Борисов Алексей Николаевич: другие произведения.

глава 2

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс Наследница на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Обновление публикуется в последней главе.

  
  
  2. Делай что должно.
  
  
  В конце концов, все грозовые, бурные и неистовые ветры от наших недружелюбных соседей стихли, тёмные облака лишений разошлись, густой туман невыносимейших страданий рассеялся, а сильнейшие ливни преследований прошли. Бог с радостью послал России тихую и спокойную погоду, ясное и яркое солнце. Как же многое надо было успеть за это отведённое горними силами время. В пору было позвать детей Урана и Геи, дабы они, своими титаническими усилиями смогли совершить невозможное: раскрутить это увязшее в непролазной грязи невежества колесо надежды, надежды на светлое будущее.
  Я вздрогнул и потёр руки в тщетной попытке согреться. Чёрт бы побрал этого Семечкина с его экономией: уж могли бы протопить, не май месяц на дворе. Наконец, послышался скрип половиц, в дверь поскреблись, и я услышал, как управляющий подозвал Марусю и что-то негромко ей сказал.
  - С возвращением, Алексей Николаевич, - войдя в кабинет, произнёс Семечкин. - Мы уж и не знали, что думать. Как уехали в Санкт-Петербург, так ни одной весточки от Вас и не пришло.
  Я поднял со стола несколько писем с требованием и тихо произнёс:
  - Вы знаете, что это такое?
  Семечкин в ответ лишь кивнул.
  - Пожалуй, я могу их оставить Вам, чтобы Вы ознакомились с ними на досуге до того, как мы продолжим обсуждение этой темы. Но они явно были вскрыты, и я предполагаю, что повторное чтение бессмысленно.
  - Я не смел это делать без Вашего одобрения.
  - Это не личная корреспонденция, она приходит в имение Есиповичей, а Вы мой управляющий и по-хорошему, должны держать руку на пульсе. Только поэтому мы ещё беседуем. Или я не прав?
  Я посмотрел на Семечкина сверлящим взглядом, спрашивая объяснения. Тот сощурился, а затем неторопливо кивнул.
  - Неужели нельзя было хоть немного подумать головой и избавить меня от этого недоразумения с выплатами?
  - Никак было невозможно.
  - Почему? - спросил я.
  - Алексей Николаевич, Вы не читали моих отчётов? - недоумённо произнёс Семечкин.
  - Прочёл, однако, не все объяснения меня устраивают. Скажите откровенно, почему финансовых средств такого рентабельного предприятия как лесопилка, недостаточно, чтобы выплатить полагающиеся акционерам дивиденды? Хотя бы Бранду!
  - Причины очень просты, но их много. Одни кроются в Вашей расточительности, другие, видимо, связаны с низкой покупательной способностью людей, - ответил со вздохом Семечкин.
  Он собрал лежавшие перед ним бухгалтерские книги, отчёты и прочие документы и начал подробно объяснять, в чём заключаются эти причины, которых было действительно не один десяток. Я, глядя на крепкого управляющего, заметил, что его взгляд обращён куда-то на потолок, и понял, что он готов, если нужно, говорить до ночи.
  Его спич на секунду прервала вошедшая горничная. Маруся поставила передо мной глинтвейн с пряностями, купленными в Амстердаме, и я крепко обхватил серебряный кубок, пытаясь согреть руки. Отпитый мною глоток тут же прогнал неприятное ощущение в горле. Голос Семечкина вздымался и понижался бессмысленными волнами, переходя то на драматический баритон, то на тенор, то на заговорщицкий шёпот; но я почти не разбирал слов. Мне ужасно захотелось покинуть эту холодную комнату и уехать. Хотя бы в Смоленск.
  - Достаточно, - жёстко произнёс я, обрывая монолог. - Утром перед моим отъездом получите четыреста рублей ассигнациями. Разменяете и в кассе мастерских вывесите объявление о выплате рабочим дивидендов за десятый год.
  - Будет исполнено, - пробормотал Семечкин. - А эти? - указывая на стопку писем.
  - Эти? - задумчиво произнёс я. - А этим напишите уведомления. Пусть приезжают сюда, предъявляют акции и получают свои проценты. Сколько там им накапало?
  - Пятьсот двадцать три рублика и сорок четыре копейки, - как по прочитанному доложил Семечкин.
  - В таком случае получите тысячу. Впрочем, раз бухгалтерские книги у Вас с собой, то заберёте прямо сейчас. Пишите в приходной части о внесении мною этой суммы.
  Управляющий раскрыл тетрадь и с моего разрешения, гибким, бронзовым каллиграфическим пером стал заполнять строчки, после чего произнёс:
  - Готово.
  - Пожалуй, если Вы не возражаете, - сказал я, вынимая пачку пятидесятирублёвых ассигнаций и обеспокоенно глядя на смутившегося Семечкина, - я мог бы коснуться нескольких менее значимых проблем, в которых помощь и житейский совет были бы очень ценны.
  - Чем смогу, Алексей Николаевич.
  - Мне нужно подобрать место на реке, желательно поблизости, где можно будет построить новое предприятие по изготовлению повозок.
  - Тогда Вам в Кислые нужно.
  - Странное название, Вы не находите?
  - Отчего ж странное? Деревня как деревня, не хуже и не лучше прочих, - обронил Семечкин и чуть слышно добавил: - Как увидите, так и поймёте.
  - Что вы там сказали? - не расслышал я.
  - Говорю, увидеть надо, Алексей Николаевич, - отчётливо произнёс Семечкин.
  - Некогда мне. Посему и спросил совета.
  - Тогда, как с выплатами завершу, могу съездить в Касплю и узнать, сколько хотят за Кислые.
  - Договорились.
  Вместо того чтобы допить глинтвейн, или хотя бы попрощаться с управляющим, я немного отодвинулся назад вместе с креслом и внимательно посмотрел на Семечкина.
   - А теперь поговорим о том, ради чего я позвал Вас в столь позднее время. Я намереваюсь навестить Анну Викентьевну и, зная, что несколько девочек из Борисовки учатся в пансионе, было бы замечательно, если бы их родители передали им весточки.
  Видя, как Семечкин озабочено нахмурился, я немедленно поинтересовался причиной его состояния.
  - С весточками может не получиться, - чуть ли не скрипя, признался он. - Родители девочек не ведают грамоты.
  - Просто навестите их и напишите с их слов письма. Подарки для детей я подготовлю сам. Жду Вас к семи утра.
  
