Борисов Алексей Николаевич: другие произведения.

Возвращение алтаря Святовита

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
  • Аннотация:
    Ознакомительный фрагмент.

  Борисов Алексей Николаевич
  На правах рукописи (С)
  Севастополь, 2015-2017гг
  'Возвращение алтаря Святовита'
  (роман)
  Военно-историческая фантастика, альтернативная история
  'Не надейтесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут - не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть'.
   (Отто фон Бисмарк)
  
  1. Домик в лесу.
  
   Предприимчивые предки Дистергефта Петера Клаусовича ещё в начале прошлого столетия перебрались с семьями из разорённой Швабии в гостеприимный Крым, поселившись недалеко от Судакской крепости. Россия приняла их, а прапрадед Петера, бомбардир Макка фон Лейбериха, прибив на двери строящейся кирхи пожелтевшую газетную вырезку с манифестом Александра, воскликнул:
   - Отныне наша земля здесь! Да будет мир на этом месте, так повелел Бог Саваоф!
   С тех пор сыновья и внуки дедов исправно служили новой родине, весьма успешно сражаясь во всех войнах, которые вело Отечество, поставляя ему верных солдат. А уж из пушек как палили - одно загляденье. И повелось со времён обороны Севастополя, после введения всесословной воинской повинности, когда было разрешено принимать в училища лиц всех сословий, мальчики Дистергефты, достигнув четырнадцати лет, отправлялись постигать искусство артиллерийской стрельбы, гордясь шапкой пушкарей с чёрным бархатным околышем, обшитым красной выпушкой. Казалось, ничто не изменит традиции и порядки. Однако события семнадцатого года перечеркнули весь вековой уклад жизни мужской части семьи.
   Петер Клаусович в это время только окончил Михайловское артиллерийское училище, получил чин прапорщика и волею судеб встретил революцию в самой её колыбели. Вековые устои государственности рушились и с отречением царя, Петер, как и многие офицеры, оставил службу. Здесь он познакомился с Владиславом Иосифовичем Равдоникасом, который и заразил юного потомственного артиллериста археологией. Подражая своему приятелю, Петер поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, с уважением отнёсся к идеям большевиков и, проучившись пару семестров, вскоре оказался на Карело-Финском фронте, в должности командира артдивизиона. Тут и начались у него неприятности, связанные с новой властью, преследовавшие его всю последующую жизнь. Этот день, когда он оказался на волосок от смерти, бывший прапорщик запомнил от и до. В апреле восемнадцатого финны захватили часть Кемского уезда. Отряды рабочих должного сопротивления не оказывали, стрелять толком не умели, а солдаты возвращались в траншеи, когда лишь выдавали водку. Девятнадцатого числа наступил переломный момент. Всем стало понятно - советам не удержаться. Петер слал делегатов связи в штаб каждые два часа. Снабжение практически отсутствовало. Снарядов к его четырём гаубицам не подвозили и даже не обещали. Зато агитационная работа велась в полном масштабе. На ней и держалась видимая дисциплина. К двум пополудни на их участке фронта белофины пошли в атаку. Комиссар примчался к батарее, вывалил бутыль самогона на одиноко стоящий рядом с лафетом первого орудия снарядный ящик и вместо долгих панегириков революции, принялся командовать.
  - Стлеляйте! Стлеляйте быстгее!
  - Нечем, вашблагородие, - ответил по привычке заряжающий.
  - Как нечем? А вот!
   Солдаты перестали обращать на комиссара внимание и пустили бутыль по кругу. На крики из блиндажа вышел не выспавшийся Петер. Протёр глаза и уставился на крикуна в кожаном реглане. С минуту он разглядывал его, а затем сплюнул себе под ноги, разворачиваясь обратно.
  'Этот ничего путного не привезёт, - подумал он про себя, узнав комиссара, - и ведь не объяснишь придурку в кожанке, ставленнику самого Фишмана, для чего потребны дымовые пристрелочные, а ещё говорили, что при банке работал, образованный. На пушечный выстрел таких грамотеев к батарее подпускать нельзя. Да где только этот выстрел взять? Зря разбудили'.
   Прибывший представитель революционной власти поначалу окликнул артиллериста, и, видя полное пренебрежение к себе, скорчил от недовольства рожу, отчего запачканный в саже нос удлинился и он стал похожим на чёрта, в точности как на картине Пахера. Более того, как только комиссар выпучил глаза и надул толстые губы, сходство вышло прямо мистическим. Брызжа слюной, плохо проговаривая слова, он стал орать:
  - Что вы вылупились на меня? Дгужков с той стогоны поджидаете? Сука! К огудию!
  Все призывы потонули в громком солдатском смехе, тогда вытащив маузер и указав стволом на ящики, он визгливо, с уже просящими нотками в голосе проскулил:
  - Стлеляйте! Они сейчас будут здесь!
   Дистергефт отказался, причём совершенно не литературным языком, в результате чего схлопотал пулю прямо в голову. К счастью Петера, криворукий стрелок лишь оцарапал кожу на его макушке, а когда он очнулся, то комиссара и след простыл. Возле брошенных орудий никого не было. Контуженый, с залитым кровью лицом, Петер Клаусович решил, что игры в революцию окончены.
   В Питер он попал под новый год. Через старых друзей получил все необходимые справки. И уже героем Гражданской войны, демобилизованным по состоянию здоровья, восстановился в университете. Окончив учёбу, дипломированный историк пристроился работать в архиве, попутно делая переводы для иностранной прессы. Шли годы, Петер женился - неудачно. Супруга наградила букетом болезней, от которых с трудом доставал лекарства. Но бог миловал, здоровье вернулось, а жена, в кокаиновой эйфории сиганула с моста на бричке вместе с любовником. Тел так и не нашли, да и не искали наверно. Оставшись один, Дистергефт принялся разыскивать родных. Слал запросы, писал письма, интересовался у знакомых и просто у людей, которые бывали в Крыму. О судьбе родственников он узнал лишь в середине тридцатых. Вести были утешительные. Отец с двумя сёстрами сумели перебраться в Штутгард, а оттуда на юго-запад Вюртемберга. Разыскать их помог Владислав Иосифович, который и забрал Петера из архива к себе. Потом были экспедиции, раскопки, работа с документами, непродолжительные романы, радости и огорчения. В сороковом году, совершенно случайно, в Псковском кремле, он наткнулся на ещё не изученные записи Дерптского епископа. Это была сенсация. В какой-то Самолве, на берегах Чудского озера, семьсот лет назад, правил выходец из Швабии. И не абы кто, а сын императора Фридриха Гюнтер Штауфен. Петер пошёл на должностное преступление, скрыл от коллег первоисточник и стал по крупицам собирать информацию. Чем больше её скапливалось, тем невероятнее становились факты, ставившие Гюнтера в когорту величайших учёных того времени. Оставалось систематизировать данные и готовиться к защите. Докторская диссертация была не за горами, когда в начале лета возле здания университета он заметил того самого комиссара из восемнадцатого года. Постаревшего, обрюзгшего, но, тем не менее, его. Редко кто может запамятовать своего несостоявшегося убийцу. Дистергефта прошиб пот, заныл шрам на голове и, не помня себя, он побежал домой. Три дня Петер не высовывал носа, всё ждал, когда раздастся стук в дверь и его придут арестовывать. Это была пытка. Во сне снилось, как комиссар выуживает из папки его липовые справки, бросает их ему в лицо, спрашивает, куда спрятал древний фолиант и тычет в лоб маузером. На третий день после кошмарного сна, мысли о неминуемом возмездии настолько сильно стали угнетать его, западая в душу подобно скребущей когтистой кошачьей лапы, в самое сердце какой-то щемящей и неодолимой тяжестью, что Петер Клаусович чуть не полез в петлю. Рассудок вовремя отключился и, лишившись сознания, несостоявшийся суицидный свалился с табурета, вызвав переполох у соседей. Очнувшись, против всякого чаяния для себя, вместо покорного выслушивания претензий от скандальной супружеской четы, орущей через стену, он выругался в ответ, пообещав использовать орудийный банник не по назначению. Это оказалось настолько неожиданно для скандалистов, что претензии моментально прекратились, а Дистергефт, вдруг, вообразил себя победителем, после чего внезапно ощутил прилив необыкновенной силы. Совсем как перед опасностью, о которой ещё не знаешь, но чувствуя её смертельное дыхание, организм вырабатывает адреналин, стараясь защитить себя, и тебе сам чёрт не брат. Однако эйфория по безоговорочной победе в битве за доминирование на коммунальной собственности вскоре растаяла и вновь наступила унылая апатия. Верёвка всё ещё продолжала висеть на потолке.
   В десять утра колокольчик дверного звонка протрезвонил два раза и Дистергефт, прислонив к шкафу собранный в тюрьму чемоданчик, понуро опустив голову, стараясь не обращать внимания на подглядывающих сквозь замочные скважины соседей по коммуналке, пошёл отпирать дверь. Равдоникас стоял, опершись одной рукой на стену с облезшей краской, согнув правую ногу ступнёй кверху и внимательно разглядывая подошву своей туфли, водил по ней веткой, что-то счищая, бурча под нос: 'Дворник зараза'.
  - Ты? - удивился Петер.
  - Нет, НКВД, - с ходу выпалил Владислав. - Ты чего на работе не появляешься? Заболел? Постой, да на тебе лица нет. Ты как наш старый котелок, что уже год не видел огня, такой же серый. Доктора вызвал?
  Дистергефт отрицательно покачал головой и подвинулся в сторону напичканной всевозможной верхней одеждой вешалки, освобождая проход в коридор.
  - Проходи, в комнате поговорим. Доктор здесь не поможет.
   Выслушав монолог своего друга, посматривая на привязанную к люстре верёвку, и выпив рюмочку настойки, Владислав Иосифович встал, достал из портфеля ключи от своей квартиры и, оставляя их на столе, сказал:
  - Сегодня воскресенье, переночуешь у меня, а завтра я оформлю командировочные, сопроводительные, ну, всю эту бумажную ерунду, скажем... позавчерашним днём, и привезу часиков в одиннадцать, нет, не успею, лучше в полдень. Ты отправляешься в Оршу. Мы в августе раскопки планировали начать, но так даже лучше. Так сказать, с опережением плана. Подготовь там почву, поработай с архивом. Сам знаешь, лучше тебя с этим никто не справится. С директором краеведческого музея контакты наладь, а к тому времени всё утрясётся. Кстати, тебе пришла бандероль из Берлинского университета, тяжёлая, на полтора кило. С письмом от самого Эриха Машке. Помнишь, ты запрос посылал?
  - Ага, - тихо ответил Петер.
  - В поезде посмотришь, я тебе с предписанием её передам. Этот твой 'комиссар' из МИДа, как раз бандерольку и привёз. Пренеприятнейший тип. Из-за таких уродов, я в партию больше ни ногой!
  - А если?
  - Никаких если! Мы тебя в обиде не оставим, помни об этом.
  Через пару недель началась война. Командировочный Петер не попадал под план эвакуации музея. Пришлось осаждать кассы вокзала. Брошенный в водоворот беженцев, спасаясь от бомбёжек и трясясь над своим чемоданом с диссертацией, он оказался на перроне пригородной станции Колодня, что в семи километрах от Смоленска с бесполезной плацкартой в кармане. Состав остановили военные. Армии срочно потребовался паровоз. Железнодорожники посоветовали ждать у вагонов, но спустя сутки ситуация не изменилась. Казалось, что про них забыли, а когда отбомбилась немецкая авиация и рельсы выгнулись дугами, стало понятно, что состав никуда уже не поедет. Люди пошли пешком, на юго-восток, навстречу колоннам красноармейцев, ошибочно повернув не на Вязьму, а на Рославль. Кто-то подменил указатели, запутав и без того растерявшихся беженцев. Военные регулировщики постоянно направляли их на второстепенные дороги, вынуждая чуть ли не колесить по кругу. Осуществлялась переброска войск, и гражданское население, с пониманием относясь к подобным мерам, на свою беду, двигалось прямо в лапы противника. С самого начала их скитаний к Петеру привязалась девочка Дайва, следовавшая с ним в одном вагоне по соседству. Её умудрённая жизненным опытом бабушка отправила внучку подальше из Орши и, как обычно бывает, провожая детей, просят за ними присмотреть соседей. Дистергефт и присматривал. Шли дни, за сутки колонна проходила с десяток километров, не более. Вскоре пропал завхоз, вместе с продовольственным аттестатом. Начались перебои с продуктами. У ребёнка с собой было два десятка варёных яиц; ими и питались, после того как закончились все припасы, купленные на станции. Да и сколько их было, пяток банок рыбных консервов с булкой ржаного хлеба. Когда в попутную с беженцами сторону перестали следовать машины с ранеными, а канонада стала слышна слева и справа от дороги, Петер сообразил, - они попали в окружение, а вскоре об этом с ужасом догадались и остальные. Переломный момент наступил на следующий день. Ближе к полудню их колонну обстреляли с воздуха. Началась паника. Вражеский лётчик, словно издеваясь, только с третьего захода смог попасть по единственной, брошенной непонятно когда полуторке, отправив попутно на тот свет два десятка женщин. Самолёт, едва не задев высоченную ель, безнаказанно улетел на запад, посеяв страх и безумие. Кондуктор с поезда, выполнявший роль начальника, был смертельно ранен, и сплотить людей возле себя оказалось некому. Убитых даже не стали хоронить, просто сложили у обочины, и колонна побрела дальше. Беженцы постепенно превращались в толпу, которая не то, что себя не могла защитить, наоборот, стала опасна. Через несколько часов они вышли к какому-то крупному посёлку. У крайнего дома узнали, что добрались до Хиславич. День и так уже был полон мрачными событиями вроде бы до краев. Какого еще рожна? Но случилось именно то, чего люди хотя и со страхом, однако ждали. По одному тому, как вдруг затихали голоса, Петер догадался, что народ что-то настораживало. Лихорадочный шепот, полный тревоги и отчаянья пронёсся сначала над посёлком, а потом и среди бесконечно бурлящего потока беженцев. Между тем объяснялось все просто - со стороны Корзово, медленным аллюром, покачиваясь в седлах, верхом скакали немцы. Люди сначала попятились, а затем бросились бежать кто куда, лишь бы не видеть эту страшную змею, одетую в 'рогатые каски' с винтовками за спиной.
  Определившись на уровне инстинктов с выбранным направлением, Дистергефт с Дайвой стремительно пересекли лужок, скатились по оврагу и, миновав берёзовую рощу, углубились в лес, где неожиданно для себя, когда духу идти уже не осталось вовсе, обнаружили пристанище. Случайно, али какие силы оказали помощь, но впервые за несколько дней мытарств они оказались под крышей над головой, чтобы решить для себя: куда дальше? Ещё оставался призрачным шанс дойти до наших, от которых жди лагерный барак, либо пулю в затылок, а в том, что комиссар им заинтересовался и не отстанет, он не сомневался, было за что. Другим возможным решением рассматривалась вероятность дождаться германцев и при удачном стечении обстоятельств добраться до Вюртемберга, к родне. Второй вариант был предпочтительней, но абсолютно непредсказуем и как он полагал - подлым. Петер Дистергефт, советский человек, немец по национальности, впервые в своей жизни почувствовал, что не знает, как правильно поступить. Оказавшись на распутье, в голову не приходила ни одна мысль, указывающая безошибочное направление. Направо пойдёшь - жизнь потеряешь; налево - сгинешь без чести. Возникла дилемма и её требовалось немедленно разрешить. Но как? Решение пришло само собой. Уж если выбирать планиду, то пусть это решит случай, а не тягостное умозаключение. Петер обратился к Дайве, выцарапав из кошелька с медными застёжками гривенник:
  - Давай-ка мы с тобой девочка бросим, как некогда древние римляне, жребий.
  - Это как? - не поняв сути предложения, спросила Дайва.
  - Выпадет 'орёл' - вернёмся в Хиславичи, как-нибудь отыщем порядочных людей, переждём войну, а там видно будет. Немцы здесь долго не задержатся. Если 'решка', станем пробираться дальше, до Ельни.
  - Да вы что, Петер Клаусович? - возмутилась Дайва. - Немцы - звери. Вы видели, что они сделали сегодня на тракте? Дяденьке железнодорожнику ногу оторвало. Как он теперь без ноги? Здесь нас убьют. Я боюсь оставаться или идти назад, только на восток. Не надо ни каких жребиев.
  - А я ведь тоже немец. Как видишь, нормальный человек, на зверя не похож. Так что на, бросай монетку, а я сейчас свечу зажгу.
  Чиркнула спичка, фитиль нехотя разгорелся, освещая пожухлую траву. Дайва подкинула монетку перед собой, та перевернулась несколько раз в воздухе и воткнулась ребром между сучками и желтоватыми хвойными иголками, устилавшими пол шалаша.
  - Это хорошо или плохо? - спросила девочка.
  - Это странно, - задумчиво, как бы сам себе, произнёс Петер. - Я не склонен верить в предопределённость случая. Может, подбросим ещё раз?
  - Будет нечестно, - возразила Дайва.
  Петер вспомнил, как перед выпуском из училища, он по старой традиции, отправился к гадалке. Дождавшись своей очереди, кроме сердечных дел, поинтересовался и мировыми; победит ли Россия в этой войне? Та раскладывала карты и так и этак, смотрела в хрустальный шар и, в конце концов, тяжело вздохнув, сказала, что нет. На встречный вопрос, неужели Германия с Австро-Венгрией стяжает лавры победителя, ответ был аналогичен. Лицо гадалки в воспоминаниях Дистергефта стало размытым, а вот последняя её фраза: 'В жизни, как и в судьбе отдельного человека, бывает не только 'или - или', но и нечто третье, непредусмотренное'; сейчас, почему-то вспомнилась отчётливо.
  - Что ж, - посетовал Петер, - на то он и жребий, чтобы следовать ему. Это шалаш косарей, а тут, насколько я знаю полно хуторов. Утром пойдём по протоптанной тропе вглубь леса. Теперь спать.
  На рассвете они покинули шалаш. Петер подобрал обломанное косовище от 'литовки', просунул под ручку чемодана, зафиксировал пучком соломы и, водрузив палку на плечо, последовал по дорожке, давно не видавшей колёс телеги. Дистергефт шагал широко, размахивал левой рукой и говорил не переставая. Дайва шла рядом, раскрыв рот, вникала в рассказы об экспедициях, тайнах летоисчисления, раскопках золотых курганов и стала первым слушателем защиты докторской диссертации своего спутника. Тот так самозабвенно декламировал ливонскую хронику, что незаметно для себя перешёл на немецкий язык, затем на латынь и когда они подошли к узкому мостику через речку, то обернулся назад, ожидая услышать слова восхищения или, как минимум одобрения проделанной им работы, но...
  - Я, я ничегошеньки не поняла. Мы в школе не проходили, - Дайва запнулась на полуслове, - у нас учителя истории и иностранного языка замещает Любовь Константиновна, а она преподаватель математики. Нам обещали с нового учебного года...
  Для Петера Клаусовича это стало подобно грому среди ясного неба. Система образования в Ленинграде, откуда была Дайва, была поставлена на высочайшем уровне. Или, как ему казалось, с позиции сотрудника университета, на весьма приемлемом. Молодёжь приходила подготовленной и жаждущей новых знаний. При прилежном обучении, ученик после восьмилетки должен был овладеть одним иностранным языком. Обычно изучали немецкий. Девочка, с её слов, в сентябре пойдёт в шестой класс, значит, хотя бы должна была понять, о чём шла речь. Ладно язык, но история!
  'Вот доберусь до университета, сразу напишу, куда следует. Какое кощунство! Историю преподаёт учитель математики'. - Подумал Дистергефт и поймал себя на мысли, что всё-таки думает о том, что, в конце концов, окажется в Ленинграде, а не в Вюртемберге.
  За настилом из почерневших от времени брёвен дорожка поворачивала параллельно реке и уходила вглубь леса. Пропетляв с полтора часа мимо поросших осокой болотин, и похожими на маленькие ёлочки хвощём, путники вышли на поляну. За ней начинались болотные заросли, потом снова стало суше под ногами, а когда на пути встал густой ельник, через который напрямик можно было пройти только с помощью топора, Дистергефт испугался. Ему показалось, что кто-то специально водит его по лесу с одной целью: запутать и заставить вернуться обратно. Стало очень темно, и будь он один - повернул бы. Лихорадочно соображая, что делать, - Петер по какому-то наитию скрутил дулю и, удивляясь самому себе, пробормотал под нос частушку про лешего, которую как-то раз поведал ему Равдоникас, оказавшийся в своё время в аналогичной ситуации в буреломах Белоозерья. В лесу резко запахло грибами, хотя до этого, Клаусович мог поклясться, что секунду назад он не воспринимал ни какие запахи кроме прелой травы и болотной тины. Посмотрев, как Дайва тоже стала шмыгать носом, он как кабан, положившись на своё обоняние, ломанулся, казалось бы, через непролазный ельник и спустя минуту выскочил на просеку, держа девочку за руку. Вновь обретённая дорожка выходила на увал, где впереди обозначался большой просвет. Как только глаза привыкли к яркому солнцу, к своему удивлению, путники обнаружили одиноко стоящий на холме дом, окружённый высоким, в некоторых местах обрушенным каменным забором, почти сплошь закрытым зеленью переплетающейся между собой ежевикой. Еле заметная тропинка заканчивалась у массивных ворот, возле которых угадывался давно потерявший свою глубину и значение ров. Дистергефт замер, внимательно всматриваясь и вслушиваясь. Изредка завывал ветряк, стальные лопасти которого, так похожие на пропеллер гигантского самолёта, живущие какой-то своей, обособленной жизнью вибрировали от резких порывов ветра и были чужды древней архитектуре дома, как и видневшийся из-за крыши усадьбы тонкой стальной трубой с проводами. Кроме этого шума ничто не выдавало присутствия какого-либо живого существа: ни лая собаки, ни мычания коровы, ни храпа или звонкого ржания лошади.
  - Дайва, - шёпотом обратился Петер к девочке, - спрячься пока вон за тем деревом, оно довольно широкое и скроет тебя. А я подойду к дому и осмотрюсь.
  - Петер Клаусович, - девочка затеребила спутника за рукав, останавливая, - смотрите, вон на крыше. Это антенна торчит. Я вам точно говорю, это антенна, у нас похожая в радиокружке Дворца Пионеров была, ГУГМСовцы подарили. Я туда три раза в неделю ходила и азбуку Морзе назубок выучила. Здесь наверняка метеорологи пост наблюдения поставили.
  - Делай, что я тебе велел, - зашипел на Дайву Петер, - я тоже её заметил. Только для этого захолустья, куда и пешком с трудом, иметь такую новинку вместе с ветряным электрогенератором слишком неестественно. Как бы ни шпионы здесь поселились. Если я позову тебя по имени, то смело выходи, а нет, то беги со всех ног обратно, той дорожкой что мы шли.
  Подкравшись к воротам, Петер потянул на себя створку, и с удивлением обнаружил, что за декоративными деревянными рейками покоится что-то весьма тяжёлое, как бы ни железное. Удвоив усилия, он ничего не добился - ворота ни шелохнулись. Бросив неудачную затею, Дистергефт стал обходить забор, внимательно вслушиваясь в малейший шум и, вскоре оказался возле крутого обрыва, обильно поросшим кустарником. Внизу простиралась речка, а в десяти шагах от него спускалась к воде деревянная лестница с частично уцелевшими перилами. Стараясь не уколоться колючей ежевикой, Петер протиснулся по краю крутого склона и отдал должное своей смекалке, когда наткнулся на ещё одни ворота и широкую дверь, которая оказалась незапертой. Оказавшись во дворе, он бегло осмотрел строения, и остановился возле дома с крыльцом. Из-за забора он выглядел иначе, как и подобает старым деревянным зданиям. Теперь же можно было различить первый этаж, выполненный из камня и понять, что видимый фасад для чужого глаза, как бы бутафория. Вблизи постройка казалась крепостью. Окна наглухо закрыты плотно прилегавшими ставнями, флигель напоминает прямоугольную башню с чётко рассчитанными бойницами, а вместо клумбы серые гранитные плиты, исключающие подкоп. Причём всё это какое-то неживое, мрачное, наводящее чувства тревоги. Петеру не раз приходилось бывать на раскопках, и он хорошо знал, чем пахнет старина, так вот, глазами он видел, что дому не один век, а носом не чувствовал. Не было того запаха пыли со сгнившим деревом. Оставалось выяснить, насколько найденное строение обитаемо. Хотя изобилие на углах паутины и нескошенная трава, говорящая о том, что люди давно не появлялись здесь, на всякий случай Петер громко крикнул:
  - Хозяева! Есть кто дома? Позвольте воды напиться?
  В ответ скрипнул ветряк, перед самым носом прожужжал шмель, и вновь воцарилась тишина. Петер подошёл к колодцу, открыл дверцу, заглянул в шахту, аукнул, дождался эха и стал раскручивать подозрительно не скрипящий ворот, опуская окованное дубовое ведро на верёвке вниз, автоматически отмечая её длину. Когда дно ведра плюхнулось в воду и погрузилось, с непривычки пришлось приложить немалое усилие, вытягивая его обратно. Подобный 'зюбер' Дистергефт помнил по своему детству, когда отец заставлял обмываться колодезной водой, закаляя здоровье. Тут и пригодился одиноко висевший на гвозде ковшик, с резной рукоятью. Напившись, он снял рубашку, с удовольствием обмыл ледяной водой торс, после чего пошёл осматривать с внутренней стороны ворота, которые он не смог даже пошевелить. Через пару минут, найдя поворотный механизм и разобравшись с редуктором, Петер попытался повернуть закисший, по его разумению, ворот и, толкая рукоятку взад-вперёд, случайно отпустил стопор, после чего сумел провернуть шестерню. Створка ворот медленно поползла по направляющей рельсе, утопленной в каменную кладку на длину ладони.
  - Дайва! Выходи! - крикнул Петер, - Здесь никого нет.
  Попасть в дом они так и не смогли. Входная дверь оказалась заперта на врезной замок, который больше бы подходил к сейфу, чем к жилому помещению. Даже узкие оконца башни прикрывались жалюзями из прочной стали, как в бронетехнике. Попытаться же без лестницы влезть на крышу к слуховому отверстию, через которое Дайва смогла бы пробраться, Петер посчитал чистой авантюрой. Тем более что в одной из пристроек, была обнаружена кирпичная печь с утварью и запас стеклянных банок с крышками залитыми воском. В них находилось целое сокровище для давно успевших проголодаться путников. Насущный вопрос о пропитании стоял остро, и всё остальное как бы отошло на задний план. Дайва наполнила чугунок водой, а Петер, раскупорив банку, высыпал дроблёный горох, после проверки которого, отправил размокать, подкрепив весь процесс фразой:
  - В мою бытность, во время Великого поста, мне как-то довелось попробовать одно замечательное блюдо в знаменитом 'Строгановском' трактире. Мы с друзьями были веселы и настойчивы, и упросили повара поделиться рецептом.
  - Вкусное? - В этот момент девочка сглотнула слюну, и в её животе забурчало.
  - Через пару часиков можно будет сварить, а пока давай-ка сходи в лес. Я у края поляны маслят видел. Смальца у нас целая крынка, так что нажарим грибов и будем обустраиваться. Хотя день сегодня и скоромный, нам выбирать не из чего, - Петер заговорщически подмигнул, - тем не менее, - подняв указательный палец вверх, - то, что я приготовлю, будет очень вкусно, как в старые славные времена, поверь мне на слово.
  Отправив Дайву в лес, Петер вынул из чемодана обмылок, спустился к реке и оправился. После чего снял с себя одежду и осторожно вошёл в воду. Буквально через два шага он стоял по пояс, а следующим погрузился с головой. По-лягушачьи, проплыв пару метров и ощутив силу течения, чертыхнулся. Пришлось возвращаться. Выстирав и выжав до скрипа одежду, довольный собой Дистергефт побрёл наверх, где переоделся и столкнулся с новой напастью. Во дворе не было натянуто ни одной верёвки, на которой можно было бы просушить одежду. Это требовалось исправить. На скрученной вчетверо суровой нитке, которую он натянул между колодцем и летней кухней затрепыхались брюки с рубашкой, привязанные (чтоб не улетели) носки и светло-синие трусы, похожие на бриджи. Закончив, он снял с верха поленницы, сложенной у стены, впритык к печке несколько самых тонких поленьев и открыл дверцу топки.
  
  ***
  Грибница у опушки оказалась богата. Несмотря на очень засушливое лето, Дайва набрала целую плетёную корзину с горкой и успела сплести венок из цветов, как ей захотелось пройти дальше, вглубь леса. Углубившись по только ей заметной тропке в болотные заросли, пройдя шагов пятьдесят, она повернула налево и, перескочив через яму напоминающею давно осевшую могилу, заметила бьющий из-под земли ключ. Проследив, куда течёт студеная водица, от которой кожа покрылась мурашками, стоило только коснуться ладонью, девочка двинулась вдоль бегущего ручейка, аккуратно обойдя земляничные кусты, вышла к зарослям малины и остановилась. Здесь обитало пернатое царство. Повзрослевшее птичье потомство уже давно покинуло родительские гнёзда, но не собиралось далеко улетать. Где ещё можно найти столько ягод? Залюбовавшись обилию ярких расцветок холок и спинок птиц, Дайве стоило неосторожно хрустнуть сухой веткой, как птичье царство сразу встревожилось, залопотало, забило крыльями, и малинник вмиг ожил. Птицы вспорхнули и, выражая свое недовольство гамом, разлетелись по веткам деревьев. Углядев среди высохших, огромные, ярко-бордовые, готовые взорваться своим соком от одного прикосновения ягоды, девочка не утерпела и поднесла ветку прямо ко рту, с жадностью проглатывая слетающие от лёгкого прикосновения языка плоды. Они были одновременно сладкие и кислые, даже медовые, отчего очень скоро утолили жажду, но возбудили голод. 'Волшебный лес' - пронеслось у неё в голове, когда услышала, как её зовёт Петер Клаусович, которого она про себя называла товарищ профессор. Хотя он и представился ещё в поезде как кандидат наук, профессор звучало более подходяще для такого образованного человека. Тем более что внешностью, особенно пенсне, он очень походил на одного учёного, видимого ею на картинке в музее истории религии и атеизма, когда в позапрошлом году они всем классом ходили в культпоход .
  'Дайва! Ау! Дайва'! - разносилось по лесу.
  Дайва побежала к поляне, где оставила корзинку, и кусты расступались перед ней, подобно верным пажам, указывая дорогу.
   Петер Клаусович, одетый в футболку с модной оранжевой полоской, заправленной в нелепые, явно от пижамы брюки, подтянутые по самые рёбра и парусиновые теннисные туфли был взволнован. В одной руке, измазанной сажей, он держал бумажный кулёк, из которого виднелись пшеничные сухари, а во второй газету.
  - Ой, сухарики! - Обрадовалась Дайва.
  - Ты знаешь, какое сегодня число? - Строго спросил 'профессор'.
  - Двадцатое июля. Скоро каникулы закончатся. Я у себя в дневнике отмечаю, так Любовь Константиновна посоветовала, а что?
  - Снова эта Любовь Константиновна! - вскипел Дистергефт, - Эти сухари я только что обнаружил в печке, когда проверял топку. Вместе с ними лежали спички и эта газета. Всё очень странно. Я точно помню, что заглядывал туда, когда двигал заслонку на трубе, там было пусто. Но это всё мелочи. Газета 'Правда' свежая.
  - Товарищ профе... извините, Петер Клаусович, можно мне на газету взглянуть?
  - Чего уж, посмотри, почитай. - Петер протянул Дайве газету и буркнул под нос, - Мистика какая-то.
  Девочка задержалась на заголовке передовицы, над которым стоял номер, дата девятнадцатое июля и цена пятнадцать копеек. Прочла расположенное в правой колонке сообщение от Советского Информбюро (как утреннее, так и вечерние), раскрыла газету, ища что-либо о Ленинграде, всмотрелась в фотографию лётчиков, беглым взглядом пробежала по последней странице, где печатались международные новости, и внизу увидела напечатанные мелким шрифтом телефоны отделов редакции. Улыбнулась, подглядывая за вытирающим несвежим платком испачканную руку профессором и, прочла вслух: 'О недоставке газеты в срок сообщать по телефону Д3-30-61'. После чего сложила многотиражку, возвращая Петеру Клаусовичу.
  - Видимо, здесь подписчик жил. Газету сбросили с самолёта, а она угодила в трубу, провалилась вниз и попала туда, - Дайва указала пальцем на дверцу печи. - А спички, как и сухари в печке хранили, чтобы не отсырели. Вы их просто не заметили. Вспомните, как мы набросились на банки с горохом. Всё внимание к запасам было. Зато, теперь у нас есть хлеб, я принесла маслят, и мы устроим пир!
  - Ну да. Вот я дурак старый. Оказывается всё так просто.
  - Петер Клаусович, - Дайва хлопнула ресницами, - разрешите я печь растоплю, мне бабушка в Орше показывала, я умею.
  Дистергефт согласился. Растапливать печь не так уж и сложно, но для ребёнка сей процесс являлся своеобразной наградой, так что поощрение, особенно после столь блестяще, для юного ума, логического объяснения возникновения газеты было закономерно и педагогически верно. Прихватив с собой корзинку с грибами, Петер вооружился перочинным ножиком и пошёл к речке чистить маслят, где устроившись на берегу, стал размышлять. Конечно, он не поверил, что для доставки газеты, редакция специально выделяет аэроплан, но способ попадания печатного издания в печку, о котором не додумался, имел шансы быть. Летел самолёт, выпала газета, да залетела в эту 'тьмутаракань'. Как говорят чопорные островитяне: If it looks like a duck, waddles and quacks, then it's probably a duck (Если птица похожа на утку, ходит вразвалку и крякает, то это, скорее всего, утка). Теперь спички. Обработанные парафином, с двухцветными головками, зажгутся от любого трения. Подобные он видел, но чтоб именно такие - нет. Да это и не важно, вон, ложки тоже разные бывают: и столовые и чайные; а суть всё равно одна. Правда, коробка, в которой они лежали, немного странновата, скорее всего, из алюминия, не оловянная. На исцарапанном, похожем на многократно уменьшенный чертёжный тубус футляре, никакой маркировки нет - самодел. Такие безделушки авиаторам делают их механики, а те таскают с собой, хвастаются. У них и портсигары из алюминия ценятся дороже посеребрённых. В многочисленных экспедициях Петер и сам прятал спички в непромокаемые футляры, не доверяя картонным упаковкам. У Владислава, например, так вообще в рукоять ножа были сложены, а он человек бывалый, знать и тот, чьи спички, из этой же когорты. Вот только держать средство розжига в топке - насколько это разумно? Может, их владельцу так удобно было, но сухари... они не могли сохраниться в печи. Грызуны нашли бы и съели. Этого, человек, живущий в лесу, не знать не мог. Не зря в народе говорят о мышке-подпечнице. Значит, предметы оказались в печи совсем недавно и к хозяину дома никакого отношения не имеют. Что имеем: газета попала по воздуху, другим способом привезти её из Москвы за один день физически невозможно; спички, могут, принадлежать лётчику или человеку, привыкшему к путешествиям; ржаные сухари в авиации не дают - только пшеничные. Снова совпадение. Все три предмета связаны с одной профессией. Следовательно, можно предположить, что летел самолёт, что-то случилось, и лётчик спустился на парашюте сюда во двор сегодня рано утром или прошлой ночью. Спрятал в печи свои вещи, открыл изнутри выходящую на реку дверь, и пропал. Возможно, пошёл искупаться и утонул. Течение в речке о-го-го, а дно какое коварное - три шажка и с головой. Только где парашют? Если его найти, то всё объяснится. А вдруг это не наш лётчик, а шпион? Советская газета для отвода глаз или ещё хуже, печка - тайник. Три предмета что-то означают, и тот, кто их обнаружит, сделает для себя соответствующие выводы. И ведь не докажешь ничего. Точно, как же я сразу не догадался? С каких это пор дом в лесу запирают на такой хитрый замок? Ладно дом, а сарай напротив реки чем дорог? Стоп, а если шпион никуда не уходил и в доме прячется? Там же Дайва хворост собирает одна!
  В этот момент сверху, звонкий, беззаботный девичий голос попросил спички, и Петер оставил рассуждения о шпионах, посчитав мысленный бред приступом усталости связанным с последними днями, полными напряжённости и опасности. Потом, всё как-то закрутилось в делах и заботах, что всякие мысли об агентах и вражеских разведчиках более не возникали. Ближе к полудню, Дистергефт соорудил возле колодца солнечные часы и с помощью карманного компаса стал их настраивать, сетуя, что точности можно добиться лишь тридцать первого августа. А вот тогда, он будет готов поспорить с любым владельцем хронометра о точности времени именно в этом месте.
  - Скажите профессор, - Дайва не стала исправляться, - часы будут показывать точное время круглый год?
  - О нет. У каждого простого прибора, к сожалению, ограниченный срок действия. Наклонные солнечные часы, расположенные в Северном полушарии будут показывать время лишь с двадцать второго марта по двадцать второе сентября. Собственно говоря, нам этого срока хватит с головой.
  - Ошибаетесь, Петер Клаусович. Красная Армия столько ждать не будет, да и мне первого сентября в школу надо.
  За последующие дни в поисках огорода, грибов и всего того, что можно употребить в пищу, новосёлы изучили местность вдоль и поперёк. Даже выходили на большак, по которому когда-то шли с беженцами, но к своему сожалению, а может и к счастью, никого не встретили. Местность словно вымерла, и если б не отдалённые залпы орудий, то могло показаться, что наступил всеобщий мор. Помыкавшись, они уяснили, что лучшего места им не найти: тут тебе и баня с веничком, и рыба свежая, прямо из воды - речка неподалёку, и дичи вдоволь - лес кругом, только силки ставить успевай возле малинника. Утро у них начиналось с физзарядки, после которой Петер Клаусович выуживал из реки три корзины, закрытые сверху мешковиной с отверстием. Рыба попадалась некрупная, но на двоих хватало. Затем учил Дайву плавать, после чего они шли готовить завтрак из гороховой каши со смальцем и одним сухарём. До полудня, чередуясь, ходили в лес, стараясь не отклоняться от дороги к дому. Обедали ягодами, а если повезёт, то и рябчиком, и до вечера, за разговорами, пытались связать лестницу из двух берёзовых жердин и лыка. Дайва настояла, что по ней она смогла бы пробраться на второй этаж дома, где под крышей располагалось слуховое окно не имеющие защитной жалюзи. Глупо ютиться в пристройке, когда целый бесхозный дом под боком. Лестница выходила хлипкой, постоянно переделывалась, но Петер не сдавался. И вот, когда она была готова, а продукты стали подходить к концу, что-то громко щёлкнуло, ветряк сам собой развернул лопасти, захватывая ветер - закрутился, и входная дверь в дом стала медленно отъезжать вбок. Из темноты коридора раздался голос:
  - Давайте знакомиться. Алексей Николаевич. Это мой дом, а вы, с позволения сказать, мои гости.
  
