчас Сталина обливают грязью все, кому не лень. А во время войны все люди верили ему, надеялись на него, чуть ли не молились на него. Конечно, нельзя вычеркнуть из книги истории страшные страницы репрессий, недоверия и всеобъемлющего страха за судьбы своих близких, друзей и знакомых. Но нельзя эти страницы рассматривать в отрыве от реальной обстановки, в которой в то время жила страна. Произошла революция, коренная смена всего существующего строя, и не все смирились с этим, не все приняли новый строй и встали на его сторону. Была яростная борьба с обеих сторон, и поэтому было, как в старой пословице: "Лес рубят - щепки летят". Люди были щепками под безжалостными топорами сражающихся за свою правду. Правда у каждой стороны была своя: одни пытались отстоять свое былое величие и благополучие, другие мечтали подарить человечеству равенство и братство всех людей. Она в свое время много думала и об этом, и о личности Сталина, его роли в истории советского государства. Да, он был противоречивой, порой страшной политической фигурой, но в то же время, что бы ни говорили о нем, он был масштабной личностью, с которой считались все высшие руководители мира. А еще он был государственником. Он понимал значение образования и культуры для народа. При нем профессия учителя была одной из наиболее уважаемых, наряду с профессиями врача, строителя, воина, и хорошо оплачиваемой. И учителя были учителями, а не урокодателями. Разве может нищий учитель научить кого-либо высокому и достойному? В ее время учитель был для своих учеников образцом для подражания и в поведении, и по части морали, и по внешнему виду. Высокая планка начала неприметно опускаться во времена Никиты Сергеевича Хрущева, не отличавшегося высоким уровнем образования и культуры. А уж во времена Леонида Ильича Брежнева бездуховность стала проникать повсюду. Она жила при всех руководителях и с уверенностью может утверждать, что и Хрущеву, и Брежневу в плане государственности было далеко до Сталина. Она - маленький человек, но за Сталина никогда не было стыдно перед всем миром. Он не потрясал ботинком, не угрожал миру "кузькиной матерью" и не производил впечатления немощного и слабоумного руководителя даже в своем далеко не юношеском возрасте. А уж после них к власти пришли совсем слабые в плане государственности руководители, которые допустили из-за своих личных амбиций развал такой, казалось бы, мощной и монолитной державы, какой был Советский Союз. Сколько бед натворили, сколько судеб сломали и исковеркали. Она прожила свою жизнь, а вот что ждет ее детей, внуков, правнуков?
   Она всегда старалась держаться в стороне от политики, но политика помимо ее воли вторгалась в ее жизнь, жизнь ее детей. Сколько лишений пришлось пережить ее любимице Любочке в Литве, когда началось самоутверждение литовцев за счет русскоязычного населения! Разве при Сталине было такое возможно? Разве при нем могли бы молодые циничные хищники типа Чубайса, Березовского, Абрамовича и им подобных завладеть общенародным достоянием и безнаказанно расхищать его? Разве допустил бы он беспризорность детей, нищенство стариков, дикий разгул преступности?
   Эти мысли взволновали ее, и она усилием воли переключилась на более приятные воспоминания. Как все ждали окончания войны, как работали на победу и для победы, словами не рассказать. Все тяготы жизни переносили стоически, не сетуя и не ноя. Ведь после победы должна была начаться новая жизнь. И каждый молился, чтобы судьба уберегла от гибели близкого человека, приблизила долгожданную победу. И вот что удивительно: люди снова поверили в Бога, потянулись в церковь. Казалось, что атеизм победил и возврата к прошлому не будет. Ан, нет! Вера, как птица Феникс, восстала из пепла и помогала людям выживать и надеяться на лучшее будущее.
   О победе объявили в день ее рождения, и она увидела в этом особый знак свыше. Значит, с Андреем Владимировичем все будет хорошо. Ранним майским утром в окно затарабанили: " Вставайте, победа!" И вот уже стучат в окна соседнего дома и дальше: "Победа! Победа! Победа!..." Все люди высыпали на улицу, полуодетые, обнимали друг друга, поздравляли и плакали, и смеялись и как в бреду повторяли; "Победа! Победа! " Такое родство, такое единение, такой общий порыв счастья охватил людей, что казалось, теперь уже все беды и невзгоды ушли навсегда. Каким долгим был путь к победе! И вместе с людьми ликовала природа: раньше положенного срока цвели сады белым вишневым и яблоневым цветом, готовилась распуститься сирень, разливая свой дурманящий аромат. Не обошлось и без слез радости, что наконец-то закончилось это страшное испытание, и горькой печали о погибших на полях сражений. Почти в каждой семье кто-то никогда не вернется домой, а у многих не стало и самого понятия дома. Сколько жизней было принесено в жертву ненасытному молоху - войне. И как долго война напоминала о себе незаживающими ранами ее участников и еще большей бедой - сиротством детей и женщин, неприкаянностью молодых мужчин-воинов, ушедших на фронт безусыми юнцами и ничего не умеющих делать в мирной жизни, кроме того, чему научила война - убивать. И еще одну беду, дошедшую и до этих дней, принесла война - пьянство. Но это все будет потом, потом...А пока повсюду разливалось море радости и ликования.
   Она решила устроить девочкам праздник и впервые повела их в кино. Перед этим зашли в фотографию; Андрей Владимирович просил прислать ему снимок дочек. Она до сих пор помнит фотографа, доброго, веселого, седого старичка, который долго усаживал девочек перед объективом, рассказывая им разные смешные истории. И дочки на фотографии получились с живыми смеющимися рожицами. Такая славная была карточка, и ей вдруг безумно стало жалко, что она не сохранилась. Она купила девочкам по воздушному шарику. Боже, как они радовались, как играли с ними! Они то удлиняли ниточку шара, и тогда он свободно и весело взмывал вверх, то укорачивали ее, и тогда шар послушно опускался прямо в руки. Особенно расшалилась с шариком Сонечка, и у нее первой он лопнул. Какой же рев она задала! Казалось, включили аварийную сирену. А Глаша, добрая душа, протянула Соне свой шарик: "Возьми, Сонечка, только не плачь!"
   А как девочки напугались, когда с экрана прямо на них пошел красивый полосатый зверь с немигающим взглядом беспощадных глаз и грозным рычанием. Они в страхе закричали и пригнулись, чтобы не видеть тигра. Ей не удалось их успокоить, и из кинотеатра им пришлось уйти. Так они в тот раз и не досмотрели фильм "Маугли". Но с той поры девочки, как ни странно, полюбили кино. Вечером все собрались в доме у матери, чтобы отпраздновать победу. Не обошлось и без рыданий. У ее старшей сестры Любы погиб на фронте муж, оставив ее молодой вдовой с тремя малолетними детьми. Поддержала Любу и свекровь, чей младший сын тоже никогда не войдет в родной дом, как ей казалось, по ее материнской вине. Они рыдали долго и безутешно, а потом улыбнулись сквозь слезы: "Ведь победа все же!" - и запели "Тонкую рябину". Первый и последний раз Калерия Евгеньевна слышала, как поет свекровь, и никогда больше она не слышала такого горестно-щемящего исполнения. Как правильно все же в поздней песне было сказано о дне победы: " Это праздник со слезами на глазах!"
   Со дня на день ждали возвращения домой фронтовиков. Она вздрагивала от каждого стука в дверь, подолгу сидела у окна, вглядываясь в сумерки, чтобы не пропустить прихода Андрея Владимировича. Но его все не было. Наконец, пришла телеграмма, что он заедет на несколько дней проездом на восточный фронт. Он еще больше похудел, и только глаза выделялись и казались просто огромными. Только они и жили на его лице своей особой жизнью. У нее до боли сжималось сердце, когда она видела, что он неимоверным усилием воли пытается сдерживать нервный тик, прячет от нее свои руки, чтобы она не видела, как они дрожат. Контузия не прошла для него бесследно, да и не только контузия. Позже она узнала, что он был тяжело ранен под Брестом, но после госпиталя опять попросился на фронт.
  - Андрюшенька, что же тебя не комиссуют? Неужели не видят твоего состояния? - горестно шептала она ему ночью.
  - Ничего, родная, потерпи еще немного. Вот вернусь, тогда и буду лечиться. А сейчас - руки, ноги целы, голова на месте, оружие из рук не падает. Значит, к бою готов, - так вяло отшучивался он. В тот его приезд судьба подарила ей Любочку. Андрея Владимировича отпустили домой только после ее рождения, да и то потому, что вышел приказ Сталина о демобилизации бывших учителей.
   Это были трудные времена. Андрей Владимирович вернулся совершенно больным: его мучили сильные головные боли, болело сердце, и периодически накатывали приступы сильнейшего нервического озноба, когда все тело сотрясалось от мелкой дрожи, а каждый громкий звук доводил его до исступления. И тогда она вынужденно уходила с плачущей Любочкой на улицу, чтобы облегчить его муки. Соня и Глаша испуганно забивались в уголке и со страхом смотрели на отца, жалея его и не умея помочь. В таких случаях свекровь подходила к сыну, укутывала его теплым пледом, прижимала его голову к своему плечу и тихо шептала ему ласковые слова. И он затихал, а потом засыпал, и сон был для него спасением. Просыпался он посвежевшим и обновленным, ходил с виноватым видом, был ласков с детьми и ею вплоть до следующего приступа.
   Любочка родилась такой слабенькой, что врачи не ручались за ее жизнь. Но в ней, видимо, был заложен мощный запас жизненных сил, и она, опровергая мнение врачей, проживала месяц за месяцем. Молока у Калерии Евгеньевны было много, но пила его Любочка мало и вяло. Свекровь, глядя на внучку, горестно вздыхала: "Нет, не жилица она на этом свете!" Но Бог, видимо, сулил иначе, да и Андрей Владимирович, сам жестоко страдая от болезни, словно решил наперекор судьбе выходить свою " цып-цып" - так он звал Любочку. Он собственноручно ее кормил маленькими порциями, но часто, и девочка, почувствовав его заботу, цепко ухватилась за жизнь и росла, постепенно набирая жизненную силу. А сколько радости она принесла в дом!
   Калерия Евгеньевна и сейчас улыбнулась, вспомнив, как огорошила Любочка Соню и Глашу своими словами: " девчонки, идите ско-е-е кутоську есть!" - увидев их из окна, возвращающихся из пионерского лагеря. Когда они уезжали в лагерь, она говорила только "мама", "папа", "дай". А, когда Любочке было два с половиной года, она выкинула такой номер, что он стал семейной легендой. Калерия Евгеньевна сидела за столом, проверяя тетради. Старшие Соня и Глаша разместились рядом с уроками. Золотисто-желтый абажур разливал мягкий и ровный свет по комнате. Любочка надела на свою головку каракулевую шапочку матери, ее туфли на высоких каблуках и направилась к шкафу, открыла дверцу и всплеснула руками: "Батюшки! Соня с Глашей все конфеты поели!" Конфеты всегда лежали на нижней полке, и только утром Калерия Евгеньевна почему-то переложила их повыше. Все с изумлением посмотрели на Любочку и спросили: "Ты зачем надела шапку и туфли?". Она в ответ одарила всех недоуменно-серьезным взглядом: "Это чтобы вы подумали, что это мама за конфетами пришла". Тут все так и покатились от хохота. Хохотали до колик в животе. Да, ее Любушка была любимицей всех, а особенно, Андрея Владимировича. Ведь именно, заботясь о Любочке, он постепенно стал поправляться. Приступы накатывали все реже, были с каждым разом все легче, а потом и совсем прекратились. Никогда и никому Калерия Евгеньевна не признавалась, что больше всех из своих детей любит Любочку, никогда и никому. Детям своим она говорила так:
  - Вот на моей руке пять пальцев. Отрежь любой - одинаково больно будет, одинаково дорог мне каждый из них. Так и вы, мои дети, дороги мне одинаково. В одних муках я вас произвела на свет, одинаково заботилась, чтобы выросли вы здоровыми духовно и физически, каждого из вас люблю всем сердцем.
  И у детей практически не было ревнивого отношения друг к другу. Она с Андреем Владимировичем старалась у каждого развить природные способности. Особенно много с детьми занимался Андрей Владимирович.
   В то время трудно было купить хорошую мебель. Стремились, а первую очередь, построить дома, восстановить разрушенное войной хозяйство. Ведь полстраны лежало в руинах. Она помнит, как купили они по случаю платяной шкаф с красивыми лакированными дверцами, с гордостью привезли домой и как все радовались покупке. Взрослые вышли из комнаты, а Соня с Глашей вздумали играть в школу и вместо школьной доски приспособили дверцы шкафа. Когда свекровь вошла в комнату по своим каким-то делам, то в ужасе застыла на пороге:
  - Андрюша, Каля, идите скорее сюда! Посмотрите, что эти пострелята сделали со шкафом!
  Но реакция Андрея Владимировича обезоружила всех.
  - Из-за чего крик? - спросил он. - Подумаешь, исписали дверцы! Это всего-навсего деревяшки. А девочки тянутся к знаниям, и это здорово!
  Он обнял испуганных криком Соню и Глашу и мягко продолжил:
  - Кто у нас сегодня дежурный? Мы сейчас все аккуратно сотрем, а завтра я вам привезу настоящую школьную доску.
  А в другой раз Соня и Глаша повытаскивали из шкафа все шоколадные конфеты, которые Андрей Владимирович привез из областного центра, чтобы подарить их врачу и акушерке, принявшим рождение Нади. Конфеты в то время были в доме редкостью, а девочкам очень хотелось сладкого. Соня была такая бедовая! Это она придумала, как открыть шкаф без ключа, отжав дверцу шкафа небольшим топориком, а затем аккуратно закрыв шкаф тем же способом.
   А Глаша во всем подчинялась старшей сестре, признавая ее верховенство над собой и не имея сил сопротивляться ее активному напору. Она обожала старшую сестру и ни в чем ей не противоречила. Когда обнаружилась пропажа конфет, Андрей Владимирович не стал кричать на девочек, а терпеливо им объяснил, как ему неловко идти за младшей сестренкой с пустыми руками, как некрасиво и недостойно они поступили, что их поступок называется кражей и подлежит наказанию. Девочки заплакали, оправдываясь:
  - Папа, мы не хотели съесть все конфеты. Мы брали по одной конфетке и не заметили, как они кончились.
  - Что ж, - сказал Андрей Владимирович. - Чтобы вы запомнили, что воровать нехорошо, я вас накажу. За каждую съеденную конфеты вы должны решить по одной задаче или примеру из учебника.
  И девочки прорешали все задания учебника и полюбили арифметику. Конечно, не обошлось без помощи отца. Он уделял им каждую свободную минуту и привил любовь к книгам, музыке, поэтическому слову, Господи, как же ей повезло, что рядом с ней всегда был такой добрый, умный, чуткий муж и отец ее детей!
   Наверно, если бы она не родила ему столько детей, он сумел бы многого добиться на научном поприще. Его много раз приглашали преподавать в институте, а он отказывался ради нее и детей. Ведь нужно было долгое время жить с семьей в неблагоустроенном студенческом общежитии или на частной квартире после того, как они уже оценили удобства отдельного жилья. После войны так плохо было с жильем. Им с семьей приходилось часто переезжать с места на место. Андрея Владимировича, как коммуниста, партия постоянно направляла на организацию или восстановление учебного процесса в разрушенные войной школы, и они, как цыгане, кочевали всем своим много численным семейством из одного населенного пункта в другой, нигде не задерживаясь больше, чем на полтора-два года. Учебный процесс налаживался, школа начинала работать в полную силу, и Андрея Владимировича перебрасывали на новое место. И только, когда родился Савва, он поставил в обкоме партии вопрос "ребром":
  - Пора мне осесть на постоянном месте. Я уже не молод, у меня большая семья, здоровье мое подорвано войной.
  И тогда они в последний раз тронулись в путь и приехали в его родной город. Увиденное ужаснуло ее. То, что предстало их глазам, нельзя было назвать не только городом, но даже просто населенным пунктом. Кругом с пустыми глазницами окон и уродливыми очертаниями стен стояли развалины, пугая своей чернотой и безжизненностью.
   Школа размещалась в нескольких полуподвальных помещениях, люди жили в подвалах и землянках. Правда, дома уже были разминированы, но тут и там висели предупреждающие надписи: "Берегитесь обвала!" Не простило обкомовское начальство Андрею Владимировичу его ультимативного тона и напоследок "наградило" не службишкой, а неподъемной службой. Нужно было не просто налаживать учебный процесс, а заново создавать школу. Но он никогда не пасовал перед трудностями.
   А как ей не хотелось уезжать из тихого провинциального городишки, где родился Савва, долгожданный сын, стоивший им так дорого. Это Андрею Владимировичу во что бы то ни стало хотелось сына, чтобы продолжался его род. А ей уже было за сорок, здоровьем она не блистала, и врачи опасались за исход родов. Все в том городке ей нравилось. Он чем-то напоминал город ее детства: также стоял на высоком берегу реки и утопал в зелени садов. Война пощадила его. Из разрушений заметен был только стоявший на площади взорванный собор, но он не производил жуткого впечатления. Взрыв повредил лишь окна, но гордо высился золоченый крест в высь ярко-синего неба, изумрудно зеленела вокруг собора трава, и дурманяще пахло донником, растущим в изобилии. Была в городке и уцелевшая церковь, стоявшая, словно белый корабль над неширокой речкой, и по утрам и вечерам летел над городом мелодичный колокольный звон, созывая на службу прихожан. Похоже, что из-за отдаленности городка и отсутствия нормальных дорожных сообщений с другими городами области, сюда не доходили строгие циркуляры власти о закрытии церквей. А весной весь городишко наполнялся гулом майских жуков, которых дети ловили и помещали в различные коробочки, прикладывая потом их к уху и тем самым изображая радио.
   А как хорош был весной городской сад, состоящий сплошь из фруктовых деревьев, которые источали нежный тонкий аромат своих цветов и пробуждали добрые светлые чувства восторга и умиления красотой окружающего мира. Особенно комфортно в этом городке ощущали себя дети. Они целыми днями пропадали на улице, играя в свои незатейливые игры: "знамя", "чижик", "лапта беговая и круговая", "догонялки" и другие, названия которых она уже и не помнит.
  Это был, пожалуй, самый счастливый период ее жизни с Андреем Владимировичем. Они с ним преподавали в педагогическом училище, девочки Соня и Глаша учились в школе, малыши Любочка и Надя были под присмотром няни и бабушек. Их преподавательской зарплаты хватало на все, не то, что теперь. Сейчас учителя унизили до такой степени, что молодежь не идет работать в школу за постыдно мизерную зарплату. Да, жизнь поменялась слишком круто. Сейчас она вряд ли решилась бы родить пятерых детей. А тогда это было естественным. Да, война нанесла страшный урон, люди жили бедно, но они жадно отстраивали новые жилища, восстанавливали разрушенное и твердо верили в лучшее будущее. И жизнь действительно улучшалась год от года. А сейчас людей лишили фундамента - уверенности в завтрашнем дне. А как жить без этого?
   Что было бы с ней и ее семьей, если бы она родила Савву не тогда, а сейчас? Роды были трудные, и она почти на год обезножила: у нее разошлись кости малого таза. Сейчас при платной медицине она осталась бы инвалидом, причем без работы. А тогда год с лишним ее лечили бесплатно и поставили на ноги. Почему наши правители, задумывая и осуществляя свои реформы, не думают о людях и пренебрегают теми социальными завоеваниями, которые делают жизнь людей стабильной и достойной? Нет, лучше об этом не думать, да и что думать об этом ей, одной ногой шагнувшей в вечность? Все это так, но здесь, на земле остаются ее дети, внуки и правнуки, и она, привыкшая всю жизнь отдавать им всю себя, не может отойти от этих тревожных и беспокойных мыслей.