  ***
  
  В полдень погода закапризничала, становясь пасмурной и облачной. В воздухе снова, не по сезону тянуло морозцем, предвещавшим затяжную весну. Завершив запланированные дела в пансионе Ромашкиной, мне оставалось заглянуть ещё по нескольким адресам и первым из них, стал тот, где располагался косвенный виновник моей поездки во Францию. Степан остановил ландо на обочине дороги у знакомого мне дома. Породистые кони фыркнули, выдыхая белые облачка пара, и опустили головы.
  - Постарайся лошадей обиходить, - обронил я, легко спрыгивая на землю. - Ветер кусачий, а нам ещё до ночи до дома добираться.
  - Всё исполню, вашблагородие, - ответил довольный Степан. - Тут корчма рядышком, там и оботру и напою и овса задам.
  Ну да, корчма... Понятно, что старый солдат не сам станет ухаживать за лошадками, а засядет за стол и пропустит стопочку-другую. Да я и сам не против, зябко что-то стало.
  Я прошёл на второй этаж и нашёл Ежа в его маленькой комнатке. Он сидел за столом, заваленным конторскими книгами, письмами, отчётами, выписками по остаткам на складах и декларациями различных грузов. В руке у него был стеклянный бокал, наполненный густым красным вином. Он уныло смотрел в окно, выходящее на Днепр, и сделал вид, что не услышал, как я вошёл. Это было невежливо, и я без приглашения уселся на стул, напротив него.
  - Поговорим? - сказал я.
  Он медленно повернулся, поставил бокал на стол и встал поприветствовать меня.
  - Здравствуйте, Алексей Николаевич.
  Ёж справился с этой задачей, опираясь ослабевшей рукой на стол. Даже несмотря на эту опору, было заметно, что этот жест давался ему с трудом. Все его движения были слишком медленные, будто он брёл под водой. Тем не менее, он выдавил подобие улыбки и махнул свободной рукой, мол, чего приглашать присесть, коли гость уже сидит на стуле.
  - Хорошо, что навестили старика. Случайно, как я понимаю.
  - В мире все вещи происходят случайно, - ответил я. - Просто мы думаем, что планируем всё сами.
  - Ну да, хочешь рассмешить Бога - поведай о своих планах. Я так понимаю, что-то случилось?
  Он наполнил ещё один бокал ароматным густым вином и протянул мне дрожащей рукой. Хотя большую часть его лица закрывала густая борода, я заметил, что кожа была сухой и желтоватой, а глаза ввалились, словно человек сильно истощён и как бы не отравлен чем-то. Мы поговорили о разных мелочах. Еж говорил медленно, с одышкой. Слова давались ему с трудом, и он вынужденно прерывался. Несмотря на то, что его часто посещал врач с хорошей репутацией, регулярно пускающей ему кровь и выписывающий лекарства, прогресса в лечении не наблюдалось. Ему предлагали уехать в Крым, но он считал, что безделье убьёт его раньше, чем работа.
  - Есть кое-что, с чем Вы могли бы мне помочь, - перейдя к сути дела, произнёс я. - Но как я понимаю, надо бы мне рассказать одну новость, а потом поговорим о моих заботах. Барсук погиб.
  - Твою ж мать... Когда? Где?
  - В феврале, в Брюсселе, - ответил я. - Барсука швырнули под карету. Под мою карету. И сделал это один из ваших людей.
  Я смотрел, как он тяжело, по-стариковски положил руки на свой дубовый стол, и глаза его увлажнились. Он таял словно лёд под лучами солнца.
  - Неважно выглядите, - сказал я, когда Ёж взял себя в руки. - Подумали бы о своём здоровье. В Каспле живёт доктор Франц. Я попрошу его, чтоб он осмотрел Вас.
  Ёж лишь покачал головой.
  - Моему здоровью уже не поможешь.
  - Даже не хочу этого слышать.
  - Алексей Николаевич, моему здоровью уже не поможешь. Я смирился с этим, и Вы смиритесь.
  - Хорошо, это Ваше личное дело. Но вернёмся к моим делам.
  Он поднял кустистые брови, и на мгновенье передо мной был прежний Ёж, которого я видел в прошлом году.
  - Обождите с делами. Как это произошло?
  - Всех подробностей я не знаю, но со слов Лиса одно мне известно точно. Перед убийством Барсука пытали, и всё закончилось каким-то изгнанием. В день своей смерти он был без руки.
  - То есть, Вы встречались с Лисом?
  - Я вижу, Вы не утратили своей проницательности.
  - Мой долг перед обществом оставить процветающее дело, а не ворох недоразумений. Поэтому я и пытаюсь выудить все подробности.
  - Вы не знали где ваш товарищ? - с долей сарказма спросил я. - В таком случае, у вас неприятности. И хотя мне не хотелось бы Вас утруждать, но боюсь, кроме меня никто не откроет всей правды. Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт.
  - Не нужно нравоучений. Я думал, что у Лиса проблемы в Кале, и он бросил всё ради того, чтобы привести в порядок свои дела.
  - Если Вы называете подмять под себя торговлю лауданумом - 'привести дела в порядок', то боюсь, наше дальнейшее общение только усугубит ваши неприятности. Мне чётко дали понять, что от меня ожидают.
  - Очень интересно. Вы согласились?
  - Уверяю, у меня достаточно воли и сил, чтобы сделать то, что я обязан сделать. И никто не смеет мне что-либо навязывать.
  Ёж смерил меня недобрым взглядом.
  - Я полагаю, что Вы поспешили с выводами. Но мы не позволим кому-либо преуспеть в угрозах.
  - Вы так в этом уверены?
  - Заболев, я отчётливо понял, что наше дело превыше всего. И если я ещё смогу хоть в чём-то помочь, то это доставит мне только удовлетворение.
  Я не мог сдержать улыбку, видя, как румянец возвратился к старику. Только человек с характером мог позволить себе мобилизовать все силы. Мне пришлось вытащить из кармана амулет с лисьими клыками, и, выложив его на стол, поведать о нападении.
  - Ёж, - заканчивал я, - Вы знаете, что я никогда не злоупотреблял нашими отношениями, но боюсь, я окажусь в самом неловком положении, если спущу с рук это происшествие. Поймите, со мной и людьми, за которых я отвечал, поступили самым подлым образом, и мне необходимо ответить.
  Мой визави сжал губы - то ли сочувственно, то ли от боли.
  - Разумеется, - сказал Ёж более холодно, чем я рассчитывал. Мне было видно, как он побледнел. Между нами повисла тишина, прерываемая лишь его тяжёлым дыханием.
  - При обычных обстоятельствах я бы без колебаний ответил согласием, и даже больше, предложил бы свою помощь, - продолжал он и в его голосе появился неприятный скрежет, - признак того, что он взволнован. - Как Вы знаете, я всегда стою на стороне правды, какая бы горькая она не была. Однако против нашего товарища выдвинуты очень серьёзные обвинения и особых доказательств его вины, кроме этого, - указывая рукой на амулет - я пока не услышал.
  - Если Вы решили, что я собираюсь что-либо доказывать или кого-то обвинять, то позвольте дать Вам совет. Оставьте эти мысли. Для меня всё предельно ясно. Я просто поставил лично Вас в известность. Знаете, по поверьям, в праздник Воздвиженья не стоит ходить в лес. В этот день, перед тем как спрятаться в свои норы, все гады выползают напоследок погреться на солнышке. И что любопытно, именно в этот день их жилища самые уязвимые. В ваше общество проникла гниль и что с ней делать, это уже ваши проблемы.
  Распрощавшись с Ежом, я заглянул к Иллариону Фёдоровичу, дабы известить его, что скоро прибудет сахар, и договориться о его хранении. Здесь всё вышло замечательно и даже лучше. В Смоленск прибыла крупная партия турфанского изюма, который здесь называли ханским. Чем думали наши купцы, когда после калькуляции расходов объявили отпускную цену, я объяснять не берусь, но отчего-то спрос на него оказался низок. Малкин категорически был не согласен с теми, кто считал, что человеку либо дано, либо не дано стать предпринимателем, что деловая жилка должна быть врождённой и что развивать в себе подобные способности невместно. Он твёрдо был уверен, что купеческий талант могут и должны совершенствовать родители, общество и лично сам обучаемый, посредством прохождения по всей лестнице торговой иерархии, что и происходило в его компании. Однако даже самый удачливый купец не застрахован от погодных коллизий, и едва мы обменялись приветствиями и положенными среди знакомцев вопросами о погоде, дороге, здоровье, как я получил интересное предложение. Изюм, как и другие продукты длительного хранения, меня интересовали. Я этого не скрывал, и после некоторого торга мы пришли к взаимному согласию. Купец также был не против дополнительного заработка от арендуемых у него помещений и ко всему прочему, легко согласился скооперироваться с Семечкиным на предмет открытия торговых площадей в Борисовке. Худо-бедно, а помимо нескольких десятков домов с местными вольными крестьянами, там уже вырос небольшой рабочий посёлок и солдатская слобода. Жалование все получали исправно, и пока к круговороту денег не пристроился кто-нибудь пришлый да ушлый, стоило этот поток замкнуть на себя.
  
  ***
  
  В конце дня я забрёл на почту, дабы отправить несколько писем в столицу, письмо к Гольтякову от его родственников в Тулу и сообщение в Ригу. Несмотря на тепло и чистоту, помещение казалось совершенно пустым. Никто не вышел на звяканье колокольчика. Переступая порог, я почувствовал, как мне вдруг стало недоставать тех очередей к стеклянным окошкам, как не хватает строгого голоса служащей, вечно предупреждающей о том, дабы закрывали дверь, скромной уборщицы с маской на лице, бубнящей под нос, как 'всякие наследили своими грязными ботинками и устроили тут беспорядок'. Я шёл к столу, за которым служащий потягивал горячий чай и ощущал странную опустошённость. Мне хотелось слышать бравурную мелодию труб и барабанов, а ощущался плач одинокой флейты. Порой ход жизни может зависеть от последовательности совершенно ничтожных событий. Если бы этим утром я изменил свой маршрут и вместо пансионата заглянул сюда... но пока я почувствовал лишь слабый сквознячок
  - Алексей Николаевич! - вдруг раздалось за моей спиной. - Какая неожиданная встреча!
  Я обернулся и увидел, как распахнув объятия, ко мне спешит Еремеев. Тот самый Еремеев, которого мы вытаскивали из французской темницы. Обнявшись, мы с минуту предавались радости встречи и с моей подачи перевели общение в трактир по соседству.
  Сняв с тарелки льняную салфетку, Ефрем Михайлович выразил свои чувства удивлённым возгласом:
  - Не ожидал, что в этом трактире могут и так.
  Луч света, который в этот час второй половины дня проникал в окошко общего зала, переместился и осветил блюдо с печёной уткой с яблоками, графин с бесцветным напитком и обалденно пахнущим соусом в фаянсовом соуснике с деревянной ложкой. В темноте радом с закусками была тарелка тушёной баранины с овощами - поистине настоящая еда для проголодавшихся путников.
  - План у меня был выработан давно, - произнёс Еремеев, расправляясь с утиной ножкой. - Вы уж простите, что несмотря на Ваше предложение, я решил следовать тогда своим маршрутом и запугал Вашего кучера чуть ли не до икоты. Поверьте, так было необходимо. Скорость в моём случае решала всё.
  - И правильно поступили, Ефрем Михайлович. Мы с Полушкиным встречали карету, и уже чуть было не наделали глупостей.
  - Знать, моё чутьё не подвело.
  - Не подвело. За чутьё! - сказал я, поднимая рюмку с вишнёвой запеканкой .
  Опрокинув напиток так, словно он был последний на земле, я набросился на закуски и дальнейшая фраза: - А дальше как? - прозвучала сама собой.
  - Одолжил лошадь и прямиком в Кермаркер. Волею судьбы я навещал эти места, и мне помогли. К тому же, со мной были кое-какие средства, а за золото в нашем мире можно получить если не всё, то очень многое. Потом оказался в Нанте и уже оттуда на пакетботе отправился в Копенгаген. А там и до дома рукой подать.
  - Однако... заложили вы крюк. А в Смоленске-то, какими судьбами?
  - Проездом. Завезу несколько писем по адресам, отдохну от дороги денёк-два и поеду дальше.
  - Снова заграницу?
  Еремеев сморщился, словно вместо сладкого яблока надкусил лимон.
  - По приезду, - вытирая рот салфеткой, произнёс он, - в Петербурге, я подал прошение и теперь волен от службы. Намеревался к тётушке съездить, в Ковно. Предложу свои услуги. Не думаю, что она мне откажет.
  - Вот оно как...
  - А иначе и быть не могло, Алексей Николаевич. Даже Воейков, с его связями ничего сделать не мог. Кстати, Алексей Васильевич и на Ваше имя письмецо передавал. Оно у меня в кабинете.
  - Не к спеху, - произнёс я, но, тем не менее, когда тарелки опустели, мы не стали заказывать бутылочку-другую, а поднялись на второй этаж, где размещались гостевые комнаты.
  Жуткий беспорядок царил в том, что Ефрем Михайлович высокопарно именовал кабинетом, в действительности представлявшим собой тесную комнатку, заваленную немыслимым хламом. Создавалось впечатление, что её основную часть - ореховый письменный стол - с каким-то тупым упорством использовали не по назначению, и перепачканные чернилами и скомканные листы бумаги находили место среди стопок и пустых бутылок с грязными тарелками. Собравшись с духом, не глядя себе под ноги, я направился к окну, которое, похоже, не открывалось с самого начала зимы. Решительным движением, со словами: 'Так жить нельзя', я распахнул деревянные ставни. Чистый воздух ворвался в комнату, одновременно сбрасывая со стола весь мусор и поднимая пыль. Такое вторжение оказалось слишком тяжким ударом для наших с Еремеевым носов, и мы одновременно чихнули.
  - Правду чихнули, - произнёс я. - Ефрем Михайлович, а может, ну его к чёрту эту Вашу поездку в Ковно? Хотите проявить себя по-настоящему - работы здесь до ... много. Вот прямо сейчас, бросайте всё и поехали.
  - А письмо Воейкова?
  - По дороге прочту. Сколько Вы задолжали за номер?
  - Один рубль семьдесят копеек, - нехотя ответил Еремеев.
  - Что ж, Вы пока собирайтесь, а я улажу все мелочи.
  
