Борисов Алексей Николаевич: другие произведения.

Срез времени

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


Оценка: 5.04*25  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    За два года до Отечественной войны 1812 г. с целью исправить одну несправедливость. Со второй главы продолжение идёт отдельным файлом.

  Борисов Алексей Николаевич
  На правах рукописи (С)
  Севастополь, 2017г
  'Срез времени'
  (роман)
  Военно-историческая фантастика, альтернативная история
  
  Срезающий время.
  
  Осень этого года выдалась в Крыму короткой - считай, и не было её вовсе. А всё благодаря затянувшемуся лету, нивелирующему все известные природой пределы, и вместе с тем, как-то незаметно пролетело полюбившееся женщинам бархатное межсезонье; оно, которое, как всякий год, так и нынешний, хвалилось солнцем и сочным, выстраданным в зной виноградом. Вокруг явственно обозначались приметы близкой смены времени года: все чаще, даром, что вроде неожиданно, твердела намокшая и вязкая земля в горах, желтели листья, покрываясь по ночам каплями росы; в воздухе же, прогретом в полуденную пору, пока царило светило, пахло прелой травой, реликтовой хвоей и палым листом. А рядом с этой божественной красотой - не продохнуть. Извилистая лента свежеуложенного, цвета рубленого антрацита асфальта, и ползущие по ней, словно сонные мухи, автомобили. Узка дорога, как впрочем, любая трасса в горах, и на обочину не съехать - выждать время (пока где-то впереди тарахтящий трактор доковыляет до очередной стройки), так как нет её ни здесь, ни на много километров вперёд. Вот и приходится в тесном общем потоке, гуськом, друг за дружкой, держа ногу на педали тормоза, завидуя проносящимся велосипедистам, двигаться в сторону Ялты. Иногда появляется просвет в виде поворота к побережью, и всякий раз так и хочется крутануть руль в сторону, избавляясь от скучной монотонности хоть и размеренной, но чересчур медлительной жизни этого участка пути. Хочется... Сейчас это слово можно забыть, избавиться, как от ненавистного паразита, и не отвлекаться на всякие мелочи. Мне кровь из носу нужно успеть перехватить уезжающие в музей Пушкина экспонаты, иначе целые полгода драгоценного времени, потраченного на бесчисленные объявления и поиски по архивам, окажутся потеряны. А ведь как всё удачно сложилось, всё необходимое практически под самым носом. Жаль только, времени в обрез.
  Выставку старинного платья киностудии имени Горького закрыли ещё вчера. С утра все предметы созерцания были почищены, обработаны, проверены и упакованы, за исключением единственной пары сапог, под подкладкой голенища одного из которых обнаружили старинный документ. Ничем не примечательный, приехавший на подработку из Мариуполя электрик и по совместительству подсобный рабочий Витя на самом деле искал нечто более ценное. Кто-то из его товарищей, наверно в шутку, рассказал случай, как бежавшие после революции от народной власти буржуи прятали драгоценности в обуви, а его пращур, не иначе Карацюпа, щёлкал подмётки и каблуки, изымая брильянты и прочие нужные предметы в пользу победившего пролетариата. История не просто с бородой, а ещё и с бакенбардами. Взять, к примеру, известный роман Ильфа и Петрова. Принцип один и тот же. Только Витя отнёсся к рассказу серьёзно и однажды, помогая убирать предметы выставки, не удержался, стянул сапоги какого-то гусара. Спрятавшись от снующих работников за пышными дамскими платьями, вынул складной нож да распорол подкладку. Драгоценности не посыпались, хоть и начало вышло успешным. Едва многократно сложенный листок пожелтевшей бумаги, написанный ещё с ятями, был снят на телефон, как воришку обнаружил дежуривший в помещении охранник. Отчаявшись, электрик закрыл коробку с обувью и бумажкой, пробормотал что-то про 'пузо прихватило' и уже чуть ли не под конвоем сдал предмет в хранилище. А уже ночью, листая страницы форумов и разнообразных сайтов, выяснив приблизительную стоимость и сокрушаясь о потерянных двух сотнях бакинских, он наткнулся на моё объявление.
  Говорить, что дальнейшая история не имела полукриминальный оттенок, я не стану. Могу только догадаться, что утром Виктор подрядился грузить фуру, втихаря вынул листок из неопломбированной коробки и на перекуре в беседочке у музея передал его мне под прикрытием моего портсигара у всех на глазах. Но оставим эти рассуждения в покое, есть более важные вещи, которым стоит уделить внимание.
  На плотной бумаге чёрными чернилами с характерной филигранью был составлен договор. Купчая крепость на землю. Плохо сохранившийся оригинал, согласно которому отставной поручик приобретал в лето тысяча восемьсот девятого года апреля в тридцатый день родовое недвижимое имение. Где пашенной земли сто двадцать четвертей с осьминою, с прилегающими лесами, с сенными покосами, с усадебною землёю, с рыбными ловлями и со всеми принадлежащими к той земле угодьями. В общем, чересполосное владение от речки до речки с десятью дворами крестьянскими и бобыльскими, за что было уплачено четыреста семьдесят два рубля. Чуть ниже основного текста шли подписи сторон. В правом нижнем углу, где было выделено место для регистрации в Вотчиной Коллегии, присутствовали небрежно написанные цифры. Свинцовым карандашом было перечёркнуто число четыреста семьдесят два и дописано ещё несколько. Замыкало столбик каракулей освобождённое от помарок двести пятьдесят. Видимо, в процессе какой-то игры документ выступал в роли обеспечения ставок. Причём не один раз. Так как, потеряв в итоге почти половину стоимости, был нещадно смят, и уже после игравшие для упрощения счёта писали прямо на обратной стороне купчей. Конечно, документ представляет собой историческую ценность. Как-никак принято считать, что уже в самом конце восемнадцатого века площади не выделяли четями, а тут чёрным по белому: сто двадцать с осьминой; и плевать на Википедию. Явно, нотариус был не в курсе запрета. Но это всё лирика. Думаю, теперь стоит рассказать для чего мне потребовался именно этот документ, невероятным образом оказавшийся в реквизите киностудии. Дело в том, что в прошлом году я нашёл некий артефакт. К какой внеземной или наоборот, очень земной цивилизации он имеет отношение, я ещё не выяснил. Общаемся мы с ним только во сне, и называет он себя 'Срез времени' или 'Срезающий время'. Особенность его в том, что имея размер с шестифунтовое ядро и вес около пяти килограмм, шар считывает в выбранном направлении пространство в семь кубометров и проецирует считанное в любом заданном промежутке времени, не изменяя земных координат. То есть, если я захочу имеющееся в моём распоряжении кресло в Севастополе получить в пятом веке, то я получу его точную копию в том самом месте, где стоит оригинал, на высоте десятого этажа. Причём моё кресло останется со мной, а дубликат, подвергшись действию силы притяжения, станет пылиться в далёком прошлом. Правда, не очень долго. Для разных материалов разный срок. Всё имеет свойство разрушаться, и целостность скопированной материи сильно зависит от разницы во времени. В том же пятом веке стальная пружина превратится в ржавую труху лет через двенадцать, флок протянет десятку, дерево не переживёт трёх, а поролон испарится за два. Зато кусок меди не потеряет своих свойств и за четверть века, окажись он во временах Крестовых походов. Другая его особенность состоит в том, что выбранное время, отличное от стартовой площадки, ведёт в параллельное измерение. Это и есть тот срез многомиллиардной доли секунды. То есть загляни я на пять минут назад, и история в том месте пошла уже своим путём. И пока я не закрою вновь образовавшуюся петлю времени, переместиться в тот же пятый век у меня не получится. Это об особенностях. А теперь о предназначении. Попался в мои лапы артефакт туриста. Невероятно технологичная для нас штука, предназначенная для приятного времяпровождения с возможностью почувствовать смертельную опасность с вероятностью почти в сто процентов. И насколько я понял, последний пользователь или группа в количестве семи наделённых разумом особей (максимальное количество) насладились своим путешествием в полной мере. А чему удивляться? Взять тех же любителей рафтинга. Сколько спортсменов попадает на госпитальную койку или гибнет на горных речках? А планеристы, чьё занятие считается более безопасным, - дюжина в год. Так что итог у любителей пощекотать нервы всегда один - или пан или пропал, вот только повторять подвиги неведомого мне героя я не намерен, так как существует возможность понизить эту смертельную опасность. Начиная от обволакивающего наподобие мыльного пузыря поля, дающего какую-то немыслимую защиту биологическому объекту, до элементарного синтеза этому объекту комплекса веществ, препятствующих заражению, как себя, так и окружающей среды. Естественно, бесплатного сыра не бывает. В зависимости от увеличения степени риска растёт перемещённый с помощью дублирования объём. То есть, хочешь почувствовать себя неуязвимым - нет проблем, правда кроме рюкзачка и тросточки взять с собой ничего не получится. Да и они не пригодятся, так как 'мыльный пузырь', как та скорлупа: ни туда, ни сюда, только смотри. И наоборот. Конечно, тому, кто собирается посетить жерло вулкана с выбором режима опасности всё предельно ясно, а вот желающим исследовать образец лавы уже придётся чем-то пожертвовать. К слову, зрелище незабываемое, хоть мне и не удалось побывать при извержении раскрученного в СМИ Эйяфьятлайокудль, зато посмотрел на вулкан Сарычева в две тысячи девятом году. И вот сейчас, когда последний нужный мне предмет оказался в моих руках, я готов совершить давно запланированное путешествие. Итак, Российская Империя, Смоленская губерния, Поречский уезд, деревня Борисовка, родовое именье, местность между рекой Жереслея и Лущенка, год тысяча восемьсот десятый, май тридцатого числа.
  
  ***
  Настройка артефакта на перенос прошла по штатному расписанию. Для меня это уже сто восьмое перемещение и ничего необычного в этот раз не произошло. Тестирующий режим выдал прямо перед моими глазами тысячи точек различного диаметра и цветов. Странная письменность, и как когда-то объясняло мне это чудо-ядро, треть из этих знаков, чисел и букв я даже не воспринимаю, так как нейроциты развиты ещё недостаточно. Затем точки выстроились в двенадцать колонок, где в первой отчётливо выделялись семь наиболее жирных, по количеству биологических разумных. Зачем мне попутчики, так это легко пояснить. С каждым разумным (причём артефакт считает таковыми и лошадь и пса и кота и даже кроликов) можно перенести семь кубометров полезного груза. А это уже кое-что, как минимум двадцатифутовый контейнер с мелочью. Наконец, колонки задрожали и пропали кроме семи точек. Спустя мгновенье исчезли и они, после чего я понял, что стою посреди берёзовой рощи, за мной две лошади, а прикреплённые к сёдлам корзины со зверьём стали подавать признаки беспокойства. Контейнер расположился поблизости, подмяв под себя несколько деревьев, утонув в мягкой почве где-то на ладонь. Что ж, деревцам, конечно, не повезло, но я обязуюсь, как только выдастся свободное время, посадить пару саженцев, а пока стоит привязать лошадей и разведать местность. В моём времени, если всё закончится плохо, примерно через час должен подъехать кран с МАЗом, свернуть с трассы возле деревни Абраменки и, проехав пятьдесят метров по грунтовой дороге подобрать двадцатифутовый стальной ящик с тюками на крыше. В Нижней Дубровке этот груз встретят и оформят. Взятое в аренду вернут хозяевам, а остальное оставят в отстойнике. Здесь же подобного сервиса ожидать не приходится. Хуже того, единственная дорога, по которой можно перемещаться, находится в двадцати верстах на юг, и если мне удастся обнаружить хоть какую-либо колею от телеги, то радости моей не будет предела. Впрочем, спустя четверть часа, когда коптер благополучно осуществил взлёт-посадку, я уже мог выражать благодарность. Старые карты не подвели, и если мне и дальше будет сопутствовать удача, то к вечеру я смогу расчистить от березняка просеку, подсыпать овражек и вытащить на божий свет тарантас, а там и полосы из перфорированного алюминия на раскисшую, усиленную поперечно уложенными жердями почву. И катить, метр за метром, а уже завтра ближе к полудню я выползу на открытый участок.
  Не скажу, что физический труд не приносит пользы. Приносит, но как порой хочется выругаться крепким словцом, когда вместо бензопилы получается орудовать лишь короткой ножовкой и топором. И берёзы вроде не те, что обхватить нельзя; обычные, сантиметров тридцать-пятьдесят в диаметре, и немного их, а нате вам. Шуметь мне нельзя, от слова совсем. Деревенька с её огородами начинается в пятистах шагах, и двенадцать метров березовой рощи с кустарником с трудом скрывают визг и стук даже моего примитивного инструмента. Посему и приходится изворачиваться как вору, замирая от каждого постороннего звука. Вскоре очередь дошла до лопаты, но перед этим мне пришлось поиграть в шпионов-наблюдателей. По едва прибитой людскими стопами дороге, помогая себе наспех сделанным костылём, брела маленькая девочка, заливаясь ручьём слёз. Никакой раны на увечной ноге я не увидел, но то, что правая ступня практически не касалась земли, было заметно. Короткая, явно не по фигуре, сероватого цвета рубаха едва прикрывала ей икры. Присмотревшись, я понял, что ребёнок просто подвернул ногу. Вроде бы помочь надо, и память услужливо нашёптывала о судьбе мира и слезе дитя, но нет. Пока не выполнена первая часть задуманного плана, станем считать, что меня здесь нет. В конце концов, с такими напастями деревенские уж как-то должны были справляться. Так что проводил взглядом горемычную с розоватым повойником на голове и принялся засыпать овражек.
  Работа спорилась и наконец-то настала возможность постепенно освобождать контейнер, и помощь мне в этом должна была оказать выносная стрела с набором блоков. Один из предметов - рама 'тарантаса' (на самом деле правильно называть четырёхместная карета типа ландо, просто мне это слово больше нравится) была изъята именно таким образом. Следом пошли оси, колёса, рессоры и элементы кузова. Едва повозка стала приобретать свои исходные очертания, как встрепенулись лошади. Полностью поддерживаю мнение экспертов, утверждающих, что конь начинает вести себя несколько иначе, как только чувствует свою полезность. Не знаю, как прочие породы, но донская реагирует как на уздечку с седлом, так и на хомут характерным фырканьем. Что это означает: радость или неприятие, - пусть разбираются специалисты. Замечу, что стоит лишь, перед тем как взнуздывать и запрягать лошадь, дать время ей поваляться в траве, то можно быть уверенным, в этот день тебя не подведут. Так что завтра утречком и поваляем и накормим и напоим. Кстати, за водичкой к роднику придётся сходить сейчас, и двадцатилитровая фляга-рюкзак оказалась за моей спиной.
  Как я и планировал, с помощью лебёдок и перфорированного настила повозка покинула берёзовую рощу, вписываясь в график работ с лёгким опережением. Мне даже удалось немного попозировать перед зеркалом, и где-то без четверти одиннадцать я стоял у запряжённой пары лошадей. Признаюсь, хоть и пришлось в течение двух недель под присмотром модельера выдерживать пытку по привыканию к костюму, мне всё время казалось: что-то где-то вылезло, топорщится и выглядит не иначе, как по-клоунски. Помните выражение 'детский сад - штаны на лямках', так вот, эти лямки на мне присутствуют. Как вверху, в виде подтяжек, так и внизу, называющиеся штрипками и проходящие под самым каблуком полусапог. Несущественно, но это крик души. Впрочем, всё остальное вполне носимо. Подтяжки скрывает жилет кремовых тонов, под ним - шёлковая рубашка с дерзко стоящим воротником и шейным платком с булавкой. В качестве верхней одежды - тёмно-синий укороченный редингот с пуговицами. Пуговицы не простые, это искусственные сапфиры в золотом обрамлении. Так сказать, малая часть золотовалютных резервов на случай фиаско с ассигнациями. На голове цилиндр, на руках перчатки. Присутствует и трость, но она сейчас бесполезна и скучает внутри кареты. Может, при прогулках по паркету или на худой конец по недавно вымытому тротуару с брусчаткой, мой костюм и отвечает всем запросом времени, но здесь, в лесополосе у самой дороги на всю эту английскую моду нужно начхать. Посему, перед тем как стянуть с себя бахилы, я облачился в дорожный плащ, закрыл ноги крагами и, примостившись на место кучера, хлестнул вожжами, управляя в нужную сторону. Лошади тронулись резким рывком и, как только мы оказались на колее, замерли. Хитрюги. Ну, ничего, знания всей процедуры у меня присутствуют, так что щелчок посильнее, и мы покатились в сторону провинциального уездного городока Грядны, в котором проживало почти сто тридцать человек. Восемь вёрст пути превратились в двухчасовую поездку. Минуя ряд деревень из трёх-пяти изб и одиноко стоящих хозяйств, я нередко останавливался, сверяясь с картой по компасу, а заодно проверял гидравлику и пневмокорд колёс. Было у меня подозрение, что с использованием подков на проезжей части можно встретить немыслимое количество гвоздей. А с ними и все сопутствующие проблемы для шин. Но чаще всего возникшие перерывы происходили из банального уточнения маршрута. И если праздношатающихся крестьян я не встретил совсем, то подрастающее поколение уезда присутствовало. Один из них, мальчишка шести-восьми лет, появившийся у дороги как по мановению волшебника, подробно рассказал мне о своих проблемах, показал, как командует гусями, разделил со мной обед и, крепко зажав в кулаке двухкопеечную монету, так же исчез, оставаясь позади за спиной. От меня не убудет. Зато теперь я знал, куда конкретно я еду, как звать штабс-капитана Есиповича, его жену, управляющую всём хозяйством тёщу и многое другое, выяснить которое можно только при длительном нахождении на объекте.
  Дом штабс-капитана расположился в самом живописном месте, которое можно было здесь представить, вписавшись в виде буквы 'П' между прудом и садом. Широкой фронтальной частью он смотрел на дорогу; но не гордо, выпячивая благородные архитектурные линии, а стыдливо прикрывая массивным козырьком скромное крыльцо без всяких античных колонн и лепнины. Две пристройки по бокам как вытянувшаяся вперёд кавалерия прикрывали основное здание с флангов. Правый флигель, судя по свежим венцам недавно достроенный, подбирался впритык к раскидистой иве с беседкой. Левый же, беспросветно уходил в яблоневый сад, отчего был мне особо не виден. Двор между садом и ивой пестрел вытоптанной и подъеденной плешью зелёного газона, который образовался сам по себе и ни разу не подвергался скашиванию. Возле дерева суетилась домашняя птица, и как стало видно позднее, привлекал её искусственный пруд. Там же стояла повозка с внушительной бочкой, из которой кто-то вычерпывал воду. В общем, скромненько и, судя по всему, по имеющимся средствам. То есть приёмов с балами здесь отродясь не было и не будет. Выждав некоторое время, которое наверняка потребовалось хозяевам для каких-нибудь приготовлений, переодеться, к примеру, я подъехал к крыльцу.
  - Алексей Николаевич Борисов, путешественник из Калькутты, - представился я и сразу же уточнил цель визита, - проездом в ваших краях. Разыскиваю штабс-капитана Есиповича Генриха Вальдемаровича.
  - Позвольте, Генрих Вальдемарович это я. А это моя супруга, Наталия Августовна и мутер... - с трудом сдерживая подёргивание пышных усов, - Елизавета Петровна. Извините, я не расслышал, вы откуда?
  - Из Калькутты, - чуть повышая голос, повторил я.
  - Это я понял, что из Какуты, - с прищуром посмотрел на меня штабс-капитан. - Где это?
  - Шесть тысяч вёрст на юго-восток. Индия.
  - Ого! - раздалось со стороны женского коллектива.
  - Ааа... далековато. Как там персы, шалят? Вот и я так же считаю, давить их надо было, под Ереванем, давить. Эх, нет уже тех богатырей... Да что это я, проходите в дом, небось устали с дороги?
  Приняли меня в достаточно просторном зале, где к удивлению присутствовали матерчатая обивка на стенах (кабы не шёлковая), дорогие ковры и весьма изысканная мебель. Да что говорить, здесь стоял даже клавесин. Видя моё удивление, хозяева не преминули похвастать.
  - Генрих Вальдемарович из Измаила привёз.
  Теперь-то всё стало на свои места. Богатое внутреннее убранство - трофеи. Сколько там из крепости вывезли? Десять миллионов пиастров только монетой, а иных ценностей... Между тем, я мог вдоволь насмотреться на ветерана турецкой войны. Его телесная крепость, атлетические пропорции сильной фигуры и впечатление спокойного равновесия и уверенности, с какой он занимал своё место среди людей, ни как не вязалась с тем простаком, коим он предстал в начале знакомства. Казалось, он чувствует себя в жизни так же свободно и устойчиво, как ступает по ковру своими большими башмаками с серебряными пряжками, блестящими из-под полотняных гетр. Лицо его было внушительным и узнаваемым, я бы сравнил с орлиным профилем одного из рисунков Джованнантонио Досио - такие лица обычно называют римскими - отягощённое дряблой пухлостью, которой живописцы и скульпторы всех школ неизменно наделяли римских кесарей, стараясь придать им величие или хотя бы как-то соответствовать описаниям Светония.
  За этими рассуждениями я прозевал часть сказанной фразы и уловил лишь последние слова:
  - Я лично Максудку полонил, да за шкуру к Борис Петровичу, царство ему небесное, прямо под ноги приволок.
  После этого спича звук 'ого' чуть не вырвался уже из меня. Пастушонок рассказал, что барин много воевал, но такие подробности... Ведь если Генрих Вальдемарович служил у Ласси, которого он по-приятельски назвал по имени отчеству, то после событий у Бахчисарайского госпиталя его гренадёры татар в плен не брали. Так что вполне мог чингизида МаксудаГирея и за шкуру и за другое место потаскать. Молодец капитан, наш человек.
  - Позвольте пожать руку герою!
  - Да что вы, какой герой. Эх, - отпуская мою руку, - Петя, Станислав... вот герои. Погодите, я сейчас покажу вам свою коллекцию пистолей. Вы любите оружие?
  - Как и любой мужчина, - сразу ответил я. - С моим образом жизни, сами понимаете, без него никуда.
  - Тогда оставим женщин с их стряпнёй и идёмте за мной, - произнёс штабс-капитан, приглашая взмахом руки следовать за ним. - У нас ещё целый час до обеда.
  - Генрих Вальдемарович, - взмолился я, - погодите. Экипаж, кони.
  - Неужто мы без понятия? - с удивлением в голосе, произнёс хозяин. - Стёпка всё сделает. Распряжёт, оботрёт, напоит.
  - У меня ещё кот со щенком в корзинах, - напомнил я.
  - Присмотрит и за ними, не переживайте. Так по какому вопросу вы меня искали? - дойдя до кабинета, поинтересовался штабс-капитан.
  - В том то и дело Генрих Вальдемарович, - с грустью в голосе произнёс я, - вопросов у меня слишком много.
  - А давайте их излагать по порядку, - дружелюбно произнёс хозяин дома. - Располагайтесь в кресле, а я тут, у столика присяду.
  - Воля ваша, извольте. - Собравшись с мыслями и, выдержав некую паузу, я принялся рассказывать. - Так сложились звёзды, что с отрочества мне пришлось путешествовать по разным странам: Скандинавия, Английские острова, Испания, Африка, пересекал океаны, был даже в Америках. Сначала с дядей, а уж потом и самостоятельно. Много где побывал, много что повидал. В каких-то местах приходилось задержаться, и они почти становились моей родиной; а какие-то даже не оставили воспоминаний. Мне нравилось смотреть на свет божий и искать своё предназначение в нём, но рано или поздно приходится возвращаться к истокам. В общем, два месяца назад меня настигло письмо, заставившее прекратить свои путешествия и прибыть сюда. Я ещё неважно ориентируюсь здесь, но точно уверен, что где-то рядом располагается именье Борисовых, и мне нужно как можно скорее туда попасть, дабы предотвратить несчастье. А так, как мне подсказали, кто в этих краях пользуется непререкаемым авторитетом, то сразу обратился к Вам.
  - Так-с, так это ж мои соседи, а кем вы приходились покойному Леонтию Андреевичу? - вставая со стула и направляясь к секретеру, произнёс капитан.
  - Насколько я помню, племянником. Только Леонтию Николаевичу, - строго произнёс я. - Про Леонтия Андреевича я не слышал.
  - Да, да. Оговорился, простите, - извинился Генрих Вальдемарович, и словно ничего не произошло, продолжил:
  - А что за несчастье?
  - Я бы не хотел обсуждать это. Вопрос касается чести, и это наше семейное дело.
  - Конечно, ваше право. Простите старика за бестактность. Вернёмся к началу, чем могу быть полезен?
  - Вчера ночью, - стал излагать свою просьбу, - я потерял одного человека, моего слугу. Мне очень бы хотелось его найти, а так же то, что исчезло вместе с ним.
  - Так вот почему вы один! Вот же мерзавец, ах, негодяй. А что он похитил, деньги, наверное?
  - Да, в портмоне лежали какие-то деньги. Английские фунты, ассигнации, но немного, около сотни. Я не особо доверяю бумажным билетам. Важно другое: там были мои и дядины документы, и Смит их подло украл. Всё, что у меня осталось, так это пара рекомендательных писем да несчастная купчая, из-за которой я здесь.
  - Какая купчая? - заинтересовался Есипович.
  - Вот эта, - сказал я, протягивая листок. - Генрих Вальдемарович, вы сможете мне помочь в поисках?
  - Да уж, горе так горе. - Хозяин кабинета повернулся к окошку, и встал ближе к свету, рассматривая документ. - Не приходит беда одна, - с горечью произнёс он. - Конечно, узнать про такое... сердце у Леонтия не выдержало. Ну, Сашка, едрить тебя. Ну, Сашка! Говорил же, предупреждал! Что с матерью то будет? Аспид! Послушайте меня внимательно и говорите только правду. - И куда подевался добродушный старичок? - Это вы выиграли в карты у Сашки именье?
  - Я его выкупил. И не у Сашки, а у того человека, который написал мне письмо. Генрих Вальдемарович, так вы поможете?
  - Не врёте. По глазам вижу. - Штабс-капитан вернулся к стулу. - Смиритесь и выкиньте из головы своего Смита. Пустое это, он уже наверняка по дороге к Варшаве.
  - Вот сукин сын! - Вырвалось у меня.
  - Я догадывался, что у Леонтия был покровитель, догадывался, - стал рассуждать вслух Генрих Вальдемарович. - Неспроста же ему пенсион такой дали. Ладно! - закидывая ногу за ногу - Дядек Ваших Господь прибрал, царство им небесное. Так что один Вы как перст и переживать Вам надлежит в первую очередь о себе. Вы же сейчас иностранец без пашпорта.
  - Я не иностранец!
  - Но по факту это так? Согласитесь. Секундочку, я не ослышался, Вы упоминали о рекомендательных письмах, можно их посмотреть? Надеюсь, они не так измордованы, как купчая, буковки разглядеть-то хоть можно?
  - Конечно, если Вы соизволите распорядиться принести мой сундук. А по поводу того, как поручик хранил документ, - не моя вина. Думаю, купчая неделю не сходила с игрового стола.
  Не вставая со стула, Генрих Вальдемарович протянул руку к стене и дёрнул за шнурок увиденный мною только сейчас. Буквально через пару секунд дверь в кабинет отворилась, и в проёме показался солдат. Самый настоящий, в мундире и сапогах, только давно уже в отставке, с явно выраженной сединой и такими же, как у хозяина, усами.
  - Стёпа, у гостя нашего в тарантасе сундук лежит, неси его сюда.
  - Позади, на подножке, - уточнил я, - серебристого цвета с ремнями. Тяжёлый, одному не справиться.
  Я услышал, как на мои предостережения по поводу веса солдат тихонечко хмыкнул, мол, для кого как. Что ж, посмотрим. И будто в подтверждение моих мыслей штабс-капитан добавил:
  - С братом в подмогу, бережно.
  Пока несли сундук, Генрих Вальдемарович расспрашивал меня о разных пустяках: о дороге, погоде, каким маршрутом добрался до губернии, давно ли посещал столицу, и видел ли я слона. Наконец-то Степан с братом-близнецом доставили затребованный багаж. Алюминиевый ящик класса D на четыреста пятьдесят пять литров не поддаётся коррозии, не боится воды и, самое важное, в случае надобности может отдать свой ценный металл. Помните условия копирования? Всё разрушается от времени, но если схитрить и переплавить, то ограничения чёртового ядра можно обойти. Повернув ключ в замке, и откинув крышку, я ощутил лёгкое движение позади себя. Все, начиная от хозяина дома и заканчивая солдатами, нагнулись, стараясь рассмотреть содержимое. А объяснялось всё тем, что сверху лежали два пистолета. Понятно, что во время путешествия случаи бывают разные, и к собственной безопасности стоит подходить не только со всей ответственностью, а и с известной долей выдумки. И когда оружие появляется оттуда, откуда совсем не ждёшь, шансы у участников противостояния немного изменяются. Вроде бы прописные истины, однако, повышенный интерес вызвал и ещё один факт: где же у пистолей воспламеняющий порох механизм? Подумали об этом многие, и вопрос уже готов был слететь с уст. А вот давать ответ на него я не собирался.
  Отодвинув оружие, я вытащил пенал с писчими принадлежностями и из стопки конвертов изъял несколько.
  - Это рекомендательное письмо от Ранджита Сингха из Лахора, это от губернатора Мадраса лорда Уильяма Генри Кавендиш-Бентинк, вскрытое от губернатора Ямайки сэра Эйра Кута. Это от...
  - Давайте посмотрим открытое, - предложил капитан, сделав отмашку слугам, отпуская их. - Так-с, хмм... не пойму что-то.
  - Письмо на английском, - подсказал я.
  - Да я и по-французски не очень, так, с пятого на десятое. Да и без очков... Прочтите.
  'Дорогой друг, милостью Божией и короля Георга III губернатор Ямайки, я, сэр Эйр Кут, без колебаний и сомнений заявляю, что рад был знакомству с благороднейшим и великой чести русским дворянином Алексей из рода Борисова, оказавшим мне неоценимые услуги'.
  - В остальных то же самое?
  - Я не читал.
  - Добро. Ответьте на мой вопрос. Коли всё разрешится для Вас благополучно, что собираетесь делать с именьем?
  - Если б Леонтий Николаевич был бы с нами, то отдал бы ему эту купчую, погостил немного и отправился бы через всю Россию в Охотск. А сейчас даже не знаю. Я ж не был в именье. Может, мне там настолько понравится, что останусь жить. Даже яблони, как у вас посажу.
  - Что ж, подведём итоги. Только выслушайте без выражения эмоций. Ко мне приезжает одетый по последней моде щёголь, похожий на тех самых, прожигающих отцовское наследство, и ничего в этой жизни не ведающих. Представляется родственником моего старого друга и соседа, чьих племянников и племянниц я знаю как пять своих пальцев. Документов он не имеет, так как подвергся грабежу своего же слуги, но при всём при этом умудрился сохранить рекомендательные письма и обладает купчей на всё имение целиком. Очень всё это странно. Признаюсь честно, пока я не увидел, как братья тащат сундук, я не верил ни единому Вашему слову. А ведь они, не запыхавшись, трёхфунтовую пушку полторы версты несли. И тут мне стало ясно: будь тот Смит не дурак, так он прихватил бы и самое ценное - сундук, в котором, судя по весу, либо золото, либо свинец; но видать, кишка тонка. Либо содержимое портмоне оказалось настолько важным, что слуга даже не определялся с выбором. Идём дальше. Есть ли у меня основания не доверять сэру Куту? Конечно, есть. Я его в глаза не видел. Для меня доброе слово от Пятницокого или Русанова в сто крат выше какого-то князька с островов за тридевять земель. Понимаете, для чего я это всё говорю? Именно так всё увидит наш Серей Иванович, ибо вдаваться в подробности у него просто нет времени. А чтобы он прислушался к Вашим словам, стоит заручиться поддержкой ещё нескольких дворян. Те же Пятницкий и Русанов, пожалуй, и хватит. Напишите прошение, а там в этой бумажной волоките сам чёрт ногу сломит. У Вас как с деньгами? Если нужно одолжиться, говорите.
  - Спасибо. Некоторыми средствами располагаю.
  - Тогда с утра стоит наведаться в именье, а пока поживите у меня. Вам же яблони понравились? Там как раз комната моего сына, думаю, он не станет противиться. А теперь, идёмте смотреть пистоли.
  Да уж, разложил меня старичок по полочкам. И как ловко у бестии получилось. Кто же ты есть, Генрих Вальдемарович? И пока я обдумывал прошедший разговор, штабс-капитан провёл меня в свою церковь, ибо назвать иным словом эту оружейную комнату не поворачивался язык. Если бы тут были одни пистоли, как же. Тут и старинные русские пищали, испанские мушкеты прошлого века, персидские джейзали с кривыми прикладами, французские нарезные карабины. Наиболее дорогие образцы висели на стенах, менее ценное покоилось на подставках в пирамиде, а две бомбарды так и вовсе заняли место на полу. Клинкового оружия не наблюдалось, но и без него было на что посмотреть. Навскидку, присутствующим арсеналом можно было оснастить целую сотню.
  - Давно собираете? - поинтересовался я, крутя в руках шкатулочный пистолет.
  - Четверть века, - пафосно сообщил Есипович. -И у каждого своя история. Видите французское пехотное ружьё образца тысяча семьсот семьдесят седьмого года с зарубкой на стволе? Редкая дрянь. Стёпка его из рук убитого турка выхватил и с пяти шагов по топчу промазал. Если бы не штык... Пушкарь уже пальник подносил. Взяли тогда на память. С тех пор и не стреляли из него. А вот рядом с ним уже кое-что. Пехотный штуцер а-эн двенадцать. Старший отдарился. Хоть наши в ту битву еле ноги унесли, но сын ружьишко прихватил, знает мою страсть.
  - Сражался под Аустерлицем?
  - Писал, что находился в четвёртой линии. Я тоже так своим писал. А когда Арсения в конце декабря еле живого привезли, всё хорохорился. Полгода на излечении здесь провёл, еле выходили. С тех пор подумываю, а не вернуться ли мне на службу? Здоровье осталось, да и денщики мои ещё кое-что могут. Сейчас, поди, как при Александре Васильевиче уже и не воюют? Вот и покажем мы...
  - Ничего, годика через два-три вновь схлестнёмся, - произнёс я. - Шанс появится.
  - Этим и живу, - пробурчал Есипович. - Это ж какой позор! Впервые за сто лет проиграть генеральное сражение... А что, взаправду через годик другой?
  - Генрих Вальдемарович, когда это басурмане свой интерес упускали? Стравят, подкупят, оговорят, в ухо нашепчут, а то и угрозой воспользуются. Да и Наполеон - волк ещё тот, а свора его и того хуже. Не ужиться нам в мире.
  - А когда мы в мире то жили? - справедливо вопросил хозяин дома. - Ладно, чует моя требуха, что пора подкрепиться.
  Обедали мы в гостиной. В том самом зале, где стоял клавесин. Только сейчас стол оказался немного передвинут, выставлен дополнительный стул, а вместо кружевной салфетки столешницу покрывала скатерть. Серебряные приборы были без всяких дополнительных маленьких вилочек и ложек и, кстати, тоже трофейные. Зато сервиз оказался покупной, о чём поведала Елизавета Петровна. Изделия 'Мануфактуры Гарднеръ' достались ей по случаю ярмарки в Смоленске два года назад. И если бы не разбитый фарфоровый половник, то ушли бы полезные в хозяйстве вещи прямиком в дом генерал-губернатора, а так сервиз здесь. Да и Миша, местный резчик по дереву, придумал нечто особенное, что половник стал лучше прежнего: со старой чашей и новой деревянной ручкой. Впрочем, визуально оценить изделие я мог уже спустя минуту, когда разливали по тарелкам уху. Со своей основной задачей большая ложка справлялась, а с эстетической точки зрения нарушения гармонии я не заметил. По крайней мере, вышло ничуть не хуже, чем у японских мастеров 'золотого шва' (кинтсуги). На второе подавали отварного налима с гречневой кашей. Учитывая тот факт, что вода в реках уже прогрелась, отловить этого зверя не так-то и просто. Своими мыслями я поделился с сидящими за столом, за что поплатился четвертьчасовым советами: как ловить, на что, при каких природных особенностях, и в каких потайных местах. Лепту свою внесла и Наталия Августовна, сообщив о проживающем в Аболонье докторе Франце, настоятельно не рекомендовавшем налима при наличии камней в почках. Про налима временно позабыли, впрочем, от него и костей почти не осталось, зато зародившееся новое русло разговора с каждой минутой привлекало в себя новые притоки. Казалось, что осуждению подверглись все известные и мнимые болезни. Доктор Франц выступал в роли медицинского светила и полного бездаря одновременно, в зависимости от разного взгляда полемизирующих на лечимое им заболевание. Так бы и закончился обед на медицинской ноте, если бы Степан не напомнил, что самовар вот-вот закипит. Тут мне пришлось попросить слова и известить хозяев о наличии редких сортов чая, собранных в Гималаях, которые надо непременно испробовать. И пока шёл процесс чаепития, я рассказывал забавные истории. По времени их хватило ровно на двухлитровый самовар, который закончился на словах благодарности: 'спасибо матушка, уважила' то ли тёще то ли жене, произнесённых хозяином дома.
  С окончанием трапезы интерес к моей персоне временно иссяк, и у меня появилась возможность прогуляться, осмотреться и подумать. Если рассуждать о быте в имение Есиповичей, то его можно было охарактеризовать всего двумя словами: работа и сон. Пока длился световой день, все должны были быть чем-то заняты. Тот же Генрих Вальдемарович не гнушался после обеда наколоть дров для кухни и бани, пока его денщики отправились за водой к ручью у озера Глубокое, а Елизавета Петровна с Наталией Августовной готовили мою комнату к проживанию. Конечно, я поинтересовался, как они управляются со всеми делами и выяснил, что в услужении у семьи было всего пять человек: два солдата - Степан и Тимофей, прошедшие весь срок службы со своим барином, две девушки - Глаша и Даша, и бабушка Грета, командовавшая поварёшкой, а в прошлом кормилица хозяина поместья. Сам Генрих приехал сюда двадцать четыре года назад, приняв в качестве приданого крепкий дом, шесть крестьянских семей да большое конопляное поле, и не преуспел. Отчего так произошло, я узнал, парясь в бане. Наталья Августовна, пока муж подставлял грудь под пули и штыки, поддавшись на уговоры матери, решила показать деловую хватку, отдав крепостных внаём. Елизавета Петровна, будучи в те времена весьма недурна собой, закрутила лёгкий флирт с отставным поручиком и толи потеряла голову, то ли ещё что-то, но части имущества они фактически лишились. Теперь же практически все жители Грядны так или иначе работали на мануфактуре поручика Павла Щепочкина, а Генрих Вальдемарович оказался лишь одним из пайщиков, и существенных улучшений за четверть века именье не приобрело. Более того, памятуя события двухгодичной давности в Юхновском уезде, когда бунтующих усмиряли солдаты, Щепочкин посадил при мануфактуре освобождённых от крепости крестьян со своими лавками и ремесленными мастерскими. И к пяти станам полотняной фабрики добавились мещане, превращая деревню в маленький городок. Только за последний год его население возросло на двадцать процентов, а торговля произведёнными товарами превратила дорогу до Касплянского причала в почти накатанное до твёрдости камня полотно. Из почтового отделения Каспли сюда даже привозили газету 'Северная почта', оставляя её в трактире. По сути, то время, когда Генрих Вальдемарович вроде как оставался самым главным, уже истекало, а по факту ещё два-три года и в Гряднах поставят почтовую станцию, а там и администрацию, и глядишь, депутатское собрание не за горами. Так что мой приезд и франтоватый вид не на шутку встревожил помещика, а потом дело приняло совсем другой оборот.
  Оставив (как в банке залог) алюминиевый сундук в приютившем меня доме, рано утром буквально на заре мы со штабс-капитаном в сопровождении денщика отправились в короткий вояж. Сообразительный и явно имеющий способности к управлению любым гужевым транспортом, после короткого инструктажа Тимофей забрался на козлы, и осторожно опустив стояночный тормоз, щёлкнул кнутом. Ехали мы навестить старых друзей Генриха Вальдемаровича. Но не Пятницкого с Русановым, проживавших в Смоленске, про которых мне вчера рассказывали, а ближайших соседей: Полушкина и Пулинского. Это были весьма интересные личности, так как получили свои офицерские чины не наличием дворянского происхождения, а исключительно благодаря личным качествам. Вышедший из солдатских детей Полушкин, к примеру, был в составе группы, открывшей Хотинские ворота Измаила, первым забрался на вал и уже в самом разгаре сражения, когда зачищали улицы города, прикрыл своим телом Генриха Вальдемаровича, приняв пулю на наградной рубль. Естественно, штабс-капитан не забыл своего боевого товарища, и беспоместный дворянин, поручик в отставке Полушкин поселился в Васелинках, прозванных в народе 'Волки' из-за чудовищного количества хищников. Пулинский, хоть и был приёмным сыном одного из адъютантов Потёмкина, службу начал с рядовых и благодаря грамоте и усердию дослужился до фельдфебеля за семь лет. А дальше удачные стечения обстоятельств зажгли над ним звезду. На статного двухметрового красавца положила глаз не менее красивая полька, дочка Казимира Ивановича Аша. Барон только получил чин статского советника, и дабы избежать скандала, всё устроил. В действительности Казимир Иванович только и занимался тем, что всё устраивал и всех устраивал. В итоге, чета Пулинских осела в селе Верховье, где в роскошном особняке воспитывала восьмерых детей: шестерых своих и двоих приёмных. По большому счёту, Генриха Вальдемаровича интересовала Анастасия Казимировна, унаследовавшая от отца тот чиновничий шарм, с которым их братия легко находит промеж собой общий язык, обрастая нужными связями.
  - Скажите мне, любезный Алексей Николаевич, насколько ценно для Вас украденное портмоне?
  - К чему Вы спрашиваете?
  - А к тому, что Иван Иванович знает эту округу окрест тридцати пять вёрст как никто другой. И если кто и сыщет вашего Смита, то только он. Где Вы ночевали в тот раз?
  - До Вас я добирался четыре часа, с востока на запад.
  - Мост через Жереспею проезжали?
  - Не помню, вроде нет. Погодите, я названия записывал, - вытащив записную книжку и открыв на нужной странице я стал объяснять, - по Смоленской дороге ехали, проезжали Печёрск, останавливались в Захаринке, а оттуда вёрст пять-семь проехали и не найдя где заночевать остановились. Вспомнил, был мостик. В версте перед ним дуб огромный, а за мостом не то избушка на холмике, не то землянка какая-то. Где-то с полверсты от неё всё дело и произошло. Я возвращаться не захотел, предпочёл на свежем воздухе, в шатре. Да и место подходящее...
  - Ну да, подходящее. Вы сударь, как раз напротив своей усадьбы и заночевали.
  - Тот домик?
  - Нет, не тот. Это у Леонтия коптильня была. От брода надо было левее взять, как раз с полверсты. А вы к Абраминкам повернули. Бывает же так, словно отвадили. Но и обольщаться не стоит. Последние годы были не простыми, да и урожаи... Ладно, а как выглядел этот Смит, сможете описать?
  - Зачем описывать, проще нарисовать. Я зарисовки делать люблю, места там разные, пейзажи красивые, людей, зверей. Есть у меня портреты Смита. Думаю, вырвать для дела лист из дневника можно.
  - Тимофей стой! Приехали.
  Лошади остановились как вкопанные, а спустя секунду от окружённой с трёх сторон лесом избы послышался вой. Я бы сказал - волчий.
  - Тимофей, - позвал капитан денщика, - тебя Серый знает, сходи, покличь Иван Ивановича, дело до него есть.
  Едва Тимофей отошёл от кареты, Генрих Вальдемарович вновь обратился ко мне:
  - Я ещё раз спрашиваю, насколько дорого портмоне? Сколько сможете выделить награды?
  - Сто рублей.
  Агх... - поперхнулся Генрих.
  - Что ж там было?
  - Кто найдёт, тот увидит, а вот прочесть сложно будет.
  Вскоре показался Полушкин, а за ним увивался мальчонка с палкой, сильно похожий на встреченного накануне пастушка. Штабс-капитан обнял Иван Ивановича, стиснул в объятиях (как мне показалось, что-то шепнул ему на ухо) и представил мне. Минут пять шёл разговор на отвлечённые темы, а затем Генрих Вальдемарович чётко поставил задачу: найти беглого преступника-иноземца по имеющемуся портрету.
  - Если вчера сбёг, то это не сложно, - стал рассуждать Иван Иванович, - все бегут в сторону города, к Смоленску. Там и людей поболе и затеряться не сложно. Это они так думают. Тем более вы говорите, что иноземец, да на своих двоих. Сыщем.
  - Смит вооружён, и обучен пользоваться как огнестрельным, так и холодным оружием. Имеет опыт абордажного боя и организации засад. Язык наш знает. При нём как минимум тесак из обломка палаша и топор. Возможно, сделает пику, с ней он управляется лучше всего.
  - Ваня! Дай!
  Мальчонка подбросил вверх палку, Полушкин просто взмахнул рукой, и пастуший посох улетел метров за пять. Когда же палка была принесена, то в верхней её части торчал клинок с коротким лезвием.
  - Впечатляет. Но помимо вознаграждения, я бы хотел, что бы вы были вооружены как на войну. Ваня, посох не жалко?
  - Ещё выстругаю, - ответил сорванец, показывая мне двухкопеечную монетку.
  Вернувшись к карете, я откинул спинку сиденья, открыл потайную дверцу, и достал из тайника патронташ с готовым к бою двуствольным ружьём. Нехитрые манипуляции и два патрона с дробью заняли своё место.
  - Ваня! Дай!
  Палка взлетела в небо под острым углом и не так аккуратно как для Полушкина, но на таком расстоянии для стендовой стрельбы это даже не упражнение. А я в своё время, хоть и не становился призёром, но в десятку входил часто. Посох лишился испачканного в земле куска и разлетелся в щепу в несколько секунд.
  - Смит стреляет не хуже меня.
  Иван Иванович просто пожал плечами.
  - Я от пули не помру, цыганка нагадала.
  Штабс-капитан сделал жест пальцами, намекающий на оплату, и мне снова пришлось лезть в тайник, вынимая ассигнации и пятачок для пастушка, последний, из мелких разменных монет.
  - Пятьдесят рублей аванс, и пятьдесят после того, как притащите моего слугу. С ним должно быть портмоне из рыжей кожи застёгнутое на ремешок. Если я буду удовлетворён тем, что находится внутри, - выплачу премию.
  - Договорились, - сухо сказал Полушкин, принимая две двадцатипятирублёвые ассигнации со скруглёнными краями. - За четыре дня управлюсь.
  - Успеете за два - сумма гонорара возрастёт втрое.
  - Тогда прощайте, господа.
  Иван Иванович развернулся и скорым шагом, почти бегом, двинулся к дому, а мальчонка, сложив две монетки вместе, мечтательно зажмурился.
  Теперь стоит рассказать, для чего выдумывалась вся эта история со Смитом. Ведь и документы, которые тут называют 'пашпорт', и свидетельство о рождении и прочие бумаги у меня подготовлены и в полном порядке. В конце концов, можно было не городить весь этот огород, если бы не та цель, которую я поставил перед собой, оказавшись в этом времени. Замечу, цель сложновыполнимая, требующая колоссальных ресурсов и людских резервов. И там, где за год, лупя палкой без остановки, обезьяна расколет деревянную колоду, у меня будет возможность нанести удар только один раз; и если в руках не окажется колуна, то и стараться не стоит. Печаль, а иначе только становиться обезьяной. И социология о том же говорит, что простые пути не всегда наиболее короткие и надо бы поразмыслить, стоит ли нырять в омут, когда лучше потерять время и выбрать путь в обход. И один из вариантов - это воспользоваться одним из свойств человеческой души: люди стараются разглядеть в банальных вещах нечто необычное. Но и тут есть подводные камни. Как только вы поймаете себя на том, что уже готовы управлять результатами, постарайтесь осознать, что произошло в действительности. Ведь заинтересованный вами человек, воспользовавшись вашим же советом, может сотворить действие, прямо противоположное вашему желанию. И чтобы этого не произошло, надо постараться связать нужного вам индивидуума совместной ответственностью, так как человек часто испытывает потребность в оказании помощи другим. А ещё лучше - совместным делом, таким как поиски чёрной кошки в тёмной комнате. В нашем же случае, кошка обзывается Смитом, и уже мало кому есть дело до разных существенных для меня вещей и совершенных пустяков для других.
  К чете Путилинских мы добрались довольно шустро, примерно за час с четвертью. Во-первых, Тимофей приноровился к управлению каретой; а во-вторых, последние девять вёрст неслись по укатанной дороге, без явных ям и огромных луж. Кстати про лужи: они здесь в изобилии. И часто, не проверив глубину палкой, двигаться по дороге невозможно. Впрочем, могли и не торопиться, так как поручик отбыл в Смоленск ещё вчера, и рассчитывающий на особый приём Генрих лишь скрипнул зубами. К тому же, встретившая нас горничная предупредила, что баронесса (хотя она не имела даже титула учтивости) не здорова и пребывает в меланхолии, а значит и принимать никого не будет. При таких обстоятельствах потребовался нестандартный ход. Стоит заметить, что при нанесении незапланированного визита, иными словами, если вас не звали, а вы пришли, принято было передавать визитную карточку. И всё бы шло своим чередом, кабы приносящий карточку слуга был абсолютно индифферентен к своему работодателю. Но здесь даже невооружённым глазом было видно, что горничная с хозяйкой общается тесно и вступится за неё горой, ну, соответственно, и девице будет многое прощено, а посему вместе с карточкой я передал серебряный рубль, со словами:
  - Дело неотложной важности.
  Нас приняли спустя полчаса, предварительно дав время привести себя в порядок после долой дороги и осмотреться. Мы попали в настоящий дворец. После увиденных мною 'дворянских гнёзд' провинции, где скромность граничила с откровенной бедностью, высокая прихожая с причудливыми колоннами подавляла своими размерами. Широкая серовато-белая мраморная лестница, устланная шикарным ковром, уставленная вазами с цветами, ведущая к огромному портрету женщины в полный рост в тяжёлой золочёной раме с двумя античными скульптурами воинов, возвышающимися, словно верные поклонники вокруг хозяйки, призывали смотреть с открытым ртом. Лакей провёл нас в небольшую комнату, удивительно уютную и обставленную со вкусом. Тёмно-зелёная бархатная мебель, гармонирующая с мягкими пуфиками, под цвет портьер и гардин; пол с пушистым ковром, угловой диван и массивный шандал на дюжину свечей.
  Хозяйка явилась в длинном голубом шёлковом платье с красными бантами, держа в руках веер и играя им таким образом, что определить с одного взгляда количество колец и перстней было бы невозможно. В ушах у неё сверкали два крупных брильянта, а запястье украшал гранатовый браслет.
  - Что Вам угодно? - спросила она.
  Баронесса была неотразима. Всё в ней было божественно: гармония, благоухание, походка, блеск! Она была поистине нимфа, до того прекрасная, что хотелось сыпать комплимент за комплиментом, пока не познакомился поближе. Есть такой тип женщин, про которых говорят: маленькая собачка до старости щенок; Анастасия Казимировна сочетала в себе, несмотря на шестерых детей, некую миниатюрность, правильные черты лица и ярко выраженную беспардонность, другого слова я не смог подобрать. К тому же я лишился четырёх сотен рублей, ушедших сиротам, нуждающимся в помощи после наводнения одна тысяча семьсот девяносто третьего года. Пожертвование давало зелёный свет на оформление нужных мне документов, и если возникнут какие-либо затруднения, то Анастасия Казимировна непременно пожалуется папочке, почётному опекуну фонда , и тот разотрёт всех в порошок, а дабы уважаемые люди могли заниматься своими делами, через пару недель их навестит стряпчий, который всё и привезёт. Хотели быстро и без проблем - получите. Потрясающий сервис, оставляющий широченное поле для коррупционного манёвра. Приедет стряпчий и скажет, мол, бумажки нужной нигде нет и найти никак. И что делать? Бежать к Казимировне? Конечно, проще 'сунуть на лапу' на месте. Ещё можно придушить стряпчего в подвале за излишнюю инициативу. В общем, кабы мне не нужен был весь этот балаган, в гости к Путилинским я бы в жизнь не поехал.
  - Зря вы рубль той дуре дали, - сокрушался Генрих Вальдемарович, когда мы возвращались обратно, - чай, не в столице. Ей и полуполтинника за глаза хватило бы. Глядишь, и обошлись бы меньшей тратой.
  - Не было у меня с собой четвертака. Вообще разменной монеты не осталось. Генрих Вальдемарович, а где тут мелочью разжиться можно? Ни в одном трактире сдачу получить невозможно.
  - Только у ростовщиков. Есть в Смоленске две-три конторы. Выгоднее всего в 'анфилатовскую' обращаться. За рубль ассигнациями пятьдесят шесть копеек серебром получить можно . Слышал я, финансовое учреждение у нас скоро откроют, может, тогда и не будут драть половину. А пока только так.
  - Проблема-то в том, что билеты у меня в основном иностранные.
  - Даже не знаю, что и посоветовать, - лицо Генриха приняло задумчивое выражение. - Только в Петербург. Впрочем, есть у меня один знакомец, ещё с прежних времён. Хотя он всё больше скупкой промышлял, но думаю, вашу проблему он решить в состоянии.
  - Представите меня?
  - Боюсь, общаться Вам с ним станет неприятно.
  - Ваш знакомец еврей что ли?
  - Упаси господь с ними связываться, без портов остаться можно. Хотя, пожалуй, этот сам их без исподнего выставит. Щепочкин его фамилия. Поручик Павел Щепочкин. В Юхновском уезде у него самая крупная мануфактура, да и во всей губернии, наверно.
  - Когда сможете устроить встречу?
  - Вообще-то, Щепочкин - друг Елизаветы Петровны, и я с ним не общаюсь.
  - Ревнуете к мутер?
  - Я? К тёще? Да если б не её...
  - Генрих Вальдемарович, извините. Переведём разговор в другую плоскость. Можно ли попросить Елизавету Петровну посодействовать? Или даже уговорить съездить к этому Щепочкину. Я в долгу не останусь. Все расходы за мой счёт. Сами видите, обстоятельства сложились ни к чёрту. А если вспомнить о паршивых урожаях за последние годы, то дела в именье, как мне кажется, хуже некуда.
  - Ах, мой друг. Дела в вашем именье и вправду печальны. Одних долгов на шесть тысяч.
  'Ух ты, - подумал я, - для Генриха Вальдемаровича я уже друг и именье, которое ещё не оформлено как следует, моё. Это радует, однако что-то сумма долга высока. Надо выяснить'.
  - Как на шесть? - с испугом произнёс я.
  - Сашка. Пристрастился к картам негодник, моего чуть не вплёл. Назанимал у него.
  - Проклятье! Я предполагал немного иное.
  - Такова жизнь: мы предполагаем, а Бог располагает. Я вот что думаю: а не выкупить ли Вам у Щепочкина Грядненскую полотняную фабрику за ваши английские билеты. А мы уж потом как-нибудь разберёмся.
  'Всенепременно Генрих Вальдемарович. - размышлял я. - За идиота меня держишь? Картёжник Сашка назанимал, а тут такой прекрасный случай вернуть невозвратный долг. Но так говорить мне нельзя. Буквально через неделю необеспеченные ассигнации рухнут, и вскоре менять их на серебро по курсу три к одному станет за счастье. К тому же, буквально в спину дышит фактор 'дубликата'. Бумага через год начнёт расползаться и избавиться от фунтов нужно таким образом, что б никто не смог предъявить претензий. В идеале, если они окажутся за пределами России, я был бы доволен'.
  В течение всей дороги до Борисовки, штабс-капитан рассказывал о мануфактуре. Приводил какие-то цифры, высказывал пожелания и всячески склонял меня к принятию положительного решения. При всём при этом, Генрих честно указал на отсутствие нужного оборудования по переработке конопли. Предупредил об износе станов и слабой квалификации работников. А уже после того, как мы стали проезжать узнаваемые мной по киносъёмке дома, выдал фразу:
  - Авдотья Никитична после похорон супруга в мирской жизни разочаровалась и в монастырь собралась. Так мне тёща сказала. Я сначала сам схожу, предупрежу, а уж потом и Вы, мой друг. Только умоляю, не говорите про Сашку плохого. Наверно, это единственная ниточка, которая держит её здесь. Пусть грех с купчей ляжет на Леонтия Николаевича, царство ему небесное.
  Описывать сложившуюся обстановку в доме как гнетущую, вынимающую всю душу и заставляющую глаза наливаться влагой от безысходности, я не стану. Ибо было ещё хуже. Грязь и запустение, ощущение смерти и дикий холод, и запах давно немытого тела и чувство наступающего голода. Авдотья Никитична сидела на только что прибранной кровати и смотрела абсолютно пустыми, без единого оттенка разума, глазами. На исхудавшее лицо иногда садилась мерзкая муха, но тут же улетала, обидевшись, что время ещё не пришло. Капитан стоял у стола, с деревянным ковшиком с водой и нервно покусывал губу, дёргая усом. Возле него, сжавшись, сидела девочка с испуганным взглядом, удерживая в руках корягу-костыль.
  - Здравствуйте, тётя, - на большее у меня не хватило сил. Словно от пропасти отпрянул и пару мгновений нужно отдышаться.
  - Это Алёша, ваш племянник, - спохватился Генрих, - приехал из-заграницы. Я, пожалуй, на двор схожу, надо бы печь растопить.
  Я присел на корточки перед женщиной, взял её иссушенные ладони в свои, подул на них, поцеловал и произнёс:
  - С сегодняшнего дня всё станет иначе. Всё будет хорошо. - И увидел, как потекла капля слезинки из наливающихся синевой глаз.
  Колотых дров в поленнице конечно же не было. Тимофей отыскал охапку щепы, и теперь высматривал клин, чтоб расколоть чудом сохранившиеся сучковатые горбыли.
  - Генрих Вальдемарович, - сказал я, подойдя. - Похоже, мне снова потребуется ваша помощь.
  - Конечно, всё, что в моих силах.
  - Нужен врач Франц. Срочно, женщина, которая станет ухаживать за тётей, работник во двор, стряпуха, завхоз, то есть управляющий. Необходимо купить продукты, дрова, даже одежду для Авдотьи Никитичной и той мелкой, с костылём. Сено нужно, зерна много. Я не знаю, есть ли тут какая живность. Двести рублей, думаю, хватит, - держите. Если необходимо, воспользуйтесь каретой, сегодня мне она уж точно не понадобится. Я, как вы понимаете, останусь здесь.
  - В Абраминках, по соседству, живёт вольный хлебопашец Семечкин. Это бывший управляющий именьем. Добрый хозяин. Я заеду к нему и скажу, чтобы направил людей, дрова и продукты. Он только обрадуется, что именье не пропадёт. Франц на ночь не поедет, но я по приезду пошлю Тимофея, а он с утра его и привезёт. Готового платья на Авдотью Никитичну не надо, у неё целый шкаф. У пигалицы с костылём наверняка есть, что надеть, просто в таком виде её жалко всем, она и рада ничего не делать.
  - Тогда последняя просьба. Как только вы вернётесь к себе, пожалуйста, первым делом перенесите мой сундук в арсенал. Есть у меня подозрение, что Смит где-то рядом.
  - Зря вы сомневаетесь в Полушкине, он лучший егерь в губернии. После выступления шляхтечей многие на каторгу угодили, а как француз в силу вошёл, многие и побежали. Так через наш уезд уже года три как никто не бежит.
  Едва карета скрылась из виду, мне вновь пришлось переступать порог дома, и первым делом я осмотрел девицу с костылём. Небольшая отёчность в районе лодыжки и незначительные болевые ощущения при нажатии. Слава Богу, не перелом и не острая форма растяжения. Хотя, увидев на мне пыльник до пят, ружьё с патронташем и сумку с красным крестом, пострадавшая от испуга готова была и станцевать.
  - Звать как? - наматывая эластичный бинт на лодыжку, спросил я.
  - Руська.
  - Маруся... Красивое имя, отзывчивая значит. Авдотья Никитична давно не ела?
  - Три дня как.
  - А сама?
  - И я три дня.
  - Позавчера куда с больной ногой ходила?
  - В Абраменки, за едой. Всегда корку давали, а сейчас не дали. - И полились слёзы.
  'Да уж, - подумал я, - добрый хозяин Семечкин. Как это он под себя целую деревеньку подмял? Если он вольный хлебопашец, то освобождение от крепости получил лет пять назад или раньше. А если со всей деревней, то только за выкуп, а если нет, должны отрабатывать повинности. Но тут даже мужиков не видно. Ни одного. Что же произошло, если русский человек отказал в куске хлеба? И кому, девочке'.
  - Ты кроликов любишь? Не кивай, я уже догадался. У меня припрятана пара, пушистые, толстые, уши большие, тёплые. Клевер любят, крапиву. Я сейчас принесу, а ты пока за тётей присмотри.
  К контейнеру, укрытому маскировочной сетью с берёзовыми ветками, за время моего отсутствия и близко никто не подходил. Сигнальная леска цела, как и подготовленная ракета на случай вскрытия. Кролики что-то хрумкали в своей корзине, вода у них уже закончилась, морковок нет, а вот питательный корм ссыпался лишь наполовину. Уже не так стеснённые в движениях, они явно предавались любимым занятиям. Умнички, плодитесь, ешьте, пейте и поклоняйтесь своему пророку Тому Остину, который заселил вами целый континент. От вас больше ничего не требуется. Что я сейчас заберу вместе с ними? Тюк со сменной одеждой и сапоги, банку с лекарствами, настоящие бульонные кубики и самое тяжёлое - билеты с фунтами стерлингов. Тысяч четыреста, больше в рюкзак не влезет. Ах, да... огниво, печку же надо растопить.
  Утром прояснились некоторые детали. На рассвете подъехала телега с продуктами и вскоре кухня стала местом кулинарных таинств. Возможно, среди немалого количества дыма, вырывавшегося из дымохода печи, скользила мифическая муза Кулина, с любопытством приглядывавшаяся к готовке, оценивавшая количество крупы, соли, специй, приправ, масла ставившая под сомнение простоту готовящегося блюда и безуспешно пытавшаяся запустить бестелесную руку под крышку кастрюли. А вот голодные мыши уж точно выглядывали из своих закутков, поднимались на задние лапки, принюхиваясь к кухонным ароматам и с нетерпением ожидали возможности поживиться.
  Авдотья Никитична сумела немного поесть: вечером бульон, а с утра куриное яйцо. И, набравшись сил, поведала душещипательную историю. Её слова звучали так, будто всеми помыслами и чаяньями она уже переступила могильную плиту и лишь случай задерживает её на земле, чуть дольше, чем она надеется. Если до сего дня я считал, что Сашка просто ушедший в пике картёжник (и это самое настоящее проклятие для любой семьи), то теперь я узнал, что к этому горю предшествовал некий фактор. Аферистка с магическим шаром, не иначе как работающая в паре с карточным шулером-французом, нагадала юному офицеру выигрыш в 'фараон' целого состояния. Итог не заставил себя ждать. Подпоручик проиграл всё. Влез в долги, сделал ещё одну ставку и пошёл писать письмо родителям. Вопрос чести решали всем миром. Отец с матерью сделали всё возможное, чтобы сын не стал лицемером перед Богом, людьми и самим собой. Что-то заняли у родственников, что-то у соседей, взяли даже у освобождённых крестьян, а оставшихся крепостных отправили в наём и, в конце концов, переписали на сына именье. Лишившись возможности выкупить земельный надел, Семечкин умолял не отдавать купчую и в итоге ушёл. Продолжал ли играть Сашка дальше, мать не знала. Несколько раз просил выслать деньги, и приходилось передавать последние крохи. Некий призрачный шанс выкрутиться из кабалы был, но горе никогда не приходит одно. Случился неурожайный год. Хоть конопля и выросла в цене, но собрали её мизер, и все планы погашения кредитов рухнули в один миг. Потом продали лошадей и в самом конце приносящую щенков породистую гончую, и всё равно остались с долгами. Хорошо ещё, что не все соседи настаивали вернуть занятое. Зимой Леонтий Николаевич слёг и тихо умер во сне, так и не успев причаститься. Это и стало той причиной, по которой Авдотья Никитична принялась настраивать себя на постриг. Хозяйством с тех пор больше никто не занимался.
  Узнав всю историю из первых уст, я упросил 'тётю' написать Сашке письмо с просьбой приехать за своей долей дядиного наследства. Пусть это известие станет психологическим толчком, как ему, так и Авдотье Никитичне, которой положительные эмоции просто необходимы. И как только чернила подсохли, постарался разобраться в хитросплетениях хозяйственно-бытовой части усадьбы. Начнём с жилого фонда. Помещичий дом - это высокое деревянное строение Т-образного вида из двух срубов (пятистенок) по шестнадцать венцов каждый, восемь на шесть метров, соединённых выступающими по фронту метра на два сенями. Парадный вход через крыльцо с навесом и выход во двор через эти же самые сени с обратной стороны. По местным меркам - весьма солидный. Две печи: большая и малая. Крыша застелена дранкой, есть остеклённые окна. Позади жилого здания конюшня, амбар, сенной сарай и маленькая псарня; всё пустующее. Крестьянские избы гораздо проще. Что здесь, что в Абраменках. Два сруба по десять-двенадцать венцов, длиной и шириной до восьми аршин, стоят один позади другого и связываются между собой сплошным рядом брёвен. В Борисовке их четыре, в соседней деревне - шесть. Курных нет, все топятся печью. Каждая изба располагает хозяйственными пристройками и огородом; где большим, где малым. Навскидку, крепкое, зажиточное хозяйство, которое никак не могло стоить прописанной в купчей суммы. Даже в этом Сашку надули. Тем не менее, общее экономическое состояние - катастрофа, ибо всё богатство меряется урожаем! Прибавить к этому, что со смертью хозяина пропал державший здесь всё стержень и весь благопристойный вид, не более чем прочный задел прошлого; становится ясно - актив убыточный. О чём говорить, если что-то где-то росло, то только благодаря личной инициативе бывшего управляющего. Так что первым делом был отправлен посыльный к Семечкину, с просьбой собрать всех кредиторов. И пока утрясался вопрос с займами, Тихон привёз доктора Франца. Повелитель клистира, пиявок и противно пахнущих порошков был известен как мастер своего дела. Ещё в его бытность военным врачом, многие видели его собирающим травы и цветки диких растений, выкапывающим корни и срывающим кору с деревьев, а вследствие этого, воспринимали как человека, хорошо знакомого с полезными свойствами того, что непосвящённым казалось бесполезным. Слышали, как он говорит о Самойловиче, Максимовиче-Амбодике, Зыбелине, Шумлянском и других знаменитых людях - чьи научные достижения в медицине и фармакопеи казались едва ли не сверхъестественными, - словно они были его знакомыми и состояли с ним в переписке. Доктор Франц был не стар, в теле его все еще чувствовалась мускулистая и гибкая ловкость эфеба, - результаты ежеутренних гимнастических упражнений. Многие, судя по свежести его лица, идеально белым, прямо таки фарфоровым зубам, по весёлости характера с искромётными шутками с философскими рассуждениями, и особенной крепости духа (зимой купался в проруби), не давали ему более тридцати пяти лет. Но глубокие морщины на открытом челе его, рано поседевшие волосы заставляли не без основания заключать, что доктор, в каком-то смысле, прожил гораздо дольше многих своих одногодок. Вместо живого, подвижного выражения, лицо его было подёрнуто тяжкой думой, наложившей странную и загадочную неподвижность на все черты одушевлённого обличия. Светлые, горевшие силой воли и ледяной холодностью одновременно, глаза его как будто забыли привычный природный свой блеск, и тускло устремлялись на какой-либо один предмет, мгновенно вспыхивая и тут же остывая, словно за миг познавали всю его сущность. Безупречно выбритый подбородок и мрачная тишина, заключённая в глубине его души, заразительно и властно действовала на всё, что его окружало. Одним своим видом он говорил, что сказанное им - истина и возражений не потерпит.
  Тут мне захотелось схватиться за голову. Эскулап настаивал на срочной госпитализации, так как подозревал у Авдотьи Никитичны желудочную чахотку и был сильно удивлён, узнав от неё истинную причину истощения. Впрочем, его осмотр Маруси и пришедших за деньгами крестьян оставил положительное мнение о профессиональных качествах врача. Диагнозы ставил быстро, лечение назначал чётко, по-латыни писал неразборчиво. Каждый был чем-то болен. Даже маленькие дети, настоятельно призванные мной для профилактического осмотра с целью предотвращения эпидемий. Я бы тоже каждому поставил диагноз, если б платили по три рубля за осмотренную душу. Но доктор действительно указывал на недуг, и пусть в большинстве случаев это недоедание и авитаминоз, претензий не выставить. Зато рекламацию предъявляли мне, и как водится, с той стороны, откуда и предположить было невозможно. Леонтий Николаевич брал взаймы серебром, и принимать обратно ассигнациями крестьяне не хотели категорически, ни по какому обменному курсу. Договор есть договор. Сошлись на отсрочке до конца недели. 'Раз все поедут на Вознесенскую ярмарку , - со слов Семечкина, - то барин в городе серебра наберёт, а там и рассчитаемся'. Закончилось всё тем, что к трём по полудню я был приглашён на обед к штабс-капитану, где вечером нас всех ждал сюрприз.
  
