Бондарь Дмитрий Владимирович: другие произведения.

Другой путь

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 4.86*76  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    О необычном попаданце, который никуда не попадал, но все знал. Пора изменять недавнее прошлое. По настоянию издателя полный текст удален.


  
   Другой Путь. Роман.
   Пролог.
   - Мам! Ма-ам! - Если она не отзовется, я точно сойду с ума. - Ну мам!
   С кухни донеслись звуки валящейся с полок посуды, и спустя секунду рассерженная мать возникла на пороге моей комнаты.
   - Чего ты орешь, как резанный? Рейган войну начал?
   Моя мама была коммунистом с десятилетним стажем и пламенно ненавидела всех своих идеологических противников - особо страстно почему-то Рейгана и Вильюна. Наверное, она по- настоящему тревожилась за судьбу несчастных негров на юге Африки. Или такова была новая линия партии. Впрочем, она все делала пламенно - пламенно варила борщ, с тем же большевистским чувством выступала на родительских собраниях, когда я еще учился в школе, и так же страстно клеймила позором происки нерадивых сантехников и их начальников - на кухне, когда приезжал в гости мой дядька - ее родной брат. Был дядька Мишка совершенно беспартийным и абсолютно безыдейным. Кажется, такая установка стала его религией. Он спорил с мамой просто ради спора - чтоб позлить убежденную в своей правоте старшую сестру и под шумок жаркой дискуссии выпросить себе пару дармовых стаканов водки.
   - Так чего орал? - Мама смотрела на меня строго и встревожено.
   Я показал пальцем в телевизор, где шли вечерние новости:
   - Слушай, мам, сейчас она скажет: "ударную стройку посетил Член Президиума Совета министров СССР, Руководитель Штаба строительства БАМ Дмитрий Филиппов. В теплой, конструктивной беседе с работниками участка он выяснил...", - я выкрутил регулятор громкости звука в телевизоре на максимум.
   - ... пробивают длиннейший в СССР Северо-Муйский тоннель, длина которого, по завершении строительства, составит более пятнадцати километров! - Раздался из телевизора голос корреспондента. - Ударную стройку посетил Член Президиума Совета министров СССР, Руководитель Штаба строительства БАМ Дмитрий Николаевич Филиппов. В теплой, конструктивной беседе с работниками участка он выяснил, какие трудности стоят перед строителями участка... - я убрал громкость.
   Мама смотрела на меня недоуменно. Она не понимала, что такого особенного я ей показал и поэтому я под ее удивленным взглядом написал записку:
   "Ну и что в этом такого? Днем новости где-то послушал по радио"?
   Она не видела, что я написал, и я свернул бумагу пополам.
   - Ну и что в этом такого? Днем новости где-то послушал по радио?
   Я протянул ей свою записку.
   - Что это? - Она прочитала короткую строчку. - Ты издеваешься что ли? Дразнишься?
   Я молча протянул ей еще одну бумажку, заготовленную мною еще до начала вечерней программы "Время". На ней моим совсем не каллиграфическим почерком были написаны те слова, что она только что произнесла.
   Она, взяв в руки белый в синюю ученическую клеточку листок, прочла мои каракули и, потрясенная, опустилась на диван.
   - Что же это, Сережа?
   Если б я знал! Сам уже три дня просыпаюсь со странными ощущениями - стоит мне задуматься о будущем, как я ясно вижу его перед собой. Вплоть до мельчайших подробностей. За эти три дня я перерыл все доступные психиатрические справочники. Но все, что мне удалось найти хоть немного похожего на то, что происходит со мной - невнятный лепет о дежавю - и это было совершенно не то. Мое дежавю было... как будто вывернуто наизнанку. Я не узнавал случившееся, как произошедшее со мной когда-то давно, но напротив - видел то, что произойдет с людьми вскоре. И не только с ними.
   - Он погибнет в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Его взорвут в подъезде его собственного дома. В Ленинграде. Тогда он будет называться Петербург. В октябре.
   - Кто погибнет? - Мама округлила глаза.
   - Дмитрий Филиппов.
   Мама посмотрела в телевизор, где еще живой и здоровый комсомольский вожак пожимал крепкие руки строителей железной дороги.
   Глава 1.
   В первый день, когда я почувствовал изменения, происходящие со мной, мне показалось, что такой дар должен быть забавным: знать все заранее, не об этом ли частенько мечтает любой человек? Я ходил по городу, останавливался на знакомых улицах и "вспоминал" их будущее. Новые дома, которые будут построены на месте пустырей через двадцать лет, дороги, парки, площади: город открывался передо мной сразу во множестве временных пластов - вплоть до 21 декабря 2012 года. Он вырастал из себя самого - старого, из того, где я жил сейчас. Перед моими глазами проступали контуры новых строений, подчас неожиданных и невозможных. Видения не были плавными - память оказалась дискретной - все, что мне удавалось увидеть об интересующем меня предмете, давалось рывками: вот на пустыре стоит цирк-шапито, а следующее воспоминание - его уже нет, а на этом месте строится автодром.
   Проходная в Управление завода технического углерода, мимо которой я проходил почти ежедневно по дороге в институт и обратно, в моих видениях вместо привычной деревянной доски "Требуются!" обзавелась мраморной плашкой "Налоговая полиция по Заводскому району г. Нска". А потом и она сменилась анодированной металлической пластиной с вовсе непонятной надписью "Федеральная служба Российской федерации по контролю за оборотом наркотиков". При этом к зданию бывшего заводского Управления кто-то достроил еще пару этажей сверху. Разве нужно контролировать и оборачивать наркотики? Разве не положено их запретить? Некоторые вещи я не понимал.
   Нет, в текущей жизни все было как прежде - я видел людей и предметы так же как и неделю назад, но стоило на чем-то или ком-то сосредоточить свое внимание, как я начинал "вспоминать". Правда, после таких "воспоминаний" начинала сильно болеть голова. Пришлось таскать с собой аспирин и цитрамон.
   Смешно преображалась моя вечная компаньонка по лабораторным работам - Зойка. Она через какой-то десяток лет из тощей пигалицы превращалась в расплывшуюся табуретку с бюстом, в котором было, наверное, столько же килограммов, сколько в ней всей сейчас.
   Захар Майцев - наш третий постоянный участник научных изысканий - к тому же сроку становился щеголеватым доцентом, лишенным большей части растительности на голове. Несколько преподавателей за эти годы должны были умереть, и я пару раз порывался сказать Хорошавину, чтобы он переставал курить, а Маркову с кафедры ТОЭ хотел посоветовать бросить его горные лыжи, но каждый раз что-то останавливало меня. Скорее всего, надо мной бы просто посмеялись и все мои усилия по спасению их жизней пропали бы втуне.
   Мама... В моих видениях она проживала долгую, трудную жизнь и к декабрю двенадцатого года все еще была бодра.
   И только с самим собой у меня выходило все как-то криво и противоречиво. Сколько я не вглядывался в зеркало, а мое "будущее" всегда виделось иным, чем в прошлый раз. На день-два еще удавалось "заглянуть", а позже все расплывалось каким-то невнятным образом - как в телевизоре с плохонастроенной антенной.
   Вечером, после четырех пар, обеда и еще трех часов подготовки к завтрашнему семинару, я позволил Майцеву уговорить себя на поход на дискотеку. Мне захотелось услышать музыку и ощутить, какой она станет лет через двадцать-тридцать.
   Захар что-то возбужденно говорил по пути на танцы, а я спокойно пропускал его треп мимо ушей, пока мы не оказались на площади перед горкомом партии. К моему ужасу стелу перед краснокирпичным зданием, украшенную знакомым с детства гербом СССР, в будущем оседлает двуглавый орел - примерно такой, как на картинках в учебнике истории о царской России. А герба она лишится. Это было так неожиданно и нелепо, что я застыл как вкопанный посреди дороги на пешеходном переходе. И это открытие заставило меня задуматься о том, что теперь я могу знать не только будущее людей, но и развитие целых народов.
   Захар буквально выдернул меня из-под резко затормозившего грузовика. Машину немножко потащило в сторону, а когда она остановилась - открылась водительская дверца, и нам пришлось выслушать порцию отборной матерщины из уст лысого, тщедушного водителя, разрисованного татуировками как людоед-маори, не рискнувшего, однако, выйти из кабины. Зато на словах он превратил нас буквально в грязь под ногтями на своих тощих и чумазых ногах.
   Мой товарищ улыбался - ему всегда нравился художественный мат. Захар говорил, что некоторые знатоки крепких выражений так умеют разнообразить свою ругань, что она становится похожей на поэзию. Он даже иногда специально пробирался в больницу, где работал его отец - послушать под окнами кудрявые выражения прощающихся с "белкой" алкоголиков. Мне ничего красивого в этих словах не виделось, и я едва не полез в кабину требовать сатисфакции за нанесенные оскорбления. Но парень за рулем смачно сплюнул в нашу сторону, и, со скрежетом переключив передачу, газанул, унося в кузове нечто гораздо более смрадное, чем выхлоп его мотора. А я смотрел ему в след и пытался увидеть его будущее, но ничего не получалось - я не знал его! И, видимо, никогда не узнаю, поэтому и "вспомнить" о нем мне было нечего. Это второе открытие показалось мне еще более забавным, чем все, произошедшее с утра.
   А Захар уже тянул меня за рукав.
   Летняя дискотека под открытым небом в городском парке культуры и отдыха встретила нас запахом пота и сигарет, гоготом местной шпаны и "Барабанщиком" Гнатюка. И я сразу отметил, что еще тридцать лет кудрявый украинский парубок будет петь только "Барабанщика" и "Птицу счастья". И все - ничего больше он уже не сделает. Будут какие-то песенки, но нынешней популярности ему не достичь никогда.
   Ему и другим нашим "звездам советской эстрадыё" на смену придут группы "Мираж" и "Майский лай", нет, "Ласковый май" - с наивными, плохорифмованными простенькими однообразными песенками, какие-то бесчисленные Саши Айвазовы, Кати Лель... "Вспоминать" дальше мне расхотелось.
   Захар моментально ввинтился в притоптывающую толпу, а я остался стоять под деревом. Примерно час я наблюдал за людьми - знакомыми и не очень - и "вспоминал-вспоминал-вспоминал" их будущее. Кто-то был виден весь, кто-то полностью закрыт для меня.
   А со сцены наши доморощенные музыканты уже спели "Траву у дома", "Под крышей дома твоего" и взяли короткую паузу.
   - Привет, - ко мне неожиданно подошла Нюрка Стрельцова с параллельного потока в институте.
   Была она хорошенькая блондинка, с ладной фигуркой и одним существенным недостатком - сильно сосредоточена на комсомольской работе - будто и нечем более заняться девице в девятнадцать лет! И я никак не ожидал ее здесь увидеть - больно ответственно она относилась к своей общественной нагрузке, и на всякие танцы-шманцы времени у нее не было никогда прежде. Несмотря на свою показную деловитость и круглосуточную занятость комсомольскими поручениями, она часто улыбалась, смешно морща тонкий носик. От ее улыбки таяли все, кого я знал и я не был исключением.
   - Привет, - привычно улыбнувшись во весь рот, ответил я и "посмотрел" ее будущее.
   После событий 1991 года она вышла замуж за какого-то ... бандита, что ли? И это тоже было интересно. Никогда бы не подумал такого про комсомольского активиста Нюрку. И после девяносто первого года она куда-то пропала с моего горизонта - я не знал, что с ней случится после ее замужества.
   - Что, Ань, выездная сессия институтского комитета комсомола? Теперь и на дискотеке? - Не очень умно пошутил я, уже зная, что она мне ответит. Как знал и причину ее появления здесь.
   - Дурак ты, Фролов! - Точно, до 1991 года еще далеко и ее слова я помню все наизусть. - Я к тебе как к человеку, а ты...
   - А я как Буратино - деревянный, ага?
   - Хуже! Как то полено, из которого еще не сделали Буратино! Вот! - Пока от известного мне текста мы не отступили ни на букву.
   А что будет, если я скажу что-нибудь не то?
   - Анька, а пойдем завтра в парк, на лодке покатаемся? - Черт, и все равно я знал, что она мне ответит!
   - Завтра не могу, Фролов. У нас отчетно-выборное собрание. Давай послезавтра?
   - Не, Ань, - продолжал я свой эксперимент. - Послезавтра я, может быть, уже повешусь от неразделенной любви.
   - Вот точно дурак! - Но в ее глазах я заметил интерес. Не тот, что она проявляла к своим товарищам по комсомольской ячейке. - А что я Леньке скажу?
   Ленькой звали нашего секретаря институтского комсомольского комитета.
   - Дуракам счастье. А Леньке своему скажешь, что человека от смерти спасаешь.
   Странным образом я вдруг увидел ее и после девяносто первого. Идущую за чьим-то гробом в июне девяносто четвертого. И потом, еще через пару лет, быстро состарившаяся и осунувшаяся, она вернулась в дом матери, надеясь наладить свою жизнь, но успевшая как раз к тому, чтобы погибнуть вместе с матерью и отчимом в банальном ДТП под колесами КАМАЗа с пьяным водителем. Это было так неожиданно, что я поежился. Не знаю, что у нее было в первом варианте будущего, но вот этого - нового, что я только что увидел, я ей не желал.
   - Хорошо, - согласно кивнула головкой Нюрка. - А где тогда встретимся и во сколько?
   - Не, Ань, - пошел я на попятный, - я вспомнил, действительно, не могу завтра. Лаба завтра сложная. Давай в следующий раз, хорошо? Созвонимся потом.
   Я не знал ее телефона, как и она не знала моего - да у нас с мамой его попросту не было, но похлопав ресницами, она согласилась:
   - Ладно. А ты здесь один?
   - Не, с Захаркой, - я вглядывался в мельтешащие передо мной рубашки, платья, лица, собираясь найти и позвать приятеля домой.
   - С Майцевым? - Она улыбнулась. Мне иногда казалось, что Захарку любили и знали все особы женского пола в городе в диапазоне между пятнадцатью и тридцатью годами. - А где он?
   Стрельцова тоже вертела головкой в разные стороны, но я заметил его первым.
   Его бледная физиономия мелькнула за танцплощадкой, там, где обычно ошивалась местная шпана. Была она испуганной и какой-то... просящей, что ли? Не медля ни секунды, я сорвался за ним, даже не попрощавшись с Нюркой.
   Посчитав, что непременно увязну в толпе танцующих, я обогнул ее бегом и выскочил на небольшой пустырь за сценой дискотеки, огороженный с трех сторон кустами, а с четвертой - задником сцены.
   Захар сидел на единственной скамейке, стоящей посреди заплеванного шелухой подсолнечника пространства, а над ним нависали с трех сторон Васек Глибин и пара его дружков - Жбан и Гоша. В опущенной голове Захара читалась какая-то обреченность.
   - Я тебе говорил, студент, к Ольке не подкатывать? - Васек перекладывал из руки в руку полупустую бутылку "Жигулевского". - А ты сильно умный, не хочешь слушать, что тебе уважаемые люди говорят, да?
   - Да чего ты, Васян? - Жбан отвесил оплеуху моему товарищу. - Чего языком молоть? Сунь ему в морду пару раз для памяти! Или, давай, я суну?
   - Заткнись, Жбан, - Глибин отхлебнул пива и передал бутылку Гоше. - Если б я хотел ему в морду зарядить, я бы так и сделал. Но мне нужно чтобы он к Ольке не лез.
   - Смотри-ка чо! - Это Гоша заметил меня и не преминул подать голос.
   - А, Серый! - Обрадовался Васек. - Подходи, поможешь объяснить твоему другу, что такое хорошо и что такое плохо.
   Не то, чтобы мы были с Васькой приятелями - просто когда-то давно ходили в один детский сад и с тех пор здоровались при встречах. Если выпадала возможность - выручали друг друга по мелочи, но никогда никаких совместных дел не водили.
   Я не торопясь пошел к нему, всматриваясь в будущее этой троицы. Жбану осталось жить шесть лет: уйдя в рэкетиры, он очень быстро окончательно оскотинился и потерял разум - "наехав" на сына начальника городского УВД, он подписал себе очень серьезную статью и так и сгинул где-то на лагерных пересылках. Гоша стал одним из первых городских легальных коммерсантов-кооператоров, но потом, в 1994-ом, его магазин сожгли, а его самого закопали в лесу живьем его же прежние друзья. А вот Васек стал Героем Советского Союза за неизвестный подвиг, совершенный в 1988 в Афганистане. Посмертно. И прибыл в родной город в закрытом гробу. Я буду пить водку на его похоронах. В военкомате его фотографию повесят в короткий ряд районных героев.
   - Отпусти его, Вась? - Я был само добродушие.
   - Не, Серый. Никак не можно, - Васек выпустил сквозь щель в зубах струю слюны. - Он опять к Ольке лезть будет.
   - Тебе-то что? Она ж не твоя подружка? - Я уже стоял в паре метров от него и видел, как разошлись в сторону его помощники, а с противоположной стороны пустыря показались еще двое - Женек Панама и Сема.
   - Да, не моя, - отрицать известный всем факт Глибин не стал. - Братки моего девка. А пока он в армии, к ней всякие лезут. Ведь он когда вернется - разбираться не станет, просто порежет твоего Захарку и все. Я против этого. Лучше уж я ему по бестолковке настучу для вразумления. Жив останется, да и Саньку от тюрьмы уберегу. Что-то имеешь возразить?
   Подошедшие Женек и Сема остановились возле Гошки и протянули руки за семечками, которыми и были щедро одарены.
   - Она-то знает о том, что она Санькина подруга? - Васькиного брата я знал - он был старше нас на год и дурнее Жбана раза в три: втемяшил в свою голову, что эта Олька принадлежит ему и ушел в армию, пообещав прибить любого, кто будет с ней "крутить любовь".
   Я уже знал, что именно после этих слов начнется драка и был к ней готов: подкравшийся сзади Жбан получил каблуком по голени и взвыл, падая на спину и хватая обеими руками ушибленную ногу. Я видел, как Захару прилетела смачная оплеуха в левый висок, и я знал, что он упадет со скамейки, а Васек с тощим Панамой бросятся его топтать, предоставив меня Семе и Гошке. Меня такое продолжение не устраивало - в нем мы с Захаром, избитые и грязные, в шелухе и соплях брели домой, распугивая прохожих.
   Поэтому в руке моей оказался ключ от квартиры, и я ткнул им набегавшему Гошке в ребра, уже зная, что ничего опасного не произойдет.
   Гошка схватился за бок и заорал:
   - Он меня порезал, сука, порезал!!!
   Сема удивленно остановился, оглянулся и сразу же получил двойку в корпус и тем же ключом в нос. Он что-то замычал, а из разодранной губы брызнула кровь.
   - Серый, ты чего? - Глибин, разведя пустые руки в стороны, приближался ко мне. - Ты зачем Семку ...
