Бондарь Дмитрий Владимирович: другие произведения.

Дп5. У всех разные игрушки.

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Создай свою аудиокнигу за 3 000 р и заработай на ней
Уровень Шума. Интервью
Peклaмa
Оценка: 6.19*32  Ваша оценка:


   ДП5. У каждого свои игрушки.
   Глава 1.
   Америка - очень богатая страна и вряд ли найдется такой человек, который пожелает оспорить это утверждение. Здесь живет каждый третий миллионер, здесь творит каждый второй нобелевский лауреат, здесь лучшие университеты, здесь крупнейшие в мире банки и фабрики. В Америке есть все! Но богатство ее заключается не только в зеленом долларе и кипучей энергии переселенцев со всего мира. Подлинное богатство Америки - в ее разнообразии, от которого порой в глазах рябит. Здесь нашлось место всему: крокодилам, морским львам и медведям; густым хвойным лесам и джунглям, пустыням, горам, озерам; китайцам, филиппинцам, индейцам-апачам, итальянцам, финнам и зулусам; и, конечно, рвущимся ввысь городам, изображения которых давно уже стали визитной карточкой страны. Подлинный Вавилон, раскинувшийся на половину континента.
   И самый разнообразный из американских штатов - вытянувшаяся вдоль тихоокеанского побережья с юга на север (ну или с севера на юг - кому как удобнее) Калифорния, охватившая практически все климатические зоны, кроме, разве что тундры. Говорят, когда-то давно здесь, как в раю, жили индейцы. Десятки народов, без малого сотня разных языков - почти как на Кавказе, только вольготнее. На них с борта "Золотой антилопы" как-то раз имел удовольствие поглазеть любопытный сэр Френсис Дрейк. Тысячи лет здесь царила патриархальная пастораль и первобытная идиллия, и ничто, казалось бы, не предвещало последующих бурных событий. Как бедные индейцы ошибались! Потому что однажды пришли испанцы, в то время уже постепенно становившиеся мексиканцами, научили и заставили индейцев понимать испанский язык. Но и это еще можно было пережить. Дальше все было только хуже. Для индейцев и девственной природы Калифорнии. Вслед за испанцами здесь недолгим присутствием отметились русские, которым приглянулся сосновый край. И бобры со всякими ондатрами. Две дюжины бородатых мужиков основали на берегу небольшую крепостицу и занялись торговлей шерстью и пушниной с местными племенами. Сравнительно честной - потому что несчастные индейцы вокруг русских поселений не мерли как мухи, что частенько наблюдалось вокруг городков бывших европейцев. Суровые бородачи построили здесь первые ранчо, спустили на воду пяток шхун, наплодили русскоязычных креолов, но так и не смогли создать устойчиво-прибыльную коммерцию - бобры вскоре кончились, а все остальное требовало солидных вложений. Пришлось продавать неприбыльную колонию мексиканскому швейцарцу. Должно быть сильно потом об этом пожалели - потому что уже через несколько лет случилась калифорнийская "золотая лихорадка", впервые сообщившая миру, что есть такая славная земля Калифорния и благодаря этому исключительному событию вызвавшая наплыв в регион англоязычного сброда. И вот здесь, вслед за бобрами, кончились уже индейцы. Впрочем, в те времена в Калифорнии уже хватало и других народов, переселившихся в благословенный край со всех континентов - от гонористых поляков до китайцев, завозившихся сюда вместо дорогих негров для строительства железных дорог и промывки речного песка. Население всего за десять лет троекратно умножилось и совершенно поменялось: индейцев не осталось, их языки канули в Лету. К Гражданской войне население понимало всего лишь два языка и оба были принесены пришельцами: с юга пришел испанский, с востока - английский. На первом с каждым годом говорили меньше, на втором - больше.
   Гражданская война, причина которой заключалась не столько в том, какую форму социального устройства принять молодой стране, но большей частью в простой идее: кто будет осваивать "Дикий Запад" - промышленники или плантаторы? - в Калифорнии протекала тоже не так, как в остальной Америке. Калифорния, как и положено этому теперь уже вечнокипящему котлу, была одновременно и за Юг и за Север, поэтому здесь грабить соседа можно было не из алчной корысти, а исключительно в силу политических убеждений, что, безусловно, оправдывало в глазах добропорядочных протестантов применение силы.
   Постепенно этот благословенный край вырос в крупнейший штат сильнейшего в мире государства. Верфи, заводы, фабрики, банки, Голливуд - здесь было все, чем славилась Америка. Особенно пытливые экономисты давно подсчитали, что если бы калифорнийцам удалось отсоединиться от Америки, то их государство по степени богатства сразу бы прыгнуло на четвертую позицию мировой табели о рангах вслед за США, СССР и Японией. Впрочем, никто не удосужился посчитать, что сталось бы с США, если изъять у них самый богатый штат.
   Здесь, в Калифорнии, немного севернее Сан-Франциско - примерно в тех местах, где русскими были заложены первые виноградники, в жутком захолустье округа Сонома, что поэтически переводится как "Лунная долина", уже больше полувека каждое лето на пару недель собираются те, кто считает себя и друг друга солью мира. Сюда, в Богемскую рощу, на берег речки Русской, бегущей к Тихому океану петляя вокруг поросших соснами холмов, круто огибающей песчаные пляжи маленького городка Монте Рио, приезжают владельцы несметных состояний, сидельцы из самых высоких кабинетов, распорядители судеб, чаяний и информации: банкиры, директора федеральных агентств, крупнейшие промышленники - от изготовителей кетчупа и мармелада до оружейных баронов, ученые, музыканты, избранные писатели и многие-многие другие. В это место невозможно попасть с улицы. Чтобы оказаться подле сильных мира, нужно, по крайней мере, получить от них приглашение. А лучше, конечно, стать членом этого закрытого клуба. Но с этим сложнее - очередь примерно как в советское Политбюро, растянулась на пятнадцать лет.
   Здесь с 1923 года побывали все Президенты Штатов от республиканской партии и некоторые из демократов, здесь запросто и без телохранителей можно увидеть Рокфеллеров, Шиффов, Морганов, Кеннеди, всех, без исключения, Бушей - от Сэмюэля до Нила. Собрание это среди секвой и сосен носит неформальный характер и предназначено не для того, чтобы вести важные разговоры, нет - даже девиз этого скаутского лагеря звучит как "здесь пауки не плетут паутину", намекая на то, что все деловые споры должны остаться за пределами Богемской рощи. И чтобы выполнить этот девиз, устроители праздника не жалеют фейерверков и своей фантазии. На театрализованных представлениях можно запросто увидеть как какой-нибудь сенатор из энергетического комитета изображает похотливого фавна - дурно дудит на свирели, трясет голыми ягодицами и скачет по поляне в поисках нечаянной жертвы для своего восставшего фаллоса (впрочем, на самом деле он всего лишь снимает маску приличия и показывается друзьям таким, каков он есть). Здесь можно наблюдать кардинала из восточных епархий, бьющего поклоны перед деревянным идолом совы, здесь легко можно наткнуться на целующихся в кустах конгрессменов. В целом, все просто отдыхают - как кому захочется, не стесняясь никого и ничего - потому что осудить этих людей некому, ведь в своих пороках они все так однообразны.
   Они приезжают сюда, расселяются по профильным лагерям: военные к военным, банкиры - к банкирам, юристы - к юристам, политики - к политикам, и проводят пару недель в самой дружественной обстановке, которую только можно найти для них на этой планете. Ведь все споры и разногласия остаются снаружи, а внутри царит настоящее братство, цементирующее эти сливки общества почище любых договоров и протоколов.
   Но эти люди никогда бы не стали тем, кем они стали, если бы каждое мгновение не думали о деле. Вопреки провозглашенному девизу.
   - Знаете, Зак, - ковыряясь щепкой в зубах после уничтожения мраморного стейка, сказал мне плохознакомый человек в клетчатых шортах, - все эти конспирологические россказни не стоят даже той бумаги, на которой печатаются. Посмотрите на этих людей?
   Он показал толстым пальцем с рыжими волосками и ухоженным ногтем на группу людей, что-то живо обсуждавших неподалеку, но я еще раз посмотрел на генерала.
   У Гарольда был тот чудовищный бруклинский выговор, по которому в нем со стопроцентной вероятностью можно было бы угадать внезапно разбогатевшего дельца. Но на самом деле был он какой-то шишкой из военных. То ли две, то ли три звезды на генеральских погонах и непыльная должность в кабинете с видом на Ground Zero. На вид ему было слегка за пятьдесят, но он ничем не походил на привычный образ генерала-ястреба - подтянутый, любознательный и открытый, он казался голливудским актером, не очень подходящим для своей роли. Если бы возникла необходимость, я не сомневаюсь, что он и сейчас легко пробежал бы под палящим солнцем миль десять, а потом бы еще и проплыл столько же - его физическая форма была превосходна.
   Он заметил, что я на него глазею, подмигнул мне и снова показал на людей, сделал широкий охватывающий жест:
   - Разве могут они работать в одной команде? Чтобы Стиви стал в чем-то потакать Полу нужно, по меньшей мере, случиться Армагеддону!
   Он хохотнул.
   - Другое дело, что есть объективные законы, если хотите, правила игры, заставляющие нас всех выступать единым фронтом против опасности или спешить всем в одной стае на потрошение какой-нибудь жертвы. Нет, вся эта белиберда о Трехсторонней комиссии, о Бильдерберге и прочих масонах - просто еще одна попытка создать социализированную "теорию всего", которая объяснила бы происходящее любому, кто не желает разобраться в реальности. Зачем нам узнавать механизмы движения денег, если достаточно сказать - всем правит старина Дэвид!
   Он показал волосатым пальцем на седого старичка, бредущего по тропинке между лагерями Lost Angels и Hillside:
   - Вот, кстати, и он. Семьдесят пять старикану, а все никак не успокоится.
   - Это, по-моему, Рокфеллер?
   - Он самый. Все неймется ему. Вот вам идеальный кандидат на место главы какого-нибудь международного заговора. Совет по международным делам, Трехсторонняя комиссия, Комитет трехсот - выбирайте. Рокфеллер, Морган, Ротшильд, Виндзоры, Оранские, Бернадоты - вечные козлы отпущения для ленивого обывателя или газетного пустозвона.
   Я проводил взглядом старика, в прошлом году навестившего в Москве драгоценного Михаила Сергеевича в качестве главы и посланника как раз Трехсторонней комиссии. Они так ни о чем и не договорились, потому что товарищ Горбачев уже получил первый транш обещанного кредита от товарища Фролова.
   - А вы, Гарольд, считаете, что никакого заговора нет?
   Собеседник потянулся за еще одним стейком, качели, на которых мы расположились, опасно наклонились. Я едва не свалился.
   - Простите, Зак, я не хотел, - Гарольд протянул мне тарелочку с мясом, - угощайтесь. Заговор, конечно, есть. Я вам даже скажу, что этих заговоров - многие десятки, если не сотни! Черт! Да загляните в любую палатку в любом лагере этой рощи и непременно обнаружите там десяток заговорщиков!
   - Что же тогда?
   - Да просто все. Заговорщики есть, а глобального заговора нет. Понимаете? Вы же европеец?
   Я кивнул:
   - Можно и так сказать.
   - Тогда я подберу вам подходящую аналогию. Больше всего мировая политика похожа на чемпионат мира по футболу. Понимаете?
   - Признаться, не очень.
   - Сейчас поймете. Разница политики и футбола лишь в том, что все игры этого "политического" чемпионата проходят на одном поле при одновременном участии всех команд. Представьте себе огромное поле и на нем выступают сразу все команды. Есть команды сильные, есть слабые, есть имеющие влияние, есть новички. Есть команды, вышедшие на поле в полном составе, а есть и такие, у которых на воротах одиноко застыл растерянный вратарь и больше никого не видно! И все они выходят на одну единственную игру чемпионата. Кто-то контролирует большую территорию, кто-то меньшую, кто-то лучше играет головой, кто-то умеет долго бегать, а у иных вся надежда на пару костоломов во вратарской площадке. Иные умудряются договориться с судьей. На один тайм. Они все гоняются за мячиком и мечтают запинать его в ворота соперника. Но если между собой они никак не договорятся, не установят правила и приоритеты, то никакого результата не будет. Мало этого, на поле постоянно выходят новые команды, случайно выбирающие себе ворота, а игроки в старых командах время от времени берут взятки у букмекеров или получают гражданство у соперников. Еще и тренера регулярно переходят из одной команды в другую, сдавая все тактические наработки. Вот и весь заговор. Мир слишком сложен, чтобы свести его к какому-то дешевому заговору, какие бы силы в его основу не ставились. Слишком разные у всех интересы. И все постоянно меняется. Так что, Зак, не верьте шелкоперам, объявившим наши невинные забавы сборищем дьяволистов или еще каких-нибудь солнцепоклонников, грезящих о том, как поработить весь мир - это неправда. Вернее - полуправда.
   Я обдумал его слова, пережевывая сочную телятину. Еще минут двадцать и бравый генерал легко убедит меня в том, что и меня тоже не существует. Силен!
   - Нет единого координирующего центра, Зак, - улыбнулся мой новый приятель. - Вы-то должны понимать, что создание такой структуры потребует создания запредельной контролирующей бюрократии.
   - Можно использовать уже имеющуюся.
   - Можно, - согласился Гарольд. - Только ценой провала той задачи, которая возложена на структуру по ее основному роду деятельности. Вы, наверное, никогда не работали в бюрократических иерархиях? Я угадал?
   - Да. Не сложилось.
   - Это к лучшему. Не жалейте. Это не тот опыт, который может вам пригодиться. Поверьте мне, старому бюрократу от военщины, поверьте, что в любой бюрократизированной организации творится такая муть, что поручать нам что-то ответственное и хоть немного выходящее за рамки обычных обязанностей никак нельзя. Джон может прекрасно договориться с Томом о поставках нового фасона ботинок, но поставьте перед ним задачу обуть в эти ботинки армию Гондураса - и он спасует. Потому что этим занимается Гарри и появление на арене Джона только испортит бизнес обоим. Тысячи интересов, десятки тысяч людей, сотни команд, стремящихся влезть повыше - настоящее змеиное кубло, занятое обслуживанием в первую очередь своих интересов. Им просто некогда заниматься еще и поручениями заговорщиков. Времени нет, понимаете? Чуть зевнул - пожалуй на этаж ниже. Так что единственный полноценный заговор, Зак, который вы здесь сможете найти - это всеобщее согласие не выносить на публику все, что здесь может произойти. Так что я оцениваю возможность существования какого-либо глобального заговора как стремящуюся к нулю. Не нужно совпадающие временами интересы разных кругов называть заговором. И не нужно их путать.
   На тропинке показался "сенатор Тим" - знакомец Серого, по приглашению которого я и оказался в Богемской роще. Под руку он вел какого-то ковбоя с нефтеносных пустошей Техаса.
   Серый несколько раз упоминал о том, что в прошлом году при крушении First Republic Bank of Texas, "наш друг Тим", предупрежденный за месяц до краха, прослыл в среде тамошних ковбоев настоящим ангелом-хранителем. Но мне кажется, что банк рухнул не в последнюю очередь благодаря тому, что напуганные сэром Тимом вкладчики позакрывали текущие счета. Но, как бы там ни было, а акции сэра Тима в среде посвященных техасских дельцов взлетели на необыкновенную высоту. К нему стали прислушиваться. И даже приняли в Богемский клуб. И он сразу пригласил на собрание "друга Сарджа" в качестве гостя. Но Серый почему-то отказался и порекомендовал сенатору меня или Снайла. А мне посоветовал побывать здесь и внимательно посмотреть на происходящее.
   И пояснил свою настойчивость своей же глупостью. "Представь, - сказал он мне, - я имел однажды дурость учить этого человека приемам современного бизнеса. В то время, когда сам мог бы послушать его лекции. Сэр Тим тогда сделал вид, что поражен моими откровениями, но теперь-то я знаю, что переступил черту и наговорил много такого, о чем все участники игры прекрасно знают, но предпочитают не обсуждать при первой встрече. Так, что, друг мой Захар, съезди, проветрись и узнай, чем на самом деле дышит деловой мир Запада. Там, в Калифорнии, принято общаться без фиги в кармане".
   И именно эту миссию я сейчас и выполнял - загружался впечатлениями и ощущениями, попутно знакомясь с весьма непростыми людьми.
   - Гарольд! - Издалека закричал сэр Тим, - как я рад вас видеть! Как Мэг? Как ее чайный клуб?
   Генерал изобразил пальцами "о-кей" и призывно махнул сенатору рукой:
   - Давненько не виделись, Тим? Вроде как на разных планетах живем.
   - Верно. Дела. Я чаще встречаюсь со славными техасскими парнями, чем со своими соседями в Вашингтоне. Хэл, Зак, вы знаете Остина?
   Сэр Тим смотрел на своего ковбоя с тем выражением лица, которое чаще всего ожидают от любящих отцов по отношению к ненаглядным детенышам.
   - Заочно, - генерал расплылся в белозубой улыбке, - наслышан.
   Я развел руками.
   - Остин имеет интересы в производстве говядины, птицы, владеет небольшой долей в Harken Energy. И рассматривает возможность вложения капитала в Enron.
   Ковбой протянул мне жесткую руку.
   - Это Зак, - представил меня сенатор. - Финансы, портфельное инвестирование, управление. В основном в Европе. Очень удачливый молодой человек и я иногда даже думаю, что он всегда на шаг впереди рынков. Кто-то стал бы говорить об инсайде, но я вас уверяю, речь идет всего лишь о необыкновенной прозорливости. На вашем месте, Остин, я бы обязательно прислушался к его мнению об Enron. Оно стоит дороже любых дивидендов.
   - Сенатор преувеличивает, - я протестующе поднял руки.
   - А Хэл протирает штаны в хозяйстве мистера Брауна, после того как тот вернулся. - отрекомендовал генерала сэр Тим. - Что это вы здесь так глубокомысленно обсуждаете? Есть что-нибудь, чем можно промочить горло?
   Сенатор оглянулся вокруг, обнаружил столик со спиртным и изобразил невероятное облегчение:
   - Слава Иисусе! Алилуйя! Мне уж было показалось, что я опять пропустил принятие нового "сухого закона"! Но, видимо, мне это только снилось.
   - Мы с Заком обсуждаем конспирологические теории и влияние их на мировую политику.
   - Правда? Как неожиданно услышать такое здесь! Вы под кайфом, да? - Остин широко распахнул глаза, словно перед ним произошло что-то давно знакомое, но неожиданное. - Вы точно под кайфом!
   Сказано это было с такой привычной простотой, что никто не смог остаться равнодушным.
   - Нет, что ты! - засмеялся Гарольд. - Просто логическое упражнение.
   - О, вот как! Это гораздо интереснее той занудной беседы на соседнем холме, где рассуждают о преимуществах охоты на марлина против чтения пасторальных стишков Уильяма Брайанта. Так что мы обсуждаем? Зеленые человечки, несчастный бедняга Кеннеди, масоны и розенкрейцеры? - ковбой огляделся, выудил из большой спортивной сумки стаканчик и налил в него минеральную воду.
   - Нет, Остин, берите круче. Зака интересует - может ли быть в мире сила, незримо направляющая действия правительств, корпораций, народов? Сила, прямо не представленная в правительственных структурах, но имеющая подавляющее влияние на любую сферу экономики и политики?
   - О! На ум приходит только Белый Дом! Сборище дилетантов, которому глупый народ разрешил порулить величайшей страной! - Остин опорожнил стаканчик и вытер губы тыльной стороной ладони. - История еще накажет нас за такую недальновидность.
   - Зак считает, что вполне может быть некая скрытая структура, расставившая своих людей в нужных местах, дергающая за ниточки и заставляющая мир развиваться по предначертанному пути. Знаете, все эти книжки Саттона, Коулмана, легенды вроде Союза Девяти и прочих сказок.
   - Ой, это так однообразно и скучно, - сморщился сенатор, наполняя стаканы янтарной жидкостью. - Как обычно - на один малозначащий факт нагромождение глупостей высотой с пик Вильсона. Я уже устал доказывать своим избирателям, что люди во власти, в Конгрессе и Сенате занимаются делом, а не плетут заговоры, на которые у них просто нет времени! Да вы сами подумайте - при том засилье бюрократии, что у нас есть, иметь еще одну подобную структуру для воплощения тайных планов просто не по карману никому! Разве только русские могли бы такое потянуть - они ведь все государственные доходы тратят на оружие и содержание бюрократии. Раньше они создавали Интернационалы, теперь наводнили мир своими шпионами! Но у нас в США такое нереально.
   - Это интересно, - неожиданно сказал ковбой, принимая от сенатора стакан с виски. - Если бы я занялся созданием чего-то подобного, то для установления своего диктата над США мне хватило бы сотни неглупых парней на нужных местах. Разумеется, при условии, что никто мне не мешает на первых порах, что эти парни преданы мне или, по крайней мере, нашей общей идее, и никто из противников не знает о моих планах.
   - Что вы имеете в виду? - сенатор расположился в матерчатом раскладном кресле напротив. - Каждый приходящий к власти Президент рассаживает на ключевые посты сотни человек. Мы уже много раз страдали от присутствия дилетантов на значимых постах! Сегодня ты - молочный король из Массачусетса, а завтра - председатель какого-нибудь военного или энергетического комитета! Или даже директор ЦРУ! Они заполняют иногда до семидесяти процентов административных должностей в правительстве. В министерстве иностранных дел - настоящая синекура для спонсоров выборов, в Пентагоне - раздолье для компаний-подрядчиков. От дилетантов всегда неисчислимые беды! Подумать только - месяц назад наш Конгресс потратил две недели на изучение вопроса применения анаболиков спортсменами! Больше важных дел у Конгресса не нашлось! И счастье демократии только в том, что проходит один-два президентских срока и все они возвращаются по домам.
   - И приходят новые, такие же образованные и знающие, - хихикнул ковбой.
   - Да, именно так, Остин! То есть, между двумя администрациями нет практически никакой преемственности! А без преемственности нет смысла в заговорах такого масштаба.
   - Это потому что Президент связан Конституцией, нарушив которую, перестанет быть Президентом. Не будь Конституции - редкий Президент не постарался бы стать королем. Но я о другом, - ковбой глотнул напиток и поморщился, - ведь не все определяется высотой политических постов. Президент - отнюдь не Господь Бог и вынужден прислушиваться к советникам, консультантам и помощникам. А у тех - свой аппарат, работающий с информацией. Но информацию собирают от источников. Посадите нужных людей в начале цепочки и вам совсем не нужно будет контролировать ее конец. Да и обойдется дешевле. Разве не так работают все разведки? Так почему не допустить, что есть некие структуры, обладающие похожими ресурсами, но не имеющие политически и юридически оформленного вида? Бюджет ФБР, насколько я помню, что-то около трех миллиардов долларов. ЦРУ - вдвое больше. Какой-нибудь колумбийский наркобарон мог бы содержать обе эти организации годами. И получать от их работы хороший профит. Вот о чем я. При этом ему не нужно было бы иметь настолько раздутые штаты.
   Сенатор рассмеялся:
   - Остин - настоящий техасский республиканец и с неприязнью относится к федералам. Хотя и получил ученую степень не в Хьюстоне или Далласе, а в Колумбийском университете.
   - Да, верно, - усмехнулся ковбой. - Не смотрите на мои шляпу и сапоги, надев их, я вовсе не оставил мозги в холодильнике.
   - Я все же думаю, что это было бы слишком... заметно, - возразил Гарольд. - Такая структура не могла бы оставаться в подполье сколько-нибудь долго. Во всяком случае, во всей истории я не припоминаю ничего подобного. Исторически достоверного.
   - Вы вспомнили о мифическом Союзе Девяти, но забыли о реальном Совете Десяти, - заметил Остин. - А ведь этот орган просуществовал в Венеции триста лет. Чем вам не заговор венецианцев против Европы?
   - Совет Десяти? Что это?
   - Это такой средневековый институт советников при венецианском правителе - доже. Возникнув как орган совещательный, со временем подмял под себя и дожа и Венецию, и половину Европы. Деньги, шпионы, торговые караваны. О них не знал никто, они знали все о всех и всех вокруг заставляли плясать под свою дудку - от турецкого султана до французского короля. Чем вам не прообраз того же Комитета трехсот?
   - Трудно сказать, - пожал плечами генерал. - Я об этом ничего не слышал.
   - Тогда я вам коротко расскажу - это интересно. При доже Пьетро Градениго, в самом начале четырнадцатого века, венецианская республика поссорилась с Римским папой. Последовало отлучение. Назревал и состоялся мятеж, торговля оказалась в упадке, и нужен был какой-то новый инструмент управления населением и внешней политикой. Большой совет при доже - бывший в те времена чем-то вроде парламента - неповоротливый и крикливый, периодически опаздывал с принятием мер и поэтому решил созвать из представителей самых влиятельных и богатых семей Совет Десяти. Для оперативного управления ситуацией. Сначала на временной основе - на два месяца, потом еще на два, потом еще и еще. Сроки продлевались, продлевались, продлевались почти четверть века. Потом Совет стал действовать на постоянной основе. Членов Совета избирали из знатных семей на год, через год меняли на других, и пока в Совете заседали новые - расследовались действия старых, всех без исключения. На предмет злоупотреблений. За коррупцию и предательство полагалась смерть. Совет просуществовал триста лет и прибрал к своим рукам войска, финансы, полицию - всю венецианскую власть, не будучи на то уполномоченным законодательно, и не отчитываясь в своих действиях ни перед кем. Совет правил городом до конца республики и был распущен только вместе с ее упразднением. С тех пор многое изменилось и современные последователи тех методов наверняка предпочли бы оставаться в неизвестности - чтобы не оказаться однажды ни с чем. Так что я не вижу ничего невозможного в существовании чего-то подобного. Даже надгосударственного.
   - Но вы представляете нынешний объем связей, работы, информации? Это решительно невозможно, - Гарольд с сомнением покачал головой. - Чисто технически. Да и потом, насколько я понял, этот ваш Совет Десяти был вполне себе официальной структурой? По крайней мере на первых порах?
   - Да, конечно, поначалу все невинно и даже забавно: масоны, "Череп и кости", розенкрейцеры, иезуиты - все это начиналось как чудачество, - Остин все больше распалялся, видимо, влез на любимого конька. - Только потом все почему-то вырождается в черт те что! Вспомните того же беднягу Джи-эФ-Кей! Зря он что ли произносил свою знаменитую речь перед нью-йоркскими газетчиками? Как там было, кто-нибудь помнит?
   - А... секунду, - попросил сенатор, сморщил лоб и выдал: - "Мы противостоим по всему миру монолитному и беспощадному тайному заговору, где полагаются, прежде всего, на скрытые средства для расширения своей сферы влияния - на инфильтрацию вместо вторжения, на низвержение вместо выборов, на запугивание вместо свободного выбора, на террористов ночи вместо армии дня. Это система, которая задействовала громадное число людей и очень большие материальные ресурсы в строительстве тесно связанной, высоко эффективной машины, которая осуществляет военные, дипломатические, разведывательные, экономические, научные и политические операции". По-моему - сущая ерунда, сказанная под влиянием провала кубинской операции и отставания в космической гонке от русских.
   - Даже если Кеннеди был прав, все равно это трудно себе представить, - генерал не собирался сдаваться. - Просто невозможно. Это очень большая и бестолковая работа - добиться тайного влияния при отнюдь не гарантированном исходе. Нужны огромные толпы адептов, чтобы убедить...
   - Да почему? - перебил его ковбой. - Разве вам, чтобы управлять дивизией, нужна еще одна дивизия? Нет. Достаточно одного квалифицированного полковника, который будет понимать принципы функционирования вашей дивизии, станет работать только со значимой информацией и переложит обработку незначимой на плечи подчиненных. Разве редка ситуация, когда на главном посту сидит слабый человек, а за его плечом маячит кто-то сильный и умный? Вспомните большевистских комиссаров, постоянно контролирующих их военных? Что мешает заговорщикам поставить на это место своего человека? Другое дело, что таких современных Советов Десяти должно быть гораздо больше одного: свой наверняка есть у коммунистов, свой у арабов, свой у китайцев, свой у нас или европейцев. Кто-то более влиятелен и к нему прислушиваются, кто-то менее и вынужден подчиняться. Сейчас, мне кажется, как раз настал такой момент, когда два совета - американский и европейский, сговорившись, набрали такую силу, что имеют возможность управлять другими. Это ничего особенно не значит и лет через двадцать все легко может измениться. У всех бывают времена побед и у всех случаются поражения. Нельзя всегда быть успешным. Природа этого не потерпит.
   - Господа, - сенатор Тим привлек общее внимание негромким похлопыванием в ладоши. - Послушайте меня. Мне кажется, мы все правы и говорим об одном и том же. Смысл разногласий сводится только лишь к оценке масштабности проекта. Мы с Хэлом считаем, что заговор, раскинувшийся на весь мир, или хотя бы имеющий целью контроль всего мира - невозможен чисто технически. Из-за необходимости вовлечения в процесс управления огромных масс людей. А у масс есть свои недостатки - они не станут долго работать просто за идею. Просто потому, что для существования масштабного заговора требуются постоянные победы, ведь глупо служить тем, кто часто ошибается? Люди не станут с работать с такими руководителями.
   - Почему вы так думаете? - Остин, кажется, представлял собою тот типаж людей, которым спор нужен ради спора.
   - Это просто, - я не сдержался. - Сенатор имеет в виду необходимость для любого человека работать ради конкретной цели. И если цель раз за разом ускользает, то не многие останутся за нею гоняться. Разве что идеалисты...
   - Благодарю вас, Зак, - сказал сенатор. - И это тоже. И это значит, что руководство тайных орденов не имеет права на ошибку. Но мы все знаем, как много в мире зависит от исполнителей на местах. Самый гениальный план может разбиться о тупоголовость какой-нибудь посредственности, вознесенной наверх деньгами, древним родом или еще как. Говорят, что когда с этой стороны Атлантики решалась судьба Британской империи, лорд Сэндвич вместо того, чтобы заниматься делом, рыбачил в заливе Птомака в обществе тамошних проституток и нескольких бутылок вина. Вот так просто: кто-то строил планы, кто-то подставлял грудь под пули американских сквоттеров, а командующий операцией удил форель. Как бы это сказать...
   - Я понял, - генерал хоть и ковырялся в своем стейке, но за разговором следил. - Вы говорите о необходимости четкого предвидения будущего, чтобы не совершить неоправданных ошибок. А этого в принципе быть не может - будущее непредсказуемо. Как говорят в нашей среде: "любой план летит к черту, едва сталкивается с противником".
   - Спасибо, Хэл, - вежливый сенатор поблагодарил и генерала. - Примерно это я и хотел сказать.
   - А теперь вернемся к масштабам, - Остин, кажется, и не собирался сдаваться. - Масштаб - это просто вопрос времени. Мы все прекрасно осведомлены, что нашими кузенами в Британии вот уже пятьсот лет правит не королева, не Парламент, не Кабинет, которые по сути не более, чем исполнители решений Тайного Совета королевы - господ, которых не выбирает народ, легитимность которого обеспечивается не Конституцией, а желанием монарха. И, тем не менее, этот Тайный Совет готовит, издает и контролирует выполнение государственных актов, часто ведает назначениями государственных чиновников, является высшей судебной инстанцией для всей Британской империи и многое-многое еще чего - то, что скрыто от обывателя. Господи Иисусе, я скажу больше - практически вся Европа погрязла в сетях разных Тайных Советов! И Канада! И Япония в недавнем прошлом. Только благодаря нам она смогла нормально демократизироваться. Россия - так та прямо так и называется: страна Советов. И хоть там они вполне официальны, они не подотчетны своим гражданам, что делает их абсолютно непрозрачными.
   Остин остановился промочить пересохшее горло и его неожиданно поддержал сенатор:
   - Единственная страна, избежавшая происков закулисных воротил - наша благословенная Америка, отвоевавшая это право в нескольких войнах за независимость. Америка, где все на виду, где журналисты повсюду суют свои длинные носы и общественность контролирует каждый чих в Конгрессе, Сенате и Белом доме. Америка в этом отношении куда прозрачнее любой другой страны. Здесь возникнуть какому-то заговору гораздо труднее, чем где-то еще. Тем более, заговора, ставящего своей целью контроль над миром. И это только справедливо, что нынешняя Америка стала тем, чем стала. Думаю, и Советы не станут рукоплескать таким заговорщикам. А, следовательно, шансов сделать что-то реальное у них не так уж много. Не так ли, Зак?
   Мне показалось, что сенатор желает перевести разговор в привычное для себя русло восхваления "американской мечты", где он смог бы легко контролировать любые мнения, но мне не хотелось сворачивать с прежнего русла. Да и забавно было наблюдать за тем, как бывалые заговорщики убеждают друг друга в том, что их не существует.
   - Меня радует, сенатор, ваш патриотизм. Так любить свою страну могут немногие. - Сенатор насмешливо смотрел на меня, не ожидая такой простой лести. - Ваши избиратели должны быть довольны. Но... Англия - особенная страна, сенатор. Нельзя отрицать, что именно она стала колыбелью современной демократии. В Англии, не в Америке, появился тот феномен, который принято называть "общественным мнением". Что плохого в том, что англичане предпочитают не отказываться от некоторых милых, сотню лет назад устаревших обычаев? Островитяне имеют право жить так, как им удобно. Оставим им этот забавный грешок. Если при этом они не станут поучать всех вокруг. А насчет прозрачности... Мы с Хэлом рассуждали именно о тайных заговорщиках. Которые не сидят в Конгрессе или Белом доме на публичных должностях, но о которых никто из журналистов и прочих активистов не знает. Догадывается - да, возможно, но не знает. О тех людях, которые в силу занимаемого в обществе положения и обладанию определенными ресурсами, могут по своему желанию направлять политику любой страны, не занимая при этом высоких административных постов. Для которых прозрачность - только лишь инструмент наведения тумана. Я вам так скажу - прозрачным становится только то, что может помочь одним заговорщикам свалить других. Уотергейт стоил Никсону места в Белом Доме, а недавняя история с полковником Нортом стоила президентского кресла мистеру Бушу.
   "Иран-контрас" дорого обошлась республиканцам, а Серый постарался раздуть скандал гораздо шире, чем мог себе позволить избирательный штаб Джорджа Буша. Кандидату в Президенты от республиканской партии припомнили все: и недолгое нахождение на посту главы ЦРУ - как раз во время основных событий скандала, и откровенные провалы в борьбе с наркотиками, за которую он был ответственным перед страной и Президентом. Вспомнили даже темное прошлое его отца - Прескотта Буша, деятельно сотрудничавшего с Третьим Рейхом.
   Ковбой громко засмеялся.
   - Получили, сенатор?
   - Я еще не закончил. Подскажите мне, чем закончилось дело BCCI, которое расследует мистер Керри? Ничем. Разве мог этот пакистанский банк создать сеть филиалов по всему миру без помощи определенных лиц? Я слышал, за спиной господина Абеди стоит саудовский принц, удивительным образом совмещающий банковскую деятельность с руководством разведкой. За какие-то пятнадцать лет этот банк расползся по полусотне стран. Если мне не изменяет память, то в прошлом году он был уже на седьмом месте в мире среди частных банков по размеру активов. И едва ли не открыто торгует наркотиками. Отмывание денег наркобаронов, финансирование Саддама, Норьеги, Доу, поддержка ближневосточных террористических организаций. Да тот же "Ирангейт" без него не обошелся. И все это происходило при прямом попустительстве Банка Англии, при снисходительном отношении американских властей и спецслужб. Меня не удивит, если однажды этот банк просто исчезнет, прихватив деньги вкладчиков.
   - У меня такое впечатление, Зак, что вы знаете гораздо больше, чем пишут о том в газетах?
   - Мы все здесь не читаем газет, Остин. Мы их издаем, не так ли?
   Ковбой снова захохотал.
   - Верно. И если мы их пишем, тогда то, что в них написано и становится действительностью для рядового избирателя. А пока все привыкают к этой вымышленной действительности, мы можем спокойно делать свои дела. Обычное бытовое мошенничество, в цивилизованных кругах это называется - бизнес.
   - Но вы же не станете отрицать, что в демократической стране глобальному заговору возникнуть труднее, Зак? - Сенатор Тим все еще не желал слезать с любимого конька. - И если весь мир придет к истинной демократии, то для заговорщиков просто не останется места.
   - Когда мы с вами рассуждаем о тайных заговорщиках, мы почему-то всегда имеем в виду прямое управление, - возразил я. - Но ведь можно управлять и непрямо. Когда федеральному правительству требовалось наказать какого-нибудь налетчика на банковские дилижансы на Диком Западе, оно не отряжало на его поимку тысячу федеральных маршалов. Оно просто выпускало тысячу листовок с указанием суммы вознаграждения за его голову. И за пятьсот долларов за ним охотились все крестьяне, индейцы и мексиканские бандиты. Немножко развить эту идею - и управлять можно всем, прямо никому ничего не приказывая. Достаточно навязать свое мнение через газеты, учебники, телевизор, и остальное люди сделают сами. В демократическом обществе это делается тайно и без излишней помпы, в тоталитарном - это точка зрения всем известна, официальна и потому более уязвима. Не так ли?
   Чем больше я смотрю на американские и европейские демократические завоевания, тем больше прихожу к выводу, что провозглашение демократии - самый действенный способ контролировать народ, обманывать его и наживаться на его доверии. Даже не всегда нужна демократия - достаточно лишь ее задекларировать, как это сделано в Британии или Голландии. В королевствах или диктатурах иногда происходят революции, но при развитых демократиях просто не может быть революционеров, потому что для всех есть легальный способ прихода к власти. И если кого-то это не устраивает, если кто-то понимает иллюзорность предлагаемого пути - он мигом становится преступником, террористом и врагом общества. А с такими персонажами во все времена у всех демократических режимов способ борьбы один единственный, правильный и неотвратимый.
   Вслух, разумеется, я этого говорить не стал. Не хватало еще стать парией в тех кругах, куда с таким трудом удалось пролезть.
   - Господь знает, что не все решается правильными законами, сенатор! - Я продолжал рассуждать на заданную тему. - Президент в любой момент способен издать исполнительный приказ, обязательный к исполнению всеми органами власти, пусть даже и немножко противоречащий действующим законам. Да что там указ! Вы не хуже меня знаете, как принимаются американские законы. Вам, должно быть, известно, что каждый закон, получивший одобрение Президента, сопровождается небольшим дополнением - президентским заявлением, прямо указующим, как следует судам принимать и читать нормы нового закона, на что обратить внимание, а какие положения закона не использовать. Иногда такое заявление полностью переворачивает весь смысл новоиспеченной правовой нормы. Что это, как не способ преодоления законодательных препятствий? И что помешает заговорщикам протолкнуть своего человека в Овальный кабинет и издавать указы и заявления пачками? Я не вижу, чем ваше американское общество защищено от возможности быть использованным... энергичными людьми. Поэтому мне трудно судить, сенатор, о невозможности возникновения заговора в демократическом американском обществе. - Остин протянул мне стаканчик с холодным пивом и я быстро глотнул, пока кто-нибудь не перебил, но никто ничего не успел произнести. - Я еще не очень искушенный политик и знаток международных интриг, но уже вижу, что никаких препятствий кроме совести для заговорщиков не существует. Ни в Америке, ни в Англии. Возможно, в России всемогущий КГБ таких заговорщиков отлавливает и отправляет в сибирский ГУЛАГ, но и в этом я сомневаюсь - иначе мы бы никогда не услышали фамилию "Горбачев". Но вот ваше замечание о всемирной демократии абсолютно верно. Всемирной демократии незачем будет плодить заговорщиков. Ведь во главе нее они и встанут. Их главная и единственная цель - всемирная демократия.
   Сенатор недовольно скривился, но в этом месте на берегу реки Русской было непринято поучать друг друга. Ведь все, кто здесь бывал - люди уже состоявшиеся, которым не требуются самозваные учителя.
   - Здорово он вас уел, Тим, - хихикнул генерал. - Железный закон олигархии. Михельс еще восемьдесят лет назад сформулировал это правило о том, что любая форма социальной организации со временем вырождается в олигархию.
   - Я бы дополнил его наблюдение тем, что происходит не вырождение, а, скорее, проявление олигархии, как на фотографии. Олигархия существует всегда, только на первых порах предпочитает действовать из тени, - добавил Остин. - Но, возвращаясь к нашим заговорщикам... мне вот подумалось, что в общем случае все зависит от того, какой смысл вкладывается в слово "заговор". Если речь идет о проталкивании закона, выгодного каким-нибудь определенным кругам вроде энергетических компаний или банков - разве это не заговор с целью надуть общественность? Им снижают налоги до символического уровня, дают послабления и отсрочки. Но разве общественность знает об этом? Разве Джейк из Юты, честно заплативший налоги, может подумать, что жирный кот с Уолл-стрит платит в десять раз меньше, потому что смог договориться с теми, кто составил с ним заговор? По-моему все, что делается без должного освещения перед общественностью, все, о чем гражданское общество узнает спустя годы - это все проявления каких-то заговоров. Но коль такие заговоры и сговоры есть среди энергетиков, производителей свинины и электроники, то почему бы не допустить существование чего-то большего, чего-то глобального, раскинувшегося на весь мир? И не обязательно всем заговорщикам знать, что они заговорщики. Любой из нас с вами может быть в числе используемых втемную. Все в рамках закона. Существующего и грядущего, который протолкнет другой человек, так же используемый втемную. Наверное, вообще стоит разграничить понятия "заговорщик" и "участник заговора".
   - А в чем разница? - последнего пассажа не понял даже я.
   - И тот и другой работают на реализацию каких-то целей, но первый знает о них, а второй нет. Если мой сосед по ранчо Макс предложит мне поучаствовать в каком-нибудь прибыльном бизнесе вроде поставок гуманитарки в Нигерию, я с радостью соглашусь, если увижу в нем живые деньги! Но знать не буду, что Макс использует мою курятину для вытеснения с рынка нигерийских производителей! Я просто поставляю его предприятию своих кур. А в глазах нигерийского негра я точно такой же негодяй как и Макс. Вот вы, Тим, к примеру, знаете цели деятельности председателя вашего сенатского комитета? Вы можете поручиться перед судом, что Сэм не является человеком Буша или Рокфеллера? И не занимается на своем посту проталкиванием законопроектов, выгодных только этим господам? Вряд ли. Но вы будете выполнять его поручения, искренне считая, что работаете на страну. И мало этого... Мне вдруг подумалось...
   - Опять что-то заумное? - насмешливо поинтересовался Хэл.
   - Нет, напротив, совершенно простое. То, что нет прямых улик о существовании глобального заговора, не позволяет говорить о его отсутствии. Это как... грибы. Если человек пошел в лес за ними и вернулся без грибов, он ответственно может заявить лишь о том, что не нашел грибов. Но ни в коем случае о том, что грибов нет.
   - Сдаюсь! - сенатор поднял руки. - Вы меня убедили, что вокруг нас зреют десятки заговоров! Предлагаю не пускать дело на самотек, а пойти и сейчас же разоблачить всех негодяев! Кстати, о негодяях! Вы слышали, сегодня вечером на концертной площадке намечается отличный спектакль? Банкиры и дипломаты на Круглом поле ставят пьесу Олби. Режиссура - Збиг Бжезинский. В роли Марты - Джон Негропонте. Заявлены еще Бьюкеннен и Блумберг. Будет уморительно - вы же знаете Джона? Господи Иисусе, мне уже сейчас смешно!
   Все, кроме меня - ведь я понятия не имел о том, кто такой мистер Негропонте, дружно закивали, и это было неудивительно. Почему-то так получалось, что во властных структурах оказывались люди, ходившие в одни и те же колледжи, читавшие лекции в одних и тех же университетах, знавшие друг друга еще по школьным проказам и почти всегда фамильярно называвшие друг друга по именам. Точно так же знали друг друга их отцы и деды. Кто-то гордился тем, что предки его прибыли в Америку на "Мэйфлауэр", кто-то присоединился позже. Семьи ветвились, множились, обзаводились новыми фамилиями, прирастали эмигрантами, но всегда оставались своеобразной кастой, члены которой стояли друг за друга несокрушимой скалой. И нет ничего удивительного в том, что Остин, Тим и Хэл знали Джона. Это я был здесь гостем, а они уже давно - одной большой сросшейся семьей.
   - О! - воскликнул Хэл. - Тогда, должно быть, в роли мужа Марты - Кристофер Додд? Тогда и в самом деле должно быть очень весело.
   - Вы читали программку? - подозрительно спросил сенатор. - Я думал, что это закрытая информация.
   - Просто догадка. Я ведь аналитик, - оправдался генерал. - Мне по роду службы положено.
   Я вертел головой от одного к другому и не мог понять, почему ожидается какое-то веселье?
   - Наш европейский гость, кажется, не в курсе, - обратил на меня внимание Остин. - Ему трудно понять ваши надежды на веселый вечер.
   - Правда? - просиял сенатор. - Зак, что же вы молчите? Я вам с радостью объясню, в чем соль затеи. Вы же знаете пьесу Олби "Кто боится Вирджинии Вулф?".
   Я изобразил задумчивость и потом покачал головой:
   - Нет, я не очень интересуюсь драматургией.
   - Зря, - вздохнул сенатор. - Тогда я вкратце расскажу. Суть пьесы в том, что некоторые семейные пары созданы для того, чтобы беспрестанно ругаться между собой. Они не могут без этого жить и не представляют, как может быть иначе. Эта постоянная ругань придает им сил. Человеку со стороны такой образ жизни может показаться странным, но они иначе существовать вместе они не могут. И все же, чтобы не поубивать друг друга в попытках довести свою половину до бешенства, они вынуждены придумывать некоторые границы своим словам и поступкам. Пьеса об этом. Так вот Джон и Крис как раз и будут играть такую пару! Пикантность ситуации создается их давними непростыми отношениями. Джон недавно вернулся из Гондураса, где, как вы, наверное, знаете, наши парни из ЦРУ и Пентагона отличились не в лучшую сторону? А руководил этим безобразием как раз посол в Гондурасе - Джон Негропонте. Всего было много, если верить газетам - убийства мирных жителей, незаконные аресты и пытки оппозиционеров, наркоторговля... Господи Иисусе, - сенатор перекрестился, еще раз демонстрируя нам свою набожность, - не допусти такого на земле Америки. Скандалу не дали разгореться, но сенатская комиссия все же была организована. И возглавлял ее как раз Крис Додд! Они с тех пор друг друга на дух не переносят! И все трое - Збиг, Джон и Крис в свое время учились у господина Йозефа Корбела - родного отца нынешнего представителя США в ООН миссис Олбрайт! Должно быть весело.
   Он счастливо захохотал и остальные к нему присоединились.
   - То есть ругаться они будут со всей возможной искренностью, часто выходя за рамки оригинального текста? - я попробовал догадаться.
   - Не то слово!
   Мне это было удивительно: что за сила заставляет людей, пламенно ненавидящих друг друга, делать общее дело? Пусть даже такое незначительное, как спектакль в курортном театре? И не сразу до меня дошло, что выговорившись на сцене в банальной постановке, они исчерпают и притушат свою ненависть, что позволит им сообща взяться за какой-то реальный проект.
   И в который раз я удивился тому, как эти люди умудряются разводить конфликты. В России в подобной ситуации началась бы настоящая вендетта со взаимными подставами, обвинениями и нападками. Здесь же почему-то почти всегда находились способы бескровного разрешения любых противоречий. Это мы, русские, воспринимаем решение обратиться в суд как финал всех отношений, как окончательный перелом и новый этап в жизни. Здесь же все иначе и обращение в суд - чаще всего лишь констатация факта, что своими силами разрешить конфликт не удается и спорщикам требуется авторитет со стороны, арбитр, эксперт, чтобы уладить дело. Сегодня Джон судится с Дейвом, а завтра, глядишь, они вновь мирно играют в боулинг. Странные люди. Дикие.
   - И кто это придумал? - мне хотелось посмотреть на этого тонкого инженера человеческих душ.
   - Да Збиг и придумал, - со смехом отозвался сенатор. - Он мастер на такие штуки. Осенью он уезжает в Москву, читать лекции в их дипломатической академии - о геополитике, так скоро мы его не увидим. Да и вообще не знаю - увидим ли когда-нибудь? Кто знает, как оценят его творческие искания Советы? От них всего можно ожидать.
   - Бросьте, сенатор. Горби совсем не похож на Бокассу. Не съедят Збига - точно, - ответил я. - Я бывал у них. Буденовки и дедовы шашки ныне пылятся в старинных сундуках и все, что нужно русским - деньги и новая идея для развития. Потому что старая завела их в тамошний вариант Великой Депрессии.
   - Бог с ними, с русскими, пусть сами разбираются со своим дерьмом, - рыкнул генерал. - Вы, Зак, приходите на спектакль, будет весело.
   И я последовал его совету.
   Не знаю, как бы оценили эту постановку голливудские профессионалы, но на наш непритязательный вкус она удалась. Было смешно, отсебятина присутствовала в каждой фразе, главные герои друг друга подкалывали, обзывали, смешивали с грязью и этим вызывали необыкновенное веселье в среде зрителей, которым вскоре заразились и сами.
   Со сцены Джон и Крис уходили обнявшись - если не как любящие супруги, то как добрые приятели - точно! И вновь были готовы вместе слаженно нести свет демократии всюду, куда дотягивались длинные руки американских корпораций.
   Поездка, как и предсказывал Серый, и в самом деле оказалась чрезвычайно познавательной.
   Глава 2.
   - В The Times пишут, что больше вам ничего не светит. Вам больше не подняться. Мне жаль.
   - Что они понимают в этом The Times! Никто из них в жизни не сделал ничего серьезного. И что они понимают в недвижимости?
   - Им незачем что-то понимать. И делать. То же самое пишут в Forbes, The Financial Times - всюду. Вам крышка, это нужно признать. Впрочем, это нужно было признать год, два назад, когда вам в голову пришла идея финансировать строительство чужими деньгами.
   - Столько денег у меня не было. В банках кредиты дороги. А проект очень хорош. Недостроенное казино, я не мог упустить шанс! У меня просто не было выбора. И знаете что? Я гарантирую, что стоимость моих казино в ближайшие три года вырастет вдвое!
   - Конечно, Дон, конечно. А год назад вы наверняка гарантировали свое банкротство?
   - Нет! Год назад были трудности, но они были преодолимы! Если бы не японский кризис...
   - Подождите, Дон, если вы не можете предсказывать верно на год вперед, то почему беретесь это делать на три года? Кто поручится, что через полгода не грянет какой-нибудь филиппинский кризис? Или малайский? Австралийский? Но вернемся к вашим методам. Потому что в банках кредиты дорогие, вы решили занять денег у частных инвесторов? Вы могли бы акционировать свою компанию - неплохой ход. Но вы решили, что вы самый умный и поэтому можете все сделать...
   - О, нет! Не так. Если вы вспомните ситуацию двухлетней давности, то увидите, что все так делали. Все выпускали мусорные облигации под высокий процент, рынки росли, недвижимость дорожала. Мы посчитали, что такой вариант куда вернее банковского кредита. И если бы не...
   - Да, я даже знаю нескольких человек, которые разбогатели на "розовых листках" NQB. В основном те, кто их продвигал. Думаю и ваш брокер не остался внакладе от торговли вашим мусором?
   - Не вижу в этом чего-то предосудительного. У каждого свой бизнес.
   - Верно. Но готов спорить, что идею с junk bonds они вам и подбросили? Не сообщив, что если рынок хоть чуть-чуть притормозится, вам все равно придется обеспечивать высокую доходность бумаг?
   - Почему вы так думаете?
   - О, Дон, перестаньте! Это классика жанра. Клиент горит желанием потратить деньги, которых у него нет. Зато есть имя и кое-какая собственность. Он не хочет акционироваться и обращаться в банки. Впрочем, я сейчас склонен думать, что это они и отсоветовали вам обращаться в банки и выпускать акции? Не так ли? Не отвечайте, это неважно. Важно то, что услуги андеррайтера по размещению мусора оплачиваются гораздо выше. И любой не очень добросовестный брокер с радостью за это возьмется, в ущерб другим возможным вариантам.
   - Да, я все это знаю, - Дональд нетерпеливо мотнул головой. - Просто мне не хотелось иметь в своем бизнесе дополнительных советчиков, поэтому акционирование - не для меня.
   - Но сейчас вы пришли ко мне и готовы на все. Ну или почти на все, что одно и то же. Вы обратились не к своему приятелю Гринбергу, а ко мне. Кстати, почему вы не обратились к Алану? Ведь, говорят, он настолько хорош, что ему завидует Баффет?
   - Почему вы думаете, что он мой приятель?
   - Потому что весь мир знает о ваших добрых отношениях.
   - Мы просто работали одно время вместе над одним проектом. И... я обращался, - сознался Трамп. - Но вы же знаете этого упрямца! Если он не увидит за моей спиной денег, которые можно просто забрать, он не пошевелит и пальцем.
   - В газетах пишут иное, - я отыскал среди бумаг статейку, посвященную Тузу с Уолл-стрит. - Здесь о нем говорится как о добром, отзывчивом человеке, осуществившем американскую мечту. Сорок лет работы в одной фирме, это, знаете по нынешним временам, показатель! Если он настолько лоялен Bear Stearns, то, думаю, и к своим друзьям он должен быть привязан.
   На заре нашей с Серым карьеры - это было всего-то четыре года назад, а кажется, что это было так давно, что и память уже подводит, - мы держали некоторое количество номерных счетов в конторе Гринберга. С ним было удобно работать. Хриплый лысый грубиян обеспечивал абсолютную непрозрачность наших операций для сторонних взглядов. Алан контролировал почти восемь сотен брокерских контор по всей Америке и мог предложить своим клиентам абсолютную анонимность. Житель Оклахомы через Bear Stearns помещал свои капиталы где-нибудь в Сан-Франциско, и был спокоен за стабильный доход и свою невидимость для фискальных агентов и соседей. Должно быть, мистер Саура и по сию пору обеспечивает наличностью детище Гринберга и уж наверняка является акционером этой замечательной компании.
   - В газетах много что напишут, - сморщился Трамп. - Что еще они могут написать, если статья проплачена самим Гринбергом. В общем, он посоветовал мне оглядеться вокруг, наняться к кому-нибудь на работу, и даже назвал ваше имя. Он считает, что мне не стоило оставаться в Нью-Йорке.
   Еще бы он не назвал мое имя, когда такое пожелание было высказано ему прямым текстом!
   - И вы воспользовались советом?
   Беседа продолжалась уже три часа, и я не считал, что теряю время. Такие люди как Дональд Трамп на дороге не валяются - штучный товар. Теперь он переживал не лучшие времена и готов был вцепиться в любую руку, которая его поддержит.
   - Да, но только потому, что и сам уважаю вас, - он обезоруживающе улыбнулся. - И знаю, что при вашем участии, Зак, никогда не попаду в подобную ситуацию. Мы были бы неплохими партнерами. Ваши деньги и чутье, мои идеи и энергия - мы перевернем этот мир!
   Да уж, перевернуть - не проблема, проблема в том, что никогда заранее не знаешь, что станешь делать с ним после переворота.
   Банда Сауры-Снайла целый год выбивала из-под Трампа одну подпорку за другой: выкупали его бонды у частных инвесторов, формируя рычаг для давления, устраивали протестные акции экологов и прочих "зеленых" перед строительными площадками, перекупали его доверенных чиновников и архитекторов, отвратили от бедняги все его прежние банковские знакомства, включая того же Гринберга, устраивали бесчисленные проверки его офисов и документов. Трудовые комиссии, профсоюзные, различные комитеты мэрии - все прошли через порог его офиса на Пятой Авеню. Самым трудным в этой эпопее было создать иллюзию действия многих сил, но, кажется, удалось и это. Все делалось для того, чтобы Трамп был сговорчивее. И после того, как он отчаялся найти помощь даже у черта, появился я - весь в белом. На коне и с мешком золота в кармане. Спаситель и благодетель.
   - Мне нравится, Дон, как вы ведете свой бизнес. Ну, если не считать последнего эпизода с бондами. У вас хорошо получалось зарабатывать на налоговых послаблениях, на перекредитовке. Зачем вы полезли в бумаги? Не понимаю. Вы мне все равно нравитесь тем, что никогда не опускаете руки. И я бы подумал о партнерстве. Не стану скрывать - вы мне симпатичны, но бизнес - это бизнес. У меня есть условия, - сказал я. - Вы можете на них согласиться и получить все, что желаете, можете отказаться и... не думаю, что вам понравится жить в тоннелях нью-йоркского метро.
   По возрасту он годился мне если не в отцы, то в очень старшие братья. По опыту и обилию нужных связей - в деды. Обратись я к нему год назад, без тщательной подготовки, он бы презрительно поджал губы и посоветовал бы записаться на прием к секретарю. Теперь же этот улыбчивый дядька был куда сговорчивее.
   - Я слушаю вас, Зак.
   - Мои люди проведут полную оценку вашего бизнеса. До последней машины.
   - Хорошо, я согласен.
   - Затем мы посчитаем все ваши долги.
   - Это нужно было бы сделать в любом случае. Но я боюсь, что время уходит. Мне каждый день нужно платить...
   - Все текущие финансовые операции буду вести я и мои люди. Это бесплатная услуга. Вы будете должны только за то, что мне придется выплатить по искам и иным неоспоримым претензиям. Когда все посчитаем, произведем слияние компаний. Вы войдете в мою группу на правах младшего партнера. Сорок девять на пятьдесят один. И обязуетесь в ближайшие десять лет не искать иного партнерства.
   Это было наглое требование, но не в его положении стоило строить из себя девочку-комсомолку. Перед дверями офиса Трампа уже стояли несколько судебных чиновников с повестками, дожидаясь появления ответчика.
   - А что делать мне сейчас, пока вы считаете? - он обиженно насупился.
   Никому не нравится, когда из-под ног выбивают основу. Но у меня и кроме кнута было что предложить новому партнеру.
   - А вы займётесь пока тем, что лучше всего умеете - достраивайте свой Тадж-Махал. И еще кажется мне, что вашей энергии хватит еще на десять таких объектов? И мы ведь уже почти партнеры? Пожалуй, я дам вам контракт без конкурса на постройку чего-нибудь в моей Андорре. Можете подключиться к пробивке тоннеля через горы, можете строить мой Европейский университет, можете предложить что-то свое - отели, аэропорты, да хоть королевский дворец! - мы обсудим все варианты. Поезжайте, осмотритесь, поговорите с месье Персеном, с мисс О'Лири. Контракт миллионов на триста-пятьсот я готов подписать с вами даже до выполнения вами всех моих требований. Потому что я верю в ваше слово, Дон. И вот еще что - в Trump Tower разместится мое представительство. Это станет показателем вашей финансовой стабильности, да и моим людям будет проще консультировать ваших. Согласны?
   Он напряженно думал. Должно быть сама идея, что европейцы будут консультировать американцев, показалась ему абсурдной, ведь в последний раз такое было лет сто назад! Он что-то считал, шевелил губами, но быстро решился:
   - Хорошо, я принимаю ваши условия.
   Рецепт, придуманный каким-то гением на заре становления общественных отношений срабатывал всегда и везде - и в коммунистическом Союзе и в насквозь демократических Штатах. Если хочешь сделать человека счастливым - отбери у него все, что есть. А потом верни половину. И не будет у тебя сторонника вернее.
   Я протянул своему новому партнеру руку:
   - Добро пожаловать в большую семью, мистер Трамп! Буду рад встретить вас в Андорре.
   Нельзя сказать, что мы простились добрыми приятелями, но главное - положить начало перспективному партнерству.
   Едва за Трампом закрылась дверь, я позвонил Снайлу:
   - Том, все отлично, он наш. Отзывайте иски, убирайте этих придурков с транспарантами, ну, ты знаешь. И передай отдельный реверанс Гринбергу - он все сделал замечательно!
   - Поздравляю, - ответил Том через пару секунд, видимо, пересказывал кому-то мои слова. И мне послышался короткий смешок Серого на заднем плане. - Успехов!
   Главный капитал любого бизнеса - люди. Не деньги делают деньги, их создают люди. Некоторые, как Снайл, или герр Мост - из воздуха, другие, как Трамп - из стекла и бетона, третьи, как герры Шульц из австрийской OMV и Штроттхотте из Glenсore - зарабатывали на самих людях. Но в основе всего - люди, которые умеют добиваться поставленных перед собой целей. И мне очень хотелось думать, что помимо того, что эти люди работают на меня, проявляя фантазию, профессионализм и необыкновенную энергию, я и сам смог многому и них научиться и стать на них похожим.
   Следующим пунктом моей программы стояло близкое знакомство с мистером Брауном, которого я видел уже несколько раз и на которого очень рассчитывал. Впервые мы встретились с ним в обществе мэра лондонского Сити, во второй раз он сам призывал бизнес в моем лице вложиться в развитие инновационной экономики.
   В организации кризиса, на котором так настаивал Фролов, мистер Браун должен был сыграть не последнюю роль. К тому же контора, вице-президентом которой он числился - Crown Estate, была организацией настолько интересной, что рано или поздно обязательно должна была привлечь мое внимание.
   Англичан их политические недоброжелатели - в том числе и "отец народов" - частенько презрительно называли, называют и будут называть англо-саксами, удивительным образом наклеивая на волков овечьи шкуры. Это так же смешно, как если бы нынешних американцев называли апачами или ирокезами, а австралийцев - австралийскими бушменами.
   Как известно даже младенцам, политика любого государства определяется теми людьми, которые контролируют его собственность. И нет большого секрета в том, что семьдесят процентов недвижимости в Британии принадлежит двум процентам ее населения. Штука в том, что почти полностью эти два процента состоят из потомков тех людей, кто пришел завоевывать англо-саксов в составе нормандского войска Вилли Бастарда почти тысячу лет назад. Но если кто и определяет политику "англо-саксонского" мира, то как раз вот эти два процента пришлых норманнов-нормандцев, находящихся между собой в очень близких родственных связях. И совершенно ни при делах здесь несчастные покоренные англо-саксы - они такие же жертвы, как и весь остальной мир.
