Борисов Александр Анатольевич: другие произведения.

Хрен знат-2.Общий файл

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс "Мир боевых искусств. Wuxia" Переводы на Amazon!
Конкурсы романов на Author.Today
Конкурс Наследница на ПродаМан

Устали от серых будней?
[Создай аудиокнигу за 15 минут]
Диктор озвучит книги за 42 рубля
Peклaмa
Оценка: 8.36*47  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Шел человек получать пенсию. И что-то с ним на перекрестке случилось. То ли под машину попал, то ли сердце вразнос. Очнулся черт знает где, но при своей старческой памяти. Огляделся - а это детство. Он живёт в своём обновлённом теле, сверяя дела и поступки с собственной совестью, и видит как этот мир постепенно меняется вместе с ним. Что из всего этого выйдет? - как говорят на Севере, хрен знат.

  Глава 1. Поезд с востока
  
   На 16 июня не выпало ни памятных дат, ни профессиональных праздников. Обычный серый листок, коих много в календаре. С лицевой стороны шахматная задача, на обороте небольшая заметка из рубрики "Это интересно" о склеивании спутников. Я так часто её читал, что выучил наизусть.
   "В настоящее время органическими клеями из смеси различных смол можно соединить многие металлические сплавы. Считают, что в принципе можно склеивать любые металлы, в том числе титан, нержавеющие стали и все без исключения неметаллические материалы. Клеевые соединения применяются в самолётостроении и ракетостроении. На поверхности спутника связи "Курьер-1В" было наклеено 20 000 солнечных элементов. Такая конструкция имеет наименьший вес. Не исключено, что склеивание будет широко применяться и при сборке частей космических орбитальных станций".
   Ох, как бы я удивился, если б прочёл такую статью в прошлом своём существовании. Столярный клей дед варил сам, в кастрюле с повреждённой эмалью, канцелярский стоял у меня на столе. Тюбик "БФ-2" я ещё ни разу не видел, с эпоксидной смолой сталкиваться не пришлось. А тут сразу такое!
   Заветный листок был согнут посередине. Он выделялся в толще календаря, но сколько бы дней ни прошло, мне всё равно казалось, что до приезда мамки ещё далеко.
   За минувшие дни на нашем краю ничего экстраординарного не произошло, за исключением новых соседей. В хату, где когда-то жила бабушка Лушка, откуда-то переехали братья Музыченко с родителями. Новость мне рассказал Валерка Погребняков, когда мы стояли в очереди возле ларька и ждали подвоза хлеба. Конечно, я сразу их вспомнил, но не подал вида. Мишка, Серёга и Лёха - все трое заядлые футболисты, болельщики киевского "Динамо". Через
  каждое слово - Бышовец. С лёгкой руки Жоха, их так и прозвали. Старшего Мишку Бышем, а младших погодков - Овцами. Точнее, Овец-1 и Овец-2. Они близнецы, с первого взгляда хрен различишь.
   - Телевизор у них есть, - между делом сказал атаман. -
  Приглашают завтра к шести кино про войну смотреть. Называется "Два бойца". Зовут всех пацанов. Ты тоже можешь прийти, если отпустят. А насчёт баллона забудь.
   Он сквозь зубы цедил слова, но смотрел на меня открыто, без негатива. Насколько я понял, ему край как хочется помириться.
   - Так придёшь?
   Хотел я Валерке сказать, что завтра в это же время я уже буду смотреть на мамку, что для меня это важней любого кино. Целую жизнь не виделись. А потом подумал, зачем? Да и хлеб привезли. Поэтому буркнул:
   - Угу.
  
   ***
  
   Обедали во дворе, потому что с утра я красил кисточкой окна. И пол в коридорчике ещё не совсем просох.
   - Проветрится ли до завтрева? - тревожился дед.
   - Как погода, - откликнулась бабушка, разливая по кружкам "кохвий". - Сегодня исповедник Никифор. Если солнце не сядет в облако, будет вёдро.
   Вот те раз! Про цветы-то я и забыл! А вдруг ливанёт?!
   - Можно мне велик взять на час-полтора? - спросил я, когда все замолчали.
   - Здрасьте! А в лавку за керосином? - напомнила бабушка.
   - Нехай берёт, - вступился за меня дед. - Сашка сегодня у нас молодчага. Хорошо окна покрасил. Может же, если захочет! А в лавку я сам схожу вечерком. Заодно и к Петру загляну. Что-то там у него...
   Он ещё проговаривал последнее предложение, а я выскочил из-за стола, пока взрослые не заметили моих пылающих щёк.
   - Только не допоздна! - догнал меня бабушкин голос. - Ты ж не забыл? Завтра маму едем встречать...
  
   ***
  
   Приятно когда тебя хвалят не за какую-то мелочь, а за хорошее дело, к которому голову приложил. Подумаешь, окна! Для моряков это пыль. Я когда-то за сорок минут радиорубку покрасил. От рог до копыт: подволок, палубу, переборки, включая труднодоступные ниши за аппаратурой. Не по работе, не на спор, просто устал ждать, когда у матросов руки дойдут до моего хозяйства. С утра подошёл к боцману:
   - Давай кисточку, грунтовку, эмаль...
   - Зачем тебе?
   - Красить.
   - А колер?
   - Сам подберу.
   Сунул он мне ключи от кандейки:
   - Ну, иди, подбирай!
   И усмехнулся. Типа не хватит в моей голове извилин, чтобы салатную краску на четверть разбавить белилами. Заходил потом в радиорубку. Любопытствовал, как я "перевожу добро на говно". Хвалить не хвалил, но поинтересовался:
   - Быстро ты. Откуда таланты?
   - От деда. С детства ещё...
   Он и правда, сегодня с утра учил меня этому ремеслу. Открыл банку с масляными белилами и тщательно перемешал содержимое.
   - Смотри, Сашка! Краску нужно размазывать, а не лепить. Вот так, сверху вниз, или слева направо. Чтобы не было там густо, а там пусто...
   - Да понял я, понял! - Ох, и не терпелось мне самому взяться за дело, показать всю свою прыть.
   - Ну, добре!
   Дед никогда не стоял над душой. Сказал, показал и ушёл. У него ведь тоже дела. Стены и потолок большой комнаты были уже покрыты известковой побелкой, пол покрашен, остальное за мной. Нужно же когда-то заканчивать с этим ремонтом. Последние двое суток я ночевал в половине Ивана Прокопьевича, а мои старики на топчане, под виноградником. Хорошо хоть дождя не было!
   Я докрашивал второе окно, когда появился Петро со смолы. В мою сторону он не смотрел - солнце в глаза. И ладно, буду нужен - найдёт.
   Посидели они с дедом на брёвнышке, подымили и разошлись.
   Радио не фурычило из-за неполадок на линии. За временем я не следил, но убил на четыре окна более часа. Можно было быстрей, если бы так не старался. Кисточка-самоделка из конского волоса. Пока к ней приноровился, несколько капель на стекло уронил. И "Правда" двухлетней давности, на которой дед размешивал краску,
  отвлекла, приковала внимание заголовком на первой странице:
  
   Похороны Уинстона Черчилля
  
   ЛОНДОН. 30 января состоялись похороны выдающегося государственного деятеля Англии Уинстона Черчилля. Более пышных похорон (если не считать похорон коронованных особ) Англия не знала со времен Веллингтона и Нельсона.
   В течение трех дней был открыт доступ к гробу с телом Черчилля, установленный в Вестминстер-холле - старейшей части здания английского парламента.
   В 9.45 отбил время "Большой Бен" (часы на башне парламента) и замолчал до полуночи. Гроб устанавливается на лафет старинного морского орудия, на котором в свое время лежал гроб королевы Виктории и трех королей. Почетный экскорт из представителей всех родов войск направляется к собору Святого Павла. За гробом следуют лишь родственники Черчилля. С интервалом в одну минуту раздается 90 орудийных залпов (число лет, прожитых покойным)
   Служба в соборе проходила в присутствии королевы Елизаветы 11, глав государств и официальных представителей 110 стран, в том числе президента Франции де Голля, западногерманского канцлера Эрхарда.
   Советский Союз представляла делегация в составе заместителя Председателя Совета Министров СССР К.Н. Руднева, маршала Советского Союза И.Н. Конева и посла СССР в Великобритании А.А. Солдатова.
   Из собора похоронная процессия проследовала через Сити к Тауэру, где гроб с телом Черчилля был перенесен на катер. По Темзе он был доставлен на вокзал Ватерлоо. На этом церемония государственных похорон закончилась.
   Черчилль будет похоронен на сельском кладбище в местечке Блейдон, где находятся могилы его предков.
  
   Это сообщение ТАСС я прочитал два раза. С точки зрения профессионала, текст был написан коряво, на скорую руку. Ошибка в слове "эскорт" так и бросалась в глаза. Наверное, корреспондент очень спешил, и было ему не до таких мелочей. А ведь по моим временам, место такой газеты не на заляпанном подоконнике, а в музее.
   Короче, дед не рассчитывал, что я так быстро управлюсь:
   - Что "всё"?! Берись за второе окно!
   - Так покрасил уже. И второе, и третье, и четвёртое.
   - Да ну-у-у?
   А вот на слово он никогда не верил. Прошёл в комнату, окинул внимательным взглядом плоды моего труда - и к банке с остатками краски: сколько осталось? А там почти две трети.
   - Бабка! - кричит.
   - Иду-у!
   Он бабушку редко так называл. Только когда какая-то радость в доме. Умел человек из любой мелочи сделать праздник...
  
   ***
  
   Большую часть пути я пропылил стоя. Разгонюсь изо всех сил, потом - прыг задом в седло, и отдыхаю, пока не угаснет скорость. Поэтому ехал кратчайшим путём, срезал его, где только возможно.
  Через старое футбольное поле, совхозный свинарник, узкий застав через Невольку, который пускал её воды в оросительные каналы, насквозь прорезавшие поля огородной бригады. Дальше, облаком пыли, тянулась грунтовка на Армавир. Здесь рукотворная речка делала поворот и шла параллельно дороге до самого города. Земля между ней и посадкой когда-то была последним участком в поле, к которому дед приложил руки.
   Он ещё сопротивлялся болезни, но быстро терял силы. Пройдёт четверть рядка и стоит, опершись на тяпку руками и подбородком, смотрит на склон горы, где в россыпях ярких цветов выросли из земли первые четыре креста. Не было ещё ни подсобок, ни ворот, ни ограды. Как, вроде, не кладбище. Да и лет через семь, не сказать, чтобы очень его заселят. Во-первых, народ всеми правдами и неправдами норовил схоронить своих умерших родственников на старом погосте в черте города. Кто ж тогда знал, что там будет автозаправка? А во-вторых, одного-двух в день хоронили, не то, что сейчас...
   Тьфу ты, чёрт, совсем берега попутал! Охота тебе была столь замечательный день обряжать в траурные одежды! - Я сплюнул с досады, да так неудачно, что прям на шнуровку кеда. Вот захочешь - не попадёшь! И так это дело почему-то меня рассмешило, что ехать дальше не смог. Упал на траву и хохочу. "Смешно дураку что уши на боку", сказала бы бабушка.
   И вдруг, эту поговорку кто-то произнёс вслух. Оглянулся, а это сёстры близняшки, которых мы с Пимовной довозили до мостика через Невольку. Стоят надо мной, солнышко застят. Ну, до чего похожи! Поди, угадай, какая их них когда-то была моей тёщей.
   Встал я на ноги, поднял велосипед и попылил по тропинке.
   - Ишь ты, какой Федул! Слова ему не скажи...
   На язвительный женский голос накладывался другой, более низкий и мягкий.
   - Ох, и поганый у тебя, Машка, язык! Ну, лежал себе человек, ну, смеялся. Тебе-то что за печаль? Это ж тот самый хлопчик, что с Катериной Пимовной ехал на бричке...
   - А что я такого сказала?!
   Дабы доподлинно вычислить тёщу, нужно было всего ничего: обернуться и глянуть на ту, которая сейчас говорит. Имя-то помню.
  Никогда б не подумал, что тихая, благообразная Мария Сергеевна в молодости была такой языкатой.
   И я обернулся. Не из праздного любопытства. Просто хотел приколоться, убить этих тёток невинным вопросом: "Вы часом, не родом с Бенка?" Представляю, как бы их покорёжило! Мало того что угадал, а ещё и назвал Беноково на тамошнем местном жаргоне. Не иначе такой же ведун, как бабушка Катя.
   Оглянулся короче, а они, бедолаги, такие задроченные! В гроб краше кладут. На лицах потёки, платьица со спины хоть отжимай. В речке, наверно, хотели ополоснуться, тут я со своим "ха-ха". В общем, не повернулся язык. Но зато опознал тёщу. У неё через весь лоб грязная полоса.
   Тем временем, молодухи взяли меня в работу:
   - Ты Лёша? - спросила одна.
   - Сын Катерины Пимовны? - уточнила вопрос другая.
   Странные существа эти близнецы. Если молчат, то обе, а говорят дуплетом, но вразнобой.
   - Меня Сашкой зовут, - пробурчал я не очень приветливо. - А бабушка Катя наша соседка.
   Судя по изменившимся лицам, тётки были разочарованы.
   - А что за соседи? Ты чей? - спросили из вежливости.
   - Деда Дронова внук.
   Я специально сказал Дронов, а не Дранёв. Мария Сергеевна когда-то его вспомнила по довоенной фамилии. Но не сейчас.
   - Дронов, Дронов... нет, не знаем такого.
   На нет и суда нет. Я влез на велосипед и ретировался. Не буду мешать. Пусть тётки спокойно ополоснутся.
   Склон первой горы был до трети засеян свеклой. Дорога здесь не настолько крута, как по пути в Ерёминскую. Лет через восемь проляжет по ней асфальтовое шоссе до трассы Ростов - Баку. Его я впервые увижу сквозь автобусное окно, возвращаясь из Питера в последипломный отпуск. Размытый сельский пейзаж. Какие же он обретёт краски, когда по черному полотну протянутся до горизонта контрастные полосы дорожной разметки!
   За полевыми цветами можно было не забираться столь далеко. Ведь это сорняк, который растёт везде. Выгляни за калитку, а вдоль
  забора белые колокольчики. Возле железного бака запросто можно набрать диких ромашек. У насыпи железной дороги радуют глаз пятна чертополоха. Цветы, листья и стебли у него до того колючие, что голыми руками не взять. Только в брезентовых рукавицах. Но если не полениться, повыдёргивать из соцветия многочисленные шипы, а потом коснуться щеки тёмно-малиновым венчиком, самый толстокожий поймёт, что это и есть нежность. Да что там около дома! Прямо сейчас, сверни на любую обочину. Там на квадратном метре можно букет собрать. Если срывать без разбора: дербенник, сурепку, пижму, куриную слепоту... Что только у нас ни цветёт, что ни радует глаз в середине июня! Воздух гудит от пчёл и шмелей. Но мне нужно ещё дальше, где на выпасах, по склонам второй горы, растёт оранжевый мак.
   Отчего меня туда потянуло? Сам не пойму. Мамка ни разу не говорила, что любит именно мак. А так, место для меня знаковое. Здесь я впервые ощутил боль невосполнимой потери, сравнимую по своей тяжести, со смертью близкого человека.
   Было это во время весенних каникул, на будущий год. Мамка со своим классом ехала на экскурсию в Краснодар и в приказном порядке прихватила с собой меня. Я сидел на отдельном кресле справа от передней двери, рядом с горячим двигателем, смотрел в лобовое стекло и жутко стеснялся. За спиной шелестели конфетные фантики. Смех, диалоги и монологи сливались в густой фоновый шум. Чужая школа, чужой праздник, отвергающий меня коллектив, где нет ни одной мало-мальски знакомой рожи. Мамка тоже спецом делала вид, что я не её сын и называла при всех по фамилии. Один только шофёр был со мной по-отечески добр. Заметив и оценив мой маленький рост, он дал мне запасную седушку, чтобы я не вытягивал шею и мог без проблем мог смотреть на дорогу. А ещё разрешил, когда захочу, пересаживаться на капот.
   В этом месте был запланирован короткий привал. Двигатель чихнул, замолчал. Долгим выдохом открылась передняя дверь. Водитель включил радиоприёмник. Сквозь треск и помехи в тесный уют салона ворвалась тревожная музыка.
   Вместе со всеми я вышел из автобуса на дорогу. Обособился в стороне. Одноклассники разбились на группы. Прыгали, смеялись, дурачились. И тут прозвучал хриплый мальчишеский голос:
   - Харэ пацаны! Там... Гагарин погиб...
   28 марта 1968 года, четверг. Мне кажется, каждый из тех, кто стоял рядом со мной на дороге тем ветреным утром, стал частицей единой душевной боли по нашей общей потере. И верь после этого, что пацаны не плачут...
   Вблизи ступенчатый склон уже не казался сплошным маковым полем. Я прислонил дедов велосипед к дорожному знаку, отошёл немного назад. Здесь, или не здесь? Смена времён года настолько преображает один и тот же пейзаж, что делает его неузнаваемым.
   В пыли у кювета полыхнул и погас мимолетный солнечный блик. Нагнувшись, я зачерпнул вместе с пылью железный кругляш, сжал в кулаке. Прохладная масса брызнула из-под пальцев тонкими ручейками. Заструилась к земле.
   Что я помню о той экскурсии? Где-то были, на что-то смотрели, кого-то вежливо слушали. Время как мельница. Всё, что не спрячет в себе человеческая душа, оно постепенно отсортирует по степени важности, чтобы с годами перетереть в серую однообразную массу.
   Кругляш оказался юбилейным рублём. Он лёг на ладонь кверху гербом, разбившим на СС и СР имя моей страны. Ниже буквенный номинал, а на обороте рельефное изображение памятника солдату-освободителю из берлинского Трептов - парка.
   Я спрятал монету в карман и шагнул с придорожной насыпи на разноцветный луг. Нашёл, а как будто бы потерял. В душе вместо радости застарелая фантомная боль. Рву я, короче, цветы, а она, эта боль, с каждой минутой сильней. Такого обнаженного чувства я не испытывал даже у кремлевской стены, в месте, где захоронена урна с прахом Гагарина. Если так дальше пойдёт, скоро опять стану максималистом.
   Стоять, - себе думаю. - Человек ещё жив и здоров. По-моему рановато ты начал его отпевать! Если всё в этом мире немножко не так, может быть, и в его судьбе уже начались или начнутся какие-то изменения? Будет, к примеру, играть в хоккей, травму получит, от полётов освободят. История - хрупкая штука. Как писал Самуил Яковлевич Маршак, "враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя". Вот бы мне посчастливилось найти этот гвоздь! Было бы...
   Что? - осадил я себя. - Что "было бы", старый дурак?! Кто в трезвом уме отпустит тебя одного дальше Натырбова? Письмо написать, "на Москву Гагарину"? Типа того что я, засланец из будущего, вангую вашу судьбу? Так ему эти письма от нормальных и ненормальных людей приносят мешками. Жизни не хватит, чтобы все прочитать.
   Материл я себя, короче, пока не набрал полную жменю маков.
  Надо ехать домой, а как? У нас любая дорога той же дороге рознь. "Туда" это значит, стоять на педалях, а передвигаться со скоростью пешехода. "Обратно" - катиться под горку с таким ураганом в ушах, что от букета только метёлка останется. Нет, зря я из дома ни мешка, ни сумки не прихватил. Пошарил у края посадки, ничего путного не нашёл. Хоть бы дерюга какая-нибудь завалялась! Снял я тогда штаны и рубашку, завернул в них своё сокровище, закрепил на багажнике - и айда! Только успевай подтормаживать!
   Не успел оглянуться, махом домчался до поворота в аэропорт. Давно я здесь не был, совсем позабыл, что он в этом времени такой же, как был. С рестораном, буфетом, билетными кассами и двумя ежедневными рейсами на Краснодар. Стал вспоминать, сколько стоит билет на кукурузник и споткнулся на слове "рубль". Чуть с велика не навернулся: я ж его, блин, оставил в кармане! Купил конверт, называется.
   Вот откуда в моей голове взялась эта левая мысль? Из какой извилины вылезла?! Думал-то не о том!
   Пока притормаживал, она, эта мысль такое за собой потянула, что куда там тому Эйнштейну! Во голова! Ну, как не благодарить свой немощный старческий разум? Это ж пока я ползал по склону и обливался слезами, он холодно, без эмоций, просчитывал варианты и отыскал-таки самый простой и надёжный. Это письмо. Только нужно его отсылать не в Москву, а по адресу: Гжатск, городская больница, старшей медицинской сестре Гагариной... Блин, а имя-то я забыл! Столько лет не заглядывал в свою настольную книгу! По-моему, Зинаида. Ладно, не суть важно, вернусь домой, уточню. Старшая она медсестра или ещё нет, это мне не известно. Но лучше добавить лишнее слово. Если фамилию отодвинуть как можно дальше, тогда стопудово дойдёт. Почерк-то у меня взрослый, будут искать, хрен докопаются. Главное, не оставлять отпечатков пальцев и чтобы никто из родных об этом письме не узнал. Мало ли что? Слишком много вопросов оставила после себя смерть первого космонавта.
   Рубль лежал на моих трикотажных штанах под букетом цветов. Настроение поднялось на порядок, но опять рухнуло вниз. Я нашёл в своём плане досадную неувязку. Если Гагарин к этому времени успел настрогать двух дочерей, его старшей сестре сейчас около сорока. Она давно уже замужем, носит другую фамилию. Впрочем,
  Гжатск - городишко меньше чем наш. Гагрины на виду, и о них
  знают всё.
   Почему я был твёрдо уверен, что послание найдёт адресата? В традиции было тогда написание благодарственных писем накануне знаменательных дат. Они не терялись. Человеческое спасибо всегда попадало на страницы газет. Кстати, вчера в нашей "брехаловке"...
   - Стоять! - осадил я себя. - Брехаловкой она станет после того, как ты начнёшь в ней работать. А сейчас это газета, которую редактирует тот самый Иван Кириллович, что будет учить тебя дурака, писать репортажи.
   От аэропорта до дома рукой подать. Я нажимал на педали, где можно срезал углы и всё пытался предугадать, что сделает Зинаида Гагарина, прочтя мою анонимку. Скорее всего, не выбросит, не порвёт и обязательно выпишет для себя основные тэги: 27 марта, учебно-тренировочный МИГ-15, инструктор Серёгин. Выпишет, и вместе с письмом побежит к матери за советом. Анна Тимофеевна чуть старше моей бабушки. А у людей этого поколения и сердце вещун, и мудрости на троих. Не мне их учить, какие слова можно доверять телефону, а какие донести лично.
  