   Я пригнулся - потому что знал, что из-за его спины в меня полетит недопитая бутылка пива, брошенная Женьком. Она пролетела мимо, а прямо передо мной оказался ускорившийся Васька. Когда-то он занимался боксом, но больших успехов не достиг по причине природной лени. Хотя удар ему поставили: я видел несколько раз соперников Васьки по уличным дракам, оседающих на землю с одного тычка. Я не стал ждать расправы, и со всей дури ударил его сводом стопы по колену левой ноги, которую он привычно выставил вперед. Что-то хрустнуло - у него или у меня пока было непонятно. Наверное, ему все-таки было больнее, чем мне, потому что он упал, выпучив глаза, а я отскочил в сторону и запрыгал на одной ноге. И здесь только мое новое умение "предвидеть" спасло меня, потому что Жбан уже очухался и рассерженным носорогом пер на меня сзади, слегка припадая на ушибленную ногу. Я буквально рухнул на корточки, почувствовав над собою пролетевшие кулаки этого придурка и резко поднялся, боднув его головой в подбородок. Клацнули зубы - и у него и у меня, в шею отдалось болью и я отпрыгнул вправо, тряся головой.
   Васька, Жбан и Сема выбыли из драки. Захар и Панама барахтались в пыли, но я знал, что у пятидесятикилограммового Панамы нет шансов против моего приятеля. Оставался Гоша. Он стоял напротив меня и тер бок. А у меня гудело в голове после соприкосновенья с челюстью Жбана, и в крови разливалась волна адреналина, заставляя свирепеть сверх всякой меры.
   Я сжал кулаки - в правом так и был зажат ключ - и медленно пошел навстречу последнему дружку Глибина. Гоша не стал ждать, пока наши дороги пересекутся, и устроил настоящую ретираду: с остановками, угрозами встретится и поквитаться, но, в конце концов, исчерпав запас угроз, исчез за кустами.
   Я подошел, вернее будет сказать - дохромал к Ваське. Он держался за колено и еле слышно, шепотом матерился.
   - Ты неправ был, Глибин, - сообщил я ему. - Совсем неправ.
   - Санька вернется по осени, ему расскажешь, - прошипел Васька.
   - Не вернется твой Санька. Через два месяца он изобьет до полусмерти "салагу", получит два года дизеля. При возвращении в часть изнасилует проводницу в поезде и выпрыгнет из него на мосту, чтобы скрыться, уйдя по реке. Он ударится о ферму моста и разобьет свою дурную голову. Еще живой, но потерявший сознание, упадет в реку и там утонет. И я думаю, что это правильно. Там ему и место, твоему Саньке. Только тетку неведомую жалко и пацана, не пожелавшего стирать носки твоему братке. Вот так, Вася. Бывай.
   - Откуда ты это знаешь? - Он привстал на руке, забыв, кажется, о своем разбитом колене.
   - Так и будет, Глибин, так и будет. А ты сам под Мазари-Шарифом будь осмотрительнее.
   - Где?!
   - Запомни - провинция Балх, Мазари-Шариф.
   Я подошел к Захару, сидящему на спине хлюпающего окровавленной сопаткой Панамы. Мой друг с удивлением размазывал по щекам и рукам кровь из разбитого носа и надорванного уха. Но в остальном, кажется, был в порядке и даже настроен на продолжение драки. Он воинственно оглядывал пустырь со своего насеста, и мне было совершенно понятно, что если кто-то из наших оппонентов задумает пошевелиться - Захар непременно понесется добивать неразумного. Ну да, ну да, мне тренер как-то поведал, что нет разницы, кто кому навалял: дозу адреналина оба противника получают примерно одинаковую.
   - Чего, Захар, живой?
   - У-р-роды! - Опухшие губы забавно искажали его голос. - Вовремя ты, Серый! Меня одного они затоптали бы в пять сек.
   Я не стал говорить Захару, что если бы в подобную переделку мы с ним попали еще вчера - нас затоптали бы обоих. Вместо этого я помог ему подняться, и мы, охая и кривясь от боли, поковыляли восвояси - такие же грязные, как и в первом варианте моего будущего, но не побежденные.
   Мой товарищ несколько раз порывался вернуться: "чтоб навалять этой оборзевшей гопоте!", и мне стоило больших усилий уговорить его забыть об этой скоротечной стычке. Но еще долго - сидя на лавочке перед его подъездом - мы смаковали подробности нашего "побоища", хвастались друг перед другом шишками и дырами на одежде, и Захар несколько раз порывался сгонять за пивом и позвать еще пару институтских однокашников, чтобы отметить нашу победу. Я же, напротив, совершенно не хотел огласки.
   Если бы глупая Олька, ради которой и произошло это великое столкновение бойцовых оленей, узнала о его масштабах и итогах, Захару стало бы труднее пробиться к вожделенной девице: ему бы пришлось каждый день доказывать своей подружке, что он - самый главный самец в нашем небольшом городке. Я не хотел для него этих испытаний, которые, все равно, закончатся поражением - либо ему намнут бока, да так, что о всяких амурах придется надолго забыть, либо Олька возомнит себя такой королевной, что достойного ее принца найти в своем окружении не сможет. И виноватым в этом назначит Захара, поднявшего ей планку самооценки выше самых легких облаков. Пусть уж не знает, что и как там произошло - на пустыре за дискотекой.
   Всю ночь я ворочался, часто просыпался; мне мнились и мерещились грандиозные события, в которых я был главным действующим лицом. Во сне ко мне приходили за советом Брежнев (хотя уже прошел почти год со дня его смерти) и все наше Политбюро -, я одолевал происки Рейгана и всех остальных буржуев. В общем, встал я поутру полный желания устроить свою жизнь правильно, и вообще - помочь всем, кому смогу. Предупредить, предостеречь, посоветовать, подсказать.
   Мама рано ушла на работу, и мне пришлось самому делать для себя бутерброды, жарить вареную лапшу с тушенкой, а потом и мыть посуду.
   По дороге в институт я купил "Комсомольскую правду", как делал каждое буднее утро, за исключением понедельников, когда газета не выходила. В ней нашлась статья на весь газетный разворот про некую старушку из Болгарии, предсказывающую будущее. Я потратил минут двадцать на то, чтобы внимательно прочесть её. Сначала с интересом, а потом мне стало смешно. Все пророчества далекой Ванги были мутноватыми по сравнению с теми четкими образами, что виделись мне. И я сам, едва глянув на фотографию предсказательницы, точно знал, что не пройдет и дюжины лет, как бабка умрет, оставив после себя массу записанных добрыми людьми фраз. И другие досужие люди найдут в этих обрывках любое нужное пророчество - от местечковых событий для любого участка суши на планете до глобальных катастроф и встреч с инопланетным разумом. Все это ерунда, не стоившая даже той бумаги, на которой была напечатана.
   Со мной все было по-другому: я не предсказывал, я четко знал будущее, помнил, что станется с миром - до самой зимы 2012 года. Однако статья натолкнула меня на мысль о том, что если о моих способностях станет кому-то известно - меня просто замучают глупыми просьбами рассказать о будущем. И чем больше и точнее я стану рассказывать, тем чаще и настойчивее будут подобные просьбы. А потом непременно появятся серьезные дядьки в гражданском, и решат мою судьбу в свойственной их ведомству манере - тихо, просто, эффективно и крайне бесперспективно лично для меня. Словом, я решил молчать.
   И молчал больше шести часов, изучая премудрости электротехники.
   На последней паре, оказавшейся семинаром по "Научному коммунизму", я передумал. Потому что то, что я увидел в будущем своей страны, в будущем Коммунистической Партии, мне совершенно не понравилось.
   - ... вот об этом и написано, совершенно гениально, надо сказать! В замечательной статье Владимира Ильича "Детская болезнь "левизны" в коммунизме", - дудел у кафедры Иван Петрович Буняков.
   Был он лыс, как резиновый мяч, толстоног, и носил на голове пару ужасного вида родинок. Вместе с тем, при всем своем неказистом виде, языком владел Иван Петрович потрясающе и мог вывернуть любой разговор в нужное ему русло. Спорил всегда логично и последовательно, опираясь на мнение авторитетов, приводя цитаты из классиков, а когда не вспоминались, придумывал свои - столь же отточенные и правильные. Бывало, стоишь потом - после семинара - скребешь затылок и думаешь: "опять заболтал меня плешивый дед!"
   Но в тот раз мне было не до споров - Буняков рассказывал что-то о Ленине на броневике и его "Апрельских тезисах", а мне виделся совсем другой исторический персонаж - здоровенный седой мужик на танке. Ельцин. Он что-то возбужденно говорил, потрясая кулаком, почти орал, потом размахивал каким-то трехцветным флагом - я не понимал смысла этих действий, пока не "вспомнил". Август 1991 года, ГКЧП, "народный глашатай" Борис Николаевич - двуличный, истеричный, щедрый и жадный одновременно, чертовски талантливый организатор, политикан, готовый на все ради победы над оппонентами и обретения личной власти. Он мог как никто другой ударно работать, ставить эксперименты, лгать, воровать, убеждать, учиться и учить, притворяться удовлетворенным и бить успокоившихся в спину, играть в самоубийство и подставлять доверившихся. Но добравшись до самого верха, став практически монархом, он не нашел лучшего способа управления подмятой под себя страной, чем бесконечное пьянство и перекладывание своих прямых обязанностей на кого попало.
   Митинги по всей стране, разделившейся по политическим пристрастиям, национальным признакам, близости к Европе, танки в Москве, стрельба в своих сограждан, убитые - все это на самом деле (я уже был полностью уверен в своих прозрениях) происходило-произойдет в моей стране, и вместе с тем казалось мне совершенной фантастикой.
   Новый Узен, Фергана, Алма-Ата, Ош, Сумгаит, Карабах, Приднестровье: киргизы режут узбеков, узбеки - турок-месхетинцев, армяне азербайджанцев и наоборот, казахи - чеченов, грузины осетин и абхазов, и все вместе - русских. Страна как будто сошла с ума. Грузовики трупов, танки, вертолеты и спецназ. Бьющиеся в истерике, подстегиваемые адреналиновым штормом и командами ничего не понимающих командиров, солдаты лупят сограждан по спинам и головам саперными лопатками. Я "вспоминал" об этом как-то отстраненно, словно о давно пережитом - без злости и негодования. И это тоже было необычно.
   Иван Петрович о чем-то сцепился языком с комсоргом курса - Сашкой Дынькиным, учившемся в нашей группе, и я внимательнее присмотрелся к однокашнику. Сашка был немножко старше всех остальных - он только что вернулся из армии, куда пошел сам, совершенно добровольно отказавшись от отсрочки, полагавшейся студентам. Он мог говорить на любую тему часами, умудряясь при этом не дать окружающим никакой информации. Вот и сейчас их спор закрутился вокруг "обреченности капитализма". В общем даже это был не спор, скорее столкновение токующих глухарей: один сыпал цитатами из классиков и современных идеологов вроде недавно умерших Брежнева и Суслова, другой многословно и путано рассуждал о том же самом, переводя теоретический разговор в сторону практического применения освоенной политграмоты.
   Мне вдруг стало смешно: Дынькин, закончив через два года институт, на последнем курсе вступит в партию, потом станет освобожденным секретарем парткома института, через год перейдет в горком. По протекции ректора института и областного комитета партии поступит в Высшую Партийную Школу, окончит ее с отличием и еще через год - в 1990 году - уедет в Сибирь, где для него найдется место второго секретаря какого-то таежного крайкома партии. А еще через пять лет вернется на родину, став владельцем нескольких заводов дорожной техники и учредителем двух банков. Это он не будет платить любимым прежде "пролетариям" зарплату. Это Дынькин придумает выдавать ее не деньгами, а резиновыми лемехами и дорожными знаками. Это наш веселый и разговорчивый Сашка - тогда уже Александр Викторович - откажется содержать "социалку" при своих заводах, оставив в детских садах по одной няньке и отрезав опальные заведения от теплоснабжения. Это наш идейный комсорг будет брать многомиллионные кредиты в государственном банке. И, покупая на них валюту (мне по-настоящему стало не по себе - за операции с валютой совсем недавно и вышку давали), пополнять свои счета в банках на острове Мэн и в Коста-Рике, о чем и расскажет мне, будучи в изрядном подпитии, на одной из встреч выпускников института. И ни один кредит патриот Сашка не вернет - потому что "не верит, что кто-то там - в Кремле - сможет распорядиться этими деньгами лучше, чем Дынькин!" Он очень полюбит такие ежегодные встречи однокашников-"неудачников" - так он их станет называть, потому что окажется одним из очень немногих, кто будет к тому времени жив и сможет похвастать успехами. А в 2003 его убьют где-то в Испании.
   А сейчас они - Буняков и Дынькин - рассуждали о "заветах Ильича" и применимости принципов свободной конкуренции в социалистическом соревновании.
   Я спрятал лицо в ладони и вполголоса рассмеялся.
   - Ты чего, Серый? - толкнул меня в бок Захар. - Вспомнил что-то?
   - Ага, Захар. Вспомнил. - Я вытер выступившие в уголках глаз слезы и посмотрел на друга. - Захар, что ты будешь делать через десять лет?
   - Я-то? - Захар был хороший парень, но будущее волновало его только в плане популярности у женщин. - Женюсь, наверное.
   - Думаю, даже не один раз, - согласно кивнул я. - А еще что?
   - Ну-у-у-у... - он зачем-то открыл и закрыл 31-й том полного собрания сочинений В.И. Ленина с пресловутыми "апрельскими тезисами" - "О задачах пролетариата в данной революции". - Инженерить буду где-нибудь.
   - Нет, Захарка, - я покачал головой. - Будешь ты лысый и противный доцент на нашей кафедре, тискающий перед зачетами прыщавых первокурсниц.
   - А чего, тоже хорошо! - одобрил друг мое пророчество. - Это лучше, чем где-нибудь в области курятник электрифицировать.
   - Ну да, тебе лучше, чтоб курятники всюду были. Чем больше глупых, доверчивых "куриц", - я кивнул на соседнюю парту с Ленкой Прохоровой и Галькой Ицевич; Майцев успел "подружить" с обеими, - тем лучше, ага?
   - Это, брат, природа свое берет. И никуда от этого не денешься. Не виноват я, что нравлюсь им. Наверное, запах какой-то у меня - особенный?
   - Майцев! Фролов! - Окрик Ивана Петровича был неожиданным. - Вы чего там так громко обсуждаете?
   - "Майские тезисы", - сострил кто-то с задних парт и тем спас нас от пространных рассуждений Бунякова о месте партии в жизни каждого советского гражданина.
   Препод моментально прочувствовал неосмотрительно брошенный кем-то вызов и прорысил мимо нас к дерзкому студенту.
   К счастью для нашего спасителя - им оказался Колян Ипатьев - прозвенел звонок, завершивший сегодняшний учебный день. Дерзость осталась безнаказанной, но, немножко зная Бунякова, я был уверен, что на ближайшем занятии Коляну припомнится его острота. Да и Дынькин по своей комсомольской линии наверняка не оставит беднягу в покое: "майские тезисы" - это откровенная насмешка над ленинской статьей.
   Впрочем, я был уверен, что Колян выкрутится - его отец был парторгом мясокомбината и имел определенное влияние на людей, способных серьезно осложнить чаду жизнь.
   Вся группа с криками и топотом высыпала из аудитории. Я же остался.
   Напротив окна, в которое я смотрел, находился центральный вход в институт. Я представил, каким он станет лет через двадцать и увидел давно не ремонтированное крыльцо с разбитыми ступенями, ржавые листы металла на козырьке над ним, вывеску, тоже слегка побитую ржавчиной, называющую Alma mater техническим университетом.
   - Серый!
   Я оглянулся - в дверях стоял Захар.
   - А?
   - Там это... - он кивнул за спину, - тебя в профком зовут. Председатель ищет. Мне Нюрка Стрельцова сказала. Велела поторопиться.
   - Зачем?
   - Серый, ну мне-то откуда знать? Не я ж председатель! Может за успехи в учебе тебе полагается путевка в Варну и ящик "Слынчева бряга"? А может, выпрут с позором.
   - Ладно. Спасибо, Захар.
   Я стал укладывать в "дипломат" (предмет моей особой гордости, купленный на первые самостоятельно заработанные деньги) тетради и ручки. Майцев стоял в дверном проеме и словно что-то хотел спросить.
   - Чего ты мнешься, дружище? - Я подошел к нему и положил руку на его плечо.
   - Ты про доцента сегодня сказал...
   - Ну. Сказал и сказал. А что?
   - Я ведь никому об этом не говорил еще?
   - Захар, не тяни резину, скажи, что не так-то?
   - Мы с тобой как два еврея - вопросами разговариваем.
   - Вроде того. Так в чем дело?
   Он развернулся, выпуская меня из аудитории. И мы неспешно пошли в сторону институтского профкома.
   - Понимаешь, Серый... Стать доцентом в этом институте - это на самом деле то, чего я хочу больше всего. Но я никому не говорил этого. Ты же знаешь наших: сразу начнут ржать и приклеят этого доцента прозвищем навечно.
   - Это точно, - я согласился, потому что похожие истории случались часто. - А вопрос-то твой в чем?
   - Ну, понимаешь... Если я никому не говорил, то откуда ты об этом знаешь?
   Я задумался. Мне остро хотелось посвятить в свою тайну еще кого-нибудь, потому что носить в себе такое знание в одиночестве - это выше человеческих сил. Захар, по крайней мере, не сдаст. Если пообещает и будет о своем обещании помнить - не сдаст никому. С другой стороны, мне нужна была чья-то помощь, потому что мне становилось все яснее и яснее, что обладать этим знанием и не попытаться что-то исправить в том гадостном мире, что должен был обрушиться на мою родину уже через три-четыре года - не достойно не только гражданина, но и просто человека.
   Но вот как исправить? Здесь я терялся в догадках. Ясно было одно: нужно что-то делать! И делать срочно.
   - Захар Сергеич, - сказал я, - давай так поступим: я сейчас зайду в профком, а потом покажу тебе кое-что. И расскажу. Годится?
   - Лады, - Майцев уселся на скамейку посреди холла, потому что мы уже пришли.
   Я отдал ему свой дипломат и без стука вошел в кабинет, занимаемый студенческим профкомом.
   Еще не переступив порог, я знал, о чем пойдет речь.
   Наш профорг, усатый мужик совсем не студенческого возраста, сидел за столом у окна и нагло курил "Kent". Но, скорее всего, какую-нибудь "Стюардессу" или "Родопи", упакованные в давным-давно искуренную пачку "Kent", лежавшую перед ним на столе - и судя по кислому, отвратному дыму, так оно и было.
   - Ты кто? - не выпуская сигареты изо рта, спросил он.
   - Фролов. Мне Стрельцова сказала, что вы меня....
   - Точно. - Оборвал меня усатый. - Я - тебя. Хорошо, что сам пришел. Итак, Фролов, до меня дошли слухи, что все лето ты околачивался в сельских районах и помогал шабашникам переводить добро на говно.
   - Чего это на говно? - Его заявление вызвало во мне ожидаемый протест, потому что те коровники, что я построил под руководством Максима Берга - бригадира артели, были весьма неплохи.
   - А! - Он затушил сигарету в баночку из-под индийского кофе, до половины заполненную водой. - Знаю я, как вы, шабашники, такие вещи делаете! Без проекта, без надзора - херась-херась и готово! Не так, что ли?