  ***
  
  Дорога на Кислые отличалась крайне ограниченной проходимостью, зато отсутствовали подъёмы-спуски, выматывающие лошадиные силы и людские души. И если поначалу я присматривался к реке, как к альтернативному пути (лодка в Борисовке имелась), то вскоре даже думать об этом перестал. Берега для съезда к реке или подъёма оказались неудобны и откровенно опасны: болотисты с левобережья и изобилующие ручейками и зарослями на любой вкус на правом берегу. И что интересно, никакого брода, который мог бы стать серьёзным подспорьем при строительстве моста. На всём протяжении можно было повстречать самые настоящие засеки из крупных елей, преграждающих путь торчащими во все стороны корневищами, да разросшихся вширь орешников и прочих густых кустарников. Однако эти невзгоды оказались побеждены, и о дикой лесной местности, которую мы только что миновали, напоминали лишь старые деревья, нависшие над головами, да ещё грачи, которые с громкими криками устраивались на голых безлистных ветвях.
  - Ефрем Михайлович, - обратился я к сидящему напротив Еремееву. - Вы что-нибудь слышали об изобретении Пеллегрино Турри?
  - Помилуйте, Алексей Николаевич, в первый раз слышу такую фамилию, а уж с его деятельностью и подавно не знаком.
  - То есть, о возможностях печатной машины Вы не имеете представления? - вслух произнёс я.
  Еремеев лишь пожал плечами.
  - Вчера, в мастерской, - продолжал я, - мои мастера изготовили один механизм, с помощью которого можно набивать на бумаге текст ровными аккуратными буквами, как на печатном стане. Причём это можно делать прямо в едущей карете.
  - Вы хотите сказать, что сей механизм поместится в карету?
  - Несомненно. Скажу больше, он едет вместе с нами.
  - Где? - не поверил моим словам Еремеев.
  - В багаже, - обронил я. - Небольшой сундучок с ручкой на крышке.
  На лице моего собеседника отобразилось искреннее изумление, и его усталые глаза оживились.
  - Это и есть тот сюрприз, который Вы обещали? - поинтересовался он. - Любопытно... Но какая польза от сего механизма?
  - А Вы как думаете?
  - Я? - Еремеев задумался и, собравшись с мыслями произнёс: - Что ж, извольте. Думаю, любая придумка возникает от лени, и я предполагаю, что она пригодится как в департаментах, так и в штабах армий. А вот в любой канцелярии стряпчих Вашу машину возненавидят. Я так понимаю, она заменит не один десяток переписчиков, и они проклянут Вас, оставшись без жалованья.
  - Может быть, - согласился я. - Но Вам не кажется использование в бумагомарании тысяч грамотных чиновников для государства, где семь из десяти его подданных не могут написать своё имя, слишком расточительным занятием?
  - Эка Вы как высоко замахнулись.
  - В молодости я посвятил себя учёбе, чтобы позже, став взрослым, применить знания на практике, а сейчас я ставлю всё на то, чтобы мир уважал Россию. И поскольку мы находимся в строгом цейтноте, я открою Вам секрет.
  - Секрет Пеллегрино Турри?
  - Нет, он лишь повторил идею Генри Милла, и она не является тайной. Секрет, если он существует, заключается в ленте. Так вот, помимо прочих вещей, которые мы обсудили, Вы станете заниматься и печатными машинками. Причём я сделаю так, что об этом многие узнают. Но это будет лишь вывеской.
  Хмурое свинцовое небо, мелкий и частый дождь, однообразный скрип одинокой петли на распахнутой настежь двери бывшего барского дома, вой дворовой собаки - всё это страшно действовало на нервы и наводило нестерпимую тоску. И даже добрая улыбка мальчика-пастушонка, который, по колено в грязи, измокший до нитки, дрожа от холода, с длинной хворостиной в руке, гнал гусей мимо меня, не скрасил этот ужас убогости и обречённости.
  - Молодой человек! - подозвал я его. - Как деревня называется?
  - Кислые, барин, - ответил тот.
  Деревня Кислые не могла похвалиться живописными видами. Она была расположена на ровном и низменном месте, у речки Жереспея, и эта водная артерия несколько оживляла грустные и однообразные окрестности левобережья. Блестящая, как искусно выполированное лезвие варяжского меча, она быстро и весело сверкала чешуйками ряби и извивалась подобно былинному змею кольцами среди тучных, но плохо возделанных пажитей. И казалось, нисколько не гордилась тем, что сливала воды свои с водами одной из красивейших и исторически значимой для Российского государства реки - Каспли, так как сама могла поспорить своей родословной с любой рекой днепро-двинских племён. На север от селения, на правом берегу, у самого горизонта на возвышении зеленел хвоей мелкий лесок. И если присмотреться, то на расстоянии версты в окрестностях не было ни одной горки, а только небольшие покатости и едва заметные холмы, - чуть больше двадцати - в которых любой археолог безошибочно определит тысячелетние курганы.
  Удобнее этой земли в хозяйственном отношении невозможно было желать. И если бы деревня была в одних и, как говорится, хороших руках, она, вероятно, приносила бы значительные выгоды, но при постоянной перепродаже и, как следствие, при самой отчаянной бестолковости в управлении - она находилась в жалком состоянии. Полуразвалившиеся избы, на которые безобразно были навалены кучи соломы, сгнившей и почерневшей от времени, требовали хоть капельку внимания. Растасканные и разрушенные плетни выли от отсутствия мужицкой силы. Нечистоты за околицей, грязные и оборванные ребятишки, измученные непосильным трудом бабы вместе с поросятами и облезлыми козами - всё это вместе производило грустное и тяжёлое впечатление. Во всей деревне не было ни одного мужчины от шестнадцати до пятидесяти лет. Последний хозяин отправил все трудоспособные руки на заработки, обрекая остальных на выживание. И случись страшное, будет как с деревней Мальчиша: 'Не хлопают ставни, не скрипят ворота - некому вставать. И отцы ушли, и братья ушли - никого не осталось'.
  - Ефрем Михайлович, - обратился я к сидящему напротив в карете Еремееву, - принимайте хозяйство. Нанимайте людей столько, сколько потребуется. До конца лета я ожидаю от Вас хорошую дорогу, причал на реке и здание для каретной мастерской. И конечно, то, о чём мы с Вами говорили по дороге. Через три недели выстроят новый дом, а пока...
  Нравы в поместье царили спартанские. Первые дни гостю стелили простыни с клопиными пятнами, от квашеной капусты он страдал резями в желудке, из-за речной сырости мучился от вечно недосохшего белья, зато впоследствии ни разу не пожалел, что приехал, хотя эти три недели жизни принёс, как жертву на алтарь своего благополучия. Он всегда верил в удачу, но после того, как потерял то, что считал делом своей жизни, и испытал отчаяние ухода в отставку, он всё же вынужден был некоторое время приходить в себя и свыкаться с мыслью о том, что хуже быть уже не может. И открывшаяся истина состояла в том, что настало время двигаться дальше. Ему нужно было пережить состояние свободного падения, и он это сделал. Теперь ему необходима работа - пусть даже такая, - и он взялся за неё. Ни ропота, ни возражений - он относился к своему труду с рвением и не собирался отлынивать. Хотя, думаю, в душе он сожалел, что на отдых остаётся совсем ничего. Лишних денег у него не было и, слава Богу, не пришлось шиковать. Зато сумел заслужить моё уважение, когда подбил весь бюджет до копеечки и выкроил лишних семнадцать рублей.
  Я воочию представлял себе, насколько основательно нужно всё обдумать и взвесить аргументы за и против, перед тем как переносить сюда производство. Возможно, даже стоило дать экспертам задание составить соответствующее заключение и по другим местам. Но как с сарказмом испрашали латиняне: Quem nullum latet secretum , когда времени на подробный обзор уже не оставалось, так и мне пришлось положиться на интуицию Семечкина и трудолюбие Еремеева. Я мог себе представить, как удивлялись в Поречье, зачем я прибрал к рукам мёртвый актив. Мне нетрудно было представить их изумление и вопросы, которые возникали в канцелярии: наивен ли я, безумен или следую непостижимой для них логике? Ни одно из этих трёх предположений не являлось ответом, который они искали. 'Все прогрессы реакционны, если рушится человек', а значит, краеугольный камень любого новаторства очевиден. Просто следуя своей цели, я имел возможность скрасить жизнь русских людей в отдельно взятом районе и сделал это. До конца весны с Еремеевым мы встречались ещё трижды: на новоселье, в день прибытия доктора Франца, когда он осмотрел всех местных, да на открытие вязальной фабрики. И как я подмечал, в каждый мой новый приезд в Кислые, деревенька преображалась. И не потому, что расчистили лесной участок дороги, и везде зазеленилось, скрывая грязь и разруху. Убогость как бы исчезала. Люди изменились. Причём изменились настолько, словно вздохнули полной грудью и выпрямились, сбросив с плеч чудовищную ношу. Я всегда поражался одному факту, - стоит лишь достойно платить людям за труд, как постулат Виссариона Григорьевича: 'труд облагораживает человека' обращается в железную аксиому. И точно так же происходит обратный процесс, если вместо положенного оклада, петь в уши о скотском прожиточном минимуме, как о манне небесной. Нет, Кислые не стали 'Сладкими', да и не этого я добивался. Кислые стали той деревней, где от каждого требовали по способностям и воздавали по труду. И когда в первых числах июня я развернул газету, то с полным удовлетворением души прочёл статью Киселёва, того самого журналиста, затаившего на меня обиду. Меня мало волновали традиции и морали общества, поскольку я смотрел на жизнь через призму своего времени. А у жизни свои собственные законы, которые кому-нибудь да обязательно не нравятся. Вот и Киселёв поначалу возмутился, когда я предложил ему написать цикл статей об уезде с определённым уклоном, посулив за это хорошее вознаграждение. Оказывается, тут так не принято, а любой журналист - свободный художник. В принципе, поклонение традициям - такая же сомнительная штука, как обещание вечного блаженства, ведь никто ещё не привёл доказательств его существования. Посудите сами: правила, определяющие ход жизни в России, в том же Варшавском герцогстве или, скажем, во Франции или Англии, уже не действуют, там их даже высмеивают, ибо в тех странах совсем другие законы, над которыми и мы, в свою очередь, потешаемся. И когда я приводил примеры из того же 'The Times' Джона Уолтера, или 'Moniteur' и 'Journal de l`Empire' , где печаталось то, что 'правильно', Киселёв делал удивлённое лицо. Впрочем, высланный гонорар он не вернул, хотя и продолжал позиционировать себя независимым журналистом. А в Кислые, тем временем, потянулись крестьяне за заработком.
  