   Кто-то скажет: старое норманнское дворянство вырезало само себя во время войны Алой и Белой Роз. Плюньте ему в глаза - это вранье. Это такой же миф, как и все, связанное с английским нобилететом. Историками давно посчитано, что в общей сложности все сражения этой "кровопролитнейшей" гражданской войны, воспетой гением Шекспира, оплаканной сотней других, менее значительных пиитов доблести и славы, длились... четырнадцать дней. На территории всего Острова 14 дней боевых действий. За тридцать лет. В анналы истории попали даже "великие" сражения, в которых потери с обеих сторон составили двести - пятьсот человек. Солдат, конечно, не баронов. Поистине - "побоище". На этом фоне поход Ермака Тимофеевича за Иртыш выглядит мировой войной. Были, конечно, и большие битвы, где сталкивались в бою по тридцать-сорок тысяч человек, но их было очень немного и потери дворянства в них были минимальны. Гибли в основном простые солдаты, те самые англо-саксы. И что-то мне слабо верится, что за две недели можно вырезать все нормандское дворянство.
   Как были норманны врунами и дикими викингами, плюющими на чужие интересы тысячу лет назад, такими они и остались поныне, изменившись лишь самую чуть и совсем не в лучшую сторону - стали еще жаднее, еще бессердечнее, еще лживее, еще упрямее. Поэтому, когда они слышат об очередных происках "англо-саксов", они даже не относят эти претензии на свой счет, полагая, что речь идет об их крестьянах, цирюльниках, портных и докерах, которые и в самом деле - то еще зло!
   И мистер Браун - какой бы не была его настоящая фамилия - занимал в этой норманнской аристократии очень важное место, если уж ему доверили место вице-президента крупнейшей британской компании-владельца недвижимости, чьими хозяевами скромно числились неприметная семья Виндзоров.
   Как и все, связанное с английской короной, история Crown Estate была очень мутной. Числясь ее номинальными владельцами, королевская семья по существующему закону не могла ни продать, ни заложить эту компанию. Общественность была убеждена, что компания принадлежит государству, государи считали ее своей частной компанией, доходы которой на время изъяты королевством. Из доходов компании оплачивались старинные долги королевской семьи, содержание правительственного аппарата, выплаты на содержание королевской семьи шли отсюда же. И едва ли не каждый год королевские советники поднимали в парламенте вопрос о полном возврате королевской семье контроля над компанией. Речи о том, чтобы эту жемчужину в британской короне приватизировать на общих основаниях не шло вообще никогда. Рано или поздно вся собственность должна была вернуться к Короне. Но и сейчас все руководство компанией назначалось Королевой, и не было подотчетно никому кроме нее. Не считать же отчетом представляемый Парламенту документ, который никак не мог повлиять на деятельность компании. Все, что мог Парламент - сердито надуть губы и посетовать Королеве на некомпетентность назначенных ею лиц. Немного.
   Королевской компании, руководимой мистером Брауном, принадлежали: гольф-клубы, магазины, двадцать семь тысяч акров лесов, шахты, карьеры, монополия на вылов лосося в реках Шотландии, фермы. Офисов и жилых помещений почти на двести гектаров (и если кто-то подумал, что это где-то в глубинке, то сильно ошибся - Риджент-стрит посреди Лондона вся принадлежит этой компании). Но главное, что принадлежит семье Виндзоров через эту интересную компанию - вся береговая линия Острова, половина приливной полосы и весь морской шельф Великобритании.
   Когда вы мочите ноги в теплой волне какого-нибудь пляжа острова Уайт - вы идете по королевской земле, по королевскому песку и королевским камням. Если вы решили поглядеть вдаль Северного моря с дюн близ Бернем Маркет - вы стоите на королевских дюнах.
   Легко играть в демократию, владея всем. И поучать других о том, как правильно распоряжаться своим богатством - тоже легко.
   Упустить мистера Брауна, знающего все о реальном положении вещей, я не мог при всей своей необъяснимой антипатии, сложившейся с первых минут знакомства. К тому же у нас было общее дело, небольшой бизнес в сфере венчурного инвестирования, и мне очень хотелось узнать о том, как идут дела, из первых рук.
   Мистер Браун оказался личностью незаурядной и скрытной. Это стало ясно при детальном изучении наследства Мильке: мой новый знакомый отметился только на посту вице-президента уже упомянутой Crown Estate. А кем он был до того так и осталось большой загадкой. И если не считать его одноразового появления в качестве иностранного советника при правительстве Индиры Ганди в Дели, то в практическую политику он не сильно-то и лез. А до того он успел закончить Оксфорд и немножко поработать в Chatham House на должности очень младшего клерка.
   В Индии, во время первого премьерства "самого гуманного человека на свете" - Индиры Ганди, мистер Браун занимался решением задачи перенаселенности субконтинента. Потому что страна и в самом деле столкнулась с таким уровнем рождаемости, что ни о каком развитии в рамках традиционных экономических решений и речи идти не могло - все уходило на поддержание скудного рациона огромного населения. Соответственно для преодоления этой проблемы была создана правительственная программа. И суть этой программы состояла вот в чем: населению была предложена недорогая операция по стерилизации мужчин - вазэктомия, хирургическое удаление фрагментов семявыводящих протоков. Была создана целая сеть клиник, хирургических кабинетов, предназначенных для этой несложной операции. Были вложены огромные деньги в выплату вознаграждения стерилизованным индусам. Каждому согласившемуся полагалось выдавать по тридцать долларов, но стерилизовать предполагалось не менее ста миллионов человек - поэтому общая сумма была отнюдь не малой. И у истоков этой "гуманной" программы как раз и стоял мистер Браун.
   В первый год действия программы выяснилась неприятная для ее организаторов проблема: индусы с радостью шли на операцию, но только те, кто уже имел пять-шесть-восемь-десять детей. Только те, для кого рождение лишнего рта в семье становилось личной экономической катастрофой. Но другие, имеющие одного-двух детей или вовсе бездетные, совсем не спешили избавить мир от своего генофонда. Программа забуксовала, потому что оказалась лишена практического смысла - вместо борьбы с перенаселенностью, правительство совершенно бесплатно проводило операции для тех, кто их и так желал, да еще и приплачивало им по тридцатке.
   И тогда мистером Брауном было предложено интересное решение: ввести вазэктомию в Уголовный Кодекс страны как наказание за незначительные правонарушения. И вот здесь-то началось! Любого гражданина могли насильно отправить (и отправляли) на оскопление. То, за что раньше полагалось пять ударов бамбуковой палкой, теперь каралось вазэктомией: проехал в автобусе без билета - простись с возможными детьми, украл морковку на базаре - расставайся с потомством. За пару лет было оскоплено почти восемьдесят миллионов мужчин. И никто из ООН или ПАСЕ даже не посчитал нужным раздувать из этого скандал.
   Ни в одной стране мира принудительная кастрация не принимала таких поистине индустриальных масштабов. Разве только ее слабое подобие в гитлеровской Германии, где за двенадцать лет кастрации было подвергнуто "всего" полмиллиона человек. Из-за ненужных сложностей, наверное, ее не стали ставить на промышленную основу, ведь газовая камера стерилизует гораздо надежнее. Но кастрировать восемьдесят миллионов не мог мечтать и Гитлер - для этого нужно иметь по-настоящему извращенный ум.
   Говорят, эта именно "гуманная" программа ограничения роста населения в числе других ошибок стоила доброй тетушке Индире ее премьерского поста, проигранного на выборах семьдесят седьмого года.
   Этого короткого эпизода в Индии хватило бы любому деятелю, чтобы навсегда похоронить свою карьеру, однако мистеру Брауну та неудача придала только дополнительную силу. И уже в семьдесят девятом он обосновался в том кресле, которое занимал и поныне. Что входило в круг его обязанностей, выяснить людям Мильке не удалось. И парням Луиджи тоже. Мистер Браун был везде, всем что-то рекомендовал, с кем-то встречался, о чем-то договаривался, но никакого определенного вектора в приложении усилий не прослеживалось. Такой трудяжка-муравей.
   Как водится, помимо основной работы, он состоял еще членом попечительских Советов полудюжины колледжей, числился в составе директоров нескольких региональных и одной международной корпорации, словом, был очень занятым и нужным обществу человеком.
   Лу не удалось узнать о нем что-то важное, что позволило бы очернить этого джентльмена в глазах света, но зато получилось выполнить незаметную "подводку" - наша встреча с мистером Брауном в Альберт-холле на какой-то оперной постановке выглядела как случайность. После короткой беседы он даже согласился на короткий визит в мою маленькую Андорру, что и сделал буквально через один уик-энд. Ради этой встречи пришлось перенести заседание Совета Директоров в одном из инвестиционных фондов, чтобы успеть добраться до того места, в котором я сам предложил провести встречу.
   Потом для Луиджи нашлось более подходящее дело - он надолго застрял в Риме, пытаясь реализовать еще одну, новую для европейцев, идею. Поэтому дальнейшее копание в прошлом мистера Брауна на время прекратилось, а наше с ним знакомство развивалось само собой - без задних мыслей с моей стороны.
   - Мистер Майнце, сэр, - он сухо поклонился на пороге моего временного убежища в единственном отеле Энкампа. - В этих живописных горах найти вас было непросто. Так много потрясающих, удивительных видов! Все такое древнее! Все эти камни, крыши...
   Его постное лицо не выражало тех эмоций, которые должны были сопровождать его слова.
   - Дэвид, мы же условились, обращаться друг к другу по имени? Я обижусь, - изображать радушного хозяина мне было не впервой. - А древность - это единственное, чем пока может похвастать любое из здешних ущелий. Говорят, даже в Париже, если выйти за пределы Ситэ, не найти столь же старых домов. Взять, к примеру, церковь святых Мигеля и Иоанна Крестителя на соседней улице - она еще помнит бородатых вандалов и свирепых вестготов. Но вскоре здесь все изменится.
   - Вы в это верите? - проходя в помещение, поинтересовался мистер Браун.
   - Хуже, Дэвид, я над этим работаю!
   - Тогда я не сомневаюсь в успехе. Люди говорят, что вы хотите здесь создать конкурента нашим Гибралтару, Джерси и Мэну?
   - Да, посмотрим, что из этого выйдет. Нулевые налоги для технологичных компаний, дешевые кредиты, минимум документации, упрощенный регламент. Знаете, я хочу здесь сделать рай для финансистов и передовых компаний, для торговцев и ученых. Экотуризм, самый дешевый шопинг в Европе, соединение дремучего захолустья, древности и передовых технологий - вот будущее Андорры. Думаю, у нас есть шансы. Лет через десять вы не узнаете эти городки. Немецкая Италия с ее замками, дорогами и красотами будет завидовать здешним условиям.
   - Посмотрим, посмотрим, - покивал мистер Браун. - Пока что у вас все получалось.
   Мы еще полчаса разговаривали обо всякой ерунде вроде процедуры оформления гражданства Андорры и красоте местных прелестниц, в которой я вовсе не был уверен или о рыбе в местных прудах - и мне пришлось выдумывать бог весть что, ведь я совсем не рыбак. Потихоньку разговор сам собой перетек к нашим деловым отношениям.
   - Погода сегодня прелестная, - мистер Браун закинул традиционную удочку, нащупывая мою готовность соглашаться с ним. - Тихо, безветренно. Последний раз я видел такую тишину недалеко от Женевы.
   - Чудесная погода, - мне и в самом деле нравились такие спокойные вечера. - В этих запутанных ущельях такое не редкость. Желаете попробовать здешнего вина?
   Он покрутил в руках оплетенную лозой бутылку, извлеченную мной из темного угла.
   - Давайте, Зак. Из меня неважный сомелье, я больше ценю пиво и бренди, но глупо быть на юге и не вкусить вина.
   Первичный контакт был установлен и теперь можно было говорить не прибегая к обязательным прежде иносказаниям.
   - Ваш взнос в наше общее дело, - морщась от каждого маленького глотка "Виоха", мистер Браун посматривал на заходящее солнце, - начнет возвращаться к вам уже через пару лет. Есть определенные прорывы, не настолько значительные как у американцев, но очень неожиданные, что и позволяет нам надеяться на успех. Однако, нужно понимать, что время не стоит на месте и каждый новый день ставит нас перед новыми вызовами. И не всегда можно остановиться, передохнуть и посмотреть на уже сделанное. Гораздо важнее - не останавливаясь, двигаться вперед. Вы понимаете?
   Он говорил так, словно вещал с трибуны Семнадцатой партийной конференции - расплывчато и глобально.
   - Не очень, - я покачал головой и тоже прикоснулся губами к вину со льдом.
   - Если вы запретесь в своей Андорре, то очень быстро окажетесь на обочине мировых процессов. Здесь, между Испанией и Францией - двумя самыми большими европейскими неудачниками - время умирает. И можно однажды проснуться и понять, что цивилизация ушла далеко вперед.
   Я даже не понял, говорит ли он серьезно или просто ради того, чтобы что-то говорить?
   - Вы что-то предлагаете?
   Он почмокал губами, промокнул их салфеткой и спросил:
   - Что вы думаете о нынешней России? Ведь у вас там какой-то бизнес?
   - Вы желаете присоединиться ко мне?
   - Нет, пока что мне интересно ваше мнение в целом.
   Я задумался на несколько секунд, собираясь с мыслями. Без вопроса со стороны мне даже в голову не приходило представить ситуацию целиком. Все виделось как разрозненные элементы мозаики: Афганистан, Западная группа войск, Горбачев, сепаратисты в каждом кишлаке или ауле, начинающийся голод, "Демократический союз", вывоз поголовья свиней и коров из ГДР в Москву - для компенсации провалов Продовольственной программы, частные банки, создаваемые шарлатанами и откровенными бандитами. Как можно в целом охарактеризовать нынешнее положение?
   - Армагеддон, отступление по всем фронтам и сдача позиций, - сказал я.
   - Вы не задумывались о том, что будет после этого? Вы застраховали свой бизнес в России, но что будет, когда все развалится?
   Мистер Браун облокотился на резной поручень балкончика, с которого открывались прекрасные виды на зеленое ущелье и добавил:
   - Какой свежий воздух!
   - Вот как? Вы уверены в том, что в России все развалится?
   Он помолчал недолго и снова кивнул:
   - Обязательно. Мы не позволим сохраниться этому монстру. Это просто вопрос безопасного ведения бизнеса и никакой идеологической или националистической подоплеки здесь нет. Нас устроит, если распад произойдет по их нынешнему республиканскому делению. Если распад произойдет глубже, то мы не сможем обеспечить топливную безопасность Европы. Потому что труба пройдет по множеству суверенных областей, и у каждого тамошнего царька появится соблазн надавить на нас просто перекрыв однажды вентиль. Тогда придется вводить войска, тратиться на их содержание. В итоге мы получим русскую нефть по цене золота. Это никого не устраивает - и больше всего, наверное, вас. Ведь лучше будет, когда сами туземцы отвечают за целостность трубы и бесперебойность поставок нефти и газа и борются за прибыль, оставаясь в рыночной цене. Их дело добыть, и предоставить нефть нам. Поэтому полная дезинтеграция России нам не выгодна - придется нести слишком высокие расходы для обеспечения транспортировки углеводородов или менять поставщика на кого-нибудь на Ближнем Востоке, чего делать тоже не хотелось бы - это усилит арабские режимы. Лучше каждому врагу дать по пенни, чем одному - фунт. Есть, конечно, в политике и экстремисты, требующие поставить Москву на колени. Но трезвые люди, и, слава Богу, что их большинство, понимают, что загонять крысу в угол не стоит. Однако это не снимает вопроса о том, что будет после кончины коммунизма и кто сумеет воспользоваться плодами?
   Он сумел меня удивить. Мне почему-то всегда казалось, что если они собираются ослабить и разделить Союз, то непременно на тысячу частей - чтобы ни одна из них не могла угрожать гегемонии Запада. Но оказалось, что все просчитано. Им проще договориться с одним человеком в Москве, чем с десятком по пути от Тюмени до Бреста. И поэтому они никогда не допустят полного распада России на области. Разве только когда нефть кончится.
   Зато уже сейчас были видны перспективы того политика, который после развала Союза начнет бороться за сохранение РСФСР. Народ его на руках носить будет, совсем не подозревая, что главная его забота - всего лишь обеспечение бесперебойной работы трубы силами туземного населения.
   - И как вы это видите? Как нам с вами правильно воспользоваться плодами?
   Мистер Браун посмотрел вдаль, собираясь с мыслями, и заявил:
   - Английское и американское правительства солидарны в том, что опустевшие рынки должны занять те, кто вкладывался в создание ситуаций. Вы хорошо проявили себя в прошлом, поэтому я уполномочен сделать вам интересное предложение. Вы же не желаете останавливаться на достигнутом, не так ли?
   - Вы хотите сказать, что на проведение там, - я показал головой на восток, - нужных решений кто-то уже инвестировал определенные деньги?
   - Видите, Зак, в чем дело... Нет тайны в том, что политика - самый доходный из бизнесов. Поднимите из грязи бесполезного говоруна, проплатите его избрание в высокие кабинеты и все вернется вам сторицей. Политика выгоднее торговли наркотиками или оружием. Да, здесь высок входной порог, но результат того стоит. Вложив сто миллионов в человека или партию можно получить в свое распоряжение страну со стомиллиардным бюджетом. Вы понимаете? Тысяча процентов прибыли - это не фантазии. Так было всегда. Для тех, кто понял, что политика - это просто еще одна форма бизнеса.
   Его слова заставили меня отставить вино в сторону - разговор становился все интереснее.
   - И что вы предлагаете?
   - Русские уйдут очень скоро. Из Германии, Венгрии, Польши, Румынии, Болгарии - отовсюду. Иначе им не видать кредитов. Иначе им не видать рынков для сбыта своей нефти, иначе занавес станет не просто железным, а... абсолютно герметичным и страна взорвется изнутри, из-за внутреннего давления.
   - На место русских нужно попасть нам?
   - Вы все еще гражданин Сити, Зак. И очень быстро соображаете. Идет крупная игра. Мы с союзниками действуем в общем русле, но каждый видит именно себя монополистом в той или иной отрасли хозяйства Восточной Европы. Трудность состоит в том, что денег всегда не хватает. На просветительскую работу, на создание демократических движений наши Правительства тратят очень большие деньги. Но это политика для политиков. Понимаете? Им важно показать избирателю свои успехи. Кто-то для этого продвигает пенсионную реформу, а кто-то победу демократии во всем мире.
   - Кажется, я догадываюсь, о чем вы говорите. Но не буду спешить, продолжайте.
   - Никакая политика не может быть четкой и бесповоротной, если на выигранных землях не укрепился наш бизнес. Экспансия нашего бизнеса - вот главная гарантия нашей безопасности. Не чьего-то там - югославского или чешского, а нашего бизнеса! Британского, американского, французского, итальянского и немецкого! Отчасти японского. Нам не нужны конкуренты, которые проведут у себя реструктуризацию, очистятся от долгов и станут вставлять нам палки в колеса. Нам нужны свинцовые рудники в Югославии, принадлежащие Rio Tinto, польский уголь должен стать собственностью Billiton, а чешское машиностроение - Siemens. Поэтому есть некоторый пул заинтересованных лиц, спонсирующих практическую сторону завоевания рынков. И пропаганду наших свобод и возможностей в среде туземцев, определяющих перспективы своих стран. Речь идет о тех деньгах, за которые иным партийным деятелям не придется отчитываться в Парламенте, Конгрессе или Бундестаге. Я уже слышал о вашей деятельности в Восточной Германии, вы молодец, успели раньше этих напыщенных болванов из Бонна, Гамбурга и Мюнхена. Так им и надо, нечего упиваться самодовольством! - он тоненько засмеялся. - Но я предлагаю вам не ограничиваться одной страной.
   Если я правильно сообразил о его предложении, то он говорил о спонсировании антикоммунистических лидеров в Восточной Европе, о скупке новых парламентов, региональных вожаков и тех прекраснодушных идиотов, кто ждал освобождения с уходом коммунистов. Тех, кто верил, что диктатура идеологии хуже диктатуры денег. И готов был за деньги на все.
   - На работу с каждым из тамошних царьков не хватит бюджетов никакого государства - они хоть и дешевы, но необыкновенно многочисленны, - развел руками мистер Браун. - Многочисленны, но все же конечны.
   - И давно ведется такая работа?
   - Активно - последние лет восемь-десять. До того - на уровне самодеятельности некоторых корпораций, людей, управлений в определенных ведомствах. Не системно. Но теперь настал финальный этап, когда нужно немного поднажать и плод упадет к нашим ногам. Мы будем откусывать рынки у русских один за другим, и на опустевших местах должны будут сразу появиться наши компании. А потом дойдет черед и до самих русских. Ведь оставшись без рынков сбыта для своей продукции, они просто вынуждены будут начать приватизацию своей промышленности. Чтобы снизить риски банкротства и свести их с уровня государства на уровень отдельных частных лиц.
   - То есть моя страховка сработает?
   - Да, - улыбнулся собеседник. - Поздравляю, вы вовремя сообразили так сделать. Те, кто сунулся вслед за вами, никаких контрактов уже не получили. И знаете почему? Они слишком много хотели. Гиффен даже всплакнул, когда узнал о вашей находчивости. Но сам уже не успел сделать то же самое. От вашего контракта страховые компании не останутся в убытке. Они будут только рады падению Москвы, ведь перед ними откроются обширные рынки с населением примерно в полмиллиарда человек с приличным уровнем жизни, несравнимым с Индией, Африкой или континентальным Китаем. Спишут вашу премию на убытки будущих периодов, а там погасят их прибылью от новых рынков. Не проблема. Зато какой мощный промоушн? Говорят, что когда о вашей страховке узнал Горбачев, он стал еще сговорчивее. Он окончательно поверил, что мы хотим равноправного партнерства.
   Вот такого я точно не ожидал. Теперь Горби еще быстрее сольет доверенную ему страну. Но странно - почему Серый ни словечком об этом не обмолвился? Ему было на руку, что Михаил Сергеевич стал гораздо уступчивее перед своим "западными друзьями"? Я уже ничего не понимал: одной рукой мы с Фроловым поддерживали существующий режим, а ногами в это время делали ему подножки. Что за странная тактика? Я сделал себе пометку поговорить об этом с Серым - потому что уже совсем потерял ощущение правильности происходящего.
   - Что от меня требуется? - спросил я у мистера Брауна.
   - Вы понимаете, что сейчас я ничего не могу вам гарантировать - ни по срокам, ни по окупаемости ваших... инвестиций? Просто потому что сам еще ничего не знаю наверняка. Цифры настолько общие, что строить далеко идущие планы преждевременно. Единственное, в чем я твердо уверен - в том, что ваши интересы будут учтены в числе первых, когда речь зайдет о компенсации затрат и хлопот. Вот вам реквизиты двух, - он протянул мне визитные карточки, - благотворительных организаций. Перечислите сколько-нибудь, чего не пожалеете. И вы потом об этом не пожалеете.
   И я подумал, что теперь не очень уверен в том, что это Лу "подвел" меня к мистеру Брауну. Выглядело все так, будто это я глупый карась, попавшийся в хитромудрый садок.
   - Я рад, Зак, что нам удалось договориться. Надеюсь, встречаться мы станем чаще, - мистер Браун добродушно улыбался тонкими губами. Глаза оставались безучастны. - Завтра мне нужно быть в Милане на встрече с людьми из Хэмптона. Так что вынужден откланяться. Если потребуется что-то от меня - не стесняйтесь, звоните в любое время дня и ночи, я почти не сплю.
   Я не стал уточнять, что за люди прибудут из Хэмптона. Это могли быть либо ЦРУ-шники, если речь шла о вирджинском Хэмптоне, либо кто-то из тамошних толстосумов-биржевиков, если имелся в виду Нью-Йоркский пригород - выбор на самом деле невелик.
   Мы простились не добрыми друзьями, но очень хорошими знакомыми.
   Глава 3.
   - Не люблю Нью-Йорк, - мотнул головой Серый. - Шумно, суматошно, мокро. И если есть телефон, то зачем мне быть в Нью-Йорке? Если есть компьютер - какой смысл в моем физическом там присутствии? Снайл, Ландри и Алекс за всем присмотрят. Здесь мне нравится гораздо больше. Здесь есть все: биржа, модемы, брокеры, банки - все тоже самое, что и в Нью-Йорке, но нет ощущения Вавилона.
   Он открыл еще один офис в Чикаго и теперь частенько мотался сюда из Луисвилла.
   - Семь миллионов и проблема потери времени на перемещение решена, - продолжал Серый. - Оказывается Иллинойс и Кентукки совершенно рядом. Всего лету - два часа. До Нью-Йорка вдвое дальше.
   Понятно. Как у Крылова в басне о лисе и винограде. Шумный он и суматошный - потому что лететь четыре часа.
   - Шестьсот пятьдесят миль - четыре часа? - удивился я. - Кукурузник из Рязани выписал? За семь миллионов? Тебя определенно нагрели. Эта фанера больше трехсот тысяч стоить не может.
   - Не, что ты! Ну какой кукурузник? Просто кто-то покупает самолеты, а кто-то, победнее, вертолеты.
   Вечная фроловская манера прикидываться бедным родственником почему-то не надоедала.
   - Посмотрел бы я на себя, ковыляющем над Атлантикой в вертушке. Всего какие-то сутки, пять дозаправок, и я на месте, - хмыкнул я. - Покатаешь?
   - Покатаю, - заржал Фролов. - Ты как ребенок. На лифте тебя не покатать? Или ты уже самостоятельный - сам лифты водить умеешь?
   - Да уж, научили.
   Серый набрал еще фунтов двадцать веса, стал похож на молодого Будулая.
   - Рассказывай, чего примчался? Что опять у тебя не получается?
   - С чего ты взял, что у меня что-то не получается?
   - Ты же просто так, проведать старого друга, не заедешь, все какую-нибудь проблему норовишь привезти. Чтоб я ее решал. Заметь - бесплатно! Чистый альтруизм с моей стороны. А! - он махнул рукой, - Наверное, так и нужно поступать с друзьями? Ладно уж, пользуйся.
   Настроен Фролов был неожиданно благодушно. Вопреки сложившемуся у меня образу современного Павки Корчагина.
   - Поэтому и предел твой - вертолеты, - сказал я. - На большее тебе не скопить.
   - Верно, всему виной моя доброта. Выкладывай.
   И я стал в подробностях рассказывать ему о встрече с Брауном, о своих делах в Европе и Союзе. Монолог, иногда прерываемый уточняющими вопросами, затянулся на целый час.
   - И вот скажи мне, Сардж, в чем смысл наших действий? Если я делаю нечто, что еще быстрее толкает Политбюро на разрушение страны, а ты мне в этом никак не противодействуешь?
   Серый встал с дивана, подошел к огромному панорамному окну с видом на озеро Мичиган и Стритервилл.
   - Видишь эти дома? - спросил он. - Знаешь, что это такое? Чья-то воплощенная мечта. И я хочу, чтобы мечта москвичей была чем-то похожа на Lake Point Tower, - он показал пальцем на одиноко стоящее у самого берега здание высотой этажей в пятьдесят-шестьдесят, - это жилой дом с собственным парком. Или пусть эта мечта будет похожа на AON, - он топнул ногой по полу. - Но не на панельное девятиэтажное чудовище. Я хочу, чтобы где-нибудь в районе Новодевичьего монастыря в небо поднимались башни повыше, чем здешняя Sears. Кстати, не хочешь прикупить пару офисов? Дела у нынешнего владельца после того как съехал сам Sears, идут не лучшим образом. Нет?
   - Ты - новый владелец?
   - Не совсем, - покачал головой Серый. - Вернее, совсем "не". Еще вернее - никаким боком. Лично я - никаким боком.
   - Не знаю, зачем мне здесь офисы?
   - Дешево. Посмотри - вон с крыши спускается стекломойная машина. Разве не чудо?
   - Все равно не хочу. Даже с машиной.
   - Ну и ладно. Лучше купить такой же, но в Москве, да?
   - Было бы неплохо.
   - Было бы отлично! Но я не знаю, как это сделать, пока в Кремле сидят те люди, которые там сейчас сидят! Не знаю, как это возможно, пока есть идеологическая составляющая в экономических планах.
   - Не понял. Чем мешает Советский Союз постройке таких зданий?
   - Тем, что он их не строит! - засмеялся Серый. - И речь идет не о каких-то тридцати-сорока этажах одинокого здания вроде СЭВ в Москве. Пусть таких зданий будет сто-двести-триста! И в каждом по сто этажей! Как здесь. В этих муравейниках - жизнь. Люди заезжают, богатеют, разоряются, что-то делают, создают, живут в конце концов, совсем не надеясь, что им поможет партком или собес! Живут, а не отбывают трудовую повинность.
   Он смотрел на меня взглядом школьного учителя, объясняющего двоечнику очевидные истины в пятый раз.
   - Ладно, не бери в голову, это так, отступление лирическое и мозгоклюйство. Айн Рэнд на ночь перечитал, - Серый засмеялся. - На самом деле история у наших с тобой метаний другая. Наливай, насухую тебе не понять.
   - А тебе?
   - А как ты думаешь, почему я уже три года не просыхаю? - опять засмеялся Серый.
   Он был непривычно возбужден.
   Мы выпили залпом по пятьдесят граммов виски, совсем не по-американски, залпом.
   - Я всегда говорил тебе, что знаю, что следует делать, - начал Серый, занюхав виски кулаком. - Мне самому хотелось так думать. Но чем больше я думал над этим, тем к более неутешительным выводам приходил. Знаешь, в чем основная проблема Нобелевского комитета, раздающего главные научные премии?
   Я пожал плечами, изобразив полное неведение.
   - Некачественная экспертиза, - сказал Серый так, будто все этим объяснил. Посмотрел на меня и подсказал: - Ты знаешь хоть одного шведа-академика с мировым именем?
   - Нет, не слышал даже.
   - Потому что их нет. Там сидят очень неглупые люди, но они ничего не понимают в тех вещах, о которых берутся судить. Им поручили это делать и они это делают. В силу своего разумения. Но не понимают, с чем имеют дело. Поэтому они вынуждены часто ждать, пока какое-нибудь открытие проявит себя на практике. Из-за неспособности оценить перспективы имеющихся открытий. И часто премии раздают не тем, кто их достоин, а тем, кому выгодно политически их дать - потому что так проще выглядеть компетентным. Я приведу тебе простой пример: через несколько лет весь финансовый мир будет рукоплескать двум парням, математически доказавшим корреляцию между ценой опционов на акции и ценой самих акций. А еще через пяток лет созданный ими хедж-фонд, работающий по их математическим моделям, благополучно накроется, забрав у вкладчиков почти пять миллиардов. Ровно на следующий год после вручения им Нобелевской премии. Все как у нас с тобой. Но разве мы хотим подобного?
   - О чем это ты? - его аналогия была слишком неожиданна. Но исследование будущих гуру рынка показалось интереснее: - Это в самом деле так? Я про акции и опционы на них? Где можно прочесть об этом? Они же наверняка уже сейчас что-то публикуют?
   - Что ты за человек?! - возмутился Серый. - Я ему - за философию и правду жизни говорю, а он опять о деньгах! Я тебе открытым текстом сообщаю: вредная дрянь эта теория, обманывающая доверившихся! Я говорю о том, что всю эту математизированную механику рынков так и будут преподавать в колледжах и университетах, даже после банкротства отцов-основателей, выдавая ее за новейшее достижение научной экономической мысли. Так и будут учить, считая, что такое, неверное, знание лучше, чем никакого. Мы, люди, склонны искать потерянное не там, где обронили, а там, где поверхность лучше освещена. И такая философия заводит нас в задницу.
   - Все равно не понимаю, - я беспомощно пожал плечами.
   Серый мелко засмеялся, провел ногтем по краю стакана, прислушался к звуку и покачал головой.
   - Разве мы с тобой желаем создать модель сферического коня в вакууме, которая кое-как проработав несколько лет, благополучно накроется? Кто мы с тобой такие, чтобы определить, что нашему народу будет хорошо, а что - плохо? Ты имеешь ученую степень по экономике, истории, политике? Ты читал лекции в Итоне, Оксфорде, Гарварде? Да черт с ними, с чтениями! Ты их хотя бы слушал?
   - Пожалуй, нет. Не системно.
   - Ну вот видишь, мы с тобой всего лишь два недоучки, на которых свалилось слишком много. И я готов нести то, что можно нести. Но я не согласен надорваться и все равно ничего не сделать.
   - Но ты ведь будущее видишь...
   - На сколько-то лет. Да, вижу. А что потом? Может, я его дальше и не вижу - потому что его нет? В общем, я много думал об этом. И я не готов взять на себя ответственность за решения и поступки многих людей. Потому что не уверен в своей компетентности на этот счет. Черт! Да наоборот! Я уверен в своей полной некомпетентности! Все, что я могу обеспечить с твоим участием - дать им право свободного выбора своего будущего. Подставить плечо в трудное время, поддержать, но не решать за них, как они будут жить дальше. Скажи мне, ты стал англичанином?
   - Нет, а нужно было?
   - Не знаю. Ты не стал англичанином, я - американцем. Мы толком не столкнулись ни с их медициной, потому что быстро получили возможность иметь свои собственные клиники, ни с пенсионной системой - потому что нам наплевать на пенсии, ни с судебной системой, потому что на нас работают лучшие юристы этих стран. Мы не вкусили даже сотой части того дерьма, что творится там, внизу, на уровне первого этажа. Но мы оба перестали быть советскими людьми и понятия не имеем, чем они сейчас живут. Так какое у нас с тобой есть право советовать другим то, чего сами не знаем?
   До меня стало доходить - о чем он говорит. И почему-то стало стыдно перед андоррцами.
   - Но это еще не все, - сказал Серый, наполняя стаканы. - Подумай еще вот о чем... Твое здоровье! Подумай вот о чем: может ли знать человек со здоровыми зубами о том, что такое зубная боль? Можно ли ему это объяснить словами, образами?
   - Попробовать можно, но...
   - Именно, что "но"! Бесполезно. Для того, чтобы понять, что под красивой оберткой лежит кусок дерьма, нужно ее снять. Обертку. Это я к тому, что если сейчас два ангела-хранителя Серый да Захарий вздумают уберечь своих сограждан от опрометчивых шагов - их просто не поймут. Но давай на минуту представим, что нам удалось прекратить горбачевскую вакханалию, вернуть все в цивилизованное русло и поставить всех плохих в позу просящего рака? Кто-нибудь сообразит, от какого зла мы его уберегли?
   - Вряд ли, - я со всей очевидностью осознал, что даже мы сами до конца никогда не будем уверены, что уберегли людей от чего-то дурного.
   - Вот то-то! Пойми простую вещь - если у тебя закрыты глаза, то для того чтобы понять, что в рот тебе кладут кизяк - его надо надкусить. Твой отец тогда еще, давно, говорил, что стране нужно пройти очищение, иначе все повторится спустя три года, пять лет - неважно. Пропаганда отсюда всегда будет эффективна, пока мы там не наедимся ее вволю. Чтобы победить заразу, нужно привиться.
   Беседы с Серым частенько заводили меня в тупик. Сейчас вот выходило, что все, что мы делали - бесполезно? Я не хотел с этим мириться!
   - Так что нам делать? Оставить все как есть? Ты просто боишься!
   - Да, боюсь! Да, я боюсь! - Громко повторил Серый. - Я не матрос Железняк, вооруженный самым верным в мире учением, я сам немножко думать научился! Я не хочу стать причиной какой-нибудь непрогнозируемой дряни!
   Мы замолчали, каждый глядя в свой стакан. Без его участия я был бессилен, но как его убедить в том, что нельзя успокаиваться - я не знал. Не находил нужных слов и тяжело вздыхал.
   Серый неожиданно толкнул меня плечом в бок и подмигнул мне:
   - Запутал я тебя, да?
   - Не без того.
   - Не жалуйся. Назвался груздем - полезай в кузов. Никто и не обещал, что будет легко и понятно.
   - Ты что-то придумал?
   - Ну, можно и так сказать, - Серегино лицо стало мечтательным и хитрым одновременно.
   - Так говори уже! - я стукнул стаканом по столу.
   - У нас с тобой несколько целей. Первая и самая важная, которую мы с тобой не первый год толкаем - лишить монополии на знание тех козлов, которые сидят в ЦК и Политбюро и потихоньку разбазаривают доверенное. Если наши с тобой стажеры начнут четко понимать эти процессы и громко о них говорить - банде Горби придется с ними считаться. А потом, когда Михаил Сергеевич уйдет на покой, нашим умникам придется самим решать - что делать со своей страной?
   - И все? А самого Горбачева ты намерен отпустить вот так, за здорово живешь?
   - Для него у меня есть сюрприз, но говорить об этом преждевременно. Ведь пока что ничего непоправимого не случилось. Да черт с ним, с Горбачевым! Послушай о второй цели!
   - Не допустить большой войны? Ты об этом тоже как-то говорил.
   И все в моем детстве и юности говорили: "лишь бы не было войны".
   - Да, именно так. И чтобы этого не случилось войска, выведенные из Афганистана и Германии, не будут сокращаться. Их передислоцируют в самые напряженные точки Союза - чтобы не позволить сепаратистам устроить бойню. Отделяться - только мирно, политическим переговорным процессом. Кредитами на содержание этих армий мы с тобой обеспечим. И они же проконтролируют проведение республиканских референдумов об отделении от Союза.
   - Не общесоюзный референдум?
   Простая, и в принципе давно усвоенная мысль разделить "нерушимый" на какие-то обособленные республики показалась мне сейчас запредельной крамолой. Мы много говорили о предстоящем развале Союза, но впервые речь об этом зашла не как об отдаленной перспективе, а как о событии завтрашнего дня. И Серого это ничуть не смущало, видимо, в его видении будущего и впрямь ничего изменить было нельзя. Или вредно.
   - Общесоюзный станет фикцией. В такой форме он лишен любого смысла. Подумай сам: если население какой-нибудь Грузии выскажется за отделение - что будет значить голос этой маленькой республики в общесоюзном референдуме? Ничего. И тогда она захочет выйти иначе. Или в составе большой страны затаится маленький враг. Прибалтика вся на Запад смотрит, считает себя Европой, а не ровней "грязным русским свиньям" - пусть валят! Без нашей нефти. Посмотрим кому они нужны со своими древними радиоприемниками и кривобокими телевизорами. Все равно всем Союзом их кормят - так зачем они нужны? Балласт. Грузия, Азербайджан - скатертью дорога! Кто-то уйдет, но большинство останется. Согласен?
   - Наверное, - сказал я, но представить этого не смог. Он так легко говорил об этом, словно ничего изменить было нельзя. - Но разве это не есть "навязывание своих взглядов"? И почему Союз должен отдавать российские территории непонятно за что? И черт те кому?
   Мне было удивительно, что еще четверть часа назад он убеждал меня, что не может принимать решения за всех, а теперь ратует за сепаратистский референдум. Я был против любого раздела своей страны.
   - Нет, это никакое не навязывание, это - здравый смысл, - возразил Серый. - Потом объясню, в чем разница. А про российские территории я тебе так скажу... Представь, что одна из твоих корпораций производит очень важный продукт для рынка или для других твоих компаний, но катастрофически убыточна? Что ты будешь делать?
   - Уменьшать издержки...
   - Вот! - Серый радостно перебил меня, выставил к потолку указательный палец и потряс им. - Вот! Ты избавишься от непрофильных активов в этой корпорации, оптимизируешь поставки, проведешь реструктуризацию кредитов, выведешь что-то на аутсорсинг, воспользуешься офшором и прочая, прочая, прочая! Так почему же в этом простом приеме ты отказываешь своей стране, несущейся к банкротству семимильными шагами? Тот же Туркестан в составе России, а потом и СССР всего лишь сто лет. Там еще живы байские династии, они в быту живут совсем не по советским законам - так зачем нам их поддерживать? В чем смысл?
   - Безопасность границ? - предположил я.
   - Что? Как граница протяженностью в три тысячи километров по горам и долам может быть безопаснее двухтысячекилометровой границы, протянутой через казахскую степь? Это нонсенс. Царской России они нужны были по нескольким причинам: избавиться от набегов всяких кокандских ханов, взять Британию за гланды угрозой выхода к Индии и прирастить территорию, просто потому что империя иначе не может - ей нужно постоянно расширяться, просто чтобы жить. Как только прекращается расширение - случается быстрая крышка. Сасаниды, Рим, Византия, Наполеоновская Франция, Британия, СССР - все прошли через это. Но зачем они - убыточные окраины - нам теперь? Я не ратую за то, чтобы взять и отдать их третьей стороне, отнюдь! Они должны остаться под нашим политическим и экономическим влиянием, но вот нести ответственность перед их гражданами нам совсем не нужно - для этого есть региональные элиты, пусть они и работают! Пусть они дают своим гражданам социальные гарантии, определяют нормы законодательства, проводят фестивали и конкурсы - это целиком их внутреннее дело. Пусть помимо наших денег притащут к себе чужие инвестиции, я не против. Я против того, чтобы взваливать ответственность за эти страны на Москву. Ты думаешь, США не могли бы присоединить к себе половину Латинской Америки? Могли бы, но им это не нужно! Содержание этих территорий обойдется гораздо дороже, если подтягивать уровень жизни их населения к уровню жизни в метрополии. И неизбежно просядет экономика самой метрополии, а это вообще уже ни в какие ворота не лезет. Невозможно организовать рай повсюду.
   - Россия не может не быть империей - для этого она слишком большая, - засомневался я. - Австралия, Канада - это все части империи, пусть и с очень широкой автономией в теории. А если она не может не быть империей, то ей в любом случае нужно расширяться.
   - Не обязательно делать это экстенсивными способами, - пожал плечами Серый. - Разве в школе тебя не учили, что интенсификация дает куда более надежные плоды, чем географическое расширение? Разве не о том же ты разговаривал со своим норвежцем... как его?
   - Райнерт?
   - Да. И его теория о необходимости индустриализации для оптимизации экономики. Но подумай сам: если ты начал эти процессы интенсификации в Москве и Ленинграде, Ташкент и Ашхабад не смогут остаться в стороне и ты вынужден будешь делать что-то и там. Но ни один тяжелоатлет не может выжать полтонны за один подход. Просто умрет под тяжестью. И выбор у тебя прост: либо развивать какие-то части империи, но тогда стоит забыть о всеобщем социальном равенстве, что чревато бунтами, либо избавиться от балласта и толкать дальше то, что тебе по силам.
   Серый демонстративно почесал затылок и не дождавшись моих вопросов, продолжил:
   - Даже понятно, зачем они были нужны коммунистам в двадцатых - распространить идею как можно шире, а на тех территориях никакой власти после крушения империи по сути не было. Грех не воспользоваться моментом. Если же отбросить в сторону "единственно верное учение" о непременной и всемирной победе коммунизма - зачем они нам? Пусть выращивают свой хлопок, копают золото и вольфрам, производят химию и строят каналы - мы с удовольствием их поддержим, защитим от захватчиков, и даже что-то купим у них, но зачем нам содержать их баев? Западная Украина в составе Союза - всего-то сорок лет, они смотрят на Австрию, из которой выросли и желают жить "как в Европе", а не работать на Москву. Зачем они нам? Все это, конечно, пьяные разговоры, но ухвати суть - наша страна скроена из таких разных кусков, что разваливаться начала еще задолго до нашего с тобой рождения. Вспомни Калифорнию, Аляску, Польшу, Финляндию... что еще, напомни?
   - Гавайи, - добавил я, - Монголия, наверное...
   - Вот! Разве не стоило в свое время избавиться от них, чтобы сохранить остальное? Нет выбора, пойми! Бывают времена слияний и поглощений, бывают времена банкротств - не нужно делать из этого трагедию! Как я уже говорил сто раз: сильному в рот будут заглядывать и красную дорожку под ноги стелить, а слабого - топтать. Останемся большими и слабыми попрошайками под постоянной угрозой банкротства или умерим свои амбиции и начнем думать головой о том, как нам стать сильными?
   Все это я слышал от него неоднократно, но никогда еще эти его слова не должны воплотиться "прямо сейчас". Отчего-то стало тоскливо.
   - Ладно, не грусти, - махнул рукой Серый. - Послушай лучше про нашу третью задачку... Только сначала еще выпьем.
   И мы еще выпили, после чего Фролов продолжил:
   - Нам нужен жесткий клинч с западной экономической и бытовой системами. Клинч, но не растворение в них. Понимаешь, в чем разница?
   - Им должно быть очень тяжело от нас избавиться?
   - Ты не дурак, - пьяно хихикнул Серый.- Тогда зачем так часто пытаешься им выглядеть? Не обижайся. Им должно быть невозможно от нас избавиться. Никак. Их концерны должны зависеть от нас, их банки - зарабатывать на нас, их дети - слушать русские, украинские, узбекские сказки на ночь...
   - Зачем?
   - Затем, что только такое положение вещей может дать нам хоть какую-то гарантию безопасности. Разумеется, не стоит отказываться и от ядерной дубины - чтобы никто не считал нас добродушными плюшевыми мишками. Мы прокатим любого в космос, мы построим электростанцию в Индонезии, мы проведем торговый караван через арктические льды. Мы должны быть везде, никому при этом не навязываясь.
   - Сложно это...
   - Сложно? Не думаю. Просто это не задача трех дней, это задача на пару-тройку десятилетий. Но если не бросать и быть упорными - все можно сделать. И мы с тобой уже это делаем. И не только мы, - он непонятно ухмыльнулся.
   - Я чего-то не знаю?
   - Ты слышал о Джеймсе Гиффене? О нем сейчас много говорят в Америке.
   - Гиффен, Гиффен... Недавно мистер Браун о нем упоминал, но я как-то не заострял... Кто это?
   Серый поднялся, подошел к полке, где были навалены стопкой журналы, пошелестел бумагой и вернулся ко мне с раскрытым Forbes:
   - Оцени, - на меня с фотографии смотрел сорокалетний мужик с честными глазами на открытом и даже добродушном лице, - Джеймс Гиффен.
   - Чем он замечателен, что о нем так много говорят?
   Серый расхохотался так, что я даже испугался за его душевное здоровье.
   - Ты не поверишь! - прохрипел он сквозь смех. - Не поверишь!
   - Да что такое не так с твоим Гиффеном?
   - Когда мы с тобой начинали нашу американскую эпопею, - сказал, отсмеявшись Серый, - этот парень уже был на пару шагов впереди. Не мы одни пытаемся соединить разные экономики, но он это делает по здешним правилам.
   - Чего? - я не то чтобы не поверил, я просто не понял, о чем он говорит. - Как?
   - У него был небольшой банк Mercator. В восемьдесят четвертом ему отчего-то пришла в голову идея начать очень близкие отношения с Россией. В восемьдесят четвертом! С Империей зла! Каково, а?
   - Но это не все?
   - Это только начало. Гиффен в восемьдесят четвертом создает Американо-Советский торгово-экономический Совет, - Серый протянул мне первый том справочника Who is Who in America за 1988-1989 годы, - в который сразу вступают триста! Триста американских компаний. И не какие-нибудь карлики, а вполне себе состоявшиеся корпорации вроде Intel или Union Carbide! И начинают бешенную деятельность по наведению мостов с Советским Союзом. Под аккомпанемент враждебной риторики Рейгана. Понимаешь, в чем дело?
   - В восемьдесят четвертом? За год до Горбачева?!
   - Именно! Но мало этого - мистер Джеймс Генри Гиффен отметился членством в рокфеллеровском Совете по международным отношениям. И первые масштабные торговые отношения начались до Перестройки! Американцы учетверили свою активность в экономических контактах с отдельными предприятиями Союза. Да ты и сам наверняка сталкивался, с тем, что то там, то там тебе говорили, что к ним приезжали "американцы, японцы, англичане"?
   - Бывало, - согласился я, припоминая подробности своих посещений Союза в последние два года.
   - Но ты же понимаешь, что никто просто так рисковать деньгами не будет?
   - Они все знали? Знали, что Горби сдаст страну?
   - Да я в этом уверен как в том, что у меня есть пуп! Я поинтересовался будущим мистера Гиффена и знаешь что? Коррупция, связи с ЦРУ, подкуп чиновников - от Москвы до Алма-Аты - вот лицо этого "честного и частного" американского бизнесмена. Взятки на десятки миллионов долларов, устранение неугодных, все, за что здесь он получил бы пожизненное, там делалось с легкостью необыкновенной.
   - Арманд Хаммер дубль два?
   - Точно! Только мистер Хаммер осуществлял связь здешних господ со своими холопами там, а когда ему там сказали, что холопов больше нет, он остался не у дел и использовался от случая к случаю. Однако сейчас появились новые люди, готовые накинуть на шею долларовую удавку - и возник мистер Гиффен для связи с ними.
   Информация была интересная и немного неожиданная.
   - И как это относится к нам? - спросил я.
   - Элементарно, дружище! Я присоединился к "доброму" начинанию. Теперь половина моих здешних компаний работает под крылом организации Гиффена, а, значит, и ЦРУ! Мы теперь как жена Цезаря - вне подозрений! И делаю я теперь там все, что захочу, потому что у меня есть мандат на это от Гиффена и Лэнгли! И пусть только попробуют, суки, вякнуть! Я им устрою судебный Армагеддон!
   В этом был весь Серый. Для него безопасность была всегда важнее прибыли, а действовать чужими руками - самой желанной мечтой. Но, может быть, только благодаря этому мы еще не в каком-нибудь Алкатрасе?
   - Мы теперь на вполне законных основаниях, с одобрения Конгресса и Сената, везем сюда врачей и инженеров, представляешь?
   - Не рой яму другому, ага? - хмыкнул я, наполняя стаканы. - За такую находку не грех выпить.
   Мне было даже завидно, что он сумел найти такой чудесный инструмент влияния, а я даже не пытался искать что-то подобное, всюду пытаясь все сделать сам.
   - Но не напиваться, - уточнил Серый. - Напиваться нам нельзя. Твое здоровье!
   - Я так понял, что это еще не все? - довольное лицо Фролова обещало мне сегодня еще немало откровений.
   - Шутишь? Это только начало, - сказал он, отправляя в рот кусочек лимона. - Помнишь, как в высшей математике теоремы доказывали? Какого-нибудь Остроградского? Что нужно для доказательства?
   - Исполнение условий необходимости и достаточности? Ты об этом?
   - Помнишь еще! Надо же, а я думал, ты совсем уже забизнесменился!
   - Такое не забудешь. Так что там дальше?
   - То, что мы с тобой обсудили - лишь часть головоломки, немаловажная, но часть. Необходимая часть, которая не позволит свести Россию до уровня какой-нибудь, прости Господи, Папуасии, но и не даст возможности влиять на процессы в мире. Для того, чтобы остаться державой, нужно иметь реальную силу для оперативного влияния на оппонентов. До сих пор мы полагались на ядерное оружие, но это глупо, как если бы в дедовой деревне при каждой угрозе за околицей вытаскивать из подпола зенитную пушку. И против волков и против мышей и против оккупантов. Нужен пистолет.
   - От твоих метафор голова кругом идет, - пожаловался я. - О чем ты опять?
   - У США есть сколько-то флотов, каждый из которых в одиночку может без ядерного оружия одолеть практически любого противника. Эти флоты оплачены чужими деньгами и России в нынешних условиях такое не потянуть. Да и глупо это - каждый раз противопоставлять военной силе военную силу - так и до реальной войны недалеко. К тому же наши вооруженные силы совсем не заточены для автономных действий вдали от своей земли. И тогда остается лишь две компоненты влияния - идеология и деньги. С деньгами у нас всегда было не очень хорошо, а благодаря идеологии Союз пять лет назад контролировал в той или иной степени почти семьдесят процентов земной территории.
   - А населения?
   - Тоже примерно столько же. Беда лишь в том, что это были беднейшие земли с нищим населением. Африка, Латинская Америка, Азия. Именно для них была приемлема продвигаемая идеология как часть маркетинга. Для населения. Но мы с тобой уже знаем, что население - оно как женщина: толпа падка на обещания и способна поверить отъявленным мерзавцам, лишь бы они говорили то, что ласкает ее слух. Важно, что на самом деле местные царьки клали большой прибор на весь социализм: как только появлялся рядом кейс с долларами, идеология уходила на пятый план.
   - Доллары? Твоя цель - доллары?
   - Да! - осклабился Серый. - Америка держится на трех китах: монополия на знания, оружие, деньги. Оставим ей оружие - у нас и свое не хуже, но выбьем из-под ее задницы остальные подпорки!
   - Ты же говорил, что нельзя делать здесь плохо?
   - Я и сейчас так говорю. И делать плохо Америке я не собираюсь. Я хочу сделать хорошо, настолько хорошо, что она задохнется от удовольствия! Помнишь, мы договаривались о кризисе? Нынешний мы сделаем маленьким и незначительным - по старой схеме.
   - Кассовый разрыв?
   - Да, старый добрый кассовый разрыв где-нибудь на Филлиппинах и Тайване, в Мексике или Венесуэле - туда сейчас активно МВФ лезет, вот и повод щелкнуть его по носу. С обязательными маржинколами у десятка международных корпораций и истерикой в прессе. И знаешь, что будет после этого?
   - Нас вычислят.
   - Даже не сомневайся в этом. Если не лично нас, то Ландри, Снайла, Уилкокса, Персена, Штроттхотте. А без них мы с тобой - никто, два возомнивших о себе щенка. Но нас вычислят, здесь ты прав. И я хочу к тому времени лишить их рычагов влияния на нас. И дать другим рычаг для влияния на них.
   - Лишить их долларов? Робин Гуд, да?
   Мне показалось, что Серый стал заговариваться. Спьяну ли, а быть может, от нервного напряжения, но нес он что-то вообще непонятное.
   - Нет! Послушай меня! В Европе обсуждается идея экю или евро, здесь - идея панамериканской валюты. Ерунда вся в том, что все предполагаемые валюты по умолчанию будут ставиться в зависимость от доллара или от доли участия в МВФ, неважно. Суть в том, что рулевым при любом раскладе остается Америка, благослови ее Господь! А мне этого совсем не нужно. Если ты держишь свой кошелек в чужой валюте - будь готов к тому, что однажды он окажется пуст. Мы с тобой выпустим на рынок первые полностью частные деньги, обеспеченные нашими физическими активами! Твоим и карнауховским золотом, заводами и электростанциями, моими корпорациями, акциями, землей! Мы все просчитали! Сейчас я расскажу подробнее.
   Он бросился к стеллажу с рулонами бумаги. А я расстегнул пуговицы на сорочке, ослабил подтяжки и быстренько опрокинул в себя остатки из стакана.
   И на целый час я погрузился в длинный путаный монолог Фролова о финансовых перспективах мировой экономики - с таблицами, графиками, диаграммами. Не сказал бы, что у Серого был готовый план, скорее, это была куча неоформленных мыслей, нуждавшихся в систематизации и шлифовке, но, несомненно, идея была стоящая. Его фраза "мы все просчитали" была чистой воды враньем и при ближайшем рассмотрении обнаружилась целая куча прорех в сыром проекте, но все они были преодолимы. Мы даже позабыли о виски, потому что Серому хотелось выговориться, а мне всегда нравились новые головоломки. Такая уж черта характера - не способен к долгой планомерной работе. Загораюсь мгновенно, выплескиваю энергию и надеюсь на результат, а долго тянуть одну и ту же лямку для меня смерти подобно. Поэтому при первой же возможности я предпочитаю сбросить надоевшую рутину на толкового помощника, изредка возвращаясь к проверке текущего состояния.
   - Смотри, - горячился Серый, - мы не начнем с первых же шагов объявлять новую мировую валюту. Это было бы сверхглупостью. Очень небезопасной глупостью. Да и не нужно такое никому. Мы сделаем вот как: создадим глобальный фонд, сольем в него какое-то количество реальных активов. Никаких долларов, марок и фунтов, никаких облигаций, никаких "гудвиллов", страховщиков, брокеров - только реальные акции промышленных, транспортных, торговых компаний, которые мы полностью контролируем, за которыми стоят карьеры, заводы, торговые сети, аэропорты, электросети, здания, железные дороги, корабли. И каждая акция которых может быть измерена конкретным имуществом. А потом...
   - Секьюритизация? - перебил я, потому что и сам подумывал о чем-то похожем.
   - Да! Проведем секьюритизацию и выпустим бумаги, объединяющие все эти активы. Облигации фонда и станут нашими деньгами, свободно ходящими в расчетах между контролируемыми компаниями. По крайней мере - поначалу. Неподверженные инфляции, дефляции, бифляции, прочим фляциям, которым еще и названия не придумали! Зависимые только от того имущества, которое имеется на балансах компаний! От выпущенных машин, выработанных киловатт-часов, перевезенных тонн и нарубленного угля!
   Его глаза сверкали, он очень гордился своей идеей.
   Мне же мысль показалась не очень здоровой:
   - Даже самые удачливые компании, бывает, банкротятся. В индексе Доу из сотни компаний начала века сейчас присутствует едва ли десяток. И никто не даст гарантий, что через пять, десять, двадцать лет останутся и они. Компании - это слишком виртуальный актив. Как учесть поглощения, слияния? Было две компании с имуществом на сто миллионов, после слияния стала одна с имуществом на те же сто миллионов, но с обязательствами перед акционерами. Ее доля на рынке увеличилась, возможности выросли, но твоя схема этого не отразит. Если держаться только за оценку материальных активов. Что делает одну компанию успешной, а другую, с таким же капиталом - лузером? Удача, разница в управленческих подходах? Как это оценить по твоей системе?
   Серый почесал в затылке и заметил:
   - А ты вырос, ага?
   - Наверное, - ответил я. - Никогда об этом не задумывался. Наверное, я вырос. Фондовый рынок оценивает эти изменения колебанием курса акций. Но ты предполагаешь создать систему, неподверженную изменениям? Опыт Москвы тебя ничему не научил, да?
   Серый похлопал меня жесткой ладонью по плечу, заглянул в глаза и проникновенно сказал:
   - Да-да-да, я все понимаю, неустойчивая экономика, никуда не годные обратные связи, ведомственные помехи в прочтении сигналов. Но я не собираюсь создавать новый Госплан. Я так же далек от этого как Хайек! Зак, ты же сам понимаешь, что все твои вопросы решаемы в рамках рыночной экономики. Очень хотелось бы создать систему, стопроцентно отражающую реальность, но это невозможно. А возможно лишь какое-то к ней приближение с той или иной точностью. Наш будущий фонд - это не просто мешок денег. Это люди, специалисты, эксперты, проводящие ежедневно тысячу оценок. Это рейтинговое агентство, супербанк, клиринговый центр, платежная система, аналитическое бюро в одном лице. Согласись, если бы тебе в начале века рассказали бы о ФРС, которая будет контролировать деньги сильнейшей страны и всего мира, ты бы тоже нашел тысячи слабых мест?
   - Возможно, - согласился я. - Но это ведь ничего не доказывает? Это не довод.
   - Это, конечно, довод, - хмыкнул Серый. - Ты забываешь, что если ничего не делать, то ничего и не сделается! Сама идея частных денег, регулируемых эмитентом в зависимости от текущего состояния рынка и его возможностей, не так уж плоха. Можно выпускать вообще ничем не обеспеченные деньги - и никто не скажет ни одного слова, если рынок готов это принять и ты убедишь его, что ему это нужно. Подумай вот о чем: мы добываем медь в Чили, везем полуфабрикат в Японию, там перерабатываем ее в провода и развозим их по половине мира. Сколько встречных обменов валюты совершается в этом процессе? Пять? Десять? Сколько на конвертации теряется денег? Сколько специалистов-оптимизаторов сидят в штаб-квартирах корпораций и занимаются только лишь пересчетом и сравнением текущих курсов? А ведь мы можем свести эти операции к одной-двум, если внутри корпораций взаиморасчеты будут проводиться в наших дублонах! И горнодобытчики из Чили всегда смогут их продать нам по устраивающему их курсу. Удобнее сегодня - пусть продадут сегодня, удобнее завтра - мы не обидимся и на это. И им будет ровным счетом начхать на политический кризис в Чили или в Боливии - потому что наши деньги никак не связаны с политическим состоянием государств. Наши деньги формируются золотом из Узбекистана, машинами из Германии, сталью из Японии, оружием из России, компьютерами из США, самолетами из Бразилии или Франции, кораблями из Южной Кореи и телефонами из Финляндии и Швеции, но никто из них не имеет решающего влияния на дублоны! Представь себе инвестиционный проект, который мало зависит от валютного курса! Разве это не мечта любого инвестбанкира?
   В этом было рациональное зерно - новые всемирные деньги, не контролируемые выборными правителями, а выпускаемые только из соображений экономической потребности и целесообразности. С точки зрения минимизации рисков - дело хорошее, да и вообще, выпускать свои собственные деньги - разве не голубая мечта любого финансиста?
   - Здорово, - пробормотал я, полностью поверив в идею Серого. - И с чего начнем?
   - Я уже начал! - он вытер пот со лба. - Один из моих парней покупает Урал!
   Мне показалось, что я ослышался. Как можно купить Урал?
   Заметив мое недоумение, Серый поправился:
   - Тьфу, дурак! Что говорю? Подумаешь еще, что у меня окончательно крыша съехала. Маккой поехал в Москву и покупает у Горбачева специальный корабль "Урал". Это такое... судно для электронного шпионажа. Насквозь секретное, но от Jane's ни у кого секретов нет. Сейчас... Вот, смотри: Большой разведывательный корабль, Kapusta. Самый большой в мире, самый мощный корабль для электронного шпионажа. Мне когда показали и объяснили его характеристики - я заболел этой лодкой! Сейчас где-то во Владивостоке болтается и оттуда, не сходя с якоря, накрывает электронным глазом весь Тихий океан! В следующем году купим маленький советский авианосец и пару ракетных фрегатов - безопасность превыше всего! Представь себе: наш "Урал" - кстати, с ядерной силовой установкой - в сопровождении авианосца и пары крейсеров УРО носится по морям и проводит через свои антенны тысячи платежей в секунду!
   Он выглядел в этот момент как Веллингтон после Ватерлоо, а я не мог понять, о чем он толкует.
   - Зачем тебе этот "Урал"?
   Серый посмотрел на меня как на ненормального:
   - А ты думаешь, тебе позволят создать новую мировую валюту на какой-то территории? Только не предлагай свою Андорру - она слишком мала для этого. Да и жалко ее, разбомбят. Или задушат санкциями. Запретят продавать твоим подданным морковку с брюквой - завоешь!