   ***
  
   Ещё не доехав до островка, я издали углядел бабушкин белый платок и красную велосипедную раму. Ловко у неё получается. А вот на огороде с велоблоком не развернуться. Там слишком узкие грядки, а между ними, во всю длину, ряды культурного винограда:
  "рислинг", "воловье око", "дамские пальчики"... Столько сортов, что все не запомнишь. В моей голове они различались величиной ягод и степенью созревания.
   Два самых ранних куста росли на углу у межи. Мимо них я бегал к колодцу, не забывая щипнуть и проверить на вкус самую крупную "бубочку". Одному из них будет суждено пережить меня. Уцелеть, когда мамка под корень вырубит весь виноград. Он будет упрямо тянуться к солнцу, лезть под лопату, пока я не плюну в сердцах и не скажу: "Да хрен с ним! Если так хочет - пускай живёт!" Взглянув на него, я часто потом вспоминал свою любимую фотографию. Там дед в серой рубашке и неизменной соломенной шляпе взвешивает в ладони огромную кисть. А рядышком бабушка в цветастом переднике. Стоит, теребит косу, застенчиво улыбается.
  Ещё молодые, красивые. И ей, и ему полста пять. Живая картинка. Жалко, что мамка сожгла.
   - Иди! - окликает меня Елена Акимовна. - Там уже дед все глаза проглядел: "Где мой велосипед?"
   Думал, скажет она про маки, что "дурак красному рад". Нет, промолчала.
   Не успел поставить букет в банку со сколотым горлышком и налить свежей воды, Степан Александрович тут как тут:
   - Поехали, Сашка, вдвоём. Глядишь, что-то подскажешь.
   Вывел он велосипед за калитку, а тут я его и спрашиваю:
   - Ты ж не забыл бидончик для керосина?
   - Ох, чёрт его зна-ает...
  
   ***
  
   Петро жил в турлучной хате, оббитой рельефной алебастровой плиткой, имитирующей кирпичную кладку. Во дворе ни единой травинки. Всё подбирала стайка прожорливых уток. От калитки до хозпостроек тянулась по-над землёй проволока-катанка. К ней за кольцо крепилась дебёлая цепь калибром на волкодава. Таскал её взад-вперёд тот самый приблудный щенок, что ещё на прошлой неделе охранял на смоле сторожку.
   - Проходьте сюда! - крикнул хозяин из глубины двора. - Не бойтесь, собачка не тронет!
   "Сарайчик" был по размеру сопоставим с хатой. Только чуть выше. Мощные стены выложены внахлёст железнодорожными шпалами и оббиты внутри листами фанеры. Венчала конструкцию железная крыша от списанного железнодорожного крана. Ну, "где работаем - то и имеем".
   На фоне некрашеных стен, вибростол смотрелся игрушкой. Ростом чуть выше меня и рабочей площадкой меньше чем метр на два. Судя по швам, "лепил" его легендарный Сидорович, тот самый элеваторский сварщик, что "и по пьяному делу нигде не насрёт". А красил наверно Петро. Вызывающе яркой киноварью, кисточкой, от руки.
   - Ножки бы надо зацементить, - справедливо заметил дед. - Как начнёт чертовать эта... эта... - не найдя подходящего слова, он скомкал конец предложения, - и уйдёт у тебя уровень.
   - Та! - Петр Васильевич с ожесточением плюнул и принялся ополаскивать руки в бочке с водой, - Как все одно чувствовал! Ну, не лежала душа заниматься сегодня формовкой. И попалась мне на глаза эта резина! Только раствор загубил... ой, ё-ё-ё...
   Я в это время осматривал конструкцию агрегата, поэтому и не понял, что там произошло. Когда обернулся, дядька Петро прыгал на левой ноге. Пнул, наверно, в сердцах, какой-нибудь камень, да не рассчитал силу удара. Как говорит бабушка, "и смех, и грех".
   Когда его взгляд снова обрёл способность видеть и понимать, он несколько раз замысловато выругался и сдавленно произнёс, обращаясь конкретно ко мне:
   - Слышь, Кулибин, шёл бы ты... в огород, клубнику щипать!
   И как догадался, что я чуть не заржал?
   Дед тоже покачал головой и взглянул на меня с осуждением.
   Из монолога Петра Васильевича я не пропустил только начало. За тыльной стеной сарая всё хорошо слышно, а клубничная грядка была у него именно там. Пока я её искал, хозяин двора успокоился и стал говорить более связно, без матюков.
   Как я понял, первая партия получилась у него на ура. "Две штуки всего-то забраковал". И то потому, что "не стал дожидаться, когда тротуарная плитка окончательно высохнет и разобрал опалубку".
   - Глянул я на неё, Степан Александрович, нет праздника на душе. Такое оно серое и невзрачное! Какой идиот будет тебе за укладку платить, если дешевле забетонировать двор? Рисунок какой пустить по лицевой стороне? Тут-то мне на глаза и попался диэлектрический коврик. А что если, думаю, положить на него поддон? Как будет смотреться плитка с полосками поперёк?
   Дед что-то спросил. Так тихо, что я не расслышал.
   - Нет, - перебил Петро, - почему зря? Это дело хорошее, перспективное. Только день сегодня не мой. Включил агрегат, глядь, опалубку из раствора стало выдавливать! Надо, думаю, взять что-нибудь большое, тяжёлое да сверху её придавить. Вышел во двор - участковый в калитку стучит. "Подворный обход, тащи домовую книгу". А у меня этим делом дочка всегда заведовала. В общем, от сих до сих, сорок минут прошло. Так замотался, что плитка из памяти вон. Кинулся - опалубка на полу, раствор уже наполовину схватился. Куда его? В тачку, да на дорогу...
   - Ну как там студентка твоя?
   - Младшая-то? - Голос Петра Васильевича размяк, потеплел. - В стройотряде сейчас. Пишет что трудно. Это ей-то, Степан Александрович, трудно, а городским?
   - Научат, коль есть в кого. А я завтра свою еду встречать.
   - Радость в доме.
   Мужики загремели спичками, сосчитали тучки на небе, перешли к прогнозу погоды. Самое время выходить на свободу. Торчать в огороде мне, честное слово, поднадоело. Клубника уже начала отходить. Перелопатил всю грядку, а ни одной крупной ягоды не нашёл.
   - Вот и Кулибин! - обрадовался Петро так искренне, что я даже малость смутился. - Ты, Сашка, зла на меня не держи. Ну, наорал. Привыкай, дело житейское. Без крепкого слова и работа не спорится.
   Я запрокинул голову и посмотрел ему прямо в глаза.
   - Вы тоже меня простите за то, что хотел засмеяться...
   Дед одобрительно крякнул:
   - Вот это по-нашему!
   - К столу не зову, не до меня вам, - замысловато попрощался хозяин. - Вопросы есть? Вопросов нет. Извиняйте, что не вовремя пригласил.
   - И пра. В лавку за керосином надо успеть. И у тебя дела...
   - Как сажа бела, - засмеялся Петро.
   Твою же дивизию! - чуть не подпрыгнул я, и выпалил скороговоркой:
   - Нужно печную сажу в раствор добавлять!
   Ладони, сцепившиеся в рукопожатии, дрогнули и распались. Изумлённые мужики дружно расселись по своим чурбачкам.
   - А я тебе что говорил? - наконец, разродился Петро, - молодые мозги, оборотистые...
  
   ***
  
   После ужина бабушка достала из-под перины свой кошелёк, вытряхнула наличность на стол. Дед тоже наведался в карман пиджака, внёс свою лепту. Финансовая мобилизация случалась в семье считанные разы, ввиду непредвиденных обстоятельств. То, что мать привезёт какие-то деньги, в расчёт не бралось. Старики привыкли рассчитывать на себя. И надо было быть последним жлобом, чтобы заначить найденный на дороге рубль.
   Мучимый угрызениями совести, я прошёл в свою комнату. Там ещё пахло свежей покраской. Капелька на стекле хоть и покрылась морщинистой пленкой, но конкретно испачкала палец.
   - Огурчики надо купить. Надя их очень любит, - доносилось из кухни.
   Я скривился, как от зубной боли. Злополучный рубль прожигал карман. Взвесив его в ладони, я задал себе конкретный вопрос: что сейчас более важно, мамка или Гагарин? По всему выходило, что мамка.
   Эх, время, время! Не лечит оно, не обезболивает, а прячет горечь утрат под чёрствую корку забвения. Теперь и не угрызёшь. А когда-то... нет, кумиром он был для всех пацанов, но для меня чуточку больше. Мы ведь, с Юрием Алексеевичем в один день родились, девятого марта. Он был летуном, и на фотографиях в форме был чем-то неуловимым похож на отца. Нет, эти деньги для него сегодня важней.
   Внутренне протестуя, я сунул рубль на дно своего ящика, под учебники и тетради. Там же увидел книгу "Дорога в космос", которую до этого обыскался на полке. Когда я её последний раз открывал? В шестом или седьмом классе? А ту фотографию помню. Гагарин в комбинезоне стоит на крыле учебного Як-18, вскинув правую руку в пионерском приветствии. Ну, здравствуй!
   Я пробежал глазами первые четыре главы. Больше не дали.
   - Фу-у-у, - закрутила носом Елена Акимовна, - аж глаза выедает! Хоть бы открыл форточку. И как ты тут, бедный, сидишь? Мыться иди! Чай у людей ночевать будешь. Щас я тебе полотенец достану...
   В душе пахнет хозяйственным мылом. Наконечник садовой лейки, резиновый шланг, бронзовый промышленный кран, который нужно долго крутить прежде чем польётся вода. Она будет очень горячей, пока не иссякнет слой, который граничит с железом бочки. Зато я сегодня первый. Бабушки с дедушками сидят на скамеечках около летней печки. Там в самом разгаре расширенный семейный совет.
   О старшей сестре Гагарин упомянул на первой странице. Ошиблась моя память. Звали её не Зина, а Зоя. О том, что она всю жизнь проработала медсестрой в местной больнице и никуда из Гжатска не уезжала, я вычитал в книге "Слово о сыне". Это мне почему-то запомнилось, а вот, фамилия мужа нет. Кто ж его знал, что когда-нибудь пригодится? А как было бы кстати!
   Впрочем, есть ещё мизерный шанс. Вот встречу мамку, а как насмотрюсь на неё, схожу в городскую библиотеку. Возьму там подшивки газет за 1961 год. После сообщения ТАСС об очередном пилотируемом полете, обычно печатались биографии космонавтов. Вдруг да упомянут?
   А на обратном пути можно к Ивану Кирилловичу заглянуть. Спасибо сказать за будущую науку. Кабинет-то помню. Вот железный был человек! В восемьдесят четыре статьи без очков правил. Водку потреблял только влёт и ни в одном глазу. Думал, сносу ему не будет, никакая хвороба не сковырнёт. Только глянул господь, и ударил судьбой наотмашь. Сначала жена умерла. Потом, по пути в Краснодар погибли в аварии оба его сына. Они и машина в лепёшку. А зачем тогда жить? И смело моего редактора как осенний листок, освободилось кресло...
   После душа с головой окунаюсь в свежесть вечерней прохлады. Капля воды, стекая по позвоночнику, вгоняет всё тело в лёгкую дрожь, и оно покрывается знобкой гусиной кожей. Расправив на плечах влажное полотенце, сажусь ближе к печке на корточки. Жар опекает щёки.
   - Завтра ж суббота? Лыску можете взять, а бричку у Николая позычить. Ободья у нас железные...
   - Она же учительница!
   - Было б предложено, - бабушка Паша встаёт со скамеечки, идёт в свою половину, на ходу распуская пряди короткой косы.
   - И мои трусы захвати! - командует дед Иван, орудуя деревянной мешалкой над закопченным ведром.
   Он всегда говорит только по существу.
   Раскалённый чугун играет багрянцем и каплями влаги. Стекая с эмалированной крышки, они резко подпрыгивают и превращаются в пар, даже не успевая, как следует, зашипеть.
   Нет, это было бы здорово не трястись в раскалённом автобусе, сунув нос в чью-то потную спину, а встретить мамку на гужевом транспорте. Пусть и она вспомнит своё детство. Впрочем, если дело в рубле...
   - Возьмите Лыску, - советует дед Иван, - ктОзна, сколько там багажа? (А вот об этом никто кроме него не подумал.) Если нужны деньги, я дам.
   - До пенсии хватит, - отнекивается бабушка...
   Газету с письмом, которое я планировал принять в качестве образца, нашлась в сарае на полке. В неё была завёрнута кисточка.
  Нужная страница местами испачкана, но текст читался вполне.
   "Дорогая редакция!
   Пишет Вам письмо Пугачёва Валентина Васильевна. Я сейчас нахожусь в г. Махачкале, а раньше жила в станице Ярославской. Мне хотелось бы написать хорошее о хирургах Мамиеве Борисе Константиновиче и Хасане Гавриловиче (фамилию не помню).
   Я лежала в хирургическом отделении Ярославской больницы. Меня удивила забота, внимание, чуткость хирургов к нам, лежащим в их отделении. Я видела, как они трудятся. Как знания, время своё отдают больным, чтобы мы быстрей выздоравливали. У них нет определённых часов работы, нет выходных дней. Их можно видеть в палате рано утром и поздним вечером. Если есть тяжело больные, они остаются в ночь.
   Бывало, мы ещё спим, а Борис Константинович тихо войдёт в палату, поглядит на своих больных, все ли чувствуют себя хорошо, и только тогда проходит в свой кабинет.
   Сейчас вся наша страна готовится к празднованию 50-летия Великого Октября. В этот день чествуют лучших людей. И мне очень хочется, чтобы в числе многих, были упомянуты имена скромных тружеников хирургии Ярославской больницы.
   Борис Константинович и Хасан Гаврилович делают великое дело. Они возвращают здоровье людям.
   С уважением к Вам, Пугачёва В.В. г. Махачкала, ул. Гагарина 106, кв. 38".
   Нет, в качестве образца это письмо не годилось. Только я ни капельки не жалел, что нашёл его, а тем более, прочитал. Если вдуматься, что за причина подвигла обычную тётку на выступление
  в прессе, причем, в другом регионе? Личная выгода, самопиар? А может быть, в правду лечили так, что хотелось сказать спасибо?
  Это ж убиться веником! В сраной станичной больнице работали два хирурга!
  
   ***
  
   В этот день меня слишком рано отправили спать. В другой половине нашего дома не принято по ночам жечь электричество. Ложатся и встают вместе с солнцем. Не сказал бы, что дедушка Ваня такой уж кугут. Просто лошадь в хозяйстве. Она задаёт иной распорядок дня. Вроде всё как у нас, только в зеркальной проекции. Конфигурация комнат, метраж - до сантиметра. И мебель один к одному, и расстановка. А вот, запах другой, фотографии на стене другие. Нет у нас и часов "кукушка".
   Я долго ворочался. Сначала обдумывал текст письма, которое напишу сестре первого космонавта. Потом вспоминал поезд "Адлер - Владивосток", на котором ехали мы втроём: мамка, Серёга и я. Бесчисленные тоннели, долгий берег Байкала, мост через речку Амур, сахар из синих пакетиков, который, как ни размешивай, не хотел растворяться в горячем чае. Ещё - глухонемую девчонку, настолько красивую, что таких не бывает. На остановке в Чите, её отец ходил по вагонам и продавал самодельные поздравительные открытки с портретами дочери. Цветных фотографий делать ещё не умели. А вот, глухонемые уже тогда владели каким-то секретом. Цветы на пышной виньетке, губы девчонки и маленькое сердечко в её руках, были окрашены в розовый цвет. Я попросил мамку купить такую открытку. Думал, что сказочная принцесса хоть взглядом меня одарит. Только куда там! Даже не посмотрела, ушла вслед за отцом в другое купе.
   Кукушка давно спала. Маятник на часах отбивал секунды. Ночь впереди, да ещё полдня, не считая прожитой жизни. Как долго тебя ждать, поезд с востока!
  