  2. Порох и пули.
  
  Пахотная земля Поречского уезда, пусть и обильно вознаграждая земледельца, из-за своей небольшой площади заставляла поселян искать иные пути пропитания. Эта причина вкупе с другими факторами способствовала учреждению различных мануфактур и ремесленных предприятий, предшественников заводов. Плодились они с завидной регулярностью и так же скоро прекращали своё существование. Семьдесят лет назад прибыльным считалось производство поташа и стекла, потом переключились на лесопилки, смолокурни и бондарнечество, а сейчас популярно полотняное и канатное производство. Развивалось бы оно и дальше, как завещал государь Пётр I, ведь кораблям необходимы паруса и такелаж, армиям - палатки, да мало ли что можно изготовить из пеньки... А вместе с ним рос валовый продукт и, как это ни странно прозвучит, благосостояние населения, не тех, кто снимает сливки, а огромной массы участвовавших в производстве работников и работниц: тех, кто без продыху горбатится при толчении, трепании и чёске пеньки; крестьянок, усаженных за прядение из нее пряжи; мыларей отбеливающих её в чанах; сновальщиков, мотальщиков, ткачей и, конечно же, аппретурщиц . Так что обед у Есиповичей превратился в диспут на тему: как урвать на жизнь, и чтоб крестьянину не туго жилось. И даже извечный риторический для России вопрос: что делать? - не поднимался, так как являлся краеугольным камнем беседы. Из важного можно было вычленить согласие на поездку Елизаветы Петровны к своему другу. Как водится, дама затребовала к себе внимания, ведь Павлу Григорьевичу сорок три, а ей уже несколько больше, и то, что было десять лет назад, не обязательно повторится сейчас. К тому же появиться в старом платье не комильфо, а то и вовсе конфуз. Ведь все знают: разницу между уверенной в себе женщиной и дурнушкой определяет наряд по последней моде. Да и драгоценностей нет (с укором в сторону дочери). Вот если бы корсет 'Corset a la Ninon' да из легкого шёлка длинную, чуть к низу расширенную, с красиво расположенными складками 'тунику', да ещё разрезанную на боках и перехваченную под грудью поясом. Тогда да! Выслушал я её, а так как сидела она по левую от меня руку, тихонечко на ухо шепнул сумму, которую собираюсь ей одолжить. Вот после этого Елизавета Петровна повела себя совсем иначе, отбросила весь спектакль в сторону, в один глоток допила вино и полностью сосредоточилась на деле. Десять лет назад, расширяя производство своего отца, Щепочкин в краткий период от одного до трёх месяцев скупил около шестисот душ мужского пола в Медынском уезде. Действие понятно: поблизости фабрика, мощности, подготовленные специалисты. Но зачем он обратил свой взор на сотню вёрст на запад? Кроме полей конопли между Гряды и Борисовкой ничего нет, а значит, какой-то особой перспективы Павел Григорьевич не рассматривал. Скорее всего, просто каприз: была история с красивой женщиной, пусть помнит мою заботу, и я не забуду. А посему и сейчас найдёт для неё время. Закончив чаепитие, мы вышли во двор, где пёс с кошкой убегали от гуся. Францу рассёдлывали лошадь (он только приехал), а мы так увлеклись зрелищем, что заметили прибежавшего мальчика в тот момент, когда он чуть не уткнулся в Генриха Вальдемаровича.
  - Дядя Генрих! Папку убили! Скорее...
  До дома в Васелинках мы добрались, словно на крыльях. Разгорячённые лошади ещё топтались и пытались выровнять дыхание, а мы с Генрихом и Францем уже забегали в распахнутые ворота. Не пускавший чужих на порог пёс в этот раз сидел смирно, и лишь когда прошёл Тимофей с Ваней, жалобно заскулил. Иван Иванович лежал на кровати застланной жёлтым ковром с тряпкой на голове, в одних кальсонах, а возле него хлопотала маленькая темноволосая женщина явно восточной внешности. Сидевший на табурете до нашего прихода широкоплечий мужчина в крестьянской одежде встал, и отодвинувшись в сторонку, обращаясь к Генриху Вальдемаровичу, произнёс:
  - Вот, ваше благородие, таким и нашли.
  - В смысле, голым? - уточнил Генрих.
  - Истинно так, - подтвердил мужик, - в одних портах с язвой на темечке.
  Тут стоит отметить, что в девятнадцатом столетии, глагол 'убили' не совсем означал насильственную смерть. Убить могли, причинив существенный вред здоровью, лишить сознания и просто сильно ударить. А вот, словосочетание убить до смерти, означало уже конец жизненного пути.
  Франц осмотрел лежащего без сознания Полушкина и выдал вердикт:
  - Ударили чем-то тяжёлым и одновременно мягким. Кожный покров не повреждён.
  - Платок с песком, - после некоторого размышления, сказал Генрих. - Когда скрасть кого тихо надо, первое средство. В суконку песочек, бечёвочкой затянуть и на палку, как кистень. Турок и пикнуть не успевал, даже феска не слетала.
  Вечером, Иван Иванович пришёл в себя, а уже с утра смог поведать, что же произошло и это не очень понравилось всем присутствующим. Сыском беглых Полушкин стал заниматься чуть ли ни с момента поселения. Крепостных у него не было, доходного дела тоже и всё, что он умел, в мирной жизни применить оказалось невозможно. Поначалу стал заниматься охотой, да так успешно, что извёл всех волков, терроризирующих окрестные леса не одно столетие. Количество хвостов шло на сотни пока в какой-то момент эти хищники ему приглянулись, и во дворе появился щенок по кличке Серый. С этих пор отставной поручик стал внимательнее прислушиваться к рассказам помещиков, от которых бежали крепостные. А спустя пару лет, весь уезд знал, к кому надо обращаться. Крепкой памятью запомнили Полушкина и ссыльные шляхтичи, за поимку которых платила уже казна. Секрет же удач заключался в том, что перед любым делом Полушкин занимался анализом и сбором информации. То есть прекрасно представлял возможные маршруты беглых и как приобретённый бонус - неплохо ориентировался в лесу, но всё это не составляло и четверти успеха. Основа заключалась в сети осведомителей. В каждом населённом пункте, через который мог пройти объявленный в розыск, находился человек, часто бывший солдат, который сообщал о подозрительных личностях. Так что когда я обсуждал сроки, Иван Иванович только подсчитывал, какие деревни он успеет посетить.
  - Кто бы мог подумать? Федот одноногий... И как я просчитаться то смог? Я ж сразу просёк как портрет ему показал. Сбледнул лицом иуда, взопрел. И видел же сукин-сын... За тридцать серебряников продался... Смит ваш у него прятался. Хитрый зараза, ловко схоронился. Тит меня у околицы с лошадьми ждал, а как понял, что нет меня долго, так шукать. В общем, всю одёжку содрали и двадцать пять рублей ваших прихватили. Подвёл я вас, не послушал.
  'И как сие понимать, - задал я себе вопрос, - вымышленный Смит появился на самом деле'?
  - То есть у них день перед нами в запасе?
  - Не, Генрих Вальдемарович. С концами. У Федота лошади и он мою систему знает. Они уже на пути к Орше и даже чёрт их не остановит.
  - Схожу-ка во двор, - сказал я, поняв, что ничего интересного больше не услышу.
  Как только я покинул комнату, штабс-капитан наклонился к уху Иван Ивановича и что-то тихо спросил.
  
  ***
  (разговор, который я не мог слышать)
  - Что в портмоне было то?
  - А хрен его знает. Мы с Федотом всю баньку обыскали, под каждым углом землю простучали. Ни котомки, ни дряни этой жёлтой, ничего. Топор и тесак у меня.
  - Как так получилось?
  - Зарезал я Смита. Мы когда в баньке вязать его стали, Федот деревяшкой своей зацепился и гад этот вывернулся. Заорал что-то не по-нашему и кистенём меня. Хорошо, шапка баранья на голове была. А у меня рука сама пошла, как учили.
  - Плохо учили, раз простых дел сполнить не можешь. Подрезать - да, насмерть то зачем? Стареешь Иван Иванович. По следам хоть прошлись?
  - А как же. Тит пробежался до последней лёжки. Даже в дупло лазал. Я что думаю, ведь не просто так Смит бежал именно в тот день. Может, передать ухищенное кому успел?
  - Может и успел. Тут же каждый гувернёр картавый носом водит. И не факт, что портмоне в ночь побега выкрали. Федота хоть оставил за банькой наблюдать?
  - Обижаете... Если что, внучок его вмиг весточку принесёт.
  - Ладно, будем надеяться на лучшее.
  - Генрих Вальдемарович, а сам, как думаешь, что там было?
  - То, Иван Иванович не твоего ума дело. Ты лучше с оказией, попроси из ружья нашего гостя пострелять. Всё, шаги слышу.
  
  ***
  
  В день открытия проходящая на поле возле Молоховских ворот ежегодная Вознесенская ярмарка, самих горожан столицы губернии не сильно интересовала. Позиционировалась она как животноводческая и оптовая. Со всех уездов в Смоленск съезжались приказчики, управляющие, представители помещичьих крестьян, вольные землепашцы и даже выбранные от государевых крестьян. Сделки совершали разнообразные: и поставочный фьючерс чуть ли не до новой ярмарки и бронирование и бартерные и, просто купля-продажа, когда соглашаясь с условиями, били по рукам и кидали шапку. Сюда пригоняли рогатый скот, лошадей, овец иногда птицу. Привозили образцы сена, которые тут же уходили в городские конюшни, зерно, крымскую соль, семена и уже практически на второй-третий день, сразу после гусиных боёв, начиналась торговля всем подряд. С этого момента тридцати пяти тысячное население города проявляло активность. Сукна, шёлк, шерсть, мягкая рухлядь, холщовые и бумажные товары выставлялись с правой стороны на сколоченных тут же прилавках. Посуда и кожи, масло, воск, рыба и прочие, вплоть до сахара и табака слева от ворот. В целом, присутствовали все три категории товаров: русские, азиатские и заграничные. Посмотреть было на что.
  Выехали мы почти в ночь, на самой-самой заре и пика столпотворения повозок, телег и просто передвигавшихся верхом ловко избежали. А буквально спустя час, не особо прислушиваясь можно было оценить весь коллапс людского водоворота из дома штабс-капитана Пятницкого, любезно приютившего нас. Глава семейства Есеповичей тут же отбыл инспектировать строительство своего дома, а мы остались обустраиваться. И где-то между девятью и десятью часами, когда дворники закончили вычищать улицы, вновь не испытывая затруднений, принялись методично опустошать нужные нам торговые учреждения. В первую очередь, как не странно, не ссудные конторы, которых здесь перевалило за дюжину, а шляпные мастерские. Приданная мне или наоборот Елизавета Петровна прекрасно ориентировалась в городе, и мой план Генерального межевания можно было засунуть в известное место. План не соответствовал действительности. Так что сидя в карете, она давала Тимофею чёткие указания: где направо, а где езжай прямо до самого конца, иногда держись левее от оврага, там, через ручей будет деревце - остановись. Следуя какому-то дьявольскому плану, мы посетили три заведения в разных концах города. Двигались хаотично, и только удовлетворившись парой высоких коробок из шляпной мастерской Морица, добрались до конторы с надписью на табличке под козырьком двухэтажного доходного дома: 'Купеческая контора Анфилатова'.
  Выбеленный известью фасад с огромной дверью, оббитой множеством гвоздей, как видимо, должен был внушать доверие. Сходу отклонив предложение ссуды под двадцать два процента и сниженную ставку в девять с половиной при залоге я объяснил суть моего посещения и тут же был препровождён в отдельную комнатку-кабинет. Общение с представителем ростовщического бизнеса вышло недолгим, но весьма плодотворным и выгодным для обеих сторон. Человек средних лет, скорее малорослый, чем высокий, с еще довольно свежим, но бледным лицом, которое если и меняло свое меланхолическое выражение, то лишь ради беглой улыбки, поровну горестной и медоточивой; чёрные сальные волосы, мечтательно-отсутствующий взгляд; речь, не чуждая известной утончённости и деликатности; движения и жесты, каких не встретишь среди ростовщического люда, и обыкновение говорить до крайности медленно и затруднённо, растягивая слова, особенно когда разговор заходил о деньгах. Взгляд его из-под чёрных сдвинутых бровей становился нестерпимо сверлящим, стоило ему нахмуриться, и тут же возвращался к первичному состоянию. Скользкий тип.
  Конечно, курс в сорок три копейки серебром за рублёвую ассигнацию мне не очень понравился, зато бумажки прошли при мне тщательную проверку. Слюнявились выполненные чернилами подписи, сверялись номера и даже заносились в журнал учёта принятые купюры. В кассе на руки я смог получить всего пятьдесят шесть десятирублёвых и девяносто семь пятирублёвых золотых монет и около шестисот восьмидесяти серебряных рублей с мелочью. Опустошив закрома и приняв обещание набирать нужную сумму на время ярмарки под обеспечение ассигнаций, мы закрыли сделку. А с фунтами вышел полный конфуз. Они просто не котировались в Смоленской губернии. Меня аж гордость на некоторое время обуяла, вспоминая 'обменники' в суровые годы. Существовало, правда, исключение, но для этого необходимо было посетить Санкт-Петербург. Банкноты менялись на золотые голландские гульдены местной (российской) чеканки с известным дисконтом, и всё это сопрягалось огромными сложностями. Червонцы-то чеканились незаконно, и обмен осуществлялся под патронажем ряда чиновников. То есть за вход надо платить. Был подсказан ещё один вариант и всё благодаря тому, что управляющий смоленской конторы этой зимой приехал сюда из Северной Пальмиры и был в курсе некоторых сделок. Обратить валюту можно было самым обычным способом - купить товар у английских купцов и уже реализовав здесь получить назад свои деньги. Но успех сей многоходовой операции опять-таки зависел от коррупционеров и наличием русского товара для вывоза. К тому же приходилось помнить о действующем запрете на торговлю с Англией, и контрабандный груз мог просто не дойти до получателя по вполне понятным причинам - шла война. Тут уж каждый решает сам и если интерес проявится, то следующий разговор придётся вести не здесь и не с управляющим конторы, так как серьёзные вопросы решаются людьми несколько другой компетенции. А пока, частотой сделок станем повышать уровень доверия. В общем, встретиться мы договорились спустя два дня.
  Тем временем, Елизавета Петровна занималась примеркой перчаток. Не скажу, что скрепя сердце мне пришлось выложить два с полтиной за прекрасную замшевую кожу, я и себе прикупил и даже сдачу медью получил. Возмутила цена на шарфик: двенадцать рублей за кусок шёлковой ткани. Более того, с каждым проведённым здесь днём, адаптируясь к местным реалиям, я начинал осознавать, насколько нелепыми были мои первоначальные траты. Рубль здесь серьёзные деньги, и если дома я на сотенную куплю лишь бутылку боржоми, то тут целую цистерну. То-то Генрих возмущался благотворительным взносом мадам Пулинской. Вот вернусь назад, а там водка по двести рублей, так и возникает когнитивный диссонанс. Заметив перемену в моём настроении, Елизавета Петровна предложила навестить оружейную мастерскую, при которой есть лавка, где её зять если и не почётный, то частый клиент и Тимофей знает туда дорогу. Отчего не согласиться? Приехали, посмотрели и отправились на ярмарку. После экскурсии по оружейной комнате Есиповича, смотреть откровенно было не на что. Впрочем, вру, было два экземпляра, заставивших меня замереть на минуту. Один из них - рогатина на медведя. Между прочим, оружие среди охотников востребованное и что интересно, стоило как дамский шарфик. И второй - охотничий аркебуз, со стальными дугами и тросиком. Цена, как не дико прозвучит, дороже пехотного кремневого ружья.
  - Зря я посоветовала зайти в это 'Марсово поле', - заметила, Елизавета Петровна, - хотя Генрих отзывался о Вас, как о почитателе оружия.
  - Отчего ж зря? Было любопытно окунуться в старину, не хватало только лука со стрелами.
  - А у вас, в Калькутте, иначе?
  - Конечно иначе. Воины раджи до сих пор со щитами и саблями и есть кавалерия на слонах.
  - Как интересно, - обмахнув себя веером, томно произнесла Елизавета Петровна, - никогда не видела слона. Наверно, это очень волнительно...
  - Да, это незабываемо. Я Вам как-нибудь картинки покажу.
  - Вы такой проказник, - подвигаясь ко мне, - хотите меня картинками заинтересовать, а если я соглашусь?
  'Ого! Как там его, Табуреткин, Деревяшкин, а, Щепочкин. Как я его понимаю, - подумал я, - Елизавета Петровна это 'пушка Дора', ни одна крепость не устоит'.
  - К сожалению, - меняю тему разговора, - самые важные и красивые картинки сейчас где-то по направлению к Орше.
  - Знаете, за день перед Вашим появлением я молилась, просила заступничества. Именно поэтому Вам повезло, и ваш слуга сбежал, не исполнив самого плохого. Иван Иванович чувствует опасность как зверь. И если это Смит сумел его обмануть, то он много хуже зверя.
  - Ни капли не сомневаюсь в этом. Елизавета Петровна, насколько я понимаю, мы уже возле Молоховских ворот, как Вы смотрите на то, чтобы пройтись по торговым рядам? - и обращаясь к Тимофею:
  - Тимофей, посоветуй: нам сразу носильщиков нанять, или торговый люд сам покупки в дом штабс-капитана Пятницкого доставит?
  - Лучше нанять, вашблагородие... ярмарка! Люд собрался разный и всякий. - И припарковавшись, тихо добавил: - даже каторжане.
  - Тогда смотри, чтоб к карете никто не подходил.
  Мы остановились на импровизированной площадке напротив трактира, где под тенью деревьев стояли штук шесть тарантасов с несколькими бричками, а ближайшая к нам (по-моему, 'кукушка') начинала отъезжать. Так что предупреждение излишне, сейф с монетами без большого шума не вырвать, утащить только вместе с ландо, а тут смоляне к разбойникам относятся без жалости; намять бока - это как в моё время просто пожурить. А если учесть, что каждый кучер управляется с кнутом не хуже чем пятиборец с рапирой, и друг за дружку из профессиональной солидарности вступятся, не задумываясь, то попасться татю на краже - равнозначно остаться калекой. Вообще, за безопасностью горожан местные власти следили строго. В местах больших скоплений народа несли службу наделённые властью люди, обычно это дворники. Они же, по согласованию с городским старостой, блюли порядок и на самой ярмарке. Отвечала за всю систему мероприятий обер-комендантская канцелярия во главе с полицмейстером, и в случае какого-либо курьёза стоило обращаться в Управу благочиния (так она называлась с 1782 года) или к частным приставам. А там как получится: кому в Совестный суд, а кому дальше по инстанции. В принципе, структура городского МВД несла множество функций: начиная от обеспечения тишины и спокойствия, пожарного надзора, присмотра за постоялыми дворами и трактирами и заканчивая исполнением судебных решений и следственно-оперативными мероприятиями. Насколько слаженно и успешно всё это действовало, судить не берусь, вопрос риторический. Лишь предположу, что всё хорошо, пока несчастье не коснётся тебя лично. А уж тогда и процент раскрываемости преступлений и потушенных пожаров и прочих вещей становится не интересным, ибо, как водится, твоё личное горе в этот процент не попало.
  Решая свои насущные вопросы, мы задержались в городе ещё на три дня, и всё благодаря Анастасии Казимировне. Баронесса изволила посетить ателье 'Парижское платье' Павла Петровича Головкина, где повстречалась с Елизаветой Петровной на примерке нарядов. Модный в то время стиль ампир сократил количество рабочих часов швей раз в шесть-семь, и если дамский наряд времён Екатерины шили от трёх недель и до победного конца, то теперь готовое платье по фигуре можно было получить меньше чем за четыре дня. Полностью поддерживаю это направление моды, по крайней мере, хоть что-то видно, что скрывается под плавными линиями ниспадающей материи. Дамы не были подружками, но общую тему для разговора нашли быстро, а вскоре вспомнили о госте из Калькутты. Итогом этой беседы стала договорённость об обязательном посещении двух приёмов, один из которых должен был состояться у гражданского губернатора, а второй - у купца третьей гильдии Иллариона Фёдоровича Малкина. Причём на визите к Малкину настаивал ростовщик из конторы Анфилатова.
  Посещение главы столицы губернии происходило под девизом: скука - спутница однообразия. Это читалась на лицах завсегдатаев и впервые приглашённых гостей вплоть до общего застолья. Разбавленные первыми тостами шутки стали искромётными, и вскоре за столом образовались группы, ведущие беседы на интересующие их темы. И, о боже, всё снова погрузилось в скуку, по крайней мере, для меня. Я не участвовал в бою под Прейсш-Эйлалу, Гутштадте, Гейльсберге, Фридланде и других сражениях, через которые прошли многие офицеры; не присутствовал на свадьбах, похоронах, крещении, - нужное подчеркнуть. Тут был свой мир, который по праву можно назвать образованным и духовно взвешенным, но всё равно остававшийся провинциальным. Некоторые компании общались исключительно по-французски, кто-то только использовал выражения языка Вольтера, вставляя их совершенно спонтанно, находились и те, кто мешал польскую речь с русской. Одно их всё же объединяло: обращаясь друг к другу, они говорили не господин, мистер, сэр, а только месье. Опять-таки, мода. Мне даже Пушкина не надо перефразировать, дабы описать происходящее - поменять только имя.
  "Пирует с дружиною губернский Глава
  При звоне веселом стакана.
  И кудри их белы, как утренний снег
  Над славной главою кургана...
  Они поминают минувшие дни
  И битвы, где вместе рубились они..."
  Сколько меня разделяет с этими людьми? Чуть больше двухсот лет. А какие мы разные - другая эпоха. Казимиру Ивановичу меня так и не представили, как Есипович ни старался, ничего у него не вышло. Не сидеть же, извините, в засаде под туалетом, чтобы поручкаться. Однако была и польза: первый шаг по вхождению в великосветское общество тунеядцев и редких представителей этого болота, для которых честь, справедливость и служба отчизне превыше всего, был сделан. Меня увидели, выслушали, взвесили и признали ограничено годным. То есть открытием и звездой начала летних приёмов я не стал, да и не старался; скандалов не устраивал, громких поступков не совершал, состояний в карты не проигрывал и, когда тихо удалился, никто и не заметил. А на следующий день мне доставили документы. Анастасия Казимировна своё слово сдержала. Немудрено, при таком-то папе. Прав был Писемский, когда говорил: 'Нам решительно всё равно, кто царствует во Франции - Филипп или Наполеон, английскую королеву хоть замуж выдавайте за турецкого султана, только чтоб рекрутского набора не было. Но зато очень чувствительно и близко нашему сердцу, кто нами заведывает, кто губернатор наш'. А ведь Казимир Иванович Аш не чёрствый человек, не какой-нибудь сухарь Диоген в строгом мундире, удалившийся в бочку своего эгоизма. В нём есть человеческое стремление любить себе подобных и делать им добро. Закавыка только в том, кого он считает себе подобным? Все его существование, таким образом, характеризуется комфортной для любого чиновника фразой: представлять собой покой, разграфленный по статьям. Ничто его не беспокоит, ничто его не заботит и это идеально. Для него весь мир составляется из двух величин: его самого и государства, которое дает ему жалованье. Поэтому мир совершенен и жизнь совершенна, пока Губернатор, благодаря заботам и подношениями просителей, сохраняет аппетит и здоровье и пока государство продолжает аккуратно оплачивать его службу. Впрочем, немного и надо, чтобы удовлетворить те доли души и тела, из которых, по всей видимости, состоит его существо. Потребность общения с себе подобными (ведь и бараны общаются между собой), ему практически не нужна. В конце мая, развёртывая письмо с очередным посланием и улыбаясь, он говорит: 'Вот и Вознесение Господне!' Все соглашаются, и барон доволен. В середине ноября он бормочет, поглаживая собачку: 'Вот и Рождественский пост на носу!' Если подчинённый чиновник с этим не согласен, и сообщает о намечающемся недороде в губернии, и голоде, грозящем превратить зиму в один сплошной пост, Аш замолкает, потому что не любит пререканий. И этого почтенного чередования двух мыслей ему вполне достаточно. Лишь бы подавали вкусную баранью котлету, тем более по две порции, - и он вполне доволен жизнью и готов воздать хвалу богу и императору.
  
  'Грамота Смоленского дворянского собрания о дворянстве Борисовых выдана 11 декабря 1809 года. От Губернского Предводителя Дворянства уездных дворянских Депутатов, собранных для составления дворянской родословной книги, данная дворянам: майору Николаю Андреевичу и его сыну Алексею Николаевичу Борисовым, штабс-капитану Леонтию Николаевичу и его сыну поручику Александру Леонтьевичу Борисовым'.
  