   Да, Савва достался ей трудно. Но как радовался его появлению Андрей Владимирович, как гордился он тем, что его род не прервется на нем, а продолжится. Если бы можно было предвидеть будущее! Где и когда произошел этот перелом, когда Савва из радости ее жизни превратился в разочарование и укор? Он рос очаровательным малышом, до чрезвычайности ласковым и нежным. Едва научившись лепетать, он обнимал ее своими ручонками, ласково перебирал ее густые волнистые волосы и нежно щебетал: "Ми-ми-ми...", а она, прижав его теплое тельце, замирала от властного материнского чувства блаженства и любви. А потом, когда он подрос и стал более-менее связно говорить, он с серьезным видом обещал ей: "Мамочка, когда я вырасту, куплю тебе платье шелковое цветом ситцевое". Глупышка, он еще не понимал разницы между видом ткани и ее цветом. До трех лет он почти ничего не говорил, так что она боялась, что он вырастет глухонемым. Но в три года он огорошил всех, выдав в ответ на сердитое замечание Глаши: " Скорее бы вырасти, выйти замуж и уйти из этого дома!":
  - Выйти замуж - не напасть, как бы замужем не пропасть.
  Все так и ахнули от изумления:
  - Саввушка, ты умеешь говорить?
  - Умею.
  - Что же ты не говорил?
  - Ленился.
  Да, Савва умел удивлять. Он приносил домой брошенных больных котят, щенят, птенцов и выхаживал их любовно и терпеливо. Но самой большой его страстью были голуби и рыбалка. Пока он не пошел в школу, он целыми днями пропадал на улице или речке, приходя только за тем, чтобы схватить кусок хлеба с маслом и снова умчаться либо на голубятню соседа, либо на речку. Все ее попытки оставить его дома почитать книжку ни к чему не приводили. Он смотрел своими бездонными глазами, полными слез и невыразимой мальчишеской тоски по воле, и она уступала, бессильно махнув рукой. Отец, правда, проявлял большую строгость, но он редко бывал дома. Единственной, кто мог удержать Савву дома, была свекровь. Она могла не замечать его слез и бывала неумолимо строга, хотя и любила Савву беззаветно. Она звала его любовно "наш золотой камушек", на что Соня ревниво замечала: "не камушек, а котяшок", чем очень смешила сестер. А, в общем, дети жили дружно, и в семье царили любовь и согласие. Огорчения начались потом, когда дети подросли. Не зря в народе говорят: маленькие детки - маленькие бедки.
   Соня и Глаша в один год закончили школу. Глаше в ту пору не исполнилось еще и шестнадцати лет. Это благодаря Соне и Глашиной тяге к учению все так получилось. Когда Соня пошла в первый класс, Глаша ей безумно завидовала и без конца рассматривала Сонины учебники, и просила сестру научить ее читать и писать, У Сони, видимо, был талант педагога с детства, да и Глаша оказалась не без способностей. Только уже через короткое время Глаша бегло читала, красиво писала и удивляла домашних математическими способностями и прилежанием. Соня любила, придя из школы и наскоро пообедав, убегать к подружкам на улицу, а Глаша, узнав домашнее задание, садилась за уроки, аккуратно их выполняла, а потом весело возилась с малышкой Любочкой.
  Учебный год подходил к концу, и Глаша стала просить Соню взять ее как-нибудь с собой в школу. И та, не откладывая дела в долгий ящик, спросила разрешения у своей учительницы привести на уроки свою младшую сестру. Та, заинтересовавшись рассказами Сони, разрешила. И вот девочки, ничего не сказав родителям, отправились в школу. Там Глаша буквально сразила всех своими знаниями: она быстрее всех читала, лучше всех писала и решала задачи. Уроки подходили к концу, и учительница ласково сказала:
  - Молодец, Глашенька! Смотрите, дети, и учитесь у Глаши прилежанию. А ты, Глашенька, приходи на следующий год в первый класс.
  И тут Глаша разрыдалась так, что ее никто не мог успокоить.
  - О чем ты плачешь, девочка? - пыталась добиться ответа учительница. Сквозь рыдания Глаша прокричала:
  - Если я - пример для других учеников, почему я должна еще раз учиться тому, что уже знаю и умею? Я хочу вместе с Соней ходить в школу!
  Не сумев убедить Глашу, учительница повела ее к завучу. Там Глаша немного успокоилась и даже выразительно прочитала стихотворение.
  - Ты очень хочешь учиться, Глашенька? - спросила завуч.
  - Очень, очень! - страстно воскликнула Глаша.
  - Ну что ж, Софья Николаевна. Пусть девочка ходит к вам на уроки. А в конце года посмотрим, что нам делать.
  Так Глаша добилась своего. Училась она лучше всех в классе, и Софья Николаевна не могла на нее нарадоваться. Учебный год закончился, и только тогда родители узнали, что Глаша почти всю последнюю четверть ходила в школу. Объявляя результаты учебного года, Софья Николаевна спросила у родителей Глаши, как ей поступить: переводить ли Глашу во второй класс или заставить девочку заново учиться тому, что она уже освоила. И изумленным родителям ничего не оставалась, как согласиться на перевод Глаши во второй класс.
   До шестого класса девочки учились в одном классе и даже сидели за одной партой. Не обходилось без конфликтов. Соня ревниво относилась к успехам младшей сестры и нередко ее поколачивала даже на уроке, делая это незаметно для учительницы. В шестом классе решено было развести их по разным классам, тем более, что предстоял очередной, последний переезд в новый город и новую школу.
  А незадолго до отъезда Глаша остриглась, что называется "под ноль". Она помнит свой шок при виде дочери с наголо обритой головой. Она шла на работу, а Глаша с подружкой закричала с противоположной стороны улицы: "Мама!", сдернула с голову шляпу и стала размахивать ею, как флагом. От неожиданности она на несколько мгновений потеряла дар речи, а потом бросилась к дочери и затормошила ее:
  - Девочка моя, зачем ты это сделала? Зачем?
  Глаза Глаши наполнились слезами, и она прошептала:
  - Я с Валей за компанию. Не может же она одна ходить лысой. Ей врач посоветовал остричься, чтобы волосы были гуще, а я - ее подруга!
  И тогда она прижала к груди головку дочери и погладила по слегка колючей щетинке волос:
  - Ах, ты, моя сочувствующая! А ты подумала, как ты появишься в новой школе со своей такой экстравагантной прической? Ведь там Вали не будет.
  Глаша сквозь слезы блеснула лукаво ей своими огромными глазищами:
  - А я в платочке буду ходить, как маленькая старушка.
  В новой школе Глаше пришлось непросто выдерживать любопытные взгляды одноклассников и их перешептывания. Подруг в классе у нее еще не было. Соня училась в параллельном классе, и некому было ее поддержать. На переменах Глаша убегала в кабинет Андрея Владимировича и сидела там тихо, как мышка, до самого звонка на очередной урок. Но где-то месяца через два ей не удалось вовремя улизнуть из класса. Мальчишки загородили дверь и потребовали снять платок. Глаша юркнула под парту и тихо заплакала. На помощь ей пришла рослая девочка Римма. Она выгнала мальчишек из класса, вытащила Глашу из-под парты и приказала:
  - Не реви! Давай мы с тобой вдвоем снимем платок и, если тебе без него нехорошо, ты снова его наденешь, ладно?
  Слезы на глазах у Глаши мгновенно высохли, и она послушно сняла платок. Волосы у нее уже немного отросли, и она была похожа на хорошенького мальчика. Платок Глаша больше не надела, а Римма стала ее близкой подругой.
   Зато Соня вошла легко в новый коллектив и была заводилой всех проказ. Нередко учителя жаловались Андрею Владимировичу на ее непоседливость и озорной характер. Самим Калерии Евгеньевне и ее мужу тоже пришлось непросто на новом месте. Первоначально они снимали двенадцатиметровую комнату в частном доме на окраине города. Хозяйка была нечиста на руку, и многие памятные и дорогие вещи исчезли бесследно. Сейчас даже трудно представить, как они все размещались в этой убогой комнатушке. Савва спал в корыте, которое ночью ставили на стол, а днем убирали в чулан. Но жили дружно: дети росли, свекровь вела хозяйство, а она с Андреем Владимировичем целыми днями пропадали на работе.
   Строительство школы шло туго, не хватало стройматериалов, и Андрею Владимировичу приходилось частенько выезжать в областной центр, добиваясь выделения необходимых лимитов и стройматериалов. Поезд приходил поздно ночью, и нужно было пешком добираться до дома. И однажды на него напали грабители, но, осветив фонариком и, видимо, признав в нем директора школы, отпустили с миром, ничего не взяв. После этого случая Калерия Евгеньевна каждый раз волновалась, провожая его в поездку. Трудно они жили в то время, но яркой и наполненной жизнью с верой и надеждой на близкое светлое будущее. А как быстро обустраивался город! Каждый месяц новоселы въезжали в новые дома, правда, не в отдельные квартиры, а в комнаты. Но эти комнаты после сырых и темных землянок казались измученным войной людям раем. Выделили в новом восстановленном доме и их семье две светлые просторные комнаты в трехкомнатной квартире.
   Их соседями оказалась молодая семья из трех человек: муж, жена и пятилетний малыш. Муж - высокий худощавый, но жилистый мужчина с огненно-рыжими волосами и россыпью веснушек на лице, руках, шее, был фронтовиком, и они с Андреем Владимировичем быстро подружились. Оказалось, что воевали они на одном направлении, но война их не свела на фронтовых дорогах, а в мирной жизни им приходилось только удивляться, что несколько раз на фронте они были, что называется, в двух шагах друг от друга. Но Леониду, так звали соседа, не повезло, и на третий год войны он попал в плен и полгода провел в фашистских застенках. Счастливый случай помог ему бежать из плена, попасть в партизанский отряд, отличиться в нескольких подпольных операциях, влиться затем в действующую армию и с боями дойти до Берлина. А уж после войны полгода доказывать своим, что он - не шпион, не предатель и не замарал своего воинского звания. За рюмкой водки он, налившись от волнения густой краской так, что невидными становились его яркие веснушки, говорил Андрею Владимировичу голосом, клокочущим от подавляемых рыданий:
  - За что они меня? Со мной даже фашисты были обходительнее. А это - свои, свои! Сволочи! Я прошел всю войну, трижды ранен...А эта сытая тыловая крыса въедливо так спрашивает: "... и какое же у вас, Леонид Васильевич, задание?" И в морду меня, в морду кулачищем своим холеным тычет..."
  Разговор происходил в комнате, где спала свекровь со старшими девочками Соней и Глашей. От его страшного вскрика девочки просыпались и долго не могли уснуть, сочувствуя и сопереживая рыжему дяде Лене. А Андрей Владимирович негромко говорил соседу:
  - Ты, Леонид, зла не держи на власть. Сколько в мире недоброжелателей у нашей власти, и окончание войны - самый подходящий момент для засылки своих агентов. Поди тут, разберись, кто свой, кто чужой. Ведь разобрались же! Нужно найти в себе силы забыть это прошлое и начать жить заново. Это очень трудно и не тебе одному...Война сидит в каждом из нас...У нас, у всех стало другое зрение и другое отношение к жизни. Нетерпимее стали к подлости, хамству, любому негативу. А эти люди просидели в тылу, берегли свои задницы, и им не понять твоей боли, твоей обиды. Но ведь не они определяют нашу жизнь, хотя порой и отравляют ее до крайности.
  И рыжий Леонид постепенно затихал, и разговор становился все более ровным и задушевным. И под их мерный говор девочки тоже успокаивались и засыпали.
   Жена у Леонида была высокой, стройной, яркой блондинкой с легким и веселым характером. У нее был один изъян: ее пухлые ярко накрашенные губы слегка кривились набок. Завистливые соседки по площадке, две старые девы - сестры, злобно называли ее "криворотая", но кривизна рта не портила Дусю, а придавала ей своеобразную неповторимость. Она прошла всю войну от начала до конца фронтовой медсестрой и теперь радовалась жизни, каждому ее дню, щедро делясь этой радостью со всеми окружающими. У Калерии Евгеньевны сразу сложились с ней добрососедские отношения, тем более, что сын Дуси, пятилетний Витюша был ровесником Любочки и часто был гостем младших ребятишек. И кто мог подумать, что вся эта семья в один недобрый день рассыплется от грубого вмешательства завистливых соседок-сестер.
  - Ах, Дуся, Дуся, - бедовая голова! Своей удалью и радостью жизни ты завораживала всех, когда шла по главной улице, одетая в яркий крепдешин и весело ступая стройными ногами, обутыми в самые модные туфли на немыслимо высоких каблуках, даже старухи провожали тебя восхищенными взглядами. Что уж тут говорить про мужчин!
  Злые соседки нашептывали ревнивому Леониду:
  - Следи за своей кралей! Вон как подолом вертит!
  И тяжелая ревность, растравляющая душу и застилающая разум, поднималась в Леониде устрашающей гневной волной, вот-вот готовой выплеснуться на бесшабашную в своем восторге от самого процесса жизни, от полноты бытия Дусю. Сколько раз спасала Дусю свекровь Калерии Евгеньевны от этого всесокрушающего гнева, искусно переводя начинавшийся было скандал в мирное русло беседы о Витюше, его способностях. Она приводила какие-то забавные примеры, расхваливала Дусю, как хозяйку и заботливую мать, любящую жену. И Леонид незаметно втягивался в ее игру и постепенно отходил от удушливой волны гнева, и другими глазами смотрел на свою жену, восхищаясь ею и стыдясь своих прежних мыслей и подозрений.
   Мир, хрупкий и недолговечный, восстанавливался до следующей порции сплетен. И однажды Леонид, взвинченный досужими домыслами соседок, сбросил Дусю в колодец, когда она набирала воду для своей матери, живущей на окраине города. Дуся отделалась переломом ног. Леонида судили, и после тюрьмы он не вернулся. Ходили слухи, что он женился в тех краях, где отбывал срок. Дусе он не писал и к сыну не приезжал, словно навсегда вычеркнул их из своей жизни. А Дуся, не скованная больше семейными ограничениями, пустилась, что называется, "во все тяжкие": мужчины сменяли друг друга, не задерживаясь в ее жизни. Свобода кружила ее голову, и она спешила взять от жизни все мыслимые и немыслимые радости, забывая нередко своего маленького сына, переложив заботы о нем на своих соседей по квартире: где пятеро, там и шестой не будет лишним.
   Но так устроена жизнь - за все ее радости приходится расплачиваться. И Дуся заплатила самую высокую цену - своей сломанной судьбой и сломанной судьбой своего сына. Как-то незаметно для самой себя и окружающих Дуся приобрела исконно русскую привычку забываться за рюмкой вина, стала приходить на работу "навеселе", и из акушерок ее перевели в процедурные сестры. Но Дуся уже не могла сопротивляться алкогольному недугу и стала разбавлять спирт водой, а потом и совсем перешла на воду, и этим поставила под угрозу жизнь одной из пациенток. Дусю судили, и по возвращении из мест заключения она так и не поднялась. Никто не смог бы узнать в этой жалкой грязной женщине, собирающей бутылки, бесшабашную прежнюю красавицу Дусю. Так и затерялись ее следы в "местах не столь отдаленных".
   А Витюша вырос шалопаем. Целыми днями гонял он на мотоцикле, пока однажды не попал в жуткую аварию. Его посчитали мертвым и отправили в морг. Случилось это ранней осенью, когда по ночам бывало довольно прохладно. Очнулся Витюша ночью от холода в кромешной темноте и никак не мог понять, где он. Вокруг лежали голые холодные тела. Утром, когда санитары пришли по своим делам и открыли морг, навстречу им поднялся с безумным взглядом и седой, как лунь, Витюша. Его лечили, но после выписки из больницы он исчез из города навсегда.
   Глаза Калерии Евгеньевны наполнились слезами от горестных воспоминаний. Дежурившие у ее постели Глаша и Любочка заметили ее слезы, и Глаша тихонько спросила, склонившись к самому уху:
  - Мамочка, тебе плохо, тебе больно? Мамочка, чем мы можем тебе помочь?
  Она погладила руки дочерей, как бы успокаивая их и показывая, что ничего не случилось, все хорошо. Любочка покормила ее из бутылочки, но она пила куриный бульон только затем, чтобы не волновать дочерей. Есть ей не хотелось. Странное дело... Когда она была здорова, она часто ловила себя на том, что ей постоянно хочется есть, и в последнее время она ела много. Правда, рацион питания был скудноват. Надя забирала все деньги, и ее пенсию, и те, что присылали Соня, Глаша и Любочка, но тратила их неизвестно на что. Нередко Калерии Евгеньевне приходилось есть "тюрю" - хлеб с водой, но она никому не жаловалась. Старшие дочери звали ее к себе, и она с радостью поехала бы к ним, но Надя заявила ей жестко:
  - Если ты, мама, уедешь, я наложу на себя руки.
  И она терпела изо дня в день Надины грубость и безразличие, ее неумение и нежелание вести домашнее хозяйство. А как хорошо ей жилось в семьях Глаши и Любочки! Она знала, что и у Сонечки ей было бы хорошо, но Соня жила на севере и приезжала только в отпуск с семьей. И тогда она проводила время с ними, и ей тоже было у них тепло и комфортно. Старшие дочери любили ее, а вот Надя... Но у старших дочерей она жила тогда, когда она самостоятельно передвигалась и сама распоряжалась своим временем и бренным телом.
   Какое все же это чудо - передвигаться самостоятельно, самой принимать решения и быть свободной в своем выборе! А последние годы силы покинули ее, и она не выходила из квартиры. Гуляла на балконе с книжкой в руке, но читала немного, пока не уставали глаза. Тогда она с жадностью смотрела на детей, играющих во дворе, на старушек, сидящих у подъезда и о чем-то оживленно беседующих, на мужчин, играющих в домино. Она завидовала им всем, но не тяжелой гнетущей завистью, а философской, которая не таит обиды на быстротечность и необратимость времени, а рисует в своем воображение свое присутствие и среди детей, и среди старушек, и даже за игрой в домино. А еще она любила, сидя на балконе, следить за кружевными узорами листвы, освещаемой солнцем, за игрой света и тени, за стремительным полетом птиц. Она подставляла солнцу лицо и, закрыв глаза, блаженствовала в ласке его тепла. Всю свою жизнь она просто обожала лето, его зной, его щедрость и не понимала тех людей, которые буквально стонали, если жара длилась более недели.
   А зимой она любила теплые, уютные вещи из шерсти: кофточки, шали, пледы. Вспомнилось ей, как подтрунивали ученики над ее дружбой с преподавателем физики Наташей. Наташа была полной женщиной, которой всегда было жарко, а она, не накопившая запасов тела, всегда зябла. По расписанию их уроки в классах следовали один за другим. Наташа, входя в класс, заявляла:
  - Дети, как вы сидите в такой духоте? Откройте немедленно форточки!
  А Калерия Евгеньевна, войдя в класс, с порога требовала форточки закрыть. Ребята за их спинами добродушно посмеивались:
  - Надо же! Ходят вместе, а средняя температура у них не устанавливается: одной всегда холодно, а другой жарко.