   Глава 2 Проводник в прошлое
  
   Я проснулся, когда первая полоска рассвета просочилась сквозь щели в ставнях. Окна на половине деда Ивана с утренней стороны. Во дворе фыркает лошадь. Утки в закрытом сарае подняли гвалт. С такою худобой и будильник не нужен. Первой кричит самая борзая: "Ка-ка-ка!" За ней уже вся стая дружно скандирует ту же речёвку.
  И так, пока не откроют. Что интересно, орут исключительно самки. У селезней голос сиплый, пропитый. Их не слышно, а эти поднимут и мёртвого. Сладить с такой бедой можно единственным способом: всё поголовье пустить под топор. Точечные меры не эффективны. Вычислишь "главного оппозиционера", снесёшь горластую голову, а утром, чуть свет, такое же "ка-ка-ка", только с другим солистом.
   - Штоб вы повыздыхали! - в сердцах говорит дед Иван, бросает в телегу упряжь, идёт открывать.
   - Доброе утро!
   - Доброе, доброе, - бросает он на ходу. - Спал бы ещё, твои всё одно на базаре. Будешь потом в телеге носом клевать. Чи ты в туалет?
   - Не, - говорю, - нельзя мне сейчас спать. Мамка едет...
   А тот уже приоткрыл дверцу сарая, сам в сторону отскочил, а стая - сплошным потоком! По грязи, по спинам соседей, но уже молча. Лишь изредка возмущённое: "ка?"
   Лыска уже завтракает. На шее широкая торба с овсом, над нею глазищи в кровавых прожилках да рыжая чёлка.
   За калиткой, которая ведёт в огород, перебирает ветвями старая вишня, на которой живёт та самая мама сверчиха, что поёт нам по вечерам. За листьями, мокрыми от росы, не видать даже ствола, не то, что её домика. Дорожка вдоль окон тоже сырая, вся в шариках пыли. Наверное, ночью шёл небольшой дождик. То-то небо такое умытое! Рассветный воздух гулок, прозрачен.
   Баба Паша колдует у летней печки. На скрип калитки спросила не оборачиваясь:
   - Тебе яичницу с салом?
   Думала наверно, что муж. Кто ещё может подняться в такую рань, кроме Ивана Прокопьевича? Услышав моё "да", вздрогнула:
   - Ой, господи, Сашка! А я тебе всмятку хотела варить!
   Даже забыла сказать: "Твои ещё на базаре".
   Ну да, входная дверь на замке. За нею исходят мявом Мурка и Зайчик. Туда и сюда они обычно шастают через форточку, а ставни ещё закрыты. Ключ, как обычно, под тазиком...
   - Тебе точно яичницу с салом?
   Вот бабушка Паша! Аж сердце захолонуло!
   Завтракаем в маленькой комнате. Двор у Степановых такой же как наш, а стол на улице не поставишь. Всё плотно забито сараями, сарайчиками и сраюшками. Ещё и телега под окнами. Ну, лошадь в хозяйстве. Одной конюшней не обойтись.
   Дед Иван ест, как работает: раз, два и в дамках. Для Прасковьи Акимовны вилок не существует. Чтобы ложка с яичницей меньше тряслась, она поддерживает её куском хлеба. А я душеньку отвёл!
  Кубики сала обжарены до золотистой корочки. Надавишь зубами, а сок из них так и брызжет! Смёл свою порцию. Разводы желтка и жира вычистил хлебным мякишем.
   - Гля! - удивилась хозяйка. - А Ленка давеча говорила, что ты сало не ешь?
   Было такое дело. Бродили мы как-то с Витькой Григорьевым по грузовой площадке, охотились на воробьёв. Рабочие нас не гоняли: местные пацаны, не мешают и ладно. Подогнали тентованный ЗИС, начали открывать вагон-рефрижератор. А там полутуши, одна к одной, висят на крюках: мясо, кости, жир с пятнами крови. И запах умершей плоти, насыщенный, застарелый. Витьку ничего, а меня тогда чуть не вырвало.
   Не стал я, короче, мусолить эту историю за общим столом. Вот надо оно людям? Поэтому проявил военно-морскую смекалку и тоненько так, подогнал недвусмысленный комплимент:
   - Спасибо, бабушка Паша! У вас всё очень вкусно. Особенно сало.
   - Ну, слава богу! Хоть кто-то, да похвалил, - со вздохом, сказала она и полезла в буфет за конфетами.
   А дед Иван уронил дратву, которой чинил старые вожжи.
  
   ***
  
   Мои старики вернулись в начале восьмого. К этому времени я сделал всё то, что они не успели с утра. Обслужил ненасытных кур, обеспечил наш дом водой, открыл в комнатах форточки. Заодно починил радио. Подтянул скрутки на изоляторах, и оно заработало. Только "Дорогу в космос" перечитать не успел, хоть ближе к концу пролистывал целыми главами. В тексте о старшей сестре - лёгким пунктиром, вскользь. Оно и понятно, не сам же Гагарин эту книгу писал, процеживал факты через сито цензуры и плотно сажал на идеологическую основу, где красной нитью - патриотизм.
   Да, жило когда-то в нас такое объединяющее начало. То самое,
  "последнее прибежище" и т.п. Суть его проста и понятна любому совку. Это стремление стать лучше в работе, учёбе, спорте. Не для себя - для товарищей, рядом с которыми совок работает, учится и живёт в коллективе. Не приходит - уходит, не отбывает номер, а именно живёт. И мы были полными негодяями: топили за свой класс, свою школу, свой город, свою страну. Наверное, это чувство бросало хоккеиста под шайбу, солдата на вражеский дзот, а Юрия Гагарина в космос. Было когда-то такое понятие - коллективизм и слово "товарищ", до которого не все доросли.
   - Да что ж это за наказание! - всплеснула руками Елена Акимовна. - Сколько можно тебе говорить: не жуй, когда книжку читаешь, весь ум проешь!
   У людей старшего поколения было много смешных табу: не ставить на огонь чайник с кипячёной водой, не сажать гостя на угол стола, не спать на закате солнца. Теперь вот, ещё это!
   - Бабушка, - возмутился я, выплюнув леденец, - как можно проесть ум?! Кто тебе такое сказал?
   - Учитель сказал! - отрапортовала она с таким выражением на лице, как будто скрутила мне дулю. - Я ведь тоже когда-то в школу ходила.
   Ни фига себе! Такую ерунду помнит, а читать и писать так и не научилась!
   Наверное, эти мысли отпечатались на моём лбу. Чтоб добиться моей безоговорочной капитуляции, бабушка прочла наизусть:
  
   "Дедушка, голубчик, сделай мне свисток".
   "Дедушка, найди мне беленький грибок".
   "Ты хотел мне нынче сказку рассказать".
   "Посулил ты белку, дедушка, поймать".
   - Ладно, ладно, детки, дайте только срок,
   Будет вам и белка, будет и свисток!
  
   Последнюю строчку я слышал тысячи раз. Думал всегда что это народная поговорка, а оказалось - стишок из дореволюционной школьной программы. И так меня это удивило, что попросил:
   - Бабушка, я не запомнил. Ещё разок прочитай!
   - Некогда, - сказала она. - К поезду опоздаем. Дед Иван уже бричку выводит. И нам пора собираться. Сходи, шею помой, а я тебе костюм да рубашку поглажу.
   - Жарко в костюме! - заранее запротестовал я.
   - Не сахарный, не растаешь! - отрезала бабушка. - На люди едешь. Будешь там, как той чуня...
   Что это мы так рано? - Думал я, плескаясь под рукомойником. - До Курганной час на автобусе со всеми стоянками на маршруте. Поезд в пятнадцать сорок, а еще не и восьми? Потом сопоставил скорость нашей рабочей лошадки с расстоянием в тридцать кэмэ. Получалось, что можем и не успеть.
   Учитель учителю рознь, но в целом человек уважаемый. Перед
  ним даже старики первыми снимают картуз. Но не только поэтому нам помогали собраться в дорогу соседи из окрестных дворов. Так было принято. Бабушка Паша принесла букет георгин, Екатерина Пимовна напекла пирожков, а дядька Ванька Погребняков передал через старшего сына старое сиденье от ГАЗа. Потёртое, латаное, но зато на пружинах. Хоть будет не так трясти.
   Перед тем как присесть на дорожку, сходил я в сарай, вынес на улицу стеклянную банку с маками. Начал было букет составлять, но дед отсоветовал.
   - Оставь в тенёчке на верстаке. Квёлые они. Не довезёшь. Вот вернёмся домой с Серёжей и мамой, тогда и отдашь.
   - Ты, кстати, братику своему подарок какой приготовил? - интересуется бабушка Паша.
   - Помолчали, - командует дед. - Ну, с богом!
   - Счастливый путь!
  
   ***
  
   Лыска кобыла неторопливая. Подгоняй её, не подгоняй, идёт в одном темпе. Она перескакивает на рысь, когда бричка катится с горки и толкает её вперёд. Иначе никак. Суббота, на улицах людно. Мы в чистых одеждах на конной тяге. По тем временам обычное дело. Не "Москвич" конечно, не "Запорожец", но вполне себе транспорт. Даже свадебные процессии выглядели тогда ненамного богаче.
   Где-то на будущий год, играли мы в чашечки напротив двора дяди Коли Митрохина. У нас с атаманом "цоки", встали на линию плёси свои перебрасывать. А брат его младшенький Сасик, тот всё просадил, сидит себе, отдыхает. Тут из проулка, что по соседству, выруливает кортеж. Первым номером ЗИС со стоячими фарами и опущенным правым бортом. Кузов украшен коврами, россыпями цветов и снопами пшеницы. А в кузове Толик Корытько с невестой.
  Он в черном костюме при галстуке, а она в белом вышитом платье, на голове венок, разноцветные ленты стелятся по ветру. Красивая, спасу нет! Стоят они, что-то черпают из общей глубокой миски и швыряют по сторонам. Мы с Сашкой раззявили рты, а Валерка - тот чуть меня с ног не сшиб. Мечется в разные стороны и медяки с серебрушками в жменю гребёт. Кинулся я потом, да за ним разве поспеешь? Зато ничего интересного не пропустил. Там после ЗИСа двуколка ещё была. Свидетели в ней сидели. А сразу за ними три брички, примерно такие как наша, только на мягком ходу. Народу битком, весёлые, все орут, а дядя Петя мотоциклист на гармошке
  наяривает: "Ой, рано ранО, ранёшенько ранО..."
   К тому времени от старинных народных традиций сохранилась только внешняя атрибутика. Люди начали забывать очерёдность и суть обрядовых песен. Где свадьба, где сватовство, где смотрины? - уже в этом плане не отличить. Но хоть что-то ещё помнили. И то ладно.
   Валерка тогда двадцать восемь копеек насобирал, а я пятачок. Нашёл ещё, правда, двушку, но это уже потом, месяца через два. Она "рубо" заехала под скамейку и застряла между камней. Бросил в копилку.
  
   ***
  
   Дорог на Курганинск много. Между рекой и железной дорогой равнина нарезана на поля, к каждому из которых ведёт своя колея, чтобы водовоз на лошадке легко поспевал туда, где люди маются от жары. Автобусы здесь не ходят. Незнающий человек может и заплутать.
   - А за той вон посадкой, Редькина Машка дочечку родила...
   По неспешной беседе, сотканной из обрывков воспоминаний о судьбах людских, я понял, что и эта земля для моих стариков своя до квадратного метра. Пока они живы, её не измерить деньгами, не разобрать на паи.
   Письмо-предупреждение я вчерне уже сочинил. Был, дескать, в Болгарии по путёвке. Встретился там с местной знаменитостью - Вангелией Гуштеровой, которую все называют слепой провидицей Вангой. Услышав, что я из СССР, она попросила меня написать в больницу города Гжатска, где, якобы, работает медсестрой Зоя Гагарина, старшая сестра первого космонавта и сообщить, что брат её Юрий погибнет 27 марта 1968 года на учебном самолёте МИГ-15 УТИ вместе с инструктором, Героем Советского Союза Серёгиным. Получилось вполне складно и более-менее убедительно. Осталось придумать главное: обратный почтовый адрес и фамилию человека, от имени которого я напишу, дабы случайно никого не подставить.
   Чтобы не было скучно, захватил я с собой в дорогу журнал "Наука и техника г. Рига". Тот самый, что не успел дочитать на дне рождения кума. Как принес я его домой, так он и лежал на столе, всё руки не доходили. А ведь брал всего на три дня.
   Статьи там одна интересней другой: "Следы первобытности в нас самих", "Космическая вахта и психофизиологические ритмы", "Замороженный человек". И авторы не какие-то гранды, а молодые учёные, кандидаты наук Э. Циеленс, Е. Лебедев. В прошлой жизни я о них и не слышал. Но особую ценность для меня представляла серия коротких статей о подготовке американских астронавтов к лунной программе. Их даже Рубен прочитал. Циеленса не потянул, белковые функции - это для пятого класса сложно и непонятно, а про пиндосов чуть ли ни назубок. Не стал я ему рассказывать, что всё это, начиная со "спасательной лодки", которая будет страховать экипаж "Аполлона" в месте предполагаемой высадки, заканчивая конструкцией луномобиля, большая дымовая завеса. Зачем? Время
  придёт, сам убедится.
   В прошлом моём 1969 году, телек у нас был, но космическую эпопею американцев я не смотрел. К концу рабочего дня у матери начинала болеть голова, поэтому в нашем доме очень рано играли отбой. Не позже восьми вечера, дверь запиралась на ключ. Серега, который к тому времени учился в десятом классе, в дом пробирался через окно. Брат пробовал возникать, напирал на свою взрослость, но получал отлуп: дескать, закончишь школу без троек, поступишь в юридический институт, тогда, мол, и будешь ложиться спать хоть после полуночи.
   Так в моей жизни сложилось, что главную мировую сенсацию, о которой у нас говорили шёпотом и взахлёб, я пропустил. Но зато запомнил надолго. За излишнее славословие в адрес американцев на уроке истории, мамка поставила двойку сыну директора школы, реальному претенденту на золотую медаль. Его достойный папаша не замедлил с ответом и влепил мне трояк по черчению в итоговый аттестат за восьмой класс - единственный неуд, доставшийся мне на память о школе, за который меня никто не ругал.
   Устоявшийся мир справедливости и добра, в котором до этого так беззаботно жилось, покачнулся и с грохотом рухнул. От Сергея Петровича я такого не ожидал. Черчение было одним из любимых моих предметов, и трояк по нему я не заслуживал. Часами сидел за кульманом, в миру параллельных линий, штирихуя рейсфедером срез какой-либо хитрой детали. Более того, я частенько захаживал в квартиру директора, где царила геометрически строгая обстановка и точно такие же нравы. Со старшим его сыном - тем самым десятиклассником, что славословил американцев - мы выступали за школьную команду КВН "Русский сувенир". Поэтому и дружили несмотря на разницу в возрасте. В преддверии очередной игры, засиживались допоздна, придумывая сценарий приветствия и каверзные вопросы для конкурса капитанов. Тоненькая брошюра "КВН раскрывает секреты" была нашей библией. И сейчас помню:
  
   "А как было то в ту субботушку,
   В ту субботушку, в чистом во поле.
   Выбегали там две дружинушки
   По двенадцать молодцев без единого.
   Стали мяч гонять да по травушке,
   Подбираться к воротам сетчатым.
   Как ударил один добрый молодец,
   Улетел мяч выше облака летучего.
   Как ударил другой добрый молодец,
   Залетел мяч в царство тридесятое.
   Как ударил третий, белой ноженькой,
   Унесли фоторепортёра замертво.
   А вратарь лихих супротивников
   Пред воротами всё похаживает,
   Всё похаживает, насмехается:
   "Эх, медведи вы косопузые,
   Игроки вы все полусредние,
   Сколько вас голов, только нет голов.
   Как замах то у вас - рубль серебряный,
   А удар, у мазил, копеечный.
   Не в футбол вам играть - в дочки-матери..."
  