  
  ***
  Колонка выделенная Цветковым М.Н. в газете 'Северная почта'.
  
  'Высокочтимый и благородный мой читатель, с каждой минутой я всё более укрепляюсь в убеждении, что вашему разуму будет весьма приятно ознакомиться с коротким рассказом о необычайных происшествиях, происходящих в Смоленской губернии в мае месяце одна тысяча одиннадцатого года от Рождества Христова. Благородным, достойным и высокочтимым героем упомянутых событий был ваш верноподданный слуга, чьи деяния достойны вашего чтения. Надеюсь, вы не испытаете разочарования от творений моей грубой музы. Разумеется, мне нет нужды подчёркивать мою моральную стойкость, на каковую я столь уповаю, ровно как и соотнесённые с моими статьями ожидания. И хотя, смею думать, Вы, мой дорогой читатель, не нуждаетесь в напоминаниях об опыте, приобретённом Вами, тесно общаясь со мной посредством печатного слова, Ваша душа испытывает совместно со мной те же каждодневные тяготы, выпавшие на мою долю на этом тернистом пути к истине. И слава Отцу нашему, что Вы совершенно свободны в выборе оных. Пусть мой талант невелик, зато велика добрая воля. Поток добродетели, извлекаемой мною из пера, послужит достаточным основанием, дабы Вы ещё немного задержали своё внимание и прочли о моих приключениях. Я слишком много говорю о себе. Знаю, знаю. Я просмотрел написанные мною страницы и безжалостно вычеркнул ровно половину. Однако мой дорогой читатель наверняка мне возразит: 'Месье Киселёв, что может быть интереснее Вашей жизни, взглядов и рассуждений?' Вполне справедливо. Вы убедили меня своими благосклонными доводами. Но есть другие вещи, о которых стоит написать, и в первую очередь то, из-за чего я начал эти строки. Сейчас я вдруг подумал, что люди чрезвычайно непоследовательны. Например, в чужих статьях (мы все знаем, о ком я говорю) мне всегда досадно, если автор уходит куда-то в сторону. Это ужасно мешает, и я принимаюсь читать наискосок до тех пор, пока снова не нащупаю прерванную линию повествования. Но вот я начал писать сам и тут же столкнулся с необходимостью отступить от сюжета. Ведь если я этого не сделаю, вы, дорогой читатель, ни за что не догадаетесь, отчего мои вполне невинные слова так вывели из себя одного месье. Для того чтобы объяснить, в чём тут дело, мне придётся рассказать давнюю историю. Ту самую историю, которую один месье предпочёл бы навечно предать забвению.
  Так вот, вернёмся в одна тысяча семьсот четырнадцатый год. Англичанин Генри Милл получил патент на 'машину или метод выдавливания или переноса букв по одной, либо по нескольку - одной за другой' и все забыли об этом почти на столетие, кроме Пеллегрино Турри. Буквально три года назад он изготовил по заказу графини Каролины Фантони де Фивиззоно один механизм, который позволяет ослабевшей зрением Её Светлости вести переписку со своими друзьями. И каково же было моё удивление, когда я узнал, что подобные механизмы уже вовсю производятся в глубинке Смоленской губернии и выдаются за новшество! В деревне, которую сам Господь особо отметил, ибо за всю свою интересную и полную приключений жизнь более кислых щей, чем там, я ещё не испробовал. Как Вы уже догадались, не одно поколение смелых изыскателей нарекали деревню не иначе, как Кислые, и название это вскоре стало нарицательным. Впрочем, как и добродушное лицо того самого месье, когда я указал на банальное повторение уже изобретённого. Всё это могло показаться настолько несопоставимым, что если вы, дорогие читатели, посчитали мои слова за простое бахвальство, я просто не имею права обижаться. И всё же я смел это утверждать. Как и то, что вязальную машину изобрёл гальвертонский священник Уильям Ли, желая облегчить труд своей подопечной, и с тех прошло уже лет двести . Но здесь об этом не любят вспоминать, выдавая старые изобретения за свои собственные. Хотя стоит отдать должное местным вязальщицам: чулки выходят из их рук выше всяких похвал. А свитера и шапочки претендуют на изысканность и в своём амбициозном стремлении, как видится мне, могут внести живую струю даже в деятельность парижских галантерейщиков.
  Засим остаюсь искренне Ваш, Киселёв'.
  