  Дальше шёл текст, на основании чего была состряпана грамота, и имена лиц, его подписавших. В конце присутствовала казённая печать уездного суда и подпись секретаря губернского регистратора. Судя по всему, бланк был с прошлогоднего заседания, а имена вписаны недавно. Главное, печать и подписи настоящие. Следующий документ являлся копией грамоты, также заверенной печатью. Третий отражал право собственности, а последний - по-моему, самый важный - сообщал о положенных налоговых отчислениях с рекомендацией стряпчего взяться за ведение дела. Деятеля на заметку, тут без вопросов. Работа мне понравилась, а юрист при моих задумках просто необходим.
  Приём у Иллариона Фёдоровича не отличался размахом и знатностью гостей. Вечер проводился в его загородном доме, с оркестром, танцами и салютом. Конечно, было и застолье, но перед этим мероприятием несколько человек собрались в отдельной комнате, куда пригласили и меня. Малкин провёл меня в полутёмное помещение, постучался (в своём доме) и после ответа: 'Можно' мы зашли. Спустя четверть часа, на втором этаже флигеля, откуда из широкого окна, сейчас плотно закрытого ставнями, наверняка прекрасно просматривался Днепр, пять купцов пытались переварить необычное для себя предложение. То, что все они числились лишь в третьей гильдии, ровным счётом ничего не говорило. Конечно, до мультимиллионеров они по своему состоянию не дотягивали, но при желании легко могли перейти во вторую. Только надо ли было выпячивать нажитое богатство и платить дополнительные налоги? Ни в коем случае, ибо большая часть их бизнеса была построена на контрабандных товарах. А та, официальная, воплощённая в ремесленных лавках, швейных, оружейных, и скорняжных мастерских, как раз и тянула на четыреста тридцать восемь рублей, выплаченных по Закону. Одним словом, люди эти были жадные и совсем не публичные. Мало того, они даже по именам себя не называли. Так и обращались друг к дружке: Сова, Змей, Ёж, Лис и Барсук.
  - Хоть убейте, не пойму! Вам какая выгода? - спрашивал у меня Змей, с трепетом посматривая на листок со слишком узнаваемой печатью.
  - Я же не интересуюсь вашей.
  - Но всё же... Четыреста тысяч фунтов, как-никак почти три с хвостиком миллиона рубликов , - вставил слово Лис.
  - Про два процента страховых не забывайте, - уточнил Барсук.
  - Я уже подсчитал с процентами, - махнув ладонью в сторону счетовода, ответил Лис.
  - Можем не потянуть. За одну навигацию пройдёт всего четыре корабля. Либо порох, либо свинец. А ведь ещё ружья! - вслух размышлял Ёж.
  - Только заготовки под стволы по моим чертежам. И всего пятьдесят тысяч, - уточнил я.
  - Но десять тысяч пудов свинца никак не поместятся, - подсчитав на бумажке, просипел Сова, поправляя закрывающий шею шарф.
  - Это всего сто шестьдесят кубиков со стороной в половину аршина. Для удобства отливают двухпудовыми брусками, - возразил я. - Веса много, зато объёма мало, и некоторые судовладельцы интересных клиперов из Балтимора иногда их используют вместо балластных камней.
  - Корабли наших друзей небольшие, - уточнил Лис. - Лишь один из четырёх способен принять крупный груз, и про балласт мы знаем. Учитывая Ваши рекомендательные письма от столь влиятельных покровителей, можно привлечь ещё две лодки, пусть с потерей квоты на будущий год, и закрыть вопрос с доставкой. Проблема не в этом, у нас нет в запасе столько товаров на обратный рейс, а сложившийся ход вещей нарушать нельзя.
  - Уважаемые, это ваши проблемы. Я обозначил свои интересы, предоставляю финансы, возможно, через неделю буду располагать точной цифрой количества пеньки, которую смогу вложить в дело дополнительно. От вас я жду только ответа: да или нет!
  Все купцы, кроме Барсука, сделали одинаковые знаки пальцами и Барсук произнёс:
  - Да. Мы в деле. Завтра я выезжаю в Архангельск.
  Купец соврал. Ни в какой Архангельск он не поехал. Для решения насущных вопросов можно было добраться и до названного места, но провоз контрабанды такого масштаба решался только в Вологде. Весь путь по Двине и Сухоне был в цепких лапах конгломерата из английских и вологодских купцов, которые уже с шестнадцатого столетия не просто обосновались здесь, а фактически срослись между собой и властью. И ни Высочайшее повеление: '... чтобы со всей строгостью наблюдаемо было, дабы никакие российские продукты не были вывозимы никаким путём и никакими предлогами к англичанам', ни реформы и Указы Павла I, ни запрет Александра I в тысяча восемьсот седьмом году не могли повлиять на сложившиеся отношения. Да, прижимали, заковывали в железо и штрафовали, и сразу же после серьёзных мер открывался шлюз контрабанды на границе с Пруссией. Всё внимание переводили туда, а незамерзающий порт вновь продолжал свою нелёгкую работу, переправляя по рекам вглубь России тысячи пудов груза. И если оперировать цифрами, то, как ввозили на двадцать шесть миллионов рублей в девяносто восьмом году, так и продолжали в течение всего десятилетия. С одной поправкой: без уплаты пошлины в казну, сиречь контрабандой. И то, что Джоны стали называться Иванами, ничего не меняло. Да тот же Барсук, спроси я его: How do you deal with your problems? ; ответил бы мне с фрейстонским акцентом, как учила бабка, и показал бы руками, как скручивают голову врагу - как делал дед, или наоборот.
  Последний день ярмарки я посвятил хозяйственным делам. Семечкин словно почувствовал наличие безразмерного бюджета и, несмотря на сокращенный где-то на четверть предоставленный им список, загрузил семнадцать телег. А если учесть купленный скот, то обоз растянулся метров на двести. И изменить ничего нельзя. Реалии оказались таковы, что ни Абраменки, ни Борисовка не выращивали ни ржи, ни картофеля, отдавая все посевы под коноплю. Сенокосные площади, кроме заливных лугов, так же скудны по той же причине. Никакой диверсификации, всё выкроено для получения максимальной прибыли в узком сегменте, и фактически получалось, что яйца оказывались в одной корзине. И, как показал предыдущий год, корзина может упасть, а посему и брали с максимально возможным запасом. По крайней мере, с одной проблемой разобрался, и пока выдалось немного свободного времени, я вновь посетил оружейную лавку. Ту самую, с рогатиной, и, как и в прошлый раз, вышел оттуда без покупок, зато с перспективой сотрудничества и нужной мне информацией. То, что производство стрелкового оружия было сосредоточено на трёх заводах и частично в арсеналах, я знал и без подсказок старого оружейника. А вот про мастерские, которым давали подряды, точной информации не было. Одни работали десятилетия и имели серьёзную репутацию; некоторые существовали всего пару лет и могли похвастаться лишь незначительными успехами; а прочие брали заказы время от времени, ведя основную деятельность в другой плоскости. Несколько адресов с именами я и получил.
  Больше никакие дела меня в Смоленске не держали. Документы получены, взятые с собой ассигнации практически все обменены, а те, что остались, - отданы в рост под пять процентов с выплатой серебром по зафиксированной ставке сорок три копейки. Кстати, о копейках: за отправленную по почте корреспонденцию попросили по двугривенному за письмо, в три раза больше за бандероль и полпроцента за денежный перевод в мастерскую при Ижевском заводе. Для большинства населения дорого, но на данный момент альтернативы нет. Содержание каждой станции обходится казне в тот самый нужный рубль на гвоздь для подковы, который недополучает армия, а о самоокупаемости речь пока не идёт. Поэтому вся тяжесть расходов возложена на потенциальных потребителей. Как поведал помощник почтмейстера, даже из города писем посылают мало, а всё из-за страшной беды, преследующей государство. Грамотных в губернии - один на пятнадцать человек. Вот эта новость подвигла меня перед самым отъездом разыскать книжный магазин. В Смоленске он был. Филиал московской книжной лавки Ширяева, открытый буквально несколько дней назад, продавал разнообразную, в основном развлекательную, литературу для барышень, изданную, к сожалению, во Франции. Но при всей неактуальности ассортимента имелась возможность сделать нужный мне заказ и даже напечатать всё, что взбредёт в голову, лишь бы был оплачен выставленный счёт. А уж такая вещь, как 'Российский букварь для обучения юношества чтению', и вовсе пустячное дело. Он был в наличии в Москве, и ждать-то требовалось всего ничего, какой-то месяц . Конечно, я заказал, впрочем, как и книги по всем известным наукам. Пускать на самотёк задуманное - уже непозволительная роскошь. Часики тикают, а я только в самом начале пути.
  
  ***
  
  Потихоньку, наполняя землю теплом, лето начинало вступать в свои права. Зацвела красная рябина, обрадовались насекомые завязям на деревьях, появилось множество птиц, а кукушка вообще перестала отдыхать: кукует и кукует. Что говорить, если все народные приметы совпадают, а тем более прикреплённый к стеклу окна термометр. Тот уже третий день подряд исправно держал стрелку на отметке чуть больше двадцати градусов за два часа до полудня. Самый разгар рабочего дня. Не так душно, как в это время в Крыму, но всё же теплее, чем на Кольском полуострове. Впрочем, мне ли переживать, уютно устроившись в мягком полукресле за новеньким столом с зелёным, ещё пушистым и даже слегка пружинистым сукном, наблюдая, как трудятся люди. Мои люди, так как 'позор и кошмар' коснулся и меня. Мне пришлось купить у Есиповича крепостных, а тех, кого не продавали, взять в аренду. Семей не разлучал, жильём и одеждой обеспечил, надел земли, именуемый здесь по-старинке 'волок' , выделил сколько смог. Такие нынче времена и таковы правила, но всё в наших руках и кое-что я всё же делаю. В деревне с утра до самого вечера идёт подготовка к большой стройке. Возле берёзовой рощи выравнивали и укрепляли сваями строительную площадку; чуть ближе к дороге дробили в крошку битый кирпич из Сычёвского уезда, а буквально в десяти шагах от складированного цельного, ссыпали в бочки пережжённый известняк из Издешково. Где-то за спинами рабочих, пруссак Клаус с русским отчеством Иванович, двоюродный брат доктора Франца, заканчивал дренажную систему со своим племянником, и уже скоро можно будет ставить плиту фундамента. Этого момента все ждали с нетерпением, так как обещанная премия (да, я плачу своим крепостным за выполненный труд и обещаю деньги по изучению грамоты) за хорошую работу станет определяться ровным полом, и немцу старались подсобить. Недели полторы плита будет выстаиваться, а затем (с моих слов) привезут особую паровую машину, которой даже в Москве нет, и заложат её кирпичной стеной. Там же трудился взятый в аренду у Есиповичей до середины июля краснодеревщик Миша. С четырьмя подмастерьями он стругал балки будущей крыши, а какие стены будут у здания: кирпичные или деревянные, - для него неважно. Срок истекает на днях, и снова придётся ехать к штабс-капитану или искать альтернативный вариант. А после недавних событий моё дружественное отношение к соседу несколько изменилось.
  Немногим больше недели с момента начала строительных работ в Борисовке из вояжа вернулась расстроенная Елизавета Петровна. Всех подробностей я не узнал, но стало очевидно, что отношения, за которыми не ухаживают, - увядают. Щепочкин готов был избавиться от своих активов в Гряднах, но с одним условием: вся продукция в течение следующего года идёт к нему на склады, естественно, по минимальным расценкам. Видите ли, у него договор. Фабрику с изношенными станами и всей инфраструктурой без ценных специалистов он оценил в двенадцать тысяч рублей серебром и никаких бумажек не потерпел. Вне всякого сомнения, я развёл руками, соглашаться на таких условиях - себя не уважать.
  - А как бы поступили в Калькутте? - спросил Есипович за ставшим уже традицией обедом.
  - Генрих Вальдемарович, точно так же, как и у нас. А вот в Америке...
  - Что в Америке?
  - Я бы нанял ирландцев или шотландцев, и они сжигали бы каждую вторую телегу с пенькой.
  - Зачем же палить деньги? Не проще ли прятать где-нибудь?
  - Хмм... в таком случае - это просто разбой.
  - А жечь товар не разбой? - спросил Генрих Вальдемарович.
  - Конечно разбой, - подумав, ответил я. - Но при этом важно слово 'просто'. Одно дело, когда совершаются противоправные действия с целью завладения чужим имуществом - и это просто разбой; и совершенно другое, когда без цели обогащения владельцу этого имущества посылается подкреплённое дерзким действием сообщение: ни мне, ни тебе. Умный человек сделает выводы: что ему выгоднее, продать бизнес или втянуться в конфронтацию.
  - И часто так в Америке?
  - А Вы как думаете, если колонии заселяли ворами и убийцами не один десяток лет?
  - Слава Богу, у нас не Америка. Хотя здравое зерно в Ваших рассуждениях я нахожу. Щепочкин ведь явно в насмешку назвал необоснованную сумму. А ведь мог сказать: мол, утомляют меня подобные предложения, не продаётся и точка. Так нет, - стал заводиться Генрих Вальдемарович, - внаглую двойную цену назвал!
  - А если он таким образом к торгу пригласил? - предположил я.
  - Я не купец! - возмутился Есипович. - Я не намерен торговаться, как какой-то лавочник. Он должен был назвать ту сумму, которую выставил маклер.
  - А для чего тогда Вы хотели приобрести у меня эту мануфактуру, если б я её выкупил?
  - Потому, что здесь всё моё!
  Ляпнул в сердцах Генрих Вальдемарович, а слово не воробей. И как потом не пытался перевести всё в дурачество, выходило неуклюже. Шутка ли, позволить высказывание, пристойное лишь обладателю скипетра и державы. Впрочем, а что я мог ожидать от помещика, числившегося здесь местным предводителем? Конечно, он уверовал в свою исключительность. Разве в моём времени иначе? Всё то же самое, и лишь когда такого царька кладут мордой в пол, он начинает осознавать, что лозунг 'здесь всё моё' означает лишь бдеть и преувеличивать доверенное. А между тем, Есипович вкладывал в свои слова несколько другой подтекст: и если бы я поинтересовался, каким образом деревни Новосельцы и Никоновка оказались в его собственности и на какие средства в Смоленске возводился особняк, то обеспокоился бы своей безопасностью. В этот день я беспрепятственно забрал из оружейной комнаты штабс-капитана свой сундук, поведав об отъезде через две недели в Тулу, и был удивлён предложением, с которым согласился. Генрих Вальдемарович готов был отправить со мной в качестве кучера Тимофея, о чём я его несколько раз просил и что было крайне удобно. А в виде ответного жеста доброй воли с моей стороны, выполнить небольшую просьбу: взять с собой в дорогу Полушкина, дабы тот смог заказать два кавалерийских штуцера по специальному проекту.
  'Господи, ведь неспроста Даниэль Дефо заострял внимание в своём романе, как тяжело приходилось герою работать в одиночку', - думал я, вытаскивая из контейнера электростанцию. Вроде, каждый элемент по отдельности немного больше ста килограммов и с помощью крана с лебёдкой можно уложить на гидравлическую тележку и катить, как совсем недавно карету, но всё равно, семь потов сошло. К тому же, мне надо расставить на деревянные бабки ящики у дороги и сделать умный вид, когда появятся работники, мол, только что привезли. А потом, возможно и пояснить, что алюминиевые листы вовсе не из серебра. Сейчас, сделать это я б точно не смог. Хорошо, что ночью тут спят, а не шляются по клубам. Да если бы и стоял здесь клуб, всё равно никто бы не пошёл. Пашет народ на износ и на гулянки сил просто не хватает, а если и накопятся эти силы, то отсутствие доступного освещения явно не поспособствует мероприятиям. Свечи всё ещё дороги, а лучина сгорает быстро. Во всех остальных случаях остаётся уповать на природные светила, да на луну, которая сейчас светит как изголодавшаяся по электричеству лампа на фонарном столбе. Раз вспомнилось про освещение, то как раз для решения этого вопроса в комнате, где я обустроился, стоит калильная лампа. Обыкновенную керосиновую и рядом с ней не поставить и если всё получится, строящийся заводик найдет, чем удивить местную публику.
  За электростанцией на свободнопоршневом двигателе Стирлинга пошли станки. С этого момента я готов был плюнуть на всю конспирацию и звать помощников. Чугунная станина токарно-винторезного станка настолько тяжела, что даже если выполнить строповку, как того требует техника безопасности, - есть вероятность потери кран-балки. И это ещё не всё, сам ящик забит всевозможными предметами так, что кубического сантиметра свободного пространства не найти. Еле-еле, используя стволы деревьев я вытянул его, а дальше пошло как по накатанной. Только успевай тележку подводить. Утро застало меня за чисткой колёсиков этой самой тележки и когда идущие из Абраменок на стройку крестьяне собрались вокруг, я отложил отвёртку и сказал:
  - Чего ждём товарищи? Берите лопаты и выравниваем полотно дороги.
  Девять человек подсыпали углубления колеи, срезали выпирающие места и, прокатывая по окончании оцилиндрованное бревно, добились относительно ровного участка. Так что после обеда, запряжённая в упряжку пара волов доставила на строительную площадку все ящики до единого. Вот дальше началось смятение в людских душах. Всем стало интересно, что скрывается за листами серебристого металла, особенно Клаусу. Тот как кот обходил ящики, царапал и стучал ногтем, даже принюхивался, после чего спросил:
  - Какая-то новая латунь?
  'Сейчас, - подумал я, - так я тебе и рассказал про алюминий. Здесь ещё лет пятнадцать о нём знать не будут, а как выяснят, то дороже золота ценить станут. А пока, придётся выдавать заранее заготовленную версию'.
  - Почти угадали, - соврал я.
  - Впервые такую латунь вижу. Или слишком много цинка или олово со свинцом добавили в медь... Если не секрет, откуда?
  - Выкупил в прошлом году у какого-то экспериментатора Ганса из Копенгагена. Были задумки, но в итоге весь металл пошёл на листы. На пушки он не годится.
  - Понятно. Прошу прощенья, что отвлёк, - Клаус уже собирался уходить, как я остановил его вопросом:
  - Я услышал Ваши рассуждения и сделал вывод, что вы неплохо знакомы с физикой процесса получения латуни?
  - Ах, это было уже давно, - сказал Клаус, махнув рукой. - Три курса Гёттингенского университета до сих пор дают о себе знать.
  - Обучение закончили? - не отставал я.
  - К сожалению, - с грустью в голосе произнёс Клаус Иванович. Если бы я окончил университет, разве я был бы здесь? Для учёбы необходимы средства. Да и не слишком прилежным студентом я оказался.
  - А со знанием химии у Вас как, или также лекции прогуливали?
  - С работой доктора Эмерсона знаком, - насупился Клаус, - и не только.
  - Тогда не всё потеряно, шучу. Клаус Иванович, можете ли Вы рассчитать и воплотить такую штуку, как водопровод?
  - Вы хотите пустить сюда воду из ручья?
  - Да. Тому, что здесь планируется, необходима вода и естественно её сток. Придётся поставить водонапорную башню. Иными словами поднять на достаточную высоту ёмкость с водой над уровнем земли. Вода по трубе из Лущенки станет поступать в бак, а уже оттуда к потребителю.
  - А не проще ли будет выкопать пруд и подвести канал? Навскидку, саженей сто прорыть надо. Дюжина землекопов за месяц справится.
  - Так подсчитайте. Что окажется проще - сделаем. Но мне кажется, для начала нам стоит заключить контракт.
  Таким образом, перед отъездом мне удалось заполучить недоучившегося студента с практическими навыками работы в гидрогеологии, немного разбирающегося в химии и как минимум в математике. Пока, на три месяца. Может, подзаработает, да доучится в своём университете. Всё ступенькой в чине выше станет. Хотя, с его слов, постижением науки он занимался в промежутках между дневным сном и обедом и лишь с середины месяца, когда заканчивались выделенные отцом средства брался за ум. Опять-таки, ровно до того момента, пока кто-то из собутыльников не брался проспонсировать вечеринку. И лишь благодаря Мнемозине осилил хоть какие-то знания. Как бы то ни было, другого 'специалиста' я найти не смог, - ни за рубль, ни за десять.
  В день убытия в Тулу прискакал Полушкин с сыном. Державшийся позади отца мальчик ловко спрыгнул с коня и стал помогать с седельными чемоданами. Едва багаж был снят, как пострелёнок занял место в строевом седле и лихо послал лошадь рысью, переходя в намёт. Минута и всадника след простыл.
  - Каков ловкач, - высказал я своё восхищение, - будущий кавалергард.
  - Упаси Господь, - тихо прошептал Полушкин. - Скорее гусар.
  Моё предложение присесть перед дорогой, было воспринято как само собой разумеющееся. Иван Иванович даже какую-то молитву пробубнил и, перекрестившись, походкой уверенного в себе путника направился к ландо, где перекинулся парой слов с Тимофеем. Тот уже закончил поправлять упряжь, и восседал на козлах. Едва щёлкнул замок закрывающейся дверцы, как раздался лёгкий хлопок вожжей о лошадиные выпуклые части и карета тронулась. Путь наш лежал в Смоленск, а оттуда по 'Старой Смоленской дороге' до Дорогобужа, где мы планировали двухсуточный отдых. Дальше на Вязьму и тут было два варианта: первый, следовать через Можайск до самой Москвы и как 'белые люди', по более-менее ухоженной дороге докатиться до Тулы; либо второй, по которому мы поворачивали к Юхнову, затем в сторону Калуги и пытались отыскать нужный нам город. Каждый вариант имел свои преимущества и недостатки. В первом случае - спокойная, но длинная дорога, а во втором - триста вёрст направления.
  
  3. Дорога в Тулу.
  
  'Напрасно мирные забавы продлить пытаетесь смеясь
  Не раздобыть надёжной славы, покуда кровь не полилась'.
  
  Мой дом - моя крепость. Сколь же оно благодатно, это ограждение, из коего мы, однако, всеми силами пытаемся вырваться. А ведь именно оно создает заботливый островок средь бушующего моря; блажен, кто сладко почивает на его лоне, не опасаясь быть разбуженным, ему не грозят никакие шторма, он не почувствует крупных солёных брызг, не услышит рёв стихии. Но горе тому, кто, подстрекаем злосчастным любопытством, рвется прочь, на ту сторону туманной дымки, спасительно окаймляющей горизонт.
  Э-ге-гей! Вперёд, вперёд по бурным волнам забот и волнений, в поисках невидимых земель, прячущихся во мгле. Прочь беззаботный островок!
  Как же здорово, выехать на зорьке из уже набившей оскомину деревеньки, высунуться из окошка ландо, взглянуть на божий мир, подставить лицо под набегающий поток, глотнуть свежего воздуха с тем ароматом трав и хвои и, полюбоваться зелёными лугами и лесами, убегающими к горизонту. В такие мгновенья душу охватывает несказанная радость, и она присоединяется к той неописуемой вселенской мелодии, ставшей выражением взаимной гармонии и согласия с природой. Дорога! Это всегда калейдоскоп впечатлений, пусть даже перемешанный с запахами пыли, смазки колёс, лошадей и заботливо уложенной под самую крышку багажника снеди. И если в душе ты хоть на йоту романтик, прими путь как очередное захватывающее приключение.
  С того момента, как при Екатерине смоленскую дорогу оснастили верстовыми столбами, обладатели часов, не прибегая к сложным расчётам смогли узнать с какой скоростью они перемещаются по весьма приличному для того времени тракту. У каждого вида транспорта она разная, но если отбросить некоторые условности, и округлять некоторые цифры, то путешественники в один голос утверждали: - 'Пятнадцать вёрст в час'! По-моему, это только в мечтах. Даже на моём сверхлёгком, с улучшенными ступицами и колёсами ландо, имея в упряжи, скажем так, непростых лошадей мы преодолевали не больше десяти-двенадцати. Поначалу, ещё в первую поездку в Смоленск я очень злился, так как постоянно выбивался из графика, а теперь привык что ли. Тем более со слов Полушкина мы летим как птица, и он переживает, как бы ни отвалилось колесо. И я уже вместе с ним думаю, а не слишком ли мы торопимся, и не случится ли что-нибудь с колесом? Здесь это в порядке вещей, чему я собственно и стал свидетелем. В полуверсте от села Верховье двое крестьян (видимо отец и сын) как раз и занимались тем, что один из последних сил подпирал телегу, а второй пытался насадить на только что замененную ось укатившееся имущество со спицами. Поднимая за собой шлейф пыли, мы проехали, не останавливаясь: не принято барину помогать смерду. Социальное неравенство во всей красе и скажите спасибо, что кучер, мимоходом не огрел кнутом. Если не повезло родиться с серебряной ложкой, то придётся глотать пыль всю оставшуюся жизнь. Как там, в пословице про Устав и чужой монастырь, а если это монастырь уже стал твоим?
  - Стой! - громко крикнул я Тимофею. - Пойду, посмотрю что случилось.
  - Куда? - встрепенулся Полушкин, потянувшись рукою под сиденье, где были закреплены пистолеты.
  - Не знаю, как у вас в Гряднах, а у нас, людям, попавшим в беду - помогают. Да и на земельке постоять хочется.
  - Подождите меня, - пробормотал Полушкин, вылезая уже вооружившись. - Смотрите левее, на поле, а я за рощицей пригляжу.
  - Иван Иванович, что Вы во всех людях татей да душегубов высматриваете? Обратите внимание, телега с кирпичом, вон, половина на обочину свалилась. К нам ещё вчера завести должны были и возможно это именно она и есть. Стали бы тати такие сложности городить?
  - Я знаю, что говорю. Прошлой осенью три кареты таким же образом ограбили. И всё средь бела дня.
  Подойдя ближе к месту аварии, мы осмотрелись, и подозрения, которые я высказывал только что, отчасти подтвердились. Маркел Кузьмин и его сын Пётр действительно везли в Борисовку кирпич. Причём по личной инициативе и не в первый раз, так как прознали у Рогутина-кирпичника о хорошем покупателе. А так как у них точно такой же сарайчик по производству, то и решили всей деревенькой, а почему бы и не рискнуть. Умолчали лишь об одном, что клеймо подделали и звание 'хороший' приобрелось благодаря лишней полтине, которую платили там на месте. Но мне это нетрудно было высчитать, так как Маркел Кузьмин и не скрывал всем известные расценки. Вот вам и Семечкин, радетель усадьбы. Сколько он с той полтины себе в карман? Так что не зря мы остановились.
  - Иван Иванович, - спросил я своего визави, как только мы вновь тронулись в путь, - скажите, только честно, Вы в Тулу лишь из-за штуцеров едете, или Вас попросили ещё о чём-то?
  - А это и не секрет. Генрих Вальдемарович переживает за невозвращённый долг. Это ж Вы объявили, что привезли долю наследства для Александра Леонтьевича? А пока он денежек в руки не взял, Вас попросили беречь аки зеницу ока. Вот и весь сказ. А по поводу штуцеров... Есть у меня некая задумка, хочу с мастером посоветоваться. Иван Матвеевич Бранд, наш оружейник, говорит, дело нужное, но осуществить сие нашими силами никак. А вот Генрих Вальдемарович, наоборот, утверждает, и в этом я с ним соглашусь: что выстрелить я и из деревянного полена смогу, главное стрелок, порох и пуля. Так что еду я в Тулу, в основном именно из-за штуцера.
  В Смоленске мы с Полушкиным разделились, договорившись встретиться в час по полудню. Поручик отправился передавать какие-то распоряжения в строящийся особняк Есиповича, а я вновь посетил доходный дом, где располагалась ростовщическая контора. И тут мне выдали новость: в губернии появились фальшивые ассигнации, по качеству изготовления превосходящие государственные. Если без лукавства, то я даже немного встревожился, вплоть до того, что чуть не перелил коньяк в чашку с чаем, вместо бокала. И если раньше грешили на Ригу, оттуда шла вся гадость, то в этот раз порченные сотенные привёз из Киева какой-то заводчик лошадей. Одни говорили, мол, француз, другие - итальянец, но знающие люди помимо этого утверждали, что фальшивомонетчик был не один, и покрывали его купцы из Варшавы. Хотя какие они купцы, так, голь перекатная, работающая с одесскими греками. Тем не менее, они то и купили у Марии Парфёновны, вдовы одного известного предпринимателя, табун в шестьсот голов. Да только у купчихи оказались надёжные люди, которые сделку сопровождали и, преследуя уже свои интересы, навестили логово преступников. А там целый мешок фальшивок, по запаху типографской краски учуяли. И приняли бы они его за добычу, если бы среди 'надёжных' не оказался один грамотей, который и определил ошибку в тексте. Всего одна буковка. Властям не сообщали и общественность не в курсе, за исключением известных мне купцов. Так что совет был однозначен, сторублёвку в руки не брать и об ассигнациях на время забыть. А если и попадётся, то внимательно читать слова: 'государственной' и 'ходячею'. То есть сосредоточиться на выявлении ошибок, где вместо 'д' нерусь напечатал 'л'. Вот с этим известием и письмом для тульского представительства Анфилатова я и вышел на улицу, а Полушкина и след простыл. Ведь сам видел из окна, как он ещё четверть часа назад подошел к ландо, неся в руках свёрток. Вот ведь дела, так ещё и Тимофея нет.
  - Стой! Держи его! - послышалось из проулка соседнего с доходным домом здания.
  И спустя мгновенье раздался выстрел. Негромкий хлопок, но спутать его ни с чем другим невозможно. Вальяжно до сей поры расхаживающее у крыльца курицы как-то сразу припустили в противоположную от эпицентра несчастья сторону и оттуда послышался собачий лай. Не думая об опасности, я схватил ружьё и побежал на звук выстрела. Дым к тому времени уже рассеялся, и уже можно было рассмотреть лежавшего на земле Полушкина и склонившегося над ним Тимофея.
  - А говорил - от пули не помру, - сказал я глядя на окровавленную голову и валяющийся рядом разорванный цилиндр.
  - Картечью стрелял, - поправил меня Тимофей, - вот с этого тромблона.
  - Да какая к чертям разница! - махнув рукой. - Кто?
  - Смит.
  - Как Смит? Какой Смит? Чертовщина какая-то.
  В этот момент, опираясь на локоть, Иван Иванович попытался приподняться и, прокашлявшись, произнёс:
  - И вправду чертовщина. У вашего слуги брата близнеца часом не было?
  - Нет. - Не раздумывая сказал я.
  - Тогда всем в церковь надо, а мне в лазарет, - сказал Полушкин и вновь оказался на земле.
  Раненого поручика занесли в доходный дом, и пока Тимофей помчался за врачом, я попытался промыть рану на голове и вскоре убедился, что Иван Иванович действительно приобрёл некий иммунитет от свинца. Одна картечина срикошетила от прочной лобной кости, другая лишь процарапала на щеке борозду, а вот остальные угодили в корпус, и что любопытно, точно в перевязь с ножами. Феноменально. Как же он умудрился в момент выстрела уйти с линии прицеливания, повернуться боком и остаться живым? Я даже эксперимент провёл. В то время пока доктор пользовал болезного своими мазями, я попросил нашего кучера взять пистоль и вернулся в проулок. С момента происшествия там ничего не изменилось. Два здания: одно буквой 'г' с капитальным глухим забором из толстых жердей и второе, являющееся пристройкой доходного дома, так же с забором, но с раскрытой калиткой, куда, по-видимому, и ретировался стрелок. Иной путь - прыжок вверх, но это под силу только хорошо тренированному спортсмену.
  - Тимофей, если бы ты снаряжал тромблон, сколько картечин положил бы?
  - Смотря какая картечь... если средняя, то не больше девяти, а если крупная, то пять в самый раз.
  В Полушкина стреляли явно не крупной, я бы даже осмелился предположить, что и не средней, а что-то между IV и VА, а такой влезет десятка полтора. Кстати, ствол у пистоля бронзовый и судя по насечке и украшениям отнюдь не дешёвый. Станем считать, что пороховой заряд был минимальный. Глупость, но как версия сгодится. Тут стальные стволы не слишком надёжные, а уж бронзовый и подавно подозрение вызывает. Теперь считаем: две картечины угодили в голову; несколько, пусть их будет две, прошли выше и разорвали шляпу; четыре как минимум попали в ножи. Всего получается восемь, где остальные? В стене нет ни одного попадания. Хотя... есть. Если посмотреть на три шага левее от места, где лежал поручик, видны выщерблины. Вот они, и если я всё понимаю правильно, преступник стрелял не в Полушкина, а в того, кто стоял слева от него и мой попутчик-охранник просто попал под раздачу.
  - Тимофей, а кто ещё с вами был?
  - Не было никого, вашбродь, - ответил солдат, сделав придурковатое лицо.
  - В момент выстрела где ты стоял? Покажи.
  - Там, за углом. Если б этот Смит дёру собрался дать, то туточки я б его и приголубил.
  - А он, значит, не назад, а вперёд рванул, на поручика.
  - Истинно так.
  Вроде и не прояснил ничего, но одну немаловажную деталь я понял: всей правды ни Полушкин, ни Тимофей мне не сказали.
  Вечер и ночь пришлось провести в доме гостеприимного Пятницкого, а затем и ещё один день, исключительно по настоянию доктора. В принципе, задержка в Смоленске определила наш дальнейший маршрут. Вместо двух катетов пришлось выбирать гипотенузу.
  
  ***
  
  (разговор, который я не мог услышать)
  
  - Как ты, Иван Иванович? Не сильно упырь этот тебя задел?
  - Бывало и хуже. Ну, ничего, я ему тоже отметину оставил. Однорукий он теперя. Не скоро заживёт.
  - Кто ж знал, что Смит не один придёт. И чего он его спугнул?
  - Поздно причитать.
  - Где ж нам теперь искать его, а? Брату-то что сказать? - продолжал канючить Тимофей.
  - Где-где, на кудыкиной горе. Затаится он сейчас. Осторожно! По живому дерёшь!
  Тимофей в это время менял повязку на голове поручика.
  - Хитёр иноземец, - сетовал солдат, - не принёс дневник.
  - Принесёт, куда ж он денется. Ему пашпорт нужен, а получить его можно лишь у одного человечка.
  Посмотревшись в зеркало, Полушкин усмехнулся про себя: '... А подельника его я вспомнил, расстрига Арещенков. Думал, в Варшаву подался, ан нет, снова здесь. Ну, ничего, в следующую встречу я тебе второе клеймо поставлю'.
  
  ***
  
  Оставленный за спиной город, от которого мы всё более удалялись, ещё шумел людскими потоками. На станции шум, давка, грохот экипажей и зычные выкрики: 'посторонись', 'куда прёшь?', 'ща как...'. Извечная проблема: если задержался с утра, на следующей станции достанутся 'объедки' - вот и торопятся. Всё же, насколько тесен, мал и сжат Дорогобуж по сравнению со своим близнецом через две сотни лет. Кучка сгрудившихся домов, ещё различаемых вдали, крест на маковке церкви да колокольня. И так везде, хуже или лучше. Вот и величественная своими храмами Вязьма осталась за спиной, а вместе с ней цивилизация. Нам вперёд - в тишину просторов полей, в ласковый шёпот дубрав, в марево поднимающегося над дорогой разогретого воздуха.
  На шестые сутки пути, когда полуденный зной уже начинал терять свою состоятельность, мы оказались на перепутье. Перебраться через речку, сэкономить время и не лишиться при этом средства передвижения, можно было двумя способами. Казалась бы обычная для наших дорог ситуация: там, где не опасаясь разлива в половодье, можно было укрепить русло реки и навести небольшой мостик, этого никогда не происходит. Вот что этому мешает? Как потом выясняется, только людской фактор. Простое на первый взгляд решение имеет кучу противоречий, в первую очередь финансового характера, тем более что в данном случае существовала странная альтернатива. Заключалась она в следующем: дорога поворачивала вдоль реки на шесть вёрст к постоялому двору, где осуществлялась паромная переправа; и буквально где-то рядом, в трёхстах шагах вниз или вверх по течению присутствовал брод. Странность же заключалась в том, что брод этот нигде не обозначался, более того, искусно маскировался местными жителями и лишь за небольшую мзду осуществлялся провод. Выигрыш для гужевого транспорта почти в двенадцать вёрст - это четверть дня пути, а для всяких 'залётных' - добро пожаловать в гостиницу и не забудьте поддержать местный перевозочный бизнес. Я бы покатил на постоялый двор, так как в дороге надо выбирать наезженный маршрут, но в Полушкине что-то восстало. Буквально за полчаса, пока лошадки мирно пощипывали травку, поручик провёл рекогносцировку, обнаружил мало использованную дорожку, с помощью вооружённого шестом Тимофея нашёл место переправы и уговорил меня идти напрямик. Но и здесь не обошлось без навязчивого сервиса. Едва мы подкатили к воде, как на противоположном берегу объявился отряд из трёх всадников одетых в партикулярное платье, но любой букмекер поставил бы десять к одному, что мундир ещё несколько дней назад покрывал их плечи. И дело вовсе не в форменных походных рейтузах, присутствующих на наездниках. Стиль одежды 'милитари' был популярен давно. И не в свисающих с сёдел кавалерийских карабинах. Оружие многие могли носить. Достаточно просто представить наличие кивера на головах и всё станет на свои места: если сидит ладно, - то перед вами военный.
  - Далеко ли собрались, месье? - крикнул нам один из них.
  - На тот берег! - прокричал я в ответ.
  - Не выйдет.
  - Что же нам помешает?
  - Прямо передо мной, в двух аршинах от бережка находится омут. Поэтому, если вы собрались напрямик, то погубите лошадей, карету и себя.
  - Вот как? - посмотрев на Полушкина.
  - Да, у берега Тимофей не проверял, - как бы извиняясь, прошептал Иван Иванович.
  Троица всадников наверняка ждала вопросов от нас: 'Как же быть? А как лучше? А где можно?'; но они от нас не последовали и после некоторой паузы в нашем общении прозвучало:
  - Держите путь наискосок, к берёзе. Дерево должно быть чётко промеж лошадей.
  Так мы познакомились с гусарами: двумя юнкерами и корнетом из еврейских дворян. Да, да я не ошибся. Ефим Павлович Лунич был из них. А уж кто придумал этот обходной путь, сомнений у меня не вызывало. Во всяком случае, обиды мы не таили: всякий зарабатывает, как умеет.
  В итоге, по дороге к деревне мы следовали уже вместе и как-то между произвольным рассказом о себе, Ефим Павлович объяснил свой агрессивный настрой. Соседский помещик специально высылал к броду мальчишек, дабы те за копейку указывали место переправы, тем самым лишая паромщиков заработка и как следствие прибыли самого Лунича. Так что прибыл корнет в именье своей жены вместе с однополчанами, да наводит потихоньку порядок: то засеку на берегу соорудит, то ложную колею сотворит, дабы телеги шли на глубину. В общем, сильно напоминал мне одного ресторатора, хапнувшего ресторан в пешеходной зоне и пытавшегося обеспечить проезд автомобилям. Тот тоже боролся, мелко пакостничая.
  Более мы нигде не задерживались. План маршрута хоть и подвергался каждодневным изменениям, они, к счастью, не были существенны. В пути мы проводили утро и весь день, а ближе к шести вечера вставали на ночлег. Чаще всего, просились на постой, случались и меблированные комнаты при трактирах, а иногда и на свежем воздухе. Замечу, это были самые спокойные и приятные вечера. Полушкин потом признался, что чувствовал себя неуютно, боясь предложить мне ночевать под открытым небом, а после, когда увидел у меня компактную палатку с раскладным столиком и стульчиками, признал во мне нормального человека.
  Торжественный покой, воцарявшийся над этим лугом в полуденные часы, когда одинокие дубы, рассеянные тут и там в солнечном сиянии, отбрасывали тень на луговую зелень; низкорослый кустарник, за которым совсем рядом слышалось журчанье падающей воды; уютный лес на другом берегу и птицы. Множество птиц: иволга, синица, лесной конёк, овсянка, поползень, щегол. Их сотни, и каждая выражает себя щебетанием, клёкотом и стрекотанием. И эта призрачная граница между тишиной и покоем и взрывом живой природы буквально в шаге. Шажок, другой и ты погружаешься в какофонию звуков. Назад - и снова тишина. Загадка: ветер и вода творят и не такое. И пока местные мальчишки купали лошадей в речке Упе, а две молоденькие крестьянки развешивали прополосканное бельё, у нас с Полушкиным случился разговор о завтрашних планах.
  - Иван Иванович, - разливая в рюмочки напиток, - поутру в Тулу въезжаем. Вы хоть представляете к кому с вашим штуцером обращаться?
  - Есть один адресок, - поручик закусил выпитое, и не до конца прожевав, продолжил, - вернее только фамилия. Мастера Гольтяковы, с полсотни лет берут подряды на курковые механизмы и делают ружья с пистолями на заказ. Одно время весьма ненадёжные пружины изготавливали. Иван Матвеевич, как-то однажды рекламацию на их изделия составлял. Так к нам в полк потом один из этих мастеровых приезжал и Бранд ему в зубы двинул, за дело, кстати.
  - Оружейника, - переспросил я, - в зубы?
  - Да если бы не он, сами бы офицеры на куски порубали. Из пяти десятков ружей лишь два стрелять могло.
  - Если сталь с раковинами, то да... до беды недалеко, а если закалка неверная, то это уже вредительство.
  - Так и Иван Матвеевич о том же говорил. Неделю пружины какой-то краской мазал и пудрой посыпал, а потом прямо в харю этому Гольтякову и по зубам.
  - Хм... может, обращаться к этому оружейнику не самая удачная мысль?
  - А нетуть больше знакомцев. По крайней мере, Бранд тогда оружейника от смерти спас, и подсказал ему, как бельгийцы в свинцовой ванне пружины калят. Стало быть, должок остался.
  Всероссийская кузница оружейников, самоваров и пряников встретила нас с улыбкой. Ночью прошёл дождь и теперь в лужицах отражались солнечные блики, отчего тульчане вынуждены были щуриться, и казалось, что они просто улыбаются. На самом же деле, это вовсе не улыбки, на лицах людей из этих мест рано появляются морщины, поскольку работая в плохо освещённых помещениях зрение слабеет, и привычка жмуриться становится необходимостью. А солнечные 'зайчики'... жаль, но лучше пусть они улыбаются.
  Расспросив дворника, мы обнаружили, что остановились практически у нужного Полушкину места. Гривенник, к моему недоумению, не только не разговорил служителя метлы, наоборот, насторожил его. И лишь убедившись, что люди мы серьёзные, приехали по делу, помог представить картину целиком и побежал докладывать о гостях. За то время, прошедшее с неприятного инцидента, Гольтяков продолжал семейный бизнес. Дела шли с переменным успехом, но если бы случилось IPO, акции я бы брать не стал. Принцип: всё делать, как предыдущее поколение, - хорош, если средства производства идут в ногу со временем. Мастер, к сожалению, понимать этого не хотел. В остальном же, всё было, как и у других: дом, мастерские, хозяйство, обязательные отчисления на плотину и участие в жизни города. И если про мастерскую Гольтякова, спрятанную за фасадом деревянного, в два этажа дома можно было сказать: каторга, то за место, где 'каторжане' жили, стоило рассказать подробнее.
  Дом этот представлял собою маленькую вольницу, где царили совсем иные порядки, чем в мастерской. Домашний уклад здесь был таков, что даже вся прислуга вплоть до последнего работника в свинарнике состояла из людей, так или иначе задействованных при производстве. А это означало, что каждый из них хоть на чуть-чуть мог гордо причислить себя к одной из самых уважаемых профессий - оружейник. Всем домашним вменялось в обязанность раз в день собираться в большом зале на своего рода священнодействие, отправляемое самим хозяином Иваном Гольтяковым и состоящее в том, что они рассаживались вокруг чёрного от времени стола и ждали в продолжение двух-трёх минут, пока глава дома не прочтёт здравницы. После этого следовал обильный завтрак. Глава семейства не экономил на еде, здраво рассуждая, что работа на голодный живот - чисто измывательство над человеком. А раз так, то не станет той самой искорки, когда труд в радость. Посему и выходили курки и замки для ружей из его мастерской ладные да надёжные. Тем не менее, труд работников мало чем отличался от каторжного. С утра до ночи: возле горна, у верстака, станка, угольной ямы, за молотом у наковальни, у ванночки с кислотой, возле расплавленного свинца и отожжённой меди. От звонка до звонка, по правилам, как завещали деды. Гольтяков в самом деле чрезвычайно строго следил за соблюдением распорядка как в доме, так и в мастерской, где всё: работа, трапеза и сон - были расписаны по часам. И если не было авралов, то всё шло своим чередом. В остальном же часы соблюдались неукоснительно: завтрак - ровно в восемь, обед - в полдень, ужин - в восемь вечера. По этим вехам делилась и вся дневная работа - так протекала жизнь мастеровых: приступая к трудам в шесть утра, они устремляли все свои помыслы к завтраку, живо предвкушая его ароматы, а когда получали его, то поглощали с величайшим аппетитом, какой бывает только у младенца, не знающего блюд кроме молока, хотя состоял этот завтрак всего лишь из ухи, приправленной жиром, и краюхи ржаного хлеба.
  Затем работа возобновлялась с новой силой и, когда ее однообразие становилось утомительным, интерес утренних часов сосредоточивался на предвкушении обеда. Учитывая, что в году лишь восемьдесят четыре дня не постных, о мясе вспоминали изредка.
  Вечером подавалась чашка крепкого пивного супа с сухарём - хорошая попытка скрасить послеполуденную работу. А после ужина и до отхода ко сну над тягостью и скукой праведных трудов утешительно витала уже другая мысль - о предстоящем вожделенном отдыхе.
  И хотя все, конечно, знали, что назавтра жизнь потечет по-прежнему, ее мучительное однообразие скрашивалось ожиданием воскресений. В этот день, не занятые никакой работой, они могли выйти из пропахшей кислым железным воздухом мастерской за ворота и посмотреть на таких же товарищей по несчастью с соседней улицы. Ах, да, в церковь ещё ходили. Вот вам вся духовность, утончённость и деликатность оружейной столицы.
  В приподнятом настроении Полушкин вышел из ландо, как только на крыльце дома обозначилось какое-то движение. Тем временем Тимофей возился с седельными чемоданами, и мы, отвлечённые этим занятием, пропустили, как на пороге уже ошивался дворник, пара домочадцев и сам хозяин. Вскоре мы познакомились, и пока Гольтяков не прочёл письмо от Бранда, какое-то время оружейник искоса посматривал на нас. А затем эту плотину недоверия словно прорвало. Тульское гостеприимство не знало ни границ, ни меры. Поручика усадили в красном углу, напоили чаем с пирогами и расспрашивали, расспрашивали обо всём, только ни слова о деле. Наконец, условности были соблюдены, и когда сын хозяина повёл меня на экскурсию по мастерской, Полушкин вынул из чемодана то, из-за чего он оказался в русском царстве Гефеста.
  Под сукно! Пуля с пояском, выстраданная поручиком за последние годы, так и осталась исполнена лишь в единственном экземпляре; и без сомнения разделила бы судьбу многих других полезных изобретений русских энтузиастов, как предписывали законы рынка. Все они, вроде бы не забытые и признанные, но в силу отсутствия финансирования проекта или невысокой рентабельности не получили широкого распространения. Так было не только в России. История, случившаяся с Филиппом Жераром , наглядное тому подтверждение. Просто слабая механизация по сравнению с другими ведущими державами делала путь русского изобретателя более тернистым. И Иван Иванович не раз вспомнил мои слова: что успех чего-либо нового возможен лишь при хорошо позабытом аналоге старого. Мастерская Гольтякова, помимо курков и замков, выпускала три ружья в день по цене пять рублей тридцать копеек . Штуцер же по чертежам Бранда выходил в семь с полтиной серебром. И плевать, что прицельная дальность возрастала на триста шагов. Дороже, чем за девять рублей, ружьё в арсенал было не продать. Хоть ты его с тремя стволами изваяй. Разве что изготавливать для охотничьих забав, но это не входило в орбиту изделий мастера. И если вычесть процент отчислений Полушкину, то овчинка выделки не стоила. Посему и послал Гольтяков известным пешеходным маршрутом поручика: 'Два штуцера по лекалам изготовлю и буде'. Оставалась возможность общения с другими мастерами-оружейниками, но здесь изначально требовалось получить патент. Всем известно, что разболтать о новинке большого ума не надо. Он требовался как раз для другого: заинтересовать, не выдав секретов. Здесь годилось все: и хитрость, и мошенничество, и подкуп, и обман, и использование несовершенного законодательства. Вот только проведение мероприятий по оформлению привилегий требовало столько времени, что в Туле надо было прописаться. В общем, замкнутый круг. Когда я вновь увидел Иван Ивановича, блеска в его глазах уже не было. Какая по счёту судьба уже сломалась? И ведь это не результат борьбы инженерных умов, соперничества технических идей и разума. Если бы... Это круговорот отношений промышленника с изобретателем, толстой мошны с искрой прогресса, системы с независимой личностью. И чаще всего побеждает, - увы! - не талант, не технический Гений. А иначе и быть не может.
  - Вот что, Иван Иванович, я тут кое с кем переговорил и сейчас отправляюсь осматривать флигель в купеческом доме. Дня три-четыре мне придётся провести здесь, и думаю, совсем нелишним станет принцип держаться вместе.
  - Да, согласен. Мне всё равно пару дней ждать заказ, а в компании это делать веселей.
  В арендуемом флигеле каменного дома калужского купца Фалеева мы поселились сразу же. Даже беглого взгляда оказалось достаточно, дабы признать жильё годным и не ехать в сторону кривого моста, где можно было заселиться в меблированные комнаты. Зданию всего два года, сам купец здесь ни разу не появлялся и через пару лет выставит его на продажу, а сейчас здесь останавливаются состоятельные гости города. Дом этот был двухэтажный, довольно длинный, выкрашенный синевато-белой известью, с красной черепичной крышей. Фасад его представлял бесчисленный ряд окон без балконов, а вокруг него и перед ним расстилался довольно ухоженный сад, отгороженный со стороны дороги низеньким каменным забором. Нам подходит: к тому же, полный пансион, отдельный вход, конюшня с конюхом и подходящий район. Последний фактор основополагающий, так как в Тулу я приехал не столько за размещением заказов, а скорее чтобы подобрать персонал. И действовать я решил самым простым способом, а именно предложить лучшие условия труда и большую зарплату. Что такое социальный пакет здесь не представляли, но думаю, обещание десятипроцентной надбавки жалования решили бы все вопросы. Так оно и вышло. Какими бы ни были сказочными льготы и послабления, они касались лишь оружейников. А существовал ещё целый класс подмастерьев и учеников. И если помощников мастеров вписывали в реестр, то с учениками никто не церемонился. А были среди них и талантливые и способные к обучению. Причём первым, кто откликнулся на моё предложение, стал Гольтяков, не отказывавший многочисленным родственникам, обращавшимися с просьбами пристроить 'перспективных' молодых людей. Таких учеников у него трудилось с дюжину, и избавиться от нескольких стало для него приятным приложением к заказам. Заварщик стволов получал в год двести тридцать девять рублей, и шестнадцатилетний Гриша (при условии срабатывания социального лифта) на такой оклад мог рассчитывать только через десять лет. А так, чуть ли не вприпрыжку Григорий ехал в Смоленскую губернию вместе с калильщиком, обошедшимся мне в двести пятьдесят; ствольным токарем, запросившим двести; сверлильщиком, согласившимся на сто двадцать, и двумя молотобойцами. Сложнее вышло со специалистом по сплавам и стали. Профессия считалась престижной, труднопознаваемой и самой высокооплачиваемой. Как следствие предложенные мною двести семьдесят рублей вакансию не закрыли, а вот триста справились. Правда, мужичок был сам себе на уме, с несносным характером и высоким самомнением, однако, стоит отдать ему должное, предмет знал без всяких курсов сопромата. То есть, не имея ни малейшего представления о коэффициенте Пуассона, на пальцах мог показать длину и поперечный размер образца до и после деформации для меди, олова, свинца, серебра и даже чугуна.
  Три-четыре дня в Туле плавно перетекли в неделю. Полушкин всё же попытался заинтересовать оружейников новым штуцером. Даже устраивал показательные стрельбы, ходил с аршином в поисках пули, хвастался, уговаривал, приватно общался с представителем казённого завода и лишь на девятые сутки, когда я сумел пристроить к купеческому обозу нанятых рабочих, мы смогли осознать, что более тут ничего не держит. Никто так и не заинтересовался новинкой, но поручик, похоже, не унывал. За день до нашего отъезда мы были приглашены на обед к тульскому градоначальнику и похоже, Иван Иванович воспринял это событие по свою душу. То, что приглашение появилось в результате небольшой интриги управляющего конторой Анфилатова, я уточнять не стал (зачем лишать даже призрачной надежды?). Приглашение банально было куплено. Деликатный обед, украшенный всеми вычурами утончённого вкуса: нежнейший ростбиф, телячья лопатка, свиные ребрышки, выдающийся цыпленок или в высшей степени достойная похвалы осетрина. Искрящееся шампанское в бокалах, тосты: за здравие возлюбленного Монарха и его Августейшего Дома, за Градоначальника и его опору с нашей стороны, и прочие, в соответствии с этикетом и настроением. За всяким тостом стук ножей, ложек, вилок заглушался приятным пением какой-то певицы под аккомпанемент флейты. Полушкин всё ждал, когда с ним заговорят о его проблеме, но этого не случилось, и его заняла какая-то дама. Зато в процессе поедания и питья совершенно случайно появилась интересная информация о столь нужном мне человеке, за которую совершенно было не жалко потраченных пятидесяти рублей. И поведал мне её полицмейстер. Одним из качеств, в которых он обладал безграничным преимуществом перед всеми нами, была его способность вспомнить все вкусные обеды, случившиеся в его жизни. Ещё бы, не о службе же ему ворошить память, где он был абсолютным профаном. Оно и понятно, ведь огромную часть его счастья в бытие составляла именно еда. Господи, поначалу я его еле терпел, а затем, знаете, стало даже любопытно. Его гурманство казалось весьма интересно, а его рассказы о запечённом поросёнке возбуждали аппетит не хуже вовремя поданного аперитива. Служебными качествами он не обладал, следовательно, не жертвовал и не развеивал никаких душевных фондов, посвящая все свои силы и мастерство описаниям радостей и пользы для своей утробы, а потому всем всегда было приятно слышать, как он воспевает рыбу, птицу и мясо, а также самые лучшие методы их приготовления. Его воспоминания о славной трапезе, какой бы давней ни была дата банкета, казалось, буквально вызывают ароматы балыка и лососины под самый нос слушателя. Вкусы на его нёбе оставались на протяжении всей его зрелой жизни, а то и младенчества, и сохраняли свежесть не хуже бараньей котлеты, которую он проглотил прямо на моих глазах. А посему, все охотно его приглашали к себе, дабы поднять настроение перед трапезой или попасть в тот заветный список, о котором он раструбит на следующем приёме. И уже вечером, когда пришла пора подводить итоги и готовиться трогаться в обратный путь, я вёл беседу с одним интересным человеком и всё благодаря никчёмному обжоре.
  