   Таким оно было, моё неторопливое время. И шутки другие, и расстояния. Проспал выпуск новостей - будешь довольствоваться размытыми картинками из газет, рассказами тех, кто смотрел "как оно было" и бронзовеющею цитатой в учебнике по истории.
   "Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества". Так скажет через два года Нил Армстронг, один из героев фильма о покорении человеком Луны. Нужно будет не пропустить. Хоть что-то останется в памяти, кроме ассоциаций.
   В прошлой моей судьбе, этот самый маленький шаг я впервые увидел по чёрно-белому телевизору, но уже на склоне тысячелетия, в программе Гордона "Собрание заблуждений". Ведущий изящно выпячивал нестыковки и ляпы на свободно доступном кино-фото-наследии НАСА. А я пожирал глазами всё, что не смог посмотреть в детстве. Больше всего почему-то запомнились кадры про лунный автомобиль, на котором рассекали пиндосы - аскетичную раму с вывернутым зонтом на корме, похожим на принимающую антенну радиоуправляемой игрушки.
   Конструкция смотрелась эффектно, но меньше всего подходила для открытого космоса и, кстати, была не похожа на фотографию в "Науке и технике", перепечатанную из американских источников.
  Закрытая капсула на широких колёсах возвышалась над грунтом метра на полтора, а может и больше. Потому что проникать в неё следовало через люк в полукруглом днище. А делать это ползком или на карачках, в условиях космоса проблематично.
   Судя по количеству окон, луномобиль был четырёхместным, с грузовым отсеком в корме и огромным аккумуляторным ящиком под ногами водителя, от низа кабины до центра передних колёс.
   "Вот так, - подтверждал мои мысли текст, - представляют себе американские конструкторы машину, которая будет перевозить космонавтов по бездорожью нашего естественного спутника".
   Дед глянул через плечо:
   - Что это там за павлин?
   - Где?! - Я не врубился, глянул налево, направо...
   - Да вон же, в книжке твоей...
   - А-а! - Я вслух прочитал заголовок и краткое пояснение, - "В помощь космонавтам. Учёные не знают, что ожидает первых космонавтов на Луне. Но уже сейчас в труднодоступных горных районах американские космонавты испытывают это лёгкое полукольцо, укреплённое за спиной. По мнению его конструкторов, это приспособление поможет космонавтам свободно преодолевать неровности лунной поверхности".
   - Дай-ка гляну! - он передал бабушке вожжи и нацепил на нос очки.
   - Гля! - откликнулась та. - Чи пра их туда занесёт?!
   - А чёрт его знает...
   Вообще-то дед метко выразился. Американец в космическом облачении был запечатлён на каменистом склоне с винтовкой М-16 в руках. Держал он её как рейнджер во время спецоперации, дулом вниз и немного наискосок. Правый палец был на курке, левая кисть удерживала цевьё. Скафандр был похож на тот, из кинохроники НАСА, только забрало шлема и бронежилет были чёрного цвета, да за спиной отсутствовал квадратный рюкзак. Вместо него к горбу был приторочен большой полукруг толщиной в руку и радиусом не меньше, чем рост человека. И видом своим, и пропорциями пиндос был похож на павлина.
   Без пищи для разума любая дорога кажется длинной. В этом плане рижский журнал был настоящей находкой. Дед теперь читал вслух, бабушка правила Лыской и задавала вопросы, а я напрягал память и в меру своих знаний всё пробовал объяснить.
   - Спасательная лодка на Луне, - громко анонсировал чтец.
   - Во как! - отозвалась Елена Акимовна.
   Хрен у них чё получится! - мысленно позлорадствовал я.
   - Группа американских учёных, - с выражением начал дед, - занятая разработкой программы "Аполлон", потребовала, чтобы на поверхности Луны в месте предполагаемой высадки астронавтов находилась, своего рода, "спасательная лодка". В случае, если небольшая лунная кабина... здесь по ненашенски, Сашка, прочти...
   - "Lunar Expedition Modul", - громко добавил я и ещё раз для ясности перевёл, - "Лунный Экспедиционный Модуль".
   - Ага! Если, значит, эта кабина, представляющая собой один из трёх отсеков космического корабля "Аполлон", при посадке на Луну потерпит аварию и не сможет вернуться обратно к кораблю, находящемуся на орбите, астронавты должны будут стартовать с Луны в "спасательной лодке". Предполагается, что такая лодка может быть доставлена на Луну заранее, при помощи ракеты "Сатурн-5".
   Я сидел и боролся с собой. Хотелось сказать, что эти статьи - частичка глобальной лжи и всё, что заявлено в них, не сбудется никогда. Потому, что нет у американцев ракеты-носителя, которая может вывести на орбиту сто сорок одну тонну полезного груза. И на моём веку точно не будет. А пресловутый "Сатурн-5" это пустая консервная банка, летавшая с мыса Канаверал в Атлантический океан, что доказали советские моряки, выловив пустую командную капсулу "Аполлона-13" после её приводнения в просчитанной точке.
   Только открыл рот, бабушка перебила:
   - Хлеба, - сказала, - надо купить. Вдруг вечером не успеем? - и повернула на Константиновку.
   Это она во время вспомнила. С хлебом у нас проблемы. Не то что бы дефицит, временные перебои. Можно купить, если вовремя занять очередь. К часу придёшь, точно не прогадаешь. В наш ларёк хлебовозка приезжает раз в день, после шестнадцати.
   На крыльцо магазина "Сельпо" они поднялись вдвоем. Я тоже покинул бричку и встал в стороне, чтобы размять ноги. Подвалили местные забияки:
   - Откуда?
   - С Лабинска.
   Отошли, разжав кулаки.
   В районных станицах наших пацанов опасаются. В армию-то всем уходить? Поймают возле военкомата, или на стадионе, во время смотра призывников - отметелят за милую душу и правых и виноватых.
   Дед вышел с обновой. Купил себе янтарный мундштук, чтобы сподручнее было курить "Приму". И бабушке улыбнулась удача. Хлеб в магазине был, меньше часа назад завезли. Он был горячим и одуряющее пах - полуторакилограммовый кирпич из колхозной пекарни. Вроде бы, мелочь, а даже у Лыски поднялось настроение.
  Та же дорога, поля да посадки, а уже так не выматывает.
   Елена Акимовна была при вожжах, Степан Александрович при журнале. Не только кума пробрала космическая тематика:
   - Как будут изучать образцы лунных пород? - громко спросил он.
   - А чёрт его знает, - ответила бабушка.
   - Это статья так называется, - важно пояснил дед и перешёл к тексту. - Предполагается, что два астронавта космического корабля "Аполлон" (если только им удастся высадиться на Луну) должны будут привезти около 22,5 килограммов лунного вещества. Эти образцы сначала будут выдержаны в течение 30-дневного карантина в условиях вакуума в Лунной приёмной лаборатории, которая строится сейчас в Центре пилотируемых космических кораблей в Хьюстоне...
   Не "кораблей", а "полётов", - автоматически откорректировал я. - Или дед случайно оговорился, или переводчик слажал. И тут мою голову посетила шальная мысль, переросшая в убеждение. А ведь пиндосы первоначально замахивались всего на один вояж! Судя по совокупности текстов, получается так.
   - Пока это лунное вещество будет обрабатываться для раздачи его исследователям всего мира, - не заметив ошибки, продолжал зачитывать дед, - некоторая часть подвергнется анализу в самой лаборатории при вакууме и защите с помощью биологических барьеров, чтобы устранить возможность загрязнения. В общей сложности с образцами лунной породы будет проделано 122 эксперимента в минералогии и петрологии, химическом и изотопном анализе, изучении физических свойств, а также биохимическом и органическом анализе.
   Точно переводчик говно, - мысленно констатировал я, - сам наверно не понял, во что превратил текст. И главный редактор не ловит мышей. Писанина на слух воспринимается слишком погано. Вон, как бабушка заскучала!
   - А вдруг поезд раньше придёт? - жалобно спросила она. - И будут Надя с Серёжей нас на вокзале ждать?
   Ну да, что ей все сенсации мира, если дочь приезжает, которая выжила, единственная из четырёх?
   Дед коротко хэкнул, перехватил вожжи. Наверно и ему стало стыдно.
   - Скорее мне пенсию до первого числа принесут, - ворчливо вымолвил он и добавил примирительным тоном, - через красное поле поедем.
   Полей на Кубани много, а вот красного я ещё ни разу не видел. Ни в этой жизни, ни в той. Неужели и там оранжевые маки растут?
   Бабушка заметно повеселела, сказала: "посунься, Сашка!" и углубилась в сумку со съестными припасами:
   - Проголодался, унучок? А я для тебя колбаски купила. Как ты любишь, без сала. Чем там тебя бабушка Паша кормила?
   - Яичницей с салом.
   - Так ты ничего не кушал?! - Елена Акимовна уронила в сумку бумажный сверток. - Просила ж её, чтоб всмятку...
   - Она и хотела. Это я попросил с салом.
   - Силком пхала небось? Воротимся, всё ей выскажу!
   - Тю на тебя! - изумился дед. - Что ты везде ищешь обиду? Он и при мне налегал на сало, когда мы вдвоём картошку пололи.
   - А что ж ты молчал, старый дурак?
   - Тако-о-е...
   Так вот, на ровном месте, вспыхивали в нашей семье словесные перепалки. Затухли они столь же внезапно:
   - Здесь остановимся. Сама хочу посмотреть, как Сашка ест сало...
  
   ***
  
   Все городки моего отрочества отличаются друг на друга только количеством населения. Удалишься от центра на пару кварталов и уже непонятно: в Кореновске ты, или Краснодаре. Точно такие же неровные улочки, саманные хаты, заезженные грунтовки. Частный сектор. В лучшую сторону отличается только Майкоп. И то потому, что его не прорезает река. С высоты он похож на шахматную доску. Это ближе к десятому классу, каждый из городов начнёт хорошеть по-своему. Но сохранились ещё такие места где время как будто бы остановилось. И в первую очередь, это касается железнодорожного
  вокзала Курганинска. Особенно со стороны перрона. С отделением братской Украины, уменьшилось количество поездов, проходящих по этой ветке. Поэтому всё осталось, как было: парковые скамейки с гнутыми спинками, бетонные вазы с миниатюрными пальмами и прочей экзотикой, зал ожидания с билетными кассами, пустующий даже зимой. Ежели и была какая-то реконструкция по мелочам, то её мало кто заметил. Менялись цветочки на клумбах, рост тополей, да колер фасадов.
   Сейчас он был тёмно бордовым. Солнечные лучи прошивали кроны деревьев и бросали на стены быстрые блики. На вокзальных часах пятнадцать с копейками. Точнее не различишь. Под острым углом большая стрелка засвечена. Да какая теперь разница? "Поезд
  110 "Чита - Адлер" задерживается на сорок минут", - только что объявили по громкой связи.
   Мы сидели на последней скамейке слева в тени раскидистой туи и ждали своего часа. А мимо сновали носильщики с номерными бляхами на груди. Потоки встречающих волнами накатывались на перрон, растекались цветастыми ручейками вдоль тёмно-зелёных
  пассажирских вагонов, чтобы потом схлынуть обратно, скрыться за нашими спинами, где в низком штакетнике, окружавшем периметр станционных строений, имелся достаточно широкий проход. Два человека при чемоданах спокойно могли разойтись. Здесь почему-то не принято выходить к поездам и обратно через парадные двери вокзала.
   - Вы тоже на сто десятый? - худощавая женщина буквально уронила огромные чемоданы около нашей скамейки.
   - Его ждём, - подтвердил дед. - Только мы никуда не едем. Встречающие.
   - Что вы! Сидите, сидите, - затарахтела тётка, увидев, что он поднимается на ноги. - Мне ещё нужно к автостанции за сумками возвращаться. И дочка у меня там. Я просто хотела кого-то из вас попросить за багажом присмотреть.
   - Не волнуйтеся, - успокоила бабушка, - за чемоданами я догляжу. Где поставили там и возьмёте. Вы дорогу показывайте, а мои мужики все остатние вещи перенесут. Сумки небось чижолые.
   Тётка была худой и мосластой. Узлы коленок толще лодыжек. Но летала она, как змей на лыжах. Перебирала своим циркулем сноровистей колхозного землемера. Короткие белые волосы так и вились на ветру, поднятом ей же самой. До выхода на вокзальную площадь, мы с дедом отстали шагов на пятнадцать, а оттуда ещё метров семьдесят по прямой. И я припустил изо всех мальчишеских
  сил, держа ориентиром эту стремительную фигуру. Вдруг потеряю из виду, а потом не узнаю в лицо? Внешность у тётки самая что ни на есть обыкновенная. Выгоревшие ресницы и брови, лёгкий загар, бескровные губы. И платьице как у всех. Ходи потом, спрашивай у людей: кому тут из вас сумки к поезду отнести?
   Догнал я её, короче, около одного из частных домов, в стороне от площадки, где всегда останавливались проходящие рейсы чтобы
  добрать пассажиров. Она была уже не одна. В окружении авосек и сумок на скамейке сидело голубоглазое чудо годочков шести-семи и читало газету "Смена". Чудо было в белом воздушном платьице с фонариками на плечах. Из прорехи в панаме прорывались на волю непослушные локоны. Нет, девчонка не делала вид, что она читает, а серьёзно и деловито скользила глазами по строчкам и шевелила губами. Тётка с налёта ухватилась за сумки, намереваясь поднять две самых больших и тяжелых, но осеклась: болезненно ойкнула, отступила к скамейке да, так и не разогнувшись, притулилась на краешек. Во всей этой согбенной фигуре проступило отчаяние.
   И мне стало её жалко-прежалко.
   - Зачем вы себя так убиваете? - с укором спросил я. - Наш поезд опаздывает на сорок минут. Дождались бы деда и спокойно, не торопясь, всё бы перенесли. Тут вещей-то от силы на две ходки: пять сумок и чемодан.
   "Ой, да меня теперь хоть саму неси", - отозвалась женщина, а девчонка, прильнувшая было к матери, серьёзно и строго глянула на меня. Только сейчас я заметил, что они очень похожи. Особенно глазами. Синими, в зелёную крапинку. Как у моей мамки. Нет, этим людям обязательно надо помочь.
   Дед бы, наверное, просквозил мимо, если б я его не окликнул. Ходоком он был никудышным со своей раненою ногой. Опять же, солнце слепило глаза, не дало проследить, куда повернул внук. Но как бы то ни было, он подоспел вовремя, когда мама и дочка уже собирались заплакать. Я на такие вещи с детства смотреть не могу. В сторону отошёл.
   Привокзальная площадь томилась в ожидании вечера. Когда-то по ней пролегали две улицы, но после прокладки железной дороги наполовину снесли целый квартал. Убрали пирамидальные тополя, оставили только те, что росли по периметру. Оставшийся частный сектор больше старались не беспокоить. Киоски, закусочные, как, впрочем, и сама автостанция, держались на расстоянии от домов и заборов. Это потом, на сломе тысячелетий, земля, на которой живут люди, станет товаром, сулящим стабильные обороты. Естественно, её выкупят, что называется, наперегонки. Вместо двора, недалеко от которого мы привязали Лыску, нежданно негаданно вырастет большая шашлычная. В отпуск приехал, не было, а уезжал - стоит.
  Дед, кстати, туда и наладился. Хочет, наверное, на телеге всё разом перевезти: и шебутную тётку, и дочку её, и вещи.
   Сказал мне: "Жди здесь. Людям спокойнее будет. С таким характером...", - и ушёл.
   Я вернулся к скамейке. Подопечные немного подуспокоились. Женщина смотрела вперёд остановившимся взглядом, а белокурое чудо снова уткнулось в газету "Смена". Не до меня, хватает своих переживаний.
   Из репродуктора автостанции звучала Эдита Пьеха: "Вышла мадьярка на берег Дуная, бросила в воду цветок..."
   Вот блин! Только не помнил, что эта песня вообще когда-то была, а услышал первую строчку - весь текст могу повторить. И не только его. У всех популярных шлягеров моего детства, имелось альтернативное содержание. В данном конкретном случае оно было
  таким:
  
   "Вышла дурная на берег Дуная,
   Бросилась вниз головой.
   Вышел усатый в штанах полосатых,
   Бросился вслед за дурной.
   Этот пример увидали словаки
   Со своего бережка,
   Стали показывать голые сраки,
   Их увидала река..."
  
   В песенном плане, народное творчество было неистощимым. А что? - телевизора нет, интернета ещё не придумали. И если одно и то же люди слышат день через день по нескольку раз, ассоциации будут. В перспективе на полвека вперёд, со словаками они угадали.
  
   "Здесь живут мои друзья,
   Старшина, сержант и я.
   Они как звери смотрят на меня..."
  
   Менялись несколько строф и поди угадай, что это "Московские окна".
  
   "Топ, топ, топает Иван
   С папиной получкой в ресторан..."
  
   Это без комментариев. Но было и так, что два слова вышибали из песни весь патриотический пафос, как в случае с композитором Туликовым и его "Будущим гимном России". После "Родина, тебе я славу пою, Родина, я верю в мудрость твою. Все твои дороги, все твои тревоги я делю с тобой, земля моя", какой-то подлец ввернул:
  
   "Дай мне любое дело,
   Чтоб очко потело.
   Верь мне, как тебе верю я!"
  
   Если в тексте не находилось словесных ляпов, пародистов это не останавливало. В полюбившуюся мелодию втискивались слова, не имевшие ничего общего с авторским замыслом:
  
   "Чуть засветит луна над оградой,
   Все покойники разом встают.
   Три скелета, скелета танцуют на кладбище,
   Остальные "Джамайку" поют...
   Будут новые жить поколенья,
   Будут боги друг друга сменять,
   Но скелеты, скелеты, скелеты на кладбище
   Будут румбу и твист танцевать".
  