   - Я кровельщик вообще-то был. - Помимо воли под его напором я почему-то стал оправдываться. - Мое дело маленькое.
   - Ну вот и молись, кровельщик, чтобы бракованный шифер, между прочим - украденный Бергом с территории шиферного завода при попустительстве кладовщицы, не полопался хотя бы год.
   Он закурил еще одну сигарету и, увидев, как я недовольно поморщился, выпустил струю прямо в мою сторону.
   - Не куришь что ли?
   - Не сподобился, - ответил я. - Да и запах какой-то.
   - Ничего, Фролов, скоро в армию пойдешь, там из тебя мужика сделают. - Он даже прикрыл глаза и растянул в улыбке рот, обнажив крепкие, но очень кривые и почти коричневые от никотина зубы; видимо, представил себе этот процесс "делания мужика".
   - Да я и так... Совсем не баба.
   - Это ты потом своему сержанту расскажешь, а сейчас вот что! Ты деньги за шабашку получил?
   - Ну да, есть немного. А что?
   - А взносы профсоюзные кто за тебя платить Родине будет? Я? Нет, братец, я свое заплатил вовремя!
   - А разве с шабашек положено? - Что-то ни о чем подобном мне слышать не приходилось.
   Он встал со своего места и, попыхивая сигаретой, обошел вокруг меня.
   - Вот смотрю я на тебя, Фролов, и понять не могу. То ли ты умело притворяешься, то ли в самом деле дурак? Тебе на прошлой сессии предлагали в стройотряд пойти? Предлагали. А ты не захотел заработать честных девяносто рублей в месяц с автоматической уплатой профсоюзных взносов. Тебе подавай четыреста! Вот и плати со своих доходов в пользу ребят, что ударно надрывались на стройке, возводя, между прочим, бассейн для института!
   - Так не построили же? Как стоял второй этаж назаконченный, так и стоит.
   - В следующем году построят. Или через три года. Дело не в этом. А дело в том, что они взносы уплатили со своих небольших доходов, а ты - нет! Хотя заработал не в пример больше однокашников. Теперь пришла пора восстановить историческую несправедливость!
   Как это должно выглядеть: "восстановить историческую несправедливость"? Я, честно говоря, не понял, но, устав препираться, вздохнул:
   - Сколько я должен?
   Усатый профорг подошел к своему столу, покопался в разложенных на нем бумагах.
   - А, ну вот она, родненькая! Итак, Фролов, в ведомости у председателя колхоза "Брячинские нивы" ты расписался за четыреста двенадцать рублей. Это больше семидесяти, значит, размер твоих взносов составит один процент, - он потыкал пальцем в кнопки здоровенного калькулятора "Электроника Б3-34" , - то есть, четыре рубля двенадцать копеек. Коньяк "Три звездочки" десять лет назад - тика в тику!
   Из-за четырех рублей он мне компостировал мозг? Я полез в карман и вынул пару мятых пятерок, и мелочью сколько-то. Отсчитав монеты, я положил перед ним на стол одну пятерку и копейки, отступил на шаг:
   - Где расписаться?
   - Расписаться-расписаться-расписаться, - пропел усатый. Он отдал мне сдачу - рубль с надорванным краем. - Не нужно расписываться. Давай книжку свою профсоюзную, штампик поставлю.
   Уже на выходе из кабинета я услышал брошенное мне в спину:
   - И в комитет комсомола зайди - там тоже за тобой должок числится. За три месяца - при твоих заработках четыре рубля шестнадцать копеек!
   - Ага, спасибо, зайду.
   Захар дисциплинированно ждал меня в холле и при моем появлении сразу вскочил:
   - Ну что?
   - Взносы не уплачены были. Не скопить мне на "Иж-Планету-5". Даже к защите диплома.
   - Много должен? - Сочувственно сморщился Майцев.
   - Четыре рубля двенадцать копеек, - трагичным голосом сообщил я. - Все пропало, шеф!
   - Тьфу на тебя! Серый, чего ты дурака валяешь? Пошли лучше перекусим чего-нибудь, а то что-то пузо сводит уже.
   Он отдал мне мой дипломат, и мы вразвалку потопали по темным пустым коридорам в буфет на втором этаже - почти напротив нашей кафедры.
   В полупустом зале лениво жужжали мухи, совершенно не желавшие садиться на разбросанную по подоконникам липкую ленту. Изредка кто-то из посетителей взмахивал рукой, отгоняя назойливую тварь, и тогда становилось заметно, что за столиками сидят не жующие манекены, а вполне нормальные люди.
   Очереди не было, но мы все равно задержались на раздаче - Захару понадобилось выразить новенькой кассирше (кстати, довольно хорошенькой) свое безмерное восхищение. Он сыпал комплиментами обильно и вязко, словно совсем забыл о том, что вчера был за это бит. И конечно, юная работница торговли не удержалась - через пять минут захаровского монолога у него был и телефон Ирочки и твердое обещание "как-нибудь встретиться".
   Я взял стакан березового сока за восемь копеек, пару пирожков с картошкой по девять за каждый и полстакана сметаны за двенадцать - все вместе на тридцать восемь копеек. Захар потратился куда основательнее: он прикупил еще шоколадку "Аленка" и подарил ее своей новой знакомой. Я хмыкнул: с такими тратами ему никакой стипендии не хватит!
   Мы сели за стоящий в углу столик на кривых трубчатых ножках - слегка качающийся и никогда не горизонтальный. Зато чистый.
   - Ну? - Усевшись, Захар посмотрел на меня так, словно сию минуту ожидал немедленного признания в работе на ЦРУ и диверсии против журналов "Молодой коммунист" и "Агитатор".
   - Баранки гну!
   - Не, ну Серый, ты же обещал!
   - Дай поесть!
   Я смотрел на него и видел его почти безоблачные пятнадцать лет будущей жизни. Потом еще десять лет выживания в обшарпанных институтских стенах, пара грантов от неведомых фондов, защита докторской. Профессура на кафедре - как короткий этап провинциальной карьеры и отъезд в длительную командировку в какой-то университет в Сиэтле. И думалось мне, что я не совсем вправе лишать его той жизни, что была ему уготована. Но, с другой стороны - что я смогу сделать один? Только удавиться.
   - Значит, Захарка, дело вот в чем... Я вижу будущее.
   Глава 2.
   Сказать, что Майцев мне не поверил - значит сильно смягчить его отношение к моему откровению. Он не только не поверил, он еще и надулся, решив, что я пытаюсь его разыграть. Вот есть у него такая черта характера - то, что не укладывается в рамки возможного, обязательно служит одной цели - обмануть несчастного Захара! Как дожил-то с такой мнительностью до института?
   Он принялся размахивать руками и доказывать мне, что происходящее со мной невозможно в принципе.
   - Ты пойми, - горячился Майцев, - если бы человек мог знать будущее, он бы непременно попытался его изменить! А если его изменить, то оно уже никакое не будущее, а просто вариант развития событий! Даже не так! Вот смотри: чтобы в будущем что-то было, нужно, чтобы там был свет. Так? Какое будущее без света? Но его там еще нет! Он еще не достиг той точки пространства, в котором наступает будущее! Мы не можем видеть будущее, потому что оно еще не освещено! Понимаешь? И значит, предсказать его невозможно!
   Как же, ага! Если невозможно, но происходит - значит еще как возможно! Просто нет подходящей теории.
   И тогда в первый раз я проделал фокус с бумажкой.
   Я достал из дипломата тетрадь и на последней странице, скрывая строчку от Захара, написал: "Марьяна Гордеева".
   - Захар, выйди из буфета и познакомься с какой-нибудь девушкой. - Сказал я. - Тебе ведь это легко?
   Разумеется, девушка оказалась Марьяной и, само собой - Гордеевой.
   Захар сел напротив меня и, прищурившись, как Ильич в октябре, выдвинул догадку:
   - Ты это подстроил, да? Но как?
   - Сейчас мы выйдем с тобой из школы, - так мы по привычке называли свой институт, - и пойдем по Проспекту Мира. На первом перекрестке мы увидим, как толпа пассажиров толкает к остановке обесточенный троллейбус.
   - Они чего, больные? Зачем троллейбус толкать?
   - Пошли, - я поднялся. - Заодно и спросишь. Номер троллейбуса - двенадцатый.
   Спустя двадцать минут мы сидели в тени старого каштана и пили пиво "Ячменный колос" - дешевое и отвратительно теплое, купленное в ближайшем универсаме.
   - ... подожди-ка, - в который раз говорил Захар. - То есть, если ты что-то "вспомнишь" - оно случается?
   - Да, если я не сделаю чего-либо, что помешает в будущем этому событию. Но тогда я "помню" и старое и новое.
   - То есть, если ты кому-то расскажешь, а он просто отмахнется - то никаких изменений не будет?
   - Я не могу рассказать кому-то. Если я не "помню" будущего у человека - я ничего сказать не могу. Ну-у-у... Вот ты же помнишь всех своих детсадовских приятелей? Многих?
   - Ну да.
   - А про многих ты знаешь, что с ними сейчас происходит?
   - Примерно про половину. Но к чему ты это?
   - Да к тому! Если я не "помню" о человеке в будущем, то и не могу сказать, что с ним произойдет!
   - Как-то это все сложно, - поморщился Майцев. - Вроде того, что ты стал обладать памятью себя же, но пятидесятилетнего? И если о ком-то не знаешь, потерял человека, то и сказать о нем нечего?
   - В десяточку! - Похвалил я Захара. - Только если я пытаюсь изменить будущее, то каким-то образом меняется и моя память о будущем. Вот такая хитрая штука.
   - Сдается мне, - протянул мой друг, - без поллитры нам не разобраться. Маловато пивка-то будет для такой задачи!
   Я хмыкнул и откупорил еще одну бутылку.
   - Слушай, Серый, а я как сессию сдам? С хвостами?
   - Захарка, ты ж заучка и общественник. Ну как ты сдашь ее с хвостами? Не нужно быть пророком, чтобы ответить на твой вопрос. К бабке не ходи, сдашь без хвостов.
   - Хорошо, - согласился Майцев. - А вот, к примеру, что со мной будет через тридцать лет? В... две тысячи... четырнадцатом?!
   - Понятия не имею. - Я засмотрелся на симпатичную старшеклассницу, бредущую домой после уроков.
   - Как это? Ты же только что мне рассказывал, что видишь всех насквозь, как Петр Первый! Это Гусева Наташка, не обращай внимания. Так себе, тупа, как валенки Зыкиной. Или кто там про них пел?
   - Русланова, - ответил я. - А мордашка хорошенькая.
   - Зубы кривущие, - поморщился Захар. - Так почему ты понятия не имеешь?
   - Потому что тот, чья память в моей голове, живет в декабре две тысячи двенадцатого. И знает о том, что будет дальше - чуть больше Наташки Гусевой. Странно только, что о самом себе я ничего сказать не могу даже и до декабря двенадцатого. Как-то зыбко все. Наверное, потому, что теперь я каждую минуту принимаю решения, которые меняют мое будущее?
   - Ха! - Захар стукнул себя по голове. - Анекдот вспомнил про будущее! Слышал-нет?
   - Это какой?
   - Ну, про то, как русского и американца на сто лет заморозили?
   - Рассказывай, - подбодрил я друга.
   - Ну вот, заморозили русского и американца на сто лет. Проходит сто лет, их размораживают и в тот же день оба умирают от инфаркта. Американец - от того, что включил радио и услышал:  "Колхозники Оклахомщины, Канзасщины и Примисиссипья досрочно сдали в закрома Родины зерно нового урожая!"
А русский - от того, что услышал по радио: " На очередном, триста двадцать четвертом съезде ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев от лица всего советского народа заявил!.." Ха-ха-ха...
   - Смешно, - рассеянно произнес я. И добавил: - На самом деле все будет ровно наоборот.
   - Ик, - непонятно ответил Майцев. Помолчал и сообщил еще раз: - Ик! Вот же привязалась икота! Ну хорошо, Серый, это все здорово, но что мы теперь делать-то будем? И почему наоборот?
   Я допил остатки из второй бутылки и открыл ключом от дома последнюю. Пока в ней не закончилась жидкость, я успел рассказать другу о своих видениях и прозрениях.
   Как я и ожидал, Захар услышанным тоже впечатлился и по своему обыкновению принялся изображать Андрея Миронова в образе ветряной мельницы:
   - Подожди-подожди! Почему это все так плохо-то будет? У нас же самая сильная страна! Мы развиваемся вдвое быстрее США! Посмотри статистику по годам - мы каждый год заканчиваем опережающими темпами! Вдвое! А по некоторым показателям и впятеро! Принята продовольственная программа на восемь лет: мы скоро весь мир дешевым продовольствием завалим! Скоро сибирские реки напитают казахские степи и узбекские пустыни, знаешь, как тогда заживем?! А машины? В Тольятти новую марку осваивают - "восьмерку"! Ты ее видел? Там никакие мерседесы рядом не стояли! А наши страны соцлагеря? СЭВ, имея всего десять процентов населения от общепланетного, выпускает продукции больше чем на тридцать! В Англии вон забастовка шахтеров - того и гляди революцию устроят... К нам эта девчонка - Саманта Смит приезжала! Во всем мире разрядка!
   Цитирование газетных передовиц и избранных мест из речей Брежнева, Андропова, Суслова заняло у Майцева минут пять - он всегда был отличником и штатным политинформатором - еще со школы.
   Все это время я сидел и улыбался - информации в его голове отличника скопилось минимум на плохонькую кандидатскую диссертацию по политэкономии. И уж замполитом он точно мог бы быть в любом, наугад выбранном, батальоне. Когда он выдохся, я просто выложил ему ближайшую перспективу:
   - Андропов умрет в конце зимы. Генсеком назначат Константина Устиновича Черненко...
   - Он же деревянный по пояс! - перебил меня Захар. - Он сам никогда ничего не делал. Вечный заместитель... И старый. Еще старше Андропова!
   - Именно поэтому и назначат. Болеть он будет так же как Андропов, и править страной тоже будет с больничной койки. Год примерно. Потом придет молодой, энергичный реформатор Горбачев...
   - А этот совсем молодой, - и эта кандидатура не понравилась Майцеву.
   - Он проживет очень долго. Поначалу основой его действий станет реформирование всего и вся. Увлекшись этой чехардой, заигравшись в кабинетные игры со своими помощниками - Яковлевым, Шеварднадзе, интригуя со всеми против всех, он поднимет в стране такую волну наплевательства и вседозволенности, которая сметет и его самого и его помощников. И еще спустя двадцать лет люди будут спорить - был ли он агентом какого-нибудь ЦРУ или действовал по собственному скудоумию? Страну он потеряет. И на целое десятилетие бывший Советский Союз будет занят собиранием себя в кучу. Но так и не соберется.
   - Нужно же что-то делать! Кошмар! Как-то предупредить, объяснить! Нужно написать в Политбюро, предостеречь их от Горбачева! - Размахивая руками, он шоркнул засученным рукавом по левому уху, едва не оторванному во вчерашней драке, скривился и заскулил: - Ой-ой-ой!
   - Вот ты дурень, Захар!
   - А чего сразу дурень?
   - В травмпункт вчера идти нужно было, балбес! Пришили бы твое ухо на место.
   - А! - Легкомысленно отмахнулся Майцев. - До свадьбы заживет!
   - В ближайшие двадцать пять лет тебе не грозят никакие свадьбы! - Теперь, отягощенный моими откровениями, он не женится никогда - я это видел. Вся его будущая жизнь теперь будет посвящена выполнению нашего плана. Прям Овод какой-то.
   - Ну вот, тем более! Зачем мне пришитые уши? Эх, жизнь моя - жестянка! Так что делать-то будем со страной? Напишем письмо в Политбюро?
   - Нет. Они ничего значимого уже сделать не смогут - сил не хватит. А мы для начала еще пивка возьмем, - предложил я.
   - Вот, начало мне уже нравится! - Захар, как обычно, был полон оптимизма и желал немедленного действия. - Жалко Юрия Владимировича. Буняков вон говорил, что если бы Генсек навел порядок в стране... Ну все эти "хлопковые дела", зятья и кумы, ну, ты понимаешь... Тогда бы мы - ого-го!
   Истратив еще полтора рубля из моего "кровельного" гонорара, мы взяли по три бутылки "Колоса" и уселись в детской песочнице, навсегда покинутой детьми по прозаической причине: песок в ней давно кончился, а в той смеси отсева и пыли, что еще оставалась на дне, местные псы устроили общественный сортир. Но деревянный грибок над местом прежних детских сборищ обеспечивал хорошую тень, защищая пятачок земли снаружи периметра собачьего заведения от непривычно жаркого для конца сентября солнца - и по обоюдному одобрению мы решили не замечать лишних условностей. Усевшись на бортик песочницы спиной к псиному туалету, мы занялись продумыванием планов по спасению дорогой Родины. Ну и пиво здесь было весьма кстати. Потому кстати, что по старинной русской традиции решение серьезных вопросов на трезвую голову - гарантированный провал предприятия. К согласию стороны не придут.
   - Расскажи мне, Серый, а что будет с миром? - Захар всегда отличался стремлением подходить к любому делу глобально и комплексно. - Мы же не можем бездумно вносить изменения в будущее СССР?
   Я, напротив, считал, что внешнее окружение нам не важно - нужно просто нажать на определенные места в нужное время, чтобы ситуация сама собой выровнялась.
   Но для того, чтобы внести ясность и по возможности больше к вопросу не возвращаться, я задумался на минуту, а потом стал вещать:
   - Ну, о том, что с социализмом в одной, отдельно взятой стране, будет покончено уже через семь лет - я тебе рассказывал. И вот, когда мы начнем, засучив рукава, строить светлое капиталистическое будущее - Союз развалится на республики. С Российской Федерацией останутся только нынешние автономии. Некоторые, ставшие независимыми, республики тоже разделятся на части. Запретят, а потом вновь разрешат Коммунистическую партию. Развалится СЭВ, и почти в полном составе - кроме России и Кубы - вступит в НАТО. Там тоже все растащат по своим углам: Чехословакию пополам, Югославию вообще на несколько частей, в которых будет идти долго очень нешуточная война. Албания только относительно спокойно отделается в этот раз. Но только потому, что никому не нужна. Ее время наступит немножко позже - и там тоже будут свои революции. При участии НАТО, ООН, да и наши там тоже отметятся. Что будет происходить в Африке - я не знаю. Тоже какие-то войны-революции. В Сомали прибрежное население - рыбаки - будут заниматься пиратством поголовно: угонять целые танкеры и пассажирские лайнеры, требовать выкуп. Берлин объединится, а потом и обе Германии - ГДР и ФРГ...
   - Подожди! - Встрепенулся Захар, вспомнивший что-то из поучений Бунякова. - Прямо голова кругом идет! Ведь если Германия снова станет такой сильной - она сразу новую войну устроит!
   - Не знаю, за двадцать лет существования - не устроила. Так мне продолжать?
   - Ага, давай!