  ***
  
  Об этом интересном человеке, наверно, стоит рассказать отдельно. Указ от шестого августа тысяча восемьсот девятого года явился фактически смертельным для чиновничьей судьбы Ромашкина Андрея Петровича. Отсутствие свидетельства об окончании одного из состоявших в Империи университетов делало его карьеру ничтожной. Стоило ли уподобляться мифическому царю Коринфа и пытаться тащить неподъёмный камень безупречной службы, если в итоге ты останешься на исходной позиции? Наверно, стоило. Ведь теоретически можно было пройти переаттестацию Главного управления училищ. Выдержать экзамен в науках да получить заветный аттестат; голова то на плечах имелась. Андрей бы так и поступил, если бы ни какие-то секретные формуляры, из-за которых никто из знакомых чиновника так и не прошёл всю процедуру до конца. Ходили слухи, что полторы тысячи рублей ассигнациями давали такую возможность, но платить за то, что ты уже имеешь, казалось невероятным. Семь лет домашнего обучения, год в Падуанском университете (хотелось в Сорбонну, но она была закрыта), два года в Гейдельберге и всё напрасно. Андрей Петрович, в свою очередь, не прочь был даже вовсе переехать из Тулы, если б только нашлось порядочное и не слишком тяжелое место. Такое, где если и придётся немного потрудиться, так только состязанием в остроумии и, возможно, зачинить два-три пера под звон колокольчика асессора, да взболтнуть чернильницу и то исключительно лишь для порядка. Но так как подобные места, если они существуют, не являются сами к услугам желающих, а Андрей Петрович был слишком ленив для того, чтоб хлопотать, то этой мечте едва ли когда-нибудь суждено было перейти в действительность. Однако всякий образованный человек живёт мечтой. А в ожидании места молодой повеса продолжал курить трубку и декламировать Аристотеля, примеряя себя на место ментора, дававшего уроки таким же, как он бездельникам, разве что немного моложе его годами. Дни тянулись за днями однообразно и вяло, похожие друг на друга как братья-близнецы, не унося и не принося с собой ни печалей, ни радостей, ни денег, ни смысла жизни, улетая, подобно табачному дыму в открытое окошко.
  Наконец, это невозмутимое существование начало утомлять Андрея Петровича; ему захотелось также испытать волнение, захотелось, более чем когда-нибудь, отведать любви, страсти, невероятного опустошения, говоря словами одного его знакомого 'чего-то солёненького в приторном сиропе'. Он всматривался в каждое хорошенькое личико, встречавшееся на улице, и спрашивал себя: 'Она?' Но девушки проходили мимо, не обращая на молодого человека никакого внимания... и драмы любви все не было, как не было!
  Всё изменилось вдруг. Прохладным майским утром она вышла из экипажа напротив здания суда, придержала край платья и, приподняв вуаль, посмотрела на него. В этот миг в голове Андрея Петровича взорвалось. Он ясно представил себе, как прижимает ее к своей груди, осыпает ее горячими поцелуями, обливает слезами и благодарит судьбу, что хоть одну минуту блаженства она даровала ему, хоть одну минуту, прожитую истинною, действительною жизнью! Но, увы! - это были только грезы. Незнакомка совершенно очаровала его, вскружила ему голову. Ее тонкие, нежные черты, ее умные, лазуритовые глаза то и дело мерещились ему: 'Ну, зачем я не поэт? - говорил он себе. - Ведь вот взял бы перо, да и набросал бы пару строк, и послал бы ей... Господи! Если б встретить ее одну на улице...'
  Нужно признаться, что это последнее желание было совершенно бесполезно, потому что заговорить с девушкой на улице Андрей Петрович никогда бы не осмелился, особенно с такой, в которую он влюблен... Впрочем, помимо своего основного предназначения, стрелы Амура обладают ещё одним свойством - они напрочь лишают влюблённого разума, а вместе с ним рушатся многие внутренние барьеры. И стоило лишь неуклюже споткнуться на мостовой, так, чтобы цилиндр покатился как убегающее колесо, а бумажки веером разлетелись из папки, и всё это прямо у вожделенных ног, как в груди что-то ёкнуло. Приятно так, с явным ощущением тепла и несравнимой ни с чем радостью. И страх перед девушкой куда-то спрятался, да и вообще, он ощутил непонятный прилив сил, от которого горы хочется свернуть, и эта лёгкость во всём теле, и эта нелепая фраза: 'Простите, мадмуазель, я так рассеян... Позвольте представиться - Андрей Петрович...'; и что-то ещё, сказанное невпопад, но уже не имевшее никакого значения. Запланированное на небесах случилось, а дальше - это уже дела земные. Невидимым образом два сердца соединились и образовали крепкие узы, словно выкованные из самофракийской бронзы, объединив навеки два существа. Связь эта оказалась настолько постоянна, что была способна восторжествовать над превратностями судьбы и пережить самую смерть. Иногда достаточно одного взгляда, как случилось в Вероне с несчастными Ромео и Джульеттой; иногда достаточно прыжка двух детей, желающих сорвать плод в царском саду, что, например, положило начало дружбе Ореста и Пилада, а иногда достаточно просто споткнуться у открывшейся двери. Напрасно мы не задумываемся о том, что обретение любви является той самой отправной точкой в нашей взрослой жизни. Именно с этого момента возможны такие крутые повороты во всей судьбе, что порою стоит вцепиться обеими руками во что-то надёжное, дабы не очутиться на обочине.
  С тех пор Ромашкин не расставался с Анной Викентьевной, и она ответила ему взаимностью. Первые недели супружества на новом месте чередовались непрерывными восторгами и поцелуями. Ромашкин никогда не испытывал такого удовольствия от жизни, никогда не воссылал к небесам таких искренних благодарений. В объятиях нежной Анны он наслаждался тем счастьем, которое многим кажется химерой, счастьем, неизвестным для людей, союзом которых являлась договорённость интересов, а не любовь от сердца.
  И всё было бы словно в доброй сказке, если бы не суровая действительность. Начался судебный процесс, где решался вопрос о чести и достоинстве. Анна выступала истцом, а ответчиком оказался весьма влиятельный вельможа, и лишь своевременное вмешательство Андрея Петровича спасло её от позора. Подкупленные свидетели в итоге сознались, и ложечки, как говорится, нашли, но осадочек остался. А вместе с этим событием Ромашкин подвергся обструкции (слишком велико оказалось влияние вельможи), и пришлось подавать прошение об отставке. В неполных двадцать семь лет, когда всё ещё впереди, пусть и бесперспективная - карьера рухнула в одночасье.
  Стоит ли говорить, как ухватился за моё предложение опальный юрист? Наверно, излишне, так как уже в начале июля по дороге из Тулы в Москву, а оттуда до Смоленска тащилась на шести маленьких чухонских лошадках огромная дорожная карета, нагруженная узлами и чемоданами. До первого Дилижансного общества ещё оставалось десять лет, но частные извозчики уже существовали и вполне себе справлялись.
  
  ***
  
  Наше ландо выезжало из города ранним утром, примерно в то же время, как и полторы недели назад, когда мы впервые оказались здесь, пытаясь покорить город-оружейник. Жители как обычно выглядывали из окон, но на этот раз некоторые из голов приветливо кивали путешественникам и провожали их прощальным взглядом. Кто-то более или менее сожалел о нашем отъезде, а кто-то откровенно посмеивался. Бог им судья. Долгов мы здесь не оставили и вроде ни кого не обидели. Полушкин перекрестился на купол церкви, а я задумчиво уставился в блокнот, анализируя вчера составленную таблицу по навеске пороха. Вот остался позади недокрашенный забор корчмы, где собирались переманенные у Гольтякова рабочие, а там, в полуверсте на юго-восток, зеленеет печальными елями кладбище, а там, за поворотом - большой дом купца Мясникова. Прощай Тула, прощай столица пушек, пряников и самоваров.
  - Попробуйте представить, - говорил мне Иван Иванович, когда мы проезжали реку Передуть, - через ручей переправляется обоз неприятеля с охранением.
  - Представил. Телеги скрипят, копыта стучат по доскам, погонщики орудуют кнутами, усталые лошади тянут пушки, крепкое словцо слышится чаще рёва упрямых ослов, лёгкие драгуны осматриваются по сторонам.
  - А за четверть версты, - продолжал Полушкин, - два десятка егерей, да из штуцеров. Раз залп! Смена ружей, ещё залп!
  - Допустим, сорок солдат противника положили, никто не промазал из-за вашего чудесного прицела. Дальше то что? Пять всадников за минуту преодолеют четыреста шагов и порубят в капусту двадцать егерей.
  - Не порубят, - возразил поручик. - За это время можно успеть мой штуцер зарядить. Пулю не надо заколачивать.
  - Нужны испытания, - как бы размышляя вслух, произнёс я, - причём в боевой обстановке. В Абхазию уже поздновато, разве что турки или персы. Или что поближе...
  - Я Варшаву давно хотел посетить.
  - Какое совпадение! Иван Иванович, а поляки нам сейчас союзники, или как?
  - А Вам не всё ли равно?
  - Мне-то? Поручик, всё зависит от того, умеете ли Вы хранить тайны.
  - Смотря какие. Те, что касаются Его Императорского Величества...
  - Достаточно! Тайна не касается Его особы. Тайна касается Империи. Поэтому есть особое условие.
  Как ни странно, как ни причудливо, чтобы не сказать - как ни глупо было это условие, никому его было не суждено избежать, а уж тем более Полушкину. Поручик выслушал меня внимательно, уточнив лишь, что это за бумага о неразглашении, и что после её подписания можно вообще сказать. А уже на привале, когда его подпись, выполненная странной палочкой на бланке с гербом, перестала впитывать песок, поручик поинтересовался: 'Это всё?'
  - Раз последние нюансы улажены, позвольте Вас спросить: поручик, Вы что-нибудь слышали о 'памфлетной войне'?
  - Нет.
  - Тогда Вам наверно знакомо такое понятие, как 'Очаковский кризис'?
  - Ещё бы. Я же воевал.
  - В принципе, для определённой группы товарищей эти понятия нераздельны. Так вот, когда наша армия драла турок, в Лондоне попытались надавить, мы кое-чем ответили. Не статьями и стишками, хотя и они были, а кое-чем серьёзным. К сожалению, тогда мы столкнулись с новой формой противодействия, и несколько членов организации погибли. А уже в девяносто пятом году, при втором разделе Польши, противодействие было оказано вновь и снова этими же силами. В этот раз нам удалось не только нейтрализовать 'змеиное гнездо' польских инсургентов в Лондоне, но и захватить несколько его руководителей. Как вы думаете, может ли мне быть всё равно, если в гибели близких мне людей были виновны эти гады?
  - Я так понимаю, ответа Вы от меня не ждёте.
  - Иван Иванович, я ничего от Вас не жду. Тем более, вопрос был риторический. Я просто немого помогу и всё.
  - Чем и как, позвольте узнать?
  - Всё элементарно. Замрите, справа от ландо, в шестидесяти шагах жирует на клевере заяц. Сможете подстрелить его из своего штуцера?
  - Смеётесь? Пулей по зайцу?
  - А вот я из своего смогу. И не потому, что я более искусен в стрельбе. Может, всё как раз наоборот. Просто моё ружьё намного лучше Вашего. И это ещё не всё, на нём иные прицельные приспособления, позволяющие этот выстрел.
  - К чему Вы это говорите?
  - Чтобы не подумали, что хочу присвоить Ваше изобретение. Оно мне не интересно. Я предлагаю улучшить штуцер настолько, чтобы и для Вас подобный выстрел по зайцу стал возможным.
  - Знаете, - Полушкин приподнялся, - а я всё же попробую подстрелить этого жирующего зайца.
  Поручик подошёл вместе со мной к чемоданам и, развернув свёрток, стал готовиться к выстрелу. И когда шомпол вернулся на своё место, несчастный заяц резко подпрыгнул и задал стрекача, а дальше события стали развиваться, как в старом добром вестерне, ни больше, ни меньше. На месте зайца вдруг оказались пятеро всадников, стремительно надвигавшихся на нас с пиками и саблями наголо. Буквально через пару секунд, сблизившись шагов на тридцать, один из них с каким-то воплем вскинул руку с пистолетом по направлению к нам, и тут же вылетел из седла. Раздавшийся треск выстрелов слился воедино. Стрелял Тимофей из тромбона и Полушкин из штуцера. Удачно, даже учитывая выпущенный заряд картечи, можно было смело ставить пятёрку. Двух нападавших они свалили, и тут я воочию убедился, насколько кавалерия опасна для пехоты. Книжная фраза: 'кавалерия рассеяла ровные ряды...' означает, что стояли люди, а потом прошлись кони, и никого не стало. Мне-то проще, я в ландо стоял, а вот Тимофей, недолго думая, просто нырнул под колёса, спасаясь от острия пики. На ногах остался Иван Иванович, да и то ненадолго, оставив штуцер в сторону, он было схватился за ножи, как тут же ушёл кувырком, обернувшись раза два вокруг себя, - то ли по собственной воле, то ли сбитый конём. На его счастье, пронёсшийся в полуметре всадник, рубанул лишь воздух. Заревев от злости, он стал разворачиваться на ходу и получил свинцовую маслину, уже от меня. Непросто в боевой обстановке, имея пару секунд, разложить спинку сиденья, выхватить револьвер, сбросить предохранитель и открыть прицельную стрельбу. Сто лет можно тренироваться, но в самый ответственный момент времени всегда недостаточно. Однако как приятно было видеть эти удивлённые усатые рожи, когда маленькое, по их мнению, наверно, даже дамское оружие, после первого выстрела смогло дальше вести стрельбу. Впрочем, удивились не только они. Когда стало понятно, что угроза устранена, Полушкин не отрывал глаз от револьвера и даже фраза: - Какого чёрта? - была произнесена как дежурная.
  - Вы, вероятно, знаете, - вычищая каморы барабана, сказал я, - что современные ружья не отвечают тем задачам, которые сейчас ставятся перед армиями. Французы, англичане, австрийцы полагают, что проще купить готовое изобретение, чем заниматься этим самим, и во всех значимых оружейных компаниях сидят шпионы. Поверьте, так всё обстоит на самом деле, и то, что мы выехали из Тулы без особых проблем, ещё ничего не означает. Весьма возможно, что покушение уже вчера было оплачено иностранным золотом.
  - Алексей Николаевич, это подозрения, или есть какие-нибудь доказательства?
  - К сожалению... Я лишь догадывался, что в Туле находится пара-тройка лиц, среди которых не редкость и симпатичные женщины, имеющие связи с иностранными агентами. И как только им становится что-то известно - жди беды. Рассчитывал, что они начнут действовать в городе, да что-то пошло не так.
  - Погодите, Вы хотите сказать, что мадмуазель Жульет...
  - Полушкин, посмотрите на себя со стороны. Вы старый хрыч, а мадам, с которой хоть амурные картины пиши, чуть ли не залезла к Вам в штаны. Не говоря о том, что она вытворяла ногами под столом у градоначальника. Вам не показалось это странным? Впрочем, всем нам кажется, что лучше себя любимого никого нет.
  - Может, я ей понравился?
  - Безусловно! - сказал я с иронией. - А до этого ей нравился хлыщ с казённого завода, который как фокусник исчез.
  Полушкин вздохнул, и, пораженный какой-то мыслью, отыскал походное зеркальце. Поднося его и так и этак, он стал всматриваться в свои собственные черты. В зеркале отражался обычный человек, не особенно высокий, но с мощным, как у борца, телосложением, с закрученными усами, с загорелым лицом, со смелым взглядом, присущим тому, кто привык к постоянным опасностям. Хотя он был еще не стар, но того юношеского задора, который наблюдался в его облике ещё лет пять назад, уже не осталось: конечно, труд и война наложили на него отпечаток, закалив его, но и взяли плату с лихвой. Взлохмаченные волосы уже блистали явной сединой, а припухлости под глазами говорили лишь о крепости вчерашнего венгерского и ни о чём другом. Лицо имело доброе, даже несколько простоватое выражение, но большинство людей предпочли бы видеть дружбу в этих проницательных серых глазах, нежели искру вражды.
  - Наверно, Вы правы. - Сказал поручик с сожалением. - Я старый хрыч, но не дряхлый. И того дрыща с казённого завода скручу в бараний рог одной левой. Оттого и ретировался он. Хотя морда у него действительно подлая, такой всегда норовит исподтишка... Так вот отчего вы полночи просидели сначала с этим чиновником, а потом саквояж из рук не выпускали, и спать легли в сапогах?
  - Из-за этого тоже, - подтвердил я, держа револьвер на взводе и обходя тела. - Только хлыща я этого здесь не вижу, а следовательно версия ревнивца отпадает.
  Поручик подошёл к лежащему у кареты бандиту, спасаясь от которого он совсем недавно совершал немыслимые кульбиты.
  Вытирая лицо платком, Полушкин с долей сарказма произнёс:
  - Вы только что говорили, что им проще купить, а тут они шли в атаку. И сабля эта, - снимая темляк с руки мертвеца, - не два рубля стоит. Вот этот, - переворачивая тело лицом к себе, - совсем не простой казак, шашка персидская: с такой и полковнику не зазорно. А с пистолем и вовсе литвин, а может даже и шляхтич. Слышали, как он кричал: 'Вырзнонць москаля'? Харя свиная! Что, зарезал? Опа, а вот и золото. Шестьдесят рублей. Э, нет! И не пытайтесь меня убедить их купеческим интересом, они точно шли по наши души. Думаю, нам стоит возвратиться в Тулу и кое с кем потолковать. А уж в цугундере они всё расскажут.
  - Бесполезно, Иван Иванович. Без сомнения, истинные заказчики не одобрят средств, к которым эти господа прибегли для достижения цели, но они сумеют сделать вид, что ничего не знают. Можно быть каким угодно негодяем, но нужно сохранять вид честного человека и это у европейцев получается лучше всего. Но, простите, я отвлекся от дела... - проговорил я. - Надо всё здесь собрать и мотать отсюда как можно скорее.
  - Тимофей, - крикнул Полушкин, - займись! А я пока лошадей соберу.
  Мы ехали особо не разбирая дороги, всё более и более удаляясь от Тулы, ориентируясь лишь по одной примете: накатанная колея всегда выведет к населённому пункту. Покуда не стало темнеть, всё шло замечательно: Тимофей споро управлял нашим экипажем, Полушкин посматривал по сторонам и даже пользовался 'театральным' биноклем, иногда плотоядно улыбаясь в сторону трофейных лошадей, а я следил за компасом и картой. И вскоре мы оказались на широкой дороге, ведущей в деревню, которая уже рисовалась впереди.
  Небо все плотнее затягивали тучи, собирался дождь, закаркали вороны, словно чувствуя несущуюся от нас смерть, и один из них, летя над ландо, словно бы вызвался нам в провожатые и, наконец, привел прямо к маленькому деревенскому кладбищу, окруженному, как стеной, беспорядочно росшими ивами. Низкая луковичнообразная маковка часовни, крытая дранкой; толстые венцы в основании и два крошечных окошка, сквозь которые внутрь косо пробивался свет; дверной проём, наполовину ушедший в землю, так что, входя, хотелось нагнуться. И столь же маленькое и неприметное, как часовня, кладбище с теснящимися могилами и крестами, скрытыми густой порослью крапивы, где свежевырытая яма была подобно бельму на глазу. Край неба потемнел, тучи сумрачно надвинулись на землю, оставляя лишь небольшой клочок светлого пространства, где мы остановились. И вот эта малость и неприметность деревни, кладбища и часовни произвела на меня странное действие: стало казаться, что все вещи мира исчезают, стекая по тонкому краю среза, на конце которого - пустота, за ней же больше ничего нет, только глухая молочная пелена, заслоняющая мир от глаз смертного. Невероятный выверт артефакта. Подобное происходило, когда 'чёртово ядро' желало общения, или жизнь перемещённого подвергалась смертельной опасности. Эта картина наполнила меня отвращением, сама мысль о медленном стекании все ближе и ближе к краю среза, за коим - ничто, с ужасной силой хотела погнать меня прочь от этого крошечного кладбища, мерцающих лучин в окошках деревенских домов и начинающегося дождя. Прочь! В непроглядную ночь, спасаясь от белого марева, уже готового меня поглотить.
  - Алексей Николаевич, - Полушкин наклонился ко мне, - что с Вами? Да на Вас лица нет, неужто покойники виноваты? Погодите, я средство одно знаю...
  - Отставить, поручик. Всё со мной нормально. Давление падает...
  Деревня с кладбищем ещё преследовала меня как воплощение ужаса, пока окончательно не скрылась из виду. Казалось, разверстая могила требует своей жертвы, норовит поглотить и предать забвенью. Лишь доехав до соседнего села с трактиром, я немного успокоился.
  Но стоило подъехать к закрытым воротам, как полил сильный дождь. Ненастье и тьма, ставшие нам 'любезными' попутчиками, прибавили забот, но когда это волновало природу? Стояла прохладная - я бы даже усомнился, не зная календаря, что летняя, - ночь, и в этом малоприятном, насмехающемся громом и молниями ночном странствии, Тимофей принялся лупить в деревянные доски. Небо в ответ ещё яростнее стало распалять своё воображение, дабы принести в эту тьму более яркие образы: молнии разбрасывали свои ветви, подобно корням гигантских деревьев, сливались в толстый перекрученный столб и били в землю. А та, в свою очередь, покорно принимала в себя эту безумную энергию, стеная в ответ многократным эхом от грохота грома. В трактире послышался шум, кто-то зажёг свечу, осветившую глядящего в окошко человека, и, наконец, при свете шипящих от воды факелов створки стали раскрываться.
  
  ***
  
  (сон в трактире)
  Ряды точек пробежали перед глазами, и я внезапно оказался на пшеничном поле. На лоне природы я чувствовал себя сильным и свободным, ничто не давило на меня, ничто не стесняло, здесь в любом месте я был как дома, где всюду можно было ходить в чём угодно, да даже голышом, не хоронясь от чужих взглядов и не слушая слов порицания. И наконец, я находил особое блаженство в том, что наугад прокладывал себе дорогу среди высоких колосьев пшеницы, не будучи связан никакой особой целью. Сорвав колосок, я растёр его в ладонях, сдул шелуху и разжевал несколько зёрен. Просто так. В ночном безмолвии я чувствовал себя свободным, как бедуин в пустыне, вся ширь земли была мне постелью, а вся природа - вотчиной.
  'Насладился спокойствием'?
  А вот и 'чёртово ядро', появилось, не запылилось.
  - Успокаивать ты умеешь, - ответил я.
  'Зафиксирована опасность для реципиента один, два, три; превышающая выбранный режим, - и снова набор точек разнообразной величины и цвета. - Напоминаю, оператором выбран сектор повышенного риска. Примите меры безопасности для успешного окончания путешествия'.
  - Только этим и занимаюсь.
  'Настоятельно рекомендован комплекс...'.
  - Если б ты ещё прогноз погоды мог давать...
  И снова ряды точек.
  
   ***
  
  Когда на исходе следующего утра я очнулся от глубокого сна, то почувствовал тело и душу не просто чудесно окрепшими, а ощутил в себе силу преодолеть все препятствия, вставшие на моём пути к желанной цели. Спасибо 'чёртовому ядру', да что там спасибо, по приезду я тебя бархоткой протру. Впрочем, я и до этого случая осознавал, что артефакт с тайнами. Как там у Волошина: 'Мы в сущности не знаем ничего: ни ёмкости ни смысла тяготения, ни масс планет, ни формы их орбит...'. Это ж надо придумать такое - стимулировать организм путешественника, дабы тот старался искать приключения, как тот наркоман дозу. Ну его, бодрость лучше уж поднимать по-старинке - обмывание холодной водой и гимнастика, но и про бархотку не забуду. Лошадки-то сейчас как наскипидаренные побегут.
  За завтраком Полушкин чувствовал себя словно не в своей тарелке. О чём-то переживал, не скрывая раздражительности, и стоило ему на некоторое время погрузиться в размышления, как он словно бы натыкался на некое препятствие, которое, подобно глухой стене или непрозрачной шторой, заслоняло от него весь горизонт. Ему начало казаться, что все его мысли сводятся к чему-то неправильному, и, в конце концов, переборов в себе неприязнь он произнёс:
  - С рассветом Тимофей пошёл лошадей проверять, да сёдла душегубов пересмотрел...
  - Поди, нашёл что-то? - попивая чай, спросил я.
  - Четыреста рублей ассигнациями.
  - Что с бою взято - то свято.
  - Так и я о том же, - облегчённо вздохнул Полушкин. - В седле шляхтича ассигнации были.
  Ах, вот о чём поручик переживал. Богатенького поляка он же застрелил, а по количеству убитых счёт в мою пользу, и как распределять доли заранее мы не оговаривали. В общем, вопрос довольно скользкий.
  - Иван Иванович, моё мнение озвучу сейчас, раз загодя не обеспокоились. Финансовый и руководящий предмет экспедиции я взял на себя, следовательно, впредь хотел бы рассчитывать на четыре доли: две - командирские, одна за мой кошт и одна как участнику. Вам три доли: одну как каптенармусу, вторую за звание, а третью как бойцу отряда. Тимофею две. Но так как разговор возник только сейчас, то в этот раз предлагаю всё поделить на три части. По числу победителей.
  - Так по-честному выйдет, - высказал своё мнение поручик. - Думаю, Тимофей возражать не станет. Только до Калуги добраться надо, в сёлах нормальной цены за оружие не получить.
  - А коней тут реализовать можно? - спросил я.
  - Лошади добрые, двести пятьдесят рубликов как с куста, упряжь, опять же, денег стоит. Только не продать их, ни тут, ни в Калуге. Строевые они, клеймённые. Даже цыган побоится. Забирайте себе в хозяйство и никому не показывайте.
  - А как же они у казаков оказались?
  - Таким же образом, как и у нас.
  - То есть, - сделал вывод я, - поделить можно только деньги.
  Вскоре на столе оказались шесть золотых монет и четыре сторублёвых ассигнации. И каково же было моё изумление, когда всматриваясь в пропахшие конским потом бумажки, я обнаружил ошибки в буквах.
  - Фальшивые, - вырвалось у меня.
  Те французские подделки, о которых предупреждал управляющий конторы Амфилатова, уже оказались в Туле, и ими так лихо рассчитались. И кто теперь скажет, что уже в десятом году Наполеон не вынашивал планы по нападению на Россию?
  - Что Вы сказали? - переспросил Полушкин.
  - Иван Иванович, я не возьму эти ассигнации. Да и Вам не советую. Скажем так, совсем недавно я получил оперативную информацию, подробностей не расскажу, сведения секретные, но учитывая обстоятельства, в общем, слушайте...
  Поручик никогда не любил соседей, особенно из Герцогства Варшавского. Так получалось, что все последние выловленные им беглые гораздо чаще вспоминали Матку Боску, чем Святую Богородицу. Впрочем, эта была его работа, за которую он имел тёплую постель, сытый стол и безмятежный сон. Теперь же недобрые соседи предстали несколько в ином свете, они фактически лишили его части только что вымученной доли в добыче, и в его сознании что-то перевернулось. Последнее состояние души дало ему почувствовать собственное бессилие. Богатство сейчас ускользало у него между пальцев; ставшие бесцельными, разорванные в клочья мечты уходили в небытие; а образы усатого шляхтича за печатным станом, банкира Френкеля и гравёра Лаля, насмехающегося над ним, постепенно словно материализовались в его сознании, превращаясь в заклятого врага.
  - Что же делать? - прошептал Полушкин, сжав кулаки.
  - Купите на них своей женщине драгоценности.
  - Как? Если они, - Полушкин ткнул в бумажки пальцем, - не настоящие. Это же обман.
  - А торговец драгоценностями разве не обманывает Вас, когда за трёхрублёвое колечко просит десять?
  - То другое. Он не виноват, что природа наделила его жадностью.
  - В таком случае, Иван Иванович, довольствуйтесь своей порядочностью и считайте, что Тимофей ничего не находил.
  - Я не об этом Вас спросил.
  - Составьте рапорт на имя Губернатора, копию директору Ассигнационного банка и даже можно отослать копию Дмитрию Александровичу, министру финансов. Получите для себя хоть какой профит. Да, не забудьте подшить к рапорту фальшивки и упомянуть об этом в нём. Но всё только в Смоленске, где все друг друга знают и случись что, не придётся оправдываться.
  - Не дурак, понимаю.
  Правильно говорят, что излишне утомляя своего доброго Гения, можно оказаться на роковом пути. Подними мы сейчас шум, и никто не станет разбираться, какими путями четыре ассигнации оказались перед нами на столе. Думаете, мало найдётся умников приумножить свои карьерные баллы? Ведь наверняка попадётся какой-нибудь лодырь, с превеликой тщательностью хапнувший в закрома своего служебного опыта полову и развеявший по ветру все зёрна практической логики, которые у него было столько возможностей собрать. Он-то и отличится. Да зачем ходить за примерами, взять того же борова-полицмейстера, сидевшего со мной по соседству на приёме у Градоначальника. Так что чур меня! В Смоленск, по любой погоде, но сначала озаботиться лошадьми.
  Конечно, можно и дальше следовать по дороге, выстроив трофейных лошадок ёлочкой, друг за другом, привязав повод к седлу, вот только скорость не будет превышать трёх-пяти вёрст в час. Как исключение, мы это уже проделывали, но взять за основу - увольте. И как назло, никто не хочет связываться с перегоном, и обратиться не к кому, хотя знакомцы в этих местах у нас имеются. Как же я мог запамятовать о хитром гусаре Ефиме Павловиче? Этот точно своей выгоды не упустит. Вот к нему мы и направились, как только сумели убедить хозяина трактира отпустить с нами конюха и его сына на сутки.
  
  ***
  (сцена, которую я не мог видеть)
  
  Не прошло и трёх часов после нашего убытия, как на улицу села выехала карета запряжённая четвёркой лошадей. Она остановилась под двумя вишнями, кучер медленно откинул лесенку, отодвинул в сторону своим сапогом птичий помёт и раскрыл дверцу. В этот момент из кареты появился чиновник казённого завода, лихо спрыгнувший на землю, а за ним вначале показалась соломенная шляпка с лентой и цветами, а затем и прелестная девичья фигурка. Это была мадмуазель Жульет, хоть и не столь цветущая, как в момент первого своего появления на приёме Градоначальника, поскольку пара минувших дней сделали её чуть более мрачной и совершенно не доброй. Глаза её стали глубже и темнее, как отражение души. Она (душа) уж точно не скрывала своей сущности и давно осознавала, какие глубины скрыты в этом юном теле с ангельским личиком. И всё же притягательный свет её харизмы ещё не совсем исчез, не утратил способности привлекать к себе, что вводило мужчин в полное замешательство по конечным результатам знакомства. Кучер не стал снимать ни чемодан, ни холщовую сумку, ни шляпную коробку с крыши, а лишь вытащил из-под козел какой-то посох с набалдашником, более присущий камердинеру, и направился к распахнутым воротам трактира.
  Сначала внутри было тихо, а затем раздался шум борьбы и крики: 'Я не знаю! Они уехали! Пять лошадей... не бейте больше'.
  Кучер вышел из трактира и, не обращая внимания на прогуливавшего под вишнями чиновника, направился к мадмуазель Жульет.
  - Они были здесь.
  - Подробности, Жак!
  - Трактирщик толком ничего не знает. Разыскиваемая карета появилась ночью. Судя по тому, что при них оказалось пять осёдланных лошадей, людей Ващиковского Вы больше не увидите.
  - Жаль, Ващиковский умел развеселить. Какие соображения?
  - Этот каплун рассказал, что постояльцы с утра подсчитывали деньги за столом и говорили о продаже коней.
  - Жак, распорядись насчёт обеда, на всё про всё два часа, - произнесла Жульет, после чего повернулась к кучеру спиной и направилась к своему спутнику. - Милый Альхен, наше путешествие продолжается, мы едем в Калугу. 'Там и перехватим' - подумала она.
  
  ***
  
  Мрачная ночь уступила место свежему, прозрачному и к моему удивлению совершенно безоблачному утру. Благословенно его сияние! Два дня постоянной мороси в дороге могут свести с ума кого угодно. И эта ранняя пташка, чирикающая за окном, была принята мною как добрый знак. К тому же, благополучно разрешилась судьба трофеев. Лунич без всякой задней мысли принял у нас строевых лошадей, пики и даже мешки с одеждой и сапогами (сабли и пистолет самим пригодятся). Легко согласился с назначенными суммами и в качестве оплаты выставил своих крепостных. Представить себе, что здесь не обошлось без подвоха, я бы не смог, ни при каких обстоятельствах. Не тот человек Ефим Павлович. И был прав, он отдавал семью староверов. Лет пять назад тут проезжал или задержался на некоторое время какой-то раскольничий поп, и в результате его 'подрывной' деятельности целая семья стала креститься двумя перстами, тем самым портя статистику местному приходу. Самому Луничу на всё это было бы плевать с высокой колокольни. Если не вдаваться в подробности, то его рассуждения строились так: трёхдневную барщину, как и все семья, отрабатывает; старшие сыновья обувь тачают и младшие шьют потихоньку; не бузят, все смирные - вот и ладненько. Но ладком не вышло, появилось подношение Святейшему Правительственному Синоду от епископа, где чёрным по белому было написано: 'треба исправлять' . А как проще всего решить проблему? Избавиться от неё. В итоге, я ещё оказался должен Ефиму Павловичу за телегу, за лошадку, за козу и трёх кур с петухом, пусть и символическую сумму в три рубля, но всё же. Самому же переселенцу необходимо было выправить 'прокормёжное письмо', вписать туда словесный портрет главы семейства, имена и отчества супругов, их детей, а также место, откуда следуют и куда направляются, для дальнейшей подачи в 'контору адресов' , где это всё переписывалось на специальный бланк за десять копеек. Фактически, если крестьянин не направлялся на заработки или в другую губернию, до 'адресного билета' дело не доходило. А уж как и куда ехать надо, когда деньга выдана, - крестьянин сам разберётся. Так что из именья Лунича все выезжали с приподнятым настроением: мы, так как снова оказались налегке; а чета Горбачёвых, так как временно избавлялась от лишнего внимания и могла семь дней в дороге ни в чём себе не отказывать, находясь на 'казённом' коште. До полудня карета и телега ехали друг за другом, и хорошо, что все держались вместе. Дорога превратилась чёрт знает во что. Там, где она проходила по низовым лугам, присутствовало болото, а накатанные когда-то колеи - в грязевые траншеи. Ландо проваливалось по самые ступицы и пару раз, Горбачёв со старшими сыновьями буквально вытягивали нас. И лишь на подъезде к Калуге можно было чётко обозреть границы недавней непогоды. Посовещавшись с Полушкиным, я принял решение: телега с крепостными сразу после пересечения Оки по мосту направлялась к зданию органов правопорядка, где глава семейства получал новый документ, и уже самостоятельно добирались до Вязьмы. В дальнейшем, если ничего не случится, уже через четыре дня они должны были оказаться в Смоленске у конторы Анфилатова и выполнять уже отданные там инструкции. Маршрут этот, без сомнения, являлся наезженным, и для того чтобы заблудиться или тем более потеряться в дороге, надо было сильно постараться. Мы же, не заезжая в город, сразу следуем к монастырю Тихонова пустынь, где и заночуем.
  Всё или почти всё, что происходило эти вечером, увы, было обречено на то, чтобы получить оценку от наших противников. И она оказалась невысокой. Мы не заметили, как от моста бросилась врассыпную стайка мальчишек, не придали значения и группе паломников, на телах которых свободного места для клейма не осталось и, дегустируя настойку, оказались фактически безоружными, когда в комнату вошла женщина в мужском платье.
  Вид из крохотного окна хмурого гостевого дома на мокрые кирпичные стены монастыря, отделённые от меня Вепрейкой, ну никак не мог радовать моих глаз, особенно после вновь начавшегося унылого моросящего дождя. Боги, словно изнемогающие в безуспешных попытках вызвать мольбы людей прекратить напитывать землю влагой, всё продолжали и продолжали насылать ненастья. Так и хотелось сказать: 'Не молятся здесь уже ни дождю, ни грому с молниями. Успокойтесь!'. И если в довершении всего календарь показывает четвёртый день второго месяца лета, а я ещё ни разу не купался в речке, и воздух, между тем, трое суток отягощён моросью, тогда согласитесь сами, в пейзаже этом представлено всё, что способно нагнать тоску. Вот и спасались мы с Полушкиным от хандры купленной тут же рябиновой настойкой в тесном номере с печкой-голландкой, от которой уж точно не пустишься в пляс. Сейчас даже можно было позавидовать Тимофею, вольготно устроившемуся в амбаре. Подняв тост, в этот раз за нашего славного боевого друга и кучера, мы даже не услышали, как отворилась дверь.
  - Добрый вечер, месье, - сказал незнакомец и прикрыл за собою дверь.
  - Добрый, - сказали мы с Полушкиным одновременно и в этот момент подобрали отпавшие челюсти - незнакомец снял шляпу.
  - А я Вас ищу, ищу, месье Иван Иванович, а Вы всё убегаете от меня и убегаете. Наобещали мне любви, а сами?
  - Я ничего не обещал, - стал выкручиваться Полушкин.
  - Как же, а кто сказал, что я достойна стихов? А? Станете отрицать? Так я сейчас Вам их сама прочту.
  Она была красива. Лицо ее, даже когда на нем выражалось досадливое недоумение, казалось необыкновенно интересным и привлекательным. Ещё бы, она была в расцвете молодости, и очертания ее стройного стана отличались на редкость уместной округлостью, свидетельствуя о зрелости, равно как и о гибкости, и свои двадцать два года она несла легко и непринуждённо. И дело не в специальных гимнастических упражненьях - сама природа наградила её всем этим. Жульет поставила ногу на табурет и вынула из сапога своей тонкой в запястье рукой сложенный квадратиком и перевязанный красной лентой листок бумаги, и свет от горящих свечей в этот момент осветил её лицо. У нее был, по выражению поэтов, несколько утомленный цвет лица, крупный рот с полными губами, сверкающие жемчугом ровные зубы, милые ямочки на щеках, чуть вздёрнутый нос, и, когда она улыбалась, - а улыбалась она редко, - ямочки начинали играть, создавая кукольную внешность. Опаснейшее оружие для одиноких мужчин, вкупе с прелестными, искрящимися умом глазами - светло-изумрудными, сияющими то быстрым, то медлительно-нежным взором. Стянутые на затылке и связанные бантом густые белокурые волосы, искусно спрятанные за воротник, контрастировали с чёрным шейным платком, скрывающим какую-то тайну. На приёме у Градоначальника её изящную шею также покрывал шарф. Впрочем, иных контрастов и не было, как и примет в одежде: всё чёрное.
  - Tout sera clair, au moins ! Ах, всё забываю, месье Полушкин, французский - не сильная ваша черта. Прочтите, прежде чем задавать вопросы.
  Исходя из короткого письма, перед нами находился властный представитель, принявший упавшее в связи с реформой знамя Тайной экспедиции, заверенное печатью соответствующего комитета и подписью. Для несведущего человека - весьма грозная бумага, заставляющая 'падать ниц и отбивать поклоны', а если присмотреться, к сожалению для целого департамента, легко подделываемая. Я мог бы даже допустить, что нам предъявляли подлинник, но те обстоятельства, при которых всё это происходило, говорили об обратном.
  - Вы уже совершили одну ошибку, - продолжала свой монолог дама, - месье, страшную ошибку. И если сегодня в этом кто-то ещё может сомневаться, то уже завтра никаких сомнений не останется. Так что без глупостей. Штуцер и лекало с Вами?
  - В ландо, - ответил поручик.
  - Я так и предполагала. Вы, Иван Иванович пока посидите, а мы с вашим другом немного прогуляемся, до ландо.
  - Позвольте одеться, - попросил я.
  Жульет недобро усмехнулась и вышла из комнаты, кивнув: мол, валяйте. В коридоре кто-то держал свечу, и это не ускользнуло от моего внимания.
  - Иван Иваныч, - прошептал я Полушкину на ухо, застёгивая редингот, - нас сейчас станут убивать. Письмо - фальшивка. У меня в саквояже револьвер, вы видели, как я из него стрелял. Просто взведите курок и жмите на спусковой крючок, пистолет самовзводный, никаких подсыпаний пороха. Шесть выстрелов подряд.
  - А как же Вы? - так же тихо прошептал поручик.
  - У меня есть чем удивить. Если что, прорывайтесь к ландо, там арсенал.
  Вскоре мы вышли на крыльцо гостевого дома. Как я и предполагал, Жульет была не одна. За дверью стояло два мордоворота, а третий, несомненно, самый опасный, с синяком под глазом и с палкой с набалдашником, страховал каждый наш шаг. Но и это оказалось не всё. У конюшни, возле амбара, на углах дома: везде стояли люди. С десяток в общей сложности и это только те, которые показались на глаза. Вполне возможно, это было сделано намеренно, так сказать, показать силу во избежание излишних идей, но мне от этого стало не легче. Все они были вооружены: кто пистолем, кто тесаком, а кто и вовсе кистенём или дубинкой.
  В каретном амбаре горел масляный светильник, и колыхавшийся на сквозняке огонёк на кончике фитиля освещал весьма скверно, но этого света оказалось достаточно, дабы разглядеть всю сложившуюся картину. Чемоданы были вскрыты и разбросаны, а возле них, на соломе, валялся связанный и избитый Тимофей.
  - Ваш кучер, - с толикой восхищения и я бы даже сказал с лестным и нескрываемым интересом, произнесла мадам, - известная скотина! Даже Жак не смог с ним совладать.
  - Ты как там, Тимофей? - спросил я.
  - Жив, вашблагородие. Ретировались бы Вы отсель.
  Тот, что с палкой, собрался было пнуть Тимофея, но остановился, повинуясь невидимому мне жесту от Жульет.
  - Доставайте штуцер! - требовательно произнесла она.
  - Да, да, сию минуту, - произнёс я, и добавил для Тимофея: - Хреново ты залёг там гренадёр, скатись к колесу.
  Я нажал на клавишу замка, и закреплённый позади ландо контейнер в виде вытянутого шестигранника распахнулся. В этом водонепроницаемом отделении, вместе с запасом пороха и пуль в кожаных чехлах лежали два кавалерийских штуцера. Одной рукой я протянул кофр в сторону мадам, а второй утопил полку вниз, и как только та опустилась под край, открылось второе отделение.
  - Voyons ! - сказала Жульет, протягивая руку.
  Мордоворот с палкой и я стали действовать практически одновременно. Он ткнул мне набалдашником в лицо, а я с револьвером в руке уже падал на землю. И то, что в какой-то момент Жульет оказалась между нами, дало мне шанс избежать удара.
  Первая пуля угодила, к сожалению, в Жака. Не иначе как звериным чутьём он догадался, что что-то произойдёт опасное, и фактически прикрыл Жульет своим телом. Насколько эта милая дама оценила поступок своего слуги, можно было судить по следующим действиям. С криком: 'Убить всех!' она просто толкнула его на меня и бросилась с кофром к дверям ангара. А дальше всё завертелось. Из темноты на свет влетели несколько человек с дубинками и, не опасаясь повторного выстрела, бросились на меня. В типичной ситуации начала девятнадцатого столетия, все их манёвры выглядели вполне оправдано, кабы не одно обстоятельство. И именно им я пользовался, совершенно не стесняясь. Бессмысленно сравнивать вооружение из-за разницы поколений, но в эту ночь я стал свидетелем того, как вылетает кремень из пистолета, и растерявшийся стрелок вынужден ретироваться. А как целился, как целился! Словно на дуэли: руку к груди приложил. Я два раза успел переместиться, пока менял барабан, а он всё дулом водил. Слава Богу, что нам попались не профессиональные военные, воспитанные на чётком исполнении приказа. Вскоре во дворе раздались хорошо мне знакомые выстрелы из револьвера. Иван Иванович стрелял с промежутками, не так как я - по две пули в мишень, но от этой манеры стрельбы результативность не страдала. Судя по воплям и визгам, Полушкин явно попал несколько раз.
  Как-то сразу с криками: 'бежим' и 'рятуйте' утихла и стрельба. А под эти крики отчётливо слышался топот лошадей и щелчки кнута. И совсем скоро мы с Тимофеем появились во дворе. При свете луны пейзаж вышел несколько страшноватым. На крыльце, прямо на ступеньках, с распоротым брюхом лежало тело, в двух шагах от него труп не имел половины головы, а у вентиляционного окошка амбара с фитильной пищалью валялся ещё один. Полушкин показал дулом револьвера на последнего и прокомментировал:
  - Тать пищаль уже в окошко совал. Там картечи с полторы дюжины в ствол влезет. Если б не дождик, он бы выстрелил...
  'Однако, - подумал я, - и на старуху бывает проруха. Мне как-то в голову даже не пришло, что подобный выстрел 'вслепую' мог оказаться роковым, и за этим окошком я даже не поглядывал. На волоске был, как говорится'.
  За полчаса до рассвета, когда луна утратила всю свою значимость, из монастыря появился монах, принимавший нас на постой. Он жил по своему собственному расписанию и был освобождён от обязанности, посещать заутреню службу. Молча оценив побоище, он лишь протянул руку и, получив в неё пятирублёвую ассигнацию, прошептал: 'Грех, грех'...
  Цветущий кустарник и расположенные в стройном порядке, явно возделанные местными монахами, садовые растения нежились в обилии тепла и света; прозрачная тень огромных ив, поистине величественных, как бы с каждым часом становилась гуще, и они и спокойные воды Вепрейки постепенно удалялись от нас. Прощай, Тихонова пустошь. В глубокой, обычно ничем не нарушаемой тишине беспрепятственно разносился дальний колокольный звон. Монахи собирались к заутрене.
  