   Цокот копыт по булыге прервал мою "Встречу с песней".
   Женщина попыталась подняться, но снова осела.
   - Сидите, сидите! - издали забеспокоился дед, - нельзя вам сейчас шевелиться.
   - Лошадка!!! - голубоглазое чудо, в два поворота на заднице съехало со скамейки и, не разбирая дороги, помчалось к телеге. - Настоящая!!!
   "Осторожнее, Геля!", испуганно вскрикнула мать, но дед уже осадил Лыску.
   - Сашка, - сказал он мне, - сбегай-ка на вокзал, узнай там насчёт нашего поезда. Может, до отправления успеем в медпункт?
   Геля, думал я на бегу, - по-взрослому Ангелина. Как пить дать городская. В глубинке таких имён не дают. Достанется же кому-то с тёщей в придачу! Это ж не баба, а чёрт те что и сбоку бантик. Ума не хватило купить билет на прямой рейс. Вот представить себе не могу, откуда они с таким количеством багажа ехали на автобусе?
  И себе проблема, и людям. Мы вот, спешили на встречу, а попали на проводы.
   По станции объявили о прибытии московского поезда. Люди пришли в движение, разделились на группы, выстроились у края перрона. Но свободных мест на скамейках всё равно не осталось. Бабушка пересела ближе к охраняемым чемоданам и не спускала с них глаз. Меня обнаружила только когда я к ним подошёл:
   - Да что ж вы так долго?! - Не дав мне промолвить и слова, поднялась на ноги. - Тут посиди, я в отхожее...
   Не успела Елена Акимовна сделать десяток шагов, её заслонил силуэт габаритной старушки с деревянной клюкой, служащей для поддержания веса. Остановившись вплотную с моими коленками, старушка достала из обшлага кацавейки такой же большой носовой платок и принялась вытирать пот. Я тут же поймал сразу несколько осуждающих взглядов
   Хочешь, не хочешь, а нужно вставать. Иначе так застыдят те же соседи по станционной скамейке, до вечера будешь краснеть. Все они слышали наш разговор, все знают, что бабушка скоро вернётся. Все, наконец, не хуже меня понимают, что квадратные сантиметры, которые я только что занимал, ничтожная величина. Вряд ли на них поместится даже одно полужопие этой большой старушки. Доводы обществу побоку, если мальчишка сидит, а женщина с тросточкой стоит, как внезапно проснувшаяся совесть. Так быть не должно. Нет, дети, конечно, единственный привилегированный класс. Лет до пяти мне тоже уступали место в автобусе и без билета возили на поезде. Пришло время платить по долгам.
   Я встал вовремя. И встал не один. Старушка ещё скептическим взглядом оценивала освободившееся пространство, когда с центра скамейки поднялись и шагнули вперёд два седых мужика:
   - Садись, мать, передохни!
   - Спасибо сынки, на том свете передохну - отозвалась она неожиданно звонким голосом. - Некогда мне, деда иду встречать. Увидит мой Арся, что нет его бабки поблизости, возьмёть ещё, да помрёть с горя: кто ж ему жрать то будет готовить?
   - Вы какой поезд встречаете? - спросил я на всякий случай.
   - Сто десятый, дальневосточный. С других направлений билет не купишь, очередь на неделю вперёд.
   - Он разве не опаздывает?
   - Опаздывает. Но в справке сказали, что будет через тридцать минут. Ладно, пойду. Нумерация с головы, мне ещё во-она куда надо чимчиковать! - словоохотливая старушка обозначила свой маршрут долгим как "вона" взмахом клюки в сторону станционных подсобок у дальнего края перрона, откуда уже медленно нарастал протяжный гудок московского скорого.
   Вот и ещё одно забытое слово, думал я, попеременно попирая ногами бока охраняемых чемоданов. По-пацански, "чимчиковать" это значит, вальяжно идти, никого в округе не опасаясь. Откуда оно в лексиконе сельской старушки? Наверное, продвинутый внук на улице подобрал, в хату принёс и так удивил стариков, что даже у них прижилось. Помнится, и Елена Акимовна как-то сказала деду "не возникай!" Нет, по большому счету, какие толерантные люди живут в моём старом времени! Им ни капли не западло повторять следом за внуками всякую ерунду или, как они говорят, подражать. Это мы как чёрт ладана сторонились "ихних": пусунься, попнись,
  вечёрошный, утрешний, городчик, серпок... Они хранители слова, а мы... буду жив - донесу.
   Фирменный поезд номер один "Москва - Адлер", пришедший на смену "Голубому экспрессу" года три-четыре назад, был ярко красного цвета, с выпуклым молдингом ниже окон и накладными буквами "Рица". Постепенно сбавляя ход, он важно прошествовал вдоль опустевших скамеек. Людская волна качнулась, разбилась на ручейки, которые растеклись каждый в своём направлении.
   - Сашка!
   Я обернулся.
   - Девчонку прими!
   Дед ступал тяжело. Судя по перекосу спины, сумка, которую он нёс в правой руке, была тяжелей чемодана. Чудо в панаме пыталось ему помочь, вцепившись ручонкой в хлястик замка, и не давало тем самым, вольно шагнуть. Они вышли на перрон через двери вокзала, с того направления, за которым я не следил. Хорошо хоть, услышал в лязге и гомоне и побежал, лавируя между людьми. Параллельно со мной, ни на йоту не отставая и не забегая вперёд, мягко скользил третий вагон. Если б не перестуки колёс, полная иллюзия статики.
   Увидев меня, дед поставил ношу на землю, дабы сменить руки.
  Ангелина зыркнула исподлобья, сомкнула губы в тонкую скобочку. Всем своим видом девчонка давала понять, что меня она, с горем пополам, терпит. Но не больше того. Если бы не нужда, чихала она на всех с большой колокольни. Вот бука, даже руку не подала! Так мы с ней и дошли до скамейки, на пионерском расстоянии друг от друга. Я почему-то слегка робел, остался стоять среди чемоданов и сумок, когда дед ушёл за второй партией багажа. Зато Ангелина почувствовала себя более чем комфортно: достала из игрушечной сумки газету "Смена" и развернула её на той же самой странице. Это меня конкретно задело.
   - Знаете мадмуазель, - сказал я, без скидки на малый возраст наглеющей пигалицы, - я бы на вашем месте не шевелил губами, делая вид, что умею читать, а следил за своими вещами. Мне оно уже надоело.
   Чудо взмахнуло ресницами, покраснело и пискнуло:
   - Я ещё маленькая, а ты большой. Воры тебя испугаются, а меня нет. И вообще, советские люди друг другу должны помогать.
   Последнее утверждение я тоже когда-то помнил, да с годами забыл. Забрало:
   - Ладно, мир.
   Напротив нас скрипнул пятый вагон. Тронулся с места. Судя по железным грибам воздуховодов, растущим на крыше через равные промежутки и надписи "мягкий" - плацкарт.
   - Что у вас в сумках такое тяжёлое, с места не сдвинешь? - спросил я примирительным тоном.
   - Книги, - ответила Гелька.
   - Куда столько?
   - В подарок. Это для школьной библиотеки. Там мама моя когда-то училась, - пояснила она и добавила после паузы, - У нас ведь, самая читающая страна.
   - Ты тоже умеешь, или так, немножко... придуриваешься?
   Пока я подбирал подходящее слово, девчонка раскрыла газету и затарахтела как пулемёт:
   - "Кто из нас не слышал о чудесах, творимых современной медициной? Кто не читал и не пересказывал друзьям короткие телеграфные сообщения, расходящиеся по всему миру, о сложнейших и искуснейших операциях на "сухом" сердце, о выдающихся победах наших нейрохирургов - вчера ещё немыслимых, невозможных победах, одержанных в вечной борьбе за здоровье и счастье человека, которую ведут врачи? Имена "чудотворцев", ведущих хирургов и клиницистов, известны широко, их знают все. Ну а часто ли случалось вам задуматься о том, как была одержана очередная, новая победа медицины? Ведь сегодня исход в каждом таком тяжёлом и долгом сражении, решает не только врач, но и техника. Любому, самому талантливому врачу нужно оружие, иначе он бессилен..."
   После лихого начала, которое меня просто обескуражило, мне стало казаться, что девчонка не читает, а декламирует. Последние два предложения она без запинки произнесла, оторвавшись от газетной строки и подняв очи горе.
   - Стоять, - скомандовал я и ткнул пальцем в центр второй колонки. - А ну, здесь почитай!
   В ход пошёл указательный палец, который то закрывал нужную строчку, то перескакивал через одну. Гелька мэкала, выдавливая из себя слоги, которые не хотели складываться в слова, пока это дело надоело и ей.
   - Так нечестно, - сказала она. - Здесь буковки маленькие. А наизусть я ещё не успела выучить.
   По совокупности предложений, которые чтица умудрилась "намэкать", я понял, что в заметке рассказывается о ленинградском объединении "Красногвардеец", которое, по идее, должно быть причастно к "оружию" для врачей. Есть, оказывается, в нашей стране и такое.
   Нет, странный всё-таки выбор для девчонки дошкольницы. По мне, так была лахва транжирить своё время на скучную газетную хрень, когда под ногами полная сумка книг. Достала бы что-нибудь из школьной программы. Томик Гоголя, например. "Чуден Днепр при тихой погоде", "Знаете ли вы украинскую ночь", или это: "Какой русский не любит быстрой езды". Там буквы крупней и на будущее сгодится, когда на уроках литературы начнут задавать.
   Все эти доводы я сконцентрировал в коротком вопросе:
   - И охота тебе учить наизусть разную ерунду?
   - И вовсе не ерунду! - подпрыгнула на заднице Гелька. - Тут про моего папу написано!
   Про папу? Это другое дело! Я сунул свой нос через девчоночий локоть и несколько раз пробежался глазами по строчкам в поиске имён и фамилий. Таковых не было, ни в начале статьи, ни в конце. Походу, девчонку развели на святом. Как же теперь не разрушить её веру?
   - Что, не нашёл? Эх ты, экзаменатор! - указательный палец с обгрызенным ногтем ткнулся в последний абзац. - Мама сказала, что здесь.
   Матюкая себя за невнимательность, я послушно прочёл вслух:
   - "Свои обязательства молодые рабочие "Красногвардейца" выполнили с честью. Незаменимая при сложных хирургических операциях новая комплексная биохимическая установка для экспресс-анализа крови "БИАН-120" удостоена медали ВДНХ. Завоевали медали и операционный микроскоп и новый, более совершенный аппарат "искусственное сердце и лёгкие". Высокую оценку врачей получил "ЭЛКАР" - электрокардиограф на 2, 4 и 6 дорожек. Люди в белых халатах получили в свои руки новое совершенное оружие".
   На этом статья заканчивалась.
   - Всё! - констатировал я, в душе матеря по матери женщину-скорохода.
   - Как это всё? - опять возмутилась девчонка. - А рядом с фотографией папы разве ничего не написано?
   Оба на! Как же я раньше не посмотрел?!
   Чёрно-белые газетные снимки, растиражированные способом офсетной печати, не отличались портретным сходством. Только зная конкретного человека, можно было сказать, он это, или не он.
  Из тьмы, в которой угадывались очертания незнакомых приборов, проглядывали два светлых пятна: воротник белой рубашки да лицо Гелькиного отца. Типичный совок, технарь. В профиль высокий лоб, плотно сжатые губы, вздёрнутый нос с горбинкой. Выражение глаз скрывали очки. Умный зараза!
   - Что ж ты молчишь? - Чудо в панаме дёрнуло меня за рукав.
   - "На снимке инженер-конструктор комсомолец Сурен Синенко, принимавший участие в разработке новых приборов, награждённых медалями ВДНХ", - с расстановкой прочёл я и удивился вслух. - А почему Сурен? Он что, армянин?
   - Это мой папа! - гордо сказала Гелька. - И никакой он не армянин. Его так назвали в честь Бакинского комиссара Сурена Григорьевича Осепяна...
   - Оссподи, да что ж это мы такие худые?!
   Бабушка вклинилась в разговор, будто бы никуда со скамейки не отлучалась. Захлопотала, засуетилась над Гелькой, как квочка сзывающая цыплят. Я глазом моргнуть не успел, а та уже нырнула ей под крыло и с аппетитом наяривала бутерброд с колбасой.
   - Чьи ж мы такие красивые?
   - Мамина с папой.
   - И как же твою маму зовут?
   Сказать что контакт был налажен - значит, ничего не сказать. Такое впечатление, что он был всегда. Будь Гелька на моём месте, она бы точно заревновала. Это я понял по виноватому взгляду. Ведь среди множества детских табу, которые непринято нарушать, особняком стоит монополия на чужую любовь.
   Спору нет, девчонка она законная, но жрать, наверное, хочет больше, чем позволяет хорошее воспитание. Поэтому я решил не отсвечивать, не портить барышне аппетит, а сходить на разведку.
  Благо, время тянулось ни шатко ни валко. Может быть потому, что на циферблате вокзальных часов отсутствовала секундная стрелка.
  Смотришь вприщур - как будто навечно застыла, только взгляд отведёшь, а она - раз - и вперёд! С каждым таким рывком в душе нарастала тревога. До прибытия дальневосточного поезда осталось всего двенадцать минут, а ситуация в общем и целом, по-прежнему была аховой. Нет, мою мамку мимо Курганной не завезут. Чуть что, проводник поможет выгрузить вещи. Это его работа следить, чтобы пассажир не проехал нужную станцию. Но хочется, чтобы всё было как тогда, в прошлом моём детстве. Не нравится мне сегодняшняя альтернатива, а что делать? У девчонки кругом засада. Куда ей, с больной матерью?
   Я только подумал о женщине-скороходе, и тут же увидел, как её выводят из центральных дверей вокзала двое в белых халатах: врач и, наверно, медбрат. У того что постарше, на левом нагрудном кармане зелёными мулине были когда-то вышиты инициалы. От стирки стежки разошлись, растрепались, и буквы стали похожи на росчерк в конце автографа. Мужики тихо переговаривались время от времени переходя на латынь. Первый всё время спрашивал, другой отвечал. Можно было понять, ху из ху. Оба, не напрягаясь, тащили по сумке, свободной рукой поддерживали больную под локоток. Сзади них упирался дед. Ему опять выпали книги. Я, было дело, порывался помочь, да какой из меня помощник? Не мешает и ладно. Гелька забыла про бутерброд, сорвалась с места, полетела галасвета, распахнув руки крестом:
   - Ма-ма-а!!!
   И в это время по станции объявили о прибытии нашего поезда.
  Со стороны площади потянулся народ. Там тоже был небольшой сквер, и стояло много скамеек.
   Доктор остановился, намётанным взглядом окинул перрон,
  хирургически точным движением воткнул свою ношу между двумя чемоданами и сказал, будто бы поставил диагноз:
   - Третий вагон это здесь. А вам, Степан Александрович, во-он до того тополя нужно идти...
   Он ещё продолжал говорить, типа того что не переживайте, всё будет тип-топ, за посадкой больной без вас проследим. Доносилось и "спасибо" от Гелькиной матери. Только мы уже подхватились. Не до вежливости: нам нужно бежать, им тоже пора чемоданы и сумки ближе к вагону переносить. Из точки, где рельсы сходятся в линию, с разворота ударил направленный луч прожектора, поперхнулся дымом и сажей прерывистый паровозный гудок.
   У приметного тополя машинист сбавил ход. Сплошная зелёная линия зачастила пунктиром вагонов. Я бежал и бежал туда, где из облака пара стремительно нарастал округлый фронтон с выпуклой ребристой звездой. Перрон оборвался низкой бетонной ступенью. Перестук паровозных колёс сравнялся по частоте с ударами сердца. Дышащая жаром громадина громыхнула мимо меня белым титром предупредительной надписи: "До контактного провода один метр. Остерегайся контактного провода!" А высоко в окне флегматично курил мужик в замасленной фуражке с устаревшей эмблемой на синем околыше: крест-накрест молоток и разводной ключ.
   Я оглянулся. Дед отстал ненамного. Метрах в десяти от меня мерно вздымалась трость с чёрной эбонитовой ручкой и резиновым набалдашником. Из-под покосившейся шляпы, сбитой на самый затылок, в ложбину над переносицей стекал пот. Елена Акимовна тоже включила форсаж. Почти поравнялась с давешней габаритной старушкой, которая, опершись на клюку, смиренно ждала своего Арсю. Сильней скрипнули тормоза. Смазанные лица за окнами обрели очертания. А вот и третий вагон, в котором поедет Гелька.
  Теперь можно не торопиться. Если врач ничего не напутал, мы типа того что пришли.
   В ложбинах на стволе тополя бегали муравьи. За будыльями скошенного бурьяна извивалась узкая улочка. Скрипел колодезный журавель, натужно лаяли псы. По-над дворами сновал чёрно-белый кобель с обрывком цепи на ошейнике и обсыкал все заборы подряд.
  Эту картинку я никогда раньше не видел. Чуть вслух не сказал, что в прошлый раз мы встречали мамку не здесь. Да спохватился, язык прикусил. Не было у моих стариков этого прошлого раза. А если и был, так разве ж они вспомнят?
   Вагон беспересадочного сообщения, более известный в народе под названием "прицепной" был тёмно-зелёного цвета и отличался от остальных только тем, что в нём ехала мамка. Поди угадай, что в него садились во Владивостоке, если на табличке написано "Адлер - Уфа".
   - Надя! - вскрикнула бабушка и подалась вправо, - туда с чемоданом пошла!
   Вот и скажи после этого, что она немного подслеповатая. Это сколько же надо прожить, чтобы вот так, безошибочно выхватывать из толпы лица своих чад. Не знаю как дед, а я в шевелении за окном мамку не различил. Вагон был ещё закрыт, но мы, не сговариваясь, ринулись следом за бабушкой, в сторону рабочего тамбура. К нам постепенно подтягивалась большая старушка с клюкой, бежали ещё несколько человек, судя по отсутствию багажа, тоже встречающие.
  Мало-помалу, вежливо, но напористо меня отодвинули в сторону.
   Лязгнула дверь. Из проёма знакомо дохнуло запахами долгой дороги. Проводник зафиксировал на защёлку откидную площадку, спустился на землю, встал справа от поручня.
   - Стоим семь минут! Успеете все!
   Голос горловый, сухой и скрипучий, как щепка, угодившая под зубья ножовки, казался знакомым. Вроде тихо сказал, а услышали все. Ну да, я не ошибся. Это лицо вряд ли с кем перепутаешь. Как сказала бы бабушка, "нос плюский, глаз узкий, совсем русский". Эвенк, наверное, алеут, или представитель какой-то другой малой народности. Три года назад, навсегда покидая Камчатку, мы ехали в точно таком плацкартном вагоне, с этим же самым проводником. Он ругался на каждой стоянке. Гонял инвалидов на самодельных тележках (три коротких доски с поперечинами, вместо колёс четыре подшипника, в руках деревянные толкачи, вроде затирок для штукатурки), не пускал их на свою территорию, просить денег на водку. А вот с пассажирами был он корректен и вежлив. Правда, будил иногда своим ненавязчивым предложением чая. Как сейчас вижу ажурные подстаканники с логотипами Министерства путей сообщения. Проводник разносил их желающим по четыре штуки в каждой руке, привычно лавируя в узком проходе между пятками отдыхающих граждан. А вот стаканчики были тонюсенькими, с тремя беленькими полосками чуть ниже обреза.
   Мы ехали в самом конце вагона: мамка, Серёга, я плюс дядька, которого мы с братом приметили ещё на "Советском Союзе", когда искали столовую. Ноги нас принесли в ресторан. Спустились на пол пролёта по широкой парадной лестнице отделанной красным деревом и остолбенели. Так роскошно бывает только в королевских покоях. Под ногами ковры золотистого цвета, на стенах панно и узоры, вычурные светильники в бронзовой фигурной оправе. А в центре под потолком, огромным выпуклым кругом, - картина с ажурной подсветкой и плафонами по краям. В такие места нужно пускать за деньги просто "на посмотреть". Доводилось мне потом бывать в Эрмитаже и Лувре - никакого сравнения. "Чистенько, но бедненько".
   Перед тем как окончательно отступить, наши глаза выхватили из пространства ближнюю перспективу: круглый стол, застеленный ослепительно белой скатертью, три широких мужских спины и наш будущий сосед по отсеку. Отодвинув в сторонку кресло, он стоял с бокалом в руке и произносил тост.
   А вот в поезде этот дядька вёл себя смирно. Не пьянствовал, не шиковал. Один единственный раз купил себе пива на станции Зима. Это между Ангарском и Тулуном, там пассажирские поезда всегда долго стоят. Вышли и мы с Серёгой пробздеться, копыта размять. Пару минут всего и простояли. Больше не довелось. Мамка купила у тёток горячей картошки с мясом и загнала нас обратно в вагон. Я и на вокзальное здание не успел, как следует, насмотреться.
   Вот где красота! Обычный на первый взгляд одноэтажный сруб с башнями, мезонинами и слуховыми окнами, обшитый вагонкой. Но с таким уважением к людям, себе и семейному ремеслу делали его местные зодчие, что не могли не вызвать такого же душевного отклика. В наше бы время набрали стены из неструганых горбылей, прокинули по нутрянке синтетический утеплитель, сховали его под пластиковые панели, а наружку облагородили сайдингом. А вязь, многоуровневая резьба - для этого душу надо иметь, большую и щедрую, чтоб всё из неё выплёскивалась наружу.
   В общем, создали шедевр мужики по единому замыслу. Там где нет архитектурных изысков, листовое железо на крыше в два ската, обшивка на стенах в строгую вертикаль и узоры параллельно земле. Зато у парадного входа, где навес плавно перетекает в выдающиеся вперёд мезонины, фантазию прорвало. По верху фасада прошлись сразу несколько размашистых линий. За ними уже - по второму, по третьему плану - ёлочки, ромбы и весёлые солнечные лучи. Даже железо по крыше пустили косым квадратом, как впрочем, и раму на слуховом окне. Всё, главное, в ритм, всё в такт этой положенной на дерево песне.
   По-хорошему, такую работу надо было олифить и бесцветным лаком вскрывать, да денег в казне не нашлось. Заляпали масляной краской: где голубенькой, где салатной. Пришпандорили вывески, транспарант про восьмой пятилетний план. По скату до конькового бруса пустили два уголка. К ним прикрепили мегафон "колокол" и часы без секундной стрелки. Всё в целом смотрится весело, но не та красота, структура дерева ни фига не играет.
   Вот такая Зима на Восточносибирской железной дороге. Людей на перроне много, но почти все они пассажиры нашего поезда. Из местных только старушки с корзинками. Ходят от вагона к вагону и продают домашнюю снедь. Милиция их не гоняет, да и не видно её, той милиции. Все люди, все понимают что такое казнь общепитом по ресторанным ценам. Картошка у бабушек вкусная, мясо вообще замечательное. На вкус отдаёт какой-то лесной ягодой. От разовых тарелок из толстой фольги всё ещё идёт пар. По форме они похожи на песочное пирожное "корзиночка" по двадцать две копейки за штуку. Только большие и гнутся.
   - Мальчишки, пожалуйста тише!
   Сквозь приспущенное окно доносится звуки знакомой мелодии и проникновенный голос Марка Бернеса - героя едкого фельетона "Звезда на "Волге" из книги "Смех дело серьёзное", которую мама перечитывает в дороге. Только Бернес всё равно её любимый певец. Я тоже с удовольствием слушаю его незабываемый речитатив:
  
   "Хотят ли русские войны?
   Спросите вы у тишины..."
  
   Ну да. Зима не была бы Зимой, если бы не щеголяла песней своего молодого, но уже знаменитого земляка. Был, кстати и у неё альтернативный текст:
  
   "Хотят ли русские вина?
   Спросил у бога сатана..."
  