  Наташа, верная ее подруга... Почти сорок лет они дружили, и ни разу между ними не пробежала тень недоверия или отчуждения. Так теперь дружить не умеют. Личная жизнь у Наташи не сложилась. Муж ее погиб в первые месяцы войны, детей у нее не было. И всю нерастраченную нежность души она перенесла на свою работу. Они с Калерией Евгеньевной сошлись на почве этой любви к своему предмету, к своим ученикам. Какие физико-математические вечера они совместно устраивали в школе! На них стремились попасть и ученики, и учителя соседних школ. Она улыбнулась, вспомнив, как застряла в форточке первого этажа не по возрасту дородная ученица из соседней школы, сколько усилий приложили, чтобы освободить ее из оконного плена и сколько было пролито огорчительных слез. Зато утешением ей послужило разрешение остаться на вечере. А их совместные "облавы", периодически устраиваемые для нерадивых учеников. За один-два квартала от школы они устраивали пикет и проверяли выполнение домашних заданий. А весной, в пору экзаменов они с Наташей посещали танцплощадку в городском саду и "выуживали" лихо отплясывающих учениц, напоминая им о приближающемся экзамене. И, что удивительно, ребята с пониманием относились к их действиям, потому что видели: не для себя стараются их педагоги, а болеют за их будущее. И платили им ребята искренней привязанностью и доверием.
   Дети Калерии Евгеньевны очень любили Наташу, а она относилась к ним с необычайным тактом и добротой. Жила Наташа в небольшом собственном деревянном домике, наполненном огромным количеством экзотических безделушек. Тут были и павлиньи перья, и искусно раскрашенные веера с инкрустацией из слоновой кости, и фарфоровые статуэтки многочисленных балерин, дам с зонтиками и без них, пастушков и пастушек. Девочки Калерии Евгеньевны обожали бывать у Наташи и могли часами рассматривать ее сокровища. Но в наивысший восторг их приводило кресло-качалка, сделанное искусным мастером и украшенное благородной резьбой. Они поочередно усаживались в кресло и, закрыв глаза, блаженствовали в течение нескольких минут. И всегда у Наташи находились для девочек вкусные конфеты - карамельки, ириски, - печенье. И, как бы, между прочим, Наташа обучала их манерам поведения: деликатно журила за грязь под ногтями, пеняла на слова-паразиты, которые нередко употребляют подростки, равняясь на своих сверстников. Она учила их быть барышнями, и делала это ненавязчиво и тактично.
   Как легко было Калерии Евгеньевне рядом с Наташей. Всегда она находила внимание и понимание со стороны подруги. Когда старшие девочки Соня и Глаша учились в институте, ей приходилось порой вести "двойную" бухгалтерию. Девочкам хотелось помоднее одеться, а Андрей Владимирович считал, что увлечение модными тряпками будет отвлекать их от учебы. Но она, как мать и женщина, понимала и разделяла стремление дочерей быть не хуже других. Она брала взаймы у Наташи деньги и посылала дочкам, а потом постепенно в течение нескольких месяцев долг гасила, существенно не ущемляя семейного бюджета. Образ незабвенной подруги предстал так ярко и выпукло, что ей стало спокойно и тепло, как в прежние годы их общения. И она мысленно продолжила это общение с Наташей. Да, теперь настали невеселые времена: язык ей не повинуется, мысли перескакивают, обгоняя друг друга, явь мешается с бредом, Старость, старость, как ты бываешь порой беспощадна и неприглядна! Надо думать о хорошем и вспоминать хорошее, А его было немало, особенно в то время, когда дети еще были маленькими. В их доме всегда было шумно и весело. Старшие девочки Глаша и Соня были большими выдумщицами и часто устраивали целые представления, вовлекая в них и младших. Андрей Владимирович поощрял увлечение детей театром и нередко подбрасывал им свежие идеи.
   Перевернутые табуретки превращались в роскошные кареты, платья и блузки Калерии Евгеньевны, ее шарфики, платочки, шляпки - в бальные туалеты, а девочки - в принцесс. Савва чаще всего выступал в роли пажа у королевы Сони. Детям никогда не было скучно, они умели себя занять. Глаша неплохо рисовала и делала малышам самодельные бумажные куклы и кукольные наряды. Когда она священнодействовала за столом, младшие Любочка, Надя и Савва завороженными глазами следили за тем, как на чистом листе картона или плотной бумаги появляются очертания человечков или их одежды. Готовые изделия каждый уносил в свой укромный уголок, а иногда разыгрывали целые спектакли с участием бумажных артистов. Соня больше любила подвижные игры на свежем воздухе и с удовольствием зимой катала малышей на санках, составив целый поезд из них.
   Огорчения начались потом, когда дети подросли. Соня и Глаша успешно закончили школу. Глаша шла на золотую медаль: по всем предметам у нее были пятерки. Первым для нее сильным потрясением и разочарованием стала четверка за выпускное сочинение, незаслуженная четверка. Сочинение было отличным и по содержанию, и по грамотности. Это Андрей Владимирович настоял на четверке, пользуясь своим правом председателя экзаменационной комиссии. Не хотел, чтоб говорили, будто директорской дочке поставили пятерку " по блату". Он всегда считал и твердо оттаивал свое убеждение, что главное - не оценка, а знания. Жизнь подтвердила его правоту. Глаша на вступительном экзамене в университет получила за сочинение отлично.
  Настоял Андрей Владимирович на четверке и за письменную работу по математике и, тем самым, лишил дочку золотой медали. Дочка очень горевала и плакала, но, что сделано, то сделано.
  Калерия Евгеньевна вспомнила, как ездила в Москву за тканью на выпускные платья Соне и Глаше. Она со своей двоюродной сестрой Зиночкой шла с покупками по улице Горького. Вдруг около них затормозила роскошная черная машина, и из нее вышел шикарно одетый в светло-серый костюм импозантный мужчина и бросился к ней с громким возгласом:
  - Калерия Евгеньевны, это вы, вы!
  Она растерянно посмотрела на него, и волна краски смущения залила ее лицо. Перед ней стоял Николай Александрович, но не прежний восторженный юноша, посвящавший ей свои музыкальные шедевры, а мужчина, уверенный в себе, знающий себе цену, преуспевающий и самодостаточный. Ей стало неловко за свой более, чем скромный наряд, за обилие свертков в руках, за слегка растрепавшиеся волосы. И только выражение его глаз было прежним, полное нежности и восхищения.
  - Я никуда вас не отпущу, - сказал он. - Садитесь в машину вместе с вашей подругой. Мы должны поговорить. Поедемте в тихое укромное место и заодно пообедаем. Я вас приглашаю составить мне компанию.
  Она робко отнекивалась, но он уже хозяйским жестом, открыв заднюю дверцу машины, побросал на заднее сиденье многочисленные свертки. Бережно посадил Зиночку, захлопнул дверцу и тут же, распахнув переднюю дверь, усадил Калерию Евгеньевну на переднее сиденье рядом с собой, и машина тронулась. Они подъехали к какому-то ресторану. Швейцар предупредительно распахнул перед Николаем Александровичем и его спутницами двери, и они вошли в приятную прохладу великолепного холла с обилием зеркал и пышной зеленью экзотических растений. Расторопный и услужливый молодой человек провел их в небольшой уютный кабинет и быстро сервировал стол на троих.
  От стремительности происходившего у нее слегка закружилась голова. Она не знала, о чем говорить с этим, теперь уже малознакомым мужчиной и как вести себя. Она первый раз с момента окончания войны была в ресторане и чувствовала себя скованно и неловко. Обстановку разрядила Зиночка. Она с веселым любопытством оглядывалась по сторонам и не испытывала ни тени смущения. Заметив замешательство сестры, она сказала:
  - Вы позволите нам выйти и привести себя немного в порядок? Пойдем, Калечка!
  В дамской комнате Зиночка буквально "впилась" в сестру шквалом вопросов: откуда она знает этого знаменитого на весь мир композитора, почему никогда не рассказывала об этом знакомстве, какие отношения связывают их?
  - Ты можешь мне не верить, но у нас нет никаких отношений. Просто до войны я работала в одной школе с его братом и золовкой. А Николай Александрович приезжал к ним в гости. Случайное знакомство.
  - На случайных знакомых такими глазами не смотрят и в роскошные рестораны случайных знакомых не водят, - возразила Зиночка.
  - Да ты посмотри на меня хорошенько! Чем я могу заинтересовать такого человека? Я не блистаю красотой, замотана работой, детьми, семейными заботами. В конце концов, я беззаветно предана своему Андрею, мне никогда в голову не приходят мысли о других мужчинах. Я их просто не вижу!
  - Не сердись, Калечка! Я не хотела тебя обидеть. Просто он так смотрит на тебя, так рад вашей встрече, что даже не делает попытки скрыть свои чувства.
  - Вот это-то меня и смущает. Я не знаю, как себя держать с ним. Не годится твоя сестра в "записные кокетки". У меня все мысли о доме, о девочках, о предстоящем их выпуске в большую жизнь, об их бальных платьях, наконец. Пойдем, а то неудобно заставлять себя ждать.
  Как вспыхнули его глаза, когда они вошли в кабинет! Они засияли тем восторженным юношеским светом, который обезоруживал ее в то далекое довоенное время и заставлял ее становиться строгой и холодной, чтобы не подавать ему малейшей надежды даже на легкий флирт. Николай Александрович, не обращая внимания на присутствие Зиночки, бросился к ней, взял бережно ее руки в свои и, покрывая их частыми мелкими поцелуями, быстро, быстро заговорил:
  - Ах, Калечка, если бы вы знали, как я мечтал о нашей встрече, как много раз я рисовал ее в своем воображении! Только музыка могла выразить мое поклонение вам, мою тоску о вас, мое стремление к вам. Вся моя музыка о вас и для вас, знайте это! Ах, я опять напугал вас. Простите меня, простите! - покаянно произнес он, заметив промелькнувший испуг в ее больших печальных глазах и движение от него, к выходной двери.
  Он крепко держал ее руки, он не мог допустить, чтобы она ушла и снова исчезла из его жизни. Ему казалось, что теперь-то они точно не расстанутся, что это судьба свела их. Но она, высвободив свои руки и, слегка отступив назад, сказала:
  - Николай Александрович, поверьте, что я никак не гожусь на роль вашей музы, которую вы придумали в далекой юности. Я - мать многочисленного семейства: у меня четверо дочерей и сын, я далеко не молода, у меня прекрасный муж и множество земных забот. А ваша музыка вся устремлена ввысь, она о чем-то прекрасном, недостижимом и неземном, что никак не может быть приложимо ко мне. Я готова поговорить с вами, как с давним другом и в дружеских рамках. Но, если вы будете продолжать свои фантазии, я вынуждена буду уйти.
  И он, этот большой и знаменитый человек сразу сник и, подчиняясь ее воле, перешел на дружеский тон и стал играть роль гостеприимного хозяина. И она постепенно поддалась его ненавязчивому обаянию и без стеснения рассказывала ему о своей работе, своей семье. Оживление преобразило ее лицо и, чувствуя искреннюю заинтересованность собеседника, она увлеклась разговором, и время бежало незаметно.
  Николай Александрович, в свою очередь, рассказал о последних днях жизни Натальи Петровны, которая ненамного пережила своего мужа. Не чокаясь, они выпили за их светлую память. Зиночка слушала этих двоих и понимала, что ее сестра действительно сумела внушить глубокое и искреннее чувство этому великому человеку. И, кто знает, как сложилась бы жизнь ее сестры, если бы та ответила ему взаимностью. Но, как ни старалась, не могла представить Калерию Евгеньевну модной столичной дамой. И, словно подслушав ее мысли, Николай Александрович произнес:
  - Калечка, я понял, почему меня всегда так волнует ваш образ и почему он всегда со мной. Вы напоминаете Мадонну, такая же величественная в своей естественности и простоте, такое же от вас исходит сияние любви и доброты. Рядом с вами тепло и уютно, и я не могу вас представить в чопорных холодных московских гостиных, где нередко царят высокомерие и пустота, где редко можно согреться теплом взаимопонимания.
  А, когда они возвращались домой, он, выйдя из машины, вызвался донести их покупки до Зиночкиной квартиры. Перед домом на автобусной остановке какая-то женщина продавала первую сирень, еще полураспустившуюся, и Николай Александрович купил цветы вместе с корзинкой и торжественно вручил Калерии Евгеньевне со словами:
  - Я не знаю почему, но когда я вижу сирень, сразу представляю вас. Не сердитесь на мое чувство к вам, я в нем не властен. Наверно, - с грустью прибавил он - мы были с вами единым целым. Вы - моя лучшая половина и, потеряв вас, я в постоянной тоске и поиске. Только рядом с вами я чувствую себя вполне счастливым. Я ни за что не хотел бы расстаться с этим моим чувством к вам. Оно питает мое творчество, наполняет мою жизнь особым смыслом. Вся моя музыка наполнена вами. Она без слов способна вам рассказать обо всех моих переживаниях. Я только прошу вас не исчезать из моей жизни насовсем. Можно я буду о вас справляться у вашей сестры?
  Она молчала, не зная, что сказать в ответ. В ее жизни не было для него места, и она не хотела подавать ему даже слабую надежду на сближение. Стараясь смягчить свой ответ, она сказала:
  - Николай Александрович, я очень вам благодарна за прекрасный сегодняшний день, за ваше доброе отношение ко мне, но я еще раз прошу вас не идеализировать меня. Таких, как я, миллионы. Вы - очень талантливый человек и своим талантом обычное возводите на недосягаемую высоту. Поверьте, мне приятно ваше внимание, но не более того. Все мои мысли, вся моя душа - с моими детьми, моим мужем. Мой мир очень отличается от вашего, он приземлен и прозаичен. Простите, что не могу ответить вам взаимностью,и прощайте!
  Весь вечер они с Зиночкой доверительно говорили. Зиночка не понимала, как можно остаться равнодушной к такому сильному чувству.
  - Кто тебе сказал, что я равнодушна? - спросила она. - Как любой нормальной женщине мне льстит его внимание. Но я не обольщаюсь на свой счет. Не меня он любит, а свою юношескую мечту. Поверь, его любовь быстро улетучилась бы, ответь я на его чувство. И, пойми, я не могу обмануть доверие Андрея. Он для меня - главный человек. Музыка Николая Александровича прекрасна, она не может не трогать душу. В свое время она помогла мне возродиться к жизни. Но я отдаю себе отчет, что восхищение и преклонение перед талантом автора не означает любовь, хотя по силе чувства и близки к ней.
  Что скрывать от самой себя? Встреча с Николаем Александровичем, Ники, властно напомнила ей, что она - не только мать и жена, но женщина, способная вызвать сильные чувства. И это осознание было приятно. Оно давало дополнительные силы и полет фантазии, придавало ей уверенности в себе, пробуждало глубинную нежность. Но не к тому, кто ее пробудил, а к своим близким - мужу, детям. И ей неодолимо захотелось поскорее вернуться домой.
  Утром она поехала на вокзал и взяла билет на вечерний поезд. Возвращаясь обратно, она увидела возле Зиночкиного дома знакомую машину и остановилась. Ей не хотелось новой встречи с Николаем Александровичем, не хотелось новых волнений и ненужных разговоров. Она затаилась за большим деревом и ждала, когда машина отъедет. Вскоре она увидела Николая Александровича, быстро идущего к машине. Лицо его было по-мальчишески расстроенным. Она не подошла к нему, усилием воли прогнав неожиданное желание убрать с его лица это выражение, дождалась, пока машина уедет, и только тогда вышла из своего укрытия. Печаль пролилась на ее душу, слезы обильные и непрошенные заструились по щекам. Она их не утирала. О чем она плакала? Она и сама не знала и не знает до сих пор.
  Даже сейчас, когда она доживает свои последние дни на грешной земле, при воспоминании об этом дне ей хочется плакать. Прекрасная светлая ненавязчивая любовь большого и талантливого человека коснулась ее своим божественным крылом, оставив в душе тоску по чему-то невозвратному и недостижимому. Чего не хватало ей в совместной жизни с Андреем Владимировичем? Наверно, вот этой открытости чувств, этого всплеска восторга перед ней, обычной женщиной, признания ее скрытых, неведомых ей самой достоинств, способных пробудить в другом жажду творчества, вызвать к жизни шквал музыкальных образов и щедро бросить к ее ногам.
  Только в поезде она немного пришла в себя и успокоилась. Мерный стук колес как бы говорил: " Домой, домой! Все хорошо, все хорошо!" А дома жизнь снова закружила ее в водовороте повседневных забот: нужно было сидеть на выпускных экзаменах, проверять письменные работы, шить Соне и Глаше выпускные платья. Ткань, которую она привезла из Москвы, девочкам понравилась. Нежно-розовый переливающийся шелк очень шел и светловолосой красавице Сонюшке и темненькой Глаше.
  Как она гордилась ими, когда они шли по улице на свой выпускной бал, а вслед им неслось восхищенное: " две сестры, две розочки!" Они и впрямь были похожи на полураскрытые бутоны экзотических цветов. А сколько нервов стоили ей выпускные платья сестер. Девочки были капризны до крайности, причем чаще всего по пустякам, но ее выдержка ни разу ей не изменила, и результат получился просто великолепный.
  К выпускному балу готовились чуть ли не всем многоквартирным домом. Соседка Ангелина Петровна завила прямые волосы Глаши на бигуди. Для придания прическе прочности волосы смочили подслащенной водой. Это сейчас к услугам модниц разнообразные средства для укладки, а в то время ничего этого не было. Причесала Ангелина Петровна Глашу на манер великосветской барышни: с боков приспущены локоны, на затылке волосы подняты вверх , и крашено все это сооружение красочным, хитроумно завязанным бантов из ткани платья. Глаше эта прическа шла необыкновенно. Из девочки-подростка (ей ведь было неполных шестнадцать лет) она превратилась в очаровательную девушку, тоненькую, грациозную. Этакое полувоздушное существо, которое не идет, а как бы "парит" над землей.
  Искусница Ангелина Петровна и Сонины роскошные волосы, заплетенные сказочно-красивым переплетением в косу, украсила бантом. Но бант Сони не имел ничего общего с бантом Глаши и, отличаясь причудливостью и изяществом, не отвлекал внимания от редкостной красоты Сониных волос. Дочки Калерии Евгеньевны блистали на выпускном балу, выделяясь из общей массы выпускниц в белых платьях из штапеля или атласа своим роскошным нарядом, своей нежной девичьей красотой и счастливым блеском глаз. Она со своей подругой Наташей следила за ними восторженным взглядом, гордилась ими и разделяла их ликование. Девочки выходили в большую жизнь и ей, как матери, хотелось, чтобы жизнь их была долгой, светлой и счастливой.
  Это был, пожалуй, один из последних дней спокойной жизни ее семьи, которая стояла на пороге расставания. Ее семья будет собираться вместе сначала летом, когда старшие девочки будут приезжать на каникулы, а потом, когда все дети выучатся и разъедутся по разным городам и весям, и вовсе только по печальным датам. Как жалеет она теперь, что допустила распад своей большой семьи, не удержала возле себя своих детей. Но в их городе не было вузов, и пришлось отпустить девочек на сторону, сначала старших, а потом и младших. Теперь же все они разбросаны по разным городам и живут в окружении людей, не связанных с ними кровным родством, общими воспоминаниями о детстве, о тепле родного дома. Но кто мог предположить, что жизнь изменится так круто и лишит ее детей возможности видеться друг с другом так часто, как хотелось бы, из-за материальных сложностей. Их зарплаты не успевают за ростом цен.