  ***
  Честно говоря, я рассчитывал, что мои незваные гости уйдут на следующий день, как пришли. Без всякого faire sa cour . Я им даже газету подсунул со сводками и сухари на дорогу. До начала августа они имели хоть и призрачные, но шансы выбраться, только вместо того, чтобы ими воспользоваться почему-то остались и стали обустраиваться. Один раз, когда они вместе вышли за ворота, я уже хотел закрыть их и не впускать. Но как-то не по-людски это было. Выйдя они к Хиславичам, так сразу бы угодили в лапы наступающим немцам. 23-я и 197-я пехотные дивизии вермахта в это время атаковали группу генерала Качалова, и ротация происходила по дороге на Рославль. Пошли бы на северо-восток, к Починкам, оказались возле аэродрома Шаталово. Его сейчас обстреливали и бомбили советские войска. В общем, как говориться, при известной доли везения... С каждым днём линия фронта отодвигалась на восток, и мой дом уже находился в зоне глубокой оккупации, а гости соорудили горе-лестницу, присматриваясь к слуховому окну. Ждать дальше было нельзя. Сколько раз я себе говорил, что всем не поможешь, но чёрт побери, воспитали нас так.
  - Проходите в дом, - позвал я своих гостей, - поверьте, здесь гораздо удобнее, чем стоять у крыльца, когда вот-вот пойдёт дождь. В это время у меня le petit déjeuner (маленький завтрак) и я приглашаю вас разделить со мной скромную трапезу.
  Мужчина с девочкой смотрели на меня как на приведение и молчали. Дайва с испугом, долей любопытства и непониманием происходящего. Петер же ухватился двумя руками за жерди и взгляд его говорил, что в случае опасности он не побежит. Первой не выдержала девочка:
  - Вы, Вы! Всё это время, пока мы были здесь, прятались?
  Мужчина хмуро посмотрел на неё. Выпустил из рук бесполезную лестницу, подобравшись, как кадровый военный, только не щёлкая каблуками, хорошо поставленным голосом представился:
  - Петер Клаусович Дистергефт. Простите великодушно мою племянницу за несдержанность. Возраст-с, - Петер впервые за многие годы использовал в своей речи словоерс, переводя напряжённую обстановку в немного ироничную, - позвольте представить мою спутницу, хотя, у современной молодёжи это уже не в чести...
  - Меня Дайва зовут, - вдруг перебила она. - А товарищ профес...
  Девочка умолкла, покраснела и виновато посмотрела на спутника. Она хотела сказать, что никакая она не его племянница, и познакомились они всего две недели назад и вообще советские люди так не поступают. То есть, прячутся, когда вокруг такое творится. Но не сказала, а наоборот, поняла, что Петер Клаусович поступил правильно, а она оказалась невоспитанной дурой. Точно такой, как её подружка Электрина, влезающей во все мысленные неприятности благодаря отсутствию чувства такта.
  - Хмм... Дайва. - Поперхнувшись, закончил свою речь Петер.
  - Алексей Николаевич, - я слегка наклонил голову в сторону девочки, - весьма рад знакомству мадмуазель. Петер Клаусович, прошу.
  Проводив своих новых знакомых в дом и включив в кабинете освещение, я рассадил их по креслам, испросив некоторое время на готовку, предоставив в распоряжение библиотеку, покоящуюся на дубовых стеллажах, а так же многочисленные фотоальбомы. Напечатанные на глянцевой фотобумаге листы старинных книг были подшиты в папках с тиснёными наименованиями на корешках переплёта. Большинство на языках оригиналов и в два раза толще их первоисточников, так как каждая фотография размещалась на картонной странице, снабжённая листом кальки. Были там и журналы, к примеру, весьма популярный 'Cosmopolitan', позиционирующий себя в начале двадцатого столетия как 'журнал четырёх книг', а не развлекательных статей, как станет позже. Отдельный шкаф занимали просто альбомы, составленные из диапозитивов в рамках с видами животных, морских рыб и красивыми пейзажами водопадов, так заинтересовавших Дайву; как и диапроектор с надписями на иностранном языке. Вскоре, на столе, сервированном на три персоны, появился завтрак. Конечно, не le petit, как я обещал в начале знакомства, ибо сытый голодному не товарищ. Овсяная каша, хлеб с маслом и ветчиной, яйца всмятку, кофе для мужчин и какао с вафельными трубочками для девочки. Первые пятнадцать минут гости усилено двигали челюстями, не проронив ни слова. Когда очередь дошла до кофе, Петер завёл разговор о книге, которую он внимательно изучал во время ожидания, вздыхая и мотая головой, явно с чем-то не соглашаясь.
  - Алексей Николаевич, я нашёл у вас фотокопию великолепного Венского издания записок Герберштейна от тысяча пятьсот сорок девятого года.
  - Вы имеете в виду 'Записки о Московских делах' этого шпиона? - уточнил я.
  - Да, да. Именно их. В Ленинграде, мне довелось довольно долго изучать этот шедевр, и я обнаружил, - Петер выдержал паузу, - что в вашей книге присутствует утерянная гравюра Василия III. Позвольте, а почему шпиона?
  - Ничего удивительного, любой путешественник в то время занимался не только топографической разведкой, но и сбором информации. Что же касается гравюры, то при переизданиях они довольно часто терялись. Вы наверно знакомились с переводом Базельского издания от семьдесят первого года?
  - Что вы, это было Венское, от пятьдесят седьмого. Типография Эгидиуса Адлера и Иоганна Коля. Более раннего, известного науке, давно не существует, армия корсиканца постаралась, поэтому и удивился, найдя его у Вас. Многие мои коллеги, к сожалению, предпочитают уже переведённые. - Петер гордо, явно хвастаясь, приподнял голову. - Только при Екатерине II книга издавалась три раза, но я предпочитаю читать с оригинала. Ошибки перевода могут стоить дорого для историка.
  - Если не ошибаюсь, первый перевод на русский язык осуществил Кирияк Кондратович. Замечу, очень приличный перевод. - Констатировал я, уходя от щекотливой темы по поводу фотографий давно сгоревшей книги.
  - Абсолютно верно. Но я хотел задать вот какой вопрос, учитывая подборку, Вы серьёзно увлекаетесь историей?
  - Если так можно сказать, то да, именно увлекаюсь. Собираю предметы старины, выписываю журналы, как видите, - указав рукой на полку, - даже подобрал небольшую коллекцию народного творчества дохристианского периода.
  - Весьма любопытно, - Дистергефт подошёл к процарапанной, с остатками краски гальке под стеклом, - я находил подобное на Ладоге. Позвольте спросить, а не встречались ли Вам, какие-нибудь сведения о князе Гюнтере Штауфене? Это период середины тринадцатого столетия.
  - Бастарде Фридриха? - Я поставил чашку на блюдце. - А в чём собственно интерес?
  - Вам знакомо и это? - с удивлением произнёс гость.
  - Как видите.
  - Исследование древности моя работа, - продолжил Дистергефт, - я практически закончил диссертацию об этом человеке. Для учёного совета моих трудов будет вполне достаточно, но для меня самого осталось слишком много неясного. Совсем недавно, перед самой войной, я получил письмо от Эриха Машке, где есть упоминания о деятельности князя в Моравии и Кракове. Знаете, сопоставив известные события, я пришёл к выводу, что его роль в истории, которую мы знаем - не полная.
  - Это Вы мягко сказали. История самая загадочная наука, так как скрывает за покровами и личинами вечно двойственный, если не больше; вечно противоречивый и навеки искажённый до безобразия истинный лик. Даже противоположные по своей сути сведения от источников могут являться истинными. Всё зависит от того, чью сторону представлял рассказчик.
  - И всё же, Вам что-то известно?
  - Вы точно хотите знать, каким был Гюнтер, князь Самолвы, вице-гроссмейстер Ордена Меркурия, серый кардинал Ливонии, учёный, колдун и меценат Православной церкви? Понимаете, что узнанное будет настолько не вписываться в прописные истины современной истории, что Вы никогда, подчёркиваю, никогда не сможете опубликовать свой труд? Замечу, даже рассказывать об этом станет не безопасно. Наука не приемлет мистики. Сочтут сумасшедшим.
  - Откуда? Откуда Вам это известно? - заволновался Дистергефт. - Было только одно единственное упоминание, - пробормотал он, - и оригинал рукописи никто не... Расскажите мне всё! Я готов к этому. Шлиману тоже пророчили психиатрическую лечебницу.
  - Тогда Вам придётся уделить этому вопросу куда больше времени, чем вы располагаете. Информация обширна, - указывая на полку с альбомами, - а выносить фотокопии, тем более артефакты я не позволю. В Вашей же ситуации, каждый час на счету. Война, знаете ли. К тому же, у Вас наверно есть свои планы, а как всё закончится - милости прошу, с удовольствием устроим дискуссию.
  - Минуточку, Вы только что обмолвились... У Вас есть связанные с Гюнтером артефакты? Какая удача! - Не обращая внимания на предостережение и намёки, он буквально навис надо мной. - Я смог разыскать только одну затёртую серебряную монетку, отчеканенную при Штауфене, где с трудом просматривается изображение белки, зато есть дата. Она у меня с собой, хотите, я сейчас её принесу?
  - Только одну? Я думал, что их должно было остаться гораздо больше, - и, видя недоумение на лицах, пояснил: - ах, да, слишком хорошее серебро - переплавляли. Варварство, конечно, но за блага всегда приходиться платить, - посетовал я, - нумизматика знает примеры и похуже. Гюнтер владел несколькими рудниками, и когда сыну Ярослава потребовалась помощь, то ссудил ему пару тонн серебра в монетах. Насколько я знаю, в Сарае из них начеканили дирхемов. Впрочем, в качестве залога за папку с документами сгодится.
  Услышав про деньги, Дайва отдёрнула руку от трубочки со сгущённым молоком, и отодвинула от себя недопитую чашку какао, изобразив на лице маску презрения, словно увидела на скатерти счёт, который придётся закрыть. На минуту настала тишина. Не будет лишним напомнить, что в глубине души, всё это время было понимание о недавних поступках, ведь проникли они во двор чужого дома и вели себя подобно разбойникам. Нет, угрызений совести Дайва не испытывала, меры социальной справедливости, особенно по отношению к буржую применять можно. Однако осознание, что поступили они с профессором не совсем правильно, и по-хорошему им бы стоило загладить свою вину перед хозяином, хотя бы с материальной стороны, вдруг стало тяготить. Об этом подумал и Петер Клаусович, лихорадочно ставший подсчитывать дни до аванса, протирая стёкла пенсне платком. Когда же осознав тщетность своих умозаключений, он выпрямил спину и произнёс давно продуманную с оттенком смущения в голосе фразу:
  - Не поймите меня неправильно, но на сегодняшний момент у меня есть некоторые затруднения, материального свойства. Тем не менее как только появится возможность, я непременно оплачу все затраты связанные с нашим пребыванием.
  - Возможно, Вы меня неправильно поняли. Простите, немного увлёкся. То, что принято в среде коллекционеров, никоим образом не распространяется на рамки приличия в обыденной жизни. Ваше предложение неуместно и к тому же излишне. В моём доме действует закон гостеприимства, так что не стоит беспокоиться. Тем более что вы находились почти в катастрофическом положении и не только ни имели крыши над головой, так и ко всему прочему были банально голодны. Посему, к этим вопросам больше возвращаться не станем. Я хотел поговорить совершенно на другую тему, кое-что прояснить для себя. Времени для беседы у нас немного. Насколько я понимаю, вы не рассчитывали здесь задержаться?
  - Да, вернее нет, это входило в наши планы.
  - Хочу Вас огорчить, дом хоть и стоит в глухом лесу, но дорожка к нему есть и рано или поздно придётся столкнуться с неприятностями оккупации. Вы понимаете, какую ответственность хотите на себя возложить? Я не смогу постоянно находиться тут. К тому же здесь нет подсобного хозяйства, даже элементарной приусадебной грядки. Вопрос пропитания встанет для вас так остро, что более ни о чём вы и думать не сможете и закончится всё печально.
  - Вы намекаете, что мы нежеланные гости?
  - Увольте, я пояснил ситуацию, в которой вы с молодой барышней оказались волей злого случая. Впрочем, раз вы ещё живы, то возможно, бог проявит заботу и далее.
  Историк задумался. В скором завершении войны он не сомневался, по крайней мере, хотел в это верить. Значит, требовалось немного потерпеть, а там уже всё станет на свои места. Уйти от столь желанного источника информации не хотелось и вовсе. Сам бы он мог просуществовать пару недель на одной выловленной в реке рыбе, да и немецких солдат он не боялся. Был у него один запасной вариант. Коллега из Берлинского университета, столь охотно предоставлявший бесценные материалы для его диссертации, тоже просил кое-что сделать. То фотоальбом передать одному знакомому, то по определённому адресу зайти, поинтересоваться как здоровье у какой-то тётушки. Выполнял Петер Клаусович эти несложные поручения, а вспомнил об их странности только тогда, когда из бандерольки извлёк книжицу, а в ней на сорок первой странице текст, к автору произведения совершенно не относящийся. Писалось на той странице письмо: как высоко ценят его помощь университету, что не забывает свои германские корни, а также сообщался адрес и номер телефона с именем абонента в Берлине, куда можно позвонить, хоть днём хоть ночью, если возникнет необходимость. Помимо этого, коллега с той стороны был абсолютно уверен, что Гюнтер Штауфен обладал алтарём из янтаря, который следует искать и в случае обнаружения находку скрыть. Поделиться же этой информацией с другом из Берлина будет вообще хорошо, так как тому, кто найдёт - и премии и слава и должность в университете. В каком? В каком пожелаете. Скудоумием Петер Клаусович не страдал. Сразу сообразил, куда тёмная дорожка ведёт и даже поначалу испугался, но великая вещь преданность Родине. Кровью на роду было написано: 'Отныне наша земля здесь'! И раз обманули его единожды, то на грабли предательства он более не наступит. А вот использовать это сомнительное знакомство, если жизни будет угрожать опасность можно. Только в прикупе оказалась Дайва, а раз обещал Дистергефт незнакомой бабушке присмотреть за девочкой, то обещание выполнит. Иначе грош цена ему будет и позор на весь род. Спустя минуту он дал ответ.
  - Алексей Николаевич, я пришёл сюда вместе с Дайвой, с ней и уйду. Но если есть возможность нам остаться, то не прогоняйте. Я столько сил потратил на эти исследования, что они для меня цель и смысл жизни. И вот, я сталкиваюсь с человеком, который обладает столь нужными для меня знаниями, которые я нигде не смогу получить. Вы правильно заметили, идёт война, а значит, всякое может произойти в следующую минуту. Защитить племянницу у меня получится. Обещаю! А вот с остальным... подскажите, как нам быть?
  - Вы даже не представляете всей серьёзности ситуации, в которой оказались. Сегодня, до полудня, я ещё могу подсказать, как выйти к линии фронта и перебраться на ту сторону, вечером уже нет. Только с риском для жизни. Не хотите? Что ж, это Ваш выбор. Хорошо, если вы так уверенны, это ваше 'остальное' я возьму на себя; но давайте сразу договоримся. В моих с вами отношениях будут некоторые правила. Первое и основное - слушаться меня беспрекословно. Считайте, что я мобилизую вас. Второе и последнее - делать всё, что скажу, как бы нелепо или опасно это не выглядело. Только так вы сможете выжить, да ещё пользу принести. Особенно это вас, мадмуазель касается.
  - Никакая я не мадмуазель, - воспротивилась девочка.
  - Дайва! - Одёрнул её Петер, - немедленно прекрати. Мы согласны со всеми условиями.
  - Правильное замечание, - продолжил я, - больше не мадмуазель. Учитывая ситуацию, подходяще говорить: фройляйн Дайва. И зарубите себе на носу, соизвольте при обращении к собеседнику упоминать герр. Для всех вы немцы, приехавшие сюда перед войной к своему родственнику. С этого момента, я жду от вас только холодной рассудительности, вежливости, скромности в быту и выдержки в преследовании целей. Придётся сменить одежду. Та, что сейчас - не практична. Что такое попасть без головного убора в лес уже известно?
  Девочка кивнула. Вчера она запуталась волосами в сухих ветках, и было ощутимо больно, когда, не заметив этот казус, пыталась срезать гриб. После этого случая, как не жалко было, надевать выходной берет, купленный на углу Аптекарского проспекта, а волосы дороже. Получить же обновки, так для девочки это в радость, посему Дайва продолжила слушать уже с улыбкой и трубочка с какао вновь оказались в её руках.
  - Сегодня я покажу вам дом, - продолжал я, - ваши спальни и как пользоваться некоторыми приборами, особенно в туалетной комнате. После обеда можете принять ванну и постирать бельё в стиральной машине. Радио удобно слушать в кабинете, а в гостиной вечером посмотреть кино.
  - У вас есть кинопроектор? - Удивился Дистергефт.
  - Не только. К нему собрана обширная фильмотека. Хотите посмотреть фильм с Диной Дурбин?
  Конечно, гости захотели посмотреть кино, забыв обо всех неприятностях и лишениях, свалившихся на них с началом войны. На этом наш завтрак был закончен. Дайву отправили мыть посуду, а Петер Клаусович, немного смущаясь, поинтересовался на счёт табака и, получив утвердительный ответ, вышел со мной во двор. Как я и обещал, начал накрапывать дождь. Скрывшись под навесом крыльца, я протянул Петеру портсигар. На юго-востоке стала слышна канонада.
  - Генерал Качалов пошёл на прорыв, - прокомментировал я.
  - Снарядов у него не густо, - глубоко затягиваясь, ответил Дистергефт, - да и гаубиц кот наплакал. Я ж в Гражданскую артдивизионом командовал.
  - Вот как, то-то я смотрю, что Вы при звуках орудий как-то подтянулись, стали прислушиваться, а взгляд цепляется за ориентиры. Вы что заканчивали?
  - Михайловское артиллерийское. Выпуск одна тысяча девятьсот семнадцатого года.
  - Ускоренные? Чин прапорщика и на передовую?
  - Нет. Отучился от и до. А вот на передовую я не попал. Революция... новая власть, не по совести мне стало Керенскому и иже с ними служить. В отставку подал. Потом снова призвали, красный бант, вы понимаете...
  - А большевикам, значит по совести?
  Ну не хотел Дистергефт отвечать на этот вопрос. Врать не хотел, а правду и сам не знал.
  'Все тогда говорили, - подумал Петер, - что воюют за землю Русскую. Только проиграли в итоге как те, так и другие. Господи, нет для России времён хуже смуты. И сейчас смута начнётся. Дети тех, кто пожалел, что за землю воевал и ничего толком не получил снова за винтовки возьмутся. Злобу свою на остальных вымещать. А что я? За большевиков пошёл, потому что они новый мир, равенство и братство обещали? Нет. Просто за другом, за компанию пошёл'.
  Посему и ответил так, как тот комиссар из восемнадцатого года, вопросом на вопрос.
  - А Вы кому служите?
  - Земле Российской! Ей и только ей. Она меня вырастила, выкормила и всему обучила. И сейчас она в опасности. Родина-мать зовёт землю Священную защищать. Пришло время каждому из нас долги отдавать. Согласны?
  'И вправду... верно говорит хозяин дома: Родина-мать зовёт. Только что я один сделаю? Хотя, какой-то план у него наверняка есть'. - Подумал про себя Петер и произнёс:
  - Я вижу, Вы что-то задумали? Так знайте, служить Отечеству у Дистергефтов в крови. Видимо, действительно настало время отдавать долги. Можете рассчитывать на меня.
  - Я рад, что Вы меня поняли, Петер Клаусович. Вы же германских кровей? Поволжье?
  - Немец! Никогда этого не скрывал. Из Судака, это в Крыму.
  - Приходилось там бывать. Климат просто великолепный. Родители, родственники на полуострове остались?
  Собеседник отрицательно мотнул головой.
  - Перебрались обратно, в Швабию. Вот судьба-то, откуда пришли, туда и вернулись. По окончанию службы, если оставались в живых, Дистергефты заканчивали свой век в Судаке. Вы правильно подметили, великолепный климат. А что ещё нужно человеку, в чьих лёгких больше пороха, чем воздуха? У меня две сестры, младшие. Тринадцатого ноября двадцатого года отец сражался под Симферополем, добровольцем, а потом на яхте добрался до Констанцы. У нашего соседа по улице яхта своя была, он и увёз моих, от греха подальше. Спустя годы я узнал, что иного выхода для них не было. Про тот ужас сейчас не принято вспоминать, но тех, кого он коснулся, не забудут об этом никогда.
  - Переписываетесь?
  - Как сказать, - почесав кончик носа, ответил Петер Клаусович. - По почте боялся, только весточки передавал. Есть у меня в Берлине коллеги, будь они неладны, через них и посылал. Ну и они соответственно, мне от моих слали.
  Сигарета в руках Петера стала тлеть почти у пальцев, и он стал смотреть по сторонам, куда бы выкинуть окурок. Увидев, как я показываю на старое ведро, он с благодарностью кивнул и ловко зашвырнул остаток сигареты, как гаубичный снаряд, по крутой параболе.
  - Петер Клаусович, оставьте его себе, - сказал я, протягивая портсигар, - нам ещё многое надо успеть перед моим отъездом. Кстати, попрошу Вас об одной услуге, обучите девочку пользоваться столовыми приборами.
  
  ***
  Дел и вправду было невпроворот. Так что, не тратя времени на различные условности, я решил посвятить Петера Клаусовича в круг его первостепенных забот. Едва мы разобрались с гардеробом и насущными вопросами, как настало время обеда. За столом я рассказал о том месте, где волей случая оказались мои гости, немного о себе и о видении сложившейся ситуации в целом. В своё время, мне стоило не малых трудов, дабы участок непролазного леса, где стоял дом, стал пользоваться дурной славой в округе. Местные обходили его стороной из-за различных слухов о блуждающих болотных огнях, не упокоенных мертвецах и прочей нечисти, а другого мне было и не надо. Пришлым рассказывали о чарусе, в которой сгинули не один десяток любознательных, познавших коварство трясины. Конечно, были люди, которые знали, что дом обитаем, но их количество можно было пересчитать по пальцам одной руки. Как бы удобно это ни было, но накатанный жизненный уклад пришлось поменять. Первый раз в сорок первом году я появился в конце апреля, а уже в мае, на праздник, с оказией навестил близлежащий районный центр, как уже свой, чуть ли не местный. Причиной этого была проверка телефонного кабеля, проложенного в основном по дну реки. До этого момента, в усадьбе была прямая связь с почтой Хиславичей, о существовании которой почтовые работники даже не догадывались. Для них мой звонок воспринимался как иногородний, и я мог связаться практически с кем пожелаю. Подняв трубку и поняв, что 'халявы' почему-то нет, а сигнал поступает, я собрался в дорогу и вышел за дверь. Каково было моё удивление, когда во дворе я застал то ли беглого зека, то ли заплутавшего путника, пытавшегося вскрыть амбар. Проделав необходимые манипуляции с пистолетом, я направился к нарушителю спокойствия, и ничего умнее не придумал, как окликнуть его. Только я крикнул, как тут же получил удар в грудь, слившийся с сухим треском выстрела. Подельник ломавшего дверь амбара стоял чуть в стороне и стал мне виден в самый последний момент. Сам он был маленький, метра полтора, в кепке надвинутый на самые глаза. В руке у него был револьвер, едва видневшийся из широкого рукава пиджака, явно с чужого плеча. От неожиданности я упал, выдохнув что-то короткое и нечленораздельное. Бронежилет защитил, но в груди просто горело огнём. Мужичок возле амбара обернулся, небрежно бросил взгляд и вновь занялся своим делом, обронив пару неприличных слов на каком-то суржике, похожем на польский язык. Меня посчитали убитым. Теперь, когда стрелявший приблизился, я смог разглядеть этого человека: пиджак не виноват в том, что висел на нём, он был пошит на обычный рост и на обычного мужчину. Просто стрелок был уж очень щуплым и походил на подростка, но с оружием в руках, а это решало всё. Как только он, обрадовано известив своего приятеля звонким голосом по-русски о новых сапогах, я выстрелил. Сначала в коротышку с револьвером, а потом во второго. По два выстрела на каждого. Низкорослый согнулся пополам, обхватив руками живот, упал на колени, и заскулил, подвывая нечеловеческим голосом. Стоявший же у амбара не упал, хотя я был уверен, что попал в него, только присел и швырнул в меня молоток. С десяти шагов он промахнулся на какой-то сантиметр от моей головы. Ещё две пули в него, одна из которых угодила в шею и кровь брызнула как из лопнувшего шланга. Несмотря на рану, он ещё сделал пару шагов, и я всадил в прущего на меня как танк здоровяка остаток магазина. За эту минуту я взмок, ощутив, как пот бежит по спине. Всё же молоток чуть не убил меня. Отдышавшись, я встал с земли и смахнул кепку с мелкого. С револьвером была женщина. Короткая стрижка под мальчика, подведённые глаза и румяна на щеках. Её спутник, настоящий атлет, с которым не захочешь встретиться в рукопашной, имел в кармане на груди золотой крест четвёртого класса. Таким награждали только наиболее отличившихся польских офицеров. Каким образом они угодили сюда и что собирались делать я так и не узнал. Ни бумаг, ни каких-либо документов с ними не было. Не стала стрелять бы в меня женщина, может, и разошлись бы миром. А с ворами и убийцами, каковы бы не были их заслуги в прошлом, разговор короткий - смерть. Именно тогда я установил камеры наблюдения, которые для несведущего человека были не более чем торчащими из стены деревянным декором, и не выходил за дверь, пока не просматривал хотя бы получасовую запись, не считая наблюдения в реальном времени. Так что в Хиславичах, несмотря на наличие велосипеда, я оказался только к обеду. И то, спасибо попутке из Починок, спешившей дальше, в Мстиславль. Доехал с ветерком и в относительном комфорте, так как сидел в кузове, и десятком анекдотов настолько расположил к себе шофёра, что прямо к двери почтамта подвезли.
  На почте посетителей не было, празднование Первомая перешло от трибунных мероприятий к застольным, и народ собирался поближе к гармони. За перегородкой сидела сортировщица, телефонистка и кассир в одном лице. Меня здесь знали как инженера из Смоленска, бывшего в прошлом году с бригадой подсобных рабочих, установившего новый телефонный коммутатор и радиорепродуктор взамен внезапно перегоревшего. Встретили меня с радостью. Но не только потому, что с собой я привёз гостинцы: шоколад - детям начальника почтового отделения, крутившимся тогда возле меня как цыплята, и блеск для губ - Авдотье Никитичне, моложавой двадцатисемилетней барышне, тщетно пытающейся повторно выйти замуж. Всё объяснялось счастливому избавлению от возникшей проблемы. Каково же было моё удивление, когда мне сообщили о поломке моего же коммутатора. Случилось это утром и ещё человека не успели послать за мастером, а я тут как тут; как не обрадоваться? Пришлось разбирать. Электромагнитное вызывное реле, которое считается почти вечным - сгорело. Реле моста питания тоже. Батарея на десять вольт (ГБ-10-У-1,3) признаков жизни не подавала и выглядела так, словно инструкция по эксплуатации ничего не значащий документ. Но самое невероятное, мой встроенный коммутатор был отсоединён. Видимо, Авдотья Никитична или её начальник пытались починить самостоятельно и, заметив лишние детали, решили их отключить. Когда же я спросил, лазил ли кто-нибудь, то оба дружно ответили: - нет! Клятвенно заверив, что завтра привезу новые детали, которые есть только в Починках, я укатил. На следующий день моего появления ждал уже милиционер. Органы правопорядка тоже остались без связи, а сводку после праздника подавать надо. Поздоровавшись и вывалив на стол перед Авдотьей Никитичной ворох плакатов: по технике безопасности, соблюдения режима секретности и разнообразной агитационной тематике, по типу - 'Овладевая техникой, будь первый в рядах строителей социализма', я принялся за ремонт. Участковый отобрал к себе в контору пяток плакатов связанных с его работой и, узнав, что связь восстановится не раньше чем через час, убыл восвояси, подальше от горящих глаз телефонистки, жестикулирующей ему всеми известными способами, что неплохо бы было оставить инженера наедине с ней. Я-то думал, что она мне дружбу предложит, ан нет. Служащую заинтересовала косметика, с которой в области, да и чего греха таить, в самом Смоленске, мягко говоря, было не очень. Выслушав, какие тяготы и лишения приходится преодолевать интеллигентной женщине с мизерной зарплатой, пришлось пообещать посильную помощь. Так я обзавёлся нужным агентом. А вскоре уже никто не обращал внимания, на изредка заезжавшего инженера из Смоленска и появлением на телефонистке дефицитных даже в столице чулок со швом, в купе с изящными наручными часами и летними туфлями. Только поговаривали иногда, мол, снова к Авдотье хахаль с подарками прикатил, а она блядь такая, перед каждым мужиком хвостом всё равно крутит. О ней и рассказал я Петеру Клаусовичу, намекнув, что вскоре ему придётся посетить посёлок и разыскать телефонистку. За её судьбу я не беспокоился. Она твёрдо была уверена, что выполняет секретную работу Коминтерна, и последнее время активно готовилась к новым условиям работы, а именно усиленно штудировала немецкий язык, беря уроки у школьного учителя Евгения Владимировича Ржецкого. Это и позволило ей занять прежнюю должность при новом режиме. Незадолго до оккупации Хиславичей, пятнадцатого июля, я позвонил ей и приказал вскрыть оставленный мною тайник. Там лежало письмо с инструкциями, деньги, и записка для её учителя. Именно с этими людьми и предстояло повстречаться Петеру Клаусовичу, узнать их настроение, надобности и просто передать привет с гостинцами.
  С момента знакомства с моими гостями прошло уже больше трёх недель. Как и обещал, через несколько дней после нашего разговора я 'уехал'. Каким образом мне это удалось провернуть, гости не догадались. Для них, я закрыл за собой дверь в полуподвал и вышел по подземному ходу. Петер Клаусович с Дайвой передали со мной письма в Ленинград. Одно было адресовано Равдониксу, где Петер сообщал, что жив-здоров, хоть и попал в переплёт, работает над диссертацией, близок к научному открытию и готов принимать корреспонденцию по адресу в Севастополе, но когда он её получит - не известно. Второе письмо было для родителей Дайвы. Написанное на шести тетрадных листах сочинение повествовало о событиях последних дней. Я заранее объявил, что письма подвергнутся перлюстрации, тем не менее, пришлось ретушировать. По-моему, знать для родителей, что их дитя уцелело в адском водовороте эвакуации, гораздо важнее, чем выяснить подробности точного местонахождения. И вот, двадцать пятого августа я вновь оказался в сорок первом году, в доме под Смоленском. Со мной была перевязанная шпагатом пачка газет, папка для бумаг и крупный арбуз. Просмотрев записи камер наблюдения, я поднялся к себе в кабинет, где испугал своим появлением Петера. Он был настолько сосредоточен на чтении, что не услышал, как я поднимаюсь по лестнице, и выронил альбом с фотокопиями себе под ноги.
  - Как вы оказались здесь? - промолвил Петер. - Двери же заперты.
  - Я пришёл так же, как и ушёл, - сказал я, размещаясь в кресле. - Это сейчас не важно. Вы выполнили мою просьбу?
  - Да, - быстро взяв себя в руки, произнёс Дистергефт. - Признаюсь, это не составило особого труда. Ваш документ не пригодился, меня даже никто не останавливал для проверки. Авдотья Никитична продолжает работать на почте. Очень красивая женщина, необычайно эффектна. Она так бойко говорит по-немецки, Вы не предупреждали, признаюсь, я растерялся.
  - Ничего удивительного. Она на треть немка. В тридцать восьмом овдовела.
  - Что случилось?
  - Её покойный муж был из одесских немцев, колония Мариенталь. В своё время трудился в Киеве, учил детей родному языку. Потом донос, неделя допросов с пристрастием, подорванное здоровье и чуть ли не ссылка сюда. Сами знаете, насколько жестокие нравы в преподавательском коллективе. Квартирный вопрос испортил не только москвичей. Продолжайте.
  - Так вот, меня направили в недавно созданную управу. Руководит ею некий Ржецкий Евгений Владимирович. Ему я передал записку от Авдотьи Никитичной и мне выдали временное удостоверение личности, недействительное для разъездов. Дайву я записал на свою фамилию. Он же сказал мне сдать имеющиеся у меня велосипеды, лыжи и голубей. Велосипед пришлось там и оставить. Что ещё, - Петер подошёл к висящему на стуле пиджаку и вынул из кармана сложенный вчетверо листок, - вот, я записал на всякий случай. 'Административное устройство по волости утверждено такое: в самой волости - управа, там бургомистр, писарь, бухгалтер, агроном, и сельхозгруппа, которой подчинены заготовительные и налоговые органы, а также волостная полиция порядка; в деревнях - староста, заместитель волостного агронома и один полицейский из расчёта на двадцать дворов'. Мне надлежит поступить на службу, либо устроиться на работу, иначе будут неприятности. Все прибывшие в посёлок обязаны отметиться в комендатуре, что я и сделал. После этого вернулся сюда.
  - Ясно, - недовольно произнёс я. - Велосипед, конечно, жалко. Про лыжи - вообще смешно, ну, да ладно, как обстановка в Хиславичах? Что видели, какое настроение?
  - Страх. Всё пропитано страхом. Как рассказала Авдотья, пока шли беженцы, местные скупали у них скот, утварь, одежду. Немцы всё отобрали. Переписали поголовно евреев и заставили их нашить на рукав жёлтую повязку. Срок дали один час. Кто не успел - расстреляли. В этот день, говорят, в госпиталь машина пришла с ранеными, так на заднем дворе уже мест для могил нет, вот и зверствовали. Магазин не работает, на рынке пустота. Хотел молока купить - не вышло. На консервах сидим. Одно хорошо, сумел подстричься. Евгений Владимирович рекомендовал парикмахера. Рубли не принял, а за шоколадку согласился.
  - Спасибо Петер Клаусович. Вы прекрасно поработали, а теперь, как я обещал, держите фотографии артефакта.
  Петер принял снимок и, подойдя поближе к окну, тут же схватился за увеличительное стекло. На фотографии был меч. Лежавшая рядом с ним градуированная рейка указывала его длину. Второе фото являлось увеличенным снимком лезвия, где едва просматривалось потускневшее травление, клеймо кузнеца, Данилы из Смоленска. На третьем снимке рукоять с крупным янтарём, вставленным в стальное кольцо.
  - Какая сохранность! - Восхитился Дистергефт, - но где подтверждение о принадлежности предмета Штауфену?
  - Я ждал этого вопроса. Вот снимок обратной стороны лезвия. Читайте монограмму.
  - Потрясающе. Надпись на латыни немного затёрта, но читается. Никогда не слышал о 'Ордене Меркурия'. Скажите, вы видели клинок? Где он находится?
  - Видел и даже держал в своих руках. Это один из предметов частной коллекции. В конце тринадцатого столетия меч, в качестве трофея захватил Карл Анжуйский, в пятнадцатом его выкупил у Джованны II вюрцбургский епископ, а почти через сто лет, Юлий Эхтер фон Мешпельбрунн отдал его за некоторую услугу одному русскому боярину Ивана IV по имени Илья. Его потомки и владеют им, как и остальными артефактами до сих пор. Боюсь, ни вам, ни кому-либо другому коллекцию посмотреть не удастся. Во-первых, она очень далеко; а во-вторых, владелец пожелал остаться инкогнито. Из документальных подтверждений есть только копия купчей с описанием. На начало нашего столетия оригинал документа находился в архиве замка и, по-моему, до сих пор там. Окажетесь в Баварии, поинтересуйтесь.
  - Может? - С надеждой в голосе спросил Петер и поджал губы, когда я отрицательно покачал головой.
  - Мы слишком увлеклись. Есть дела насущные, и они никуда не денутся. Для начала, ознакомьтесь вот с этими бумагами, - я протянул Дистергефту папку, - в Имперском министерстве оккупированных восточных территорий создана интересная организация. В её состав входит ряд гражданских лиц аналогичных с вашей профессией. Скорее всего, вы их даже знаете. Эти учёные занимаются грабежом; шныряют по музеям, потрошат коллекции, вывозят библиотеки. Полномочия у них очень серьёзные. Понятно, что это не афишируется, но власти на местах в курсе, что они есть, так что грех не воспользоваться этим.
  Я даже предположить не мог, насколько я угадал. Пробегая глазами по бумагам, Дистергефт брался за платок. От волнения у него выступал пот на лбу, а пенсне предательски соскакивало. Когда предварительное ознакомление было завершено, я продолжил:
  - Обстановка такова, что очень скоро в Смоленске станут выпускать газетное издание. Как это будет обзываться: 'Брехушка', 'Обмани себя - продайся оккупантам' или как иначе - значения не имеет. Важно лишь то, что советские граждане оказались отрезаны от правильных средств массовой информации. Необходимо побороть страх, о котором вы, Петер Клаусович упоминали. Поэтому мы начинаем операцию под названием 'Редакция приносит свои извинения о не доставке газеты в срок'. Советские люди должны знать, что их не оставили.
  Партию в пару десятков газеты 'Правда' спрятанную в потайной карман на спине пиджака Петер повёз на почту, оседлав новый велосипед уже следующим днём. Только теперь перед въездом в Хиславичи, он прятал его в лесу, пристёгивая специальным замком к дереву. Авдотья Никитична, получив газеты, подняла список подписчиков и разнесла 'Правду' после работы по домам вместе с какими-то бланками из управы. К сожалению, подобное распространение прессы продолжения не получило. Кто-то испугался провокации, и большинство газет оказавшихся в гетто сами евреи принесли в комендатуру. Судьба этих несчастных оказалась печальна. Сам же Дистергефт навестил госпиталь. Сочувствующий своим соотечественникам немец подозрений ни у кого не вызвал, тем более, что с собой он принёс наполненный зёрнами кофе кулёк. Врачи были в восторге, раненые раздували ноздри в попытках вдохнуть как можно больше столь забытого аромата. Естественно, напиток достался только офицерам. Солдаты довольствовались 'вторым отжимом', это когда гущу заварили повторно, но даже его предпочли эрзацу. Об этом случае доложили, и когда 'меценат' появился вновь, из комендатуры примчался фотограф-любитель, недавний пациент госпиталя, запечатлевший Дистергефта на фоне выздоравливающих солдат с кофейником и чашками. Представитель научных кругов и вермахт, иначе знания и сила в одном флаконе. Подобные аллегории во время войны всегда в почёте. Вскоре этот снимок был опубликован в Рейхе, в газете 'Атака', а Петер Клаусович стал узнаваемым лицом, перед которым теперь открывались многие двери, по крайней мере, в больнице уж точно.
  
  ***
  Перед двумя путниками, вышедшими из леса на большак, открылось широкое холмистое поле, на котором сновали фигурки людей, вяжущие последние снопы. Высокий, широкоплечий мужчина в однотонном костюме по последней венской моде и маленькая девочка с беретом, из-под которого выглядывали две косички, шли и о чём-то беседовали. Дорога, подобно ленте, извилисто петляла, обходя возвышенности и, казалось, что конца ей не видно. В первый день осени Петер Клаусович пришёл в Хиславичи вместе с Дайвой. В одной руке он нёс портфель, а второй держал девочку за ладошку. Одетая в белую блузку с галстуком и тёмно-синюю юбку, как её немецкие сверстницы из 'Союза девочек', Дайва смотрелась бельмом на глазу среди поселковых детей. Улицы, за исключение предместья, отделённого от центра села оврагом пустовали. И если в русской части, где поселились оккупанты, и было, хоть какое-то движение, мальчишки кричали: - Смотрите! Немка, немка идёт, - кидая в мужчину с девочкой огрызки груш; то по окольной дороге к управе их встретила тишина. В Хиславиах к тому времени существовало гетто со всеми его правилами и на дорогу выглядывали в основном старики, которые уже ничего не боялись. Пройдя мимо беседки госпиталя, Петер поприветствовал вышедшего покурить врача и, приняв его приглашение, присел на лавочку. Дайва пристроилась чуть в стороне.
  - Петер, - начал разговор врач, - у вас дочка - красавица.
  - Племянница, - поправил его собеседник.
  - Извините. Зря вы водите её по улице. Заместитель коменданта Майс любит устраивать публичные казни. Я вам как педиатр говорю, это зрелище не для детской головки.
  - Что делать, - посетовал Дистергефт, - начался учебный год. Иду в управу, узнавать, будет ли работать школа?
  В этот момент к госпиталю подъехал автомобиль. Из 'фиата', прозванного в народе за компактность 'мышкой', выскочил солдат. Обежав машину сзади, видимо, чтобы не загораживать своим телом 'царю и богу' Хиславичей в одном лице, архитектуру бревенчатого дома, открыл дверь, вытягиваясь в струну. Спустя пару секунд, из салона высунулись начищенные до блеска сапоги, а затем вальяжно вылез и сам пассажир. Начальник района Шванде. Брезгливо посмотрев на покрытый пылью и грязью автомобиль, немец прошёл рядом с беседкой по дорожке к крыльцу и как только денщик-водитель подсуетился с дверью, исчез в приёмном покое госпиталя.
  - Бог шельму метит, - усмехнулся врач, - Шванде подхватил какую-то срамную заразу ещё в Польше. За порошками приехал, тварь. Иногда, Петер, я сомневаюсь, что у таких, - кивок в сторону двери, - есть мать. Вот и всё, - посмотрев на часы, врач привстал с лавочки, - пойду ассистировать, сейчас привезут новых раненых. Говорят, под Ельней творится ад. Ребята передавали спасибо за кофе и снотворное, вы многим облегчили жизнь.
  Управа находилась в коротком переулке, который все называли по фамилии первого владельца дома. Здание бросалось в глаза ещё с улицы, своим просторным, 'в двенадцать столбов и двенадцать венцов' особняком, широким двором, как и положено обнесённым забором из отёсанных досок и ярко-красных ворот, вот уже много лет висевших на почернелых дубовых вереях. Отчего их не покрасили, вместе с воротами, наверняка таким вопросом задавался ни один десяток проходивших здесь людей. Тем не менее, у каждого строения есть своя неразгаданная тайна. Эта объяснялась просто - скаредность. С приходом советов, хозяин дома выкрасил ворота остатками дорогой краски, стараясь подчеркнуть свою принадлежность к новой власти, но так, чтобы в случае чего, не сильно бросалось в глаза. Это ему не помогло. Сначала его раскулачили, а затем, отправили рыть канал, где он и сгинул. Потеряв хозяина, всё с воротами осталось по-прежнему, а дом закрепился за колхозом, где разместилось правление, не иначе выбравшее его исходя из конспиративного опыта. Тыном двор выходил на небольшую пустошь, где с самой весны обычно росли лопух с крапивой. За ней простиралось колхозное поле. А с северной стороны, как раз где соприкасались эти участки земли, был глубокий овраг, который терялся в сизой полыни и постепенно раздавался в стороны, пока не достигал леса, затем распадался, образуя лощину, поросшую по краям репейником. Идеальный путь для скрытного отхода. В начале этого оврага было глинище, там брала глину для стен и печей вся деревня, потому почти всегда летом дорога под окнами в переулке была словно окрашена. И стоит задуматься, случайно ли у первого хозяина дома была фамилия Краснов? В самой управе Петер Клаусович задержался недолго. Как бывший учитель, Евгений Владимирович уже озаботился у начальства на предмет возобновления работы школ. Ответ был отрицательный, но не окончательный. Красная Армия вела наступление на Ельню и Рославль, вследствие чего немецкому командованию было не до проблем каких-то школьников. Хиславичи вновь могли стать прифронтовой зоной, но вслух об этом не говорили. Расставаясь, Ржецкий попросил на обратном пути заглянуть к фельдшеру, жившему недалеко от госпиталя. Кто-то активно строчил доносы в комендатуру, подкидывая их в курилку. Отличительная черта кляуз, со слов полицая-переводчика читавшего их Майсу, состояла в каллиграфическом почерке и правильно расставленных знаках препинания. Исповедь стукача Евгений Владимирович не видел, а то б сам или с помощью учительницы русского языка вмиг бы определил негодяя. Чего греха таить: ни одно поколение школьников прошло через их руки, и не одна тысяча тетрадей, проверенная под светом керосиновой лампы, а то и простой лучиной. Но то, что уже стали доносить являлось тревожным сигналом для многих людей. Одним из них был местный фельдшер Семён Пантюхов, подавший перед самой войной заявление о вступлении в партию, и кто знает, будет ли в следующем доносе информация о нём? Из управы, перейдя дорогу, Петер заглянул в комендатуру. На приём к коменданту Долерману необходимо было записаться, сообщив цель аудиенции. Задумавшись, Дистергефт сказал секретарю два слова: 'покупка машины'. Тот с удивление посмотрел на него, и стал выводить пером буковки в журнале посещений. Едва он успел поставить точку, как стоявший под лампой с зелёным абажуром зазвонил телефон. Секретарь представился и соединил абонента с Долерманом. За дверью стали слышны слова: 'Не имею возможности', 'Все койки заняты', 'Я не майор медицинской службы (Oberstabsarzt)', 'Будет исполнено'.
  - Ганс! - Раздался крик из-за двери.
  Секретарь, он же, видимо адъютант, подскочил со своего места и престал перед начальником.
  - Немедленно организовать двадцать семь панцирных кроватей для госпиталя. Пусть Майс перетряхнёт всю эту жидовскую деревню вверх дном, и через три часа доложит о выполнении приказа.
  - Есть!
  - Из бывшей больницы наверняка остались врачи. Мобилизовать в помощь. Пока они работают, их семьи будут жить. И ещё, на переливание крови отобрать здоровых русских. Лучше детей. Пусть будет с запасом.
  Услышав про детей, Петер Клаусович поспешил из комендатуры. Дайва одна оставалась на улице, и стоило кому-либо заговорить с ней, как стало бы понятно, что к немке она никакого отношения не имеет. Заученных слов из учебника, (по типу: 'родители запрещают мне разговаривать с незнакомыми людьми') хватало бы ровно до второго вопроса. Следовательно: то, что Петер выдавал её за свою племянницу, выглядело как минимум странно. К счастью, девочка стояла в гордом одиночестве возле доски объявлений, делая вид, что читает один из приказов, на немецком, кстати языке. У Петера аж от сердца отлегло. Поправив шляпу, он подошёл к объявлениям, пробежал глазами и, взяв у Дайвы портфель, тихо сказал:
  - Нам пора домой.
  Как ни спешили они оказаться возле дома фельдшера, раньше солдат не получилось. К тому времени, когда Дистергефт выяснил, где конкретно живёт нужный ему человек, дом уже пустовал. Только какой-то паренёк что-то откапывал на огороде под присмотром мужичка с белой повязкой на руке, вооружённым охотничьим ружьём. Не задавая вопросов, Петер с Дайвой прошли мимо. К госпиталю из гетто потянулись люди, неся попарно кровати. Некоторые несли матрацы и подушки. Их сопровождали плачущие и причитающие старухи. Всё это шествие сопровождалось лаем собак, словно хвостатые просили вернуть добро хозяев обратно. Вдруг со стороны русской части села заголосили женщины. У них уводили детей, в основном мальчиков старше десяти лет. Эту какофонию звуков нарушил вид самолёта, за хвостом которого тянулся шлейф дыма. Сероватый, с жирными чёрными крестами бомбардировщик тянул на аэродром в Шаталово. Едва он скрылся за лесом, как раздался взрыв. В Хиславичах закричали ура! Кричал и фельдшер, сдёрнув с головы соломенную шляпу.
  Бах! - раздался выстрел. Майс спрятал пистолет в кобуру и, не обращая внимания на начавшего возмущаться врача, назначил поисковую группу из трёх кавалеристов взвода охраны.
  Фельдшер так и остался лежать у стены с радостной улыбкой на лице. Радостной - потому, что взорвавшийся самолёт это была победа; потому, что на одно врага стало меньше; потому, что проклятые фашисты на себе испытали смерть. Жаль лишь, что с собой не успел утянуть одного из них. И скальпель уже в руке был, и подошёл почти. Чуть-чуть не успел.
  Разбившийся 'юнкерс' обнаружили недалеко от Шимановки. Немцы выставили пост и больше этого кавалериста никто не видел. Узнать судьбу пропавшего можно было по листку бумаги. Нанизанная на ветку сломанной груши записка сообщала: 'За каждого казнённого жителя Смоленщины мы закопаем одного из вас'. Ветер вскоре сдул листок, а утонувшему в болоте немцу было всё равно, что напишут о нём. Полез он в трясину за портмоне погибшего лётчика, да надышался болотного газа. Много ли для асфиксии надо - две-три минуты подышать, и начинается головокружение, потемнение в глазах, а за ними общая слабость. Если сердечко слабое - этого достаточно, чтобы подкосились ноги и человек стал беспомощным. Оказавшиеся рядом мальчишки из Шимановки, спасать врага в болото не полезли, зато листочек с надписью оставили. Единственное, побоялись подписаться, посчитав, что их косвенное участие в гибели фашиста не придаст авторитета пионерскому отряду. Где-то в это время и началась партизанская война в этих краях.
  