   Заслышав первую строчку, я обижался и отходил в сторону. В душе закипал протест: как можно издеваться над такими стихами?! Наивность конечно, но если бы все поступали так, да всю свою жизнь.
   Песня ещё звучала.
   - Да не хотят русские той войны! - ликующим тоном сказал сосед, отталкиваясь спиной от узкого торца переборки. - Пива они хотят!
   Крупные капли влаги срывались с боков запотевших бутылок, которые он прижимал к груди, сочились сквозь пальцы и падали на линолеум пола. И я неожиданно вспомнил, что зовут его Андреем Петровичем, что он отпускник и едет в Сочи, к младшему брату...
   - Арся! Арся, я тут!
   Схлынуло. Суховей ударил в лицо запахом угольной пыли. Со мной несомненно что-то произошло. Я вспомнил поездку в поезде "Владивосток - Адлер", будто она случилась не чёрт знает когда, а всего три года назад. И не только её. Далёкое детство выглянуло из прошлого, приблизилось, стало отчётливым, выпуклым, обрело новые эпизоды и какую-то хронологию.
   Я чуть не заорал: "нет!" и судорожно вцепился в остатки того что пережито и прожито, с мистическим ужасом предвкушая, как эти новые файлы начнут заменять собой, стирать, форматировать следы моей взрослой сути.
   А что? Все умирают... - мелькнула запоздалая мысль.
   - Стоим семь минут! Успеете все!
   Я с ненавистью взглянул на этого "грозу инвалидов", как будто бы он - мой проводник в прошлое и виноват во всём, что сейчас со мной происходит. Глянул и вспомнил, как он разрыдался, когда мамка ему отдала трёхлитровую банку сока лимонника. Почти полную. Без трёх чайных ложек.
   - Возьмите, - сказала. - Всё равно будем оставлять. Куда её в дорогу без крышки? А вам пригодится.
   Вытирая глаза, проводник отступил к своему купе, но вскоре и вернулся в парадном кителе, при петлицах в малиновой окантовке. А на нём орденов и медалей - как Мамай наединоросил. Он долго стоял перед нашим столом, прижимая к груди злосчастную банку, переминался с ноги на ногу, рассказывал, как воевал и благодарил, благодарил...
   Не только мы, даже соседи по боковушкам были ошеломлены: это ж надо, столько эмоций из-за какой-то кислятины! Откуда нам было знать, что лимонник это лекарство и такой дефицит, что его не встретишь в продаже. А нам он достался на "Советском Союзе", в нагрузку к дюжине флотских тельняшек и куртке-москвичке для деда. Причём, не одна банка, а целых четыре, по семьдесят две копейки за штуку. Много чего тогда продавалось "в нагрузку". Например, сахарный песок. Полкило к еженедельнику "Футбол".
   Я понял, что память о прожитом не умерла, когда снова увидел мамку и то ли подумал, то ли сказал: "Ну слава богу, дожил". А вот радости не было. Её погребло под собой бездонное чувство вины, которое я испытывал все последние годы. Особенно после того как мамка сломала ногу. Как это подло, идти на работу, понимая, что в доме беспомощный, психически больной человек, которому никто не поможет сесть на горшок, не подаст кружку воды. А я уходил. Ещё и злорадствовал, что теперь-то уж точно она никуда из дома не забежит. Подлое время! Жизнь заставляла рубить бабосы на всех фронтах. А иначе никак. Нам нечего было бы жрать...
   Мамка спустилась с нижней ступеньки осторожно, чтобы не подвернулся каблук. Повернулась ко мне. Присела. Запечатлела на
  мокрой щеке дежурный, сухой поцелуй.
   - Ну как ты?
   - Нормально, - ответил я и добавил, боясь, что забуду. - Ты приходи к нам в восьмую школу. Илья Григорьевич пообещал взять
  тебя на работу.
   Но она не расслышала. Верней, не успела расслышать. К ней уже жадно тянулись лица и руки моих стариков.
   - Дочечка!
   Объятия, поцелуи... первый вопрос, естественно, о Серёге.
   - Я разве не писала? В санатории он...
   Наверно писала. И в этот, и в прошлый раз. Да только опять не дошло. В нашей огромной стране люди и письма перемещаются с разной скоростью. Так будет до тех пор, пока эпистолярный жанр не отомрёт за ненадобностью. Его не надолго переживут и те, кто умел доверять свои мысли бумаге. А пока... под охи и ахи бабушки
  я обхватил колени своей мамки, прильнул к ним всем своим телом и громко сказал:
   - Прости!
  
   Глава 3. Младшенький
  
   Жарко у нас летом. Вплоть до второго августа, "когда Илюха в речку поссыт" и мухи станут кусачими как собаки, даже ночью не дождёшься прохлады. А сейчас середина июня, вечер, раздолье для комаров. Из-за них, паразитов, мамка и бабушка уехали домой на автобусе, а на мужские плечи легла забота о багаже. Я, кстати, сам
  вызвался остаться с дедом Степаном.
   - Ну, хвостик, куда бечь? - сказала Елена Акимовна.
   Только не в хвостике дело. Кому сказать, ни за что не поверят: мне было страшно смотреть на мамку. Видеть её глаза в зелёную крапинку, которые я сам когда-то закрыл большим и указательным пальцами правой руки. Было, наверное, в этом недетском взгляде что-то непонятное для неё. Настолько тревожное, беспокоящее, что несколько раз она оборачивалась в поиске бесцеремонного чужака. Но поезд уже усвистал, унёс к безмятежному морю и пассажиров беспересадочного вагона, и дядьку проводника, недолюбливавшего инвалидов. На месте, где только что было тесно и шумно, остались лишь мы. Двое моряков тихоокеанцев в бескозырках с ленточками до жопы, что спускали вниз по ступеням коляску с безногим Арсей, ушли в сторону вокзала. Туда же катила своего суженого давешняя старушка, огромная, как дембельский чемодан.
   Школьный костюм, в котором я маялся целый день, с изнанки промок от пота и прилипал к телу. Я избавился от него, как только бабушка села в автобус, и ничем не отличался теперь от уличных пацанов: майка, трусы, загар. Пиджак, штаны и рубашка сушились на мамкином чемодане - большом, неподъёмном, с глянцевой чёрной поверхностью. Естественно, я его сразу узнал. Столько раз мы возили его туда-сюда, что мудрено не узнать. Таких чемоданов как этот, я ни у кого больше не видел. Был он сделан из прочной гнутой фанеры и закрывался на два замка. Стационарной ручки у него не было, а накладная крепилась к широким ремням из брезента.
  
   ***
  
   Рейсовый ПАЗ-651 с мордой как у грузового газона, обогнал нашу телегу на окраине города. Хоть выехали мы с привокзальной площади задолго до его отправления, как только мама и бабушка купили билеты. Уходя от облака пыли, дед загодя завернул Лыску в кювет. Ей это помогло, нам не очень.
   - Поехали той же дорогой, - предложил я, прочихавшись, - так будет короче. Хочу заодно рассмотреть, в чём отличие красного поля от остальных.
   - Тю на тебя! - изумился дед. - Это ж хутор так называется, не доезжая Курганной. Там того поля три улицы да двадцать домов, бывший колхоз имени Жлобы.
   - А кто такой этот Жлоба?
   - Не знаешь?
   - В школе не проходили. В книгах тоже не попадалось.
   - Да-а... - Дед сунул руку в боковой карман пиджака, погремел спичками, достал портсигар, вытащил из него последнюю сигарету и удивлённо присвистнул. - Ладно, уговорил. Поехали через Красное Поле. Не возвращаться же.
   Закурив, он вернулся к сути вопроса с того же самого места:
   - Это, Сашка, один из забытых героев Гражданской войны, командир легендарной Стальной дивизии. Было такое время, когда добрая треть колхозов и улиц Азово-Черноморского края носила его имя.
   Я отогнал комара кружившего возле запястья, прихлопнул другого, присосавшегося к ноге, и спросил:
   - А потом?
   - Потом переименовали. Слава такая штука, что ею никто не хочет делиться. Ты Сашка место укуса зря не шкреби, до крови не расчёсывай. Все одно будет зудеть. Ты на сам прыщ сверху ногтём надави... вот так... и проверни на крест. Что, легче?
   - Действительно легче, - с удивлением констатировал я. - А
  почему переименовали?
   - Будешь много знать, скоро состаришься. - Дед забычковал сигарету, спрятал её в портсигар. - Ты свой журнал на радостях не потерял?
   - Нет.
   - Вот и хорошо! Почитал бы что-нибудь вслух. Всё веселей.
   Я открыл "Науку и технику" в том месте, где прошлый раз перебила чтение бабушка. Заголовок таил интригу: "Английские милитаристы выходят в космос"
   - Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй! - с ехидцей прокомментировал дед.
   - "В Великобритании работают над проектом первой системы спутников связи выводимых на синхронные орбиты вокруг Земли. В соответствии с проектом, фирма "Маркони" принимает участие в разработке и строительстве наземных станций слежения и приёма ретранслируемых со спутников сигналов и радиосообщений, - прочитал я. - Предполагается, что спутники для системы могут быть разработаны в Англии или сделаны по заказу американской промышленностью. Для вывода, как военных, так и коммерческих спутников связи на орбиты, будет использована проектируемая в Англии дешёвая трёхступенчатая ракета-носитель "Блэк-Эрроу". Первой её ступенью будет модернизированная английская ракета "Блэк-Найт", оснащённая жидкостно-реактивными двигателями. Вторая ступень "Блэк-Эрроу" также будет оснащена жидкостными
  двигателями, в то время как третья ступень будет иметь двигатель, работающий на твёрдом топливе. Общая длина ракеты-носителя -
  около14 м, диаметр - 2 метра. Система связи предназначена для передачи информации на английские военные базы".
   - Вот так Сашка, - сказал дед, - о наших ракетах мы с тобой никогда ничего не узнаем, а об английских пожалуйста: и длина, и диаметр. Работают люди...
   Армавирской "Примы" в сельпо не было, а Краснодарскую дед брать не стал. Купил пачку "Любительских", а для меня сто грамм ирисок "Кис-кис". Вообще-то я больше любил тянучки "Золотой ключик". Они прилипали к зубам выдирали из них пломбы, но как оно было в кайф - жевать такую вкуснятину! Одна беда: полежав какое-то время на прилавке или на складе, конфеты теряли свои волшебные свойства и становились мягкими, рассыпчатыми, податливыми. И фантики те же, и незабываемый аромат, но не тянучки - одно название.
   Хутор Красное Поле постепенно врастал в пригород, но ещё не обзавёлся собственной грунтовой дорогой. Вдоль просёлка плетни да хаты с яркими пятнами палисадников. Тополя, голубятни и ни одной телевизионной антенны. А дальше, сколько видят глаза, поля да посадки. Статика. Лишь изредка шальной ветерок налетит на дальний пригорок, смахнёт с него облачко пыли и гайнёт по своим мимолётным делам, только его и видели. И на улицах ни взрослых, ни пацанов. Оно и понятно где-то там, за дальней околицей, гулко
  хлопал футбольный мяч.
   Дед, пыхтел папиросой и тщательно забивал обе обоймы своего портсигара. Я машинально жевал ириски и думал о мамке. О ней я вообще-то думал всё время, с момента своего воскрешения. Жил в предвкушении этого дня. Планировал счастье, а получил болючее чувство вины. Как будто бы моя совесть вдруг прикатила в мягком плацкарте с другого конца страны чтобы спросить по большому счёту и сразу за всё.
   Естественно, я мамку узнал, как узнают забытую фотографию в старом альбоме. Душой понимал, что это она, а до разума еще не дошло. Отвык я её видеть молодой, здоровой, красивой. Не милой, не симпатичной, а одарённой той строгой классической красотой, которая сводила с ума даже школьных девчат. Когда оно было! Вот я и решил держаться поближе к деду, пока наконец-то не осознаю, что она у меня есть. Из головы не шла последняя фраза, которую мамка сказала на автостанции в очереди за билетами: "Сыночка, ну что ты всё время на меня смотришь?" Аж сердце захолонуло! Так она меня в детстве и называла: "сыночка", если учусь и веду себя хорошо и "младшенький", чтобы выяснить степень вины, когда мы с Серёгой набедокурим. А уже в школе - на уроке ли, на перемене - там только по фамилии. Увидит, что я весь вечер валял дурака, на утро:
   - Денисов, к доске! - и по полной программе.
   На выпускном по истории так закидала меня дополнительными вопросами о реформе Столыпина, что директор не выдержал:
   - Достаточно, Надежда Степановна. По-моему, всё ясно.
   Нет, она не хотела меня "утопить". Просто была уверена, что я материал знаю. Накануне экзамена, когда мы вдвоём возвращались домой из школы, она мне рассказывала содержимое всех билетов, от первого до последнего. Коротко, и самую суть. А память была у меня - дай бог каждому. На спор, за двое суток выучил наизусть поэму Есенина "Анна Снегина". Есть в кого. Шли мы, помнится, с мамкой на вокзал, в автоматическую камеру хранения, её сумки из ячейки забрать.
   - Ты, - говорю, - комбинацию цифр для кодового замка не забыла?
   - А что там, - говорит, - забывать? "А" вместо единички и 337. Это начало Столетней войны.
   За шестьдесят ей тогда было. Два раза в стационаре успела отбедовать.
   Вот и спрашивается, почему я на мамку смотрел? Да потому и смотрел, что боялся и не хотел обнаружить в её глазах признаки былого безумия. Оно ведь как начиналось? Почти незаметно. Сядет она как йог погружённый в нирвану и смотрит в одну точку. Потом эти головные боли. А уж если Серёга в медвытрезвителе заночевал, меня не приняли в комсомол, или настучали по дыне, начинаются причитания: "Злые люди! Обижают моих детей за то что у них нету отца". Прасковья Акимовна выплеснет грязную воду под корни своих георгин - "Это она колдует, зла хочет. Ты мама с ней не общайся. Чтобы ноги её в нашем дворе не было!"
   Мои старики и сама Прасковья Акимовна конечно же понимали откуда у этой беды ноги растут, приняли её как тяжкий жизненный крест, который надо нести несмотря ни на что. Не было ни обид, ни скандалов. Сёстры перетёрли вопрос на скором совете и внесли в семейные отношения лёгкие коррективы. Мамка дома - в другой половине тишь и безлюдье. Ушла на работу - под окнами "Лен!" и бабушка Паша с тарелкою "хвороста", пышек или обсыпанных
  сахаром "свистунов". Серёге чё - в кайф, пользовался моментом. Это не он нарезался, нехорошие люди счёты свели. А я не находил логики в мамкиных утверждениях о целенаправленном геноциде нашей семьи, видел в них что-то нездоровое, но вполне излечимое. Потому и старался лишний раз её не расстраивать. Сказала она, что грязную воду из стиральной машинки нужно переливать в вёдра, выносить за дорогу и выплёскивать в дальний кювет - значит быть по сему. Захотела мамка, чтобы я стал пионервожатым в 5-м "Б", где её назначили классным руководителем - без вопросов. Некому выпустить школьную стенгазету или принять участие в олимпиаде по биологии - младшенький всегда под рукой. И мне не в тягость. Я школу любил и задерживался там дотемна. В школе мамка была человеком на своём месте: уверенной, властной, умеющей привить уважение к себе и предмету, который она преподаёт. Некоторые её педагогические приёмы были так остроумны и настолько изящно исполнены, что даже я выл от восторга.
   Был, к примеру, в её 5-м "Б" Вовка Макаров, толковый пацан во всех отношениях. И вдруг он съехал на трояки, стал вести себя кое-как, разговаривать менторским тоном, бить одноклассников. И никто ему не авторитет, ни учителя, ни родители. Всё потому, что его старший брат Серёга Блоха, по уличной иерархии стал чуть ли ни самым крутым перцем во всём городе. Взрослые пацаны дрались тогда край на край за право контролировать городской парк с его танцплощадкой, заключали союзы, ссорились, снова мирились. И так до первой обиды. В устоявшееся статус-кво вносил коррективы районный военкомат. Осенью и весной лучших бойцов призывали в армию. Одни районы теряли в количестве, другие в качестве. После ротации кадров, появлялись новые лидеры, начинали греметь ранее неизвестные имена. Вот так, волей случая и кулаков старшего брата Вовка Макаров возвысился, стал особой из ближайшего круга. Что, скажете, делать с таким вот, наследным принцем?
   После первых же его закидонов, мать вызвала на ковёр Серёгу Блоху. Разумом не всегда, а словом мамка владела. О чём они там разговаривали, я у неё не спрашивал, но так помогло, что лучше и не бывает. Никто из братьев Макаровых не угодил под нож, не клюнул на перспективу стать криминальным авторитетом. Все получили образование, вырастили детей, подняли внуков и меня пережили.
  
   ***
  
   Это кажется что дорога скучна и однообразна. Она как водка. С хорошим человеком можно и литр на двоих съесть. Молчание тоже бывает разным. Лишнее слово как облако пыли. Не прочихаешься. Я думал о мамке. Дед, напевая себе под нос какой-то мотив, стучал рукояткой кривого ножа по веточке вербы. Судя по отметке в коре, вырезал для меня свистульку. Руки-то надо чем-то занять.
   Мотив вообще-то был очень известным, только слова не имели ничего общего с песней "Орлёнок", которую мы с Босярой пели в два голоса на школьных утренниках:
  
   - "...Тебя уважают и старый, и малый -
   Кубанец, грузин, осетин.
   Бесстрашный, отважный комкор наш удалый,
   С тобою мы всех победим..."
  
   На слове "комкор", исполнитель напрягся голосом и руками, пытаясь свинтить надрезанный участок коры. Не получилось. Ветка была старой и слишком сухой. Дед крякнул и снова взялся за нож:
  
   - "...Бесстрашный, отважный, товарищ наш Жлоба,
   Нам слава твоя дорога.
   Ты белым опасен, в глазах твоих злоба,
   Ты вихрем летишь на врага..."
  
   В Гражданской войне он не участвовал. Мал был. Но песня из того времени. Что-то с ней в его жизни связано.
  