   - Европа объединится в Евросоюз. Он, в принципе и сейчас есть - ФРГ, Франция, Италия, Бельгия, Греция, Британия, еще там кто-то... Не больше десятка стран сейчас. И больше на бумаге, чем в реальности. А к двенадцатому году их там будет около тридцати. С общей валютой - евро, с общей внешней границей. И практически с объединенными вооруженными силами - НАТО.
   - Афигеть! - Прокомментировал Захар. - Да ладно?!
   - Точно - вся Европа - от Португалии до Финляндии. И бывший соцлагерь тоже там же окажется - все эти Венгрии-Польши-Румынии-Болгарии. Из наших - Литва, Латвия, Эстония. И Украина будет туда же лезть и Грузия. Вся Европа за исключением нескольких стран, что и сейчас сильны лица не общим выраженьем - Швейцария, Норвегия, Исландия. И за спиной этих структур постоянно будет висеть тень США.
   - А Израиль чего? Он же тоже всегда с США?
   - А в Израиле половина населения будет говорить по-русски!
   - Как это?
   - Все наши евреи побегут в землю обетованную, когда выезд перестанет быть сложным. В общей сложности свалят около полутора миллионов человек. Останется только пятая часть от тех, что живут в СССР сейчас. Правда, большинство из тех, кто сбежит - осядут в Германии и США. А в целом Израиль... будут потихоньку воевать с палестинцами, ругаться с окружающими арабами - постоянно. С применением танков и авиации. Я не знаю подробностей. Видимо, тот я - из двенадцатого года - темой не интересовался.
   - Зря, - сокрушился Захар.
   - Тебе-то чего? Разве ты еврей?
   - Да просто интересно! А что США?
   - США надолго останутся доминирующей в мире силой, почти единолично решающей, кто прав, а кто виноват. Ведь "Империи Зла", как назвал нас Рейган полгода назад на восьмое марта, не останется и щелкнуть им по носу никто не сможет! Разбомбят Югославию, Афганистан, Ирак - дважды, Ливию, тоже дважды... Сомали, Гренада, Панама, Судан, Босния, Сирия, Иран. Короче, "Империя добра" разгуляется не на шутку! Только успевай трупы считать. Пока Китай не начнет в "приветливой" улыбке зубы скалить - американцы будут делать все, что захотят.
   - Китай? - Майцев поперхнулся очередным глотком и закашлялся. - А Китай-то с какого боку? Они же нищие как крысы церковные!
   - А Китай, дружище, станет через пятнадцать-двадцать лет очень силен. Необыкновенно. Сильнее СССР, Германии, Японии. Потому что первым сообразит, что плановая экономика в соединении с частной инициативой и наплевательским отношением к авторскому праву - смесь чрезвычайно продуктивная, позволяющая реализовывать такие проекты, которые при отдельной плановой экономике или при отдельном частном производстве никогда не станут достижимыми. Это назовут "китайским экономическим чудом". Как тебе программа строительства в течении двадцати лет по двадцать городов-милионников ежегодно на пустых землях? Представляешь: стоит город - с магазинами, домами, кинотеатрами и стадионами, с библиотеками... Короче - настоящий город, размером со Свердловск или Куйбышев, а населения там - тридцать тысяч человек? При вместимости в миллион?! Пустые улицы и дома, магазины и школы - никого нет! И никакого квартирного вопроса! Но им мало этого - они такие же города и в Африке возводить начнут. Посреди пустыни поставят город за пару лет на полмиллиона человек, а жителей - три сотни. Как тебе масштабы?
   - Интересно. То есть плановая экономика и частное производство?
   - Ну, есть еще несколько сопутствующих моментов. Про компьютеры слышал?
   - БК-ашки, что ли? Читал в "Науке и жизни". Они только-только в серию пошли. Еще про ЕС ЭВМ Хорошавин рассказывал в прошлом семестре. И про "Агаты" - их, вроде бы, как раз с чего-то американского слизали. Или ты про БЭСМ-6? Тоже занятная штука. Только старая.
   - Да про все! Через двадцать - двадцать пять лет они будут повсюду: от пылесосов до космических кораблей. Они будут управлять движением на железных дорогах и аэропортами, распределением электроэнергии по всему миру и помогать водить машины, хранить милицейские базы данных и обучать людей. Словом, их распространение станет тотальным. Они заменят людей, книги, дома культуры... Да даже не представляю такого места, где бы их не было! Японцы их даже в унитазы пихать станут - для мгновенного медицинского анализа мочи и какашек.
   - Бе! - Поморщился Майцев. - И к чему ты это?
   - Ха! К чему?! - Я уже порядком захмелел и поэтому стал говорить громко. - Да к тому, что для их создания нужна элементная база! Полупроводники! А для них нужны всякие редкоземельные металлы! А их доступные месторождения - на девяносто процентов в Китае! Вот тебе и источник бешенных успехов: либо мир развивается и платит за это Китаю, либо развивать становится нечего!
   - Да, удивительное - рядом... - глубокомысленно пробормотал Захар. - А на Марс когда высадятся?
   - В обозримом будущем не до Марса будет человечеству. Все силы уйдут на войны, на борьбу с экономическими неурядицами...
   Вещая, я не заметил, как рядом с нами примостился какой-то потрепанный дядька с наколотыми якорями на руках, но он бесцеремонно влез в разговор:
   - Парни, дайте мне рупь, а лучше пять - на бутылку "Московской" и плавленый сырок "Дружба" - и я вам расскажу хоть про Марс, хоть про Юпитер! Даже про "черные дыры" Джона Уиллера! Могу еще про общую или специальную теорию относительности, но тут уже лучше два пузыря иметь! Я же с самим Челомеем в одном бюро три года бок о бок! Ракеты-космолеты, все такое...
   - Иди отсюда, мужик, - нахмурился Захар. - Вот тебе тридцать копеек, купи себе пивка на опохмел.
   Он протянул дядьке две монетки по пятнадцать копеек.
   - Спасибо, сынки, - мужик сжал в ладони деньги. - Но лучше бы рупь и потом поговорить, а?
   - Иди! - строго сказал Захар. - Магазин скоро закроется - вообще сухой останешься!
   Когда мы остались вдвоем, Майцев почесал горлышком бутылки затылок и вновь задал исторический вопрос:
   - Так что же делать, Серый? Мы же не можем вот так, взять и оставить все как есть! Мы же потом себе локти изгрызем, что могли и не стали! А?
   - Изгрызем, - подтвердил я. - Однако, Захарка, чем больше думаю, тем менее очевидно мне - что стоит делать?
   - Как это? - Возмутился Майцев. - Должно быть наоборот!
   - Может быть и должно быть наоборот, только получается так как получается. Вот взять хотя бы цели вмешательства. Чего мы хотим достичь?
   - Ну... это, - неопределенно покрутил в воздухе ладонью Захар. - Миру-мир, войне-пиписька!
   - Вот именно. Как говорит мама, которой кто-то подарил книжку с китайскими мудростями: кораблю, который не знает куда плыть, любой ветер будет попутным.
   - Эт точно, - промямлил Захар.
   - Но мы-то с тобой будущие инженеры и должны понимать, что произведенная полезная работа зависит от направленности вектора приложенных сил? Какой смысл барахтаться, выбиваясь из сил и не приближаясь при этом к неосознанной цели?
   - Эт точно, - повторил Захар. - А ты не можешь посмотреть - к чему следует приложить силы, чтоб добиться максимальной отдачи?
   - Не-а... Для того чтобы увидеть изменения, мне нужно что-то сделать, ведущее к этим изменениям. Рассуждать можно до бесконечности - пока нет действий, ничего не изменится.
   - Эх, а я-то думал...
   - Еще подумай. Вопрос тот же - цели?
   - А какие они могут быть? Есть варианты?
   - Записывай, - хмыкнул я. - Первая: сохранение СССР и вообще всего, что мы видим вокруг. На мой взгляд - полная чушь, потому что механизм уже запущен и противиться ему - только слегка оттянуть время и умножить количество пострадавших.
   - Нет, Фролов, ну что ты говоришь! - возмутился Захар. - Если Союз сохранить, то мы им всем по жопе настучим!
   - Наша цель - настучать кому-то по жопе или чтобы все было ништяк?
   - Ну, вообще-то, чтобы все было ништяк. Хотя и по жопе кое-кому настучать... Заманчиво.
   - Тогда, как будущий инженер, ты должен понимать, что остановить несущийся под откос каток не сможет никто, ни один кролик, ни второй. Ни оба вместе взятые. Размажет по дороге.
   - А если нас будет тысяча?!
   - Захар, - я устало пожал плечами. - Давай разговаривать не лозунгами, а предельно прагматично и приближенно к жизни? Сколько тех кроликов передавит твой каток, прежде, чем хоть на чутку притормозится?
   - Не мой, а твой! - уточнил Майцев. - Ты про каток придумал!
   - Хорошо, мой! Но все-таки, давай будем реалистами?
   - Легко тебе говорить: ты будущее видишь!
   - И прошу у тебя совета и помощи.
   - Ладно, давай, что там "во-вторых"?
   - Пожалуйста: не допустить доминирования США! На мой взгляд, тоже ерунда.
   - Почему это?
   - Потому, что есть такая наука - экономика. И в ней, не в науке, а в самой экономике, США уже доминируют полвека, подмяв по себя полмира. И если СССР своих ненадежных друзей кормит, уменьшая собственные силы, то американцы поступают мудрее - делают должными своих подопечных, а потом обдирают их как липку под пение о демократии и равноправии. Но ты еще маленький, тебе рано об этом знать.
   - Да уж не меньше тебя!
   - Только у тебя, Захарка, нет сорока пяти лет памяти и опыта. А у меня есть.
   Захар отвернулся, чвыркнул носом, но, посидев пару минут в позе роденовского "Мыслителя", согласился:
   - Не поспоришь. Что там в-третьих?
   - В-третьих? Чтоб на Марсе яблони цвели!
   - Ерунда! - отмахнулся Захар. - Давай по существу?
   - Вот что получается, Захарыч. Если мы пытаемся лезть в политику, к каким-то официальным лицам, нам, скорее всего, не поверят. Будет хуже, если нарвемся на тех самых пресловутых "агентов влияния" - тогда точно будет "Здравствуй, речка Колыма!" Если начнем "просветительскую" работу среди своих друзей и знакомых - будет совсем плохо. У нас в Конституции прописана "руководящая и направляющая роль партии", а мы, получается, попытаемся ее собой подменить - а это вообще ни в какие ворота не лезет. Мне моя шкурка дорога. Можно попробовать самим пролезть на самый верх - при нашем-то знании раскладов это не сложно. Но есть одно "но" - у нас совсем нет времени, и мы слишком молоды, чтобы всерьез рассчитывать в ближайшие пять-семь лет достичь какого-то авторитетного положения в обществе. Хоть и был Гайдар не единственным, кто в шестнадцать лет полком командовал, но времена те прошли.
   - Эх, куда не кинь - всюду клин, - прокомментировал мои рассуждения Майцев.
   - Слова не мальчика... Ладно, Захарка, вот что я надумал. Как говорил наш вождь и учитель Владимир Ильич, тогда еще просто Ульянов - "Мы пойдем другим путем"! Если уж не получается у нас встать на пути исторического процесса, мы должны им воспользоваться! Оседлать несущийся каток, так сказать, и постараться поиметь на этом...
   Я не закончил фразу, потому что из-за дома вышел наш вчерашний противник - Васька Глибин со всей своей компанией.
   - Кажется, мы влипли, - проследив за моим взглядом, прошептал Захар.
   Но он ошибся. Васька остановил свою кодлу и указал им пальцем на скамейку метрах в тридцати от нас. А сам, улыбаясь и слегка прихрамывая, подошел к нам:
   - Привет, чуваки! - В правой руке у него был пломбир в стаканчике, немного уже подтекающий. По руке извивалась молочная дорожка, которую Васька периодически слизывал.
   - Здоров, Вась, - поздоровался я один. - Как колено?
   - Хрустит, - коротко пожаловался Глибин. - Сам-то как?
   - Да мы нормально. У Захара вон ухо зарастет и вообще все отлично будет.
   Васька присел на корточки напротив нас, цыкнул слюной в сторону, взглянув на стаканчик, отправил его вслед за плевком и после этого задумчиво произнес:
   - А Олька-то с Кузьменом домой ушла.
   Кузьмен был районной знаменитостью - играл на гитаре, колол партачки желающим, пил почти круглосуточно дешевый вермут и играл в карты на деньги. Стопроцентно асоциальный элемент, которому почему-то нипочем были все андроповские строгости.
   - Да пофиг, - жестко ответил я. - Хоть с футбольной командой "Пахтакор". Пиво будешь?
   - Не, я сегодня в завязке, - отказался Глибин. - Вечером на водительские курсы идти, учиться. Так что я пас.
   - Ну как хочешь.
   Повисло молчание, нарушаемое лишь Захаром, чвыркающим своим распухшим носом.
   - Ты что там про Мазари-Шариф говорил? - наконец подошел к теме своего появления Васька. - И где это?
   - Просто будь осторожнее. Если, конечно, тебе не хочется стать памятником.
   - Откуда ты знаешь?
   - Можешь забить. Я не неволю. - У меня не было желания посвящать кого-то еще в свои дела.
   - А с Санькой все точно?
   - Посмотрим.
   - Ладно, Серый, бывай, - Василий поднялся. - Мы ж не враги?
   - С чего бы? - Наша стычка была не первой и даже не десятой.
   - Ну и ладненько. Пока.
   - Пока.
   Захар порывался сказать что-то обидное Ваське во след, но сдержался, потому что я показал ему кулак.
   - Ты ему что-то сказал? - ревниво спросил Захар, когда Глибин отошел достаточно далеко, чтобы уже не услышать.
   - Не обращай внимания, вырвалось случайно.
   - Ты, Серый, смотри мне! - Построжился Захар. - Ляпнешь где-нибудь неосторожно, и - капец! Повяжут и в дурку! А то еще антисоветчину пришьют! Тебе оно надо?
   - В дурку, говоришь? Вот кстати вспомнил. Не мешало бы мне провериться на предмет шизофрении.
   - Если верить всяким "свободным голосам", то у нас у всех поголовно вялотекущая шизофрения. Во всяком случае - диагноз частый и опротестовать его сложно. - У Захара отец был психиатром, а под кроватью мой друг прятал радиоприемник "Грюндиг", выменянный на старый мопед. - Так что не испытывай судьбу. О том, что у тебя есть эта самая вялотекущая шизофрения, я тебе безо всяких консилиумов скажу. Даже гадать не нужно.
   Солнце уже опустилось за дома и стало стремительно холодать.
   - Ну так что с твоим оседланием исторического процесса?
   Я немножко подумал - как бы поточнее и покороче это все объяснить...
   - Почему произошел с нашей страной такой коллапс? - Спросил я. И сам себе ответил: - Причин, по большому счету, две. Первая - действия внешнего врага - США и Великобритании, вернее, наоборот - Великобритании и США, потому что главнее всегда мозг, а не кулаки. А вторая - желание наших доморощенных карьеристов получить законные неоспоримые права на владение тем, чем они управляли. Внешние силы создали подходящую конъюнктуру, внутренние - ее реализовали. Но в основе обоих встречных движений лежали деньги.
   - Как это?
   - Леонид Ильич со товарищи на волне подъема нефтяных цен в начале семидесятых очень своеобразно перестроил нашу внешнюю торговлю и, соответственно, внутреннюю структуру производства и потребления. Теперь СССР полностью зависим от цен на нефть. А цены устанавливают они - американцы и англичане - на своих биржах. И цена выражается в долларах. Которыми, и только ими, за нефть и расплачиваются. Для того, чтобы накормить детей в пионерском лагере, нам нужно продать тонну нефти. Но если цена упадет в пять раз? Если ее сознательно уронят? Достаточно ли будет нам продать пять тонн, чтобы обеспечить детишек? Удивишься, но нет! Потому что добыча нефти тоже стоит денег и когда для выкачивания одной тонны нефти нам нужно будет продать две - наша экономика рухнет в такую яму, что выкарабкиваться придется десятилетиями. И в эту нефтяную яму мы будем падать несколько раз - каждые десять лет. Наше престарелое Политбюро, состоящее, кстати, сплошь из материалистов, почему-то считает, что политика первична над экономикой. Странно, материалисты, а проповедуют оголтелый идеализм. Вроде того, что возбужденный лозунгами энтузиазм победит любую экономическую реальность. Что достаточно рассказать негру в Анголе про идеи Карла Маркса (ну и подкинуть немного крупы и пару "Калашниковых"), и он перестанет желать здоровья своим детям, богатства родителям и жена его откажется от новой швейной машинки, и все вместе они ринутся на штурм правительственных казарм. А так не будет! Если у тебя есть деньги - можешь исповедовать любую идеологию, ее примут. Но если свои слова ты не можешь подкрепить ничем, кроме других слов - то перспектива твоя рисуется очень ясно. И тот же Карл Маркс это прекрасно понимал. Только почему-то излишне уверовал в разобщенность капиталистов и в солидарность пролетариев. А все ровно наоборот. Капиталистам проще договориться. Они умнее, образованнее, сытее - у них есть время на обдумывание и им есть, что терять. И когда наши старцы - политические долгожители не смогут обменивать нефтяные доходы на датскую свинину и канадский хлеб - их ближайшие помощники сами начнут раздирать страну на части, норовя ухватить кусок побольше и пожирнее.
   - Подожди-подожди-подожди, Серый, - запротестовал Захар. - Я ничего не понял! Нам-то что делать, если целое Политбюро со всеми их отделами ЦК, с аналитиками КГБ, не понимают, куда движется страна?
   - Сдается мне, многие прекрасно понимают, - не согласился я. - Только их это устраивает. Каждый второй секретарь хочет стать первым. И лучше не секретарем, а хозяином. Врубаешься?
   - Так это же заговор! Нужно все-таки писать в Политбюро!
   - Успокойся, писатель! - Надоел он мне со своим письмом! - Есть старинная английская поговорка: когда правила игры не позволяют джентельменам выигрывать, джентельмены меняют правила!
   Майцев задумался.
   - Как это?
   - Когда тебе из колоды выпадает "очко", то, чтобы тебя победить, мне нужно придумать комбинацию "королевское очко"! И убедить тебя в него поверить.
   - Разве это честно?
   - Какова цель игры у ее участников? Если игра идет не на фантики?
   - Выиграть, разумеется.
   - Что-то не слышал я в твоем определении цели слова "честно".
   - Не, ну это как бы само собой!
   - Вот поэтому нашу с тобой страну и поставили в позу пьющего оленя. Мы полагали, что с нами будут поступать "честно". А цель у игроков была - всего лишь "выиграть". Неважно как. И теперь ты предлагаешь играть по их правилам: "письмо в Политбюро". Это психушка, химия всякая и бесславный конец, в котором ты ничем не управляешь. Нет... нам нужен совсем "другой путь".
   - Ты что-то придумал!
   - Я знаю будущее! - подмигнул я. - Пусть кусками, но не это главное. Главное - я могу его менять в нужных мне направлениях. И узнавать то, чего никогда не должен был узнать!
   - Как это? - Захар даже привстал и прошелся передо мной. - Как можно менять будущее? Не, ну то есть это понятно, мы все его ежеминутно меняем, но как ты собрался делать это в нужном направлении?