  ***
  
  Проснулся я затемно с приятным ощущением, что как следует выспался, чего последнее время случалось не часто, и притом сон мне снился какой-то волнительный, с элементами откровенного разврата, причём я был главным героем и зачинщиком, вот только черты избранницы и детали приключения я не запомнил. Впрочем, это и к лучшему, так как оставалась хоть какая-то интрига, когда за скорым завтраком при свете свечи я пытался осмыслить значение сновиденья и свой холостяцкий образ жизни. На рассвете, когда я уже собирался вернуться в именье Есиповичей, и мальчик-конюх уже обхаживал осёдланного коня, к дому в Борисовке подъехал экипаж. Из окошка кареты появилось худое, бледное лицо. Задержавшись взглядом на мне, старик неспешно и покряхтывая, спустился на землю. Из узкого костлявого черепа торчали тощие пучки седых волос, кожа на ввалившихся щеках пожелтела и сморщилась от возраста, некогда чёрный сюртук был порыжевшим, изношенным и чересчур большим для иссохшего тела, а перчатки смотрелись на руках как угольные кисти мумии. Гость нахлобучил на голову шляпу, несколько раз сморгнул, словно сбитый с толку тусклым светом непогашенного фонаря, и сделал несколько шагов навстречу.
  - Помилуйте, Леонтий Николаевич? Лёня! - произнёс он тонким дребезжащим голосом, заметно щурясь подслеповатыми глазами, и раздвинул руки для объятий. - Дай я тебя обниму.
  - Что Вам угодно? - спросил я.
  - Нет, не похож, - смутившись, произнёс он, остановившись на расстоянии руки от меня, и поднося к глазу монокль, сделал предположение: - Но Вы можете оказаться его сыном...
  - Если Вы ищете сына Леонтия Николаевича, - пояснил я, - то его здесь нет.
  Гость внимательно осмотрелся, помечая новые строения из кирпича удивлённой мимикой, затем перевёл взгляд на мой ладно скроенный редингот, безупречно повязанный галстук, замшевые бриджи для верховой езды и начищенные сапоги.
  - Вообще-то чуть позже, мне хотелось побеседовать именно с Вами. Деревеньку-то и не узнать... Если я правильно понимаю, Вы - новый управляющий.
  - Любезный, я не новый управляющий. Алексей Николаевич Борисов, - представился я. И здесь хозяин всего, что видите. А Вам, для дальнейшей беседы, не мешало бы сообщить...
  - Племянник, значит, - пробурчал старик. - Ну что ж, извольте. Аполлинарий Борисов, по батюшке Николаевич. А теперь, известите моего брата о приезде, да поживее.
  Я был одновременно раздражён и заинтригован. В эту самую минуту передо мной стоял человек, о смерти которого я так успешно растрезвонил, выдавая его за своего опекуна. И ведь не усомнился никто, и от наследства не отказывались. Однако, несмотря на всю абсурдность ситуации, нужно было что-то делать.
  - Не в моих привычках принимать гостей в столь ранний час, но раз Вы здесь, думаю, Вам стоит немного обождать. Авдотья Никитична поздно ложится и как следствие, - поздно встаёт. Сами понимаете, старческая бессонница. Посему, дабы бестолку не тратить время, предлагаю проследовать со мной. Я провожу до деревенского кладбища. Леонтий Николаевич упокоился в позапрошлом году. Тут недалеко.
  Старик не сдвинулся с места.
  - Опоздал, - прошептал он.
  - Простите, что? - не расслышав, переспросил я.
  - Последние годы я провёл вдали от дома, - пояснил он. - Почитай со дня восшествия на престол нынешнего императора. Десять лет молодой человек, десять лет. Что ж сокрушаться теперь, ведите.
  После этих слов стало понятно, почему его речь мне показалась немного чудной: беглая и правильная, однако отличающаяся необычным выговором, как часто бывает у людей, долгое время проведших в другой языковой среде.
  Отдав должное у креста, мы постояли ещё некоторое время, и Аполлинарий Николаевич обратился ко мне с просьбой.
  - Не сочтите моё пожелание за бестактность, но я бы предпочёл не встречаться с Евдокией Никитичной. Как-то нехорошо мы расстались в прошлый раз.
  - Я ничего об этом не слышал. Хотя тётя любит поговорить о минувших годах, но вполне могла и запамятовать. Однако если я уступлю Вашей просьбе, прощенья мне не видать.
  - Посмотрите на меня! - повысил голос старик. - Неужели нельзя просто жить, как живётся? Зачем обо всём непременно рассказывать? Поверьте, из того, что у неё характер не исповедальный, вовсе не следует, что она беспамятна.
  - Сожалею, однако, по поводу памяти могу сказать следующее: Авдотья Никитична уже не помнит всё, что существенно, хотя сохранила память на лица. А Вы о каких-то десятилетних обидах.
  - Двадцатилетних, - нехотя поправил меня Аполлинарий Николаевич. - Может быть, Вы и правы, но Леонтий её действительно боготворил, и я не желал бы ворошить прошлые обиды.
  - Ваше право, - ответил я.
  На протяжении всего пути старик не давал мне и слова вставить. Похваливал плющ, увивавший калитку и ограду кладбища, и долго рассказывал об этом растении, углубляясь в мельчайшие подробности. 'Hedera helix - это не глупый и бесполезный вьюн', - говорил он и продолжал многословно восхвалять полезные свойства этого растения. Из него, видите ли, можно готовить отвар для лечения ревматизма и болей в ногах. А в виде припарок он отлично помогает даже от зубной боли и вообще, чуть ли не является панацеей. И шагов за сорок до своей кареты внезапно прервав ликбез, обронил:
  - Не рассказывать о моём приезде, наверно, бессмысленно. Тем не менее, Вы не сильно покривите душою, если скажете, что я отбыл, сославшись на плохое самочувствие.
  - Аполлинарий Николаевич, но Вы вполне крепкий мужчина.
  - Не льстите мне, - с улыбкой на губах произнёс он. - Во мне столько хворей, что я сам не понимаю, как до сих пор живу.
  Остановившись перевести дух, он продолжил:
  - Вы же не глупый человек и поймёте, отчего я так говорю. Моё известие причинит нестерпимую боль Евдокии Никитичне. Ведь речь пойдёт о её сыне, а он отнюдь не ange de dieu .
  - Знаете, а отчего бы Вам не составить мне компанию и погостить в бывшем имении Есиповичей, где у меня резиденция?
  - Есипович, Есипович, - пробормотал старик, потирая ладонь. - Вспомнил! Лёнин сосед. Так он что, тоже?
  - Нет. Слава Богу, жив.
  Наверно, у меня был слишком серьёзный вид, потому что мой собеседник побледнел и вроде бы пошатнулся, упираясь тростью в землю.
  - Так каким образом у Вас резиденция в его доме? - раздражённо спросил он.
  - Есиповичи сдали мне дом в аренду, - ответил я. - Сам Генрих Вальдемарович со всем семейством перебрались в Смоленск.
  - Вот оно как, - протянул старик. - Тогда потрудитесь выражаться яснее, а то мне сложно Вас понять. В какую сторону ехать?
  'Ну, да, - подумал я. - Называть именье Есиповичей - бывшим, было немного неосмотрительно с моей стороны. Однако какой-то вспыльчивый и раздражительный старикан'.
  - Я поеду верхом, а Вы следуйте в карете за мной, - произнёс я, и до самого дома мы больше не разговаривали.
  С Аполлинарием Николаевичем я встретился лишь за обедом. Он был самым кротким из людей, которых я встречал. Безобидное выражение лица, оставшиеся волосы, зачёсанные наверх, и на редкость невыразительные глаза - хотя утром это были не очи, а 'гром и молнии' - выдавали в нём смиренного и уравновешенного человека. Кстати, именно из-за этих глаз, думаю, я не стал обращать внимание на его грубость и ворчание. Речь его была подчёркнуто вежлива, тон - спокойный и ровный, а аппетит безупречный и даже капельку жадный, свойственный добрым и почтенным людям. Так что говорить, что я был удивлён этой перемене в характере и воспринял это спокойно, не стану. Понятно, что весьма опрометчиво и неблагоразумно потерять тактичность в беседе с человеком, на гостеприимство которого ты рассчитываешь, но, клянусь, у меня создалось впечатление, что старик превосходный актёр. Вполне естественно, что мне захотелось выяснить причины такого нелицеприятного поведения во время утреннего знакомства, да и что-нибудь о самом Аполлинарии Николаевиче стоило бы разузнать подробнее. И как я понял из беседы, виной резкому изменению характера являлось углеводное голодание и дефицит глюкозы. Во время этого состояния мозг посылает сигналы в гипофиз и надпочечники для вырабатывания специфических гормонов. У кого-то это протекает неспешно, а у кого-то подобно взрыву. Кортизол и адреналин - те же самые гормоны, которые вырабатываются во время сильного стресса, а голод - это, безусловно, стресс. К тому же, гнев и голод контролируется одними и теми же генами. Более того, отвечающие за это нейропептиды, в спинномозговой жидкости, ходят рука об руку. Конечно, Аполлинарий Николаевич ничего не знал о эндозепинах и холецистокинах, но помнил, что когда он голоден, то невыносим для окружающих.
  - Дядя, - спросил я, - когда Степан внёс самовар, и на столе появилось печенье к чаю. - Вы упоминали о проблемах с Сашей, что-то серьёзное?
  - Серьёзнее некуда.
  - Надеюсь, он жив-здоров?
  Гость прихлёбывал чай, и было заметно, что делал он это с удовольствием. Впрочем, напиток действительно был замечателен, так как в каждую чашку был добавлен кальвадос, и яблочная нотка с алкоголем придавала ему неповторимый вкус.
  - Многого я не знаю, - уклончиво ответил старик. - Кроме, пожалуй, одной вещи.