  ***
  Утром третьего сентября Петер Клаусович попал на приём к Долерману. Выслушав 'чокнутого историка', комендант пытался вспомнить, есть ли формуляр, запрещающий приобрести автомобиль в личное пользование не гражданину Рейха, но немцу по национальности? В памяти документ не объявился, и пришлось действовать по наитию, с известной долей прагматизма, когда истина зависит от множества переменных.
  'Вермахту и так не хватает техники, даже у него нет служебной легковой машины. Все перемещения на пролётке с извозчиком, а тут какой-то 'учёный прыщ' желает! Но как уверенно он себя ведёт. Надо отказать', - подумал Долерман и, не успев произнести слова, раскрыл рот от удивления.
  - Я понимаю, - видя задумчивость коменданта, сказал Петер, - моя просьба выглядит необычно. Но, то, чем я занимаюсь тут, очень важно для Берлина. Я мог бы дать телеграмму или позвонить своему товарищу профессору Поссе, и поверьте, вопрос бы решился незамедлительно. Однако тратить драгоценное время светоча науки, а тем более генерала Герхарда Утикаля считаю верхом попустительства.
  В голове коменданта прозвенел звоночек. Фамилия какого-то профессора известного в научном мире ему ни о чём не говорила, а вот про Утикаля он слышал. Причём на уровне слухов, а они, как известно, зачастую стоят рядышком с правдой. Слухи же эти утверждали, что камрад Герхард Утикаль пользуется необычайным доверием у руководителя Имперского министерства оккупированных восточных территорй.
  - Простите, герр Дистергефт, Вы имеете отношение к Айнзац-штабу Розенберга? - заинтересованно произнёс Долерман.
  В ответ загадочный вздох, который можно было расценить как: 'конечно, имею, только есть ли у тебя допуск, услышать правду'.
  - Но мне ничего неизвестно, - комендант прикусил губу, - ... какие ценности могут быть в этой дыре?
  - По понятным причинам я не могу об этом рассказывать, есть приказ генерал-фельдмаршала Кейтеля о содействии нашей работе и там всё чётко сказано. Хорошо, - видя, что Долерман ожидает хоть какого-то, понятного для себя ответа, Дистергефт пошёл с козыря. Настоящий игрок всегда знает, с какой карты, когда ходить. Его ни чёрт, ни сам сатана не собьют. И Петер сыграл: - я напишу номер телефона в Берлине. При желании, можете уточнить, кто такой Петер Клаусович Дистергефт и что значит для Германии наследие Штауфенов. Если вам будет недостаточно и этого, то у меня нет больше аргументов.
  - Да, напишите номер, это бы сняло все возможные подозрения. Поймите, - стал, как бы оправдываться Долерман, предлагая перо и бумагу, - по роду своей службы я обязан знать о каждом.
  Спустя минуту он уже читал строчку цифр с фамилией. Позвонить в Берлин из Хиславич комендант теоретически мог. Заказать разговор через Смоленскую комендатуру при наличии свободной линии в Починках, затем дождаться соединения с Минском, оттуда с Варшавским узлом связи и лишь потом, поговорить с абонентом в столице. Загвоздка была только в том, что ему пришлось бы ждать до самого вечера, не отходя от телефона. Слишком незначительную ступень он занимал в иерархии. Вошь - в масштабах Рейха.
  - Тогда позвольте рассказать мне, - взял инициативу разговора в свои руки Петер, - как я вижу решение моей проблемы.
  Комендант, соглашаясь, кивнул головой.
  - Отступающие большевики бросили огромное количество автотранспорта. К сожалению, эксплуатировать какую-то часть легковых автомобилей весьма осложнено, если не сказать опасно. Русские совершенно не умеют обращаться с техникой. Я готов выкупить не представляющий интереса для доблестного вермахта один из таких автомобилей, например, ГАЗ-М1, её ещё называют 'эмка', и соответственно отблагодарить. Скажем, на всё это я могу истратить восемьсот рейхсмарок, если автомобиль будет ремонтнопригоден и у меня не возникнет проблем с документами на него.
  Комендант вновь кивнул, но уже с улыбкой, размышляя над словами профессора. 'И надо было затевать всю эту историю про людей Розенберга? Хотя, это объясняет наличие у него шальных денег. Сказал бы сразу, возьми Долерман восемьсот марок, да дай команду привезти из Починок одну из разбитых машин. На бывшей станции МТС их там с десяток стоит, сам видел. Как раз вчера поступил приказ о направлении туда на работы слесарей. Бригада бронетехнику ремонтировать не успевает, а легковушки так вообще в последнюю очередь будут. Значит, стоять им там долго и упорно, пока не заржавеют. Так что Герман, старый австрийский лис, мне не откажет, наоборот, с удовольствием избавится от лишнего хлама. Ну, 'прыщ учёный', только тумана вокруг себя напустил. Одну минуту, а не совместить ли нам наши интересы'?
  - Герр Дистергефт, завтра в пять утра я отправляю четверых русских в Починки. Вы удивитесь, но именно там есть возможность посмотреть на интересующий вас предмет. Рабочих повезут на комендантском грузовике. Вы же, как мне говорили, живёте в заброшенной усадьбе в двух часах хода отсюда?
  - Да. Вверх по реке.
  - Прекрасно, - поглядывая на карту района, произнёс комендант. - Ждите машину в Черепово, возле дома старосты. В пять тридцать, вас подберут. Не побрезгуете проехаться в кузове вместе с быдлом?
  - Разве в кабине места не найдётся?
  - Я не могу назначить вас старшим машины, - вежливо возразил Долерман. - В канцелярии на вас выпишут проездные документы.
  - Хорошо, поеду в кузове.
  - И ещё, человек, который будет всё решать на месте, из Вены, большой любитель кофе. Для получения хорошего результата, будет не лишним сделать скромный подарок, - произнёс Долерман, руками показывая размер подарка, где-то на четверть фунта зёрен. - Для вас это не составит труда? Передать можно с водителем.
  - Как я вернусь обратно? - Забеспокоился Петер.
  - Если всё получится, то на этом же грузовике вместе с вашим грузом. К тринадцати часам машина должна стоять у комендатуры пустой. С номером, как я понимаю, проблем не будет?
  - Надеюсь, что нет. - Неуверенно ответил Петер.
  - Единственное, что посоветую, так это оставить на первое время прежний. Так многие делают, особенно проныры из люфтваффе. Поставим штамп нашей полевой почты, а буквы WH дорисуете на крыльях. Я больше Вас не задерживаю.
  - Спасибо, герр комендант, - произнёс Дистергефт, оставаясь сидеть на стуле. - У меня будет ещё одна просьба, служебного характера. С двадцать пятого июля введён двухзначный почтовый индекс, так мне на почте сказали. Без него мою бандероль принять не могут.
  - А я чем могу помочь? - Удивлённо ответил Долерман.
  - Дело в том, что почта ещё не получила индекса этой территории . Я не могу правильно написать обратный адрес. Фрау Авдотья отказывается пересылать бандероль.
  Комендант чуть не схватился за голову.
  - Герр профессор! Какие же вы учёные сложные люди! Вы можете проще изъясняться. Что конкретно от меня надо?
  - Отправьте бандероль в Берлин по своему ведомству.
  - Да я точно так же отправляю письма, как и все солдаты! Хотя, что я объясняю. Давайте бандероль. Так, а марки где? Что-то много. Это рукопись?
  - Не совсем, - еле слышно ответил Дистергефт.
  - Ладно. Идите уже, Петер Клаусович, идите. Отправим бандероль. Завтра только не опаздывайте.
  Петер вышел из комендатуры и утёр платком лоб. С момента отправки бандероли в Берлин начиналась многоходовая операция, после которой археолог становился самым настоящим 'иезуитом войны'. От него не требовались навыки ликвидатора, умения ножевого боя или скрытого минирования; всё оказалось гораздо сложнее: будучи на виду, ему предстояло прикрывать собою товарищей.
  Дистергефта я встретил у края лесного бора, в полуверсте от Хиславич. Увидев, что я вооружён, Клаусович как-то обмяк и даже стал ниже ростом. Но парочка шуток, два-три анекдота и 'профессор' повеселел. По дороге он рассказывал, как сумел договориться и что ни свет, ни заря ему придётся переть в Черепово, и что он совершенно не понимает, где будут сгружать автомобиль, так как грузовик по мостику не проедет. Пришлось раскрыть часть плана. На самом деле Петеру Клаусовичу машина была нужна как собаке пятая нога. Он-то и с телегой запряжённой лошадью плохо справлялся, не говоря о 'стальном коне'. Но тут был важен сам факт наличия авто. Даже если бы Петер и научился 'шоферить', то всё равно бы не перестал интересоваться запасными деталями, топливом и всем тем, что связано с обслуживанием автомобиля. На данный момент, восстановление 'эмки' означало регулярную возможность официально посещать Починки, или при некоторой удаче и иной районный центр. Сначала самому Дистергефту, а потом, возможно и нанятому водителю. Легальное передвижение на первых парах для снабжения подполья, в том числе и газетами, вот, чего я добивался. Как только это было выяснено, Петер изъявил желание взять с собой в дорогу какую-нибудь агитацию. Ведь проезжать они будут через несколько деревень, и он сумеет незаметно скинуть с кузова листовку, газету или какую-нибудь брошюру. Отказывать не стал.
  В три часа утра я посадил Петера Клаусовича на велосипед снабжённый фонарём, поправил резинку на багажнике и, объяснив как добраться до хутора Тростянки, где и придётся сгрузить 'эмку', а оттуда по дороге на Черепово; запер за ним ворота. Дистергефт из озорства трынкнул звоночком и закрутил педали, освещая себе путь. Спустя два часа, вслед за Петером вышел и я. Дайва осталась на хозяйстве с методическим пособием по радиостанции. Успехи у девочки были потрясающе. Безусловно, занятия в радиокружке заложили тот самый базис, без которого никуда, а присовокупив усердие, трудолюбие и талант - результаты превосходили все ожидания. Ей не хватало только усидчивости, но это было поправимо. Она уже знала, как настроить на приём или передачу практически любую рацию, которые были у меня. Умела работать как в телеграфном, так и в телефонном режиме. И один раз, думая, что никто не узнает, передала в эфир послание для своей мамы. Ребёнок, что с него взять?
  К деревне Прилепово, по мало исхоженной лесной тропинке, двигаясь параллельно реке, я добрался через час. Чаща простиралась отсюда от самой реки, прерываясь на широкую подковообразную поляну, где и расположились дома, и уходила дальше, отдав покосным лугам весь северо-запад. Здесь, у приметного дерева, в двухстах шагах от околицы у меня был тайник. Вынув из футляра бинокль, я осмотрел местность. Ничего примечательного, деревня как деревня. На берегах Сожа они все примерно одинаковые: с соломенными крышами на избах и гумнах; с волнистыми, обязательно разнообразной высоты изгородями бесчисленных огородов; с фруктовыми деревьями вдоль дороги. Так было и пятьдесят лет назад и сейчас ничего не изменилось, хотя кое-что добавилось. Недавно появившиеся электрические опоры в виде столбов, просмоленные на аршин от земли, несущие на своих ярко-белых изоляторах провода. Смотришь на всё это - вроде, как и войны нет, даже лошадь с жеребёнком пасётся. Почти полтора десятка дворов, если точно по шнуровой книге - шестнадцать, но не всё так просто.
  Военного гарнизона для мелкой деревушки оккупанты не оставили, только назначили старосту. Точнее он назначил себя сам, даже хлеб-соль преподнес немецким мотоциклистам в июле, чем заслужил доверие. А затем и удивление, когда разведывательный взвод фашистов танковой дивизии генерала Шааля, следуя указателям на столбиках, встретил возле его дома накрытый накрахмаленной скатертью метров в пять длиной стол; с водкой, с караваем, с салом и даже патефоном, игравшим песни чуждой здесь, но радостной для германского слуха Цары Леандер. То, что немцы задержались в Прилепово на пару часов, тем самым дав возможность эвакуировать техников с Шаталовского аэродрома, знали единицы. Одним из них, который и рассказал о хитрости, был участковый из Хиславичей, успевший ускакать на лошади буквально из-под носа фашистов. В начале августа, когда у оккупантов стал вопрос об усилении местной власти за счёт полицаев, староста, не дожидаясь помощи, в свою очередь учредил силы самообороны из трёх братьев непризывного возраста, вооружив их дробовиками. Даже фотографии с характеристиками в комендатуру отвозил. Немцы нарадоваться не могли такому сообразительному и что важно, инициативному помощнику. Потом Савелия Силантьевича на несколько суток забирал третий отдел абвера. Контрразведчики интересовались недалёким прошлым деревенского старосты. Обнаружив архив Смоленского НКВД, кто-то глазастый просматривал списки 'врагов народа' и наткнулся на инициалы с буквами 'С', пошутив, что для одной властной организации большевики уже заранее готовили кадры. Шутка - шуткой, а это был тот самый Савелий. Пришлось ему рассказать, как прятался в подполье и сколько натерпелся от старой власти, пока не пришли 'освободители'. В ответ на откровения ему показали донос, на основании которого было заведено дело. Натан Соломонович, внештатный корреспондент-фотограф смоленской газеты, сообщал, что некий бывший белогвардеец собирает в доме оружие. Всё написанное было, правда. Солдатом призвали его в армию. Служил, до унтера вырос, чего ж отрицать? Собирал ли оружие? Собирал и прятал! Только не для борьбы с законной властью, а чтобы германца достойно встретить. 'Такого молодца хоть на доску почёта вывешивай', - подумали абверовцы и отпустили. Когда же призванные следить за порядком братья, на следующий день по возвращению Савелия Силантьевича из фашистских застенков спалили дотла в центре деревни еврейский дом, засняв деяние на фотоаппарат погорельца, то Прилепово навестил мрачный эсэсовец. Все жители получили новые документы, а Савелий выправил им какие-то должности, гарантировавшие работу по месту жительства. С тех пор в лояльности новому режиму со стороны старосты никто не сомневался, а зря.
  Отодвинув в сторону булыжник и потянув за кольцо, я приоткрыл дверь тайника. Помимо нужных вещей там лежал завёрнутый в полиэтилен ящик с радиоприёмником. Закладка была сделана ещё до войны, и пока было время, я проверил работоспособность муляжа под трёхламповый 6Н-1. Подсоединив питание, и сделав громкость на минимум, я прислонил эбонитовый наушник к уху. Раздалось шипение. Без выносной антенны поймать на коротких волнах Всесоюзное радио не получалось, но приёмник работал, а это главное. Теперь мне необходимо было подать сигнал, что встреча может состояться. Каждую вторую неделю месяца, с понедельника по среду, Савелий Силантьевич выходил из деревни в лес к семи часам утра, якобы проверить силки. Если у трёх берёз была воткнута в землю палка, то он оставался ждать. Вот и сейчас, оставив опознавательный знак, я скрылся за деревьями, высматривая связного. За четверть часа до назначенного времени к околице вышел человек: высокий, немного грузный, как случается нередко, когда пошёл пятый десяток, медлительный, но нисколько не скованный в движениях. Зевнув, он посмотрел на запястье левой руки и твёрдой походкой направился к опушке. За плечом у него виднелась двустволка. Пройдя рядом с берёзками, он на секунду задержал на них взгляд, вынул из кармана кисет и стал мастерить самокрутку. Закурил.
  - Савелий Силантьевич, - позвал я его, - корову в деревне продают?
  - Нет, только козу, - услышал отзыв.
  Я вышел из-за дерева. Поздоровались.
  - Что-то раньше ты, Савелий, ружьишко с собой не таскал.
  - Так и я смотрю, не с палкой ты сюда пришёл. Снедать будешь? - Староста вынул из кармана завёрнутый в холстину брикет. - В лесу, чай, с харчами негусто?
  - Это, смотря в каких лесах, - отшутился я, - присядем?
  Положив мою плащ-палатку на землю, мы уселись. Савелий развернул холстину. Два куска ржаного домашнего хлеба, а посередине пластинка сала, толщиной в два пальца. Отмахнув ножом половину, и взяв угощенье в руку, я впился зубами в хлеб.
  - Вкуфно, - промолвил я с набитым ртом.
  - А то. Ты Николаевич ешь, не стесняйся. Голод не тётка.
  Закончив завтрак, мы перешли к делу. Развязав мешок, я вытащил радиоприёмник.
  - Помнишь, перед войной ты антенну к печной трубе мастерил?
  - Помню. Диковинная такая, с вертушечкой, как забыть?
  - Там на конце чёрного провода 'пимпочка' есть, штекер называется. Так вот, ты его в эту дырочку воткни, бублик, вот здесь, со щелчком покрути и будет тебе радио. Хочешь так слушай, а хочешь через наушники. Этим колёсиком ловят радиостанции. Только ты без нужды пока не трогай его, там уже всё настроено. В восемь часов Москва 'Последние известия' передавать будет. А как закончишь, вот сюда красный проводок всунешь, стало быть, аккумулятор подзарядить.
  - Вот спасибо. Это ж получается, люди Сталина услышат? - Заволновался Савелий.
  - Если он по радио выступать будет, то услышат.
  - Надо чтоб выступал. Сил у меня уже терпеть нету! Деревенские бабы каждый день у меня спрашивают: Красная Армия когда придёт? А я им - терпите бабоньки, недолго осталось. Двойную личину на себе ношу. В соседних деревнях упырём величают.
  - И я тебе так же скажу. Терпи, Силантьевич. Не везде такие люди как ты есть. Не станет тебя, кто им надежду даст? Красная Армия сейчас за Ельню бой кровавый ведёт. Рвёт врага, да только много их.
  - За Ельню бьются? Что ж они за Прилепово не бились? Стратеги прости Господи! Пойду я Николаевич. Восьмой час уже скоро. Буду радио ловить.
  - Я тебе тут газет свежих насобирал, конфет детям, табака мужикам, чай, лекарство для Серафимы, колени мазать. Ты осторожнее там. Вдруг, кто? - На прощанье сказал я.
  - Не боись, - блеском в глазах ответил Савелий, - они у меня во где, - показал мне сжатый кулак и ударил себя в грудь, - я для прилепчан советская власть!
  'Дай да Бог, что б ты сохранил жизни прилепчан, Савелий Силантьевич', - подумал я и скрылся в лесу.
  К двум часам дня, изрядно пьяный, на велосипеде прикатил Петер Клаусович. 'Эмку' ему дали, вернее продали и даже презентовали насос. Только ездил он не в сами Починки, а на станцию Энгельгардтовская, что по расстоянию не так и существенно. Впечатлений набрался до рвоты. Разбитую русскую технику не восстанавливали, чинили только немецкую, но с привлечением пленных красноармейцев. Нелюдь Герман на его глазах застрелил одного из них, когда понял, что военнопленный соврал, представляясь механизатором. Многие специально называли дефицитные гражданские профессии, так как появлялся шанс сбежать из лагеря на работах или пообедать сухим пайком, а не баландой. Немцы это знали и своими зверствами пытались эту практику пресечь. Ещё одного 'австрийский лис', так называли его сослуживцы, до смерти забил кувалдой. На этот раз ему показалось, что тот был евреем. Перед этим он построил всех военнопленных, накалил на горелке сделанную из толстой проволоки шестиконечную звезду, и ходил вдоль шеренги, выявляя кандидата для пыток. Когда всё это мне рассказывал Петер, его рвало. Единственное, что он попросил - это водки. Утром, искупавшись и гладко выбрившись, Петер Клаусович встал на колени перед Дайвой и попросил прощенья за весь немецкий народ. Девочка заплакала и убежала к себе в комнату. Пришлось поднимать 'профессора', усаживать на диван и пытаться выяснить все подробности. Сделал он немало. Без четверти пять Петер попал в Черепово, велосипед - великая вещь. Подъехав к дому на площади, это было здание бывшего поселкового совета, Дистергефт как сеятель обронил газету у забора с объявлениями и, оставив двухколёсного друга напротив парадного входа, стал дожидаться машины. Спустя полчаса к нему подбежал запыхавшийся старичок, выяснил, не из Хиславич ли он ждёт транспорт и, перекрестившись со вздохом: 'еле успел', пристроился рядом. Это и оказался староста Черепова. Клаусович разговорился с ним, узнал, что тот бывший учитель начальной школы, угостил сигаретами. Когда болтали за жизнь, подъехал грузовик. Петер оставил на сохранение новому знакомому велосипед, а сам, подхватив поклажу, пошёл показывать свои документы старшему машины. И тут он обратил внимание, что из кармана учителя торчит его обронённая газета. Потом была тряска в кузове грузовика. Ни о какой сброшенной по дороге листовке речи не шло. Четыре пары глаз с ненавистью смотрели на немца. Единственное, что смог сделать Дистергефт, так это постучать по кабине на въезде в Хицовку, просясь в туалет. Там он и оставил на гвозде часть пропагандистской литературы. Возможно, это был самый лучший способ донести печатное слово в массы. Всяк посетивший будочку с выпиленным ромбиком на двери, мог в тишине и спокойствии прочесть призыв и сделать выводы. Затем они въехали в Шаталово, где впервые машину проверили и через пару километров уткнулись в кирпичное здание, напоминавшее конюшню, вокруг которой расположилось кладбище техники. Штук шесть лёгких танков, три десятка грузовиков и пяток легковых автомобилей. Причём слева от здания земля была перепахана воронками. Как потом рассказали Петеру, тут поработал русский бомбардировщик. Осмотревшись, Клаусович передал пакет с кофе в лапы водителя, и тот через несколько минут подвёл к Дистергефту начальника ремонтной базы Германа, абсолютно рыжего по кличке 'австрийский лис'. Перебросившись парой слов с немцем в замызганном комбинезоне, Герман указал пальцем на более-менее приличную 'эмку', пометил её мелком, собрал несколько ключей в сумку, бросил между сидениями легковушки, после чего положил туда насос и, выдав какую-то справку водителю приказал работягам из Хиславич заталкивать по доскам автомобиль в кузов грузовика. Толкали задом, руль у машины фактически не функционировал, что-то где-то сломалось и хорошо бы только там. Правое крыло с тремя глубокими царапинами, передние колёса пробиты; и это оказалось лучшее, из чего можно было выбрать. Как выяснилось, Петер Клаусович являлся далеко не первым охотником за машинами и вся техника, которая могла своим ходом покинуть свалку, досталась более расторопным. После этого привели военнопленных, и начался ад. 'Профессор' настолько испугался и впал в ступор, что напрочь забыл про газеты. Мечтая быстрее унести ноги из этого места, он вжался в заднее сидение машины и не высовывался. Когда уезжали, Петер впервые за многие годы молился. Благо учитель из Черепова сообразил, да налил стакан самогона, снял стресс. Там же в деревне силами местных и сгрузили 'эмку'.
  - Вы, Петер Клаусович, задание своё выполнили, только я же не просто так просил сгрузить автомобиль на хуторе в Тростянке. Придётся нам его в Черепово оставить, жаль.
  - А если лошадей запрячь, - подал идею Петер, - да до Тростянки дотянуть?
  - Где вы лошадей возьмёте, Петер Клаусович? Их в первую очередь реквизировали.
  - Да, правда, я как-то не подумал. Постойте, можно попросить у коменданта людей. Он очень любит деньги. Когда я был на станции, то сам слышал, что из лагеря военнопленных красноармейцев забирают на работы.
  - Это не в его власти. Хотя, отсюда до Шаталово недалеко. Попробуйте. Скажите ему, что нужно четыре человека, желательно, чтобы один из них был шофёром. Предложите ему по пятьдесят марок за каждого, поторгуйтесь, но с условием.
  - Каким?
  - Люди останутся у вас для работ. Наврите, что вы затеяли раскопки, тут, кстати, недалеко есть курган. Я предоставлю артефакт времён императора Фридриха. Покажите ему якобы найденную вами восковую печать или ржавый меч.
  - Долерман, по-моему, не имеет даже среднего образования. Он не отличит Фридриха второго от третьего. Но я попробую. Меня вот, что волнует, а не слишком ли много денег? Инженер в Германии четыреста марок получает, учёный моего уровня триста в месяц. Откуда у меня подобные сбережения? Очень подозрительно и как быть с конвоиром и где разместить людей?
  - Скажем, я не сильно ограничен в этой резаной бумаге, именуемой рейхсмарками. Но вы отчасти правы, не стоит сорить денежными знаками, посему каждую марку отдавайте скрепя сердце.
  - Хорошо.
  - Теперь о конвое. Чужаки нам здесь не нужны. Можно договориться со старостой из Прилепово, он у Долермана на хорошем счету. Савелий Силантьевич четверых приютить сможет, но лучше, что бы вам разрешили носить оружие, хотя бы гладкоствольное. Тогда и отсутствие конвоя объяснить можно.
  С таким напутствием Петер Клаусович отправился в Хиславичи. С собой он взял тысячу рейхсмарок и на своё удивление довольно быстро договорился с комендантом. В этот раз он даже не записывался на приём, хотя и с ноги дверь тоже не отворял. Секретарь просто доложил, что явился профессор. Прозвище почему-то приклеилось к Дистергефту, вероятно, по судьбе у него было им стать. Комендант приветствовал вошедшего стоя, предложил присесть и во время разговора всё время ухмылялся. Видимо, ему рассказали про поездку, как трясло Клаусовича после казней, и чувство превосходства своего духа перед 'учёным прыщом' скрыть не мог. Даже когда Петер заикнулся об охотничьем ружье, Долерман всё с той же улыбочкой не увидел препятствий, предложив любое на выбор из трофейного арсенала. Только вот с патронами была проблема. Оказывается, в районе уже есть спортсмен-охотник, расстрелявший их практически все. Так что если 'профессор' найдёт пути подхода к начальнику района Шванде, то милости просим. Но есть и ещё один путь. Это поступить на должность переводчика. Тогда и пистолет получить можно, а то и целый карабин. Подумаешь, привлекут пару раз что-нибудь перевести, зато на службе Рейха. Петер Клаусович пообещал подумать, сделав упор, что на службе он находится уже давно, а службы они разные бывают. После этих слов ухмылочка у Долермана пропала, и было от чего. Утром из Смоленска пришла телефонограмма, извещающая все комендатуры об усилении охраны любого мало-мальски значимого музея по всей области. Готовились к прибытию в середине сентября какого-то шишки из аппарата Розенберга. У Долермана это вылетело из головы, музеев-то в Хиславичах не было, а 'профессор' возьми, да напомни, с кем дружбу водит. В итоге, сошлись на ружье без патронов, номер которого был вписан в разрешение. Так что рассчитался Дистергефт тысячей марок и за машину и за услуги, условившись, что месторасположение военнопленных, о прибытии которых староста известит, будет в Прилепово. А уж с конвоированием он как-нибудь сам решит. Как только за посетителем закрылась дверь, комендант пересчитал деньги и приказал соединить с Германом из мастерских в Шаталово. Через несколько минут секретарь доложил о выполнении и Долерман услышал:
  - Здесь Рейсс.
  - Приветствую, 'австрийский лис'. Это Долерман.
  - Машина добралась до тебя?
  - Да. Всё, как договаривались. Сам заберёшь, или матери выслать?
  - Лучше домой. Сегодня ты жив, а завтра русские бомбы превратят тебя в фарш. Ты поэтому позвонил?
  - Нет. Похоже, мы можем провернуть дельце, как когда-то в Польше. Окажи услугу, пришли завтра мне четверо русских. Один из них должен быть водителем.
  - Где я тебе возьму водителя?
  - Двадцать за каждого.
  - Тридцать.
  - За водителя двадцать пять. Это последнее слово. Рядом с тобой за крынку сметаны можно выменять. И чтоб не буйные были.
  - Так пойди и поменяй.
  - Не нервируй меня, лис...
  - Ладно. Завтра будут, но верни грузовик к вечеру.
  Долерман положил трубку. 'Как хорошо иметь родственником такого придурка', - подумал комендант и отложил часть суммы в сторону. Оставшиеся деньги легли в несгораемый шкаф, где уже дожидались нового владельца золотые коронки, кольца и несколько монет царской чеканки. Всё это было отнято у недавно расстрелянных хиславичевских евреев. Конечно, кое-что утекло комендантскому взводу, за всем не уследишь, но львиная доля осела именно в этом сейфе. И если брат жены, 'австрийский лис', убивал из удовольствия, то Долерман из жадности. Неважно, кто попадал под его власть: русский или белорус, украинец или еврей, поляк или литовец; если на нём было золото или какая ценная вещь, мерзавец возжелал получить это себе. К людскому несчастью, золотой телец старательно оберегал своего адепта. Во Франции в Долермана стреляли из рогатки - только шишка на лбу; в Польше пытались отравить - выжил, даже здоровее прежнего из госпиталя вышел; теперь наступил черёд Смоленской земли.
  Выйдя из комендатуры, Петер навестил почту, а потом и госпиталь. Ему очень хотелось пообщаться с кем-нибудь нормальным. От разговора с Долерманом его снова стало тошнить, настолько неприятный был тип. Знакомый врач по традиции пригласил его в беседку, где обратил внимание на его глаза. После чего попросил Дистергефта показать язык, коснуться пальцем кончика носа и поставил диагноз.
  - Я уже отвык от нормальных болезней. У Вас, мой дорогой, самый настоящий невроз. Перистальтика замедлена? Я прав?
  - О чём вы? - Не понял его Петер.
  - Тошнота, рвота есть? - Не унимался доктор.
  - Да. Со вчерашнего дня. Мне так плохо было, я ещё стакан самогона выпил.
  - Пить чай с мятой, больше спать, вкусно есть и никаких переживаний.
  Петер попытался узнать подробности заболевания, но в этот момент появился санитар, сообщив, что лейтенанту Людвигу стало плохо, и врача просят к раненому. Попрощавшись, Клаусович докурил сигарету и расстроенный своей внезапной болезнью побрёл к спрятанному велосипеду.
  