   Я задумался, соображая, как бы попроще объяснить свою догадку.
   - Раз уж мы с тобой начали говорить о картах, то вот ты что знаешь о преферансе?
   - Брат двоюродный Мишкан, приезжал в прошлом году, показывал, но я не запомнил торговлю. Ну, в общаге еще у Санька с Виталем в комнате часто народ собирается - под пивко месятся - тоже смотрел как-то пару раз. Только я не знаю, как пулю рисовать.
   - И я не умею играть, даже пулю твою не видел никогда. Но стоит мне однажды сесть с кем-то за стол с серьезными намереньями научиться - и я буду обладать всем своим двадцатипятилетним опытом знания этой игры. И как думаешь, кто тогда выиграет первую же пульку? Врубаешься, доктор Пилюлькин?
   Захар неторопливо сложил пустые бутылки в сеточную авоську и только потом ответил:
   - Так это же вообще!... Если нас не затопчут, то мы их порвем! Говори, что делать? Я тебе верю.
   Я рассмеялся.
   - Захар, давай завтра, хорошо? Мне нужно немножко пораскинуть мозгами.
   Мы направились к перекрестку, на котором всегда прощались после института.
   В этот раз прощанье затянулось: Захар изводил меня малозначительными вопросами, два раза уходил и потом догонял меня, но все-таки мне удалось его спровадить, пообещав, что теперь он будет обо всем узнавать новости из первых рук - раньше, чем они случаться.
   Дома меня ждала записка:
   "Борщ на балконе под столом. Я у д. Миши на ДР Светы. Захочешь - приходи.
   Целую, мама".
   Борщ я нашел, но есть не стал - в животе пузырилось три литра "Колоса" и наливать в него еще что-то я не захотел. И к Свете - подруге моего дядьки - на день рождения идти мне тоже совсем не улыбалось. Я лег на пол перед выключенным телевизором "Рубин-714", купленным мамой в рассрочку на полгода на смену старому "Горизонту". Он был цветным, но показывал тоже те самые три канала, что и старый "Горизонт". Хотя и стоил в три раза дороже - как половина моей мечты "Иж-Планета-5" - толку от него было не больше чем от черно-белого, но маме нравилось смотреть цветное изображение. Тащили его в дом мы вдвоем с дядькой Мишкой - тяжел был неимоверно. Парни в институте говорили, что уже появились телевизоры на транзисторах - сравнительно легкие и дешевые, но в наших магазинах пока такое чудо обнаружить было сложно. Если они там и бывали - то расходились по своим, минуя прилавки.
   Я включил его и стал смотреть вечерний выпуск программы "Время".
   Опять кто-то о чем-то рапортовал, кто-то кого-то поздравлял, кто-то с кем-то встречался, и космонавты вернулись в очередной раз, и жизнь шла своим чередом, а я смотрел на эти лица, мелькающие на большом экране, и не мог понять, почему всего лишь через пять лет они все станут другими? Что такого произойдет за эти годы, чего нельзя было бы перетерпеть? И зачем нужно было непременно уничтожить большую, сильную страну?
   Ответов не находилось - ни в прошлом, ни в будущем. Жаль, что тот я - из двенадцатого года, судя по всему, оказался не слишком информирован о причинах исторических катаклизмов. Хотя и имел на этот счет свою точку зрения и некоторый запас сведений.
   Ну что ж, я это недоразумение намеревался исправить!
   Глава 3.
   Я не заметил, как уснул, но, проснувшись, я со всей очевидностью понял, что первым делом должен бросить институт. Зачем он мне?
   Теперь уже совершенно понятно, что останусь я недоучкой. Здесь или-или. И в моем положении выбирать не приходится. Что ж, то, чем я собирался заняться, не требовало системного обучения. В конце концов, Билл Гейтс (имя всплыло из будущего) тоже был недоучка, а перед всеми остальными у меня могучий бонус.
   Мне трудно давались в жизни такие решительные шаги - сменить школу, выбрать профессию. И институтов я еще не бросал. Он давал какую-то иллюзию постоянства в настоящем и определенности в будущем. Теперь же мне предстояло остаться наедине (ну хорошо, с Захаром) со своими видениями.
   Был ли я уверен, что справлюсь? А разве у меня был выбор?
   Видимо, мама осталась ночевать у брата, потому что в доме я был совершенно один.
   На завтрак борщ - настоящее извращение, поэтому обошелся я чаем и парой бутербродов, посыпанных сахаром. Этому меня научила бабушка, называвшая такую конструкцию "пирожное": белый хлеб, масло, сахар - вот и вся радость. Сытно, калорийно и дешево!
   Майцев поджидал меня у подъезда - взъерошенный, одетый в странную куртку, с кругами под глазами (то ли от разбитого носа, но скорее от недосыпа) и вместо "привет" я услышал:
   - Слушай, Серый, а давай изобретем что-нибудь! Что знают там и не знают здесь! Представь только, - затараторил Захар, - принесем изобретение, второе, третье, пятое! Его внедрят и мы с тобой прославимся! А изобретение наше позволит народному хозяйству совершить качественный скачок! Премию дадут - я узнавал - изобретателям иногда столько денег отваливают! И стране пользу принесем и все девчонки наши будут!
   - Хорошая идея, - поздоровался я и на десять секунд "задумался", - давай изобретем "ай-пэд"! Народу много, а "ай-пэды" всем нужны!
   - А это что за шмудак? - Захар любил иногда "блеснуть" знанием модных словечек. Особенный восторг у него вызывали неологизмы ленинградских "митьков".
   - Да настоящая лажа: такой экранчик, размером с том Большой Советской Энциклопедии, в толщину как полсотни страниц, а внутри компьютер с производительностью десятка "Эльбрусов" - сущая безделица!
   Про "Эльбрусы" нам рассказал тот же Хорошавин, слегка подвинутый на перспективах микроэлектроники.
   Захар на некоторое время задумался, а я успел осмотреть его странную куртку. Я был готов поручиться, что видел ее неделю назад на его сестре. Да и странно было бы носить Захару розовую куртку с олимпийским мишкой.
   - Ну не-е-е... - протянул Захар. - Глупо такое изобретать. Как "Эльбрусы" внутрь запихать-то?
   - Тогда давай изобретем мобилу?
   - А это что?
   - Да тоже фигня: переносной карманный телефон. В принципе, его даже можно собрать, наверное, на КР-ках и носить с собой в чемодане. Проблема только с батареей. Понимаешь, с никелем, кадмием, литием пока всё... не айс, в общем!
   За ночь я "навспоминал" такое множество "вкусных" выражений "оттуда", что теперь они стали проскальзывать в моей речи.
   - Не... что? - Захар ожидаемо не понял.
   - Гавно, говорю, твоя мысль, Санчо!
   - Не похож я на Санчо, - надулся Майцев, - он был толстый и на осле. А я тощий как... селедка балтийская и без... даже без собаки. Я же как лучше хотел.
   - Извини, Захарка. Но на самом деле, я не знаю пока - что можно изобрести такого, что не потребовало бы еще сотни других изобретений? Даже та музыка, что я... - мне хотелось рассказать, как важен звук, аранжировки и прочая околомузыкальная машинерия, но я вспомнил Цоя.
   Я раздумывал минут пять и в итоге решил, что его "Алюминиевые огурцы" и "Восьмиклассница" уже, скорее всего, написаны и здесь ловить нечего. Ленинградский рок-клуб уже дает концерты. Не песенки же "Ласкового мая" петь? А все остальное требовало приличного звука, слуха и голоса. В самом крайнем случае - хотя бы знакомство с кем-то из "Мелодии". Ничего из того у нас не было. К тому же Андропов недавно, говорят, придумал выпустить официальные пластинки зарубежных исполнителей, чтобы разрушить сложившийся спекулятивный рынок перепродаж оригинальных дисков - "Мелодии" сейчас не до нас. Да и не хотелось мне скакать на сцене - чего этим добьешься? Но с губ слетело:
   - Над твердью голубой есть город золотой. С прозрачными воротами. И с яркою звездой. А в городе том сад. Все травы да цветы. Гуляют там животные невиданной красы. Одно как желтый огнегривый лев, другое - вол, исполненный очей, с ними золотой орел небесный, чей так светел взор не-за-бы-ва-е-мый.
   Мы прошли всю улицу 20-летия Октября в молчании.
   - Что это? - спросил Захар.
   - Это скоро будут петь. Мы не станем с тобой воровать чужие стихи и ноты. Да и певцы из нас с тобой - гавно.
   - Не ... айс?
   - Не айс, Захар.
   - Ну и ладно, - легко согласился мой друг. - Мы другое изобретем! Что еще мы напридумываем в будущем? Рассказывай!
   И я, поддавшись его настроению, принялся перечислять наши возможные изобретения. Это была замечательная игра: я называл слово, объяснял его значение, потом мы разбирали причины, которые не позволят нам сделать что-то подобное и переходили к следущему. Идея меня захватила и заставила напрячь мозги.
   Подходя к лаборатории "Электрических машин", где должна была начаться первая пара, мы успели обсудить: электронные сигареты, 3-D принтер, синий светодиод, интернет, виагру - вызвавшую особенное веселье, электронные чернила, самовосстанавливающиеся краски и лаки, цифровой фотоаппарат (хотя мне казалось, что он уже должен быть известен) - Захар был в полном восторге, а я совсем забыл, что хотел сегодня же забрать документы.
   Придя к выводу, что ничего из перечисленного нам "изобрести" не получится, Захар не впал в уныние, а решил стать вторым Жюлем Верном - написать несколько "горячих", как он выразился, романов. О том, как в мире победившего социализма находят применение все эти "блестящие штуки". Он надолго - почти на час погрузился в придумывание сюжета своей фантастической саги, а я и Зойка (немного опоздавшая на лабу) принялись соединять цветными проводами очередную схему запуска асинхронного двигателя с фазным ротором. Обычно Зойка вела тетрадь с результатами опыта, а мы с Захаром разбирались с коммутацией и снятием показаний, но сегодня Майцев был недееспособен, и мне пришлось одному возиться с переключениями режимов работы электродвигателя. Зойка хлопала своими длинными ресницами, обрамляющими васильковые глаза, и старательно выполняла единственную работу, на которую с запасом хватало ее интеллекта - распутывала и сортировала провода по длине и цвету: красные короткие - красные длинные, желтые короткие - желтые длинные, синие длинные - черные короткие.
   - Ничего не получается, - пожаловался вдруг Захар. - Все уже было! Беляев писал, Толстой писал, Обручев писал, Абрамов писал, Казанцев, Орловский, а я не могу простенького сюжета придумать! Наверное, я бездарность!
   Кое-кто за соседними стендами уже запустил свои сборки и поэтому последнюю фразу ему пришлось проорать на всю аудиторию, пробиваясь сквозь шум разгоняющегося асинхронника.
   - Ну что ты, Захаркин, - запричитала Зойка, уронив на пол и смешав в кучу разобранные уже провода, - ты же самый умный в группе. Ты, наверное, просто мало думал.
   Она тоже была тайно влюблена в моего друга и любые его самоуничижительные заявления ранили ее в самое сердце. И хотя Захар ее в упор не замечал, считая чем-то вроде стенографической машинки, у которой всегда можно переписать пропущенную лекцию, надежды она не теряла и всячески опекала нашего порывистого отличника - как наседка пушистого цыпленка.
   - Зойка, курица, посмотри, что ты наделала! - рыкнул я. - Разбирай теперь все заново! Мне как схему соединять-то?
   - Не, парни, - сокрушался Майцев, - все-таки я бездарь. Даже простенького рассказа не выходит придумать, все какие-то нелепицы сочиняются. Бессвязные. Трах-бах, все победили. Скукота. Ладно, умер Максим, да и хрен с ним! Чего там со схемой?
   Зойка, ползавшая по полу, подала нашему светочу свою методичку и вдвоем с ним мы закончили собирать схему запуска за десять минут. Резво сняли показания и за час до конца лабораторной работы посадили Зойку строить графики по получившимся результатам.
   - Я решил бросить институт, - сообщил я Майцеву.
   Он на несколько секунд задумался, потом согласно кивнул:
   - Верно решил. Я тоже брошу. Только вот как с армейкой быть? Если туда идти, то два года потеряем по любому. А то и три, если вдруг законопатят куда-нибудь на Краснознаменный Тихоокеанский.
   Я об этом уже успел подумать:
   - Через Михалыча, - так звали Майцева-старшего, - не выйдет?
   - Через папу? - Захар сделал круглые глаза. - Ты представляешь, какая статья будет в наших военных билетах? Можно на лбу написать "Сумасшедшие" - и то не так критично. Нам же потом даже дворниками никуда не устроиться! Только в совхоз на сортировку яиц и баклажанов.
   - Ты всерьез думаешь работать на заводе, когда скоро будет происходить ... вот такое? - Меня удивил его оптимизм. - Нет так нет. Тогда придется отрубить тебе левую руку. А мне ногу. В армию нам идти нельзя. Афганистан опять же. Говорят, оттуда не только на своих ногах приезжают.
   - Руку? - Захар передернул плечами, - бр-р-р-р... Не, уж лучше испортить себе бумажку, чем что-то отрубать. Только ты тоже пойми: вот приду я к отцу и что скажу? Папа, нам с Серым нужны белые билеты, и мы решили бросить учебу чтобы спасти мир? Тогда он точно освободит меня от армии. По своей доброй воле и отцовой озабоченности моим душевным здоровьем. Законопатит в свою психушку на пару месяцев с диагнозом "малопрогредиентная шизофрения" и "привет, галюники!"
   - Мальчики, - Зойка, навострившая свои полупрозрачные уши, влезла в наметившуюся паузу, - вы чего это придумываете?
   - Пиши, а?! - Мы рявкнули на нее в два голоса.
   Но на несколько минут задумались.
   - Предлагаю все рассказать папе. - Сказал Захар. - Нам все равно кто-то понадобится из тех, кто уже что-то понимает в нынешней жизни. Почему бы не он?
   Я тоже думал, что кто-то из взрослых будет полезен нам в наших начинаниях. Но Сергей Михалыч, отец Захара, психиатр и главврач областного психдиспансера?
   Я принялся за разборку схемы, параллельно обдумывая захарово предложение. В принципе Михалыч мужик нормальный и если он пожелает нам помочь, то лучше нечего и желать. Но вот если он закусит удила и признает меня "интересным случаем в медицинской практике" - мне быстренько наступит карачун. Сохранить разум в его заведении трудно. А я и без того сильно сомневаюсь в своей "нормальности". С другой стороны, начав беседу, я уже буду знать ее итог и, если что-то пойдет не так, попробую перевести все в шутку. Правда, шутить с психиатром, имеющим ученую степень, может выйти накладно.
   - Поехали? - решился я, подхватывая свой дипломат.
   - Пока, Зойка, - попрощался с нашей подружкой Захар.
   Он посмотрел на методички и книжки, которые принес с собой и махнул на них рукой:
   - Наплевать теперь! Пошли, Серый!
   - Ой, - за нашими спинами сказала Зойка. - А вы куда?
   - Мы - туда! - Показал пальцем на дверь Захар. - Не скучай тут без нас, Зоичка. И Родыгину скажи, чтоб подобрал тебе новую бригаду.
   До психушки мы добирались молча - каждый думал о своем.
   Сергей Михайлович Майцев принял нас сразу после обхода, попросил кого-то из сестер заварить цейлонского чаю, который исправно поставляли ему благодарные родственники пациентов и, сняв халат, расположился в своем начальственном кресле.
   Было оно неудобным и страшным - об эргономике его создатели имели самое отдаленное представление. Но, вместе с тем, выглядело оно большим и, несомненно, крутилось - как и положено креслу очень важного человека. Потому и стояло в кабинете главврача.
   Сам Майцев-старший недавно отметил сорокапятилетие, был бодр, свеж, и энергичен, но на доктора он был похож меньше всего. Сними с него пиджак с галстуком, надень засаленную ковбойку и спецовку - и вот перед тобой хитроватый слесарь-сантехник из квартального ЖЭКа. Поседевший "Афоня". Пока не начнет говорить, от этого первого впечатления избавиться было трудно.
   - Итак, молодые люди, чем обязан? Электродвигатели сошли с ума или, не дай бог, частотный преобразователь впал в буйство?
   Мы переглянулись и ухмыльнулись, дескать, щас, впадешь в буйство, старый!
   И я начал свой рассказ.
   Нас несколько раз прерывали - сестра принесла чай, потом кто-то вызвал на десять минут Майцева-старшего в палату к кому-то из "вип-пациентов", страдающему невоздержанностью в потреблении спиртного. На третий раз сунувшуюся в кабинет врачицу Сергей Михайлович прогнал нетерпеливым жестом - он махнул на нее рукой, как на назойливую муху и дверь тихонько прикрылась.
   - Ну что ж, Сережа, - по окончании моей исповеди сказал Михалыч. - Случай твой не единственный. Такое описано в литературе. И даже лечится. Прогноз благоприятный. Правда я не большой специалист по таким вещам и сам с подобным никогда не...
   - Папа, - влез в его монолог Захар, - неужели ты не понял, что это на самом деле происходит? Чем тебе доказать, что Серый не болен, а на самом деле видит будущее? Серый, ну ты ему скажи!
   - Вы, отрок Захарий, не волнуйтесь, - убедительно попросил Майцев-старший. - Что значит "на самом деле видит будущее"?
   Еще минут двадцать у нас с Захаром ушло на то, чтобы убедить сочувственно улыбающегося Сергея Михайловича поставить любой эксперимент по выяснению моих способностей.
   Но сначала были тесты. Вернее, как я понял гораздо позже, Майцев-старший начал тестировать нас сразу после слова "здрасьте", но и официальные тесты пришлось выполнить для его спокойствия.
   Потом уже я проводил свои собственные тесты для доказательства своей правоты. Я с гневом отверг проскользнувшие предположения о телепатии, пирокинетике и прочей околонаучной фантастике, придумал сразу еще несколько экспериментов - в том числе со звонком из областного здравоохранения, и кажется, мне все же удалось убедить доктора Майцева в своей правоте.
   - Ну, молодой человек, если верить моей науке, а оснований ей не верить у меня нет, то вырисовывается несколько аспектов, которые вызывают у меня определенное любопытство, - распустив галстук, заявил Майцев-папа. - Во-первых, что вы собираетесь делать с теми невероятно-печальными картинами, что вы тут передо мной расписали? Собираетесь как-то влиять и каким образом?
   Мы с Захаром переглянулись и синхронно кивнули.
   - Глупо обладать таким знанием и ничего не попытаться сделать, - сказал мой друг.
   - Конечно, конечно. Ладно, коль вы уже взрослые люди, я буду разговаривать с вами как со взрослыми, - он достал из сейфа бутылку коньяка КВ, поставил ее на стол и выглянул за дверь.
   - Машенька, сделайте три кофе покрепче. - Донеслось из приемной. - Только не из цикория, а того, что Ираклий Шалвович присылал, хорошо?
   - Хорошо, Сергей Михайлович. Пять минут подождете?