  Спрашивать об этой вещи я не стал, полагая, что порой лучше промолчать, если хочешь узнать больше. Последовала пауза, и Аполлинарий Николаевич произнёс два слова:
  - Он картёжник.
  - К сожалению, этот недуг оставил на нём свою печать, - произнёс я. - Саша приезжал прошлым летом, и, вроде бы, все вопросы с долгами он должен был утрясти.
  - Вот как? - удивился старик.
  - Средств у него было более чем достаточно.
  - А что Вы скажете на это?
  Старик достал из кармана сложенный в несколько раз документ и протянул его мне. Не узнать его я не мог. Это была та самая купчая, которую я в этом самом доме год назад показывал Есиповичу.
  - Дело в том, - продолжал Аполлинарий Николаевич, - что я в своё время завещал Саше своё именье под Ковно. Судьба коварна, и к своему несчастью я пережил Фёдора и Хионию - своих детей. Но не об этом речь. Пока я был в Вене, этот негодник, - при этом слове старик топнул ногой, - обманом получил бумаги на именье, заложил его и проиграл.
  - Поэтому Вы здесь?
  - Да, благодаря этому событию я вернулся в Россию и пришёл в ужас. Управляющий написал, что беда случилась, но я и предположить не мог, насколько... Неужели имя Борисовых ничего для него не значит? Неужели славные дела наших предков ни разу не убедили в его душе чувства гордости и ответственности? Неужели ему будет доставлять удовольствие наблюдать, как семью станут поливать грязью по его милости?
  Его последний довод попал в яблочко. Старик с торжествующим видом ждал моего ответа. Впрочем, я недолго молчал.
  - Признаюсь, Вы меня прямо огорошили.
  - Помимо того, что мне предложили выкупить мою же землю, так ещё и именье брата оказалось в залоге. Слава Богу, согласились на вексель, и у меня есть некоторая отсрочка по выплате.
  - На какую сумму вексель? - спросил я.
  - Без малого, на тридцать семь тысяч рублей, - кряхтя, словно получив укол булавкой, ответил он.
  - Сумма немалая, - произнёс я. - На эти деньги можно половину уезда скупить. Надеюсь, все необходимые бумаги у Вас с собой? Выписки, расписки, купчие...
  Мой собеседник подтвердил и заёрзал на стуле.
  Я окинул старика придирчивым взглядом. Восково-бледное лицо с пигментными пятнами, словно обрызганное йодом, и вновь горящие глаза, окружённые сероватой, нездоровой кожей. Он то и дело поглядывал из стороны в сторону, упорно отводя от меня взгляд, словно ища ещё кого-то, другого собеседника, не такого въедливого, как я. В мимике его лица было нечто такое, как будто он испытывал нестерпимую боль. На нём был прекрасный фрак тёмно-серого оттенка, который носили для дневных выходов, с обтянутыми материей пуговицами и бархатом на воротнике. На два тона светлее фрака нанковые панталоны и чёрные с квадратными пряжками башмаки, кожа которых готова была вот-вот треснуть от натяжения. И тут я вспомнил, как однажды оказался в неприятной для себя ситуации, когда вынужден был носить обувь на пол размера меньше. Думаю, не я один столкнулся с этим в эпоху повального дефицита. Но именно эти воспоминания заставили меня ещё раз посмотреть на одежду старика и прийти к выводу, что костюмчик на нём совсем не по размеру.
  - Хороший костюм, - заметил я, когда мой собеседник стряхнул ворсинку с лацкана.
  Старик вновь взглянул на лацканы своего фрака.
  - Да, его пошили в Вене.
  - Судя по моде, в этом году?
  - В этом, - утвердительно произнёс он. - За неделю перед отъездом.
  Однако у меня уже появились кое-какие догадки, и я ощутил в груди неприятную пустоту. Вот как можно шить костюм на заказ и получить платье не своего размера? Конечно, человек может резко похудеть или потолстеть, но никогда у людей не укорачиваются конечности без вмешательства извне.
  - Вот как? - сказал я. - Судя по всему, дела у Вас шли неплохо. Наряд, скромнее Вашего, я покупал в Лионе за триста франков.
  - Вы правильно подметили, дела шли у меня замечательно, пока не пришло это известие, - ответил старик тоном, начисто отметавшим дальнейшие расспросы, и тотчас же сменил тему. - А Вы давно в этих краях?
  Вероятно, он угадал мои мысли, и я решился на последнюю проверку.
  - Недавно, - как можно равнодушнее произнёс я, - мне, как и Вам, пришлось оказаться вдали от Отечества. Кстати, в декабре прошлого года в Кернтнертор-театре давали 'Тангейзер' Вагнера, - и, напевая 'Романс Вольфрама', утвердительно добавил: - Вы наверняка были в опере. Все русские, будучи в Вене, обязаны там побывать.
  - Я не любитель оперы. Но что-то припоминаю.
  'Вот ты и попался! - подумал я. - Вагнер-то ещё и не родился. А до премьеры в Королевском саксонском придворном театре в Дрездене ещё тридцать четыре года. И как мне рассказывала Полина, лишь единичные экземпляры из столичных дворян не знают и не интересуются оперой. Сейчас мода на всякие музыкальные новшества и быть не в курсе, сродни прийти в лаптях на бал'.
  - Аполлинарий Николаевич, дядя, - тем не менее, дружественно произнёс я. - Фортуна была благосклонна к моим начинаниям, и волею судеб в моём распоряжении есть некоторая сумма. Что Вы скажете, если я выкуплю этот злосчастный вексель?
  - Погасите мой вексель? Но тогда земли под Ковно перейдут к Вам.
  - А что в этом плохого? Или Вы собираетесь там осесть?
  - Вена мне как-то ближе, - спустя некоторое время ответил старик. - Пусть будет по-Вашему. Александр потерял моё доверие, и знать его более не желаю. Забирайте! Но с одним условием.
  - Каким?
  - Не ставьте в известность Евдокию Никитичну. И вообще никому не рассказывайте об этом. Не приведи господь, кто-то проболтается.
  Как-то несколько раз подряд в связи с работой мне довелось обедать в одном и том же месте, и так сучилось, что я почти всегда встречал одного человека, внешний вид которого поначалу мне был безразличен, так как мысли о работе занимали меня полностью, но со временем он заинтересовал меня. Это был мужчина на вид лет сорока, среднего телосложения, скорее высокий, чем низкий, сутулившийся, когда сидел, но раз за разом выпрямляющий спину, словно одёргивал себя. Одет он был, как говорила моя мама: 'на сто десять рублей', то есть какая-то деталь одежды была модной и качественной, а какая-то куплена на распродаже. Печать страдания на бледном лице, черты которого не вызывали интереса, оригинальности ему не прибавляла, и было трудно определить, на страдания какого рода эта печать указывала. Поначалу мне казалось, что ему необходимо выпить, но, присмотревшись, я чётко уловил тоску и страдание, что рождаются от безразличия, которое свойственно недавно перенёсшим душевную боль. Ему хотелось сопереживать, как любому интеллигенту, оказавшемуся не в своей среде. За обедом он всегда ел одно и то же блюдо в самой низкой ценовой категории, и иногда кто-то из поваров докладывал в его порцию салата чуть больше свеклы, видимо из сострадания. Когда очередь доходила до компота, он чрезвычайно внимательно разглядывал окружающих его людей на той стороне улицы. Разглядывал не с подозрением, а с особым интересом. Он наблюдал за ними не пытливо, а так, словно ими интересовался, не желая при этом изучать их черты или вникать в проявления их характера. Эта любопытная деталь изначально и возбудила во мне интерес к нему. Я стал присматриваться и убедился, что некое восковое выражение придавало неопределённую живость его чертам: глаза словно замеряли что-то. Но подавленность, оцепенение ледяной печали настолько часто покрывали его облик, что трудно было разглядеть какие-либо другие особенности, помимо этой. А в конце недели расположенный напротив кафе ювелирный магазин ограбили, и больше этого человека я не видел. И наблюдая за стариком сейчас, я снова отметил эту интересную особенность - он отмерял что-то глазами, как тот незнакомец.
  - Дядя, - наконец, после непродолжительного осмысления произнёс я, - приходилось ли Вам когда-нибудь читать описание у Иосифа Флавия осады Иерусалима легионами Тита?
  - Кто же этого не читал? - снова заёрзав, ответил старик. - Но всё равно, расскажите, я уже плохо помню.
  - Иосиф Флавий свидетельствовал, что во время этой осады на крепостной стене города шесть дней к ряду появлялся некий человек, который обходя башни, возглашал громким и скорбным голосом: 'Горе Сиону! Горе Сиону, горе и мне!'. А на седьмой день, когда он только вновь появился, пущенный из римской катапульты камень убил его наповал.
  - Очень любопытно, - изобразив подобие улыбки, пробормотал Аполлинарий Николаевич.
  - Заметьте, шесть дней Господь давал этому несчастному время одуматься.
  - Все люди смертны, - пожал плечами мой собеседник. - Однако вернёмся к векселю.
  Что ж, намёка гражданин не понял, так как старик вновь заговорил о деньгах.
  - Дело в том, - продолжал он - что выписан документик в Ковно, и погасить его нужно именно там . Есть ли Вам смысл бросать все дела и мчаться за тридевять земель?
  - То есть, Вы выписали простой, а не переводной вексель?
  - Я в них не разбираюсь, - махнув рукой, ответил собеседник. - Простой, переводной... Для меня всё едино. Но я бы мог...
  - Весьма опрометчиво, - произнёс я, не давая сказать, что бы он мог. - Но в одном Вы определённо правы. Не с руки мне сейчас ехать в Ковно. Придётся отложить.