  А вот сейчас все съехались к ней, своей матери, чьи песочные часы жизни отмеряют последние песчинки, и она физически ощущает, как жизнь уходит, оставляя только обрывки воспоминаний. Будущего уже нет, есть только прошлое и очень короткое настоящее. И есть огромная любовь к своим детям и тревога за них. Если бы она знала, что ее смерть поможет им жить полной покоя и радости жизнью, без горестных испытаний и болезней, она, не задумываясь, отдала бы свою жизнь. Но кому нужны оставшиеся мгновения ее жизни? Только ее детям, которые все делают, чтобы продлить ее дни. Зачем-то приводят врача, как-будто он может чем-то ей помочь. Нет, в жизни всякого человека приходит тот единственный миг, когда обрезается невидимая нить жизни, и тут уж бессильны потуги эскулапов, слезы и мольбы близких. Она уже чувствует дыхание вечности и уходит из жизни без особых сожалений. Она прожила долгую жизнь, полную всяческих испытаний и превратностей, прожила достойно, и ей не стыдно за прожитые годы. И ее сопровождала по жизни чистая, незамутненная ревностью и сомнениями любовь к мужу, детям, своей работе. Ее труд оценило государство, присвоив ей звание " Заслуженной учительницы школ РСФСР". Муж подарил ей пятерых детей и свои любовь и верность.
  К ней наклонилась Глаша и тихо спросила:
  - Мамочка, как ты смотришь на наше предложение пригласить для исповеди священника? Говорят, что после причащения часто наступает выздоровление.
  - Священника? Для исповеди? - пронеслось в мозгу. Как давно она не была на исповеди! А как любила девочкой бывать в церкви. Ей нравился ровный и теплый свет свечей, запах ладана, негромкое и благостное пение певчих, которое как бы поднимало ее от земли, и в душе делалось тепло, тепло, и рождалась такая волна любви к Богу и окружающему миру, что слезы накипали на глазах, легкие и благодатные. Она вспомнила свое первое причастие, и как она готовилась к нему. Мама сшила ей белое в оборочках платье из прозрачного батиста, и целых два дня она постилась, слушала молитвы ко Святому Причащению и старательно вспоминала свои грехи, чтобы ничего не забыть и во всех покаяться. Как легко ей тогда было каяться!
  А сейчас имеет ли она право на исповедь? Она, коммунист с пятидесятилетним стажем, согласно марксистскому учению должна была отрицать Бога и все церковные обряды. Она бежала из-под венца и прожила более сорока лет без венчания, во грехе с Андреем Владимировичем, она не крестила детей, она...
  Но она никогда не хулила Бога, старалась жить по его заповедям. Сколько раз она чувствовала, что Бог не отринул ее и приходил на помощь в трудную жизненную пору. И надежда соединиться с Ним зажгла ее душу, и ей нестерпимо захотелось очиститься от всего тяжелого и душного, что накопила ее душа за долгую жизнь. Она благодарно сжала руку дочери, и та поняла ее. Теперь время потянулось в ожидании. Ее теперь мучило, как сумеет рассказать она священнику о своих грехах? Ведь она не может говорить! Ее захлестнуло отчаяние. Но потом она поняла, что священник сумеет ее исповедать, что не она одна исповедуется в таком состоянии, и успокоилась, и мысли ее потекли свободно и вольно.
  Без Бога в душе жизнь становится бессмысленной. Ведь если по окончании жизни ничего нет, значит жить можно в режиме вседозволенности, безо всяких ограничений своих страстей и желаний. А это неправильно. Без этих ограничений мир давно скатился бы в пропасть. Сколько веков длится на земле борьба добра и зла! И как много в мире зла! Землю постоянно терзают распри людей, их варварское отношение к ней. А Земля - субстанция живая и терпению ее может придти конец. Как люди не поймут, что живут в замкнутом пространстве, что Земля - их общий дом и что нельзя гадить там, где живешь. Нельзя загрязнять воздух, которым дышишь, воду, которую пьешь, выкачивать из-под земли миллиарды кубометров газа, нефти. Нельзя нарушать природный баланс. Земля может отплатить людям небом без птиц, водоемами без рыб, деревьями без листвы. Она, слава Богу, этого не увидит.
  Ее мысли стали мешаться, путаться, и она задремала. Ей приснился цветущий сад, наполненный каким-то особым светом. Не солнечным, нет! Солнечный свет слепит глаза и обжигает, а этот свет был ровным, нежным и ласковым, как дыхание младенца. И цветы в этом саду были не такие, как в обычном цветущем саду. Необычайная красота, нега, неземное очарование было разлито в воздухе. Так свободно дышалось здесь. И она пошла по этому саду, И вдруг под одним из цветущих деревьев увидела свекровь и Андрея, сидящими за столом с самоваром и медом прямо в сотах, с обилием разнообразных фруктов в многочисленных вазах причудливой формы.
  - Как, они живы? - удивилась она и поспешила к ним навстречу. Но подойти к ним не сумела. Прозрачная стена из какого-то неведомого ей материала преградила дорогу. Она стала кричать, звать Андрея, но голос ее до него не долетал. Она стала колотить кулаками по стене, чтобы они услышали стук и увидели ее, но тщетно. Стена не издавала ни малейшего звука. И тогда она заплакала от отчаяния и проснулась вся в слезах.
  Она пережила своего Андрея Владимировича на целых двадцать семь лет. Она казнила себя, что не могла его уберечь, что пропустила начало его болезни и не заставила вовремя обратиться к врачам. Ведь видела же, что он задыхается, поднимаясь по лестнице; а последние годы он не носил зимнее пальто, просто был не в силах выносить его тяжесть. Работать ему приходилось много, ведь нужно было учить Любу и Надю, да и Савва требовал много внимания. Она была очень загружена работой на полторы ставки, плюс домашние заботы. Свекрови не было в живых, содержать прислугу им было уже не по карману, и приходилось самой крутиться и вертеться, как белке в колесе. Все это так, но это ее никак не оправдывало в собственных глазах, и она себя беспощадно осуждала, терзаясь от невозможности вернуть былое. О, если бы это было в ее силах! Как бы берегла она его, каким бы вниманием и заботой окружила! Но, к сожалению, ничего нельзя вернуть и изменить...
  Голос Глаши вернул ее к действительности:
  - Мамочка, пришел священник. Готова ли ты к исповеди?
  Она беспомощно развела руками. Священник наклонился к ней и сказал:
  - Дайте мне знак, если желаете исповедаться.
  И вдруг она увидела прямо перед глазами крест священника и, взяв его в руки, стала исступленно целовать:
  - Господи, милостивый и милосердный Господи, благодарю тебя, что не отринул меня, дал мне придти к тебе и покаяться в мой последний час! - мысленно взывала она к Богу.
  Священник попросил дочерей выйти из комнаты, предложив остаться одной из них, которая знает грехи матери. Осталась Надя.
  - Почему осталась Надя? Что знает она о моей жизни? Она никогда ею не интересовалась. Знают Глаша и Любочка, потому что я много им рассказывала в последние годы. Глаша даже хотела сделать необходимые записи, да так и не собралась. И сама я не подумала записать грехи на бумажке раньше, когда еще могла это сделать.
  Что говорила Надя священнику, она не слышала. Она сама мысленно произносила слова исповеди, зная, что Господь слышит их, если они идут от сердца, и воспринимает их. И она взмолилась:
  - Господи, прости мне грешной все мои прегрешения вольные и невольные от рождения и до настоящего часа и сопричти меня наемникам единонадесятого часа. Господи, услыши молитву мою, вонми гласу моления моего и не презри его. Ты всегда был милостив и милосерден ко мне, не оставь меня в мой последний час! - заклинала она.
  Она почувствовала, что в комнату вошли остальные дочери. Глаша тревожно спросила ее:
  - Мамочка, ты сможешь проглотить причастие?
  И услышала ответ священника:
  - Не волнуйтесь! Все будет хорошо.
  Он поднес чашу с дарами, она открыла рот и почувствовала вкус причастия, которое без труда проглотила. Он дал ей запить причастие кагором. И ей стало легко и свободно, словно с плеч упала гора. Второй раз в жизни в ее сознании возникли стихотворные строчки, словно кем-то продиктованные ей свыше:
   Спасибо, Господи, Тебе
   За свет и радость на земле,
   За каждый день и каждый миг,
   За пенье птиц и детский крик,
   За шепот листьев на ветру,
   За след росистый поутру,
   За звонкость трели соловья,
   За полновесность бытия,
   За нежный хрупкий свет зари!
   Его Ты щедро подарил
   Всем нам, живущим на земле,
   Спасибо, Господи, Тебе!
   И вдруг она поняла, что слышит все, о чем говорит священник с дочерьми. Он интересовался иконой, которую Любочка заказала Наде, иконой Владимирской Божией Матери. Ей очень нравилась эта икона работы Стрекозкина. Как ждала она Любочкиного приезда за этой иконой, но та все не ехала и тогда она написала письмо, полное любви и нежности, и затаенной надежды на встречу. Священник ушел. В комнате остались Глаша и Любочка. Они вели между собой негромкий разговор, а она слышала каждое их слово и сожалела, что не может поделиться с ними этой своей радостью.
  Любочка говорила Глаше:
  - Знаешь, я так не хотела ехать за иконой, хотела прислать зятя, но за день до его отъезда получила мамино письмо, и оно меня просто потрясло какой-то щемящей ноткой, что-то такое было в его настрое, что я решилась ехать сама. Столько любви источало это письмо, столько затаенной печали, что я не могла не откликнуться.
  - Я тоже получила мамино письмо в день своего отъезда, но в нем были указания, что я должна сделать для Нади, Саввы. Наверно, мама меня не любит.
  Калерия Евгеньевна хотела закричать:
  - Доченька, как ты могла такое подумать? Я очень люблю тебя! Просто я привыкла все трудности переживать с тобой, ты была моей помощницей Соня и Люба жили далеко, а ты была рядом и всегда откликалась на все мои заботы и невзгоды. Доченька моя, доченька! - и она стала рукой звать Глашу к себе и, когда та наклонилась, она стала гладить ее лицо, руки, плечи. И Глаша заплакала, приникла к ее рукам, стала их целовать и приговаривать:
  - Мамочка, прости, прости, что усомнилась в тебе, твоей любви! Я знаю, что ты любишь меня. Просто ты мне, как старшей, поручаешь то, что не можешь сделать сама. Я все сделаю, ты не волнуйся.
  А она пожатием руки подтверждала слова Глаши. Конечно, долгие годы Глаша делила с ней все семейные трудности. Так утвердилось еще с той поры, когда Глаша окончила институт, и, уезжая работать по направлению, взяла с собой Надю. У Нади не складывались отношения с Андреем Владимировичем, и она порой доводила его до исступления. А потом начались проблемы с Саввой, и Глаша опять пришла на помощь. Савва приехал к ней, она устроила его на работу в свой институт, и он жил у нее в однокомнатной маленькой квартирке, где их ютилось пятеро. А потом были опять проблемы у Нади, и опять их решением они занимались с Глашей, поскольку остальные сестры жили далеко и могли помочь только материально.
   Сильное волнение обессилило ее, и она задремала под негромкий разговор сестер. Сон был тревожным и беспорядочным. Ей снилось то далекое время, когда Соня и Глаша поступали в институт. Андрей Владимирович сразу после выпускных экзаменов уехал в санаторий в Кисловодск, строго наказав, чтобы девочки ехали поступать в институты областного центра. Но девочки решили по-своему: они разложили большую карту Советского Союза, Соня завязала Глаше глаза и предложила пальцем ткнуть в любое место карты. Они, видите ли, решили, что поедут в тот областной центр, куда укажет палец. Выбор пал на Краснодар. Она ни в чем не могла противиться Сониному напору и отпустила их. Ей пришлось выдержать бурю негодования и возмущения, когда об этом узнал Андрей Владимирович. Впервые он повысил на нее голос и успокоился только тогда, когда от девочек стали приходить телеграммы, извещающие об их успехах. Они обе поступили в тот год, правда, в разные институты. Общежития им не дали, и они сняли угол у хорошей женщины, которая окружила их вниманием и заботой и ежемесячно присылала Калерии Евгеньевне отчеты об их успехах. Она до сих пор с теплотой вспоминает эту пору. Правда, тогда впервые они стали испытывать денежные затруднения, и им с Андреем Владимировичем пришлось взять дополнительную нагрузку: ей - в вечерней школе, ему - в школе слепых. Ведь девочкам нужно было ежемесячно высылать деньги на оплату частной квартиры и на питание. Помогала свекровь, отдавая свою пенсию Глаше. Но этого все равно не хватало, ведь в семье подрастало еще трое. Люба и Надя становились барышнями и уже стыдились ходить в обносках старших сестер. И она стала урезать расходы на свои нужды и даже стала ходить в штопаном белье, лишь бы дочки ее ни в чем не нуждались. Именно тогда она завела " двойную бухгалтерию", и свекровь все уши прожужжала об этом своему сыну, а Андрей Владимирович только отшучивался:
  - Мама, ну что ты так волнуешься? На детей ведь она тратит деньги, а не на пустяки какие-то.
  Он всегда ее поддерживал, а она за заботами и тревогами так мало уделяла ему времени. И не уберегла его.
   Он очень любил, когда семья собиралась летом: приезжали Соня и Глаша, привнося в дом шум и суету. Глаша в ту пору стриглась "под мальчика" и каждый раз красила волосы в другой цвет. Андрей Владимирович, заслышав скрип отворяемой двери и радостные возгласы в прихожей, кричал из своего кабинета:
  - Где моя маленькая и рыженькая?
  Входила Глаша с темным цветом волос, и он шутливо пугался:
  - Нет, нет, это не моя девочка!
  А она бросалась ему на шею, обнимала, целовала и хохотала:
  - Ну, папка! Узнай, наконец, свою дочку! Ну, как я тебе с этим цветом волос?
  В ответ он дурашливо вздыхал:
  - По-моему прежде было лучше. А. впрочем, какая шапка не пристала девице в "...надцать" лет?
  Глаша с Соней были взрослыми девушками, студентками, а он требовал, чтобы они в десять вечера были дома. И если они задерживались на десять - пятнадцать минут, он начинал притворно возмущаться:
  - Совсем от рук отбились дочери, ни стыда, ни совести! На часах - первый час ночи, а они только что явились! Мать, ты совсем разбаловала их!
  И тут раздавался голос любопытной соседки по площадке:
  - Андрей Владимирович, ваши часы спешат! Сейчас только начало одиннадцатого.
  А он в ответ, не меняя интонации, отвечал ей (именно ради этого мгновения он и устраивал это представление):
  - Спасибо, Акулина Петровна! Безобразие! Немедленно отправляйтесь спать, мои непослушные дочери, и больше не смейте возвращаться домой в первом часу! Я вас приучу к порядку!
  И опять подавала голос Акулина Петровна:
  - Андрей Владимирович, проверьте ваши часы, они у вас на два часа спешат.
  А он, довольный разыгранным спектаклем, хитро подмигивал дочерям и возвращался в свой кабинет читать. И так повторялось многократно. Он все надеялся отучить Акулину Петровну подслушивать у чужих дверей, но разве можно изменить натуру человеческую? Она всегда знала все дворовые новости и охотно делилась ими со свекровью. Свекровь недолюбливала свою подругу, но не пыталась ее исправить, давно махнув рукой на назойливое любопытство соседки и мирясь с ним, как с неизбежным злом. Периодически они ссорились, и свекровь выдерживала характер, не заговаривая с Акулиной Петровной в течение нескольких дней. А ту буквально распирало от новостей, и она делала первый шаг к примирению.
   Калерия Евгеньевна любила свой дом, где соседи жили дружно. А как хороши были дворовые палисадники! У каждой семьи был свой заветный уголок, который старательно украшался цветами разных сортов и окраски. Семьи соревновались друг с другом в этом украшательстве. А как привольно жилось во дворе детям! Двор был большой, и места хватало и на велосипеде покататься, и в волейбол поиграть, и на скамеечках многочисленных посидеть. Были в доме два баяниста, которые охотно аккомпанировали во время детских представлений, главными участниками которых были дети Калерии Евгеньевны. Соня с Глашей пели, Надя и Люба рассказывали стихи и танцевали, и даже Савва лихо отплясывал танец "яблочко". У Глаши был идеальный слух и прекрасная музыкальная память. Она могла запомнить песню, романс и даже арию из оперы, прослушав их самое большее два раза, и безошибочно воспроизвести. Сколько раз Калерии Евгеньевне советовали отдать Глашу учиться музыке, но не было возможности это сделать. В городах, где они жили, не все общеобразовательные школы были в надлежащем виде, что тут говорить о музыкальных. Их просто не было. Все ее дети были наделены незаурядными способностями: они прекрасно учились по всем предметам, участвовали в самодеятельности, занимали призовые места на общешкольных, городских и даже более высокого уровня конкурсах. Почти все писали неплохие стихи и прекрасно владели словом. Возможно, из них получились неплохие артисты, но Андрей Владимирович считал, что дети должны получить основательные профессии, как он выражался, "жизненные", и поэтому Соня стала преподавателем математики, Глаша - химиком, Люба - экономистом, Надя - почвоведом, а Савва - мастером на все руки. Институт он не окончил и приобрел самые разнообразные специальности от слесаря-монтажника до метролога. Работал даже милиционером, и эта работа ему нравилась.
   За старших Соню, Глашу и Любу у Калерии Евгеньевны душа не болела. У них были прекрасные семьи, они пользовались уважением на работе. А вот младшие Надя и Савва были ее непреходящей головной болью. Сколько боли и разочарований принесли они родителям. Надя, окончив школу с серебряной медалью, без труда поступила в престижный Ленинградский институт, но, проучившись в нем три года, забрала документы и заново сдавала вступительные экзамены в МГУ. Это был удар для родителей, да еще какой! Ведь им приходилось высылать деньги на учебу не только Наде, но и Любе, которая училась в Ленинградском инженерно-экономическом институте. Заканчивал одиннадцатый класс Савва. Они с Андреем Владимировичем буквально в нитку вытянулись, чтобы всех содержать. А этот Надин поступок сводил на нет усилия родителей за последние три года. Андрей Владимирович тяжело пережил Надин поступок, и именно тогда он стал жаловаться на сердце. Примирило его с Надей то обстоятельство, что она поступила в МГУ. Все-таки, Надя была эгоистичным ребенком. Она не понимала, что родители в преклонном возрасте, не двужильные, она просто не думала о них, считая, что они должны ее содержать.
   Савва тоже не оправдывал надежд родителей. Учился он без особого прилежания. Калерии Евгеньевне пришлось взять его под строгий контроль. Она дополнительно занималась с ним математикой, и благодаря ее усилиям он успешно закончил десятый класс и перешел в одиннадцатый. А тут пришло известие, что Люба, которая была только на третьем курсе, собралась замуж. Где взять денег на свадьбу? Люба писала, что свадьба будет комсомольской, и деньги нужны только на платье и туфли. И опять выручила незабвенная подруга Наташа. Калерия Евгеньевна на свадьбу не поехала - не было денег. На свадьбе Любы были старшие девочки Соня и Глаша. Глаша прислала подробное письмо и фотографии, и она с Андреем Владимировичем подолгу их рассматривала и радовалась, что Любочка выглядит счастливой и очень красивой в своем свадебном платье. Понравился им и Любочкин избранник. Оставаясь одна, она печалилась, что не присутствовала на свадьбах своих дочерей. Особенно обидным ей показалось, что приглашение на свадьбу Глаши пришло с опозданием. Она сначала подумала, что Глаша сделала так специально, чтобы не стесняться бедно одетой матери, но потом, внимательно рассмотрев почтовый штемпель, поняла, что всему виной предновогодняя почта. Глаша письмо отправила заблаговременно, но чувство досады долго не отпускало.