   - Ну... можно поговорить с египтянами и Суданом о Халаибском треугольнике? Сделаем там современный Вавилон вроде Сингапура?
   Первый раз в жизни я наблюдал в глазах Серого растерянность.
   - О чем поговорить с египтянами?
   - Между Суданом и Египтом в Африке есть огромный кусок ничьей земли размером с Израиль - они ее уже лет сто поделить не могут. На побережье Красного моря, кстати. Тепло, песочек, рыбы подводные.
   - И люди там живут?
   - Конечно. Какие-то негритосы с арабами. Мало, правда. Маленький городок какой-то имеется. Вроде бы там даже нефть на шельфе искали, только вот не знаю, нашли или нет. Можно выкупить землю, устроить там эмират, за десяток лет раскрутить несколько фондов, банков вроде приснопамятного BCCI, запустить слух про найденную нефть, а саму, если ее нет на шельфе, брать в Иране или Ираке. У нас с тобой все для этого есть. Лет через десять никто не удивится "золотому динару".
   Серый надолго задумался. Он даже полез за атласом, потребовал точно показать ему этот треугольник. Когда рядом обнаружился еще один кусок "ничьей земли" - Бир-Тавиль, он отложил книгу в сторону.
   - Треугольник Халаиб, - пробормотал Фролов, - Треугольник Халаиб?
   - Ага.
   - Вот за это точно нужно выпить! - провозгласил он. - Только знаешь что? Это никак не отменяет моих планов по мобильному банковскому центру. Пусть будет и то и другое! Пусть их будет десять или двадцать! За спорные территории! - Он налил остатки виски в стаканы. - Устроим из них финансовые центры. Чтобы каждый мог дублировать общие функции и ни один не был критически уязвим для всей системы.
   - Чем сложнее система, тем более она уязвима, - сказал я в ответ.
   - Ерунда, - возразил Фролов. - Все зависит от функций, заложенных в систему. Невозможно из простых деревянных кубиков собрать шаттл. Сложные задачи не приемлют простых решений. Помнишь, с чего все началось?
   - С обнаружения твоего дара?
   - С Изотова и его теории о неблагоприятной геоэкономической зоне. Я много об этом думал. Каждый день...
   - Я тоже.
   - И пришел к выводу, что все совсем не так просто. В жизни есть место и его теории, и меркантилизму, и кейнсинианству, и теориям заговоров, и лжи и правде. Нет только места такой теории, которая объяснит все. Жизнь слишком многофакторна, чтобы одна теория могла учесть все векторы ее движения. Как только появляется такая теория и ты в нее поверишь - можешь считать, что тебя обманули. Это и произошло с нашей страной, в которой юристы и журналисты взяли на вооружение механистическую теорию герра Маркса. Они превратили теорему, пусть и очень красивую, но все-таки только лишь теорему, в непреложную истину, в аксиому и тем самым обманулись сами и смогли обмануть миллионы сограждан.
   Я был практически уверен, что то, что произошло в октябре 1917 в Петрограде, не было делом кучки революционеров, но было тщательно рассчитанным проектом финансовых кругов в Лондоне и Париже. И все-таки не стал возражать Серому, понимая, что он имеет в виду. Многие искренне верили в марксизм и именно эти люди толкали страну вперед, к пропасти, заботливо подготовленной для них заокеанскими хозяевами. Мне даже было понятно, почему в этой роли оказалась Россия, не очень-то приспособленная для пролетарского движения. В меру большая и сильная держава, не из числа тех, кем нельзя было рисковать, нищая и разоренная, но все-таки достаточно самообеспеченная, чтобы выжить в продолжительном социальном эксперименте. У них просто не было выбора - Россия словно предназначена для проведения всяких научных опытов. И никого не жалко.
   Но теперь мы собирались это изменить.
   - А нам теперь разгребать, - закончил Фролов.
   Мы выпили и замолчали, подумывая каждый о своем, пока Серый не заявил:
   - Знаешь, нам нужно чаще встречаться. А сейчас поступим так: то, что мы с тобой здесь напридумывали, я передам аналитикам Снайла и Маккоя - пусть все пересчитывают и готовят реальную программу создания первых в новейшей истории частных денег. Встретимся... месяца через три, думаю, к тому времени какие-то результаты появятся, и нам будет о чем поговорить уже предметно.
   Глава 4.
   День рождения монарха - это всегда праздник для подданных, будь то дремучие крестьяне или высокообразованные профессора университетов. Частенько праздник не совпадает с датой дня рождения реального человека - царя, короля или королевы. Где-то эту дату привязывают к субботнему погожему деньку как в летнем Лондоне, где-то жестко фиксируют за каким-нибудь "первым понедельником в июне", как в Австралии и Новой Зеландии, где-то просто закрепляют за определенным числом в календаре - как это сделали голландцы. Иногда все же государственные институты, как в Швеции и Таиланде, решают, что День Рождения должен быть настоящим днем рождения и привязывают национальный праздник к дате появления на свет царствующего монарха.
   Мы, в Андорре, остановились на последнем варианте, просто потому, что никаких других традиций у нас еще не появилось. С чего-то требовалось начать, а там - как карта ляжет.
   До праздника оставалось еще два месяца, но меня уже почему-то колотила нервная дрожь, какой не было ни в день коронации, ни в день крещения по католическому обряду, который потребовался для вступления на андоррский трон. Наверное, это происходило потому, что настала, наконец, пора громко о себе заявить, а встретиться со всей сиятельной Европой нос к носу было боязно? Я ел лошадиные дозы успокоительных таблеток, плохо спал и постоянно дергался в стороны, стараясь избежать хлопот по организации праздника. Но не бывает свадьбы без невесты и похорон без покойника и поэтому мне приходилось тащить свою ношу, забыв о бизнесе, посвящая привычным делам не более получаса в день.
   По настоянию месье Персена мы должны были разослать пригласительные открытки во все царствующие дома Европы, некоторым африканским и ближневосточным царькам, и еще сотне каких-то людей со всей Европы, о которых я никогда не слышал.
   После пятидесятой открытки, подписанной своей рукой - Персен настоял на этом, объяснив, что уже вскоре эти открытки станут редкостью и будет некрасиво, если на них окажется факсимильная подпись сеньора Майнце, а не самолично выведенные каракули, - у меня свело пальцы, я отложил авторучку и принялся перебирать оставшиеся двести.
   - Зачем нам эти люди, Пьер? Их так много, от них не протолкнуться будет! Моим бедным андоррцам придется забираться на горы, чтобы посмотреть на карету собственного короля! - сказал я, рассматривая очередную открытку с какой-то итальянской фамилией. - Я еще понимаю короли, князья... Но у нас даже на Гримальди приглашение еще не написано, а вот эти уже готовы! Почему?
   Я и в самом деле не понимал, чем вызвана необходимость приглашать абсолютно неизвестных мне людей, но у Пьера при упоминании фамилий Маврокордато, Ралли, Сутцу, Каэтани или Одалески закатывались глаза и начиналось обильное слюноотделение. А когда я поинтересовался столь необычной реакцией, волнующийся Пьер прочел мне небольшую лекцию на жуткой смеси французского, испанского и английского, - он всегда смешивал языки, когда нешуточно волновался - которую начал с вопроса:
   - Зак, вы же знаете, как влиятельны в Англии старинные баронские роды?
   - Примерно, - я пожал плечами и покрутил в воздухе правой кистью. - Догадываюсь. Я даже знаком кое с кем из них.
   - Поверьте мне, Зак, они лишь бледные тени того могущества, которым обладали и обладают представители фанариотских фамилий - Маврокордато, Кантакузины или Ралли или потомки "черной знати" - Одалески, Киджи и остальные. У нас на слуху фамилии Ротшильдов, Рокфеллеров, Оппенгеймеров, Дюпонов, Морганов. Теперь вот еще Майнце, - Персен подмигнул мне и продолжил: - И это правильно, в каждом времени должны быть свои герои, но все дело в том, что когда Майер Ротшильд еще только задумывался о спекуляциях мясом своих соотечественников, а Генри Морган потрошил корабли несчастных испанцев, названные мною семьи уже многие сотни лет были баснословно богаты! Последние семьсот-пятьсот лет они своими капиталами принимают участие во всех коммерчески-значимых предприятиях...
   - Безымянные портфельные инвесторы? - усмехнулся я.
   - Не вы первым, Зак, догадались размыть капитал между сотней компаний для придания ему большей устойчивости и непрозрачности, - кивнул Персен. - Мне рассказывать дальше?
   - Конечно! Вы же знаете, Пьер, как интересны мне истории об истоках богатства! Я даже собираюсь написать об этом книгу.
   - Сто величайших капиталистов? - хмыкнул Персен, подписывая очередную открытку. - И издать у "Саймона и Шустера" многомиллионным тиражом?
   - Нет, что вы! - возмутился я. - Девяносто девять из них должны будут быть известными всем - чтобы публика раскупала. Нет, меня интересуют истинные владельцы богатства. И тираж будет экземпляров пятьсот - по одному каждому из фигурантов и мне десяток - на память. Такое знание убьет наивность провинциальной публики, а это чревато убытками. Рассказывайте, не томите!
   - Как скажете, Зак. Эти люди не очень знакомы широкой публике. Газеты нам покажут Фордов и Аньели, но ни в одном списке Forbes вы не найдете действительно богатых людей, чье богатство освящено не мимолетной удачей, а столетиями владения всем миром! Им принадлежит нынешняя европейская цивилизация. Нынешнее поколение миллиардеров - только лишь тонкий налет пыли на настоящих сокровищах. Все итальянские, французские, испанские, немецкие банки, страховые компании, корпорации по большей части принадлежат этим фамилиям, в роду которых были византийские императоры и римские папы, итальянские князья и молдавские господари. Перекрестные схемы владения, доверительное управление, косвенное влияние - используются все инструменты, чтобы быть незаметными и не делить свое могущество с толпой. Эти люди олицетворяют власть и деньги, Зак! Это такие огромные деньги, перед которыми меркнет могущество новейших набобов. Они ссужали выскочек Фуггеров и честолюбцев Медичи, они возводили на престолы и свергали королей и императоров от Мехико до Москвы. Они сами легко становились князьями, королями и божьими голосами - если того требовал бизнес. Им принадлежит мир!
   - Это было так давно! Они давно промотали свои состояния! Ватикан тоже все считают богатым, но каждый приходящий Папа Римский первым делом считал необходимым обеспечить своих родственников - и поэтому раздавал все направо и налево, разоряя Священный Престол...
   Я заткнулся, пораженный догадкой и увидел веселые огоньки в глазах месье Персена.
   - Эврика! - воскликнул он, откладывая пишущую ручку в сторону. - Вы догадались, Зак, куда ушли эти несметные сокровища! Кому раздавали их Папы! Это элементарно!
   У меня иногда складывалось впечатление, что я живу в окружении каких-то непрекращающихся заговоров, и о них знают все вокруг, за исключением меня и моих соотечественников за "железным занавесом", искренне верящих в "классовую борьбу" и победу коммунизма. И разница лишь в том, что у каждого, кто пытался "открыть мне глаза", козлами отпущения были назначены разные люди. Кто-то винил во всех произошедших с миром бедах Рокфеллеров и Ротшильдов, кто-то - непоименованных масонов и несчастных жидов, но за спинами и тех и других всегда стояли неназываемые "инвесторы", с легкостью перемещающие многомиллиардные капиталы из Макао в Нью-Йорк или Рио-де-Жанейро, определяющие направление развития цивилизации уже очень долгое время. Селекционеры, отбирающие в толпе полезных для себя людей и возносящие их на вершину могущества и популярности только для того, чтобы спустя какое-то время убрать со сцены за ненадобностью. Точно, как мы с Серым.
   Я и прежде слышал о купцах, которые легко заставляли просить пощады иных государей. Да взять хотя бы того же торговца пряностями и капера Жана Анго, принудившего португальского короля просить пощады, но раньше мне казалось, что это скорее исключение из правил, чем закономерность. Теперь же все чаще я сталкивался с иным: не короли управляли своими странами, а стоявшие в их тени банкиры и торгаши, образовавшие со временем целые династии, как спруты опутавшие весь мир.
   - Но сильны они даже не неизмеримым количеством денег и тайной власти, - продолжил Персен. - Представьте себе семьи, в памяти которых хранятся неопубликованные ни одним писателем предания об истинных причинах восстаний ипподромских болельщиков в имперском Константинополе, о том, кто финансировал завоевания Сулеймана Великолепного и Крестовые Походы, кто возил золотые слитки для организации французских революций. Представьте себе семьи, в которых живы подробности о борьбе "тощего народа" с "жирным народом" в итальянских городах времен татаро-монгольского нашествия! Представьте себе массив этих полутайных знаний, недоступных ни одному историку! То, что нынешние экономисты открывают как "новое знание", им известно из личного опыта предков на уровне азбуки.
   Я на минуту задумался, представив себе семью банкиров, орудующих в Московском царстве со времен Дмитрия Донского, и мне стало дурно и завидно. Одни только легенды такой семьи должны были бы стоить всех сокровищ мира. Сделки, статистика, связи... Сказка. Впрочем, в те времена, когда в Венеции уже построили первый в мире конвейер, изобретенный вовсе не гением Генри Форда - Арсенал, когда Данте написал свою "Комедию", а Филипп Красивый уже уничтожил первую всемирную банковскую корпорацию - Орден Храма Соломона, в те далекие времена в маленькой деревянной Москве никому бы и в голову не пришло учреждать даже меняльную лавку. Сама география распорядилась против того, чтобы в России жили банкиры. И, наверное, здесь как раз был прав Изотов - природных ресурсов в те времена только и хватало, чтобы прокормить крестьян и князя с его дружиной. Не до менял, толку от которых не было бы никакого - просто нет предмета для финансирования. Нет торговли, налоговая система, которую можно было бы взять на откуп - никакая, сплошной оброк да барщина, деньги в стране почти не ходят - еще при Петре Первом пользовались голландскими "ефимками". Разве только ссудить Симеона Гордого на войну с конкурентом - Новгородом? А брать профит потом беличьими шкурками? Несерьезно.
   - Но и этого мало, - продолжал изливать на меня свои восторги Персен. - Гораздо сильнее их связи между собой. Они знают, что вся их власть держится только на взаимной сплоченности и стоит нарушиться балансу - контролировать общество станет невозможно, как это произошло в России или в Китае. Но будьте уверены, со временем и в этих странах все вернется на круги своя.
   Мне, кажется, становилось понятно, зачем мне нужны представители этих фамилий на моем втором, после коронации, празднике.
   - Это будут смотрины? - прямо спросил я Персена.
   - Да, - подтвердил он. - Я предпочту не позвать кого-то из царствующих особ второго эшелона вроде Бернадотов или даже отказать этой датской костюмерше Маргрете, чем выказать небрежение этим семьям. Поэтому...
   - Ралли Лукас, - перебил я его, прочитав в открытке знакомую фамилию приглашаемого человека, - это из G&L Ralli Investment?
   - Вы слышали о них? - просиял Персен.
   - О братьях Ралли? О крупнейших в нынешней Англии торговцах с Индией?! Современной Ост-Индской компании? Шутите? Как я мог о них не слышать? Почти весь индийский хлопок и чай через них идет. У меня даже где-то завалялось сколько-то их акций...
   - Остальные, поверьте мне, ничуть не хуже, - Пьер озарился самой довольной улыбкой. - Только не так известны. Им это просто не нужно. Они не женятся на вдовах американских президентов как старый хрыч Онассис, но, поверьте мне, он перед ними - нищий клошар.
   - Еще что-нибудь расскажете? Подробности? - мне становилось интересно.
   - Пожалуйста! Вот взять, к примеру... Нет, этого я не очень хорошо знаю, этого тоже. Вот! - Пьер выудил из стопки приглашение, - Константинос Сутцу. Фрукты, банки, сеть отелей. Слышали когда-нибудь эту фамилию?
   - Не-а, - я покачал головой, изобразив крайнюю степень сожаления.
   - Зато вы слышали о Медичи, бывших финансистами испанской короны, слышали о Фуггерах, занимавшихся тем же и погоревших на этом, когда Карл Первый четырежды за тридцать лет объявлял дефолт. Вы понимаете, что ни одна империя не может расширяться без должного финансирования? Но кто же финансировал расширение Османской империи?
   - Венецианцы? Если я правильно помню, они были на ножах с Византией со времен одноглазого дожа Дондоло?
   - Отчасти, поначалу, - согласился Персен. - Но после взятия Константинополя Мехмедом Вторым прежние союзники стали врагами. А османы продвинулись почти до Вены. Так кто же финансировал империю?
   Я не хотел сдаваться, и предпринял еще одну попытку:
   - Сама финансировалась за счет налогов и...
   Персен скривился:
   - Не говорите глупостей, Зак! Саморасширяющиеся империи долго не живут и разваливаются при первом слабом ветре - возьмите хоть империю македонцев, хоть монголов. Если нет нормальной налоговой системы, чиновников и финансистов - нет скрепляющего империю раствора и она обречена. Расширение османов финансировали предки Константиноса Сутцу. Они были фуггерами и медичи в одном лице для Баязетов и Сулейманов. Они брали на откуп целые провинции и ссужали деньгами всех турецких султанов - от Мехмеда Второго до Мехмеда Четвертого.
   - А Россия? - спросил я.
   - Что - Россия? - не понял Персен.
   - Она тоже была империя. Кто финансировал ее расширение?
   - Не знаю, - Пьер потер ладонями свои круглые щеки. - Никогда об этом не задумывался, но если покопаться, наверняка найдутся следы какого-нибудь фанариотского семейства - просто из-за географической близости они не могли не отметиться. Какие-нибудь Кантакузины, Гики или Кантемиры.
   - Кто такие - фанариоты?
   - Придворные византийцы, перешедшие на службу к османам, - пояснил Персен. - Они подмяли под себя финансовую отрасль Османской империи, позже кое-кто из них перебрались на остров Хиос и некоторые живут там и поныне, управляя своими торговыми империями от Токио до Торонто. Поищите среди контактов русских императоров их фамилии и наверняка увидите, что они там отметились.
   - Хорошо, - вздохнул я. - Приглашайте своих серых кардиналов. Мне будет интересно посмотреть на это сборище. И, кстати, откуда вы все это знаете, Пьер?
   Персен загадочно улыбнулся, прикрыл глаза и произнес:
   - Когда-то мы все были молодыми, Зак.
   - И что?
   - Я ведь не родился банкиром. Я тоже ходил в школу, потом поступил в Центральный университет в Мадриде... сейчас его называют Комплутенсе, но тогда, при каудильо, он был просто Центральным. Я учился на историческом факультете. Знаете, вся эта юношеская романтика в шестидесятых - революция, Че Гевара, свободная любовь, The Beatles... Славные деньки! Я специализировался на позднеримской Империи. О! Гесперия! Что это было за государство! С его смертью на Европу обрушились темные века, викинги, Аттила, авары, все эти грязные франки Хлодвига. Частенько мы ездили на раскопки, как правило, летом. За шесть лет я объездил всю Южную Европу и Малую Азию, в Испании я облазил все руины вандальских, вестготских, свевских крепостей и церквей! Рекополис, Иданья-а-Велья! Я видел Трою, да не одну - все, сколько их раскопали, видел плиты Баальбека, поднимался на стены Крак-де-Шевалье, украл камень из Колизея и исповедовался бенедектинцам в Монтекассино...
   Персен пустил слезу и замолчал, размазывая ее по щеке. Я ждал продолжения - все основные вехи жизненного пути Пьера я знал и без него - спасибо Лу, тщательно выполнявшему свою работу, но в исполнении самого Пьера его история звучала как-то... трогательнее, живее, что ли?
   - Золотые были дни, - заключил Пьер. - А потом я влюбился. Как Клод, Феб и Квазимодо вместе взятые. Как она была прекрасна! Как звучал ее голос! Низкий, густой контральто, которым она пела веселые итальянские песенки. Ее звали Жюстин. Жюстин из семьи Боргезе. Черная знать, хоть и не самых древних родов. Ее рассказы были невероятны! Половина событий мировой истории, которые казались нам всем бесконечно далекими, для нее были свежими, словно произошедшими вчера. Но каждый ее рассказ открывал передо мной новую грань, неизвестную широкой публике. Я слушал ее семейные истории и мой мир переворачивался, я начинал понимать, какие все это детские игрушки - Че Гевара, Красные Бригады... Все это глупые дурачки, выполняющие чей-то хитрый замысел, орудия, инструменты, не больше того.
   Он замолчал, прервавшись на полуслове.
   - И что было дальше? - не выдержал я через пару минут.
   - Дальше? Дальше была настоящая драма. Она забеременела, но, не сказав мне ничего, уехала в Швецию делать аборт, ведь в католической Испании ей бы этого не позволили. Я ничего не знал. Потом она вернулась, но уже вместе с женихом, с которым была обручена с детских лет. Она с самого начала играла со мной, зная, что замуж пойдет за другого. И я решил стать банкиром, как Морган, как... семья Жюстин. Я перевелся на другой факультет, потом учился в Сорбонне. Теперь вот учусь у вас вашим милым американским штучкам. Пять лет назад Европа даже не знала, что можно такое делать с деньгами! Умопомрачительно! И знаете, что, Зак? За эти годы, что я вожусь с деньгами, я понимаю, что все, рассказанное мне тогда Жюстин, похоже на правду больше, чем изыскания самых знаменитых историков вроде Хейзинги или Лебона.
   - Расскажете мне что-нибудь? Что-нибудь таинственное, далекое, неожиданное?
   Персен кивнул, но сначала вышел из кабинета, нашел где-то бутыль красного вина, сыр, яблоки, кубики льда, все это водрузил на стол между нашими креслами и, разлив благоухающую жидкость по фужерам, спросил:
   - Вы слышали о тамплиерах?
   - Не больше любого обывателя. Крестоносцы. Воинственный монашеский рыцарский орден, не чуравшийся некоторых финансовых операций...
   - Понятно, - прервал меня Персен. - Давайте я расскажу вам общеупотребимую версию существования Ордена Храма Соломона, потом мы сфокусируемся на загадках, а затем я вам поведаю, что об этом думали и знали предки Жюстин?
   - Отличный план, Персен. А мы успеем подписать открытки?
   - Нам придется это сделать, - усмехнулся Пьер. - Но слушайте, вы же просили?
   - Да-да! Я весь - одно большое ухо!
   - Итак, общеизвестная история Тамплиеров начинается в Иерусалиме через двадцать лет после успеха Первого Крестового похода. Гуго де Пейн, или, если желаете на английский манер - Хью де Пейн, первый магистр ордена, основывает его в 1119 году с целью защитить пилигримов из Европы, следующих в Святую землю на поклонение отвоеванным святыням. Благородная и нужная цель. Поначалу в Ордене помимо самого сира Хью присутствуют его восемь родственников-собратьев. И в первые годы своего существования они не занимаются ничем, кроме раскапывания фундамента Иерусалимского храма, в котором их поселили вожди крестоносцев. Они упрямо что-то копают целых восемь лет, наплевав на свои прямые обязанности! Кто-то считает, что они ищут сокровища Соломона, кто-то решает, что они сошли с ума, но работы ведутся, кто-то их финансирует. Спустя десять лет после основания Орден получает признание церковных властей на Соборе в Труа. А еще десятью годами позже Римский Папа Иннокентий, порядкового номера, увы, не помню, издает знаменитую буллу, разрешающую тамплиерам свободно пересекать любые границы христианского мира! А если вспомнить, что в те времена любой барон был вправе требовать пошлину за пересечение границ своих владений, то приходит понимание, что папской милости нет пределов. Этой же буллой Папа снял с Ордена необходимость платить любые налоги и поставил Орден в прямое подчинение себе. И с этого момента, собственно, начинается славная и зловещая история тамплиеров! Впрочем, еще стоит отметить одну странность: в братья Ордена в первые же годы его возникновения были приняты Фульк Анжуйский, будущий король Иерусалима, граф Шампанский Хью Первый и еще пара человек того же уровня благородства. Чтобы было понятнее, кем были эти господа, я приведу для вас такую аналогию: представьте себе, что в испанской второй футбольной лиге вдруг появляется новая команда. И к ее основному составу деревенских футболистов в первый же год существования добавляются Марадона, Гаскойн и какой-нибудь Скилаччи?
   - Вы хотите сказать, что Фульк и Шампанский граф были настолько влиятельными вельможами, что вступление в только что созданный Орден для них было необыкновенным снисхождением? Несмотря на заявленные благородные цели? Несмотря на религиозный экстаз?
   - Фульк, граф Анжуйский и Гуго Первый, граф Шампанский, только назывались графами. Реально это были настоящие самовластные монархи европейских держав первого эшелона, практически равными по влиянию герцогу Бретонскому или королю Англии. Об Ордене же говорили, что в первые годы своего существования он был настолько беден, что рыцари ездили вдвоем на одной лошади. Представляете себе Президентов Франции и Италии, едущих на одной лошади? Да еще сопровождающих и охраняющих при этом немытых паломников? И все это происходит когда будущее Ордена совсем еще непонятно - то ли поддержит его Папа, то ли нет...
   Персен на минуту отвлекся, нарезая яблоко.
   - Но все это в прошлом. И вот Орден получает благословение Папы и начинает свою работу. Водит ли он паломников? Безусловно! Орден собирает под свои знамена целые караваны и сопровождает их из Парижа, Вены и Милана до Константинополя и Иерусалима. Но главная его деятельность в другом! Орден получает от Папы право брать ссудный процент - что по тем временам было делом неслыханным! Такое прежде дозволялось лишь иудеям ввиду их очевидной ущербности. За что, впрочем, они неоднократно бывали биты. Взять хотя бы события при коронации Ричарда Львиное Сердце - ведь это не немцы изобрели Холокост во времена Гитлера. Холокостом впервые отметились англичане двенадцатого века. Но, тем не менее, разрешение на ведение ростовщической деятельности получено и наши рыцари пускаются в бурные воды бизнес-процессов. Банковская ставка у наших тамплиеров - десять процентов годовых. В то время как самые добрые иудеи дерут с должников не меньше сорока!
   - Ну, это понятно, - сообразил я. - Если они предоставляют охрану на всем пути, то риск существенно снижается.
   - Правильно, Зак, вы быстро соображаете.
   - Только за охрану, как я понимаю, нужно было платить отдельно?
   - Разумеется, но за нее в любом случае надо было платить.
   - Понятно, продолжайте.
   - Очень быстро они практически вытесняют с рынка других частных кредиторов на пространстве от Лондона до Иерусалима. Вместе с тем в Орден вербуется огромное количество братьев и послушников, которые отдают Ордену свои земли и богатства, вместе с тем Папы и короли спешат наперебой высказать Ордену свое уважение, жалуют землями, замками, целыми городками! Орден пухнет от богатства как на дрожжах, становясь не просто военизированной организацией, но самым коммерчески успешным проектом за последние две тысячи лет. Это Дрезденер банк, Морган, Сосьете Женераль, UBS и еще десяток банков в одном лице! О! Это была первая в мире транснациональная корпорация и второе - после Папского престола - наднациональное образование, объединившее всю Европу! Рыцари Храма уже в двенадцатом веке знают двойную бухгалтерию, что остальной Европе стало доступно только после трудов Луки Пачолли в пятнадцатом веке - через полтораста лет после упразднения Ордена. Рыцари начисляют сложные проценты, походя обналичивают чеки, которые, кстати, идентифицируются по... отпечатку пальцев!, понимают разницу между фиатными и товарными деньгами, выполняют функции Центробанка для всей Франции и Иерусалимского королевства. Двадцать тысяч сотрудников! И это во времена, когда все население Европы не превышало пятидесяти миллионов человек!
   - Хороший размах, завидую, - пробормотал я. - И это в двенадцатом веке?
   - И в тринадцатом. Все завидовали. Только представьте себе какого-нибудь короля, на территории государства которого обретается неподчиняющаяся ему военная сила, во сто крат богаче его и в тысячу раз святее! И однажды, спустя две сотни лет после основания Ордена, он настолько опутал всех своими кредитами, что никто не мог уже чувствовать себя свободным. Тамплиерам должны были все - от крестьян и ремесленников до королей и самого Папы. А мы с вами знаем, что должника принято убивать, когда он должен немного - чтобы финансовые потери компенсировались репутационными приобретениями, но если должник должен много, то убивают чаще всего кредитора - потому что проще пойти на грех, чем возвращать деньги. Ровно так и произошло с тамплиерами - однажды, в пятницу, тринадцатого числа месяца октября 1307 года по всей Франции прошли аресты тамплиеров. Оставим в стороне технические подробности и бредовость выставленных тамплиерам обвинений в отречении от веры и поклонении дьяволу, сосредоточимся на главном: никаких ценностей в парижском Тампле не нашли! Денег не было! Ничего, достойного упоминания! Не нашли никаких сокровищ и в других штаб-квартирах Ордена. Ничего, о чем можно было бы говорить. Тамплиеров упразднили, а верхушку просто сожгли. Вот вкратце, история Ордена. Вы заметили несуразности, Зак?
   - Кое-что, - ответил я. - Я понял, что тамплиеры - первая транснациональная корпорация-монополист, размах которой и не снился никому из нынешних банкиров. Это страховая компания, транспортная, охранная, банковская, землевладельческая и религиозная структура в одном лице, обиравшая всю Европу и Малую Азию. Я даже понял, почему не нашли никаких сокровищ - все было роздано заемщикам, которые совсем не спешили возвращать долги. Я не понял, откуда взялся первоначальный капитал, как Ордену удалось столь быстро нарастить обороты, что уже через два-три десятка лет он стал заметной силой в Европе? На десять процентов годового дохода невозможно содержать сколько-нибудь серьезную структуру. Впрочем, если они пользовались чеками, то, скорее всего, они уже понимали, что такое норма резервирования и выдавали безналичные кредиты на суммы раз в десять большие, чем имели. Почему в Орден вступили столь знатные особы, как Ордену позволили разрастись до таких чудовищных размеров, откуда у Ордена знания о ведении банковского бизнеса на уровне почти современном? Это же двенадцатый век - немытые головы, религиозные проповедники, кровь и низкая продолжительность жизни! Откуда?
   - Начну с конца, - хитро усмехнулся Пьер. - Вы верно догадались, что наличных денег в достойных упоминания количествах и не должно было быть в сокровищницах при таком развитии безналичного оборота. Деньги были в бумагах, расписках и векселях, которые утратили силу вместе с упразднением самого Ордена. Жюстин и ее предки считали, что операция против тамплиеров была инициирована не одним только французским королем, который был повязан кредитами тамплиеров по самое горло. В это же время в Италии, в Венеции, Флоренции, Пизе, Болонье, Милане начинают возникать первые банковские дома, которым никак нельзя было развиться, если бы тамплиеры оставались живы. Все эти банковские дома сами были должны тамплиерам больше, чем могли выплатить. Эти народившиеся банкиры - предки Жюстин, без всяких сомнений перенявшие некоторые методы храмовников, но не всё, совсем не всё, - Пьер тяжело вздохнул, выражая разочарование действиями далеких предков своей подружки, - они убедили Филиппа Красивого и Папу Клемента упразднить монополию храмовников. Но обвинять в финансовых махинациях тамплиеров было невозможно - такие обвинения бросили бы тень на самого Папу, разрешившего и поощрявшего такую деятельность и на банковские дома Северной Италии, которые планировали такую деятельность продолжать. Поэтому обвинения высосали из пальца: поклонение сатане, идолам, волшебство, мужеложество и прочее, прочее-прочее, что опровергнуть было попросту невозможно. Как и невозможно доказать при действии презумпции невиновности, не распространяющейся, правда, на церковные дела. По этой причине дело тамплиеров свели к церковному суду. И вели его доминиканцы - верные псы римского престола, к тому времени уже больше ста лет проводившие инвизиционные процессы по всей Европе. Они могли доказать что угодно и кому угодно. Впрочем, там, где пытками не злоупотребляли - в Германии, Португалии, в Ломбардии, не удалось добыть ни единого признания или доказательства в совершении богопротивных дел братьями Ордена. Таким образом, обычную финансовую операцию, впрочем, не удавшуюся, ведь рассчитывали получить горы золота, а поимели кучу бумаги сомнительного качества, свели к искоренению ереси - хороший ход.
   Он отпил из стакана, покатал вино языком во рту, прокашлялся и продолжил:
   - Теперь, что касается сокровищ, выкопанных в Храме Соломона. Сразу отбросим глупейшее утверждение, что они нашли там материальное богатство - потому что о таком знал бы весь мир, и хоть что-то, но осталось бы в описаниях, а то и в натуре. Старинные монеты, предметы искусства - что-то должно было бы сохраниться, но нет ничего. И это оставляет единственный способ истолковать ценность найденного сокровища: оно было нематериальным. Бытует версия, что Гуго де Пейн со товарищи нашли там некие документы, компрометирующие церковь и этим церковь шантажирующие...
   - Вот как? - я удивился, потому что мне показалось странным для крестоносцев такое действие. Скорее уж они бы пошли за разъяснениями к Папе Иннокентию и непременно их получили, чем стали бы требовать от него денег и привилегий за сокрытие тайны. Такое совершенно не в духе религиозных фанатиков, истово верующих в слово Божие. - Вряд ли церковь позволила бы себя шантажировать. На этих десятерых братьев натравили бы остальных крестоносцев, обвинив в поклонении Магомету - и все! Альбигойцев примучили совсем не считаясь с их христианскими убеждениями.
   - "Убивайте всех, Бог узнает своих", - процитировал Пьер слова одного из участников альбигойского крестового похода. - Да, Зак, я сам хотел привести вам подобные доводы, но, коль уж вы догадались сами, перейдем сразу к версии Жюстин. Рыцари копали не просто фундамент храма, но действительно - его сокровищницу. В которой нашли не деньги, а древнеримские наставления по банковскому делу, неизвестные в Европе после крушения Западной Римской империи, а в Византии прямо запрещенные церковью и императором после очередного большого финансового кризиса. До тамплиеров мы видим банковскую деятельность в Европе на уровне меняльных лавок даже в просвещенной маврской Испании, даже в свободолюбивой Италии, а сразу после учреждения Ордена - буквально взрыв финансовой мысли! Безналичные расчеты, векселя, налоги на откуп - все появилось в одночасье! Вот такое сокровище они нашли, мой король. Трактат, где описывались древнеримские методы работы с финансами.
   - Ничто не ново под луной, да, Пьер? И что же они делали целых восемь или десять лет, прежде чем получили благословение Папы?
   - Копали, восстанавливали тексты, переводили с какого-нибудь арамейского, осмысливали, искали союзников, писали уставы и письма Папе, с помощью своих покровителей - Фулька Анжуйского и Гуго Шампанского сколачивали первоначальный капитал, испытывали на практике изученные методы - работы было много. И только когда все было готово, они решились обратиться к религиозным иерархам за благословением. Сопровождение паломников - очень удобная ширма для банковской деятельности в те времена, не так ли? Глупо было искать золото в подвалах Тампля - его там не было, оно работало!
   История Пьера - или Жюстин - удивила меня и в который раз убедила, что за любыми романтическими картинками, нарисованными для нас идеалистами-историками, всегда стоят только деньги, жажда наживы, кровь и вранье.
   Я уже слышал версию, что и сталинская чистка в тридцать седьмом была, прежде всего, не поиском инакомыслящих, а раскулачиванием партийных функционеров, здорово погревших руки в первые годы победившей Революции. К ним просто применили их же принцип: "грабь награбленное". И главной задачей следователей было не выбивание признаний в создании внутрипартийных фракций и в сотрудничестве с венгерской разведкой - это любой следователь потом мог написать сам, а показания о том, где зарыты червонцы царской чеканки, яйца Фаберже с подсвечниками Аарне и портсигарами Перхина, где в Швейцарии открыты валютные счета на предъявителя и прочее-прочее-прочее, что никак не касалось идеологической борьбы, но стало бы существенным подспорьем в выплате долгов за инвестиции и кредиты Уолл-стрит в первые пятилетки. Мой добрый знакомый из Тироло Уолт Бильфингер даже решился написать по этой теме пару книг, но дело застопорилось на пятой главе первого тома из-за недостатка документов, а выдавать свои домыслы, не подкрепленные железной документацией, за имевшую место реальность бывший разведчик не желал, считая это неприличным. Впрочем, он не терял надежды однажды попасть в нужные архивы.
   Забавнее было то, что "кровавые гебэ-шники" Сталина использовали абсолютно тот же прием, что предполагала Жюстин в отношении доминиканских следователей процесса тамплиеров: замена финансовых претензий на идеологические. И, кажется, итог был тем же - огромный общественный резонанс, который помнят вот уже почти семьсот лет, при очень незначительном материальном результате.
   - Знаете, Зак, вся наша рукописная история вообще одна большая куча лжи, - пьяновато подмигнул мне Персен, слишком злоупотребивший своим вином. - Вы же читали Библию?
   - Да, падре Антуан заставил меня это сделать перед коронацией. А что, там тоже все замешано на деньгах?
   - На деньгах? - Пьер на секунду задумался. - Нет, не думаю. Никогда не думал об этом в подобном ракурсе. Богу ни к чему деньги. Они нужны церкви. Нет, я не о деньгах. Я о десяти заповедях. Помните их?
   - Нет Бога, кроме меня; Не твори для себя идолов; не поминай имени Божьего всуе; чти отца и мать; не прелюбодействуй; не кради; не убивай; не лжесведетельствуй... а-а-а, не помню что-то еще было.
   - Не пожелай жены ближнего и чти субботу, - добавил Персен. - Но к чему это я?
   - Действительно - к чему?
   - А вот к чему, - вспомнил Пьер. - К истории появления этих заповедей. Вы помните, откуда они взялись?
   - Их дал Моисею Бог на горе Синай?
   - Вы не помните, - заключил мой министр. - Что ж, этот эпизод редко кто помнит точно.
   Он подошел к книжному шкафу, достал из него Библию, полистал и прочел:
   - Пятикнижие Моисея, Исход, главы тридцать первая - тридцать четвертая. Здесь много, на досуге прочтете, я перескажу сейчас вкратце суть. Моисей поднимается на гору, усердно молится и получает от Господа две каменные скрижали, исписанные с обеих сторон заповедями. Он спускается с горы к своему народу, который меж тем, согласившись с глупыми речами Аарона, начинает пить, петь и веселиться и поклоняться золотому тельцу, празднуя избавление от египетского плена. Разумеется, патриарху сцена не нравится, ибо израильтяне сотворили не что иное как идола, прямо запрещенного заповедями. Но что делает наш Моисей в ответ на этакое богохульство?
   - Что же он делает?
   - Этот вопрос мне не дает покоя с того времени, когда внизу живота у меня начали расти волосы. Моисей разбивает данные ему Богом скрижали!
   - Эмоциональный дядька, - я не помнил этого фрагмента, но реакция патриарха и мне показалась странной. - Мой папа-психиатр, наверное, смог бы это объяснить его поступки, я не могу.
   - Не очень логичный поступок, не правда ли? - усмехнулся Пьер. - Затем он долго гоняет своих соплеменников, убивает тысячи родственников, уничтожает тельца, в общем, ведет себя как конченый психопат. Сорок лет мурыжил людей в пустыне, а когда они наконец избавились от его опеки и чуть-чуть отметили свое освобождение от власти фараона, он их всех просто перебил с помощью подручных из левитов. Странное дело - злоумышленник Аарон, склонивший израильтян к этакому непотребству, совсем не пострадал.
   - Милосердие со справедливостью так и плещут!
   - Но я не об этом. Ведь в дохристианские времена наш Бог вообще не отличался человеколюбием, без меры награждая безумно преданных фанатиков и так же безмерно наказывая оступившихся. Никакого прощения. Это потом он здорово помягчел. Но вернемся к Моисею и его заповедям. Что делает патриарх, стоя на развалинах лагеря израильтян? Он понимает, что остался без дарованных ему Богом скрижалей! Вот мне интересно - уничтожение слова божьего - это не грех?
   - Наверное - нет, - я пожал плечами, уже сообразив, к чему ведет свою историю Персен.
   - Моисей снова поднимается на гору Синай, снова говорит с Богом, просит продублировать утерянные заповеди. И следующая пара скрижалей, принесенных им с горы своим собратьям через сорок дней, существенно отличается от первой. Знаете чем? - и, не дожидаясь ответа, Персен победно заявил: - Они сделаны Моисеем, написаны Моисеем и нигде в Библии более не сказано, что именно этот текст освящен божественной десницей! Бог обещает их освятить, но нигде не сказано, что он это делает. Это подделка!
   - И никто, кроме Моисея, не знает о том, что было начертано на оригинальных камнях?
   - Ни одна собака! - радостно закричал Пьер. - Он так же легко, как это делает ловкий юрист с Пятой авеню, так же виртуозно одурачил соплеменников, заменив божественные заповеди своими!
   Его щеки стали розовыми, в глазах замерцал блеск, какой можно наблюдать у хорошо выпивших людей, а в движениях появилась несвойственная этому расчетливому человеку порывистость.
   - Ни одна собака не знает доподлинно, - повторил он. - Кто сейчас скажет, было ли заповедей на самом деле десять? Может, их было семь? Или двенадцать? Кто знает - зачем понадобилось разбивать оригинальный экземпляр, ведь любому нормальному человеку понятно, что карнавал израильтян - просто отличный повод это сделать? Нет ответов. Только вера.
   - Знаете, Персен, я уже боюсь находиться в вашем обществе. С такими аргументами вы вскоре склоните меня к дьяволопоклонству и мне не миновать папского интердикта. Перестаньте подрывать мою веру в святость и правдивость библейских сказаний. Как добрый католик, чтящий Престол и Священное Писание, я прошу вас дозировать подобную информацию, чтобы я не счел ее за проповедь сатанизма или еще какого-нибудь сектантского учения. Мне нельзя такое слушать без ограничений!
   После этой речи я изобразил пальцем появившийся над головой нимб и отпил половину вина из бокала.
   - Я не настаиваю, - засмеялся Персен. - Просто это одна из многочисленных библейских загадок, никак не объясняемых церковью. А у меня иногда зудит вот здесь, - он прижал пухлый кулачок к груди. - Наверное, осталось от юности. Мы же в молодости все - бунтари и правдоискатели. По крайней мере, в моей молодости все так и было. Но простите, если я задел ваши религиозные чувства. Я сожалею об этом.
   Он поклонился, вернулся к подписыванию открыток, а вскоре ушел по каким-то неотложным делам. Мне же подумалось, что если подойти к любым историческим делам с позиции трезвой критики, то на божий свет повылезает такое, что о человеколюбии людских предводителей придется надолго забыть. Хорошо ли это - твердо знать, что обществом управляют вруны, изменники, сребролюбцы и сладострастцы - все до одного, без исключений? Или все же лучше верить, что власть дается Богом достойным? Что в Парламенте заседают народные избранники, а не демагоги на зарплате от банков и корпораций? Что принимаются законы в интересах избирателей, а не тех, кто может проплатить услуги лоббистов?
   Глава 5.
   Выборы народных депутатов в стремительно "демократизирующейся" России прошли не совсем так, как мне хотелось и представлялось. То ли наши "засланные казачки" перемудрили с желанием представить в новом Парламенте, где должны были выбрать Президента СССР, все имеющиеся слои населения, то ли я что-то неправильно понял во фроловских идеях, но выглядел этот Съезд не группой сплоченных умных и образованных реформаторов, а сборищем маргиналов, не очень-то понимающих свои задачи.
   Съезд еще совсем не окончился, он едва добрался до середины, но уже становилось ясно, что ничего подобного в новейшей истории в Советском Союзе еще не происходило. Отец прислал мне десяток видеокассет, записанных на Съезде, и теперь мы с Лу, Томом, Пьером и приехавшим от Серого Тимом Ландри, наслаждались многочасовыми парламентскими баталиями между сторонниками разных политических курсов. К моему удивлению, их - курсов - оказалось довольно много, что могло говорить о двух вещах: либо никто не знает, что можно предложить дельного, либо противоречия между различными группами населения столь глубоки, что в единый вектор никак не складываются. И это открытие немного удручало, поневоле заставляя жалеть о недавних временах, когда решения принимались большинством в девяносто девять процентов. С теми, старыми, составами Съездов дела было бы вести не в пример легче. И все нужные решения стали бы простой формальностью.
   Предложенную на Девятнадцатой партийной конференции Горбачевым форму выборов по принципу "всякой твари по паре", где состав депутатов должен был формироваться на основании совершенно недемократических процедур и пропорций, преодолеть до конца не удалось и среди народных избранников были и представители территориальных образований, и политических течений, и общественных организаций вроде "Общество "Знание". Присутствовало сколько-то обязательных писателей, журналистов, киношников, музыкантов, ученых, представителей каких-то мутных общественных фондов... Эти люди попали в состав депутатского корпуса не по народному решению, а по квоте, предложенной Генеральным секретарем.
   Впрочем, по первоначальной схеме выборов депутатский корпус вообще планировалось разделить на три равных части, где первая состояла из депутатов, выбранных по территориальному принципу, еще одна - из депутатов национально-территориальных образований. В чем разница между этими двумя принципами для меня было загадкой. Если там, в СССР, единая историческая общность - советский народ, то о каких национально-территориальных образованиях шла речь? Третья часть депутатов вообще должна была стать таковыми в результате назначений. Таким образом, изначально предполагалось иметь треть голосов на Съезде абсолютно подконтрольными.
   Потребовался лишний год работы, предоставление правительству Горбачева еще одного кредита, созыв еще одной партийной конференции и выпуск новой редакции резолюции "О демократизации советского общества...", нового решения Верховного Совета о переносе Выборов и изменения принципа формирования Съезда, но цель так и не была достигнута. Теперь вместо первоначального принципа разделения депутатов 750:750:750 Горбачев пошел на выборы по формуле 1200:550:500, и даже это было какой-никакой победой. Такой способ выборов был лишь самую малость хуже, чем институт американских выборщиков.
   - Этот лысый реформатор надоел мне хуже горькой редьки, - жаловался не единожды Серый. - И, кажется, на него давлю не только я, а он очень хочет нравиться всем. Мнит себя червонцем. Или гением, который может развести любую проблему своим пустословием. Постоянно выпрашивает деньги и все время норовит соскочить с крючка, выдумывая какие-то несуществующие сложности вроде оппозиции в КПСС или невозможности повлиять на национальные окраины. Пора ему на пенсию. Ему практически нечем компенсировать мои деньги, кроме разве что лояльности. Но лояльность - продукт скоропортящийся, а деньги - это всегда деньги. И если я их на него трачу, то хочу иметь что-то весомее подписанных банкротом договоров и добрых улыбок. Он уйдет.
   И мы заключили пари на то, кто станет первым президентом СССР. Серый честно признался, что пока Горбачевым рассматриваются три кандидатуры: сам Михаил Сергеевич, его верный консультант-секретарь-соратник товарищ Бакатин, и премьер Рыжков - тоже ярый "рыночник", совершенно не понимающий механизмов работы рынка. И это было очень заметно по идиотским решениям всей троицы в сфере банковского регулирования, обращения акций, разрешения на внешнеэкономическую деятельность частникам, использующим разницу между внутренними и внешними ценами. И по многому другому. Да практически любой шаг правительства Рыжкова при Генсеке Горбачеве на пути к "рыночной экономике" приносил больше вреда, чем пользы.
   - Они не будут избраны, - сказал Серый. - Даже не заглядывая вперед, я тебе скажу, что сделаю все, чтобы этого не случилось. И причин тому несколько: во-первых, эти выборы очень важны, во-вторых, они все-таки должны быть демократическими, а в-третьих, эти парни уже успели так накуролесить, что разгребать за ними лет тридцать придется.
   - И кого же ты видишь на посту Президента?
   - Да хоть Рафика Нишанова, - смеялся Серый. - Только не тех, кто уже успел показать свое полное неумение и бестолковость. Нужны действия, а не слова. Надеюсь, однако, на Ельцина.
   Он иногда умел завести своими рассуждениями в настоящий тупик. Все, что я слышал от него о Ельцине прежде, легко укладывалось в простую формулу "некомпетентный властолюбивый алкоголик".
   - Как у Достоевского - "чем хуже, тем лучше", - объяснил Фролов. - Ельцин популярен и, что гораздо важнее, внушаем. Очень надеюсь составить его окружение из вменяемых людей, которые будут советовать дельные вещи. А он, если во что-то уверует - будет поддерживать их начинания во всем.
   - А что будет с теми, кто в прошлой истории... рулил?
   - Посмотришь, - подмигнув, загадочно ответил Серый.
   И теперь мы впятером следили за перипетиями парламентской борьбы за высший государственный пост в СССР, дублированные торопливым переводчиком, едва-едва успевающим транслировать сложные мысли народных избранников. Помимо перевода каждую кассету сопровождал пространный папин комментарий, объясняющий who is who из людей, мелькавших на трибуне. Ландри, лично знакомый с огромным количеством народных избранников, иногда давал краткие характеристики и пояснял происходящее.
   - Этого депутата назначили коммунисты? - спрашивал Том у Тима.
   - Да, - важно кивал тот головой. - Это директор крупного завода, очень богатый человек. Он не прошел на территориальных выборах и попал на Съезд через Союз научных и инженерных обществ СССР. Для человека, которому нужно оказаться на Съезде, есть много путей. Общество художников или дизайнеров тоже прислали своих делегатов.
   - А кто здесь от филателистов и нумизматов? - лениво интересовался Луиджи. - Кто представляет интересы футболистов?
   - Понятия не имею, - улыбался в ответ Тим, и сразу же тыкал пальцем в растянутый на стене экран: - Но вот эта чопорная дама - представитель Общества борьбы за трезвость.
   - У нее же на лице написан постоянный запой!
   - Потому и борется теперь, - острил Ландри. - Знает не по-наслышке.
   - Это никакой не парламент, - безапелляционно заявил Том после трех часов просмотра. - Это сборище разных людей, совершенно не понимающих, что им следует делать. Ни у одного из них нет ни программы, ни единомышленников. Они понятия не имеют зачем собрались - то ли найти виноватых, то ли героев. Бедлам на выезде. Ничего они не сделают.
   Из того, что я успел отсмотреть, мне становилось ясно, что Горбачев полностью управляет процессом и депутаты предпочитают искать виноватых в нынешних неудачах больше в глубоком прошлом, чем среди своих соратников. Даже коммунисты выглядели растерянными - они не понимали, что происходит, что должны решить и кого назначить ответственным. Все были за перемены, но о самих переменах говорили невнятно, обходясь дежурными лозунгами.
   На последней кассете помощник Горбачева Бакатин взял ожидаемый самоотвод. Ряды кандидатов в Президенты становились все жиже.
   - Послезавтра Горби останется единственным участником выборного процесса, - пророчески заявил Ландри. - Рыжков ему не конкурент. Да и Вадим был не конкурент, но так была хоть какая-то видимость выбора. Сарж этого не хотел, но, кажется, комми опять нас обманули.
   Действительно, все шло к тому.
   Пока в кинозал не вошел отлучавшийся на минутку Лу.
   Он держал в руках несколько газет и выглядел ошарашенным.
   - Посылка на здешний адрес и на мое имя, Зак. Но почему-то здесь газеты на русском и еще на каких-то непонятных языках. И все они датированы завтрашним числом. Я ничего не понимаю!
   Первая газета, судя по непроизносимому и нечитаемому названию Nepszabadsag - была венгерской. На первой полосе большая фотография Горби и поменьше - какой-то пухленькой симпатичной негритянки, текст под фотографиями я прочесть не смог, но дата, по крайней мере число, и в самом деле было завтрашним. Вторая газета, с такими же фотографиями, с чуть более произносимым названием Iltalehti, кажется, была скандинавской. Еще одна - шведская Dagens Nyheter - была мне знакома и предлагала читателю уже четыре фотографии - Горбачев на самолетном трапе, улыбающийся Горбачев на приеме у Франсуа Миттерана, Горбачев крупным планом, и опять симпатичная негритянка.
   - Что это? - спросил я, а Луиджи протянул мне следующие несколько газет.
   В "Правде" на первой полосе был напечатан большой заголовок "Великая ложь". С теми же двумя фотографиями. У меня возник великий соблазн броситься читать статью, но вокруг меня были люди и я отложил ее в сторону, отметив про себя завтрашнее число под орденами.
   Следующей шла какая-то французская газета второго эшелона с теми же фотоснимками, и последними были четыре англоязычные: одна индийская Hindustan Times, одна тайваньская Taipei times, и две американских - Chicago Tribune и Newsday.
   - Генеральный секретарь... подозревается... в изнасиловании горничной Летиции Форталез, - прочел Луиджи. - Во время весеннего визита в Париж и Страсбург, бла-бла-бла... вот! По словам мадам Форталез, она пришла убираться в номер, когда супруги Горбачевы поехали на осмотр собора. Но вскоре господин Горбачев вернулся и накинулся на несчастную горничную.
   В прошлом году Горби с Раисой Максимовной действительно приезжал к "другу Франсуа", но визит прошел гладко, в "теплой и дружественной обстановке". И тут вот такое!
   - Чего же она целый год молчала? - спросил Том.
   - Здесь написано, что... "боялась, что ее убьют коммунисты". Но теперь у нее родился ребенок, похожий на Misha, она требует признания отцовства и содержание! Потому что из отеля ее уволили и новую работу она найти не может, - Лу держал в руках французскую Liberation, специализирующуюся иногда на душещипательных историях о том, как обижают низшие слои общества. - Вот здесь еще фотография ребенка с родимым пятном на половину головы.
   Если даже это была абсолютная ложь, осадок от нее должен был бы остаться надолго. И как теперь Михаилу Сергеевичу оправдаться перед своей дражайшей половиной - я просто не представлял. Михаилу Сергеевичу было наплевать на вверенную ему страну и ее народ, но ему было совсем не безразлично, что думает о нем его обожаемая Раечка, к которой он, кажется, до сих пор сохранил весьма нежные чувства.
   Это был удар в пах. Прием совсем бесчестный, но очень действенный даже если совсем слабый.
   - Ерунда! - сказал Том. - Стал бы абсолютный тиран России кидаться на толстозадую негритянку? Ему в Москве своих женщин не хватает? Ерунда!
   - Не знаю, - хмыкнул Пьер. - В России негритянок нет. Мог и возжелать. Хотя, конечно, такой товар в любом приличном городе западнее Берлина и Вены стоит триста франков, редко дороже.
   - Если б он отметился у проституток - его бы вообще не поняли, - возразил Лу. - У коммунистов с этим... сложно.
   - Если тема продержится в топах хотя бы неделю - весь мир будет уверен, что он это сделал, - сказал Тим. - А потом уже будет неважно. Кажется, русские остались без Президента.
   - Провокация, конечно, - махнул рукой Пьер. - Но если обыватель в России об этом узнает, политической карьере Горби настанет быстрый конец.
   Мог или не мог - уже не важно. Даже в Советском Союзе человек, над которым висит подкрепленное показаниями потерпевшей обвинение в моральной неустойчивости, не мог бы претендовать на высший государственный пост. И статья в "Правде", где с гневом были отвергнуты возможности любых подозрений, еще больше разжигала интерес к теме. Можно было не сомневаться, что на два ближайших месяца бывший Генеральный секретарь КПСС будет вне игры. Но что теперь? Кто займет его место? После того, как он расширил Политбюро и провел на большинство мест своих людей, можно было предположить, что кто-то из его политических союзников и займет его казалось бы незыблемый трон. Или же поднимут головы удаленные от власти старперы? Варианты крутились в голове, но ни во что логичное не складывались.
   Тим, Том и Пьер читали газеты, шурша страницами передавали их друг другу. Лу прочно прицепился к французской тридцатишестистраничной Liberation - в ней была самая длинная статья с наибольшими подробностями.
   Раздавшийся телефонный звонок оторвал меня от раздумий.
   - Получил уже? - раздался в динамике голос Серого.
   - Ты про газеты?
   - Угу. Нравится?
   - Неожиданно, - ответил я. - Твоя работа?
   - Скажем так, я одобрил.
   - Послушай, о таких вещах предупреждать нужно! Ты представляешь, что там сейчас начнется? Я даже молчу о своих контрактах. Новый человек с новой командой, пересмотр всех соглашений, бардак и неразбериха!
   - Брось, Зак. Если б ты знал об этом заранее, ты бы уже подсуетился и навел мосты к новым возможным хозяевам Кремля. А Михаил Сергеевич, единственное в чем совсем не дурак - в аппаратных игрищах и все эти движения срисовал бы на раз.
   - Разве нет в международной дипломатии правила не пользоваться таким откровенным враньем?
   Серый рассмеялся в голос:
   - Наверное, есть, но я ничего не подписывал и, честно сказать, мне это неинтересно. К тому же ты сам прекрасно знаешь, сколько вранья в этих газетенках о чем угодно и о СССР больше, чем о чем-то еще. Одной уткой больше, одной меньше - ерунда!
   - Исков не боишься?
   - Нет, наплевать.
   - И что теперь?
   - Теперь они выберут нового Президента. В меру либерального, в меру патриотичного. Фамилию пока не скажу. Но поверь, тебе от этого хуже не будет. Или ты про Михаила Сергеевича? С ним все просто. Завтра Горбачева отправят в отпуск, потом - на пенсию, потом - под суд.
   - И все вернется? Развитой социализм, железный занавес...
   - Не-е-ет, - протянул Серый и коротко хохотнул, - ничего уже не вернется. Все, наоборот, покатится с ускорением. Но скажи - хорошо придумано?
   - В это никто не поверит, - произнес я с сомнением.
   - Брось, Зак! Мы же не теорему у доски доказываем. Это в математике важны логические последовательности, причинно-следственные связи и прочая заумь. А в нашей жизни все вопросы веры решает только степень убедительности, с которой ты несешь откровенную ахинею с высокой трибуны. Будут и свидетели по делу и экспертизы, все будет как надо. И не горюй сильно по этому козлу, он того не заслуживает. Когда что-то хорошее пытаются сделать через задницу, то по заднице и должны получать. Передавай привет Оссии. Чао!
   Он повесил трубку, прекратив разговор.
   - Сардж? - спросил Лу.
   Я неопределенно кивнул в ответ, погруженный в бешено скачущие мысли. Постепенно успокаиваясь, пришел к выводу, что если Серый так уверен, что хуже не будет, то и мне истерить незачем. Посмотрим, как все обернется.
   Наутро к газетам добавились телевизионные новостные сюжеты на ту же тему, радио захлебывалось сенсацией. Под моросящим дождиком перед посольством СССР в Париже на Бульваре Маршалов собралась приличных размеров толпа человек в двести, в основном сенегальские горластые толстые тетки, опекаемые десятком черномордых сутенеров. Вокруг сновали журналисты, что-то выспрашивали у демонстрантов, тараторили французские скороговорки перед камерами и скрывались в микроавтобусах - обогреться и хлебнуть кофейку.
   В вечерних газетах появились новые подробности - про первые шаги маленького Misha, о нелегком жизненном пути его несчастной мамочки и о бесчувственности русского секретаря.
   Я позвонил сэру Френсису, чтобы быть в курсе происходящего - в его задачи по линии посольства с недавних пор входил контакт с советской партийной верхушкой и он должен был быть немного в курсе происходящего.
   После обычных приветствий и долгой жалобы на отвратительную русскую весну, когда машину приходится мыть дважды, а то и трижды в день, барон перешел к сути вопроса:
   - Трудно сказать, Зак. Здесь все в растерянности. Они просто не знают, как реагировать на очередную русскую забаву. Я встречался с кое-какими людьми, и знаешь... трудно сказать. Никто ничего не знает. Или делают такой вид. Мне нужно написать отчет для Форин-офиса, а я сижу и считаю мух на стекле, потому что не знаю, что писать.
   Точно как во время похорон очередного Генсека - "Лебединое озеро" круглые сутки, и всеобщее недоумение.
   - Горби удержится?
   - Не знаю, Зак. Правда - не знаю. Думаю, что нет. Он не очень-то популярен в своей стране. Большинство населения ненавидят его реформы, его стиль жизни, его супругу. Они называют ее Райкой.
   Он замолчал на полуслове, ожидая от меня какой-то реакции, но я только сопел в трубку.
   - Ах, да, ты же не понимаешь по-русски! Это такая тонкая игра слов. По-русски часть ее имени означает рай, небеса, понимаешь? Они ее так называют, намекая, что Горби живет как полубог почти в раю.
   Мне бы никогда в голову не пришло такое толкование имени мадам Горбачевой, но, кажется, сэр Френсис был убежден в этом так же твердо как в безупречности своей родословной.
   - Я скоро буду в Лондоне, Зак, мы могли бы встретиться и я расскажу все, что здесь на самом деле происходит. Мне уже звонили наши узбекские друзья, задавали вопросы, я обнадежил их, что с нашей стороны никаких изменений не будет. Но все равно нужно многое обсудить. И понять, как это может повлиять на наши с тобой интересы. Ты понимаешь, о чем я?
   - Да, Френсис, я понял. Хорошо, дружище, был очень рад тебя услышать, - ответил я. - Передавай привет леди Фитцгерберт, детям... До встречи.
   Потом был разговор с обеспокоенным Штроттхотте, решившим, что над нашими контрактами нависла нешуточная угроза:
   - Зак, сэр, - говорил он, - у меня есть твердая убежденность, что если к власти вернутся ортодоксы, нам следует серьезно подкорректировать наши планы.
   - Не нужно суетиться, Вилли. Мы заключали контракты не с Горбачевым.
   - Сэр, вы не знаете этих русских! - кажется, у моего Вилли начиналась истерика, он горячился и лицо его стало красным. - Вы так молоды, что иногда это становится недостатком. Поймите - для них личные договоренности значат куда больше печатей на бумаге! Нет, не так! На самом деле и то и другое для них не значит ничего! Уйдет Горбачев, уйдут его люди, придет кто-то другой, потребует своей доли от наших контрактов, вы понимаете это? Снова нужно передоговариваться по каждой цифре!
   Такая опасность действительно существовала. Я просмотрел однажды протоколы и стенограммы переговоров советских министров с бывшим боссом Вилли и пришел к выводу, что каждый раз, когда в Кремле появлялся новый хозяин, одной из первых его задач становилось выяснение полноты валютных потоков и перенаправление их в новые русла. Так было после Брежнева, после Андропова, после Черненко. Цены при этом, однако, почти не изменялись, но вот что касается способов оплаты... Одному нужны только деньги, другому - деньги и технологии, третьему наплевать на все, кроме польской ветчины.