  - То есть как?
  - Я вскоре отбываю в Санкт-Петербург, - наслаждаясь вареньем, сказал я. - Если ничего не задержит, в Ковно смогу попасть не раньше начала осени. Похоже, стоит признать, я поторопился с предложением.
  Старик позеленел. Мне показалось, что он отчётливо осознал, как почва уходит из-под его ног и что ему не на кого опереться. Краем глаза я заметил, как он дрожащими руками поднимает со стола показанный мне недавно документ, и моё внимание привлекло крохотное пятнышко, оставленное на манжете, которое оказалось вензелем из двух букв, вышитыми бордовыми нитками. И эти буквы никак не могли соответствовать инициалам Аполлинария Николаевича.
  - Бог свидетель, - неожиданно сказал он. - Я делал всё от меня зависящее, чтобы Александр стал человеком. Конечно, у меня было постоянное чувство, что я строю дом на песке, но даже в самые тяжёлые моменты я и помыслить не мог, что моя забота разобьётся как треснутая тарелка. По всей видимости, я не столь жесток, как некоторые думают, в своём решении уберечь семью от финансовых неурядиц. Надеюсь, Вы, милостивый государь, наконец-то повзрослеете и научитесь обдумывать свои поступки. - Он пристально взглянул мне в глаза. - А теперь прошу меня извинить: доктор прописал соблюдать особый режим.
  Он встал из-за стола и сделал несколько шагов по направлению к выходу, но неожиданно остановился и как бы, между прочим, добавил: - Увидимся за ужином.
  Не теряя ни минуты, я быстро написал записку и послал за Полушкиным. Иван Иванович был мне необходим, причём ни как свидетель. Форсировать события я не собирался, но и особо затягивать, выводя на чистую воду мошенника, было излишним. Завершив приготовления, мне оставалось только ждать.
  Полушкин, как я и просил в записке, прибыл незаметно, прислав наперёд своего сына с сообщением и приблизительно через час, я вышел пройтись погулять. Уже давно мы с Иван Ивановичем придумали некоторые уловки и пускаемый им зайчик от крышки подаренных мною часов точно указал мне направление. Возле пруда я свернул к саду и в тени деревьев, не раскрывая некоторых деталей, сообщил Полушкину о своих подозрениях. Тот подумал и через некоторое время произнёс:
  - А не кажется ли Вам, Алексей Николаевич, что трудно делать какие-либо выводы, если не поделиться в полной мере всей сутью? Мне бы не хотелось начинать подвергать сомнению собственные суждения или слишком уж доверять Вашим. Вы же не присутствовали при смерти Вашего дяди? Что Вы сокрыли? Я же чувствую, что не на пустом месте возникли подозрения.
  - Не на пустом. Конечно, я не видел, как умер дядя и не хоронил его. Я получил лишь уведомление и наследство, часть которого передал Александру.
  - Надеюсь, Ваш дядя не был любителем пошутить?
  - Не думаю, что бы он так поступил со своими близкими. Не по-христиански это.
  - Тем не менее, - утвердительно проговорил Иван Иванович, - сомнения у Вас оставались.
  - Которые рассыпались к полудню. Посмотрите на меня, Иван Иванович, и вспомните Леонтия Николаевича, Сашку.
  - Я понял. Сходство на лицо.
  - То-то и оно. Какие-то черты: нос, уши, глаза, скулы - могут и различаться, а с возрастом и вовсе измениться, но стоит посмотреть на общий абрис, как сразу приходит понимание - что-то общее есть... Этого не отнять. Тем не менее, слишком уж много неувязок.
  - Каких?
  - Всё началось с подслеповатостью этого Аполлинария Николаевича. С Двух шагов он не смог отличить меня от покойного Леонтия Николаевича, однако прекрасно рассмотрел висевшую в гостиной картину и за обедом никак не тянул на близорукого. Куски мяса из блюда самые лучшие тягал, да и очками он пользуется весьма странно, смотрит как бы поверх их. Про костюм и обувь не по размеру и чужие вензеля я уже говорил, но меня другое смутило. За всё время он ни разу не поинтересовался моей семьёй. Какой дядюшка не спросит о своих племянниках? Ответ только один: он осведомлён, что их нет. Вот только где и когда он получил эту информацию, если только что прибыл из заграницы. И если предположить, что он беседовал с кем-то из соседей, то почему не вспомнил о Полине? Хотя все в уезде думают, что я специально ездил во Францию за супругой.
  - Хм... Я как-то не подумал, что можно погореть на такой мякине. Действительно, это более чем странно. А может, просто прижмём его? А?
  - А если он сумасшедший старик, который вдолбил себе в голову, что он действительно Аполлинарий Николаевич?
  - Может быть, может быть, - произнёс Иван Иванович и вдруг выдвинул гипотезу: - А что, если бывший слуга покойного Аполлинария Николаевича прикрывается его именем? Генрих Вальдемарович, как-то обмолвился, что Вашего дядю подло отравили.
  - По возрасту не подходит, - ответил я. - У дяди слуга был моложе.
  - Жаль, это многое бы объясняло. А знаете что, мне тут пришла в голову одна мысль. Вы же должны помнить какие-нибудь известные привычки или пристрастия Аполлинария Николаевича?
  - Вообще-то есть одно пристрастие, - подумав, ответил я. - Игра в шахматы. И в кабинете у Генриха Вальдемаровича как раз есть походный экземпляр.
  - Из можжевелового дерева, - произнёс Полушкин. - Степан их прихватил из дворца паши. Думали там драгоценности, а оказались фигурки. Если подозрения подтвердятся, то колыхните занавеску на окошке.
  За пару часов до ужина я постучался в комнату гостя и держа подмышкой шахматную доску, предложил поразмышлять над фигурами, напомнив старику о давних традициях нашей семьи. Чуда, как я и предполагал, не произошло. После второго подряд 'детского мата', Аполлинарий Николаевич совсем охладел к игре. Это было чертовски интересно, поскольку в шахматы в своё время играла даже Евдокия Никитична, неоднократно рассказывавшая о проходивших давным-давно и затягивавшихся на недели баталиях между её покойным мужем и братьями с дядьками, и я ждал объяснений. Но ничего не последовало, поскольку старик был намерен встать и уйти. И тут над моей головой раздался внезапный скрип. Инстинктивно я поднял глаза на источник шума, и с потолка посыпалась побелка. Кто-то грузный ходил по чердаку и поскольку Степан в это время находился на кухне, то оставался только приехавший со стариком кучер.
  - Вы ничего не слышали? - поинтересовался я, но в ответ получил лишь удивлённый взгляд.
  Тем временем на чердаке установилась тишина, и, встав из-за стола, я подошёл к окну и поправил занавеску. Мой слух был обострён до предела и спустя пару мгновений я чётко уловил крадущиеся и удаляющиеся шаги наверху.
  Наши взгляды на мгновенье встретились, а затем старик посмотрел в окно, через которое было видно, как Полушкин в сопровождении двух прибывших вооружённых солдат уже двигались от конюшни.
  - Это ещё кого недобрая принесла? - спросил гость.
  - Это по ваши души, - ответил я ему. - Вы напрасно полагаете, что Вам удалось бы получить от меня что-либо! То, что Вы разыграли сегодня передо мной, самый настоящий шантаж. Я, конечно, ещё допускаю, что Вы - достойный человек, но всё поведение свидетельствует о том, что Вы не тот, за кого себя выдаёте.
  - Вы что, за самозванца меня принимаете?! - резко оборвал меня старик. - Да я...
  - У меня не было намерения торопить Вас. Возможно, мне хотелось дать Вам последний шанс, но пытаясь сделать это, я только упрочил Ваше мнение, что Вам удастся задуманное. Я ничего Вам не сделаю, если Вы расскажете мне, что произошло с Аполлинарием Николаевичем.
  - Да как Вы смеете!?
  - У Вас осталось меньше минуты на правдивый ответ. Когда сюда войдут солдаты, наш разговор будет окончен.
  Старик злобно посмотрел исподлобья и произнёс:
  - Сейчас я кое-что покажу.
  Повернувшись ко мне спиной, он подошёл к комоду и, распахнув дверцу, стал рыться.
  - На чердаке ваш сообщник? - тем временем спросил я.
  Тихо перебирая слова брани, гость буркнул что-то вроде 'наконец-то', раздался механический щелчок и мою сторону оказался направлен ствол пистолета.
  - Ты отдашь мне всё! - прошипел старик, снимая бесполезные для него очки. - Всё, что забрал у Казимира.
  - Уберите пистолет, - твёрдо произнёс я. - Не усугубляйте вину.
  Несмотря на предостережение, старик злобно ухмыльнулся.
  - Думаешь, я здесь один? Не понимаю, что происходит с людьми, - добавил он. - Раньше они были готовы упорно трудиться и жить честно, но теперь... - Его голос зловеще умолк и дверь в комнату распахнулась.
  Вместо Полушкина с солдатами в проходе появился кучер и ещё какой-то тип, держащий в руках завязанную на узел скатерть, из которой чуть ли не вываливались пачки с ассигнациями.
  - Нашли, - обронил кучер.
  Старик быстро обернулся, и даже повеселел.
  - Ну что бестолковый племянничек? Жизнь за жизнь, или смерть за смерть?
  По моему кивку он догадался, что выбран первый вариант.
  - Мы сейчас уйдем, и не вздумай глупить.
  И обращаясь к своим подельникам произнёс:
  - Не стойте столбом, олухи! Живо стул к подоконнику.
  Первым через окошко сиганул тип с добычей, за ним, потеряв всякую старческую немощь, перелез старик, и когда спина кучера показалась в проёме, в запертую дверь стал ломиться Полушкин. Вовремя, так сказать.
  