   Да, в дом их постучалась бедность и задержалась в нем надолго. Хорошо еще, что старшие Соня и Глаша отпочковались и не нуждались в финансовой поддержке, а порой помогали материально Любе и Наде. Но много ли они могли? Они сами жили от зарплаты до зарплаты. Андрей Владимирович очень много работал, но денег катастрофически не хватало. Калерия Евгеньевна экономила на всем: она штопала постельное белье, которое почему-то стало изнашиваться с молниеносной быстротой, носки мужа и сына, свои чулки и колготки, лишь бы Люба и Надя ни в чем не нуждались. Она старалась скрыть от старших дочерей бедственное финансовое положение семьи. Когда они приезжали в гости со своими семьями, она занимала деньги у Наташи и старалась накормить их повкуснее, пытаясь разнообразить стол. У них с Андреем Владимировичем было уже двое внуков: дочка Сонечки и сын Глаши. Андрей Владимирович обожал своих внуков, Особенно он гордился внуком и любовно звал его "калинкой" за звонкий голос и пристрастие к песне "Калинка".
   Глаша с мужем и сыном приехали ранней осенью. Стояла солнечная теплая погода. Городской парк был несказанно красив в своем великолепном убранстве, и Андрей Владимирович каждую свободную минуту уходил туда гулять с внуком. Дед садился на скамейку, изображая зрителя, а внук развлекал его песнями, которых знал множество, причем репертуар его во многом был заимствован у матери - Глаши. Вокруг собиралась толпа, которая рукоплескала внуку и поощряла его на дальнейшее выступление. Андрею Владимировичу все это необычайно нравилось и, придя с прогулки, он с удовольствием обо всем рассказывал Калерии Евгеньевне. Именно Глаша обратила внимание матери на неважный вид отца и осторожно спросила:
  - Мама, а папа хорошо себя чувствует? Что-то он плоховато выглядит и тяжело дышит при ходьбе.
  И почему Калерия Евгеньевна пропустила эти слова Глаши, не заострив на них своего внимания? Слишком много у нее было своих забот, да и сама она была далеко не здорова. Ее мучили сильные головные боли, сводившие с ума и не дававшие возможности думать о чем-то постороннем. Она вспомнила слова Глаши после ее отъезда, когда стала замечать, что Андрей Владимирович стал по несколько раз в день ложиться отдыхать, стала замечать и его одышку. На все ее предложения показаться врачу он только отмахивался.
   А зимой он и вовсе перестал надевать зимнее пальто, находя его тяжелым. Однажды она стояла у окна и смотрела, как он идет через дорогу в школу, и ее поразило, что на дорогу в пять минут он тратил более получаса, останавливаясь поминутно из-за сильной одышки. На ее уговоры показаться врачу он отвечал:
  - Вот наступят весенние каникулы, тогда и покажусь.
  Незадолго до начала весенних каникул она сильно занемогла, так, что пришлось вызывать неотложку. Приехала врач, их бывшая ученица, выписала Калерии Евгеньевне необходимые рекомендации, а затем сказала:
  - Андрей Владимирович, что-то мне не нравится ваш внешний вид. Дайте, я вас послушаю.
  А.прослушав, покачала головой и предложила ему немедленно лечь в больницу. Он согласился. На другое утро, превозмогая свое нездоровье, она отправилась его навестить. Выглядел он немного лучше, много шутил, что, дескать, здорового человека упрятали в больницу, что он здесь не залежится, и просил к нему не приходить, пока она не поправится. Посетовал на больничную скуку и попросил ее в следующий свой приход принести что-нибудь из классики почитать, а еще попросил принести сваренных вкрутую яичек. Он их очень любил, а они ему были противопоказаны.
   В воскресное утро она пораньше сходила на базар, купила свежих яичек, сварила их, приготовила ему для чтения томик Сервантеса "Дон Кихот" и собралась было выходить из дома, как вдруг в дверь раздался звонок. Она недовольно поморщилась, ей не хотелось задерживаться, она спешила в больницу. Накануне ей приснился нехороший сон, и тревога не покидала ее, хотелось быстрее увидеть Андрея Владимировича и убедиться, что у него все в порядке. В квартиру вошли ее подруга Наташа и учительница русского языка. Она впустила их и сказала:
  - Девочки, вы простите меня, я не смогу уделить вам больше пяти минут, спешу в больницу к Андрею.
  Наташа подошла к ней, крепко обняла и сказала:
  - Никуда не нужно спешить, никуда не нужно идти. Присядь, пожалуйста.
  - Прости, Наташа, но мне некогда сидеть, я спешу. Андрей ждет меня.
  - Уже не ждет. Он сегодня ночью умер.
  - Что ты говоришь? Что ты говоришь? Это неправда! Скажи сейчас же, что это неправда! Ну, скажи же! Что ты молчишь? Скажи, что ты пошутила! - требовательно заговорила она. - Как можно говорить такие глупости? Я вчера вечером была у него, и он себя чувствовал прекрасно. Он не может умереть раньше меня, не имеет права! Зачем вы так жестоко шутите?
  Она переводила свой растерянный взгляд от одной к другой, но обе женщины смотрели на нее сочувственно, как смотрят на попавшего в беду человека, которому не знают, как помочь и чем помочь. И тогда она поняла, что это не шутка, не розыгрыш, а жестокая правда. И она дико закричала и забилась в рыданиях:
  - Это я виновата в его смерти! Я не уберегла его! Мне нужно было с утра до ночи глаз с него не спускать, отыскать самых лучших врачей, заставить его обследоваться и лечиться. А я, глупая, вбила себе в голову, что я уйду из жизни первая, и не очень следила за ним. Как я буду жить без него? Я не смогу жить без него, не смогу! Это нечестно с его стороны бросить меня! Он обещал мне, что никогда не причинит мне боли! Он обещал! Как он мог? Андрюшенька, милый мой, что же ты наделал?
  Женщины успокаивали ее, гладили по плечам, но она их не слышала и ничего не чувствовала. Боль, ни с чем не сравнимая и невыносимая, разрывала ее душу и мозг. Все плыло и качалось, мир перестал быть реальным. Вдруг ее пронзила мысль:
  - Как он там один без меня? Ему, наверно, страшно одиноко и холодно одному. Я должна его увидеть! Возможно, он просто уснул, а врачи подумали, что умер. Я должна исправить эту ошибку!
  И она засобиралась в больницу. Женщины ее удерживали, но она была непреклонна в своем решении. Они отправились все вместе. В больнице санитарка сказала ей равнодушным голосом:
  - Приезжайте за трупом завтра. Его вам выдадут после вскрытия.
  Слова " труп" и "вскрытие" резанули ее слух, но не дошли до сознания. Она все никак не связывала эти слова с Андреем Владимировичем. Произошла чудовищная ошибка, и она должна ее исправить.
  - Я должна видеть врача, немедленно!
  - Сегодня только дежурный врач, а он вряд ли скажет вам что-то путное. Приходите завтра, - все так же равнодушно ответила санитарка.
  - Но я должна увидеть своего мужа, он меня ждет! Я обещала, что приду к нему с утра, - настаивала она на своем.
  Санитарка скользнула по ней недоуменным взглядом и ушла. А она осталась ждать. Женщины уговаривали ее пойти домой. Ведь впереди предстояло столько дел: нужно было разослать телеграммы родственникам, позаботиться о гробе, оформить место на кладбище, организовать похороны. Наташа обняла ее и сказала:
  - Калерия Евгеньевна, пойдем домой, здесь сидеть бесполезно. Вас не пустят к Андрею Владимировичу. Нужно Савве сказать, девочек известить...
  Но она упорно сидела, не двигаясь с места. Ей казалось, что если она уйдет, то тем самым предаст своего Андрея, и тогда он действительно умрет. Через какое-то время пришла санитарка и сказала, что врач сейчас подойдет, и надежда, сумасшедшая надежда вспыхнула в ней с небывалой силой. Она знала, знала, что он жив! Все напутали эти бестолковые женщины.
  Врач вышел вместе с медсестрой. Он мягко сказал:
  - Калерия Евгеньевна, голубушка, осиротели мы с вами. Нет больше Андрея Владимировича. Он умер легко, во сне. Вам пока не нужно его видеть.
  - Я должна его увидеть, как вы все не поймете? Я должна!
  - Ну, что же, пойдемте, - сказал врач, осторожно взял ее за плечи и повел по длинному коридору в какое-то полуподвальное помещение, где пахло хлоркой и еще чем-то тяжелым и удушливым и где на длинном деревянном столе лежало тело, накрытое простыней. Врач отвернул угол простыни, и она увидела дорогое и любимое лицо Андрея Владимировича. Ее поразило спокойное его выражение и легкая улыбка, притаившаяся в уголках знакомых губ.
  Она припала к нему и быстро, быстро заговорила;
  - Андрюшенька милый, тебе было весело, когда ты покидал меня... Ты улыбаешься! А ты подумал обо мне, как я буду без тебя? А о наших детях? Как я буду одна поднимать их? Это нечестно и несправедливо, это бесчеловечно! Открой глаза, ну, пожалуйста, открой глаза! - и она закричала криком отчаяния и безысходности страшно и дико, и забилась в конвульсиях. Врач сделал знак медсестре, и та подхватила Калерию Евгеньевну, усадила ее на покрытый клеенкой топчан и, приговаривая:
  - Сейчас вам станет легче, - сделала ей укол. Она держала Калерию Евгеньевну бережно и ласково, как ребенка, и когда укол подействовал, осторожно повела ее к выходу и там передала на руки ожидавших женщин.
   До дома Калерия Евгеньевна не проронила ни слова. Она шла как сомнамбула. Ей было все равно, куда идти. Полное безразличие охватило ее существо. Все для нее перестало существовать. Зачем жить, если его нет и не будет? Наташа позвонила в дверь, и им открыл полусонный Савва. Увидев мать, бледную с остановившимся взглядом, он спросил:
  - Ма, что случилось?
  Она безжизненным голосом ответила:
  - Саввушка, нет больше нашего папки. Умер наш папка. Сегодня ночью умер.
  Савва побледнел, подошел к матери, принял ее от сопровождавших женщин, помог ей раздеться и осторожно усадил на диван. А сам вышел в другую комнату, и женщины услышали его глухие рыдания. Наташа уложила Калерию Евгеньевну на диван, прикрыла пледом и осторожно позвала:
  - Савва!
  Через какое-то мгновение он вышел со следами недавних слез. Чувствовались его ошеломленность и растерянность. Он был похож на птенца, выпавшего из гнезда. Наташа подошла и обняла его:
  - Саввушка, ты теперь единственный мужчина в доме. Мама вряд ли нам чем-то сможет помочь. Врач дал справку о смерти для оформления всех подготовительных мероприятий к погребению. Мы с Сарой Ивановной будем заниматься подготовкой актового зала, где будет выставлен гроб, закажем его и место на кладбище, а ты дай осторожные телеграммы сестрам, чтобы они успели на похороны. Соберись, сынок!
  Он припал к ее плечу и заплакал горько и жалобно:
  - Наталия Яковлевна, как же это? Он ведь не болел совсем! А.может, я просто не замечал?
  - Саввушка, такова жизнь. Все мы уйдем рано или поздно и, если бы можно было все заранее знать, как-то подстраховаться...
  - Я даже не смог с ним проститься.
  - И никто не смог. Кто же мог предугадать, что все так получится? Нужно держаться! Подумай о маме, ей так нужна твоя поддержка!
  - Я постараюсь.
  Савва вытер слезы, посмотрел на мать, которая с безучастным видом лежала на диване, устремив в потолок безжизненный взгляд, и попросив Наташу присмотреть за ней до его возвращения, отправился на почту.
   Наташа не отлучалась от нее вплоть до приезда дочерей. Те приехали с мужьями, которые, несмотря на свою молодость, активно включились в печальные хлопоты. Проститься с Андреем Владимировичем пришел весь город. Его знали и любили за необычайную деликатность, доброту, ум, широту души. Скольких мальчишек он направил по верной дороге, угадав их призвание. Он всем всегда старался помочь, не афишируя свою помощь и предлагая ее людям ненавязчиво, но действенно. Правду говорят, что печаль и радость ходят рука об руку. Любочка, обняв маму, шепнула ей, что ждет ребенка и, если это будет мальчик, назовет его Андреем. Она посмотрела на дочь, и мысль, что ее Андрей возвращается к ней в новом облике Любиного ребенка, согрела ее омертвевшее от отчаяния сердце, и она благодарно сжала руку дочери. Теперь она ждала появления на свет этого ребенка так, как никогда не ждала никого из своих многочисленных детей.
   Она не помнит дня похорон. Ее с утра накачали лекарствами, и она двигалась по инерции, не очень понимая, куда идет и что вокруг нее происходит. Она помнит только большой актовый зал, уставленный венками, и огромную толпу людей, которая двигалась нескончаемым потоком мимо гроба, слова утешения, которые ей говорили порой совершенно незнакомые ей люди, их участливые прикосновения, и это давало ей силы не плакать и держаться, держаться до конца. Плохо ей стало, когда все разъехались, и она осталась один на один со своим горем и выла по ночам от невыразимой тоски и муки.
   А потом, взяв внеочередной отпуск, приехала Глаша со своим сыном Вовочкой, и дом ожил и наполнился его звонким щебетаньем. Она смотрела на внука и вспоминала, как любил его Андрей Владимирович, сколько внимания уделил ему в последний приезд. Не прошло и полгода с той поры, а столько перемен произошло в ее доме и в ней самой. Как хорошо Глаша сделала, что приехала. Ей стало легче, было с кем говорить о своей потере. Савва по-своему переносил горе и стал появляться в доме нередко навеселе, а однажды и вовсе пришел безобразно пьяным и устроил в доме настоящий дебош. Она не знала, что делать, как себя с ним вести. Он кричал, бранился, разбил несколько тарелок, смахнув их в припадке непонятной ярости со стола, бросил на пол телевизор. И, кто знает, что еще бы он натворил, но тут из спальни вышла Глаша, которая укладывала сына спать, и, подойдя к Савве, залепила ему звонкую оплеуху. Он оторопел и жалобно заговорил:
  - Ты чего дерешься?
  А Глаша свистящим от сдерживаемой ярости голосом стала отчитывать его:
  - Ты что вытворяешь, наглец этакий? Тебе мало того, что ушел из жизни папа, ты и маму решил угробить? Я вот всех сестер созову, и мы тебе устроим головомойку, мы найдем на тебя управу, молокосос! А ну, марш в кровать и чтобы я тебя больше не видела и не слышала!
   И Савва сразу сник и покорно ушел в свою комнату, и больше в этот вечер не появился. Он вел себя примерно вплоть до отъезда Глаши, а потом у него начались выпускные экзамены, и стало не до гулянок. Калерия Евгеньевна тоже была загружена до предела: почти каждый день она сидела в экзаменационной комиссии, а потом проверяла выпускные работы допоздна, а нужно было еще приготовить еду, сходить в магазин. На кладбище она выбиралась по выходным дням и подолгу беседовала с Андреем Владимировичем, рассказывая ему домашние и школьные новости. Ей казалось, что он слышит ее и сопереживает всему, что с нею происходит.
   В конце июня приехала Любочка с мужем Александром, и их приезд на время отвлек ее от грустных мыслей. Ей доставляло радость заботиться о Любочке и ее будущем ребенке. В начале августа Любочка родила здорового мальчика, и его назвали Андреем. Калерия Евгеньевна всем сердцем привязалась к малышу, и забота о нем поглотила ее целиком. Она подолгу смотрела на него и находила сходство с покойным мужем, и ей казалось, что Андрей Владимирович вернулся к ней, чтобы утешить и дать стимул к жизни.
   Савва в институт не поступил, и осенью они проводили его в армию. Любин муж уехал на учебу, а Любочка оформила академический отпуск и осталась дома. Жилось им очень трудно. Денег катастрофически не хватало. Много денег уходило на Надю. То и дело она в письмах просила прислать ей дополнительные суммы то на одно, то на другое. Просить помощи у старших дочерей Калерия Евгеньевна не могла, зная, что они не имеют лишних средств. Охотно помогала ей Наташа, но теперь, зная, что она не сможет вовремя вернуть долг, она избегала обращаться за помощью.
   Большой радостью для них с Любой был приезд Глаши в командировку. Она внесла оживление в их однообразную жизнь: восхищалась племянником, помогала им купать его, стирать пеленки и немного дала им отдохнуть. Глаша ужаснулась, когда увидела, как они бедствуют. Все деньги, что у нее остались после покупки обратного билета, она оставила им. Это было не весть сколько, но все-таки поддержка. На обратном пути Глаша зашла к Наде и рассказала ей о бедственном положении матери и Любы. Та в ответ возмущенно спросила:
  - Зачем ты мне это рассказываешь? Чем я могу помочь?
  - Тем, что до минимума сократишь свои претензии. Пойми, Люба - кормящая мать, ей нужны витамины, а они с мамой сидят на одной картошке и капусте.
  - Я тоже здесь не шикую - отрезала Люба, повернулась и ушла в комнату, даже не пригласив Глашу зайти и передохнуть перед поездом. Об этом Глаша рассказала матери много позднее, и Калерия Евгеньевна не понимает, почему сейчас она вспомнила об этом. Наверно потому, что после своего визита Глаша старалась хоть немного поддержать ее и Любу, регулярно присылая небольшие суммы. Видимо, она рассказала об этом и Соне, так как и от нее стали приходить переводы.
   Но самый трудный период был, когда Люба уехала продолжать учебу в институте, а маленького Андрейчика оставила у матери. Теперь уже деньги нужно было высылать обеим дочерям, да и Савве нужно было хотя бы раз в месяц посылать посылки. К счастью, Соня уехала с мужем на север, там они неплохо зарабатывали и стали регулярно присылать переводы на довольно приличные суммы. Глаша тоже не забывала ее, и общими усилиями удалось доучить сначала Любу, а потом и Надю. Все же, дочери у нее замечательные, дружные, никого не бросают в беде.
   А как скрасил ее одиночество Андрейчик, когда уехала Люба. Он не дал ей ни минуты для тоски и отчаяния. Когда она была в школе на уроках, за ним приглядывала пенсионерка соседка, помогали ей также Наташа и Сара Ивановна. Он стал всеобщим любимцем. Рос он подвижным веселым мальчиком с ярко синими глазами, которые смотрели на мир с любопытством исследователя. Все ему нужно было попробовать на вкус, на ощупь. Он не давал ей расслабиться, и это спасло ее от депрессии.
   Год окончания Любой института был для Калерии Евгеньевны щедрым и на печали, и на радости. Любу с мужем распределили в один город, но на разные заводы, и они уехали устраиваться на новом месте, пообещав забрать Андрейчика, как только обустроятся. Обещала приехать в отпуск Глаша с семьей, и она с нетерпением ждала приезда дочери. Но свой отпуск Глаша провела в больнице, куда попала почти сразу после приезда, перенеся тяжелую операцию. Ей первоначально поставили неправильный диагноз и целых две недели лечили не ту болезнь. А когда вторично положили в больницу, то потребовалась срочная операция. Сколько волнений и тревожных ожиданий благоприятных вестей! Хорошо, что с ней рядом был Глашин муж, который и за детьми присматривал, а их на ее руках оказалось двое: Андрейчик и Вовочка, - и в больницу к Глаше ходил по несколько раз в день, и на рынок мотался. Она очень сдружилась с зятем, а Андрейка стал звать его "папа". Он и Глашу стал называть мамой вслед за Вовочкой и, когда приехала за ним родная мать, он никак не хотел идти к ней, стоял, набычившись, и упорно твердил: " хочу к папе".
   А потом приехал в отпуск Савва, но ее радость от встречи с сыном сменилась тревогой. Он приехал в отпуск после госпиталя, по ранению и ходил с костылем. Ему еще нужно было дослуживать почти полгода, и ее материнское сердце изнывало тоской от предстоящей разлуки. Все уезжали почти одновременно. Первой уехали Любочка с Андрейчиком, за ними - Глаша с семьей, а последним уезжал Савва. Она очень тревожилась за Глашу, которая еще не окрепла после операции и с трудом ходила, но у зятя кончался отпуск, и они решили ехать вместе. Да, хлопотное выдалось лето...