  
  4. Завод.
  
  Лет так сорок пять назад в одном отдаленном уголке доброй старой Бельгии, который именуется Льеж, стоял под соломенной крышей двухэтажный фахверковый дом мастера Мэтьюса Бранда. Ничего примечательного, а тем более милых финтифлюшек, которые изредка скрашивают жизнь всякой чувствующей натуры, в нём не было. Особняк с белёными известью и выделяющимися просмолёнными балками стенами, был строен, строг и крепок, как подобает всякому мужчине. Но стоило лишь пройти через калитку, как можно было обнаружить и частичку женского начала. А именно обвитым каприфолью крыльцом и любовно возделанным яблоневым садиком, да высаженными у изгороди фиалками, возвещающими случайному прохожему, что здешние обитатели живут в мире и согласии, не совсем обездолены и не утратили свои германские корни, привечающие традиции и порядок. Местность, окружающая этот счастливый уголок, с севера примыкала к вытянутому и покатому хребту, над которым постоянно висел туман. На запад и на юг тянулась плодородная равнина, орошаемая живоносными водами Мааса, на юго-востоке к ней мостился менее полноводный Урт, и где-то там вековые ели плотно обступали холм, на котором по преданиям жил великан.
  Стояло тёплое солнечное утро, почти на исходе мая, когда мастер Мэтьюс Бранд склонился над своей женой Изольдой и принял на руки кричащий свёрток.
  - Сын! У меня родился сын! - Закричал Бранд.
  Под закопченным от чадящих фитилей потолком, где прожили два десятка с лишним лет так счастливо, как только может быть счастлива супружеская чета в нашем мире забот и треволнений, шёл праздник. Огонь горел ярко и весело. На столе томились яства, а друзья поднимали кружки с пивом и, расплёскивая пену, славили наследника и надежду славного мастера.
  Иван Матвеевич часто вспоминал своё детство: заботливые ладони матери, гибкие розги в крепких руках отца, первую прочитанную книгу в кирхе, запах мастерской и ту сказочную атмосферу любви и благополучия. Он помнил всё, вплоть до того момента, когда страшная болезнь выкосила весь род. И в эти тягостные мгновенья он находил утешение в чтение Библии. Вот и сейчас он был погружен в мудрость Вечной книги, чей узкий черный готический шрифт и пожелтелые страницы свидетельствовали со всей явственностью, что это не эфемерное создание нынешних дней, а труд, заботливо передаваемый из поколения в поколение. Наконец, он с красноречивым вздохом закрыл почтенный фолиант, щёлкнул бронзовой застёжкой и повернулся к жене спросить, скоро ли ужин. Софья, сразу отложившая вязанье, ответила утвердительно и принялась собирать на стол. Через несколько минут там появились пироги, сырная похлёбка и кружка домашнего пива. Бранд придвинул стул и уже поднял руки, чтобы благословить трапезу, когда снаружи раздался стук. Иван вздрогнул: сегодня было воскресенье, и оружейная лавка не работала, и лишь совершенно не знающий распорядка или явно приезжий незнакомец мог проявить неуважение к законному отдыху.
  - Что это за шум? - спросил он недовольно.
  - Не знаю, - ответила Софья. - Помолчим, может, уйдёт.
  - Наверно клиент, - вслух стал рассуждать Иван Матвеевич, - ты же знаешь, нам сейчас нужны деньги.
  Они внимательно прислушались, однако различили только судорожные завывания ветра да стук копыт по мостовой.
  - Всё, уехал, - сказал Бранд жене. - Если есть надобность, потерпит до утра.
  Супруги уже собрались вернуться к ужину, но тут в порыве ветра вновь прозвучал стук, гораздо сильнее и отчётливее. Иван Матвеевич встал, открыл окошечко в двери и выглянул в темноту, однако вокруг опять воцарилась полная тишь, и хорошо узнаваемый голос прозвучал неожиданно:
  - Иван Матвеевич, сколько можно стучать? Это я, Полушкин!
  - Матерь Божья! Иван Иванович, подождите, я сейчас, сей момент. Слофья, неси свечу.
  Бранд отодвинул засов и впустил в дом гостей.
  - Знакомьтесь, - поручик отодвинулся в сторону, показывая меня. - Алексей Николаевич, помещик. Сосед нашего Генриха Вальдемаровича.
  И тут я понял, о каком Бранде мне всё время рассказывал Полушкин. Мы с ним уже несколько раз виделись и даже беседовали. Да, тот самый продавец из оружейной лавки.
  Он был невысок, лицо его испещряли морщины, гармонично уживавшиеся со шрамами, явно оставленными острым оружием. В волосах отчётливо серебрилась седина, но взгляд ещё держал искорки задора. Хотя старым его все же не назовешь, позади уже явно проглядывала та черта, перейдя которую, уже можно было называться дедушкой. И даже если убрать придававшие ему лишние годы бакенбарды, это мало бы что изменило. Черты его несли печать образованности, присущую человеку, который так возделывал свой интеллект, что этот труд не мог не отразиться физически, придав ему определенные приметы. К тому же, несмотря на кажущуюся небрежность его разномастной одежды, он явно пытался скрыть своё бедственное положение.
  - Ты уж прости меня, Иван Матвеевич, - вновь заговорил Полушкин, - что на ночь глядя. Только из Тулы вернулись. Сдержал своё слово Гольтяков.
  - Давайте ка к столу, - позвал нас за собой хозяин дома, - что мы как непонятно кто в дверях разговор ведём.
  После долгого повествования событий, рассказанных в красках и, не скрывая эпитетов, поручик поднёс было, ко рту пустую кружку и, не обнаружив в ней искомого, с сожаленьем поставил обратно на стол. Воцарилась долгая тишина и первым не выдержал хозяин дома:
  - Das ist unsinn ! Но должна же быть какая-то справедливость, - с возмущением сказал Бранд. - Как вообще можно так спокойно говорить о ситуации, будто это какая-то мелочь! Словно речь идет не о новом ружье, а о каких-то булках?
  - Без пули это просто штуцер с двумя нарезами, - стал успокаивать оружейника Полушкин. - Любой специалист посмотрит и скажет что это просто недоделка.
  - А если сообразит? - Иван Матвеевич вопросительно посмотрел на поручика.
  - Ты вспомни Генриха, как тот пытался заколотить простую пулю в тот пистоль! Скажешь, наш капитан не разбирается в оружии?
  - Я этого не хочу сказать. Разбирается. Софья! - позвал жену Бранд, - принеси-ка душа моя нам ещё пива. Чувствую, оно нам сейчас потребуется. А теперь, - когда пустые кружки были убраны со стола, - я хотел бы посмотреть на то оружие, из которого ты так ловко стрелял шесть раз подряд.
  На утро понедельника оружейный магазин Бранда не открылся. Мы все поехали в гости к Полушкину, где в глухом лесу у него находилась охотничья заимка, и было место и возможность без лишних глаз и ушей опробовать некоторые виды огнестрельного оружия. К привезённому штуцеру отношение вышло особенное. Иван Матвеевич тщательно вымерял шагами расстояние до мишеней, самостоятельно проводил на аптекарских весах развеску пороха и вес пули и тут же надиктовывал данные, а Софья записывала.
  Вскоре мы уселись за стол и вновь атаковали бочонок, который за прошлый раз успели уполовинить. На протяжении некоторого времени супруга Бранда приносила нам тарелки из бересты с закуской, а потом лишь развела руками: съели все запасы - ни солёного сыра, ни вяленой рыбы больше не осталось. Но вот, Полушкин открыл краник, попробовал наклонить бочонок, и, оставив бесполезные попытки, встал из-за стола, проклиная малую вместимость всех бочонков на свете. А спустя пару секунд вышел из охотничьего домика, пошатываясь и невнятно чертыхаясь себе под нос.
  - Знаете, Алексей Николаевич, - вдруг произнёс Бранд, - пожалуй, я смогу разрешить Вашу задачу и ствол ружья удастся сохранить практически без изменений. Я сделаю переходник под этот Ваш пистон. Вместо струбцины для крепления кремня - молоточек. Огниво с пружиной придётся убрать и немного доработать прицельную планку. Я просто уверен, всё получится. И ещё, не сочтите за гордыню. У меня мало что осталось за душой и, уйдя в могилу, я ничего не оставлю после себя, кроме своего смешного, непримечательного, жалкого имени. А потом люди скажут, что Бранд был тщеславен, эгоистичен и пекся только о себе! Так вот, я хотел бы, чтобы этот переходник назвали моим именем.
  - Нет ничего проще, Иван Матвеевич. Да и фамилия в переводе на русский у Вас созвучная вышла.
  - Да, это так. Но то, заслуга не моя.
  За пять минут, буквально на пальцах и с помощью свинцового карандаша и листка бумаги он разложил всё по полочкам так ясно, как будто был во власти высших сил и не смог говорить иначе. Как? Подскажите мне, как, не имея инженерного образования Бранд, буквально один к одному начертил чертёж замка капсюльного ружья, которое в моей истории изобрели спустя пару десятков лет. Трубка Бранда или брандтрубка, - какая разница? Пусть будет первое.
  
  ***
  
  Мне нравился едва уловимый аромат травы, свежие и такие приятные дуновения ветра, поджидавшие меня на изгибах дороги. По пути мне встречался то лесок из прямоствольных сосен, хранящий в себе частицу закатного огня, то старый и слегка скособоченный соломой дом на краю деревни, взиравший на меня от развилки дорог, с высоты деревянных свай. Я внезапно понял, насколько устал от монотонности в дороге, день за днём выполняя повторяющийся ритуал перемещений по бескрайним полям губерний, способный свести с ума любого путешественника своими размерами. А сколько их ещё предстояло пройти?
  Наверно, целые сутки я отсыпался, нежась на пуховой перине и огромных подушках. Как здорово, что не надо думать о дровах, хлебе, скотине, навозе, урожае конопли и прочего, прочего, прочего, о чём ежедневно должен размышлять правильный помещик. Потому что если у него появляются какие-либо другие мысли, то это уже караул! Деревенское житьё-бытье, как тот 'Титаник' - однозначно пойдёт на дно. И даже если у вас есть целый управляющий, то это ничего не значит. А я, стало быть, - помещик неправильный, временщик. И на доклад Семечкина 'о семи десятин клевера наместо оболог', которые с будущего года станут поднимать под коноплю, и о двух десятках телят, которые принесут чудо-коровы, купленные на ярмарке, и свиньях, гусях и прочих курицах просто махнул рукой. Только письменный доклад и только в цифрах. Сколько и чего куплено, кому отдано и когда вернётся с прибылью. Всё! И Семечкин меня не понимает. Для него всё это верный доход, всё равно, что жалованье для служащего в той же Москве или Петербурге, которые живут от копейки к копейке. Упустишь сегодня - и завтра уже кусочек чистого ржаного хлеба покажется пшеничной булкой, а то и вовсе все поголовно перейдут на пушной. И хочешь не хочешь, приходится подниматься с перины и топать в кабинет, садясь за гроссбухи.
  Если смотреть поверхностно и огородить себя от повседневных забот, то жизнь текла здесь с несравненной приятностью. На заре кукарекали петухи, и усадьба просыпалась: из будок показывали носы сторожевые псы, женщины шли доить коров, пастух брал на плечо свой кнут, крестьяне обихаживали инвентарь, дабы приступить к полевым работам - и трудовой день начинался. Труд на земле кажутся здесь нескончаемым праздником, потому что работники все время поют. Голоса высоко, вольно несутся в чуткой тишине оттуда - с нив, со вспаханных полей, где белеют рубашки из сурового полотна и алеют, точно маки, платочки с аккуратной вышивкой. В этом труде не чувствуется ни усилия, ни напряжения. Он совершается легко, как хлеб зреет на солнце. Плуг словно не бороздит, а ласкает землю. Колос сам собой, любовно падает в лоно увлекающего его серпа. Вода знает, где почве нужна влага, и, сверкая, сама хлопотливо бежит туда. В этих благословенных краях, между Жереслеей и Лущенкой, Церера осталась богиней земли и всему благоволит, всему споспешествует. Она укрепляет руку земледельца, освежает его потное лицо, снимает с его сердца всякую заботу. И те, кто ей служит, сохраняют веселую ясность духа в самом тяжком труде. Такой была благостная жизнь деревни, как на картинке. Пусть она такой и останется, без кровавых мозолей и сбитых ног, сгорбленных и превращавшихся к сорока годам в старух женщин, постоянно голодающих детей и тощей скотины, которую зимой придётся пускать под нож, так как из-за барщины не усели заготовить впрок сена.
  Если дух лени отказывался работать в подобный час, его вполне можно было признать врагом всего живого и мысленно расстрелять. Солнечный свет в кабинете из распахнутых окон, ярко заливавший ковер и высвечивающий все узоры на нем так четко, что делал видимым все до мелочей. Как я давно заметил, это свойственно утренним лучам, лучшему помощнику для чтения. Уют ставшей мне уже привычной комнаты, где у каждого предмета свои особенности, где на столе стоит хрустальный прибор с письменными принадлежностями, а возле него лежит стопка канцелярской бумаги рядом с калильной лампой. Тут же диван, книжный шкаф, карта на стене - все эти детали, вполне явственно видимые, настолько зачарованы необычным освещением, что, кажется, теряют материальность из-за солнечных зайчиков и сами становятся плодом воображения. Но, только не в бухгалтерской книге. Ничто не может затеряться или ускользнуть от внимания и избежать этой перемены, сохранив тем самым реальность. А она такова, что завтра выплата аванса нанятым рабочим. С этим мы справимся легко, но скоро приедут новые, и их надо расселять. Вот тут уже начинаются сложности. Между тем, это маленькое разочарование заставило меня ещё больше радоваться готовности окружавших меня людей помогать. Правда, ровно до того момента, когда обнаружил подчёркнутую красным карандашом строчку цифр. Деревенская стройка выходила с дефицитом. Выкопанный канал пришлось укреплять камнем, и стоимость его возросла почти в девять раз. Опорные стены заводского цеха добавили ещё двадцать процентов к и так не маленькой стоимости здания, но самыми затратными вышли новые дома. Замахнувшись на маленький посёлок, я едва ли ожидал, что это выльется в такие проблемы. Сорок пять каменщиков не справлялись и нанятая дополнительно бригада в семь человек существенных улучшений не произвела. Не хватало строительных материалов. На возведение каждого здания выделялось двадцать четыре тысячи кирпичей, их везли ко мне чуть ли не со всей губернии, и вроде бы беспокоиться было не о чем, если бы... Первая и самая основная беда вылезла со связующим раствором, а именно с недостатком извести. Оказалось совершенно неважно, сколько я готов был платить. Извести от этого больше не станет. И если говорить открыто, в Российской империи много чего не наблюдалось в достаточном количестве. Одни говорят, это из-за войны, другие - из-за блокады и торговых санкций, пришедших с Тильзитским миром, а мне кажется, всё гораздо серьёзнее. Практически нулевая механизация труда и не постесняюсь сказать: чуть ли не первобытнообщинные средства производства. Может быть, в каких-то областях народного хозяйства всё представлялось иначе, но в строительной сфере в Смоленской губернии, неудач вырисовывалось больше, нежели успехов. Следующим недостатком значилось отсутствие должной квалификации у нанятых работников. На словах все были мастерами, а на самом деле, класть кирпич без переделки могли лишь двое из десяти. И хорошо, если эти восемь 'спорных специалистов' чему-то научатся у своих старших товарищей, ведь получить знания другим способом им просто негде. Впрочем, стоит отметить, что многие введённые мною новинки осваиваются весьма шустро: тот же ватерпас или приспособление для ускоренной кладки кирпича. Так что если темпы не упадут, то с каждым днём всё должно становиться лучше и лучше. Однако говоря о квалификации, я имел в виду не только каменщиков.
  - Что ж, - сказал я, закрывая гроссбух, - задача Ваша, господин Семечкин, остаётся прежней. Но, в связи с недобросовестностью поставщиков, придётся сместить сроки по вводу жилья для работников и все силы бросить на окончание строительства цеха.
  'Господин' в пеньковых чунях капельку смутился, и шумно выдохнул, так как последние дни жил ожиданиями грандиозного разноса из-за срыва практически всех графиков, планов и революционных прожектов. А тут, оказывается, подрядчики во всём виноваты и на моё предложение естественно закивал головой, сопровождая словами:
  - Сию же минуту всех на цех!
  Наша реактивная память устроена так, что подталкивает человека стремиться всё намеченное доводить до конца, и если она сконцентрирована на какой-то задаче, то пока она не придёт к какому-то логическому концу, эта задача станет приоритетом, на неё будет обращена львиная доля внимания, хотите вы этого или нет. От неё достаточно сложно отвлечься и практически невозможно забыть. Да что говорить, даже сны станут напоминать, и если вдруг будет найден способ отвертеться от задачи, она всё равно возникнет где-то рядом с сознанием и станет стучать в голове, как назойливый посетитель. Так что Семечкин сам того не сознавая, лишь отложил на время главенство приоритетов.
  Распрощавшись с управляющим, я попытался выяснить, станут ли меня кормить. В домашней жизни мало что может сравниться с приятностью правильно подготовленного и разнообразного завтрака. Мы выходим к нему свежими, на заре нового дня, когда наши чувственные и духовные элементы настроены куда тоньше, чем в более позднее время, и материальные радости утренней трапезы можно вкушать в полной мере, без мрачной укоризны желудка или сознания того, что мы слишком поддались животной части нашей природы. В точности, как в той пословице, предписывающей, что с кем делить, а что отдавать врагу. К тому же мысли наши с утра обладают остротой, а зачастую и искренностью, которую редко способны сохранить до обеда. Я ни в коем случае не призываю повторять завтраки императора Вителлия, упаси господь, нельзя впадать в крайность, а вот немного окунуться в бассейне чревоугодия - вполне по силам.
  Гостиной как таковой у 'тёти' не наблюдалось: вся мебель была в своё время продана. Но кое-что всё же удалось сохранить и даже приумножить. Раскладной обеденный столик 'сороконожка' на тонких и грациозных ножках, накрытый скатертью, привезённой с последней ярмарки, был достоин стать центром и сценой самой радостной трапезы. Запах поджаренных блинчиков с творогом витал вокруг, как благовония в ассирийском храме Мамоны, а тонкость кофейного аромата могла бы порадовать ноздри самой Мании (с лёгкостью бы поменявшей жертвенную бобовую кашу на эти зёрна арабики) или некой иной силы, которая наблюдает за современными завтраками. Лучшим угощением стали сырники со сметаной, своим происхождением напоминавшие о благородном металле, - будучи ярко-желтыми, они походили на тот хлеб, который превратился в чистое золото, когда царь Мидас попытался его съесть. Масло также не было забыто - масло, которое Маруся наловчилась сбивать в новой маслобойке еще до моего отъезда, пахнущее клевером, чуточку сладкое и привносящее очарование пасторали при распахнутых окнах. Все это, в окружении роскошного - по деревенским меркам - фарфора чашек и блюдец, выкупленных у ростовщика фамильных серебряных ложек и с выступившими капельками конденсата на охлаждённой масленке, было расставлено в порядке, который одобрили бы самые важные гости самого губернатора Оша. Впрочем, мне на их мнения... куда важнее для меня одобрение Авдотьи Никитичной, которая впервые с моего появления вышла к завтраку. По недавно приобретённой привычке привносить в окружающую обстановку всю возможную красоту, Маруся собрала букет полевых цветов, и поставила в оловянный кувшин, у которого отпаялась ручка, а потому вполне подходивший на роль вазы. Раннее солнце, столь же свежее, как и всё на столе, проникало сквозь крону раскидистой вишни и прекрасно освещало весь стол. Все было готово. Расставлены стулья и тарелки, под крышками и салфетками сохраняющие своё тепло блюда. Всё здесь к месту и даже Маруся, в белом переднике смотрящая на свою хозяйку глазами полными чистого экстаза лёгкости и счастья. Насколько я понял, поход в монастырь отменялся. Я поздоровался, пожелал приятного аппетита и как только сделал глоток кофе, услышал новость:
  - Сашенька приезжает.
  Поставив чашку на стол, я посмотрел на 'тётю': правду ли она говорит или выдаёт желаемое за действительное, как нередко случается в момент душевных расстройств и личных потерь. Авдотья Никитична выглядела бледнее, чем обычно, и меж её бровей залегла глубокая складка мрачной суровой задумчивости. Но стоило мне лишь обозначить улыбку, и произнести: 'Это самая желанная новость за последнее время', как она тут же ответила своей. Всё же улыбка её была исполнена искреннего тепла, даже радости - едва ли не восторга. И это было самое живое из выражений её лица, которое я когда-либо здесь видел. Улыбка светилась сквозь сдержанность, но крохотная слезинка... Женщина по привычке скрывала её, как, впрочем, и все чувства, переполнявшие её сердце. Такое выражение лица бывает у человека, который слишком долго пробыл наедине с ужасной мыслью в каком-нибудь мрачном подземелье или непролазном дремучем лесу или и того хуже - в иссушающей пустыне, и вдруг увидел знакомые черты самого драгоценного друга, отражающие мирные мысли, домашний уют и плавное течение повседневных дел.
  - Алёшенька, - продолжила разговор Авдотья Никитична, - я тут подумала... сыночек приедет, а в его комнате...
  - А в его комнате живу я? - продолжил я за неё.
  - Да!
  Ну вот, начались словесные комбинации в три хода - от бытия к Платону. Отчего же за недолгих пару месяцев, прошедших после начала нахождения в 'срезе', я не столько заметил, сколько с гнетущим унынием ощутил, что люди по своей сути не меняются. Вместо широких просторов и свежего ветра, которые я обретал в грёзах (перед тем, как в последний раз взялся за 'ядро'), приобщившись к духовному миру начала XIX века, вновь окунулся в тесные прихожие и запутанные коридоры своего беспринципного времени. Так когда же испортил людей квартирный вопрос? Как будто никуда не ведущие разговоры, хочешь не хочешь, всё равно упираются в хлеб насущный.
  - Авдотья Никитична, не вижу ни каких сложностей, - с максимальной вежливостью ответил я. - Как скоро появится Александр?
  - В конце августа.
  - Стало быть, - размышляя вслух, произнёс я, - к пятнадцатому числу я перееду, и надо бы создать достойную обстановку в комнате Сашеньки, да и в гостиной навести порядок.
  
  ***
  
  Через несколько дней после моего не самого тёплого общения с 'названными родственниками' в усадьбу прискакал гонец, передал письмо, дождался, пока я прочту его, и, убедившись в этом, исчез так же лихо, как и появился. В письме было приглашение.
  Да, сегодня у Малкина разворачивалось одно из самых важных событий текущего года: совершалась рекордная по сумме сделка. Меня посадили на почётное место за столом, уставленным изысканными кушаньями, и собрание приготовилось внимать моему звучному и внушительному голосу, а вернее щелчкам объёмного кейса и шелеста билетов. Однако для всех это был не публичный обед, а всего лишь встреча десятка друзей из разных губерний: людей выдающихся характеров и влияния, которые собрались, почти неофициально, в доме общего друга, пригласившего их отметить некоторое улучшение своего благосостояния. Банкету было далеко до французской кухни высших аристократов, и все же он был чудесен. Чуть ли не парная медвежатина, куропатки, лосось, говяжьи копчености, свинина, баранина, добротный ростбиф и другие подобные лакомства, достойные аппетитов торговых мужей, коими и являлись большинство приглашенных. Где те три четверти часа, когда за столом не было не произнесено ни слова? Лишь свойственный доброму застолью шум челюстей, скрежет ножей по тарелкам, да журчание подливаемых напитков. Кушанья, редкие в это время года, были поданы в сочетании со старым сортом мадеры, - рекомендованным самим Жозе Велью - который великолепен в любые времена. Знаменитое вино из сорта Серсиаль, ароматное, мягкой крепости. Закупоренное в бутылки счастье, я бы сказал золотая жидкость, ценой превосходящая жидкое золото, столь редкий и восхитительный сорт, что старые любители вин отсчитывали эпохи своих жизней по возможности его попробовать! Оно уносило сердечные боли, не оставляя похмелья и разливалось в бокалы только друзьями. А посему в зале не осталось никого, кто мог бы помешать торжественной и интимной атмосфере заключения сделки.
  Барсук, сияя, потирал руки. Вот, наконец, достойное его дело на закате карьеры! Ведь это даже элегантно, с этаким налётом разбойничьей романтики: вырвать из лап казны такие деньжища. Ещё в Вологде он рассчитал всю комбинацию и уже отдал распоряжение своему сыну, Марку, подсуетиться с обратным грузом. Причём, таким образом, дабы не ставить в известность французских партнёров, отвечавших за безопасность дороги морем. Да, риск, но кто не ходит с ним рука об руку, тот не пьёт мадеру, а довольствуется лишь кружкой эля. И как только гость из Калькутты реализует контрабандный товар здесь, то можно будет поднять вопрос в обществе об экспроприации его капитала. И плевать на письма уважаемых людей и даже самого лорда Кольчестера. Они далеко, а жирный гусь под самым носом. Однако эту идею уже следовало обозначить среди друзей, но не здесь и не сейчас, а пока пришло время вытягивать невод.
  - Уважаемое общество! - торжественно произнёс Барсук, встав из-за стола. - Наш почётный гость! - делая кивок в мою сторону. - Спешу сообщить, что ранее достигнутая договорённость приняла силу Договора. Не позднее двадцатых чисел сентября весь груз будет отправлен к нам.
  - Рад это слышать, - ответил я.
  - Так же хочу сообщить, - продолжал Барсук, чуть прикусив губу, - что наши партнёры настаивали на присутствии представителя заказчика в момент погрузки.
  - Так и настаивали? - уточнил я.
  - Скорее рекомендовали, - нехотя сказал оратор. - Сами понимаете, сумма немалая, и в случае чего разбираться будет каждый шаг.
  - В таком случае, - вежливо сказал я, - ничего не имею против. В каком месте станет осуществляться погрузка?
  - Ипсвич! - громко произнёс Ёж. - В трактире 'Три чёрных дрозда' следует показать особый жетон хозяину заведения Тому и там уже капитаны судов всё пояснят.
  