   - ...Ты белы-ым опа-асен... ну-ка, Сашка, попробуй!
   Я дунул. Свист получился настолько пронзительно-тонким, что Лыска пряданула ушами и ринулась из колеи прямо в пшеничное поле.
   - Тпр-р-ру!!! - Возница натянул вожжи. Кобыла присела и, запрокинув голову, в раскорячку, обратным путём стала сдавать на дорогу. - Что-то ей не понравилось...
   Ещё бы понравилось! Так тоненько свистнуть не мог ни один из известных мне пацанов. Уж на что Витька Григорьев - и тот, в сравнении с тем, что у меня вышло, уркает басом.
   - А ну!
   Я сунул поделку в протянутую ладонь. Не выпуская вожжи из рук, дед, в несколько взмахов ножа углубил вырез, опробовал звук, более низкий и благородный, не терзающий слух. Лыска даже не ускорила шаг.
   - На!
   Ветка как ветка. Сучковатая, в меру кривая. Упала, наверное, с ивы, когда наша телега заворачивала в кювет. Придумал же кто-то извлекать из дерева ноты! В коре небольшой вырез, под ним самая соль - резонатор, настраиваемая акустическая система. Если снять чуть больше коры и сделать их несколько штук, получится дудочка, на которой можно играть простенькие мелодии.
   Я хотел поделиться с дедом этой догадкой, но он неожиданно перебил. Вздохнул и сказал:
   - Взрослеешь ты, внук. Быстро это у вас. Я в твои годы играл в чижа.
   Меня будто обухом по голове. Всё, думаю, Сашка, Мало того что родная мать, уже и дед начал что-то подозревать. Нужно быть аккуратнее со своей взрослостью, иначе не избежать серьёзного разговора. Сдать я себя не сдам, но врать, юлить, изворачиваться - для моего возраста это уже несолидно. Хотел уже выкинуть какой-нибудь коник чтобы выставить напоказ дремлющего во мне пацана, но он, как на зло, просыпаться не захотел. Вот не надо когда, сам так наружу и прёт.
   Я спрятал за страницей журнала пунцовость своих пылающих щёк и растерянность взгляда, но дед, сам того не ведая, выручил, обратился со скрытой просьбой:
   - Что там, Сашка, ещё пишут?
   Я принялся за статью о профессоре Бедфорде, который будучи при смерти согласился на глубокое замораживание, но дед её сразу забраковал:
   - Тако-ое! Человек не бактерия, а смерть не перехитришь. Ну, очнётся этот профессор, в лучшем случае, лет через сто. Зачем он на этой земле, если не к кому душой притулиться? Бедный мужик! Не дай бог такую судьбу! Нет, Сашка, читай лучше... что там у нас на этой странице? Вот! Про новые виды вооружений.
   Было бы сказано:
   - "Пентагон принял решение приступить к производству нового вида оружия - артиллерийских снарядов кумулятивного действия из обеднённого урана. Несмотря на заверения Пентагона что уровень радиации в урановых снарядах "достаточно низкий", специалисты заявляют, что он достаточно высок, чтобы классифицировать их как "новое ядерное оружие".
   Дед слушал, курил и мрачнел. Я тоже был в шоке. Так вот из какого далёка тянется этот след! О существовании бронебойных снарядов с урановыми сердечниками, я впервые услышал после нападения НАТО на Югославию - последнего союзника из стран Восточного блока, которого мы сдали. Подлое было время. До сих пор совестно за страну. Вернее, за то, во что мы её превратили.
   Вечерело. Абрис дальних посадок казался уже естественной неровностью горизонта. Долгие тени придорожных деревьев падали на телегу чёрными лапами крон и терялись вершинами у дальних обочин.
   - Я думал за внуков и правнуков отвоевал, - сказал, наконец, дед, - а видишь оно как? Учись, Сашка. В школе не валяй дурака. Да спрячь ты журнал, хай ему грец, глаза поломаешь! Поганое дело эти новые виды вооружений, если они с другой стороны. От такого снаряда в земле не сховаешься, он тебя и на дне окопа найдёт. Вот я тебя и прошу, учись! На войне побеждает тот, кто имеет голову на плечах. Того же Жлобу возьми. Не сказать, чтобы такой уж лихой рубака, но у всех тачанки, а у него мотоцикл с пулемётом в коляске и бронеавтомобиль. Всё на ходу, работает без сучка и задоринки, с умом в бою применяется.
   - Как его звали, не помнишь? - поинтересовался я.
   - Дмитрий Петрович. Виделись пару раз. А тесть мой, Аким Александрович, тот его ещё до революции знал. Он ведь донецкий хохол, этот Жлоба, из шахтёрской семьи. Сначала и сам спускался в забой, потом отучился в Москве на авиатехника. Но как уборочная страда - он к нам на Кубань, зарабатывать гроши. Никто лучшего него не умел чинить и настраивать молотилки.
   Дед ещё долго рассказывал о подвигах легендарного комдива. Как будучи в окружении, без связи с 10-й армией, он использовал телефонную линию белых, чтобы выяснить дислокацию войск и намерения противника. Лично поговорил с генералом Покровским от имени полковника Голубинцева, штаб которого он только что захватил.
   Нет, зря я сегодня проснулся чуть свет! Слушал, слушал, да и кемарнул ненадолго. Не вынесла детская психика такой перегруз. И сон увидел какой-то дурацкий. Как будто я еду в поезде. Вернее, стою напротив купе, возле окна, по центру длинного коридора и курю сигарету. А по перрону бегает проводник. Не тот, что мамку мою привёз, а другой, из поезда "Москва - Вологда". Фамилию хрен забудешь, потому как Островский. Вот к чему он привиделся? - не понятно. Бегает, гад такой, по перрону и меня материт:
   - Нефиг делать! Пол, - говорит, - помыт!
   А дед, как ни в чём не бывало, рассказывает себе. Я даже не сразу понял, что это он про Акима Александровича, бабушкиного отца:
   - ...Как лишнего лизнёт за столом, так и орёт в голос. Марфа Петровна покойница, уж на что спокойная женщина, и та на него в крик: "Что ж ты, старый дурак, людей под статью подводишь? Дмитрий Петрович оппортунист, нельзя про него петь!" Не при всех, понятное дело, кричит, а когда гости по домам разойдутся. Но бог миловал. В колхозах, в кого пальцем ни ткни, сплошь ветераны Стальной дивизии. Тот агроном, тот учётчик, тот бригадир. Жлоба после войны всегда был при должностях, а с двадцать седьмого года командовал всеми колхозами. Бойцов своих помнил в лицо. Чем мог, помогал: на работу устроит, денег даст на первое время, оркестр за свой счёт на похороны наймёт... ты там, не уснул часом?
   - Нет, - отозвался я и покраснел.
   - Ну, добре...
  
   ***
  
   Как ни крепись, а жрать всё равно захотелось. "Конфеты это не еда", - говорили мама и бабушка. Дед же по этому поводу никогда не высказывался. Наверное, неспроста. После того как его не стало, я случайно узнал, что сам он любил "Раковые шейки". Нет, не зря говорят, что все мужики сладкоежки.
   Перекусили у родника, напротив той самой посадки, где когда-то на свет появилась девчонка. Гулкие пузырьки всхлипывали, как новорожденное дитя, собираясь закричать в голос. Закатное облако раскинулось над горами оранжевым абажуром. Плотные сумерки окутали окоём. Мне тоже хотелось спать. Так сильно хотелось, что и сало, и колбаса казались какими-то беспонтовыми. Я мазал глаза слюнями, несколько раз умывался из родника. Помогало, но только на пару минут. Водичка была прохладной с лёгкой кислинкой. Это последнее что запомнилось.
  
   ***
  
   - Намаялся. Не надо его будить. Идить постель приготовьте, тогда отнесём и сразу уложим...
   Кажется, разговор обо мне. Расслабленность, нега, истома. Я лежал на мягком сидении, расклинившись по-морскому в тесном пространстве между бортом телеги и фибровым чемоданом. Под головой, свёрнутый в несколько раз, дедов пиджак. Не трясло, не штивало. Над головой небесная благодать. Наискосок от Плеяд - равнобедренный треугольник с оранжевой точкой Альдебарана. Под секирой растущей луны - ранняя ночь. Чуть выше фасадной таблички, дублирующей название улицы и номер домовладения, тлеет лампочка сороковка. Лыска в оглоблях. Вздымает бока в чёрных разводьях пота. Вот уж кому осточертела дорога! И вдруг, словно вспышка в мозгу: мамка приехала! А ты, тут... сопля зелёная! Было ведь дело когда-то, что и по трое суток не спал!
   Отодвинув звёзды на дальний план, над железной дорогой вспыхнули фонари и пара высотных прожекторов. Ни фига себе, полдевятого вечера, а я даже цветы не отдал!
   В далёком своём 1967 году я так бы не психовал. Небо, земля, родные - всё казалось незыблемым, вечным. Так было, так есть и так будет всегда. Если где то и ходит смерть, то она не про нас. Да и как может быть иначе, если над моим правым плечом расправили белые крылья сразу три ангела хранителя? Вон дед, какую войну прошёл, три осколка вращаются вокруг мозговой оболочки, а сносу ему нет.
   Кляня свою квёлость, я нащупал подошвой спицу деревянного колеса, спустился на землю. Калитка не открывалась. Наверное, провернулась вертушка. Во дворе голоса. Первые гости - бабушка Паша с дедом Иваном. У одной душа болит за Серёгу, у другого - за Лыску: "Не слишком ли заморилась?"
   Соседи сидели на тех же местах, в том самом порядке, что и с утра, провожая нас в дальний путь. Сложив на коленях руки, мать что-то им обстоятельно отвечала. Дед возился в сарае, освобождал место для чемоданов. Они там останутся до утра. Одежду и вещи не сразу заносят в дом. Всё нужно тщательно осмотреть, прожарить под южным солнцем. Ещё не хватало нам камчатских клопов и тараканов!
   Сквозь щели в заборе я видел всех кроме бабушки. Наверное, накрывает на стол или стелет мою постель. Она вообще так редко сидит без дела, что чаще бывают новогодние праздники. На моей памяти это случалось два или три раза, когда зимними вечерами в доме пропадал свет. И спать рано - ещё печка не протопилась, и носки штопать темно.
   ...В оранжевом свете керосиновой лампы, по стенам и потолку мечется высокая тень. Бабушка жарит семечки. Мурка и Зайчик свернулись клубком на своём домотканом коврике. Мы с дедом сидим за столом, ждём. Я мог бы читать какую-нибудь книгу, зрение как у кошки, да кто ж разрешит: "Ещё чего! Сей же час положи! Хочешь, как старый дед, в школу ходить в очках?!"
   На шипках окна толстый слой измороси. Уют. Ласковое тепло. Фоном по радио передача из цикла "Международные обозреватели за круглым столом".
   В большой эмалированной миске растёт ароматный дымящийся слой. В неё помещается ровно три сковородки. Эта последняя.
   Бабушка достаёт из комода колоду потёртых карт. Есть у неё под периной ещё одна, для гадания. Её никому трогать нельзя.
   Лампа и мы с семечками, постепенно перебираемся в большую комнату. Круглый стол с бархатной скатертью - самое место для "подкидного".
   Играем не торопясь. Возле каждого растёт гора шелухи. Моя липкая, мокрая от слюны, а у бабушки с дедом чистенькая, сухая. Они давят семечки пальцами - зубы-то не свои. Одно зернышко в рот, другое на стол, в кучку, чтобы собрать жменю и одарить меня. Бабушка, кстати, называет эти зёрнышки "мякушками". Вку-усно! Козинаки не то. Их сколько во рту ни гоняй, сладкость весь цимус перебивает. Я очень люблю жевать сразу много мякушек, только собрать самому больше десятка, нету терпения. Поэтому больше слежу не за картами, а за тем, как эти кучки растут. Естественно, остаюсь дураком три раза подряд. Да хоть бы я все ходы записывал, разве у бабушки выиграешь? С чего под неё не зайдёшь, кроет одними дамами ("Мы её кралей!"), или берёт с одной. В середине игры у неё на руках чуть ли ни половина колоды, а в самом конце у меня. Дед, - тот почти не бьётся, а только под внука ходит. Поит одной мастью. Если у самого нет, "Ну-ка, Акимовна, поищи у себя жирового короля!" Черву они почему-то так называли - "жира"...
   Чёрт бы побрал этого проводника, - беззлобно подумал я, - не далее как вчера, такие нюансы я точно не смог бы припомнить.
   Как ни странно, это меня не только ни капельки не расстроило, но даже обрадовало. Как будто бы в слове "жира" нашлась золотая жила. А может быть, дело не в слове. Лет двадцать тому назад, на ступенях майкопской онкологической клиники, что только бы я не отдал за возможность взглянуть на своё детство, увидеть родной дом, где все ещё живы и счастливы. Просто взглянуть, а не так как сейчас: стучись, заходи во двор. Разговаривай, смейся, плач и живи, растворяйся в судьбах родных. Человеку всегда хочется большего, но редко кому выпадает такая удача, как мне.
   По-прежнему жарко. Мамка уже успела переодеться, помыться под душем. Сидит простоволосая, без косынки. Косы она отрезала при мне, ещё на Камчатке. Теперь у неё надо лбом легкомысленные кудряшки, окрашенные в тёмно-каштановый цвет. Только локон на правом виске предательски отдаёт сединой. Его не берут ни басма, ни хна, ни грецкий орех, ни растворимое кофе, ни конский каштан, ни сотни других рецептов, подсказанных знающими людьми. Этот локон - один из мамкиных пунктиков, наряду с пяточной шпорой, из-за которой она перестала ходить на шпильках и отсутствием в гардеробе хорошей шубы. Если считать по годам, сейчас ей чуть больше сорока. Возраст когда о своей внешности женщины говорят с грустью и только в прошедшем времени: "Золотые часы? Это мне твой отец подарил. Я ведь когда-то была красивая..."
   Бог мой! Неужели за сорок?! В прошлой своей ипостаси я бы ей не дал и тридцатника, потому что совсем перестал разбираться в возрасте женщин. Работаю у людей, подключаю в комнате люстру. Девчонка сопливая помогает убрать со стола: компьютер, тетрадки, учебники, книжка по информатике...
   - Ты, - говорю, - в каком классе учишься?
   А она:
   - Уже не учусь, в школе преподаю.
   После того случая, я их всех, невзирая на то что кажется, стал называть на "вы".
   И пяти минут не прошло как проснулся, а делить одиночество с Лыской, мне надоело. Хотел уже постучаться в калитку, да бабушка выглянула за дверь:
   - Мужики!
   Думал, прикажет чтобы меня в дом занесли, а она:
   - Нужно шкаф к стенке подвинуть, кроватка не помещается.
   Оставаться с мамкой наедине, как-то не климатило. Расспросы
  начнутся, а у меня голова спросонья пустая, где-нибудь проколюсь. И вообще страшно: видеть её и невольно накладывать на оригинал безумный старческий лик. Я ведь мамку помню как никого. Первый год после смерти ночь через ночь снилась.
   Пока я раздумывал, как поступить: просто сидеть и ждать, или пробраться во двор через калитку в конце огорода, смотрю: до боли знакомая тень гарцует вдоль нашей Железнодорожной. Ещё пара шагов - и уркать начнёт. Только этого сейчас не хватало!
   - Привет, - говорю, - Витёк, - куда, на ночь глядя, копыта ломаешь?
   - Тьфу, крову мать!
   Его даже в сторону занесло. А кто б ожидал? Ну, думаю, сейчас кулаки расчехлит. Нет, обошлось. Как ни в чём не бывало:
   - Здорово Санёк! А я к тебе в четвёртый раз прихожу. Собака гавчить, из хаты никто не выходит. Вот, только застал.
   - Чё приходил?
   - Да по делу, - Григорьев подошёл ближе. - Гля, Лыска! Ездил куда?
   - Только что из Курганной. Мамку встречали.
   - А я и забыл! Ладно, пойду. Как-нибудь в другой раз...
   - Стоять! - Я схватил его за руку. - О деле скажи.
   Витёк попыхтел, делая вид, что хочет освободиться, но быстро сдался.
   - Так, ерунда... смеяться не будешь?
   - Нет. Вот делать мне больше нечего, как только стоять рядом с тобой и смеяться.
   - И никому не расскажешь?
   Я чиркнул ногтем большого пальца по верхним зубам.
   - Ладно, пацан сказал. Давай отойдём к баку, там точно никто не подслушает- Вишнёвые зенки моего корефана с подозрением прозондировали окружающее пространство. - Я от Наташки Городней сегодня письмо получил! - срываясь на сдавленный шёпот, выпалил он на ходу.
   - Ну?
   - Что "ну"?
   - По делу хоть пишет или просто так, от балды? Я так смекаю, если адрес твой вспомнила, значит, нужда.
   Витёк процедил эту фразу сквозь сети своих извилин, подумав, вынес вердикт:
   - По делу. Пишет что скучно: все школьники в пионерлагерях, не с кем поговорить. Просит ещё, чтобы я у одного кнута её книжку забрал и переслал по почте.
   - Что за кнут?
   - Да Васька Фашист, что около Кума живёт.
   Обоих Фашистов я более-менее знал. Один проживал за новою школой по улице Костычева, куда ещё не дотянулся длинный язык Жоха. Другой - по соседству с одним из уличных даунов, который остановился в развитии на уровне трёхлетнего пацана, и всех на нашем краю называл кумовьями: "Санка! Кумка! Кино смотгел пго кгаску Чапая! Ат, ат! На, на! Во!!!" Кстати, второй Васька Фашист донашивал своё прозвище последние полтора месяца. С выходом на экраны одноимённого фильма, его поначалу нарекут Фантомасом, потом сократят до Фантея.
   Так что, оговорка Витька тоже была по делу. Поэтому я сказал:
   - Там того Васьки! Нет проблем, завтра же заберём книжку. А начнёт возникать, наколошматим по репе.
   - Да я уже взял, - многозначительно усмехнулся кентюха. - Сказал пару ласковых - он в хату слетал и принёс!
   Казия и Фантей одной весовой категории. Не мог он его так просто нагнуть, без старшего брата. Но разговор о мальчишеских подвигах очень тонкая дипломатия, где пауза сродни оскорблению. Поэтому я мгновенно отреагировал: "Молоток!" и тут же вильнул в безопасное русло:
   - Ко мне для чего приходил, если сам уже разобрался?
   - Зачем приходил? - засуетился Витёк (Этот вопрос он, если и ожидал, то не так скоро), - тут видишь какое дело, - запинаясь, продолжил он, - хочу я Наташке ответное письмо написать, да не получается у меня. Слова вроде нахожу, а как увижу их на бумаге - хочется листок разорвать. Будь другом, помоги, а?
   Дальний свет железнодорожных прожекторов гульнул по его роже. По центру загорелого лба я приметил пунцовую "гулю", а в уголке левого глаза, что ближе к виску - аккуратный фингал. В принципе, ничего удивительного. Любовь это такая хреновина, что делает рыцарями даже таких вот, маленьких пацанов.
   - Сашка-а! - донеслось от калитки. - Ты де? Ну-ка бегом в хату! Картошка остынет. И мама тебя два раза уже вспоминала.
   - Иду, ба! - автоматом откликнулся я - и шёпотом, в адрес Витька, - сейчас, что ли?
   - Да не, завтра приду, - понимающе выдохнул он. - На вот, пусть пока у тебя полежит, а то братка Петро быстро её спровадит в сортир...
   "Рыцарь" достал из-за пазухи книжку в картонной обложке. На лицевой стороне танцевали разноцветные буквы, складывающиеся в название: "Республика ШКИД", свистела в два пальца-мизинца продувная лысая рожа, чем-то похожая на моего бесстрашного корефана.
   Северо-Западное книжное издательство, 1966 год, привет из Архангельска!
   - Спасибо, - сказал я удаляющейся спине.
   - За что?! - всполошился Витёк. Наверно подумал, что я собираюсь книжку отжать и замылить.
   - За то, что напомнил.
   - Тю!!!
   - Сам-то читал?
   - Пробовал, не получается. Тяжёлая вещь. Не люблю я про голод да про жратву, слюнки текут...
  