  
  
  
  
  
   (дописать про мошенника)
  
  
  ***
  
  (сон)
  'Наверно, заблудился', - повторял я сам себе, поправляя лямки тяжеленого рюкзака, только совсем не понимая, как это случилось. Меня охватил страх, что я каким-то образом сбился с пути и всё дальше ухожу в неверном направлении. Шаг за шагом я шёл по лесной дорожке, пока не остановился на поляне, часто дыша и прислушиваясь, в надежде уловить хоть какой-то звук: шум людей, журчание ручья или крик птицы, - звуки, которые я бы точно услышал, - но тщетно. Внезапно весь мир стал чёрно-белым, и вся мелкая растительность леса стала похожа на плотоядных монстров, протянувших к моим ногам лапки, щупальца, какие-то нити и язычки. У меня мороз пробежал по коже. Впрочем, на этом загадки не закончились. Шустро перебирая ногами, я спустился с возвышенности и вошёл в чащу. Дорога сузилась настолько, что мне пришлось практически продираться, отодвигая ветки руками. После открытой всем ветрам поляны воздух чащи казался душным и нестерпимо влажным. Дорога передо мной убегала за поворот. Свет с трудом пробивался сквозь раскидистые кроны деревьев, и вдруг я почувствовал, что за мной наблюдают. Я ощутил лёгкое покалывание и холодок в затылке. Я украдкой посмотрел через плечо, но потом, упрекнув себя в нерешительности, просто развернулся. Вокруг не было никого, но, если бы я доверял только глазам, то и поворачиваться не имело смысла. Что-то стояло и наблюдало за мной. 'Ладно, - подумал я. - Наблюдай'. Не желая выдавать тревоги, я напустил на себя нарочито беспечный вид: расправил плечи и поднял голову, глядя перед собой, стал насвистывать фривольную песенку, после чего развернулся и прибавил шагу. Но тревожное ощущение в затылке не проходило. Более того, несмотря на мой быстрый шаг, дорога как будто растянулась и стала сильно петлять, словно я стал двигаться в раковине улитки. Деревья теперь росли ещё ближе друг к другу, словно пытались уничтожить тонкую ниточку дороги, разделявшую их. С каждым поворотом я надеялся выйти на открытое пространство, но снова и снова меня постигало разочарование: всякий раз это были лишь новые повороты сужающейся дороги, которая протискивалась между сдвигающимися стенами переплетённых ветвей, под шелест и шорох, будто кто-то крался в зарослях. Повернуть назад было нетрудно, однако меня охватил азарт. По каким-то причинам в голове у меня всплыл образ 'чёртового ядра', и вместе с этим меня посетила мысль, что те, кто создал его, людьми в привычном понимании этого слова не были. И стоило мне об этом подумать, как я увидел его. Увидел краем глаза, как оно движется. Абсолютно чёрное, оно выделялось среди деревьев лишь бликами гладко отполированного идеального шара. Я попытался убедить себя, что это просто игра света, даже махнул рукой, но шар вдруг пропал и тут же появился передо мной, прямо на тропинке. Я заколебался, не решаясь ступить и шага, а потом сообразил, что бояться бессмысленно. Наклонившись, я взял ядро в руки.
  'Контакт седьмого уровня установлен, - прозвучало у меня в голове. Зафиксирован сбой в работе процессов. Выбранный режим, - и снова набор точек разнообразной величины и цвета. - Напоминаю, оператором выбран сектор повышенного риска. Примите меры безопасности для успешного окончания путешествия'.
  
  ***
  
  Иван Матвеевич гостей не ждал. Дождливый апрельский день был на исходе, и он намеревался, как делал всегда, когда позволяли обстоятельства, провести вечерние часы за чертёжным станком. Но прежде, облачившись в подаренный Полушкиным тёплый восточный халат и сафьяновые тапочки, решил подкрепиться лёгким ужином, состоящим из куска холодного пирога и кружки пива, в небольшой уютной гостиной своего дома. Сложив снедь на поднос, он посмотрел через стекло на улицу. За окном свирепствовала непогода. Возле церкви на горе и близлежащих улицах и переулках завывал пронизывающий северный ветер. Под его порывами скрипели и визжали вывески его оружейного магазина, салона краснодеревщика Тимофеева и медника Сушкова, расположившиеся на одной улице как солдаты в линию. Дождь громко и настойчиво барабанил в окна. Не разбирающая титулы и заслуги горожан вода неслась по мостовой, и, стекая в сточные канавы, уносила горы мусора, а стылый ветер хлестал и будто потрошил черепицу на крышах домов, заставляя дребезжать двери и стёкла. Во время катаклизмов ценность домашнего уюта воспринимается людьми с особой значимостью и Иван Матвеевич не стал исключением. Поблагодарив Господа за то, что у него есть сытный ужин и добрая жена, Бранд с наслаждением расправил салфетку на груди и принялся за трапезу. Через полчаса, бодрый и энергичный, словно пузырьки в бокале шампанского, он потёр руки и, выйдя из гостиной, оказался в мастерской. С удовольствием предвкушая, как следующие несколько часов перед сном, никем и ничем не тревожимый, он станет заниматься любимым делом, Иван Матвеевич подточил карандаш и зажёг дополнительные свечи, самодовольно улыбнувшись. Изготовленная его соседями чертёжная доска и бронзовая подвижная линейка ожидали плотного листа бумаги. Того самого, на котором уже были прорисованы некоторые части самого страшного оружия этого века - картечницы. Теперь предстояло 'облагородить' чертёж - добавить последние штрихи, светотенью оживить композицию, ибо в те времена чертёж несколько отличался от привычного для нас гостовского чертежа общего вида . Это была приятная работа, и он принялся вдохновенно создавать фон, нанося уверенные штрихи, подчёркивая детали, пока не достиг желаемого эффекта. Идея картечницы пришла ему в голову ещё тогда, на лесной поляне, когда он осознал удобство капсюля, но, сколько он ни бился над придумкой, ничего путного не выходило. Многоствольные системы предполагали слишком большой вес и фактически повторяли пушку, заряжённую картечным выстрелом, с той лишь разницей, что залп можно было остановить, разбив его на несколько частей. И если бы не несколько дельных советов, то конструкция из четырёх стволов ещё бы долго не увидела свет.
  За два часа до полуночи Иван Матвеевич всё ещё стоял за чертёжным станом, как вдруг сквозь шум ветра и стук дождя услышал звон дверного колокольчика.
  - Кого там принесло? - проворчал он, откладывая карандаш в сторону.
  
  ***
  
  Когда последние соломенные чучела были усажены на макеты деревянных лошадей и манекенам для правдоподобности были привязаны палки с заострёнными наконечниками, я отошёл от ровного ряда двух дюжин мишеней и обратился к своим солдатам.
  - Так вот, кавалеристская пика - интересное оружие, - сказал я. - И полезное, когда сражаешься верхом на лошади. Но когда ты пеший, а против тебя кирасир, есть оружие круче.
  Собравшаяся передо мной группа солдат, одетая в гимнастёрки с одноногим наставником слушала и смотрела с острым интересом. Избежавшие службы в регулярной армии и фактически оставшиеся служивыми были из разных уездов, разного роста и телосложения, разные по характеру и уму; но полугодовая муштра сделала из них уже податливую глину однообразной консистенции, из которой уже можно было что-то лепить. Они больше не интересовались, хватит ли прошлогоднего урожая дотянуть до весны и останется ли домотканого полотна на рубаху. Все крестьянские чаянья выбивались в первую очередь с одной единственной целью - солдат ни о чём не должен думать, кроме как о войне. Новость о том, что сегодня будет показано новое оружие, распространилась с быстротой степного пожара, и они хотели узнать что за 'чудо' привезли из мастерских. Им было любопытно, что скрывается под мешковиной, расположенное напротив деревянных макетов всадников, и каждый раз я ловил их заинтересованные взгляды.
  - До сего момента, атака кавалерии при поддержке артиллерии на строй пехоты практически всегда заканчивалась поражением последней. Даже удачное построение и манёвры не спасали от разгрома. Однако времена меняются. Изобретение, которое вы станете осваивать, позволят вам драться хоть стоя, хоть согнувшись, хоть лёжа, хоть ползком и выходить победителем.
  Произнеся эти слова, я сбросил мешковину, и все смогли обозреть творение Бранда. Пулемёт хищно взирал гранёными стволами и блестевшая отполированная прицельная рамка, гипнотически притягивала взгляд. На эту рамку хотелось смотреть, даже невзирая на то, что именно благодаря ей будет решаться, куда станут посылаться пули.
  Подготовив оружие и убедившись, что два десятка ротозеев стоят за моей спиной я скинул предохранитель и стал вращать ручку. Стволы закрутились, заряды по жёлобу заскользили вниз, и после первого выстрела тут же последовал второй, третий... Свободной рукой я повернул пулемёт в горизонтальной плоскости и когда стих последний выстрел, все соломенные чучела либо лежали на земле, либо вот-вот готовы были слететь с деревянных лошадок.
  - Что нужно сделать после стрельбы? - спросил я, вынимая вату из ушей.
  - Почистить ружжо! - ответили из строя.
  - Как звать?
  - Демьян Колесо, вашблагородие, - ответил вместо него одноногий фельдфебель и чуть слышно добавил: - отведаешь ты у меня шпицрутенов.
  
Оценка: 9.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Е.Флат "Свадебный сезон 2"(Любовное фэнтези) Е.Белильщикова "Иной. Время древнего Пророчества."(Боевое фэнтези) В.Свободина "Темный лорд и светлая искусница"(Любовное фэнтези) В.Свободина "Прикованная к дому"(Любовное фэнтези) В.Василенко "Статус D"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Шихорин "Ваш новый класс — Владыка демонов"(ЛитРПГ) Д.Максим "Новые маги. Друид"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор: Путёвка в спецназ"(Боевик) Д.Деев "Я – другой 5"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"