  ***
  
  Июль прошёл скоро и совершенно незаметно для молодых супругов Ромашкиных. И если бы не механические часы с календарём, прикреплённые на арке недавно выстроенного здания, то лето растянулось бы на неопределённый интервал от тепла до холода. Наконец, настало то время, когда возник вопрос: что делать пусть и в комфортном, но всё же деревенском домике? Ромашкин, живший всегда в городе - сначала в Москве, а затем в Туле - в первый раз еще наслаждался приятностями сельской жизни. Одни походы на рыбалку и охота на уток чего стоили. А эти стрельбы в тире и безумные скачки на лошадях? К тому же, любовь заглушила на время мысль о городских удовольствиях; но с переменою времени его мысли также переменились. Пастораль и угрюмый вид полей не утешал его, ему хотелось снова оказаться в городе - может быть, по привычке к рассеянной жизни, а может быть, простое тщеславие побуждало его представить свету Анну. И как гром среди ясного неба его застало известие о срочной командировке. Внезапное окончание безделья не просто удивило, а даже обидело. И уже не хотелось ни в какой город, пропало желание показаться в свете, да что уж, он вновь почувствовал себя маленьким Андрюшенькой, заснувшим как назло к самому концу сказки. И если бы не жизненный принцип, исповедуемый как бы ни с самого детства: 'Без меня не завертится мир', и милый сердцу взгляд супруги, то Ромашкин был бы потерян для нас.
  Буквально через день с момента извещения, получив на руки новенькие паспорта, подорожные и подробные инструкции Андрей Петрович вместе с супругой отбыл в Вильно, а оттуда, оставив жену на попечение родной тётке, в Ригу. Как не хотел Ромашкин расставаться с Анной, но здесь вступило правило античного учёного Анахариса, разделявшего людей на три вида: живых, мёртвых и тех, что ходят по морям. Анна боялась вступить даже на лодку в тихом пруду, не говоря уже о морском путешествии на паруснике. А тут, как нельзя кстати, ещё перед самым отъездом из Тулы, было получено приглашение, и грозивший рассыпаться пасьянс случайно собрался.
  В ожидании нужного судна Ромашкин прогуливался по портовой площади Риги уже второй день, и всё это время его не покидало чувство, что им кто-то интересуется. Любопытство или ещё какой-либо неподдельный интерес проскальзывали во взглядах прохожих, в случайных беседах и постоянно сопровождающих его неприятных взору личностях. В обществе и просто на людях Андрей Петрович всегда был наблюдателен, и его наблюдательность почти болезненно обострялась в присутствии опасности. И с той минуты, как он посетил таможню , а затем передал на территории пеньковых амбаров письмо купцу, чувство тревоги буквально витало в воздухе. Он вслушиваться в каждое произнесённое слово и старался прочесть в глазах окружавших его людей то, что оставалось невысказанным.
  Наконец, он остановился возле трактира, где подавали весьма недурное венгерское и какой-то особый сорт пива с мелкой копчёной рыбёшкой, так понравившийся ему вчера. Он готов был зайти ещё дальше в своих догадках, как раздавшийся позади него развязанный смех внезапно прервал его размышления. Из портовой гостиницы появились двое новых постояльцев, солидные господа лет двадцати пяти-тридцати, чьи манеры и речь не оставляли сомнений относительно их родины, или герцогства, как теперь она именовалась. Тёмно-синие рединготы и кремового цвета брюки, заправленные в сапоги с жёлтыми отворотами, с намёком на моду по-французски, задавали тон всему их облику вплоть до двууголок, ставших популярными при Наполеоне. Все детали их экипировки отлично сочетались друг с другом, за исключением двух предметов, из коих один слишком мало подходил для морского путешествия, а другой смотрелся просто странно. Этими двумя предметами были: элегантная прогулочная трость с ручкой слоновой кости и весьма облезлым лаком по всей длине и портплед, в недрах которого угадывался укороченный гладкоствольный кавалерийский мушкетон.
  - Ну, и где этот москаль из Тулы? - спросил тот, в руках которого был портплед, остановившись возле трактира с открытой площадкой и оглядываясь вокруг.
  - Должен быть здесь, - ответил мужчина с тростью.
  Он сразу заметил защищённый от ветра уютный стол, сидя за которым он мог наблюдать за всей площадью и частью улицы, ведущей к порту. Его приятель тут же уловил его кивок, указывающий на стол, и, повесив на спинку стула портплед, с характерной хрипотцой подозвал официанта:
  - Гарсон!
  - Что угодно, месье?
  - Прежде всего, вина и всё (пытаясь подобрать подходящее слово по-французски), что к нему полагается, сообрази там, да живо!
  Официант понимающе улыбнулся и, к явной радости новоприбывших, попытался забавным жестом изобразить, что не знает, на каком языке кому из них следует отвечать, робко переходя на польский:
  - Может ясновельможный пан желает 'Адамовых слёз' и доброй закуски?
  - Откуда? - Уже с краковским акцентом спросил мужчина с тростью.
  - Из Выбрановца. К Вашим услугам, ясновельможный пан.
  - Ну, тогда, любезный, неси 'Адамовы слёзы', да острой закуски. Да поживей. Но для начала надо очистить старое поле боя. Где тут у вас?
  - Идёмте за мной, ясновельможный пан, за кухней как раз есть подобающее место.
  Пока продолжался этот разговор, появилась хозяйка трактира и лично принялась сервировать стол, забавляя гостя анекдотом на основе поэмы 'Мышейда' Игнатия Красицкого. Последовала пауза, и площадь перед трактиром заполнил раскатистый гогот.
  - Вот что, - снова заговорил мужчина с тростью, садясь за стол. - Я тут провёл краткую беседу и кое-что выяснил. Москаль из Тулы уже здесь!
  - Не может быть! Он не мог нас обогнать.
  - Карета из Вильно вчера была здесь.
  - Скажи-ка, любезный, - обратился мужчина с портпледом к официанту, уже возвратившемуся с большим подносом и расставлявшему на столе графин с рюмками, - а с тем русским, не было ли ещё одного? Не особо высокий, крепкий такой, как бычок, с закрученными как у меня усами, с загорелым лицом. Глаза серые... что ещё, седоватый, такой, вроде простой, а взгляд, словно сейчас зарежет.
  - Не, ясновельможный пан, я ж говорил, один он был. Кучер-то по приезду пиво у нас выпил, да и сказал, мол, шибко важного господина вёз, лошадей менял, словно курьерский. Весь из себя довольный, зараза, ясно, что грошей поднял. Выпил он, стало быть, да на биржу подался. Что я, выдумывать, что ли стану?
  - Смотри у меня, харя тюленья! - поднося кулак к носу официанта, сказал владелец трости.
  Случайно услышанный разговор заставил Ромашкина оставить на салфетке с бокалом недопитого вина гривенник и срочно ретироваться в гостиницу. Стараясь не обращать на себя внимания, чуть ли не бочком, он подобно ужу выскользнул из-за стола, и, уходя, не услышал, как поляк-официант, указав на его спину, сообщил землякам о своих подозрениях.
  До самой ночи Андрей Петрович готовился к самому худшему, оставляя в глубине души лазейку, что услышанное в трактире ни коем образом его не коснётся. Однако он поступил так, как герой из прочитанного им недавно романа. Он запер дверь на ключ и подпёр её столом. На кровати соорудил из одежды муляж самого себя, и, накрыв его одеялом, стал караулить, вооружившись сделанным на скорую руку кистенём из кошелька с медно-серебряной мелочью и нескольких талеров, шнура от гардины и вишнёвой палки, принесённой из кухни горничной. Вплоть до полуночи он успешно боролся со сном, но где-то в четверть второго выкинул белый флаг и прикорнул, примостив буйную головушку на стол, подобно Гераклу, задремавшему возле славного города Эфеса и не заметившему карликов-воров, стащивших его оружие.
  Ромашкин не услышал, как по проулку, на который выходило окно его комнаты, проехала телега. Не придал значения и внезапному сквозняку, когда приоткрылись ставни. Зато когда трость со слоновой рукояткой превратилась в стилет, Андрей Петрович внезапно проснулся и не иначе, как находясь под впечатлением остросюжетного сна, где он являлся античным героем, взмахнул кистенём и угодил ночному визитёру точно в лицо. От удара нежданный гость выронил стилет и свалился наружу вместе с половинкой ставни прямо в телегу с сеном. А вот кошель разорвался, и монеты посыпались как горох: в распахнутое окно, под подоконник, на кровать и даже на стол, где ещё совсем недавно изволил видеть сны везучий командировочный. А везучий потому, что звон монет о мостовую невозможно ни с чем спутать, и десятки нищих и спившихся матросов, ошивающихся возле порта на Даугве, моментально оказались у гостиницы. Кто-то приволок с собой факел, и, как сообщала людская молва, до самого рассвета под разбитым окном страждущие находили деньги.
  Последующие дни прошли как по расписанию. Яхта без задержек достигла острова Ханё, а оттуда, при благоприятной погоде вскоре оказалась у берегов Альбиона, но ещё долго, после этого случая, Андрей Петрович носил с собой заряженный пистолет какой-то новой модели.
  Экипаж на Лондон покинул Ипсвич в пять с четвертью утра и лихорадочно устремился на юго-запад. Постепенно укорачивались тени в каменистых пастбищах, а косые лучи восхода золотили широко раскинувшиеся, но редкие леса и окрашивали болота и запруды в желтоватый цвет. Земля графства Саффолк несла на себе печать первых дней осени, однако больше ничего в тех местах, которые проезжал Ромашкин, не напоминало об этом. Ничего, кроме яблок в листве фруктовых садов, листве густоватой, плотной, дающей все основания думать, что плоды всё ещё не поспели; ничего, кроме высоких, ярких кустов золоточника, или как он здесь назывался - Golden-rod, росшего у основания плотин на Гиплинге, которые могли похвастаться разве что голыми каменными стенами. Здесь было изобилие золотых полей ячменя - тут и там встречались разбросанные снопы и, как следствие, уже малочисленные стада овец. Пейзаж можно было бы назвать скудным, если бы не нежность плавных линий горизонта и мягкий воздух, который иногда сменялся туманом, и пустынные бухты Ривер Оруэл, в которых сентябрьским утром вода искрилась голубизной. Андрей Петрович не раз слышал, что Темза в народе именовался не иначе как 'отец Темз', а вот как прозвали Ривер Оруэл, спросить стеснялся, да и не у кого было. Также он знал, что это место называли Гипесвик и, наконец, именно здесь стояла знаменитая статуя Ипсвичской Богородицы, которую в годы Реформации отправили в Лондон для сожжения. Ещё во время учёбы в университете ему рассказывал уроженец Саффолка, что ипсвичи души не чают в этом месте, потому как убеждены, что здешний чистый воздух, как никакой другой, способствует скорому восстановлению сил. Впрочем, всё, что для этого было нужно, находилось во многих местах на земле - это вера в Бога, здоровая вода, размеренная жизнь, почитание традиций и посильный труд. Так что утверждение сие являлось как минимум спорным. А вот что не вызывало сомнений, так это чрезмерная любовь портовых служащих, да многих других обывателей юго-востока острова, к элю и чесноку. В этом ему скоро пришлось убедиться лично.
  Через девятнадцать миль Ромашкин смог обнаружить, что Колчестр оказался не бледной тенью Ипсвича, как говорили на пристани. Единственное отличие - здесь не было того бурления людей, как в порту, когда он ступил на землю Англии, да оно и понятно. Такое количество бездельников можно встретить только у моря. К тому же, удалось разменять пять фунтов на полную жменю шиллингов с прочей мелочью и выпить чаю. Как только они проехали город, определённое оживление наблюдалось лишь в появлении попутчиков и смене лошадей. Выражалось оно в продолжительном стоянии на маленькой, одинокой, похожей на крестьянский амбар станции, настолько удалённой от города, что если бы наблюдатель устремил свой взгляд вдоль местами мощёной извилистой дороги, которая к ней вела, то увидел бы только поля Эссекса по обе стороны. Трое мужчин, громко стуча деревянными башмаками, в высоких шляпах, с мешками и сумками, с неистребимым запахом от чесночной похлёбки погрузили себя в хлипкий экипаж. Сразу же стало нечем дышать, и карета принялась противно скрипеть при любом движении. Ромашкин понял, что его ожидает, и когда жующий табачную жвачку кучер - тощий, постоянно кашляющий мужчина с длинной шеей и густыми бакенбардами - заявил, что если они хотят прибыть в Лондон до наступления сумерек, им следует поторопиться, протянул тому два пенса и сказал: 'Let's go'.
  Кучер всё понял правильно и коней не жалел. После двенадцати часов дороги и ещё одной смены лошадей в Челмсфорде они оказались в столице. Андрей Петрович умышленно назвал неправильный адрес и очень рассчитывал застать Якова Ивановича Смирнова, пока брёл пешком - единственный из всех сошедших с кареты - вслед за экипажем, спешащим в Поплар, один из районов Ист-Энда. Это позволило ему насладиться первой за долгое время прогулкой по парку. Мягкие, расплывчатые силуэты ландшафта с каждым шагом всё больше терялись в сумерках. Всё то время, пока он шёл, его не покидала одна мысль: служащие той организации, представлявшие здесь, в Лондоне, интересы страны, должно быть, регулярно ездили в места, подобные Колчестеру, отправляя почту, или по ещё каким-либо делам. Как они переносили этот постоянный 'чесночный дух'?
  'Молоко! Молок-о-о! Полпинты за полпенни!' - вдруг раздался зычный голос молочницы, придерживающей на плечах коромысло, с которого свисали полные молока подойники. Изнывавший последние три часа от жажды Ромашкин тут же согласился. Вскоре он добрёл до нужного особняка. Необыкновенный чемодан на колёсиках оказался настолько удобен, что Ромашкин совсем не устал и с ухмылкой вспоминал потуги кучера, снимавшего его багаж.
  После того как император Александр I подписал с Бонапартом мир в Тильзите, русские дипломаты покинули Лондон, и пустующий вследствие этого тридцать шестой дом на Хэрли стрит обходился казне достаточно дорого. Дошло до того, что его выставили на продажу, и Яков Иванович, служивший священником при посольстве, присматривал за ним, переселившись туда. Если не вдаваться в подробности, то сам Смирнов вместе с Евстафьевым, с переводчиком Назаревским и секретарём Лизакевичем помимо основных служебных обязанностей возглавляли так называемый 'разведывательный отдел'. Они добывали информацию для Коллегии иностранных дел через обширную сеть своих знакомств, а также пытались воздействовать на английское общественное мнение, используя доступные средства. В общем, занимались тем, чем занимаются 'рыцари плаща и кинжала', хотя упрекнуть их в ведении так называемой 'гибридной войны', разъяснённой в XXI веке Джейсом Мэттьюсом, было несколько преждевременным. Они работали на свою страну теми средствами, которыми располагали, и теми способами, которыми умели. Сейчас же по этому адресу могли обратиться все русские, оказавшиеся в Лондоне.
  Андрей Петрович несколько раз дёрнул за висевшую верёвку от звонка и расслышал, как за дверью раздался звон колокольчика.
  - Здравствуйте, проходите, - сказал юноша лет четырнадцати. - Яков Иванович служит вечерню.
  - Я прибыл из России сегодня утром, - сообщая о себе, сказал Ромашкин. - Имею при себе тайное письмо и посылку для неофициального представителя России в Англии.
  - Яков Иванович будет извещён, - вежливо ответил привратник. - Извольте подождать, я провожу Вас. У нас великолепный зимний сад и теплица.
  Дом, куда впустили Андрея Петровича, был красив и уютен. Общая столовая занимала весь парадный фасад, и широкие двери выходили на террасу и цветник. Направо были комнаты для гостей; слева от столовой - общая гостиная, при ней зимний сад. К нему примыкала комната дочерей Смирнова, имевшая один выход в гостиную, через зимний сад, и наглухо запертая из коридора. Рядом за стеной, особняком, спальня, где, собственно говоря, жил Яков Иванович. У девочек тоже была своя терраса, выходившая в приватный уголок парка (они то и ухаживали за арборетумом), отрезанный от общего сада густой аллеей лиственниц. Там же был разбит ещё один цветник, и когда появлялась возможность, журчал фонтан, поставленный здесь ещё графом Воронцовым. Это был полный поэзии и великолепия мир. Видеть этот уголок парадиза можно было только из одного пункта: сверху, из окна кабинета посла, который Смирнов временно занимал. Оттуда был виден и весь парк, словно из обсерватории. Но об этом мало кто догадывался. Здесь же, опять-таки стараниями графа, стояла оранжерея. В ней распускались олеандры, с их одуряющим запахом горького миндаля, которые все, кроме швейцарца Жоли, - он, пока был здесь, добывал из листьев сердечные гликозиды - обходили стороной. Рядом алели как бы налитые кровью бегонии, и пышная бледно-розовая гортензия гордо красовалась своей шапкой. Теплолюбивые латании дремали в душном воздухе теплицы, а столетняя агава, вывалив свои колючие, и одновременно сочные листья, была как не от мира сего. Эта близость тропических растений, живших рядом своей таинственной жизнью, придавала мыслям прогуливающихся здесь людей немного экзотики. Впечатление усиливалось от обстановки. Мебель была не новая в большинстве своём, скорее всего вышедшая из мастерской Адама Весвейлера: из красного дерева, лакированная, совершенно не похожая на обычные стулья и кушетки, с неожиданными изгибами и капризными линиями в контурах. В комнатах можно было наблюдать уютные кресла 'бертер', и тут же массивные формы курительного стола, имеющие гладкие полированные поверхности и накладные детали из бронзы. Все было здесь индивидуально, художественно и загадочно с первого взгляда. Ни один рисунок не повторялся, и, тем не менее, все гармонировало между собой. И даже не смотря на то, что большая часть накрыта полотном, было заметно, что ей нередко пользовались. Она была ровно расставлена и словно только ждала возвращения хозяина, когда тот неожиданно, мягко ступая по ярко-бордовому персидскому ковру с высоким ворсом, пройдёт всю комнату и, смахнув бледный балдахин с кресла, по-домашнему усядется, закинув ногу за ногу. Полукресла в гостиной в тон ковру были обиты тёмно-красным шелком. На мраморных стройных тумбах по углам в яшмовых вазах благоухали розы. Здесь всё было сделано для удобства и наслаждения отдыхом.
  Ромашкин с полчаса провёл в саду, а затем его проводили в одну из комнат для гостей, предупредив о ежевечернем чае . Поставив чемодан возле шифоньера, Андрей Петрович уселся на низкую и одновременно необычайно широкую кровать с голубым одеялом и кружевными накидками. Перед камином стоял небольшой столик, куда минуту назад мальчик-привратник положил сегодняшнюю газету 'Таймс'. Свет от трёхрожкового подсвечника падал на обитые материей стены, на которых висело несколько пейзажей. Расслабившись, он взял в руки газету и, прочтя заголовок, вдруг вспомнил о письме, которое следовало вскрыть по прибытии. А ознакомившись с ним, рухнул спиной на мягкое одеяло. Пахло розами и миндалем. Было прохладно и немного страшно.
  В двадцать часов Андрея Петровича пригласили отобедать, и питавшийся, скажем так, не очень вкусной и полезной пищей на паруснике, он горько пожалел об отвергнутой им стряпне корабельного кока. Обед вышел более чем скромным, и было такое мгновение, когда Ромашкин даже вспомнил о чесночной похлёбке, но тут же отбросил неуёмные мысли, исходившие из его утробы. Недостаток блюд с лихвой покрывала беседа со Смирновым. Они были с Яковом Ивановичем чем-то похожи, за исключением возраста. В свои пятьдесят шесть лет тот также имел высокий рост, был недурен собой, осанистый, со стройным и развитым телом, тщательно следивший за своей одеждой, избегавший в ней всякого ненужного щегольства и тем самым поддерживающий свой стиль, без всякой чопорной натянутости, который тогда назывался 'классический'. То есть носил на голове парик и был одет по моде конца XVIII столетия. Свойственное этому человеку редкостное сочетание энергии и утонченности сосредоточивалось в его глазах - небольших черных глазах, блестевших, как два оникса, и пронизывавших собеседника острым, пожалуй, чересчур пристальным взглядом, который ввинчивался в вас без всякого усилия, как стальное сверло в древесину. Но стоило лишь начать с ним беседу, как его внимательные и немного устававшие глаза освещались несомненной добротой и серьёзностью, о таких людях принято говорить: не человек, а золото. И это был самый верный эпитет, характеризующий Смирнова.
  После обеда Андрей Петрович передал небольшую бандероль и минут через пятнадцать-двадцать был приглашён в кабинет.
  Смирнов взглянул на часовой шкаф, увидел, что уже как бы пора готовиться ко сну, прошёлся по кабинету и сел на другое кресло, напротив Ромашкина, так, словно они стали находиться в равных положениях. Всё это время Андрей Петрович следил за ним глазами, пытаясь понять, что с ним происходит. Яков Иванович предусмотрительно не стал спрашивать, что ещё собирался ему рассказать гость, и, возможно, для того, чтобы избавить себя от этих подробностей, вдруг принялся говорить сам, свободно и быстро, с заметно изменившейся интонацией и больше тезисами.
  - Я не верю, что Вы от частного лица! Никто не может располагать подобной информацией - указывая на стопку бумаг - в полном объёме. На этих страницах труд десятков, если не сотен людей. Здесь выкладки по урожаю, армии, флоту, финансовому состоянию французской империи. Анализ на два года вперёд! Откуда эта уверенность, что к лету двенадцатого года Наполеон нарушит Тильзитский мир?
  - Яков Иванович, - сказал Ромашкин, сжав ладони с замок, - я не располагаю ни знанием слухов, ни фактами. Мне сложно рассуждать о том, что написано в послании. Ведь я не знаком с содержанием и ни слова не сказал о частном лице.
  - Но вы знакомы с тем человеком, который передал Вам это послание? - Тут же бросил вопрос Смирнов.
  - Безусловно. Я же говорил Вам, чьи интересы здесь представляю. И они сугубо коммерческие.
  - Да, говорили, какие-то паровики Уатта... И эти невероятные по объёму средства пугают меня. Как и то, чего я не могу осознать. Зачем вашему клиенту оставлять стопроцентный залог за посольский дом и делать вид, словно ничего не произошло? Ведь он уверен, что иных покупателей не будет.
  - На этот вопрос я уполномочен дать объяснение.
  - Извольте, милостивый государь.
  - С политической точки зрения, для России будет лучше, если Франция останется в неведенье, что война между двумя государствами проходит только на бумаге карт. Вы понимаете, о каких воюющих странах я говорю. И Ваша задача видится моему клиенту в приложении давления на все имеющиеся точки силы, способные воздействовать на Парламент и влиятельных людей Англии для возобновления серьёзных действий в борьбе с Наполеоном. А так же возврата из заточения наших моряков , томящихся в Эндовере и на плавучей тюрьме. И дабы не отвлекать от основных задач, Вас избавляют от некоторых проблем. Вы здесь, как говорит мой наниматель: 'на первой линии редутов, и не должны отвлекаться на всякие мелочи, такие как нехватка пороха или ядер'. Что же касается выделяемого бюджета, если он кажется чрезмерным...
  - Не кажется, - тихо ответил Смирнов. - Для столь информированного Вашего клиента, думаю, не осталось тайной то, что на содержание всего этого, - Яков Иванович обвёл рукой кабинет, намекая на весь дом, - я отдаю все свои средства.
  - Это давно не является секретом, как для меня, так и для многих наших соотечественников, оказавшихся здесь в непростой ситуации. Ведь тут кусочек России, встав на который, чувствуешь себя дома.
  - Я рад, что это начали понимать в Санкт-Петербурге.
  - В таком случае, - Ромашкин не обращая внимания на последнюю провокационную фразу, извлёк из папки бланк, - извольте пересчитать и расписаться в получении.
  На стол лёг бланк гербовой бумаги с печаткой вензеля Балтазар Балтазаровича Кампенгаузена, и Смирнов в душе усмехнулся: можно сколь угодно пытаться завуалировать любой разговор, покрыть его печатями тайн, но как только наступает финансовый отчёт, всё сразу становится ясно, откуда и куда тянутся нити.
  'Жаль, - думал Смирнов, - у нас до сих пор не уделяют внимания мелочам. Бланк-то какой любопытный: тридцать копеек за лист - это понятно, вензель нового казначея, сменившего Голубцова тоже, а вот откуда тут типографский номер? Впервые такой вижу. Может, III Отделение? Скорее всего... Видимо, для особых случаев. Так-с '... на хозяйственные нужды по собственному усмотрению', однако с такой формулировкой и карибскую эскадру вице-адмирала Кокрейна перекупить можно, хватило бы шиллингов'. И в то мгновенье, пока Яков Иванович изучал бланк, Ромашкин снял верхнюю часть чемодана, нажал на потайную кнопку и стал извлекать пачки фунтов, незамысловато перевязанных пеньковой бечёвкой. Очень много пачек.
  Без сомнения, в предоставлении крова Андрею Петровичу был дан 'зелёный свет', более того, Смирнов посчитал своим долгом, что обязан помочь 'чиновнику находящемуся инкогнито' в силу своих возможностей во всех его начинаниях. Все же для гостя Лондон оказался совершено незнакомым, а для Якова Ивановича стал почти родным. В течение трёх дней они изъездили город вдоль и поперёк, посетили несколько адвокатских контор, заводов, мастерских, клубов, кофеен, подписали договоры о намерениях, оформляли патенты и даже встретились с несколькими лордами, которым Ромашкин за игровым столом проиграл чуть больше ста восьмидесяти фунтов. Этим или чем-то другим, он настолько расположил их к себе, что в компании Болтона и Уатта на следующий день начали отгрузку паровых машин, сдвинув сроки контрактованного времени с другими покупателями. А вечерами они коротали время за чашечкой чая и вели беседы чуть ли не до полуночи.
  Беседа их обращалась к темам, свободное обсуждение которых обычно немало способствует внезапному возникновению доверительной дружбы между мужчинами - таким, как политика, финансовые новости, модные увлечения и человеческие причуды. Будучи на много лет старше и располагая, следовательно, более долгим опытом, Смирнов при обсуждении этих тем имел существенные преимущества. Он мог сравнить Французскую биржу с Английской. Разбить в пух и прах, лживые тезисы Талейрана и сменившего его Шампоньи, упрекнуть в неискренности их лондонского визави Уэсли и раскрыть тайны Венского двора. Объяснить новому другу разницу между Тори и Вигами и зачем Лаваль спонсирует короля в изгнании. Сказать веское слово о веяньях моды, и какое значение в одежде имеют со вкусом подобранные галстуки. Как уловить флирт между джентльменом и леди, которые всего лишь улыбнулись друг другу, и насколько важно отмечать мимику и жесты собеседника в разговоре. Подобные способности привели хоть и несколько сведущего во всем этом Ромашкина в полный восторг. И у него составилось о Якове Ивановиче такое высокое мнение, которое с успехом могло бы поспорить с авторитетом ведущих преподавателей университета, о которых если и не часто, но всё же вспоминал. Простота обращения и живость Смирнова, а также его отеческая забота, укрепили в Андрее Петровиче чувства благоговения перед ним, сохранив в его душе горячую симпатию. Они расставались после крепкого и долгого рукопожатия, обнаруживая, к взаимной радости, что им предстояло встретиться утром за завтраком, а вечером в кабинете.
  И если приезд в Лондон, как и в любой незнакомый город, Ромашкин воспринимал с некой долей исследовательского задора и радости, свойственных путешественникам, то расставание ознаменовалось полнейшей грустью: не по городу - по собеседнику. Он не в первый раз был за границей, любил припоминать прекрасные места, виденные им, и в компании часто рассказывал о них живописно и верно. Как аккуратный путешественник, в своих вояжах он не преминул осмотреть везде все достопримечательности природы и искусства, и обогатить память воспоминаниями, а дневник рисунками. Но так как на это всегда не хватало времени, он старался покупать картины у местных художников. Так вышло и в этот раз.
  Однако для выполнения поставленных задач он должен был возвращаться, но уже мало что зависело от него. А посему, он не спешил и провёл в Ипсвиче неделю, вдыхая великолепный воздух, после пропахшего навозом Лондона, выкуривая бесчисленное множество трубок и разгуливая среди древних причалов, где густо росла трава, а ощущение падшего величия было даже сильнее, нежели в Падуе, в бытность его учёбы, где все камни старинной архитектуры разворовали местные жители. Как и его новые друзья, капитаны яхт - Марк и Джон, он очень нервничал: бывали дни, когда он чувствовал, что не должен здесь оставаться и лишней минуты. Но внутренний голос, витавший где-то в эфире, шептал ему, что его отсутствие позволит им одурачить его. И каждый раз усилием воли он давал себе установку оставаться ровно настолько, насколько собирался, успокаивая себя ощущением, что они ничего не смогут сделать, чтобы избавиться от него, если только не собираются отправиться без груза в Архангельск напрямик и немедленно.
  Все эти дела чрезвычайно тревожили Ромашкина, и лоб его бороздили морщины, когда однажды в субботу, после обеда, он, глубоко задумавшись, направлялся в деревенский трактир, находившийся приблизительно в миле от города. Это был излюбленный приют всех иностранцев, ибо трактирщики тут испокон веку были голландцами, и в нём продолжали сохраняться дух и вкусы доброго старого времени: когда тушёная оленина с кружкой эля была тушёной олениной с приятным на язык напитком, а не гарниром с маленьким кусочком мяса и непонятным пойлом. Помещался этот трактир в старинном, на голландский лад построенном доме, который когда-то, во времена второй англо-нидерландской войны, служил, быть может, резиденцией какого-нибудь пленного богатого фриза. Он был расположен поблизости посёлка Уолтон, напротив косы, прозванной косою утопленников, которая далеко выдавалась в море, и у которой прилив и отлив происходили с необыкновенной стремительностью. Почтенное и несколько обветшавшее здание можно было распознать уже издалека благодаря небольшой рощице, состоявшей из вязов и платанов. Они, казалось, покачивая ветвями, гостеприимно манили к себе, между тем как несколько плакучих ив со своею грустною поникшей листвой, напоминавшей распущенные волосы, рождали представление о заботе, окружавшей этот очаровательный уголок в ещё тёплые осенние дни. Именно здесь можно было услышать все последние новости и сплети с материка, об общинных делах и городских событиях, а также просто выслушать интересные истории, рассказанные старожилами, глубокомысленно дымившими трубками.
  Трактирщик ухаживал за ним с особенною предупредительностью, и это происходило не потому, что он платил более щедро, чем иные посетители, но потому, что деньга, полученная от богача, - а Ромашкин именно таким здесь и воспринимался - всегда кажется полновеснее. У трактирщика к тому же были всегда наготове какое-нибудь словцо или шутка, которые он и сообщал на ухо загадочному русскому, подливая вино из высокой бутылки. Андрей Петрович, правда, никогда не смеялся и постоянно сохранял на своем лице выражение важности и даже угрюмости, чем несколько походил на сноба. Тем не менее, время от времени одарял хозяина знаками своего одобрения, которые, представляя собою нечто вроде хихиканья, доставляли хозяину неизмеримо большее удовольствие, чем раскатистый хохот менее богатого человека.
  - Ну и ночка ожидает сегодня, - сказал трактирщик: в этот момент вокруг дома как раз бесновались, завывали и стучали в окна яростные порывы ветра, предвещавшие внезапный дождь.
  - Не иначе старина Йогер на своём корыте подходит, - сказал хромой на левую ногу шкипер, весьма частый посетитель трактира. - Сколько себя помню, с его появлением всегда начинается ливень.
  - Разве он снова взялся за дело? - поддержал беседу французский контрабандист.
  - Конечно, - ответил трактирщик, - а почему бы и нет? Говорят, недавно ему здорово повезло.
  - Чепуха! - заявил хромой шкипер, добавляя в большую кружку эля что-то из своей фляжки. - В последний раз он еле живым ушёл и клялся завязать.
  - Вы можете верить или не верить, это как вам угодно, - сказал трактирщик, несколько уязвленный словами шкипера, - но всему обществу известно, что только Йогер берётся возить оттуда порох, и если он взялся за дело, то выполнит его до конца.
  Все присутствующие в трактире одобрительно загалдели, но шкипер не сдавался. Покрутив головой и заметив в молчаливом Ромашкине что-то вроде союзника, подсел к нему. Сам он был суетливым человеком с взъерошенными волосами и пышными бакенбардами, переходящими в усы, изнывавшим от желания быть чуточку важнее, чем являлся на самом деле. Однако он никак не находил повода начать разговор и не придумал ничего лучше, как угостить богатого русского его знаменитой лечебной спиртовой настойкой. Андрея Петровича не особенно поразило это предложение: он давно перестал удивляться взбалмошности подвыпивших моряков, поэтому вежливо отклонил просьбу и перешел к другим, более важным делам.
  - Сэр, - не сдавался шкипер, - я заметил, что у Вас нет слуги. Сэр, это неправильно. У меня есть очень хорошее предложение, сэр, семья коттеров. Всего пять фунтов, сэр, и они будут служить Вам до гроба.
  'Господи, ну чего он ко мне привязался как колючий куст к ветроградарю? - размышлял Ромашкин, и случайно качнул головой. - Молю Тебя, что бы всё закончилось хорошо, и этот дурак оставил меня в покое'.
  - Вы не пожалеете, сэр, - пробурчал он, освобождая место. - На рассвете они будут у Вас, сэр.
  Позади гостиницы, где уже неделю проживал Андрей Петрович, была каменная лесенка в несколько ступенек, которая вела на отвесную зелёную насыпь со скамеечкой, обсаженную платанами. Оттуда, раскуривая трубку, хорошо было смотреть на далёкое море, которое, как монах, перебирающий чётки, посылало к берегу волну за волной, и слушать пронзительные крики чаек, и наблюдать за ивами, качающимися в разные стороны, словно стая сирот, вдруг лишившихся поводыря. И в этот момент природной идиллии внезапно появился хромой шкипер. Он держал себя сдержано и почтительно, и, кажется, осознавал, что в происходящем сейчас была прямая его вина.
  - Сэр, - шкипер снял шляпу и поклонился, - я привел их, как и обещал. Вы будете довольны, сэр.
  Среди внутренней бури негодования, которое случается в момент бесцеремонного вторжения в личное пространство, Ромашкин каким-то шестым чувством вдруг уловил, как один маленький человек тщетно старался заставить выслушать себя. Голос у него был слабый, а шум вокруг оглушительный. Он делал какие-то неуверенные движения, выражающие, скорее всего, робость и безысходность. И лишь подойдя ближе, Андрей Петрович расслышал юношу:
  - Какие будут указания, сэр?
  Вскоре прибыло каботажное судно со свинцом, и почти что одновременно с этим событием стали увозить скопившийся на складе порох, с величайшей осторожностью и на отдельный, самый удалённый причал. А ещё через день прибыли две паровые машины Уатта с инженером-ирландцем и тремя подсобными рабочими, готовыми собрать механизм в далёкой России.
  За день до отплытия Андрей Петрович вышел из гостиницы и долго бродил по берегу. Взгляд его блуждал вниз и вверх по бухте Ривер Оруэл, останавливаясь на парусах, слабо мерцавших на голубой воде, скользящих среди тёплого ветерка и утреннего света: впервые они занимали его внимание лишь с эстетической точки зрения. Это был день, который ему вряд ли суждено было забыть, день этот казался ему самым печальным в его жизни. Он не поддался тревоге и навязчивому страху, как это случилось в Туле, когда заявились доброжелатели от полицмейстера. Просто сейчас невыносимая тяжесть страдания легла на его плечи. С каким-то привкусом горечи и меланхолии он почувствовал, что Анна страдает: она казалась ему безмолвной, отчаянно напуганной, замёрзшей и чрезвычайно измученной, чтобы поспорить с судьбой.
  В назначенное время час отплытия наступил. Ромашкин стоял на корме и с каким-то особенным волнением прощался с Англией. Поднятый парус вздулся под теплым ветром, пробегавшим зыбью по глади моря и заскрипел от натуги. Шкипер прошел на нос яхты, осветил себя крестным знаменем, и воскликнул: 'Отчалим с именем Господа!' Один из матросов затянул какую-то морскую песню, другой взялся подпевать; и под гул выбираемого такелажа и песен просторная яхта, приписанная к порту Тенерифе, двинулась вперед, разрезая голубую волну и уносясь на Восток.
  
  ***
  
  В те дни, пока Андрей Петрович прогуливался по бухте Ривер Оруэл, в Вильно произошло несчастье.
  Родная тётка Ромашкина по отцу, Екатерина Васильевна, владела изрядной собственностью, и, будь их семья поменьше, она с лёгкостью могла бы внести в свою жизнь некоторые улучшения, соответствующие её положению в обществе. Ей вполне было по силам завести себе новый экипаж, замостить дороги к именью, время от времени уезжать на месяц... да хоть на воды в Баден, или как острили в то время и в тех краях: нажить подагру и проводить зиму в Крыму. Но обеспечение и обучение одиннадцати детей вынуждало их с мужем вести тихую, спокойную, осмотрительную жизнь и обязывало постоянно пребывать в полном здравии, не покидая поместья. Правда, было ещё одно обстоятельство, о котором предпочитали не вспоминать. Одиннадцатого марта восемьсот первого года муж Екатерины Васильевной участвовал в заговоре и, как большинство заговорщиков, в отличие от своего командира генерал-адъютанта Уварова, разделил печальную меру наказания, а именно ссылки. И для того, кто слишком много знал, подобное взыскание явилось сродни поощрению. Однако это тёмное пятно на репутации могло помешать детям, и глава семейства старался лишний раз нигде не появляться, рассчитывая на людское забвение.
  То, что сначала предписывалось благоразумием, с годами сделалось приятной привычкой. Екатерина Васильевна с мужем никогда не уезжали из дома и говорили об этом с удовольствием. Но они вовсе не требовали того же от своих детей и были рады по мере возможностей способствовать их выездам в свет. Они оставались дома сами, чтобы дети могли его покинуть. Стремясь сделать дом как можно удобнее и уютнее, они при этом приветствовали любую возможность, которая могла помочь их сыновьям и дочерям завязать полезные связи или приличествующие знакомства, не нарушая устоявшиеся традиции. И когда Ромашкин ответил на приглашение, предложив погостить лишь своей супруге, объясняя разлуку сложившимися обстоятельствами, никаких препятствий к этому не возникло. Дело в том, что подобное приглашение являлось как бы расширенным. По традиции достигшим какого-либо влияния и достатка петербургским семьям с прусскими корнями, предписывалось брать на воспитание малолетних родственников, и прибывшие в гости молодожёны тем самым как бы присматривались к тому месту, где, возможно, станут воспитываться их дети. Тем дело бы и закончилось, ко всеобщему удовольствию и согласию, если бы мадам Жульет, навещавшая свою подругу Хорошевскую, не узнала приметное ландо с Тимофеем, привезшее чету Ромашкиных в Вильно. Отомстить за недавнее поражение и выправить промах, при котором была уничтожена группа силовой поддержки французской шпионской сети в Туле, стало для неё навязчивой идеей. Тем более что, судя по всему, секретное ружьё должно было покинуть пределы Российской империи, раз неопознанный мужчина отправился в Ригу. И как только оттуда пришли известия, участь супруги Андрея Петровича была предрешена. Анну Викентьевну похитили спустя полторы недели после нападения на Ромашкина в Риге, во время похода по ювелирным лавкам.
  
  ***
  
  Плотный мешок слетел с её головы одним рывком, и кто-то больно, со словом: 'la poupouille ' толкнул в спину. Анна упала на колени и закусила от боли губу. С трудом сдерживая стон, она услышала, как хлопнула дверь, и кто-то подпёр её, то ли палкой, то ли ещё чем-то. 'Презренна не смерть, - проговорила она, подбадривая себя, - а страх этой смерти'. После абсолютной тьмы похожего на гроб ящика - а это именно он и был - где она провела последние дни, пришлось осторожно раскрывать глаза. Скудно обставленная комната, освещённая единственной свечой с отражателем, вдруг показалась ей роскошными чертогами, как будто перед её широко раскрытыми глазами сейчас разворачивался огромный и прекрасный мир. Здесь была сбитая из досок кровать, табурет, грубая тумбочка и, самое главное, полный кувшин воды. Она осторожно подошла к нему и уже хотела припасть к зауженному горлышку и утолить жажду, как резкий и неприятный запах ударил ей в нос. 'Они хотят меня унизить, сломать, - подумала Анна, - я лучше умру от жажды, чем стану пить мочу!'. И почувствовав, что за ней подглядывают сквозь щели досок двери, схватила кувшин и выплеснула содержимое, стараясь попасть потоком нечистот в ненавистные глаза ей тюремщика.
  Вопли вперемежку с отборной бранью возвестили о правильности выбора прицела. Затем всё смолкло, и через какое-то время погас огарок в противопожарной вазочке, погрузив конуру помимо тишины ещё и в темноту. Анна перестала ориентироваться во времени: утро сейчас или поздний вечер, уже было несущественно. Время стало делиться на смену её караульных, добрых и злых. Первые могли зачерпнуть и передать немного воды из лошадиной поилки да перекинуться парой слов, а злые не делали и этого. Кормить пленницу никто не собирался, и если бы не несколько корок хлеба отданные охранником, то фактически её бы уморили.
  На вторые или третьи сутки заточения от двери убрали подпорку, и внутрь зашёл прилично одетый молодой человек с очень недобрым взглядом, держащий в руке то ли вилы для сена, то ли ухватку для горшков. Не говоря ни слова, он схватил Анну за волосы и прижал её шею этим предметом к стене. Теперь, даже захоти, она не смогла бы причинить никакого вреда подонку, чем тот сразу же воспользовался.
  - Альхен, деликатнее, - вдруг раздался женский голос. - Не испорть товар.
  - Помогите, - хрипя, попросила Анна, уткнувшись лицом в деревянную стену.
  - Конечно, помогу, моя душенька. Я только за этим сюда и пришла.
  Жульет пришлось потратить немного времени, чтобы убедить Анну принять противное совести предложение. Как только было произнесено первое 'нет!', мадам отвернулась, а её подручный принялся сдирать с узницы юбки. И тут Ромашкина применила приём, испробованный когда-то на тульском полицмейстере. Маленький женский кулачок угодил точно в ноздри, и красавчик Альхен схватившись за лицо, пулей вылетел из коморки. Но это было лишь прелюдией у негодяев. Минут через пятнадцать в темницу приволокли юную девушку, с которой совершенно не церемонились. Через крики о помощи и мольбы о спасении, в конце концов, состоялся разговор. Анна не могла примириться с мыслью, что ради неё должен жертвовать собой посторонний человек. И, конечно, осознавала, что позже, в случае открытия всех обстоятельств, месть бандитов, которая падёт на неё, будет ужасна. И все эти рассказы о вероломном нарушении поручиком (которого она едва знала) некого договора - не более чем хорошо прикрытая ложь. А значит, отвечать можно той же монетой, столь любезно предлагаемой этой ужасной женщиной. Наконец, уверенность в том, что для своего спасения она приложила все старания, убедила похитителей, и Анна Викентьевна дала своё согласие. Написанное якобы своему любовнику Полушкину письмо было подписано и сдобрено слезами, а дверь узилища снова оказалась запертой. День должен был повторить предыдущий, лишь с небольшим исключением: стали два раза приносить еду и давали вволю напиться.
  
  ***
  
  Мы часто говорим: трать сокровища своего духа, не копи в себе - вернётся сторицей; плачь, дабы утешиться; скорби, дабы возрадоваться; стремись к совершенству, дабы научить других, смело и без оглядки лезь на этот столб развития, а сорвёшься - падай и место запоминай. Запоминай, где соломки подстелить, где обильно смазано жиром и слишком скользко, а где стоит натереть канифолью и рискнуть. Вроде, всё я делаю правильно, а на душе всё равно неспокойно, слишком стремительно развиваются события.
  Однако стоит честно признаться, что было нечто крайне забавное в том, как я готовил первый цех завода к торжественному открытию. Чуть ли не на цыпочках подкрался к крыльцу проходной - так осторожно, словно все приглашённые могли наблюдать за мной из берёзовой рощи, готовясь немедленно обнаружить меня. Вытянув длинную красную ленту и обвязав ее вокруг колон, положил на надлежащее место ножницы и сразу же отступил в сумрак, словно стремясь оставаться невидимым. Сложно было даже представить, насколько я оттягивал этот момент ещё неделю назад. И не по тому: а вдруг что-то пойдёт не так? Генератор не запустится или, не дай бог, короткое замыкание. В мире всё возможно и не стоит окунаться в крайности. Просто старт уже нельзя было оттягивать бесконечно. С открытием цеха мы договорились с Генрихом Вальдемаровичем об аренде его имения (кто же мог предположить, что штабс-капитану срочно потребуются деньги), а это начало нового этапа, причём с опережением разработанного плана чуть ли не на полгода. В общем, прожекты придётся переиначивать, сдвигая сроки и изыскивая возможности.
  Солнце уже озарило фасад противоположного здания столярного цеха, а значит, уже как минимум пять часов. Минут через пятьдесят должны появиться кареты с приглашёнными гостями, выехавшие от особняка Есиповича, а глазеющая публика уже начала собираться. Вот появилась пятёрка обслуживающих механизмы мастеров, а вслед за ними Клаус Иванович, бывший геодезист и строитель каналов, а ныне ведущий химик опытного производства. Как-то незаметно подтянулись размещавшиеся в Абраменках разнорабочие, тут же и каменщики и даже Маркел Кузьмин, привезший вчера одну из последних партий кирпича с десятком односельчан. В принципе, вся эта торжественная церемония только для них, остальные - риторическая вода, но без присутствия смоленского бомонда, к сожалению, даже в их, глазах настоящих тружеников, она будет не полной.
  - Поздравляю Вас, мой дорогой сосед, - произнёс Есипович, когда церемония закончилась и опорожнившие две дюжины бутылок дорогущего шампанского, новоявленные миноритарные смоленские акционеры расселись по экипажам.
  - С чем, Генрих Вальдемарович? - спросил я.
  - Как с чем? А разве не к этому вы стремились, когда прибыли сюда? Впрочем, - задумчиво произнёс штабс-капитан, - конечно, нет. Я хотел выразить восхищенье, как лихо Вы заполучили в свой карман этих олухов из свиты губернатора и три десятка подённых душ.
  - Думаете, это было необходимо? Три тысячи рублей, как-никак. Вы точно мне подмигивали?
  - После того, как я сам им это предложил, - да. Вы наверно не в курсе, что Ашу пришло письмо из Калуги, где, между прочим, упомянуты кое-какие подвиги смоленских путешественников. Жаловался Его Высокопреподобие.
  - Где Калуга, а где мы, - шутливо парировал я.
  - Это так, - скептически заметил Есипович. - Только для канцелярии губернатора Вам бы этот инцидент просто так с рук бы ни сошёл. Архимандрит в Тихоновой Пустыни хоть и простой настоятель, а до Синода дойти в состоянии.
  - Что-то не пойму я Вас, Генрих Вальдемарович.
  - Да как же Вы не можете взять в толк, - с удивлением произнёс Есипович, - что любая крупная мануфактура здесь завязана на самого! А Вы даже не почесались испросить дозволения. Тем более что маршрут известен, дорогу к Анастасии Казимировне не забыли?
  - Так не проще ли было занести самому?
  - Изволите шутить? Зачем тогда на службе эта куча прихле... ну Вы поняли. Кстати, одна из тысяч идёт на убранство только что выстроенной Верхне-Георгиевской церкви.
  - Генрих Вальдемарович, - с сожалением произнёс я, - а вам не обидно за Россию? Что у нас вот так, всё через одно место происходит?
  Есипович быстро взглянул на меня неожиданно злыми глазами.
  - Вы хотите сказать, Алексей Николаевич, что Вы не желаете, чтобы всё было по-старому?
  - Я думаю, что терпеть прежнее положение вещей невозможно, - резко высказался я. - Так больше продолжаться не может. Я ни копейки больше не заплачу ни Ашу, ни Машу, ни кому-либо другому.
  Минуты две Генрих Вальдемарович ничего не отвечал, и мы молча стояли напротив друг друга. Лицо Есиповича было красное, как помидор, и носило решительное выражение, но вдруг это выражение поменялось, он рассмеялся и тихо произнёс, пожимая плечами:
  - Не будем спорить, и надеюсь, кроме меня Вы об этом никому не расскажете. Ни Вам и не мне менять устоявшиеся реалии, ибо так и до французских событий недалеко. Подумайте об этом, ибо, - прибавил он, покровительственно смотря на меня, - мы даже представить себе не можем, что произойдёт, если исчезнет круговая порука. У нас по-другому не выходит. - Сказав это, Есипович повернулся к ожидающему его экипажу и, усевшись, вдруг высунулся:
  - Конечно, - тихо сказал он, глядя на меня испытующим взглядом, - поступать по совести это Ваше право, но помните: якобинство давно вышло из моды. Однако если Вы так ратуете за Россию, как и я, мы должны идти одной дорогой, и мои мысли совпадают с Вашими. По крайней мере, я так думаю.
  Немного по-военному, коротко кивнув головой, словно произнеся: 'честь имею', штабс-капитан стукнул рукой по дверце, подавая знак кучеру и оставляя меня в одиночестве.
  Мысли неслись в моей голове вихрем, одно предположение сталкивалось с другим, пока я, наконец, не побрёл обратно в цех. Без сомнений, всё, сделанное Есиповичем, направлено только для его пользы. Он давно собирался перебраться в Смоленск, и своим действием набрал дополнительные очки в глазах своих будущих друзей. Но его последние слова... Сплошное противоречие.
  
  ***
  
  Через три дня с момента открытия цеха в двадцати верстах от Борисовки, похоже, свершалось историческое событие. Смоленск просыпался. Тележка пекаря уже протарахтела по улице, прогоняя остатки ночной тишины нескладным перезвоном колокольчиков. Молочник развозил свои бидоны от дома к дому, а вдали слышался рожок рыбака, спешащего предложить дары Днепра. Все эти мелочи не укрылись от внимания Бранда. Момент настал. Дальнейшее промедление могло лишь продлить его страдания. Других занятий у него не осталось: нужно было лишь снять засов с двери магазина, оставив проход свободным, и поправить висевшую на гвозде вывеску, завлекая всех прохожих, чей взгляд мог остановиться на витрине. Последнюю задачу Бранд выполнил, позволив засову упасть с оглушительным, как показалось его напряженным нервам, грохотом. Теперь, когда последний барьер между ним и внешним миром оказался разрушен, он зашёл за прилавок, рухнул в мягкое кресло и принялся полировать бронзу пистолетной рукояти. Спустя пары минут он оторвал взгляд от оружия и посмотрел направо. Рота оловянных солдат выстроилась по одной из полок, их оружие и униформа были раскрашены, как подобало императорской армии, а офицер, в окружении знаменосца и барабанщика, был повёрнут к нему головою и словно спрашивал: 'когда поступят новые ружья?' Что ему мог ответить оружейник, если даже в Туле, от его с Полушкиным новинок убегали как чёрт от ладана?
  Колокольчик на двери прозвучал внезапно.
  - Иван Матвеевич, здравствуйте.
  - Доброго утра... - произнёс Бранд, поднимаясь с кресла.
  - Малкин, Илларион Фёдорович, - представился вошедший.
  - Илларион Фёдорович, прошу, проходите. У нас новые поступления, как всегда есть прекрасные бельгийские ружья для охоты, превосходного качества порох и специальная лядунка с секретом.
  Малкин сделал пару шагов и остановился перед прилавком. Висевшие на стенах образцы его не заинтересовали, и он выжидающе посмотрел на оружейника, требуя всем своим видом эксклюзивности. Наконец, купец произнёс:
  - Я, откровенно говоря, далёк от всего этого, - сказал он спокойно и серьёзно. - Меня не прельщает охота, и я считаю это пустой тратой времени. Однако нынешнее положение дел таково, что моим приказчикам требуется нечто большее, чем сила защищающего их Закона.
  - Я бы рекомендовал нанять охрану, - сказал Бранд. - Даже самое совершенное оружие в руках неумехи окажется бесполезным.
  - Полностью разделяю Вашу точку зрения. И всё же, Иван Матвеевич, мне необходимо приобрести несколько единиц компактного, и желательно надёжного оружия. Такого, как Вы продали Николаю Ефграфовичу Храповицкому в феврале этого года.
  - Пара двуствольных пистолетов Джозефа Эгга? - уточнил Бранд.
  - Вполне возможно.
  - Это очень дорогое оружие, - стал рассуждать Иван Матвеевич, - сорок рублей серебром, и на сегодняшний момент, изделий оружейников 'Tatham & Egg' в наличии нет, а ждать заказа можно более полугода.
  - Как жаль... - выдохнул Малкин.
  - Не испытывайте сожаления, - с улыбкой сказал Бранд. - Думаю, я смогу предложить Вам кое-что получше. Если обождёте минуту, я попрошу подменить меня свою супругу, и мы с Вами спустимся в тир, где Вы всё увидите своими глазами.
  Вскоре, пройдя через подсобное помещение, Бранд и Малкин оказались во дворе, где по ступенькам спустились в недавно отстроенный погреб, по виду напоминающий ледник, только намного длиннее и с необычными вентиляционными трубами. Как только было налажено освещение, оружейник раскрыл перед купцом лакированный ящичек и извлёк из него многоствольный пистолет.
  - Прошу прощенья за свою невнимательность, - с восхищением произнёс Малкин. - Мне сразу бы стоило поинтересоваться новинками. Но, позвольте, а где же...
  - А их и нет! Здесь использован совершенно иной принцип. Надевайте очки и возьмите беруши, - протягивая хлопковые шарики, сказал Бранд. - Вставьте в уши.
  - Зачем?
  - Мы в закрытом помещении, - повышая голос, произнёс Иван Матвеевич, - резкий и сильный звук вдвойне вреден для слуха. А стёкла защитят глаза от горящих частиц.
  Бранд быстро снарядил зарядами стволы, насадил капсюли, и передал оружие Малкину.
  - Подержите в руке, - посоветовал оружейник купцу. - Оцените баланс, наведите на мишень и просто нажмите на спусковой крючок.
  Бах! - раздался выстрел.
  - Жмите ещё раз! - крикнул Бранд.
  Бах! Бах! Бах!
  - Невероятно! - только и смог произнести Малкин.
  - Рекомендую вести стрельбу на двадцать пять шагов, не дальше.
  - С этого расстояния и из ружья достаточно сложно попасть, - с некой долей иронии сказал купец.
  - Если стрелять из гладкоствольного ружья, - поправил собеседника оружейник.
  - Вы хотите сказать, что у пистоля нарезные стволы?
  - У этого - да. Но есть и другие. Всё зависит от цены, которую готов платить покупатель.
  Иван Матвеевич достал из коробки специальный ключ, чем-то похожий на укороченный штопор, и с некоторым усилием вывинтил один из стволов, после чего произнёс:
  - Иногда бывают такие обстоятельства, - серьёзным тоном произнёс Бранд, - когда противника надо обезвредить, напугать, заставить ретироваться, но не убить. Один из стволов можно оснастить дробовым зарядом.
  Принимая из рук оружейника полуразобранный пистолет, купец внимательно рассмотрел его и, положив на стол, произнёс:
  - Не будем ходить вокруг да около. Я уже понял, что мне нужно, а именно семнадцать чудесных игрушек, подобных этому пистолету. Кстати, как Вы его называете?
  - Бундельревольвер, - ответил Бранд.
  
  
  5. Пули и порох
  
  Всем известно, что достаточно овладеть верной исходной позицией, утвердиться в ней, и сразу же бесчисленные построения и манёвры обретут ясность и воссияют отражённым светом соответствий. Это является истиной, как на поле боя, так и в мирной жизни. Однако уборка этого великого урожая истины - труд нелёгкий и отнюдь не скорый.
  Для Александра Леонтьевича в жизни сложилось так, что выбранная им позиция оказалась далеко не лучшей. Бремя денежного долга своему соседу по поместью, другу и однополчанину Арсению Есиповичу приносило ему столько страданья, сколько наверно не испытывал и Титий. Это было испытание совести, одно из самых тяжких для Александра, но он мужественно переносил его. О самых тяжёлых моментах борьбы в своей душе он не сообщал никому: ни своей обеспокоенной матери, ни священнику, ни дневнику, с которым он часто вёл монолог без всяких записей. Именно она, записная книжка, вскоре стала его главным утешением. Только ей он рассказывал обо всех неприятностях, и доходило до того, что Саше стало казаться, что склеенные и прошитые листки в кожаном переплёте прекрасно научилась его поддерживать. Конечно, в своих мыслях он многое воображал, но каждый раз, беря в руки дневник, он верил в спасение на следующий день, и при всей абсурдности сложившихся обстоятельств, этот предмет для него много значил, сохраняя в нём надежду и укрепляя его решимость. По крайней мере, пулю в голову он себе не пустил, и когда ему принесли письмо из дома, первое, что сделал Саша после прочтения, так это запись в свой дневник: 'Спасён от позора'.
  Отпуск был немедленно выпрошен, и вскоре перед Александром Леонтьевичем расстилалась долина, перерезанная конопляными полями и рощами, а там, вдали, за речушкой Лущенка, вскоре должна показаться усадьба, в которой он вырос. Поручик пришпорил лошадь, но буквально через четверть часа бешеной скачки вынужден был останавливать скакуна, не понимая, куда всё подевалось. Несмотря на расстояние, все предметы были ясно видны и только казались совсем маленькими. Но - увы! - несмотря на все старания, он не мог узнать ни одного знакомого с детства места: возле реки в ряд стояли двухэтажные дома красного кирпича. А там, у когда-то старого деревянного моста, из трубы самого длинного здания поднимался дым, и казалось, что сидящий там титан сжигает в огненном горниле все оставшиеся воспоминания детства и юности. Вот тут должно было расти грушевое дерево с искривленным стволом, долгое время служившее ему верховым конем. А около коптильни была канавка с мельничным колесом его собственного изготовления. Скольких трудов стоило ему вырыть ее! Всё исчезло со своих мест. Отчаявшись, он ушёл с дороги и повернул лошадь левее, в сторону Аршин, оставляя реку по правую руку, и вновь остановился. До Александра отчётливо донеслись звуки ружейной пальбы. Доскакав до овражка, он вскоре стал свидетелем довольно таки несвойственной размеренной вечерней деревенской жизни картины. Когда-то обильно поросший разнообразным бурьяном и доходивший до самой воды овражек был весь перекопан и превращён в поле для стрельб. Явно угадывались мишени: как в человеческий рост, так и заметно рослее, напоминающие кавалеристов; а на позициях, слегка скрытых пороховым дымом, находились крестьяне с ружьями под командой одноногого солдата. Пришлось возвращаться, и уже перестав чему-либо удивляться, Александр пересёк по новому мосту речку и стал править к дому.
  Вдруг на дороге, ведущей из усадьбы, показался белый чепчик. Он, как бабочка, порхал между ветками вишнёвого сада, стремясь вырваться на свободу. Иногда сердце видит лучше и дальше глаз: несмотря на большое расстояние, сын узнал матушку. Это была она - он чувствовал это. Казалось, в её маленькой и хрупкой фигуре клокочет бурное пламя, и воздух вокруг неё даже светится от яркого жара. По мере того как приближались родственные души, Саша всё явственнее различал каждую чёрточку её лица. Сколько уже лет, как некогда в праздничный день Пасхи, подмечал он на лице матери эту улыбку. В солнечном сиянии крохотные морщинки на её лбу уподобились затейливым золотым украшениям, седеющая прядь, выбившаяся из-под чепчика, сверкала, будто серебреная струна, и эти родные глаза, полные трепета и любви. На мгновенье Саше почудилось, что перед ним не мама, а сгорбленная под тяжестью непосильной ноши старуха, отдающая все свои силы ради какой-то эфемерной цели, и щемящая тоска вдруг охватило его сердце. Тяжёлым молотом стыда ударило в его душу сожаление. Сожаление обо всех своих неблаговидных поступках и принесённой родным горечи.
  - Сашенька!
  - Матушка!
  - Как я счастлива, ты здесь, ты рядом...
  Солнце в этот час если еще не поднялось над горизонтом, то подбиралось все ближе к его краю. Облака, парящие в вышине, отразили первые его лучи и бросили золотой отсвет на окна и дома деревни, не забыв и усадьбу, которая - сколько бы рассветов она ни встречала - сейчас буквально расцвела. Отраженный свет сумел показать довольно ясно всю обстановку комнаты, в которую вошёл, спустившись по лестнице, Александр: высокий потолок, который следовало бы давно побелить, голые, лишённые обоев или ткани деревянные стены и большая печь, облицованная расписной плиткой. На полу комнаты лежал привезённой отцом с Турецкой войны персидский ковер изначально богатой расцветки, но за минувшие годы настолько истершийся и поблекший, что ранее отчетливые узоры слились в один неопределенный оттенок. Что же касается мебели, там стояли два стола: один, вырезанный с поразительной фантазией и способный поспорить количеством ножек с сороконожкой, и второй, более тонкой работы, появившийся со слов матери совсем недавно, с четырьмя длинными ножками. На этот стол было страшно что-либо поставить, поскольку ножки выглядели такими тонкими, что казалось удивительным, как этот столик сумел выстоять на них хоть какое-то время, а тем более с толстенной книгой, из страниц которой торчала закладка. Полдюжины стульев расставлено в комнате, прямых и жестких, словно их специально создали для доставления неудобств сидящему, и это было видно невооруженным взглядом и вызывало самые неприятные подозрения относительно мастера, их создавшего. Единственным исключением было антикварное кресло, наверно, начала прошлого века, с высокой спинкой, отличавшееся просторной глубиной, заменявшей ему недостаток удобных мягких подлокотников, присущих современным образцам. Оно стояло у самого окошка рядом со столиком и видимо служило для приятного чтения.
  Украшений в комнате было лишь два, если их можно назвать таковыми. Первое - это гобелен с картой Поречского уезда, изготовленный вручную некими талантливыми вышивальщицами, украсившими ее гротескными фигурами былинных и сказочных персонажей и диких животных, в числе которых можно увидеть и медведя с барсуком и даже бобра с лисицей. Вторым украшением был портрет отца - старого штабс-капитана: в полный рост, в треуголке, парадном мундире и двумя орденами; одна рука его упиралась в бок, другой приподнимал украшенную драгоценными камнями рукоять шпаги. Последний предмет удался художнику лучше прочих и изображен был с куда большей выразительностью, нежели предметы одежды или шёлковая драпировка с барабаном, создающая торжественный фон. Напротив него стояла Авдотья Никитична, оказавшись лицом к лицу с этим портретом, и смотрела на покойного мужа странным взглядом из-под нахмуренных бровей, который люди, незнакомые с ней, определили бы как выражение горькой злости и недовольства. Однако ничего подобного в нём не было. На самом деле к изображённому на портрете она испытывала истинное почтение, а странно нахмуренные брови и сузившиеся глаза являлись лишь невинным следствием ее близорукости и попыток заставить свое зрение сменить расплывчатые очертания объектов на четкие линии.
  - Вот, Леонтий. Приехал наш сыночек, - тихим голосом сказала Авдотья Никитична, смахивая платком какую-то пыль с полотна. - Мы сейчас позавтракаем, да сходим к тебе на могилку. Заждался, небось.
  