   Вот когда ей стало по-настоящему плохо. Тишина и одиночество поселились в ее доме и напомнили ей то время, когда она потеряла своего первенца Петеньку. Но тогда она была совсем одна, а сейчас у нее есть дети, внуки, есть, ради кого жить дальше. И она жила от весточки до весточки. Дочери писали часто и подробно, тревожились о ней, а сын молчал. Что с ним, где он, почему молчит? Она собиралась уже послать запрос в часть, но Савва неожиданно приехал раньше положенного срока. Его комиссовали. Он возмужал, стал серьезнее. Устроился на работу, поступил на вечернее отделение института. Жизнь для нее снова обрела смысл, было о ком заботиться. Савва радовал ее серьезным отношением к учебе. Времени на прежние встречи с друзьями, которые ее огорчали тем, что без выпивки не обходилось, у Саввы не было. А потом у Саввы появилась девушка Нина, тихая и неприметная. Весной Савва объявил, что хочет жениться. В душе она была против, боялась, что Савва не доучится, что их отношения не проверены временем, что слишком разные они люди. Но вслух своих сомнений не высказала, чтобы не обидеть сына. Только попросила, чтобы свадьбу отложили до лета, когда она будет посвободнее.
   Свадьба была, по ее мнению, очень шумной со старинными обрядами, выкупом невесты, смотринами приданого. Гости были, в основном, со стороны невесты. Со стороны Саввы была она, его мать, Наташа, да Сонечка приехала с мужем. Они держались за столом обособленно и практически не принимали участия в общем веселье. Молодые стали жить у нее. Проблемы начались, когда у Саввы начался новый учебный год в институте. Нине не нравилось, что он по вечерам уходит из дома, оставляя ее одну. Савва убеждал ее, как мог, но Нина рыдала, билась в истерике, закатывала сцены ревности. В итоге институт Савва бросил и стал снова встречаться с друзьями, стал возвращаться домой навеселе, и теперь уже она, мать, стала говорить с сыном серьезно. Савва сказал, что устал от бесконечных сцен ревности, что домой ему идти не хочется, что надоели ежедневные "разборки" с Ниной. А тут еще выяснилось, что Нина ждет ребенка, а Савва к этому не был готов.
   Она понимала, что Савва женился очень рано, он еще не нагулялся, не натешился своей свободой. Но она надеялась, что рождение ребенка изменит Савву, и он будет хорошим отцом. Ведь ему было, с кого брать пример. Родилась девочка, и назвали ее Галей. Но отцовские чувства в Савве не проснулись. Нина стала часто уходить с ребенком из дома к своей матери, а Савва - к друзьям. Она пыталась примирить их, но безуспешно. В порыве отчаяния она написала письмо Глаше, в котором просила принять Савву на время, чтобы Нина в разлуке оценила мужа. Возможно, разлука поможет им по-новому взглянуть друг на друга и наладить семейную жизнь. А еще она надеялась, что вдали от друзей Савва остепенится. Глаша ответила согласием, и тогда она решилась на разговор с Ниной. Нина не возражала. Савва уехал к Глаше.
   Сейчас она думает, права ли она была, разлучив супругов. Она помогала Нине растить Галинку. Девочку она полюбила всем сердцем, и в письмах Савве подробно писала, какая его дочка смышленая и способная, высылала ему фотографии малышки. Савва приехал через два года, но отношения с Ниной так и не наладились. Похоже, Нине понравилось быть самостоятельной, и она не стремилась к сближению. Скандалы возобновились с новой силой, и Калерия Евгеньевна увидела, что может потерять сына, что он либо сопьется, либо того хуже - добровольно уйдет из этой жизни. Дело шло к разводу, и она стала искать размен квартиры. Она решила увезти Савву из этого города. Искала обмен на город, в котором жила Глаша, но подходящих вариантов не было. И тут знакомая предложила ей вариант обмена на Волгоград. Зять знакомой завел роман на стороне, и его нужно было срочно разлучить с любовницей. Она согласилась на этот вариант, хотя ей до слез было жаль уезжать из этого города, где прошла основная часть ее жизни, где она была так счастлива с Андреем Владимировичем, и где оставались родные могилы мужа и свекрови.
   Она пошла на кладбище и долго плакала на могиле мужа, жаловалась ему на удары судьбы, советовалась с ним и печалилась о судьбе сына. Нина потребовала оставить ей практически все имущество, и в Волгоград они поехали, что называется, налегке. Они ехали, не представляя, что их ждет в незнакомом городе. Квартира оказалась в хорошем районе, на втором этаже, светлая и просторная. И еще ей понравилось, что дом стоит недалеко от центра (несколько трамвайных остановок) и в то же время в стороне от шумных улиц, что при доме просторный двор, много зелени, уютных скамеек и беседок. Жизнь и здесь стала налаживаться: Савва устроился на работу в близлежащее отделение милиции, она стала регулярно получать пенсию и часть ее регулярно посылала Нине для Галинки. Нина ей писала редкие и скупые письма.
   Волгоград поразил ее красотой набережной, обилием парков и сквериков, а еще ей по душе пришелся жаркий климат. Вот где она блаженствовала. Ей нравилось все в этом городе, и она посвятила много времени знакомству с ним, его достопримечательностями и, когда дочери приезжали к ней в гости, она с удовольствием выступала в роли гида. Ее поражало обилие овощей и фруктов, и первое время она не могла удержаться от соблазна купить еще и еще, такие они были аппетитные, свежие и дешевые. Она любила по вечерам кататься на речном трамвайчике. Город оживал, в основном, в вечернее время, и на улицах было много гуляющих допоздна людей. А еще она полюбила очереди, в которые горожане выстраивались с утра, потому что в магазинах было пусто уже после одиннадцати часов. В городе у нее никого знакомых не было, а в очереди люди быстро знакомились, разговаривали. Приходили, как правило, люди из близлежащих домов, и вскоре у нее образовался свой круг знакомых, и она уже не чувствовала себя одинокой. Она очень любила читать и после обеда уходила с книжкой в скверик и читала, пока глаза не уставали. После перенесенных испытаний жизнь подарила ей передышку.
   Каждый год ей, как персональному пенсионеру, давали путевку в Кисловодск в санаторий "Кавказ". Она ездила туда в течение двадцати лет и считает, что своим долголетием обязана нарзанным ваннам. Господи, как любила она этот городок! Любила бродить по терренкуру, любила его замечательный парк, шум небольшой речушки, название которой уже не вспомнит, филармонию, в которой можно было увидеть и услышать почти всех именитых артистов, а еще обожала долину роз, наполненную благоуханием этих дивных цветов и обилием красок. У нее были свои любимые места: у коллонады, у фонтанчика "стеклянная струя", под плакучими ивами в середине парка, под могучими елями в конце парка близ ее санатория. А теперь, говорят, там не безопасно. Что творят люди? Зачем они разрушают райские уголки, созданные Всевышним для отдыха и блаженства?
   Несколько раз ее отдых в Кисловодске совпадал с отдыхом там Глаши. Сонечка тоже приезжала к ней на несколько дней. А однажды они сговорились все трое, что ее пребывание в санатории - отличный повод отдохнуть всем вместе. Соня приехала с внуком, и они сняли комнату через дорогу от ее санатория и много времени проводили вчетвером. Какое это было замечательное время! Она водила их по своим любимым местам, она упивалась их обществом и не могла на них нарадоваться. Да, жизнь не всегда бывала к ней немилостива. Андрей Владимирович тоже любил Кисловодск и бывал там неоднократно.
   И какие сюрпризы преподносит нам порой судьба. Именно в Кисловодске он познакомился и подружился с ее бывшим мужем Вадимом. Выяснилось, что их роднит любовь к истории, литературе, добротному русскому языку. Андрей Владимирович, добрая душа, пригласил новоявленного друга к себе в гости, и тот приехал, не подозревая, кто у его друга жена. Она помнит свой шок, когда, открыв на звонок дверь, увидела Вадима и сразу узнала его и хотела захлопнуть дверь, как в свое время закрыла последнюю страницу в их отношениях. Вадим был именно тем человеком, кого она сейчас хотела бы видеть меньше всего. А Вадим, видимо, ее не узнал и приветливо спросил:
  - Здесь живет Андрей Владимирович? Могу я его увидеть?
  Она рукой показала ему на дверь кабинета мужа и торопливо ушла в другую комнату. Она не хотела встречаться с Вадимом, не хотела поставить Андрея в ложное положение и поэтому приняла твердое решение уходить из дома, когда Вадим будет у них появляться. Сказав одной из дочерей, что уходит к Наташе по делам, она так и сделала. У Наташи она просидела допоздна, пока за ней не пришел Андрей. Он был необычайно весел и говорлив:
  - Калечка, что же ты ушла из дома? Я так хотел тебя представить своему другу. Уверен, что он тебе понравится. Он прекрасно играет в шахматы, и мы с ним сразились. Но твой муж сумел постоять за себя. Он придет завтра вечером, а ночью уже уедет домой. Наташенька, приходите к нам завтра обязательно, я вас познакомлю с очень интересным человеком. Кстати, он не женат. Я его не расспрашивал, почему и отчего, решил предоставить это выяснить вам, женщинам. Он, правда, намекал на какую-то романтическую историю.
   Она слушала и ужасалась про себя. Ей не хотелось ворошить былого; все в ее душе отболело и перегорело. Она уже не испытывала к этому человеку ни обиды, ни любви, ни ненависти. Он давно стал чужим, и все, что было с ним связано, похоронено в прошлом навеки. Как сказать обо всем этом Андрею, чтобы он поверил ей и не стал испытывать недобрых чувств к своему другу? Всю дорогу она молчала, не зная, как начать этот важный для них обоих разговор. Наконец, она решилась:
  - Андрюша, ты помнишь, я рассказывала тебе о печальном опыте своей семейной жизни? Так вот, твой новый друг - мой бывший муж. Он меня не узнал. Я потому и ушла из дома, чтобы не дать ему повода заговорить со мной. Лучше будет, если ты придумаешь какую-нибудь причину и завтрашнего моего отсутствия. Не нужно, чтобы тень прошлого коснулась ваших нынешних отношений. Я чувствую, что тебе с ним интересно, и я не хочу тебя лишать приятного тебе общества. А я с удовольствием буду гостить у Наташи, пока ты будешь общаться с Вадимом. Как ты на это смотришь?
  - Ты его очень любила?
  - Тогда казалось, что да. А сейчас, когда у меня есть ты, я понимаю, что моя настоящая любовь - ты. А Вадим просто увлек меня на какое-то время. Мы с ним неплохо жили до смерти нашего мальчика. Смерть Петеньки изменила Вадима до неузнаваемости. Он из человека превратился в зверя. Все, что было в нем злого и черного, всплыло на поверхность. Меня это и ужаснуло, и отпугнуло от него. Поверь, он для меня не значит ничего. В моем сердце есть место только для тебя и наших детей.
  - Я тебе верю, родная. Давай так и поступим. Я скажу завтра Вадиму, что ты срочно выехала к своей матери.
  Сказать-то, что ей верит, он сказал, а сам исподволь выведал у Вадима причину его одиночества. Оказалось, что Вадим дважды был женат уже после того, как она ушла от него, но так и не смог забыть своей первой жены. Врожденная деликатность не позволила Андрею Владимировичу разорвать дружеские отношения с Вадимом без видимой причины, а потом, видя, что его друг не стремится познакомиться с его женой, а довольствуется общением с ним и его детьми, он успокоился и радовался приезду Вадима искренне и неподдельно. Он и сам ездил в гости к Вадиму, и дружба их год от года росла и крепла. И все же, как ни старалась она избежать встречи с Вадимом, однажды они столкнулись в воротах дома. Он остановился, словно пораженный громом, и с удивлением произнес:
  - Калечка? Калерия Евгеньевна, что вы здесь делаете?
  - Я здесь живу, - сухо сказала она и хотела пройти мимо, но он задержал ее за руку.
  - Подожди...Подождите, - поправился он, - мне нужно вам сказать, что я много лет искал вас. Я так виноват перед вами! Когда умер наш мальчик, я не помнил себя от горя, я потерялся и потерял человеческий облик. Много лет я терзался желанием увидеть вас, упасть перед вами на колени и молить о прощении. Только когда я пришел в себя, я понял, как был жесток к вам, ведь вас терзала та же боль, а, возможно, и более горшая, Простите меня, если можете!
   - Бог простит. А теперь мне нужно идти, меня ждут.
   - Но я еще увижу вас, мы поговорим?
  - Нет, в этом нет необходимости. Все прошло. Время лечит все раны, и все ставит по своим местам. У меня - своя жизнь, у вас - своя. Прощайте!
  И она ушла, не оглядываясь. Сердце у нее колотилось, готовое выскочить из груди. Сколько раз после расставания с ним она представляла их встречу, сколько готовила ему горьких и обидных слов, а вот увидела его таким потерянным и все слова растеряла, а обида куда-то улетучилась. Ей стало жаль его несложившейся личной жизни.
   А он, придя к Андрею Владимировичу, поделился с другом радостью своей встречи с ней, женщиной его судьбы, как он выразился, и добавил, что сделает все, чтобы вернуть ее. А Андрей Владимирович, в свою очередь, признался, что Калерия Евгеньевна теперь его жена и что он никому ее не отдаст. Они выпили на двоих бутылку водки и расстались навсегда. Вадим еще раз появился в ее судьбе после смерти Андрея. Он пришел вечером, когда она укладывала Андрейчика спать, и она пригласила его войти и подождать, пока она освободится. Он спросил ее, где Андрей Владимирович, и она рассказала и о смерти мужа, и о своей невеселой жизни. И тогда он предложил ей снова сойтись и жить вместе, на что она горько рассмеялась:
  - Разве может мне кто-либо заменить Андрея? Нет, нет и нет! Я рассказала вам обо всем, потому что вы дружили с моим мужем, он ценил вас. А теперь уже поздно, и я прошу вас уйти и никогда больше не появляться в этом доме, если вы действительно были другом моего мужа и уважаете его память. Прощайте!
  - Калерия Евгеньевна, сейчас в вас говорит ваше горе. Позвольте мне надеяться и ждать. Я помогу вам поднять детей, ваших детей, которых я люблю всем сердцем, и которые при вашем согласии станут моими. Ведь я бездетен, живу бесполезной жизнью. Дайте мне шанс, прошу вас.
  - Неужели вы не понимаете, что ваше предложение оскорбляет память Андрея? Уходите!
  Ему ничего не оставалось сделать, как закрыть за собой дверь. Больше она с ним не встречалась.
   Приезжая каждый год в Кисловодск, она обзавелась друзьями, такими же персональными пенсионерами, как она, и они заранее сговаривались и заказывали путевки на одно время. Среди ее друзей заметно выделялся своими манерами, образованностью и начитанностью Тихон Сергеевич из Ленинграда, много лет проработавший в обкоме партии. Он был душой их небольшой компании, никого не выделявший и одинаково доброжелательный ко всем. Ей нравилось вести с ним многочасовые беседы, гуляя по аллеям парка, а по вечерам играть в карты или отправляться в филармонию на концерт или оперетту. Незаметно для самой себя она привязалась к нему, ждала его писем и очередных встреч, скучала, если долго его не видела. Кажется, они все рассказали друг другу о себе и своей жизни. У них было много общего: он тоже был одинок, дети его жили своей обособленной жизнью, и ему, как и ей, не хватало дружеского участия и теплоты. Только он переносил свое одиночество тяжелее и мучительнее, чем она. Ее дети жили в этой же стране, и она могла по желанию навестить их, а его дети жили заграницей и лишь изредка звонили ему. Он видел своих внуков только на фотографиях.
   Как-то они с Тихоном Сергеевичем сидели на скамье под раскидистой елью и вели неспешную беседу. Был ранний вечер, когда сумерки только еле обозначаются, набрасывая легкую невесомую вуаль на все вокруг, делая все предметы слегка размытыми как на полотнах импрессионистов. Природа словно затаилась перед наступлением ночи; в воздухе было разлито очарование уходящего дня. Птицы примолкли, розы источали свой неземной аромат, и все вокруг было наполнено тишиной и истомой. Она примолкла тоже, наслаждаясь чудесным летним вечером и опасаясь спугнуть его обаяние. Помолчали. Потом Тихон Сергеевич осторожно накрыл ее руку, свободно лежавшую на сиденье скамьи, своей рукой и сказал:
  - Как вы смотрите, Калерия Евгеньевна на то, чтобы соединить два одиночества в одну счастливую пару? У меня в Ленинграде просторная квартира в центре города, слишком просторная для меня одного и слишком безмолвная. Ваши дети и внуки приезжали бы к нам в гости, заполняли бы ее огромное пространство и наполняли звуками активной жизни. Если бы вы знали, как мне бывает тоскливо одному в долгие ненастные осенние и зимние вечера! Я брожу из комнаты в комнату, как призрак, пугаясь собственного отражения в зеркалах. Я не говорю вам о неземной любви, мои седины с этими словами не очень вяжутся, но я испытываю к вам огромную привязанность, мне рядом с вами спокойно и тепло. Подумайте над моим предложением, посоветуйтесь с детьми. Я знаю, как вы любили своего покойного мужа, и не рассчитываю вам заменить его. Просто по своему опыту знаю, что когда остаешься один, начинаешь ощущать свою ненужность и бесполезность и быстро стареешь душой. У меня есть небольшая дачка, куда мы могли бы выбираться на лето, разводить вот такие же чудесные розы или другие цветы. Вы любите цветы?
  - Да, - тихо промолвила она и поднялась со скамьи. - Пойдемте, уже становится свежо. Я вам отвечу на ваше предложение, но не сейчас. Я слишком ошеломлена и растеряна. Все так неожиданно.
  Они молча дошли до санатория и, пожелав друг другу спокойной ночи, расстались. Но разве могла эта ночь быть спокойной?
   Душой она была готова согласиться на предложение Тихона Сергеевича, она слишком устала от одиночества. У детей своя жизнь и в ней не всегда есть место для нее. Дети ее любят, но в их доме она не хозяйка и должна постоянно подстраиваться под их ритм жизни, отказываясь нередко от своего "я" и своих желаний. Со смертью Андрея Владимировича у нее не стало дома, где она могла бы собрать всех своих детей и внуков вместе. Она, как "перекати-поле", ездит по очереди к детям, стараясь надолго нигде не задерживаться. Такая жизнь ее порядком утомила. Нет рядом человека, который бы понимал ее так, как понимал покойный муж, которому были бы до мелочей интересны ее настроения, переживания и мысли. Дети выслушивают ее, но они совсем из другого времени и как часто не совпадают их взгляды на события, как часто они не понимают ее переживаний. А разум приводил тысячу доводов против соединения двух судеб. У каждого из них за плечами большая жизнь, свой круг общения, свои дети и внуки. Как примут их решение те и другие дети, смогут ли найти общий язык между собой, сможет ли Тихон Сергеевич принять ее такое большое и такое неоднородное семейство, стать для них своим и близким, сможет ли она подстроиться и вписаться в его жизнь? Это молодость легко решает такие вопросы, а в ее возрасте сложно, а может и невозможно решиться на подобный шаг. Она проворочалась до утра и пришла к решению не спешить с ответом, посоветоваться с детьми и, как они скажут, так она и сделает.