  ***
  Шестого сентября наши отбили Ельню. В немецких тылах началась суматоха. Прибывшие в госпиталь раненые говорили, что русские собрали невероятные силы и на одного Ганса приходится как минимум семь Иванов. Кто-то рассказывал, что несколько дней назад заткнуть дыру на передовой послали роту охраны командного пункта, а это уже ни в какие ворота не лезло. Активизировалось подполье, и резко иссяк поток доносов. Политику закручивания гаек в отношении местного населения приостановили. Временно, конечно, пока не будут созданы специальные подразделения. Солдаты же неохотно выполняли карательные функции, уже допуская возможность оказаться в плену и ответить за злодеяния, о чём раньше и не думали. За нарушение комендантского часа, как и прежде, стреляли на месте, но разрешили торговать на рынке за рубли, причём забирать понравившиеся немцам вещи у продавцов запретили. В эти дни к Сожу всё чаще стали выходить люди окрестных с Хиславичами сёл и деревень. По реке плыли газеты. Запаянные в целлофан и привязанные к обрезку доски или к чурбаку. Иногда в свежую газету был вложен 'боевой листок', из которого можно было узнать о подвигах советских воинов. Так же встречались напечатанные на сероватой бумаге фотографии пленных немцев, их разбитая техника и списки потерь дивизий, статьи военных корреспондентов и рассказы воевавших в Смоленской области бойцов. Но больше всего людей заинтересовал рассказ о танкисте Колосове, про действия которого был написан очерк, с припиской, что корреспондент будет неусыпно отслеживать боевой путь красного командира, о чём поделится с читателями в следующем номере. В Богдановке одна женщина предположила, что Колосов по описанию подходит под жениха Варьки Журавлёвой, жившей в Ивановке. Следовательно, в газетке пишут почти про их земляка, а это как об ушедшем на фронт родственнике услышать. И пошла гулять людская молва. Да не просто так, а с пользой. И пацан сидящий с удочкой у бережка, без сожаления выдёргивал крючок из воды с почти подсёкнутым карасём, заметив проплывающую деревяшку. А вдруг, там газета? И тогда он герой, как Иван Сидорович Колосов. Потому, что он такой же смелый и не натурит в штаны, неся газету мамке. Понятно, что герой в масштабах своего села, но так и танка у него пока нет, только удочка.
  Через несколько дней, когда наступление под Ельней стало выдыхаться, я совершил первую диверсию. Произошло это возле деревни Мокрядино. Места те известные, и очень мне хорошо знакомые. Именно там, давным-давно, веке так в третьем, выросло городище. Тушемлинская культура, так сейчас называют историки эту территорию. Сюда я собирался направить Петера Клаусовича, дабы тот мог заниматься своими археологическими исследованиями. А пока, я смотрел на наведённый немцами, взамен частично обгоревшего старого, мост. Портил он мне всю погоду, и как назло длина его была метров так двадцать, следовательно, охранялся парным постом. Узнав о распространении большевистской агитации, Шванде отдал приказ проследить вверх по реке, от какого места начался подбор из воды газет, для сужения круга поиска и поимки преступников. Нужно было, чтобы плывущие по реке 'плотики', исходили именно с этого моста. Тогда вариантов сброса печатной продукции оказывалось множество. От проезжающего по переправе транспорта, до невероятно ловких подпольщиков, сумевших обмануть постовых и перегнувшись через верёвочные перила, на глазах у всех сбросить в реку деревяшку с 'боевым листком'. О том, чтобы пробраться к мосту по берегу, речи не велось. Немцы вырубили весь кустарник у воды, оставляя возможность плыть по реке, которая закончится после первой пулемётной очереди. Тут, как повезёт. В принципе, тёмной ночью, на надувной лодочке, вниз по течению, внаглую - есть шанс. Один из ста. Проще пострелять караул, что в принципе тоже возможно. Засесть где-нибудь поблизости, желательно на возвышенности и лупи в немчуру. Он из караулки на пост, а ты ему пулю в лоб. Да только не по одному они мост охраняют, и гуськом подставляя головы, не стоят. В теории многое возможно, на то это и теория. На практике, имея только стрелковое оружие один человек охрану моста, не отработает.
  Осмотрев ещё раз все возможные подходы к переправе, я повернул бинокль в сторону караулки. Располагалась она в шагах шестидесяти от моста, на правом берегу реки. Небольшое, осевшее в землю практически до окон бревенчатое здание, украшенное ярко-красным кирпичом печной трубы. Кладка свежая, предвоенная. Печку хозяин обновил, а крышу не успел. Хлипкая крыша, со стороны дороги покрыта гонтом, как на показ, а с тыла солома. Ближе ко мне крохотная пристройка с поленницей дров у стены, широкая колода, козлы с бревном и двуручная пила. Чуть дальше к дороге, в тени дерева стоит мотоцикл с изрешечённой осколками коляской. Новой техники в тыловых частях нет. Рядом пристроена лавочка, на которой восседает усатый фельдфебель, по возрасту из старослужащих, лузгающий семечки или орешки. От меня до него метров семьдесят, в бинокль даже волосы на ушах видны, и как он закрывает рот рукой, сверкая золотым кольцом на мизинце. Да и не столь важно, что он грызёт. Возле него стоит ещё один, с погонами унтер-офицера, держит в руках прутик и гоняет пятерых тощих солдат в полной выкладке. Вот они построились в шеренгу, а тот, что с прутиком принялся им втолковывать:
  - Стой, кто идёт! Тот, кто после третьей команды "стой" не остановился, пусть пеняет на себя, часовой имеет право его застрелить. Предупреждение можно не говорить и огонь можно открывать, если явно виден враг. Вам ясно, идиоты?
  В ответ молчание. Видимо, особо говорливые уяснили, что командиру начхать на их мнение.
  - Смирно! Вольно! Винтовку на караул! Подразделение кру-у-у-гом! Занять позицию!
  Солдаты, спотыкаясь, побежали к окопам у моста. Усатый остался на лавочке, указав пальцем на самого первого, мол, этот кое-что уяснил. Но немец с прутиком не унимался, вставив в рот свисток, он подал сигнал, после чего крикнул:
  - Внимание, газы!
  Не обращая внимания, как идёт муштра, я задумался, а ведь эти пятеро должны как минимум желать своему фельдфебелю всех земных бед. Не понимают ещё, что он учит их выживать. Небось думают, как бы подставить его, чтобы убрали мучителя подальше от них. Подстава! А почему бы и нет? В голове возник план. Если сейчас, пока идут занятия, по старому рву, оставшемуся непонятно с каких времён, проползти до поленницы и засунуть за дровами с десяток, завёрнутых в целлофан газет, то на мост можно и не зариться. Достаточно будет кое-кого известить, о том, где надо искать. А ловить шпиона среди своих - занятие весьма увлекательное. Особенно среди невиновных. Тут землю рыть будут, стараясь уличить.
  Оставив рюкзак на месте моего наблюдательного пункта, со свёрнутыми в трубочку газетами за пазухой я пополз ко рву. На месте учений уже раздавались два голоса. К немцу с прутиком наверно присоединился 'усатый'. Выражения стали витиеватей, а команды чаще и громче. Пусть забавляются, главное, чтобы не пошли в атаку в мою сторону. Минут через пятнадцать я дополз к колоде для рубки дров, и до поленницы осталось всего ничего, как команды прекратились. Солдат вновь построили. Надо было спешить. На полусогнутых я бросился к сложенным дровам, сунул за ними газеты и попятился задом. Окно избушки в этот момент распахнулось, оттуда высунулась рука с кружкой и за угол, прямо на меня полетели брызги остывшего кофе из цикория.
  Палец сам нажал на курок пистолета. И я никак не мог понять, отчего не слышно выстрела. Так и пятился, стиснув рукоятку, давя на спуск. Уже во рву, подавив в себе страх, я сообразил, что не поставил оружие на боевой взвод. Вроде, чего там сложного? Дополз до избушки, подложил газетки и смылся по-быстрому. Правду скажу, не сложно, но очень страшно. Потому как когда ползёшь, спиной чувствуешь рыскающий ствол пулемёта, да пару-тройку глаз, шарящих по округе, выискивая, как кажется, только тебя. И страх этот оттого, что ты один, а их много, и некому твою беззащитную спину прикрыть. А воображение отключить, так ещё хуже может стать. В партизанской войне надо каждый шаг просчитывать. Не семь, а семьдесят семь раз отмерять, перед тем, как отрезать.
  До места лёжки, где остались мои вещи, я полз если не час, то очень долго, замирая от каждого шороха. И только ощутив себя в безопасности, лёг на взмокшую как после купания спину и прислонил к себе винтовку. Отдышался, снял защитные колпачки с оптики и, устроившись поудобнее, прицелился в зад 'усатого фельдфебеля'. Он снова что-то грыз.
  - Пух, пух, - прошептал я, - твоя жизнь на пальце моей руки. Ты никто, и живёшь потому, что нужен мне.
  Вроде полегчало, отомстил за переживания.
  Следующим днём Савелий Силантьевич привёз в Хиславичи отчёт по заготовке сена. Сдал его в управу, и вместе с Ржецким направился в комендатуру. Формально он должен был подать рапорт о пленных красноармейцах, но как потом выяснилось, по документам они уже были отпущены на поруки родственникам. Знать об их судьбе в планах Долермана стояло где-то между: есть ли жизнь на Марсе и почему пингвины не летают; так что бумага легла 'под сукно'. Второй причиной посещения комендатуры явилась пачка листовок пропагандистского характера, отобранная им у пацана из Мокрядино. Ржецкий переводил, а Савелий рассказывал подробности, как мальчишка сознался, что спёр бумажки у дома возле моста, где живут немцы, думая, что 'усатый' прячет в поленнице деньги. Мол, сам просёк, как оккупант туда лазил, сразу после проезда грузовика по мосту. Разыскать пацана? Какие проблемы, Петька Иванов. На вид лет десять, с щербатым козырьком картуз на голове, штаны серые, пиджак перешитый, и примета у него особая - сидор за плечами. Такие вот дела, гражданин начальник.
  Долерман всё подробно записал и, выпроводив посетителей, задумался.
  Сообщить полученную информацию начальнику района он может и без проверки. Ситуация обязывала. Военнослужащий вермахта, хранящий агитацию большевиков - преступник. Такие сигналы на тормозах не спускают. Взяв в руку перевязанную бечёвочкой пачку серовато-фиолетовых листовок, комендант стал их рассматривать. Листы напоминали десятирублёвые банкноты русских. Такую бумажку несложно спутать с деньгами, да и для самокрутки, ставшей в последнее время популярной у солдат, в самый раз. Враг стал умнее. Что тут пишут?
  "Пропуск. Действителен до конца войны для неограниченного числа... Желающих работать мы устраиваем по специальности. Не забудьте взять с собой шинели и котелки".
  Так, а что это за цифры внизу, в правом углу? Серийный номер листовки? Они что, на каждую листовку присваивают номер? Невероятно. Версия мальчишки с украденными деньгами становилась правдоподобной. Пацан вряд ли когда-нибудь видел настоящие рейхсмарки, так что вполне мог подумать, что это немецкие купюры. Надо действовать, вот только найдут предателя благодаря Долерману, а крест с мечами достанется какому-нибудь проходимцу с волосатой рукой.
  - Ганс! - Позвал комендант секретаря, - Ржецкого ко мне, вместе со старостой Прилепово, срочно!
  Через несколько минут Савелий Силантьевич писал под диктовку отчёт о проведённых им следственно-розыскных мероприятий. Всё согласно полученного два дня назад приказа от Долермана, который тоже был составлен. Ржецкий тут же перевёл писанину старосты на немецкий и спустя час комендант был у начальника района, подавая отпечатанный на машинке первый экземпляр рапорта. Вспыхнувшая было на карьерном небосклоне звезда Долермана, по всем законам должна была воссиять, но судьба-злодейка была явно не в настроении. Шванде прочёл бумагу, посмотрел местоположение упоминавшийся в документе деревне на карте, что-то прикинул в уме и хлопнул себя по ляжке. Коменданту, вызвавшемуся лично провести операцию по аресту неблагонадёжных, указали на своё место, объявив лишь благодарность. Долерман вышел из кабинета начальника ни с чем, поклявшись, что больше никогда не проявит служебного рвения. А вот его патрон стал действовать хитрее, да и фантазии у него было хоть отбавляй. Из доклада следовало, что пачка листовок появилась после прохождения по мосту грузовика, и не надо было напрягать мозги, чтобы понять взаимосвязь, но это всё лежало на поверхности. Шванде копал глубже: постовые лишь мелкие сошки, возможно знающие старшего агента, который листовки и передал. Тот, наверняка, тоже рядовой исполнитель, а вот лицо, стоящее за ним уже птица, и скорее всего высокого полёта. Любой клубок можно размотать, потянув за ниточку. Главное ниточку найти, что он и сделал.
  Выкурив сигарету, Шванде связался с шефом тайной полиции в Починках и предложил ему реальный шанс продвинуться по службе, не забыв про его скромную персону. Из перечисленных доводов выходило, что есть возможность накрыть резидентуру противника, окопавшуюся в вермахте. После его звонка, к пятнадцати часам караул у моста был сменён и препровождён тайной полевой полицией на гауптвахту в полном составе. Если кто-то думает, что немцы взяток не берут - спешу разочаровать. В поленнице обнаружили не только советские газеты, а у солдат при обыске рубли, причём у всех. Нашли и самогон, и колбасы, и золотые украшения. Это обстоятельство немного осложнило выяснение, кто из задержанных русский шпион? Но тут вступил принцип: не выплеснуть бы с водой ребёнка. В одночасье вермахт лишился целого отделения без единого выстрела. 'Плотики' по реке больше не сплавлялись, Шванде приписал эту заслугу себе и снял посты наблюдения. Водный маршрут стал свободен, чем я и воспользовался через пару дней.
  
  2. Привет из прошлого.
  