   - Вилли, я все равно не понимаю вашего беспокойства. Русские склонны к длительным контрактам. Это известно всем здесь. Чего вы так волнуетесь? Это просто работа, которую время от времени приходится выполнять. Желаете безрисковых операций? Так не бывает, и я даже не знаю, что вам предложить? Просто поезжайте в Москву, возьмите с собой толковых юристов и выясните все, что внушает вам беспокойство. Не думаю, что может возникнуть ситуация, с которой мы не справимся. С которой вы не справитесь. Во всяком случае, подобного провала за вами и не упомню. Вы лучший, Вилли! Пусть они вас боятся.
   Кое-как мне удалось его успокоить и уговорить на поездку в Москву.
   Еще через день Горбачев не появился в Президиуме Съезда, а в кулуарах поползли слухи, что он заболел.
   И - неслыханное дело - Съезд объявил перерыв в работе на две недели. Депутаты разъехались по своим городам и весям, Горбачев затаился, как делал всегда в трудные для решений моменты, между Парижем и Москвой наладилась эмиссарская тропа, по которой облеченные доверием мужи сновали с настойчивостью муравьев.
   Горбачев набрался смелости и дал несколько пространных интервью советским и западным журналистам. Каждый раз он лопотал одно и то же и с каждым разом все больше терял в своей убедительности:
   - Это, товарищи, понимаете, непонятно что! Если каждая вот такая гражданка начнет обвинять своих... да и чужих тоже руководителей в непонятных инсинуациях, мы никогда не достигнем согласия и консенсуса! Вместо того, чтобы нормально во всем разобраться, эти товарищи, понимаете, пытаются нагнетать обстановку и придумывают абсолютно невероятные фантазии! Сколько ж можно уже говорить о том, что это даже не похоже на то, что могло бы быть. Мы с товарищами подумали и даже не находим слов, чтобы прокомментировать вот это заявление французской гражданки... Так нельзя, товарищи, это уже ни в какие ворота не годится! Конечно, я не буду давать показания и не стану предоставлять анализы для проведения экспертизы! Если бы я на такое согласился, вот даже товарищи меня бы не поддержали и кризис только бы углУбился. Поэтому даже не спрашивайте!
   На несколько дней установилась необъяснимая тишина, никто не желал педалировать ситуацию, и казалось уже, что беда прошла стороной, пока вдруг опять не взорвалось!
   Снова выступила пышнотелая негритянка и заявила, что люди Горбачева предлагали ей миллион франков за молчание и угрожали быстрой расправой, если она не угомонится. Она сообщила общественности, что боится за жизнь свою и своего "беленького mioche". Бедная, но гордая женщина пожаловалась на негодяев в полицию, вездесущие адвокаты накатали иски во все возможные инстанции - от московских районных судов до ЕСПЧ, юрисдикция которого на Советский Союз вообще не распространялась. Политические аналитики начали выступать с громкими заявлениями, требуя немедленной отставки "кровожадного коммуниста, насилующего свободных французских женщин", кое-кто даже потребовал от Вашингтона немедленно объявить войну России - недостатка в идиотизме у телевизионных шаманов никогда не наблюдалось. Особую пикантность находили в том, что насилие над несчастной горничной совершил самый главный защитник пролетариев и крестьян, нагло поправ свои собственные декларируемые принципы.
   Горбачев вообще перестал показываться перед телекамерами со своими пространными монологами, от которых все устали. Потом сообщили, что у него случился инсульт.
   На вновь собравшемся Съезде на пост Президента претендовали снова три кандидата: уральский мужик Борис Ельцин, кажется, сильно удивляющийся своему стремительному возвышению; один из прежних кандидатов, взявших самоотвод - премьер Рыжков; и последним в списке значился изгнанный прошлым летом из Правительства Юрий Баталин, умелый управленец, перебывавший послуживший стране на разных должностях - от прораба до замминистра, возглавлявший в последние годы Госстрой, а до того - нефтяник и газовик непосредственно в тайге и на болотах, один из главных создателей советского ТЭК. Буквально полгода назад Баталин был непосредственным шефом Ельцина, и, говорят, с тех пор терпеть не мог своего зама, превратившего офис Госстроя в свой избирательный штаб. И, кажется, я догадывался, кого из этих троих намерился посадить в президенты Союза Фролов.
   В Америке слабый Майк Дукакис, объявляющий национальными героинями ярмарочных ведьм, в России - властный технократ Баталин, четко знающий цену каждому добытому баррелю, они определенно должны были сработаться. Сам я Баталина впервые видел, но Штроттхотте, торгующий с Москвой нефтью, весьма уважительно о нем пару раз отзывался.
   О предполагаемом Президенте я наводил справки везде, где можно, но мало кто из европейцев знал этого человека - Баталин был больше ориентирован на деятельность внутри Союза и не успел сильно засветиться на Западе. Кое-кто его, конечно, знал, но ни один из моих знакомцев не смог дать исчерпывающей справки об этом человеке. "Умен, обаятелен, быстро соображает" - это не характеристика для чиновника такого уровня. Они по долгу службы должны быть на таком посту "умными и сообразительными".
   Больше всего мне рассказал о нем отец, оказывается уже больше года числящийся у Юрия Петровича в советниках. Он даже не поленился приехать ко мне в Андорру, благо что ехать было недалеко.
   - Знаешь, - сказал он, когда разговор стал серьезным, - Полтора-два года назад, после той истории, когда мне запретили выезд из Москвы, Сардж посоветовал внимательнее посмотреть на этого человека и мы с Козловым прислушались. Глыба-человек, как говорили в моей молодости - человечище! Если кто-то и может что-то полезное сделать в Москве, то это, несомненно, Юрий Петрович. И если Баталин воплотит в жизнь все, что придумал он сам и его аналитики-экономисты... Грядет что-то большое, сын. Мне трудно судить об этом, я хоть и натаскался в последнее время во всех этих дебетах-кредитах, свопах и фьючерсах, но это знание дилетанта - поверхностные и обрывочные, копни чуть глубже текущей ситуации и я буду наматывать сопли на кулак. А у Баталина есть готовая программа действий, и ответ на любой вопрос. И знаешь, когда Саура с компанией подробно ознакомились с ней, решено было двигать Юрия Петровича вперед, исключив из его команды некоторых откровенных пройдох и жуликов. Так что весь последний год, когда он сам ушел со всех государственных постов, госпожа Стрельцова финансировала создание Института стратегических инициатив под его руководством, который занялся проработкой имеющихся данных и выработкой новой программы, учитывающей не только внутренние нужды страны, но и внешний фактор.
   - И меня? - спросил я, немного бесясь оттого, что никто не посчитал нужным ввести меня в курс дела.
   - И тебя, и много кого еще. Подкинули нормальных советников из американских, европейских институтов, тех, за спинами которых нет никого из спецслужб. Свели его с Бэем и людьми, работавшими над созданием БЭР, познакомили с Гиффеном... Так что, дорогой мой королек, в Москве появился человек, обладающий определенным авторитетом, программой действий, солидными связями на Западе, огромным финансовым плечом и большим опытом работы в среде промышленников и чиновников. И если не случится что-то совсем уж нехорошее вроде удавшегося покушения, то скоро курс страны существенно изменится.
   - Что он будет делать?
   - Ну... я не все помню, не та уже память. Так, навскидку: монополизация внешней торговли в руках нескольких государственных компаний, трехуровневая экономика...
   - Что? Это как?
   - Первый уровень - плановая экономика, в которой стратегические отрасли вроде нефтедобычи, транспорта, ВПК. Второй - нормированная экономика. Это когда какому-нибудь заводу поставят государственное задание на выпуск миллиона тонн стали по госрасценкам, а все что сверх - он может либо реализовать на свободном рынке, либо заключить договор с внешнеторговыми компаниями на экспорт. И третий уровень - общепит, легпром, сельское хозяйство - частично. Здесь будет царство свободного рынка с полностью свободным ценообразованием. Второй и третий уровень - акционирование или аренда госсобственности.
   - Еще что?
   - Слушай, сын, - сморщив лоб, сказал отец. - Я, можно сказать, советник по персоналу и доверенное лицо при переговорах. Я не экономист. Нужны подробности - закажи в Москве Программу Баталина, она уже должна быть отпечатана в типографии. Почитай. Твой дружок Саура от ее первого варианта был в восторге.
   Мне было немного неприятно, что отец больше работает с Фроловым, а я отошел на второй план и едва вообще не выпал из их теплой компании, но дело - прежде всего. Если меня не пытаются направить в какое-то определенное русло, значит, я все делаю правильно.
   - Как там вообще, в Москве?
   - Бурлит страна, - с каким-то непонятным восхищением сказал отец. - Настоящий Вавилон. Помнишь, раньше капиталисты-иностранцы бывали в Москве только во время фестивалей да киноконкурсов? Теперь не протолкнуться от англоговорящей публики. Все гостиницы забиты - даже мне места не нашлось. Кого только не встретишь! В Госплане спускаюсь по лестнице, а навстречу мне знаешь кто идет?
   - Санта Клаус?
   - Точно, в самое яблочко! Самый настоящий Санта Клаус! - рассмеялся отец. - Алан Гринспен! Живой и здоровый. Ну вокруг, конечно, помощники всякие. Рядом Мэтлок вышагивает. А следом за ними - Абалкин под ручку с Бальцеровичем.
   - Бальцеровичем? - фамилия польского министра финансов была мне знакома, но его появление в Москве выглядело странным.
   - Он, он, - подтвердил отец. - Ему в Варшаве с последствиями "большого взрыва" разбираться бы, а он в Москве - Абалкина лапает!
   Пока я метался в поисках крупиц информации, в Москве действие развивалось как в хорошо отрепетированном спектакле. Депутатский корпус, две недели назад проявивший себя как беспокойный улей, повинующийся, однако, любой команде Президиума, склонный к полному соглашательству с "линией партии и Михаила Сергеевича", вдруг заартачился и отказался следовать предложениям Политбюро. Зашел пространный разговор разговор об отмене конституционного положения о "направляющей роли компартии", о лишении привилегий партийных и советских чиновников, о передачи власти Советам. На трибуне мелькали люди из каких-то новомодных фракций, течений, зачатков партий. Многие всерьез полагали, что если опять все отнять у коммунистов и поделить между гражданами - все разом станет волшебно. Другие, напротив, предлагали начать закручивание гаек, побольше судить и расстреливать - цеховиков, коррумпированных чиновников, воров и "вредителей". Спектр мнений о том "как обустроить Россию" оказался очень широким.
   Однажды на трибуну выбралась какая-то старая перечница, принявшаяся вещать какую-то кровожадную ахинею о том, что "всех коммуняк" нужно вывести в чистое поле, поставить к стенке и расстрелять, а потом повесить - дама была освистана из зала и едва увернулась от тяжелого ботинка, прилетевшего с первых рядов заседающих депутатов.
   Кто-то зачитывал в микрофон "Обращение Александра Исаевича Солженицина" и хлопали ему народные избранники ничуть не жиже, чем две недели назад товарищу Горбачеву, кто-то поднимал вопрос о российской самобытности, кто-то настаивал на самоопределении всех наций, вплоть до малых народностей, в принципе не имеющих возможности обладать хоть какой-то государственностью. Киношники клянчили деньги, плакались о неблагодарном зрителе, бюрократизированной системе Госкино и жаловались на жизнь вообще, ученые просили просто не мешать и расширить финансирование, партийные бонзы желали придержать коней, всесторонне обсудить происходящие в обществе процессы и на следующем Пленуме ЦК принять проработанную со всех сторон программу. Молодежь требовала жилья, а заслуженные пенсионеры - приличных пенсий, в том числе и для колхозников, чья базовая пенсия в двадцать три рубля могла помочь только дешево удавиться. Западники-либералы кивали на опыт "развитых стран", упуская из виду трехсотлетнюю историю колоний, а представители патриотических направлений требовали вспомнить деяния Столыпина, Витте и Канкрина. Смешнее выглядели западники: не зная ничего о предмете, который они рекомендовали как образец для подражания, видя только поверхностные признаки сытости, они с пеной у рта отстаивали чужие ценности. Я представил себе, как бы это выглядело в реальной жизни:
   Приходит колхозник домой и заявляет жене:
   - Маруська, с этого дня будем жить как городские! У них знаешь как хорошо в городе? О-го-го! Квартиры чистенькие, водопровод, отхожее место в тепле. Все друг другу говорят "будьте любезны, пожалуйста, всего доброго". А у нас? Тьфу! Надоело! Сейчас ты пойдешь у Глафиры кудри сделаешь и ногти длинные, а я стану сигары курить, в кресле-качалке качаться и газеты читать. Заживем!
   - А как же я стану корову доить с длинными ногтями?
   - А корову забьем - ни к чему она нам, городским! Мы ж теперь городские! Мясо продадим и купим прицеп к мотоциклу "Урал" - будем оказывать селу транспортные услуги.
   Глупая баба тотчас понеслась бы к Глафире, а умная взяла бы грабли, да треснула разлюбезного промеж бровей - для вразумления.
   Но на Съезде с трезвым мнением столкнуться было непросто: половина депутатов не могла толком понять куда попала, а вторая самозабвенно токовала, как глухарь в брачный период.
   Все одновременно были правы и все так же чудовищно заблуждались. Прежде всего потому, что никто не мог предложить объемной программы реформ. Каждый считал самым главным вопрос, тревожащий либо лично его, либо его избирателей и всем было наплевать на мнение своих оппонентов.
   Я смотрел на это безобразие, регулярно пересылаемое мне на кассетах, и не мог понять - зачем организован подобный цирк? Чтобы внушить обывателю-избирателю презрение к такому демократическому институту как Съезд? Не понимал, пока не вспомнил слова Уилкокса, сказанные им однажды после особенно бурных дебатов в Конгрессе: "конгрессмены могут говорить о чем угодно и как угодно - это показывает, что у электората есть выбор, но голосовать они должны так, как нужно".
   На фоне всех этих разговоров потихоньку проходила странная и короткая избирательная компания в среде депутатов, напрочь лишенная даже малейших признаков демократического выбора. Хотя, конечно, это в Европах демократическое голосование ничего не значит и кто бы не пришел к власти, политика будет проводиться такая, какая нужна Вашингтону и Лондону, а в Москве нынешний выбор был очень важным, возможно даже самым важным за последние лет семьдесят. И оставлять его на усмотрение толпы, обозленной карточной системой, пустыми магазинами, обкомовскими лимузинами и прочими прелестями горбачевской Перестройки, было бы верхом неосмотрительности. В таких случаях при демократическом выборе к власти приходят краснобаи-демагоги, обещающие манну небесную, но в реальности приносящие еще более эпические трудности.
   Для внимательного зрителя было заметно, что кто-то умело рулит почтенным собранием, постепенно сводя разнонаправленные векторы к единому. Кто-то умелый и искушенный, в большом отличии от собравшихся на Съезд людей. Каждое выступление Баталина или кого-то из его лагеря встречали и провожали шумными овациями, а у его конкурентов с каждым днем все становилось еще безнадежнее.
   Программу кандидата в Президенты мне переслали по факсу из фонда Стрельцовой, куда обратился с запросом Пьер. Часом позже прилетел на вертолете второй экземпляр, пересланный мне с дипломатической почтой от Штроттхотте, работающего в Москве.
   Этот второй экземпляр был весь перечеркан пометками Вилли - он был в ужасе от предложений Баталина, ведь отныне наша торговая лавочка с Россией должна была если не закрыться, то существенно измениться и уж определенно ужаться.
   К вечеру того же дня доставили переведенный на английский язык экземпляр от Серого - с целой кучей восклицательных знаков после особенно новаторских предложений Баталина.
   Мне не хватило квалификации для определения ближайших перспектив слету, и я передал копии этой программы с тщательно вымаранными отметками Фролова на экспертизу в аналитические управления своих банков - от Лондона и Берлина до Тайбэя и Сиднея. Мне пообещали подготовить детальные прогнозы за неделю-другую. Мне было интересно, что может произойти с нашими совместными предприятиями на базе советских НИИ, что станет с моими банками в свете новых веяний в Москве, что произойдет с теми десятками тысяч людей, которые проходили сейчас стажировку в различных фирмах по всему миру - я пытался сообразить сам, но ответа в программе Баталина не нашел. Приходилось положиться на профессионализм имеющихся аналитиков и консультантов, ведь не зря их зарплаты исчислялись подчас шестизначными числами, а в багаже некоторых имелись докторские диссертации и обширные связи - пусть напрягутся. А до тех пор нужно было просто ждать и смотреть на происходящее в Москве шоу.
   На следующий день в советской прессе всплыла годичной давности история с ельцинским заплывом по речке с мешком на голове. Нашлись свидетели, утверждавшие, что столь экзотическим способом с ним пытался расправиться обманутый муж-рогоносец, выловивший свою жену в бане ельцинских знакомцев в подмосковной дачной деревне в обществе будущего кандидата в Президенты. Чуть меньше года назад историю удалось замять - и немалую роль в этом сыграл будущий кандидат в Президенты, а в то время министр внутренних дел Вадим Бакатин, но теперь она снова всплыла с новыми животрепещущими подробностями. Центральное место в ней уже занимали голые комсомольские активистки, наркотики, азартные игры, связи с чеченскими и грузинскими мафиози и все остальные возможные грехи правоверного партийца.
   Странным образом второе подряд обвинение - после Горбачева - еще одного партийного функционера было замешано на сексе. Помолодел Центральный Комитет со времен Леонида Ильича, помолодел. Лет пять назад никому бы и в голову не пришло придумывать "аморалку" в отношении особ подобной высоты полета просто из-за возрастных причин.
   Баталина выбрали со второй попытки простым большинством голосов. Рыжков, в числе первых поздравивший с избранием первого Президента СССР, выглядел удрученным и слегка опешившим от подобной развязки. Даже ему было понятно, что теперь он лишился надежд не только стать первым лицом в государстве, но и остаться премьер-министром. У Баталина была своя команда, на которую им возлагались большие надежды.
   События понеслись вскачь, и, кажется, уже вообще никто не управлял процессом. Так часто бывает, когда на одном поле сталкиваются несколько противоборствующих сил, у каждой из которых нет откровенного перевеса. Побеждает в таком случае обычно та сторона, которая вступает в дело последней - она может выступить и как примиритель и как судья. Все козырные тузы команды Горбачева сыграли, когда на арене появились новые, отнюдь ей не принадлежавшие. Но теперь началась подковерная возня, отзвуки которой иногда мелькали в передовицах "Правды" и "Известий". А уж "Московский комсомолец" вообще не стеснялся в выражениях, публикуя новые фантазии своих журналистов, предсказывавших все сразу: от Третьей Мировой Войны до присоединения обновленного СССР к НАТО.
   Сразу по окончании Съезда народных депутатов планировался внеочередной пленум ЦК КПСС, на котором должны были рассмотреть отставку Горбачева и выбрать нового Генсека, обновить состав Политбюро и Секретариат ЦК КПСС. Некоторые народные депутаты даже не стали уезжать из Москвы.
   Газеты от Москвы до Вашингтона и Токио захлебывались воем всех демократических глашатаев о том, что в России вновь победили силы темной реакции, к власти вернулись коммунисты и все демократические преобразования почти святого Горби будут свернуты в ближайшее время.
   Однако Баталин в своем первом же публичном выступлении вдруг заявил о своем выходе из КПСС. Для прессы всего цивилизованного мира это заявление прозвучало как удар пыльным мешком по голове: по инерции они еще что-то продолжали печатать, но хор обличающих голосов определенно расстроился и выглядел растерянным.
   Надвигались новые времена, к которым никто ни на Западе, ни в доживающем последние дни лагере СЭВ не готовился.
   Глава 6.
   - Зак, - сказала Осси, - я беременна. Шестая неделя.
   У нее был невероятно печальный вид, такой, словно она только что узнала о смерти горячо любимой бабушки.
   Но я и сам не знал, как к этому отнестись. Мы по-прежнему не были женаты и увлеченные своими делами, виделись от силы раз в неделю. Она полностью взвалила на себя все заботы по строительству в Андорре самого просвещенного абсолютизма, какой только может быть, возглавила сразу несколько фондов и сейчас вела переговоры с французами и испанцами об учреждении в Андорре самостоятельного Центробанка.
   Я же, занятый подчас по восемнадцать часов в сутки, проводящий совещания с некоторыми директорами прямо на борту самолета где-нибудь между Римом и Лондоном, а то и над Индийским океаном, тоже как-то выпустил из вида, что мы пытались быть семьей.
   - Не знаю, что делать, - она хлюпнула носом. - Но на аборт я не пойду. Я добрая католичка и Бог мне этого не простит.
   Это такое странное чувство - вдруг неизвестно откуда появившаяся ответственность за того, кого еще нет. Я не обрадовался, ничуть, но все же что-то неожиданно изменилось, в жизни появилось еще что-то, что нужно учитывать.
   - Никто и не говорил об аборте, Осси, - я обнял ее и поцеловал поочередно в мокрые глаза. - Не понимаю, почему ты расстроилась, разве не об этом мечтает каждая женщина? Неужели ты боишься, что мы не сможем его вырастить?
   - Столько дел, - она повернула голову и теперь я видел перед собою только ее рыжеволосую макушку. - Университет, банк, мистер Трамп в Мадриде, дороги, мадам Перишон согласилась открыть у нас частную школу для девочек, театр, фонды, Пьер просил меня поработать с ...
   - Брось, Осси, неужели ты думаешь, что мы позволим тебе надорваться и заставим теперь все это делать? Найдутся другие люди, маленькая, не реви...
   Я хотел сказать, что попытаюсь оградить ее от посторонних забот, но вышло то, что вышло - она разревелась еще сильнее:
   - Я так и знала, что ты без меня легко обойдешься, - в голосе не было упрека, только простая констатация и какое-то едва выраженное сожаление, - что ж...
   - Дура, - я прижал ее голову к груди, - обошелся бы - тебя бы здесь не было...
   И снова я ляпнул что-то не то, потому что поток жидкости из глаз существенно усилился, так, что говорить она уже не могла и только вздрагивала.
   Я присутствовал пару раз на ее переговорах со сторонними партнерами и был тогда приятно удивлен смесью разумности, воли, обаяния и жесткости, которые она проявляла в нужные моменты. И тогда я никак не мог себе представить, что однажды увижу ее такой - будто разобранной на части. Видимо и вправду, гормональный шторм творит с женщиной чудеса.
   Я не знал, вернее сказать, боялся произнести еще что-то, что могло бы вызвать новый водопад слез и поэтому просто гладил ее по голове до тех пор пока она не засопела, заснув у меня на руках.
   Еще какое-то время я сидел рядом с ней, потом переложил Осси на кровать, а сам отправился к секретарю Гвидо, подававшего мне мигающим зеленым фонариком над дверью сигналы о необходимости моего срочного присутствия в приемной.
   У меня так и не появилось никакого дворца, но мы выкупили небольшую гостиницу, немного ее перестроили и теперь второй этаж был отведен под личные покои короля карликового королевства, а на первом расположилась канцелярия и кабинет. Каждый раз подъезжая к своему новому жилищу я вспоминал сказки немецких сказочников, писавших о маленьких немецких королевствах, где дворцы монархов располагались так недалеко друг от друга, что они запросто могли пожелать друг другу "доброго утра", даже не повышая голоса.
   Так пока было и у меня: маленькое королевство с очень маленьким дворцом, в котором даже не было помещения для охраны - бодигарды жили в доме напротив. Все так лубочно и патриархально - словно и нет в мире врагов у андоррского короля. Люди Тома, конечно, присутствовали в здании постоянно, но были так незаметны, что иногда мне казалось, что мою драгоценную тушку никто не охраняет.
   Гвидо даже притоптывал от нетерпения, когда я показался на пороге:
   - Ваше Величество, - выдохнул темпераментный баск, - срочный звонок!
   Его выбрал для меня Пьер из пары сотен кандидатов с хорошими рекомендациями. Гвидо совсем не был похож на английских камердинеров и его горячность, энергия и говорливость выдавали в нем местного уроженца. Однако, к двадцати шести годам парень владел шестью европейскими языками, включая венгерский и польский, имел степень бакалавра испанского права и успел недолго поработать в MAE, что на площади Санта-Крус. Магистратуру по романской филологии он собирался окончить в новом андоррском университете, который мы хотели открыть уже в следующем году.
   Гвидо Эчеберрия оказался одним из немногих среди двухсот кандидатов, чья возможная связь с какой-либо разведкой не была выявлена. Ни с испанской СЕСИД генерала Манглано, подслушивающей на досуге своего короля и торгующего этими записями и даже предложивши как-то раз их мне, ни с французской DGSE, где директором последний год досиживал бывший директор парижского аэропорта - Стон Марион. Две отдельные проверки, проведенные людьми Луиджи и парнями Тома не дали никаких положительных результатов.
   Мы с Пьером доверяли Гвидо текущую техническую работу, но ни к каким секретам пока его не допускали. А ему очень хотелось быть в самой гуще европейских событий. Не знаю зачем - то ли парень желал политической карьеры, то ли рассчитывал обогатиться на мемуарах, думаю, что бывают такие люди, млеющие от одного слова "интрига" и в каждом властьимущем человеке видящие только лишь носителя непубличной информации, будоражащей иные умы не хуже кокаина. Сам он говорил, что ему просто интересно.
   Срочный звонок оказался из Лондона - от моего давнего знакомца-покровителя, каким он себя считал - мистера Брауна. Этот вездесущий человек сказал Гвидо, что ему нужен срочный разговор со мной и я не стал отказывать.
   - Доброе утро, Дэвид, - поздоровался я первым, - мне сказали, что вы...
   - Да-да, - перебил он меня, что было совершенно немыслимым для настоящего англичанина, - Зак, как хорошо, что вы позвонили! Вы слышали, что творится в Москве?
   - Дэвид, у меня там едва ли не половина бизнеса, как бы я мог не слышать?
   - Что вы об этом думаете?
   - Я еще не пришел ни к какому выводу. Мои аналитики готовят справки, но они будут готовы не раньше чем через три дня.
   - Вы знаете что-нибудь об этом Баталине? - мистер Браун ощутимо нервничал.
   - Один из моих людей был с ним поверхностно знаком, но достоверных сведений крайне мало. Я отправил своих агентов в Москву, чтобы узнать подробности, но...
   - В Букингемском дворце недовольны, - вновь перебил меня мистер Браун. - Все должно было идти совсем не так. С русскими всегда происходят какие-то накладки: стоит о чем-то договориться и можно сразу забыть о договоренностях!
   Даже по телефону чувствовалось, что доверенное лицо Королевы немного не в себе.
   - Были какие-то договоренности? - спросил я.
   - Были! Что теперь о них говорить! Послушайте, Зак, еще не все потеряно и если мы согласованно надавим на русских, они могут отступить, понимаете?
   Я не ожидал такого приглашения и не знал, что мне нужно ответить, поэтому поступил так, как не полагалось бы поступать в обществе приличных людей - ответил вопросом на вопрос:
   - Что вы предлагаете, Дэвид?
   - Завтра утром к вам прилетит один интересный человек. Он представляет очень высокие деловые круги и мы ему полностью доверяем. Он американец. Но в последние годы перебрался в Лондон. Князь Никита Лобанов-Ростовский. Я очень прошу вас - выслушайте его и договоритесь о согласованных действиях. Это будет полезно нам всем. Большевиков нельзя оставлять безнаказанными.
   Фамилия посланца в сочетании с княжеским титулом, американским гражданством и выполняемой функцией звучала интригующе.
   - Он точно американец? Фамилия звучит так, будто он русский. Или поляк, - усомнился я в предложенной мне легенде.
   - Зак, просто поверьте этому человеку и постарайтесь договориться. Я на вас очень надеюсь, - Браун положил трубку, не дожидаясь моего согласия.
   Я повернулся к секретарю и попросил:
   - Гвидо, в моем завтрашнем расписании найдите окно в первой половине дня. Это очень важно.
   Мне и самому стало интересно, что это за князь с русским именем, облеченный доверием самого мистера Брауна, который, кажется, и собственной маме не доверил бы ничего.
   - И вот еще что: найдите Тома, скажите, что мне срочно нужна информация на некоего князя Никиту Лобанова-Ростовского. Срочно. Это, кстати, не поляк?
   - Нет, монсеньор, - покачал головой секретарь. - Судя по фамилии и имени, он русский.
   - Хорошо, Гвидо, хорошо, - пробормотал я, - созвонитесь с Томом. Информация мне нужна до завтрашнего утра.
   Удивляясь тому, как странно переплетаются судьбы соотечественников - один сейчас собирается лететь над Атлантикой, чтобы убедить другого навредить Родине - я пошел обратно, но по дороге вдруг понял, что совсем не желаю разговора с Оссией, который обязательно состоится, стоит мне появиться на пороге спальни.
   Я развернулся на пятках, вернулся в приемную и сказал:
   - Гвидо, я поеду к Пьеру на совещание, буду к утру, подготовьте с Томом все, о чем я просил. И вызовите дежурных с машиной, до Пьера пешком далековато.
   Спустя полчаса я сидел в плетеном кресле на балконе Пьера и расспрашивал его о том, каково это - быть отцом?
   Пьер долго загадочно закатывал глаза под лоб, цокал языком, острил, но не спешил приобщить меня к таинству. А потом, когда я уже не выдержал и попросил его не морочить мне голову, он виновато улыбнулся и произнес длинную фразу, в которой было столько горечи, что сразу стало понятно, почему он не хотел об этом говорить прямо.
   - Зак, - сказал мой премьер-министр и банкир, - я бы с удовольствием поведал вам обо всех тайнах, но штука в том, что я сам не был хорошим отцом. Вы же помните историю о Жюстин? Возможно, не уедь она тогда в Швецию, все сложилось бы иначе... У меня было два сына, но ни с одним из них я не был близок. Первый - от малышки Мари, остался где-то в Париже и я даже ни разу его не видел. Я отправлял им деньги, но съездить не решился, ведь мне нечего им сказать. Второй, здоровяк Жан, родился в браке и теперь служит первый пятилетний контракт где-то в Иностранном Легионе. Мне нечего вам посоветовать, Зак. Это у каждого происходит по-своему. Но я точно знаю одно - не обижайте мать своего ребенка и не дайте ей почувствовать себя брошенной. Это чертовски важно!
   Мы пили какое-то вино, а потом я, немножко пьяный, вернулся к себе и предложил растерянной Оссии выйти за меня замуж - чтобы все было как надо. По дороге домой я успел проститься с мечтой войти в европейской аристократии на правах равного, женившись однажды на какой-нибудь княжне из славного, но обедневшего рода - вечная проблема Журденов всех времен и народов. Впрочем, мисс О'Лири я говорить об этом не стал, хотя и хотелось сказать что-то такое, чтобы она поняла, чем я жертвую. Я сразу лег спать, сделав вид, что устал и не имею больше сил развивать тему скорого замужества.
   Князь Лобанов-Ростовский оказался очень представительным мужчиной около пятидесяти лет с жесткой хваткой сильных рук и умным открытым лицом, в котором за внешней доброжелательностью пряталась железная воля, появляющаяся иногда в стальном блеске внимательных глаз. И не мудрено - в молодости князю пришлось несладко, в ней нашлось место всему, что делает жизнь насыщенной: уголовной тюрьме в Болгарии, спорту, побегу за границу, геологическим командировкам и головокружительной карьере. Впрочем все эти приключения пошли на пользу и лишь выработали в нем очень нужное умение нравиться людям с первого взгляда.
   Том переслал мне собранные на князя материалы и никаких двусмысленностей у меня не осталось: передо мной сейчас сидел человек, верой и правдой служивший игрокам высшей бизнес-лиги.
   Одет он был в легкий шерстяной костюм, весьма франтоватого вида, темный с редкой бежевой полоской, идеально сидевший на подтянутой фигуре князя. В кармашке, как у заправского денди, виднелся искусно сложенный платок. Вокруг ворота белоснежной сорочки вился модный шелковый галстук, манжеты были украшены запонками белого золота с блестящими зеленоватыми камешками. Он выглядел так, словно пришел фотографироваться на обложку The Time.
   За его плечами был Оксфорд, куда несчастного юношу, беженца из социалистической Болгарии, пристроил добрый дядя, затем был геологический факультет Колумбийского университета - того самого, где образовывалась идеологическая команда Горбачева - Яковлев, Калугин. Получив между делом степень магистра в банкинге и американское гражданство, несчастный сирота уже через год, который он провел в поездках по всему миру с какими-то мутными геологическими партиями, женился на дочери французского представителя при ООН и плотно связался с банками из числа самых-самых. Chemical Bank - третий по величине в США, Bache & Co - известный инвестиционный банк с интересами повсюду, Wells Fargo - об этих и говорить не стоит, они известны даже папуасам в Гвинее, лондонский IRF Bank - Лобанов-Ростовский работал во всех - где-то вице-президентом, где-то главой филиала, - и устанавливал стандарты американского банкинга по всему миру: от Палестины до России, где еще в середине семидесятых открывал представительства американских корпораций. В последние годы он прибился под крыло к Оппенгеймерам и работал на "Де Бирс", и снова летал в Москву и Якутск, наводя мосты с обновившейся советской алмазной номенклатурой и вырабатывал новые правила торговли бриллиантами для всего мира. Весь путь к успеху занял у князя чуть больше двадцати лет. Неплохая карьера для отпрыска знатной фамилии, вырвавшегося из социалистической Болгарии лишь с чемоданчиком для белья?
   Параллельно основной своей деятельности князюшко собирал умопомрачительную коллекцию произведений искусства, был консультантом всех известных аукционных домов, и слыл знатоком, каких мало даже в самом известном музее. Он состоял в добром десятке обществ по продвижению русской культуры в западные массы, числился в попечителях, меценатах и спонсорах в эмигрантских кругах.
   Общее впечатление складывалось однозначное: за спиной этого улыбчивого дядьки торчали уши сразу нескольких разведок, он имел связи с самой верхушкой делового мира планеты и обладал серьезным весом в любой мировой столице: Париж, Нью-Йорк, Лондон, Москва, Токио, Пекин, Бонн - князя Лобанова-Ростовского знали везде и всюду относились к нему с необыкновенным уважением.
   Джеймс Бонд со своими суперподвигами смотрелся бы рядом с этим человеком как безродный пес, покусившийся на пару даймов в тарелке нищего попрошайки. Князь Лобанов работал только по-крупному и, если уж вам посчастливилось попасть в сферу интересов этого незаурядного человека, то можете считать, что жизнь удалась.
   Я бы предпочел иметь его на своей стороне, но даже представить не мог, как мне подступиться к этому многоопытному человеку, знавшему гораздо больше меня и Сарджа, вместе взятых. Те тайные пружины, приводящие в движение мировое хозяйство, о которых мы только догадывались, для него были открытой книгой, местами скучной, местами увлекательной, но изученной вдоль и поперек. Стараниями князя Лобанова и ему подобных людей наша планета постепенно съеживалась до размера чековой книжки.
   - Вы значительно моложе, сэр, чем я себе представлял, - добро улыбаясь, сказал князь, потряс мою руку и окинул взором окружавшие нас горы. - У вас здесь довольно мило.
   - Спасибо, мистер Лобанов, если пожелаете, можно будет устроить экскурсию по живописным местам, - я старался быть гостеприимным.
   - О! Я с превеликой радостью! Чистый воздух, горные родники, простая крестьянская пища - это место словно создано для того, чтобы уединиться от мира! Как только выдастся свободный месяц в моем расписании, я непременно напомню вам о вашем обещании.
   Оссия ждала нас внутри дома. Она изрядно переволновалась, когда я сообщил ей, кто к нам едет - где-то она уже пересекалась с этим симпатичным господином по делам Снайла.
   - Оссия! Как я рад вас видеть! Никак не ожидал подобной встречи! - в голосе князя не чувствовалось ни грана фальши, будто он заехал к нам совершенно не готовясь. - Вы здесь по делам или...
   - Мистер Лобанов, - Осси подала ему руку для короткого рукопожатия. - Я здесь живу с недавних пор.
   - Вы с каждой нашей встречей выглядите все лучше. Если б я не был столь стар и не имел бы любимую жену, то, клянусь, прямо сейчас сделал бы вам предложение! Если вы, конечно, еще не получили его от кого-то другого, - князь хитро посмотрел на меня.
   С полчаса мы разговаривали о парижских модах, о лондонских туманах и моих андоррских прожектах, - князь живо интересовался всем сразу и везде показал себя подкованным знатоком, способным вести беседу на любую тему. При этом он ни о чем не судил со строгих позиций, везде находил нужные слова, чтобы выглядеть гибким и всепонимающим.
   Комплименты его были тонки и ненавязчивы, участие выглядело неподдельным, интерес - искренним, а уважение к чужому мнению - абсолютным. Словом, он обаял нас совершенно, как много тысяч людей раньше. И уже казалось, что полжизни прожито впустую - ведь тогда мы не были знакомы со столь замечательным человеком!
   Затем Оссию отвлекли текущие дела - ей нужно было ехать в Мадрид на встречу с Трампом, формирующим пул испанских инвесторов для андоррского проекта.
   - Не давай ему никаких обещаний, - шепнула она напоследок. - Это самый лучший из известных мне мастеров по выкручиванию рук. Лучше меня, лучше тебя, лучше всех, кого я встречала. Даже лучше Сарджа. Намного. Ляпнешь что-нибудь сгоряча, потом жалеть до смерти будешь.
   - Я постараюсь, Осси, - пообещал я и она уехала.
   А мы с князем переместились на открытую веранду для делового разговора.
   - У вас серьезные интересы в Москве, - утвердительно сказал Никита Дмитриевич, едва только мы остались одни. - Банки, нефть, коммуникации...
   - Образовательные проекты, совместные предприятия... - в тон ему продолжил я.
   - И это тоже. Знаете, мы ведь с вами немножко знакомы заочно. Я в Москве имел удовольствие в последние годы плотно общаться с Валерием Рудаковым из "Главалмаззолота" - он очень хорошо о вас отзывался. Если не ошибаюсь, вы выкупаете у Союза до сорока-пятидесяти процентов добываемого золота? Но почему-то не захотели связываться с их алмазами. Почему?
   Рудакова я знал только по телефонному разговору, произошедшему в прошлом году, сразу по моему возвращению из Узбекистана. Этот чиновник искал альтернативные пути продажи якутских алмазов и предложил мне принять участие в опрокидывании "Де Бирс". Но тогда его предложение мне показалось неинтересным. Я не понимал работы бриллиантового рынка, не видел больших перспектив в его развитии, равно как и сколько-нибудь значимых прибылей. По словам Рудакова "Де Бирс" выкупала у него алмазов в размере одного миллиарда долларов, в которых прибылью были максимум сто-сто пятьдесят миллионов. Одни только операции на Гамбургской бирже приносили мне вдвое больше - без всякой озлобленности со стороны богатой традициями и связями всемирной корпорации.
   - Да, я разговаривал с ним. И обещал подумать на досуге над его предложением, но...
   Мне не очень-то хотелось рассказывать о своих взаимоотношениях с советским министром, а Лобанов-Ростовский очень хотел о них услышать.
   - Но?
   - Князь, мы ведь с вами инвестиционные банкиры. Соль этого мира! - Я никогда не боялся пафоса, - мы и только мы решаем, в каком направлении он будет развиваться. И если мы в чем-то не видим прибыли - то, следовательно, мы лишаем такое направление своего финансирования. Если мы не видим необходимости создания транснациональных корпораций в России, они не будут созданы. Не так ли? Рудаков предложил мне ежегодную партию в миллиард долларов. И, по его мнению, я мог бы рассчитывать на десять-пятнадцать процентов прибыли.
   - Почему же вы отказались?
   - Этот миллиард - примерно четверть всего мирового рынка бриллиантов. То есть, получая эту четверть, я обзавожусь большой проблемой в лице конкурента, контролирующего оставшиеся три четверти. Кроме того, я где-то слышал, что у "Де Бирс" есть огромные запасы алмазов, которые она не выставляет на аукционы уже лет сто. И им ничего не стоит одномоментно обрушить цены настолько, что мы с Рудаковым были бы просто вынуждены уйти с рынка. Его бы сняли партийные товарищи, а я... я считал бы убытки. Все закончилось бы за год, толком не начавшись.
   - Такое хранилище есть и у Советов, - уточнил князь. - Гохран называется.
   - Возможно, но Рудакову оно недоступно. Так что начинать ценовую войну в той ситуации было бессмысленно. Но хуже всего, что рынок алмазов ограничен и если желаешь получить хорошие прибыли, нет никакого смысла его рушить. Если бриллианты не станут покупать в Америке и Европе - их не удастся продать в соизмеримых количествах в Африке и Азии. Разве не так?
   Я действительно не стал связываться с Рудаковым и его "Главалмаззолотом", но подкинул ему неплохую идею - сообщить партнерам из "Де Бирс" о том, что такие переговоры идут. Филипп Оппенгеймер, видимо, почувствовавший, что пахнет жаренным и сразу же примчавшийся в Москву, предложил пересмотреть действующий договор в сторону улучшения его условий для Советов. Рудаков был счастлив - простым блефом ему удалось выгадать примерно семьдесят миллионов долларов в год. Его позиции в советской номенклатуре существенно упрочились и теперь он сидел в своем кресле полновластного властелина советских алмазов как бронзовый памятник.
   И, кажется, Лобанов это хорошо понимал - что их просто обманули.
   - Знаете, Филипп еще тогда хотел послать к вам Николаса, но мы посчитали, что это никогда не будет поздно сделать. А действующие контракты иногда даже стоит пересмотреть. Я вас еще немножко поспрашиваю, хорошо?
   Я пожал плечами:
   - Спрашивайте, князь. Когда что-то рассказываешь внимательному собеседнику, часто самому ситуация становится понятнее. Спрашивайте.
   - Вы застраховали свой основной контракт на запредельную сумму. Почему?
   - Предосторожность. Не хотелось бы потерять деньги просто потому, что какой-нибудь их новый Генсек вдруг решит изменить правила.
   - Мудрый шаг. Особенно, если опасения верны. Вы слышали, что там сейчас происходит?
   - Вы про их Президента?
   - Да, я говорю о товарище Баталине. Вы поддерживаете его избрание?
   - А у меня есть альтернатива поддержке? Разве я могу поехать к большевикам и сказать им: "ваш выбор недействителен, давайте проведем процедуру снова"?
   - Есть много способов повлиять на действительность.
   - Вас чем-то не устраивает господин Баталин? Горбачев был бы лучше?
   - Горбачев был наш. Наш с потрохами. Вы знакомы с программой Баталина?
   Смотревший до того отрешенно на горы, князь с этим вопросом повернулся ко мне.
   - Да, я ее читал.
   - И что вы о ней думаете?
   - Будут небольшие трудности. Думаю, легко преодолимые.
   - Вы, кажется, не понимаете всей глубины угрозы для свободного мира. Позвольте говорить с вами начистоту? Сколько времени вы работаете с большевиками?
   - Года три-четыре.
   - Немного. Я знаком с ними с самого рождения. А бизнес с ними веду уже пятнадцать лет. Поэтому кое-что знаю совершенно точно. И правда состоит в том, что моих соотечественников, тех, кто сейчас правит в Москве, нельзя выпускать на открытый рынок на их условиях. Ведь это послужит укреплению власти коммунистов. Они сейчас сговорчивые, потому что нищие - им не дают кредитов, им не продают технологии, они вынуждены догонять и маневрировать. Но что будет, если они получат за свою нефть, за свои алмазы, за свой лес и электроэнергию настоящую цену? В такой ситуации вы вечно будете беднеть, а они - богатеть. Единственный вариант взаимодействия с ними - игра на разнице внутренних, большевистских, от внешних, мировых цен. Чем вы успешно занимаетесь. Если же они решат сами торговать по мировым ценам, что предусматривает программа Баталина, - можете закрывать свой бизнес.
   - Им все равно понадобятся кредиты. Им понадобятся гарантии, им нужны будут агенты. Ваш "Де Бирс" торгует с Москвой уже...
   - Тридцать лет и именно на разнице между внутренними и внешними ценами. Отнюдь не на паритетных началах. И вы не представляете, чего нам стоило загнать большевиков в отведенные им пределы. Они ведь пытались выйти на рынок самостоятельно еще задолго до вашего разговора с Рудаковым. Но представьте, что стало бы с рынком, если бы предложение вдруг поднялось процентов на тридцать в одночасье? И не только в ювелирной промышленности, но и в создании режущих инструментов, абразивов - всюду, где могли использоваться алмазы? Рынок просто бы рухнул!
   - И как же вы поступили?
   Князь сделал ладонью неопределенный жест и все так же добродушно улыбаясь, ответил:
   - Маркетинг, сэр, старый добрый маркетинг, в котором большевики не очень-то сильны, потому что их идеология отрицает его как явление. Если внушить публике, что якутские алмазы дрянь и вредны для здоровья - лавочку с такими алмазами добропорядочный буржуа будет обходить стороной.
   - Невероятно. И это сработало?
   - Не только это. Но определенно большевики стали сговорчивее. К тому же они изначально допустили существенный промах - построили за Полярным кругом приличных размеров город и обеспечили его инфраструктурой и только для того, чтобы добраться до алмазов. Если бы они работали нормальным вахтовым методом, все обошлось бы втрое дешевле в пересчете на единицу добытых камней. Но большевики чихать хотели на законы рынка, на себестоимость и экономику - их интересовал только размах, только весь рынок сразу, которым они хотели начать манипулировать. Они изначально желали слишком много - и поплатились за это. С таким способом ведения бизнеса их алмазы сразу стали недопустимо дороги, а уж если их еще и не покупают, то вопрос решается сам собой - они были вынуждены идти договариваться к нам.
   - Вы всегда говорите "большевики, коммунисты..." и никогда - "русские", как сказал бы любой добропорядочный янки...
   - Это потому, что я сам русский. Я знаю этот великий народ - я сам его плоть и кровь. И именно поэтому я не хочу, чтобы мой народ тащил на шее удавку, наброшенную коммунистами.
   - Понятно. Так чего же вы с Оппенгеймером хотите от меня?
   - Законы бизнеса везде одинаковы, сэр, - князь старательно избегал называть меня по имени или титулу, твердо остановившись на вполне нейтральном "сэр". - Нефть, алмазы, золото... Тонкости кроются только в деталях и для общего понимания не слишком важны. Но если вы контролируете какой-то рынок полностью, а "Де Бирс" контролирует алмазы на девяносто пять процентов, то вы понимаете о рынках больше, чем любой высоколобый профессор из Стенфорда. Верно?
   - Мне трудно спорить - вряд ли кто-то из уважаемой профессуры так же безошибочно разбирается в реальных, а не академических законах рынков. Соглашусь.
   - Ну а раз так, то вы согласитесь, что лучше, если контролировать рынки будем мы, а не наши конкуренты?
   С такой очевидностью спорить было трудно, я пожал плечами:
   - Иное я бы принял за страшный сон.
   - Поэтому, если вы знакомы с программой Баталина, вы должны всего лишь объяснить своим советским партнерам, что их нефть никому не нужна, что она радиоактивна и плохо горит, что содержание серы в ней делает ее непригодной для европейских нефтеперерабатывающих заводов, и что без вашего посредничества они никогда не получат за нее настоящую цену. Если мы выступим единым фронтом, коммунистам придется умерить свои аппетиты. Нам, мне и тем кого я представляю, почти нечего делить с вами, наши интересы проходят в параллельных плоскостях, но нам не хотелось бы, чтобы однажды через вас они стали бы продавать алмазы, занимать деньги и сбывать свое узбекское золото в ущерб нашим интересам. Любой ответственный хозяин встанет на защиту своего дела и будет прав. Согласны?
   - Нынешние девять долларов за баррель вряд ли можно назвать настоящей ценой, - пробормотал я. - Они продают нефть только потому, что у них ничего больше не покупают. Но стоит она им самим в среднем двенадцать, если не брать в расчет околокаспийские скважины.
   - Это не продлится вечно, - сказал князь. - К тому же кое-какие меры уже принимаются, чтобы эту цену поднять. Важно только, чтобы маржа, которая появится у русской нефти, оставалась здесь, а не попадала в Москву - так они будут посговорчивее в вопросах приватизации и демократизации общества.
   Его намек на некие "меры" по повышению цены на нефть показался мне занятным, но я постарался не выдать своего интереса - просто чтобы не дать ему небольшого преимущества. К тому же после затяжного трехгодичного "флэта", когда котировки фьючерсов и контрактов болтались в узком диапазоне 12-14 долларов на легкую нефть и 9-12 на Urals, пророчество князя о скором росте цен выглядело несколько самонадеянным. Всему миру уже казалось, что нефть будет стоить столько всегда. Заключались контракты и на три и на пять лет на поставку по таким ценам. Это все было крайне интересно, но у меня имелся источник информации куда надежнее, чем князь-переговорщик. Я спросил его о другом:
   - Почему вы думаете, что русские проведут приватизацию?
   - Посмотрите на ваших любимых немцев - первым, за что они взялись по освобождению от надзора коммунистов, это приватизация. Законы рынков везде одинаковы, их можно какое-то время не замечать, но игнорировать всегда - не получится. Советам чем-то нужно кормить своих граждан, учить и лечить. А для всего этого денег нет. Выход один - приватизация госактивов с участием западных компаний, у которых деньги есть.
   - Как все просто, - разочарованно протянул я.
   - В мире вообще нет ничего сложного, сэр, - невесело рассмеялся князь. - Ну если не считать теорию струн мистера Грина.
   - Хорошо, князь. Положим, я согласился с вашими рекомендациями. Что получу я взамен?
   - Наше доброе расположение. Место в Трехсторонней комиссии. Признание вашего избрания в США, Японии, ЮАР, Германии, в ряде других стран, кто пока этого не сделал.
   С признанием он в точку попал. Пока что никто, кроме Испании, Франции, Британии и десятка-другого игроков третьего эшелона моего королевского титула официально не признал. В переписке обращались "Ваше величество", но официально не признавали. Для большинства официальных властей в мире я все еще был удачливым пройдохой, немножко узурпатором, самую малость тираном, но больше всего - клоуном, поставщиком занятных новостей для газет и TV.
   - Это достойное предложение, - заключил я. - Своевременное. А какие гарантии?
   - Сэр, ну какие еще нужны гарантии? Так будет.
   - Я могу подумать?
   - Нет. Я очень сожалею, но - нет. Времени немного и если Баталин сможет утвердиться в Кремле, сковырнуть его будет очень непросто. Ответ нужен сейчас, решайтесь, сэр.
   Я уже был не рад, что по юношеской глупости связался с этой чертовой Андоррой. Тогда это казалось забавным, но стало тем крючком, на который я попался, и соскочить теперь было непросто.
   - Как вы проконтролируете мои обещания, и что будет, если я не смогу их выполнить?
   - Проконтролировать большой проблемы нет. Вы же понимаете, что настоящих тайн в этом мире не бывает? Стоит заняться чем-то чуть серьезнее, чем обыкновенная любительщина, и результат обязательно будет. Всегда найдется кто-то, желающий поделиться секретами с друзьями, подругами, коллегами. Поэтому о контроле пусть у вас голова не болит. Если же вы не принимаете предложение и продолжаете сотрудничество с московским режимом на прежних условиях, вы получите пропорциональные санкции вот по этому списку.
   Он вынул из внутреннего кармана своего модного пиджака лист бумаги и передал мне.
   На листе в два столбика были напечатаны названия четырех десятков компаний - почти трети всего числа, что я так или иначе контролировал. Но без этой трети все остальное превращалось просто в несвязный пакет активов с обязательным падением капитализации - как только рынку станет известно о проблемах в головных компаниях. Здесь были тайваньские, сингапурские, итальянские, английские, немецкие компании: фонды, банки, производственные фирмы, добывающие предприятия, энергоснабжающие. Они, безвестные составители, неплохо поработали, выясняя запутанный клубок имущественных отношений.
   - В случае вашего отказа у этих компаний начнутся проблемы с отчетностью, с профильными госструктурами, налоговые и патентные скандалы - вы разоритесь на юристах. Но если вы согласитесь и не станете выполнять договоренности, все будет еще хуже. Мои покровители не терпят измены. Думаю, организовать революцию в маленькой горной стране с показательным повешеньем узурпатора будет нетрудной задачей для подготовленных людей. Выбирайте.
   Так открыто, прямо и недвусмысленно мне угрожали впервые - видимо, времени на самом деле у них оставалось немного и они были вынуждены торопиться, принимая жесткие решения, на которые обычно шли с неохотой.
   - Выбор на вас пал по простой причине, - откровенничал князь, - вы обеспечиваете почти четверть валютных поступлений в Москву и ваша правильная позиция станет для команды Баталина тем рифом, о который разобьются их планы.
   - Но как я могу быть уверен, что это не просто чья-то хитрая операция по вытеснению меня с рынка? Стоит мне озвучить перед Москвой свои новые требования и они тотчас начнут искать нового трейдера. В Европе, Азии - неважно. Ничего не стоит энергичным людям в этот момент занять мое место. Мне нужны гарантии. Какие-то обязательства на бумаге. И уже сейчас.
   - Я понимаю ваши опасения, - кивнул князь. - Понимаю. Но здесь вам придется мне поверить. Те, по чьей просьбе я здесь оказался, не очень-то доверяют бумаге.
   Я рассмеялся, потому что это в самом деле было смешно - приезжает уполномоченный человек с высокими верительными грамотами и предлагает мне своими руками удавиться. Такое разве что в Средневековой Японии могло произойти.
   - Я перестал верить людям на слово еще в школе, мистер Лобанов. Мне нужны твердые гарантии, что никто не окажется на моем месте, пока я...
   - Я вас понял, - перебил меня князь. - Никому не нужны неприятности. Если к вам в гости приедут Николас Оппенгеймер, Джон Рокфеллер, сенатор, и... допустим, Чарли Морган и скажут слово в слово то же самое - вы примете такие гарантии?
   - Чарли Морган - исполнительный директор Morgan Stanley?
   - Конечно.
   - Да, такие гарантии я приму. Безусловно.
   - Вот и замечательно. Тогда, с вашего позволения, я откланяюсь, а названные мною персоны прибудут к вам на днях.
   Я провожал его и думал о двух вещах: несмотря на высокопарный слог и кажущуюся исключительность ситуации - ведь разговаривали очень богатые люди - разговор свелся к тривиальному пацанскому "а кто за тебя ответит?". И второе, что пришло мне в голову - социализм, это очень дорогостоящая игрушка, на которую еще никто в этом мире толком не заработал. Кроме, пожалуй, Швейцарии.
   - Приятно было познакомиться, - протянул мне свою крепкую руку князь, стоя у своей машины.
   - Мне тоже, - я не лицемерил, мне в самом деле понравился этот человек и очень хотелось, чтобы и у меня были такого рода доверенные лица.
   Лу до этого уровня не дотягивал. Он был хорош в другом, но рядом с князем смотрелся бы облезшим помойным котом перед породистым мейн-куном.
   - Через пару дней увидимся, - посулил Лобанов-Ростовский.
   - Очень на это надеюсь, - я приветливо помахал ему вослед.
   Мне в общем-то большего и не надо - главное успеть созвониться с Серым, он обязательно что-нибудь придумает!
   И едва осела пыль на дороге, поднятая отъезжающим Bentley князя, как я бросился к телефонной трубке.
   Он еще спал - в Луисвилле еще не было и шести утра. Попросил не частить, а рассказать подробно, припомнив все детали.
   Мой рассказ занял минут пятнадцать, после чего Серый покряхтел в трубку и выдал:
   - Понятия не имею, что нам делать. Этого я не видел, этого не должно было случиться. Но теперь обязательно посмотрю. Ты, Зак, не волнуйся, как-нибудь выкрутимся.
   - Вот еще что, - вспомнил я, - этот князь что-то намекал о скором повышении нефтяных котировок. Ты что-нибудь знаешь об этом?
   - Да, - сказал Фролов. - Если бы ты был внимателен к Персидскому заливу, то понял бы, что там вскоре - точнее, через две недели, начнется война между Ираком и ворующим у него нефть Кувейтом. За Кувейт вступятся вашингтонские ястребы, цены поднимутся на двести процентов. Все уже договорено и решено. Уилкокс видел план вторжения сил союзников и даже обещался привезти мне копию, но пока что-то тянет. Нефть подорожает ненадолго, примерно на месяц, где-то до тридцати пяти долларов, пользуйся. Если успеешь - скупай опционы, фьючерсы, покупай бумаги нефтяных компаний. Ну, ты знаешь. Только не вздумай связываться с живой нефтью - через месяц все вернется обратно.
   - Почему ты не сказал об этом раньше? - мне в самом деле было непонятно, почему он утаил столь важную информацию.
   - Собирался. Но ты подкинул задачку помудренее. Я даже думаю - не накрыть ли все ваше сборище маленькой тактической ракеткой? Представляешь: Морган, Рокфеллер, Оппенгеймер, Майнце - все народные кровопийцы соберутся в одном месте и... Еще парочки славных фамилий не хватает, а то бы я даже не раздумывал.
   Он шутил, но как-то вымученно. То ли толком не проснулся, а то ли и в самом деле не увидел выхода из сложившейся ситуации.
   - Я подумаю до полудня, что нам можно сделать, - сказал он. - Перезвоню.
   В трубке раздались короткие гудки, и мне оставалось только ждать его решения. Наверное, это неправильно - полностью полагаться на чужое мнение, но мне очень не хотелось ошибиться с выбором. И пока этот существенный вопрос не разрешен, я не смогу ничего сделать. Он будет сидеть в моей голове, требуя ответов.
   К счастью, Серый думал не долго. Я не успел прочесть свежий номер Forbes, а он уже перезвонил и коротко бросил:
   - Соглашайся на все. Но торгуйся за каждый пенни. Увидимся - объясню.
   Поэтому, когда через день над городком появилась пара вертолетов, я был уверен в своих силах, ждал предстоящей схватки и притопывал как нетерпеливый жеребец на старте ипподрома.
   Первый вертолет опустился на небольшую площадку, и места для второго на ней уже не оказалось. Поэтому второй машине пришлось висеть метрах в ста над землей, в ожидании разгрузки первой.
   Прибывших оказалось пятеро: первым из вертолета выбрался и, придерживая рукой легкую шляпу, похожую на артековскую панаму, побрел ко мне сквозь поднятый лопастями вихрь полноватый мужик лет сорока-сорока пяти, с одутловатым лицом, наполовину скрытым густой бородой - Николас Оппенгеймер, наследник алмазной империи "Де Бирс", банкир и просто хороший человек. Я видел его издалека во время своего посещения Богемской рощи, но представлен ему не был. Следующим из машины показался невзрачный среднестатистический человечек без особых примет - исполнительный глава Morgan Stanley Чарльз Ф. Морган. Третьим на площадке появился улыбчивый князь Лобанов-Ростовский. Вертолет поднялся вверх, его место занял второй и вскоре из него легко выпрыгнул бывший губернатор, а ныне сенатор от Западной Вирджинии Джон "Джей" Рокфеллер - большелобый очкарик с обаятельной улыбкой, единственный демократ в семье потомственных республиканцев. Его я тоже видел раньше - несколько раз по телевизору и однажды на какой-то правительственной конференции, куда притащил меня Уилкокс. И последним на земле оказался встреченный отцом в Москве восходящая звезда финансовых рынков, повелитель доллара - Алан Гринспен.
   Визит последнего был для меня необъясним - его-то какое дело? Сидит там у себя в Вашингтоне, мотается по Америке, удерживая инфляцию и последовательно снижая ставки федеральных фондов - что ему делать здесь, в Европе? Зачем здесь человек, устроивший тот пресловутый "черный вторник" в 1987 году, который позволил нам начать свою эпопею? Странно переплетаются жизненные дорожки. Знал бы он, чем я ему обязан...
   - Зак, здравствуйте! - Еще в прошлый визит князя мы как-то научились обходиться без чинов. - Вот, привез вам гарантии.
   - Доброе утро, - пробормотал скороговорку Оппенгеймер, сграбастывая в свою медвежью лапу мою узкую ладонь. - Далеко же вы забрались. Чем-то здесь пахнет...
   - Это пахнет кошеной травой, Ник, - мне протянул руку Морган, - рад вас видеть, Зак. Мне очень приятно. Я - Чарли.
   - Мне тоже, - сказал я в ответ и мы все повернулись к немного оторопевшему Пьеру.
   В андоррскую глушь никогда прежде не являлись столь известные персоны.
   - Это мой хороший друг и помощник Пьер Персен, - отрекомендовал я своего премьер-министра.
   С ним тоже вежливо поздоровались.
   Стоявшие поодаль Гвидо с вызванным из Лондона Лу не рискнули приблизиться к столь заметным гостям и просто глазели во все глаза, запоминая каждый миг присутствия небожителей.
   К этому моменту подоспели сенатор и самый значимый для любых бирж и рынков человек - Алан Гринспен. Одно его неосторожное брошенное слово могло повернуть вспять любые тенденции, сломать тренды, обогатить одних и совершенно разорить других.
   На длинном мясистом носу Алана прочно угнездились очки в тяжелой роговой оправе, растрепанные волосы совсем не закрывали намечающуюся лысину, а на подвижном лице с проницательными, но постоянно бегающими глазками, сменялись одно за другим множество выражений крайней усталости. Он оказался довольно высоким, хотя мне почему-то всегда представлялся карликом-гномом, стерегущим сокровища нибелунгов. Или дракона? Не важно, в общем - карликом, который сидит на сокровищах.
   - Необыкновенно рад вас видеть, - сказал действующий Председатель ФРС. - О ваших спекуляциях ходят необыкновенные слухи. Надеюсь, вы не пойдете по пути Китинга? Мне он дорого обошелся.
   Гринспен намекал на разгорающийся на Капитолии многомиллиардный скандал с участием дельца с Уолл-стрит Чарльза Китинга.
   - О, да! - поддержал его подошедший Рокфеллер. - Чарли очень сильно подгадил моим коллегам. Не хотелось бы повторения. Я - Джон, но зовите меня Джей. Чтобы не путать с моим великим прадедом. Да и привычнее так.