   - Конечно, Машенька. И вот еще что: на пару часов меня ни для кого нет. Я на обходе, на субботнике, в облисполкоме или даже уехал на поимку сбежавшего пациента. Придумывайте, проявите фантазию. Но - в рамках. На Луну меня посылать не нужно. Хорошо, Мария Семеновна?
   - Я поняла, Сергей Михайлович.
   - Ну вот и славно, Машенька, я на вас надеюсь. А кофе я жду. Мы ждем.
   Майцев-старший прикрыл дверь, сел за стол и пока Мария Семеновна не принесла запрошенное, стучал шариковой ручкой по столу с периодичностью метронома. При этом он смотрел то на меня, то на своего сына и изредка - на часы над шкафом.
   В свой кофе он добавил коньяк. Потом подумал немного и плеснул и нам с Захаром - "в терапевтических целях и в гомеопатических дозах".
   - Допустим на миг, что все, что вы мне тут сейчас рассказали - сущая правда. Вот что, ребятки, мне по этому поводу мнится, - начал серьезный разговор доктор Майцев. - Наша страна больна. Любому мало-мальски соображающему человеку это понятно. Это я вам говорю как врач, как кандидат наук, как патриот. И для ее выздоровления требуется лечение. Будет ли это какая-то умная терапия или кровопускание - мы не в силах ни повлиять, ни изменить. Слишком мало времени. Насколько я понял, у нас осталось спокойной жизни год-два? Просто не успеть. И стране, по моему глубокому убеждению, нужно пройти через очистительный огонь, чтобы не повторять раз за разом те ошибки, что кандалами висят на ногах. Чтобы избавиться от иллюзий, чтобы обойтись в будущем без надоевших нам всем экспериментов. Но если вы полезете на баррикады сейчас, вы быстро свернете себе свои цыплячьи шеи и ничего не добьетесь. Вас просто объявят шизофрениками и ученики Снежневского из Института Сербского, а может статься и сам Андрей Владимирович, с радостью примутся за изучение ваших мозгов. Надеюсь, это понятно?
   Мы опять кивнули, соглашаясь с ним - сами примерно о том самом и думали.
   - С другой стороны, оставаться в стороне и наблюдать, как убивают твою страну, тоже не поступок гражданина, - хлебнув подостывший кофе, Сергей Михайлович закурил сигарету - болгарскую БТ. - И, стало быть, все равно придется лезть в самую гущу событий. Дилемма.
   - Вот поэтому мы к тебе и пришли... - сообщил очевидное Захар.
   - Это ясно, как божий день. Только застали вы меня немножко врасплох. Я не представляю что делать, но точно знаю, чего делать не нужно.
   Мы с Захаром переглянулись.
   - Да, молодежь, придумали вы мне геморрой под скорую пенсию. Итак, вот что. Знаете, что самое важное в работе хирурга? Не провести безумно-сложную операцию. Вовсе нет. Таких мастеров хватает, но больные у них мрут. Самое сложное - выходить больного после этой сложной операции. Потому что когда пациент слаб и каждую минуту норовит скользнуть... туда, - Майцев-старший поднял глаза к потолку, - требуется всё внимание, все знания, весь талант врача, чтобы удержать его здесь. И вот в этом месте я вижу достойное приложение ваших сил.
   Захар посмотрел на меня, а я пожал плечами, потому что не понял ничего.
   - Не понятно? - Глубоко затянулся дымом Сергей Михайлович. - Что по твоему мнению, тезка, мешало нашей стране развиваться после того, как ... как все случилось?
   Я задумался, перебирая варианты ответа:
   - Поголовное воровство, бесконтрольность трат, слабость власти, отсутствие вектора развития, затоваренность рынков, на которых не нужна продукция России, за исключением сырья. Неконкурентное, часто безнадежно устаревшее, производство, коррупция, терроризм, бюрократия, по сравнению с которой нынешняя - просто младенцы. Неправильная парадигма производства - массовость в ущерб качеству и ... удобству использования. Нет национальной идеи, нет объединяющего фактора, нет перспектив и уверенности, постоянный отток любого мало-мальски значимого капитала... Долги перед Западом и зависимость от цен на нефть и газ. Да много всего!
   - Ну, я в этих вещах не особенно силен, - почесав пятерней подбородок, сказал Сергей Михайлович. - Скажу тебе как врач. Вот, казалось бы: у нас столько всяких чудесных пилюль, что любую болезнь можно просто завалить их количество? Но нет! Мы назначаем для лечения болезни, как правило, одно лекарство, а все остальное - поддерживающая терапия. Иногда купирующая побочное действие основного, чаще просто общеукрепляющая - витаминчики всякие, антигистаминные препараты. Вот что я тебе посоветую, Сережа: нужно вычленить главную причину болезни и лечить именно ее. А все остальное - по отклонениям. Потому что когда лекарств будет несколько - ты нипочем, Сережа, не сможешь контролировать их действие.
   Захар вертел головой, порываясь что-то сказать, но почему-то после последних слов отца сник. А я спросил:
   - А с армией как быть?
   С армией все было хорошо - Майцев-старший сказал, что если так нужно, то он сделает как надо. Будут нам белые билеты по категории "Д". На вопрос - что за диагнозы он нам придумает? - Михалыч только загадочно улыбался и посоветовал не лезть в области, не предназначенные для столь незамутненных разумов как наши.
   Потом он встал за своим столом и сказал:
   - Приятно было поговорить с вами, молодые люди. Думайте, думайте и еще раз думайте. И только после того - делайте. Не раньше. А буде понадобится какая-либо помощь - обращайтесь, всегда рад. А сейчас извините, у меня задачи попроще, чем ваши, но пациенты тоже нуждаются в моем участии. Всего хорошего. Если чего надумаете, Захар, приводи Сережу к нам домой.
   Нам тоже пришлось встать и попрощаться.
   - И что будем делать? - спросил Захар, когда мы вышли за ворота и оказались на пыльной улице.
   - Как говорит дядя Миша - "знал бы прикуп, жил бы в Сочах". - Я сплюнул в ворох собранной дворником листвы. - Понятно, что нужно выделить что-то главное, но что?
   - Ты там десяток причин перечислил, неужели нет чего-то главного, чего-то, что связало бы все?
   - Есть, конечно, - хмыкнул я. - О чем бы люди не говорили, в конечном итоге они все равно говорят о деньгах.
   - Деньги - это бумага, - заявил Майцев. - Что толку в деньгах, если, как ты говоришь, всех одолеет тяга к воровству? Да и где их взять, чтобы на всех хватило? Не, Серый, деньги, это, конечно, неплохо, и лучше если они есть, чем когда их нет, но нам нужно что-то посильнее... Что-то посильнее просто денег.
   Я не нашел, что возразить. И мы уже подошли к автобусной остановке, на которой оказалось несколько человек ожидающих "тройку".
   Пока подъехал раздолбанный ЛиАЗ, мы успели обсудить "Новых амазонок" - польский фильм, только что появившийся в прокате. Мы смотрели его не вместе - Захар таскал в кино какую-то очередную подружку, а я составил компанию двум одногруппникам. Захар восторгался режиссерской выдумкой и смешными костюмами сумасшедших поляков, а я попенял на не очень понятный мне юмор. И оба мы посмеялись, что события, происходящие в фильме, режиссер отнес к 1991-му году: всего через семь лет. Что-то со временем у польских сценаристов было неладно. Потом Захар припомнил, как пару недель назад - как раз когда сбили "Боинг" над Камчаткой - ходил на день рождения к какому-то родственнику, умудрившемуся привезти из короткой заграничной командировки видеомагнитофон. И коротко, с непередаваемым восторгом поведал о мощном "чуваке", что размахивал мечом с экрана. Он так и не смог вспомнить труднопроизносимую фамилию.
   А в автобусе я плюхнулся на свободное сиденье и только потом разглядел, что оказался соседом очень симпатичной девицы. Она не была похожа на подружек Майцева. Хотя бы тем, что на коленях у нее лежал томик Стейнбека. Раскрытый как раз в том месте, где у Дэнни сгорел дом. Я сам прочитал его всего лишь год назад - "Квартал Тортилья-Флэт", "Гроздья гнева" и "О мышах и людях"...
   - Добрый день, - сказал я, отмахнувшись от открывшего было рот Захара.
   Девица стрельнула в моего друга глазами - они оказались зелеными - улыбнулась и произнесла:
   - Здравствуйте.
   Наверное, так влюбляются - быстро и бесповоротно?
   - Я тоже читал Стейнбека, - сказал я. - Этот Дэнни странный парень.
   - Да? По-моему, они там все странные, - ответила мне девушка.
   - Вот совершенно точно замечено, - подтвердил Захар ее наблюдение, а я показал ему кулак.
   - Будешь странным, - сказал я. - Если пить красное вино галлонами.
   - Меня Юля зовут, - представилась попутчица и протянула мне тонкую ручку. - Сомова.
   - А я Серый, то есть Сергей Фролов, - назвался и я, принимая ее ладошку, словно стеклянную: осторожно, боясь стиснуть сильнее, чем можно. - А это Захар, я его домой из психушки везу.
   Захар скорчил олигофреническое лицо, достаточно близко к прототипам, на которые насмотрелся в отцовой клинике.
   - Вы забавные, - Юля прыснула в кулачок.
   - Это я забавный, - поправил я. - А Захарка - просто дурной.
   -Ы-ы-ы, - подтвердил мои слова Майцев, изобразив чешущуюся макаку.
   Юля опять засмеялась.
   И я "вспомнил" этот смех.
   Пройдет шесть лет. Она закончит свой лечебный факультет. После академического отпуска, в который уйдет по беременности. Потому что к тому времени будет носить фамилию Фролова и потом родит мне первого сына - Ваньку. Мы проживем еще три года - самые трудные, те годы, когда из еды будут лишь липкие макароны, а из одежды - только то, что осталось от прошлых лет. Все, что удастся заработать - будет уходить на пеленки-распашонки, примочки и припарки. Но мы будем счастливы. Все эти три года. Потом мне повезет, и я найду хорошую работу, позволившую мне за следующие четыре года стать главным инженером небольшого завода, принять участие в его акционировании и стать - впервые в жизни - совладельцем чего-то большого. Пытаясь обеспечить семью, гонясь за любой возможностью увеличить капитал, я буду работать по шестнадцать часов в сутки. Как окажется, только для того, чтобы однажды услышать: "Сергей, нам нужно расстаться. Я ухожу от тебя к маме. И Ваньку я заберу с собой. Ты совсем перестал быть похожим на человека. Тебе твои подъемные краны и бульдозеры дороже меня. Я устала, я так больше не могу. Ты не уделяешь мне внимания и думаешь только о себе". Это будет как гром среди ясного неба - мой мир рухнет. Какое-то время я буду пытаться ее вернуть, таскать цветы охапками, задаривать всякой ерундой, пытаясь пробудить ее ушедшую любовь. Все будет тщетно.
   Она будет мне говорить: "Не заставляй меня принимать решения, о которых я потом пожалею, Мне нужно самой во всем разобраться". Я пойду у нее на поводу, и мы оформим развод и раздел имущества. Половина того, что я заработал, порой забывая поесть и поспать отойдет к ней. А она будет продолжать говорить, что ей нужно подумать.
   В конце концов, я наору на нее и на ее мать, напьюсь и уеду в отпуск в Турцию, чтобы там отвлечься от этого кошмара. Две недели я буду пребывать в состоянии "нестояния". Я перепробую все алкогольные напитки во всех ближайших барах. Я придумаю тысячу речей, которые, как мне казалось, должны были вернуть мне любимую жену. Я вернусь, полный решимости бороться за свое семейное счастье. И в первый же день в опустевшей квартире я узнаю, что моя Юленька уже полгода спит с участковым врачом - своим бывшим одногруппником по медицинскому институту.
   Мне расскажет об этом мой дядя Мишка, и будет уверять меня, что он думал, что я об этом знаю.
   И тогда мой мир рухнет во второй раз.
   Потому что я вспомню все взгляды, недомолвки, совпадения, которым не придавал значения, от которых отмахивался и думал, что мне все просто кажется. Пока я из шкуры вон лез, пытаясь вернуть, пока слушал бесконечные обещания "подумать", надо мной смеялись, об меня вытирали ноги. А потом и дядька Мишка посмеется - он скажет, что я настоящий лошара, если за столько лет жизни так и не понял бабской природы. Что баба - и больше меня не будет коробить, когда он станет называть этим словом мою бывшую жену - как обезьяна: не отпускает ветку, пока не схватится за другую. И еще, скажет он: если со своей бабой не спишь ты, с ней спит кто-то другой. И добавит что-то о том, что никогда бабы не уходят "в никуда", а если вдруг ушла - можешь даже не проверять, что у этого "Вникуда" есть руки и ноги и, конечно есть то, что должно быть между ними. Баба может бежать, уточнит ради справедливости дядя Миша, от алкоголика вроде меня - ткнет себя в грудь кулаком - или от лентяя. И заключит: но это не твой случай.
   И я не стану ни пить, ни топиться от открывшейся мне правды. Я уволюсь с завода, продам свою долю акций и уеду - чтоб никогда не видеть этих гнусных рож. И не увижу своего Ваньку, без которого уже, как мне казалось, не мог жить, до самого декабря двенадцатого года.
   Все это пронеслось в моей голове со скоростью литерного поезда.
   - "Прощай, Ванька, малыш" - подумал я.
   Я встал, взял Захара за рукав и официальным тоном сказал:
   - Прощайте, Юля, мы уже приехали, нам пора выходить.
   Сказать, что она удивилась - не сказать ничего. В ее взгляде было все: непонимание, удивление, обида. Но я не хотел даже примерного повторения возможного будущего.
   - Прощайте, Сережа, - донеслось сзади, но я даже не стал оборачиваться.
   А Захар извертелся, влекомый мною к двери.
   - Что это было? - спросил Майцев, разгоняя рукой сизый дым из выхлопной трубы ушедшего автобуса. - У тебя глаза были, как будто ты на гадюку наступил! Мне показалось, ты ее сейчас стукнешь!
   Мы с ним выгрузились посреди промзоны: заборы, проходные, металлические ворота, трубы теплоцентралей, всюду зелень и проволока - и никого, кроме нас и редких грузовых машин.
   - Пообещай мне, Захар, - попросил я, - если я когда-нибудь до завершения нашего дела вдруг придумаю какую-нибудь женитьбу, да даже вообще какую-нибудь любовь-морковь, ты вспомнишь этот день и скажешь мне всего два слова: "Юля Сомова". Обещаешь?
   - Да что с тобой такое?
   - Обещаешь?
   Он выдернул свой рукав из моей сжавшейся ладони.
   - Ладно, Серый, я постараюсь. А в чем дело-то? Скажешь?
   - Извини, Захар, это слишком личное.
   - "Вспомнил" опять что-то?
   - Вроде того, - сказал я.
   А вечером состоялся тот самый разговор с мамой о несчастной (или наоборот счастливой?) судьбе комсомольского вожака Филиппова.
   Она долго переживала по поводу развернутого мною перед ней грядущего краха коммунистической идеи. Как и Захар, порывалась сию минуту отправится в горком партии, написать в ЦК и только после моего окрика - а как еще воздействовать на женщину в истерике? - села на диван и зарыдала.
   Я не стал ей мешать.
   А когда она успокоилась (хорошо, что есть валерьянка) и пошла на кухню заваривать чай, я сообщил ей о своем решении уйти из института и о договоренности с Майцевым-старшим.
   - Как же так, Сережа? Неужели ничего изменить нельзя? - Она держала чашку с краснодарским чаем - красным, терпким - двумя руками и говорила склонив над ней голову, почти в нее, не глядя на меня.
   - Этим я и собираюсь заняться, мама. Если что-то можно сделать, я просто обязан это сделать.
   Она согласно кивнула и поставила чашку на стол.
   - Ты у меня хороший сын, - сказала мама. - Я знаю, у тебя получится. И даже если не все получится... Ты хотя бы что-то попытаешься сделать. Я могу тебе чем-то помочь?
   - Не знаю, мам, - честно ответил я. - Правда, не знаю пока. Деньги я сниму со своей страховки - мы ведь так и не брали оттуда ничего?
   Она покачала головой.
   - Там всего-то тысяча. Этого мало, чтобы спасти всех.
   - Но я попробую, мам. С чего-то нужно начинать?
   - Я возьму у деда и добавлю свои. Тысяч пять мы соберем.
   - Спасибо, ма, - улыбнулся я и поцеловал ее в щеку. - Только деду не рассказывай ничего. И никому вообще не рассказывай.
   - Не стану. Это же не моя тайна, - все-таки моя мама была самый стойкий большевик из всех, кого я знал.
   На том и закончился наш разговор с мамой, после которого я стал совсем взрослым.
   Глава 4.
   Мы с Захаром три недели заканчивали наши дела - забирали документы из института, отбрехивались на нескольких комсомольских собраниях по поводу нашего необъяснимого желания остаться без образования, закрывали вопрос с военкоматом, и решали кучу других бюрократических заморочек. Попутно подолгу и часто разговаривали о будущем, но так и не приблизились к пониманию уязвимых мест нарождающихся процессов. Да и чего ожидать от двух вчерашних мальчишек?
   Даже память моя из будущего пасовала перед этой непростой задачей. Я и в две тысячи двенадцатом не знал - на что нужно воздействовать, чтобы хоть как-то смягчить надвигающиеся события? Нам очень не хватало соответствующего образования, но уже было четкое понимание, что те науки, что преподаются в отечественных ВУЗах - нам не подходят.
   По обоюдному согласию мы решили начать с библиотек: с утра до вечера, прерываясь лишь на чай с булочкой, мы читали статьи, экономическую внутреннюю и внешнюю статистику, пытались разобраться в принципах функционирования СЭВ и "Общего рынка". Чертили графики, рисовали новые таблицы, сверяли и проверяли, читали материалы последних партийных съездов и международных конференций. Наизусть выучили программы - партийные, региональные. Любой источник, до какого можно было дотянуться - от общесоюзных газет с миллионными тиражами до монографий и диссертаций, изданных в количестве десятка - был нами изучен, включен в общую систематику. В дело шли и материалы, изданные на иностранных языках - если мы находили такое, переводили с особым тщанием.
   За полгода мы освоили университетские курсы "Политэкономии", "Математической статистики", "Теорию государства и права" и еще десяток столь же полезных наук. Несколько раз переругались в хлам и мирились, обещая друг другу быть взаимно корректными. И снова в запале честили друг друга ослами и баранами, когда заходили в очередной тупик.
   Андроповские проверки сачкующих граждан уже пошли на спад, но все еще можно было попасться под горячую руку какому-нибудь ретивому "сотруднику органов". Нам пришлось подумать о каком-то трудоустройстве.
   Майцев-старший взял Захара к себе на работу санитаром, но сильно с работой не докучал, порой прикрывая его постоянные отлучки перед своим отделом кадров. Мне же и вовсе досталась синекура - похлопотала мама - и мне нашлось место курьера в областной газете. Свою зарплату я честно отдавал пятнадцатилетнему сыну завхоза, что разносил вместо меня письма по почтам и организациям.