   На красноармейцев, привезённых из Шаталово, надежды не было никакой. Пианист, киномеханик, телефонист и восемнадцатилетний водитель полуторки. Все бывшие вольнонаёмные служащие Дома Армии. Вместе работали до войны, прямо из военкомата вместе попали на передовую, в плену, понятное дело, так же оказались вчетвером. Савелий Силантьевич, когда увидел, как бойцы впрягаются в 'эмку', поначалу даже прослезился. Вспомнил, как сам, в Гражданскую, когда осколками побило лошадей, пёр трёхдюймовку пять вёрст. Правда, тогдашние его товарищи были не чета этим. От Черепово до Тростянки оставалось ещё катить да катить, но беседа завязалась не скоро. Четверо красноармейцев несколько раз начинали её, и всякий раз она, словно сама собой обрывалась. Судя по всему, Силантьевич не имел желания её поддерживать, потому что возникала она через силу, без душевного порыва и сводилась к еде. Протянув шагов триста, бывшие военнопленные выдохлись, машина встала как вкопанная, и сдвинуть с места почти восьмидесяти пудовый агрегат не помог даже универсальный клич: 'Эх, ухнем'! Пробитые передние покрышки, набитые тряпками, превратились в раздавленную жабу, с выпирающими по бокам шишками.
  - Эй, шофёр, - крикнул раздражённый такой неэффективностью, севшему на дорогу красноармейцу Савелий, - может, ты её раскочегарить попробуешь? Ведь в нутрях не посмотрел даже, шельмец.
  - Что там смотреть, Савелий Силантьевич? Бензина всё равно нема, аккумулятор немцы сняли, а кривого стартера тута нет. Ща отдохнём трохи и потянем. Поесть бы...
  - Пока до Тростянки не дотянете, жрать не дам. А вздумаете сачкануть, так быстро назад отправлю. Знаете сколько желающих на ваше место? То-то.
  - Упырь, - сквозь зубы сказал пианист, и стал подниматься с земли.
  'А я последнее время не обижаюсь на упыря, - подумал Савелий, услышав "лестный" о себе отзыв, - иначе нельзя: здесь слабину дашь; там, на авось понадеешься - вот и дошёл германец до Днепра'. Тем не менее, за четверть версты до хутора у Тростянки Силантьевич пристроился позади эмки и помог закатить машину на горку, прямо под стену сарая. Здесь бойцам да упасть, но строгий окрик погнал их к речке. На берегу одноимённой с деревней речушке стояла баня. Чёрная как уголь, с мхом на крыше, и уже больше похожая на землянку, так как треть её, сидела глубоко в грунте. Даже старожилы тех мест не помнили, когда она появилась. Топилась баня по-чёрному, с дымом в парилку. Здесь и лён просушить можно было, да и окорок закоптить. Именно в таких банях избавлялись от любых паразитов и когда старик Афанасий, хозяин хутора, указал пальцем на корыто, лежавшее у входа, красноармейцы его не поняли.
  - Гимнастёрки кидайте, солдатики. Завшивели смотрю, но не чё, вам они боле не нужны. На доски лягайте смело, осиновые они. Шайки и бадейки в предбаннике. Куды в портах? Дурень! В баню идёшь. Ну, Савелий Силантьевич, где ты таких отыскал? Городские, шоль? Ща я вам.
  - Не солдаты они вовсе, не горячись дед. - Заступился за ребят Савелий. - Вот ты, солдатом был. Всю Японскую прошёл. Я, так да сяк. А эти, Красной Армии бойцы, трёхлинейку только вчера увидели. Выйдут с пара, поспрашивай, как их германец в плен взял. Винтовку без обоймы зарядить не умеют. Срам, да и только.
  Из бани донёсся звук падающей шайки, грохот поскользнувшегося (со скрипом босой ноги по мокрой доске) тела, и вопль пианиста:
  - Зажгите свет!
  Афанасий с Савелием присели на завалинку, подложив под одно место дубовые веники. Сентябрь коварен, на сырой земельке особо не насидишься. Минут пять помолчали. Насладившись красотами природы, Силантьевич, как младший по возрасту, всё ждал, когда заговорит дед. Тот держал паузу и, поняв, что предел уважения к годам тоже имеет границы, поинтересовался, как поживает Серафима, его младшая дочка. С началом оккупации Савелий Силантьевич категорически запретил женщинам деревни покидать Прилепово, во избежание неприятностей. Особенно это касалось молодых. Для Серафимы, хоть и было до родительского дома рукой подать (её отец Афанасий отселился в двадцатых годах, когда в соседней Белоруссии началась так называемая 'Прищеповщина', иными словами хуторизация, затронувшая и часть Смоленской области), нарушить слово мужа, сродни, как в церкви не перекреститься. Вот и беспокоился Афанасий.
  - На печи бока отлёживает. Уж не знаю, как её оттуда согнать? Вожжами, али чем посерьёзнее? Устала, говорит.
  - Вот оторва, - усмехнулся дед, - вся в мамку. Тут и оглобля не поможет. Керосин-то у тебя есть? Симка керосину боится, аж жуть. Был тут у нас фельдшер один, вети... веете... не вспомню никак. Его с конезавода в Мачулах ещё при Александре Александровиче за пьянство попёрли. Так он все болячки керосином лечил. Симка как заноет о чём либо, так я грозился к фельдшеру свести. Все недуги как рукой снимало.
  - Керосина жалко. Я в Барсуках за бидон (подразумевается емкость на пять литров) возок торфа беру.
  - Дров что ли мало? - Удивился Афанасий.
  - Так надо. Керосина в деревнях почти не осталось. Тот, кто хитрее был, запасы успел сделать. Только много ли их?
  - А у тебя, знать этого керосина хоть залейся? Или ты зятёк из этих, из хитрых?
  - Эти, хитрые, сейчас на людском горе наживаться будут. Нельзя этого допустить. Под Барсуками торфа завались, а хлеба с гулькин нос. Два пацана за день возок нарежут, да за две недели высушат, а керосин на муку сменяют, и целая семья зиму переживёт.
  Разговор про керосин прервали перекуром. Дед поинтересовался, как долго у него простоит машина, есть ли какие новости с войны, и удалось ли получить весточку от внука, моряка, бороздящего воды Чёрного моря. Савелий в ответ вытянул из внутреннего кармана пиджака портсигар, что-то подкрутил и раскрыл его, показывая фотокарточку бравого молодца в водолазном костюме.
  - Ванька мой, в водолазном техникуме. Пишет, что в Балаклаве служит. Прислал с Николаевичем письмо и две карточки. Эту ты себе оставь, а мне той, что у Серафимы хватит.
  Афанасий вгляделся в карточку, поднеся её к самому носу, потом перевернул и на обратной стороне прочёл по слогам короткое пожелание с датой: 'Дорогим родным! Привет из Севастополя. 06.09.1941'.
  - Это что ж получается, почта работает? - с сомнением спросил Афанфсий. - Ты это, отпиши внучку: мол, дед с бабкой за него рады, переживают, как служба идёт, здоров ли? Погодь, - взволнованно, - не это пиши. Напиши, чтоб жив остался. Единственный он внук у меня.
  - Написать не трудно, как отправить?
  - Но Ванька как-то отправил.
  - То специальная почта. Я так понимаю, аэропланом её к нам доставляют. Мне вот, по ней газеты прислали, боевой киносборник - цельных четыре бобины. Только у нас как всегда, плёнка с фильмой есть, а через что его смотреть - нету.
  - Высоко ты поднялся, Савелий Силантьевич. Аэропланом фильму для тебя возят. Смотри, как бы падать, больно не пришлось. Комиссарам, когда надо, пухом выстелют, а как не нужен им станешь, - соломы пожалеют. Ты же не из них.
  - Да плевать. Я не за пух, могу и на земле. Потому, что мне, а не Натану-иуде поверили. Он же сука, за неделю, как немцы пришли, драпанул! Участковый, за час до германца к нему прискакал, с секретным письмом, до последнего момента поверить не мог. Да что там говорить, если он печатную машинку райкомовскую продал. Я ж знаю, что этот жид делать тут должен был. Ошиблась советская власть, но вовремя исправила. Теперь я тут!
  Четвёрку красноармейцев после бани накормили и переодели в деревенскую одежду. Афанасий отвёл их на сеновал, настрого приказав, не гадить где попало и в случае чего: немцы придут али ещё кто - не прятаться, а появиться по первому его зову. Как только бойцы улеглись, Савелий подпёр дверь сеновала палкой и вышел к левому краю изгороди, обращённой в сторону леса. Здесь он поправил немного покосившийся штакетник и стал ждать. Из-за деревьев мигнул фонарь. Залаял дворовый пёс, тут же успокоенный хозяином, пару раз промычала корова, зовущая на вечернюю дойку, и наступила тишина.
  Пройдя скорым шагом открытое пространство по стеге, между лесом и хутором, я оказался у изгороди, где поздоровался с Савелием Силантьевичем. Без лишних слов мы подошли к оставленной машине, я осмотрел её, заглянул с боков под капот, подсветил фонариком и с облегчением вздохнул. Кроме замены вентилятора и пайки радиатора, визуально больше ничего не придётся делать. Двигатель был цел, без подтёков масла. Патрубки и резинки практически новые, стартер на месте. Заслонки у карбюратора двигаются легко. Аккумулятор отсутствовал, так я это и так знал. Немцы первым делом их снимали. А вот почему колёса не поворачивались, я так и не понял. Если беда с валом рулевой колонки, то это не проблема - заменим. Вот если что-нибудь другое, тогда потребуется квалифицированный механик, которого отыскать в оккупированной области практически невозможно. Решив, что утро вечера мудренее, я согласился с предложением Савелия Силантьевича оставить всё, как есть и уже в Прилепово подойти к осмотру со всей строгостью. К тому же Афанасий настойчиво приглашал повечерять.
  В избе мерно постукивали настенные часы, и было слышно, как тихо сползает цепочка с гирькой, в виде еловой шишки. Свет керосинки отражался от покрытых лаком дверец домика кукушки, но птичка высовываться не хотела. Жена Афанасия, Евдокия выставила на стол чугунок с картошкой, миску с солёными огурцами и половину каравая хлеба, отрицательно качнув головой, как мне показалось в сторону иконы с горящей лампадкой, когда хозяин стола попытался намекнуть на что-либо покрепче. Я постов не соблюдаю, потому под одобрительный вздох мужчин за столом вытащил из вещевого мешка бутылку водки, пару банок тушёнки и фляжку с растительным маслом. Евдокия радости не разделила, но быстро сообразила три гранёных стакана, а потом, немного погодя выудила ещё один, крохотный, для себя. Едва Афанасий разлил по стаканам водку, как во дворе раздался собачий лай, чередующийся с озлобленным рычанием. Хозяева замерли.
  - Кого это нелёгкая принесла? - Пробормотала Евдокия.
  - Может, ребятушки выбраться решили? - Предположил Афанасий, вставая из-за стола, прильнув к окошку. - Тише, - и чуть погодя, добавил: - то чужак!
  В момент все насторожились, и невольно вздрогнули, когда в крайнее окошко постучали веткой.
  - Хозяева, пустите путника переночевать. Христом богом прошу.
  Афанасий присел, пошарил рукой под лавкой у стены и вытащил какой-то свёрток. Бросив мгновенный взгляд в оконце, прищурил правый глаз, которым видел хуже и, приложившись лицом к стеклу, заметил, что кто-то шевельнулся у плетня, выдавая хозяину своё присутствие.
  - Откель будешь, путник? - разматывая дерюгу, жалобно спросил дед.
  - Оттуда, откуда и ваши постояльцы, - раздалось в ответ.
  - Дуня, дура ты старая, ты куды гимнастёрки повывесила? - Прошипел Афанасий, заметив какие-то тряпки на изгороди. - Я ж сказал закопать!
  - Сам ты дурак старый! - Обиженно заявила женщина. - Ты сказал заховать. Вот я и постирала их, да на плетень сушиться.
  Дед на секунду задумался.
  'Может, и в правду, по привычке бережного отношения к вещам сказал заховать? Добро вроде, хоть и за так досталось, однако, жалко. Не, не мог я такой ляпсус допустить, чай, стреляный воробей. Дунька всё напутала'. - Промелькнула у него мысль и, прищурившись, громко крикнул:
  - Ты к калитке подойди, мил человек, - в руках Афанасия оказался обрез винтовки, - а то мне тебя не разглядеть.
  Евдокия притушила у керосинки свет, Савелий взвёл курки дробовика, дед неслышно передёрнул затвор, а я вынул пистолет. Незнакомец подошёл к калитке, стараясь, чтобы луна осветила его как можно лучше. Худющий, в разорванной на груди без рукавов гимнастёрке. Вместо обуви на ногах тряпки. При лунном свете он напоминал мертвеца, восставшего из могилы, а колыхающий тряпьё ветерок только придавал мрачности. Из-за приоткрытой двери, с дробовиком наперевес высунулся Савелий, дед за ним, зыркая по сторонам, нет ли ещё гостей.
  - Один? - Спросил Савелий. - Руки не прячь!
  - Да один я, один. А это палка. По дороге подобрал. Собака у вас больно грозная.
  Жердь была выдернута из изгороди. Дед это сразу определил, но виду не подал. Полкан, хоть и десяток уже разменял только на вид старый, деревенские кобели обходят хутор стороной, поджав хвост. Жердина незнакомца не уберегла бы, а услышать лесть о домашней животине всегда приятно.
  - Товарищ командир! Мы тут, на сеновале заперты! - Раздался вдруг голос телефониста.
  Незнакомец повернул голову на звук, и хотел было бежать, но тут цыкнул дед, демонстрируя обрез.
  - Не дёргайся! - Предупредил Савелий, - в правом жакан, а в левом дробь. С пяти шагов и слепой не промажет, а я уж тем более. Веточку на место поставь, вот так, и к овину топай. А мы сейчас посмотрим, какой ты командир.
  Савелий Силантьевич не шутил. В конце августа в Прилепово забрёл мужичок. Постучался в крайнюю хату, где жила мать семерых детей, представился капитаном Красной Армии, наплёл ей кучу сказок, что чуть ли не отстал от поезда, даже документами перед носом крутил, а на утро исчез. Но не просто так, а украв золотое кольцо мужа, и деньги, что были сложены под иконой. Подонок фотокарточку на стене увидел, ткнул в неё пальцем да брякнул имя наугад, и угадал. Женщина в слёзы, стала просить рассказать о муже на фронт ушедшем. Знает ли что? Тот понятное дело наплёл. Хорошо, что сердобольная баба сообразила Савелию всё рассказать, как пропажу обнаружила. Силантьевич приметы мерзавца выяснил, да заставил потерпевшую заявление подписать, о том, что на постой большевик напросился, а с ним в комендатуру. Каково ж было его удивление, когда мнимый капитан курил перед управой, а Майс стоял навытяжку, отчитываясь перед каким-то важным военным. Савелий бочком к дежурному, да листик на стол. Капитана Красной Армии в деревне держим, вооружён собака, пулемёт с ним, не меньше. Дайте подмогу. Никто в Прилепово с силовой поддержкой, конечно, не поехал. После этого случая, стало известно, что 'капитан' посетил не одну деревню. Каждый его успешный заход заканчивался виселицей. Так что держал Савелий палец на курке и случись что не так, нажал бы и не усомнился в своей правоте.
  Зашедшего на огонёк путника, раздетого до кальсон и со связанными руками посадили у печки, подстелив под ним газету, на которую периодически падали вши после специального педикулицидного спрея (пришлось пожертвовать). Евдокия глянула на это дело и пошла успокаивать корову, которая стала мычать ни с того ни с сего. Дед уселся во главе стола, положил рядом с собой обрез, махнул стопку водки, взял из чугунка картофелину, макнул ее в подсолнечное масло и, чуточку посолив, откусил половинку. Савелий делал с едой тоже самое, только с секундным запозданием, после чего повёл допрос.
  - Ну, рассказывай, мил человек, кто ты, зачем послали, кому, что передать должен? Правду расскажешь - жить останешься. А соврёшь, так о тебе никто и вспоминать не будет. Я тебя за банькой хлоп! И в речку. Может, всплывёшь где-нибудь у Красного Бора, а может, раки тебя и так сожрут.
  Допрашиваемый жадным взглядом пробежался по столу, двинул кадыком, и отвёл глаза в сторону окошка, не в силах совладать с урчащим желудком. Помолчав немного, словно собирался с последними силами, он в сердцах выпалил:
  - Ничего я тебе не скажу. Попугать меня решил? Так я пуганный. Когда гимнастёрку резали, на спину посмотрели? А ты раки, хлоп. Да я уже давно с жизнью попрощался.
  Вообще-то, у меня поначалу сложилось впечатление, что человеку поставили медицинские банки, причём неудачно. А объяснение происхождения бордово-фиолетовых синяков повергло в шок. Со слов 'гостя', его привязали к борту грузовика за руки, а рыжий немец расстреливал из самодельной рогатки то ли шрапнелью, то ли шариками от разбитых подшипников.
  - Вам знаком Владимир Августович Бишлер? - Спросил я, следя за реакцией.
  - А ты кто такой? Интересуешься всем: как командира роты звали, кто комиссар, были ли у ротного старшины усы, вопросики с подковыркой. Да пошёл ты... - незнакомец, который так и не представился, сказал последние слова и уснул. Просто вырубился.
  - Дел-л-аа, - протянул дед, - это ж как намаяться надо, что б вот так, раз и уснуть? Я вам, ребятушки вот, что скажу - оставьте служивого в покое. У него жизнь теплится, пока он мстить будет. Видал я уже таких, ещё в Японскую. На Путиловской сопке дело было. Тогда осемнадцать душ солдатик в рукопашной положил. Брата у него косоглазые убили. Мы уж думали, помер вместе с задушенным им япошкой, а он спал.
  Афанасий мог часами рассказывать, когда стол не пустой, да слушатели, раскрыв рот, сидят. Любят старики поговорить. Пусть они повторяются, не беда, запомнится лучше. Просто с возрастом сокращается круг общения и если выпала кому возможность услышать слова: Помню, в годы моей молодости, лет так 'цать' назад, - дослушайте рассказ до конца. По крайней мере, будет, что поведать внукам. Дабы те не искали 'правду', сомнительную и перевёрнутую в угоду духа времени.
  Беглого командира мы перенесли на сеновал, под присмотр бойцов. Телефонист Гена дал рекомендацию:
  - Василий Егорович хороший, добрый, очень отзывчивый. Только в лагере у него что-то с головой стало. Мы за младшим лейтенантом присмотрим.
  На рассвете, перед самым уходом, я ещё раз обследовал машину, сверяясь по книжке, и выявил причину заклиненных передних колёс. К аккумулятору с радиатором и покрышкам добавилось соединение рычага. Сам же он вывернулся неестественным образом, упёршись в рессору. Всего-то надо было с самого начала хотя бы на гвоздь закрепить, а так, машинка хоть куда. Рулевые тяги ещё посмотреть, болты подкрутить, ведь шатается всё, но как говорится, поспешай не торопясь. Савелий и так знал, что нужно делать с 'эмкой', посему мы попрощались до послезавтра. С хутора мой путь шёл домой. За день Силантьевич разузнает, каким путём добирался младший лейтенант, и если побег был совершён из лагеря Шаталово, то стоит сделать по маршруту закладки с продуктами. Так как лагерь этот простоит долго, и бежать будут из него часто, то пусть у ребят будет как можно больше шансов. Второй задачей стояло посетить деревни Шимоновку и Митюли, старосты которых, подобно Савелию Силантьевичу, были мне знакомы, хотя и не так хорошо. До середины октября немцы отпускали военнопленных красноармейцев, состоящих в родстве с местными жителями. Стоило лишь предъявить одному из заместителей начальника лагеря справку от старосты селения, на предмет поиска родных, да небольшой подарок сделать. За одного гуся или золотую серёжку отпускали и без бумажки. Достаточно было ткнуть пальцем на военнопленного. Оставалась ещё одна лазейка, по которой можно было не собирать бумаги - фиктивный брак. Идти в 'зятья' для мужчин стал ещё одним шансом покинуть зону с колючей проволокой. А что было делать? Русские бабоньки готовы были и не на такое, только б из лап смерти мужика выдернуть, а там, как Бог рассудит: есть совесть - вилы в руки и немцу в живот; а коли, нет за душой ничего - то живи, как знаешь. Шли оккупанты навстречу сельчанам не из сострадания, а из прагматического расчета. В теории игр это называется 'игра с ненулевой суммой'. Иными словами, немцы немного уступали вначале, но много выигрывали потом. Освобождённые русские, в их понятии, неспособные пережить надвигающиеся холода в лагере, за счёт местных жителей сохранили бы жизнь, а потом, сытые, здоровые и морально неспособные к сопротивлению становились рабами Рейха. Для пленных это был выход, но уж больно неравномерной была пропорция для местного населения. В среднем, крестьянская семья, сверх себя, могла с трудом прокормить ещё трёх мужчин. Это был предел, в условиях, когда немцы практически начисто вырезали весь скот и домашнюю птицу, оставив небольшие запасы хлеба и картофеля. Помочь деревенским можно было лишь, спросив у них самих, что им надо? Эту работу, Силантьевич обещал выполнить самостоятельно, переговорив со знакомыми старостами, прося их настраивать местных жителей забирать всеми возможными способами военнопленных из лагерей. Пока что, каждой семье, приютивший хоть одного человека, было решено давать по мешку муки, пуд соли и двести рублей на всякие нужды. По моим подсчётам, Шимоновка и Митюли могли приютить по сто человек каждая, и столько же забрать из лагеря, впоследствии отпустив людей на вольные хлеба. Именно из этих, не обеспеченных кровом красноармейцев, я планировал создать партизанский отряд, о котором уже можно было сообщить подполью. Понятно, что будет отсев, да и согласятся немногие (ломались в плену люди), но с полсотни человек, как пить дать, наберётся. А это была уже весомая гарантия для Савелия Силантьевича, по приходу Красной Армии, что не просто так, он с немцами сотрудничал.
  Часы показывали девять утра, когда я подошёл к дому. Увидев, что ворота закрыты, я обошёл по опушке забор и, воспользовавшись подземным ходом, оказался в подвале. В комнатах никого не было, только в кабинете, на столе лежал листок с коротким посланием.
  'Уехал в посёлок, буду вечером. Дистергефт'.
   Высунувшись из окна, я заметил Дайву. Она сидела у двери летней кухни на раскладном стульчике, чистя картошку и напевая песенку: 'И солнце нам светит, и птица поёт, и дружеский ветер прохладу даёт'. Закончив с последней картофелиной, девочка сполоснула нож, собрала в ведро очистки и, подняв голову, спокойным голосом произнесла:
  - Доброе утро. Петер Клаусович пропал. Вчера уехал на велосипеде в Хиславичи, и до сих пор его нет.
  - А к кому поехал?
  - Сказал, что к Ржецкому, за учебниками. Он записку для вас оставил. Товарищ профессор очень ругался. А я не виновата, - голос стал срываться, - я все слова, которые он написал - выучила, только Петер Клаусович не по порядку спрашивает. - Дайва заплакала, - не оставляйте меня больше одну.
  Пришлось успокаивать, обещать, и выслушать тридцать слов по-немецки, которые девочка действительно выучила, отметив её прилежание. Попутно я лихорадочно соображал, где искать Дистергефта? Поехать он мог по двум дорогам. Через Коханово, либо перебравшись по мостику через Тереховку. Вторая дорога ему была более знакома, значит, выбираем её. Теперь стоит подумать, каким образом организовать поиск. Пройтись вдоль маршрута от Тереховки до Ивановки можно, а вот в Черепово заходить уже нельзя и обойти не получится, река. Но сначала надо воспользоваться экстренным каналом связи с Хиславичами. Авдотья Никитична может, и не знает где Дистергефт, но до Ржецкого ей три минуты дойти. Так что, отослав Дайву варить картофель, я вновь спустился в полуподвал и, сняв телефонную трубку, нажал кнопку вызова.
  - Почтовое отделение Хиславичей, хельферин (помощница) Граббе. - Ответили по-немецки.
  - Внимание! Зелёный код! - произнёс я.
  Это был заранее предусмотренный нами пароль, который означал обмен информацией. Прозвучали бы слова: 'Красный код', Авдотья бросила бы всё и попыталась выбраться из посёлка в заранее условленное место.
  - Зелёный код принят.
  Что ж, значит можно говорить, не опасаясь посторонних ушей, перейдя на русский.
  - Петер Клаусович отправился к Ржецкому, и не вернулся к назначенному времени. Есть ли информация?
  - Дистергефт задержан Долерманом. Из Смоленска пришёл приказ.
  - Подробности известны?
  - Петер ночевал в комнате отдыха, в комендатуре. Больше ничего не известно.
  - Спасибо, до связи.
  'Вот вам бабушка и Юрьев день! Как не вовремя! А разве бывает всё время в десятку? Даже в кино наступают моменты, когда всё висит на волоске. И какого лешего Клаусович за учебниками покатил? Бляха муха, спросил бы у меня. Что, я б ему учебника не дал? Вообще-то не дал бы, но что-то близкое к нему, без разных названий и всяких там, не соответствующих этому времени текстов - пожалуйста, не обеднел бы. Так нет, 'профессор' сутки обождать не мог'. - Разговаривал сам с собой, пока поднимался из полуподвала во двор.
  - Дайва! Девонька, выходи. Картошка не пригорит.
  - Сейчас, только досолю, - раздалось из летней кухни.
  Пришлось взять Дайву за руку и показать у стены лаз, прорытый, бог знает когда, переделанный в схрон. Там можно было спрятаться и отсидеться с неделю.
  - Я не знаю, о чём вы договаривались с Петером Клаусовичем, но сейчас возникла ситуация, когда тебе может угрожать опасность. Немцы задержали Дистергефта в посёлке. Возможно, времени у нас уже нет, так что постарайся запомнить. Хоть карту ты читать и не научилась, но если отсюда, идти вдоль реки на север, то через несколько километров выйдешь к деревне Прилепово. Там отыщешь старосту Савелия Силантьевича и скажешь ему так: Савелий Силантьевич, корову в деревне продают? Он ответит - нет, только козу. Только после того, когда услышишь от него такой ответ, попросишь, чтобы он тебя спрятал. Сейчас я соберу для тебя рюкзак. В турпоходы ходила?
  - Нет. Когда в прошлом году класс ходил, я болела. - С грустью в голосе ответила Дайва.
  - Ничего, никогда не поздно вкусить прелести романтики, запах леса, дым костра и жужжание комаров. В рюкзаке есть полный набор для самого неопытного туриста, а в блокноте инструкция, как и чем, пользоваться.
  - Может, обойдётся? Петер Клаусович очень умный. Он обязательно найдёт выход из любого трудного положения.
  - Будем надеяться. А пока, прямо сейчас ты идёшь к себе в комнату и переодеваешься по-походному. Картошку я сам доварю.
  Дайва исчезла за дверью.
  'Наверно, - подумал я, - девочка права, может и обойтись. Если приказ пришёл из Смоленска, то 'профессора' всё равно бы повязали. А так, своей поездкой он невольно отвёл удар от усадьбы. Но если им заинтересуются всерьёз, то здесь будет обыск, со всеми вытекающими последствиями. Проход к двери немцы вряд ли обнаружат, а вот когда наткнутся на камеры наблюдения, придётся взрывать. Жалко дом, сколько труда вбухано'.
  Вскоре наступил полдень, а за ним солнце стало клониться к закату. За это время я пару раз выходил по тропинке, устраивая засаду. Никто не появлялся. Успел подготовить инструмент и детали для 'эмки', заполнив ими багажник самодельной трёхколёсной велорикши. Поместилось всё, даже покрышки. И когда я увидел, как сидящая на лавочке у крыльца Дайва, прислонив голову к рюкзаку - уснула, со стороны моста раздался еле улавливаемый треск мотоциклетных моторов. Техника переправлялась через речку, поэтому и слышно. Спустя минуту рокот пропал.
  'Могут добраться ещё засветло, - подумал я, - минут двадцать, и они будут здесь. Судя по звуку, их два. Если с колясками, то шесть человек максимум, но вот вопрос: откуда в Хиславичах мотоциклы? У комендантского взвода четверо кавалеристов и один грузовик, который по рассказам, постоянно в разъездах. Подкрепление прислали? Это в посёлок, где райкомовцев сдали в первый же день оккупации, а о партизанах даже не слышали - нет, это не 'местные' немцы. Знать бы по чьей инициативе они тут, тогда и действовать можно по обстановке. А пока, ждём'.
  - Дайва, уже проснулась? Вот, умничка. Помнишь, о чём мы говорили?
  Девочка кивнула.
  - Прячься в схрон, и сиди там как мышь. Будет пахнуть нафталином, но ты уж потерпи.
  Как только замаскированная крышка люка закрылась, я побежал в полуподвал, откуда можно было наблюдать через видеокамеры за поляной перед воротами. Вскоре появились немцы. Один мотоцикл с коляской, в которой сидел Дистергефт. Петер Клаусович выбрался из люльки, что-то сказал солдату, пересаживающемуся на его место и, держа в руках портфель, направился к воротам. Задерживаться в лесу в планы мотоциклистов не входило, поэтому, лихо развернувшись, немцы потарахтели обратно. Мне захотелось придушить 'профессора'. Выскочив во двор, я накинулся на Дистергефта.
  - Как это понимать, Петер Клаусович? Вас в детстве по голове не били? Зачем вы сюда фашистов привозили?
  - Алексей Николаевич, дорогой, - 'профессор' выставил ладони перед собой, держа портфель под мышкой, - я всё объясню. У меня не было другого выхода. Поверьте, опасности больше нет. - И тихо добавил, - дайте только до уборной сбегать, невмоготу более терпеть.
  'Ну что ты с ним сделаешь? Пусть бежит, - подумал я и махнул Клаусовичу рукой, мол, давай, по-быстрому. - Пойду пока Дайву вынимать из схрона, чего ей в подземелье сидеть, раз всё обошлось'.
  Минут через сорок после этих событий Петер Клаусович жадно, одна за другой, курил сигареты, рассказывая о своих приключениях. Здесь была: завязка, кульминация, развязка и конечно, эпилог, участником которого уже стал я.
  - Не понравился я коменданту, - жаловался Петер, - Долерман послал по инстанции запрос, на предмет моего участия в работе айнзац-штаба Альфреда Розенберга. Помните, когда я заявился к нему и договорился о покупке машины? Так вот, звонить в Берлин он не стал, а написал рапорт. И тут, представляете, какя удача, в Смоленск как раз прибыл профессор Энгель, а с ним Баадер. Это те самые, которые долгое время снабжали меня материалами по Дерпту. По существу рапорта обратились к ним, как представителям Розенберга, и Баадер выставил Долермана дураком.
  - Каким образом?
  - Комендант приказал задержать меня, когда я был в управе у Ржецкого. Естественно, он доложил о своих действиях и утром, при мне 'получил по шапке', когда разговаривал по телефону со Смоленском. Я в это время находился в его кабинете. Бедняга три раза утирался платком. Баадер подтвердил знакомство и даже упомянул об особом задании. После чего у нас с ним состоялся телефонный разговор.
  - Хорошо, а мотоциклистов, кто вам дал?
  - Вот тут и начинается самое интересное. Около десяти утра Долерману позвонили из штандарткомендатуры Смоленска, с приказом доставить меня в Шаталово, на аэродром. Баадер что-то ценное увозил из города, причём с такой срочностью, что готов был проехать пятьдесят пять километров по колдобинам, так как в Смоленске нелётная погода. К обеду он появился. Пока в транспортный самолёт грузили ящики, он расспрашивал о моих исследованиях.
  - Надеюсь, вы не сболтнули лишнего?
  - Я рассказал ему о мече. Сказал, что ищу след Штауфена здесь и кое-что отыскал.
  - А он что?
  - Просил два раза в месяц отсылать отчёты о раскопках, да ещё от руки нарисовал вот это, - Дистергефт передал мне листок, на котором коряво был нарисован овал, со свастикой в виде множества кружочков.
  - Алтарь Святовита? - удивлённо произнёс я, сразу же опознав его по рисунку. - Сколько лет прошло, а он до сих пор не даёт покоя мистификаторам. Есть поверье, что там, где он стоит, земли всегда будут принадлежать славянам, ибо не будут знать поражения. Неужели они всерьёз думают овладеть им?
  - Вы и это знаете? Хотя, чему я удивляюсь. Баадер сказал мне, что военные действия под Киевом вскоре закончатся. Именно там, по некоторым сведениям и спрятан алтарь. Но в это он не верит, и в Берлине с нетерпением ждут от меня результатов, так как поисками алтаря занимаются ещё несколько 'учёных', но у них нетрадиционные методы. Последнее слово он произнёс с каким-то пренебрежением, я думаю, это конкурирующая организация. После этого он улетел, а меня посадили на мотоцикл и привезли сюда.
  - Вот так, взяли и просто привезли?
  - Нет, офицер на аэродроме спросил, куда меня доставить, я и сказал куда отвезти. Чуть не забыл, мне выписали новый документ. Теперь я свободно могу передвигаться по области, только отметку в комендатуре ещё поставить надо.
  Что ж, теперь Петер Клаусович может до прихода Красной Армии слать отчёты и раскапывать городища. Надо бы ему ещё через месяц жалобу накатать, да денег попросить. Дадут ли? Неужели он не понимает, что интересен немцам, как тот мавр: сделал дело - проваливай. А этот ребячий восторг, чему радоваться? Повезло, да только вот везенье какое-то призрачное, неестественное. Словно кость подсунули, а мы рады стараться, клац зубами, не замечая, что сеть над головой падает. Отметки в комендатуре, да по этим записям даже выпускник церковно-приходской школы в пять секунд сумеет проследить весь маршрут перемещений, а если места на карту нанести, да линеечкой с карандашиком поработать. Да уж, выпадает 'профессор' из обоймы. Найдутся умные головы, будут отслеживать его раскопки да сопоставят появления печатной агитации с местами появления Клаусовича. Жаль, были у меня надежды, но нет худо без добра. Как бы там ни было, легальное перемещение по области есть, а раскопки предметами старины я уж обеспечу. Ну а если рядом с археологическими исследованиями курганов вдруг появятся небольшие землянки, то ничего удивительного. Землекопам жить-то где-то надо, а вот, что с домиками станет после отбытия археологов, то уже заботы совершенно других людей.
  С рассветом, накинув дождевик, покручивая педали, я отправился в Прилепово, везя запчасти для 'эмки'. Не доезжая метров двести, до верстового столба, я свернул на обочину и закатил велорикшу в кустарник. Отсюда, по краю леса, можно было незаметно добраться до трёх берёз. Воткнув палку, я стал осматриваться. Машину так и не сумели дотащить до дома старосты, застряли на въезде в деревню, а виной тому - ливень. Мою усадьбу он прошёл стороной, так, краешком задело, зато севернее, тучи отметилась со всей суровостью. Савелий Силантьевич курил, стоя под обновлённым навесом колхозного коровника вместе с киномехаником и пианистом, пока телефонист с водителем копали канаву, пытаясь сообразить сток для воды. Работали бы вчетвером, да лопат было всего две. Младшего лейтенанта видно не было, однако стёкла в машине аж матовые стали, словно кто-то внутри надышал. Силантьевич отдал бойцам недокуренную папиросу, накинул на голову капюшон своего выгоревшего до песочного цвета плаща, посмотрел на часы и направился в мою сторону. Пароль-отзыв, всё как обычно, только болтать под дождём не тянет, да и виделись совсем недавно. Новостей особо не прибавилось, лейтенант-беглец заболел, и закутанный в тулуп лежит на заднем сидении в машине. Четверо бывших пленных почему-то решили, что война для них окончена, и вчера вечером интересовались, как, имея такие неподходящие специальности приспособиться в деревне. Ответа на этот вопрос у Савелия не было, так как в его понимании пианист был сродни трудно произносимому слову, боялся любого инструмента и вообще, не приспособлен к жизни. То же можно было сказать и о других, даже о водителе полуторки, который, как выяснилось, проработал без году неделя. Посему, Силантьевич в первую очередь поинтересовался у меня, для каких целей ему досталась такая обуза.
  - Создадим агитбригаду, - ответил я, - пианист наверняка освоит аккордеон, киномеханик будет показывать кинофильмы, телефонисту придётся научиться обращаться с рацией, а шофёр, как починят 'эмку', будет работать на ней. Но это всё в ближайшем будущем, а пока, я бы хотел предложить тебе немного прогуляться, к Акулинкам.
  - Дождичек не скоро кончится, - нехотя ответил Савелий.
  - Так не сейчас, как смеркаться станет, тогда и пойдём. Непогода нам только в руку. Промеж Осташково с Акулинками лесок хороший есть, дорога как раз по нему идёт. Осмотреться там надобно, места отдыха проведать, занести кое-что да промерять кое-где.
  - Раз надо, то чего б, не сходить. Места я те хорошо знаю, только вот, как ты Николаевич, по мосту Мокрядинскому пройдёшь? Немцы ночью сразу стрелять начнут, комендантский час.
  - Зачем нам мост, мы на лодочке Сож перемахнём. Так что, к девятнадцати часам жду я тебя здесь, на этом месте. С собой кроме 'нагана' ничего не бери, всё уже собрано.
  Савелий Силантьевич проводил меня до велорикши, где я расстался с трёхколёсным 'чудом', отдав его в пользование прилепчанам. Штука удобная, два бидона с молоком легко помещаются в багажнике и если не брать во внимание единственный её недостаток, как то: задние колёса при нагрузке увязают в раскисшем грунте, то для села это явное подспорье. А когда на всю деревню осталась одна охромевшая кобылица с жеребёнком, то, по-моему, Силантьевич только прирастёт авторитетом заботливого руководителя, что очень важно в условиях его статуса. Ведь многие председатели колхозов с началом оккупации перешли на службу к немцам, став старостами. И многие из них поплатились своей шкурой, так как были и оставались никчёмными чиновниками (рвань, пьянь и дрянь по жизни), привыкшие прикрывать свой зад должностями, а иногда и партийным билетом, выдаивать все соки из сельчан и слать победоносные отчёты. На таких оборотней, среди крестьян, и донос написать грехом не считалось. Учитывая это, был я уверен, что ножа в спину от своих, Савелий не дождётся.
  Вечером, в месте, где Хмара впадает в Сож, мы переправились на надувной лодке, на левый берег. Припрятав в прибрежном кустарнике плавсредство, и оставляя Казаринку по правую руку, через несколько километров пути мы вышли к границе Клинского леса. Двигаться дальше стало невозможно, тучи закрыли всё небо и, углубившись в чащу, с трудом отыскав небольшую, три на четыре метра поляну с замаскированным под поваленными деревьями шалашом остановились. Наломали лапника, обновив лёжку, и принялись обустраиваться. Дождь хоть и стих, но продолжал периодически накрапывать, так что, покурив напоследок, мы оказались под крышей. Часы показывали начало десятого, то есть, в пути три часа, и судя по карте с компасом, до дороги не более полутора километров. Огня разводить не стали, попили горячего чая из термоса да съели по бутерброду при свете фонарика. Так и уснули.
  Дорога проходила по лесу всего метров шестьсот, практически не петляя, и была отмечена обновлёнными телеграфными столбами с двумя проводами. Немцы успели протянуть связь, но не озаботились вырубкой кустарника по обочинам. Пока я присмотрел место для засады и вернулся метров на двести назад, изучая маршрут отхода, Савелий Силантьевич расчистил сектор обстрела, прилёг и поводил дулом револьвера, выцеливая предполагаемого врага. За этим занятием я и застал его.
  - Отсюда до дороги десять шагов, - сказал я, присаживаясь рядом, - если всё пойдёт по первому плану, то полуторка, входя в поворот, сбросит скорость, а так как впереди лужа, то поедет на первой передаче. Тут-то мы водителя и приголубим. При ином раскладе бутылку с зажигательной смесью бросим. А для верности, лучше две: на капот и в борт.
  - А если не по плану? - поинтересовался Савелий.
  - Тихо уйдём. Но лучше по плану.
  К полудню мы добрались до места переправы, оставив у стоящей на выселках кузни, в деревне Слобода пару-тройку советских газет. Брал я их сугубо для санитарно-гигиенических целей, да и костёр развести можно, но не пригодились. Теперь, слобожане хоть сводку Совинформбюро узнают. Силантьевич оттолкнул лодку от берега, одновременно залезая в неё, а я, сделав пару гребков, доверился течению. Вскоре мы оказались на правой стороне. Сдули и упаковали 'надувнушку', после чего обошли вверх по реке буерак, разваливший яровый берег на две части, выходя на место исходной точки. Там я и выключил секундомер на часах. Получалось семь часов на передвижение, где-то минут сорок займёт организация засады, ну, и собственно сама акция - минут пять.
  - Савелий Силантьевич, завтра в Мокрядино пойдём, - сказал я, пряча свёрнутую как матрац лодку в нору под кустом, - а перед походом потренироваться надо. Ты, сколько груза на плечах нести сможешь, если лесом идти?
  - Пуда два без остановки, версты три пронесу, а что?
  - Маловато, а если вдвоём?
  - Шесть, может, семь пудов.
  - Тогда справимся. Это на тот случай, если задумка удастся, то нам придётся трофеи переть.
  В ответ Силантьевич плотоядно улыбнулся. Мол, не боись, коли добычу нести, то и расклад совсем не тот. Тут, уже другие расчёты собственных сил: ноги сами несут, земля помогает, да святые, коли молитву прочесть - не оставят, подсобят.
  Дойдя по полянки с берёзами, мы условились встретиться часа через три. Савелий должен был привести с собой трёх братьев из отряда местной самообороны, уже имеющих опыт в поджоге дома. С ними я и хотел провести тренировку. Мужики, со слов Савелия Силантьевича, были хоть куда. Орлы, одним словом. Надёжные, работящие, хозяйства имеют крепкие, а то, что в колхозе не на лучшем счету были - навет. Сыновья их в Красной армии воюют, да и сами не робкого десятка, успели в своё время и винтовку в руках подержать и кашу из солдатского котелка посёрбать, что в принципе и спасло их семьи в двадцать восьмом от 'раскулачивания' . Этой троице отводилось выполнение второй части плана диверсии.
  В условленный срок Савелий привёл людей. Не богатыри, но и не хлюпики. Причём, судя по свежим порезам на лицах, совсем недавно побрились. У одного на плече 'фроловка', охотничий ремень с патронташем, остальные с охотничьими карабинами Мосина-Бердана, брюки заправлены в начищенные (где только ваксу нашли?) сапоги. Пиджаки явно старые, заштопанные. Про такие каждый год говорят: последний сезон и всё; но продолжают носить, пока нитки в труху не превратятся. Зато картузы! На околышах головных уборов красовались маленькие кусочки красной ленты. Не боятся немцев, прав был Савелий.
  - Знакомьтесь, мужики, - представил меня Савелий Силантьевич, - это и есть тот самый Алексей Николаевич. Вы всё спрашивали, когда мы германцу соли под хвост сыпанём? Сейчас узнаете.
  Братья приободрились, даже подровнялись, изобразив подобие шеренги. Я подошёл к каждому и, отдавая честь, поздоровался за руку. Семён, Прокоп и Илья, представился каждый.
   - Время громких слов прошло, - начал я, - пора действовать. Поэтому, в Прилепово был организован партизанский отряд под командованием хорошо вам знакомого Савелия Силантьевича. Боевая задача для отряда следующая: под видом добровольного сотрудничества с оккупационным режимом совершать акты диверсий. Скажу прямо - задание у вас не самоё лёгкое, это по меньшей мере. То, что жизни оно может стоить, надеюсь, объяснять, смысла нет, не маленькие. При всём при том, выполнить его надо всенепременно. Русский мужик всегда был патриотом. Ему всегда было что защищать - землю, дом, веру, Отечество. Мы должны сделать так, чтобы у германских оккупантов земля горела под ногами, чтобы собаки фашистские, не только ходить, но и дышать здесь не могли.
   Не сказать, что бы народ проникся, но и не стоял безмолвно, будто снопы на току, схваченные перевяслами.
   - Мы то, завсегда. Делать то чё? - поставил конкретный вопрос Семён Силантьевич.
   - Сегодня вы обучитесь обращаться с бутылкомётом. Сложного в нём ничего нет, да и принцип действия как у любого ружья, но некоторые навыки обращения с этим оружием нужно получить. Сейчас я его вам продемонстрирую.
  Прилепчане с недоверием посмотрели на меня. Слишком уж не грозное название у оружия, да и бутылка не бомба. Как летом в сухую грозу: вроде и гром вдали гремит, а дождя всё нет; так и со слухами, лучше один раз увидеть. Посему, не издав и звука, терпеливо дождались, пока я вынес из леса одноствольное охотничье ружьё, с насаженным на дуло цилиндром.
  - Это, - продолжил я, держа в руках оружие, - ружейная мортирка. Служит для метания бутылок с зажигательной смесью саженей на сорок. Снаряжается холостым патроном, без дроби или жакана. Вставляем в этот цилиндр обтюратор, по-русски - кружок из картона или бересты, прижимаем его плотно. После этого вкладываем бутылку, наводим на цель и стреляем. Бутылка летит, сталкивается с препятствием и разбивается. Сейчас каждый из вас попробует выстрелить бутылкой наполненной простой водой. Савелий Силантьевич, можно ли воды сообразить? Пустые бутылки я привёз, да и ведро парусиновое есть...
  - Илья, Сходи к речке, - приказал Савелий, - набери ведро.
  Вскоре состоялись первые стрельбы. 'Огонь' вёлся по стене коровника, где уже стояла 'эмка'. Бутылки с водой недолетали, либо наоборот, перелетев через крышу, падали в поле. Лишь с третьего или четвёртого раза, взяв правильно прицел и использовав двойной обтюратор, братья сумели попасть по стене. 'Боевой' бутылкой стреляли один раз и не по коровнику, а по яру противоположного берега. От горлышка и, не доходя пяти сантиметров до донышка, нанесли насечку стеклорезом, для гарантии разрушения и в путь. Как лопнуло стекло, слышно не было, зато потом раздался хлопок, словно громко хлопнули в ладоши и ярко-белая вспышка с молочным дымом, превращающаяся в оранжевый шар огня, сначала поднявшийся вверх, а затем медленно стекающий по глиняной круче к реке пополз в воду. Горело долго, а запах сероводорода вынудил отойти подальше. Собравшись вновь на полянке у трёх берёз, я рассказал план завтрашнего дня. Мы должны были выйти к Мокрядино, на то место, откуда я уже вёл наблюдение за караулом и подсовывал в поленницу газеты. Осмотревшись там и рассчитав по секундам все действия, можно было переходить к следующей фазе операции. Всё это прилепчане с успехом выполнили, даже подставку под бутылкомёт из поломанного ухвата сделали и припрятали, до начала диверсии.
  Пятнадцатого сентября, в три часа мы сверили часы. Братья отправились в Мокрядино, а я с Савелием готовить засаду в Клинском лесу. Сегодня солнце продиралось сквозь дымку тумана, как спросонья. Белёсая тягучая влага долго скрывала землю и небо на востоке, но оранжевый диск встрепенулся, сбросил облачные оковы кучевых облаков, приподнялся над землёй, и тёплые солнечные лучи посеребрили росу, брызгами лежащую на траве. Казалось, что солнце будет светить весь день, но вскоре оно потускнело, и стало багрово-красным, словно предвещало какие-то страшные перемены в мирной жизни Клинского леса. Добравшись до места, мы ещё раз всё осмотрели. Лужа на лесной дороге, переливаясь радужным цветом, стала больше, затопив колеи. Она разлилась на всю ширину тракта, и отчётливого следа от телеги, когда я осматривал её в прошлый раз - не было. Зато появились от гусениц. Скорее всего, трактор или тягач проехал, да и масляные пятнышки, оставленные по пути следования, напомнили мне МТСовский 'Сталинец' в довоенных Хиславичах. За ним такая же змейка шла. Перейдя дорогу, я воткнул два колышка, натянул верёвку из пластиковой бутылки и закрепил на дереве литровую банку заполненную порохом и обклеенную рубленой арматурной проволокой. Достаточно было задеть шнур, как сработал бы тёрочный запал. Конечно, желательно до этого было не доводить, шум ни к чему, но лучше подстраховаться.
  - Николаевич, - окликнул меня Савелий, когда я закончил с установкой растяжки, - идёт кто-то.
  - Где?
  - С Акулинок, дурень какой-то. Идёт и свистит, пацан бл...
  Вот, незадача. Сейчас в Мокрядино ребята должны караулку поджигать, и 'свистун' как раз напорется на высланную подмогу. Жаль его, авось обойдётся. Сообразит, да спрячется.
  - Силантьевич, ховаемся.
  Мальчишка прошёл, не заметив нас. Рядом с лужей нагнулся у дерева и сорвал подосиновик, разглядел красноголового со всех сторон и как заправский футболист, пнул гриб ногой. Видимо червивый попался. Всё это сопровождалось насвистыванием:
  Я, моряк, бывал повсюду,
  Видел сотни разных рек.
  Никогда я врать не буду,
  Не такой я человек.
  Когда парнишка скрылся за поворотом, Савелий бормотал под нос окончание песни, так художественно просвистанной незнакомцем. Что тут скажешь, я б и сам, что-нибудь напел. Мандраж перед боем штука серьёзная, нервы мотает капитально. Нам же не слышно, что там в Мокрядино. Вдруг, братьев поймали и сейчас идут искать нас, а мы тут такие, лежим тёпленькие в засаде и не сном ни духом. А всё потому, что побоялся я рацию мужикам дать. Была подлая мыслишка, да не одна. До последнего сомневался в людях, а они перед тем, как на задание пошли, повязки белые с рукавов в карман, и с красными лентами на картузах. Не будешь же им вслед кричать: мол, постойте, есть у меня и оружие, не чета этому, да и многое... эх, крепки мы задним умом. Ничего, так только злости больше будет.
  Минут через двадцать мы услышали шум машины. Рокот нарастал и вот-вот грузовик должен был показаться из-за поворота. Хоть обратный отсчёт давай, ну, наконец-то. Только ехала не полуторка. Чешская 'Прага', ломая ветви, вынырнула и, покачиваясь как корова, блеснув приоткрытым лобовым стеклом, въехала в лужу, погрузившись чуть ли не до радиатора.
  'Что ж так не везёт. Только б бутылка в ствол дерева не угодила' - пронеслось у меня в голове, и чиркнув тёркой коробка по сдвоенным спичкам, с криком:
  - На, сука! - метнул бутылку в воздухозаборник капота.
  Одновременно со мной бросал бутылку и Савелий. Тоже с криком, и по смыслу похожим, но не суть. 'Прага' вспыхнула как горка магния, таким нарастающим пламенем, когда кажется, что и не загорелось вовсе и пора повторить. Эти первые мгновения горения обманчивы, потому, что вырываясь на свободу, огонь загудел, стал охватывать кабину, тент, а из кузова раздались жуткие вопли. Я выглянул из-за дерева. Грузовик проехал метров пять после лужи и, развернувшись наискось дороги, чадил. Причём дым валил из-под тента как из трубы. Из кузова кто-то орал и звал на помощь. Водительская дверь была распахнута, а возле неё на карачках, пытаясь спасти лицо от ожога, немец хватал комья грязи и прижимал к глазам, не замечая, как огонь бежит по спине. Спустя минуту водитель замер, продолжая гореть. Криков больше не было. Похоже, в машине ехали только два человека.
  Вдруг из-под грузовика ухнуло, да так, что он чуточку подпрыгнул, вслед за этим, раздался ещё один взрыв, сорвавший тент. В воздухе засвистело, затрещало, от деревьев стала клочьями отлетать кора, а иные ветки начисто срезало.
  - Савелий! Ходу! - Крикнул я, и ломанулся прочь от дороги.
  За нашими спинами прозвучало ещё несколько хлопков, слабее предыдущих, но не менее опасных, так как слева от меня, кустарник вмиг потерял половину листвы вместе с ветками. В грузовике везли боеприпасы, и что обидно, наверняка советские, так как машина шла от линии фронта в тыл. Такой подарок, а мы профукали. Я давно знал, что немцы в Барсуках хотели создать временный склад, для сортировки боеприпасов. Наподобие Шаталовского, где женщины проверяли целостность патронов и набивали пулемётные ленты. Всё это добро возили в одно и то же время на трофейной полуторке, но к несчастью, именно в этот день её заменили на чешскую и кто знает, что скрывалось под её тентом.
  Вечером, когда мы собрались у трёх берёз, братья рассказали, как они подожгли караулку. Причём в назначенное время никак не получалось, выжидали, пока произойдёт смена постов и немцы усядутся завтракать. Хотели как лучше, чтоб не просто хата сгорела. Совпало это с взрывами, раздавшимися с противоположного берега, так что солдаты даже не поняли, что толком произошло. Одна бутылка легла с недолётом, у самой поленницы, зато две остальных угодили точно в крышу. Результатов деятельности они не видели, действовали строго по приказу - пальнули и отошли. Вот такая вышла партизанская война. А я-то думал, шороху наведём. Кабы всё из задуманного получалось, так немца до Москвы в жизнь бы не допустили, а поезда в тылу противника все до одного шли бы под откос. Жизнь преподносит такие реалии, которых ни в одной, даже самой мрачной сказке не встретишь.
  ***
  На следующий день, где-то в начале десятого, в Прилепово из Починок приехал фельдфебель на бричке в сопровождении переводчика. Деревня давно пробудилась. Уже не скрипела деревянная бадья на длинном очепе колодца, уже не шлёпали почерневшими пятками по пыльным стёжкам, сгибаясь под коромыслами, неся воду бабоньки, уже отдавали последний дым затухающие печи, а луг отдыхал от свиста кос. Наступило время первого передыха, когда до полдника ещё далеко, а утро уже закончилось. Савелий Силантьевич в это время находился на другом конце деревни, в коровнике. Остановившись в центре у сожженного дома, фельдфебель решил размять ноги, пока переводчик побежал по хатам, выяснять, где найти представителя администрации. Прогуливаясь, немец обратил внимание на дочку Савелия, занятую просушкой банок на штакетнике. Шёл сезон заготовки грибов и во дворе, в огромном чане кипела вода. Женщины занимались консервацией, посему и одеты были достаточно легко. Рассмотрев выступающие части девичьего тела через прилипшую к груди от влаги сорочку, немец облизнулся и, поманив пальцем, произнёс:
  - Ком, фрау, ком.