   На другой день она написала письма дочерям, где просила их совета. Первой ответила Глаша, и она поддержала мамино решение снова выйти замуж. Глаша понимала и видела, как порой ей бывает тоскливо, как она грустит о прошлом. А потом пришло письмо от Любочки, которое отрезвило ее и заставило отказать Тихону Сергеевичу окончательно и бесповоротно. Люба писала: "Мама, я не понимаю, зачем тебе это нужно? В твоем возрасте очень опасно менять привычный уклад жизни. Для нас этот человек никогда не станет близким, каким бы хорошим он ни был". Больше она Тихона Сергеевича не встречала и вестей от него не получала. Года через три кто-то в санатории ей сказал, что он умер, и она проплакала весь вечер горькими и безутешными слезами. Она чувствовала свою косвенную вину. Наверняка он умер от одиночества. Если бы она тогда не отказала ему, кто знает, может быть, он был бы жив до сих пор. Но былого не вернешь и не исправишь. Много лет спустя, когда она высказала Любочке это свое сожаление, та искренне удивилась:
  - Мамочка, зачем же ты послушала меня, глупую и неопытную девчонку? Прости меня!
  - Бог с тобой, дочка! За что мне тебя прощать? Значит, так было угодно судьбе. Просто мне очень жаль этого человека. Мы с ним хорошо понимали друг друга. А если бы я с ним сошлась, и он умер при мне, смогла ли бы я еще раз перенести такое горе? На все воля Божья и не нам идти ей наперекор.
  - Мама, ты впервые говоришь о Боге,- удивилась Люба, - ты стала верующей?
  Она смутилась, но не призналась дочери, что Бог всегда живет в ее душе, что с годами она все чаще ощущает его присутствие и чаще обращается к нему.
   Кисловодск был ее отдушиной, потому что давал ей возможность почувствовать себя своей среди своих. А в остальном жизнь дарила ей немного радостей. У Нади не складывалась личная жизнь, и она выехала к ней, оставив Савву одного. Дочь ждала ребенка, не поставив в известность его отца и прервав с ним всякую связь. Зачем было выходить замуж за нелюбимого - этого она не могла понять. На все ее попытки поговорить дочь только огрызалась. Она помогла дочери получить две комнаты в трехкомнатной квартире, пользуясь впервые своим званием заслуженной учительницы, многодетной матери и коммуниста с большим партийным стажем. Глаша помогла с мебелью первой необходимости. Какое все же счастье, что Глаша жила в соседнем городе и могла помочь сестре. Когда Надя закончила МГУ, и ее распределили в соседний город, она более полугода жила у Глаши в небольшой однокомнатной квартире, где кроме Глаши проживали ее муж и сын. Надя ездила на работу электричкой. Когда она поняла, что беременна, она вызвала мать.
   Беременность Надя переносила тяжело: была капризна, раздражительна, ничего не хотела делать, перевалив все заботы на мать. А она с удовольствием заботилась о дочери, впервые за последние годы почувствовав свою востребованность. Часто она навещала Глашу, и та всегда была сердечна и приветлива. Глаша настояла, чтобы дородовый отпуск и первые месяцы после родов Надя провела у нее. Ванечка родился здоровым крепышом, и они все не могли на него нарадоваться. Каждый вечер после работы забегала Глаша, купала малыша, помогала стирать пеленки, приносила продукты. Что бы они без нее делали? Глаша со своей семьей ушла жить к свекрови, предоставив свою квартиру в их полное распоряжение. Почти три месяца они с Надей прожили у Глаши, а потом она, как мать, настояла на переезде в свою квартиру. Она это сделала потому, что видела, как измотана Глаша, как она похудела, разрываясь между двумя домами.
   Когда Ванечке исполнилось четыре месяца, Калерии Евгеньевне дали очередную путевку в Кисловодск. Она хотела отказаться, но Глаша настояла на том, чтобы она поехала. Она и сама чувствовала, что ей необходим отдых. Годы брали свое, и ей было уже не под силу выносить ночные недосыпы. Глаша заверила, что будет через день навещать Надю, привозить продукты, готовить и ночевать, освободив Надю от забот о Ванечке. И она уехала, а когда вернулась назад, узнала, что Глаша помирила Надю с ее мужем. Она написала ему письмо на МГУ, где он заканчивал последний курс, сообщила о рождении сына, и он приехал сразу. Он был счастлив стать отцом, взял все заботы на себя, и Надя оценила его и помирилась с ним. После окончания университета он распределился в тот же институт, что и Надя, и они зажили одной семьей. У Калерии Евгеньевны отлегло от сердца.
   А тут у Глаши Вовочка пошел в первый класс, и Калерия Евгеньевна переехала к ней жить. Здесь ей жилось хорошо. Ее все любили и берегли. Глаша занялась ее гардеробом. Всю ее пенсию она тратила на покупку обнов для матери, и Калерия Евгеньевна опять почувствовала вкус к хорошей одежде, который в последние годы забыла из-за обилия дочерей. А теперь дочери стали одевать ее. Соня присылала денежные переводы, и она отдавала их Наде, да Савве. Иногда лето она проводила в Волгограде, забрав с собой внуков. Ей нравилось, пока внуки спят, сходить на рынок, принести что-нибудь вкусненькое и приготовить, а потом будить их и смотреть, как они уписывают за обе щеки завтрак, так любовно приготовленный ею. А потом они все вместе шли либо на речку, либо в парк и гуляли там целый день, устроив перекус в близлежащем кафе.
   Савва бывал дома редко. Они виделись, в основном, по вечерам, когда она уже собиралась спать. Однажды он пришел с молодой женщиной яркой южной красоты: у нее были крупные, черные, как деготь, глаза, опушенные длинными ресницами, прямой нос и слегка полноватые красиво очерченные губы. Держалась она слегка вызывающе; ни тени смущения не было на ее лице оттого, что пришла к незнакомым людям в столь поздний час. Калерия Евгеньевна обратилась к Савве:
  - Не поздновато ли для визита к молодому человеку?
  Савва смутился, а его спутница, прищурившись, спросила:
  - У тебя что, мать - ханжа?
  Калерия Евгеньевна вспыхнула, хотела указать незнакомке на дверь, но Савва посмотрел на мать умоляюще, и она, ничего не сказав, ушла в свою комнату. Она лежала, не в силах заснуть, сердце у нее щемило от неясной тревоги за сына. Она почувствовала, что незнакомка принесет в ее дом беду, что Савва ей не пара, что он увлечен настолько, что все материнские советы и наставления будут проходить мимо его сознания, не задевая. Незнакомку она мысленно окрестила "Кармен". Когда утром она вышла на кухню, там вовсю хозяйничала полуодетая гостья, нисколько не стесняясь своего неприличного вида. Калерия Евгеньевна сухо, но повелительно сказала:
  - Оденьтесь! Сейчас встанут мои внуки, и я не хотела, чтобы мальчики видели вас неодетой.
  Кармен недовольно хмыкнула, но ушла. Немного погодя на кухню пришел Савва и, потупив голову, сказал:
  - Мама, сегодня Марина переедет к нам вместе со своей маленькой дочкой. Я женюсь на ней.
  - Савва, что это за женщина? Откуда ты ее знаешь? Присмотрись к ней, повстречайся, узнай получше, а потом уже принимай решение жениться. Это очень ответственный шаг!
  - Мама, она проходила свидетелем по делу Крота и очень помогла нам. Она сейчас в затруднительном положении: временно не работает, мать ее с маленькой дочкой выгоняет на улицу, а я влюбился в нее, как мальчишка, ни о ком и ни о чем не могу думать. Мама, пожалуйста! - и он уткнулся головой в ее плечо, как делал это в детстве, когда бывал в чем-то виноват. И она, проведя рукой по его склоненной голове, сказала:
  - Делай, как знаешь. Только мне она не понравилась. Но это твой выбор, и я должна его принять.
  Вечером в квартиру ввалилась ватага незнакомых подвыпивших людей с вещами Марины, а за ними шла она сама, ведя за руку маленькую светловолосую девочку с испуганными глазами, худенькую и очень бедно одетую. Потом Марина со своей компанией разместилась на кухне и устроила настоящую оргию, так что Калерии Евгеньевне пришлось вмешаться и попросить всех удалиться. Марина и ее собутыльники ушли, грязно выругавшись на прощанье, и только тут Калерия Евгеньевна заметила маленькую фигурку девочки, забившейся в угол и испуганно смотревшей на нее.
  - Как тебя зовут, маленькая? - ласково обратилась она к девочке.
  - Света, - еле слышно прошептала та в ответ.
  - Идем, я познакомлю тебя со своими внуками, и ты будешь с ними играть.
  Ребятишки быстро подружились, и с этого момента Света тоже оказалась на ее попечении. Как только Савва уходил на работу, Марина тоже исчезала из дома, появляясь ближе к вечеру и нередко навеселе.
   Калерия Евгеньевна пыталась несколько раз поговорить с сыном, но он ее не слышал и не слушал. С чувством большой тревоги за судьбу сына покидала она Волгоград. Марина ей регулярно писала, ласково обращаясь "мама", жалуясь на безденежность и бытовые трудности. Письма ее были не похожи на тот образ, что сложился у нее за время их прежнего общения, они были письмами хозяйственной, любящей женщины, и она успокоилась. Ежемесячно она высылала им большую часть своей пенсии. А потом Марина сообщила, что ждет ребенка, и что они с Саввой расписались.
   Она выехала к ним к моменту рождения ребенка. Родилась девочка, и ее назвали Мариночкой. Она была против этого имени, но Савва настоял. Рождение дочери не повлияло на образ жизни Марины. Она не обращала на своих детей ни малейшего внимания, целиком переложив заботы о них на свекровь. Калерия Евгеньевна несколько раз пыталась образумить невестку, но наталкивалась на откровенную грубость и хамство. Тогда она поговорила с Саввой и пригрозила ему, что если он не повлияет на жену, она уедет, что ей не под силу справляться и с малолетними детьми и вести хозяйство. Савва обещал, что обяжет Марину помогать ей, но, видимо, он не пользовался у жены авторитетом - все осталось по-прежнему. После очередной крупной ссоры с Мариной она уехала к Глаше. Как сейчас она казнит себя за это. Возможно, если бы она осталась, с Саввой не случилось бы беды.
   После ее отъезда Марина образ жизни не изменила. Только Савва уходил на работу, как следом из дома уходила она, оставив на малолетнюю Свету маленькую Мариночку. Дети целый день были голодными и громко плакали. Соседи пожаловались Савве, и он отпросился с работы, чтобы выяснить, в чем дело. Увиденная картина ужаснула его. В перевернутой табуретке стояла маленькая Мариночка, вся вымазанная собственными нечистотами, рядом на полу стояла чашка с водой и лежал кусок черствого хлеба. Около табуретки стояла Светлана, и обе девочки громко плакали. Савва бросился отмывать ребенка, варить кашку и кормить детей. На работу он не пошел, а когда Марина вернулась домой, он ее жестоко избил. На какое-то время Марина притихла, но в душе у Саввы поселилась тревога. Он старался пораньше придти домой или в течение рабочего дня выкроить минутку, чтобы проведать детей.
   Однажды его послали в район с поручением на служебной машине с водителем, который оказался уроженцем тех мест. Пока Савва занимался делами, водитель навещал родню и к вечеру напился так, что лыка не вязал. И тогда Савва погрузил водителя в машину, и сам сел за руль. Погода к вечеру испортилась, сеял мелкий частый дождь, и дорогу было плохо видно. Савва гнал машину, чтобы скорее попасть домой, и не заметил неожиданно выскочившего на дорогу подвыпившего мужчину. Раздался удар, мужчину отбросило в сторону. Савва выскочил из машины, поднял пострадавшего и отвез его в близлежащую больницу. Когда они приехали в больницу, мужчина еще дышал. Он умер на операционном столе. Савву осудили и дали ему приличный срок.
   Когда Калерия Евгеньевна получила письмо от Марины с известием, что Савва арестован, она тут же вылетела в Волгоград. Она наняла хорошего адвоката, писала ходатайства в различные инстанции, но дело Саввы осложнилось тем, что он милиционер, знал хорошо закон и, тем не менее, его нарушил, сев за руль, не имея на то прав. Утешало лишь то обстоятельство, что срок он должен был отбывать в спецтюрьме для провинившихся блюстителей порядка. Как только Савву арестовали, Марина, забрав детей, ушла жить к матери. Периодически она появлялась в ее доме, чтобы оставить у нее Мариночку и что-нибудь утащить. Она стала принимать Марину в прихожей, не позволяя пройти в комнаты, где ей было трудно уследить за вороватой невесткой. Марина пользовалась любым способом, чтобы выманить у нее деньги. Она приводила Мариночку в рванине, и Калерия Евгеньевна снова покупала девочке приличную одежду. Марина забирала ребенка в обновах, продавала их, а дочку снова приводила в нищенской одежде. Изменила это положение Глаша. Она приехала вместе с мужем навестить мать. Марина пришла в очередной раз, якобы, за дочерью. Она пользовалась этим предлогом, чтобы выманивать у Калерии Евгеньевны деньги. Та частенько откупалась от нерадивой мамаши небольшими суммами денег. Когда Глаша открыла дверь, Марина опешила:
  - Я пришла за дочерью, - залепетала она. - А вы кто?
  - Я Саввина сестра. Дочку я сейчас вам выведу! - твердо сказала Глаша и захлопнула перед Мариной дверь. Не успела она отойти от двери, как услышала топот ног сбегавшей с лестницы Марины. Долго после этого она не появлялась. А Глаша накупила Мариночке много разных необходимых вещей и строго наказала матери отправлять девочку к Марине в том, в чем та привела ребенка.
   Мариночка очень привязалась к Глаше и ее мужу, и они полюбили ее. Уложив вечером Мариночку спать, Глаша и Калерия Евгеньевна на кухне долго говорили о судьбе ребенка.
  - Ребенка нельзя оставлять с такой матерью, - горячилась Глаша. - Представляешь, мама, мы идем по улице, а навстречу нам - милиционер. Мариночка испугалась и давай меня тащить на другую сторону улицы. Я ничего не могу понять, а она шепчет: "Тетя Глашенька, идем скорее туда, а то мент нас арестует, мамка золотую цепку украла в магазине!" - и такой ужас в ее глазах полощется, что мне стало не по себе. Разве это мать? Чему она может научить ребенка? И как это Савва "вляпался" в эту историю? Нужно Марину лишать родительских прав.
  - Доченька, я уже пыталась выяснить, как это сделать. Это не так просто.
  - Тогда я увезу ребенка с собой!
  - Что ты? Что ты? Марина тебя затаскает по судам. Она все ходы и выходы знает и будет тебя всю жизнь шантажировать. Нет, этого делать нельзя. Я обещаю, что все сделаю, чтобы у Марины забрать ребенка.
  В день отъезда Глаши с мужем Мариночка судорожно вцепилась в Глашу и, обнимая ее и мужа, запричитала:
  - Тетечка Глашенька, дядечка Коленька, возьмите меня с собой! Я вас так люблю! Я умру от тоски без вас!
  Сердце разрывалось от жалости, глядя на нее. Глаша в сердцах сказала:
  - Что за законы такие? Ведь видно, что ребенку у нас будет хорошо, а забрать ее не можем. Мариночка, мы обязательно с тобой встретимся, ты не плачь, моя дорогая девочка!
  - Тетя Глашенька, дядя Коленька, я вас никогда не забуду!
  Все усилия Калерии Евгеньевны лишить Марину родительских прав ни к чему не привели. Как только Марине пришла повестка в суд, она уехала из города в какой-то совхоз, привезла на суд положительные характеристики, и Калерии Евгеньевне в иске было отказано. Так следы Марины и ее дочки затерялись. Савва, придя из тюрьмы, пытался разыскать свою бывшую жену и дочь, но безуспешно. Жизнь его пошла, что называется под откос. Он долго не мог найти работу. В милицию его обратно не взяли, и он сломался. Перебивался случайными заработками: кому телевизор починит, кому холодильник отремонтирует. А за это ему платили "жидкой валютой", и Савва стал выпивать сначала немного, а потом все больше и больше. У него появились сомнительные друзья и подруги.
   Наконец, он устроился на завод слесарем. Там он познакомился с женщиной старше его лет на десять, бойкой и разбитной. Она тоже была не прочь выпить, но квартиру содержала в порядке и о Савве заботилась. К тому времени Калерия Евгеньевна плохо слышала, и многое из жизни сына проходило мимо ее сознания. Так, она не слышала диких и безобразных ссор Саввы и Валентины, так звали его новую подругу. Валентина ревновала его к бывшей жене Марине и к товаркам по работе. У Валентины был взрослый сын, который отбывал срок за воровство. Ничего этого Калерия Евгеньевна не знала, иначе бы воспротивилась этому союзу Саввы. Валентина была к ней ласкова и внимательна, и это успокоило ее материнское сердце, а тут пришло письмо от Нади, где она просила мать срочно приехать. И она уехала с легким сердцем, зная, что Савва работает и что у него есть семья. Если бы она могла предвидеть будущее!
   Правду говорят, что беда одна не ходит. Надя развелась с мужем, и у нее начались проблемы с сыном. Ванечка очень тяжело переживал разрыв родителей: он убегал из дома, дерзил матери и бабушке, стал плохо учиться. А тут еще Надя заболела и надолго слегла в больницу. Ванечку забрала Глаша и устроила в близлежащую школу, и там он попал к замечательной учительнице и стал проявлять интерес к учебе, и дела его пошли на лад. Глаша сумела найти подход к мальчику, он оттаял душой и превратился из дерзкого и хулиганистого подростка в очень доброго и покладистого ребенка. Глаша не могла на него нарадоваться и, приезжая к Наде в больницу, не могла нахвалиться на ее сына. Надя и верила, и не верила сестре, но та уверяла ее, что Ванечка - замечательный парень, что они прекрасно ладят, и у нее с ним нет никаких проблем.
   А у Саввы тем временем произошло событие, которое имело роковое влияние на всю его дальнейшую жизнь. Из мест заключения вернулся сын Валентины и поселился в квартире Саввы. Работать он не хотел и не собирался, считая само собой разумеющимся, что его содержит мать и ее сожитель. Савва просил Валентину поговорить с сыном, но та просила дать сыну немного отдохнуть и освоиться "на воле". И он "освоился". К нему стали ходить подозрительные личности, и он о чем-то с ними подолгу шептался на кухне, а когда туда заходил Савва, все замолкали и ждали, когда он уйдет. А потом нагрянула милиция и обнаружила в квартире чужие вещи и арестовала и сына Валентины, и Савву. Савва доказывал, что он ничего не знает и не имеет никакого отношения к найденным вещам, но ему никто не поверил, поскольку он был судимым. Так Савву осудили на второй срок. Калерия Евгеньевна приехала сразу, как получила известие об аресте сына, причем прислала его не Валентина, а соседка по площадке. Валентины и след простыл, а с нею вместе исчезли и практически все ценные вещи из квартиры. Калерия Евгеньевна бросилась спасать сына, а о вещах она и думать забыла. Но все ее хлопоты оказались напрасными. И снова она стала высылать Савве посылки и ездить к нему на свиданье. Хорошо, что старшие дочери Соня, Глаша и Люба помогали ей материально.
   В это время подоспел, что называется, закон о приватизации жилья, и она одной из первых квартиру приватизировала на свое имя, чтобы Савве было куда вернуться после отбытия наказания. Савву она вписывать не стала, чтобы сын до ее смерти не мог распоряжаться квартирой по своему усмотрению. Пока Савва был в тюрьме, она жила то у Глаши, то у Любы. Летом приезжала в отпуск Соня и забирала ее на все лето. У дочерей она отдыхала душой и немного успокаивалась. Сколько бед свалилось на ее бедную голову за короткий срок. Не отпускала тревога за Надю, болело сердце за Савву и его сломанную судьбу, беспокоила ее участь внучек Мариночки и Галинки, дочерей Саввы.
