Однажды Заяц, исполненный хмельной отваги и трелей соловьиной, несся по лесной чаще, словно стрела, пущенная из тетивы неведомого бога. Его звонкие
песни, сотканные из солнечных лучей и росы, заглушали даже шепот ветра. Так увлекся он, сей певец лесной, что угодил прямиком в объятия Волка, чьи
когтистые лапы, словно косари, привычно царапали затылок. Волк, занятый сатисфакцией собственного зуда, не сразу приметил, как добыча сама, словно
спелое яблоко, падает с ветки.
И вот, в тот миг, когда сердце Зайца пело самую жизнерадостную песню, его грациозное тело, словно снаряд, впечаталось в брюхо хищника. Мир разлетелся
на осколки. Волка, словно тряпичную куклу, отбросило неведомой силой, и он, кувыркаясь по земле, словно осенний лист, прочертил пять зигзагов. Он даже
не успел испугаться, когда, обретя вновь опору под лапами, обнаружил наглое создание, чьи глаза сияли, как два уголька. Инстинкт, древний, как сама
земля, пробудил в Волчьей груди рев, что разорвал тишину. Но Заяц, сей мастер быстрого реагирования, не дал душе уйти в пятки. Секунда - и он уже несся прочь, рассекая воздух, словно нож масло.
Но Волк, очнувшись от секундного шока, ринулся за ним, тенью скользящей по земле. Казалось, что Заяц, даже отдавая всю свою заячью прыть, не мог
оторваться от хищных объятий. На его пути, словно грибы после дождя, стали появляться другие волки, чьи глаза горели голодным огнем. К погоне
присоединился целый табун, голодных, как веретено, и злых, как черти. Заяц, извиваясь, словно змея, запутывал следы, но силы иссякали, как родник в
засуху. Вдруг, на очередном вираже, он услышал над самым ухом клацанье волчьих зубов - звук, холодный, как лед. Он понял: тут уже не спасут ни
ловкость, ни скорость. Страх, словно лютый мороз, сковал его, и в следующий миг он обнаружил себя в кроне исполинской сосны, обхватив могучий ствол,
словно заблудший ребенок, и с трудом дыша. Сердце его колотилось, как пойманная птица, готовая вырваться из груди. Он не слышал ни рычания внизу, ни
лязга зубов, ни огненных взглядов, только тишину своего ужаса.
Минуты тянулись, словно смола, но вот волки притихли. Заяц, понемногу обретая хладнокровие, словно возвращаясь из ледяного плена, уселся на ветке.
Внизу, словно статуи, сидели его преследователи, их голодные слюни капали на землю, словно роса. Они решили ждать, пока добыча сама не упадет к их
лапам, как спелый плод. А Заяц, вновь обретя способность мыслить, стал рассуждать. "Если они хотят меня съесть, - думал он, - то ничто их не отвлечет.
Звать на помощь - тщетно. Звери и птицы, словно кролики перед удавом, рассыплются в разные стороны". Он знал, что скоро ночь окутает лес, и сон, как
незваный гость, начнет терзать его. На дереве, в объятиях чуткого сна, он станет легкой добычей. "Нужно что-то придумать," - билось в его сознании, -
"что-то такое... такое..."
Лес темнел, словно бархатный занавес, опускающийся на сцену дня. Сова начала свою таинственную песнь, ночные птицы подхватили ее, а в траве, словно
маленькие души, зашуршали грызуны. Лес готовился к ночному таинству, а Заяц чувствовал, как сон, словно тяжелое одеяло, накрывает его. "Если я не
придумаю что-то срочно, - подумал он, - то до рассвета не доживу". Один вопрос, словно заноза, терзал его мозг: "Что придумать?"
"Раз звать на помощь бессмысленно," - размышлял Заяц, - "значит, нужно придумать такую уловку, чтобы волки сами разбежались, словно тараканы от света".
"Что может их напугать?" - мелькнула мысль. "Медведь!" - но медведь, царь зверей, не стал бы спускаться к ним, да и позвать его некому. "Люди!" - но
люди, стреляющие из ружей, натравливающие собак, были ему врагами. "Стой!" - внезапно осенило его. "Собаки!" - как молнией, пронзила его эта мысль.
Волки боятся собак! Бегут, услышав их лай!
"Это гениально!" - воскликнул Заяц про себя. "Но как мне, зайцу, лаять, словно собака?" Он напряг память, вспоминая, как гоняли его собаки, вспоминая
их лай. Он начал репетировать шепотом, но получалось лишь жалкое подобие. Но Заяц был упорен. Когда полная луна, словно золотая монета, повисла в
чернильном небе, и часы пробили полночь, что-то начало получаться. Он был уверен: он сможет.
И вот, громкий, раскатистый лай разлетелся по лесу. Волки, словно стадо испуганных овец, собрались, но, увидев источник звука, поняли, что их обманули.
Ярость вспыхнула в их глазах, сон как рукой сняло. Они смотрели вверх, облизываясь, а Заяц, понимая, что его маневр раскрыт, продолжал лаять, надеясь,
что его песню подхватят собаки из близлежащей деревни. И он оказался прав! Ночью звуки, словно эхо, разлетались вширь. Собаки, услышав его, подняли
всеобщий лай. В домах зажглись огни, люди с криками выбегали на улицу. Эти звуки, словно грозное предупреждение, достигли волчьей стаи. Охранники,
что-то пробурчав на своем языке, дали сигнал к бегству. И они растворились в ночной мгле. Заяц ликовал. Волк, казалось, был побежден.
Но тут возникла новая проблема: как спуститься? Зайцы не лазают по деревьям. Прыгнуть - значит разбиться, стать легкой добычей. Зацепиться за тонкую
ветку - тоже опасно. "Нужен дерзкий, но рискованный план," - решил Заяц. "Прыгнуть на что-то мягкое и большое". Медведь? Нет, слишком велик. Кабан? Вот
это - то, что нужно! Большой, волосатый, и не хищник. "Нужно вспомнить клич кабана," - подумал Заяц.
С упорством достойным бойца, он начал вспоминать звуки, которые издают кабаны - эти хрюканья, эти визги, эти грозные крики. Когда небо начало сереть,
предвещая рассвет, Заяц был готов. Он издал пробный звук. Потом еще. И еще. Вскоре где-то впереди, на опушке, зашелестел кустарник, и послышалось
знакомое "хрю-хрю". Минуту спустя, перед деревом возник огромный, волосатый боров. Заяц, забыв про сон и страх, приготовился. Как только кабан подошел,
он, словно ястреб, спикировал вниз. Кабан, не успев пикнуть, оказался под тяжелой ношей. Он пошатнулся, упал, ударившись носом о корни, а Заяц, успешно
приземлившись, исчез в зарослях.
Мораль сей басни проста: владение несколькими языками - это не просто прихоть, а порой щит, спасающий жизнь.