  Дочка у Савелия была бойкая, не по годам развита и необыкновенно красивая, но ещё слишком молода, чтобы понять, что от неё захотел немец. Хотя, в пятнадцать лет, все девочки - не отличаются осторожностью. Это тот самый безответственный возраст, когда даже в лучшие времена родителям не удаётся спокойно уснуть по ночам. А тут такое. Проигнорировав приглашение, она продолжала выставлять банки. Немец повторил фразу, настойчивей, уже приказывая. Решив, что её просто зовут, девушка подошла и вскрикнула, когда фельдфебель ухватил её за груди. В следующее мгновенье она залепила охальнику звонкую затрещину, да так, что тот отшатнулся, но рук не убрал. Девушка ещё раз замахнулась. На стремительно приближающейся к её глазам побагровевшей физиономии появилась ухмылка, и это всё, что она успела увидеть, перед тем, как рухнула на траву. Заметив, что дочка лежит под забором, а немец рвёт на ней одежду, Серафима схватила висевший у двери рубель и с криками: 'Рятуйте! Убивают!' побежала защищать ребёнка. К ней присоединились соседки, вооружившись, кто, чем горазд.
  Когда Савелий Силантьевич вместе с переводчиком подошли к дому, всё уже закончилось. Фельдфебель валялся с разбитой, как скорлупа яйца головой, Серафима обнимала ревущую дочь, а женщины причитали. Переводчик шагнул вперёд и резко отпрянул назад, упершись спиной в дуло револьвера, после чего позволил Савелию себя разоружить.
  - Зря вы так, - бормотал переводчик, - напоили бы свинью эту самогоном, как везде, а я б повёз дальше. Что теперь делать будете? Повесят вас всех.
  - Ты за себя думай, - поправил его Савелий, - не было вас здесь и все дела.
  - Да я ваша единственная надежда, почитай, что привезли. В бричке лежит.
  - Заткни пасть, мразь! Куда после нас ехать собирались?
  - В Понтюховку. Дед, ты чего? Не бери греха на душу, я пригожусь. А хочешь, денег дам? У меня много. Только не убивайте, - заскулил переводчик.
  'Не при бабах же', - подумал Савелий, и вслух произнёс: - Варвара, не стой столбом, живо мешок, да вожжи старые неси. Бабоньки! Ёпт! Чего стоим? Помогайте Варьке. А ты, - ловко пнув под коленку, от чего переводчик оказался на четвереньках, - если помереть не хочешь, руки за спину.
  Как только женщины разбежались, Силантьевич от души вмазал рукоятью револьвера по макушке переводчика. Вскоре и Варвара с мешком поспела. Бабы вновь заголосили, но после звериного рыка смолкли. Связав и положив толмача рядом с убитым немцем, Савелий полез в бричку. Помимо автомата с дисковым магазином, который он видел один раз в жизни, мешка с харчами и самогонкой; в бричке лежал планшет, из которого был извлечён указ, напечатанный на русском и немецком языках.
   '1. Кто укроет у себя красноармейца или партизана, или снабдит его продуктами, или чем-либо поможет (сообщив ему, например, какие-нибудь сведения), тот карается смертной казнью через повешение...
  2. В случае если будет произведено нападение, взрыв или иное повреждение каких-нибудь сооружений германских войск, как-то: полотна железной дороги, проводов и т. д., то виновные, начиная с 16 сентября 1941 года, в назидание другим будут повешены на месте преступления. В случае если же виновных не удастся немедленно обнаружить, то из населения будут взяты заложники. Заложников этих повесят, если в течение 24 часов не удастся захватить виновных, заподозренных в совершении злодеяния'.
  'Так вот, о чём переводчик балакал', - подумал Силантьевич, пробегая глазами по тексту. Действовать предстояло немедленно. Набрав ведро воды из колодца, Савелий засунул голову переводчика в воду и держал его, пока тот не перестал подавать признаков жизни. После этого он снял с его головы мешок, распутал вожжи и сунул пистолет в кобуру. Из мешка с харчами извлекли самогон, облили спиртным трупы, оставив на самом донышке, и закупорили пробкой, засунув немцу за пазуху. Убитых перенесли в бричку, привязав на козлах переводчика, а Силантьевич нацепив на рукав белую повязку, с ружьём на плече, повёл повозку в сторону Тростянки. Не доезжая до моста, Савелий вложил в руки переводчика вожжи, словно он управляет транспортом, вынул шпингалет, державший колесо на оси, заменив его щепкой и, дождавшись, когда со стороны соседней деревни пройдут люди, потянул коня на мост. Где-то на середине, бричка остановилась, колесо перекосилось и слетело, а за ним накренилась и она сама. Трупы скатились, Савелий немного подтолкнул и, когда они упали в речку, стеганул вожжами по крупу коня. Лошадь заржала, дёрнулась и, испуганно ощутив, что тянуть стало тяжелее, понеслась из-за всех сил, волоча за собой бричку. Со стороны это выглядело как несчастный случай. Нашлись и свидетели, когда в Тростянку прибыла тайная полевая полиция. Хотя следствие велось на скорую руку (фельдфебель был уличён в пьянстве неоднократно), нервы Савелию Силантьевичу попортили основательно. Со дна реки, благо не глубоко, усилиями местных жителей подняли тело переводчика, зацепился за корягу, а вот немца не нашли. Течением, видать унесло. Единственному выжившему участнику событий пришлось, чуть ли не поминутно рассказывать о своих действиях. Поведать, как переводчик предложил ехать за самогонкой, а еле стоящий на ногах фельдфебель пальцем указал в какую сторону. Как Савелий Силантьевич отговаривал от вояжа, предлагал послать гонца, но всё без толку. Когда же в конце беседы, он задал вопрос, что делать с продуктовым пайком, собранным прилепчанами для 'офицера', фельдполицай, звания такого не имевший, на лесть ответил улыбкой и живо заинтересовался содержимым мешка. Пока шёл процесс сортировки съестных припасов, Силантьевич упросил оставить при нём бесхозную лошадь, якобы получившую травму и для военных нужд уже не годную, разве, только на колбасу пустить. Оказалось, возможно, если отдать взамен эту самую колбасу или что-то иное. К пайку прибавился пакет с китайским чаем, от которого следователь пришёл в неописуемый восторг, пропустив мимо ушей историю его появления в деревне. В итоге следственных мероприятий во всём обвинили переводчика, халатно отнёсшегося к вверенной ему технике, а мысли старосты, на предмет того, что толмач умышленно подпортил бричку - были внесены в протокол. Однако про мост не забыли и через пару дней, Савелию Силантьевичу было поручено организовать его охрану силами своих людей, для исполнения чего, старосте Прилепово выделили аж четыре винтовки. Такое доверие было выказано, вследствие несущественной значимости гидротехнического сооружения. Военных грузов через мост не переправлялось, следовательно, и постов немецких на нём не было. Сказано - сделано. Савелий выставил временную охрану и написал на имя Ржецкого прошение, с просьбой предоставить четверых человек. А дабы не отрывать от службы в районной управе и без того занятых людей, внёс предложение поискать необходимый контингент среди военнопленных в Шаталовском лагере. К прошению прилагался список лиц, ярых борцов с советской властью насильно призванных в Красную Армию, имеющих 'родственное' отношение к прилепчанам. Этот список Савелий Силантьевич получил от меня. Младшего лейтенанта Васю, всё ещё с высокой температурой, но уже шедшего на поправку я расспросил о знакомых по лагерю. Интересовали, прежде всего, надёжные, готовые вновь взяться за оружие люди. Фамилий я записал с три десятка, а так же вызнал про Фёдора Савченкова, бывшим до войны агрономом, но представившегося лагерному начальству врачом и организовавшего что-то вроде подпольного комитета. После мы ещё раз прошлись по списку, выбрав четверых. Ржецкий прошение подписал и, получив резолюцию Долермана, отправился в Шаталово. Вместе с ним поехал и Савелий, взявший с собой традиционные подарки. Пока отбирали пленных красноармейцев, Силантьевич стал жаловаться на боли в боку. Помощник коменданта лагеря, приняв спиртовое подношение, посоветовал обратиться к русскому врачу Савченкову, пользующемуся авторитетом у местного населения. Оккупанты, разрешили ему вести приём местных жителей по воскресеньям в помещении старой бани в деревне Алексино, под наблюдением конвоира из поволжских немцев. Выбирать не приходилось, с врачами было туго, и Савелий Силантьевич согласился.
   По дороге, пока он добирался из Алексино в Шаталово, думалось о многом, но никак не ожидал услышать столь простого объяснения в волнующем для себя вопросе от старого деда, что повстречался ему у бани на лавочке. В конце концов, если говорить честно, мало кто из видавших жизнь людей верил в то, что писали о войне в последнее время, особенно после тридцать девятого года, когда немцы оккупировали Польшу и вплотную подошли к советской границе. Даже не столь уж осведомлённым людям было ясно - аппетит приходит во время еды. Однако накануне войны вышли газеты, да и радио об этом вещало, с опровержением ТАСС, которые вновь убеждали неверующих, что Германия, опять же, неуклонно сохраняет условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз. Блажен, кто верует. Потом, правда, некоторые объясняли, мол, для большой политики, или, как сказал старик Афанасий, для международного этикета. Однако издавна считалось: где много этикета, там мало искренности, ибо от волков, кроме задранных овец, ничего ожидать не приходится. А фашисты - те же волки. Об этом хорошо знал и Савелий, хотя он и понимал, что в политике расход с барышом не всегда в одной телеге едут. Иногда и сбрехнуть надо, вот только как-то неправильно всё это выглядело. Слишком дорого для русского народа стали эти политесы. И после того, как отгремел гром, а перекреститься стало уже некому, у людей будто языки развязались. Порой даже казалось, что говорили теперь почти одно и то же: 'Обосрались в кремле, перехитрил Гитлер Сталина'; и скрытые недоброжелатели, если не враги, которые действительно ждали с приходом германцев избавления от комиссаров, и люди честные, которых волновало и беспокоило то, что происходит в стране. Но во всей этой говорильне, справедливой и несправедливой, было нечто такое, что заставляло призадуматься: видимо, не всему и не всегда стоило верить, так как у каждого, правда - своя. Возле бани, дожидаясь своей очереди, сидели пара женщин и одноногий дедок, заставший ещё Александра Освободителя. Силантьевич поздоровался, достал из перекинутой через плечо сумки, кулёк с семечками, угостил дам, с дедом поделился табаком и завёл разговор ни о чём: о погоде, о природе. Проронив, между прочим:
  - Как жить-то дальше?
  - Как и завсегда, - пожал плечами дедок, - комиссары ушли, снова начнём жить да работать себе помаленьку.
  - А как же германец? - удивляясь такому прямому ответу, уточнил Савелий.
  - А шо германец? Я ж про что гутарю - сколько их тута? Ну хорошо, у нас их тут цельная рота на постое. Жрут, срут, да скоро уйдут. А так, ежели одного на деревню оставят, а то, могёт и на цельный сельсовет; что он нам тогда? Как было, так и буде. Это колхоз можно разогнать, а с мужиком ничё сделать нельзя. Мужик, - дедок на секунду задумался, - как тот солдат. Его не разжалуешь в чине. Некуда далее, опора он. Ну, а без колхоза и выкрестов этих, 'кагановичей' - мы и раньше жили. Нам тута, при огороде, да с коровкой всегда можно было жить.
  - Без колхоза жили, твоя, правда. А вот под германцем, сдаётся, ещё не пробовали. Как бы ни ободрал германец мужика как липку?
  - Под красными вытерпели, знать и под германцем стерпим. Главное нонче переждать. Как в великое половодье. Только по сторонам смотреть успевай, что б самого куда-нибудь не снесло, - старик показал на отсутствующую ногу. - А там, через недельку-другую, глядишь, тишь да благодать. Водица спала, всё на месте; ежели, известно, оно крепко стояло на том месте. Понял о чём я гутарю?
  - Понял. Понял я, что один хрен тебе, кто землю нашу топчет. Германец уже на Москву замахнулся, а ты всё переждать хочешь. Как оно там выйдет, чья возьмёт?
  - Дурень ты, хоть вроде и в годах уже, - обиделся дед. - Москва, она как приманка в мышеловке. С войной на Москву испокон века ходили. И поляки, и французы, кого только не было. И шо? Германец как тот пёс, никогда блинов не пёк - тестом ел. Пока мужик жив - Русь не победить. Ни германцам, ни комиссарам. Вот о чём я гутарил.
  В это время из бани вышла бабка, перекрестилась, сказала: 'Думала, помру', и в сопровождении деда направилась в сторону стоявших невдалеке изб. Через дверь донеслось:
  - Следующий.
  Сидевшая с краю женщина встала, оправила платок и зашла внутрь.
  - Тебя как звать, дочка? - спросил Силантьевич у оставшейся молодухи, пытаясь вспомнить, где он уже видел такие запоминающиеся глаза, и вспомнил.
  - Катя Семёновна, - ответила собеседница.
  - Комсомолка, небось? Не отвечай, сиди тихо. Я ж батьку твоего знаю, Синайко Семёна. Служили мы вместе. Дочка у него, вроде, учителем географии стала, в город перебралась.
  - А вам какое дело? - с испугом в голосе.
  - Есть дело. Ты уж поверь мне, - понижая голос до шёпота, - помощь твоя нужна. Ну, так как, комсомолка Катя Семёновна?
  - Да что вам надо от меня? Обознались вы, - тихим голосом.
  - Не, дочка. Глаз у меня намётанный. Значит так, сейчас зайдёшь в баню, и скажешь Фёдору, - видя недоумение, пояснил, - Савченков который, ну, врач. Скажешь, что у тебя болит внизу живота, мол, по женской части.
  - Зачем это?
  - Затем, дурёха, чтобы конвоир вышел. Тебе при постороннем раздеваться стыдно, поняла?
  - Поняла.
  - Передай врачу лекарства, там, на кульке написано, от чего порошки и записку с картой.
  - А сами чего не передадите?
  - Ты ж, вроде, учительница, а слушаешь невнимательно.
  - А, извините. Я про немца в бане запамятовала. Давайте кулёк, что мне, передать сложно?
  Минут через десять Катя Синайко зашла на приём, и вскоре оттуда вышел недовольный конвоир. Савелий тут же вытащил из кармана початую пачку сигарет и, произнеся: 'Битте', - протянул их немцу. Конвоир отрицательно покачал головой, мол, не курящий, но потом сообразил и забрал всю пачку себе. Поправив на плече винтовку, немец постоял некоторое время и стал пристраиваться к крошечному окошку, дабы подсмотреть, что ж такого интересного происходит внутри. Допустить такого поворота событий Савелий не мог. Громко кашлянув, привлекая к себе внимание, Силантьевич ввёл в бой 'последний козырь'. Из сумки появилась половина варёной курицы. Устоять от такого соблазна конвоир не смог. Присев рядышком, он с жадностью впился зубами в мясо, закатив глаза от удовольствия. Это вам не картошку с гороховой колбасой каждый день уминать, а на баб голых можно и в другой раз посмотреть.
  - Гуд хенне, гуд, - пробурчал с набитым ртом немец.
  'Конечно, гуд, - подумал про себя Савелий, - где только Николаевич таких откормленных кур берёт? Видано ли, четверть пуда живого веса. А германец-то, падла, жрёт за двоих, аж за ушами трещит'.
  Тем временем немец обглодал последнюю косточку и, спрятав не съеденную грудку в сухарную сумку, оказался на ногах. В окошко он заглянул, но было уже поздно.
   - Следующий, - раздался голос из бани, с одновременным появлением в дверном проёме Екатерины.
  Осмотр 'больного' Савелия Силантьевича затянулся на четверть часа. Савченко прослушивал пульс, смотрел зрачки, просил показать язык и даже прощупал область печени. Спасти пациента, по мнению 'врача', могли только минеральные воды, полный отказ от самогона и поездка на курорты Крыма. Да, ещё не мешало приехать на приём через недельку, так как постоянное наблюдение у доктора есть залог успеха в лечении, с чем Савелий полностью согласился. В процессе обследования, Савелий Силантьевич назвал фамилию помощника коменданта, который в этот момент отбирает для него людей и, получив отрицательный ответ с некоторыми дополнениями, понял, что совершил ошибку.
  Выйдя на воздух, ускоренным шагом Савелий пошёл в Шаталово. Половина дела была сделана. На переданной карте было отмечено место закладки для будущих беглецов, с указанием маршрута следования и точкой сбора. Оставалось передать оружие, но как это было осуществить в сложившейся ситуации, Силантьевич не представлял. Младший лейтенант всё напутал. Было два лагеря, хоть и расположенных неподалёку, но всё же разных. Один разместился в центе Шаталово, а второй, откуда бежал Вася, находился рядом с Алексино. Они с Ржецким искали людей не в том лагере, следовательно, четверо новобранцев-полицаев, будут, скорее всего, отъявленными негодяями, раз согласятся пойти на службу оккупантам. Пользы от них - никакой, а значит, и забирать нельзя. Успеть бы, предупредить Евгения Владимировича, пока тот дров не наломал. Савелий успел. Войдя в административный барак, он заметил Ржецкого, который как раз сличал списки военнопленных, пытаясь отыскать нужных людей и не найдя их в очередной раз, чуть было не согласился забрать первых попавшихся.
  - Нет этих людей здесь, Савелий Силантьевич, - сказал Ржецкий, - предлагают забрать активистов.
  - Мне активисты без надобности, - глотая слова, запыхавшись, возразил Савелий. - Я тут прознал, что родственников содержат в соседнем лагере. Будь добр, спроси у коменданта, можно ли нам туда? В долгу не останусь. Коли подсобит, ведро самогона привезу.
  Ржецкий перевёл. Помощник коменданта согласился, и написал сопроводительную записку для какого-то Ганса, занимавшему в Алексинском лагере аналогичную должность.
  Из Алексино они выехали под вечер. Пришлось ждать, когда прибудут высланные на работу военнопленные. Фамилии четверых красноармейцев совпали со списком, и Савелий отдал Гансу свои часы с боем. Как ни жалко было расставаться с подарком супруги, но жизни ребят всяк стоили дороже.
  Пока Савелий Силантьевич пополнял свой партизанский отряд, я, нагруженный как мул, с привязанной к поясу тележкой пёр необходимые для закладки припасы. Путь мой лежал в одно интересное, и я бы даже сказал историческое место. В середине воображаемого треугольника, приняв за вершины деревни: Митюли, Шимановка и Зимницы; ещё до революции, по распоряжению Энгельгардта была построена охотничья заимка. Одно время там даже жил егерь с дочкой и внуком, но вначале двадцатых избу наполовину сожгли, когда ликвидировали один из отрядов братьев Жигаловых. Бой был настолько кровавый, что только раненых вывезли четыре телеги. С тех пор заимка напоминает груду почерневших, обваленных брёвен, за исключением ледника. Ледник, эта такая маленькая землянка, как домик гнома, стоящая метрах в десяти от пепелища, изрядно заросшая кустарником, но не потерявшая своего основного назначения. Возведён, сей объект был на совесть: с ледяной камерой, водоотводом, вентиляцией, с песочком, в общем, как положено. Там у меня располагался основной склад, заполненный всякой всячиной. Постоянная температура в четыре-пять градусов, даже в знойное лето, вполне достаточна для сохранности продуктов, а уж тем более для консервов.
  Добравшись до места, я стал сортировать вещевые мешки. В каждый сидор вошли по две банки тушёнки, галеты, пачка чая, мешочки с солью, сахаром и гречкой уложенные в солдатский котелок, упаковка табака, тяпка, ложка, складной нож, спички, и фляжка с водой. Помимо этого в набор входили бритвенные, гигиенические и санитарные принадлежности. К сидору пристёгивался смотанный в скатку дождевик. По крайней мере, нацепив на себя этот плащ, беглый красноармеец уже не так бросался в глаза в своей военной форме, да и всё теплее, чем в одной гимнастёрке. Всего вышло дюжина комплектов. Ещё один сидор (командирский), помимо обычного набора был укомплектован мелкомасштабной картой, блокнотом с карандашами, биноклем, фонариком с механической подзарядкой, флягой со спиртом, часами и универсальными компасом с термометром. Вроде бы всё. Даты и маркировка уничтожены, вот, только светодиодные лампочки и начинка фонарика, но тут риск минимальный. Не думаю, что кому-то взбредёт в голову без маленькой крестообразной отвёртки разбирать фонарик. Забот у беглецов и без того хватает, не до баловства им будет. Посыпав вокруг ледника смесью, не способствующей собачьему обонянию, я запрятал мешки под обвалившимися брёвнами с северной стороны заимки, как было отмечено на карте, переданной 'врачу'. При желании и чуточки хотения найти не сложно. Пора обратно, а то усталость брала своё. Признаться, не рассчитал вес и хоть в обратную сторону двигался порожняком, всё равно замаялся до такой степени, что к хутору Афанасия я вышел немного с непривычной стороны. Сам даже не ожидал, как такое случилось, а посему хорошо запомнившееся ориентиры смог осмотреть с другого бока, что оказалось весьма полезным. С краю опушки появилась скирда сена, причём трава у леса и склона к реке осталась, не скошена, как будто не успели. Это выглядело странно. Луговое разнотравье для животины - как торт для сладкоежки. Не мог крестьянин так поступить, тем более, с каждым днём трава теряет свои питательные свойства. Либо что-то срочное отвлекло от работы, либо коса сломалась. Подойдя к калитке, я окликнул хозяина. Ответил пёс Полкан, причём не особо усердно. Вскоре из избы появилась Евдокия, почему-то опирающаяся на самодельные костыли и закутанная в невероятное количество платков. Она и выдала мне последние новости: всех жителей района, невзирая на возраст, привлекли на уборку и обмолот урожая. И это, с её слов, женщине крупно повезло (показывая на костыли). Из Тростянки, на сбор льнотресты, в поле выгнали не только малолетних, но и баб с грудничками. Хаты пустуют, скотина воет. Отпускать домой разрешили только ночью, а попробуй с Васьково доберись? С трудом передвигающиеся старухи едва успевают сдаивать молоко, а вскоре озимые сеять и что будет - никто не знает. Хутор не деревня, присмотреть за хозяйством некому. Вследствие этого и пришлось пойти на хитрость, прикинуться больной. Посочувствовав, я просил передавать Афанасию, как появится, туристическую тележку и пока расстёгивал крепления, размышлял.
  'Собирать урожай надо, - подумал я, - а вот кто им распорядится? Про тресту можно забыть, но никак не про пшеницу. Лишняя булка в рационе у немецкого солдата добавит ему сил, чего допустить нельзя'.
  Отметив для себя, выяснить у Савелия Силантьевича, на какой элеватор будут свозить зерно, я почувствовал чей-то взгляд. Смотрели из леса, как раз из того места, откуда я появился. Недружелюбно так, как на врага. Резко присев, будто рубль у изгороди нашёл, я уловил какой-то блеск. Солнечный зайчик пускает не только стекло, но и отполированное дерево оружия. Именно оружие, хоть мне могло и показаться. Не разгибаясь, я сместился чуть в сторону, таким образом, чтобы плетень закрыл меня от чащи.
  - Потерял чего? - спросила Евдокия.
  - Так, мелочь. Скажи, мать, ничего странного не замечала? Например, с огорода что-то пропало, али пёс, вдруг, лаять на лес принялся?
  - Слава богу, на месте всё. А Полкаша стар уже, обленился. Лишний раз носа из будки не высунет.
  Громко попрощавшись, я направился в сторону Тростянки и, пройдя шагов двести, через небольшой овражек стал возвращаться назад. Время неспокойное, да и на душе как-то тревожно. Добравшись практически до самого леса, где уже началась молодая поросль с кустарником, я снял с себя дождевик и вывернул наизнанку. Удобный у меня плащ, на все случаи жизни. Теперь на мне подобие 'лохматки'. Не то, что бы настоящий объёмный 'три д' камуфляж, но где-то близко к этому. Устроившись почти на склоне оврага, я стал наблюдать. Из леса никто не выходил, зато вылезли из копны сена, а спустя минуту появился и ещё один персонаж, Афанасий. Он остановился возле своей жены и о чём-то спорил, жестикулируя руками. Тем временем, человек из стога сена подошёл к ним вплотную. Одетый в маскировочную накидку, с автоматом на груди, он что-то коротко сказал спорщикам, после чего жестикуляция Афанасия прекратилась, а Евдокия демонстративно повернулась к нему спиной, прислонив костыли к изгороди. Человек с автоматом приложил руку к ремню с подсумком, извлёк зеркальце, и послал три 'зайчика' в сторону леса. Из-за деревьев появились трое. Двое из них несли на самодельных носилках накрытых брезентом какую-то тяжесть, а замыкающий, заметно отставая, пёр на плечах пару ящиков. Брезент с носилок сполз с одного края, но не оголил содержимого поклажи.
  Интересно, что ж они там несут? А ведь появились они почти с той стороны, откуда минут сорок назад вышел и я. Вроде, прислушивался, по сторонам смотрел, а никого не заметил. Что значит, расслабился, сноровку потерял или всё же опередил их? Стоп, появился ещё один, с ручным пулемётом. Понятно, пятый прикрывает группу. Прихрамывает, остановился, смотрит как раз на склон оврага, где я лежу. Не братец, я на возвышенности, ты хоть подпрыгни, а не увидишь. Обожду ещё немного.
  Вскоре печная труба над хутором задымила. Из избы в пристройку, пару раз выходила Евдокия, неся в дом что-то в подоле. Насколько я помнил, там стояла корова, а за отгородкой располагалась крусадня. Кур было немного, с десяток, но неслись они хорошо. Наверняка бойцам что-нибудь перепадёт. Как раз за обедом и поговорим. Я отполз, снял плащ и снова придал ему 'гражданский' вид. Винтовку на грудь, светошумовую гранату в рукав. Теперь можно идти знакомиться.
  Подойдя к калитке, я остановился, залаял Полкан, сдал меня, зараза. В избе послышались голоса, что-то упало с металлическим звоном.
  - Евдокия, это снова я! - нарочито громко произнёс я.
  - Чего надобно? - раздалось из окошка.
  - Шоколада, блин! Мать, кончай комедию ломать. Я знаю, что Афанасий дома. Дело у меня.
  Из-за приоткрытой двери высунулся дед. Запахло шкварками. Пёс залаял ещё громче, то ли запах съестного почуял, то ли перед хозяином себя показать решил.
  - Николаевич, ты? А я-то слышу, знакомый голос. Заходь. Понимаешь... Полкан, твою через коромысло, замолкни.
  Пёс лаять перестал и скрылся в будке. Я открыл калитку и медленно подошёл к избе.
  - Доброго дня, дед Афанасий. Вот, проходил мимо, думаю, дай навещу. Слышал, что в округе творится?
  - Слышал, как не слышать. Присаживайся Николаевич, - указывая на широкую доску, положенную на завалинке, - пока Дунька яичницу зажарит, мы и погутарить успеем.
  Присев, я достал из кармана кисет и стал набивать трубку табаком, после чего протянул мешочек Афанасию.
  - Ты ж раньше трубку не курил, али я запамятовал? Пахнет странно, табачок ли это?
  - Самый что ни есть настоящий, только 'фруктовый'. Сам готовил. Тут подсушенная кожура айвы, немного кураги, ванили, даже чернослив есть.
  - Ить, газетку бы... Дуня, ай, сам схожу.
  - Афанасий, ты как бумажку возьмёшь, командира с собой позови.
  - Ага. Что?
  - Да знаю я всё. Видел, как к тебе на хутор с поклажей пришли.
  Дед замер перед полуоткрытой дверью, скрипнул зубами. Мало того, что в его возрасте врать пришлось, так ещё опозорился. Гость со всем уважением, подсказывает, мол, не надо плутовать, а он ему голову морочить собрался.
  - Николаевич, ну, ты пойми меня...
  - Всё нормально. Я ж не зря спросил, слышал ли ты, что в округе творится? Война идёт, значит и военная тайна есть. Правильно вы с Евдокией всё сделали. Зови командира, хватит ему под окном за стенкой сидеть, да к каждому слову вслушиваться.
  - А я и не вслушиваюсь, - в дверном проёме появился хромающий пулемётчик, направив на меня сопло пламегасителя 'дегтяря', и сделав шаг вперёд, оставляя деда за спиной, громко добавил: - руки на виду, чтоб я видел.
  Боковым зрением я заметил, как из-за угла дома высунулся автоматчик в камуфлированной накидке, который сидел в стоге сена. Грамотно, с направленным на меня оружием, готовый в любую секунду дать очередь и спрятаться обратно.
  - Смотри, - сказал я, показывая одну руку с дымящейся трубкой, а вторую с гранатой. - Хорошо видно? Так что, ствол опусти. Поговорим, по-людски.
  - Что ж ты по-людски разговаривать с лимонкой пришёл? - съязвил командир.
  - Не вопрос, - убирая гранату в карман, - так, поговорим?
  - Антоха, прими 'дегтярь', - сказал командир бойцу.
  - Может, - подал голос дед, - в хату зайдём, да за столом погутарим?
  Военные перемигнулись, и я зашёл вслед за Афанасием в дом. На столе уже стояла огромная сковорода, один из бойцов нарезал ломти хлеба, нагло уставившись на меня; хозяйка наоборот, пряча от меня взгляд, выставила возле каши берестяную солонку и шмыгнула куда-то за печку. Присев, я развязал сидор и вынул оттуда кольцо 'Одесской' колбасы, присовокупив к ней фляжку со спиртом, и заметив довольный взгляд деда, прокомментировал:
  - Постановление ГКО за номером пятьсот шестьдесят два от двадцать второго августа. По сто грамм разрешается, сам Сталин указ подписал.
  За столом прошло оживление. Афанасий поднял указательный палец вверх, мол, видишь, Дуня, не по своему желанию. Супротив власти не попрёшь, так что, готовь тару. Жена жесту не вняла, не в поле зрения оказался муж, посему дед (хозяин он в доме или нет), стукну ладонью по столу:
  - Дуня! Неси стопки, что на свадьбу дарили. В кои-то века у нас такая мужская компания собралась? Эх!
  Это был жест. Во-первых, шесть стопок сопровождал графин, и не просто, а с двуглавым орлом; во-вторых, такую посуду доставали только на праздники или по особым случаям; а в-третьих, Афанасий очень хотел разрядить обстановку. Видел он, что автоматчик в камуфлированной накидке, держал оружие в руках, направив его в мою сторону, а раз в год и палка стреляет.
  Евдокия порезала колбасу на куски и перемешала с кашей. Мяса в доме нет, а так, всё вкуснее. Произнесённые за столом тосты заурядностью не отличались. Пили за советский народ, за партию, за Сталина и за победу. Пока шёл обед, я внимательно разглядывал и слушал бойцов. Все молодые ребята, не старше двадцати. Весело вспоминают мирную жизнь и с неохотой говорят о настоящем. Двое из них: Егор и Антон из Рославля. Вроде как местные, этим и объяснялось их назначение в отряд. Пётр из Минска, младший сержант. Единственный, кто успел обзавестись семьёй, показывает деду и мне карточку. Жена симпатичная, ребёнок - карапуз, года полтора. Иван потрясающе считает в уме. На спор перемножает трёхзначные цифры. Хотел учиться, да что-то с отцом не так. Йонас из Каунаса, одетый в трофейную камуфлированную накидку, совсем не разговорчив, часто вглядывается в окно и не выпускает из рук автомат. На меня смотрит зло, словно повод ищет. Иш ты, прищуривается как. Ага, да у него и кобура трофейная, на левом боку не простая, с вытяжным ремешком. Вот и последний тост. Афанасий разлил по стопкам где-то на палец.
  - Чтоб живы были, сынки! - произносит дед, и видно, как блеснули глаза, накатилась и сразу спряталась скупая мужская слеза.
  Выпили молча. Слова касаются каждого. Евдокия забубнила молитву, чуть слышно, но мне понятно, просит Господа поберечь Ванятку.
  - Спасибо за всё, отец, - произносит Пётр, как только хозяйка замолкает и крестится, - пора нам.
  - Да куда ж вы? А отдохнуть с дороги?
  Младший сержант поджимает губы. Он явно рассчитывал переночевать, но моё появление спутало все карты. Кстати, о карте. Наклонившись к сидору, я вынул карту района, развернул на столе и стал подтачивать карандаш. Пётр с удивлением смотрит на меня, бросает взгляд на синие кружки с буквами и цифрами. Элементарному чтению карты его обучили, но то, что было изображено, оказалось много выше его понимания. Да и каким образом, здесь, на забытом богом хуторе, могла оказаться цветная, совсем без дорог, но почему-то с подробным обозначением явно немецких частей карта, которой и в штабе полка наверняка нет. И если бы она одна. По нижнему краю, так, чтобы было заметно лишь ему, я подсунул шёлковую ленточку, со штампом и надписью, показывая на неё указательным пальцем. Поняв, что написанное прочитали, я спрятал ленточку и спросил:
  - Пётр, тебя как по-батюшке?
  - Никонорыч.
  - Мы находимся здесь, - указываю кончиком карандаша на хутор возле Тростянки.
  - А где Березина?
  - Ниже, вот тут.
  - А Шаталово?
  - Восточнее нас.
  - А это, самолётики где нарисованы - аэродром?
  - Аэродромы. Один настоящий, а вот этот, возле Васьково - ложный.
  - Да ну? - вырвалось у младшего сержанта.
  Пётр точно знал, что аэродромов два. Один бывший советский, а второй недавно построенный немцами. Авиация бомбила оба, докладывая о результатах. Потери среди бомбардировщиков были огромны. За налёт теряли по два, а то и три самолёта. А тут выясняется, что по одному аэродрому работают вхолостую. Это уже не беда, тут чем-то другим пахнет.
  На карту уже внимательно стали глазеть остальные бойцы. Иван рассмотрел в самом углу листа масштаб и, протянул командиру спичечный коробок. Младший сержант стал замерять расстояние до аэродромов.
  - Восемнадцать километров по прямой. Можешь не мерить, - подсказал я.
  - Ваня, сколько? - уточнил командир, назвав количество спичечных коробков.
  - Восемнадцать. Нас не там выбросили.
  - Отставить! Летнаб не мог ошибиться. - Вырывается у Петра.
  Бойцы опустили глаза. Что толку оправдывать штурмана, коли и так понятно. Лопухнулись авиаторы. Хорошо, что не так далеко отошли от цели. Но для командира это новость. Он с уверенностью вёл людей в другую сторону. Теперь этой уверенности поубавилось, а её место заняли сомнения. Они должны были десантироваться в лесополосе возле деревни Прилеповка, что недалеко от Стодолища, а получилось, что приземлились рядом с Прилепово. Похожие названия, вроде, недалеко друг от друга, а это день пути.
  - Я так понимаю, у вас с аэродромом конкретное задание?
  - Да. То есть, а кто вы такой? - Пётр заметно стал нервничать, лицо покраснело.
  - Наблюдатель.
  - Кто?
  - Младший сержант, поверь, большего знать не нужно. Пойдём-ка на свежий воздух, прогуляемся. Афанасий, будь добр, попроси жену, пусть нам чайку сообразит. В моём сидоре, - протягивая мешок деду, - на самом верху, кулёк бумажный. Там заварка и сахар.
  Вообще-то, там, кроме этого пакета, эмалированной кружки и галет больше ничего не было. Но тут важно было показать доверие. Афанасий догадался, и пока мы вставали из-за стола, не глядя запустил в мешок руку, словно не в первый раз, извлекая содержимое.
  - Слушай сюда, - не дав опомниться младшему сержанту, начал вести разговор, как только мы оказались во дворе, - всё, что услышал, а тем более увидел - есть государственная тайна. Подписку бы с тебя взять, да нужного бланка с собой нет. Придётся на слово поверить. Понятно?
  - Да, но какие у вас полномочия? Мне никто не говорил, что здесь можно к кому-нибудь обратиться за помощью. А тут, оказывается, все вам должны всестороннюю поддержку. Я так и не понял, какое мы можем оказать содействие, зачем мы вам?
  - Отставить вопросы. Вижу, что не понятно. Объясняю последний раз. Я - Наблюдатель. Так получилось, что задание твоей группы, возможно, косвенно затрагивает сферу моих интересов. А то, что тебе ничего не сказали, так это и ежу понятно: нет меня здесь; ни для тебя, ни для твоего непосредственного начальника. Может, для заместителя начальника НКВД Западного фронта я и есть. Большего тебе знать смертельно опасно. Что собираетесь делать на аэродроме?
  - Обстрелять из миномёта.
  - Ясно. А как уходить собирались?
  - Через линию фронта. Возле Ельни, через три дня.
  "Смертники, - подумал я, - даже если получится выпустить несколько мин, уйти, через нашпигованную войсками территорию не выйдет. Ребят отправили на авось, хотя, задумка-то не плохая. Не ожидают немцы удара с земли. Аэродромы атакуют с воздуха. Ощутимого урона диверсанты не нанесут, навряд ли у них что-то больше батальонного миномёта, но если проводить акцию перед налётом авиации, когда истребители прикрытия будут готовы взлететь, тогда эффект будет'.
  Своими мыслями я поделился с младшим сержантом. Оказалось, что восемнадцатого сентября три группы уже атаковали аэродром. Так мало того, что немцы каким-то образом узнали об операции, так и заправщики опоздали на пять часов, вследствие чего порядок был нарушен и наши самолёты попали под бомбёжку прямо на взлётном поле. Но это было только начало. Штурмовики сделали всего один заход, большего не позволили зенитчики. Так что о совместных действиях с авиацией можно забыть, тем более что сообщить некому, да и нечем. Рация группе не придавалась, не тот уровень. На аэродроме, по данным разведки скопилось до трёхсот самолётов. И если удастся садануть в эту гущу, то всё, что они делают - уже не зря.
  - С миномётом, как отстреляетесь, что делать будете?
  - На себе не потащим, дураков нет. Гранату под опорную плиту или камень в ствол.
  - Место, откуда наводить будете известно?
  - Там разберёмся.
  Я стал набивать трубку, угостил и Петра, когда тот вытащил свою махорку. Подняв с земли щепку и, расчистив ногой перед собой землю, нарисовал прямоугольник, чуть больше отпечатка ноги, окружив его волнистой линией, наподобие облака. От прямоугольника провёл черту, сантиметров сорок. Под ней круг и от него ещё две линии.
   - Прямоугольник - аэродром, - стал комментировать свой рисунок, - на нём две полосы, здесь и здесь зенитная артиллерия, с этой стороны лес, небольшая речушка, это железная дорога, а круг Шаталово. Из леса вы стрелять не сможете, только с дороги или с поля перед взлётной полосой. Второй вариант мёртвый, вы даже не успеете собрать миномёт, поле простреливается. Остаётся дорога. Дальномера наверняка нет, как пулять будете?
  - На дороге встанем и отстреляемся. Не впервой.
  - Хреновый у тебя план. Давай так, ты как своё дело закончишь, не взрывай миномёт. Отдай его мне. Вот как последнюю мину выпустишь, я его сразу и заберу. Дай-то бог, чтоб вы хоть куда-нибудь попали.
  - Товарищ... наблюдатель, как к Вам обращаться?
  - Позывной у меня Византиец, но это между нами.
  - Товарищ Византиец, я не имею права отдать вверенное мне оружие. Либо с собой, либо уничтожить. И почему вы так уверены, что мы промажем? - с обидой в голосе спросил младший сержант.
  - Почему? Да потому, что среди группы нет ни одного профессионального артиллериста. Миномёт будет стоять, чуть ли не на пределе полётной дальности мины; и даже ас-миномётчик, без корректировщика не даст гарантии попадания в заданный квадратный километр. Единственный шанс на успех, это подобраться как можно ближе к аэродрому и обязательно поместить наблюдателя. Он должен будет находиться практически под носом охранной роты немцев. Лес вокруг лётного поля заминирован. Группу готовили к этому? По глазам вижу, что нет. Ты пойми меня, Пётр Никонорович, я очень хочу, чтобы вы выполнили своё задание. Иначе наша акция не состоится. Предлагаю действовать сообща. Я расскажу, как лучше добраться до аэродрома и обеспечу корректировку огня. Есть у меня одна задумка, только оставьте миномёт партизанам, лучше камень в ствол, мы уж как-нибудь вытащим, а оружие попадёт в надёжные руки. Кстати, с продовольствием и транспортом поможем. Но, будет одно условие: всё должно происходить в ночное время. Иначе вам не выбраться, да и нам миномёт не увезти. Решайте сейчас.
  Младший сержант думал недолго. На войне, если хочешь остаться в живых, не ищут простых решений. За полтора месяца боёв он это уже уяснил. Простое решение обязывает совершить подвиг, а герои почему-то часто погибают. Может, и немного у него опыта, но свой миномёт он знает, и реальность такова, что из двенадцати мин взятых с собой, треть уйдут на пристрелку. И если сделать так, как он изначально планировал - подойти на триста метров и за три минуты отстреляться, то там они все и останутся. Если же принять предложение 'Наблюдателя', что конечному результату ни каким образом не помешает, то почему бы и нет?
  - Я согласен, но корректировать огонь будет Иван. В чём задумка?
  - Тогда осталось договориться о месте встречи и мне с Иваном необходимо будет провести тренировку, например, сегодня ночью. Чуть не забыл, присутствие на учениях наводчика - обязательно. Там я всё и расскажу.
  Добравшись до дома, я очертил на карте круг с радиусом два километра, взяв за центр середину взлётной полосы аэродрома. Одной из возможных площадок для стрельбы получался берег реки Вепрянка. Идеальное место для скрытого подхода и нанесения удара. Вторым вариантом была стрельба с дороги. Выглядело это дерзко, и очень заманчиво, если бы не множество незапланированных случайностей. Дорога есть дорога, и кто знает, кому заблагорассудится по ней проехать? Вот если использовать уже починенную 'эмку', тогда можно набраться наглости. Разобранный миномёт погрузить в машину, не доезжая Шаталова изготовиться к стрельбе и произвести залп. За пару минут загрузиться и назад, в Прилепово. Никому и в голову не придёт, каким образом совершена диверсия. Осталось только расписать все роли и провести тренировку. Но самым сложным во всём этом мне виделась работа корректировщика. Он должен был незаметно подобраться к взлётной полосе, разместившись практически у зенитной батареи немцев. Не думаю, чтобы противник оставил без внимания лесополосу возле аэродрома. Помимо мин, охрана наверняка имела секреты, и удастся ли Ивану преодолеть всё это, а затем, покинуть место своей лёжки? Это было самым слабым звеном всей операции. Корректировщику придётся самостоятельно, ночью, в незнакомой местности добираться до места встречи группы. А возможно, если будет необходимо, повести за собой немцев, создавая ложный след. Иван прекрасно считает, определяет на глаз расстояние, но каков он будет в лесу? Предпочтительнее Йонас, он наверняка подошёл бы для этой цели, но есть и обратная сторона медали. Сможет ли он произвести корректировку? Оставив решение этой проблемы на потом, я подготовил две рации. Внешне они выглядели как маленькие дежурные чемоданчики, которые помимо ручки имели лямки для ношения за спиной. От одной рации шёл скрученный провод с гарнитурой, на второй провод крепился к танкистскому шлему, на котором был закреплён прибор ночного видения. Завершив приготовления, я поднялся в кабинет. Петер Клаусович читал исторический журнал 'English Historical Review'.
  - Петер Клаусович, как вы смотрите на поездку в Шаталово, в ближайшие дни?
  - А разве есть выбор? - вставив закладку и закрывая журнал, ответил Петер.
  - Конечно, выбор всегда есть. Правда, поездка под вопросом, но исключать ничего нельзя. Я попрошу вас завтра навестить Долермана. Необходимо получить пропуск на автомобиль. Значит, договорились?
  В ответ 'профессор' кивнул головой и, поняв, что объяснений не последует, вновь углубился в чтение. Британский учёный Уильям Питри опубликовал дополнение о протосемитской письменности, Чарльз Вулли грозился отправиться в долину Амук, а он, сидит здесь и ничего не делает.
  Около семи вечера я стоял у бани, ожидая появления младшего сержанта. Стало холодать, причём резко. Термометр показывал двенадцать с половиной градусов, и к ночи можно было ожидать десять, если не меньше. Знойное лето и ранняя зима. Наконец-то появился Пётр. За ним шли Иван и Йонас. Не доходя двух метров, младший сержант отдал честь и стал докладывать:
  - Товарищ Византиец, группа для проведения...
  - Отставить. Не на плацу. Кто из вас наводчик?
  - Я буду наводить, - ответил Пётр.
  - Корректировщик?
  - Иван и Йонас пойдут вдвоём.
  - Какой у вас боевой опыт стрельбы, Пётр Никонорович. Особенно ночью?
  - Полтора месяца, у Вани столько же. Ночью стреляли раза четыре, может, пять. Йонас в армии с сорокового года. Он тоже младший сержант, но из разведки.
  - Кейп сякаси? - спросил как дела по-литовски.
  Йонас впервые при мне улыбнулся.
  - Ачу, гярей.
  - Вот и славненько. Пока ещё что-то видно, опробуете рации. Как совсем стемнеет, будут чудеса. С этого момента внимательно слушаем и задаём вопросы, если что-то не поняли.
  Из рюкзака я извлёк два чемоданчика. К моему сожалению, что такое рация бойцы слышали, но никогда не видели, даже разведчик. Пришлось объяснять на пальцах, проведя аналогию с телефоном. С включением и выключением разобрались, частота уже была установлена, и ничего крутить не требовалось. На Ивана нацепили танкистский шлем, отправив его шагов на пятьдесят вдоль речки. Пётр проверил связь, оценил с округлёнными глазами. Когда закончились сумерки, я, проведя краткий экскурс о замечательных приборах двести одиннадцатого завода НКЭП, включил прибор ночного видения. На этом чудеса закончились, началась тренировка. Миномёт привели в боевое положение, и началась беготня. Для этой цели были задействованы Егор с Антоном. Они бегали с двадцатиметровой верёвкой по полю, изредка подсвечивая моим фонариком, а Иван должен был докладывать по рации их перемещение. Сначала получалось плохо, если не сказать хуже. Ваня путался, сбивался, но потом наловчился. Дело пошло, стала заметна слаженность. Спустя час их мучение завершилось, отработали на троечку. Батареи следовало беречь, посему, дальнейшую учёбу пришлось закончить. Собрав основную троицу вновь, я напомнил, что технику необходимо вернуть, а в случае невозможности - уничтожить. Особенно это касалось прибора ночного видения. И если в чемоданчиках стояли небольшие заряды, гарантированно уничтожавшие микросхемы при попытке вскрыть корпус, то с прибором, такого не было. Совет был прост: гранату в шлемофон, либо утопить, да так, что б потом и сам не достал. Даже под угрозой смерти.
  Пора было расходиться. Перед уходом я попросил подумать, какой вариант стрельбы выбрать - дорожный или речной, после чего мы распрощались до завтра. Однако Йонас не спешил. Он присел на корточки и стал мастерить самокрутку, аккуратно, маленькими щепотками насыпая табак. Я присел рядом.
  - Какая по счёту группа? - спросил, поджигая спичку.
  - Третья, - сухо ответил он.
  - Тоже миномётчики?
  - По-разному.
  - Ребят к нашим выведешь?
  - Хотелось бы. Хорошие они, смелые.
  - Если что не по плану пойдёт, линию фронта переходите как можно севернее. Там сейчас проще. Ну, а если никак, то куда вернуться ты знаешь. Бывай.
  Я поднялся и пошёл вдоль речки. Сделав несколько шагов, вспомнил, что Афанасий просил для себя очки, а я так и забыл их ему отдать. У старика давно треснуло стекло и каждый раз, при нашей встрече, обещал, да всё никак не получалось. Развернувшись, я увидел, как Йонас взмахнул рукой, словно что-то бросил и в это мгновенье почувствовал удар в грудь. Под плащом у меня был поддет бронежилет, никуда без него. Сколько раз спасибо ему говорил, но сейчас нож угодил в карман разгрузки, где лежал запасной магазин винтовки. Лезвие пробило его и застряло в слоях кевлара, миновав титановую пластину.
  - Вы не ответили на отзыв комрад, - прошептал Йонас по-литовски, наблюдая, как я завалился на спину.
  Спустя секунду он уже был возле меня, протянул руку к рукояти торчавшего из моей груди ножа и запнулся на полуслове матершины. Раздались два негромких выстрела.
  - Значит, не счёл нужным, - сказал я, оттолкнув от себя тело.
  Йонас был ещё жив. Лицо при свете луны было перекошено. Изо рта текла кровь с пузырями. На звук выстрелов залаял Полкан. В окошках избы зажёгся свет. Диверсант что-то попытался сказать, вздрогнул и испустил дух.
  Когда к месту событий прибежали Пётр с Иваном, я обыскивал труп.
  - Товваарищ Набблюдатель, у вас из ггруди нож торчит, - волнуясь, произнёс Ваня.
  И вправду. Дёрнув за рукоятку, клинок со скрежетом освободился.
  - Что всё это значит? Йонас? Товарищ Наблюдатель? - растерянно, спросил Пётр.
  - А то, что этот Йонас пытался меня убить, - продолжая обшаривать, - младший сержант, вы давно его знаете?
  - Как давно, пару дней, точнее сутки. Нам на аэродроме его навязали. Капитан сказал, что он опытный разведчик и проведёт группу обратно через линию фронта.
  - Есть, нашёл. Подсветите. То-то он с накидкой не расставался. Смотрите сюда, - дёрнув ткань на разрыв, - вот она! По-немецки разбираешь? Тут на машинке напечатано. Как обратно в часть вернёшься, особисту отдай. Вы ребята, у этой мрази уже третья группа по счёту. Он их на убой водил. Ждал подходящего момента и...
  И тут младший сержант вспомнил, что за всё время общения с Йонасом, он так и не узнал о нём практически ничего. Даже фамилии. Капитан назвал его по имени, а сам он не додумался расспросить. На аэродроме торопились, погода ухудшалась, было не до вопросов. В самолёте разведчик спал, в лесу изъяснялся больше жестами, их вообще сторонился. Тогда Пётр подумал, что Йонаса специально приставили, дабы подтвердить выполнение задания. А с ними он не разговаривает, так как считает себя более опытным воякой. А взгляд? Полный безразличия, с капелькой презрения что ли, словно на пустое место человек смотрит. Так дядька жены смотрел, когда колол скотину.
  - Как же так? - полным отчаянья голосом, - ведь он наш, советский!
  - Война, младший сержант. Ко всему надо быть готовым. Думаю, если бы не та карта, которую я за обедом показывал, он бы давно вас прикончил. Почуял, наверно, что что-то большее узнать сможет, вот и выжидал. А теперь, по порядку: почему в разговоре Ваня сказал, что вас не там выбросили?
  - Выброска должна была произойти в районе Стодолища, возле деревни Прилеповка. Чуток не там приземлились, а остальное вы знаете.
  - Йонас уходил куда-нибудь, когда вы были на хуторе?
  - Вроде нет. Он посторожить вызвался, мы в хате всё время были, да на сеновале.
  - То есть, где он был с обеда до вечера, вы не знаете?
  - Выходит так. Но куда можно пойти? Здесь же хутор.
  - Например, в Тростянку. Да мало ли куда за четыре часа можно сгонять. Младший сержант, срочно собирайте личный состав! На сборы пять минут, подготовиться к маршу и чтоб ни каких следов после себя. Труп с собой, соорудите носилки.
  Объяснять Петру, почему срочно надо уходить не пришлось. Он и сам понял. Бойцы побежали на сеновал, где лежали ящики с минами. Миномёт был уже разобран, так что собраться им, что голому подпоясаться. Тут и Афанасий подоспел, да не просто так, а с обрезом. Зыркнул на Йонаса, пробурчал, мол, 'он мне сразу не понравился' и стал меня слушать. Коротко рассказав о происшествии, условились, что в случае чего, на хутор приходили красноармейцы. Сколько их было - не видел, разговаривал с одним, вот с этим, в пятнистой накидке и послал подальше. О чём говорили? Просили пожрать, да переночевать. Почему не видел? Так зрение слабое. Вспомнив про зрение, я наконец-то отдал деду очки.
  Шли тяжело, с частыми остановками. Йонас весил килограммов под восемьдесят, его несли Пётр с Иваном. Егор с Антоном, помимо миномёта тащили мины. Я нёс рации и пулемёт. К Прилепово мы подошли в начале одиннадцатого. В доме Савелия Силантьевича горит свет, играют на аккордеоне. Слышно, как подпевают женщины, и кто-то подсвистывает, не иначе, танцы устроили. Вот отворилась дверь и во двор выскочила с платком на плечах девица, потопталась и шмыгнула за угол. Минуту спустя, показался мужичок и за ней. Ба, да это киномеханик. Освоился уже, ну, дело молодое, мешать не буду. Подойдя к окну, я заглянул. В хате от народа не протолкнуться. Савелий сидит в окружении братьев и что-то им втолковывает. Рядом с ним младший лейтенант с огурцом в руке и незнакомые мне люди. У одного из них перебинтованные руки. Вот Силантьевич поднялся из-за стола, покрутил головой, усмехнулся и направился к двери. Ну, это по душу киномеханика, к бабке не ходи. Небось, сбрехал киношник, что по нужде вышел. Так оно и вышло.
  - Варвара! - громко крикнул Савелий, - я сейчас кое-кому кое-что отчекрыжу! Живо в дом!
  За углом пискнули. Появилась Варя и увернувшись от подзатыльника, проскочила в избу. Савелий намеревался было проверить место, откуда выскочила дочь, как я обозначил себя.
  - Савелий Силантьевич, тише. Это я. Помощь твоя нужна.
  Рано утром, за околицей деревни раздался выстрел дуплетом. Закоченевшее тело Йонаса дёрнулось, камуфлированная накидка в месте надорванного шва, превратилась в клочья, верёвка скрипнула, и на осине остался висеть диверсант с табличкой на шее - 'предатель'. Савелий перезарядил ружьё, сел в бричку и, сказав стоящим поблизости братьям: 'без меня не снимать', поехал в Хиславичи. Вскоре он подобрал Петра Клаусовича и, задержавшись, минут на двадцать уже вместе добрались до комендатуры. Пока Дистергефт выправлял пропуск на машину, Савелий передал секретарю Гансу со словами: 'ауф дер бите' - рапорт, написанный по-немецки, подкрепив прошение небольшой корзинкой яиц. Гансу и так пришлось бы печатать, а тут ещё и взятка. Пробежав по тексту, он уже другими глазами посмотрел на старосту Прилепово, заправил лист, поправил каретку и застучал по клавишам.
  