   Афера Чарли Китинга, достойного искателя "американской мечты", едва не переплюнувшего масштабами эталонного мошенника - Джея Гулда, в последние дни раскручивалась с необыкновенной силой. Его фотографии не сходили с первых полос американских газет, и лицо его, худое, злое, морщинистое и остроносое, стало для многих узнаваемее ликов Дукакиса, Горби и миссис Тэтчер. Он стал первопроходцем очередного разрастающегося кризиса на базе американской недвижимости.
   Предшественник Гринспена - Пол Волкер снижал процентные ставки, пытаясь разогнать темпы кредитования и строительства, и американские дельцы, почувствовав дешевые деньги, клюнули на приманку. По всей стране развернулась сеть кредитных товариществ, бравших у вкладчиков деньги под три процента годовых, а выдававших ипотечные кредиты под шесть со сроком до тридцати лет. Общая сумма заимствований на этом рынке достигла полутора триллионов долларов - сумма заоблачная. В схему вкладывались все - от почтовых клерков до супруг высших чиновников из того же Минфина. И все было нормально, даже отлично, пока пришедший на смену Волкеру мистер Гринспен не начал поднимать учетную ставку для борьбы с начинающейся инфляцией. И быстро стало понятно, что вернуть вкладчикам деньги умники вроде Китинга не могут - не из чего!
   Ведь он только что вложился в постройку суперотеля и даже целого "города будущего" с предполагаемым населением в двести тысяч человек! Деньги потрачены, свежих займов на старых условиях не привлечь, а на новых условиях они чертовски не выгодны для производства чего бы то ни было!
   Народ кинулся забирать деньги из ипотечных контор и конторок, которых к тому времени образовалось по всей стране больше трех тысяч. Должен был разразиться новый кризис, но в Вашингтоне решили до этого не доводить. Решение было парадоксальным - этим, балансирующим на тонкой грани между жизнью и смертью ипотечным конторам, в число которых входила и китинговская Lincoln Savings & Loan - один из флагманов отрасли, разрешили ограниченные операции на некоторых рынках. Банкротов пустили в казино! Чем думал Гринспен, входящий во все профильные комитеты - я не знаю. Надеялся на "волшебную руку рынка", легенды о которой впитал, общаясь со своей доброй наставницей - Айн Рэнд, к которой до сих пор питал самые нежные чувства? Не знаю. Но решение было принято и кризис вместо того, чтобы затухнуть, принял новые обороты.
   Китинг не придумал ничего лучше как вложиться в мусорные облигации Милкена и в бумаги с "розовых страниц" бюллетеня Бюро национальных котировок. Того самого, где печатались брокерские котировки, адреса и телефоны непубличных фирм, мелких однодневок, не имеющих листинга ни на одной нормальной бирже и всякого прочего сброда - от откровенных мошенников до наивных мечтателей. Так сделали многие, не один Китинг, но только у Китинга была ипотечная контора с активами в несколько миллиардов долларов - он был очень крупной рыбой. Кому-то везло и он и в самом деле натыкался среди "розовых листов" на золотую жилу, но таких было немного, чаще люди просто теряли деньги, обогащая брокеров-мошенников.
   Китингу не повезло, он терял по миллиону долларов ежедневно. Но этого было мало, ведь беда никогда не приходит одна, и потому свой пристальный взор на контору Китинга обратили внимание сразу несколько федеральных агентств, ответственных за состояние рынков. Начались проверки, аудит, запреты... В поисках немедленного выхода из ситуации он бросился за заступничеством к знакомым сенаторам, которых в прессе позже прозвали "пятерка Китинга". Я даже не могу себе представить, что бы я делал в подобной ситуации, когда любое твое решение только ухудшает ситуацию.
   Словом, сенаторы начали давить на соответствующие комитеты, стали требовать от федеральных агентств отстать от конторы Китинга, дать ему еще немного денег для расшивки платежей, снизить налоговые требования. Деньги исправно выделялись, налоговые послабления устанавливались, проверки прекращались. Все это подавалось под соусом заботы о несчастном пострадавшем населении - вкладчиках, но все было тщетно - Китинг отправился на дно сам и потянул за собой сенаторов, устроив самый громкий коррупционный скандал со времен "банды Твида".
   Кроме объективных рыночных причин падению Lincoln Savings заметно поспособствовали миллионные хищения, сомнительные сделки и необъяснимые пропажи средств со счетов. Китинг пытался выкрутиться, но увязал все глубже - не помогли и миллиардные вложения государства.
   Все это я слышал со слов Серого, который почему-то особенно радовался, когда в газетных статьях разоблачали одного из сенаторов, работавших на Китинга - аризонского представителя Джона Маккейна, седовласого ветерана-коротышку с глупым лицом. Фролов едва не пел, когда выходила новая статья, в которой какой-нибудь резгневанный журналист требовал немедленной расправы над коррупционером.
   Карьера мистера Маккейна была безвозвратно загублена и, более того, ему светил немалый срок. Но перед тем он успел сообщить сенатской комиссии, что продвигал компанию Китинга потому, что тот предъявил ему подписанный Гринспеном отчет о хорошем положении дел в компании. Отчет был написан несколькими годами раньше, когда компания еще не прибегла к сомнительным операциям, но это не помешало Маккейну на него ссылаться.
   Вся эта история мне вспомнилась потому, что главный ее виновник стоял сейчас передо мной, а рядом с ним топтался один из тех демократов, кто гневно осудил с высокой трибуны пройдоху- Китинга и его подручного-республиканца Джона Маккейна. И я все еще рассеянно тряс руку последнего.
   - О чем задумались, Зак? - участливо поинтересовался Джей.
   - Не обращайте внимания, - отмахнулся я. - Прошу вас, господа, пройти за мной в дом.
   Сотню шагов до дома я шел рядом с Аланом и думал, что дороги, которыми ходят люди, странны и извилисты. Несколько недель назад этот носатый финансист учил в Москве советских деятелей тонкостям рыночных отношений, изучал методы Госплана в обществе Маслюкова, советовал как обустроить жизнь Явлинскому и Ельцину, а теперь идет рядом со мной и будет пытаться уговорить не иметь отношений с теми людьми, которые ему искренне верили.
   - Суховато здесь у вас, - пожаловался тучный Николас, едва мы разместились за столом. - И жарко.
   Он расстегнул ворот сорочки и снял влажный шейный платок.
   - Ну, я бывал в местах и похуже, - рассмеялся князь Лобанов. - Где-нибудь в Намибии гораздо суше и сильно жарче.
   - Не люблю Намибию, - скрипнул Оппенгеймер. - Даже не вспоминайте, Никита.
   - Итак, господа, насколько я понял нашу беседу с князем, для мирового сообщества будет лучше, если я ужесточу условия сделки с новым правительством большевиков? Кстати, Баталин уже, кажется, не большевик?
   - Зато все его подручные - завзятые комми, - заявил Джей, тыкая вилкой в тарелку с тушеной уткой. - Короля делает свита.
   - Да-да, - поддакнул Гринспен. - Я видел этих людей. Да мы все, за исключением разве что... Чарли?
   - Я бывал в Москве, - отозвался Морган.
   - Ну вот видите, мы все бывали в Москве, - продолжил Гринспен. - И должны понимать, что от реставрации прежнего режима нам ничего хорошего ждать не приходится.
   - Но вы хотите, чтобы я, по сути, свернул свою деятельность. Это существенные потери.
   - Если вы продолжите свою деятельность, потери будут гораздо выше. Кроме того, мы не просим вас совершенно закрыть свой бизнес. Более того, мы даже готовы компенсировать вам... издержки. Участием в некоторых общественных структурах. Тройственная комиссия. Европейский круглый стол промышленников. Это очень хорошие места для завязывания новых продуктивных отношений.
   - Немного в обмен на десять миллиардов ежегодного оборота, - сказал я.
   - Перестаньте, Зак. Вас, наверное, мучает вопрос - почему я здесь?
   Меня и в самом деле мучил этот вопрос - какого черта происходит и почему этот хитрый перец ведет переговоры от лица всех остальных.
   - Не ожидал вас увидеть, это правда.
   - Алан никогда лишним не бывает, - хохотнул Чарли, запивая местным вином кусок утки. - Кислятина!
   - Вы видите, что происходит в Америке? В Лондоне?
   - Как обычно - то кризис, то скандал, то глупости?
   - Какая точная характеристика вашей деятельности, Джей, - рассмеялся Алан.
   - Можно подумать, вы здесь ни при чем, - картинно обиделся сенатор.- Скандалы и кризисы больше по вашей части.
   - Зато глупости по вашей, - продолжал веселиться банкир.
   Они оба весело рассмеялись.
   - Зак, не стану скрывать, - повернулся ко мне Алан, - что для развития наших рынков нужен какой-то толчок. Мы практически исчерпали возможности понижения ставки федеральных фондов. Мы не можем сокращать расходы бюджета и нам неоткуда взять дополнительные доходы - налоги и так повышены против предвыборных обещаний Президента. А ВНП не растет, вернее, растет еле-еле, несмотря на все наши усилия. Мы будто идем вперед против сильного ветра. Очередной ипотечный кризис вот-вот свалит нас. Нам катастрофически нужны новые рынки! Восточная Европа - это хорошо, но катастрофически мало. Небольшое бедное население с минимальным спросом нам не поможет. По нашим подсчетам, нам нужно по меньшей мере триста миллионов человек со спросом вполовину от среднего западнонемецкого, чтобы запустить маховик наших экономик. Понимаете?
   - Вам нечем стимулировать спрос, кроме расширения рынков? Или раздутия пузыря?
   - Верно. Нечем, - просто согласился финансовый гуру. - Совершенно нечем. Пузырь - дело очень неустойчивое. Контролировать его трудно и я бы предпочел появление нового рынка. Помните, на рубеже веков мировую экономику спасли Форд с Бенцем. До того были железные дороги. В последние тридцать лет много надежд связывалось с космосом... Помните все эти города на Марсе, добычу полезных ископаемых в астероидном поясе? Проекты один грандиознее другого. Все они оказались просто словами.
   - Разве нынешний рост американской экономики кого-то не устраивает?
   - Никого не устраивает, - пробормотал сенатор Джей. - Это не рост, а раздутие бюджетов. Манипуляции цифрами в годовых отчетах. Нам это все еще аукнется. Мы боремся с инфляцией и вызываем безработицу, давим безработицу и получаем инфляцию. Мы манипулируем ставками, мы занимаем, занимаем, занимаем деньги! И становимся должны с каждым годом еще больше. Уже почти четверть федерального бюджета уходит на выплаты по имеющимся долгам! Вдумайтесь - четверть! Течет изо всех щелей!
   - В последние годы были надежды на Китай, - как будто не слыша компаньона, продолжил Гринспен - главный ответственный за безработицу и инфляцию. - Больше миллиарда потенциальных потребителей, удобное положение, трудолюбивый и дисциплинированный народ - чего еще желать для хорошего бизнеса? Кстати, вы знаете, что в треугольнике Китай-Индия-Индонезия живет столько же людей, сколько на всей остальной суше?
   - В самом деле?
   - Да, представьте себе. И во всех этих странах у власти социалисты! Но после того, как они устроили бойню посреди Пекина, никто не спешит размещать там капиталы. А многие так и вообще уходят.
   - У моей семьи богатая история взаимоотношений с комми, - вставил Николас Оппенгеймер. - Если у них начинаются сложности, они их всегда перекладывают на нас, честных капиталистов.
   - Вот видите, Зак? - участливо спросил Алан. - К чему этот ненужный риск? Проще безболезненно заработать свои четыре-восемь процентов на французских бондах, чем лезть в сомнительные авантюры в Китае. Бизнес не любит рисковать.
   - Без риска нет прибыли, - возразил я, хотя прекрасно знал, что времена безрисковых операций для больших капиталов уже на подходе.
   Мы с Серым и компанией пытались использовать всеобщий исход европейского и американского бизнеса из Шанхая и Гуанчжоу, едва ли не силой затаскивая туда советские НИИ с их наработками, но катастрофически не успевали занять все вакантные места. К тому же выяснилось, что на замену уходящим с рынка американским и европейским компаниям спешат другие, такие же американские и европейские. И все же определенный успех был - вместе с англоговорящей публикой в Китае стали появляться большие кластеры русскоязычных компаний.
   - Верно, - согласился мистер Гринспен. - Но с чрезмерным риском пропадают деньги. Итак, мы пришли к простому выводу - нам нужны подконтрольные рынки, работающие по нашим правилам. Иначе людям некуда вкладывать деньги. И если в такой обстановке еще и русские закроются, отгородят свои рынки - поляки с румынами нам не помогут. Вы знаете, насколько рынки взаимозависимы. Если в Нью-Йорке из-за невозможности кредитовать большие рынки начнется рецессия, в Лондоне она отзовется огромными потерями. А у вас просто исчезнет спрос на вашу русскую нефть. Вы же понимаете - это как в теореме Архимеда - если мы не сможем продавать им наши товары, то нам совершенно незачем покупать у них нефть. И в этом случае вы не сможете ее продавать в Европу. Но если в случае принятия нашего предложения, озвученного князем, вы сами будете контролировать объем своих отношений с русскими, то во втором случае мы все столкнемся со стихией. С неуправляемой паникой. А что может быть хуже этого?
   Отказать ему в логике было трудно. Впрочем, двадцать лет назад мистер Гринспен былстоль же логичен, будучи ярым сторонником "золотого" доллара и даже писал книги о необходимости иметь реальное покрытие для мировой валюты. С тех пор его взгляды изменились на прямо противоположные - тоже строго логичные. Он готов был засыпать весь мир долларами, если бы эта мера могла хоть как-то подстегнуть американскую экономику. Должно быть, "черный вторник" изрядно напугал финансиста, и необеспеченность валюты в его глазах стала меньшим злом, чем недостаток денежной массы. С другой стороны, обеспечение золотом ничуть не лучше, чем нынешнее обеспечение нефтью, пусть и чужой. Так что логика, самый главный конек этого специалиста, была безупречной. Правда, я так и не понял, при чем здесь Архимед.
   - Не знаю, - ответил я. - Ситуация с ваших слов видится мне вот как: я сейчас контролирую какое-то количество советской нефти. Если я продолжаю ее покупать, а русские закрывают свой рынок для импорта, то пропорционально росту производства внутри России должно упасть производство в Европе и Америке. Следовательно, им уже не нужно столько русской нефти, сколько они покупают сейчас? Тогда у русских падают объемы экспорта, они получают валютный дефицит, и все оказываются в убытках?
   - Все правильно, - кивнул Чарльз. - У вас удивительно светлая голова. На самом деле вы понимаете, что наша встреча и все эти долгие разговоры - просто формальность и наше обоюдное желание познакомиться поближе, прежде чем начать полноценное сотрудничество?
   - На самом деле реальность такова, что отказаться вы не можете, - заключил Морган. - И весь вопрос только в том, сколько стоит ваша лояльность?
   - Членство в Тройственной комиссии?
   - Все, что обещал вам князь - реально, - посулил Чарльз. - Тройственная комиссия, Бильдерберг, Круглый стол европейских промышленников - что захотите. Вам везде будут рады, потому что вы сумели доказать свою состоятельность. Но взамен мы просим следовать нашим правилам, ведь анархия ни к чему доброму никогда не приводила. Джек может ненавидеть Джона, но когда Иван решит захватить их земли, они встанут в одном окопе плечом к плечу. И на этом держится наш мир.
   - Неплохо сказано, - одобрил Моргана сенатор Джей. - Если позволите, я использую этот образ в какой-нибудь из речей в Вашингтоне?
   - Хотите предложить мне ставку спичрайтера? - подмигнул Морган Рокфеллеру. - Я недешево стою.
   - А я не стану мелочиться, - пообещал Джей. - Хорошее не может дешево стоить.
   - Так что вы об этом думаете? - прервал их любезности Гринспен.
   - Что я могу об этом думать? - я пожал плечами. - Когда мне говорят "дважды два - четыре", я не стану размахивать кулаками и настаивать на том, что "дважды два - девять". Я и в первую встречу с князем был не против этого решения, мне просто хотелось получить подтверждение серьезности предложения в лице... широкоизвестных особ. Знаете, все эти нигерийские письма счастья, потомки германских императоров. Я получил достаточное подтверждение, у меня нет причин сомневаться в ваших словах. Я только не понимаю вот чего: почему бы Большой Семерке просто не признать итогов советских выборов?
   - Этого русские от нас и ждут! - воскликнул сенатор Джей. - Им наплевать на наше признание, как раз напротив, непризнание станет поводом к закрытию рынка! А еще ничего не решено безвозвратно - они могут вернуться в Румынию, Восточную Германию, Польшу. Вы же знаете русских! Им очень хочется опять закрыться, опять совершить большой рывок - как в тридцатых и снова угрожать безопасности всего мира. Представляете ассигнования, которые мы уже вложили в "русский проект"? Если они закроются полностью, все можно считать потерянным. Их ядерный потенциал позволяет плевать на наши требования, сырьевая база позволит прожить еще лет пятьдесят вне орбиты наших интересов. Если у них к власти придут более-менее разумные люди, мы можем оказаться и проигравшей стороной в холодной войне. И что в этом случае будет с нами - вам очень красочно описал Алан.
   - И вы хотите, чтобы я угрожал русским, желающим закрыться от нас, угрозой закрыться от них?
   - Парадоксально, - хихикнул Алан, - но это сработает. Потому что мы примерно представляем силу их экономики, а они имеют о ней весьма смутное представление. Знаете, я ведь для кабинета Рейгана в начале восьмидесятых готовил секретное экспертное заключение о состоянии советской экономики. И знаете, что?
   - Что?
   - Никто не знает, на что способна экономика русских! Их статистика настолько плоха и запутана, насколько и представить себе нельзя. Я так и сказал мистеру Рейгану, что не могу оценить русских, несмотря на все свои ученые степени. Они врут сами себе, врут нам, врут своим сателлитам. Не думаю, что это делается целенаправленно, хотя и этого исключить нельзя. Но скорее это сродни желанию некоторых наших исполнительных директоров выглядеть хорошо перед акционерами. Только у русских вместо акционеров - Политбюро.
   Я в душе улыбнулся. Потому что в то же время, когда мистер Гринспен пытался понять особенности народного хозяйства советских республик, мы с Серым тоже сидели в библиотеках и сходили с ума от того, что ни одна цифра не сходилась с другой, ни одному показателю нельзя было верить, ни один справочник не был верным.
   - Ну, у них все всегда делается формально, официально и, я думаю, это все происходит специально - чтобы нам с вами создать трудности, - прокомментировал я разочарование Гринспена русской экономикой. - Мне тоже непросто вести с ними дела. Но эти дела приносят доллары и я готов мириться с некоторыми трудностями.
   - Пока обслуживание трудностей не станет дороже прибыли..., - буркнул Николас, разрезая красное яблоко.
   - Именно поэтому я не пытаюсь вам возражать, - сказал я. - Я понимаю, что поодиночке мы слабы перед Советами, но вместе можем согнуть в бараний рог кого угодно.
   - Интересная метафора, - заметил Джей. - Но вот мне иногда кажется, что все эти разговоры о сотрудничестве, о взаимосвязи, о том, что с большевиками можно уживаться мирно - просто глупая болтовня бесхребетных политиканов. Нужно просто ударить по русским, пока в их эшелонах власти царят анархия и глупость! Все зло на свете от красных! Нам нужно просто ударить!
   Гринспен недовольно поморщился, Оппенгеймер засмотрелся на пролетавшую мимо муху, а Лобанов-Ростовский потупил взор, Морган заинтересовался столовыми приборами.
   - В самом деле! - воскликнул сенатор. - Мы уже достаточно с ними возились - сорок пять лет! Пора заканчивать игру. Вся их хваленая военная мощь - фикция, миф, иллюзия. Это показал Афганистан, это было видно всюду, где большевики не смогли успокоить национальные окраины. Если американским интересам что-то угрожает - мы отправляем туда маринес и вопрос решается сам собой! Так было в Гренаде, так было полгода назад в Панаме. Так же нужно поступить с Москвой! Русские сейчас контролируют три четверти черного населения Земли! Стоит им захотеть...
   Судя по тому часу, что мы общались с сенатором, он отнюдь не был тем ястребом, каким пытался теперь выглядеть. Если эта была разведка моей политической платформы, то выполнена она была достаточно грубо, даже провокационно.
   - Россия - не Панама, Джей, - сказал я. - Россия - не Вьетнам и не Корея. Даже если они и не окажут вам такого мощного сопротивления, на которое рассчитывают аналитики в Пентагоне, то мало все равно не покажется. Да и зачем нужно пачкаться в крови русских крестьян и ваших солдат, если все то же самое вполне достигается обычной коммерцией? МВФ будет посильнее Шестого флота.
   - Приятно иметь дело со столь молодым и разумным человеком, - похвалил меня Морган. - Значит, мы договорились?
   Я кивнул, но говорить ничего не стал. Повисла короткая неловкая пауза - уточнять о чем мы договорились никто не спешил.
   - Говорят, у вас вскоре намечается небольшой праздник? - поинтересовался Морган.
   - Да! - Воскликнул князь. - У народа Андорры новый праздник - день рождения короля!
   - Как в доброй старой Англии? - уточнил Оппенгеймер.
   - Примерно, но не столь пышно, - у меня почему-то покраснели щеки, хотя я уже давно разучился стесняться. - Знаете, все это впервые. Поэтому не знаю еще как получится.
   - Режиссер есть?
   - Режиссер? Я не знаю. Честное слово, я как-то не думал об этом. Делами занимается Пьер и ему...
   - Я пришлю вам кого-нибудь с Бродвея, - пообещал Чарльз. - Только там умеют ставить порядочные шоу. Европейцы вечно норовят сэкономить там, где экономить нельзя. И ваш Пьер наверняка нанял кого-то из Парижа. Будет красиво, скучно и ... э-э...
   - Провинциально, - подобрал нужное слово Николас.
   - Верно, Ники, будет провинциально. Пусть у филателиста с его дочками-потаскухами будет лицемерная европейская скучища, а вы, Зак, человек молодой. Я видел ваши проекты, немножко знаком с вашим стилем ведения бизнеса и считаю, что торжественная помпезность - не для вас. Удивите старуху Европу, пусть вас запомнят и говорят о вас! А для этого нужен американский режиссер. Лучше, если с Бродвея. Мошенники из "Большой пятерки" возьмут втридорога, но сделают наполовину.
   После провала в прокате американской версии "А зори здесь тихие" я был склонен поверить мистеру Моргану. Не сказать, что Серый по поводу низких кассовых сборов особенно переживал, скорее, он даже был готов к определенным потерям. К тому же его, да и меня тоже, больше заботил пропагандистский эффект от кино, чем реальный денежный доход. Фильм сразу же выпустили на видеокассетах, дисках, продали телевизионным сетям за копейки, надеялись этими продажами постепенно возместить убытки, однако дело продвигалось туго, хотя и сулило определенные перспективы. Было немножко досадно, что не случилось всемирного бестселлера с первого раза и поэтому впредь Серый и его главный специалист в этом вопросе - Гарри Зельц, собирались быть осторожнее в выборе прокатчика, режиссера, исполнителей и сценаристов.
   - Вы считаете, что бродвейские мастера лучше?
   - На сто порядков! - присоединился к обсуждению Гринспен. - Вы видели "Кошек"? "Вестсайдскую историю"? "Чикаго"?
   - А "Сорок вторая улица"?! - напомнил князь Лобанов. - Чудесно!
   - Недавно был в Париже на премьере французской "Легенды о Джимми", - поморщился Джей. - Такая муть. Европейские режиссеры годятся только на то, чтобы быть подмастерьями у мастеров. Они ничего не понимают в настоящих шоу. Либо перебор, либо недобор и никогда в яблочко!
   Все стали бурно обсуждать новости бродвейских подмостков, а мне стало скучно - я не любил мюзиклы. Меня тошнило от слащавой My Fair Lady, бесила непроходимой тупизной Funny Girl и раздражала дебиловатая наивность оперного призрака. Впрочем, советские аналог - водевили и оперетки раздражали не меньше. Все это мне казалось каким-то дурным китчем, непроходимой глупостью и насмешкой над музыкой и танцем. Наверное, я вообще не приспособлен для понимания половинчатости: певцы в мюзиклах поют хуже, чем в опере, танцуют хуже, чем танцоры, играют проще чем драматические актеры - сплошной майонез, который любому вкусному продукту придает вкус майонеза. В общем для меня любой мюзикл находился в категории "не верю". Осси считала, что я слишком много требую от популярного развлечения и даже иногда напевала что-то из тех же чокнутых Сats. Я затыкал уши или уходил "по делам".
   Между тем обсуждение продолжалось и мои новые приятели сошлись во мнении, что акой-то Робин Филлипс будет как нельзя кстати.
   - Мы все приедем на ваш праздник, Зак, - заверил меня Алан. - Если, конечно, не случится какого-нибудь "черного четверга".
   - Разве у нас что-то такое запланировано? - поднял бровь Джей.
   - Вы же со мной не всегда откровенны, - пожаловался Алан. - Иногда я узнаю о ваших планах последним. Это ... заставляет меня держаться в тонусе.
   Мы проговорили еще несколько часов, полюбовались резким горным закатом, и вскоре все они улетели на вернувшихся вертолетах в Барселону.
   Напоследок мистер Гринспен придержал меня за локоть и скороговоркой прошептал в ухо:
   - Было бы неплохо, сэр, если бы в знак нашего обоюдного согласия вы приобрели бы наши десятилетние бонды. Если есть необходимость, мы даже готовы прокредитовать эту операцию. Миллиарда полтора-два будут приемлемым знаком. Соберетесь, позвоните мне, нас соединят в течении получаса, - он сунул мне в карман пиджака свою визитку.
   Мне пришлось рассеянно кивнуть, потому что он уже бежал к вертолету и, часто оглядываясь, махал мне рукой.
   Я остался с Пьером, просидевшим все время в зале вместе со всеми, но так и не решившимся вставить даже единое слово.
   - Что вы об этом думаете, Пьер? - спросил я, когда мы в одиночестве стали пить вино.
   - Вы держались достойно, сэр.
   - И это все?
   - Не знаю, мой король. Эти игры, в которые вы собираетесь играть - выше моей компетенции. Я вас об этом предупреждал. Я могу контролировать денежные потоки, я могу быть премьером в такой маленькой стране, где всего министров - шесть человек, но я не могу мыслить так глобально, как это умеют делать побывавшие здесь господа.
   Я усмехнулся, показывая свое безусловное превосходство, но беда была в том, что я, как и Пьер, тоже не мог мыслить так глобально как "господа" - не хватало образования, умения, воспитания, связей, понимания ситуации. Я был той пеной, которую вытолкнула вверх штормовая волна, и должен был исчезнуть, когда она разобьется о берег.
   Глава 7.
   Когда я вижу перед собой классический средневековый замок, я всегда почему-то испытываю необъяснимый трепет и почти священный восторг. Как правило, это доминирующая над местностью точка где-нибудь на одинокой скале, как нормандский Mont Saint-Michel, баварский Neuschwanstein, многочисленные испанские Алькасары. Или как несчетные итальянские замки на холмах, окруженные виноградниками - всюду замок сеньора на высоте, а под ним, где-то внизу копошатся трудолюбивые вилланы.
   Вся композиция - от рассыпанных по округе наделов арендаторов до замковой часовни и донжона - все стремится вверх, ввысь, к облакам, к Богу, в небо. И где-то там, неподалеку от ангелов, в представлении каждого крестьянина живет их лорд, сеньор, пан, герр - хозяин. Ведь он же не может жить у подножья? Для чего тогда все эти шпили, остроконечные крыши? Нет, сеньор - где-то там, рядом с ангелами!
   Многие из этих замков построены тысячу лет назад, но с тех пор ничего не изменилось. Если посмотреть издалека на любой центр силы - Гамбург, Лондон, Нью-Йорк, Чикаго, Токио, Нью-Дели - всюду мы увидим те же самые очертания египетских пирамид. Где в центре панорамы окажется самая высокая точка с очень значимым хозяином, а вокруг - вассальные владения поменьше. Или же независимые барончики от коммерции воздвигли рядом свои башенки. Это не важно. Важно, что это по-прежнему замки и по-прежнему с их высоты хозяева наблюдают за своими вассалами.
   Когда-то прежде замки населяла родовая аристократия, землевладельцы и их прислуга. Потребовалась целая Первая мировая война, чтобы стереть такой миропорядок и поставить на вершину мировой иерархии не князей с баронами, но владельцев промышленных предприятий и управляющих банками. Где-то нобилитету удалось трансформироваться в собственников денег и производственных мощностей - как в Британии, в Италии, частично во Франции, совсем мало - в Германии, Австро-Венгрии, где старые хозяева стран не поняли направления развития цивилизации с первого раза и пытались взять реванш во Второй мировой. Где-то - как в России правящие круги были пущены под нож почти в полном составе. Наверное, российские землевладельцы упорствовали намечающимся переменам более всех остальных. Формацию хозяев мира - аристократов-землевладельцев повсюду сменила новая. И с тем же упорством бросилась строить все те же замки, еще более отчетливо показывающие разницу между народными массами и новыми небожителями.
   Поначалу новые башни заселялись промышленниками, сталелитейщиками, нефтяниками, железнодорожниками, банкирами, тоговцами, страховщиками, кораблевладельцами - всеми поровну и все были чем-то вроде равных баронов новой экономики, нового мироустройства. Рядом, в башнях пониже, располагалась новая прислуга: радиокомпании, газеты, консалтинговые и юридические компании, брокеры, издательства, именные институты вроде Смитсонианского. Но постепенно из среды равных выделились самые достойные - финансисты, инвестиционные банкиры, страховщики, ставшие герцогами и графами новой феодальной эпохи.
   Теперь у них не было земли как основного носителя богатства, но зато они научились "делать" деньги, на которые могли купить все, что может быть создано. Вместо фригольда - появилась норма резервирования, вместо копигольда - рыночная капитализация, а на смену вилланскому держанию земли пришли проценты по кредиту. Казалось бы - изменилось все! Это так и не так: все, кто добывал себе хлеб руками, профессией, службой по-прежнему вынуждены были работать на новый класс народившихся феодалов, научившихся выжимать деньги не только из земли, но даже из жизни своих должников.
   Когда герр Миллер рассказал мне, что все работники на наших австрийских предприятиях застрахованы на кругленькие суммы за счет фирм - я порадовался за то, что их родные в случае чего получат приличные компенсации. Но герр Миллер рассмеялся и сообщил, что получателем выплаты в этих страховках значится не жена, сын или брат, а фирма-страхователь, то есть я и остальные совладельцы. И еще герр Миллер цинично сообщил мне, что некоторых из работников лучше бы прибить сразу после найма на работу, потому что те три миллиона шиллингов, на которые застрахована жизнь среднего клерка, он не отработает и за двадцать лет.
   Я проверил его слова для французских, немецких, английских предприятий - везде было одно и то же. А на одной шахте в Бирменгеме, все еще окончательно не закрытой, выяснилось и вовсе замечательная вещь: если бы шахта обрушилась, похоронив под собою всех работников, управляющая компания по страховым выплатам получила бы вдвое больше, чем можно было выручить, продав эту шахту.
   Я даже иногда задумывался - не уходит ли корнями нынешний мировой порядок к своим рабовладельческим истокам? В этом не было бы ничего странного, ведь нас от рабовладения отделяют не тысячи лет, оно не закончилось Древним Римом. Прошла всего сотня лет с тех пор как в благословенной Америке, где оно приняло самые мерзкие формы, с ним было покончено. А в кое-каких африканских странах его запретили всего-то лет десять назад. В европейских зоопарках негров-бушменов держали в клетках с макаками и гамадрилами до середины тридцатых годов двадцатого века - для ознакомления почтенной публики с нравами диких людей. Говорят, что просвещеннейший муж, герр Бисмарк, создатель Германии, однажды увидевший в одной клетке негра и гориллу, просил объяснить смотрителя - кто есть кто в этой экспозиции. Я даже понимаю отчасти удивление баварских бюргеров на Мюнхенской Олимпиаде, когда чернокожие люди, еще совсем недавно сидевшие в зверинцах, вдруг начинали побеждать в забегах, прыжках или боксе - для тех времен это было бы так же невероятно, как если бы сейчас начали говорить домашние кошки.
   И все же рабовладение не нуждается в замках - они ему почему-то не очень нужны. Рабовладельческому хозяйству почему-то не нужны центры, в которых аккумулируется богатство, власть, сила. Латифундия обходится без этого.
   Впрочем, можно заметить, что аналог давнишних латифундий - нынешнее массовое производство, где рядовой работник находится на положении той же бессловесной скотины, что и дядя Том полторы сотни лет назад. И в этом смысле установившийся мировой порядок, закрепившийся на большей части земного шара - симбиоз двух систем: смягченное рабовладение на производстве и просвещенный феодализм в сфере финансов. И в этом нет ничего странного: кто может больше заработать - тот и командует парадом.
   Кто-то, как несчастные акционеры какой-нибудь General Electric, довольствуется шестью-восемью процентами годовых - в удачный год, кто-то же, как владельцы паев инвестиционной корпорации Morgan Stanley, или фонда Pimco, зарабатывают на порядок больше. В хороший год инвестиционный банк или фонд может похвастать и сорока-пятьюдесятью процентам распределенной прибыли, заработанных на всяких хитрых инструментах, не имеющих самостоятельного экономического смысла: на быстрой перепродаже акций, на манипуляциях с опционами, на андеррайтинге - в любой из его ипостасей, на секьюритизации и выпуске деривативов, на слияниях и поглощениях, словом, на всем том, что не добавляло миру ничего, кроме необходимости платить деньги новым феодалам и снижать их финансовые риски.
   И на полученные деньги строились новые замки в новых, доселе неосвоенных землях: в китайском Шанхае, в Куала-Лумпуре, в Маниле, Токио, Сингапуре и с каждым новым небоскребом новый миропорядок еще сильнее упрочнялся в сознании обывателя как единственно возможный способ ведения хозяйства.
   Это даже стало отличительным признаком: если город начинает приобретать черты американского мегаполиса, где в деловом центре один за другим вырастают тридцати-пятидесяти-семидесятиэтажные здания страховых компаний, банков, инвестиционных фондов - город полностью принял новый мировой порядок и идет в ногу со всем человечеством.
   У нынешних финансистов теперь нет права первой ночи, как у какого-нибудь средневекового лорда, но зато есть ипотека - когда банк выдает клиентам деньги на длительный срок под очень низкий, практически нерыночный процент. Нам кажется, что для нас сделано благо, но на самом деле нас поимели, как в ту самую "первую ночь", ведь мы сами оплатили свою кабалу. Главное условие ипотечного кредита - совместное участие в его оплате банком и клиентом. Но если немножко вдуматься в имеющийся порядок, то начинают вылезать странности. Человек вносит первоначальный взнос от четверти до половины стоимости жилья настоящими деньгами, банк, как и полагается ему инструкциями надзорных органов, треть этих денег заносит в резерв и выдает вам красивую бумажку, что нами получен кредит. Он не дает вам свои деньги - он создает новые под обеспечение вашего долга. И ему даже не приходиться отчислять сколько-нибудь в резервы, потому что эти резервы, и даже гораздо больше, оплатите вы своим первоначальным взносом. Далее банк начинает принимать от нас ежемесячные взносы, не рискуя при этом ни единой копейкой своих средств - ведь мы сами оплачиваем обязательный резерв, страховку, услуги риэлтера! В итоге мы переплачиваем за несчастную квартиру или дом втрое-вчетверо, деньги получает банк и на этот раз это настоящие деньги, обеспеченные нашим потом, нашим трудом и нашими стрессами.
   У нас теперь нет барщины или оброка, ее заменили налоги и сборы. Но чем подоходный налог хуже оброка? Если посмотреть на его физический смысл, то заключается он в том, что налог - суть работа на государство определенное число часов в год. В некоторых странах это один-два месяца труда, а кое-где и все десять. И кому же в итоге достанутся эти деньги? Надсмотрщикам - чиновникам, на которых уходит половина бюджета, на их зарплаты и премии, на компенсацию их ошибочных управленческих решений, еще часть - попросту разворовывается. Остаток достается тем же корпорациям - в виде оплаты за взятые раньше кредиты государством у банков, на производство оружия, на оплату инфраструктурных проектов, которые выполнят те же корпорации - новые феодалы.
   Мне иногда даже казалось, что у обывателя, даже у состоятельного обывателя, вообще нет своих денег - ему дают деньги в аренду, попользоваться, а на самом деле они принадлежат совсем другим людям, которые за эту услугу имеют свой неплохой профит.
   Но зато у нас остались институты герольдов и глашатаев. Более того, теперь они не назначаются господами из замков-небоскребов, а мы сами можем выбрать себе тех, чьи голоса нам кажутся наиболее сладкими: президентов, сенаторов, губернаторов. Тех, кто озвучит перед нами политику, разработанную корпорациями. Им дозволено только говорить и принимать незначительные оперативные решения. И давать всенародное одобрение на постройку новых замков в центре своих столиц.
   Добавить к этому необходимость хоть какого-то выполнения предвыборных обещаний, чтобы не разочаровывать обманутый электорат, и появляется дефицит бюджета, обесценивающий накопления рядовых избирателей - ведь правительство должно его покрыть выпуском долговых бумаг, которые с радостью выкупят инвестиционные корпорации - ведь выплаты по этим бумагам обеспечиваются доходами населения всей страны. Практически безрисковая операция: расходы вешаются на всех, прибыль изымается в пользу избранных.
   Если кому-то думается, что законы пишут парламентарии, а утверждают президенты, то он сильно ошибается. Законы пишут корпорации, проталкивают через своих парламентариев и потом стригут с них купоны.
   Не знаю, почему Серому нравилась эта мошенническая, абсолютно несправедливая схема мироустройства. Мне в социалистической Москве при среднем достатке жилось бы куда уютнее, чем в Лондоне при доходах существенно выше среднего, ведь я всегда бы знал, что если я добросовестно выполняю свою работу, мне не могут помешать жить счастливо никакие рынки, никакие коньюнктуры. Здесь же мне приходилось встречать вчерашних миллионеров, бродящих по помойкам. И никогда не видел я тех, кто смог самостоятельно подняться после такого падения - о них ходили слухи, но сам я никогда таких не встречал. Загнанных лошадей здесь пристреливают, несмотря на прошлые чемпионские заслуги. И это... так по-феодальному.
   Обо всем этом я думал, сидя на первом в моей жизни заседании Европейского круглого стола промышленников. Европа сильно отставала в развитии от Америки - если за океаном единственная значимая сила сосредоточилась в руках владельцев денег, постепенно ставших и владельцами промышленных предприятий, то в Европе по старинке еще что-то значили промышленники. Здесь, в Дублине, собрались многие, большинство из тех, кто управлял индустриальной мощью европейского запада - почти полсотни убеленных сединами мужей, среди которых я смотрелся как вчерашний школьник.
   FIAT, BP, Unilever, Volvo, Nestle, Philips, RD/Shell, Siemens, Bosсh, Daimler, Austrian Industries, Man, British Steel, Solvay, Olivetti и еще многие, многие другие - все флагманы европейской промышленности были представлены своими руководителями. С некоторыми я был знаком, остальных видел впервые, но мне сразу стало понятно, что все они - единомышленники, сговаривающиеся только о частностях и абсолютно согласные друг с другом в целом.
   Мне вежливо кивали, улыбались, но узнать мое мнение никто не спешил. Впрочем, своего они не скрывали и мне было важно только это.
   Докладчик выступал за докладчиком, мелькали цифры, графики, в руках появлялись и исчезали толстые проспекты презентаций, и я постепенно понимал, что каждый из них настаивает на необходимости скорейшего объединения Европы в некое общее экономическое пространство на основе Брюссельского договора, единой валюты, единого таможенного пространства и единого правительства. В прессе мне уже приходилось видеть пространные статьи на эту тему, но только здесь я понял, что о будущем объединении говорят как о деле уже решенном. Более того, каждый второй из выступавших считал неизбежностью включение в этот Союз тех стран, что еще были в сфере влияния Москвы - Польши, Румынии, Чехословакии, Венгрии, Болгарии.
   - Вы же здесь впервые? Что вы обо всем этом думаете? - наклонился ко мне сосед, представительный щекастый и лысый очкарик, выступавший утром с речью о необходимости создания Пиренейского коридора.
   Его звали Висс Деккер и возглавлял он голландскую Phillips. А на коленях у него лежала толстая брошюра его доклада с говорящим названием "European Round". Говорил на английском он не очень чисто, но компенсировал это быстротой и активной жестикуляцией.
   - Что об этом говорят политики? - не очень-то любезно я ответил вопросом на вопрос. - Ведь это им предстоит ставить подписи на договорах?
   - А что они могут говорить? Разве у них есть выбор? Они хотят снова быть избранными, а для этого они должны показать людям, что реально работают. Нужен какой-то успех. И объединение Европы в общий рынок - от Португалии и Исландии до Кипра и Финляндии сулит неплохие прибыли.
   - Кому? Разве государства что-то получат от беспошлинного перемещения товаров и капиталов через границы?
   - Нам, сэр Майнце! Нам! - у голландца было отличное настроение. - Мы сможем разделить труд между всеми странами-участницами. В Польше будут выращивать картошку, а в Италии машины. В Париже - создавать парфюм и строить самолеты, а в Цюрихе шоколад! Повсюду одна цена и повсюду одни правила! А если это хорошо для нас, то это хорошо для государств. Они получат увеличившиеся налоги, новые рабочие места, ускорение обращения товаров и денег. Нам нужно перезапустить европейскую экономику, пока она не захлебнулась. Разве это не достойная цель?
   В последние годы таких разговоров ходило много - в газетах, с трибун на собраниях партий, с университетских кафедр звучали похожие речи, но я не думал, что вопрос уже настолько глубоко проработан и имеет такое количество поклонников.
   - Не разделяю вашего оптимизма, - сказал я. - Это только у мистера Рикардо в книжке существуют страны, где выгодно производить бананы, и другие, которым выгоднее производить трактора. Только в теории, обмениваясь этими товарами, обе страны богатеют. В реальности все иначе. В реальности одни богатеют быстрее и постепенно разоряют других. И я вижу уже сейчас трудности вашей европейской интеграции. Сильные государства через какое-то время полностью подчинят себе слабые и на этом все закончится. В ближайшей перспективе вы получите больную Европу, с очень неравномерным распределением доходов. Будут очень богатые страны и очень бедные, причем у вторых не будет даже призрачного шанса выбраться из перманентного банкротства. И когда завершиться последний цикл приватизации в обнищавших странах, когда они продадут последний клочок земли чтобы расплатиться по долгам, начнется обратный процесс - раскол единой Европы. Только он будет совсем нецивилизованным - кровавым и грязным. Браки заключаются по любви, разводы случаются от ненависти.
   Голландец меня внимательно слушал и не спешил вставлять свое слово. Я набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:
   - У меня есть маленькая Андорра, не очень-то предназначенная для свободной конкуренции, практически лишенная полезных ископаемых и не обладающая никаким производственным ресурсом. В горах трудно строить дороги и тянуть линии электропередач. У нас в избытке только камни и небо. А всего остального - мало. А вы предлагаете мне поучаствовать в конкурентной борьбе с Рурской областью? Лет через десять после начала такой конкуренции у меня в стране останутся всего лишь два человека - я и мой премьер-министр. Даже жена меня бросит, потому что мне нечем будет заплатить за ее булавки. И не помогут никакие представители в Брюсселе, потому что никому и в голову не придет реально помогать слабому. Рынки так не работают.
   - Выживает сильнейший, не так ли? - мистер Деккер постучал ногтем по брошюре. - Но вы слишком много думаете о маленькой Андорре. А правда состоит в том, что если мы не научимся жить в Европе вместе, не сумеем наладить внутреннюю кооперацию, то лет через двадцать нас сожрут внешние силы. И от этого никуда не деться. И выбор прост - либо мы начинаем конкурировать с остальным миром, по мере сил помогая друг другу, либо делаем это каждый в одиночку. Но в таком случае наши шансы для выживания значительно ниже. И... могу вас заверить, что умереть мы никому не позволим. Вот здесь у меня приведены расчеты, - голландец быстро нашел нужную страницу в своем докладе, - и они упрямо говорят, что только на одной конвертации валюты мы теряем около полутора процентов прибыли каждый год. Переводя марки в лиры, а фунты во франки, мы теряем деньги. Их зарабатывают банки и распределяют между своими акционерами в Лондоне, Нью-Йорке, Сингапуре. И так происходит со многим, не только с валютой. Старые границы мешают Европе развиваться. Это понятно уже всем, кто здесь находится.
   Мистер Деккер сделал широкий жест рукой, охватывая всю аудиторию.
   - Нам нужно мобилизоваться, чтобы успевать за Америкой и азиатскими тиграми, иначе мы останемся на задворках цивилизации. Чтобы конкурировать с SONY, моей компании нужен дешевый доступ ко всем ресурсам Европы и тогда мне не придется принимать тяжелых решений о закрытии заводов в Германии или Франции. Все просто: наши компании созданы для того, чтобы получать прибыль. Но нынешние правила, сложившиеся на европейском рынке, не позволяют нам этого делать. Пошлины, страховки, налоги - мы едва сводим концы с концами. На вложенный в производство фунт мы имеем два пенса прибыли. Японцы с того же фунта имеют пятнадцать пенсов. Если политики в ближайшие годы не пойдут по предложенному нами пути объединения, мы просто будем вынуждены перенести свои мощности из Европы в Азию и Южную Америку, чтобы снизить текущие издержки. Альтернатива - разорение.
   С такой точки зрения на проблему я еще не смотрел. Мне казалось, что европейская промышленность достаточно крепко стоит на ногах и не нуждается в каких-то специальных мерах. Но вот передо мной сидел один из столпов этой промышленности и он был убежден, что внутренние европейские границы мешают бизнесу. А вокруг нас с ним находилось еще с полсотни человек, руководящих восемьюдесятью процентами промышленного производства Европы, и все они считали, что мистер Деккер прав.
   - Знаете, - продолжал голландец, - в этой ситуации нам нужно использовать любой доступный ресурс, чтобы стать победителем в гонке. В Америке сложился постоянный институт общения власти и бизнеса - лобби, но нам в Европе такой институт пока что просто не по карману. Даже такие большие фирмы как моя, не могут себе позволить услуги разных лоббистов отдельно в каждой европейской столице. Вот если бы у нас был общеевропейский центр принятия решений, где-нибудь в Брюсселе, то, думаю, власть лучше бы понимала, что нужно бизнесу, а бизнес мог бы успешнее помогать власти.
   - Вы желаете узаконить коррупцию? - для законопослушного европейца его пассаж о необходимости создания лобби выглядел странным.
   - Что вы говорите?! При чем здесь коррупция? Просто и нам и правительству нужна обратная связь, и нужно, чтобы она работала хорошо. Нам нужен инструмент влияния на избранных электоратом краснобаев-бюрократов, профессиональных политиков, всяких социалистов-зеленых-консерваторов, иногда всерьез считающих, что только на них держится благополучие Европы. Понимаете?
   Я пожал плечами, уходя от точного ответа. Потому что еще не успел обдумать все открывающиеся возможности. В самом деле, в Европе среди правящих классов сложилось какое-то условное разделение на политиков и бизнесменов. И эти два крыла реальной власти редко пересекались. Это в Штатах человек мог быть сегодня вице-президентом банка, а завтра возглавить министерство здравоохранения, чтобы через год прыгнуть в кресло Председателя Совета Директоров нефтяной компании и еще через год избраться в Конгресс от Небраски. Здесь же все еще происходило достаточно патриархально: у политиков были свои круги, у бизнесменов свои. И редко кому удавалось, как в Штатах быть одновременно и политиком и бизнесменом.
   - А наших европейских лобби можно сделать совершенно прозрачными, обязать, заставить, предписать им работу определенным образом, чтобы не возникло даже мыслей о коррупции! Это решаемый вопрос.
   - Только ли нужно вам его решение? Думаю, что очень скоро все навязанные правила окажутся отброшенными. В Вашингтоне так и не нашли управу на своих лоббистов. Я слышал реальный рынок их услуг втрое превосходит то, что они указывают в налоговых декларациях. Вы уверены, что сможете держать все под контролем?
   - Вы же видите, как развиваются технологии. В Лондоне на улицах развешивают видеокамеры, а вскоре это будут делать повсюду. Любые телефоны могут быть прослушаны. Не думаю, что это проблема. Во всяком случае, мы знаем, что нужно делать, чтобы она не начала мешать развитию. Весь мир постепенно интегрируется. Американцы скоро договорятся о едином рынке с канадцами и мексиканцами. И нам нельзя отставать. Чем больше рынок, тем больше его возможности. А мы создаем самый большой рынок в мире! И самый богатый. Полмиллиарда человек, четверть мировых производственных мощностей...
   - Все давно уже обдумано и решено, верно?
   - Осталось согласовать частности, - кивнул Деккер. - У всех есть свои маленькие интересы. Думаю, за год-другой мы с основными трудностями справимся. И... мне хотелось бы видеть вас в числе наших друзей. В моем докладе предполагается, что Испанию и Францию должен соединить туннель. И я слышал, что вы уже ведете разведку в этом направлении. Кажется, этим занимается мистер Трамп?
   - Да, верно. Все так и есть, - я не стал отрицать то, о чем писали все европейские газеты.
   - Мы могли бы согласовать наши усилия. Я уверен, что дело пошло бы быстрее и вам не нужно было бы нести единоличные риски. Мы можем встретиться еще с кое-кем, кто очень рассчитывает на этот туннель и мы готовы взять на себя его частичное финансирование.
   Предложение было неожиданным и очень своевременным. По подсчетам Трампа стоимость прокладки двухуровневого туннеля должна была вылиться в совершенно неподъемную сумму и я уже всерьез подумывал о приостановке работ до лучших времен. Взять и просто так выбросить восемь-десять миллиардов долларов на непонятную затею с весьма мутной перспективой даже для меня было бы слишком. Пока не появился Деккер со своим предложением.
   - Туннель будет строиться в любом случае, сэр, - не останавливал напор Деккер, - но раньше предполагалось, что он пройдет западнее Андорры. И будет строиться по окончанию работ над Евротуннелем. Но ведь мы можем начать прямо сейчас, если объединим свои усилия?
   - Мне нужно подумать, сэр, - сказал я. - Не люблю давать обещаний, если не знаю точно, во что мне это выльется. Давайте вернемся к вопросу через месяц? - я протянул ему одно из приглашений на празднование Дня Рождения короля. - Приезжайте, буду рад вас видеть.
   Он пожал мне руку и отошел к группе громко смеющихся людей.
   - Очень энергичный человек, - произнес Николас Оппенгеймер над головой. - И совсем не дурак.
   - Что вы здесь делаете? - я несколько удивился потому что не ожидал его увидеть. - Разве вы европейский промышленник?
   - Американо-африканский, - хихикнул Оппенгеймер, усаживаясь в освободившееся кресло. - Принимаю посильное участие в работе по объединению Европы. Благородное и нужное дело.
   - Выращиваете себе конкурента?
   - Ну... что вы! Это они так думают. Они уже лет пять собираются по нескольку раз в год и согласовывают, согласовывают, уточняют... Все происходит так медленно, что порой кажется, что никогда не произойдет. Какой же это нам конкурент? Они серьезно обсуждают вопрос возрождения Ганзы - разве не смешно?
   - И все же дело движется?
   - Конечно.
   - Тогда зачем?
   - Подумайте сами. Мы сейчас контролируем европейский бизнес процентов на семьдесят - через кредиты, фонды, международные договора и организации. Мы контролируем их валюту, их производственные мощности, их правительства. И они правы - здешний бизнес сильно социализирован, слишком зависит от политиков и нуждается в реформе. Объединение нескольких пока еще богатых стран в один большой рынок, выступающий единым согласованным фронтом и находящийся полностью под нашим контролем - прекрасный инструмент для глобального влияния. Это кто угодно, только не конкурент. Пусть играются в независимость, пусть обретут иллюзию силы - нам не жалко, пока под Франкфуртом стоит американская военная база. Если это нужно для их хорошего самочувствия - пусть думают, что независимы и сильны. Главное, чтобы вырос спрос, а он вырастет на какое-то время. За последние десять лет Америка исчерпала возможности роста, мы катастрофически замедляемся. Рейганомика помогла высвободить кое-какие резервы, но этого мало. Алан вам все это рассказывал, да вы и сами наверняка читали в газетах об очередном снижении ставок. Экономика буксует. Нам нужны не многие отдельные рынки, но один большой. Глобальный. И объединение Европы - неплохой шаг в этом направлении. Потом мы объединим Южную Америку, Африку, Океанию. Лет через пятьдесят вы бы не узнали этот мир! Жалко, я этого уже точно не увижу.
   - Почему бы вам не подумать о России? Почти триста миллионов человек, ВВП лишь вдвое меньше американского. Отличный рынок. Есть Китай... правда там людей на площадях стреляют...
   - Вы о прошлогодних событиях? - поднял бровь Оппенгеймер. - Тяньаньмэнь? Перестаньте. Открою вам страшную тайну - не было в Пекине никакого погрома. Вернее был, но не в тех масштабах, как описала The Guardian. Все эти тысячи убитых... Это был продукт работы наших СМИ. Нам нужно было объяснить старине Дэну, что не он, а мы решаем когда и на каких условиях нашему бизнесу заходить в Шанхай или Гуанчжоу. Он понял. Даже уже не пытается в своих газетах писать опровержения на статьи в наших газетах. Отныне китайские краснозадые будут делать вид, что что-то контролируют, мы - что принимаем их беспокойство. Но править в Китае будем мы. Мы его перекричали. И перекричим любого. А лет через десять все вообще будут свято уверены, что китайцы расстреляли на площади тысячи несчастных студентов. В общем, не берите в голову. У вас другая задача. Россия пока еще мнит себя большим игроком и нужно сбить с них эту спесь. В чем вы нам и поможете, раз уж оказались на острие атаки.
   Не услышав от меня комментария, он участливо заглянул мне в глаза:
   - Вы чем-то расстроены? Бросьте, дружище! Добро пожаловать в высшую лигу!
   - Не знаю, хотел ли я этого? - пробормотал я.
   - Вы серьезно? - Николас выпучил и без того круглые, хотя и маленькие, глазки. - Сотни миллионов людей спят и видят себя на вашем месте, а вы сомневаетесь? За русских не беспокойтесь, мы уже их победили. На самом деле не очень важно, кого они выбрали себе в Президенты - Баталина, Горбачева или еще кого-нибудь - не имеет значения. Все сделано уже давно и вся разница заключается лишь в дате их окончательной капитуляции. Если, конечно, вы и подобные вам, будете на нашей стороне - на стороне свободы, честных отношений между людьми и...
   - А если они продержаться еще лет десять? - я не стал дожидаться окончания спича и перебил его.
   - Русские? Лучше об этом не думать, Зак. Здесь не может быть двух победителей - либо они, либо мы. Русские - это не только Москва, это половина арабского мира, это семьдесят процентов Африки, огромная часть Индо-Китая. И если мы не получим этого всего, то... хуже может быть только, если русские преодолеют свой кризис и сумеют подружиться с Пекином. Тогда придется воевать.
   - У вас... у нас нет никаких иных вариантов, кроме как свалить Москву и отобрать их рынки? Поймите меня правильно, я, конечно, люблю риски, но не хочу рисковать сверх меры. А война с Москвой меньше всего входила в мои планы, равно как и отказ от возможных доходов.
   - У нас нет выбора, - отрезал Оппенгеймер. - Вы же понимаете, что такое современная экономика? Мы должны постоянно расти. Нет роста - нет прибыли, нет инвестиций, нет развития. Вы когда-нибудь задумывались, на чем зарабатывает Голливуд?
   Я покачал головой:
   - Признаться, никогда не интересовался этим бизнесом.
   - А между тем это крайне интересно, - Николас закинул ногу на ногу и удобнее устроился в кресле. - Кстати, на сцене сейчас Гилленхаммер из Volvo - обязательно попросите потом стенограмму выступления, у него свой, весьма интересный взгляд на будущее Европы. Но мы с вами рассуждали о кино?
   - Так на чем же зарабатывает Голливуд?
   - На государственных субсидиях, например. Та же Германия возмещает едва не половину съемочного бюджета, если в титрах указывается она как страна происхождения фильма. То же самое во Франции, Дании. Киношники зарабатывают на долгосрочных договорах с прокатчиками, на инвесторах, на продаже сопутствующих товаров, на отчислениях с каждой проданной копии. На производстве кино, как это было в шестидесятые, сейчас много не заработаешь. Зрителей в кинотеатрах стало меньше и билеты подешевели. Если в справочнике вам напишут, что бюджет фильма десять миллионов, а доход - пять, не думайте, что кино убыточное, наоборот, свою долю пирога получили все: кинокомпания, ассоциированный с ней дистрибьютер, сеть кинопроката, критики. Без денег остались только те, кто допустил в контракте глупость и согласился работать из будущей прибыли - ее-то в отчете как раз не будет.
   - Половина моих банков делает так же, - сказал я, - прибыль - акционерам, убытки - государству.
   - Ну, что здесь сказать? - скривил лицо Оппенгемер. - Я вас поздравляю, это значит, что у вас работают хорошие специалисты. Я иногда даже думаю, что государство для того и создано, чтобы компенсировать нам убытки от ошибок. Если ваши люди еще и не подворовывают, то было бы просто великолепно.
   Вот здесь похвастаться мне было нечем. По независимым изысканиям Тома и Лу воровали все, независимо от страны, где располагался банк. Воровали наемные директора, Председатели правления из числа акционеров, начальники отделов - все, у кого был доступ к деньгам. Приемы использовались самые разные и подчас человеческая фантазия вызывала невольное восхищение. Валютный отдел мог купить "ориентируясь на рыночную коньюнктуру" какую-нибудь региональную валюту вроде боливийских песо по завышенной втрое цене, и сразу же ее продать, зафиксировав убыток, проверить сделку удавалось только через полгода, не раньше - когда формировались отчеты. Штука была в том, что покупались эти деньги у своей карманной компании, которая, получив маржу, тотчас банкротилась, а деньги отправлялись на нейтральные счета на Кайманах. Работники из высшего руководства запросто выдавали связанные кредиты на постройку целых городских районов, а штука была в том, что строительство вели они же. Как говорил мне однажды Серый - "банк это такая структура, которая с радостью ссудит деньгами того, кому они не нужны - кого-то вроде большой транснациональной корпорации, и никогда не доверит денег тем, кто по-настоящему в них нуждается и может показать результат".
   Людей снимали с должностей, разоблачали, судились с ними, выколачивали долги, но, видимо, такова уж природа человека - сидя рядом с деньгами, очень трудно отказаться от желания прибрать их к рукам.
   Когда я вспоминал о тех "детских" способах увода денег, что практиковались в Советском Союзе, на моем лице появлялась мечтательная ностальгическая улыбка - я словно вспоминал начальные классы школы, где все было прекрасно, а любые трудности были по-настоящему мелкие.
   Том даже составил небольшое руководство с описанием самых часто встречающихся афер и способами противодействия. На полутораста страницах уместилось почти две сотни "сравнительно честных способов отъема денег", и по его словам это был совсем не исчерпывающий список.
   Поначалу меня это тотальное воровство напрягало и я пытался найти способ борьбы с ним, но чем больше знакомился с бизнесом, тем больше понимал, что это неизбежность, которую изжить невозможно и которую нужно просто закладывать в имеющиеся риски. Лучше иметь в Правлении умеющего зарабатывать воришку, чем десять бесполезных праведников. Но еще лучше уметь держать его под контролем, не давая украсть больше, чем можно.
   - Это ерунда, - ответил я Оппенгеймеру. - Господин Гринспен одним смещением своей ставки на полпроцента способен принести любому из нас гораздо больше вреда, чем все воры.
   - Поэтому он делает такое только согласованно, - сказал Николас.
   - В самом деле? И как?
   - На заседаниях руководства ФРС сидит не он один. И перед заседаниями у всех, кто принимает участие в решении, одна и та же информация, одни и те же знания, одни и те же друзья, одни и те же слухи.
   - Но ведь это откровенный инсайд?
   - Но ведь они не совершают сделок сами, - улыбнулся Николас. - На даже не это главное. Вы, Зак, по-моему, еще не поняли, куда вас привела судьба. Мы не реагируем на эти ставки, на изменения, на принятие законов, на назначения политиков. Мы озвучиваем ставки, мы проводим изменения, мы разрабатываем законы, мы приводим удобных людей в Конгресс, Сенат Франции или во дворец Монтечиторио. Собравшиеся здесь вертят европейскими правительствами, и не зря они собираются накануне европейских саммитов, на которых потом озвучивают решения принятые здесь. А мы, такие как мы с вами, вертим ими - в любое время. И мы протягиваем вам руку, приглашая в свои ряды.
   - Вы сейчас не о масонах говорите, Ник?
   - Масоны? - хмыкнул Оппенгеймер. - Масоны, хм... надо же! Ну да, есть и масоны. Есть среди нас и те, кто не наигрался в эту ерунду. Некоторые даже в нее всерьез верят. Да вы же видели Джея? Вот он свято убежден, что поросшие мхом бредни средневековых идиотов способны принести миру процветание. Что, впрочем, не мешает ему честно работать с нами. Не думаю, что вам это придется по вкусу. Вы ведь жадный реалист, Зак? Акула!
   - Спасибо, Никки, за вашу в меня веру.
   - Пустяки, я сам такой же, а рыбак рыбака...
   - Да-да...
   - Ладно, Зак, не буду вам мешать слушать этих достойных людей, ведь говорят они вполне разумные вещи. А мне пора поговорить с мистером Китом Ричардсоном, - Николас протянул мне руку, и пару раз ее вяло тряхнув, отправился в соседний ряд, где присел рядом с пятидесятилетним худощавым невысоким мужчиной, внимательно слушавшим очередного докладчика.
   Когда я впервые услышал об этом мистере Ричардсоне, то не мог взять в толк, что делает в этом обществе гитарист Rolling Stones, но действительность все расставила по своим местам. Созвучность имен сыграла со мной злую шутку - это был совсем не клоун с гитарой, скачущий по сцене, а один из подлинных архитекторов объединяющейся Европы. Современный мир устроен удивительно - о волосатом придурке, обдолбанном кокаином, будут помнить еще долгие годы, а вот о том, кто запрограммировал определенным образом жизнь полумиллиарда человек на многие годы вперед будут знать только специалисты.