   Захар забросил своих девиц, а я появлялся дома только чтобы поспать. С матерью почти не виделся - так поглотила меня задача. Да и Захар ничуть не отставал, а, скорее, наоборот - еще и подгонял меня, потому что сам усваивал информацию гораздо проще и быстрее. Даже Новый год мы встретили с ним посреди моей комнаты, заваленной учебниками, справочниками, энциклопедиями и прочей макулатурой.
   Ко дню смерти Андропова мы утвердились во мнении, что статистика, которой мы оперировали, неполна. В ней отсутствовали целые разделы, составлялась она так, словно специально хотели запутать врагов. Из отчетов наших лидеров невозможно было понять, куда мы движемся - вперед, назад или топчемся на месте?
   Нам стало понятно, что огромный массив информации скрыт от глаз непосвященного исследователя за семью печатями. Секретность, секретность, секретность. Она стала какой-то навязчивой идеей, которой подчинялось все в нашем отечестве. Секретилось все - от количества произведенного металла, до ассигнований на содержание пограничных войск. Имея представление о смысле того или иного показателя, мы либо находили десять его разных значений в разных источниках, либо он отсутствовал в любом виде.
   Невозможно заниматься арифметикой, когда искомый "икс" произвольно превращается в семерку или тройку, а то и вовсе пропадает из уравнения.
   К избранию Генсеком Черненко мы подошли в твердой уверенности, что ничего сделать не сможем. Наверняка не сможем, если будем и дальше пытаться все сделать вдвоем.
   Мы принялись искать среди знакомых человека, который бы разбирался в экономике и политике лучше других, желательно профессионально и с большим опытом. Перебрали множество кандидатур - от соседей и друзей родителей до преподавателей в институте и не нашли никого!
   И здесь я вспомнил, что дед Юли Сомовой - моей уже несостоявшейся жены - был очень грамотным экономистом, начинавшим работать еще чуть ли не с Василием Леонтьевым или Александром Сванидзе. В разные годы жизни он поработал в самых разных экономических институтах. В начале семидесятых в зарубежной дочке Внешторгбанка - Донау Банке в Австрии, до этого в Госплане, Минфине и МИДе. Он приложил руку к такому количеству отечественных кредитно-финансовых организаций, что в этом мире - отечественной экономики и финансов - не осталось, наверное, уже ничего и никого, с чем и с кем бы он не был знаком. Сам я был представлен ему в середине девяностых - когда он был уже древний старик, с трудом понимающий, что происходит вокруг. А сейчас он должен быть еще крепким пенсионером, всерьез намерившимся написать и издать свои правдивые мемуары, которые так никогда и не закончит: сначала нельзя будет писать так открыто, как он того захочет, потом ему все станет неинтересно. В несостоявшемся будущем я должен был прочитать эти три сотни листков, напечатанных на раздолбанной "Ятрани" перед рождением Ваньки. И тогда я просто хмыкнул, отложив в папку последний из них.
   Правда, жил дед Сомовой в Москве, вернее, на даче в ближнем Подмосковье, и видела она его пару раз в жизни, в один из которых была со мной, но тем проще мне будет с ним общаться. Хоть чем-то эта ... несостоявшаяся любовь окажется мне полезна.
   Я рассказал о своей идее Захару и получил самое горячее одобрение! Он даже исполнил туш на надутых щеках.
   В солнечный майский полдень мы вышли из электрички на платформе Жаворонки и пешком отправились в сторону Дачного - я "помнил" дорогу по так никогда и не состоявшемуся визиту к деду жены в невозможном будущем.
   Валентин Аркадьевич Изотов копался в огороде: в выгоревшем капелюхе, живо напомнившем мне "Свадьбу в Малиновке", в кирзовых сапогах на босу ногу, в меховой жилетке поверх тельняшки. Я представил себе его в таком виде посреди Вены, в респектабельном советском банке и расхохотался, потому что более несвязные вещи - австрийский банк и соломенная шляпа с вислыми краями в сочетании с тельняшкой - и вообразить себе невозможно.
   Он обернулся на смех и тоже улыбнулся сквозь вислые усы - как будто встретил старого знакомого - радушно и открыто:
   - Что, хлопцы, потеряли чего?
   - Здравствуйте, Валентин Аркадьевич! А мы к вам!
   - Вот как! Ну заходите, пионеры, ежели ко мне, - велел нам хозяин, отставляя грабли к стене сарая. - Собаки у меня нет, так что не бойтесь, проходите!
   Пока мы входили во двор, он помыл руки под дюралевым умывальником, приложился к ковшу, стоявшему тут же, на табурете возле бидона, в каких обычно возят молоко. В руке его появилась пачка "Казбека", из которой он извлек одну папиросу, вытряхнул из мундштука крошки табака, постучав им о ноготь большого пальца, и спросил:
   - Чем обязан интересу столь юных товарищей к моей скромной садово-огородной персоне?
   Он смотрел прямо и внимательно и я почувствовал, что сказать неправду под прицелом его светло-голубых глаз под кустистыми бровями не вышло бы и у Штирлица.
   - Мы к вам, Валентин Аркадьевич, по очень важному делу! - Влез Захар. - Это касательно экономики и политики....
   Я труднее схожусь с новыми людьми, зато мой друг - прямо таки иллюстрация коммуникабельности и непосредственности! Мне иногда казалось, что если бы вдруг его пришли арестовывать суровые милиционеры, он бы сумел с ними подружиться и, засаживая его в тюрьму, они бы непременно рыдали, разрываемые долгом и личной симпатией к Майцеву.
   - Вы не из "Плешки" часом? - Дед перебил Захара и подозрительно прищурил правый глаз.
   Я слышал о какой-то старой обиде, терзавшей старика всю жизнь - то ли диссертацию его прокатили, то ли в должности отказали - я не знаю, но людей из Стремяного переулка он не жаловал. Поэтому поспешил вмешаться:
   - Нет-нет, Валентин Аркадьевич, мы по своей, частной инициативе.
   - Чудны дела твои, Господи, - сказал он в ответ, но креститься, как положено было верующему, не стал. - И чем же обязан?
   - Если позволите, Валентин Аркадьевич, то мы бы рассказали обо все в доме.
   Дом у него был хороший: два этажа, свежеокрашенные голубой краской стены, большие окна, пристроенная оранжерея, мезонин с балкончиком. Где-то там внутри - я знал уже - нашлось место и обшарпанному роялю, которым старик очень дорожил - чуть ли не с войны его привез.Трофей.
   - Ишь ты, в доме! А мне это зачем?
   - Вам будет очень интересно, - посулил я. - И, поверьте, от этого разговора очень многое зависит.
   - Вот как? Давненько от меня ничего не зависело. Ну что ж, молодые люди, проходите, коли так.
   Он показал нам своей жесткой, мозолистой ладонью на входную дверь.
   Чай из электрического самовара был непривычно мягким.
   Захар солнечно улыбался, прихлебывая из блюдца, а я рассказывал в третий раз свою необычную историю. Мой чай остыл, но глядя на Валентина Аркадьевича, лицо которого все больше приближалось к идеальному воплощению образа "Фома Неверующий", пить его мне расхотелось. Поначалу он еще что-то слушал, потом стал размешивать сахар, демонстративно громко лязгая ложкой по стенке стакана, ронять бублики под стол и долго их разыскивать, раскачиваться на стуле и смотреть в потолок, показывая, что с нами он просто теряет свое драгоценное садово-огородное время.
   - Вы мне не верите, - сник я.
   - А как же вам верить, молодой человек, если вы изволите рассказывать сказки? Я и бабке родной не верил, а уж вам-то подавно! Передайте Вячеславу Львовичу, что на такую дешевую провокацию я не куплюсь...
   - Какая такая провокация? - вскинулся Захар.
   - Молчать, юноша! Молчать! - Завелся Изотов. - Могли бы товарищи кураторы и что-то поумнее придумать! Мы же договорились обо всем с Вячеславом Львовичем? Да и подписка моя о неразглашении еще действует. К чему эти проверки?
   - Да кто такой этот Вячеслав Львович? - выдохнул скороговорку Захар.
   - Не надо, молодой человек, не надо делать вид, что вы совершенно ни при чем. Какая нелепая дурь - засылать ко мне юнцов со сказками! Вы там в своей госбезопасности совсем умом подвинулись? А чего сразу не по-немецки поздоровались? С баварским произношением? Было бы куда натуральнее!
   На самом деле, подумалось мне, надо было быть сущим идиотом, чтобы хоть на минуту поверить, что этот старый волчара развесит уши и начнет слушать наши бредни. Изучая статистику, мы уже сообразили, что свои финансовые секреты наша страна охраняла еще тщательнее политических и военных. Соответственно и людей подбирали - умеющих не верить на слово первому встречному и проверять и перепроверять любую информацию. Я стал судорожно соображать, чем мы могли бы подтвердить свою непричастность к органам и как заставить Валентина Аркадьевича всерьез принять мою проблему?
   - Так вы нас за сексотов принимаете? - Захар возмутился и даже привстал со скрипнувшего стула. - Мы комсомольцы, между прочим!
   К чему это он про комсомольцев?
   - Мы к вам трое суток добирались! - продолжал негодовать мой друг. - А вы: "проверка, кураторы"! Вы понимаете, что вы теперь единственная наша надежда? Если мы с вами не найдем общий язык, всей стране будет плохо! Вы это понимаете?
   - Вон! - показал пальцем на дверь хозяин. - Пошли оба вон!
   Увлекшись своим повествованием, я совсем забыл про необходимость "заглядывать" в ближайшее будущее и теперь безнадежно упустил инициативу.
   - Ну нет, старая калоша, ты будешь меня слушать! - Я сам не заметил, как в приступе ярости ухватил старика за горло и подтащил вместе со стулом, в который он судорожно вцепился, к стене, и от удара спинкой стула по ней на пол упали несколько фотографий в рамках. - Ты не только выслушаешь меня, сморчок, ты научишь нас!..
   Наверное, только внезапность нападения ошеломила Валентина Аркадьевича и не позволила сразу ответить адекватно, но с моим последним словом пришла пора удивляться мне: я как-то отстраненно отметил его руки, скользнувшие с моих ладоней вниз. И в то же мгновение он выгнул спину колесом, прижал подбородок к груди, срывая мой захват, и из положения "сидя" пробил мне в корпус быструю серию.
   Он поймал меня на выдохе, а вдохнуть я уже не смог - стало так больно, словно в грудь мне запихали свежезапеченого ежа - горячо и колюче. Комната как-то странно отодвинулась далеко, и стены понеслись вверх. Я упал щекой на половицу и через секунду заметил свалившегося рядом Захара - похоже, он тоже пытался одолеть старого финансиста. Какое-то время мы скрипели зубами, выясняя - у кого это получается громче, потом Захар хрюкнул и просвистел горлом.
   А над головами раздался голос с хрипотцой:
   - Ладно, хлопцы, я вам верю. Таких олухов ко мне бы не прислали. Вставайте, будем чай пить.
   Спустя полчаса, когда мы, наохавшись, стеная и едва не плача от осознания того, что двух взрослых обломов играючи избил какой-то пенсионер, восстановили дыхание и развесили по местам упавшие фотографии, нам налили еще по одной чашке чая.
   - Значит, Сережа, моя внучка, твоя несостоявшаяся жена, привела тебя ко мне?
   Я молча кивнул, не желая расстраивать старика подробностями.
   - Что ж, наверное, бывает и так.
   Опасливо косясь на боевого деда, Захар потянулся за сахаром. Валентин Аркадьевич улыбнулся, понимающе хмыкнул и сам насыпал Майцеву две ложки в стакан.
   - Значит, молодежь, страну, что я строил, вы благополучно просрете? - Мягким голосом осведомился Изотов. - Да и правда, зачем вам она, если вы такие лопухи?
   - Где вы так научились людей лупить? - невпопад спросил Захар.
   - Да уж, были университеты, - ушел от прямого ответа старик. - К делу это не относится. Так чего вы от меня хотите? Я уже старый, мне спасать мир поздно.
   Захар посмотрел на меня и взгляд его выражал простую мысль о том, что если бы он был в такой же форме, как "старый" хозяин, он бы был счастлив уже сейчас - не дожидаясь наступления эры коммунизма.
   - Ну, Валентин Аркадьевич, мы с Серым перелопатили такую гору литературы! Но так и не нашли места, на которое стоит воздействовать. Нам нужна помощь. Понимаете?
   - Да уж, - расхохотался дед. - Еще бы вы что-то нашли в открытых источниках! Институты целые сидят, друг от друга данные шифруют и прячут, а вы, читая газетки, хотели что-то выяснить? По-вашему, они все зря свой хлеб едят? Даже в Госплане есть только примерное представление. Нет, хлопчики, оно, конечно, замечательно, что вы прочитали все эти нужные и полезные книжки. Только точно так же можно изучать интимную жизнь человека по учебнику биологии. Информация есть, но воспользоваться ею - невозможно.
   - Зачем же они так статистику ведут?
   - От шпионов защищаются, работу друг другу задают и срывают, инструкции соблюдают, много причин, выбирайте любую.
   - Так вы нам поможете?
   - Чем?
   - Опытом, знаниями. Просто поймите, что делать-то что-то нужно! - Вот умел Захар говорить убедительно!
   Но деда не убедил.
   - Ребятки, а нужно ли это? За последние пятнадцать-двадцать лет наш Союз превратился в зловонную клоаку. Говорильня, писальня. Контора "Рога и копыта", а не страна. Может быть, я излишне много брюзжу, но я так же и вижу, что мы все больше скатываемся к мещанству. Достать мебельный гарнитур из карельской березы сейчас больший подвиг в глазах обывателей, чем вытащить ребенка из горящего дома! Это не страна, а помойная яма! Глядишь после этой, как ее... пере...
   - Перестройки, - подсказал я.
   - Ну да, после нее. Глядишь, и что-то изменится к лучшему.
   - Я же вам рассказал - к чему все изменится.
   - Молодо-зелено, - улыбнулся старик. - После революции стране понадобилось пятнадцать лет, чтобы прийти в себя. И было все - и банды басмачей, и голод, и трудовые подвиги пашек корчагиных, и НЭП и партийный раскол... Конечно, сильно помогли господа капиталисты, построили нам и заводы и электростанции, но эти господа кому хочешь помогут, если почуют для себя хорошую прибыль - хоть людоеду Бокассе корону изготовят , хоть Пиночету законную власть свергнуть. А Иосиф-то Виссарионыч тоже не дурак был - пока нужны были - с удовольствием использовал, стали мешаться и просить слишком много - послал подальше. Нужно было выйти на внешний рынок - привязывал рубль к доллару, когда появилась сила самому устанавливать правила на своем собственном рынке - привязал его к золоту. Специалисты какие были! Старая школа, которая одинаково хорошо владела и рыночной экономикой и плановой и использовала плюсы обеих. Да разве все расскажешь? Вон какую страну отстроили! А нынешние? Рабы программы. Ничего, кроме решений съездов, не видят. Наковыряют в носу на основе липовых рапортов свои решения, потом вроде как выполняют - выпускают мильоны горшков и танков. Ни то, ни другое стране не нужно. Вот я и думаю, что после этой вашей перестройки стране тоже какое-то время понадобится. Свыкнуться с новыми временами. С новыми правилами. А лес рубят - щепки летят.
   - Значит, не поможете, - сник Захар.
   - Кажется, мы друг друга не поняли, - вдруг сообразил я. - Валентин Аркадьевич, мы вовсе не хотим продолжения этой агонии. Мы и сами уже сообразили, что сохранить Союз в его нынешнем состоянии не сможет ничто! Наша цель в другом!
   - Интресно-интересно, - дед забросил в рот пару "ирисок". - И в чем же она?
   - Когда наша страна будет бесконечно слабой, ей нужна будет какая-то поддержка, какой-то вектор, - я покрутил пальцем в воздухе. - Как говорит Захаркин отец - нужно будет выходить больного!
   - Он врач?
   - Да, психиатр.
   - Верно сказал. Хороший у тебя отец, мальчик. - Это Захару.
   Минуты три он просто молчал, хлюпая горячим чаем. Потом отставил в сторону свой стакан в мельхиоровом подстаканнике - как в поездах - и сказал:
   - Хорошо, давайте говорить серьезно. Вы желаете знать, как обновившейся России не стать таким же дерьмом, каким стал Советский Союз? Вам хочется рецептов? Что ж, как говорили на Привозе - их есть у меня.
   Мы тоже отодвинули свои стаканы. Я - потому что уже обпился и хлебал только из уважения к хозяину, а Захарка - с видимым сожалением.
   - Итак, в чем же главная проблема России? Почему нужны все эти революции, индустриализации и коллективизации? Ответ прост - там, где живут русские, нормальным людям делать нечего. И не нужно агитировать меня за коммунизм, - сказал он открывшему было рот Захару. - Я сам кого хочешь сагитирую.
   Мы не нашлись, что возразить - но только потому, что такая точка зрения была неожиданной для нас.
   - Что такое завод в России? - Продолжал лекцию Изотов. - Это глубокий фундамент, упрятанные глубоко под землю коммуникации, это толстые стены, это огромные потери энергии каждую зиму, это круглосуточное освещение, потому что фонари над цехами большими не сделаешь - вымерзнут, а малые не дают столько света, сколько нужно, да и будь они большими - солнца в наших широтах не так много, как в том же Чикаго. Наш завод - это огромные расстояния для подъездных путей, это недостаточные людские ресурсы в нужных местах. Это неэффективное управление, более радеющее о соблюдении придуманных нормативов и объемов, чем в улучшении своей продукции. Мало того, мы планируем каждый свой завод так, чтобы он непременно обладал бомбоубежищем, а то и не одним, которое тоже стоит денег, которое нужно поддерживать всегда в рабочем состоянии. Простой вопрос - зачем? Ведь после применения современных боеприпасов по этому заводу, толку от того, что сохранились его работники, разом перешедшие в разряд нахлебников, не будет никакого. Всего этого у такого же завода в США, Англии, Италии, Германии или Испании нет. Там от любого завода до моря, а дешевизну морских перевозок еще никто не отменял - рукой подать, солнце светит чуть не триста дней в году, земля не замерзает зимой. И тэдэ и тэпэ, вы ребята грамотные и должны это понимать. Любое производство у нас требует существенно больших капитальных и текущих затрат, чем такое же производство, размещенное в другой стране. Кроме, пожалуй, Монголии и Центральной Канады. Но кто-нибудь слышал о производстве в Монголии?
   Мы разевали рты, пытаясь влезть в его монолог, но, прежде, чем с языка срывалось какое-нибудь возражение, мы понимали, что старик кругом прав.
   - Соответственно, любой сложный товар, предложенный нами на внешний рынок, будет либо по той же цене, что и произведенный за границей, но с худшими качеством и функциональностью, либо, при сохранении требуемых эксплуатационных характеристик, будет существенно дороже. Потому что нам тоже нужно окупать строительство своих заводов. Мало этого. Завод выпускает некункурентную продукцию: станки, трансформаторы, подъемные краны, рольганги и блюминги, уступающие зарубежным аналогам - в цене, в удобстве использования, в функциональности, в массе других техническо-экономических зарактеристик. И оснащает этим оборудованием другие заводы, усугуьляя и без того их безнадежное положение на рынке! Теперь вместо ежедневного выпуска пятисот единиц продукции, как делается на заводе в Гамбурге, мы можем выпускать только триста. По более высоким ценам. Потому что даже простой завода стоит денег.