  РАПОРТ.
  КОМЕНДАНТУ ПОСЁЛКА ХИСЛАВИЧИ ГОСПОДИНУ ДОЛЕРМАНУ.
  22.09.1941 в девятнадцать часов в деревню Прилепово явился большевистский бандит. Представившись командиром Красной армии, угрожая автоматом, он потребовал предоставить ему ночлег и продукты питания. При попытке задержания бандит оказал сопротивление и был мною застрелен. Своей властью я распорядился повесить тело на въезде в деревню в назидание остальным. В связи с участившимися случаями появления на вверенной мне территории жидов и комиссаров, прошу предоставить в моё распоряжение оружие (четыре винтовки) и боеприпасы (сто патронов, десять гранат) для отряда самообороны.
  Староста деревни Прилепово. Ф.И.О.
  
  Долерман был в восхищении. Образцовая деревня, план поставки продуктов выполнен на сто процентов, староста прошёл проверку в абвере, ловит большевиков, к врагам Рейха беспощаден. Подсуетился шельмец, прошение отпечатал. Мелочь, а приятно. Бережёт начальство, не создаёт ему неудобств. И всё это его заслуга. Именно он выдавал документы для отряда самообороны, именно он росчерком пера наделил прилежного исполнителя всей полнотой власти. На фоне скромных и серых отчётов по другим деревням, эта блестит и сверкает. Вот что значит правильно организованная работа. На рапорт легла резолюция.
  'Выдать затребованное оружие и боезапас из арсенала комендатуры. За проявленное служебное рвение представить к награде на усмотрение начальника района Шванде'.
  Примерно через час Савелий получил оружие. Поставил закорючки в журнале и стал переносить боеприпасы. Дистергефт помогал. Когда ящик с гранатами перекочевал в бричку, довольный собой, Силантьевич хлопнул по боковому карману:
  - Полный карман патронов для 'нагана' отсыпал.
  - Кто отсыпал?
  - Германец 'очкастый'. За две пачки сигарет. У нас эту дрянь бабы крутят, махру с мусором в специальный станочек, а оттуда уже готовые сигареты лезут. Я ту лабуду - курить не могу, а этому сойдёт.
  - В твой карман, Савелий Силантьевич, целый гарбуз влезет, да ещё место останется, - пошутил Петер Клаусович, - прямо как в сказке про Ганса, в чей мешок половина княжества поместилось.
  - Ты знаешь, я это знаю, а германец на складе не знал.
  - Как же ты с ним договорился? Он же по-русски, наверняка не бельмеса.
  - Показал револьвер, спросил, есть ли патроны, да пачку сигарет на стол. Он в ответ тоже пачку. Я головой покачал, мол, не пойдёт, и на карман показываю. Он на сигареты и два пальца. Я вторую пачку на стол. Ты бы видел его рожу, когда я пятую упаковку в свой карман засовывал. Сдаётся мне, что при правильном подходе, я у него и пулемёт выменяю. Но, Савраска, трогай!
  В это время миномётный расчёт гостил у меня дома. Оставлять их в Прилепово я побоялся. Кто-нибудь, да проболтается, и тогда вся конспирация с Савелием Силантьевичем коту под хвост. Ребята прибарахлились. Вместо обмоток с разбитыми ботинками получили сапоги, поверх гимнастёрок нацепили ветровки. Но самое важное, бойцы поменяли нательное бельё. Как сказал после этого Ваня: 'в чистом исподнем, и помирать не стыдно'. После плотного завтрака, я завёл Петра в кабинет. Развернул на столе карту и прочертил возможный путь к линии фронта от аэродрома в Шаталово. Идти группе предстояло почти семьдесят километров, как минимум трое суток, обходя опорные пункты противника, минуя дороги, с переправами через реки, по лесам и болотам. И даже выйдя к линии фронта, ещё ничего не означало. Её предстояло преодолеть. Задача для неподготовленных бойцов не из лёгких.
  - Вот такая петрушка получается, Петя, - отложив карандаш в сторону, - с собой ты можешь взять надувную лодку, такую же, на которой мы через Сож переправлялись. Но это тридцать кило лишнего веса. Поэтому рекомендую обойтись автомобильными камерами. Каждый понесёт свою. Насосом камеру за две минуты накачать, потом в сетку, амуницию наверх и вперёд. Решать тебе. Далее, сухой паёк на пять дней. Там всё просто: консервы, паштеты, хлебцы, джем, чай и прочее. Не забывайте витамины. Я это в рюкзаки сложу, вместе со спальниками. 'Дегтярь' лучше оставь, забери автомат Йонаса. По-хорошему, вы не должны сделать ни одного выстрела, но как подсказывает жизненный опыт, всё может случиться.
  - С пулемётом спокойнее.
  - Тебе нести. Теперь личная просьба, - я положил на стол кассету с фотоплёнкой. - Как перейдёшь линию фронта, настаивай на встрече с особистом полка или дивизии. Расскажешь про Йонаса, не мог он сам по себе так долго пакостить. Обязательно кто-то с ним был. А там, потребуй, чтобы пенал с плёнкой передали майору государственной безопасности Горгонову. Он в пятидесятой армии служит, где-то под Брянском. Вскрыть пенал можно только в фотолаборатории. Следовательно, и уничтожить просто: на солнечном свете плёнка засветится.
  - Я передам.
  - Особисту не вздумай врать. Если спросят, кто передал, откуда всё это и тому подобное? Расскажешь всё, что видел. Потому, что спрашивать будут всю группу и сверять показания. И ещё, может случиться так, что вас станут преследовать с собаками. Насколько мне известно, специально обученных подразделений в этом районе у немцев сейчас нет, но лучше перестраховаться. Поэтому запоминай простое правило - никогда не оставляй после себя личных вещей. По нужде сходил, закопай за собой. Услышал собачий лай - подсыпай себе под ноги нафталин. Закончился порошок, сойдёт горсть горчицы или табака, наконец, муравьями сапоги разотри. Большие знания - большие печали, но только не в этом случае. Я тебе брошюрку оставлю, личному составу зачитай. Там всё кратенько описано, как чего делать и как себе не навредить. Чтение завершите - всем спать. В восемнадцать часов выдвигаемся на исходную позицию.
  Незадолго до полудня появился Дистергефт. С собой он принёс автомобильный номер со штампом полевой почты, пропуск, документы на вольнонаёмного шофёра, почтовую посылку в семь кило весом и что необычно, продуктовые карточки. Где он мог их отоварить, получив взамен отрезного купона сахар и мармелад - не сообщил. Возможно, где-то существовали склады, но точно не в Хиславичах. Рассказав мне об утренних событиях, Петер Клаусович стал собираться в дорогу. Тут очень важен был внешний вид. 'Профессор' облачился в костюм тройку, протёр лакированные ботинки и, воспользовавшись зажимом для галстука, очень напоминающий золотой партийный значок, посмотрелся в зеркало. Военных в Германии уважали, а 'гражданских' военных побаивались. Часовой на пропускном пункте дважды подумает, просто проверить документы либо обыскать автомобиль с пассажирами. Я решил обратить против самих себя привилегию лётчиков люфтваффе доставлять почтовую корреспонденцию исключительно по воздуху. План состоял в следующем, Клаусович должен был выехать, к аэродрому в Шаталово. С его слов, пост охраны стоял в ста шагах от начала взлётного поля, а предыдущий располагался на въезде в село, где только проверяли документы, без всякого досмотра. Машина должна была проследовать до второго поста, не доезжая его, высадить Ивана и возле шлагбаума остановиться. Мотивация поездки была проста: учёного уже видели на аэродроме вместе с Баадером, когда тот грузил ценности в самолёт, а Дистергефт довозил кое-что недостающее. Этим недостающим предметом была небольшая металлическая коробка, упакованная в холщёвый мешок с сургучными печатями. На почте посылку не приняли, снова непонятная ситуация с индексом, посему и привёз её сотрудник аппарата Розенберга сюда. Сможете доставить посылку в Берлин вместе со своей почтой с ближайшей оказией, за фляжку французского коньяка (не какого-нибудь брюно из чернослива, которым жуликоватые галлы дурили непрошеных гостей, а самого что ни на есть 'настоящего'), - хорошо, а нет - будем искать другие варианты. Захотят вскрыть - нет проблем, только в министерство сообщите, ибо секреты внутри. Посему и ящик несгораемый, на всякий случай. В ребристой как 'лимонка' коробке была взрывчатка. Как я её достал, вообще отдельная история. Зять Фирташа давно перестал удивляться моим просьбам, наоборот, даже сам предлагал кое-что и давал ценные советы. Это и был мой скромный вклад в общее дело. Как там мины лягут, точно или нет, никто сказать не сможет, а сундучок, если окажется поближе к самолётам или того лучше, рядом с офицерской казармой, наверняка принесёт хлопот.
  В шестнадцать часов мы выехали из Прилепово. Я за рулём, справа, на пассажирском сидении Дистергефт, миномётчики на заднем сидении. Боковые окна зашторены. Там, где у 'эмки' запасное колесо, приделан багажник, загибающийся на крышу. На нём закреплены рюкзаки, амуниция, замаскированный миномёт, с торчащей из ствола лопатой и пара канистр для бензина. Канистры пустые, это специально. 'Профессор' попытается купить бензин у механиков. Понятно, что его пошлют подальше, в лучшем случае, подскажут, где поискать топливо с более низким октановым числом, но могут и обменять, если без лишних глаз. Во всяком случае, запомнят то, если будет, кому запомнить, что учёный захотел прикупить бензинчика, и что-то там переслать.
  От Тростянки до Зимницы мы доехали минут за двадцать. Дорога пуста, все жители на поле, а оккупанты здесь не частые гости. Миновав деревню, я повернул направо, на просёлочную дорогу. Машина шла уверенно, даже, я бы сказал плавно. Но это пока, ещё несколько погожих деньков и польют дожди. После этого, здесь сможет проехать только трактор, либо по старинке, на конной тяге. И так будет до тех пор, пока земля не промёрзнет. Распутица - горе российских дорог и одновременно защитница. Мы-то привыкли уже, а вот чужакам жутко. Проехав несколько километров, пришлось притормаживать. На окраине Митюлей небольшое кладбище. К нему собирался народ, не иначе кого-то хоронят. Впереди процессии шёл поп. Делаю для себя заметку, узнать имя усопшего и передать от имени советской власти соболезнование родным с материальной помощью. На таких моментах строится доверие. Деревня не город, тут добро помнят.
  - Это к удаче, - комментирует Дистергефт, - раньше было принято вручать первому встречному от имени родственников умершего 'подорожну'.
  - А что это слово означает и для чего давать? - спрашивает Антон.
  - Монета, кусок хлеба, отрез ткани или свечу церковную. Считалось, что человек получивший 'подорожну', отпускает грехи умершему. В благодарность, на том свете, умерший первый встретит этого человека и будет его опекуном и защитником. Отсюда и пошло поверье, что тот, кто первым идёт навстречу похоронной процессии, - счастливый: он при жизни обеспечил хорошее отношение к себе на том свете. Раз мы едем в машине, и она с нами как единое целое, - начал философствовать Дистергефт, - то удача распространяется на всех нас.
  - Удача нам не помешает. За Митюлями мостик через речку, так я не знаю, цел он или нет. Если нет, придётся вброд. Так что, готовьтесь замочить ноги.
  Мост оказался цел. Даже со следами недавнего ремонта. Возле него указатель, прибитый к обгоревшему дереву с рукодельной надписью по-немецки 'На Москву'. Под ней другая надпись, по-русски, тоже из двух слов, матом. В принципе, автор последних строк явно обладал пророческим даром. Дальше дороги нет. Не знаю, какие тут падали бомбы, но воронки глубиной в метр. Пришлось выйти и искать объезд. Петер пошёл направо, я налево. Встретились через пятнадцать минут. Проехать можно было с правой стороны, чуток огибая рощу, возле разбитого танка. Лежащий катками кверху, без башни, с развороченным днищем танк БТ до сих пор пах гарью. Скорее всего, танкисты прикрывал мост, и были уничтожены авиабомбой, либо гаубичным снарядом. Любая смерть страшна, но погибнуть так, чтобы и похоронить нечего было, упаси господь. Но ничего, сочтёмся. Мы вам, ребята отсалютуем, по-своему.
  - Петя, внимание! Через два километра вы выходите.
  - Есть внимание, товарищ Наблюдатель.
  Вскоре я остановил машину. С правой стороны просёлочной дороги невысокий холм, вот с него и вести стрельбу. От этого места до аэродрома две тысячи сто метров. Все вышли, время на часах начало шестого, пока идём с опережением графика, но последний отрезок пути будет самым долгим. Пётр взобрался на холм, стал осматривать место. Туда же поднялся Дистергефт, надев на лакированные туфли галоши. Вот и пригодились его знания артиллериста. Установив буссоль, Клаусович вымерил направление. Причём проделал это очень быстро, что значит старая школа. Записав данные на листке блокнота, безжалостно вырвал его и передал младшему сержанту, а спустя пару минут Егор уже принялся рыть углубление для опорной плиты миномёта. Без этого можно обойтись, но так миномёт не будет ползти назад после каждого выстрела. Антон в это время уже принёс ствол с двуногой, и расстреливал брезент. Ваня принялся выкладывать мины из ящиков прямо на материю, дополнительные заряды остались в пенале. Пустые ящики я заберу с собой, где-нибудь выкину или на дело пущу. На всё ушло меньше четверти часа. Остался последний инструктаж. Бойцы разобрали рюкзаки, проверили оружие и собрались вокруг меня, поглядывая на Ивана. Тот примерил халат со свисающими лентами, бахромой и лыком.
  - Ваня, тебя касается в первую очередь, оставь в покое маскировочный наряд. После того, как пристрелочные мины упадут на цель, и ты скорректируешь огонь, сразу уходи. Направление движения к деревне Демежки. Это чуть больше версты от аэродрома, если по лесу. Там остался всего один житель, бабка Агафья. Передашь ей поклон от Афанасия, она тебя спрячет. Прибор ночного виденья вместе с рацией закопаешь. Надеюсь, всё пройдёт по намеченному плану, и к утру, встретишься с остальными. Напоминаю, предельное расстояние переговоров по рации - четыре километра. Поддерживайте между собой связь. Начало операции в двадцать часов. Сверим часы.
  На въезде в Шаталово машину остановил шлагбаум. Возле него три человека, без автоматического оружия. Два немца стоят у караульной будки со столом и лавкой, травят байки, вспоминают о какой-то женщине, хорошо знакомой обоим. Третий, с винтовкой за спиной, видимо, чтобы руки не были заняты, подошёл к водительской двери, всматриваясь через полуопущенное стекло.
  - Гутен абенд, - говорю я, протягивая пропуск и своё удостоверение.
  Клаусович поправляет узел галстука, блестит значок со свастикой. Солдат моментально выпрямляет спину, и тут же представляется, спрашивая дальнейший маршрут. Это обязательная процедура, марку и номер автомобиля запишут в журнал, с указанием пути следования.
  - Флюгплатц, - сообщаю я, - профессор хабэ эйле.
  Конечно, я нисколько не вру. Дистергефт на самом деле торопится на аэродром. Караульный мнётся, Клаусович нехотя, с ленцой вытаскивает из кармана портмоне, на дорогой чёрной коже оттиснут серебряный орёл, и, протягивает мне, но солдат уже бежит поднимать шлагбаум. По одёжке не только у нас встречают.
  Не доезжая до центра села, следуя указанию Петера, я повернул налево. Отсюда через короткий мостик дорога ведёт к аэродрому. Метров семьсот, не больше. Проехав половину, 'эмка' дёрнулась и заглохла. Через лобовое стекло виднеется какое-то сооружение. Накатанная колея ведёт к деревянной арке. По сторонам от неё растут вишни. За этим садом какое-то оживлённое движение раздаётся свист и улюлюканье. Пора высаживать Ваню.
  Открыв с двух сторон капот, я плеснул водой на радиатор, создавая облако пара. Дистергефт тоже вышел, подошёл ко мне, вроде как поинтересоваться и закурил. Тем временем, обойдя машину, я отдал запоры на защёлках, удерживающих толстый ковёр, прикреплённый к багажнику вертикально, как труба. Вот беда, ковёр скатился на землю. Но ничего, поднимем и закрепим снова. А то, что он сильно похудел после падения, я не виноват, да и кому какое дело?
  - Ваня, - тихим голосом, - мы как поедем, тебя силуэт машины закроет, так ты ползком, вон к той берёзовой рощице, а от неё в лес. Вещи твои я рядышком положу, надевай рюкзак, не спеши. Теперь масхалат. Отлично, тебя не разглядеть. Прощай Иван, дай бог, ещё встретимся.
  Клаусович докурил, 'эмка' починилась и, заведя педалью стартера двигатель, мы тихонечко поехали вперёд. Перед аркой с изуродованным портретом Сталина блок пост. На посту дежурит унтер-офицер. В сторону дороги направлен зенитный пулемёт, но солдат с красными петлицами больше смотрит не на нас, а на играющих в футбол лётчиков. Там интересно, пробивают пенальти. На импровизированном поле, с берёзовыми шестами вместо ворот столпились болельщики в комбинезонах. Наверняка механики, болеют за своих подопечных. Вот куда стрелять из миномёта надо. Самолёты не люди - наклепают, а вот лётчика и механика выучить надо. Эх, знать бы такой расклад, да поздно уже. Машина подъехала к шлагбауму. Теперь моя очередь проявлять расторопность. Выскочив из 'эмки', я обежал её и открыл Дистергефту дверь. Петер вышел, присмотрелся к унтер-офицеру, в надежде встретить своего недавнего знакомого, и стал импровизировать.
  - Дружище, прости, плохо стал видеть, но, по-моему, раньше ты был фельдфебелем, - протягивая документы.
  Бывший штабсгефрайтер Фриц, всего неделю назад был утверждён в звании, по причине разрыва на две половины своего предшественника. И что любопытно, незадолго до того несчастного случая, штурман с транспортного самолёта, также ошибочно принял его за унтер-офицера. Прямо как в сказке, напророчил, а через неделю он получает новый чин. Мистика, но не совсем. Перед самой войной, Фриц стал увлекаться разнообразными религиозными учениями, точнее, шаманизмом. Постичь всех таинств не смог, но твёрдо был уверен, что некоторым людям подвластно лицезреть ауру человека. А она (аура), в его понимании может проецировать будущее. Посему и существуют так называемые провидцы, видящие чуток вперед по времени. 'Не иначе, мужчина в дорогом костюме, так похожий на профессора из Кёльнского университета, где он проучился два семестра, один из них', - решил для себя Фриц, и заочно попрощался с фельдфебелем.
  - К сожалению, пока только унтер-офицер. Но как абсолютный дух стремится к абсолютной идее, так и я стремлюсь подняться по служебной лестнице.
  - Прекрасные познания в философии, изучали Гегеля? Не отвечайте, я прямо сейчас вижу вас перед кафедрой. Моя фамилия Дистергефт, курите?
  - На посту не положено, - смущённо ответил Фриц, отметив про себя, что не ошибся.
  - Возьмите с собой, - Петер незаметно всучил унтер-офицеру две тонкие сигары, - будет, чем похвастаться перед сослуживцами. Это сигариллы, только между нами, ну, вы понимаете.
  Толком не рассмотрев документы Дистергефта, Фриц спрятал подарок в карман, вернул бумаги и уже хотел задать вопрос, что привело учёного на аэродром, как получил ответ.
  - Несколько дней назад мой друг Баадер отправлял в Берлин некоторый груз. Я провожал его. К сожалению, кое-что он забыл. Подскажите, кто бы мне мог помочь пристроить с вашей почтой небольшую посылку? А то, кроме оберлейтенанта Клауса, который выделил мне охрану, и вас, я никого здесь не знаю.
  - Господин оберлейтенат погиб при налёте. Сожалею, герр профессор, теперь у вас здесь только один знакомый. Я доложу дежурному офицеру.
  Фриц вернулся к караульной будке и стал звонить по телефону.
  - Помощник дежурного штабсфельдфебель Шлейхер слушает, - ответили на том конце провода.
  - Докладывает пост номер два, унтер-офицер Дорфман. Прибыл профессор Дистергефт.
  - Чего он хочет?
  - Хочет отправить с нашей почтой какую-то посылку в Берлин. Утверждает, что присутствовал на аэродроме, когда здесь был Баадер. Оказывается, увезли не всё.
   - Аа, это когда грузили золото, - в трубке послышалось хихиканье, - тогда понятно. Фриц, лейтенант пошёл проверять посты, но мне кажется, что найти его можно на футболе. Я такие вопросы не решаю.
  Дорфман положил трубку, вышел из будки и присмотрелся к зрителям, собравшимся у футбольного поля. Лейтенант был среди них, стоял чуть в стороне, рядом с гауптманном, беседуя между собой. Вдруг, зрители разделились на две половины, выражая свои чувства. Одни засвистели, другие радостно заорали. Гауптманн махнул рукой, словно сожалея о чём-то, лейтенант плюнул и, отвернувшись от футбольного зрелища, пошёл в сторону Фрица. Через несколько минут Дорфман доложил о Дистергефте, пересказав свой разговор с штабсфельдфебелем, дополнив, что профессор дружил с покойным Клаусом. Последнее обстоятельство и решило просьбу в положительную сторону. Посылку приняли на хранение, пообещав, что в ближайшую пару-тройку дней осуществят доставку. Вес ящика немного смутил, но коньяк в качестве презента делает невесомыми и не такие тяжести.
  Когда лейтенант, держа посылку под мышкой, ушёл, Петер поинтересовался на счёт бензина, жалуясь на топливо, которое ему всучил прощелыга-интендант. С его слов выходило, что машина не едет, а плетётся как корова. Наглядное подтверждение - сегодняшняя поездка. Фриц видел, как автомобиль остановился на полпути и пообещал посодействовать, но не сейчас, а завтра. Я поднёс две пустые канистры, вытащил из кармана десять марок. Немец поморщился. Добавил ещё десятку, - тот ни в какую. Ладно, зайдём с другого бока. Вернулся к машине, покопался в багажнике и, вытащив небольшой фотоальбом, протянул его унтер-офицеру. Три десятка пикантных фотоснимков, правда, натурщицы сплошь известные актрисы: Ани Ондра, Пола Негри. Смотрю, у Фрица аж глаз задёргался. Ещё бы, таких карточек в природе не существует, эксклюзив, так сказать. Я потянул альбом на себя, немец вцепился в него как собака в кость. Победила молодость. Канистры занесли за караульную будку и, договорившись, что завтра их можно будет забрать наполненные под горловину, мы уехали.
  Без пяти минут восемь раздался щелчок рации. Ваня вышел на связь. Аэродром со стороны леса окружён колючей проволокой, и он только сейчас сумел выбрать позицию, откуда хоть как-то видно взлётное поле. У разведчиков, сообщавших о трёхстах бомбардировщиках, не иначе, как троилось в глазах. Немцы прячут около тридцати самолётов под навесами, ближе к деревьям, а то, что на виду - муляжи. И если прицеливались по центру аэродрома, то надо брать немного на северо-восток. Пётр внёс поправку, автоматически проверив предохранитель двойного заряжания. Антон застыл с миной в руке. Четыре колечка дополнительного заряда уже поставлены, Егору остаётся только подавать. Двадцать ноль-ноль.
  - Огонь! - командует младший сержант.
  Мина, с чуть слышным металлическим шелестом сползает по стволу и раздаётся хлопок. Первая пошла. Томительные секунды ожидания. Ваня сообщает, что взрыва визуально не видно и не слышно. Такое, хоть и редко, но бывает - взрыватель не сработал.
  - Огонь! - повторяет младший сержант.
  Только с шестого выстрела был скорректирован обстрел. Иван подтвердил попадание рядом со стоянкой самолётов. Из динамика трубки слышно как воет сирена.
  Тах, тах, тах! Небо над Шаталово прочерчивают трассирующие пули, заработала зенитная артиллерия. Невероятно быстрый ответ немцев на угрозу. Теперь мне понятно, отчего наши штурмовики не могут сделать второй заход. Настало время и нашего с Дистергефтом подарочка, салют, который обещали. Мы оба смотрим на часы, двадцать ноль-две. Раздавшийся взрыв слышен даже нам. Пётр обрадовано смотрит на Антона с Егором, такого они не ожидали, выпущена последняя мина, а впечатление, что разорвалась сотня, и ребята хотят крикнуть: Ура; но Клаусович опускает их на землю.
  - Комната дежурного по аэродрому не иначе, как в штабе находится?
  - Да, - отвечаю я.
  Когда эвакуировали персонал с Шаталовского аэродрома, взорвать административные здания не успели - последние машины уходили под огнём танков. Противнику достались ещё тёплые помещения, в том числе и здание штаба. Дежурный по аэродрому находился через стенку с заместителем начальника полка. Немцы разместились аналогично.
  - Сдаётся мне, нет там больше никакого штаба, - спокойно произносит Петер.
  В этот момент Ваня докладывает о чём-то невероятном. В лесу что-то рвануло так, что брёвна летали по воздуху. Он только сейчас смог поднять голову. Немцы палят в небо, заработал прожектор и он подозревает, что детонировали бомбы. Пора делать ноги. Бойцы шустро разобрали миномёт. Младший сержант снял прицел, демонстративно сунул лопату в ствол, сообщив, что ударный механизм выведен из строя. Враньё, жёсткий боёк железным прутом поломать сложно, но он сделал всё, чтобы привести подручными средствами оружие в негодность. Пока длился этот спектакль, Егор утрамбовал срезанный дёрн, скрывая ямку от опорной плиты, а Антон быстро писал карандашом на клочке бумаги. Клаусович взял у него записку, положил к себе в карман и мы попрощались с группой. Немцы до сих пор отражали 'воздушную атаку', и, ребята, под шумок хотели успеть пересечь шоссе. На данный момент, скорость была их главным союзником. Посмотрев вслед уходящим спинам, я кивнул Петеру, мол, что за записка? Оказалось, Антон написал адрес своих родителей в Рославле, так, на всякий случай. Если дорога заведёт туда. На обратной стороне листка было несколько слов: 'Мама, папа, я жив. Антон'.
  
  ***
  На следующий день, как ни в чём ни бывало, я вместе с Петером поехал за бензином. В этот раз на выезде из села, перед мостом нам пришлось остановиться минут на десять. Со стороны аэродрома шла колона военнопленных в сопровождении двух немцев. Видимо, людей водили ремонтировать взлётную полосу.
  - Петер Клаусович, давай нашим поможем, скажи охраннику, что у нас машина заглохла, пусть подтолкнут.
  Дистергефт попросил конвоира, немцу труда не составило. Красноармейцы обступили 'эмку' и стали толкать. Через опущенное стекло я просунул сигареты и пакет с бутербродами, которые мы взяли с собой в дорогу. 'Эмка' нехотя покатилась. С моей стороны машину толкал наголо бритый мужичок лет тридцати. На выцветшей гимнастёрке виднелись тёмные следы от значков. Именно он, приняв пакет, передал его кому-то позади себя со словами: 'На всех подели'.
  - Как звать, боец? - тихо спросил я.
  - Сержант Василь Ковальчук.
  - Вася, один человек может незаметно залезть в машину через водительскую дверь. Мост сейчас кончится, давай быстрее.
  - Не можу, за одного, десятьох хлопцив поростриливают. Дякую за харч.
  Ну что ты тут сделаешь? Вот такая, правда жизни, за одного десять. И ведь знаешь, что из этих десяти восемь всё равно погибнут, но как объяснить? Не хочет сержант шкуру свою, за счёт других спасти. Понимает, что 'Жизнь - копейка', но душа-то бесценна. Машина дёрнулась, обдав выхлопным дымом красноармейцев, и поехала вперёд.
  На КПП мы снова встретили Дорфмана. Судя по его помятому лицу, ночка выпала ему с происшествиями, посему унтер утратил вежливость, отчитывая солдата с письмом в руке. Из всего сказанного, можно было понять, что солдат неизлечим, имеет серьёзные наследственные заболевания, связанные с профессиональной деятельностью его матери и сифилитика отца, мерзкого французишки-клошара. Заметив нас, Дорфман крикнул в лицо солдату: 'У тебя есть пять минут' и, изобразив на лице подобие улыбки, поздоровался с Дистергефтом.
  - Простите, герр профессор, обещанный бензин сейчас принесут. Ночью русские устроили налёт, тут такое творилось, словами не передать.
  - А что случилось? - невинно поинтересовался Клаусович.
  - Что случилось? Оказывается, здание штаба было заминировано. Мы всё это время, пока были здесь, жили на пороховой бочке. Мерзавцы сапёры только сейчас обнаружили ещё две мины в столовой и казарме. Чудо, что они не взорвались.
  - Сочувствую, главное, что вы живы.
  - Да, мне повезло, а вот лейтенанту и пятерым орлам Геринга - нет. Зато охрана аэродрома сумела поймать русского лётчика. Представляете, когда его окружили, эта скотина подняла руки вверх, и стоило нашим ребятам подойти к нему, как он взорвал себя гранатой. Русского разнесло на куски, а вместе с ним погиб Вилли и Гуго.
  - А с чего вы взяли, что это был лётчик?
  - На нём был шлем с наушниками. Ребята, кто выжил, говорили... ну, наконец-то, забирайте бензин герр профессор.
  Солдат, которого совсем недавно отчитывали, принёс две канистры.
  - Скажите, фельдфебель, ой, никак не могу привыкнуть, а моя посылка? Надеюсь, эти несчастья не отразятся на отправке почты?
  Унтер помрачнел.
  - Я так понял, лейтенант оставил вашу посылку у себя. Сейчас на том месте огромная воронка. Ничего не осталось. Мне очень жаль, поймите, никто не ожидал, что такое случится. Если хотите, я поищу. Знаете, бывает, что взрывом отбрасывает... хотя, тогда даже земля вздрогнула.
  Петер Клаусович изобразил натуральное расстройство и, попрощавшись, сел в машину. После того, как мы выехали из Шаталово, Дистергефт стал рассуждать вслух:
  - Какой храбрый человек, этот Ваня Солнечников. Пожертвовал собой. Я с ним успел немного поговорить. Представляете, у него феноменальная память. Он очень хотел учиться. В прошлом году Ваня отправил письмо в Москву, с доказательством какой-то теоремы. Я не силён в математике, где-то в пределах того курса, что нам читали в Михайловском, но поверьте, оценку 'отлично' просто так там не ставили. Так вот, он с неоконченной восьмилеткой, разбирался в предмете много лучше меня. Скажи мне, Николаевич, почему так происходит? Гениальный мальчик, ему бы жить да жить. Сколько бы открытий он сделал? Почему все лучшие уходят из жизни так рано?
  - Не знаю, Петер Клаусович. Такие как Ваня, разрывают свою грудь, достают сердце и освещают остальным дорогу в будущее. Без них мы бы блуждали в потёмках. Надо рассказать об этом подвиге.
  Ближе к вечеру по реке Сож вновь поплыли агитационные плотики, а жители сёл и деревень Починковского района, рано утром стали свидетелями происшествий, из ряда вон выходящих для оккупационных властей. Над населёнными пунктами сначала что-то свистело, затем в воздухе раздавался хлопок и на землю падали листовки. Событие происходило приблизительно в одно и то же время в Акулинках, Асташково, Пивовке и Кисилёвке. К полудню свою порцию получили деревни находящиеся южнее. Долетели листовки и до Прилепово. Савелий Силантьевич сход собирать не стал, а просто доверил дочке приклеить агитку на заборе сожженного дома. Хоть какую-то пользу Натан принесёт. На закате с полей стали возвращаться местные жители. Сначала один подошёл к забору, затем второй, а вскоре собралось человек тридцать. Кто-то сам прочёл, кому-то спины закрывали, а кто постарше, тот зачастую с грамотой не дружил, но тоже знать хотел, чего на заборе написано. Недолго думая, стихийное собрание выделило чтеца. Им оказалась Варвара. Дочка Силантьевича читала с выражением, делала паузы, а иногда опускала глаза и всхлипывала. В листовке описывался подвиг Вани.
  - Стали окружать его немцы и кончились у Ивана патроны. Мог он назад отступить, да только нельзя было стаю вражью на товарищей своих боевых вывести. Дрожат гитлеровцы, бояться подойти, кричат ему: 'Сдафайся Ифан'.
  - Ась? Громче читай, Варька! Стара я, слышу плохо! - кричала с лавочки соседнего дома бабка Марья.
  - 'Родина моя, матушка. Тебе я обязан жизнью своей. Прими мой последний дар, ибо нечего мне дать больше', - так сказал красноармеец Иван, рванул чеку на гранате и сделал шаг навстречу бессмертию. Помните люди Смоленщины: Никакая сила не сломит русского духа. Свята наша земля и воины Отчизну защищающие святы. Идут они на врага бесстрашные, с той залихватской удалью, с которой испокон веков били мы всех врагов наших. Знайте люди Смоленщины: Идут сыны ваши в атаку, смотрят на небо, вспоминают Бога, ухмыляются с сумасшедшинкой чёрту, загибают трёхэтажным матом, рвут гимнастёрку на груди и, встав в полный рост под огнём, делают шаг туда, где второго шага может просто не быть. Гордись Родина! Славься Отечество!
  Бабка Марья стукнула о землю клюкой.
  - Люди, слухайте меня! Чую, побьют германца! Вот вам крест!
  Варвара отошла от листовки, цокнула языком, словно вспомнила что-то важное, и выпалила:
  - Чуть не забыла, батька сказал, что сегодня фильму в колхозном коровнике показывать будут.
  
  ***
  Кинопроектор, работающий с киноплёнкой восемь миллиметров, у меня был: 'Kodqscope Eight model 33'. Питался он от ста десяти вольт, и был в комплекте с понижающим трансформатором. Только использовать его было нельзя. Проблема стояла в энергоснабжении. Немцы частично восстановили линию электропередачи в Смоленске, не озаботившись областью. Если и был какой-то план электрификации, то Прилепово в этом списке стояло в самом конце. Пришлось искать альтернативные варианты. Самый простой - аккумулятор, но на нём долго не протянешь, ему тоже зарядка нужна. Можно было воспользоваться 'эмкой', как генератором, но тут вставал вопрос с бензином. Оставался старый проверенный способ. Думаете, поговорка: 'крути педали пока не дали', об улепётывающем с места преступления велосипедисте? Кабы не так, поговорка о киномеханике, который крутит педали велогенератора, показывая зрителям кинофильм.
  Опробовав работу кинопроектора у себя дома и настроив трансформатор, я перевёз установку в Прилепово. В коровнике повесили экран, сделанный из большой простыни и трёх наволочек, через поперечную балку перекинули провод с автомобильной фарой и, сколотив силами бывших военнопленных несколько лавок, устроили кинозал. Без четверти восемь, возле здания на окраине деревни собрались до полусотни жителей. Прознав, что посадочных мест немного, самые сообразительные послали детей за табуретками. У закрытых дверей 'кинотеатра' был выставлен стол с горящей керосиновой лампой, за ним, на стульчике сидела Варвара, изображая из себя билетёршу. Настоящему билетёру в деревне делать нечего, наличных денег практически ни у кого не было, а так называемые 'трудодни' остались только на бумаге. Посему Варвара вела запись. Слева от неё виднелась афиша, написанная от руки чёрной тушью: 'Историческая драма Александр Невский. В главных ролях: Николай Черкасов, Николай Охлопков, Сергей Блинников, Андрей Абрикосов. Цена билета для взрослого - 1 рубль, детский - 10 копеек'. Под информационной надписью приписка: 'Собранные средства пойдут на помощь семьям, оставшиеся без кормильцев'.
  Рассаживались по рядам долго и шумно, тем боле, что никто не торопил и не мешал. Даже когда все расселись и, казалось, угомонились и в зале вот-вот воцарится мёртвая тишина, снова раздавался скрип, кряхтение и гам начинался по-новому. Лишь когда немного померк свет, люди замолчали.
  Перед сеансом выступил Савелий Силантьевич. Рассказав о трудных временах, переживаемых жителями деревни, староста тонко намекнул, что культурная жизнь села должна продолжаться и в столице об этом помнят. В какой столице, он не пояснял (и так понятно), а кто засомневался, так осина на выезде из деревни пока ещё занята, но при желании освободим.
  Вскоре погас свет, закрутились педали, и на экране замелькала заставка боевого сборника номер два. Показывался случай на телеграфе. Среди толкавшихся у стойки людей с телеграммами вдруг появился одетый в военный мундир прошлого века человек и, растолкав очередь, протянул бланк воскликнув: 'Молния!'. Зачитанный вслух телеграфисткой текст: 'Берлин. Гитлеру. Пробовал. Не советую. Наполеон', - вызвал у зрителей приступ хохота. Прилепчане тут же провели аналогию, и когда после сборника была показана колона немецких военнопленных под Ельней, стали делать прогнозы на скорое окончание войны. Потом был антракт. Вновь зажглась подвешенная под потолком автомобильная фара. Заиграл аккордеон, а киномеханик в это время менял плёнку.
  В эти часы недалеко от деревни Каменка шёл бой. Ещё днём Пётр совершил огромную глупость. Двигаясь параллельно реке, они повстречали сидевшего за удочкой дедка. Нет, чтобы пройти мимо. Есть же карта, начерчен маршрут, компас на шнурке болтается, так нет: интересно младшему сержанту стало, далеко ли до Ельни? Оказалось не очень, вёрст так тридцать, только как их теперь преодолеть, когда впереди палят из винтовок, а позади, шагах в трёхстах застрочил пулемёт преследователей и Егор достаёт последний 'блин' для 'дегтяря'. Патронов больше нет. В автомате штук двадцать, да у Антона две обоймы к карабину. Немцы прижимают к реке, спешат, пока совсем не стемнело. Сдал их дедок, как пить дать, сдал. Пётр на звук дал очередь, пулемёт противника захлебнулся. Может, ствол меняют, а может, попал.
  - Антоха, надувай камеры, - стал отдавать команды младший сержант, - Егор, раздевайся, обвяжись верёвкой и постарайся переплыть речку. Трос к той иве привяжи. Потянешь нас. Если сейчас не рискнуть, кранты.
  Егорка быстро разделся, перекрестился, чего раньше никогда не делал, съехал по пологому обрыву к берегу, пробежал пару шагов по мелководью и с разбегу сиганул в набегающий рябью плёс. Ледяная вода обожгла тело. Казалось, что сейчас сведёт судорогой все мышцы, но боец как лягушка, проплыл под водой до середины, вынырнул, глотнул воздуха и вновь погрузился. Через минуту он оказался на том берегу. Трясясь от холода, отвязал от себя трос и, добежав до приметного дерева, обмотал его вокруг ивы. Антон к этому времени успел накачать две камеры, засунул их в сетку, привязав к ней другой конец верёвки. После этого он стал спускаться к реке, волоча за собой вещевые мешки группы. Командир остался прикрывать.
  Пётр выпустил длинную очередь в сторону, откуда стреляли из винтовок, затем так же щедро в сторону вновь застрочившего пулемёта. Две очереди и нет диска. Немцы замолкли. Сложив сошки 'дегтяря', младший сержант дёрнул за кольцо 'лимонки', положил гранату на землю и придавил пулемётом, оставляя последний подарок врагу. Едва он спрыгнул с обрыва, как невдалеке раздался гнусавый голос дедка-рыбака:
  - Не дури, краснопузые! Жидам-комунякам и их упырю усатому - конец. Сдавайтесь!
  Пётр скинул сапоги, сунул в голенища портянки, наспех расстегнул ремни, стащил через голову вместе с гимнастёркой ветровку. Снять галифе уже не оставалось времени. Плевать, как говаривал старшина-одессит: 'Лютчше бить живим в дерюге, чем покойным во фраке'. Что такое фрак, младший сержант не знал, да и не до тонкостей сейчас. Одежда комком полетела на самодельный плот.
  - Егорка, тяни!
  Егор со всех сил потянул за верёвку. Антон умудрился хлебнуть воды, но обошлось. Когда они, одеваясь на ходу, углубились в лес, на противоположном берегу раздался взрыв. Кто-то заорал благим матом, сквозь матерщину отчётливо прослушивался визг, а затем раздались винтовочные выстрелы и голос дедка: 'Убью, твари! Всех убью! Век воли не видать!'
  Оторвавшись от преследователей, бойцы чуть не угодили в болото. На карте был нарисован лес, а фактически присутствовала непролазная топь. Пришлось обходить, вновь возвращаясь к реке. В полночь кое-как уснули, а с рассветом, позавтракав, уселись в кружок и стали думать.
  - Товарищ младший сержант, - обратился к командиру Егор, - помните, вы нам читали, что противника надо запутывать?
  - Егорка, а ещё я читал, что во время задания, при общении между собой, надо стараться сводить имена и звания к минимуму. Поэтому, просто Петя или командир. Так в чём мысль?
  - Мыслю я, что нам на тот берег вновь перебраться стоит. Немцы ж не дураки, поняли, что мы речку переплыли, значит, по ту сторону нас точно искать не будут.
  - Командир, - подал голос Антон, - Егорка дело говорит. Ещё одного боя нам не пережить. Патронов всего ничего. Мы ж миномётчики. Я когда стрелял, честно признаюсь, даже не смотрел.
  - Не переживай, - Пётр хлопнул бойца по плечу, - я тоже хрен в кого-то попал. Если б каждый по фрицу кокнул, война б закончилась. Слушай приказ: Егор, как наладить переправу ты уже знаешь. Антон, накачивай камеры, прикрой дёрном отхожую яму, а я пройдусь вдоль реки, посмотрю, что да как. Через десять минут начинаем.
  Идея с переправой поспела вовремя. Только вот немцы махнули рукой на поиски шастающих красноармейцев. Слишком много их скиталось по тылам, не причиняя по большому счёту никакого вреда. Мероприятия по поимке возложили на инициатора, дедка, известившего немецкий гарнизон. Дедок оказался не простым; с прошлым, да ещё каким. Георгиевский кавалер, непримиримый борец с советской властью успел послужить у Шкуро, Колчака, отсидеть в нескольких лагерях, бежать, перебраться за границу, и уже оттуда, с территории Польши совершить более двадцати акций, а с началом войны вернуться с группой единомышленников. 'Третья сила', как они себя называли. Приехал, так сказать, новую власть устанавливать. А так как в Смоленске все тёплые места уже были расписаны, то пришлось перебраться в Стригино, окружив себя бандой из двух десятков личностей с сомнительной репутацией. Как только немецкое отделение засобиралось к месту своей дислокации, приняв исчезновение красноармейцев за явную смерть в холодной воде, дедок отобрал двух самых выносливых и, переплыв реку, пустился по следу. Старый НТСовец потерял в ночном бою племянника (любопытный был юноша, порок сей и сгубил его), и теперь он шёл мстить. Несмотря на возраст, навыков приобретённых в 'Волчьей сотне' дедок не утратил. К месту стоянки миномётчиков он вышел к десяти утра. В отличие от группы Петра, НТСовец прошёл болото и, потеряв след, вынужден был вернуться. Покружив, он совершенно случайно наткнулся на сломанную ветку. Остальное для него было не сложно. И вот, он снова на берегу речки Каменка, и судя по всему, красноармейцам удалось уйти. Дальнейшее преследование стало невозможно. Один из его людей серьёзно подвернул ногу, угодив в яму. Когда дедок её осматривал, то и без того злое выражение лица исказила гримаса ненависти. Помимо коричневатой массы прикрытой газеткой, в яме лежали несколько смятых пустых консервных банок с окурками приличной длины. Так курить, могли лишь люди, обладающие значительным запасом сигарет (знал бы дедок, что такое 'Партагас', вмиг поменял бы своё мнение), что в условиях войны, могли позволить немногие. Следовательно, он наткнулся не на прорывающихся к линии фронта измученных окруженцев, а на хорошо подготовленную и укомплектованную группу. Разговор же одного из них о Ельне, скорее всего, был для отвода глаз. Профессиональный диверсант сам так делал, когда надо было сбить ищеек.
  - Что скажешь? - спросил подошедший к дедку полицай.
  - Тягаться с серьёзным противником никто из вас сейчас не готов. Не по нашим зубам волки, но одного из них я хорошо запомнил. Дай бог, встретимся.
  
  ***
  Двадцать пятого сентября группа Петра перешла линию фронта. После того ночного боя, они не сделали ни одного выстрела. Пробравшись через заболоченную местность, ребята форсировали реку Стряна. Незаметно для всех подползли к траншеям и, вызвав переполох среди дремавших часовых, угодили в блиндаж с охраной. В штабе полка, куда так упорно требовал доставить группу Пётр, о них и не вспоминали, записав миномётчиков в список пропавших без вести. Но Пётр настаивал, грозился трибуналом и вскоре добился своего, когда на передовой появился особист. Вскоре выяснилось, что группа Петра, единственная, из пяти посланных, кто выполнил задание по диверсии на аэродроме в Шаталово. Оставлять на передовой столь перспективные кадры не стали, и ребят, после нескольких суток проверки, по рекомендации Горгонова отправили в тыл на переподготовку. К концу сентября, даже наиболее оптимистично настроенные командиры Красной Армии поняли, что успеха в наступлении на Смоленском направлении не достичь. Было принято решение активизировать диверсионную деятельность в тылу врага. Для этого были развёрнуты центры по подготовке боевых групп. В одну из них и вошли миномётчики: Пётр, Егор и Антон.
  СПЕЦСООБЩЕНИЕ ОСОБОГО ОТДЕЛА НКВД ЗАПАДНОГО ФРОНТА О ПОЛОЖЕНИИ В РАЙОНАХ, ОККУПИРОВАННЫХ ПРОТИВНИКОМ
  
  28 сентября 1941г. Совершенно секретно
  
  НАЧАЛЬНИКУ УПРАВЛЕНИЯ ОСОБЫХ ОТДЕЛОВ НКВД СОЮЗА ССР КОМИССАРУ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ 3 РАНГА товарищу АБАКУМОВУ
  
  Особым отделом НКВД 50 армии от агентуры и военнослужащих, вышедших из окружения, получены следующие сведения о состоянии территории, временно оккупированной противником:
  Во всех сёлах Починковского района имеется много оружия (пулемёты, винтовки, гранаты, патроны и даже пушки), которое тщательно скрывается от немцев. В деревне Прилепово, местным жителем Савелием Силантьевичем организован партизанский отряд, в составе которого находятся военнослужащие 28-й армии. Отряд располагает автотранспортом, запасом горючего, радиостанцией, типографией, средствами агитации (кинопроектор).
  
  ЗАМ. НАЧАЛЬНИКА ОО НКВД ЗАПАДНОГО ФРОНТА МАЙОР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ГОРГОНОВ
  
  3. Партизанский отряд.
  
  Через неделю, как и договаривались с Савченковым, Савелий Силантьевич вновь приехал в Алексино. В бане, переоборудованной во врачебный кабинет, было натоплено. Фёдор попросил Савелия снять одежду и под пристальным наблюдением конвоира стал сматывать с него бинты, густо пропитанные мазью Вишневского, дабы добраться до компресса. Как только показалась полиэтиленовая плёнка, раздался еле слышный хруст. Охранник поморщился, сильно запахло аммиаком и какой-то вонючей гадостью, от которой так и тянуло вывалить на пол недавно съеденный завтрак. Не вытерпев, немец выскочил на улицу.
  - Господи, Савелий Силантьевич, чем вы пропитали этот компресс? Тухлые яйца и то лучше пахнут, - зажимая нос, спросил врач.
  - Сам не знаю. Когда проводили эксперимент, даже лошадь шарахнулась. Хорошо, что я вату в нос засунул. Держите марлевую повязку, дышать легче станет.
  Долго упрашивать не пришлось. Шмыгнув носом и завязав на затылке тёсёмки, Савченков стал похож на настоящего доктора.
  - Бинты заберите в лагерь, - продолжал Савелий, - от гангрены не спасут, но это лучше, чем ничего. А теперь быстро снимайте свои сапоги.
  - Зачем? - не понял врач.
  - Поменяемся. Живее, конвоир сейчас зайдёт.
  - Ого! Вы что, камней туда насовали? - удивился Савченков, когда взял в руки сапоги Савелия Силантьевича.
  Спустя секунду, в баню заглянул немец, увидел босого пациента, вновь зажал рот рукой и пулей выскочил на улицу. Судя по звукам, процесс рефлекторного извержения пошёл полным ходом. Савченков хихикнул, а Савелий стал одеваться, быстро продолжая говорить:
  - В голенищах, под меховой подкладкой зашиты инструменты и кое-какое оружие. Третьего числа, по всем приметам, ударит мороз. И этот дождь со снегом, превратится в ужас. Люди в летней одежде, дальнейшее объяснять? Мы попробуем через местных жителей передать в лагерь ватники, но это будет капля в море. Катю Синайко помните?
  - Как же, забудешь её. Я тогда чуть разрыв сердца не получил, когда она карту на стол выложила.
  - Она завтра, когда поведут на работы, попробует бросить в колонну несколько ватников. В том, где на рукаве будет нашита белая полоса, лежит взрывчатка. Инструкции в сапоге, кто готов бежать, пусть делает это сейчас.
  К вечеру, довольный конвоир повёл Савченкова в лагерь. Разрешив врачу взять с собой медицинскую сумку, немец по пути рассматривал игральные карты с эротическими картинками и издавал восторженные звуки. Это была компенсация за все неудобства. На входе в шталаг карты пошли по рукам, и конвоиров больше интересовало их содержимое, чем обыск какого-то пленного. Фёдор постоял с минуту и, поняв, что до него нет никому дела, поспешил на вечернюю поверку. После отбоя, в кромешной тьме, в окружении надёжных товарищей, он снял сапог и аккуратно надорвал подкладку. К голенищу были прикреплены кусачки, складные ножи, крохотный фонарик размером с половины мыльницы и два браунинга, которые при осмотре окрестили 'дамскими', за их маленькие размеры. Во втором сапоге обнаружились несколько игл с мотком суровой нити, обмотанной вокруг шила, бланки немецких документов с печатями (один из которых был заполнен как образец), самопишущая ручка, газета 'Правда', инструкция с взрывателем, ещё пара пистолетов, патроны к ним и мешочек с надписью 'ЦСН. Принимать только в случае сильной усталости. Вредно для здоровья'. Разобравшись с устройством фонарика, Фёдор посветил себе и, развернув газету, стал с жадностью читать. Окружавшие его люди на время даже забыли об оружии.
  - Что пишут, Федя? - тихо спросили 'врача' за спиной.
  - Немцы под Мелитополем. Идут бои у Новомосковска. Жарко у Новой Буды. Филипп Петрович, танкист наш горелый, кажись, родом оттуда. Передайте ему: держатся наши, бьют немца. 'Противник, понеся большие потери в людях и материальных средствах, в течение последних трех суток подтягивает танки, артиллерию, моточасти для организации нового и решающего наступления', - зачитал Савченков.
  На следующий день, перед построением, новости обсуждал практически весь лагерь. К сожалению, нашлись и доносчики. Кто-то ляпнул, что в шталаг принесли советскую газету, и даже, по слухам, назвали фамилию нарушителя, но немцев это нисколько не заинтересовало. Построив военнопленных, заместитель коменданта произнёс краткую речь (утренняя политинформация была обязательна), напомнив, что только полное повиновение и добросовестный труд сделает из русских свиней прилежных рабов. Стоявший по левую руку переводчик перевёл, а затем нашептал что-то оратору. Немец кивнул, явно соглашаясь, и отдал охранникам приказ. Разбитые на отряды военнопленные рассчитались, после чего каждому десятому приказали выйти из строя. Их отвели в сторону, напротив караульной вышки.
  - За распространение большевистской агитации виновные, уличённые в этом преступлении, подлежат расстрелу. Но так как у господина коменданта сегодня день рождения, то казнят только этих провинившихся. Вы должны быть благодарны господину коменданту, вам даровали жизнь.
  Едва переводчик закончил говорить, как раздалась пулемётная очередь, выбивая комки грязи перед ногами бросившихся было к колючей проволоке пленных. Людская волна отхлынула, загудела в бессилии и вот-вот рванулась бы снова, как следующая очередь прошлась над их головами.
  - Леген! Леген! - заорали охранники.
  Очень хотелось жить, люди стали падать на землю. Сжимали кулаки, матерились, проклинали всё на свете, клялись отомстить, звали маму и вспоминали бога. А в нескольких десятках метров стояли немцы и смеялись. Ржали до колик в животе, хлопали себя по ляжкам и указывали пальцем, где, по их мнению, было наиболее весело. Можно ли такое забыть?
  