  - Савва, Савва... Что же еще ты натворил, что не смог приехать к умирающей матери? Ты - единственный продолжатель нашего рода, столько надежд на тебя возлагал отец, а ты не сумел их оправдать. Стоило один раз оступиться, и покатилась судьба под горку. Ведь второй раз ты попал в тюрьму за чужую вину. Бедный мой сын! И чем тебя приворожила Марина, что ты позволил ей сломать твою судьбу? Видишь, сын, как легко упасть в глазах общества и как трудно вновь завоевать его доверие! Так и будешь теперь до конца своих дней ходить с клеймом судимого. И, если бы у тебя хватило силы воли собраться в кулак, не пить, не водиться со всяким сбродом! У тебя двое дочерей, а ты, как отец, не принимаешь никакого участия в их воспитании. А ведь мог жить в семье, как живут миллионы мужчин. Ведь мы с отцом учили тебя только хорошему.
   Мысли о сыне разбередили ее душу. Зря, наверное, она рожала так много, нужно было остановиться на троих. Столько проблем у Нади и Саввы! Но разве можно теперь представить свою жизнь без этих детей? Нет, конечно! Все дети одинаково дороги, и даже этих, не совсем удачливых более жалко, чем удачливых. А. впрочем, жизнь не бывает гладкой. У всех чередуются полосы удач и неудач, радости и горести. Вот Сонечке пришлось столько лет отработать на Севере, потерять там свое здоровье ради того, чтобы накопить денег на безбедную жизнь, а дефолт, объявленный правительством, разом съел все накопления. И вот что интересно: государство так печется о внешних долгах, даже выплачивает их досрочно, а перед своими гражданами и обязательств, словно, никаких нет. Соня думала, что она обеспечила и себе спокойную старость, и детям с внуками весомую материальную поддержку, да не тут-то было.
   А что пришлось пережить Глашиному мужу во времена перестройки! Фирма месяцами не выплачивала зарплату, и опять-таки государство было не при чем, - виноват хозяин. Бедный зять ночами не спал, от еды отказывался и, слава Богу, не сорвался, не запил, как запили многие умные, но не хваткие мужчины. Хорошо, что нашел достойную работу на государственном пока предприятии, но здоровье было подорвано, и он заработал инфаркт. Бедная Глаша, как она переживала! А ведь и у самой сердечко слабое, дважды побывала, что называется, на краешке. Только она скрытница, рассказала все, когда здоровье поправилось. И о них болит душа у матери.
   Но больше всех, наверно, жизнь проверяла на прочность Любушку. Она с семьей жила в Литве, когда произошел распад Союза, и на себе испытала все ужасы переходного периода. Литовцы, которых в Вильнюсе было меньше, чем русских, начали самоутверждаться за счет последних. Прежние "друзья", которые казались такими воспитанными и интеллигентными, были прежде так любезны и предупредительны, вдруг показали "звериный оскал". Начали угрожать Любе и семье, требуя покинуть их страну, иначе их дочери, и сыну не поздоровится. У Любы произошла истерика, и вызванный врач-литовец вместо успокоительного дал ей возбуждающее средство, и все могло кончиться довольно печально, если бы муж Любы не разыскал русского врача. После этого семья приняла решение уехать из Литвы, а как непросто менять привычный образ жизни, заново решая и проблемы трудоустройства, и жилья. Слава Богу, все закончилось хорошо. Но о чем думали наши руководители, когда разваливали такую мощную державу? О чем угодно, только не о людях. А сколько людей не смогли уехать из страны и остались на положении "оккупантов".
   Не лучше сложилось с работой и у Нади. По специальности она устроиться не смогла. Решила открыть свое дело, и у нее вроде бы неплохо получилось. Она открыла школу иконописи, организовала выставку икон, написанных учениками школы, в Санкт-Петербурге. Выставка получила прекрасные отклики, но дальше этого дело не пошло. Сбыта икон в своей стране не было, а за рубеж вывозить такие прекрасные работы тоже было нельзя. Дело зашло в тупик, и фирма прогорела. Надя впала в жестокую депрессию, стала вспыльчивой и раздражительной. Хорошо еще, что она жила у Нади и помогала дочери материально. Ванечка окончил институт культуры, но работал не по специальности. Просто на те гроши, что ему предлагали в учреждениях культуры, прожить было невозможно. Два специалиста с хорошим высшим образованием оказались не у дел. Это ли достижение демократии? В советское время их, что называется, с руками, ногами оторвали. Пришлось Ванечке стать монтажником-высотником.
   А про Савву и говорить нечего. Он после тюрьмы никуда не мог устроиться на работу. Чтобы его материально поддержать, она попросила Соню взять на себя хлопоты по размену квартиры на меньшую по площади с доплатой. Бедная Соня чуть жизни не лишилась из-за этой злосчастной квартиры. Поскольку в квартире никто не жил, работница домоуправления по собственной инициативе поселила в ней квартирантов - выходцев с Кавказа. Когда Соня появилась в квартире, квартиранты взяли ее в заложники, чтобы она им подписала договор дарения, но Соня догадалась подстраховаться. Подстраховаться-то подстраховалась, но страху натерпелась немало.
   Она очнулась и выплыла из своего забытья. Была ночь. Настольная лампа бросала слабый свет на лица дочерей, дежуривших у ее постели. Вид у них был усталый. Ей стало их жалко, хотелось приласкать их, как в детстве, и она подняла руку. Любочка склонилась к ней:
  - Мамочка, поешь чего-нибудь или попьешь?
  Она жестом показала, что ничего не хочет. Ей хотелось с ними поговорить, сказать какие-то важные слова, но мысли никак не концентрировались. Она закрыла глаза и слушала голоса дочерей, которые негромко беседовали между собой. Ее снова поразило то, что она все слышит и понимает. Говорила Любочка:
  - Я тебе уже рассказывала, что заказала Наде икону Владимирской Божьей Матери, чтобы поддержать ее материально. Когда Надя сообщила, что икона готова, я хотела послать за ней зятя. Чувствовала себя неважно, и ехать самой не хотелось. А тут Надина телеграмма, что мама заболела, и я, конечно, тут же выехала, К тому же за день до отъезда получила мамино письмо, я тебе тоже говорила о нем, а в нем такая тоска между строк, что у меня сжалось сердце. Приехала сюда, посмотрела на икону - и впору отказываться. Ты обратила внимание, что глаза у Младенца черные, трагические, а так быть не должно? А у самой Божьей Матери, обратила внимание, какое просветленное лицо? А все должно быть наоборот. Звоню художнику Стрекозкину, а он говорит, что я не права. Он рисовал Христа, якобы, со светлыми глазами. Ничего не понимаю!
  В ответ раздался голос Глаши:
  - Я обратила внимание на все эти несоответствия, о которых ты говоришь. Тебе, может, покажется странным, что я скажу. Мне кажется, что икона меняется с каждым днем: лик Мадонны темнеет, а Христа просветляется.
  - Ты тоже это заметила? Что бы это значило? Меня начинает это тревожить. Надо завтра сходить освятить икону.
  - Давай завтра вместе сходим. Мне так хочется побывать здесь на службе, послушать, как поет хор, сравнить с нашим хором.
  - Тебе нравится петь в церкви?
  - Да, очень. Знаешь, мимо нас прошел такой мощный пласт русской музыкальной культуры. Мне сначала было очень трудно. Ведь я ничего не знала, ничего не понимала. Я думала, приду и запою во весь голос. А здесь и другая манера пения и незнакомый музыкальный текст, и слова непривычные. Я и сейчас многого не знаю и не понимаю. Постепенно воцерковляюсь. Я очень много думала о роли церкви в обществе и пришла к выводу, что только религия поможет возродиться русскому народу духовно.
  - Но ведь у нас страна состоит не только из христиан. Могут возникнуть межконфессиональные конфликты.
  - И ты туда же! Повторяешь доводы телеведущих типа Познера. Я так уважала его, пока не послушала его передачу с тенденциозно подобранными участниками, когда обсуждался вопрос о введении в школах предмета по истории христианской культуры, причем не как основного, а факультативно. Боже, какую чушь они городили! Ведь большинство картин мировой и отечественной живописи построены на библейских сюжетах, а люди смотрят на них и не понимают, о чем речь, что изображено. А сколько музыкальных шедевров духовной музыки существует, а о них тоже не имеют представления. Другие религии активно пропагандируют свое: открываются мечети, синагоги и тому подобные заведения, ведется вещание по телевидению, радио. А чуть христианство проявит инициативу, такой поднимается "хай", что диву даешься. Наша страна, в основном, христианская и не должна этого стесняться и должна вести свою линию, чтобы русский народ не исчез, как полноценная нация. Ведь ты посмотри, что творится! Я по роду своей деятельности сталкиваюсь со многими проблемами. Это и развал сельского хозяйства, и почти поголовное пьянство на селе, и социальное сиротство, и бездуховность. В последнее время почти все сферы нашей жизни проникнуты духом стяжательства, деньги стали смыслом жизни для очень многих. И будь влияние религии более активным на все стороны жизни, не было бы пропаганды насилия, безнравственности и, как я считаю, воровской культуры с экранов телевизоров. В этом отношении радио более нравственную позицию занимает.
  - Ты во многом права. Я тоже беспокоюсь о будущем своих детей, внуков и стараюсь им прививать основы духовности: знакомлю с историей христианской культуры, вожу в церковь на службу, о многом говорю, и в своих рассказах я затрагиваю эти темы. Знаешь, мы во многом смотрим на жизнь одинаково, и поэтому мне легко с тобой говорить. Мы говорим с тобой на одном языке. Мне тоже многое не нравится в сегодняшней жизни. Мы до сих пор живем по принципу: разрушить до основания, а затем..., а что затем - порой не имеем представления. И я жалею, что поздно мы пришли к Богу, но все же пришли, а многие так и бродят в потемках и не видят выхода.
   Под их неспешный разговор она опять задремала, и ей опять приснился цветущий сад, но только он был далеко от нее, и к нему вела вся в ямах и колдобинах дорога. Она сделала несколько шагов, и опять перед ней выросла стеклянная стена. Она повернула назад и увидела себя в гостях у сестры Зиночки в ее московской квартире. Все было точно так, как в ее последний приезд в Москву. Они собирались на концерт Николая Александровича, его юбилейный концерт. Перед выходом из дома они решили выпить чаю и сидели на кухне, весело болтая о чем-то пустячном и легком. Вдруг Зиночка предостерегающе подняла руку, призывая ее к тишине. И она замолчала и услышала по радио интервью Николая Александровича. Он говорил о женщине, оказавшей мощное влияние на все его творчество, о ее печальных глазах Мадонны, ее улыбке, ее скромности и притягательности, ее высокой нравственности и чистоте. А потом он назвал ее имя, и у нее сердце оборвалось вниз, а потом вернулось на место и бешено застучало. Он ее помнит, он не забыл своей юношеской привязанности! А она совсем не думала о нем все эти годы. Чувство вины тихонько вкралось в ее душу и не отпускало. Она решила купить красивый букет и подарить ему после концерта. Только узнает ли он ее? Ведь прошло почти тридцать лет с момента их последней встречи. Они с Зиночкой сидели очень удобно: места их располагались недалеко от сцены и крайние к проходу между рядами. Когда она подала ему букет нежных роз, их глаза встретились. У него брови удивленно поползли вверх, он широко улыбнулся и, легко сбежав по ступенькам, догнал ее, направляющуюся к своему месту, взял под руку и повернул ее назад, к сцене. Она упиралась, не хотела идти, но он упрямо вел ее прямо на сцену, где на глазах у всего зала все подаренные ему в этот вечер цветы положил к ее ногам и сказал:
  - Дорогие гости моего юбилейного вечера, я рад представить вам свою музу, Калерию Евгеньевну. Именно ей я обязан рождением всех своих произведений. Я не ожидал ее еще раз встретить в своей земной жизни, и вот судьба сделала мне такой щедрый подарок. Я низко склоняю свою седую голову перед этой удивительной женщиной!
  А она стояла, смущенно и растерянно улыбаясь своей скромной улыбкой ему и всему залу, а зал рукоплескал им стоя. У нее кружилась голова, и ей казалось, что все происходит во сне. Он увидел ее состояние, взял за руку и осторожно повел со сцены, передал ее своему администратору, строго наказав никуда ее не отпускать, а она и не в силах была идти. Она отказалась поехать на банкет, ссылаясь на нездоровье, и он, поручив администратору самому выпутываться из ситуации и придумывать причину его отсутствия на банкете, отправился провожать их с Зиночкой. А потом они у Зиночки на кухне пили чай и говорили, говорили, говорили... Им многое нужно было рассказать друг другу. Она уже десять лет была вдовой, он тоже жил один, похоронив два года назад жену, детей у него не было. Он хотел, чтобы они наконец-то соединились, но она не могла повесить на него свои проблемы с Надей и Саввой и обременить его своим многочисленным семейством. Права ли была она? Она видела, как огорчил его ее отказ, как сразу потухли его глаза, за миг до этого горевшие юношеским огнем, который когда-то так пугал и привлекал ее одновременно. Как объяснить ему, что, сойдясь с ней, он вынужден будет решать ее бесчисленные жизненные коллизии, и у него все меньше будет времени для творчества? Вместо этого она ему сказала:
  - Все слишком поздно для нас. Я не смогу вам соответствовать. Моя жизнь была слишком далека от того, что наполняло вашу жизнь. Нам лучше расстаться и сохранить друг о друге приятные воспоминания.
  - Но я не хочу жить воспоминаниями! Я хочу, чтобы вы всегда были рядом, как вы этого не поймете? Калечка, соглашайтесь!
  - Простите, но я не могу, не могу. Не мучайте меня, пожалуйста! Если бы я была одна, но у меня - целый "колхоз" детей и внуков. К сожалению, вам придется принять и их, а вы привыкли к тишине и уединению, что так необходимо для творчества. Я не могу лишить мир вашей музыки, не имею права! Мне дорого и приятно ваше внимание, особенно сейчас, когда иногда чувствуешь свои одиночество и неприкаянность, но я не могу согласиться на ваше предложение. Поймите меня и простите!
  Они расстались под утро. Он поцеловал ей на прощанье руку, а она погладила его тронутые сединой волосы. Больше она его не встречала, но знает, что он жив до сих пор, что и музыка его жива, но стала более меланхоличной, а порой и трагичной. И вот теперь она готовится к переходу в иной мир, а он пусть живет еще долго и творит свою чудную музыку, которая и сейчас звучит в ее ушах. Как драгоценные жемчужины перебирала она в своей памяти все встречи с Николаем Александровичем от первой до последней. Он пронес через всю жизнь свое юношеское восхищение ею, обычной, ничем не примечательной женщиной. Он вознес это увлечение на недосягаемую высоту и увековечил в россыпи гениальных созвучий, которыми восхищается весь музыкальный мир, сопереживая и соучаствуя в этом гимне любви, той самой высокой любви, которая заканчивается только вместе с последним вздохом человека. Он любил ее, а она любила Андрея Владимировича такой же всепоглощающей любовью, какая дается человеку один раз в жизни, и то лишь избранным, отмеченным божественной искрой вселенской любви.
   В ее жизни было много любви, и она благодарна за это судьбе. Ее любили не только мужчины, но и родные дети. Она помнит, как быстро примчалась Глаша, когда узнала, что она сломала ключицу. Дочери она сказала, что упала со стремянки, когда мыла окна. Никому не могла она признаться, что это Савва в пьяном угаре резко оттолкнул ее, когда она пыталась не пустить его на улицу, опасаясь, что он опять попадет в какую-нибудь передрягу. Когда она упала и громко закричала от невыносимой боли, он мигом протрезвел, бросился к ней, поднял и переложил на кровать, вызвал скорую и не отходил от нее. А потом вызвал Глашу, и та самолетом примчалась на другой день и забрала ее с собой. А с какой любовью дочь ухаживала за ней! Ей хорошо жилось у Глаши, но тут Надя затеяла переезд в другой город и умоляла мать поехать с ней, чтобы не чувствовать себя одинокой на новом месте. И зачем только она согласилась? Надя тоже по-своему любила ее, пока она была в силах вести ее хозяйство. Ее бедой было то, что она плохо слышала. У Нади не хватало терпения разговаривать с ней, повторять одно и то же.
   Это правда, что последние годы ее жизни были ей в тягость. Калерия Евгеньевна в полной мере познала ужас одиночества, когда почти была лишена возможности общения с внешним миром. Если бы она не согласилась несколько лет назад на операцию по поводу катаракты глаза, она лишилась бы и последнего утешения в жизни: читать любимые книги и писать письма своим детям. Спасибо Глаше, что уговорила ее на операцию, а потом дежурила сутки у ее постели, чтобы она не сбила с глаза повязку. Она после операции долго жила у дочери, и они много общались. У Глаши хватало терпения выносить ее жалобы, - тогда ей впервые изменила выдержка. А дочь могла найти нужные слова, поддержать ее, успокоить, направить ее мысли в нужное русло. Именно тогда они по-настоящему сблизились с Глашей. Она была в больнице, когда женился ее внук Вовочка, сын Глаши. В тот день ей окончательно сняли повязку с глаза. У нее было хорошее настроение, потому что врач сказала, что операция прошла успешно, и скоро ее выпишут домой. Она лежала и мечтала об этом времени, и вдруг в палату вошли счастливые Вовочка и его молодая жена в свадебных одеждах, с букетами цветов. Они внесли в палату блеск и очарование юности, молодой задор, и все больные с этажа сбежались посмотреть на молодых, А она заплакала от благодарности, что ее не забыли в свадебной суете. Она целовала внука и его жену, говорила им слова поздравления, пожелания долгой счастливой жизни, все те слова, что всегда говорят молодым на пороге их совместной жизни. Внуку она на прощанье сказала: "береги свою любовь!"
   И все-таки она счастливая женщина!
   Почему-то ей вспомнился день ее восьмидесятилетия. От дочерей пришли поздравительные телеграммы и денежные переводы, а она грустила, представляя, что этот день ей придется провести в одиночестве. Савва с утра ушел по своим делам, забыв даже поздравить мать. Вдруг в дверь раздался звонок - на пороге стояла Любочка с огромным букетом белых и красных роз. Ее любимая доченька прилетела издалека, чтобы провести этот день с ней и устроила ей замечательный праздник. А потом пришел Савва, и они так хорошо посидели втроем. О многом тогда они поговорили: о детях, внуках, о такой непостоянной и быстротекущей жизни. Их за этим столом объединяла любовь.
   Почему Господь лишил ее возможности говорить? Ей так много нужно сказать своим детям! Все в этом мире не имеет значения: ни деньги, ни власть, ни скоропроходящая красота. Самая большая драгоценность, посланная Всевышним людям, - это любовь. Не себялюбивая, мелочная любовь, а любовь - самопожертвование, когда за любовь можно идти на Голгофу, на смерть. Ей хотелось, чтобы дети ее, несмотря на разделявшие их расстояния, общались друг с другом, поддерживали и помогали тем, кто имел в этом нужду, чтобы не разбрелись ее потомки по бескрайним просторам страны, не зная и не помня о своих близких родственниках, не уподобились Иванам, не помнящим родства. Она напомнила бы им притчу о венике: отдельно каждый прутик веника сломать легко, а вот в связке слабые прутики - сила. Она многое могла сказать им, но ее время истекло, последняя песчинка ее жизненных часов готова упасть. Яркий свет вспыхнул в ее сознании, и в этом свете ей навстречу шел Андрей Владимирович, и она устремилась к нему:
  - Андрюша милый, я иду к тебе, я люблю тебя! Я иду к тебе, и-ду-у-у...
  Последнее, что она слышала, покидая землю, был отчаянный крик ее дочерей: - Мама!!! Но она уже не могла вернуться.
  
  
Оценка: 7.61*5  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"