   Оппенгеймер прокрался к мистеру Ричардсону, тепло с ним поздоровался, склонился к уху и стал что-то вещать. Ричардсон иногда согласно кивал, но, кажется, сам не спешил ответить. А я смотрел на эту идиллию и думал, что в том как ведет себя Николас за версту видно американское воспитание: когда у нормального образованного американца спросишь, что происходило в мире в ... например в 1812 году, в ответ вы обязательно услышите - "война Америки с Британией!" Для них не существует полумиллионной Великой Армии Наполеона, поработившей всю Европу, нет! Если кто-то об этом и вспомнит, то как о чем-то полумифическом, случайно оставленном на периферии памяти. Но они помнят каждую мелочь, произошедшую с ними. Сожжение британцами Белого Дома и Конгресса для них события сопоставимые с Аустерлицем, Ватерлоо или Бородино. Хотя что такое Бородино не знает вообще никто. Им просто на это наплевать. Американцев интересует только Америка, только ее история, в которой каждая потасовка в кабаке - великое и значимое событие, повлиявшее на судьбу всего мира. А все остальное - придумали глупые европейцы, но оно все равно ничего не значит. Если что-то в мире происходит не по-американски - это нужно срочно исправлять. Впрочем, мои наиболее политически подкованные соотечественники вроде комсомольского вожака Дынькина считали примерно так же и понятия не имели ни о каком Геттисберге.
   - Если наши правительства не объединятся в ближайшие два года, - громко произнес со сцены глава Volvo заключительные слова, - мы должны будем на это отреагировать и прекратить всякое производство!
   Аплодисменты не были бурными, скорее, этот легкий шелест мягких ладоней выглядел как аккуратное признание со стороны согласных с высказанной позицией людей.
   Американцам в последние десятилетия удавалось очень удачно рекламировать свое понятие свободы. Если кто-то думает, что они говорят о личной свободе человека, то он почти не ошибается, следует лишь сделать небольшое уточнение: речь идет о личной свободе обеспеченного средствами человека от опеки государства. И только лишь от него. Исключая, разумеется, налоговую составляющую, являющуюся для благовоспитанного гражданина США неподдельной священной коровой. Можно убивать соседей, можно воровать у нищих, можно создавать лжецеркви, но никогда нельзя не платить налоги! Это и есть квинтэссенция американской свободы. От всего, но не от корпораций. Только корпорации, в американском понимании, имеют право выжимать человека досуха, но никак не государство. Не может быть у одного раба двух господ - работодателя и государства. Чьим-то придуманным правом на эксплуатацию "свободного" человека придется поступиться. И, согласно догмам, одинаково правильно трактуемым и имеющими право голоса республиканцами и демократами, освещенное природой право эксплуатации человека принадлежит не обществу ему подобных, но только лишь работодателю - корпорации, которой наплевать на любые свободы, прописанные во всяких глупых Конституциях, если они мешают ей получать прибыль.
   Кто не оставался работать до полуночи, желая продвинуться по служебной лестнице? Кто не шел на должностные преступления, втайне лелея мечту подняться чуть выше или получить премию? Кто не соглашался на очень низкую начальную зарплату, рассчитывая стать полезным, выслужиться и "получить свое"? Кто не отказывался от нужного отпуска просто потому, что "ты нужен корпорации"? Список актов самоотречения во имя фирмы можно продолжать до бесконечности. Но везет очень немногим. И еще меньшему количеству людей в цивилизованном мире вообще ничего не нужно делать, чтобы быть полностью свободными от всего - от корпораций, общества, любых обязательств, навязанных извне. В благословенной Америке таких побольше - они владеют собственными корпорациями, но в Европе таких очень немного.
   И все же американским коммивояжерам высшего ранга удалось продать эту новую идею в старушку-Европу. Глупые европейцы, давно уже ждавшие чего-то подобного, сожрали эту поделку даже не поморщившись. И запросили добавки. И она, конечно, была предоставлена.
   Каждый новый проект объединения рынков, стран или регионов корпорациям давал все больше прав, отбирая их у государств. Пошлины при каждом новом объединении отменялись, акцизы снижались, протекционистские законы упразднялись - все это отбирало у государства старинные инструменты влияния на своих граждан и их доходы. И наделяло корпорации новыми возможностями проникновения на новые рынки.
   На таких полутайных форумах, где не бывает журналистов, на таких сборищах, о которых извещают только тех, чье присутствие обязательно, решаются большинство вопросов в Америке, а теперь и в Европе. Но как дань традиции поклонения отцам-основателям, на них обязательно присутствует несколько эмиссаров от заокеанских бизнес-кругов. В качестве заезжих "гуру из Бобруйска". Они что-то говорят, их слушают, разинув рты, и удивляются, как столь простых вещей не замечалось раньше? И эти новомодные истины очень быстро приобретают неофитов с упертостью фанатиков толкающих свои "свежие" взгляды в массы. Сегодня это невнятное изложение позиции на таком вот междусобойчике, через полгода - проект закона, обсуждаемый в Париже, Брюсселе и Риме, а еще через год это работающий закон.
   В самом деле, никто ведь не думает, что у какого-нибудь депутата из сельской глубинки есть заслуживающее внимания мнение о будущем космической отрасли или здравоохранения? Дело депутата - нажимать на красную кнопку со своим голосом, подтверждая правильность работы профильного комитета, где тоже никто не разрабатывает никаких законов. Разве можно представить какого-нибудь Генсека, Премьера или Президента, легко понимающего разницу интересов банковского капитала и промышленного, справедливо решающего, что в данный момент стране нужнее - военные расходы или траты на образование? Таких людей нет. Но есть американские коммивояжеры от идеологии, у которых есть ответ на любой вопрос и желание помочь всем и каждому - точно как у приснопамятных сотрудников похороненных большевиками многочисленных Коминтернов. Не удивлюсь, если забытые коммунистами технологии распространения своего учения нынче успешно используются какими-нибудь "чикагскими мальчиками" повсюду от Чили до Японии.
   Демократическая действительность так же далека от теории, как и коммунистическая. Да и верно все - нельзя давать реальную власть в руки кому попало, ничего из этого хорошего, как правило, не выходит, а только одни кровавые термидоры, да убийственные октябри. Куда лучше будет, по мнению неолибералов, если власть в любой ее форме сосредоточится в руках доказавших свое право ею распоряжаться - у Председателей Советов Директоров транснациональных корпораций, у Президентов банков, у Генеральных директоров, словом, у тех, кто доказал историей своего успеха, что может работать с любыми людьми, с любой информацией и в любое время!
   Круглый стол закончился около пяти часов вечера, под начавшимся холодным и унылым дублинским дождем я добрался до машины - рядом Гвидо нес зонт, пытаясь держать его над моей головой, но, кажется, катастрофически за мной не успевал - и потому я успел изрядно вымокнуть.
   Потом был короткий перелет в Лондон, где уже были приготовлены для примерки праздничные костюмы и куда уже прибыл Персен со своим кабинетом с самым неофициальным визитом из всех возможных.
   Когда говорят, что Париж - столица моды, городу желают польстить. Подлинная столица моды - Лондон. Черт, о чем бы я не начинал говорить, я постепенно обязательно скатываюсь к Лондону - так велика моя к нему любовь и так же глубока ненависть. Но все же здесь я прав - столица моды именно он. Здесь шьют безукоризненные костюмы, раскупаемые по пять тысяч фунтов со скоростью продажи горячих пирожков, здесь создают самые интересные женские туалеты ценою в десятки тысяч, а Париж... Париж - он для публики попроще, для перьев и блесток, для цивилизованного карнавала, место, где женщины под белыми блузками носят черные бюстгальтеры, а мужчины бывают в туфлях на босу ногу.
   Но то, что я увидел, никак не укладывалось в моей голове! Наши праздничные одеяния по замыслу бродвейского режиссера должны были явить толпе десяток уродов в буклях и кафтанах времен Карла V, в расшитых едва ли не бисером туфлях. Еще хуже дело обстояло с эскортом - Томовы молодцы должны были облачиться в какую-то жуткую помесь одежды шотландских стрелков и папской гвардии. Вместо оружия предполагались невообразимые декоративные алебарды, делающие охранников очень похожими на карточных валетов.
   Пьеру нравилось, это было видно по его довольной физиономии, а меня едва не хватил апоплексический удар. Ну или что-то такое же серьезное.
   - Я это на себя не надену. Пьер! Даже если мне пообещают личное присутствие Елизаветы Второй со всем ее выводком, я этого не надену!
   Все присутствующие министры кабинета месье Персена, кроме Пьера и Гвидо, понимавших английский, продолжали улыбаться, разглядывая себя в пышных нарядах.
   - Гвидо, скажите всем здесь, что я это не только на себя не надену, но и им не позволю и... платить за это отказываюсь! У нас не опера на открытом воздухе! И я не желаю перед всей Европой выглядеть ряженным шутом, - меня так трясло, что я расплескал виски, наполняя себе стакан. - Уберите это! Уберите это к чертям и больше никогда мне не показывайте. Пьер, я доверил вам подготовку, а вы не согласовали эскизы! Пьер, я не понимаю?!
   - Сир, - пролепетал мой добрый толстячок, - мы показывали эскизы мисс О'Лири, ее все устроило, мы посчитали...
   Оссия, ну конечно! Я что-то такое ожидал - недаром она так по-доброму улыбалась, когда я спрашивал ее о том, как идет подготовка. Кажется, когда-то давно, она упоминала о своих детских мечтах стать принцессой и еще несла какую-то ерунду о белом коне.
   Нарисовавшаяся дилемма - согласиться ли на день позора в виде ряженного чучела и доставить радость Осси, или же плюнуть на намеченную ею церемонию и сделать все по-своему - успокоила меня. Когда нужно что-то быстро и правильно решить, я всегда успокаиваюсь. Наверное, если б я играл в шахматы, я бы был самым спокойным шахматистом и не бегал бы как господа Карпов с Каспаровым вокруг стола с доской и часами.
   Вполне в европейской традиции напоказ выставлять свою национальную принадлежность: здесь немецкий турист вполне мог бродить по Елисейским полям в тирольских штанишках и шляпе с пером, итальянка нарядиться по случаю какой-нибудь Коломбиной, а галисиец подпоясываться шарфом. Это, может быть, и забавно, но мне отчего-то не нравилось. И я не чувствовал на себе обязанности следовать этим странным установкам.
   - Нет, Пьер, простите мне мою вспышку, - сказал я, - но вы должны были согласовать это и со мной. Это по-настоящему важно. Послезавтра мы будем перед всей Европой, и если они увидят нас вот такими, мы так и останемся в их глазах сворой самозванцев-паяцев. Нет, все должно быть строго, монументально, как... чтобы видели в нас серьезных людей, понимаете? Гвидо?
   - Да, сир!
   - Гвидо, займитесь этим, у месье Персена и без того слишком много забот. Простите меня, Пьер, что позволил свалить на вас еще и это. И, надеюсь, вы не обидитесь на меня, если это поручение, не слишком вам свойственное, я передам нашему секретарю?
   - Нет, сир, я не обижусь, - ответил Пьер, но взгляд его сказал другое.
   Глава 8.
   Сколько раз уже замечал, что когда долго и тщательно к чему-то готовишься, выкладываясь из последних сил, желая создать нечто, невиданное никем прежде, само событие потом совсем не замечается. Оно становится не кратким мигом триумфа, радости, эйфории, а проходит мимо, едва оставив в памяти след - что-то вроде галочки в журнале "вот это - сделано". Запоминается подготовка, бессонные ночи, переживания, метания между разными вариантами, а потом, когда все это кончается и остается лишь одна-единственная возможность реализовать задуманное - тысячу раз отрепетированная, выверенная, и все равно таящая в себе тысячи случайностей, то будто переключается какое-то реле: вот ты участник и главное действующее лицо, всемогущий демиург, творящий и продумывающий все-все-все, щелк!, и вот ты уже просто уставший зритель, знающий, чем все должно закончиться, но не имеющий никакого желания смотреть спектакль до последних аплодисментов. Наваливается безразличие, становятся заметны все шероховатости, не выявленные в ходе подготовки, все выглядит по-дилетантски убого и начинает казаться, что можно было бы сделать в сто раз лучше...
   И от этого тоска нарастает, появляется недовольство и желание не видеть творящегося перед глазами безобразия. Но пуще того, появляется твердая убежденность, что никогда нельзя подобное повторять. Становится стыдно за сделанное, ведь все могло и должно было быть идеально - как на московских военных парадах, однако все происходит совсем не так, как представлялось.
   В общем, новый национальный андоррский праздник больше всего не понравился тому, кому он был посвящен - королю.
   Мимо меня мелькали какие-то лица, я кому-то махал рукой, громко орали зеваки, усыпавшие балконы домов, их крыши и даже склоны окрестных гор, создавших природное подобие амфитеатра вокруг Андорра-ла -Велья. Не представляю, что они рассчитывали увидеть с заросших лесом склонов, ведь от горы до улиц Carrer Prat de la Creu и Avenguida Esteve Albert, где проезжал королевский кортеж, расстояние изрядное, но, видимо, что-то все же видели - до нас иногда доносились их приветственные крики. Какой-то вертолет газетчиков опустился слишком низко, посрывал с людей шляпы, растрепал прически дамам и скрылся в ущелье, ведущем к Массане.
   Потом была раздача подарков. По нововведенной традиции не королю дарили подношения, а сам монарх одаривал своих приближенных и награждал особенно отличившихся подданных. Затем был бал, где блистала уже Оссия, а я в основном улыбался визитерам со всей Европы. Отвечал на дежурные вопросы о самочувствии и планах, смеялся смешным и несмешным историям из прошлого европейских королевских домов, выслушивал похвалы наших парламентариев и наставления заслуженных стариков (оказавшихся непререкаемыми авторитетами для каждого Педро и Хуана на сотню верст окрест). Я разговаривал с людьми, чьи предки были Римскими Папами, европейскими князьями и королями, кардиналами, банкирами, инквизиторами (некоторые особо талантливые умудрялись все это совмещать в одной жизни).
   Пару раз ко мне подходил князь Лобанов-Ростовский, ставший уже при мне кем-то вроде агента по введению моей скромной персоны в самый высший свет. Он порекомендовал мне двух улыбчивых джентльменов с ослепительно-белыми зубами и скромными визитками, исполненными на дорогой бумаге очень простыми шрифтами. Один оказался представителем знаменитой итальянской фамилии Аньелли, владельцев FIAT - тем самым Джанни Аньели, что двадцать с небольшим лет назад подписал с Советами договор о создании Волжского автозавода. Я видел этого господина в Дублине - он тоже желал объединения Европы, но в тот раз я не был ему представлен.
   А второй мой новый знакомый оказался тоже итальянцем весьма преклонных лет и на его визитке было написано простенькое: Enrico Cuccia, Financier. Когда несколько лет назад я мотался по Италии, скупая мелкие туземные банки, этот сеньор уже многие годы был на самой вершине финансового Олимпа. Тогда он казался мне небожителем, в кабинет которого можно войти только очистившись от всего человеческого, теперь же он стоял напротив меня, дряблым старческим голосом смеялся и что-то лопотал на итальянском. Сеньор Энрико долгие годы возглавлял очень хищный и агрессивный Mediobanca из Милана - один из первых инвестиционных банков послевоенной Европы, заработавший огромное состояние на перераспределении заводов фашистской Италии в руки новых собственников. Деньги, предоставленные по плану Маршалла, тоже шли в Рим через его банк. Кроме того, у сеньора Энрике в доверительном управлении находился крупнейший пакет - то ли тринадцать, то ли пятнадцать процентов - страховой компании Assicurazioni Generali, считавшейся флагманом отрасли, превосходившей по размеру капитала, дохода и ежегодной прибыли немецкую Allianz или французскую АХА. Этот человек знал гораздо больше господ Маркса или Хайека о том, что такое деньги, как они влияют на мир и чем могут быть полезны. И я бы с удовольствием побеседовал с ним часок-другой, но князь Лобанов успел мне шепнуть, что лучше это сделать в другой раз, потому что старик себя не очень хорошо чувствует после недавних переживаний по поводу ссоры с коллегой из государственного холдинга Istituto per la Ricostruzione industriale - Романо Проди. Конфликт вроде бы удалось уладить, но сеньор Энрико в каждой беседе все непременно сводил к вероломству Проди, вышвырнувшему старика из банка, в котором тот провел сорок лет жизни.
   Остальные гости были не столь знамениты. Попадались среди них журналисты со всемирной известностью, встречались ученые европейских и американских университетов, приехавшие посмотреть на страну, в которую их звали на работу. Было множество нужных и полезных людей, но они не дотягивали до уровня сеньоров Аньелли и Куччиа.
   Необыкновенно эклектичная постановка, соединившая в себе древние патриархальные традиции этой забытой богом страны и новые надежды на будущее, закончилась грандиозным фейерверком, раскрасившим многозвездное горное небо во все цвета радуги. Ничего подобного эти горы не видели никогда. Да и не слышали тоже.
   Народ ликовал и об этом сообщили утренние газеты в Париже, Барселоне, Мадриде и Марселе. Для всего остального мира, для большинства непосвященных этот скромный праздник остался почти незамеченным - если не считать поздравительных открыток от семейств Виндзоров, Бернадотов и Глюксбургов.
   А уже к полудню я вылетел в Москву на переговоры с советскими партнерами Вилли Штроттхотте. Новым министром объединенного нефте-газового министерства был назначен какой-то Васильев, Александр Михайлович - в прошлом многолетний заместитель самого Баталина на разных постах, но широкой публике абсолютно неизвестный.
   Штроттхотте зашел в переговорах в тупик. Едва ли не впервые в жизни. Он как никто другой умел отыскивать и расширять окна возможностей, но здесь зашел в тупик, потому что Васильев уперся рогом: вынь ему и положь на стол в виде контракта соглашение о поставках минимум половины советских углеводородов по рыночным ценам, а не по долгосрочным, которые были уже серьезно ниже рынка. Вилли отчаянно отбивался, боясь потерять почти сорок процентов прибыли Glencore, и при этом позиции переговорщиков не сходились постепенно, как и положено при долгом переговорном процессе, а расходились. Русским нужны были деньги и они готовы были сменить агента даже ценой краткосрочных убытков, а Вилли не желал оставлять свою прибыль в московском кармане, но не видел, как это можно сделать.
   С другой стороны у меня имелось пожелание от недавно посетивших андоррскую глушь господ Рокфеллера и Оппенгеймера ограничить валютный доход Москвы, чтобы не допустить ее излишней самостоятельности. И было обещание, что никто серьезный в Европе не станет приобретать сибирскую нефть помимо Glencore. Вилли об этом еще не знал, а я рассчитывал его удивить.
   Была еще и третья сторона - уже очень скорое вторжение Саддама в Кувейт, способное серьезно поколебать текущие нефтяные котировки. В том, что оно будет, у меня не осталось никаких сомнений: накануне проведения андоррского торжества все европейские газеты напечатали гневное обращение Саддама к своему соседу - шейху Джаберу из славной семейки Ас-Сабахов. Уже давно ходили слухи, что американские компании, добывающие нефть на территории маленького арабского государства, используют новомодную технологию горизонтального бурения для воровства нефти из иракских месторождений. Располагая вышки на самой границе с Ираком, они забуривались на несколько километров вглубь иракской территории и качали, качали, качали нефть. Теперь слухи обрели официальный статус. Саддам потребовал списать иракские долги, заплатить штраф и впредь не использовать подобных технологий. Заносчивый Ас-Сабах послал коллегу в далекое путешествие, удивившись непомерным требованиям, основанным на бездоказательных утверждениях.
   Но о том, что война неизбежна, догадывались всего несколько человек. И только трое точно знали, что она обязательно будет - я, Серый и добряга Саддам. Ну, возможно, еще кто-то в ЦРУ и МИ-6, но одно дело быть уверенным в чем-то, а другое - точно знать.
   В Москве было жарко. Гораздо теплее, чем в Дублине или в моих Пиренеях. Даже поздним вечером ощущался жар, исходивший от раскаленного за день асфальта.
   Меня встретили в Шереметьево стразу на трех машинах: Штроттхотте приехал сразу на двух представительских пятисотых мерседесах, а отец, который в телефонном разговоре сказал, что может не успеть, но тоже оказавшийся здесь, потрясал воображение москвичей только что появившимся на рынке Gelandewagen'ом в новом кузове. Черный, с обилием блестящих деталей, с непривычно-угловатыми формами джип был хорош. Немногочисленные работники аэропорта, оказавшиеся неподалеку, привыкли к виду лимузинов, но еще никогда не сталкивались с единственным немецким джипом и поэтому, ничего не стесняясь, показывали друг другу на него пальцами. Красных дорожек, оркестров и прочего официоза не было.
   Я тепло поздоровался с Вилли, но сел в машину к отцу, попросив охрану и Гвидо разместиться в мерседесах швейцарца. Штроттхотте сделал удивленное лицо - он никогда не видел Майцева-старшего и понятия не имел, что это за человек, но возражать не стал.
   - Как ты? - спросил отец, выруливая на московскую дорогу.
   Он спросил на русском, и я целых пять секунд подбирал слова для ответа. Но уже через десять минут разговора все вернулось - я вспомнил язык, на котором уже даже разучился думать.
   - Спасибо, твоими молитвами жив. Как тут все?
   - Кипит! - хохотнул отец. - Баталин разворачивается, страна стонет. Уже смещена половина областных и республиканских деятелей, кадровые перестановки в министерствах, уголовные дела, почетные пенсии. Ну, знаешь, как это у нас водится при смене власти...
   - Понятия не имею, - пожал я плечами, - При мне все происходило тихо, да и помню я хорошо только дорогого Леонида Ильича. Это где-то там, в эмпиреях свара шла...
   - Сейчас везде. "Врагов народа" еще не расстреливают, но, думаю, после нескольких показательных процессов, и это будет.
   Мне была удивительна и непонятна его радость, сквозившая в словах.
   - Это хорошо?
   - Нет, сын, - ответил он. - Это плохо, но совершенно необходимо для склейки разболтавшегося общества. Немного крови, под полным контролем государства, отнюдь не повредит.
   - Я против крови, - сказал я, вспомнив бедолагу Чарли, двух ГБ-шников в итальянском отеле, несчастную девчонку, погибшую при взрыве, ее застреленного отца и полуживого Тома.
   Я старался не вспоминать о людях, умерших при моем участии, я даже стремился забыть их лица, имена, и отчасти мне это удавалось. Тогда я делал так потому что не знал, как можно иначе, потому что пытался доказать в первую очередь себе, что я готов на все. Но время не принесло облегчения и иногда, напиваясь, я вспоминал обо всем, не желая помнить даже самой малости.
   - Потому что ты понятия не имеешь, что здесь происходит, - хмыкнул отец. - Из сотни наших банков только в два не пришли еще дюжие молодцы с требованием "платить за защиту". Они лезут отовсюду: спортсмены, афганцы, уголовники, все, кто считает, что судьба не дала им шанса жить хорошо. Правда, ничего полезного они делать тоже не желают из принципиальных соображений.
   - И что?
   - Ты о чем?
   - О банках? Платим?
   - С ума сошел? - отец оторвался от баранки и недоуменно посмотрел на меня. - За что мы должны платить этим уголовникам? Все, кто к нам приходили, надежно упакованы и изолированы от общества. Лет через шесть-восемь они, конечно, снова окажутся на свободе и снова придут со своими глупостями, ну а мы их снова упакуем.
   - И так до бесконечности?
   - Да здравствует советский суд, самый гуманный суд в мире!
   Это правда. У приличного рецидивиста на моей Родине могло быть и пять-шесть ходок за плечами. Зато в благословенной Америке, кажется, уже нашли способ борьбы с рецидивами - на телевидении в многочисленных ток-шоу всерьез обсуждается необходимость давать третий срок всегда пожизненно. Даже если в третий раз ты попал в тюрьму из-за кражи трусов в универмаге. И, как положено в демократической стране, предмет обсуждения уже рассматривался в Сенате. Вот такое вот человеколюбие и гуманизм, избавляющее общество от бунтующих изгоев.
   - Помощь нужна?
   - Справляемся пока. Сейчас еще всенародно избранный порядок наведет за год-другой и вообще все отлично станет.
   - Было бы славно. Куда ты меня везешь?
   - Посмотришь, - загадочно ответил отец.
   - Что мама?
   - Живет. У нее все хорошо. Захар, ты же знаешь, я не люблю об этом говорить.
   - Как хочешь. Просто если уж я сам не могу открыто ей помогать, то просто хотел бы знать, что она ни в чем не нуждается.
   - Так и есть. И давай, не будем об этом?
   - Хорошо, как скажешь, - мне захотелось надуться, как в детстве, но я сразу же отбросил эту глупость в сторону. - Еще что-то интересное есть вне работы?
   Отец некоторое время молчал, сосредоточенно вертя баранку, обгоняя еле ползущие по дороге "Жигули" и "Москвичи". В зеркало заднего вида я заметил, как послушной змейкой за нами следуют два мерседеса с охраной и компаньонами. Скорость выросла уже до ста тридцати, но они не отставали. Попутные машины советских автолюбителей испуганно шарахались в стороны.
   - ГАИ не боишься? - спросил я. - Или ограничения отменили?
   - Десять долларов решают здесь любую проблему, кроме наезда на пешехода на "зебре". В этом случае нужна сотня, - зло ответил отец. - Довели страну горбачевские перестройки до... - он произнес что-то длинное на французском, но я четко расслышал только уже знакомые мне раньше la verge, encule и enfant de pute. - Прости мне мой французский.
   - У тебя уже получается лопотать как у заправского лягушатника, - изумился я.
   - Учимся, дружище, учимся, - рассмеялся отец. - Хороший преподаватель и должная мотивация любого заставят стараться. Соседи в Париже утверждают, что у меня эталонное валлонское произношение.
   - Здорово.
   - Врут, наверное, из вежливости. Ты про новости спрашивал, а я совсем забыл. Мать твоего дружка Фролова в депутаты подалась.
   - Да ладно!
   - Точно-точно! На последнем Съезде встретил. Поговорить не вышло, но это точно она. Я ее по родительским собраниям помню.
   - Неожиданно. Нужно Серому сказать - пусть порадуется.
   - А ты думаешь, он не знает?
   - Н-дя... что это я?
   Мы не поехали в саму Москву, а свернули куда-то на запад.
   - Так куда ты меня везешь?
   - Ну вообще-то это должен был быть сюрприз. Просто есть несколько человек, очень хотевшие тебя увидеть...
   - Кто?
   - Павлов, Изотов.
   - Отец, в машинах сзади сидят мои охранники и Вилли с Гвидо. Не думаю, что они должны встречаться с Павловым.
   - Отправь их в гостиницу, это не проблема.
   - И что они потом расскажут другим? Что какой-то русский бандит встретил меня в Шереметьево и...
   - Все продумано, Захарка. Твои люди останутся ночевать в гостевых домиках, Вилли может ехать в Москву, если пожелает. Встретишься со стариками, они расскажут, что на самом деле происходит в высших партийных кругах - знакомые у обоих еще остались при должностях. Лишним не будет. Если ты собрался общаться с назначенцами Баталина, такой разговор будет кстати. Послушай их. После хитромудрых парижан и лондонцев беседа с такими дедами - как глоток свежего воздуха. Я тут недавно подумал...
   - О чем?
   - О разнице в том, как думают советские люди и их западные визави. Здесь все как-то честнее, проще, понятнее. Парижанин ведь слова в простоте не скажет. Конечно, можно объяснить мою мысль воспитанием, для всех у нас одинаковым, но я думаю, что разница все же в том, что в нашем детстве не было такого количества обезболивающих настоек на основе опия и морфия, чем очень злоупотребляли в Европе и Америке. Это шутка. А со стариками поговори - это нужно всем.
   В его словах имелся определенный резон и более возражать я не стал. Еще пятнадцать минут машина колыхалась по дорожным ухабам, потом справа появился высокий забор, над которым шелестели листвой тополя, и вскоре машина остановилась перед металлическими воротами с красной звездой.
   - Где это мы? - спросил я, глядя, как раскрываются ворота, разделяя звезду пополам.
   - Какой-то правительственный объект, - расплывчато ответил отец. - Не заморачивайся.
   Мы въехали на бетонированную площадку во дворе.
   - С прибытием, Захар Сергеич! - отец подмигнул мне, заглушил двигатель и выпрыгнул наружу. - Чувствуешь, какой здесь воздух?
   - Русский? - предположил я.
   - Нет, просто чистый. Просто вечерний чистый воздух. Комаринного звона не хватает.
   За нашими спинами припарковались мерседесы Штроттхотте.
   Неподалеку выстроилась встречающая делегация человек в пять. Они все были мужчинами примерно одного возраста - сорока-сорока пяти лет, подтянутые, в двубортных костюмах и блестящих лаком туфлях.
   За десять минут нас разместили в близлежащих коттеджах, дали время устроиться, и уже через час - после душа и небольшого перекуса - в дверь постучался отец:
   - Пошли, парень. Они уже приехали.
   Павлов по-прежнему выглядел несгибаемым стариком, знающем об этом мире все-все-все, его рукопожатие было крепким, а шаги, хоть и неспешными, но твердыми. Изотов же сильно сдал: под глазами чудовищные мешки, серая кожа, левая рука заметно дрожит, шаркающая походка - он производил впечатление полной развалины. И, должно быть, заметил изменившееся выражение моего лица:
   - Чего скукожился, Захар? Плохо выгляжу? Инсульты никому еще на пользу не шли. Да ты не бойся, я уже выкарабкиваюсь.
   Мы с ним обнялись и на меня пахнуло той кислой волной, которая сопровождает давно нестиранные вещи стариков.
   - Что ж вы себя не бережете,... Валентин Аркадьевич? - я с трудом вспомнил его имя среди десятка тысяч имен разных людей, встретившихся мне за последние годы.
   - Так тебе спасибо, работы теперь столько, что болеть некогда.
   - Валентин Аркадьевич нынче консультирует кабинет министров, - шепнул мне на ухо отец. - По вопросам отношений с западными партнерами.
   - Лучше, когда работа есть, чем когда ее нет, - ляпнул я первое, что пришло в голову.
   Павлов уже добрался до накрытого стола, уселся во главе его и принялся изучать спиртное.
   - Это верно, Захар, - мелко закивал Изотов. - По телевизору мне показывают всяких актеров, балерин. В последние годы стало модным брать у них интервью... И ты знаешь, что?
   Он взял меня под руку, я повел его к столу.
   - Они все как один жалуются на свою жизнь, - дребезжал голос Изотова под ухом, - съемки, спектакли, репетиции, переезды, концерты, - ах, мы так устаем, так много трудимся! Ну не придурки ли? Судьба дала им возможность заниматься самым любимым делом, быть востребованными, дала известность, и эти клоуны еще имеют наглость плакаться, что слишком много работы? Десятки тысяч других людей вынуждены заниматься черт те чем - без всяких надежд на удовлетворение от работы, на признание, на мало-мальскую благодарность! И никто слезы по телевизору не размазывает! На днях слушаю одного деятеля - ему в октябре пришлось перед камерой в море нырять. Несколько дублей. Он искренне считает это подвигом! Помню на строительстве "Уренгой-Помары-Ужгород" мой сын трое суток в болоте провел, по грудь в жиже, тоже в октябре. Этого бы актеришку туда, да чтобы знал, что ни одна собака его "подвига" в жизни не вспомнит! Посмотрел бы я на этого шута.
   - Ну, Валентин Аркадьевич... такой вот мы создали мир. Лицемерие в основе всего, - сказал я, усаживая его на стул. - Мы можем с экранов телевизоров обличать грязных наркоторговцев и спонсировать опыты по созданию анаболиков. Это просто бизнес. Торговля лицом, торговля интересной жизнью. Америка тратит на лекарства ровно столько же денег, сколько весь остальной мир, но разве американцы самые больные люди? Может быть, они живут дольше всех? Нет. Просто бизнес - чтобы что-то продать дорого, нужно объяснить людям, что оно дорого стоит. Лжец и лицемер получают все! И ваши балерины с актерами это понимают лучше многих ваших экономистов...
   - Ваших? - переспросил Павлов. - Совсем капиталистом стал, да?
   - Не без того, - согласился я. - Бытие определяет сознание.
   - За встречу? - предложил отец, покачивая в руке бутылку армянского коньяка.
   Стол был небогат. Никакой тебе дичи или севрюги. Все простенько. И только одна бутылка коньяка.
   - Мне нельзя, - накрыл ладонью рюмку Изотов. - Доктора запретили.
   - А я махну чуток, - сказал Павлов. - Когда еще придется с живым мультимиллиардером за одним столом сидеть?
   Мы выпили, Георгий Сергеевич промокнул салфеткой губы и улыбнулся мне:
   - Ну, как дела твои, Захар?
   - Спасибо, дела неплохо. Жениться вот собираюсь...
   Так бывает, что иногда с первых слов становится понятно, что серьезный разговор не склеится - каждый занят своими мыслями, найти что-то общее для невероятно далеких друг от друга людей, хотя и знакомых по прошлой жизни, невыразимо сложно. Один желает похвалиться детьми и внуками, а второму они совершенно безразличны, первый рассказывает о необыкновенной рыбалке на тайменя где-нибудь на Лене, а его собеседник начинает трястись только от одного упоминания о москитах и, живо представив берега таежной реки, падает в обморок.
   Видимо, Павлов тоже это понял, потому что без слов взял из хлебницы кусочек хлеба, намазал его маслом и отправил в рот. Взял паузу.
   - Женитьба - это хорошо, - громко сказал Изотов. - Моя Юлька-то уже второй раз замуж выскочила. Что за дура?
   - И внуки есть? - спросил отец.
   - А как же? - улыбнулся Валентин Аркадьевич. - Ванька-поросенок. Три года скоро будет.
   Я вспомнил рассказ Серого о его несостоявшейся семейной жизни, в которой тоже был Ванька.
   - Схватит кота за хвост и тянет за собой через весь двор, - продолжал хвалиться, а может быть, жаловаться Изотов. - А тому и трепыхаться нельзя, потому что знает, мохнорылый, что за Ваньку его прибьют там же. Терпит животное. Когтями по земле борозды оставляет, но даже не вякает. И правильно - сам дурак, расслабился, дал Ваньке близко подобраться!
   Я очень давно уже не слышал таких простых бытовых разговоров, мне даже на секунду показалось, что я попал в какое-то несбыточное далекое прошлое, в какую-то параллельную реальность, закрытую от существующего мира. В место, где нет места международным договорам, где нет необходимости обдумывать каждое слово, знать все наперед и действовать быстрее, чем все остальные. В этом месте жизнь текла неспешно, всегда светило солнце, внуки таскали котов за хвосты, а старики никогда не помнили плохого.
   - Спасибо вам, Захар, - вдруг сказал Павлов.
   - За что?
   - За то, что не обманули. Когда нужна была помощь - помогли, не забыли. И мне теперь, кажется, не нужно будет... того, с балкона шагать.
   - Да мы... мы же договаривались.
   - Мы много с кем договаривались, - кивнул Павлов, - что толку-то? Немногие блюдут договоренности, а вы с твоим другом пока что все делаете так, как и должно быть.
   Этим простым "спасибо" он совершенно растопил мое сердце. Знал старый хитрец, чем меня можно взять. Неожиданное напоминание о несостоявшемся падении с балкона, благодарность - и я поплыл. Дальше было просто дело техники - через полчаса он получил развернутый отчет о всех моих делах.
   - Вы много успели. Очень много, - заявил Изотов, дослушав меня. - Я и на десятую часть не рассчитывал, когда потащил вас к Воронову.
   - А что с ним? Я ожидал, что он тоже будет.
   - Старый совсем Геннадий Иванович стал, больше в больницах времени проводит, чем дома.
   Мы выпили за здоровье Воронова, хотя все знали, что уже ничто ему не поможет.
   Потом два часа меня просвещали о том, кто есть кто в современном СССР, и выяснилось множество интересных подробностей. По всей стране действительно прокатилась волна отставок, перемещений, назначений - к власти приходили дотоле безвестные люди и исчезали в небытие личности, снискавшие себе определенную репутацию. Рассказали о том, что национальные элиты многих республик очень желали самостоятельности, но Баталин повсюду ввел войска в республиканские столицы, собрал в Москве региональное начальство и объявил, что сначала будет проведена общенародная приватизация госсобственности и только после этого возможен раздел страны по национально-географическому признаку. Начальники собрались было разъехаться по своим улусам, но Баталин их всех задержал в столице на полгода - официально для подготовки необходимых реформ, а фактически взял в заложники, чтобы окраины не бузили. Власть потихоньку переходила к новым людям и не зря западная пресса верещала о реставрации коммунизма - страна действительно начала возрождаться, но уже без довлеющей идеологической надстройки.
   Снаружи - из Бонна и Лондона - происходящее в России выглядело как монолитное движение новой власти и соскучившегося по порядку народа, но здесь, внутри страны, все было не так однозначно. Те, кто остался без власти, но обладал определенным ресурсом - деньгами, связями на телевидении и радио, развернули масштабную компанию по возвращению государства на курс "интеграции в мировое сообщество", пугали сограждан "нарождающейся диктатурой", требовали проведения "настоящих, демократических выборов" высшего руководства страны. На митингах были замечены Шеварднадзе, Адамишин, Бакатин, Тарасов, каждый из которых основал свою собственную партию и теперь с пеной у рта доказывал, что только ему одному принадлежит право верного толкования исторических процессов. Особенно настаивал на этом бывший министр иностранных дел, весьма посредственно владевший не только иностранными языками, но даже русским - несмотря на то, что его отец был преподавателем именно русского языка. Министр, чье образование исчерпывалось медицинским техникумом и заочным курсом в очень провинциальном пединституте, считал, что он единственный оставшийся в стране подлинный демократ. Воистину, было поразительно, какие дегенераты вылезли во власть вместе со "ставропольским комбайнером". Сам Горбачев почти не проявлял активности и ходили слухи, что он переселился в Германию - в какой-то тихий городок вроде Дуйсбурга, где всем бюргерам было глубоко наплевать на все, что происходит за границами муниципалитета.
   Нужно отдать должное Баталину - он не стал разгонять митинги оппозиции войсками, порождая институт мучеников "за демократию и народ". Новый президент запустил на телевидение сразу несколько политических ток-шоу, где последовательно и просто объяснял свои шаги, объявлял - едва ли не ежедневно, - о предстоящих переменах: приватизации, возвращении границ, закрепленных для европейских стран решениями многочисленных послевоенных конференций победителей, о новом порядке проведения следующих выборов - на этот раз всеобщих и еще много-много о чем. И с каждым новым днем поток протестующих становился все жиже и тоньше.
   - В общем, идем в правильном направлении, но наверху какая-то идеологическая безыдейщина, - заключил Павлов.
   - И вот это хуже всего, - подключился Изотов. - Такая большая страна без какой-нибудь идеологии жить не может. У Рима была цивилизаторская идея, у Британии - бремя белого человека, у Японии и России - служение императору и стране, немножко по-разному, но и во многом похоже, у Америки - американская мечта, у нацистской Германии - расовое превосходство и восстановление исторической несправедливости, у Союза - самое справедливое общество. Какую империю не возьми - у всех была объединяющая общество идея. А у нас сейчас кроме необъявленной войны с врагами народа, ничего нет. И взять, как выясняется, негде. Но вот победим мы всех этих засланных казачков вроде Яковлева, Шеварднадзе и прочих Новодворских-Алексеевых, одолеем доморощенных коррупционеров, пересажаем воров и казнокрадов и что дальше? Куда двигаться?
   - А в чем трудность? - опрометчиво удивился я. - Разве это важно - иметь идею? Почему нельзя просто жить?
   - Просто жить можно Финляндии и Уругваю - они не на что не претендуют, - осадил меня Павлов. - Но если ты выглядишь как Империя, имеешь имперские амбиции и не желаешь скатиться к уровню третьеразрядной страны - идея должна быть. Причем не чья-то перенятая чужая, а своя собственная. Когда общество принимает чужую идею, оно вскоре становится похожим на общество-донора и постепенно становится ведомым, зависимым.
   - Мы думали, что с теми деньгами, что мы заработали, - неуверенно сказал я, - можно решить...
   - Нельзя все решить деньгами, - оборвал меня Павлов. - Все это в истории уже было. Была Испанская Империя, обеспечивавшая деньгами всю Европу - что с ней произошло, напоминать не надо? Деньги в кармане дурака - всего лишь цветные фантики и тяжелые кругляши. Мы должны четко понимать, на что нам нужно тратить имеющееся, чтобы не разобщить народ, а сплотить его.
   Мне почему-то казалось, что партийный казначей, пусть даже в отставке, должен думать только о деньгах, только о депозитах, облигациях... но Павлов сумел меня удивить в очередной раз, преподнеся проблему, которую мы с Серым даже никогда не предполагали.
   - Я давно говорил своим соратникам по... партии, что мы слишком замкнулись в своем мирке и не видим реальных процессов, происходящих в мире, - продолжал Павлов. - Мы научились жить в своем маленьком аквариуме и совсем забыли, что вокруг нас большой, полный опасностей мир, и противостоять ему нам нечем - он сумел преодолеть влияние марксизма, осмеял его и выбросил на свалку истории, а мы все еще пользуемся продуктом столетней давности.
   - Старое - не значит плохое, - буркнул Изотов. - Проверенное временем, можно сказать.
   - Проверенное, - согласился Павлов. - Не бухти, Валентин. Я говорю не о том, что оно неверно, а о том, что в изменившемся мире появляются новые методы, знания, теории, но мы упрямо держимся за догмы вековой давности, черт их возьми! - для убедительности Георгий Сергеевич стукнул ладонью по столу.
   - Тойнби писал, что Россия постоянно, всю свою историю, находится под внешним давлением, но всегда умеет обратить его в свою пользу, - вспомнилось мне. - Россия - единственная страна, победившая в вечном противостоянии кочевников и земледельцев, сумевшая не только победить дикарей, но даже отвоевавшая у них территории, преобразовавшая вечную угрозу миру - бескрайние пастбища скотоводов в пашни. Он даже напророчил, что в следующем веке определяющей силой в мире станут вновь обретенная русская идеология, вставший с колен Китай и исламские пассионарии.
   - Пассионарии?
   - Ну, пассионарии в интерпретации Гумилева, насколько я понял, - пояснил Изотов.
   Мы все задумались о месте пассионариев в истории. Слышно было, как хлюпает горячим чаем Валентин Аркадьевич.
   - Знаете, на Востоке в мусульманских странах кое-где бытует такой обычай: когда сын хозяина дома решает жениться, для новой семьи делают надстройку на имеющемся доме. Без всяких правил и геодезических изысканий они порой возводят пятиэтажки. Чем не метод? - вставил отец. - Надстраивай и надстраивай поверху, зачем старое-то ломать?
   - Так можно построить пять этажей, но не тридцать пять, - возразил Павлов. - А нам нужен крепкий многоэтажный дом на зависть всему миру! И значит, нужна теория этого строительства, план, если хотите. Так-то!
   Все замолчали, стало слышно, как бубнит телевизор где-то возле консьержа.
   - Ладно, товарищи, славно поболтали, - тяжело вздохнул Павлов. - Я понимаю, что мы с вами сейчас никакой полезной идеи не родим, но думать об этом стоит. И ты, Захар Сергеевич, переговори с товарищем Фроловым об этом деле - вдруг в его светлой голове найдется заслуживающая внимания мысль?
   Я согласно кивнул, пока еще не очень разумея, о чем говорить с Серым.
   - И у меня есть одна просьба от товарища Баталина, - словно вспомнив что-то прочно забытое, просветлел Павлов. - Юрий Петрович на днях пошлет людей в Лондон к товарищу Карнауху. Я уж попрошу вас, Захар, не препятствовать их переговорам.
   - На какую тему? Поймите меня правильно - Юрий Юрьевич проводит для меня огромную работу и мне не хотелось бы лишиться столь ценного...
   - Именно об этом они и станут говорить. Ему предложат пост Председателя Госбанка СССР.
   Сказать, что я удивился - ничего не сказать. Но с другой стороны, мне почему-то было радостно за то, что кто-то кроме нас с Серым смог оценить этого незаурядного человека и найти ему достойное его талантов место. В Лондоне, я знал, у него уже состоялась отличная команда, и имелись даже двое расторопных парней, выполнявших время от времени его функции - во время его отсутствия.
   - А Геращенко?
   - А Геращенко поедет в Лондон, руководить тамошними загранбанками, - улыбнулся Павлов. - Специалист он хороший, грамотный. Справится.
   Я не имел ничего против, а, наоборот, был рад такому кадровому решению. Помимо того, что во главе Госбанка встанет очень квалифицированный человек, знающий все об обеих банковских системах - советской и западной, теперь и у меня появлялась своя "мохнатая" лапа на самом верху, что существенно расширяло возможности для манипуляций рынками. Все-таки, как не крути, а Советский Союз все еще в числе мощнейших экономик мира. И иметь его Госбанк за спиной в виде неофициальной поддержки - дорогого стоит.
   - Славно! - сказал я вслух. - Я не буду препятствовать. Если предложение придется ему по душе - я только "за"!
   - Ну вот и замечательно, - Павлов протянул мне на прощанье руку. - Я знал, что мы договоримся.
   По его глазам было понятно, что он заранее просчитал все мои резоны и не ждал особых протестов. Возможно, рассчитывал, что я немного поторгуюсь, но знал, что соглашусь непременно. И он не стал скрываться:
   - Вот теперь-то вы поторгуете, да?
   - Да уж, Георгий Сергеевич, это царский подарок, - я не стал возражать. - Если Госбанк к тому же выйдет из-под прямого контроля Правительства, то виды открываются... аж дух захватывает!
   - Проект закона уже готов, - объявил Изотов. - Госбанк будет подотчетен только Съезду нардепов. Ко времени приезда в Москву Карнауха закон будет принят.
   И только теперь до меня дошло, зачем мне организовали эту встречу.
   А на утро Гвидо с Вилли укатили с каким-то неулыбчивым товарищем из Администрации Президента - для организации предстоящей встречи с нефтяным министром. Мне же предстояло встретить Луиджи, который последние полгода провел на родине, практически не вылезая из кабинетов итальянских парламентариев, подкупая депутатов от всех партий сразу.
   За ним отправили машину и к одиннадцати утра он уже сидел напротив меня, пил "Боржоми", чесал заросшую щетиной щеку и удовлетворенно улыбался.
   - Ты не представляешь, Зак, чего мне стоило протащить это через социалистов. Уперлись как деревенские дураки и даже от денег отказывались! Амато только что персональную травлю против меня не организовал.
   - Но дело сделано?
   - Это было непросто. Если бы не твои новые друзья - Аньелли и Куччиа, мне пришлось бы сложнее. Сегодня закон должен подписать сеньор Коссига, и можно считать, что дело сделано! Завтра юристы подадут документы на регистрацию и у тебя появится своя собственная армия!
   Луиджи занимался организацией первой итальянской частной военной компании. Подобные образования в англо-саксонском мире были не в новинку, но в Италии подобного еще не знали. Более того, год назад Италия присоединилась к конвенции ООН, направленной против наемничества в любых формах. И все же Италия была признана нашими юристами как страна с наиболее поддающимся влиянию извне законодательством. И решено было пролоббировать соответствующие законодательные нормы, чем и занялся Лу.
   Можно было бы, конечно, организовать частную армию на территории США - там юридические нормы по этому вопросу были проработаны больше и тщательнее всего, даже выпускался очень популярный профильный журнал, но там уже работал Вязовски со своей охранной фирмой, со штатом в двадцать пять тысяч человек. Не совсем то, что нужно, но при желании переориентировать его контору на смежные задачи - дело пары недель. В Англии, несмотря на то, что впервые, четверть века назад, подобные военные фирмы появились именно там, в законодательстве на их счет до сих пор царила полная анархия, и приводить закон в порядок никто не спешил из-за опасений - как бы чего не вышло. Англичане предпочитали посмотреть на свое изобретение издалека, прежде чем самим его безоговорочно принять. Немцам любая милитаризация могла дорого аукнуться в плане международных отношений, а во Франции все еще свежа была память по Бобу Денару и его подвигах, чтобы хоть кто-то мог серьезно воспринять идею частной армии.
   В предполагавшейся итальянской фирме, издевательски названной Лу "Iniziative di Pace", предполагался штат в десять тысяч человек из военных профессионалов высшей пробы. Я готов был платить хорошие деньги за безопасность своих вложений.
   - У нас, Лу, у нас, - уточнил я. - Нужно проработать вопросы технического оснащения и подбора кадров. Займись этим. Обрати внимание на русских отставников - сейчас, после Афганистана, во всем мире у них едва ли не наилучший опыт. Французы из Легиона хороши, если верить газетам. Ну, ты в этом лучше разбираешься - тебе и карты в руки. Но самое главное, нужно наладить контакт с Брюсселем. Это важнее всего. Нам нужны общеевропейские контракты на охрану всяких делегаций, на сопровождение грузов в местах работы "голубых касок"... Ну ты понимаешь. Держать армию головорезов без реальной работы, без того, чтобы она приносила деньги, я не стану. Так что теперь твоя главная задача - выйти на окупаемость. Нанимай каких хочешь специалистов, поговори с Вязовски - он что-нибудь наверняка подскажет, но за два года нужно научиться зарабатывать.
   - Зак, мы все это не единожды обсуждали, я не забыл, - кивнул мой бывший телохранитель, сморщившись как от надоевшей головной боли.
   - Да, верно. Прости, я просто не думал, что все выйдет так быстро. Тогда вот еще что. Треть этой компании будет твоя - готовь документы.
   Лу не повел и бровью, но по тому, как блеснула искра в его глазах, я понял, что угодил в яблочко - ему очень хотелось быть партнером.
   Когда все складывается удачно, хочется делать еще и еще что-нибудь, не останавливаться, чтобы не спугнуть Фортуну, не прерываться, не оглядываться. Успешный бизнес - он как наркотик, он гораздо сильнее любого наркотика, ведь зелья дают только временное удовольствие, но если человек поймал удачу за хвост, и задумки исполняются словно по щучьему желанию, когда кажется, что ты не приложил и десятой части потребных усилий - постоянная эйфория обеспечена. Это как постоянный джек-пот в лотерее, который достается только тебе!
   Лу ушел бриться и вообще - приводить себя в божеский вид, а я принялся изучать "свежие" газеты двухдневной давности.
   Вскоре вернулся Гвидо с советским чиновником и объявил, что через два часа нас ждут представители Москвы. Встреча была предварительной, полуофициальной, и должна была произойти не в министерстве, а в новенькой гостинице "Космос", отстроенной французами всего лишь десять лет назад.
   Нас - меня, Вилли, Лу, Гвидо - проводили на второй этаж, в конференц-зал с названием какой-то планеты, маленький, с низким потолком, где уже находилась советская делегация с двумя переводчиками.
   Во главе шестерки русских был министр Васильев, сухой мужчина лет около пятидесяти, с очень морщинистым лбом и потухшим взглядом. Он не спешил произносить длинные речи, больше отмалчивался. Зато за троих говорил его референт Андрей Васильевич Замков - лощеный дипломат, слегка пухловатый, рыхлый, в костюме от Кардена, идеально подогнанном к нестандартной фигуре, и в лакированных туфлях. На его пальцах кроме обручального кольца блестели камешками еще пара массивных печаток. Вилли говорил мне, что среди советских чиновников появился подобный тип полукоммерсантов, не стесняющихся своего достатка, но живьем я видел такого впервые. Он иногда переходил на довольно хороший английский, демонстрируя жесткие ирландские "р" и "х", перебивал и поправлял переводчика и произвел впечатление бесцеремонного и не очень компетентного человека, изо всех сил тщащегося доказать свою полезность и важность. При этом от него ощутимо несло потом - как от алкоголика в завязке в первый месяц.
   Нас приветствовали настороженно, словно в каждом сказанном слове мог таиться подвох. Несмотря на все демократические преобразования Горби, к иностранцам по-прежнему относились с опаской. Во всяком случае те, кто еще не успел к ним привыкнуть. И спустя даже после часа напряженного, но ни к чему не обязывающего разговора, в котором стороны выражали удовлетворение предыдущей работой и восхищение друг другом, лед не растаял. Как не улыбался Вилли, как не пытался проявить дружелюбие я - лед не топился.
   Чирикал референт, он то упрекал нас в жадности, то требовал поделиться прибылями, то признавал, что без нас советскому нефте-газовому комплексу было бы не в пример труднее выйти на европейские рынки - я не понимал к чему он клонит. Вилли рассыпался в благодарностях, но в глазах министра я читал все ту же безнадегу. Пару раз он обратился к своему помощнику, попросив не переводить свои слова:
   - Уймитесь, Андрей Васильевич, или мы никогда не перейдем к сути вопроса.
   Референт кивал, но затыкаться не спешил.
   "Он хочет замкнуть все контакты с нами на себя" - Вилли подсунул мне записку, и я исчеркал ее чертячьими рожицами.
   - Достаточно, - сказал я, поднимаясь из-за стола. - Мистер Васильев, вы решите, с кем нам вести переговоры - с вами или с господином Замковым, а потом я с удовольствием выслушаю ваши предложения. Вилли, нам пора.
   - Андрей, у тебя дела в министерстве, - неожиданно жестко приказал Васильев. - Не торопитесь, господин Майнце, я уверен, что мы найдем общие точки.
   Референт спохватился, засобирался и как ошпаренный выскочил за дверь.
   Вместе с Замковым из зала вышел еще один переговорщик, а спустя две минуты зашли двое других: собственной персоной Президент всея Руси товарищ Баталин Юрий Петрович и его советник - доктор Майцев, Сергей Михайлович.
   - Господин Президент! - вскочил Вилли, сориентировавшись первым.
   И по его мгновенному узнавающему взгляду на того, кто сопровождал Баталина, а потом быстро переметнувшемуся на меня, я догадался, что мои личные акции в глазах Штроттхотте существенно выросли в цене, ведь не каждого прибывающего в Москву бизнесмена встречает доверенное лицо Президента.
   - Здравствуйте, господа! - поприветствовал нас новый советский лидер.
   Он поочередно пожал наши руки, участливо улыбнувшись мигом вспотевшему Гвидо, никогда прежде не встречавшегося со столь важными персонами.
   - Переговоры, как я слышал, зашли в тупик?
   Если я правильно догадался, то все это время он сидел где-то по соседству, наблюдал через какое-нибудь прозрачное зеркало нашу встречу и слушал нашептывания отца о психологическом портрете каждого из участников, о желаниях сторон и о возможном компромиссе. Фролов иногда поступал так же, только в самом крайнем случае появляясь перед переговорщиками. Наверное, не самый глупый ход, если все хочешь сделать чужими руками. Сам я, впрочем, всегда предпочитал лично присутствовать за переговорным столом - мне казалось, что без меня все нарешают неправильно.
   - Мы еще даже не начинали, Юрий Петрович, - ответил за всех Васильев. - Так, Андрей Васильевич развлек нас немного.
   - Значит, я вовремя? И вы меня не погоните?
   - Ну что вы, Юрий Петрович! Располагайтесь! - жестом радушного хозяина Васильев предложил выбрать место за столом.
   По едва различимому знаку один из переводчиков бесшумно вышел из зала и вернулся спустя минуту с парой бутылок минералки и чистыми стаканами для новых участников встречи.
   - Признаться, не ожидал вас увидеть здесь, господин Президент, - наконец нашелся Вилли. - Встреча неформальная, мы думали...
   - Ну и я - видите, без галстука, - Баталин распустил узел и сунул дешевый красный галстук в карман пиджака.
   Присутствующие тоже потянулись к галстукам. Мне было проще - Осси считала, что мне больше идет шейный платок и быстро приучила меня к нему.
   Следующую четверть часа мы потратили во взаимных выражениях удовольствия: московской погодой, русскими женщинами, благотворной торговлей, налаживающимся диалогом и прочей ничего не значащей ерундой.
   Работая с англичанами, я уже привык тому, что подобный разговор может продолжаться часами, прежде чем стороны перейдут к сути, но Баталину с Васильевым подобное было в новинку - большая часть их профессиональной деятельности прошла внутри России и опыт пустопорожней болтовни, когда подбираются ключики к характеру партнера, был, кажется, невелик. Они привыкли требовать от коллег, подчиненных и начальников моментального понимания ситуации, но бесконечный треп с совершенно незнакомыми людьми, не друзьями, не партнерами, видимо, сводил их с ума: на лицах появилась усталость, на лбах выступила легкая испарина, они начинали тяжело вздыхать, сопеть, ответы становились короче, а вопросы начинали повторяться.
   Обычная болезнь выдвиженца: на своем посту он привык играть по определенным правилам, но стоит ему оказаться на другом месте, имеющим мало отношения к его предыдущему занятию, и выясняется, что он не настолько хорош, как можно было бы подумать. Я наблюдал такое едва ли не ежедневно - разных людей, попавших в непривычные для себя ситуации. Самые худшие директора получаются из бывших бухгалтеров, а самые никчемные правители - из юристов. Потому что первые вместо зарабатывания прибылей стараются экономить, а вторые думают, что все подчиняется писанным законам, кодексам и уложениям. А теперь, на примере Баталина, я увидел, что и технари не очень-то универсальны: они понимают только слова, понятия, конкретные предложения и не придают никакого значения психологии, умению нравиться - хотя у некоторых из них этот дар есть от природы. Длинные и, по их мнению, беспредметные разговоры, технарей утомляют.
   Мы уже звали друг друга по именам, я пригласил Президента с супругой в гости, а мне было рассказано, как хороши вечера на Волге, Вилли пообещал Васильеву рыбалку на черного марлина у берегов Кении и сафари в Танзании. Мы успели обсудить перспективы развития мобильной связи в России, трудности оформления документации - ведь всемогущий КГБ просто не мог допустить, чтобы граждане вели разговоры без проводов, к которым можно подключиться. Даже обычному потребителю услуги за каким-то чертом требовалось получить специальное разрешение на работу в определенном частотном диапазоне и обладателей первых сотовых телефонов государство приравнивало к радиолюбителям, каждый из которых был на особом учете. Баталин пообещал упростить процедуры, но, кажется, сам в такое не верил.
   И только отец выглядел вполне себе довольным - он-то как раз был абсолютно в своей тарелке: изучал присутствующих.
   Первым не выдержал Баталин:
   - Я очень рад, что взаимопонимание между нами устанавливается так быстро, но все же хотелось бы внести ясность по нескольким вопросам наших коммерческих отношений.
   - Мы вас слушаем, - я положил ладонь на руку Вилли, зачем-то полезшего в карман, где, как я знал, у него лежит портативный диктофон.
   - Мне неприятно это говорить, - медленно произнес Баталин, выделяя "неприятно", переводчик усилил эту неприятность словом "тяжело", - но мои люди сообщают мне, что господин Штроттхотте, пытаясь получить наилучшие условия для контракта, предлагал нашим ответственным лицам... подарки. В разной форме.
   Вилли разом побелел, трудно сглотнул слюну, но промолчал.
   - Я хотел бы сказать, что впредь не намерен мириться с развращением своего аппарата, - продолжал давить Баталин. - Если вам хочется чем-то понравиться СССР, то, настоятельно прошу вас, делать все дары официально. Я не имею ничего против, если вы, Вилли, подарите автобус какому-нибудь тюменскому детскому дому или лодку в ленинградский яхтклуб. Но я против того, чтобы вы из своего кармана оплачивали обучение старшего сына главы департамента нашего Внешторга. Или покупали квартиру в Лондоне для дочери другого чиновника. И в дальнейшем такие вещи будут расцениваться как недружественный акт.
   - Это обычная практика по всему миру, - залепетал Вилли. - Просто благодарность и инвестиции в многообещающих молодых людей. Разве я не могу оплатить учебу тому, кто потом будет работать в моей компании?
   - Можете, - кивнул Баталин. - Но он не должен быть сыном того человека, который лоббирует ваш контракт в Правительстве СССР. У нас много достойных молодых людей, у которых нет таких замечательных отцов. Из миллиона выпускников советских школ вы вполне можете найти столько одаренных людей, сколько вам нужно. То, что вы делаете, в нашем Уголовном Кодексе однозначно классифицируется как взятка, а я не намерен терять толковых исполнителей из-за того, что они не могут совладать со своей жадностью. Не могут сами - я им помогу одолеть недуг, но не дам вводить в грех своих людей.
   Мне показалось, что первый Президент СССР немного излишне жестковат. С другой стороны, в тех авгиевых конюшнях, что достались ему от предшественников, без жесткости не разберешься. А папаша довольно щурился.
   - Полагаю, мы договорились, господин Штроттхотте?
   - Да, Юрий, Вилли больше не станет так поступать, - пообещал я за компаньона. - Просто поймите, что предыдущие правила игры это вполне допускали, а новые еще толком не озвучены. Но мы в любом случае рады, что больше нам не придется прибегать к столь... некрасивому способу благодарности.
   - Я понимаю и поэтому не настаиваю ни на каких особых мерах. Думаю, для умных людей достаточно сказанных слов.
   - Достаточно, - я улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен: мы с Лу как-то убили на нее несколько недель перед зеркалом и в кабинете стоматолога, прежде чем стало получаться так как нужно. - Но вы говорили о двух моментах.
   Баталин снял с минералки крышку, набулькал в стакан шипящей жидкости, немного отпил. Васильев тоже промочил горло - они словно готовились к трудной схватке.
   Юрий Петрович кивнул своему министру, предложив тому начать самому.
   - Да, вы правы, второй вопрос заключается вот в чем, - произнес Васильев. - С каждой тонны добытой нефти мы получаем, дай бог, восемь-десять долларов прибыли. В то же время вы, не неся никаких капитальных расходов, имеете с той же тонны вдвое больше. Мы считаем такое распределение прибылей несправедливым.
   Я бросил быстрый взгляд на Вилли. Он был непроницаем, как хороший игрок в покер.
   - Мы хотим пересмотреть распределение прибыли от торговли нашей нефтью, - Васильев вцепился в мои глаза своими зрачками, будто пытался вывернуть меня наизнанку.