   И чтобы как-то реализовать продукцию нашего Тяжмаша, Средмаша, Легмаша за нормальные деньги, мы политическим путем заставляем некоторых партнеров покупать у нас заведомо проигрышный товар. Для этого и придумал Иосиф Виссарионыч СЭВ. Но даже там не рискнул вводить рубль для расчетов, подобно американскому доллару, резонно рассудив еще в 50-м году, что если рубль обеспечен золотом, то со временем наши партнеры скопят этих рублей достаточно, чтобы избавить нас от золота. Что нам и продемонстрировал Де Голль в 65-ом, попросив у янки обещанное золото вместо долларов. Сам Сталин или кто-то из советников заранее побеспокоились об этом и придумали искусственную валюту "переводной рубль" - для расчетов внутри организации.
   Он перевел дух и продолжил:
   - Но мы говорим о России. Значит, чем меньше степеней переделки сырья, тем - в государственном смысле - нам дешевле обходится товар и тем выше прибыль по отношению к затратам. Не нужно строить заводы, обрабатывающих сырье и на каждом этапе переделки увеличивающих издержки, не нужно содержать огромное количество социальных объектов для персонала заводов. Нам улыбнулась удача, вернее, стараниями нашей разведки и ЦК, мы во многом сами создали ситуацию, в которой война на Ближнем Востоке дала нам такой товар - нефть. С начала семидесятых основной оборот во внешней торговле, если исключить участников СЭВ, придется как раз на поставку ресурсов. Мы стали мировым донором, хлопцы, вовсе не обладая достаточными объемами крови. Мы затыкаем дыру несостоятельности достоянием будущих поколений.
   - Как же так? - возмутился Захар. - Если судить по отчетам изысканий, наши запасы нефти едва ли не самые большие в мире!
   - Во-первых, молодой человек, не самые большие. Процентов десять от общемировых. Не больше. А во-вторых, они все труднодостижимые. Не как у саудитов - подгоняй танкер к берегу и черпай из ямы черпаком. Нам требуются железные дороги, требуются нефтехранилища, требуются трубопроводы - по три тысячи километров длинной! А это все затраты, которые будут заложены в конечную цену. Так что когда нефть стоила три доллара в течении сорока лет - никому и в голову не приходило тащить ее на внешний рынок. И мы потихоньку обходились своими собственными заводами - потому что валюты для покупки продукции у капиталистов просто не было. Помню, как лично Анастас Микоян ездил в Америку покупать заводик по производству томатного сока! Мы делали дорогие станки, над которыми смеялся весь мир, и надрывая жилы выпиливали на этих станках свои спутники и ракеты.
   - Несколько попыток увеличить объем внешнего рынка для реализации промышленного производства - все эти пляски с "Капиталом" Маркса вокруг африканских и азиатских корольков - только увеличили круг нахлебников, едущих на издыхающей лошадке. Мы не смогли им продать ничего, кроме некоторого количества тульских "пряников" от товарища Калашникова, но взамен получили целую когорту шантажистов, норовящих сорваться с крючка каждый раз, когда поток "безвозмездной помощи" хоть чуть-чуть ослабевает.
   - Так что же, - потерянно спросил Захар, - выхода, выходит, нет?
   Изотов рассмеялся и, оставив нас переглядываться, понес самовар на кухню - долить воды.
   Он вернулся минут через десять.
   - Выход, конечно же, есть. - Он последовательно наполнил нам стаканы. - Особенно в ситуации, когда нет тайн в завтрашнем дне. Ведь нам не обязательно вкладывать те небольшие средства, что приходят к нам в страну, внутри нашей страны. Правда, то, что я сейчас скажу - страшная крамола и признание, только частичное, превосходства капиталистического способа производства. Так что принимать этот рецепт или нет - судите сами.
   Захар весь подался вперед, зависнув почти над серединой стола, едва не спихнул самовар на пол. А я уже знал, что нам скажет Изотов, поэтому наоборот - откинулся на спинку стула.
   - Но, прежде чем давать вам советы, я хотел бы задать вам несколько вопросов.
   - Спрашивайте, - воскликнул Захар, пустив "петуха". - Ой.
   Валентин Аркадьевич улыбнулся и разгладил свои усы.
   - Скажите, хлопцы, готовы ли вы на все ради выполнения этой задачи?
   Захар оглянулся на меня, я кивнул и мой друг повторил мой жест.
   - Хорошо. Готовы ли вы бросить Родину, отринуть друзей, подружек, родственников?
   - Мы все это уже сделали, - встав в героическую позу, заявил Майцев и продолжил словами Сэмуэля Харриса: - Все подружки - в сад! Родина еще осталась, но если нужно, - он опять дождался моего согласного кивка, - то проживем и без нее!
   - Тогда последний вопрос - у вас есть деньги? Не жалкие тысячи, а настоящие деньги? Миллиарды. Желательно в долларах?
   Я развел руками и Захар очень похоже отзеркалил.
   - Ладно, вы еще молоды, и у вас есть неоспоримое преимущество - инсайд, - сказал Изотов.
   Такого слова я еще не слышал и потому немедленно поинтересовался, что оно значит.
   - В вашем случае это знание, недоступное остальным участникам рынка. Но перейдем к моим рекомендациям. Только учтите, что для их воплощения нужны на самом деле огромные деньги! Нужно такое состояние, которого ни у кого никогда не было. И полное подчинение себя выполнению задачи.
   Захар выпучил глаза, да и я сделал вид, что мне интересно, хотя уже знал весь план Изотова.
   - Итак, суть моего плана в том, чтобы найти некий источник финансирования, который бы позволил инвестировать колоссальные суммы в рентабельные предприятия.
   - А что в этом нового? - спросил Майцев.
   - А нового вот что: вы станете инвестировать деньги в те иностранные - американские, английские, японские, китайские предприятия, которые будут развиваться особенно быстро и стабильно! И знание будущего вам в этом поможет. Чем успешнее будут работать эти иностранные предприятия, тем большими средствами вы будете обладать. И дай бог через пару десятков лет у вас что-то начнет получаться. Но не вздумайте инвестировать в массовое производство внутри страны! Россия должна стать фабрикой изобретений, научных открытий - только в этом путь успешного развития. Они должны ехать учиться к нам - прикладным и фундаментальным наукам - от дизайна и маркетинга до квантовой физики. Патенты-патенты-патенты - вот вторая часть вашей головоломки. Немногие предприятия с сумасшедшей рентабельностью, дающие на вложенный рубль десять рублей прибыли - только такие производства должны остаться в России. Ну, разумеется, кроме тех, которые будут обеспечивать энергетическую и продовольственную безопасность. Пусть капиталисты занимаются обычным производством - они умеют это делать лучше нас. А мы будем жить на дивиденды от удачных инвестиций, на патентные отчисления, на доходы от самых наукоемких предприятий, на предоставлении научных данных и всем том, что умеем или научимся делать хорошо. Вот таким я вижу решение вашей головоломки. И будь мне лет на двадцать поменьше, я бы с радостью к вам присоединился.
   - Да вы и сейчас - ого-го себе! - польстил деду Захар, потирая бок.
   Я же раздумывал над словами Изотова.
   В России сто пятьдесят миллионов человек. Сколько-то занимаются брюквой-зерном-коровами-курицами, кто-то будет добывать нефть-газ (в гораздо меньших объемах, чем в том мире, что я помнил), уголь, лес и металлы. Еще немножко будут всем этим управлять и перевозить сырье с места добычи на место переработки и товары на место потребления. Но большинству лет через пятнадцать-двадцать-тридцать предстоит стать учеными - математиками, физиками, химиками, генетиками, кибернетиками... Все это было достаточно просто на словах, но над воплощением проекта в жизнь следовало еще работать и работать. Без моего знания будущего этот проект вообще нежизнеспособен.
   - Разве мы сможем угнаться за всем миром? - Вслух спросил я. - В Европе живет почти полмиллиарда народу, в США и Канаде триста миллионов. А еще остаются всякие Аргентины-Бразилии, где тоже люди чего-то делают. И Китай вот-вот примется выбираться из своих социальных экспериментов и культурных революций. И Индия. Итого конкурировать с нами будут страны с общим населением более трех миллиардов человек. Чисто статистически у них всегда будет рождаться больше светлых голов, чем у нас. Что такого мы сможем предложить всему миру, чего бы у него не было? В том будущем, что еще имеет шансы сбыться, из России сбежит большинство ученых. За зарплатами, достатком, да просто за работой!
   - Хороший вопрос, Сергей, - одобрил мои размышления Изотов. - И будь на дворе какой-нибудь пятый век до рождества Христова, я бы тебе сказал - шансов нет. Но нынче на дворе двадцатый век. Теперь для научного открытия недостаточно поковырять палкой в песке. Нужна технологическая база для проведения экспериментов. Дай обычному человеку инструменты и восемь из десяти испытуемых сделают тебе стул. Кто-то кривой и неустойчивый, но большинство представят вполне пригодные образцы. И отбери все инструменты у дипломированного краснодеревщика - и можешь быть уверен: лучшее, что он сможет предложить - проект стула. Нарисованный палкой на песке. А зарплатами и инструментом обеспечить их всех - и есть твоя задача. Такая же как и кадровый отбор достойных получать эту зарплату и работать с этими инструментами.
   - Я не смогу все делать один. Вернее, вдвоем с Захаром, - поправился я и оглянулся на своего друга.
   - Значит, ты согласен реализовать такой план?
   - Ничего другого у нас нет. Ведь так же, Захар?
   Майцев сидел, открыв рот. Между губ его виднелся кусок сушки, которую он никак не мог разжевать. Он растерянно кивнул.
   - Ты видишь будущее, Сергей. Тебе должно хватить этого умения, чтобы подобрать достойных помощников. Я тебе тоже кое-чем помогу. Сам, к сожалению, я уже не тот боевой конь, что покорял Вену, Гамбург и смоленский облфин, да и возможности у меня не те. Но вот с одним человеком, который вам обязательно поможет, я сведу. Только учтите одно - Геннадий Иванович такой стопроцентный коммунист, хотя и не у дел теперь, что лучшим выходом для вас будет убедить его, что все, что вы задумали - будет делаться для сохранения СССР.
   - Как это сделать, если уже через пять-семь лет от Союза останутся рожки да ножки? - Возмутился предложением Захар.
   Ему всегда трудно давалась ложь, наверное, поэтому его любили девушки? Когда он говорил комплимент - он был предельно искренен. А они чувствовали этот посыл и таяли и млели.
   - А вы, если поднимется такая тема, не говорите, что все будет вот так скоро, - подмигнул Захару Валентин Аркадьевич. - Отнесите еще лет на десять в будущее. Или предложите использовать капиталы для реставрации Союза и Интернационала. Важно, чтобы он помог сейчас, а ко времени реализации вашего плана либо ишак сдохнет, либо падишах. Геннадий Иванович в годах уже преклонных, главное, чтобы он поверил.
   Мудрость Ходжи Насреддина показалась мне уместной.
   - Когда вы устроите нам встречу?
   Изотов встал из-за стола и прошелся по комнате, сложив руки в замок и похрустывая пальцами.
   - А вот это, молодые мои друзья, дело пока непонятное. Болеет мой бывший начальник. Так что нужно будет подстраиваться. Впрочем, позвонить ему можно и сейчас, - он скрылся в соседней комнате, чем-то там шуршал и скрипел, потом появился с телефоном в руках.
   За аппаратом тянулся черный гибкий провод, которому, казалось, не будет конца.
   Изотов сел и поставил телефон на колени.
   - Но прежде, дай-ка мне руку, Сережа.
   Я протянул ему вспотевшую ладонь.
   Он зажал ее в своей руке и спросил, глядя прямо в глаза:
   - Что произойдет в ближайшие две недели? Я должен быть уверен в том, кого рекомендую Воронову.
   - Наше правительство откажется от Олимпиады в Лос-Анджелесе. Сегодня или завтра.
   - Понятно, это давно назревало. Что еще? Скажи что-то такое, о чем никто знать не может. И догадаться тоже.
   - Суд в Гааге вынесет решение о запрете США морской блокады Никарагуа. Тоже совсем на днях.
   - Уже лучше. Еще что-то?
   - 18-го мая в Североморске будет взрыв. Вернее, несколько взрывов. Сгорят хранилища с ракетным топливом, будет угроза ядерного заражения, но корабли и подводные лодки с ядерными боеприпасами на борту успеют отойти от берега.
   - Диверсия? - взгляд его стал колючим.
   - Я не знаю, честно, - признался я. - Всякие версии рассматривались. Не знаю, что там было на самом деле. Вы же понимаете - секретность.
   - Хорошо. Я проверю.
   Изотов отпустил мою руку и набрал на диске телефона несколько цифр. Все так же смотря прямо мне в глаза, поднес трубку к уху. Громкие гудки вызова были ясно слышны и нам с Захаром. И еще я услышал, как стучит мое сердце. После пятого гудка трубку сняли.
   - Здравствуйте, Геннадий Иванович! Да-да, это я. Сижу вот, думаю, как там... Опять? И куда они все смотрят? Нет, Геннадий Иванович, ну так же нельзя! Правильно, вот это правильно! В конце концов, вы пенсионер союзного значения, орденоносец, они это должны понимать?! Что? Ну да, ну да. А Константину Устиновичу? Да как же, помню, конечно! Понятно. У него своих болячек как блох на барбоске. Да и не помнят люди добра. А я по-старому. Пыхчу еще. Огород-малина, будь она неладна! Истыкался колючками весь. Я чего звоню-то, Геннадий Иваныч? Что? Да! Нет, ну это само собой, десять лет уже. Так чего звоню - дело у меня к вам образовалось. Нет, по телефону долго все рассказывать, а мне нюансы важны. Хотел в гости заехать, если можно. Что? В больницу? Надолго? Так это хорошо. За две недели я подготовлюсь, да и вы пободрее будете. Конечно, конечно, Геннадий Иваныч, собираюсь вас поэксплуатировать. Ну вот и чудно. Только я не один приеду. Внуки мои. Нет, за них хлопотать не стану, они парни уже взрослые, сами о себе похлопочут. Просто показать хочу - надумали они кой-чего. Через две недели? Хорошо, Геннадий Иванович, буду считать, что мы договорились. Выздоравливайте. Хорошо, конечно. Всего доброго.
   Изотов положил трубку. Посмотрел на нас и сказал:
   - Ну вот, можете собирать вещи. Либо на Колыму, либо... куда Геннадий Иванович отправит. Он мужик резкий - посылал в дальний путь и Фрола Козлова и, если нужно было, дорогого Леонида Ильича. И хоть сейчас давно уже на пенсии, но связи и люди остались. Многое может, если поверит вашим... байкам.
   - К-к-кто это? - слегка заикаясь, спросил Майцев.
   - Воронов Геннадий Иванович. На западный манер - бывший премьер-министр России лет десять назад. Да нет, уже больше прошло... А потом глава народного контроля - он лучше всех знает ситуацию в нашем хозяйстве. В начале семидесятых они с Байбаковым и Косыгиным пытались объяснить Брежневу и Суслову, что внедряемая ими аграрная политика дотирования сельского хозяйства на самом деле убивает село и вызовет продовольственный кризис. Его сняли с должности, а продовольствие очень скоро пришлось закупать за рубежом. Вот такие дела. Так что жду вас здесь ровно через две недели, хлопцы. А мне на огороде нужно поработать. И без того мы с вами уже заболтались - весь день пропал, считай.
   Ошарашенные новостью о скором знакомстве с бывшим Председателем Совета Министров РСФСР, мы молча - не прощаясь - вышли на улицу, пребывая в каком-то ступоре, понимая, что только что наши полугодовые приготовления подошли к значимому промежуточному итогу. И либо неведомый пока Воронов нам поможет, либо... О втором варианте развития событий думать не хотелось.
   - Смотри, как все хорошо устроилось! - сказал Захар, когда мы поднимались на платформу Жаворонки, зажав в руках только что купленные билеты до Москвы. - Поговорим с этим дядькой, все порешаем - и в бой! Надоело уже читать доклады и отчеты перед съездами и пленумами. Все одно там ни слова правды нет.
   Я промолчал, потому что подходящая электричка издала пронзительный гудок, в котором ничего нельзя было расслышать.
   - Домой поедем на две недели? - спросил я, когда мы устроились на жестких деревянных сиденьях. - Или останемся парад на 9-е мая смотреть?
   - Конечно, останемся! Когда еще увидим такое?
   - А жить где будем?
   - Ну-у-у, - протянул Захар. - Можно, конечно, в гостиницу, а можно...
   Он довольно ухмыльнулся чему-то.
   - Договаривай, Захарка.
   - А можно к Леньке Попову в общагу завалиться! На пару дней-то он нас пустит?
   - К Леньке? - Я поморщился. - А адрес есть?
   - Вот, - предусмотрительный Майцев извлек из кармана клочок тетрадного листка. - ДАС, улица Шверника, дом девятнадцать. Станция метро "Университет".
   Ленька Попов в школе дружил с Захаром - одноклассником и первым собутыльником. Мое с ним знакомство свелось лишь к нескольким коротким эпизодам. Мы учились в разных школах и встречались только на турнирах "Кожаный мяч", где каждый играл за сборную команду своей школы. И воспоминания о нем у меня были не самые хорошие - я играл в нападении, а он, более рослый и тяжелый, в защите, и поэтому частенько мне доставалось от него по ногам.
   - Поехали, заодно узнаем, чем дышит советская журналистика!
   - Ладно, - вздохнул я. Про советскую журналистику и в самом деле было интересно. - Черт с тобой, ты ж не отвяжешься.
   И мы поехали. По настоянию Захара не в метро, а на трамваях - чтобы увидеть Москву.
   Дальнейший текст снят по настоянию издателя. Ищущий непременно найдет.
Оценка: 4.86*76  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Елка для принца" В.Медная "Принцесса в академии.Драконий клуб" Ю.Архарова "Без права на любовь" Е.Азарова "Институт неблагородных девиц.Глоток свободы" К.Полянская "Я стану твоим проклятием" Е.Никольская "Магическая академия.Достать василиска" Л.Каури "Золушки из трактира на площади" Е.Шепельский "Фаранг" М.Николаев "Закрытый сектор" Г.Гончарова "Азъ есмь Софья.Царевна" Д.Кузнецова "Слово императора" М.Эльденберт "Опасные иллюзии" Н.Жильцова "Глория.Пять сердец тьмы" Т.Богатырева, Е.Соловьева "Фейри с Арбата.Гамбит" О.Мигель "Принц на белом кальмаре" С.Бакшеев "Бумеранг мести" И.Эльба, Т.Осинская "Ежка против ректора" А.Джейн "Белые искры снега" И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Телохранительница Его Темнейшества" А.Черчень, О.Кандела "Колечко взбалмошной богини.Прыжок в неизвестность" Е.Флат "Двойники ветра"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"