  ***
  
  Если полдень здесь проходит в постоянной работе и напряжении, то вечер вносит в мою жизнь необходимую душе толику благодушия. Приглушается на небе золотое сиянье, этот резкий дерзновенный блеск, который слепит глаза и немного раздражает, сдаёт позиции и убегает за горизонт. Теперь умиротворённое, дружелюбное небо изливает нежность и мир, и проникающие в душу чувства вселяют в неё такую же нежность и умиротворение. Это редкий миг, когда небо и душа сближаются в понимании друг друга, и стоит замереть и оглядеться. Гибкие как девичей стан стволы вишни стоят неподвижно и смотрят почти как разумные существа, слегка шевеля листьями. Чуть дальше, в роще, раздаются тихие и короткие трели птиц, и в этих звуках угадывается сознание уюта и счастья в родном гнезде. Там, за речкой, утомленное, сытое стадо вереницей бредет с пастбища и останавливается на водопой у запруды, где под ивами лениво плещется вода. Сейчас зазвонит колокол к вечерней дойке, и хозяйки во всех домах станут готовить вёдра. А пока запоздалый воз с сеном скрипит на темнеющей дороге к мосту. Все так спокойно, так просто и нежно, дорогая моя Смоленщина, что, сидя где-нибудь на деревянной колоде, я всей сущностью чувствую проникновенную благость природы. Я в таком согласии с ней, что душа моя, огрубевшая в мирской грязи, уже не помнит ни одной мысли, которую нельзя было бы рассказать святому. Об одном сожалею, что миг сей длится недолго.
  Встреча с приехавшим 'родственником' и мной произошла следующим вечером и началась с разочарования. Саша не завоевал моего расположения с первых минут общения ни интересной наружностью, ни словесной ловкостью. Он не был мягок или резок, скорее безразличен, а манеры его обретали привлекательность лишь при более близком знакомстве и то, с натяжкой. Застенчивость мешала ему показывать себя с выгодной стороны, но, когда он преодолевал эту природную робость, всё его поведение говорило об открытой и благородной натуре. Ему был присущ немалый ум, прекрасно развитый образованием, о чём свидетельствовало наличие множества книг в его комнате и правильность речи. Но у него не было ни способностей, ни склонности отличиться на каком-либо полезном для карьеры поприще, как того желали покойный Леонтий Николаевич и Авдотья Никитична. Конечно, родителям не терпелось, чтобы сын занял блестящее положение в свете или хотя бы подобающее среднестатистическое для создания крепкой семьи. Возможно в ожидании этих великих свершений они удовольствовались бы и тем, чтобы Сашенька просто продолжал военную карьеру и закончил её как минимум в майорском чине. Но Александра не влекли не карьерный рост, ни выгодная женитьба. Сам он мечтал лишь о домашнем уюте и тихой жизни частного лица, иногда путешествовать, изучать мир, но всё после того, как выйдет в отставку.
  Беседуя с ним на отвлечённые темы и по существу, я плавно переходил к основной цели его приезда, а именно получению доли наследства.
  - Дядя успел перевести все активы в билеты, иностранные, - сказал я, доставая сложенную втрое бумагу, - и завещал нотариальным актом, совершённым ещё за неделю до смерти, весь капитал мне и своему брату. А так как Леонтий Николаевич, царство ему небесное, скончался, то его деньги принадлежат тебе.
  - И какая там сумма? - спросил Саша.
  - Внушительная, - ответил я, выкладывая на стол стопку пятисотфранковых банкнот. - Двадцать пять тысяч франков. Надеюсь, обойдёмся без стряпчего.
  - К чёрту деньги! - вдруг сказал Саша. - Расскажите, как умер дядя?
  - Подробности мне не известны, знаю только, что последнее время он испытывал недомогание и много времени проводил в постели. Морской воздух и пляжи в Биаррице ему не помогли. Я думаю, его отравили.
  Александр явно удивился моему ответу, и на пару секунд его выражение лица говорило именно об этом. Его брови высоко поднялись, а нижняя челюсть слегка опустилась, не говоря уже о широко раскрытых глазах - зеркале души.
  - Какая страшная смерть... Я как-то почитывал трактат Амбруаза Паре о ядах, жуть. Странно, хоть мы и не были знакомы, а отец никогда не рассказывал о своём брате, и бабушек с дедушками, которые хоть что-то могли поведать, не застал во здравии, я всё же испытываю печаль и горечь. Искренне сочувствую.
  - Спасибо, - ответил я. - До этого года я тоже о вас ничего не слышал, так что, думаю, пришло время узнать друг друга поближе.
  - Право, не знаю, - с некой растерянностью произнёс Саша, - будет ли у нас такая возможность. Мне послезавтра уже надо выезжать, а есть ещё некоторые неулаженные дела, и хотелось бы как можно больше провести времени с матушкой.
  - Жаль, что на что-то серьёзное времени никогда не хватает. Впрочем, за столь короткое общение, я понял, что доверять Вам можно, а посему я хотел бы сделать предложение.
  - Если Вы станете настаивать, - вдруг перебил меня Саша, - чтобы я выкупил обратно имение, то спешу Вас разочаровать: полученные от наследства деньги едва покроют мои долги.
  - Пожалуйста, дослушайте меня. Речь пойдёт совершенно не об этом.
  - Прошу простить мою неучтивость, - извинился Саша. - Просто с самого начала разговора я ждал этого предложения.
  - Так вот, уже сейчас в армии идёт реорганизация, и, дай бог, в будущем году мушкетёрские полки, наконец, получат новые пехотные ружья, и недоразумение Аустерлица более не повторится. Как Вы заметили, в Борисовке построен небольшой экспериментальный завод, где помимо прочего изготовляется новейшее оружие, и было бы неплохо, если Вы, отправляясь в полк, взяли с собой несколько штуцеров. Задача следующая: до конца года вооружить своё подразделение предоставленным оружием и испытать его в походных условиях, произведя не менее одной сотни выстрелов из каждого образца. Естественно, подготовить грамотный отчёт.
  Александр встал из-за стола, и, подойдя к окошку, распахнул его, жадно вдохнув с улицы, словно почувствовав недостаток свежего воздуха. Сверчки уже начали свой концерт, какие-то крупные насекомые порхали в листве вишен, и вместе с этими звуками в комнату ворвался аромат сада. Повернувшись ко мне лицом, он произнёс:
  - К сожалению, я не смогу вам помочь. Мой полковник не позволит перевооружать солдат, не говоря уже о порохе и пулях, которые будут истрачены. В этом году даже стрельб ещё не было.
  - Неужели настолько всё плохо? - с удивлением спросил я.
  - Отчего же плохо? - стал рассуждать Саша. - Пороховые заводы работают в полную силу, где только возможно закупается свинец, закладываются магазины. Просто держава готовится к новой войне, и от этого случилась вся экономия. В полках проводят учения, а мы запрещаем точить сабли и докладываем, сколько зарядов было сохранено, вместо того, чтобы учить нижних чинов прицельной стрельбе и рапортовать о поражённых мишенях. Нет экономии лишь у артиллеристов. Так что, мой Вам совет: делайте пушки.
  - Нет - так нет, - отрезал я. - Замечу, что если Вы надумали засвидетельствовать своё почтение Есиповичам, то с недавнего времени они перебрались в Смоленск.
  - Покорно благодарю, но я уже знаю от матушки, что Генрих Вальдемарович проживает в городе. Арсений письмо просили передать, да и у коменданта отметиться необходимо.
  Я посидел ещё некоторое время, погрузившись в свои мысли. Потом встал и протянул руку:
  - Удачи Вам, Саша и берегите себя, - сказал я, прощаясь и пожимая Александру руку.
  
  ***
  
  У меня нередко бывали минуты, когда я живо чувствовал, что в жизни, которая выпала на мою долю, есть своя прелесть, и вот сейчас, покончив со своими делами, я продолжал стоять и смотреть на небо, но уже не с целью отвлечься, а с восхищением, как на прекрасное произведение искусства. С минуту я стоял словно потрясенный полной отчужденностью этой живущей своей жизнью бездны, или, вернее, ее непричастностью ко всему людскому, ибо на всем пространстве, которое она обнимала, не было ни видно и ни слышно, ни души. Люди с их проблемами, как будто и не существовали, и, казалось, не было ни одного земного существа, кроме меня.
  Так я простоял, поглощенный своими мыслями, глядя прямо перед собой в необъятную даль, и прошло некоторое время, прежде чем я с удивлением обнаружил, что бывает иной раз, очутится человек где-нибудь совсем один ночью, и ему становится не по себе, и он ждет и надеется, что вот-вот кто-нибудь появится вблизи. Но еще более трудное испытание, это обнаружить около себя чье-то таинственное присутствие, когда все чувства, и восприятия, и память, и чутье, и сопоставления, и доводы, и догадки, и умозаключения, и все доказательства, которыми располагает логика, - всё вселяет в тебе полную уверенность, что ты в полнейшем уединении. Увы, действие артефакта всё чаще беспокоит меня, словно опасность где-то рядом.
  На ночь глядя, я уехал в имение Есиповичей, где с раннего утра засел за работу, которая, к слову сказать, совсем не спорилась. Испытывая долю огорчения от недавнего разговора и пытаясь заглушить тягостные мысли, я никак не мог сосредоточиться. Подключение 'родственника' к армейским испытаниям нового штуцера казалось мне довольно неплохой идеей, пока не получил отказ, причём аргументированный. На первый взгляд, в предложенной мною формуле, всё было ладно, и только разобравшись детально, я понял, какую ошибку совершил. Ставя задачу, в первую очередь стоило обращать внимание на правильно расставленные приоритеты, что я полностью проигнорировал, и на корню загубили нужное начинание. Слово 'родственник' необходимо было заменить на 'заинтересованное лицо'. Впрочем, к чему уже махать кулаками? Ведь основной целью было для меня хоть чем-то помочь Саше и это предложение, пусть и косвенно, явно поспособствовало бы его карьере, но не срослось. Каждый человек куёт своё счастье сам и в моей истории, Александр закончил свой жизненный путь весьма скверно: связался с декабристами и как следствие, оказался в Сибири. Видимо, судьба у него такая.
  День пробуждался медленно, и вместе с новыми чаяниями, связанных с визитом Полушкина, поглотив собой лёгкий завтрак, а также стопку исписанных листов, в которых угадывались письма разнообразным людям, в разных городах, но объединённых одним занятием - пошивом верхней одежды я позволил выйти во двор, где возле пруда, Иван Иванович уже седлал коня. Погруженный в задумчивость, я бродил среди деревьев, как вдруг до меня донёсся стук копыт, и вдали показался несущейся к именью всадник.
  - Отец! - не слезая с седла, крикнул Ваня. - В Каспле карета остановилась, тебя разыскивают.
  - Есть подробности? - взволновано спросил Полушкин.
  - Их двое, басурмане, но говорят по-нашему. Мадам Жульет и какой-то Альхен. Вчера прибыли, издалека. Дама в трактире осталась, а спутник её про тебя разнюхивал и уже знает где искать. Трактирщик племянника к нам направил, когда они собираться в дорогу стали, думаю, скоро будут здесь.
  Новость заставила нас собраться вместе, и едва был принят план действий, а Тимофей с братом перезарядили пистоли, как с чердака стал докладывать наш дозорный о приближении старых знакомых. Все заняли свои места, а Степан, исполняющий роль дворецкого, пристроился у двери. В это мгновенье к особняку подъехал экипаж, запряжённый четвёркой взмыленных лошадей, которые резвой рысью подкатили его к крыльцу и стали топтаться на месте, пытаясь выровнять дыхание. Кучер откинул лесенку и из экипажа, в сопровождении бывшего чиновника казённого завода появилась дама. Её спутник передал появившемуся дворецкому сложенный вдвое листок бумаги, прообраз визитной карточки, и через минуту - ровно столько понадобилось даме привести дорожный костюм в порядок - Степан проводил гостью в кабинет бывшего хозяина, оставив мужчину дожидаться в гостиной.
  Несмотря на мужское платье, вне всяких сомнений, она была прекраснейшим цветком империи, воплощением её духа, высшим выражением утончённой грации и пронизанной интеллектом чувственности.
  - Я слышал, что поэты именуют Вас Венерой Победительницей, - сделал я комплимент, - я же вижу божественную Диану.
  На её милом лице показалась едва заметная тусклая улыбка. Это было больше похоже на эскиз улыбки, так сказать маленький взнос в счёт большого долга, который она обязалась оплатить. Уголками губ она как будто говорила, что была бы рада улыбнуться по-настоящему, но у неё нет на это ни времени, ни желания, так как знает все наши дальнейшие действия наперёд, и это вызывает у неё скуку. Жульет уселась в кресло напротив меня, и кокетливо наклонив голову набок, произнесла:
  - Не стану обсуждать решимость вашей милости, без сомнений, оправданную, однако я не хотела бы вовлекать в лишние стычки ни себя, ни Вас с Вашим достойным другом, так что, не обессудьте.
  Выложив передо мной на столик записку от Ромашкиной, и дождавшись, пока я прочту, она продолжила:
  - Я предпочла бы встречаться с Вами совсем при других обстоятельствах, но у меня слишком много забот и мало времени. А теперь к делу. Я пришла за настоящим штуцером, и видит Бог, сегодня я его получу.
  - Вас чем-то не устроил штуцер, полученный в амбаре? - удивлённо спросил я.
  - Не время острить, месье. Кроме меня, здесь это никто не оценит. Я смотрю, у Вас на столике часы. Пожалуйста, переверните. Спасибо. Когда весь песок ссыплется, штуцер должен быть у меня в руках.
  - Помилуйте, - снисходительно произнёс я. - Что Вы ещё захотите иметь в руках? Может, секретную карту империи, которую так ищет Лористон, или прогноз на урожай одиннадцатого года?
  - Я всегда получаю всё, что захочу. А чтобы подстегнуть Ваше рвение, напомню: с мадам Ромашкиной остались мои люди. Они настолько несдержанные, что даже в моём присутствии позволяют себе вольности. Рассказать, что случится, если я не появлюсь вовремя?
  Я взял в руку колокольчик и позвонил. Спустя полминуты дверь в кабинет отворилась, и Степан внёс поднос с фруктами, графином с ликёром и рюмками. Дождавшись, пока напиток будет разлит, я незаметно для собеседницы подмигнул своему помощнику, сигнализируя о начале мероприятия и произнёс:
  - Принесите красный кофр из арсенала.
  - Сию минуту, - пробормотал Степан и незаметно исчез, прикрывая за собой дверь.
  Поднеся рюмку гостье, я взял в руку крупное яблоко с подноса и нарочито громко стал восхвалять лечебный напиток.
  - Прошу! Попробуйте. Это не простой напиток. Почти двести лет рецепт ликёра шартрез скрывают монахи-картезианцы. А им он стал известен из старинных манускриптов, которые они же и сожгли, дабы похоронить тайну. Но...
  - Разве не аптекарь Мобек его изобрёл? - удивлённо произнесла Жульет.
  - Что Вы, Жером Мобек лишь повторил эликсир долголетия. И все эти 'гранд-шартрезы' или зелёные настойки, выдаваемые за чудодейственные микстуры, к сожалению, не более чем блеклая тень истинного напитка.
  В то время, пока я занимал разговорами о ликёре гостью, Тимофей со Степаном оглушили Альхена и, связав его, с величайшей осторожностью перенесли в пустующую оружейную комнату. Сначала его, а затем и кучера кареты. Так что, не услышав лишнего шума, мой рассказ о ликёре немедленно прервался.
  - Впрочем, - сухо произнёс я, - мы заболтались, а песок практически весь высыпался. Вы хотели поведать мне о своих фантазиях про Анну Викентьевну? Я Вас внимательно слушаю. Расскажите, мне будет интересно, а то моя экспериментальная вивисекция весьма бедна. Я вот, пока не могу представить, с чего мне начать: то ли раздеть вас и обварить кипятком ноги; то ли сначала выколоть вам глаз?
  - Вы ненормальный? - испуганно произнесла Жульет.
  - Девочка, не в уме оказалась именно ты. Вместо того чтобы просто купить у поручика его штуцер, пусть даже за фальшивые ассигнации, которыми тебя изрядно снабдили, ты начала совершать ошибку за ошибкой. Сначала послала каких-то бандитов, а затем сама попыталась исправить свой промах и ещё больше накуролесила. Неужели ты до сих пор не поняла, что тебе надо молиться всем святым, дабы только выйти отсюда живой.
  - Шутите! Это хорошо. - Жульет справилась со своим неожиданным испугом. Холодное презрение и ненависть исказили её прекрасные черты, и она принялась обличать меня, разумно выбирая стиль нападения, нежели защиты. - Почему Вы так невежливы в обществе дамы? Безосновательно злы и пытаетесь говорить о разных мерзостях? В прежние времена Вы умело оживляли общество у Градоначальника своими шутками, да и в одном известном амбаре повели себя на редкость галантно, хоть и необычно. Я с пиететом отношусь к необычным людям.
  'Поверь, уж я-то постараюсь соответствовать этому образу, - подумал я, протирая крупное зелёное яблоко платком, - отвлечь бы тебя на секунду. Кто знает, что ты там в своей голове припрятала'.
  Момент настал буквально сразу же. Жульет продолжала нести всякую чушь и, не вставая с кресла, нагнулась к отвороту сапога (карманов у неё что ли нет?), пытаясь что-то достать, когда я стремительно закрутил платок вокруг яблока и получившийся кистень обрушился на голову гостье. Безусловно, бить женщину даже в такой ситуации не совсем правильно (Жульет и в голову не могло такое прийти), но в своё оправдание могу лишь сказать: я действовал с минимальным для неё ущербом. Причём при явной угрозе своей жизни - спрятанный в её сапоге стилет тому подтверждение. Кстати, обещания даме надо выполнять, где там шнурок для вызова? Ага, вот он. Хороший дом у Есиповича и, главное, комнат много.
  Буквально звенящая тишина прервалась стуком молотка по чему-то мягкому и влажному, а за этим раздались громкие и продолжительные вопли. Затем вой и крики уже не прерывались. Свыше четверти часа тянулись жуткие терзания, пока леденящие душу свидетельства агонии не стихли до неразличимых стонов и слабых всхлипов, от которых мороз пробирал слушателей до костей.
  И опять все смолкло. Дверь в оружейную комнату медленно раскрылась, явив взору Жульет тело её любовника Альхена, бывшего чиновника казённого завода, привязанного к стулу с высокой спинкой. Пытки исказили его черты и превратили в самое пугающее зрелище, какое может представить человек. Капли холодного пота, выжатые перенесенными страданиями, проступили на посиневшем от вздутых вен лбе и увлажнили перекошенное лицо. Остро пахло испражнениями и горелым мясом. Глаза, выкатившиеся из орбит, и растопыренные пальцы без ногтей словно укоряли её, допустившую подобное.
  - Меня интересует, - произнёс я, - в какой комнате особняка в Шмолино Вы держите Анну Викентьевну. И ответ я хочу получить в течение этого получаса, пока не пришёл конец моему терпению. Время пошло, через пять минут смогу пообещать лишь безболезненную смерть.
  - Вы негодяй! - крикнула Жульет, переминаясь босыми ногами.
  - Тимофей, мой вопрос ты знаешь. Принимай клиентку. И да, передние зубы говорить не мешают, но могут укусить.
  Я взял стоящую в углу железную кочергу, загнутую на конце буквой 'г', оценил баланс и с размаха, словно в руке оказался клевец, всадил в макушку привязанному к стулу насильнику и предателю.
  - Быстрая и безболезненная смерть, - прокомментировал я свой удар.
  - Она не в особняке! - завизжала Жульет, как только рука Тимофея схватила её за шею. - В особняке засада. Её заперли в конюшне, в чулане конюха.
  - Продолжай, - сделав знак Тимофею отпустить даму.
  - Мне нужны гарантии, - всхлипывая, проговорила Жульет.
  Француженка польских кровей рассказала достаточно много. Уверен, во все тёмные дела своей службы она никого посвящать не собиралась, но даже полученного откровения хватило бы на немедленную смерть. Воистину, под личиной ангела скрывался дьявол. Не спорю, ей было за что мстить, и в какой-то момент я даже проникся её рассказами, сопереживая и понимая неотвратимость и правильность содеянного. В каждом из случаев она показывала мотивацию своих поступков с такой стороны, что, ставя себя на её место, волей-неволей начинал осознавать: поступил бы так же. Ибо из всего услышанного выходило, что справедливость явно на её стороне и лишь стечение роковых обстоятельств заставляло её совершать неблаговидные поступки. Если б я не представлял характер Жульет и ее пылкую страсть к расчёту и манипуляции, то не смог бы противостоять ей и четверти часа. Восприимчивое воображение ее постепенно разжигалось, она бессознательно вступала в эту привычную для нее сферу, осваивалась в ней и почти незаметно входила во вкус новых, неведомых ей доселе ощущений. Она умело поддерживала в собеседнике мысль, внезапно мелькнувшую перед ним, что она раскаялась, и встала, наконец, на путь истинный, что до сих пор она жила поддельной жизнью, теша своё самолюбие, а не сердцем и душою. 'Вот оно, настоящее-то счастье, - твердила она мне, - делить жизнь с человеком благородным, возвышенным, отдавать себя всю, без остатка, черпать свои наслаждения в одних чистых источниках первобытной простоты. Как слепы женщины, которые предпочитают пустой блеск в свете мирному счастью, которое они могут доставить любимому человеку! Я пренебрегала своим настоящим назначением. Судите меня!' Впрочем, всё это похоже на откровения рецидивистов, маньяков, насильников и убийц, - ищущих себе оправдания. И когда я предложил Жульет оформить всё сказанное на бумаге или вновь оказаться в известной комнате, из неё словно вылетел стержень воли.
  Вечером мы уселись за стол в гостиной и стали держать совет.
  - Ситуация сложная, - говорил Полушкин. - Это не простые наёмники, они все из одного полка. Гвардейцы Макроновского. Тот иуда с казённого завода, Пономарёв, много чего про них рассказал. Помните, когда наши уже подходили к мятежной Варшаве, случился бой под Кобылкой, и Александр Васильевич взял пленными почти тысячу. Думаете, ляхи долго разгребали снег в Сибири? Так что они здесь больше за идею: 'Литва от можа до можа', чем за деньги.
  - Спасибо, что просветили, Иван Иванович. Значит, станем планировать со всей тщательностью, - только и сумел я из себя выдавить.
  - Вы полагаете, что и я взялся бы за это дело просто так, с налёта?! - усмехнулся Полушкин. - Милостивый Вы наш Алексей Николаевич, если б я мог только с ружьём и саблей, я бы давно очистил весь уезд от каторжного сброда. Даже наше приключение месячной давности было по большому счету пустяковым дельцем. Теперь же нам предстоит своего рода состязание, я бы даже назвал его благородным поединком. Когда мы попытаемся проникнуть туда, куда, по хвастливым уверениям мадам Жульет, посторонним все пути заказаны, супротив нас встанут первые сабли. Взять штурмом это гнездо, оплот ублюдка Понятовского, например, является для меня вопросом чести, но для осуществления такого замысла потребуются полдюжины отставных солдат моей роты и две недели тщательной подготовки, в то время как с Анной может произойти непоправимое. Вполне возможно, что у Жульет есть подельник, следящей за ней, и если он уже несётся во весь опор в Герцогство, сообщить, что что-то пошло не так, тогда поверьте, всё станет бессмысленно.
  - Безусловно, - согласился я, - этот вариант также нужно рассмотреть. Теперь, что мы знаем? Противник прекрасно вооружён и имеет боевой опыт. Их тринадцать, включая старого привратника, сына Понятовского и двух его цепных псов: Ярослава и Леха. Они ждут нас, и, скорее всего, каждый аршин усадьбы доставит нам неприятность. Но иного выхода у нас нет.
  - Дело будет не из легких, - пробурчал Полушкин. - Уж поверьте мне.
  - Но что с того, дорогой мой Иван Иванович, что с того? Урзернская дыра также считалась неприступной, однако русское оружие праздновало викторию на Чёртовом мосту. Мужчине свойственно стремиться к подвигу, а иначе, зачем нам жить?
  - Предпочел бы пока не прыгать выше головы, - рассмеялся Полушкин в ответ, - а подвиги совершать исключительно в других местах.
  - А придётся, насчет этого не сомневайтесь, - ответил я. - Давайте-ка я введу Вас в курс своей задумки и сообщу то, что вы упустили. Я полагаю, что все трудности вполне преодолимы. В системе охраны усадьбы всё же есть одно уязвимое место: пристрастие к горячительным напиткам внебрачного сына Понятовского. Кстати, как отзывалась о них Жульет, пьют они все, но хозяин и телохранители - как фавны, что несколько упрощает нашу задачу. Причём Ярослав и Лех чередуются как собутыльники, и один из них всегда трезв. Надо хорошенько присмотреться к ним и ни в коем случае не спешить. Сдаётся мне, они не только в качестве кампании приставлены к байстрюку. Однако это не помешает нам послать им несколько 'заряженных' бутылок. Вполне возможно, что наклюнется с десяток вариантов, как можно провернуть это дельце, так что мы даже сможем выбирать. Это значит, что в любом случае за домом надо будет понаблюдать как минимум пару дней, поскольку могут открыться обстоятельства, на разрешение которых уйдет куда больше времени. Далее, меня интересует некий пан Збышек, о котором упоминал Понамарёв.
  - Обыкновенный разбойник! - громко высказался Полушкин. - Слышал я о нём. Этакий Юрай Яношик для польских дурней, собрал вокруг себя таких же, как и он сам, дезертиров да учинил вольницу где-то возле Величек.
  - Не скажите, Иван Иванович. Не совсем он обыкновенный, коли через него Арещенков перевозил фальшивые сотенные.
  - Воровскую натуру не изменить, - возразил Полушкин. - Поверьте моему опыту. Просто Збышеку подвернулась возможность обогатиться, и он её не упустил. Забудьте о нём, у этого татя полусотня сабель, пусть ляхи сами между собой разбираются.
  - Тем не менее, Иван Иванович, чует моё сердце, что мадам Жульет, Арещенков, Понятовский и Збышек - это один клубок гадов.
  - Тогда мне надо срочно скакать в Смоленск, - слегка задумавшись, произнёс Полушкин. - Добуду Вам Арещенкова, да ребят соберу.
  - Обождите минутку, - произнёс я, достав из секретера пачку ассигнаций. - Здесь достаточно, дабы снарядить Ваш отряд по высшему разряду. Денег не жалейте, всё самое лучшее: лошади, повозки, амуниция, продукты.
  - Да на эти средства можно эскадрон... - пробормотал Полушкин.
  - Иван Иванович, - строго произнёс я. - Я знаю, что можно. Просто постарайтесь негде не задерживаться и подготовить Ваших людей не за две недели, а в два раза быстрее. И вот ещё что... мадам Жульет. Её надо перевезти отсюда и поместить под домашний арест в каком-нибудь особнячке, чтобы спустя месяц она смогла благополучно сбежать с одной интересной для лягушатников вещью.
  - Тут я Вам не советчик, - не задумываясь ни на секунду, ответил поручик. - Этот вопрос с Генрихом Вальдемаровичем надо решать. Он человек всеми уважаемый и уж точно лучше меня знает и разбирается в подобных вещах. Впрочем, в конце прошлого года у баронессы как-то гостила одна дама, которую никому, кроме меня не удалось увидеть. Да и исчезла она так же, как и появилась, - в полной тайне от всех соседей.
  - Однако! - вырвалось у меня удивление. - Анастасия Казимировна действительно подошла бы, как никто другой. Попросите Генриха Вальдемаровича подсобить?
  - Я-то попрошу, но Вы сами знаете, что баронесса просто так и пальцем не пошевелит.
  - Да уж... попечительница... её погорельцы-подтопленники не иначе как в три горла едят и на пуховых перинах спят. Всё равно попросите, ибо эта выдра Жульет любого другого вокруг пальца обведёт, а у Анастасии Казимировны где сядешь, там и слезешь. Кстати, а как вам удалось эту таинственную даму рассмотреть?
  Полушкин выдержал паузу, подкрутил усы и с улыбкой ответил:
  - Ответ прост: я сам подбирал для этой дамы охрану.
  
  ***
  
  Через девять дней после визита преступников мы с Полушкиным в сопровождении пятерых бойцов оказались в двадцати двух верстах от губернской столицы в разрушенном имении невдалеке от деревни Плехтино. Родовое гнездо шотландского искателя российских милостей, лишившись своего хозяина, медленно приходило в упадок, а после пожара и вовсе прозябало в когтях разрухи, превращаясь в склад бесхозного кирпича. Близился вечер, и свет уходившего солнца, с трудом проникавший сквозь густую листву деревьев, придавал всему окружающему какой-то таинственный, грустный оттенок, будивший в душе щемящее чувство страха и суеверия. Даже паривший высоко в поднебесье ястреб издавал зловещий, пронзительный крик. Время от времени то здесь, то там тукал дятел, долбя высохшее дерево; гудя и мерно раскачиваясь пушистыми боками, собираясь на покой, чуть в стороне недовольно жужжал шмель; а наверху, в кронах сосен, тревожно суетились белки. Где-то здесь, по донесению агентуры Иван Ивановича, скрывался в развалинах разыскиваемый нами Арещенков. Мы подошли к ограде, внутри которой был когда-то плодовый сад. Он тянулся вдоль палисада, мало отличаясь от диких зарослей, и лишь кое-где попадался увитый вьюнами розовый куст, или персиковое дерево, или слива, одичавшие, косматые и поросшие мхом.
  - Не давеча как вчера, - поведал нам проводник из местных, явно бывший солдат, - новый управляющий снова к склепу Якова Лермонта, царство ему небесное, хоть и не нашей веры, своего дружка повёл. Лошадку, понятно, у меня пристроили. А куда ж ещё? Четыре избы в деревне. Мешки с собой взяли, да сюда. Обратно не вернулись, - и добавил, жалуясь: - а скотина уже весь овёс припасённый сожрала, хоть в поле выводи и оставь...
  - Давно у вас новый управляющий? - перебил проводника я.
  - С конца лета вашблагородие. Как Александр Ильич, Пономарёва пасынок, именье приобрели, так почитай и этот... боров здесь наездами.
  - Спасибо за службу, Петро, - сказал Полушкин, протягивая солдату гривенник. - Выпей чарку за покойного Лермонта, знатным храбрецом поручик был. Дальше мы сами, а ты в избу ступай, да забудь про всё, что видел и слышал. Лошадь, что на постое стоит - теперь твоя забота.
  В дальнем конце сада мы наткнулись на построенный из грубых камней склеп, обращенный фасадом на восход. Он был похож на погреб для хранения зимних запасов, вот только запах оттуда шёл немного смердящий, как от только что затушенного сального светильника, и мёртвая тишина наводила на неприятные мысли. Дверь, хотя и обветшала, все же была еще крепкой - ее, по-видимому, недавно чинили. Полушкин толкнул ее и, потерпев неудачу, потянулся к закреплённому на поясе тесаку. Два-три энергичных движения - и вскоре она заскрипела на петлях. Расшатавшийся косяк буквально выпал из кладки, и спустя минуту вход стал доступен.
  - Эй! Там, внизу! На выход, черти! - крикнул поручик. - Считаю до трёх, иначе подожгу гнилую солому и сброшу вниз!
  В ответ не раздалось ни звука.
  - Не спешите, Иван Иванович, - тихо произнёс я, вынимая револьвер.
  - Не беспокойтесь, я знаю, что делаю, - произнёс в ответ Полушкин, поджигая наспех сделанный факел, и смело шагнул вперёд.
  'Сглазил', - через секунду подумал я.
  Шедший впереди поручик, не пройдя и метра, вдруг споткнулся и громко выругался, выпуская из рук факел. Послышалось какое-то громыхание, и по ступенькам в подземелье покатилось чьё-то тело. Иван Иванович в ужасе отпрянул назад, но вскоре любопытство пересилило. Он старался успокоить себя, довольствуясь объяснением, что склеп как раз для мертвецов и предназначен. Вид громоздившихся внутри помещения раскрытых гробов разных размеров подтвердил его мысли. Все это выглядело настолько естественно, что когда я зажёг карбидный фонарь, Полушкин уже без всякого самокопания принялся осматривать тело. Процесс проходил несколько увлечённо, хотя и с явным удивлением на лице поручика.
  - Недавно убили, - сказал Иван Иванович. - Алексей Николаевич, посветите-ка вот сюда. Хмм... обыкновенным гвоздём пырнули. Один укол и точно в почку. А вот, кстати, и он, - указывая на длинный, сантиметров двадцать четырёхгранный костыль. - Под прокладкой сюртука какие-то бумаги, все в крови. Посмотрите?
  - Темно, лучше завтра, при дневном свете.
  - И то верно.
  - Судя по всему, - стал предполагать я, - тот, кто всадил в бедолагу гвоздь, обладал завидным холоднокровием профессионального убийцы.
  - Замечу, - Полушкин назидательно поднял указательный палец, - как только гвоздь был вынут из раны, несчастный расстрига Арещенков - а это без всяких сомнений он - скончался за пару минут.
  - Получается, убийца намеренно оставил оружие в теле? - спросил я.
  - Вне всякого сомнения. Давненько я с таким не встречался. 'Укол колодочника', очень редкая техника нанесения удара: шляпка упирается в ладонь, и гвоздь удерживается между средним и безымянным пальцем. Потом удар, как хлопок ладонью, и всё.
  - Скверная смерть, - задумчиво произнёс я. - Прекращая боль, человек фактически совершает самоубийство. Десять к одному, такая кончина выбрана не случайно, особенно для бывшего попа. Тут что-то личное.
  - А по-моему, кто-то заметает следы, - осматриваясь вокруг, произнёс Полушкин. - Хотя делал он это скверно. Посветите вон под тот открытый корст. Видите бумажку?
  - Уж не сестра ли это тех сотенных!? - скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс я, беря ассигнацию в руку.
  - Боюсь представить Алексей Николаевич, сколько их всего было, - стал размышлять поручик, - четыре гроба... да тут на несколько миллионов. Но это не всё. Посмотрите, что я обнаружил на ступеньках.
  На испорченной ассигнации, где буквы практически не пропечатались, красовалась написанная угольком надпись по-польски: 'Привет от Стефана Митоша'.
  - Пойдёмте отсюда, Иван Иванович. Арещенков был подлым человеком. И ангелы, слетевшие за его душой под пение эпиталамы, шелестя белоснежными крыльями и помавая пальмовыми ветвями, нашли на месте праведника омерзительного сатира, который ползал по земле, страстно рыча, и жадно лизал землю, ибо в бредовом исступлении ему чудилось, что под его губами нагое тело блудницы.
  
  ***
  
  Дорога в герцогство Варшавское выдалась небезынтересная, особенно когда проехали последнюю русскую почтовую станцию с совершенно отвратительным по характеру смотрителем и необыкновенно чудесной его женой. Их ссоры вспыхивали постоянно, как по часам, и ревностью был пропитан каждый закуток станции, но сколько в их глазах было любви друг к другу! Лёд и кипяток, как они уживались вместе? Впрочем, запомнились мне они не семейными сценами, а тем, что в зале для путников мы отведали горячей баранины с перловкой и невероятно вкусной подливой, рецепт которой я, конечно же, записал. А дальше наше движение больше напоминало перемещение по рокаде воинского подразделения: со всеми обязательствами согласно Уставу.
  Первую четверть сотни вёрст наш отряд передвигался по прекрасной мощеной дороге, по которой можно при желании объехать полмира, но после старого пограничного столба, свернув по команде направо, она превратилась в еле различимую тропинку, вьющуюся среди низкорослого кустарника. Временами она вообще пропадала из виду, так что я целиком и полностью полагался только на людей Полушкина, ехавших впереди. Там, где проезжали возы и выбивали колеи, часто скапливалась вода и следующим дождём всё это уносилось вместе с глинистой землёй, портя и без того убитый тракт. Иногда его поправляла чья-нибудь заботливая рука, закидывая глубокие лужи вязанками хвороста или камнями, которые здесь иногда встречались. Так же поступили и мы, опасаясь за сохранность нашего транспорта. Потом тропка устремилась в рощу и пошла вдоль полупересохшего русла какой-то речушки или ручья, где можно было наслаждаться настоящим пиршеством красок. По обе стороны от тропинки густо росли липы, на ветвях которых сидело множество птиц, стало прохладно, и всё это внезапно закончилось, а мы оказались перед переправой с жуликоватого вида паромщиками, похожими чем-то на казаков. Заплатив по рублю с повозки и вытерпев двухчасовую переправу, наш отряд под личиной купцов ступил на землю герцогства. Ни проверки документов, ни подорожных, ни грабительских пошлин, и самое важное - никаких вопросов. К слову, отсутствие государственного надзора влекло за собой и проявление всех прочих прелестей вольницы. Чуть позже мы оказались среди недавно сгоревших деревьев, где апогеем недавней стихии возвышался обугленный остов старой кареты со скелетами лошадей и холмиком с крестом из сломанной пики. Голые, словно вычерненные, ветви без единого листа тянулись к небу, стояла мертвая тишина, и мне показалось, что все вокруг вымерло.
  - Через полверсты будет поселение, - отвлекая от мрачного зрелища, сообщил мне Полушкин, - вот там удивитесь по-настоящему.
  - Что ж там удивительного?
  - Паромщики, которые нас так любезно перевезли, - это потомки бывшей когда-то безгербовой шляхты, - стал рассказывать Иван Иванович, - перебравшиеся сюда лет сто назад и принятые под руку какого-то мелкого шляхтича, который вскоре помер и наследников не оставил. В общем, с тех пор тут заправлял не пойми кто, и магнатам по большому счёту было наплевать, кто им шлёт звонкую монету - бандит или честный шляхтич. В прошлом году, в соответствии с Наполеоновским Кодексом, здесь хотели навести порядок. Место хлебное, но кто-то с кем-то договориться не смог, а может, не захотел.
  - И как решили, по чести или по суду? - спросил я.
  - Наверно, по суду, - с улыбкой произнёс Иван Иванович. - Это раньше спор решала острая сталь. Сейчас дешевле купить нужного стряпчего, чем нанимать добрый отряд.
  - Полностью солидарен с Вашими словами, Иван Иванович, - кивнув головой, согласился я.
  - Заинтересованные лица, - продолжал рассказ поручик, - быстренько нашли отсутствие подтверждённого дворянства у местного помещика и перекроили земельку. Естественно, фамильных документов, кроме писульки, купленной у евреев в Бердичеве, местный новоявленный шляхтич не имел, за что был закован в железо.
  - Однако, - удивился я.
  - Закон суров, как говорится. Так вот, - Полушкин отмахнулся от назойливого насекомого, - Василь Фомич, который у нас в головном дозоре поводырём, в прошлом году в этих местах с купчишкой бывал и поведал намедни то, о чём стараются умолчать.
  - Иван Иванович, - произнёс я, - весь обратился в слух, уже заинтриговали.
  - В ту же ночь паромщики своего главу освободили, оставили весь скарб и покинули насиженное место, забрав с собой только скотину, а чиновника из Варшавы заживо сожги вместе с каретой и охраной. То место мы только проехали. Так что вроде и есть курень: избы, сараи, хлева, ограды - а людей нет.
  - Весьма показательно... И что, - спросил я, - с тех пор никто не проявил заинтересованности?
  - Думаю, сумели договориться. Вернее, доход поделили поровну, раз провоз с телеги стал рубль, а не полтина, как прежде. - Поручик выдержал паузу и произнёс:
  - Рассказал я эту историю к тому, Алексей Николаевич, чтобы Вам стало немного понятно, с кем мы имеем дело. В Варшаве уже позабыли, что чем дальше на Восток, тем кровь у людей горячее и что такое 'рокош' тут помнят с детских лет. И ещё, интересующий Вас Збышек родом как раз отсюда. Сын того главы, вынужденный после этих событий дезертировать из войска.
  Вскоре мы подъехали к посёлку. Околица была дивно красива среди той тишины, которая здесь царила. Тут не чувствовалось горя, не слышалась суета жизни, только свободные птицы, щебетавшие безумолку, да густые заросли кустов, буйно разросшиеся и забывшие человеческую руку.
  - Иван Иванович, - обратился я, - помните найденные у покойного Арещенкова бумаги?
  - Окровавленные? С письмом о получении новой партии ассигнаций в монастыре под Величками и прочей белибердой?
  - Да, эти самые.
  - Сразу скажу - невыполнимо! - Поручик понизил голос и произнёс с сожалением: - я давно понял, что жизнь без приключений для Вас слишком пресна, но, даже не смотря на лихость моих парней, Ваши скорострельные револьверы и улучшенные штуцера нам не одолеть охрану за стенами монастыря. Вспомните, в письме сообщается, что в усиление кирасир полковника Мёзьо будут направлены егеря пятого полка полковника Курнаковского, у командира которых и следует получить сундук. Вы сами мне это читали. Я даже боюсь представить, сколько там будет народа.
  - А не надо представлять, - сказал я, - надо точно знать. А точные данные вычитываются из расчётов самого Арещенкова, который снова взялся обеспечить всю эту кодлу дамами с низкой социальной ответственностью и на обратной стороне письма, не стесняясь, прикидывает, как бы на этом урвать копейку.
  - Не понял, какие дамы?
  - Из борделя, Иван Иванович.
  - Тьфу! Так бы и говорили сразу что...
  - Поручик, - перебил я, - это устойчивое словосочетание, дабы не обидеть представительниц слабого пола. К слову, у покойного были явные задатки коммерсанта. Он надеялся, что соотношение одна к трём устроит все стороны. В прошлый раз обошлось большим составом.
  - Обождите, - воскликнул Полушкин и схватился за голову. -
  Как всё просто! Это получается где-то тринадцать-пятнадцать человек... Проклятье! У нас кареты с казной настоящие волкодавы сопровождают, думаю, у французов не хуже. Даже если засаду сообразить, всё равно много.
  - Для нас, Иван Иванович, но не для Збышека. Если у этого почитателя вольницы пять десятков сабель под рукой, в чём я сомневаюсь, то у него есть хорошие шансы одолеть инкассаторов. Вернее проредить, а дальше в дело вступим мы.
  - Допустим, - стал вслух размышлять Полушкин, - мы расскажем Збышеку, что отряд французов везёт сундук с деньгами. Он же не знает, что ассигнации фальшивые, и мы ни капельки не соврём.
  - Всё верно Иван Иванович, - подтвердил я.
  - В таком случае, я знаю, как найти Збышека. Василь Фомич! - Полушкин высунулся из ландо. - Распряги-ка, братец, лошадок, да айда со мной к переправе.
  Поручик вернулся спустя пару часов, немного пьяным, но с довольным выражением на лице и юношей Яныком, который и обязался показать дорогу к Збышеку. А утром, дабы проводник оставался в неведенье, нам пришлось разделиться и менять маршрут.
  Казалось, что наши люди не знали усталости, и восемьдесят с хвостиком вёрст за один день мы стали воспринимать как само собой разумеющиеся. Пять суток! Пять чёртовых суток постоянного движения с короткими перерывами и сменой лошадей, где только возможно и по любым ценам. Однако, справились.
  Ещё вчера мы пробирались под моросью, в наступающей темноте через поле высокой ржи или ячменя, в сторону монастыря. Смоченные дождём колосья буквально обвивали нас, стараясь задержать хоть на мгновенье и не выпустить на еле заметную под мутным светом луны узкую тропинку. Нам оставалось утешать себя только тем, что кошмарная дорога когда-нибудь кончится, как и эта необозримая равнина колосьев, волнующаяся как море. Наконец, стены монастыря, которые я уже начал потихоньку проклинать, показались на горизонте.
  На мой взгляд, было совершенно бесполезно пытаться отыскать в этой обители некий налёт монастырской грусти, присущий той же Тихоновой пустоши под Калугой. И дело вовсе не в различиях конфессий, просто здесь не одно столетие больше уповали на себя, нежели на силы свыше. Здесь не рождались элегии. Не обнаруживалась тоска по мирскому в окрестностях гор или долин, где царили безмолвие и уединение. Я не увидел здесь лесных чащ, в которые могли уходить старцы в поисках более полного, чем в келье, уединения. Не было тут и поляны с родником и лечебными травами, где можно поставить хижину или отрыть землянку и выложить крест из камней для отшельника и, ущемляя плоть питаться исключительно орешками и корешками. Напротив, здесь всё было подчинено заботе о людях. Вокруг монастыря стояли добротные амбары для зерна, в курятниках едва вмещались наседки. Чуть подальше - цветущий огород, где все благоухает, все дышит изобилием: тут хватит, чем наполнить горшки, котлы и сковороды целой общины. В огороде этом ухожено и нарядно, как в саду: уютные дорожки проложены вдоль душистых грядок земляники, окружённых тенью грушевых деревьев. За воротами - каменный ток, гладкий, чистый, из больших известняковых камней, поставленный на века, с хорошо сложенным и хорошо продуваемым овином; в нем так просторно, что мелкие птахи летают внутри, как под открытым небом. И, наконец, на всей равнине, вплоть до далеких соляных копей, волнуются тучные нивы. Здесь и там расположились поля ячменя, темнеют разросшиеся вьюны хмеля, радуют глаз ореховые рощи, посевы льна по краям оросительных канав, сенокосы, зеленые выпасы для скота... Святые Лаврентий Бриндизийский и Франциск Ассизский прокляли бы такой монастырь и бежали бы отсюда без оглядки, как от воплощенного греха! Зато заблудший путник с радостью остановится здесь, да хоть и на всю оставшуюся жизнь.
  Внутренность дома являла тот же мирской уют со своими достоинствами и некоторыми недостатками, за которыми не всегда удавалось уследить. Слой пыли стыдливо покрывал библиотеку, куда редко-редко какой-нибудь каноник, прикованный к креслу ревматизмом или нарушением в эндокринной системе, посылал за записками Роберто Белармино или за 'Духовными упражнениями' Игнатия Лойлы. Обычно ученые монахи обметали пыль, проветривали, следили за влажностью, каталогизировали, надписывали этикетки или просто помечали мелком - но только не в библиотеке, а в пивном погребе! Просторные кельи с белыми потолками выходили окнами на залитые солнцем поля, откуда в них вливалось дыханье надёжных земных благ. Лучшая комната, предназначенная для самого важного дела, - трапезная с широкими балконами, где монахи, сытно поев, могли, согласно традиции, смаковать после обеда сидр или иной светлый нефильтрованный напиток, икая и пошучивая, дышать свежим воздухом и слушать пение соловьёв, гнездящихся на платане во дворе.
  Когда это жилище из монастырского сделалось мирским? Сдаётся мне, оно и раньше было создано для мирской суеты, когда под вывеской креста и Матери Божьей Покровительницы, один предприимчивый аббат стал торговать солью, и жизнь, какой тут жили обитатели, с тех пор стала прекрасной, освобождённой от противоречия между светским и духовным укладом, и потому гармония ее являлась совершенной. А то, что за постой упросили талер, так оно и понятно - привыкли здесь жить на широкую ногу. Я не в обиде, а Полушкин уже привык, что в походе приходится руководствоваться девизом: цель оправдывает все затраты. Да и пёс с ним, с эти талером. Зато искупались, выспались и отдохнули на славу. Заодно и вина прикупили.
  Спустя сутки после шикарного отдыха мы вышли к месту нашей миссии. Поскольку результаты наших 'рекогносцировок' с попытками вскарабкаться на вершину сосны оказались неудовлетворительны, я решил предпринять свою собственную разведывательную вылазку и в тот же вечер отправился к дому щляхтича, прихватив с собой сумку, где покоился небольшой квадрокоптер. Буквально через десять минут я убедился, что Фомич вывел отряд в идеальное для стоянки место, которое едва ли можно найти в радиусе пяти вёрст. Однако вести наблюдение отсюда было нереально из-за гигантских тополей, заслоняющих практически весь обзор.
  Особняк, снятый с высоты птичьего полёта, был, по-моему, самым большим в районе всего предместья Величек. Да что говорить, наверно во всей видимой мною Польше. Стоял он на возвышенности посреди двух широких дубрав, между которыми простиралась лужайка с искусственно выравненным ипподромом, яблоневый сад, природный пруд и голубятня. Огромный дом, окруженный садом с лужайками и живыми изгородями, казался почти вымершим: лишь несколько окон были освещены тусклым светом, из чего я заключил, что магнат с друзьями проводит вечер где-то в Кракове либо уже спит. Окружавшие сад стены были высотой лишь в метр с небольшим и зияли частыми прорехами. Создавалось впечатление, словно кто-то умышленно разбирал верхние камни. Причём со стороны конюшни высота стала такой, что через забор легко можно было перескочить.
  В тот вечер вокруг стояла такая тишина, что я почти решился провести акцию прямо сейчас, без всяких приготовлений, как при повторном просмотре вдруг заметил слабый дымок, стелившийся из-под холмика, словно кто-то курил. Хотя какой холмик? Самая настоящая землянка, в которой как минимум сидит охранник. Вот и объяснение прорех в заборе, умно. Спрятав аппаратуру в сумку, я быстро, прямо на корточках, по памяти, набросал рисунок усадьбы и, обозначив сидевшего наблюдателя, ясно увидел, что выставленный секрет является самым уязвимым местом для проникновения. А всё по тому, что недавно возведённая голубятня закрывает собой землянку, и наблюдать за ней могут лишь сами птицы. Стоит выждать, когда будет происходить смена караула, рассчитать время и действовать. Едва я встал на ноги, как услышал за спиной быстрые шаркающие шаги. Я обернулся и увидел Полушкина.
  - Иван Иванович, - тихо произнёс я, - ваши люди смогут без лишнего шума разобраться с караульным.
  - Пока нареканий не было, - немного смутившись, ответил Полушкин.
  - Тогда нам стоит кое-что обсудить и договориться об условных сигналах.
  