   Знал бы он, сколько за последние годы я встретил таких желающих...
   - Это невозможно, - сказал я и снова улыбнулся.
   - Почему вы так думаете?
   - Начну издалека, если вы позволите. Это поначалу покажется не очень уместным, но очень упростит понимание ситуации, - начал я. - Когда в какой-нибудь из моих корпораций появляются убытки, мы не идем на рынок оглашать свои требования к нему. Это капиталистический способ мышления. Когда появляются убытки, мы говорим себе: первое, что я должен сделать - уменьшить издержки, оптимизировать свои расходы. Вы же думаете иначе: пусть расходы остаются расходами, попробую переложить свои проблемы на капиталиста-потребителя. Но так не пойдет. Я не могу отдавать вам свою прибыль только потому, что вы не умеете оптимизировать свои издержки. Разве все испробовано? Разве собираемость налогов с кооперативов уже стопроцентная? Может быть, в России покончено с теневым производством? Нет, ничего этого не сделано, но зато вы решились озвучить свои претензии к партнерам. Я примерно представляю себе, как в вашем аппарате ваши люди обсуждали между собой этот вопрос и, если хотите, расскажу вам сейчас в подробностях.
   - В самом деле? - Баталин внимательно прислушивался к каждому слову переводчика, а под тонкой кожей на щеках ходуном ходили желваки.
   - Здесь нет ничего сложного, - я старался не замечать его раздражения. - Какой-нибудь ваш Госплан выдал по запросу клерка средней руки справку о себестоимости нефти, Внешторг - другую, о текущих котировках на мировых биржах, еще один умелец пересчитал формулу оценки вашей нефти в зависимости от цены фьючерсов на американскую легкую или английский Brent, и кто-то в Правительстве решил сделать себе на этом паблисити. Цифры оформили в виде докладной записки и направили в ваш аппарат, предложив повысить приток валюты по контракту в полтора раза. Вы увидели, что с барреля имеете полтора-два доллара, а мы с Вилли, жадные буржуи, целых три, а то и четыре. А иногда эта прибыль может составить и пять долларов. Я все верно рассказываю?
   - Близко, - усмехнулся Баталин. - Продолжайте.
   - А дальше все просто: вы решили наполнить бюджет, ведь платить за полученные кредиты чем-то нужно и вот мы с Вилли здесь. Какого размера у вас внешний долг? Миллиардов под шестьдесят-восемьдесят? И ежегодные платы по нему примерно на уровне трех-четырех миллиардов, верно?
   - Близко.
   - Заметьте, при этом вам не выставили практически никаких политических требований, что обязательно случилось бы, обратись правительство Горбачева в МВФ.
   - Мы должны быть за это благодарны?
   - Не знаю, это ваше внутреннее дело. Я же вижу, что оборот торговли с членами СЭВ стремительно падает, валюты нет, станки нужно обновлять, отставание от Европы и Америки становится все заметнее. А новые локомотивы советской индустрии - НИИ, кооперативы, заводы переоборудуемые по программе конверсии и все остальное не столько пока наполняют бюджет - ведь у многих из них имеются солидные налоговые преференции, освобождения на период становления, - сколько прожирают накопленное, налоги собираются из рук вон плохо, и денег, в общем, взять неоткуда. А здесь такая очевидная несправедливость: простые торгаши имеют вдвое против вас, владельцев товара - не так ли?
   - Разве это не справедливо, если основную прибыль будет получать тот, кто производит товар, а не торговцы им?
   - В трудах Карла Маркса - безусловно. Но мир совсем не таков, каким его видел ваш идейный вдохновитель. Что он там писал? Капитал пойдет на любое преступление ради трехсот процентов прибыли?
   - Вы читали Маркса? - удивился Васильев.
   - Господин Маркс весьма небрежно управлялся с рисками. Если капиталист идет на преступление ради трехсот процентов прибыли, он очень скоро перестанет быть капиталистом. Капитал не терпит авантюр, как бы вам не хотелось в это верить. Капитал - это не рулетка. Скорее уж отчаявшийся люмпен, маргинал или пролетарий заложит последнее в надежде провернуть ненадежную операцию и разбогатеть, чем так поступит настоящий капиталист. Десять процентов без риска всегда предпочтительнее, чем пятьдесят с малейшим риском. Но еще лучше - управлять рисками. Если в безрисковые десять процентов вложить четыре пятых капитала, а в рисковые пятьдесят - одну пятую, то общая прибыль составит... э-э? я повернулся к Вилли, известному всем тем, что моментально умел просчитывать подобные расклады.
   - Восемнадцать процентов в случае успеха и восемь в случае провала по рисковой операции, - отозвался он. - Против десяти процентов прибыли, если вложить деньги в безрисковую операцию и против возможности потерять все, если вложиться в рисковую сделку.
   - Вот, видите, Юрий, все просто. Абсолютные цифры прибылей в расчетах - хороши, но если бизнес-план не включает в себя расчет рисков, то нет никакой разницы, кому будет принадлежать добавленная стоимость, потому что ни капиталист, ни пролетарий ее не увидят.
   Баталин с Васильевым переглянулись:
   - К чему вы это ведете? - спросил Васильев.
   - Все просто: вы продаете мне нефть, получаете свои два доллара с барреля и у вас не болит голова ни о чем. Схема оплаты через аккредитив и вы в любом случае получаете свои деньги. Ваш риск только в том, что однажды я могу не рассчитать силы и разориться. Но именно поэтому вы работаете со мной, а не с Джоном Доу...
   - Джон Доу? - переспросил Баталин. - Кто такой Джон Доу?
   - Иван Иванычем Ивановым, - перевел переводчик.
   - Ивановым? - теперь спросил Васильев. - Причем здесь Доу?
   - С кем-то другим, неизвестным лицом, - переводчик стушевался.
   - С Васей Пупкиным, - верно перевел отец.
   Министр с Президентом хмыкнули.
   - Продолжайте.
   - В то же время мои риски гораздо больше ваших. Вам не нужно распределять лоты в розницу, вам не нужно заботиться о танкерах и нефтехранилищах, вам не нужно опасаться резкого скачка цены. Поэтому те четыре доллара, что я имею с вашего барреля - всего лишь компенсация рисков. И это справедливо. Думаю даже, что если мы не договоримся, то вам не найти вообще ни одного оптового покупателя на вашу нефть.
   - Вы угрожаете?
   - Нет, трезво оцениваю риски. С барреля саудитской нефти Exxon имеет прибыль в восемь. Похожие цифры у всех остальных флагманов - в Нигерии, Северном море. Зачем им ваша нефть? Соблазнятся разве что бразильцы...
   - Мы могли бы сами предложить ее рынку.
   - Полноте, Юрий! Как только ОПЕК узнает, что наши с вами отношения зашли в тупик, они нарастят свою добычу как раз на размер ваших поставок в Европу - не рассчитывайте на политическое влияние. И я буду рад выкупить у них эту нефть, потому что получу на ней не четыре доллара за баррель, а шесть. Вы останетесь с нефтью, но даже без бензина, потому что химия для НПЗ закупается вами в Европе. А нет валюты - нет химии. Как в Иране.
   - То есть, делиться вы не хотите?
   - Нечем, Юрий Петрович! Нечем делиться! Но я человек осторожный и не люблю ссориться. Поэтому кое-чем могу помочь. Во-первых, добрым советом. Не считайте, что ваша нефтяная прибыль составляет два доллара, ведь те восемь-девять долларов, которые вы получаете от ее продажи, целиком идут в ваш бюджет, а вы расплачиваетесь рублями со своим персоналом. Ну уж рублей-то вы можете нарисовать сколько потребуется! Поэтому вся валюта от продажи нефти в принципе должна быть зачислена в строку "прибыль".
   - Я поговорю со своими экономистами об этом.
   - Поговорите, - легко согласился я. - И поговорите еще вот о чем: я не согласен делиться своей прибылью с вами, но я согласен вкладывать часть этой прибыли в экономику вашей страны. Скажем, один доллар с барреля или четверть от моей доли. И вы будете вкладывать в наш общий инвестиционный фонд четверть вашей прибыли от нашей сделки - полдоллара. На каждый мой доллар ваше участие будет вдвое меньшим - чтобы я видел ваше участие, а вы контролировали мое. Инвестировать будем в... допустим в автопроизводство.
   - В ВАЗ? - в глазах Васильева читалось сомнение.
   - Можно и в ВАЗ, - кивнул я, - но я слышал, у вас есть талантливые одиночки, раз за разом придумывающие новый дизайн, концепцию автомобиля будущего и раз за разом остающиеся не у дел. Гвидо, где твои документы?
   - МАЗ "Перестройка", - откликнулся мой помощник, положив на стол прозрачную пластиковую папку, - НАМИ Компакт, НАМИ Охта, электромобили и гибридные машины. Так же у господина Майнце вызвали интерес работы Юрия Долматовского по созданию компактных однообъемников.
   Баталин вынул из файла несколько газетных вырезок, фотографий, недолго изучал их, потом передал Васильеву:
   - Это у нас сделано?
   - Вы же видите на капоте тягача надпись МАЗ? Не сомневайтесь. Я готов проинвестировать строительство завода на паритетных с вами началах и заняться дистрибуцией его продукции в Западной Европе. Мои деньги и специалисты в области маркетинга - ваши люди, земля, энергетика, технические идеи. Я готов даже отдать вам контрольный пакет акций этого завода. Мне будет достаточно пятидесяти процентов без одной акции. Подумайте: это тысячи новых рабочих мест, выход на новые рынки, валютные поступления...
   Над столом повисла тишина, только слышно было, как передаются из рук в руки бумаги Гвидо, как шелестят страницы газет.
   - Что скажешь, Александр Михайлович? - спросил наконец Баталин.
   - Нужно хорошо подумать, Юрий Петрович, - отозвался министр. - Неожиданно это все.
   - Сколько времени ваше предложение будет в силе? - обратился ко мне Баталин.
   - Месяц, - я посмотрел на Лу, рисующему ручкой на бумаге своих обычных чертиков. - Пока у меня нет никаких других инвестиционных проектов, я готов подождать. Но через полгода, боюсь, они появятся, и мои деньги окажутся занятыми.
   - Хорошо, - кивнул Баталин. - До тех пор все останется как есть. И... мне хотелось бы узнать один ответ.
   - На незаданный вопрос?
   - Я его сейчас задам. Скажите, это правда, что маршал Мобуту держит свои деньги в ваших фондах?
   Я даже заерзал на стуле - очень уж не ждал чего-то подобного. Сидевший рядом Луиджи начал писать под чертями итальянские ругательства, злясь на себя, что допустил утечку. Папа сделал очень круглые глаза - для него это тоже оказалось неожиданностью.
   - Откуда вам это известно, Юрий?
   - У меня есть немножко осведомленных подчиненных.
   - КГБ?
   - И они тоже.
   - Ну что ж, не стану отрицать. Значительная часть из пяти миллиардов господина Мобуту остается в принадлежащих мне фондах.
   Год назад, когда Заир объявил дефолт, к Пьеру Персену наведались эмиссары чернокожего диктатора, почуявшего, что под его капитал в швейцарских банках активно копают американцы, очень желающие прибрать деньги к своим рукам. В чем была бы определенная историческая справедливость, ведь деньги эти были частью выданных Заиру кредитов и выкупленных облигаций. Четверо здоровенных негров в костюмах от парижских портных блестели зубами, пучили глаза, громко верещали что-то на своем диалекте французского и требовали принять от них деньги в доверительное управление, чем очень испугали моего финансиста. Пьер не хотел связываться с деньгами сомнительного происхождения, но я посчитал, что смогу на них хорошо заработать. И вот теперь советская разведка, кажется, что-то пронюхала.
   - А вы знаете, что он сделал со своей страной? - в Баталине зачем-то вдруг прорезался комсомольский политинформатор. - Вы понимаете, что все его деньги - кровавые и грязные? Я хочу понимать - будут ли ваши проекты в СССР финансироваться этими деньгами? Мне меньше всего нужны международные скандалы.
   - Нет, господин Президент, эти деньги - просто гора долларов, - я постарался вложить в голос всю возможную убедительность. - Грязными или чистыми их делает наше к ним отношение. Ни Франция, ни Бельгия, ни Китай не считают господина Мобуту преступником. Но если вас это в самом деле беспокоит, то маршала больше интересуют вложения в недвижимость, чем в промышленные предприятия. Можете не волноваться, никто не скажет, что новая индустриализация России проводится на деньги, отобранные у обездоленных африканцев. И господин Мобуту никогда не придет к вам требовать дивидендов.
   Я никому не собирался говорить, что своих денег африканский людоед больше не увидит. Никогда. Мне дешевле будет отправить в Киншасу пару десятков головорезов Лу, чтобы они проводили маршала Мобуту в последний путь, чем отдавать ему наворованные им у своего народа деньги. И вот уж эта операция не вызовет во мне никаких угрызений совести - бешеной собаке лучше сдохнуть.
   Спустя месяц мои предложения были приняты. Особенно удовлетворены были хозяева князя Лобанова-Ростовского, ведь мне удалось на целых полдоллара с барреля уменьшить поступления в советский бюджет! Я не стал рассказывать о создании общего с Правительством Баталина фонда. Одним закрытым фондом больше или меньше - кто кроме его хозяев это может это реально отследить?
   Глава 9.
   У всех исторических событий имеются определяющие корни, о которых отчего-то не принято помнить. Однако, ничего важного не происходит без долгой предварительной подготовки. Она не всегда проводится теми, кто задумал провести в жизнь свои планы, чаще всего они используют удачное стечение обстоятельств, присовокупляя к ним свои небольшие поправки. Но никогда ничего не происходит на пустом месте. Взять хотя бы знаменитую, практически хрестоматийную спекуляцию Натана Ротшильда на итогах сражения при Ватерлоо. Говорят, что после этого знаменательного события половина английского бизнеса стала принадлежать представителю славной банкирской семьи. Однако мало кто задается вопросом - почему добропорядочные джентльмены начали быстренько избавляться от бумаг? Ведь где Ватерлоо, а где Лондон? У Наполеона нет флота, чтобы угрожать Британии, да у него даже Франции нет! И, тем не менее - такая паника! Почему?
   Хотелось бы сказать, что все просто, но все совсем непросто. За предыдущие двадцать лет до знаменитой ротшильдовской аферы лондонскую биржу, где к тому времени вращались бумаги почти всего английского серьезного бизнеса, лихорадило несколько раз. И каждый раз это было связано с Францией и Наполеоном.
   Впервые тряхнуло в 1796 году, когда французы собрали огромный флот и решили высадиться в католической Ирландии. Соберись они это сделать летом - у них могло и получиться, но самонадеянные пожиратели лягушек поперлись в зиму. А зимой штормит. Итогом операции стал полный провал, потеря дюжины кораблей и позорное отступление. Биржевой курс в Лондоне менялся в зависимости от успехов или неудач французов, но не столь значительно, чтобы вызвать реальный интерес профессионального спекулянта.
   Следующий шаг был сделан уже в следующем году, буквально через два месяца после неудачного вторжения в Ирландию. Американский полковник Тейт, готовивший отвлекающий маневр для провалившейся ирландской операции, но не успевший ко времени, несмотря на провал, решился рискнуть! Полковник собрал во Франции полторы тысячи каторжников и во главе их в феврале 1797 года, точнехонько на День Советской Армии и ВМФ, вторгся в Уэльс неподалеку от Кардигана. Французские уголовники, громко названные "Черным легионом", захватили пару деревень, устроили погромы, занялись мародерством и бесчинствами. Всем тем, что умели делать весьма неплохо. И вот здесь Лондонскую биржу тряхнуло основательно, ведь враг впервые за многие века на самом деле высадился на английской земле! Паника охватила английских джентльменов, были заброшены посиделки в клубах, все кинулись обращать свои активы в звонкую монету. По некоторым бумагам снижение было катастрофическим - тридцать, сорок, шестьдесят процентов! Слухи наполнили Сити: Наполеон ворвался в Британию! Тогда еще не существовало правил о прекращении торгов при мощных колебаниях, все было честно и открыто - акции падали в цене так быстро, что отреагировать адекватно не было никакой возможности. Нормальный спекулянт должен был пристально присмотреться к ситуации.
   Ничего страшного, конечно, на самом деле не произошло - уголовники, они и есть уголовники и не могут тягаться не только с регулярной армией, но даже с наспех собранным ополчением. И воевать умеют гораздо хуже, чем грабить и пьянствовать. Какой-то доселе безвестный английский береговой лорд, безусловно гордящийся славным родовым именем Коудор, собрал под своим знаменем потомков славных йоменов и диких кельтов и пустился освобождать страну от захватчиков! Уже на следующий день с бандой Тейта было покончено, но память о печальной высадке у некоторых людей осталась. Самые страшные потрясения испытала даже не уэльская глубинка, а лондонская биржа - кто-то разорился, кто-то обогатился за считанные часы. Однако увидеть в этом занятном происшествии руку злонамеренного семейства масонов из Франкфурта-на-Майне весьма затруднительно. В этих событиях никакого участия третьего сына Амшеля Ротшильда доказать не удастся: он прибыл в Англию для организации в Манчестере торговой компании годом позже.
   В следующем году, когда Ротшильд ступил на английскую землю, состоялась высадка Наполеона в Египте - и снова биржу в Лондоне изрядно тряхнуло! И это уже не могло остаться незамеченным, ведь в газетах за исключением местечковых новостей о том, как мистер Биггинз женился на мисс Бакстерз, а преподобный отец Себастьян отдал Богу душу, было всего две новости: Наполеон и биржа.
   В последующие годы курс английских бумаг плавно следовал за вестями с полей сражений. Победил Нельсон при Абукире и курс поднимался, профукал Неаполь - и курс падал. Напал славный адмирал на мирный Копенгаген, вынудил датчан отказаться от нейтрального союза с Российской империей - котировки взмывали вверх, захватил Первый Консул Ганновер - и цены летели вниз.
   Следующее серьезное вторжение на Британские острова французы предполагали совершить в 1805 году. Была подготовлена двухсоттысячная армия вторжения, собрано две с половиной тысячи судов, все выглядело чрезвычайно серьезно. Оставим в стороне подвиги английского флота, сорвавшего план французского Генштаба, нас ведь интересует другое.
   Котировки!
   Они продолжали следовать за сводками. Все было настолько очевидно, что мистер Ротшильд - тогда еще мистер, сэром станет только его внук - бросает чрезвычайно выгодную торговлю английским текстилем и целиком посвящает себя банкингу и биржевому трейдингу. Переезжает в Лондон и учреждает банк имени себя. Благодаря имеющимся связям с банками братьев на континенте, новоиспеченный банкир приобретает солидное конкурентное преимущество - через сеть семейных банков он может снабжать деньгами континентальные силы англичан.
   Никто никогда не расскажет, каких откатов, взяток, обещаний и услуг стоило Натану М. Ротшильду получить чрезвычайно выгодный контракт на финансирование армии Веллингтона. Мы не услышим имен английской знати, с которой вступил в альянс расторопный малый с немецким акцентом. Но подумать только! Правительство страны, известной всему миру своими надежными, богатейшими банками - Barings, Royal Bank (нынешний RBS), Gurney's Bank, BBB&T (нынешний Barclays Bank) (что за имена!!!) - отдает право на перевод одиннадцати миллионов фунтов в год никому неизвестному мануфактурщику из семейства немецких евреев! На пятый год существования его банка! Для финансирования единственной надежды на победу над злобными французскими республиканцами - союзнической армией, возглавляемой Веллингтоном! В нынешних ценах это чуть меньше полумиллиарда фунтов стерлингов в год - неплохо для галантерейщика, правда? Это ли не явленное Господом чудо? Одна только комиссия с трансфертов разом выводила неприметного банкира в число самых состоятельных граждан Империи. А ведь была еще возможность манипуляции этими деньгами. Какая разница, придет золотишко в воюющую армию месяцем раньше или позже? Война ведь, доставка совсем не проста!
   Честь и хвала предприимчивости. Но Ротшильд никогда бы не стал Ротшильдом, если бы занимался тем, чего от него ожидали добропорядочные джентльмены. И меньше всего они ждали, что их обманут. Ведь испокон веков известно, что есть те, кого обманывать можно и нужно - континентальные недоумки, и есть те, кого обижать нельзя, ибо чревато - островные аристократы. А Натан Майер Ротшильд, получив право на распоряжение определенными суммами, разумеется, обратился к фондовой бирже, ведь теперь в его руках были несколько потребных для аферы инструментов: историческая память игроков, помнивших отчетливо, будто это случилось только вчера, все удачи и неудачи трейдеров, связанные с наполеоновскими войнами; возможность косвенно, посредством доверенных денег, влиять на ход боевых действий; информация о текущем состоянии войск и их перемещениях - тройка, семерка, туз!
   За год до решающего сражения на фондовой бирже, известного любому экономисту, состоялась генеральная репетиция: в Лондоне появился какой-то неопознанный британский офицер и сообщил деловому миру, что на Наполеона совершено удачное покушение! Или что Наполеон был захвачен в плен русскими казаками и предан мучительной смерти - здесь разные источники говорят по-разному, но не в подробностях этих слухов суть. Новость была великолепной, но заслуживала ли она доверия? Джентльмены пожали плечами и стали ждать подтверждения. И оно воспоследовало! Очень быстро появились некие "французские офицеры"-роялисты, распространившие по Лондону листовки о гибели Наполеона и реставрации династии Бурбонов!
   Этой новости биржа игнорировать уже никак не могла. Котировки понеслись в заоблачные выси. Кто-то на радостях спешил обзавестись акциями, кто-то скупал бумаги военных займов, кто-то спешил выйти в кэш. Кое-кто, на кого стоило бы показывать пальцем, но мы и без того все знаем его фамилию, продал в тот день бумаг на миллион фунтов. И оказался одним из очень немногих выигравших, потому что к вечеру историческая справедливость была восстановлена: Наполеон еще не собирался умирать, о чем и были извещены английские джентльмены в Сити. Котировки вернулись к утреннему уровню, а разорившаяся публика заламывала руки в горестных стенаниях.
   Конечно, случилось расследование, потому что денег лишились столь знатные господа, что отставить в сторону их требования покарать жуликов не было никакой возможности. Виновным был назначен граф Дандональд, Томас Кокрейн. Его лишили всех титулов, званий и орденов, герб опозорили на ступенях Вестминстерского аббатства, наложили штраф, посадили на год в тюрьму - так велико было негодование благородной публики. Все это время несчастный повторял, что ни в чем не виновен, но ему никто не верил, ведь все представленные суду улики указывали на него.
   Спустя месяц после приговора, когда страсти немного улеглись, а общественное мнение в поддержку аристократа подняло голову, его выпустили, извинились, вернули на службу, повысили в звании до контр-адмирала и скандал был замят.
   А мозговой трест удачливого банкира приступил к следующей фазе операции по мгновенному обогащению, о которой можно прочесть в любой статье или книге, посвященной славной семье международных банкиров.
   Вся подготовка - общественное мнение, выработка соответствующего рефлекса у публики, подбор инструментов - заняла чуть менее двадцати лет, первую половину из которых наш гениальный банкир не имел к событиям никакого отношения. Зато вторую он использовал на полную катушку, каждый раз оказываясь на целый корпус впереди соперников. Прыгнуть из заурядных мануфактурщиков в богатейшие люди мира всего за каких-то пять лет - это на самом деле нужно иметь непревзойденный талант и энергию... и нужные связи. Был ли у английского бомонда шанс отказаться следовать за дудочкой поводыря-Ротшильда? Ни малейшего! Их так долго готовили к этому уроку, так долго приучали действовать на внешние раздражители определенным образом, что никому и в голову не пришло, что их к чему-то ведут.
   То, что делается на скорую руку, обречено на провал. И наоборот - невозможно разрушить тщательно продуманную, подкрепленную ресурсами, скоординированную и спланированную операцию, происходи она на фондовой площадке или на поле боя.
   Слова папаши Ротшильда "кто владеет информацией - тот владеет миром", талантливый сынок творчески переработал в "тот, кто создает информацию - имеет весь мир" и сорвал заслуженный "джек-пот"!
   Я бывал на его могиле - первого представителя английской линии Ротшильдов. Не знаю, о чем он думал, располагая свой саркофаг из серого гранита на Бреди-стрит, почти в Уайтчапеле - месте традиционного проживания лондонской бедноты. Я постоял, посмотрел на холодный камень, и мысль в голове возникла только одна: "зачем он делал то, что делал? Какая сила заставляла его выдумывать аферы, что гнало вперед? Азарт, ярость, жадность?". Я не нашел ответа.
   Без понимания мотивов, без обозрения использованных приемов, мы всегда будем считать, что на некоторых удача просыпается с неба благословением Господним и искренне верить, что так и должно быть.
   Если вспомнить все предыдущие события, происходившие перед тем, что нам тычут в лицо газеты, радио и телевидение, то иногда становятся понятны мотивы всех действующих сторон, несмотря на придуманные маркетологами легенды. Конечно, во многом это будет восстановленный нарратив, имеющий мало отношения к реальности, преувеличивающий одно и скрывающий другое, но все же это будет хоть какое-то объяснение происходящему - не та легенда о чудесах.
   Мифы в бизнесе создаются буквально из ничего. Взять хотя бы ту замечательную историю о Генри Форде и его необыкновенной предпринимательской прозорливости, известную любому слушателю бизнес-школ, о том как-то раз доброжелатели посетовали Генри Форду на то, что его автохит - Ford-T выпускается только в одном цвете. И посоветовали или попросили разнообразить цветовую гамму, на что папа американского автопрома заявил что-то вроде:
   - Цвет автомобиля может быть любым, при условии, что он черный.
   И публика рассыпается в дифирамбах: ах, какой тонкий юмор, какая находчивость, какая устойчивость собственного мнения.
   Правда, как всегда, лежит в другой плоскости. В те седые времена единственная краска, которая позволяла Форду сохранить скорость производства на конвейере - черная. Она просто сохла вдвое быстрее всех других и пожелай старина Генри покрасить машины в красный или зеленый цвета, ему бы пришлось либо здорово увеличивать склад, где сохли бы эти разноцветные машинки, что означало бы увеличение затрат, либо тормозить конвейер, что означало бы снижение прибыли. Вот и вся разгадка черного цвета. Сплошной прагматизм и расчет и никакого остроумия.
   В той же знаменитой легенде об "удвоении зарплат" Фордом для своих работников тоже есть двойное дно. Когда работники отрасли получали два с половиной доллара за час работы, Форд стал платить пять! Пишут, что таким образом он пытался повысить спрос на свои автомобили. Реальность, конечно, иная. Рабочие как получали два с половиной доллара, так и продолжали их получать, а вторая часть "удвоения" заносилась на некий виртуальный счет, где росла до шестисот долларов - до стоимости "Жестянки Лиззи", после чего виртуальный счет обнулялся, а работнику выдавалась новенькая машинка! По рыночной, разумеется, цене. Кто-то хотел машину, а кто-то мечтал прикупить участок земли или дом, кто-то рассчитывал устроить свадьбу или оплатить обучение детей, иные собирались скопить деньжат и открыть собственное дело, но все получали машину. И становились потребителями запчастей. И никаких затрат для папы-Генри! Только лишь на металл для машины - баксов сто. Ведь, по сути, работник сам собирал себе машину и работал все это время бесплатно. А затраты в сто долларов окупались в первый же год расходами на обслуживание новоприобретенной радости.
   И уже потом мудрые маркетологи придумали "песнь песней" о заботящемся о своих рабочих мистере Форде.
   Не меньше мифов и в политике.
   Откройте любую газету, изданную западнее Праги, и вы обязательно увидите хотя бы одну статью, посвященную описанию ужасов коммунистического мира. В солидных еженедельниках респектабельные колумнисты частенько любят порассуждать, например, о том, какой зверь и палач был вождь народов товарищ Сталин. И каждый второй непременно вспоминает эпизод с насильным переселением народов. Бедные крымские татары, несчастные поволжские немцы никак не дают спокойно жить апологету "западного образа жизни"! Они готовы рыдать над судьбой каждого из переселенных, оплакивать их разрушенные судьбы и негодовать по поводу беспочвенных подозрений палачей из НКВД! Да, это непереносимо для нормального либерального журналиста - знать о том, что где-то на другом конце света злые коммунисты заставляют народы переезжать с обжитых мест! Но ему же совершенно наплевать на то, что творилось в начале семидесятых - не во время войны, а в совершенно мирном Британском Содружестве - на острове Диего-Гарсия! Он не помнит, как британская корона заключила договор с Пентагоном на предоставление этого райского местечка под военную базу для снабжения американского флота. Он забыл о том, как с острова насильно было изгнано все туземное население. Без всякой компенсации. Ведь это вспоминать невыгодно, за такую память редакторы солидных изданий не платят.
   Весь наш мир, все больше становящийся некоей информационной матрицей, в которой не столько важно само событие, сколько то, как его подадут публике вездесущие газетчики, состоял из легенд, откровенного вранья, передергиваний и неувязок.
   В Африке начиналась какая-нибудь очередная гражданская война и общественность осуждала одну сторону и поддерживала другую, не мало не заботясь о том, кто там на самом деле прав, а кто виноват. Как однажды избиратели делегировали свои гражданские и политические права неким депутатам, так и ныне, право истинного знания было передано газетчикам - им слепо доверяли, отбрасывая в сторону здравый смысл и любопытство.
   Пока я жил в Лондоне, мне доводилось встречаться с семьями, целыми поколениями читающими одну и ту же газету. Прадед, дед, отец, сын, внук каждое утро намазывали традиционный тост джемом, открывали Daily Mail и впитывали мировоззрение правых тори, совсем не заботясь об объективной оценке происходящего. Потом они отправлялись на работу, а газетную мудрость впитывали их женушки и передавали ее детям. Если вы разговариваете с консервативным англичанином, будьте уверены, что с вами через него говорит редакция Daily Mail!
   И так обстоит дело со всем, чего ни коснись: вместо знаний - обрывки криво поданных событий, искусственно привитая память о том, чего на самом деле не было и напрочь вымаранные из сознания реальные происшествия. Если о чем-то не напоминать ежедневно, то вскоре оно забудется, растворится в прошлом, утратит малейшее значение. И уже не восстановить реальности в одной отдельно взятой голове, потому что память фрагментируется в соответствии с газетными статьями и телевизионными ток-шоу.
   А для меня жизнь давно уже перестала быть плавно текущей рекой и преобразилась в какую-то рваную цепочку стоп-кадров из разных фильмов, в каждом из которых я в главной роли. Сегодня бравый ковбой, завтра - Донжуан, затем - монах, а позже - пират, в зависимости от того, какую роль нужно исполнять.
   В быстро меняющихся картинках окружающего мира почти не прослеживалось взаимосвязей: обед в честь создания благотворительного фонда в помощь борцам со СПИДом, кинофестиваль, сбор пожертвований в пользу австралийских аборигенов, участие в политической конференции, посвященной грядущему объединению Европы, посещение автомобильной выставки или авиасалона в Фарнборо - события, не имеющие для меня никакого смысла, следовали одно за другим, и отказаться не было никакой возможности. Но самое удивительное оказалось вот что: на всех этих площадках мелькали одни и те же лица! Инвестиционные банкиры, министры, депутаты разных парламентов, вездесущие агенты вроде Лобанова-Ростовского, они все кочевали словно гигантский табор с одного публичного мероприятия на другое. И где бы не пришлось оказаться - в Брюсселе, Лондоне, Париже, Гамбурге, Копенгагене, Токио, Сингапуре - непременно встретишь десяток-другой весьма знакомых персон. Потомки европейской торговой и дворянской аристократии, известные ученые от социологии, экономики, политологии, европейские и американские бюрократы всех уровней, правозащитники, экологи наследники арабских шейхов, луноликие китайцы с Тайваня - все рыщут по миру как акулы в поисках добычи, признания, новых перспективных контактов.
   И всюду рядом с ними я. Не очень-то понимающий - зачем я здесь? Что мне нужно от этих людей? События множились, утрачивали взаимосвязь, затапливали память и частенько мне начинало казаться, что я смотрю какую-то абсурдную театральную постановку, иногда лично оказываясь на сцене, совершенно не зная пьесы и своей в ней роли.
   Кое о чем я помнил, но все остальное оставалось на совести помощников, главнейшим из которых стал Гвидо. Большинство из того, о чем мне сообщал расторопный секретарь, и что я непременно должен был осчастливить своим участием, звучало для меня настоящим откровением. Если я давал кому-то какие-то обещания - Гвидо следил за их исполнением в пять раз ревностнее меня самого. Я забывал обо всем, сосредотачиваясь на сиюминутных задачах. Гвидо же не упускал ничего. За полгода он сделался настолько незаменим, что я уже и не помнил, как обходился без него. Он во всем был лучше меня: быстрее соображал, лучше играл в шахматы и карты, знал множество языков, он был педантичен как немец и настойчив как англичанин. Он никогда не уставал, не жаловался и ежеминутно доказывал свою предельную полезность. Единственное, чего ему не хватало - так это наглости. Родись парень в Америке, наберись ее духа, и в Европе ему вообще не было бы равных, но, слава Богу, жизнь распорядилась иначе и теперь мне было на кого опереться, не особенно заботясь о том, что личный интерес Гвидо однажды возобладает над обязанностью служить.
   Начинался новый день, в половине седьмого утра появлялся Гвидо и заводил свою бесконечную шарманку: нам нужно поехать туда, позвонить этому, представить документы другому, ознакомиться с отчетом от третьего, принять решение по представлению четвертого... И не было никакой силы, которая могла бы его остановить.
   - Что у нас сегодня? - спросил я, стоя на веранде, размешивая сахар в кофейной чашке, ежась под холодным утренним ветром.
   - Первая половина дня зарезервирована за месье Персеном. Он желает обсудить бюджет страны на следующий год и что-то еще о Халаибском треугольнике, в подробности меня не посвящал. Вторая встреча в час пополудни, - зачитал Гвидо из блокнота. - От мистера Гринберга приедет Роберт Штейнберг по поводу арбитража. Затем, в три часа, обед с мадам Бетанкур. В пять телефонная консультация с Тери Филдманом из Slaughter and Maу по иску HM Revenue & Customs против New Investment Technologies...
   - Напомни мне, в чем там дело?
   - Мистер Шона сообщал, что разногласия с фискалами возникли по вопросу корректности начисления гербового сбора два года назад, - как хорошо отлаженный компьютер выдал Гвидо. - Если вам угодно, я подготовлю к разговору документацию и постараюсь выкроить четверть часа для ознакомления.
   На самом деле как раз об этом я помнил неплохо. Малькольм Шона, активно пиратствующий на рынке поглощений, что-то намудрил с отчетностью, стараясь уменьшить налогооблагаемую базу. В случае успеха он рассчитывал спрятать от фискального ока три миллиона фунтов, но не срослось. Манипуляции вскрылись, налоговики полезли в бутылку и теперь дело дошло до суда.
   - Да, подготовь, Гвидо. Что дальше?
   - После Тери полчаса придется посвятить обществу пчеловодов.
   - Кому?! - я едва не поперхнулся, кофе выплеснулся на руку. Мое удивление и в самом деле было велико: где я и где пчелы??
   - Нашему обществу пчеловодов, - спокойно ответил секретарь, протягивая мне полотенце, - они записывались на аудиенцию два месяца назад.
   - И что желают пчеловоды?
   - Объединения и некоторых привилегий.
   - Хорошо, пусть будут пчеловоды. Дальше?
   - В шесть вечера вертолет до Барселоны, там самолет в Гамбург на заседание Совета директоров...
   - Это я помню, - запланированные перелеты я очень полюбил в последнее время. Только там, в небе, можно быть уверенным, что тебя не достанут с какой-нибудь очередной ерундой. Можно почитать полезную книгу или статью в журнале. - Потом что?
   Я вернулся с балкона в кабинет, Гвидо тенью проследовал за мной.
   - Заседание продлится до десяти, затем перелет в Лондон, в одиннадцать с половиной ужин с сэром Фрэнсисом. На этом все, - Гвидо закрыл блокнот.
   - Насыщенный денек, верно?
   - Даже не представляю, сир, как вы с этим справляетесь!
   Я недоуменно посмотрел на него, потому что знал, что он проснулся раньше меня, а уснет позже и весь день будет на ногах с блокнотом в одной руке и авторучкой в другой. А на завтра будет снова выглядеть свежим огурцом, а не загнанной лошадью, как я. Если уж чему и стоило удивляться - то это его стойкости и работоспособности.
   - Зови Пьера, если он уже здесь. Кажется, я слышу за дверью его пыхтение. И подготовь документы для беседы со Штейнбергом.
   Секретарь сделал быструю пометку в блокноте и исчез за дверью.
   А я влез на велотренажер и начал крутить педали, ожидая появления своего премьер-министра.
   - Зак! - Вместо приветствия проорал Пьер. - Это совершенно нереально и ненормально!
   - Что?
   Всем от меня что-то нужно, каждый гнет свою линию и требует решений в свою пользу - от их требований можно чокнуться. У меня иногда такое впечатление создается, что я никакой не человек, а какое-то переходящее знамя: у кого оно в руках, тот и царь горы, тот и поворачивает всю мою финансовую империю в нужную ему сторону.
   - О чем вы говорите, Пьер? - я "проехал" первые сто метров и мне уже надоело.
   - Два года назад вы доверили мне присматривать за вашими финансами и я не понимаю!
   - Успокойтесь, Пьер, - посоветовал я. - Налейте себе минералки и успокойтесь.
   Когда на табло высветилось сообщение, что преодолен первый километр, Пьер вернулся к разговору:
   - Три года назад вы наняли исполнительным директором в Semiconductors Research and Manufacturing к мистеру Квону некоего Роберта Бредли. С годовым окладом в два миллиона долларов до налогообложения...
   - Да, это я помню. Хороший специалист с замечательным послужным списком. Он вытащил свою предыдущую компанию из банкротства. Что вас не устраивает?
   - Сегодня его оклад шесть миллионов без учета полученных им опционов на акции Semiconductors Research and Manufacturing!
   - Видимо, он стоит этих денег, - я пожал плечами, - если мистер Квон не выступает против.
   - Кстати, о мистере Квоне! Его доход за то же время утроился и составляет девять миллионов долларов. Два этих человека своими зарплатами исчерпывают двадцать три процента всего зарплатного фонда SRM!
   - Чем вы недовольны, Пьер? Вам не нравится, что люди хорошо зарабатывают? Посмотрите на мир, Пьер! Доходы уникальных людей растут ежегодно. Где-то удваиваются, а где-то учетверяются! В начале восьмидесятых у английских футболистов средняя зарплата всего лишь в четыре раза превышала оклад докера. Сто, сто пятьдесят тысяч фунтов в год. О трансферте ценой в миллион фунтов разговаривали годами! А сегодня? Посмотрите в газеты - счет идет на многие миллионы! Никого не удивишь ценой трансферта в три-пять-семь миллионов. Это просто тенденция и мы либо следуем за ней, либо эти уникальные люди начинают работать на других. Посмотрите на последние перемещения в среде топ-менеджеров. Отступные в пять-восемь миллионов никого не удивляют. Это в порядке вещей. Люди хотят зарабатывать и зарабатывают. Это немножко не по-европейски, но в Америке это происходит повсеместно. И мы придем к тому же.
   - Мне очень нравится, когда люди хорошо зарабатывают, - возразил Пьер. - Но дело в том, что за эти три года прибыль компании упала на шесть процентов, при росте выручки на четыре процента. Это разве заслуги? За что вы платите деньги людям, которые ничего не делают?! Дивиденды лишь вдвое превысили их совокупный доход. Акции потеряли в цене с начала года шесть процентов. Основной доход от компании получают не ее владельцы, а те, кто ею управляет - наемные люди! Причем управляет в последнее время абсолютно бездарно! Это вообще слыханное ли где-нибудь дело?
   - О! В самом деле? - мой финансист сумел меня удивить, я даже перестал крутить педали. - Все так плохо? Признаться, я не смотрел отчетность за последние... несколько кварталов.
   - Именно, - обрадовано подтвердил Пьер. - Вы не читали отчетность, а это стоило бы сделать!
   - Ну, старина, у меня же есть ты. Ты прочел, вывел их на чистую воду. Теперь мне стоит поговорить с ними обоими. Я уверен, что у них есть, чем оправдать свои цифры. Но даже если они ничего не скажут, боюсь мы будем стоять перед выбором - либо продолжать оплачивать их услуги, либо они уйдут к... тому же Ли Кашину. В том, что наемный персонал начинает хорошо зарабатывать нет ничего плохого, бизнес разрастается, владельцу уследить за ним все труднее. Да и все меньше становится нас, владельцев. Поэтому если часть полномочий и часть прибыли перенаправляется к тем, кто реально зарабатывает, то я только приветствую этот процесс. А вообще, знаешь, что?
   - Что?
   - У меня появилась неплохая мысль. Нам стоит учредить фирму, которая займется выявлением по всему миру таких "золотых голов". Нужен некий резерв талантливых кадров. Если некто заработает мне сто миллионов, и заберет себе десять - черт возьми! Я хочу видеть такого человека в своей команде! И мне наплевать, на каком языке он говорит, какого цвета у него кожа и какой разрез глаз. Наплевать! Гвидо!
   Секретарь показался на пороге через три секунды, словно стоял все время рядом с закрытой дверью.
   - Запиши в свой магический блокнот: в вертолете подумать о том, кому поручить "охотников за головами"?!
   - Охотников за головами, сир? - секретарь изобразил бровями непонимание.
   - Да, именно так! Тому или Луиджи?
   - Хорошо, сир! - Гвидо что-то черкнул в блокноте и скрылся за дверью.
   - Я бы не стал поручать это дело Тому или Лу, - осторожно произнес Пьер.
   - Почему?
   - В последнее время между ними есть какая-то напряженность. Вроде ревности что-то, понимаете? И если вы поручите это одному из них, второй будет вставлять палки в колеса и мешаться изо всех сил.
   Это было для меня новостью. Мне по-прежнему казалось, что моя команда работает слаженно, как часы.
   - Вот как?
   - Вы бы поговорили с ними, Зак?
   - Гвидо!
   На этот раз дверь открылась сразу.
   - Найди завтра время для телефонной конференции с Томом и Луиджи. Полчаса, не больше. И уведоми их, чтобы у обоих не оказалось неотложных дел, согласуй все. Спасибо.
   - Что вы им скажете, Зак? - спросил Персен, когда мы вновь остались одни.
   - Я скажу, что в моей машине по зарабатыванию денег нет места взаимной неприязни и либо они за полчаса в моем присутствии решают все свои претензии, либо пусть оба проваливают к чертям! Что там с бюджетом?
   Мне изрядно надоела тема и я был рад переключиться на другую.
   Мы с Пьером обсудили бюджет, который он должен был представить на рассмотрение Совету Андорры - недавно учрежденному органу из двадцати трех депутатов от разных коммун и городов, подправили пару статей и внесли предложение о выпуске государственных пятилетних облигаций на пятьдесят миллионов франков.
   - Теперь остался Халаиб, - тяжело вздохнул Пьер, закрывая папку с проектом бюджета.
   - Нашли?
   - Да, нефть там точно есть. Вот только... известно это не только нам. В Халаибе и Хартуме были замечены парни из канадской International Petroleum Corporation. Вряд ли они оказались в такой дыре просто так.
   - IPC? Даже не слышал о таких. Нужно озадачить Тома - пусть выяснит о них все! Хотя... это неважно. Если в Хартуме и Каире прознали о нефти - территорий нам не видать. Информация достоверная? Вы проверяли?
   - Конечно. Вот подтверждения из независимых источников, - Пьер положил передо мной две газетные вырезки и листок с переводом.
   Я пробежал глазами по тексту.
   - Это не дезинформация?
   - Нет, Зак, я так не думаю. Слишком все официально. Если вы посмотрите на фотографию, то увидите, что Судан на встрече представлял сам Омар аль-Башир. Мы подбирали к нему ходы, но... канадцы оказались быстрее.
   - Понятно. Что ж, жаль. Нужно закрыть проект "Халаиб". - Я немножко еще подумал, барабаня подушками пальцев по столу. - Да, Пьер, закрывайте всю деятельность в Судане и Египте.
   - Мы отступим? - Персен выглядел очень удивленным, ведь, кажется, ему еще ни разу не приходилось видеть, как мы что-то бросаем. - А нефть?
   - Мне не нужна была нефть, Пьер. Мне хватит русской нефти. Мне нужна была земля с нищим населением неподалеку от Персидского залива, чтобы контролировать морской путь в Европу через Суэцкий канал. Понимаете? Сколько там той нефти? А представляете, сколько можно заработать всего лишь на однопроцентном движении рынка на биржах? Если в том районе появится что-то вроде пиратской республики - это здорово помогло бы нам манипулировать ценами на биржах. Появись они возле танкеров в нужное время, и можно было бы толкать котировки фьючерсов в нужную сторону. А ответственность - на Египте и Судане. Халаиб был просто создан для такой операции! Земля с неопределенным территориальным статусом, полуголодные аборигены, масса оружия. Помните, как сказал аль Башир по поводу военного захвата власти?
   - Он что-то говорил? Диктаторы объясняют свои поступки?
   - Иногда. Но подождите, Пьер, я вспомню, мне очень понравилась фраза. Что-то вроде "демократия, не способная прокормить свой народ, не имеет права на существование". Золотые слова! Нефть - это была только причина для разговора с суданцами и египтянами. Только она имела смысл, если бы о ней знали только мы и они. Но теперь, когда туда засунули свое жало канадцы, нужно уходить. Жаль, - еще раз повторил я. - Но работать спокойно они нам не дадут.
   Пьер оставался сидеть на месте, хотя, кажется, мы обсудили все. Он сидел и молчал.
   - В чем дело, Пьер?
   - Мне не нравятся такие методы, - сказал банкир. - Это нецивилизованно. Средневековье какое-то!
   - Вот как? И в чем же оно средневековье? Посмотрите на эти полки, - я показал пальцем на книжный шкаф. - Видите? Они все забиты мемуарами о точно таких методах. И ничего!
   - И все-таки я не одобряю.
   - Бросьте, Пьер! - Я выбрался из-за стола и сжал его плечи. - Вы же видите: единственный раз, когда мы попытались воспользоваться опытом предыдущих поколений, у нас ничего не вышло! Наверное, вы правы, это не наша стезя... Но так было соблазнительно и красиво! Лу уже набрал полторы сотни чернокожих головорезов. Эх... жаль. Но мы больше не станем испытывать судьбу. Ступайте, Пьер, впереди еще много работы. И забудьте о Халаибе, будто его и не было.
   С мадам Бетанкур, оказавшейся очень болтливой теткой преклонных лет, унаследовавшей косметическую империю много лет назад от отца, разговор вышел поверхностным - я предложил инвестиции, она, улыбаясь, обещала на досуге поразмыслить над этим; мы обсудили веяния парижской моды, поморщились, ругая американское кино - в общем, познакомились. Признаться, мне бы больше понравилось знакомство с какой-нибудь наследницей папиных капиталов втрое моложе, чем эта интересная бабуся, но таковых на горизонте не просматривалось, да и Оссия вряд ли бы поняла мои устремления.
   А вечером, в Барселоне, перед трапом самолета меня ждал сюрприз. Князь Лобанов-Ростовский, как всегда элегантный, словно фотомодель, улыбчивый - как претендент на пост Президента Франции, умный, будто Верховный Совет последнего созыва. В одной руке он держал саквояж, в другой - тонкую трость. Стоило мне появиться на поле, как он поспешил мне навстречу, придерживая норовящую слететь с головы шляпу.
   - Здравствуйте, Зак, на вас одна надежда. Подбросите? - протягивая руку, спросил он.
   - А вам куда, Ник?
   - В Бремен. Там проходит чудесная выставка картин и есть пара полотен, которые я очень хотел бы видеть в своей коллекции. Пропускать такое - грех.
   - Я лечу в Гамбург, - я ни на секунду не поверил в его незамысловатую легенду.
   - Это рядом. Полсотни миль. Я возьму машину. Знаете, эти немецкие автобаны - по ним ездить одно сплошное удовольствие!
   - Поднимайтесь, Ник, составьте мне компанию, - я бы с большим удовольствием послал бы его туда, куда Макар со своими телятами так и не добрался, но мне было интересно, зачем он появился.
   Пока Жерар с Реми выводили Falcon на взлетно-посадочную полосу, князь деловито осматривал салон, ощупывал обивку, выглянул в каждый из четырнадцати иллюминаторов, когда взлетали, он попросил виски.
   - Итак? - спросил я, наблюдая, как проворная стюардесса Исабель, обворожительно улыбаясь князю, сервирует стол.
   - Хороший джет, - одобрил князь самолет. - Дорого обошелся?
   - Своих денег он стоит.
   - О! Я вас чем-то... расстроил?
   - Нет, что вы, князь. Я просто не помню, сколько он стоил.
   - Ну-да, ну-да, простите.
   - Так все же, что заставило вас искать моего общества в Барселоне? Про пейзажи и портреты даже не говорите - не поверю.
   - Не стану, - растянув губы в улыбке, князь показал ровные верхние зубы с небольшим табачным налетом.
   - Итак?
   - Мои друзья умеют быть благодарными. Вы забрали деньги у русских и я привез вам подтверждение данных обещаний, - он щелкнул замками саквояжа и вынул наружу пластиковый файл с документами. - Почитайте на досуге. Ваше участие в проекте не обязательно, но будет приветствоваться.
   - Что это? В двух словах?
   - Это проекты дополнительных эмиссий нескольких компаний. В течение полугода, что осталось до размещения акций на бирже, их бумаги существенно вырастут в цене. Подумайте, как вам этим воспользоваться.
   - Вот так просто? В чем подвох?
   - Благодарность не бывает с подвохами, Зак. Вы выполнили свою часть сделки, мы свою. Мы должны быть взаимополезны.
   - Хорошо, - я спрятал папку в сейф.
   - Ну вот и славно, - сказал почему-то на русском князь.
   - Что?
   - Это русское выражение, что-то вроде выражения удовлетворения, - пояснил Лобанов-Ростовский.
   - Ник, давно хотел у вас спросить.
   - Спрашивайте! - князь щедро плеснул себе в бокал янтарной жидкости.
   - Вот вы русский. Я много работаю с русскими, но редко когда понимаю их мотивы. Как к вам относятся ваши... наниматели? К вам и к русским вообще?
   Целую минуту Никита Дмитриевич крутил в руках бокал и позвякивал льдом.
   - Нас не очень-то любят, - в конце концов произнес он. - Вернее, нас совсем не любят. Вы молодой, без особых традиций и вам кажется, что все в мире просто и понятно. Но это не так. Нас не любят, - повторил князь. - И, знаете, я понимаю - почему.
   - Объясните?
   - Да, пожалуй. Я расскажу вам свою точку зрения на этот непростой вопрос. Вам это будет полезно в вашем бизнесе с большевиками. С чего бы начать? Знаете, этому вопросу посвящено множество книг, статей, усилий моих соотечественников. Философы, писатели, просто неглупые люди часто задавались этим вопросом - почему нас не любят на Западе? Что только не придумывали для оправдания этой нелюбви: религиозные разногласия, менталитет, русский характер, угрюмость, невоспитанность, зависть к богатствам земли, комплекс неполноценности русского народа, - я всего и не упомню!
   Князь расслабленно устроился в кресле, расслабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу безупречно-белой сорочки.
   - А на самом деле?
   - А на самом деле никто не обязан нас любить. Евреев тоже мало кто любит. Но это не мешает им неплохо жить. И все же у русского народа есть одна черта, которая приводит в бешенство практически любого цивилизованного человека. И более всего - англичан. Это наше русское наплевательское отношения к праву частной собственности. Я неплохо учил историю своего народа и нашел одну интересную деталь. Сейчас уже не вспомню подробностей, имен и названий, но каждый раз, когда западным купцам удавалось пробиться на московский рынок - их жестоко обманывали. В той же Англии или Франции, в Германии, Японии, Италии и Голландии легко можно найти семьи, уже почти тысячу лет сидящие на своей земле. Да даже в Чехии или в Польше, которая так и не стала социалистической по-настоящему! Пивоварне может быть пятьсот лет и все эти годы она в собственности одной семьи. В России такого нет сейчас, не было двести лет назад и никогда не было - со времен первой централизации власти в руках последних Рюриковичей. Все временное, ненадежное, зыбкое, против постоянного здесь. Здесь если что-то и переходит из одних рук в другие, то бывший владелец обязательно получает какую-нибудь компенсацию - деньгами, другой собственностью. Все эти французские революции на самом деле ничего не поменяли. Если кого-то и казнили, то земля отошла их родственникам, оставшись во владении одной фамилии. Исключение - преступники. Но в России любой, владеющий собственностью всегда может стать преступником, собственность там - будто Каинова печать! Здесь если и случаются какие-то нарушения священного принципа права на частную собственность - то это немногочисленные исключения из системы. В России же все не так, в России противоположная система! Вы можете построить там огромный завод, вложить в него всю душу и полжизни, но если он понадобится моим соотечественникам, - вас просто вышвырнут вон. В России работать небезопасно - в этом корень "нелюбви" цивилизованного мира, а от него уже и все остальные претензии, рожденные пропагандой обиженных: угрюмый характер, подозрительность, ненадежность. И это ничем не изменить!
   - И как же вам живется с таким "знанием"?
   - Мне? Я в порядке, Зак! Как только поймешь в чем дело - половина задачи решена. Я остаюсь русским, читаю Толстого и Тургенева, обожаю оперу Бородина и балет Чайковского, но я принял принцип частной собственности за абсолютную истину и с тех пор у меня нет никаких разногласий с моими партнерами. Боюсь только, что массовое понимание этой аксиомы для русского народа абсолютно невозможно. И если бы вы были знакомы с моими соплеменниками чуточку дольше, чем предполагает ваш возраст, вы бы со мной согласились.
   - И почему же так происходит?
   - Полагаю, от бедности. Когда голодных гораздо больше, чем имущих и последним просто нечем защитить свои права.
   - Но все-таки, вы думаете, что если ваши соплеменники все как один примут ваши взгляды, Запад с радостью заключит их в свои объятия?
   Князь весело рассмеялся, едва не расплескав виски.
   - Нет, Зак, о чем вы говорит! Кто в такое поверит? Тысячу лет вырабатывать определенное отношение к стране, а потом вдруг сказать: все, мы принимаем ваши правила! И надеяться, что кто в это поверит? Никогда! Разве что следующую тысячу лет, если она есть у человечества, скрупулезно соблюдать свое слово... Это невозможно. Русских не переделать никому!
   Он заметно захмелел, заговорщицки подмигнул мне и добавил:
   - Но это только половина правды. Вы ведь не европеец?
   - Нет, я с Вануату - это такой маленький остров...
   - Я знаю, знаю, - оборвал меня князь. - Я все-таки по профессии геолог, должен знать географию. Так вот вторая половина европейской нелюбви к нам заключается в том, что Москву в Европе патологически боятся. На уровне подсознания. Эта боязнь вдолблена на генетическом уровне. Как американцы боятся пауков, змей, темноты, одиночества, так европейцы боятся русских, побывавших когда-то и в Париже, и в Берлине - не единожды. Ну и третье, не столь значительное, появившееся в последнюю сотню лет - идеология, очень привлекательная для народных масс. Которую очень трудно было дискредитировать в должной мере.
   - Кажется, вы этим гордитесь, князь?
   - Чуть-чуть, совсем немножко, - он снова счастливо засмеялся. - Но важнее все-таки отношение к собственности. И оно вырабатывается только жестокостью наказания и временем. Говорят, что во времена графа Дракулы в Трансильвании можно было посреди рынка положить золотую монету, а на следующий день вернуться и забрать ее - никто бы не позарился, устрашенный возможным наказанием. В Германии уважение к чужой собственности насаждали теми же способами. Знаете, я учился в Англии. Вы любите Англию?
   - Я еще не встречал людей, которые не влюбились бы в Англию.
   - Пасторальные луга, овечки, древние развалины, римские дороги, соборы, порты... В это трудно не влюбиться. Но вот, во время моей учебы в Оксфорде мне соседи по кампусу - юристы - рассказывали страшные вещи о недавнем прошлом своей страны. Вы знаете, к примеру, что такое "Кровавый кодекс"?
   - Признаться, не очень.
   - Может быть, помните, что пишут о русском царе Грозном?
   - Еще меньше, - я виновато пожал плечами.
  
   - Его не любят! - захохотал князь. - За кровожадность, представляете! Это такой правитель в Москве, за тридцать лет своего царствования в конце шестнадцатого века казнивший то ли четыре, то ли пять тысяч человек.
   - О! В самом деле? И как же его не придушили благодарные подданные?
   - Ерунда! Тогда подобное было в порядке вещей по всей Европе. В Варфоломеевскую ночь перерезали больше гугенотов, чем успел сделать Иван Грозный за всю жизнь. Но я не о нем, а о "Кровавом кодексе" - совершенно цивилизованном своде законов в доброй старой Англии начала девятнадцатого века, в котором смертью карались больше двухсот преступлений!
   - Больше двухсот? Я... я бы даже просто столько придумать и перечислить не смог.
   - Да! И это не дремучие кровавые времена Ивана Грозного или Карла Девятого - это времена Байрона, Вальтера Скотта и Гёте! В моей сатрапской России за многие годы в то время повесили пятерых заговорщиков, покусившихся на верховную власть, устроивших бойню на главной площади страны, а в Лондоне вешали семилетних детей, укравших тухлую рыбу с прилавка и считали это нормальным, не желая изменять законы! А Иван Грозный - кровавый тиран!
   - Чудовищно!
   Я и в самом деле впервые слышал о подобном, англичане не очень-то любили рассказывать о темных местах в своей истории.
   - Но зато законодательство соблюдалось неукоснительно. Наверное, так и нужно - вдолбить в граждан уважение к закону? У вас очень неплохой виски. Я себе еще налью?
   - Конечно, угощайтесь, князь!
   - Я вам расскажу один удивительный случай из практики английского судопроизводства во время действия "Кровавого кодекса". Вы не против? История не очень длинная, но поучительная.
   - Рассказывайте, князь, вы отличный и неожиданный рассказчик.
   - Спасибо, сир. Итак, однажды в один из английских судов пришел истец с иском на своего компаньона. Он указал в заявлении, что сам был замечательным знатоком в некоторых категориях товара - в столовом серебре, перстнях, ювелирных украшениях и тому подобных предметах. И что с ответчиком они учредили партнерство, в котором условились нести расходы пополам и точно так же делить доходы. И принялись за работу - заключали с некими неназванными джентльменами торговые сделки, получая от них перстни, часы, трости, шляпы, лошадей. Компаньоны колесили по всей стране, заключая подобные сделки, неизменно получая прибыль в виде колец, плащей, седел, шпаг и прочей, присущей путешественникам, утвари. Но, когда пришла пора делить доходы, ответчик отказался выплатить истцу половину полученной прибыли, в связи с чем и был подан иск в английский суд!!!
   Князь загадочно прищурился и вопросительно посмотрел на меня, словно загадал загадку и ждал от меня верного ответа.
   - Подождите, князь, я не понимаю. Они что, грабили людей!
   Никита Дмитриевич опять расхохотался, но в этот раз успел поставить бокал на столик.
   - Точно, Зак! Именно так! Грабитель обратился в английский суд с пожеланием, чтобы судья помог справедливо разделить награбленное между участниками банды!
   - Так сильно верил в справедливость суда?
   - Видимо. Возможно, не знаю. Мои знакомые студенты-юристы путались в подробностях, да и, честно сказать, давно это было - многое из памяти выветрилось.
   - И чем закончилась история?
   - Вот здесь мнения источников расходятся. Кто-то говорит о том, что джентльмены были отправлены тотчас на эшафот, кто-то настаивает на том, что казнили их позже и за другие преступления. Точно известно об адвокатах истца - вот они, их было двое, - они отделались огромными штрафами "за оскорбление суда" и небольшими тюремными сроками - до выплаты штрафов. А в английском суде появился новый принцип правосудия: "У того, кто обращается в суд справедливости, должны быть чистые руки". Ну, а теперь скажите мне, хоть в одной еще стране мира могло произойти нечто подобное?
   - Пожалуй, мне трудно назвать такое место.
   Подобное разбирательство никак не укладывалось в моей голове - я просто не мог понять мотивов, заставивших преступника пойти за правдой в суд! Глупость? Ох уж, эти англичане.
   - Потрясающая история.
   - У моих друзей такими историями были забиты вот такой толщины тома! - ладонями Лобанов-Ростовский показал размер увесистого кирпича.
   - А почему вы, князь, считаете, что у человечества может не быть следующей тысячи лет?
   - А вы думаете, она есть?
   - Не пойму, чем вызваны ваши опасения?
   - Вы верите, что я многое повидал в этой жизни?
   - Догадываюсь.
   - У меня есть маленькая теория. Если она вам интересна - я с удовольствием поделюсь.
   - Лететь еще полчаса, делать все равно нечего, рассказывайте.
   Князь отхлебнул из стакана пару глотков, поморщился.
   - Опущу подробности, детали, имена и даты. Вкратце это будет звучать примерно так. За последние сто лет в мире произошло два события, полностью перекроивших мировые карты и социальные отношения. Первая мировая война перераспределила главенство в обществе, отобрав его у родовой аристократии и передав власть аристократии торгово-промышленной. Согласны?
   - Может быть, я не сильно силен в истории. Продолжайте.
   - Я проиллюстрирую. До первой мировой войны большинство мест в Парламентах и Правительствах всей полусотни имеющихся стран, за исключением Америки, занимала придворная знать. Такие как я, как вы - князья, бароны, графы. После Великой Войны эти места им пришлось разделить с торговцами, потому что первые обнищали, а вторые обогатились и усилились. Вторая Мировая Война закрепила этот порядок, еще более отодвинув знать от власти, практически удалив ее от решений. Мир стал принадлежать торговцам. Но в то же время в большой части света - главным образом, на моей Родине, силу обрело следующее поколение хозяев мира.
   - Пролетарии?