  ***
  Где-то с начала октября осень и зима стали тягаться друг с другом на невидимых весах, бросая вместо гирек на тарелки природы то ночные заморозки, то южный ветер. Впрочем, за этими непостоянством было кому понаблюдать, да поразмышлять, вспоминая былые, возможно самые лучшие свои годы, когда что-то похожее случалось, - ведь народный календарь живёт на знаниях стариков, а в деревнях, только они и остались. Уполовинила война деревни Смоленщины, но всё-таки жизнь продолжалась, идя своим, крестьянским чередом. На огородах, после поздней жатвы, бабы спешили выкопать картошку, пока не помёрзла. Престарелые деды и подростки свозили снопы в гумна. Кто мог цеп в руках держать - обмолачивали на токах, кому сил не хватало - на подхвате. В общем, по старинке. Не стало колхозов, а вместе с ними молотилок, тракторов и многого другого, так нужного для крестьянского труда. Осенью сорок первого, деревни откатились в прошлый век.
  Катя Синайко закрыла за собой калитку, подтянула повыше юбку и, закрыв глаза, прошептала: 'Так надо'. Зажав под руками два свёртка, она направилась в сторону аэродрома, где советские военнопленные мостили булыжником дорогу. Идти было стыдно, соседи, как назло, чуть ли не одновременно повылазили из домов и смотрели осуждающим взглядом. Катя шла, стараясь не смотреть по сторонам. Господи, как же она хотела объяснить людям, что весь этот броский макияж и короткая юбка в такой холод только, чтобы отвлечь внимание конвоиров. Ей ужасно хотелось побежать, но приходилось идти, пряча свои чувства глубоко в себя, поджав губы, твёрдой, уверенной походкой. Миновав последний дом, она вздохнула и вздрогнула от неожиданного прикосновения. На выходе из деревни за ней увязался Яшка-гнида. Именно так все деревенские звали этого выродка, добровольно пошедшего служить в полицию. Сам Яков в деревне появился этим летом, в июле, когда бои шли ещё на подступах. Упросил старика со старухой, жившие обособленно на краю деревни, сховать на время, наврал им с три короба о преследовании из-за религиозных убеждений, а те, будучи староверами, поверили. Теперь старики жили в хлеву, а Яшка делил дом со своим сослуживцем - уголовником, таким же мерзавцем и негодяем.
  - И куда ж така краля засобиралась? - прогнусавил Яшка, заломив на голове картуз, изображая из себя разбитного хлопца.
  Катя подала в сторону, но Яшка ловко схватил её за шиворот.
  - Тебя, падла, по-человечески, со всем уважением. Опа, да у тебя свисток намазан. Я такое люблю.
  - Отвали, гад! Я к Гансу на именины иду. Только попробуй ко мне ещё раз прикоснуться, - и тут Катерина добавила то, что ей только что пришло в голову: - Он тебя вместо меня... ну, ты догадался?
  Полицай разжал пальцы. Его приятель как-то рассказывал, о таком отношении между мужчинами. Представил себя с Гансом и ужаснулся.
  - Дура! - всё, что смог произнести Яшка, покраснел, как помидор, и попятился прочь.
  Дальнейший путь много времени не занял. Катерину подвезли на телеге, везущую молоко и высадили практически рядом с работавшими красноармейцами. Оставалось только проскользнуть мимо конвойных. Не вышло, Катю окликнули, приказали остановиться и, не слушая её объяснений стали обыскивать. Пришлось терпеть, так как немцы искали сугубо определённые предметы, присущие женскому телу. На смотанные ватники даже не посмотрели, этого она и добивалась. Пусть облапали, обозвали нехорошим словом, сегодня она потерпит, а вот завтра эти фашисты пожалеют. Улыбнувшись немцам, Катя пошла вдоль дороги, на которой трудилась бригада военнопленных. Пройдя метров сорок, она остановилась и бросила ватники в толпу со словами: 'Для Савченкова'. Передача моментально исчезла. Теперь можно и домой.
  После вечерней поверки Савченкову принесли оба ватника. Отобрав себе с пришитой к рукаву белой лентой, он ощупал его и из небольшой дырки стал вытаскивать какую-то колбаску, похожую на пластилин. Когда процедура была завершена, ему подали пилотку, наполненную кусочками проволоки. Следуя инструкции, Фёдор слепил бомбу, закрепил детонатор и отдал 'смертоносную пилотку' танкисту Филиппу. На побег решились двадцать семь человек. Из них Савченков назначил трёх командиров, которым полностью доверял. Вместе с ними он вскрыл тайник, вынув оттуда вещи, принесённые в сапогах. Пистолеты распределили среди тех, кто умел с ними обращаться. Это была ударная группа. Ещё шесть человек получили ножи, они шли на подстраховке. Остальные должны были вооружаться по ходу действия.
  На следующее утро Савченков подошёл к конвоиру, с которым он был знаком, и попросил передать начальству, что группа из двадцати восьми человек с ним во главе готова выполнить норму шестидесяти, если им достанется двойной паёк. Помощнику коменданта идея понравилась, двойную пайку он выдавать не собирался, а вот посмотреть на драку за баланду был готов. Посему перед строем было объявлено соревнование, где с одной стороны выступала бригада Савченкова, а с другой любая другая, готовая подтвердить взятые на себя аналогичные обязательства. Сумасшедших не нашлось, и сокращённая бригада, впрягшись в телегу с инструментами, побрела ремонтировать дорогу. Выделенный им участок располагался возле деревни Митюли, недалеко от искореженного танка. За день требовалось засыпать воронки, дабы к этому месту смог подобраться тягач. Вместе с конвойными посмотреть на технику отправился прибывший с железнодорожной станции тыловик. Когда с телеги сгрузили кирки с лопатами, немцы разожгли костёр и, положившись в качестве охраны на одного пулемётчика, собрались возле огня. Тыловик осмотрел танк, сделал какие-то записи, заскучал и вскоре предложил конвоирам перекинуться в картишки по маленькой.
  Это был шанс. План действий уже оговорен, и Фёдор дал команду начинать. На повозке стояла бочка с водой. Раз в час военнопленным разрешалось испить воды. Для этого выделялся один человек, разносящий воду в ковшике. Водоносом был назначен Филипп, так как левая рука у него была перебинтована и работать в полную силу он не мог. Подойдя к телеге, он снял с головы пилотку и сделал вид, что зачерпнул воды. Обычно, от раненого человека нельзя ожидать активных действий. Вот и пулемётчик, направив на него ствол, заметил повязку и отвернулся в другую сторону. Двое пленных лениво бросали землю, их стоило подбодрить. В этот момент четвёрка вооружённая пистолетами открыла огонь по пулемётчику, а танкист резко побежал к костру, бросив на ходу самодельную бомбу. Всё произошло за считанные секунды. Раздавшийся взрыв оглушил картёжников, а рубленая проволока сделала своё дело. Подоспевшим красноармейцам с ножами оставалось только добить раненых. Арсенал бывших узников шталага пополнился четырьмя карабинами, ручным пулемётом и двумя пистолетами. Пока раздевали убитых немцев, Савченков ориентировался на местности. Бывшему агроному достаточно было только взглянуть на деревья, чтобы понять, где север, а зная название ближайшего населённого пункта, сообразить, в какую сторону идти. Оставалось замести следы и как можно скорее покинуть это место.
  - Коля! Мёртвых в воронку и засыпьте землёй, - стал отдавать команды Савченков, - Витя, с пулемётом справишься?
  - Разберусь, командир.
  - Подбери себе второго номера. Остальным, слушать мою команду: кто в немецких шинелях, подойти ко мне.
  Возле Фёдора собралась группа из шести человек.
  - Будете изображать конвой. Так что привести форму одежды в порядок.
  Через сорок минут в Митюлях появилась колонна 'пленных' красноармейцев, бодро тянувшая телегу с шанцевым инструментом. На улицу выбежали женщины и к их удивлению конвоиры не препятствовали передаче продуктов. Более того, 'пленные' тайком делились с ними картошкой и хлебом. Возле дома, где угощение было наиболее щедрое, 'немцы' в качестве благодарности оставили несколько лопат, что само по себе было странным. До этого, всегда что-то забирали. Пройдя через деревню, колонна направилась по лесной дороге и растворилась в начавших падать с неба снежных хлопьях.
  К тайнику беглецы вышли где-то в полдень. Телегу они давно бросили, постаравшись представить всё таким образом, будто колонна направилась в Хохловку. Насколько эта хитрость задержит преследователей, Савченков не знал, но был уверен, что сделанный отделением Николая крюк в несколько километров даст остальным фору в три-четыре часа. К тому же невинный утренний снежок стал усиливаться, пряча любые следы. Отыскав припрятанные вещевые мешки, первым делом развели на пепелище сгоревшего дома несколько костров. Разделив один сидор на двоих, кое-как утеплились, стали варить кашу в котелках. На всех посуды не хватало, но в плену уже привыкли к очерёдности. Спустя час вернулся Коля. Его люди буквально валились с ног. Обратный путь бежали. Пришлось задержаться ещё ненадолго, а время катастрофически уходило.
  - Командир, - к Фёдору подошёл танкист, - что дальше? Насколько я понял, мы отдаляемся от линии фронта. Может, стоит повернуть на восток?
  - Нет. Пусть немцы думают, что мы пошли туда. Отряд пойдёт строго по указанному на карте маршруту. Я не мог раньше об этом рассказать. Кого-нибудь могли схватить, а под пытками, сам понимаешь. Как только люди Николая пообедают, перекур и выдвигаемся. Сообщи остальным.
  Когда в шталаге к вечерней поверке не прибыла бригада Савченкова, заместитель коменданта предположил, что малочисленный коллектив не справился с работой и в авральном режиме её заканчивает. Он даже приготовил фотоаппарат для съёмок драки за баланду и, главное, предупредил начальника, да и сам настроился на зрелище, а тут такая неувязка. До этого момента подобные случаи с опозданием случались и раньше, посему подождали ещё с полчаса, а затем забили тревогу. К месту работ послали мотоциклиста. Через час он вернулся, сообщив, что возле танка никого нет. Это побег, другого мнения быть не могло. Два отделения комендантского взвода отправились в Митюли, перетряхнуть деревню. В Дмитриевку и Хицевку послали вестовых, предупредить расквартировавшихся немцев о побеге большой группы военнопленных. Закрутился механизм поиска, но результата он практически не принёс. По направлению к Хохловке, перед болотом обнаружили брошенную телегу с инвентарным номером, принадлежащим шатлагу, да несколько деревьев с обломанными ветвями. Всё это наводило на мысль, что беглецы движутся по направлению к Стодолищу. На прочёсывание леса требовались совсем иные силы, и немцы свернули поиски, доложив в Смоленск о происшествии. Там озаботились, стали выяснять причины и ничего лучшего не придумали, как посоветовать задействовать добровольных помощников из числа местных жителей. Никаких дополнительных людских резервов на поиски беглецов не выделили, а через день уже и не вспоминали. С наступлением холодов побеги происходили ежедневно, а тут ещё возле моста через Лучесянку взорвался грузовик, вёзший тёплое обмундирование для замерзающей армии. Вот это было настоящее чрезвычайное происшествие. Машина была забита овчинными тулупами, шубами, шапками и прочими изделиями, реквизированными у крестьян. К моменту, когда немцы обнаружили догорающий остов, в Прудках и Пивовке уже вовсю шла примерка свалившегося как снег на голову богатства. Спасибо пацанам, проверявшим силки на зайцев, а то б сгорело всё или врагу вновь досталось.
  
  ***
  Савченков привёл беглецов к левому берегу реки, почти напротив моего дома в начале седьмого. Если бы не помощь Афанасия, показавшего им тайные тропы, по отметкам на карте, в жизнь бы не нашли. Во-первых, темно; во-вторых, движение по карте всегда приблизительное (пять градусов левее или правее - и ты отклоняешься на сто метров от нужного места через тридцать минут пути); а в-третьих, когда выпадает снег, неподготовленный человек начинает плохо ориентироваться, пока не привыкнет к изменению природы. Несмотря на всё это - дошли, и даже из графика не выбились. На карте под отрезками маршрута между ориентирами было написано время, за которое рекомендовалось пройти данный участок. Делалось это намеренно, чтобы не потерять из вида приметные места. Идёшь, например, от поляны до расщепленного дуба, смотришь на часы, время дуб этот найти, а его нет - значит, остановиться надо, поискать по сторонам, а то и назад вернуться, иначе заблудиться недолго. Так и делали: останавливались, ждали, когда командир сориентируется на местности и бегом. Пока Фёдор отыскал у двух поваленных деревьев ящик с телефонной трубкой, дождался ответа и сообщил кодовое слово, два раза к последней стоянке возвращались. Таким образом, мы и познакомились. Остальное было дело техники. С помощью двухблочной лебёдки и надувной лодки беглецы за час переправились на мой берег.
  Разговоры о том, как и что дальше, отложили на утро. Теоретически, на правом берегу Сожа сбежавших из шатлага военнопленных не должны были искать. Вплавь реку не преодолеть, если ты, конечно, не морж, а мосты находятся под охраной. На это я и рассчитывал, когда составлял инструкции к побегу, так что Савченков сразу успокоил людей, объявив им, что они дошли и в безопасности. Разместившись в сарае, беглецы стали обустраиваться. За это время Дайва с Петером Клаусовичем принесли им одеяла, приготовили ужин и озаботились баней. Я же с Фёдором составил список людей, заведя на каждого персональную карточку. Скрупулёзно записал все данные, начиная от фамилии, специальности до призыва и заканчивая домашним адресом и группой крови. Выяснилось одна любопытная деталь: в плену многие сознательно исказили не только свои звания, но и свои данные, называясь чужими именами. Из двадцати восьми человек, включая Савченкова в чине старшего лейтенанта, в группе бежавших из плена были: младший лейтенант, танкист Филипп Петрович, старший сержант Николай, два сержанта Виталий и Вениамин, младший сержант Жора Носов, остальные являлись рядовыми. После переписи первая пятёрка отправилась мыться, а я пошёл в летнюю кухню, где повесил на стену белую простыню и установил на штативе фотоаппарат.
  - Товарищ Наблюдатель, - обратился ко мне Савченков, когда я закончил приготовления, - вы нас фотографировать станете?
  - Не только. Готовится Приказ НКО о введении с седьмого октября красноармейских книжек. Какие они будут, я не знаю, но на данный момент у вас вообще нет документов. Это надо исправить, хотя бы выдать временное удостоверение. Рано или поздно вам придётся подтверждать своё отсутствие в частях РККА. А так как десятого августа сего года, двадцать восьмая армия, в которой вы все служили, расформирована, то лучше иметь хоть какой-нибудь документ, чем ничего. К тому же, все данные я постараюсь отправить по инстанции. Помимо этого, каждый может написать письмо родным.
  - За письма, конечно, спасибо. Да и за всё остальное... только, как это расформировали?
  - Вы человек военный, должны знать, при каких обстоятельствах подобное происходит. Генерал-лейтенанта Качалова обвинили в измене Родины.
  - Это неправда! - возмутился Савченков, - Владимир Яковлевич геройски погиб! Филипп своими глазами видел, как танк генерала подбили.
  - Вы спросили - я ответил. Если вам интересно, я тоже не считаю Качалова изменником, да и не я один. А раз мы уже заговорили, то остался ещё вопрос, который надо решить. Долго оставаться здесь вам нельзя. Прорваться к лини фронта практически невозможно, немцы начали наступление в районе Передельники - Шатьково. Единственный выход - это уходить в леса партизанить. Поэтому, попрошу до завтра обдумать, как вы видите свою дальнейшую службу, посовещайтесь между собой и скажем, часиков так к десяти, сообщите ответ.
  Что-то подобное Савченков предполагал, но надежда, что удастся выбраться из немецкого тыла, у него ещё теплилась. Обещав подумать, он ушёл, пришла его очередь посетить баню. Мылись быстро, так как вместо полноценной бани был всего лишь тёплый душ, зато дегтярного мыла вдоволь и нательное бельё с начёсом на выходе.
  Пока мы вели разговор, Жора Носов организовал уголок цирюльника. Оставшиеся без дела растопили стоявшие в сарае две 'буржуйки' и столбик термометра, закреплённый у входной двери, поднялся до двенадцати градусов. На массивных полках в три яруса, шедших по периметру сарая, освободив его от ящиков с яблоками, капустой и прочими овощами, оставив висеть только лук с чесноком, расстелили матрацы. Дайва показала, как их надувать и вскоре на всех были готовы спальные места. После помывки и парикмахерской бойцы фотографировались, получали тёплую одежду и отправлялись в сарай, где их ожидал сытный ужин.
  Утром, построившись во дворе, каждый получил 'красноармейскую книжку' с вклеенной фотографией, проштампованной печатью партизанского отряда ?1 Хиславичского района и записью выданного обмундирования. Рассматривавшие фото, обратили внимание, что на снимках они в форме, хотя фотографировали их без неё. У Вениамина шрам на лбу от осколка, а на карточке его уже нет. Но всё это было неважно. На шапках-ушанках красовались красные звёздочки, а значит, плен позади и они не каждый сам по себе, а в составе боевого подразделения. Перед строем Савченков зачитал приказ о создании партизанского отряда. После окончания построения началась учёба. Чтобы понять, какой это адский труд, достаточно было посмотреть графу 'грамотность и общее образование' в красноармейских книжках. У сержантов, за исключением Николая (у него за спиной был техникум), пять классов образования. Рядовой состав в лучшем случае закончил трёхлетку. Те, кто призывался из сельской местности, а их было подавляющее большинство, с трудом умели читать. Правда, был среди них и уникум - Володя Соколовский из Конотопа. Он закончил десятилетку, успел поработать техником-гидрологом и в октябре сорокового попал под призыв. В армии Володя стал радиотелеграфистом при зенитной батарее. Его я сразу отвёл в сторону. Остальные знали стрелковое дело, танкист мог пальнуть из пушки и немного водить танк, сержанты имели представление об автоматическом оружии, а вот сапёров, маскировщиков и топографов не было. С чего начинать, я даже не представлял. Жизненно необходимо было научить людей выживать в условиях партизанской войны, а это огромная по масштабу наука. И даже освоив её, партизан остаётся бессилен, если за спиной нет надёжной базы, и отсутствует система логистики. Но и это не всё, выживать - недостаточно. Необходимо наносить урон врагу, а для этого должен быть умелый командир, разрабатывающий операции грамотный штаб; да та же разведка и многое другое. И если посмотреть на созданный партизанский отряд Савченкова, то пока это было пустое место. Тем не менее, мы начали. Мы - это я, Петер Клаусович и Дайва. Дистергефт рассказывал о топографии, учил читать карту, на пальцах объяснял, как стрелять из орудий. Я проводил общефизическую и медицинскую подготовку для всех, а так же отобрал четверых человек, посвящая их в основы сапёрного дела и изготовления взрывчатых веществ. Дайва, благодаря своим занятиям до войны, освоила за месяц принципы работы на радиостанции, и теперь передавала знания Володе Соколовскому. Очень помогали диафильмы и учебные кинофильмы, естественно отредактированные. С их помощью бойцы узнали многие премудрости по ведению боевых действий в лесу, организации засад, планированию и осуществлению диверсий, проведению допроса и выживанию в экстремальных условиях с минимальной медицинской помощью. Для командного состава были подготовлены с десяток разработанных операций по диверсиям в тылу противника. Тут было нападение на гарнизон деревни, засада на дороге, уничтожение механизированной колонны, вывоз зерна с элеватора и многое другое. Каждому был выдан справочник по вооружению, на тот случай, если достанутся трофеи. Не хватало только времени.
  В четверг я отправился в Прилепово на встречу с Савелием. Силантьевич был в приподнятом настроении, много шутил и показал мне наградной 'маузер', выменянный совсем недавно в одной из деревень его 'дружиной'. На месте боёв, местное население много чего насобирало. Я бы не удивился, если бы в каком-нибудь сарае стоял запрятанный танк, но прилеповским эмиссарам предложили только снаряды. Савелий дал добро на покупку, а чего нужным вещам пропадать? По крайней мере, как он считал, в его умелых руках от боеприпасов толку выйдет больше, чем оно будет ржаветь под навозом в овине. Показ пистолета сопровождался пояснением. Несколько дней назад он вместе с младшим лейтенантом Васей, взорвали немецкий грузовик и сделали это настолько дерзким способом, что вызвало у меня зависть. По дороге на Починок, не доезжая моста, Савелий Силантьевич выставил на обочине прохудившийся бидон из-под молока. Всё было представлено таким образом, словно он слетел с телеги, когда повозка объезжала яму от воронки. Остановившись неподалёку, Савелий остался наблюдать, а Василий вернулся назад, чтобы предупредить любого местного жителя следовавшего по дороге, что не стоит прикасаться к бидону. И как оказалось, сделали это не напрасно. Минут через двадцать, из леса на дорогу вышли мальчишки. Местная ребятня проверяла силки на зайцев и повстречалась с Васей. Пока они хвастались перед ним своими трофеями, выпрашивали махорку и торговались (Василий захотел купить парочку 'ушастых'), проехал грузовик. Хозяйственный водитель притормозил у бидона, заметил впереди метрах в двухстах бричку, рассмотрел на стенках сосуда большую букву 'М' и, смекнув что к чему, решил проверить. Приподнял бидон за ручку - тяжёлый, сообщил об этом напарнику. Тот вылез из машины уже с кружкой наготове. А вот когда отдали запор на крышке, раздался взрыв. Фугасный снаряд рванул так, что машину опрокинуло набок, и из кузова вывалился груз. Шубы, тулупы, шапки, валенки, рукавицы; связанные в тюки и просто разбросанные по снегу украсили поле. Наблюдавший за всем этим Савелий Силантьевич спешно направился к месту происшествия, а навстречу ему побежали Василий с мальчишками. Кое-что из вещей, пока не загорелась машина, успели загрузить на бричку, большое количество перенесли к лесу, а то, что осталось - занялось пламенем. Пацаны схватили, кто что смог и бегом в деревню, звать на помощь. Савелий с Васей тоже поехали, только по своим делам. Народная молва донесла, что в Хлыстовке можно купить пулемёт. До конца осени сорок первого оружием на Смоленщине торговали многие деревни. Там, где шли бои, местные жители поспевали раньше трофейных команд. Делали это не из корысти, отнюдь, крестьяне хоронили павших бойцов Красной армии. Оставленное на полях сражений оружие прятали, а когда становилось невмоготу, продавали или меняли на хлеб. Наличие огромного арсенала на руках местных жителей немцев не сильно беспокоило, пока не стали появляться партизаны. Всерьёз они озаботились этой проблемой после крупномасштабных диверсий на железнодорожном узле Смоленска, а пока купить что-то компактное и стреляющее можно было без проблем. Главное, сделать это в тайне. Сложнее было с серьёзным оружием. Пулемёт не иголка, в стоге сена не утаишь, посему и наличие его было редкостью, дефицит, так сказать.
  Поездку за пулемётом и планировал с самого начала Савелий, а пошалить на дороге, так, если выпадет лишняя минутка. Время было, и периодически выставляя бидон по пути следования, они выжидали по полчаса и ехали дальше. На третий раз, когда надежд, что их хитрость удастся уже не осталось - ловушка сработала. Добравшись до Хлыстовки, Силантьевич долго и упорно опрашивал деревенских баб, а те словно в рот воды набрали. Вроде всего пять дворов, всё про всех знают, а кто пулемётом торгует - не ведают. Мужиков, два дедка не в счёт, с которыми можно было потолковать за стаканом добротного самогона, не было. Старики, может быть, и столковались бы с Савелием, да младший лейтенант больно подозрительно выглядел. Плюнув на всё, Силантьевич поехал обратно. Едва они выбрались за околицу, как на дороге им повстречалась одинокая женщина. Бричка остановилась, мужчины пожелали долгого здравия незнакомке, а та попросила проследовать за ней к лесу, намекнув, что в курсе, зачем пожаловали гости.
  За сваленным в кучу хворостом стоял пулемёт на колёсном станке, с привязанными к нему вожжами. Рядом с ним находился пацан лет четырнадцати, державший на поводке здоровенную псину. Из-под ремня сторожа торчала рукоять револьвера, и, судя по тому, что с правой руки варежка была снята, воспользоваться оружием для него было секундным делом. Женщина показала рукой на пулемёт, предлагая посмотреть товар. Василий бегло осмотрел, проверил ход на станке, покрутил барашек винта, затем откинул горловину, потрогал пальцами ствол, провёл рукой по кожуху, поднял-опустил прицел. Савелий попросил всё осмотреть внимательнее. Пацан протянул пустой мешок, который положили на снег. Щёлкнул предохранитель, и когда Василий извлёк затвор, Силантьевич кивнул головой, мол, достаточно. За 'максим', в котором кожух был пробит в нескольких местах и замазан заледеневшей грязью, запросили тысячу рублей. В нагрузку отдавали ленту, снаряжённую тремя десятками патронов. Хотя заводская цена и была почти шесть тысяч, продавали дорого; за эти деньги на рынке можно было купить полтонны картошки. Силантьевич естественно покрутил пальцем у виска и уже собирался идти к бричке, как услышал тихий всхлип. Из-за дерева выглядывали две детские фигурки, закутанные в платки.
  - Отдал я, Николаевич, тысячу, - сказал Савелий, - в лаптях детки. Кору грызут. Я как посмотрел на них - сердце сжалось. А кожух подмандим, неужто не сделаем?
  - Сделаем, Савелий Силантьевич. Пулемёт важнее тысячи, ты всё правильно сделал. Довёз-то как?
  - Тулупом прикрыли, а поверх я своё ружье положил, чтоб видно было. Так и доехали.
  Снабдив Савелия деньгами, я попросил привезти пулемёт этой ночью ко мне. Пора было вооружать группу Савченкова и лучшего способа, чем покупка оружия я не видел. Ещё один вопрос, который мы обсудили, касался снабжения продовольствием. На сегодня, в радиусе двадцати километров от Прилепово мне не было известно о существовании какого-либо партизанского отряда. Если таковые и были, то находились, скорее всего, в глубокой консервации. Набирались сил, отсиживаясь по деревням. В расчёт их я не принимал и, очерчивая на карте круг, я предложил навестить органы управления населённых пунктов, входящих в зону ответственности партизанского отряда номер один. Необходимо было договориться с лояльными к советской власти старостами или наиболее крепкими хозяйствами на предмет прокорма защитников. Учитывая тяжелейшую ситуацию с продовольствием, немецкими поборами и потери части урожая, задача была очень не простая. Перегнуть палку, заставляя отдавать последнее, нельзя было ни в коем случае; а кормить партизан, сельчане могли только со своего стола, недоедая сами. Все разговоры о сознательности хороши, когда у тебя на печке сидят сытые дети. А если семья голодная и с тебя семь шкур дерут, то не стоит удивляться, когда вместо куска хлеба, вдруг, воткнут вилы в бок. Осложнялось всё это, ещё положением на фронте. Неся колоссальные потери, Красная армия отступала, страна потеряла значительную часть территории и крестьяне перестали верить, что скоро придёт освобождение. Фашистская пропаганда набирала обороты, очерняли всё, что связано с советской властью. Особенно это стало заметно, после падения Киева. Жители Смоленской области начали приспосабливаться к оккупационному режиму, поддаваясь на заверения, что жизнь станет лучше, чем при Сталине и при царе и для того, чтобы понять, что в немецких планах у них нет будущего, им предстояло пережить эту зиму. А пока, приходилось преодолевать идеологическую недоработку. Поэтому я предложил ввести систему материального поощрения, а проще говоря, платить за продовольствие. Одной телеги, собирающей продукты по деревням, должно было хватить. Для этого был составлен список на основные продукты питания, с фиксированными ценами, превышающими аналогичные немецкие. Согласно этого перечня, Савелий Силантьевич, должен был обозначить необходимый для отряда продовольственный минимум (сколько будет закупаться продуктов), а так же оговорить время, когда их забирать. Таким образом, создавался план поставок. Помимо этого, участникам снабжения, по желанию было решено выдавать расписки в виде учётных книжек, в которых будет записано количество переданных продуктов на нужды партизанского движения. Те хозяйства, которые согласятся на поставленные условия, получали возможность обзавестись второй книжкой, поощрительной. Она должна была выдаваться перевыполнившим план передовикам. По ней, бесплатно, но в ограниченном количестве можно было получить товары народного потребления. Такие как: соль, сахар, чай, спички, мыло, керосин. По заявкам бельё, одежда и обувь. После этого мы выработали схему действий. Населённые пункты с немецкими гарнизонами решили оставить на потом. Они были только в крупных посёлках и на них имелись другие виды. Составив очерёдность посещения, Силантьевич посетовал на отсутствие лишнего транспорта, намекая на 'эмку', мол, так доверия больше будет. Но это был неоправданный риск. Достать лошадь решили в Хиславичах, через Ржецкого.
  Вернувшись домой, я застал чрезвычайно взволнованную Дайву. В восемь утра пришла шифрограмма. К тому моменту, когда она стала записывать сообщение, прошла большая часть передачи. Теперь она винила себя, что не успела, так как задержалась. Сегодня она сдавала Петеру Клаусовичу экзамен по языку и с утра решила немного повторить, думая, что рация никогда не заработает. Повтор должен был происходить через двенадцать часов, и Дайва клятвенно пообещала, что просидит перед приёмником весь день, только дайте возможность исправить её оплошность. Рассказывать о том, что передача автоматически записывалась с момента поступления сигнала на заданной частоте, я не стал. Пришлось не просто пожурить школьницу, а натуральным образом отругать. Слёзы меня не проняли, но переигрывать не стоило. Видя, что внушение подействовало, поинтересовался, как прошёл экзамен (оказалось, на отлично), и в качестве поощрения дал ей в обучение ещё одного бойца, на смену Соколовскому. Его требовалось научить включать рацию, воспринимать на слух 'морзянку' и хотя бы кое-как стучать на ключе точки с тире. Сам же Владимир переходил в следующий класс, где основными предметами были основы шифрования и способы борьбы с радиопеленгацией.
  Спустившись в полуподвал, я вывел на монитор текст шифрограммы. Состоящий из одних цифр с виду простенький шифр преобразовался в набор букв. Затем из первой строчки исчезла первая и пятая буква, из второй - первая и четвёртая; и так далее. После первичной обработки составлялась матрица и по диагоналям выделялись нужные слова. Они были с сокращениями и без окончаний. Отредактированный текст был следующего содержания:
  'Сообщите возможность принять группу 'П' в квадрате 42 карты ? 76/14 для выполнения особо важного задания. Товарищ 'П' наделён особыми полномочиями. Комиссару партизанского отряда представить списки личного состава. Командиру составить рапорт о наличии вооружения и боеприпасов. Прояснить судьбу Залкинда Натана Соломоновича. Рыбак'.
  Ну что тут сказать? Добрался Пётр до наших, плёнку передал, молодец. Поверили моим данным или нет, ещё вопрос. Скорее всего - нет, раз катастрофы под Киевом избежать не удалось. Да и вся переданная информация была составлена как аналитическая записка, правда, с указанием действующих воинских подразделений противника, и особых секретов не сообщала. Но так было надо. Не мог сочувствующей советской власти, завербованный согласно легенде несколько лет назад бывший русский офицер разведки знать стратегические планы летней кампании вермахта. Не тот уровень и явно не то место, где подобные планы узнаются. Записок, подобных моей, я полагаю, было множество. По части советов у нас всегда всё в порядке, исполнять только некому. А то, что радиограмма всё же пришла, говорило в пользу всей проделанной работы. Отряд Савелия Силантьевича признали как боевую единицу, но нельзя было списывать со счетов и банальную нехватку кадров в районе Смоленска. Возможно, настал тот момент, когда пришло время рисковать и планка надёжности опускается вниз до непозволительного минимума. Хотя нельзя не рассматривать и другой вариант. Плёнка с информацией дальше майора государственной безопасности Горгонова никуда не пошла. Пометил он у себя, что есть партизанский отряд, ничего не просят, могут площадку для посадки самолёта приготовить, да и отложил всё в стол. Но тут припекло, вот и вспомнили о прилеповцах. Наверняка, для начала пошлют того, кем можно пожертвовать. Так что придётся постараться, но не в полную силу. Ещё неизвестно, что за задание у группы 'П'.
  Теперь Натан Соломонович. Видел я его всего раз, незаметный такой, невзрачный. Все ассоциации с приставкой не. Чего он из Смоленска в тридцать седьмом в деревню подался? Может, специалистом хорошим был? Не знаю. Насколько я помнил, именно его оставляли для создания подполья в нескольких деревнях. Как-никак, коммунист со стажем. Сотрудничать он должен был с райкомом Хиславичей, но ничего не получилось. Натан сбежал при невыясненных обстоятельствах ещё до прихода немцев, да и глупостью было назначать его на этот пост. В лучшем для себя случае он угодил бы в гетто. Райкомовский актив Хиславичей расстреляли в первый же день оккупации, вот и оборвалась ниточка для целого района. Придётся Савелия напрячь, он один знает, как оно всё было. Осталось пройтись по оружию и личному составу. С вооружением всё предельно просто. Один станковый 'максим', один ручной пулемёт 'МГ', французский уродец 'шоша' в польском варианте , три десятка 'мосинок', шесть 'маузеров', один ППД да пистолетов с дюжину. Боеприпасов хватает, только об этом распространяться не стоит. Вдруг перепадёт чего с Большой земли, хотя надежды никакой. Как бы поделиться не попросили. Но если вопрос именно так станет, поделимся. Одно дело делаем. С личным составом ещё проще: данные давно готовы, даже личные дела заведены. Только комиссара нет, все беспартийные. А без политработника нельзя, может, комсомольцы есть? Уточним, и если таковые найдутся, то из них и назначим. С этого и начнём.
  Перед обедом я попросил Савченкова зайти ко мне. Обрисовав в двух словах возникшую ситуацию, предложил ему подумать, кого назначить на вакантную должность заместителя командира по политической части. Как выяснилось, выбирать было не из кого. Единственный комсомолец Соколовский перед самой войной был исключён из организации за амурные похождения, но оставался Жора Носов, который по всем человеческим показателям подходил на эту должность. Умел он своей простотой, бескорыстной помощью и весёлой шуткой расположить к себе людей. Именно таким, по мнению Савченкова, и должен был быть комиссар. Согласившись с приведёнными доводами, я остался ждать в кабинете, пока Фёдор приведёт Носова для беседы. Так в отряде появился комиссар.
  Оставшись вдвоём, я рассказал Жоре, как надо отвечать на неудобные вопросы. В первую очередь это касалось неудач первых месяцев войны. Пришлось объяснять предельно просто, приводя в качестве примера бой между боксёрами. Оба готовились к поединку, продумывали тактику, но один из спортсменов, не дожидаясь гонга, нанёс удар первым. О какой тактике можно вести речь, если требуется устоять на ногах до конца первого раунда? Вот и Красная армия ушла в глухую оборону, принимает удары на перчатки, пропускает (как же без этого, противник-то не из слабых), контратакует, выжидает удобного момента, когда враг выдохнется, и скоро нанесёт сокрушительный удар.
  - Тебя обязательно спросят, когда же будет этот удар? Этот вопрос ты и сам хотел задать, правда?
  - Да, как вы угадали.
  - Не да, а так точно. В доверительной беседе уставные отношения можно слегка опустить. Не вся армейская жизнь может Уставом измеряться. Это ты сам почувствуешь, когда опыта наберёшься. А иногда не грех и им воспользоваться. Понял, почему я сразу на вопрос не ответил?
  - Не, - замотал головой Жора.
  - Перед ответом на важные вопросы всегда выдерживай паузу, подумай. Ответил сразу - проявил неуважение к собеседнику. Фанаберию человек за версту чует. Для него, возможно, этот вопрос сродни жизни, а ты раз, словно он дурак безграмотный, к профессору с учёными степенями подкатил. Уважай людей. Под Москвой удар будет. У самого сердца нашей Родины. Так дадим, что фашист зубов не соберёт. Первый раунд за нами будет.
  - Это что ж получается, ещё несколько лет война будет? Слушал я по радио бокс, не один там раунд.
  - Пойдём во двор, комиссар, покурим.
  Разместившись на крыльце, я раскурил трубку, а Жора по привычке скрутил самокрутку. Сколько ни рассказывал бойцам о вреде курения, всё впустую. Дымили при каждом удобном случае, не помогло даже сокращение табачного довольствия и поощрение шоколадом для бросивших. Выручала Дайва. В её присутствии не курили, берегли детское здоровье, и девочке приходилось по моей просьбе в перерывах между занятиями прогуливаться возле летней кухни, где стояло ведро для мусора, неофициальное место для курения. После нескольких затяжек я продолжил:
  - Русская армия, а потом и Советская традиционно формировалась из крестьян. А быт русского мужика и в мирное время напоминал войну: от Петрова дня до Прокопа, от посевной до уборочной. Битва за урожай действительно всегда была битвой, когда каждый день решающий и промедление смерти подобно, а неурожай - почитай верная смерть. У любого однополчанина, кто из деревни, спроси - подтвердит. И это не от случая к случаю, а постоянно и непрерывно, из поколения в поколение, год за годом - жизнь в состоянии цейтнота, работа в состоянии аврала, существование на грани возможного. Годами и веками все эти невзгоды оттачивали и формировали стальной характер, трудолюбие и веру в себя у наших предков. Посему и солдаты у нас всегда готовы к любым трудностям и лишениям воинской службы. Одно плохо - слишком долго мы запрягаем.
  - Зато потом едем быстро, - дополнил присказку Жора.
  - Правильно говоришь, посему сам понимать должен, что год и за два эта война не кончится. Это как пустить нечистую силу в дом, мороки не оберёшься, пока не прогонишь. Нам ещё всю Европу освобождать. Кстати, после обеда забери у Савченкова списки личного состава. Отсортируй по алфавиту, поговори с каждым, сверь, всё ли точно было записано. Если появится дополнительная информация, карандашиком допиши и в сейф запри. Угол себе в сарае отгороди, но не возле буржуйки, а где банки с огурцами стоят. На всё одни сутки, будем данные в Москву отправлять. Запрос уже пришёл, чем вы тут занимаетесь, пока Родина воюет. Усёк?
  - Так точно! Усёк.
  В восемь часов вечера, пока Дайва записывала повтор шифрограммы, был передан ответ. Принимавшей её радист отметил, что передача выполнена мастером экстра-класса, так как работа с такой постоянной скоростью без малейшего перерыва требует кое-каких навыков. А при повторной передаче радист даже на мгновенье усомнился, человек ли сидит за ключом. Почерк походил на работу машины и нисколько не отличался от предыдущей. Попала эта шифрограмма и к немцам, но зона поиска передатчика была настолько велика, так что отмечен был только приблизительный район, раскинувшийся на много километров. А так как передача осуществлялась практически ночью, да ещё в сложных метеоусловиях для рации, то и обозначили её восточнее Починок. Шифровку отправили к криптографам, а те, поломав свои головы с недельку и получив какую-то абракадабру, отослали в архив, с формулировкой 'потерявшая своё значение с изменением положения на фронте'.
  
  ***

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"