  Около одиннадцати часов пополудни возле именья внебрачного сына Понятовского появился всадник с ярко рыжими усами и повязкой на глазу в сопровождении гружёного бутылками тарантаса.
  - Здесь ли обосновался великовельможный пан Понятовский? - поинтересовался я, слезая с лошади.
  - Как прикажете доложить? - спросил старик-привратник.
  - К нему в гости, холера ясна, прибыл пан Сигизмунд Жулиньский из Вильно.
  Привратник скрылся за дверью, а спустя минут пять появился какой-то толстяк, опоясанный саблей, в сопровождении другого толстячка с бегающими глазками. Поприветствовав и представившись, я завязал разговор.
  - Ещё в Варшаве до меня доходили слухи о необыкновенных способностях одного благородного шляхтича напиваться на славу и оставаться на ногах после гарнеца токая, и так как из всех друзей в столице не нашлось никого, кто был бы достоин сесть с ним за один стол, то он уехал сюда. В Краковской пивной это подтвердили, и до сих пор не проходит ни дня, когда о подвигах этого достойного человека ни сообщается в тостах. Я вот, сам не против пропустить бутылочку другую и подумал: а не приехать ли мне к нему и всё выяснить самому?
  - Вот как... - Понятовкий икнул. - А ступай ка ты прочь! Ты видимо сам не знаешь, к кому пришёл.
  - Ха, так я и думал, - поправляя тряпку на ящиках с зазвеневшими бутылками, - брехали всё про благородного шляхтича. Ни силы в нём нет, ни здоровья. Поворачивай Янык тарантас, да поехали обратно в Варшаву.
  Понятовский сверил меня глазами с головы до ног и насмешливо сказал мне:
  - Ты что ж, любезный! Вздумал шутить со мной? Посмотри на самого себя: ведь тебя можно скорее покласть в гроб, чем допустить до бутылок. Ни живота доброго ни носа красного, да и речи ведёшь, словно москаль какой-то.
  - Осмелюсь доложить, великовельможный пан, - сказал я, - у нас в Вильно есть старая поговорка: не суди о женщине по чепцу, о коне по сбруе и о человеке по наружности. Вероятно, до слуха вашего дошло уже, что все мы, обитатели Вильно, с постоянным усердием следуем примеру, так блистательно подаваемому нам предками, когда за вытоптанный хмельник отсыпали плетей. Вижу по Вашей мудрости, знаете. Так вот, не хвастаясь пред остальными, - горделиво добавил я, - смело могу сказать, что во всём городе нет никого, кто бы решился помериться со мною за бутылкой. Да хоть на сто дукатов готов поспорить.
  Тучность, заплывшие глаза, красный нос и багровые щёки вкупе с хриплым пропитым голосом выдавали в шляхтиче знатного выпивоху, действительно обладающего искусством пить, супротив которого шансов за застольем у меня не было. Кабы не свойства 'чёртового ядра' со всевозможными отравлениями, я бы и не рискнул.
  - Мы сейчас увидим, правду ли ты говоришь, - сказал Понятовский и приказал своему собутыльнику Качинскому принести свой любимый кубок, в который вмещалась кварта.
  Сбросил на землю тряпку и, выхватив бутыль, ловко с помощью сабли избавился от пробки, поляк налил его до самых краёв, выпил и передал мне.
  - Ну, это не дурно, - оценил я поступок. - Впрочем, и для меня самого это пустяки, - наливая и выпивая. - А вот сколько ты можешь выпить таких кубков?
  - Сколько? - взревел шляхтич. - Да за каждый выпитый тобой, я выпью три. А ну! Стол и стулья сюда! Живо!
  Вскоре во дворе появилось требуемое. С моего разрешения из тарантаса вытащили несколько ящиков, и попойка началась. Кубок переходил из рук в руки, Понятовский в точности исполнял сделанное им предложение, а между тем вокруг стола стали появляться зеваки. Они как тараканы выползали из дома, хлева, конюшни, даже из леса появились двое. И наконец, я увидел, как свисающая лапа вековой ели стала совершать колебательные движения. Всё, время. Заложница найдена и в безопасности, а сейчас настало время поквитаться.
  - Ох! Не могу больше, - тяжело дыша, произнёс я.
  - Вильно, Вильно... Слабаки! - радостно заорал Понятовский. - Не пить толком не умеют, ни языка польского не знают! Я всегда говорил, что все рыжие - плуты.
  - Держать в себе тяжело. Опоппотойду, - произнёс я, заплетаясь в буквах, - без меня не пить.
  - Иди, иди, - распалялся великовельможный пан. - Курва! Только не здесь! За конюшню иди.
  Зайдя за бревенчатый сруб, я услышал Полушкина.
  - Все здесь. Двоих прижали на дороге и одного в конюшне. В землянке зажжённый фитиль оставили, прямо в руках покойного, будто курит. Держите револьверы.
  - Спасибо Иван Иванович, - прошептал я. - Кстати, старик-привратник и второй охранник. Я их не видел.
  - Тимофей с братом в дом полезли, - рассеял мои сомнения поручик, - поэтому и не видели.
  - Тогда начали.
  Понятовский с компанией так и остались во дворе, ожидая развязки недавнего спора. Сам же он уже охотно рассуждал о сотне дукатов, доставшихся хоть и не столь легко, как он предполагал вначале, но всё же и не с такой сложностью, как, например, при игре в картишки. Был момент, когда он даже попытался затянуть старую песню, но куплет оборвался внезапно. Со второго этажа особняка вместе со стулом и частями оконной рамы вылетело стекло, а вслед за этими событиями высунулся старик-привратник с окровавленной головой и заорал:
  - Москали! Казимир беги!
  Двор тут же потонул в дыме и грохоте от выстрелов. Я разрядил по толпе первый револьвер, сунул за ремень и сразу же из-за спины выхватил новый, быстрым шагом смещаясь в сторону от дыма. В ответ раздался звук извлекаемых из ножен сабель, защёлкали кремневые курки, и уже уходя в перекате к конюшне, я заметил несколько вспышек сгорающего пороха, вырывавшегося из дул пистолей. Прав был Иван Иванович: побывавшие не в одной кручине гвардейцы Макроновского действительно являлись хорошими бойцами: не стушевались и моментально организовали сопротивление. То место, где я только что находился, было прошито пулями. Ориентируясь практически по ногам, мне пришлось стрелять больше по наитию, чем по ясно видимой мишени. Три выстрела в пелену дыма, и со стороны скрывавшегося за конюшней Полушкина прозвучал слившийся в единый звук раскатистый бабах! Пятеро ветеранов поставили окончательную точку в этом коротком бою, снеся свинцом всех стоящих на земле. Во дворе лежало десять человек, вместе с нанятым кучером Яныком, который, едва почуяв опасность, спрятался под тарантасом.
  - Иван Иванович, - отводя поручика в сторонку, тихо сказал я, - подгоняйте наш транспорт сюда. Всех убитых раздеть и сложить в землянку, всё ценное из дома - трофеи. В зерновую телегу у конюшни накидайте сапоги с трупов, догрузите каким-нибудь габаритным добром, да хоть пару свиней с курами и отдайте Яныку. Со всем этим он поедет к Збышеку.
  - Зачем?
  - Атаман вольницы скорее поверит таким же бандитам как он сам. Ведь Янык наверняка перескажет ему, как мы богатую усадьбу на саблю взяли.
  - Обязательно, - согласился Полушкин. - Тогда и подарок принято передать.
  - Пусть саблю Понятовского возьмёт.
  На рассвете Иван Иванович условился с Яныком о встрече в оговоренном месте и отправил его на телеге с награбленным добром и подарком. Отъехав с полверсты, юноша выждал некоторое время, осмотрелся, не следит ли кто за ним и, не добро ухмыльнувшись, тронулся снова в путь, свернув вскоре на неприметную дорогу. Полушкин лишь посмеялся ему вслед.
  
  ***
  
  Это были отпетые головорезы, с почерневшими от солнца лицами, часто обезображенными шрамами и увечьями, иногда с опалёнными усами или всклоченными бородами, их широкие льняные штаны удерживались на поясах, зачастую украшенных бронзовыми пряжками и заклёпками. Всегда - с ножами, и чуть реже с саблями. Под широкополыми шляпами из соломы, а у кого и из-под мегерок, блестели глаза, которые даже в приливе веселья и хорошего настроения светились животной яростью. Без страха и промедлений они нарушали все правила поведения, сдерживающие других: сквернословили, предавались разврату, тут же справляли нужду и сколько хотели, пили вино из выставленных на повозке бочек.
  - Колоритная компания, - сказал я, не отрываясь от бинокля. - Судя по всему, это и есть банда Збышека.
  - Существует только один способ узнать, - ответил поручик, - подойти и спросить.
  - Бочки знакомые, - сказал я, продолжая осматривать место сбора разбойников, - не иначе, вино из подвала Понятовского, которое Янык вёз. Значит и он там. Вот только не спешит что-то он назад, да и как спешить, коли весь в блевотине лежит под телегой.
  У худых вестей быстрые ноги, и если б Збышек был более догадлив или менее доверчив, то легко мог бы заметить, что в ватаге происходит необыкновенное волнение. Но он, по обычаю всех удачливых атаманов, просыпался только выпить рюмку крепкой настойки, отнятой у жида, чтобы снова залечь на медвежью шкуру, хлопнуть по присной ляжке ласковой панночки, и, разгорячившись, запустить куда ни попадя свои руки, по временам покрикивая: 'Ах! Хороша. Ах, мастерица!' и пересыпая эти увещания перцем весьма выразительных шляхских междометий, разнообразие которых неоспоримо доказывает древность и богатство польского языка, хотя их нельзя отыскать в академическом словаре ни Евгеньева, ни более ранних авторов.
  - Пан Збышек, пан Збышек! - стучал по ставням и приговаривал в распахнутое окно бывший его денщик. - Там москаля спиймали. Говорят, сам прийшов.
  В избе слышалось пыхтение, сопение и даже похрюкивание. Наконец, раздался голос Збышека:
  - Яцек! Кол тебе в дупу! Ты мне всё настроение испоганил!
  Атаман высунулся из окошка.
  - Кого там спиймали? - передразнивая денщика, уточнил Збышек.
  - Москаль передал вот это, - Яцек протянул завёрнутый в тряпку какой-то предмет, - и передал привет от Стефана Митоша.
  - От Смита? - переспросил Збышек, поперхнулся, и споро надевая рейтузы, вновь обратился к междометьям, призывая панночку немедленно подать ему новую саблю.
  Полушкин ждал под тенью дуба и преспокойно покусывал сорванную травинку. Несмотря на косые взгляды и проклятья, процеженные сквозь зубы, он ни как не реагировал, словно и не было вокруг него столпотворения шляхты, которая заломив шапки, и, засунув руки за пояс, гордо волочила ржавые сабли, явно бранясь по его душу и с хвастливым видом угрожая искрошить поручика на винегрет. Вскоре к Ивану Ивановичу подошёл разодетый как павлин поляк. Он был самой представительной и галантной фигурой на том фоне собравшегося сброда, отчего выделялся и был легко узнаваем как предводитель. Одежда его являлась чересчур броской, а шапка-рогатывка с брошью, удерживающей перо, - даже модной. На боку его висела сабля покойного бастарда Понятовского, а лоб был украшен шрамом, который, судя по привычке укладывать волосы, он стремился скорее подчеркивать, чем скрывать. Положив ладонь на рукоять оружия, и дождавшись, когда ворчание толпы смолкло, произнёс:
  - Я Збышек, зачем пришёл?
  - Поговорить.
  - Так говори, - рассмеялся атаман.
  - С глазу на глаз, - произнёс поручик.
  - Пошли, - Збышек показал рукой в сторону избы, из которой он появился.
  Спустя четверть часа Полушкин вышел, и едва дойдя дубравы, к всеобщему удивлению толпы буквально растворился в ней. А в следующую минуту Збышек стал собирать своих приближённых.
  - Насаживайте косы на ратовища и доставайте топоры, чистите ружья и пистоли, вострите сабли! - говорил атаман. - Завтра мы возьмём столько золота, что каждый из вас купит себе по деревне, станет ездить на лучших лошадях, жрать с серебра и тискать самых пышных девок.
  Утром наш отряд разделился. Унтер-офицер Василий Фомич во главе пятерых демобилизованных солдат, с освобождённой Анной Ромашкиной, прикрываясь документами штеттинских купцов, откочевали с трофеями восточнее, по направлению к Бресту, где должны были дожидаться нас в придорожном трактире. А мы, наоборот, на Запад, поближе к тому месту, указанному на рисунке покойного Арещенкова. Осенний день выдался необыкновенно ласковым, и мы старались насладиться последними тёплыми деньками сентября.
  Вскоре мы оказались вдали от привычной деревенской обстановки, поэтому найденное неожиданное очарование в этом уголке среди травы, кустарников, крохотных лесных цветов на небольшой полянке приятно удивило. Стало быть, наблюдать за сегодняшними событиями мы станем не с первых рядов, а скорее из комфортабельной ложи. Да и погода как угодила, словно кто-то с самого неба приглядывал за нами с мягкой доброй улыбкой, радуясь тому, что природа, которую успели вытеснить из пыльных дорог и вырубленных вокруг городов лесов, смогла найти себе этот уютный уголок. Не иначе, не обошлось без дриад, добавивших немного дикой и невероятно нежной красоты этому месту. Благодаря паре варакушек, устроивших гнездо на ореховом дереве, мы оставались незаметны; эти птицы, деловито и радостно порхающие в переплетении темных ветвей, совершенно не боятся людей, а если рассыпать хлебные крошки, то и вовсе станут сновать под самыми ногами. К тому же дикие пчелы, как ни удивительно, считали, что это местечко достойно их внимания, и прилетали сюда из чёрного дупла в вековом дубе. Странно, они пересекали практически всё поле по воздуху со своей сладкой ношей, не раз возвращаясь к этой чудесной полянке с рассветного до закатного часа, игнорируя места поблизости. Одна или две пчелы приятно жужжали над соцветиями, в глубинах которых вершили свой медовый труд, и даже переживающий за лошадей Тимофей уже не обращал на них никакого внимания. Время действия уже наступало, мы приготовились, и общее напряжение передалось всем обитателям поляны. Варакушки вспорхнули к гнезду, а пчёлы, в свою очередь, медленно уплывали в воздушных потоках к дубу. На дороге появился авангард, оторвавшийся от высокой кареты шагов на сто.
  
  ***
  
  Пятый конно-егерский полк Герцогства Варшавского за три с небольшим года успел отметиться в захвате Данцига, сражался при Фридланде, да в прошлом году при Рашине. Невесть какие серьёзные битвы, но для лейтенанта Францишека Туска это не имело никакого значения. Подвигов он великих не совершал, вперёд не рвался, но и труса не праздновал, резонно рассуждая: остался в живых - и ладно. В общем, лейтенант, слывший славным рубакой на войне, неожиданно оказался лихим товарищем и в обществе. Охотник пошутить и посмеяться, он не был лишним ни за бутылкой, ни подле женщин. Природа не обделила его мужским шармом, даром слова, чувством такта, а модные салоны весьма и весьма округлили лучшие качества в обращении. Вероятно, эти достоинства доставили ему место бессменного ординарца, и, кажется, ни полковник, ни его молоденькая жена не имели причин в том раскаиваться. Он угождал и тому и той. Иногда случалось свободное время, и Варшава, со своим испанским вином и милыми девушками, показалась ему настоящим земным раем: его жизнь плавала в океане портвейна с берегами из гусиного паштета, - но гроза невидимо собиралась над польским австрийцем и грянула ужасно. Однако ж, судьба судила погибнуть лейтенанту не в Варшаве. Чем была вызвана срочность депеши, уже никто никогда не узнает. Возможно, причиной тому стала семейная ссора полковника Курнаковского. Тем не менее, в этот злосчастный понедельник, когда мысли ещё не могли самостоятельно настроиться на служебный лад, он был отправлен на крессы (обязанность развозить приказы, например из штаба в эскадронную квартиру) с важным донесением в штаб. И уже к вечеру, удачно выполнив свое поручение, был внезапно отряжён в походный лагерь. Приказ есть приказ, и расшитый золотом и серебром лейтенантский тёмно-зелёный мундир покрыл дорожный плащ. Ничего не зная, не ведая, он брёл в палатку, и мысли его крутились лишь вокруг одного слова: 'почему?'. На другой день он уже находился в полутораста верстах от любимой им Варшавы, поспешая навстречу погибели. Из Франции везли денежное довольствие, и жребий пал на Францишека, наверно из-за созвучного имени.
  
  ***
  
  На изгибе дороги, которая по дуге обходила овраг всё и произошло. Вырвавшийся вперёд авангард, разбойники отсекли двухколёсной тележкой, с которой хищно, на грубом лафете из бревна блестело дуло мортиры, снаряжённой дробью. Обычно, только одно присутствие артиллерии напрочь останавливало жертву от активных защитных действий. Так вышло и на этот раз. Толпа готовилась задавить охрану множеством. Самые хвастливые из шляхтичей уже обнажили клинки и подходили к карете, некоторые направили заострённые косы на бока коней, и все были в предвкушении будущей добычи. А то, что её много, сомневаться не приходилось: такой охраны и у графа Браницкого не было, которого мечтал зарубить каждый гонористый поляк. Вот только соотношение как минимум три к одному не оставляло конвою и шанса на победу. Между тем разбойники сжимали круг теснее и теснее, и с каждой минутой угрозы их становились всё дерзостнее, а поступки - бесчинственее. Казалось, не ожидая ничего подобного, французы полностью растерялись.
  Наконец кто-то не выдержал, коса вонзилась в конское брюхо, и кирасир разрядил в обидчика пистолет. Банда взревела: 'Злапайте дурня', и тут же всё потонуло в громе выстрелов и орудийного залпа. Лошади кареты рванули, словно пытались спастись от разъярённых волков, а кучер хлестал кнутом, как если бы ему довелось погонять чертей. Секунд десять еще слышались брань и проклятия раздраженной черни, у которой ускользнула из рук верная добыча; но повозка летела, и метров семьдесят дороги было уже за ними, когда треск падающего дерева прервал успешное бегство. Ель рухнула прямо на упряжку, переломав вместе с дышлом и лошадей. Толпа улюлюкала, расправляясь с последними французами и не считаясь с потерями. Одновременно с этим из леса появился резерв Збышека с ним во главе. Пятёрка всадников, выставив пики наперевес, ринулась на французских кирасир и смяла бы их как жестяную банку, если бы не отряд лейтенанта Туска, успевший на встречу как никогда вовремя. Десяток егерей, не имея возможности вести стрельбу (боялись попасть по союзникам), с саблями наголо смело атаковали разбойников с тыла и, выйдя из сечи с минимальными потерями, принялись за разномастный сброд. Только озверевшие от крови бандиты и не думали что всё кончено. Их предводитель, брат панночки, так лихо управлялся с саблей, что изрубил практически весь конвой, а его подельники с косами оставили от отряда Туска всего четверых, но все в итоге пали.
  Смотреть больше было не на что и нечего. Мавр сделал своё дело. Мы осторожно, стараясь себя ничем не обнаружить, покинули уютную полянку и, разместившись в ландо и сделав небольшой крюк через ржаное поле, выехали на тракт. Тут же избавились от маскировки и уже через пару минут следовали по той же самой дороге, по которой только что мчался отряд лейтенанта Туска.
  - Ваше благородие, - сказал Тимофей, изобразив что-то подобно строевой стойке 'смирно' (естественно, насколько смог, половиною тела, на облучке), - поляки затевают что-то недоброе, они грызутся промеж собой, как волки с собаками. Смотрите, на коней наших поглядывают.
  Между тем, инкассаторы настойчиво требовали у польского офицера спешить егерей и освободившихся коней запрячь в карету. Лейтенант противился, ведь на его отряде лежала охрана, и осуществлять её он должен был во всеоружии, кивая в сторону союзников. Пара Французских кирасир расставаться со своими средствами передвижения естественно не собирались, и ни у кого не возникало даже толики сомнений, чью сторону они поддерживали.
  - Спокойно, Тимофей, - сказал я. - Курки на тромблонах взведи и приготовься. Твои те, что слева от кареты. Они оттаскивают туши и сейчас стоят кучно.
  - Я по центру троих возьму, - невозмутимо произнёс Полушкин.
  - Точно справитесь, поручик?
  - Не сомневайтесь. Кучер и два мушкетёра без лат. А вот, справа кирасиры и я не смогу гарантировать, что уложу их без проблем из короткого ствола.
  - Тогда мои кирасиры. Подъезжаем и валим всех.
  - Что, простите? - переспросил Полушкин.
  - Всех в расход, Иван Иванович. Тимофей, забираешь левее, за пять аршин до побитых лошадей слегка попридержи.
  - Погодите, - Полушкин настороженно куда-то всмотрелся, - там, за каретой, шагах в двадцати ещё шестеро. Нет, вроде четверо двоих ведут.
  - Так не о чем и горевать, - сказал я, подтягивая карабин, - покуда у русского солдата есть чарка в голове, табак в кармане и ружьё в руках, - ему нечего бояться. Правильно Тимофей? Иван Иванович? - и увидев его кивок, крикнул: - Пошел!
  Выстрелы слились с ржанием лошадей и криками. Карабин лягался прикладом, но упрямо радовал точными попаданиями. Кирасиры? Забудьте о них. Навылет! Что ж, пойманным парням Збышека и их конвою я поставлю по свече. Одни сами знали, что может последовать в случае их неудачи, а у военных работа такая - умирать при исполнении. Кстати, отдадим им должное, двое успели выстрелить в ответ, и раз Полушкин с Тимофеем живы, то считай, зря спалили порох. В этот момент лошадь возле валявшегося на траве польского офицера всхрапнула и потянулась головой в его сторону.
  - Внимание! - крикнул я. - Здесь живой.
  
  ***
  
  Туск получил пулю один из первых, и не то чтобы он впал в забытьё от раны в плечо - нет. Адреналин, полученный от недавнего боя, ещё исправно работал. Безусловно, ему стало больно, и все прелести, связанные с дыркой от свинцовой пилюли, он получил в полной мере. Вот только жёсткое приземление затылочной частью головы сыграло роль своеобразной анестезии, отсрочив страдальческий уход в царство Аида на пару минут. И сейчас лейтенант цеплялся за свою жизнь всеми своими силами. Ему даже на мгновение показалось, что ему на выручку поспешили какие-то люди: ухоженные и прилично одетые, явно не бандиты мерзавца и дезертира Збышека.
  'Судя по цвету мундира, пятый полк, - расслышал Туск русскую речь. - Ты кто такой некрасивый? А? Молчишь? Спи спокойно лейтенант, ты свой долг выполнил'.
  Что-то острое пронзило грудь, скользнуло по ребру, и сердце разорвалось. Умиравший мозг, жесточайшим образом преданный вероломной природой человеческого тела, в минуту прощания с жизнью вдруг показал последнюю картину. Словно выпавший из ослабленных рук художника ворох набросков замельтешил красками. Все плотские влечения, все зовы страсти, которые лейтенант так усердно копил всю свою жизнь в своей памяти, вдруг вырвались из оков и хлынули наружу бешеным потоком, не желая умирать вместе c остывающим телом, не вкусив ещё раз удовлетворения.
  
  ***
  
  Извлечённый из повозки сундук был необычайно тяжёл, я даже грешным делом подумал о свинцовых стенках, но к моей, да и всеобщей радости нашей компании, под крышкой деревянного сейфа из развязанных мешочков заблестели новенькие дукаты. Конечно, золото было не во всех. Большую часть объёма занимали серебряные талеры и медные гроши, но даже навскидку семь пудов богатства исчислялись тысячами рублей.
  - Бог всё видит, - нарочито произнёс Полушкин. - Помните те четыреста рублей, отданные секретарю губернатора? Это награда за честность.
  - Иван Иванович, я как посмотрю, небесная канцелярия Вам и проценты насчитала.
  Мы все засмеялись.
  Вскоре, когда вся карета была перевёрнута чуть ли не вверх дном, обнаружились и бумажные упаковки с фальшивыми ассигнациями, пристроенные в багажном отделении в опломбированных непромокаемых кожаных чемоданах. Грамотное прикрытие, ничего не скажешь. Законная перевозка денежных средств, и никакого криминала со стороны Первой империи.
  - Что изволите делать со всем этим? - указывая на чемоданы, спросил Полушкин.
  - Пока не знаю, Иван Иванович, - ответил я. - По-хорошему, спалить бы их к чёртовой матери и забыть, что вообще здесь были. Однако влезли мы в очень серьёзные дела и людей, видевших нас, довольно много. Всем рот не закроешь, а значит, придётся везти ассигнации домой и сдавать в казначейство.
  - Я тоже так мыслю, - сказал Полушкин.
  - Одно меня беспокоит, Иван Иванович, - с грустью в голосе произнёс я, - как бы сданные нами бумажки не обрели вторую жизнь в нечестных руках.
  - Есть подозрения?
  - В нашу скудную эпоху, не способную породить ничего сопоставимого с величайшими мифами древности, самым действенным остаётся соблазн золотым тельцом. Мидасов, как говорится, много - жаль, Дионис всего один.
  - А если ассигнации испортить?
  - Хмм... Хорошая идея. На каждую поставить штамп: 'Не является платёжным средством' или ещё что-нибудь. Ладно, после поговорим. А пока, за работу. Всё должно выглядеть так, словно грабители одержали победу. То есть ничего ценного остаться не должно.
  - Тимофей, - крикнул Полушкин, - складывай трофеи в тюки. Я подсоблю.
  Перегруженное ландо стало напоминать деревенскую телегу, опаздывающую на ярмарку. Вроде упаковали всё аккуратно, но с каждым поворотом или ямкой на дороге у меня возникало опасение, что вот-вот всё посыплется или не дай бог не выдержат рессоры. Снова, как по дороге из Тулы, за экипажем плелись лошади, с разницей лишь в том, что в этот раз мы никак не желали встретить ни одной живой души.
  
  Трактир по дороге к Бресту имел несколько приятных для глаз, тела и желудка особенностей, отчего пользовался популярностью не только у путешественников и торговцев зерном, а ещё и у дворян. Он не был оплотом сельской тишины и невинности, однако своим внешним видом и крепкими стенами наводил на здравые и полезные мысли о безопасности, порядке и надёжности. Впрочем, все кому надо, были осведомлены, что трактир, больше похожий на гостиницу, принадлежит известной в Польше фамилии, а именно Сапегам. А у тех все доходные заведения всегда содержались в полном порядке. В дорогой гостевой комнате лежала медвежья шкура, имелась широкая деревянная кровать, напрочь лишённая целомудренного вида, с толстым матрацем и взбитыми подушками. Тёмно-зелёные с вышивкой и кисеёй занавески на окнах, туалетный столик и два кресла с вешалкой для шляп у двери. Соседние апартаменты, если и были чуточку скромнее, то не намного. Прочие, как и эта комната, содержались в строгой опрятности молоденькой и невероятно стройной служанкой Маришкой, какие родятся на свет только на севере Польши, в краю Больших Мазурских озёр, где нимфы соперничают своим станом с вытянутыми ввысь соснами, отражающимися в зеркальной глади девственно чистой воды. Эта красивая, с выразительными карими глазами деревенская девушка, выросшая на берегу Снярдвы, медлительно и величаво, как Наяда, ходила от комнаты к комнате, тихонько постукивая в двери и созывая к завтраку. Помимо того, что своим медовым видом она радовала мужскую аудиторию постояльцев, она же чистила и убирала весь этаж, подавала полдники, обеды, ужины, мыла посуду, крахмалила бельё и молилась, каждый раз проходя возле распятия на стене.
  Здесь мы отдыхали второй день к ряду и, само собой, искали возможность задержаться ещё, лишь бы вновь встретиться взглядом с девичьей красотой служанки. На завтрак подавались два блюда, оба питательные и сытные: омлет и бифштекс. Обжаренные в масле на сильном огне ломтики ржаного хлеба с солью и молодое вино. Анна Викентьевна столовалась рядом, но по договорённости мы были не знакомы, и всё общение не заходило дальше, чем было положено по этикету. Едва с блюдами было покончено, как со двора донёсся шум, и дверь в зал распахнулась. В столовую ввалились двое польских солдат с саблями наголо и пистолями в руках. Встав у входа, они пропустили вперёд унтер-офицера, а за ним показался сильно избитый, с перебинтованной головой Янык, подталкиваемый ещё одним военным, с карабином на плече.
  - Это они! - закричал Янык, и упал на пол, явно не без помощи стоящего позади надзирателя.
  - Пан Сигизмунд Жулиньский из Вильно? - обратился ко мне унтер-офицер с вопросом.
  Я обернулся себе за спину, пытаясь обнаружить названного человека и не найдя там никого, с удивлением на лице ответил:
  - Месье, - вытирая губы салфеткой, - клянусь своей честью, здесь нет никакого Сигизмунда Жулиньского. Тут вообще никого нет из Вильно.
  Польский командир посмотрел на валявшегося на полу Яныка, затем перевёл взгляд на конвоира. Судя по встопорщенным усам, он выразил недовольство. Солдат с карабином тут же поддал юноше ногой по рёбрам.
  - А-а-а! Усы у него рыжие! Больно! - запричитал Янык.
  - Мы с другом и слугами, - как ни в чём не бывало, я продолжал рассказывать, - возвращаемся из монастыря францисканцев-реформаторов святого Францизска-Ассизкого, где божьей милостью нам позволили приобрести записки Роберто Белармино и бочку великолепного вина. У нас, в Калькутте, днём с огнём такого не сыщешь. Кстати, книга лежит в моём номере, как и мои паспорта. Так что Вы нас с кем-то путаете.
  - Паспорта? Иностранцы? - удивился унтер-офицер.
  - Желаете взглянуть?
  - Э-э... было бы весьма кстати, - произнёс поляк.
  Неспешно встав из-за стола и отметив про себя, как Полушкин холоднокровно жуёт бифштекс и поглаживает ножик, я с унтером поднялся в гостиничный номер на втором этаже, где мы продолжили разговор.
  - Любезный, я путешествую по приглашению самого министра юстиции Феликса Любенского. Расскажите, по какому случаю весь этот переполох?
  - Неделю назад, - начал объяснять поляк, рассматривая (так как не умел читать) письмо с росчерком министра и мой паспорт, - в Бохне ограбили и подожгли склады. Где-то с дюжину людей и евреев без счёта побили. А в воскресенье кто-то спалил дом Казимира Понятовского под Краковым. Позавчера же, в Тарнове, поймали вора, продававшего панские сапоги прямо с телеги из сожжённой усадьбы, на которой не один год в именье муку возили. Он-то и рассказал о Жулиньском из Вильно, пообещав опознать, дабы тут же не вздёрнули на суку.
  Ещё раз убедившись, что в документах и свидетельствах главное - чтобы их воспринимали и прислушивались, я уже понял, как надо себя вести с польским унтер-офицером. Тем более, что его откровенный взгляд на выпавших из портмоне двух наполеондоров говорил сам за себя.
  - С каких это пор магистрат верит на слово вору? - удивился я.
  - Этого душегуба, едущего на тарантасе вместе с каким-то паном, встретили по дороге управляющий именьем и ксёндз. Они подтвердили его слова: наглый, одноглазый, рыжий. Князь Сулковский был в это время в Кракове и пообещал разобраться. По всем дорогам отправили егерей, а к Хельму выслали нас, так как этот мерзавец Жулиньский наверняка драпает сейчас к Московитам.
  - Предполагаете догнать? - с сомнением в голосе спросил я.
  - Понятно, что за это время он уже чёрт знает где. Однако приказ надлежит исполнить. Но если честно, все эти беды наверняка из-за упыря Збышека. По крайней мере, так все в Кракове говорят. А ещё я слышал, что этот тать, людей режет как овец и никого не боится, так как приходится родственником самому... - Тут унтер-офицер замолчал, боясь сболтнуть что-нибудь лишнего.
  - А что ж Вас сюда-то занесло, - перебивая паузу, спросил я, - это ж дорога на Люблин?
  - Хм... Пару стаканчиков винца бы, да и перекусить с утра не мешало. А тут повозки с грузом, да и трактир весьма известный кухней... Маришка (с придыханием)... Вот мы и завернули, проверить, так сказать.
  - По-человечески я Вас понимаю, - сказал я, - девушка необыкновенная, но зачем этого дурня перевязанного с собой таскать?
  - Как зачем? - удивился унтер-офицер и хотел добавить, как вчера, в Сандомире, купец на радостях весь день поил их за свой счёт, пытаясь объяснить, что Жулиньские только соседи, а он Жубельский, - но промолчал. Второго такого случая ему явно не представится, а значит таскать за собой воришку, только заводного коня напрягать.
  Видя некоторое замешательство, я продолжил:
  - Своим докладом Вы меня совсем напугали... Я выезжаю из трактира через час. Но учитывая последние известия и явную угрозу мне лично, я могу попросить Вас сопровождать меня хотя бы до Люблина? Двадцать франков лично Вам и по два франка каждому солдату.
  - Со мной преступник... - с явной неохотой в голосе произнёс поляк, поглядывая на золотые монетки.
  - Тридцать франков! - сказал я. - А этого вора заприте здесь, под охраной. На обратном пути заберёте.
  - Надо кормить...
  - Тридцать пять франков немедленно и ещё пятьдесят, если сопроводите до границы с Брест-Литовском. Голодными не останетесь. Я лично напишу генерал князю Антонию Павлу Сулковскому о Вашем участии.
  - К вашим услугам, - произнёс унтер-офицер, отсалютовал и спустя минуту вышел во двор, мысленно ощущая двухмесячный оклад в своём кошельке, с иголочки мундир и нового коня, вместо своей клячи.
  Когда мы выезжали из трактира, ни я, ни мои спутники не могли знать, что в пятидесяти шагах по дороге на Сандомир, в петле на дубовом суку висело тело с перебинтованной головой. Правосудие в этих краях, несмотря ни на какие новопринятые Кодексы, часто вершилось по старинке, со всеми приверженностями к традиционным ценностям и порядкам. Впрочем, как и во многих других случаях, личная заинтересованность играла здесь далеко не последнюю роль. Днём погода стояла сухая, теплая, и мы каждый день проезжали по шестьдесят вёрст, а ближе к ночи кутались во всё, что могло хоть как-то согреть, проклиная постоялые дворы и вспоминая уютный трактир. Надо отдать должное польскому унтеру и его людям, что принятые на себя обязанности они выполняли со всем старанием. Шли всё время в авангарде и даже на пристроившихся к ландо 'штеттинских купцов' особого внимания не обратили. Рыжих и одноглазых среди них не было, так и переживать не о чем.
  
  6. Первым делом орало.
  
  В лесу пахло осенью. Летучая паутина носилась по воздуху длинными тонкими нитями, цепляясь за покрасневшие листья деревьев. Головки репейника, словно верхушки изгороди, кусты и даже пожухлая трава местами были затканы их золотистою пряжею как сетью. В полях зеленели озимые, а на лугах ещё колыхалась трава, которую можно было скосить и заботливо сгрести в копны. Кругом все так ясно и тихо. При виде этой красоты как-то терялся дар речи - напрасно я думал, будто ничего уже не увижу нового в природе Смоленщины: ведь иные поэты, вызывавшие восторг читателей, восхваляли лишь бледный ее отпечаток. Слух отказывается ловить голоса леса, плеск воды и шелест дуновения ветра, а глаза не могут уследить за качающейся зеленью лугов и бегущих облаков. Но когда душа очнется, перед нами вновь возникнет эта невероятная картина самого величайшего художника всех времён и народов, уста наши тихо воспоют ей хвалу, и эта божественная живопись обострит все наши чувства. Природа Смоленщины бесподобна, как Афродита: звук ее речи, ее взгляд, ее легкие шаги по ковру влажнотравья вдохновляют нашу песнь, и всем она кажется прекрасной. И все вокруг смыкает печатью молчания уста. Нельзя одновременно видеть и воспевать великую красоту мира: она поневоле возвращается к нашей душе лишь в бледном отражении неверной памяти. Кстати, о душе. Никак не ожидал от себя такого интересного её состояния. Едва наш караван из карет и повозок пересёк границы губернии, как я почувствовал в себе какое-то спокойствие. Словно неприступная стена за спиной выросла. И это чувство, похоже, испытала многострадальная Анна Викентьевна. Вскоре нам удалось обстоятельно поговорить. До этого дня Ромашкина была всей душою в прошлом, и худо ли, хорошо ли, последние события были для неё всем. Она не видела, или, скорее всего, не желала ничего слышать, запершись в самой себе как в скорлупе. 'Господи! Сколько же она пережила? Это совсем другой человек. Не зря бытует мнение, что время заточения в темнице оставляет неизгладимую печать, - думал я, украдкой посматривая на её исхудалый стан и впалые щёки'. И вот, на следующий день, как мы остановились в роскошном новом доме Есиповичей, скорлупа, похоже, треснула.
  - Послушайте, - сказал я вкрадчивым голосом, - пожалуйста, не волнуйтесь. Я знаю, что вы пережили, и если весь этот кошмар держать в себе, то Вы только хуже себя этим расстраиваете. Будьте спокойны, я у Вас ничего не хочу выспрашивать, кроме того, что вы сами сочтёте нужным мне сообщить. Договорились?
  Анна сбивалась, не договаривала, стараясь из всех сил смягчить грубую истину, стиснув бледные, тонкие пальцы. Как следствие, путалась в этих усилиях как в сетях и часто, запнувшись на полуслове, вдруг умолкала, как бы сама испуганная тем, что готова была сказать. Несмотря на все эти задержки кое-что, однако же, выяснилось. Похитители были настолько уверены в себе, что практически не соблюдали конспирации. В Вильно Жульет кто-то помогал, причём содействие было оказано на весьма высоком уровне. По крайней мере, два персонажа: мадам Хорошевская, имевшая особняк на Немецкой улице, и скверно говорящий по-французски Миша, к которому иногда обращались 'ваше сиятельство'. Думаю, разыскать их не представит какой-либо сложности, остальные же негодяи давно получили, что заслуживали. Вспышка откровений, так вовремя посетившая Анну Викентьевну, однако, скоро прошла. Она рассказала мне всё от чистого сердца, и мы вернулись к первоначальному состоянию, словно и не было этого разговора, с одним изменением - с этого момента Анна стала улыбаться, а после того, как Елизавета Петровна согласилась патронировать над ней до приезда мужа, то и лёгкий румянец заиграл на её щеках. Осмелюсь предположить, что для женщин, не обременённых хлопотами, лучшее средство от всяких душевных невзгод - это забота о себе и своих капризах, а не пичканье сладкими и горькими микстурами в час по чайной ложке или чтение лирических куплетов. Два-три новых платья, шляпки, перчатки, зонтики, туфельки, пушистая и золотая прелесть. Чуть не забыл, несомненно, выход в свет (иначе для чего покупаются все эти новинки), дабы получить свою долю внимания - и, о чудо! Лекарство действует. Да, женщины понимают, что это эффект плацебо, но их мозг так хитро устроен, что предохранитель, под названием инстинкты, старается отсечь негатив прошлого, дабы наилучшим образом осязать хорошее будущее. Но горе тому, кто решит, что прошлое забыто.
  Для второй половины человечества природа не стала ничего усложнять: дубина, шкура, мясо, а где-то в промежутке развлечения. Да, упрощённо, но и теорема Пифагора не сложнее веника. Так что, засучив рукава, я принялся воплощать задуманное. 'Без усилий нет заслуги, без борьбы нет победы'. Этот лозунг я написал на заглавном листе толстой тетради, где были расписаны пара десятков технических новинок, которые предстояло изготовить на станках выстроенной в Борисовке мастерской. К тому моменту, когда из Англии прибудет заказанный груз, никто и понять не сможет, что за стенами из красного кирпича производятся отнюдь не товары народного потребления. Что ж, начнём с простого, дабы длинный ряд неудачных попыток не омрачал жизнь и не прошёл в памяти людей траурной процессией. Начнём с сенокосилки. Не зря я по дороге домой обращал внимание на нескошенные луга. Трава сейчас не имеет той 'нажористости' для скота, но изобилие сена ещё никому не навредило, а уж то, что один крестьянин на лошадке заменит три десятка косарей, даже объяснять долго не придётся.
  За то время, пока мы гуляли по герцогству Варшавскому, в мастерской изготовляли лишь отдельные части многих механизмов, о назначении которых можно было столько фантазировать, что конечному продукту поразилась бы и Мэри Шейлли . И как здорово, что мне не придётся убеждать людей в правильности моих идей. Как свежеиспечённые пирожные, продаваемые в кулинариях, соблазняют народ своей миловидной формой и запахом, так новые идеи и знания соблазняют их праздным соблазном. Мы привыкли к тому, что там, где идеи - там усиленная работа мысли, порывы, искания, и конечно, промахи и ошибки, много ошибок! И всем известно, что в основании подо всеми одно: это умение чуточку заглянуть вдаль и неспособность видеть или понять то, что творится вблизи, под носом и под ногами. И тот, кто осознает глубину идеи и банально смотрит под ноги, со временем, оказывается на вершине. День мне потребовался на сборку, клёпку и отладку, и одним осенним утром, Семечкин с тремя арендаторами стали свидетелями и чуть позже участниками покоса отавы. Поле за Лущенкой хоть и отличалось просторами и далями, однако вместе с этим не привечало в себе холмов и оврагов и оттого как нельзя лучше подходило для демонстрации.
  - Когда клевер в самом соку, с десятины, копен десять, может, даже дюжина выйдет, - докладывал Семечкин свои расчёты, - а это труд трёх мужиков или шести баб.
  - Где-то так, - соглашался я.
  - Значит, если всё получится, на будущий год наши мужики смогут и на соседских полях копейку заработать, - продолжал управляющий. - А можно ли к этой 'механизме' приделать какую-нибудь приспособу, дабы коноплю убирала?
  - Именно к этой - нет, - и подумав, сказал: - Конопля имеет рост под четыре с гаком аршина, и собрать жатку не только сложно, а ещё и затратно. Но попробовать можно. У Бойса же что-то получилось, да и в Шотландии время зря не теряют. Неужто мы, русские, не осилим?
  - Так может... - гнул свою линию Семечкин.
  - Всему своё время, - сказал я, потянув за рычаг и хлестнув лошадку вожжами.
  Механизм особо не подскакивал на кочках и справлялся без замечаний. Зубья сенокосилки исправно щёлкали, оставляя за собой срезанную траву, и вскоре я уже заворачивал лошадь на следующий заход.
Оценка: 5.04*25  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Медведева "Это всё - я!" (Юмористическое фэнтези) | | Л.Каминская "Сердце дракона" (Приключенческое фэнтези) | | А.Енодина "От судьбы не уйдёшь?" (Короткий любовный роман) | | А.Енодина "Спасти Золотого Дракона" (Приключенческое фэнтези) | | Н.Князькова "Про медведей и соседей" (Короткий любовный роман) | | Е.Флат "Замуж на три дня" (Любовное фэнтези) | | О.Обская "Невеста на неделю, или Моя навеки" (Попаданцы в другие миры) | | О.Гринберга "Краткое пособие по выживанию для молодой попаданки" (Приключенческое фэнтези) | | Т.Михаль "Когда я стала ведьмой" (Юмористическое фэнтези) | | Н.Самсонова "Жена мятежного лорда" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"