   - Нет, Зак, что вы, какие пролетарии! - Князь весело рассмеялся, словно я рассказал смешной анекдот. - Новые хозяева - неподотчетная никому бюрократия! Российская бюрократия, конечно, мало что значит в историческом смысле, но она показала, что достаточно эффективно может контролировать общество, нивелируя социальные конфликты. И для этого не нужны поколения специально подготовленной элиты. Посмотрите, что делается сейчас в Европе, Америке, повсюду! Бюрократия все выше поднимает голову, всячески ограничивая права владельцев собственности, навязывая им правила и законы.
   - Вы прогнозируете следующую войну, в которой эти бюрократы окончательно одолеют нынешние торгово-банковские элиты?
   - Все к тому идет, Зак. Вы же сами видели эту европейскую говорильню, - открытое, дружелюбное лицо князя перекосилось, будто он съел лимон. - И я говорю не столько о чиновничьей бюрократии, сколько о корпоративной. Знаете, все эти наемные менеджеры... Пока что наши с вами партнеры крепко держат эту публику за горло, но они, к сожалению, не очень-то хорошо понимают, что за сила народилась в обществе, кого они выпестовали. Они держат за горло очень голодного льва, который однажды осознает, что он все-таки лев, а не пушистая и покладистая кошка. И вот тогда резня будет такая, что мало никому не покажется. Потому что бюрократу нечего жалеть и нечего терять. Только бюджет государства или корпорации - чем он больше, тем лучше. Уже сейчас больше половины всех бюджетных расходов в любой европейской стране уходит на содержание и обслуживание интересов бюрократов. И эта доля со временем будет только расти. Потому что как бы много собственности не было, владеют ею не многие и должны просто в силу своей малочисленности делегировать свои права каким-то наемным работникам - бюрократам от бизнеса или политики. Они просто однажды задавят нынешних хозяев своей серой массой. Каждый год появляются новые наднациональные образования - ОПЕК, ГАТТ, ОБСЕ, НАФТА - и всюду сидят бюрократы, подгребающие под себя власть, рычаги влияния, чужие капиталы. Пока что они все под надзором, но прав с каждым днем у них все больше, а обязанностей все меньше. И чем больше их становится, тем труднее за ними контроль. Они не остановятся. А сейчас, с появлением всей этой кибернетики им не составит никакого труда самим контролировать все сферы жизни. Мир на краю гибели, Ваше Величество.
   - Печальная теория. И сколько нам осталось? - я намеренно не обратил внимания на иронию в его голосе, когда он титуловал меня.
   - Лет тридцать-сорок, пока установятся институты, пока бюрократия не начнет пробуксовывать, реализовывая запросы торговой и финансовой элиты. Пока не поймет, что вся власть уже в ее руках.
   Мы оба расстроено замолчали, а вскоре самолет начал снижаться, и стало не до разговоров - у меня заболели уши, что иногда случалось, на посадках и взлетах.
   - Прощайте, Зак, - сказал снова абсолютно трезвый князь Лобанов-Ростовский, едва ступил на твердую землю аэропорта Финкенвердер. - Спасибо за беседу, за быструю дорогу. Меня ждет машина. Всего хорошего!
   Он махнул тростью куда-то за спину, протянул большую сухую ладонь, пожал мою руку и быстрым шагом скрылся за крылом самолета.
   А я целую минуту смотрел в удаляющуюся прямую спину и смеялся над собой, над тем, каким дурнем я был, пытаясь узнать у этого господина еще одну грань правды. У Никиты Дмитриевича есть задание - отвадить мой капитал от СССР и он делает все как надо: влезает в доверие, ведет задушевные беседы, убеждает и "раскрывает глаза на мир" с высоты своих седин, а я, балбес, уши развесил!
   Цивилизованное отношение к частной собственности! Надо же! Видимо именно это трепетное чувство позволило уроженцам Туманного Альбиона ограбить полмира, выжать досуха и выбросить на помойку, словно банановую кожуру. Что я ждал от Иуды? Раскаяния? Правды? Единственная иудина правда - пеньковая веревка на фиговом дереве. Но пока он до нее не добрался, он будет убежден сам и продолжит убеждать других, что все им сделанное будет только во благо всем вокруг. Но, может быть, все гораздо проще и нелюбовь эта вызвана нашим категорическим отказом колонизироваться? Как в той басне про лису и виноград: "если мне тебя не достать, то каким бы хорошим ты не выглядел, ты зеленый, гадкий, ядовитый и мерзкий!". Вот и вся истина.
   А если к этому добавить периодические прозрения российских самодержцев... Это как когда садишься играть с шулером в карты, выигрываешь пяток партий, а потом, согласившись на шестую, остаешься без штанов. Бывало в нашей истории разное, но иногда случалось так, что прозревший игрок, понявший, с кем имеет дело, вдруг выходил из игры ровно после пятой, и отказывался быть пострадавшим - понятно, что шулер не может относиться к такому "партнеру" с любовью. Тот же Иван Грозный, отбиравший монополию на торговлю у "аглицких немцев", Петр, обещавший многое, но выполнивший только то, что было выгодно ему, "красный монарх" Сталин со своей "темнейшей историей" индустриализации... Теперь Баталин. Эдак скоро нам перестанут подавать руку в "приличном" обществе.
   Хотя, конечно, про грядущую войну князь имел небезынтересное мнение. Навязать он мне его пытался или и в самом деле так думал - большая загадка.
   Глава 10.
   В Гамбурге мои славные немцы, пунктуальные и до отвращения исполнительные, должны были разбираться с несколькими важными вопросами. По большей части они были производственниками, людьми старой закалки, некоторые из них еще помнили выступления бесноватого фюрера живьем.
   Мы встречались с ними в таком составе третий раз и я каждый из этих Советов вспоминал с тяжелым предчувствием: дискуссия всегда тонула в каких-то производственных показателях, инженерных тонкостях, технических подробностях, обсуждении происков конкурентов - такая мутная тоска! Я бы с радостью обменял эти трехчасовые посиделки на десять таких же, но в обществе обкокаиненных инвестиционных банкиров, обкурившихся бизнес-консультантов и прочих компанейских парней, которые рулили рынками капиталов - с ними гораздо веселее.
   Я опоздал к началу заседания из-за длинной пробки, но и спустя час в среде моих коллег-партнеров так и не возникло единого мнения.
   - Прошу простить мое опоздание, господа. Продолжайте, - попросил я, появившись в кабинете. - Я послушаю.
   Расположившись в удобном кресле, я обратился в слух. На совете должны были разбираться несколько вопросов, повестка была разослана и согласована заранее, но до какого они добрались, я еще не знал.
   - Я все равно не понимаю, что это значит, - пуская табачные кольца к потолку, тяжело вздыхал герр Штойбле. - И как нам быть, тоже не понимаю. И упустить деньги не хочется и оказаться в дураках хочется еще меньше. Но убивайте меня, я не понимаю пока, в чем наш бизнес?
   Он был финансовым директором в паре трастов и одном хэдж-фонде, особыми способностями не блистал, но обладал громадным опытом и обширными связями, и если уж он, прошедший на пути к своему месту через огонь, воду и медные трубы, чего-то не понимал, то можно было быть уверенным, что большинство из остальных господ, присутствующих на совете, своим умом никогда до этого не дойдут.
   Разговор шел на английском, поскольку среди присутствующих были не только немцы.
   Том Дашвуд сидел на подоконнике и тоскливо смотрел на огни ночного города, на Эльбу, по которой ползли освещенные фонарями посудины - баржи, буксиры, какие-то лодки.
   - Ну как же, Герхард! Вроде бы все ясно - нам сделано предложение и мы должны дать ответ. Конечно, по твоему обычаю, проще всего сказать нет! - председательствующий Генрих Визенбергер глотал дым, морщился, но терпеливо сносил выходки Штойбле. - Только подумай вот о чем: американцы опять что-то задумали и предлагают нам в этом поучаствовать. Том, вы же проверили?
   - Да, - кивнул Том. - Все верно. Предложение серьезное и в случае его принятия...
   - Мы будем первыми! - перебил его Визенбергер. - А если не выйдет, то и не выйдет - чем мы рискуем?
   - Общественное мнение, боюсь, нас не поймет, - вставил Персен, прибывший чуть раньше меня, но успевший разобраться в теме разговора. - На рынках и без того огромное количество инструментов, если им еще предложить какую-то частную валюту, боюсь, спрос на нее будет невелик.
   - Ерунда! - вставил свое веское слово Малькольм Шона. - Рынок способен усвоить все, что поможет избежать рисков. Предложение американцев, думаю, нужно принимать. Вы помните, чем были банки в Германии десять-пятнадцать лет назад? Большие ссудо-сберегательные кассы! Кредиты, хранение ценностей, транзакции - и все! Те, кто первыми принял методы работы американцев, те сейчас и впереди! Нам нельзя отказываться.
   - Я все равно не понимаю выгод! - Штойбле, упрямый боров, стоял на своем.
   - Это потому, Герхард, что свои дела вы ведете по рецептам каменного века. Вы, господа, вообще, понимаете, как устроен современный бизнес? - Шона поочередно заглянул в глаза каждому из присутствовавших, что в повисшей тишине выглядело несколько зловеще. Гости проявили скромность: никто не рискнул назвать себя докой в бизнесе. - Кажется - нет, - заключил Шона. - Мир изменился, господа! Для того, чтобы радовать акционеров, теперь вовсе ни к чему потрясать их воображение наращиванием производства и расширением сбыта.
   - Что?! - возмутился Штойбле и взревел раненным кабаном: - Что вы несете, молодой человек?!
   Они были ровесниками, но щуплый франтоватый Шона, следивший за кожей лица, посещавший трижды в неделю спортзал и выходные проводящий в Шотландии на рыбалке, и в самом деле выглядел гораздо моложе, чем тучный немец со своим мучнистым цветом лица, блеклыми глазами и громкой одышкой.
   - О-у! - ухмыльнулся Малькольм. - Старая гвардия себя еще покажет, да, Герхард?
   - Не ссорьтесь, - вставил Визенбергер.
   - Как только эта куча сала осознает, что мир изменился - я тотчас предложу ему вечную дружбу, - посулил Шона.
   Штойбле налился красным и зарычал.
   - Господа, - я вскочил из кресла и похлопал в ладоши. - Угомонитесь! Как дети в песочнице. Если бы Малькольм подробнее рассказал о своем видении современного бизнеса, мы бы, пожалуй, быстрее подошли к полному взаимопониманию! Мистер Шона?
   - Как пожелаете, - пожал плечами англичанин. - Итак, господа, все начинается с идеи. Для запуска бизнеса нужна идея, не так ли?
   - Верно... а как иначе... какая... лучше бы ее иметь в начале, - раздались голоса.
   - Так вот, господа, у вас есть такие идеи? - Шона скептически посмотрел на Штойбле. - Не торопитесь отвечать. Я знаю, что у вас их нет и более всего вы заняты вопросами сохранения текущего положения, чем какими-то идеями. Но, допустим, она у вас есть. Что дальше?
   - Нужен капитал, - подал голос Том Дешвуд.
   - Верно, Томми, - подмигнул ему Шона. - И вот здесь возникает вопрос - где его взять? Ответ тоже традиционен - в банке. Или в венчурном фонде. Даже если своих денег у вас достаточно, лучше взять кредит. Чтобы рисковать чужими деньгами, не своими. Это понятно? Хорошо, продолжим. Итак, вам удалось заразить своей идеей пару человек, они подтвердили свои надежды обещанием работать с вами, вы все вместе составляете бизнес-план и идете в банк за деньгами. Разумеется, вы идете не в абы какой банк, а в тот, где вам доверяют и с удовольствием прокредитуют. А лучше всего в свой собственный банк. Или в фонд. Но это уж как получится. Допустим, вам дали миллион фунтов. Что дальше, господа?
   - Покупать станки, арендовать или купить производственные площади, набирать людей, выходить на рынок... - пробормотал Штойбле.
   - Так делали двести, сто, тридцать лет назад, герр Герхард, - язвительно оборвал его Малькольм. - Это очень медленно и ненадежно. Идея может устареть, ее могут перехватить, она может оказаться никуда не годной. Вы останетесь без денег, с долгами, отягощенный пониманием своей неудачи. Нет, если вам нужно заработать, если вам нужен успех, вы поступите иначе.
   - И как же?
   - Вы раструбите в бизнес-изданиях о начале выпуска своих...
   - Штучек, - подсказал я.
   - Штучек, - согласился Шона. - Или услуг. Вы посетите все ближайшие выставки, напишите несколько статей о совершенной необходимости каждому обывателю иметь эту... штучку. И потом... Нет, Герхард, даже не рассчитывайте, вы не станете возиться со станками и арендой! Потом вы пойдете на биржу. И договоритесь с подходящим брокером о размещении акций своей компании. Поначалу - для внебиржевой торговли, на розовых листках, за комиссию в сорок процентов. Брокер, если вы нашли настоящего профессионала, разместит половину ваших бумаг среди своих клиентов в пару месяцев. И вы получите три миллиона. И немедленно начнете выкуп своих акций.
   - И в чем здесь бизнес? - Штойбле был похож на обманутого вкладчика.
   - В росте цены. Стоит вам чуть-чуть ее приподнять, сопроводив повышения парой газетных статей и промежуточным отчетом, в котором нужно показать хорошую прибыль, как обрадованные клиенты вашего брокера начнут скупать перспективные бумаги. Это обычная человеческая жадность и ничего иного. Вы отдадите банку занятые деньги, распродадите оставшиеся акции и... в принципе, можно закрываться.
   - Это мошенничество! - воскликнул немец.
   - Верно, если остановиться на этом этапе, то это чистой воды мошенничество. Но вы ведь не дурак и не преступник? Поэтому вы пойдете к своему конкуренту и на его производстве разместите заказ на выпуск тысячи своих штучек - с оригинальным дизайном и парочкой никому не нужных опций, которые сделают ваш товар уникальным. Дальше - как положено: реклама, продажи, квартальные отчеты с постоянно растущими дивидендами, и выход на биржевую площадку, дополнительная эмиссия, IPO, первая сотня заработанных миллионов. Парадокс: вы выпустили тысячу... штучек по тысяче долларов и заработали сто миллионов! Ну мыслимо ли было такое прежде? Но это еще не все, господа. Для настоящего успеха вам стоило бы зарегистрировать свою компанию в глубинке, где не так много производств и каждое вновь созданное рабочее место в глазах властей штата или графства выглядит как божья милость. Снимаете ангар, вешаете вывеску своей сверхуспешной компании, впрочем, это можно было бы сделать и на первом этапе. Нанимаете сотню местных пьяниц и приступаете к работе: переупаковываете поступающие от конкурента штучки. Теперь настает этап, когда вам, как важному налогоплательщику, потребуются государственные субсидии, налоговые льготы и вычеты, оффшоры и хорошие адвокаты. И только получив все это и убедившись, что ваши штучки действительно кому-то нужны, стоит переходить к этапу массового производства. Через пять-семь лет вы при должной сноровке попадаете на нижние строчки Forbes. Вот, господа, в общих чертах рецепт современного успешного бизнеса. Впрочем, я не исключаю, что есть и другие способы! Но все это долго, ненадежно и не столь доходно, как то, о чем я здесь перед вами распинался..
   Мои основательные немцы сидели понурые и даже упрямый Штойбле не нашелся чем ответить. Они все и в самом деле выглядели рядом с Шона как замшелые мастодонты. Герхард глотнул минералки, откашлялся и членораздельно сказал:
   - И все равно я не понимаю, чем наша выгода от участия в авантюре с частными деньгами?
   Шона только развел руками, шлепнулся на свой стул и тяжело вздохнул.
   - Вы отличный бухгалтер, Штойбле, - устало произнес он, - и никудышный коммерсант. Насколько хорошо вы считаете деньги, настолько же плохо вы умеете их тратить и еще хуже - зарабатывать.
   - Выгода в отсутствии валютных рисков, глупая голова! - рыкнул Визенбергер. - В том, что тебе не придется платить сеньораж нынешним эмитентам валют - ты сам станешь таким эмитентом! Твоему производству не нужно будет реагировать на инфляционные изменения внутри системы. Твоим финансистам не нужно будет пересчитывать десятки валют и терять на конвертации по три процента на изделие...
   За дальним концом стола откашлялся доктор Шольц, представлявший на совете юристов.
   - Простите, господа. Все это очень хорошо... Спасибо, мистер Шона, за познавательную лекцию. Возвращаясь к предложению американцев - я не очень понял, каким образом это может быть реализовано на практике. У нас нет законодательной базы, чтобы участвовать в подобном эксперименте. Как мы будем платить налоги с виртуальной валюты? Думаю, стоило бы плотнее проработать вопрос, и если он окажется в рамках действующего законодательства, или его каким-то образом удастся его туда втиснуть, то...
   Доктор права замолчал, многозначительно поглядывая на Штойбле.
   - Что "то"? - не выдержал финансист.
   - То я не вижу препятствий, - юрист снял круглый очки с тонкого носа и принялся их протирать. - Все решаемо и если в деле действительно есть коммерческая выгода, которой я, признаться, пока не вижу, то мы готовы приложить все силы, чтобы отстоять ваше решение, господа, перед законом.
   - Господа, - я вмешался, потому что совсем перестал понимать разговор. - Какую аферу вы придумали на этот раз?
   Все шестнадцать человек возмущенно переглянулись, а Том передал мне письмо.
   - Нам предлагается наднациональная организация бизнеса, основанная не на долларе, а на том, чем мы и так владеем, - прокомментировал пространное обращение к группе европейских компаний Визенбергер. - Старая идея герра Хаейка о частных деньгах. У кого-то в Нью-Йорке хватило духу взяться за нее.
   Я вчитывался в длинные строчки письма, подписанного десятком американских банкиров и финансистов второго эшелона и до меня постепенно доходило, что Серый не ограничился предложением только мне лично, но и разослал подобные письма всем, кто заслуживал внимания.
   - Мне нравится, - сказал я, складывая листок пополам. - Нужно хорошенько проработать вопрос и определиться с нашими условиями участия. У меня нет никакого желания быть на вторых ролях, как это происходит сейчас в том же МВФ, где все решают американцы. В то же время, я не хочу потерять возможность хорошо заработать. И имена подписавшихся внушают мне некоторое сомнение. Здесь нет никого из Citi, JPM, Wachovia. Это либо восстание пигмеев против гигантов, либо последние не желают светиться на начальном этапе. Том, вы не могли бы узнать подробности?
   - Я же говорил, что мистер Майнце будет не против, - расплылся в довольной улыбке Визенбергер.
   - Спасибо, Генрих, за веру в меня.
   - Я все равно не понимаю, в чем здесь бизнес! - Штойбле затушил сигару в серебряную пепельницу. - Скажите мне?
   - Да это же просто, Герхард! Это как акции, только на них можно покупать все подряд: руду, фрахт, другие акции, - ответил я.
   - И чем это лучше имеющихся марок, долларов и фунтов?
   - Тем, что не будет зависеть от правительств, от их долбанной инфляции, от популистских решений, от курса валют с обнаглевшими спекулянтами. Сколько мы заработали - на столько и выпустили денег, - присоединился ко мне Визенбергер, имевший приличных размеров зуб на спекулянтов, обманувших его ожидания несколько лет назад. - И посмотрите, как удачно выбран момент! Золотая голова у того, кто на это решился! Нужно позвонить герру Хайеку во Фрайбург, обрадовать его, что нашелся тот, кто взялся воплотить его мечту. Или даже съездить. Его поддержка не будет лишней.
   - Это верно, момент выбран замечательно, - подтвердил его слова Франк Шольц. - В Европе после объединения Германий и всех этих событий на востоке настоящий бардак, в Берлине бесконечный карнавал вперемешку с похоронами, политикам не до нас. Если нечто подобное и делать, то только сейчас, пока никто не обращает на нас внимания.
   - Тогда предлагаю отправить вопрос на проработку специалистам из разных областей, - подытожил я. - Герр Шольц, возьметесь исследовать правовую базу?
   - Да, конечно!
   - Замечательно. Герр Штойбле, мистер Шона, на вас финансовая часть и постарайтесь учесть все риски. Том, на вас ложится проработка будущей модели нашей работы в новых условиях, согласуйте с Малькольмом и Герхардом. Пьер, вы свяжитесь с американскими партнерами, попросите деталей. Да, вот еще что, Том - нужна будет информационная поддержка в прессе, на телевиденье. Проработайте вопрос о том, как наше начинание подать в самом выгодном свете. Если понадобится - привлекайте хоть герра Хаейка, хоть мистеров Стиглера с Бьюккененом, хоть месье Алле. Думаю, что если ведущие страны не увидят в нашей кооперации политических мотивов, то все у нас получится. Ну и все остальные, господа, если у кого-то есть дельные соображения, я прошу помочь. Если все пойдет нормально и не выявится подводных камней, вскоре мы сможем избавиться от солидной части накладных расходов. Думаю, через год все будет ясно. Идея или проявит себя или тихо умрет. Что у нас дальше, Генрих?
   Визенбергер поднял со стола к подслеповатым глазам бумажку - он всегда неважно видел, но очки не носил из-за нежелания показаться старым - и зачитал:
   - Мистер Шона по вопросу о внесудебной сделке со Standard Chartered.
   - Да, верно, - над столом поднялся Малькольм. - Если позволите, джентльмены, то я вам напомню суть. История вкратце выглядит так. Пару лет назад одна из подконтрольных SC структур предприняла атаку на...
   - Мы все помним, Малькольм, - перебил я. - Давай к делу! Зачем ты нас собрал?
   - Тогда вы, должно быть, помните, что между нами по предмету спора было заключено соглашение на условиях Texas shoot-out?
   - Не томите, Малькольм! Сколько они предлагают?
   - Девяносто шесть долларов за акцию!
   - Год назад эта бумага стоила сто тридцать! - возмутился жадный Штойбле.
   - А три года назад едва дотягивала до семидесяти. Год назад между нами шла война и спекулянты задирали котировки вверх, надеясь сбыть бумаги подороже либо нам либо Standard Chartered. Мы с ними сидели на своих пакетах, подавали друг против друга иски и дорог был каждый лишний процент, чем спекулянты и воспользовались, загнав цены в небеса. Если помните, с тех пор рынок ходил уже к восьмидесяти пяти, - терпеливо объяснил Шона.
   - Сколько они стоят сейчас?
   - Девяносто три.
   - Что вы думаете, господа?
   Я, в общем, представлял, что большинство выскажется за продажу Standard Chartered нашего пакета. Я пишу "нашего", потому что хоть я и был всюду главным акционером, с моими партнерами у нас тоже было соглашение на правах tag-along: если я продавал акции, они имели право "сесть на хвост" и потребовать, чтобы их бумаги были куплены на тех же условиях. Цена предлагалась действительно неплохая, концерн уже полтора года трясло как в лихорадке, что всегда бывает, когда два крупных акционера не могут поделить власть. В общем, перспективы предприятия выглядели не очень радужными - за время противостояния конкуренты солидно вырвались вперед, порадовав акционеров хорошими дивидендами, а рынки - новыми товарами. Но на заводах было полным-полно тех самых "стажеров" из Союза, которых дельцы из Standard Chartered постараются выбросить прочь, как только приобретут полный контроль над фирмой.
   Так и вышло: двенадцать против четырех проголосовали за продажу, но последнее слово оставалось за мной.
   - Малькольм, - сказал я, - мы же можем выставить встречное предложение?
   - Они только этого и ждут, Зак, - ответил он.
   - Откуда информация?
   - От Берни Бернштайна, - Шона напомнил мне о хитром лондонском еврее, свихнутом на своих яхтах и зарабатывавшем поиске неофициальной информации.
   - Сколько раз Берни ошибался?
   - Случалось, - пожал плечами Шона. - Я не считал.
   - Предложи им девяносто девять с половиной, Малькольм. Либо мы выкупим их пакет по этой цене, либо уступим свой. На меньшее я не согласен!
   - Но! - вскричали сразу несколько голосов. - Мистер Майнце!
   - Успокойтесь все! - попросил я, поднимаясь из кресла.
   Встав за спиной Визенбергера, я положил ему на плечо руку и спросил:
   - Господа, я вам обещал хорошо заработать на нефти? И я выполнил свое обещание - войска Саддама в Кувейте, Вашингтон готовит освободительную акцию, нефть стоит втрое против цен полугодичной давности. Я обещал вам, что русская нефть не подорожает для ваших заводов ни на пфенниг? Так оно и есть. Я обещал вам участие в наших проектах американцев? И, насколько я знаю, наши облигации едва не на треть выкупаются Биллом Гроссом и Марком Мебиусом? Сейчас я вам говорю - Standard Chartered могут заплатить больше! А если могут - пусть платят! В прошлом году они пытались скупать бумаги по сто тридцать, с какой стати сейчас мы должны уступать по девяносто шесть?
   Я так себя расхвалил, что вдруг невольно вспомнил гашековского немецкого графа или барона, который внушал своим крестьянам что-то вроде: "Я буду вас картошить! Ви, детка, должен молийтс Богу об майне!" Мне стало смешно, я едва не хрюкнул, пришлось отвернуться и сделать вид, что пересохло в горле.
   - Хорошо, - заключил Шона. - Видимо, реалии рынка нам не стоит брать в расчет?
   - Какие реалии, Малькольм? Я не прошу от них сто тридцать. Мне нужно девяносто девять с половиной! И не стоит афишировать сделку по продаже четырех заводов, ведь без них эти бумаги не стоят и цента. А ты, Малькольм, приобретешь соответствующие опционы на акции, чтобы, когда все вскроется, мы могли хорошо заработать на падении котировок. Пусть подавятся!
   Весь концерн, по сути, состоял из десятка заводов в разных частях света. Четыре из них - совершенно новенькие, дающие две трети выпуска продукции и мы тихонько продавали их в розницу сингапурским и тайваньским компаниям, в которых имели долю. Оставшиеся полдюжины едва-едва могли выпускать треть при гораздо худшем качестве товара. По завершении обеих сделок у Standard Chartered должны были появиться серьезные проблемы: потеря рынков, падение котировок, отягощение кредитами. Конечно, все происходило не так гладко, как хотелось бы, пришлось изрядно вычистить менеджмент компании от тех, кто работал на SC и обеспечивал инсайд (ведь по-другому, по-честному, такие сделки не совершаются - никому не нужен кот в мешке). Спасибо Тому и Лу, их люди вычислили двурушников достаточно быстро. Шестерых, которых оказалось легко заменить, просто уволили, последовательно, вместе с проводимым плановым сокращением, двоих повысили в должности и стали кормить дезой, а одного - совершенно незаменимого инженера - пришлось до времени отправить в длительную командировку в Среднюю Азию, где для него нашлось очень важное дело, но где он оказался полностью отрезан от информационных потоков и никак не мог навредить. Другая, чуть менее самонадеянная компания, давно бы отступила, но кто-то важный в SC закусил удила или просто уже не мог сдать назад, чтобы не испортить свое реноме. К тому же два наших ренегата-вице-президента исправно скармливали ему тщательно подготовленную дезинформацию, что еще сильнее утверждала нашего пока безымянного противника в своем превосходстве. Он самонадеянно думал, что видит мой концерн словно на выставке под стеклом, но очень сильно ошибался в том, что кому-то нравятся недружественные поглощения.
   - Нас засудят, - покачал головой Шона.
   - Мы тоже кое-что можем, - отозвался Шольц.
   - Это неоправданный риск, - упрямствовал англичанин.
   - Странно это слышать от вас, Малькольм. То вы всем объясняете, как нам следует вести дела, то вдруг прячете голову в кусты. Это война, Малькольм. И не мы ее начали. Кто на войне соблюдает правила - тот становится жертвой. Не бойся, адвокаты нас защитят. Уж тебе-то лично ничего не грозит. В Британии даже толкового закона об инсайде нет. Так что...
   - Хорошо, Зак, - кивнул Шона, - я сделаю, как ты хочешь.
   - Ну и замечательно! Что у нас дальше?
   А дальше наступила та самая производственная рутина: запуск в серию какого-то нового карусельного станка, серьезное превышение сметы при строительстве нового цеха в Бремене, подъемники-экскаваторы-бюджет - я не помнил и десятой части поднимаемых проблем.
   Через полчаса от их сорочьей трещетки у меня заболела голова и я вдруг сообразил, что не понимаю ни слова из того, о чем здесь так горячо дискутируют.
   - Пьер, - шепнул я на ухо Персену, - закончите здесь все, ради всех святых. Я заранее согласен с любыми вашими решениями, будут артачиться - у вас есть доверенность. Я больше не могу и мне пора в Лондон.
   - Езжайте, Зак, - разрешил Пьер. - Мы здесь управимся и без вас.
   Целый час в самолете я спал. И потом еще час в машине, пока мы добирались до Риджент-стрит.
   - О, Зак! Вы вовремя! - обрадовался моему появлению сэр Френсис. - Виски, пиво? Виски и пиво?
   Виски с пивом здесь пили все - даже женщины. Мы в своей снежной России считали, что являемся эксклюзивными изобретателями "ерша", но мы всего лишь шли по чужим стопам. Пара стопок виски в пабе, запитых парой пинт охлажденного пивка - едва ли не стандартная вечерняя доза. Для разнообразия - эль, но всегда виски. По ту сторону Атлантики дело обстояло точно так же. По крайней мере, в больших городах. Виски маленькими глотками запивается пивом и наступает релакс для измученного работой клерка. Отнюдь не русский рецепт.
   Но предложение виски от сэра Френсиса выглядело необычным - в прежние времена он относился к напитку без восторга.
   - Пива не нужно, - поморщился я. - Меня с него пучит. А виски выпью с удовольствием. Но Френсис, где ваш обычный "Маркиз Монтескьё" или "Делор"?
   - В Москве и виски - большая проблема, - поморщился барон. - А вам стоит показаться врачу, если от доброго эля пучит желудок. Знаете, у русских есть такой отвратительный напиток - квас? Меня с него так пучит, что даже перед собой стыдно.
   Френсис немного изменился. Осунулся, на щеках появились морщины, губы вроде как стали тоньше, а взгляд - ярче. Глаза его нездорово блестели и мне даже показалось, что мой лорд слегка не в себе. Если б я не знал, что сэр Френсис последовательный борец с наркоманией (наверное, мучает совесть за прадеда, сколотившего на опиумной торговле с Китаем весьма немалых размеров состояние, которое, впрочем, наследники едва не промотали), я бы решил, что он принял дозу.
   Видимо, он заметил мой оценивающий взгляд, потому что сказал:
   - Что, дружище, неважно выгляжу?
   - Необычно, - кивнул я.
   - Чертова Москва, - выругался барон. - Дрянная вода, от которой разрушаются зубы, смог, никуда не годные дороги, серость, чертовы отравленные дожди. Зак, вы не поверите, но дождей там гораздо больше, чем в Лондоне! Разве что в каком-нибудь Осло их столько же. А снег? Я раньше думал, что меня обманывают, что человек не может жить там, где полгода лежит снег. Я ошибался! И знаете, что я сейчас думаю? Что же такое - Сибирь, куда русские ссылают своих преступников, если даже в Москве жить невозможно? Как я понимаю теперь несчастных немцев и Наполеона! Но хуже всего сами русские!
   Он налил виски, щедро бросил в стаканы по пригоршне льда, которую взял из вазы ладонью (чего никогда не случилось бы в прежней жизни). Кажется, его душевное спокойствие и в самом деле было серьезно нарушено.
   - Чем они вам не угодили, Френсис? Мне казалось, что вы неплохо заработали на них за последние годы?
   Мне никогда не нравился виски со льдом, я никогда не понимал этой необходимости разбавлять пахучий алкоголь, делая его еще отвратнее, но особого выбора никогда не было: хочешь нравиться людям, делай то, что они от тебя ожидают. Не в ущерб себе, конечно.
   - Никакие деньги, Зак, не заменят мне моего поместья в Северном Эршире и потерянных зубов.
   - Поместье?
   - Да, леди Фитцгерберт купила в прошлом году, но я так и не могу туда попасть! - Френсис залпом выпил содержимое стакана, только слышно было как ледышки стукнулись друг о друга и о зубы. Он недовольно поморщился. - Да черт с ним, с поместьем! Русские начали какую-то малопонятную игру в демократию. Люди, с которыми у нас были установлены контакты, вдруг оказываются на улице - без власти, без поддержки населения. Мы-то еще как-то перебиваемся, а вот кузены волками воют: рушатся многолетние операции, все усилия тонут, словно в знаменитом русском болоте. Вы бывали между Дартмуром и Тавистоком?
   - Нет, не приходилось.
   - Там гниют знаменитые девонские болота. Торф, холмы и все такое. Так вот, Зак, эти знаменитые английские болота - просто ухоженный парк развлечений по сравнению с русскими болотами где-нибудь в Белоруссии или Карелии. Заведите туда дивизию - и она исчезнет бесследно вместе с пушками и танками! И точно так же обстоит дело с русскими политиками: о чем бы ты не договорился, завтра все будет по-другому!
   Мне показалось, что он не набивает себе цену, не пытается рассказать мне о том, как важна и трудна его часть нашей работы, нет, он выглядел действительно уставшим, почти опустошенным.
   Он снова наполнил свой стакан, собирался плеснуть и мне, но я показал, что еще не допил.
   - Тяжело, Зак, там очень тяжело работать. Глупые янки при Горби уже начинали делить советские заводы. Подбирали людей, вели разговоры о приватизации. Да что я вам рассказываю - вы сами там были, знаете...
   - И что с ними сталось?
   - Ничего! - пьяно рассмеялся Френсис и налил третий стакан. - Ничего! Русские все перевернули с ног на голову! Что за племя! Знаете, со мной в колледже учился один славный парень, у него была замечательная особенность - в любом анекдоте он находил какой-то иной повод для смеха, чем предполагалось рассказчиком. Сейчас я думаю - не был ли он русским? Они все так делают, любой полезный совет переворачивают, изворачивают и переиначивают так, что вроде бы формально сделано все как предполагалось, но на поверку смысл действия прямо противоположный хорошему совету! Представьте, они собрались проводить приватизацию, но в проекте закона прямо указали верхний порог владения акциями - пять процентов!!
   - Вот как?
   Наверное, в Москве у кого-то включились мозги?
   - Да! Вместо того, чтобы провести быструю приватизацию и передать собственность тем, кто может заплатить, как советовали мы и американцы, они растягивают приватизационный процесс на пятьдесят лет! Они сознательно отказываются от возможной элиты! Формально они проведут приватизацию, но реально собственность так и останется у государства из-за невозможности управлять ею в частном порядке!
   - Значит, богатым людям стоит создавать совместные доверительные фонды, которые будут согласовывать позиции крупных владельцев, - сказал я. - Передавать им в управление свои акции и влиять на руководство заводов через фонд-прокладку.
   - Фонды? - задумчиво переспросил барон. - Я не думал о фондах. Да и какие в России фонды? Там нет даже примитивного законодательства о фондах, и комми в любой момент могут все поменять. Даже не знаю...
   Френсис всегда казался мне излишне прямолинейным. У него было все: родословная, какой позавидуют иные короли вроде меня, деньги, образование, положение в обществе, но при всем этом он никогда не проявлял чудес сообразительности. Будь сэр Френсис основателем славного рода Фицгербертов, долго бы род не прожил. И как любой прямолинейный и не очень изворотливый человек, он совершал ту же ошибку, которая случается с каждым, кто берется за изучение иностранных языков: поначалу кажется, что весь язык состоит из противоречий, исключений, невнятных правил. И в иных незрелых мозгах зреет протест: ну как же можно разговаривать на языке, который так плохо подчиняется правилам?! Он же нелогичен, непоследователен, бессистемен, невозможен к усвоению и запоминанию! Жалующемуся трудно понять, что сначала появился язык, развивался и изменялся и только гораздо позже были кем-то сформулированы правила, кое-как объясняющие уже имеющуюся структуру. Так же дело обстояло и с любыми фондами: сначала появляются они, и только потом система обрастает соответствующими институтами вроде законов, уложений и правил, но не наоборот. Френсис же почему-то полагал, что сначала нужно написать законы, а потом под них устраивать свою жизнь. Впрочем, задай ему прямой вопрос: где ставить телегу - перед лошадью или позади, он ответит верно, но и дальше будет продолжать рассуждать о жизни в ключе лошади, толкающей телегу.
   - Ну да, а как еще влиять на менеджмент предприятия? - Сказал я вслух. - Если фонд объединит десяток крупных акционеров - он будет обладать серьезным пакетом. А законы со временем появятся, уж за это не беспокойтесь.
   - Они никогда между собой не договорятся. Я говорю о крупных акционерах.
   - Если будут дураками - никогда, - согласился я. - Думаю, на любой хитрый ход красных всегда найдется противодействие. Джон Буль с Дядей Сэмом между собой не всегда могут договориться, но если им противостоит Иван или Ганс - они быстро находят верное решение.
   - У меня уже руки опускались, - пожаловался барон. - И не только у меня. Но хуже всего другое.
   - Что же?
   - Русские где-то берут деньги! Когда уже кажется, что они вот-вот пойдут побираться и дело в шляпе - они обязательно находят где-то очередной миллиард долларов. Появляется какой-нибудь контракт с авансом, они продают кому-нибудь в Гонконг секретную технологию, которой на самом деле цена - десять пенни, но китайцы платят сто миллионов! Мир сошел с ума!
   - Хитрецы!
   - Знаете, Зак, цивилизованным людям вроде меня или вас вообще нечего делать в России. Ничто не способно воздействовать на меня столь же деструктивно, как еще один год проживания в Москве. Все эти их Толстые, Достоевские, Чеховы, Пастернаки и Набоковы... они все появились не просто так!
   - Вы их читали?
   - В колледже, в оригинале. Знаете, почти не запомнилось, наверное, тогда я был больше сосредоточен на самом языке, чем на смысле романов. А теперь меня заставил перечитать все этот несносный выскочка - Брейтвейт. И еще что-то из Шолохова, Шукшина...
   - Как вы это выговариваете, Френсис? Все вот эти "ш-ш-ш"?
   - Это совсем непросто, Зак, нужна определенная сноровка. Но слышали бы вы поляков!
   - Там еще больше "ш"?
   - О! - лорд Стаффорд сделал круглые глаза. - "Ш, ч, ж, щ" - в самых безумных комбинациях!
   - Сочувствую вам, Френсис, тяжелый у вас хлеб. Однако, вы обещали рассказать мне о том, как продвигается в Москве наш бизнес?
   - А почему я по-вашему, сижу здесь и напиваюсь как докер вечером в пятницу?
   - Все так плохо?
   - Не знаю, Зак... не знаю, - барон одарил меня самым честным взглядом, на какой был способен. - Представьте себя за огромным столом, на котором выстроились паштеты, супы, ломти пармской ветчины и пекинская утка. Все такое вкусное, все так рядом, вы чувствуете запах, аромат кружит голову, руку протяни - и оно твое, любое, до чего дотянешься. Представили?
   - И?
   - Вам даже дают попробовать по кусочку.
   - Но? Когда все так хорошо, не может не быть "но".
   - Верно, всегда есть это чертово "но"! - пьяно хихикнул лорд Стаффорд и принялся рассматривать свои безупречные ногти. - Но стоит вам протянуть руку к любой тарелке, как она куда-то отодвигается, и вы хватаете пустоту!
   В его голосе чувствовалась неподдельная обида, но кажется, сказанным она не исчерпывалась.
   - Сэр Родрик говорит, что русские отказались следовать Вашингтонскому консенсусу, - пробормотал лорд Стаффорд. - Информация пока неофициальная. Сейчас идут предварительные переговоры между МВФ, Парижским клубом и Москвой, но уже точно известно, что русские не полезут в долги на наших условиях. Они согласны даже на повышенные ставки, но решительных политических шагов делать не станут. Тем более, под давлением со стороны. Мне кажется, что и деньги им нужны от нас только для того, чтобы мы оставили их в покое, опасаясь за сохранность капиталов. Вашингтон давит на своих в Москве и на нас с Геншером, Париж, как обычно, пытается быть слугой у двух господ...
   Он вскочил на ноги, шагнул ко мне и затараторил:
   - Я не знаю, чем все кончится, Зак. Год назад перспективы были ясны и понятны. Нам казалось, что комми решились последовать своей теории конвергенции, и вот-вот лягут под нас, но теперь, с приходом Баталина... Ни у кого уже нет сомнений, что они играют в какую-то свою игру.
   Френсис тяжело вздохнул, поморщился, отступил к своему креслу и тяжело в него опустился. Я чувствовал, что он хочет еще что-то сказать и поэтому молчал.
   - Знаете, это выходит за круг моих должностных обязанностей, - заговорил лорд Стаффорд, - но кое-какая информация до меня добирается. В регионах России начались чистки. Пока что без особой крови, но они уже идут. Но этого следовало ждать от красных, хуже, что вместе со всяким националистическим сбродом под метлу попадают и наши люди. Власть и влияние будто вода утекают из наших рук. А теперь, когда в их Госбанке уселся ваш Карнаух, все совсем стало тусклым. Он обеспечит большевиков деньгами! И не спасут никакие доступные нам санкции. Американцы все это проходили. Зачем вы отпустили Карнауха, Зак?
   - Он меня не спрашивал, Френсис, - ответил я. - Но я не очень понимаю ваших переживаний. Разве Баталин не вышел из КПСС, разве не объявил он свободу от идеологии? Мне кажется, вы чересчур сгущаете краски?
   - Я? Сгущаю? - лорд рассмеялся. - Я не рассказываю вам и десятой части своих трудностей! В Москве закрывают наши благотворительные организации! Под разными надуманными предлогами ставят их финансовые потоки под контроль минфина. Это совершенно мешает нашей работе. Снова наложены ограничения на наличную валюту - мы элементарно не можем отблагодарить нужных людей! Черт, они словно читают наши секретные инструкции!
   Сэр Френсис внезапно швырнул полупустой стакан в стену, проследил за появлением мокрого пятна на шелковых обоях, резко крикнул:
   - Пенни! - в комнату вошла симпатичная рыжая девочка в переднике. - Уберите осколки, - он показал пальцем на пол. - И принесите мне еще виски и посуду.
   - Вы не в себе, Френсис, - заметил я. - Вам не стоит все принимать так близко к сердцу.
   - А как еще мне это принимать? - уныло спросил барон. - Брейтвейтом очень недовольны в Форин-офисе. Его считают ответственным за провал десятилетней работы. На следующей неделе его отзовут и некоторое время - месяца три-четыре - мне придется выполнять функции посла, понимаете?
   Я кивнул, рассеянно наблюдая за тем, как сноровисто Пенни собирает осколки.
   - Ничего вы не понимаете, Зак, - лорд Стаффорд закрыл глаза и обхватил ладонями лобастую голову. - Ничего! Это конец моей дипломатической карьеры. Вам проще, ведь никто не давит на вас, не заставляет делать глупости. Я даже вам завидую. Чуть-чуть. Поймите, Зак, если уж чертов хитрец Брейтвейт упустил ситуацию из рук, то я... Я прекрасно понимаю, что не стою и четверти Брейтвейта. Это пока не мой уровень. Я не могу больше быть в Москве! Возьмете меня на работу, Зак? Если у нас толком не состоялось продолжительное партнерство, то, может быть, под вашим прямым руководством моя деятельность будет успешнее?
   Пенни вышла, барон вместе с креслом придвинулся ближе, схватил меня за руку, сжал ладонь и громко зашептал:
   - Я хоть и вылечу с треском после такого провала, и в Уайтхолл мне уже никогда не попасть, но связи в России у меня останутся! Не те, старые, которых русские вскоре пересажают по тюрьмам, а новые, из тех, кто пришел с Баталиным! Я смогу быть полезным, Зак!
   Мне было удивительно и неприятно видеть его таким - совершенно расклеившимся, боящимся завтрашнего дня, едва не размазывающего сопли по щекам. Однако его чиновничья интуиция была великолепна, он загодя принялся искать теплое место. Весьма полезное качество в некоторых ситуациях.
   - Там такие деньги! - продолжал расхваливать ненавистную страну сэр Френсис и понемногу заводился сам. - Да что я вам рассказываю, вы же все видели сами - золото, нефть, газ. Можно добиться участия в их больших газовых проектах, Зак! Я видел их проекты развития "Газпрома" - это что-то невероятное! Недооцененность этой новой компании по сравнению с каким-нибудь BP колоссальная! Можно за пару пенсов купить достаточное количество его бумаг. Сейчас он ничего не стоит, но вот увидите, вскоре Баталин вышвырнет Черномырдина из директоров. И тогда у нас появится шанс снабжать пол-Европы русским газом!
   Я слушал его и думал, что лорд Стаффорд вполне может быть мне полезен, выполняя те же функции, что и князь Лобанов-Ростовский для людей из противоположного лагеря. В этом была даже какая-то забавная ирония: английский лорд и русский князь словно бы поменялись местами, отведенными им историей.
   - И в Лондоне! - горячился барон. - Я знаю здесь всех, кто что-то может решать! Я бы и сам взялся за какой-нибудь бизнес, но беда в том, что я безынициативный. Понимаете, Зак? Я безынициативный! Мне нужно ставить задачу и тогда я могу свернуть горы, но сам я себе ее не поставлю никогда!
   Такая честность показалась мне заслуживающей поощрения.
   - Я возьму вас, Френсис, - сказал я. - Возьму, если вы порекомендуете Родрику Брейтвейту тоже обратиться ко мне за работой. Вы так его разрекламировали, что я полагаю, он может оказаться полезным.
   Мне хотелось услышать самого бывшего посла - в чем он прокололся, работая в Москве. Впрочем, и любой другой прокололся бы, играя в карты с шулером. Ведь если Серый регулярно сливал информацию окружению Баталина, то соревноваться в стратегии с командой нового советского президента не смог бы никто. Но информация - это одно, а умение ею правильно распорядиться - совсем другое, и, кажется, в Москве нашлись-таки умельцы.
   Сэр Френсис разочарованно хмыкнул:
   - Брейтвейта? Этого неудачника? Господь всемогущий, Зак! Да хоть саму леди Тэтчер! Только... я не хотел бы возвращаться в Москву. На меня каждый раз нападает нервная икота, когда я вижу эти чертовы кремлевские башни! Я могу работать с русскими, но издалека, понимаете?
   - Что ж, Френсис, я думаю, это можно устроить, - я обнадеживающе улыбнулся. - А для вас у меня есть один проект...
   Целый час я рассказывал ему о частных деньгах. Он даже порылся в шкафу и отыскал пару монографий Хайека, ни разу, впрочем, не открывавшихся с момента их появления в этом доме. Поначалу сэр Френсис воспринял идею несколько... скептически, но чем больше мы рассуждали, тем скорее он превращался в прежнего лорда - самоуверенного, довольного жизнью, даже одухотворенного - едва не засветился от счастья: снова в жизни появилось Большое Дело, которому можно посвятить многие годы.
   Расставались мы в дверях его особняка, барон сам помог мне надеть плащ, отодвинув в сторону дворецкого, сам под зонтом проводил меня до машины и напоследок сказал:
   - Спасибо, дружище, за надежду! Теперь я снова могу вернуться в Москву, а потом...
   - А потом приезжайте ко мне в Андорру, Френсис, я познакомлю вас с теми, кто уже работает над проектом и думаю, что мы еще сможем удивить этот мир.
   Дверь машины захлопнулась, но барон стоял под дождем и смотрел за огнями машины, пока мы не скрылись за поворотом.
   Я ехал в аэропорт и думал о том, что люди создали для себя очень странную цивилизацию. Построенную на слепой вере в правоту ближнего и в собственную бездарность.
   Не умея объяснить природные явления, изобрели себе богов. Часть явлений со временем объяснили, но боги-бог остались. Превратились в неумирающую традицию-концепцию, помогающую выживать слабым и сдерживающую сильных. Со временем прямого личного общения с Богом человеку почему-то оказалось мало (наверное, Бог не всегда отвечал человеку той любовью, которой от него ждали, обращаясь напрямую) и он завел себе посредников - священников, на которых добровольно возложил тонкости своих отношений с непознаваемым. Как будто сосед может знать о непознаваемом больше, чем любой из нас? Оно же непознаваемое! Ну разве не забавно? Но нет, нам всегда проще верить, что кто-то знает больше. Конечно, возможно так, что ушлые люди просто присвоили себе монопольное право говорить от лица божества, но ведь произошло это с молчаливого согласия остальных? Значит, всех все устраивало.
   Мы построили демократию - самый смешной инструмент власти из всех возможных - в невообразимо разнообразных формах и гордимся этим достижением изо всех сил. Мы считаем, что сами выбираем себе правителей. Господи, люди! Посмотрите на рожи своих избранников! Этим жуликам нельзя доверить сторожить старого издыхающего осла в солнечный день посреди бесплодной пустыни - продадут, а деньги присвоят, но мы с удовольствием вверяем этим абсолютно незнакомым нам прохиндеям свое будущее, жизнь своих детей, свои надежды и устремления. И умудряемся при этом выживать, вопреки тем законам, что для нашего блага принимают наши избранники. Какая-то дьявольски изощренная игра, маскирующая полное сумасшествие поверхностным здравым смыслом. Который вовсе не здравый и даже не смысл, но выглядит вполне привлекательно.
   Мы из века в век производим-торгуем-выращиваем-обмениваемся всем подряд и называем этот процесс экономикой, искренне полагая, что если что-то обзавелось ярлыком, то стало понятнее. Как бы не так! Чем больше ярлыков мы навесим на явление, тем вернее ускользнет от нас его суть, оно разделится на много частей, в каждой из которых появятся свои непререкаемые авторитеты, и не очень четкая общая картинка и вовсе распадется на сотню калейдоскопичных узоров. Каждый из которых будет необыкновенно красивым, но по нему ни за что не определишь общий вид. Кому-то в глубинке, может быть, и кажется, что академики в великих столицах знают все, но истина состоит в том, что эти заслуженные мужи в отличие от необразованного обывателя просто усвоили и развивают одно из заблуждений, бытующих в мире. Коммунисты, либералы, монетаристы - у каждого из них своя истина, иногда похожая на правду, но чаще выглядящая как бред душевнобольного. Никто из них и им подобных совершенно не понимает происходящих процессов и каждое новое неописанное прежде явление становится настоящим откровением для этих людей, заблудившихся в собственноручно развешанных ярлыках. Говорят, что последний советский "настоящий" Генсек Андропов, открывая какой-то очередной Съезд, сообщил удивленным депутатам, что "...следует признать, что мы ничего не знаем о том обществе, в котором живем" - или что-то очень похожее. И был необыкновенно прав. Даже больше, чем себе представлял. Потому что и здешняя власть ничего не знает о своем обществе и точно так же блуждает в трех соснах, выспрашивая у нобелевских лауреатов: "куда нам идти?". Если бы они знали!
   Мы создаем себе кумиров на ровном месте! Вчерашний шут, милостью толпы вознесенный к самому верху социальной пирамиды, получивший возможность здороваться за руку с сильными мира, и сам в глазах толпы вскоре становится кем-то, чьи слова заслуживают самого пристального внимания. Просто вчерашний шут, скоморох, паяц, а сегодня - настоящая звезда галактического масштаба важно надувает щеки и серьезно рассуждает о судьбах мира! Как будто его образование, жизненный опыт, умения позволяют делать хоть какие-то выводы, идущие чуть дальше, чем выпуск новой пластинки! Его глупые песенки в мозгах почитателей вдруг обзаводятся глубинным смыслом, которого в них отродясь не было - и вот вам новый гуру, сэр, кавалер ордена Подвязки, лауреат, номинант и прочая, прочая, прочая. Неважно, что со сцены он несет инфантильную чепуху или откровенный бред, мы будем с обожанием внимать ему, принимая пустопорожний треп за философию.
   Мы слушаем финансовых аналитиков, которые способны трижды в день менять свое мнение и каждый раз выстраивать вокруг него железную аргументацию, точно указывая будущие движения рынка. С таким же успехом можно гадать на кофейной гуще или строить планы развития корпорации, наблюдая за полетом стрижа. Но мы им верим, потому что искренне считаем, что они знают больше нашего.
   Вместо того, чтобы немножко подумать, мы предпочитаем оперировать чужими словами, идеями, находками. Мы говорим фразами телевизионных просветителей, думаем газетными штампами, рассуждаем о будущем в рамках чужих, но прочно усвоенных учений и всерьез считаем себя при этом неглупыми людьми, способными самостоятельно что-то осмыслить. Какая наивность! Отнимите у человека все чужое и у абсолютного большинства не останется ничего: никаких ориентиров, никаких желаний, никакого будущего. Просто потому, что в сухом остатке у большинства нет ничего своего. Ведь никому никогда в голову не приходило его иметь.
   Никто из нас, за одним необыкновенным исключением, не способен предсказать будущее даже на десять лет вперед. Можно попытаться сделать это в той или иной области, но сколько раз даже на нашей памяти ошибались предсказатели? Мы не построили космические базы на Луне, не живем при победившем коммунизме, не стали телепатами, и о справедливом обществе можем только мечтать, а ведь все это было предсказано. Такими людьми, которым когда-то хотелось безгранично верить.
   Мы верим во что попало и, как ни странно это звучит, эта нелогичная, почти безумная вера здорово помогает нам выживать, хотя не стоит и ломаного гроша.
   Я даже не предполагаю, что в своих видениях наблюдал Серый, какую лапшу он повесил на мои уши, были ли вообще возможны те события, которых он заставил меня бояться? Но зато теперь точно могу быть уверен, что большей части тех ужасов, о которых он рассказывал мне несколько лет назад, - если, конечно, они должны были произойти, с моей Родиной уже не случится. Случатся какие-то другие, но ведь мы хотели как лучше?
  
   Конец.
   Ground Zero - парк во внутреннем дворе Пентагона.
   Lost Angels - лагерь банкиров и военных подрядчиков.
   Hillside - лагерь военных.
   Первый республиканский банк Техаса - история крушения реальна. Один из пионеров "электронного банкинга", благодаря чему быстро выбился на вершину финансового мира. Переоценка менеджментом банка состояния рынков недвижимости и избыток проблемных кредитов - одна из первых глобальных жертв рейганомики. Самое дорогое банкротство в США на 1988 год - активы банка перед банкротством оценивались в 33, 4 млрд. $. Только по застрахованным вкладам FDIC выплатила вкладчикам 3,9 млрд. $.
   Harken Energy - контора Буша-младшего. Небольшая, но тогда предполагалось, что очень перспективная (в силу необыкновенного административного ресурса Буша-папы).
   Гарольд Браун - министр обороны в правительстве Джимми Картера. В текущей реальности после победы на выборах Майкла Дукакиса (демократа) в Пентагоне вновь командует мистер Браун, а не бушевский Дик Чейни. Сам Д. Г. У. Буш нынче вернулся к банковской деятельности в Хьюстоне, к благотворительности, представительским функциям в Совете по международным отношениям и чтению лекций в университетах о своей бытности вице-президентом США.
   Лорд Сэндвич - Джон Монтегю, лорд Сэндвич, английский политический деятель времен американской войны за независимость.
   Ее Величества Почтеннейший тайный совет - реальный орган оперативного управления Великобританией (и странами-членами Содружества) .
   Оливер Норт - подполковник, участник скандала "Иран-контрас" 1986-1988 гг.
   BCCI - Международный банк кредитования и коммерции. Создан в начале 70-х пакистанским предпринимателем Абеди. К концу 80-х стал одним из крупнейших в мире. Обзавелся четырьмя сотнями филиалов в семидесяти восьми странах. Был задействован практически во всех скандалах тех лет - от поставок оружия моджахедам до содержания колумбийских наркокартелей. Имел тесные связи с кучей разведок.
   Джон Керри - тот самый, который сейчас Госсекретарь США.
   Прихватив деньги вкладчиков... - так и случилось. Пропали 16 млрд. $ из имевшихся на счетах 23 млрд. И по сей день никто не знает, куда делись деньги.
   О президентском заявлении и исполнительном приказе - Рон Пол, "Манифест революции".
   Круглое поле - одна из театральных площадок Богемской рощи.
   Джон Негропонте и в самом деле уморительный персонаж - там, где он бывал в роли посла США, обязательно что-нибудь происходило. Гондурас, где его подопечные убивали монахинь, Мексика, Ирак - отличный послужной список. После ухода из власти получил очень хорошую должность в McGraw-Hill, которая, если кто-то не знает, занимается газетами, журналами и владеет небольшим (крупнейшим в мире) рейтинговым агентством Standard & Poor's.
   "розовые листы" - списки акций для внебиржевой торговли. Покупающий их инвестор никогда не знает реальное финансовое положение компании-эмитента и должен ориентироваться на ту лапшу, которую ему вешает на уши брокер. Выпускает эти pink sheets организация NBQ
   Junk bonds - мусорные облигации.
   Туз с Уолл-стрит - прозвище Алана Гринберга, исполнительного директора Bear Stearns, компании, уже в то время контролирующей 8% всех сделок, проходящих через Нью-Йоркскую фондовую биржу.
   Тадж-Махал - казино, послужившее причиной банкротства Трампа.
   Вернуться к Короне - в 2012 году часть прибыль компании Crown Estate была приватизирована между членами семьи Виндзоров в разных пропорциях.
   Chatham House - неофициальное название Королевского института международных отношений.
   В Хэмптоне находятся корпуса ЦРУ. В известном всему миру Лэнгли - штаб-квартира.
   Автор знает, что Lake Point Tower имеет 70 этажей.
   Речь идет о Шоулзе, Мертоне и фонде LTCM.
   Mercator - об этом банке и Гиффене - абсолютная правда.
   Автор знает, что Jane's FS в 1990 г. не издавался.
   Kapusta - БРЗК "Урал" по классификации НАТО.
   Гримальди - княжеская династия Монако.
   Фанариоты - см. ... хотя бы Википедию. "Черная знать" - там же.
   Simon&Shuster - одно из крупнейших в США и мире издательств.
   Маргрете II - королева Дании, известная своими дизайнерскими работами в области театрального костюма.
   Кантакузины, Гики, Кантемиры - все обласканы российской короной, всем даны княжеские титулы за не очень понятные заслуги.
   Каудильо (вождь, фюрер) - Франсиско Франко, правитель Испании в 1939-1975 гг.
   Гесперия - так называлась Западная часть Римской империи. Восточная - Византия.
   От филателистов и нумизматов - будете смеяться, но был и такой депутат.
   Бедлам - знаменитый лондонский сумасшедший дом.
   Mioche - малыш, карапуз (фр.)
   О ярмарочных ведьмах - реальный эпизод истории во время губернаторства Дукакиса в Массачусетсе. Речь идет о Лори Кэбот.
   Гринспен, уже будучи в должности Председателя ФРС, бывал в Москве несколько раз в период горбачевской перестройки - 1987-1991 гг. Читал лекции по рыночной экономике перед высшим партактивом, перезнакомился со всеми реформаторами - от Геращенко и Ситаряна из Госплана до Гайдара и Немцова, для всех них стал добрым феем.
   "Большой взрыв" - польский вариант нашей "шоковой терапии", начавшийся годом раньше.
   MAE - так раньше называлось министерство иностранных дел Испании.
   СЕСИД - Centro Superior de Informacion de la Defensa - CeSID - испанская разведка с 1976 до 2001 года. О прослушке короля и высших государственных лиц - правда. За это и была расформирована, а руководство получило реальные тюремные сроки. Добытые сведения, кстати, продавались испанскому "Моргану" - супербанкиру Марио Конде, который пытался этим шантажировать свое правительство.
   Журден - главный герой "Мещанина во дворянстве" Ж. Б. Мольера.
   Chemical Bank - ныне известен как Morgan Chase. Bache & Co - в недавнем прошлом часть Wachowia Co.
   ... у филателиста - вероятно, имеется ввиду князь Монако Ренье III, известный своими достижениями в коллекционировании марок.
   "Большая пятерка" - крупнейшие голливудские кинокомпании, контролирующие вместе около 90% американского кинорынка.
   Фригольд, копигольд, вилланское держание - формы средневековой аренды земельных наделов.
   Джулиано Амато - лидер итальянских социалистов, в РИ доросший до поста премьер-министра.
   Франческо Коссига - в те годы Президент Италии, один из самых заслуженных итальянских политиков, по популярности сравнимый разве что с недавним гением - Берлускони.
   Первый Консул - Наполеон. В те годы он еще не стал Императором.
   Арбитраж - имеется в виду арбитражная сделка
   HM Revenue & Customs - британская налоговая служба.
   "Кровавый кодекс" - о нем есть хорошая книга Артура Кестлера "Размышления о висилице", переведенная на русский язык.
   О гоп-стопщиках, подающих иск в суд для того чтобы судья справедливо разделил награбленное - реальный случай из английской юридической практики.
   Хайек, Бьюккенен, Стиглер, Алле - перечислены Нобелевские лауреаты по экономике.
   Texas shoot-out (техасская разборка) - один из видов разрешения тупиковой ситуации в споре за какой-нибудь актив. Процесс происходит следующим образом: один акционер предлагает другому купить его часть акций по определенной цене. При этом получивший предложение, может либо принять его и продать свои акции по предложенной цене, либо сделать встречное предложение и предложить за пакет первого акционера цену выше и первый акционер не вправе отказаться от сделки, кроме как задрать цену еще выше.
   Билл Гросс - сооснователь инвестиционной компании PIMCO, одной из самых крупных ныне в мире с управляемым портфелем на 2 трлн. $. Говорят, что первоначальный капитал заработал в казино, профессионально играя в блэк-джек.
   Марк Мебиус - основатель Templeton Emerging Markets Group, активы фонда - около 1 трлн. $.
   Гашековский "граф или барон" - на самом деле князь Роберт из "Суп для бедных детей".
   Северный Эршир - область в Шотландии.
   Кузены - имеются в виду американцы.
   Геншер Ганс-Дитрих - министр иностранных дел ФРГ в 1982-1992 гг.
   "В Уайтхолл мне уже не попасть" - сэр Френсис намекает на свое желание стать министром иностранных дел Великобритании, работающим не в Форин-офисе, а на улице Уайтхолл, где располагается Правительство.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Оценка: 6.19*32  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Е.Кариди "Сопровождающий"(Антиутопия) А.Субботина "Проклятие для Обреченного"(Любовное фэнтези) Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис) Т.Ильясов "Знамение. Начало"(Постапокалипсис) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) М.Атаманов "Искажающие Реальность-7"(ЛитРПГ) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга вторая"(Уся (Wuxia)) В.Кретов "Легенда 4, Вторжение"(ЛитРПГ) Т.Мух "Падальщик 3. Разумный Химерит"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"