   ***
  
   - А мы уже думали, ты спрятался! Шукаем, шукаем - нету нашего Сашки...
   И точно! Была в моём прошлом дошкольном возрасте такая поганая фишка. Залезу в кухонный стол и притаюсь в ожидании, когда дедушка с бабушкой начнут за меня "переживать": "От горе! Де ж наш внучок?! Наверно, цыгане украли..." А я себе в щелку подглядываю, как ходят их ноги вокруг моего укрытия, да смехом давлюсь...
   - Так с кем это ты около бака блукал? - ещё раз спросил дед, пыхтя папиросой.
   - Да Витька Григорьев книжку принёс почитать. Давно у него просил.
   - Нашёл время! Ступай, мамка зовёт... Что значит, сейчас?!
   - Цветы, - пояснил я.
   - А! Смотри, ноги в сарае не поломай, на Мухтара не наступи. Он в проходе лежит, добро охраняет. На-ка вот, спички...
   Фонарик не предложил. С ними у нас тоска. Есть два больших, круглых, китайских, по три батарейки в обойме. Но оба настолько засраны потёкшими "Элементами-373", что уже не очистить. Их когда-то с Камчатки отправляли контейнером. В дороге и потекли. Есть ещё чёрный безотказный "Жучок" с откидной металлической ручкой, на которую нужно часто давить, чтобы самому выработать электричество. У меня не хватает на это ни сил, ни размаха ладони. Двумя руками тоже не получается. Или прищемишь палец, или заденешь собачку, что фиксирует динамо-машину. Не фонарик, одна маета. А вот дед с "Жучком" вполне управляется и берёт его на дежурство, если работает в ночь.
   Мухтар виляет хвостом. Пёс настолько обеспокоен, обилием новых запахов, что рад даже мне. Перешагиваю через него, чтоб дотянуться до банки с цветами. Зовут... надо идти.
   На веранде непривычно просторно. Над запахом краски уже доминирует неистребимый дух давно обжитого пространства. В коридоре на вешалке одиноко болтается мамкин бежевый плащ. Здесь ещё не развешены занавески. Не стоит в уголке деревянная кадка с лимонным деревом, которое исправно цветёт, но никогда ещё не давало плодов. Без глиняных горшков с фикусом и алоэ, которое бабушка называет не иначе как "дохтур", наш подоконник кажется грустной пародией на себя. В кухне горит лампочка, и это подчёркивает непроглядную тьму за большими сложными рамами, собранными из кусочков стекла, самый большой из которых, чуть меньше школьной тетрадки.
   Всё что в доме из дерева, дед делал сам, без гвоздей, на шипах: и окна, и двери, и вешалку, и книжные стеллажи. До моей старости доживёт только кухонный стол (уже в полуразваленном состоянии), да одна из дверей, что ведёт сейчас из коридора на кухню. Только я её перенёс в комнату, которая когда-то казалась большой. Другую, точно такую же, выцыганил художник - коллекционер разного хлама, что делал портрет для нового дедова памятника, вскрывал его эксклюзивным защитным раствором. Краски под ним с годами не выцветают, ибо выполнен тот раствор "по старинной утраченной технологии", восстановленной лично им. Грех было отказать.
   Почему я уверен, что дверь именно та? - слишком приметная. В левом углу, над стеклянными вставками, со стороны навесов - небрежный косой срез. Года четыре назад, дед смахнул его ручною ножовкой, чтобы подключить фильмоскоп, потому что розетка на кухне "давно уже не работает". Их, кстати, всего три, считая и ту, что "наверно сгорела". По одной на каждую комнату. Пока хватает. Что к той сети подключать? Насчёт бытовых электроприборов у нас небогато: утюг да настольная лампа. Для водного насоса есть своя розетка. Она у межи, на фасаде дома. От неё тянется переноска по винограднику до самого конца огорода. Есть у меня подозрение, что это "левак". Два счётчика рядом, разделены только стеной. Если предположить, что от одного на розетку приходит ноль, а от другого фаза, то чисто теоретически ни тот ни другой такую утечку считать не должны...
   Ноги не шли. Стоя в пустом коридоре, я растекался мыслями по настоящему прошлому и прошлому настоящему, силясь понять побудительную причину, заставившую деда испохабить ножовкой дорогую раритетную вещь, сделанную, к тому же, своими руками.
   Помню, стояло лето. Окрестная ребятня, собравшаяся в нашем дворе играть в кино, была в трусиках, майках и лёгких платьицах. Бабушка вывесила под виноградником белую простыню, угощала всех прошлогодним компотом из винограда "дамские пальчики". Серёга (по-моему, он был инициатором этого действа), расставлял во дворе скамейки и стулья. Брат не хуже меня мог бы дублировать текст для тех, кто ещё не научился читать, но так ему захотелось сесть рядом с Митрохиной Танькой, что роль киномеханика без боя досталась мне.
   Поэтому я наполовину стоял, опершись коленями на сидение мягкого стула, чтоб дотянуться руками до подоконника. Выставлял объектив по центру импровизированного экрана, подкладывая под фильмоскоп тетрадки и книжки, наводил резкость, перематывал плёнки. Остальное меня не касалось, технической частью заведовал дед. Тут-то случился облом. Стеклянные вставки двери коридора он занавесил, но плотно её закрыть не позволял шнур. Вот полосы света сквозь кухонное окно и падали на экран, засвечивая картинку и текст.
   Как я понимаю, у деда тогда оставалось два варианта: бежать за ножовкой, либо сказать что "кина не будет". Но вот почему он тупо не вырубил свет, дошло до меня только сейчас. Эта розетка сама по себе работала вторым выключателем. Дед её подключал сам, минуя распределительную коробку. С фазой кое-как разобрался, а ноль появлялся в цепи через цоколь горящей лампочки...
   - Ну, где там мой младшенький?
   Судорожно сглотнув, переступаю порог. Счастье тоже бывает горьким. Хочешь, не хочешь, а надо к нему идти. Боковым зрением отмечаю, что весь кухонный подоконник заставлен трёхлитровыми банками с букетами петушков, роз, георгин и больших культурных ромашек. На этом роскошном фоне, растрёпанный блеклый букет, который я осторожно несу в вытянутой руке, утратил в моих глазах последние следы привлекательности.
   Бум! Бум! То ли сердце заходится от тревоги, то ли капли воды всё ещё падают на свежеокрашенный пол.
   Мамка сидит под своей фотографией, вполоборота к круглой столешнице. Что-то рассказывает. Рядышком с ней пригорюнились обе Акимовны. Сидят, опершись щеками на кулачки. Одна смуглая, маленькая, другая крупная, сдобная, белая. Не скажешь что сёстры. Но губы пожаты одинаковой скорбною скобочкой, во взглядах что-то неуловимое, общее. Это уже перед смертью господь приведёт их всех к единому образу.
   Помню, как в 92-м, накануне Нового Года, мы с братом искали мамку в Армавире у родичей. Вышла из дома за поздравительными открытками, да на неделю пропала. Серёга телефон оборвал: "Нету такой, - отвечают, - не поступала, не числится". Сели мы с ним в междугородний автобус - и к тёте Вале, вдруг там? (Это младшая дочь Марии Акимовны, последней из бабушкиных сестёр, что в то время ещё доживала свой век).
   В конце девяносто второго я вернулся домой из Мурманска. За годы разлук, свою родословную подзабыл. Дядек, тёток путал по именам и в лицо. У каждого жизнь за плечами, кто, чьих, откуда - поди, разберись: виделись-то когда! Тётю Валю я угадал, супруга её Ивана Ивановича, что до пенсии работал таксистом, узнал без проблем. Вот братьев своих двоюродных Андрея и Вовку, тех уже хрен наны. Стою, блин, отмалчиваюсь. Совсем в море оскотинел. А Серёга как рыба в воде: для всех у него находится общее прошлое.
   Нас звали к столу, но уговорили только на кофе. На улице снег и такой колотун, что как отказаться? Разулись, проходим на кухню. А там... прямо какое-то волшебство! Бабуля моя, Елена Акимовна, сидит у окошка, склонивши очки над коричневым трикотажным чулком, и латку накладывает. Тёть Вера её называет мамой, про нас с братом рассказывает: кто это, мол, такие. А та душою уже далеко. На лице никаких эмоций, одна только усталость. Сидит отрешенная от мира сего, такая же точно, какой я её увидел последний раз...
   По дороге на автовокзал, когда мы остались наедине, я спросил у старшего брата:
   - А что это за бабушка там была?
   - Где? - не врубился Серёга.
   - Ну, там, у окна, на кухне, чулок штопала.
   - Ты что, - он даже остановился, - не узнал или забыл? Это же Марья Акимовна. Муж её, дед Василий в прошлом году помер. Шебутной такой был мужичок, чуб пистолетом, шофёром работал в колхозе, на "бобике" возил председателя. Мы в детстве частенько бывали у них в Натырбово. Неужели не помнишь?
   - Помню. И умом понимаю, это она, - сказал я досадуя, что Серёга воспринял мои слова слишком буквально. - Только баба Маруся не походила на нашу бабушку ни статью, ни голосом, ни характером. А сейчас - и не отличить.
   - Что-то общее есть, - согласился брат. - Я бы даже сказал, много общего. Только это не портретное сходство. Поверь мне, как профессионалу, память понятие субъективное, ей не всегда следует доверять. Это способность образовывать условные связи, сохранять и восстанавливать их следы. Вспоминается только то, что вызывает ассоциации личностного характера. Вот, к примеру...
   Серёга мужик эрудированный, этого не отнять. Но порою меня доставал своим многословием с множественными примерами из богатой криминалистической практики. Поэтому я сказал:
   - Погнали! На автобус опаздываем!
   Не довелось нам тогда разыскать мамку. Где-то дня через два она, как ни в чём не бывало, вернулась домой. В больнице лежала, без регистрации. На почте её переклинило: села за столик, смотрит в одну точку. Зима на дворе, время к закрытию. "Как фамилия, где проживаете, по какому вопросу пришли?" - на простые вопросы не отвечает. Не отправлять же человека в милицию за то, что забыл кто он такой? Нашлись добрые люди, отвезли на своём транспорте в приёмное отделение ЦРБ. Там тоже не представляли, как и куда оформлять такую больную. На мамкино счастье, её там случайно увидела и узнала Ольга Печёрина - зав отделением кардиологии. Ну, та самая задавака из параллельного класса, по которой сейчас сохнут бедные "ашники". На правах большого начальника, она и определила мамку в одну из своих палат. Да что-то там замоталась со своею текучкой, сразу не отзвонилась.
   Что бы там Серёга не говорил, я не жалел что съездил в такую даль. Хоть так с бабушкой свиделся. Она ведь без меня умерла. Я тогда в море был, рыбу ловил в районе Медвежьего острова. Где-то за час до подвахты она мне и приснилась. "Всё, - говорит, - Сашка, пора мне". И куриную косточку с ладони протягивает: бери, мол, и помни. Хотел я её упросить, чтобы в отпуск меня дождалась, да не успел. Технолог нагрянул. Растолкал, падла.
   А радиограмма после обеда пришла, хоть и была отправлена в половине восьмого утра. Район там такой, трудный для связи. Вот сколько раз мне доводилось сообщать морякам скорбные вести, а в этот единственный раз они пролетели мимо меня. Навигатор Сашка Платонов принял через посредника, а я в это время за него локатор лечил. Боцман, падлюка, конец от турачки кое-как закрепил, ветром его на антенну и намотало. Естественно, предохранители йок.
   Спустился, короче, в каюту с навигационной палубы, вызывают в радиорубку. Я тогда сразу же понял, к чему и зачем. Прохожу на рабочее место - сидят на диване капитан, помполит и мой ученик, нужные слова подбирают. У старшего комсостава в глазах головная боль. Любой на моём месте может взбрыкнуть: хочу мол, успеть на похороны, везите меня в порт. А что это значит для всего экипажа за неделю до захода в Исландию, понятно лишь рыбаку: ни валюты, ни заработка. От Медвежки до Мурманска четыре лаптя по карте. С каждым таким лаптем уменьшается шанс поймать попутное судно, которое согласилось бы взять пассажира. Но даже тогда, в самом
  благоприятном случае, нужно бросать "хлебное место" где рыбы невпроворот и торопиться на рандеву. А Нептун вредный старик. Он дважды удачу не предлагает. В общем, глянул я в эти лица и понял, что это мне нужно всех успокаивать. "Ставьте, - сказал, - трал. Я всё уже знаю"...
  
   ***
  
   Домой я попал в начале календарной весны. В Мурманске ещё лежали снега, а здесь уже припекало солнышко. Отпуск это всегда много событий. Для всех они случились давно, а ты узнаёшь только сейчас. Весь негатив, от которого люди прячутся в море, настигает конкретно, перед первой же пьянкой. Талоны на водку и сигареты, за которыми, как и прежде, приходилось выстаивать бесконечную очередь, приросли долгим списком товаров народного потребления, отсутствие которых в свободной продаже намекало на то, что идёт не борьба за здоровье трудящихся, а типа наоборот. И вообще, всё, что меня начало окружать, с трудом напоминало страну, в которой родился и вырос, если не считать антураж. Северный морской путь был открыт для иностранных судов с начала до конца лета во всех направлениях. Плюс ко всему - студенческие волнения в Сибири, чрезвычайное положение в Нагорном Карабахе, погромы армян в Сумгаите, антикоммунистические демонстрации в Чехословакии, разборки "люберецких" и "долгопрудненских" с огнестрелом в Москве. И всё это на фоне официального визита в страну Рональда Рейгана и полуофициальных торжеств по случаю тысячелетия крещения Руси. Ну и в довесок, "варёнки", которые я приобрёл у знакомого фарцовщика как фирмУ, оказались тонкой подделкой. На тряпочном поле зипперов, русскими буквами было написано "ГОСТ".
   Даже родную улицу я не узнал. Во-первых, было темно, а во-вторых, ни одного знакового ориентира фары такси не выхватили. Переезд был закрыт на вечный шлагбаум. Метрах в сорока от его пологого спуска, под полотном железной дороги, успели пробить автомобильный тоннель. Там, где дорога изгибается полукругом, прежде чем нырнуть под него, мне почему-то вспомнилось, что на этом вот самом месте, когда-то горел наш пионерский костёр. Если всё повторится в точности как тогда и мамка меня заберёт в новую школу, здесь я буду читать стихи поэтессы Людмилы Щипахиной из её дебютной подборки в свежем номере "Юности".
   Таксист был не местный. Мы разыскали друг друга в аэропорту Краснодара и за время долгой дороги успели почти подружиться. Поэтому я не скрывал своих негативных эмоций, а он, тоже вслух, удивлялся: как может человек, заплативший не торгуясь и наперёд, так сильно переживать из-за отсутствия на штатном углу какой-то сраной керосиновой лавки? Так ведь дело не только в ней. Большая часть территории между нашей рекой и железнодорожной насыпью включая грунтовку, по которой нас когда-то катал дядька Ванька Погребняков, теперь была отгорожена высоким бетонным забором. На берегу ни единого брёвнышка. Там где до изгиба реки тянулись, одна за другой, пирамиды круглого леса, теперь пролегала другая дорога, покрытая слоем асфальта, который уже успел постареть и потрескаться. Всего-то семь лет я по этой улице не ходил, а как всё изменилось!
   Забор обрывался в районе подстанции. Потом, по идее, должна была начинаться смола с оранжевым огоньком в окнах теплушки, фонариком-шляпой на деревянном столбе, раздаточной гарнитурой, похожей на высокий шлагбаум. Я приник к боковому стеклу, чтобы вовремя скомандовать "стоп", да так и остался сидеть с онемевшим ртом, пока не закончилась улица. Потому что не было ничего: ни смолы, ни железного бака.
   - Куда теперь? - поинтересовался таксист, остановившись возле ворот ДОКа недалеко от сторожки в которой когда-то ночами дежурил дед.
   Я отодрал от нижней губы присохшую сигарету, сплюнул и мрачно сказал:
   - Поехали в обратную сторону, только помеденней...
   Хорошее настроение, в котором я только что пребывал, резко скатилось к минусовым значениям. И дело не в том, что я пролетел мимо родного дома, где были всегда искренне рады каждому моему возвращению. Просто, как пел когда-то Евгений Мартынов, "этот город меня узнавать не хотел". Он жил теперь по каким-то другим законам. Я это почувствовал ещё до того как увидел и осознал.
   Исчезли пешеходные тропки, петлявшие по-над дворами между стволами фруктовых деревьев. Сливы, тутовник, вишни и абрикосы безжалостно вырубили, участки расчистили, перекопали и засадили картошкой. Улица стала казаться шире, но сосед до соседа перестал
  ходить "напрямки". От огородов в поле люди стали отказываться из-за ночных копателей. Тонким, но непрерывным потоком, в наш небольшой городишко вдруг потянулись переселенцы из братских республик. Одни покупали дома и машины, другие жили лишь тем, что успевали убрать за хозяев их урожай. Свои вроде бы люди, но с чуждым каким-то менталитетом. Многие из местных табу ими не воспринимались всерьёз. По Куксе поплыли пакеты с мусором, а на её берегах стали появляться стихийные свалки. Может быть, дело и не в чужаках. Вернее, не только в них. А просто в масштабах целой страны, из-под спуда людского нутра, нагло попёр индивидуализм. Почти все старожилы, занявшиеся промышленной выделкой шкур, или разведением пушного зверька, стали использовать нашу речку как канализационный коллектор. Из бетонированных траншей, по которым когда-то поступала вода для полива помидоров и огурцов, потекли в обратную сторону нечистоты и кислота.
   "Своих" поняли и простили. А вот с чужаками подчёркнуто не общались. Ну, если человек закапывает кювет для проезда личного автотранспорта и при этом прекрасно видит как соседи, наоборот, чистят свои участки, значит, хата ему не очень-то и нужна. Зачем неразумному объяснять, что в случае наводнения саманные стены нужно защищать полиэтиленом и укреплять мешками с песком?
   Но были среди новых жильцов и такие, которых приняли сразу, безоговорочно, как своих. Из среднеазиатского региона вернулся к родным берегам дедушка Русик - невысокий квадратный мужик с ладонями как две подборных лопаты и тоской в запавших глазах. Вернулся с неполной семьёй - худенькой бессловесной супругой и дочкой "колясочницей" школьного возраста. Сын припозднился на десять лет, доматывал срок в мордовской колонии. Брехать не буду, на суде не присутствовал, но уверяли люди, что это он за сестричку свою отомстил. Не повезло девчонке. Она оказалась на автобусной остановке во время стихийной криминальной разборки и ей прямо в позвоночник срикошетила случайная пуля.
   Идёшь, было дело, на точку за самогонкой - сидит на коляске страдалица, книжку читает. Услышит мои шаги, поднимет глазищи, смотрит. Так смотрит, как будто бы я волшебник и запросто мог бы её вылечить, да не хочу. А забор у них длинный падла, на половину проулка. Сквозь редкий штакетник далеко дорога просматривается.
  Ну, угловая хата, мимо которой мы с Витькой Григорьевым ходили купаться. Там раньше Лёха Звягинцев жил по кличке Горбатый. По странному стечению обстоятельств он тоже страдал позвоночником и носил на спине корсет. Я каждый раз Горбатого вспоминал, когда проходил мимо этой хаты. Год вспоминал, два вспоминал, а потом всё. Эта девчонка была последней, кого хоронили все старожилы Железнодорожной улицы.
   Тётя Зоя - вдова дядьки Ваньки Погребняка - потерявшая к тому времени двух сыновей: старшего Витьку и младшего Сашку,
  прослезившись, сказала так:
   - Не дай Господь никому! Уж лучше пусть сразу: отплакала, отболела, похоронила, чем видеть, как твой ребёнок день за днём медленно умирает.
   Мне показалось, было в её словах что-то кощунственное. Но кто, если не она, имеет право на такие высказывания?
  
   ***
  
   На носу была ранняя Пасха. Перед тем как идти на кладбище, справился у соседей насчёт точных координат. Мамка лежала в стационаре на профилактике, Серёга раскручивал очередное дело. И вообще, с такими вопросами к нему лучше не обращаться. Он коммунист. Увидят на кладбище в преддверии светлого дня, махом впаяют выговор.
   - Крайний рядок двенадцатого участка, - пояснила бабушка Катя. - Той, что по-над дорогой. От верхушки горы чи пятая, чи шестая могилка. Краску с собой захвати и тонкую кисточку. Крест из железа, покрашенный серебрянкой. Есть табличка, но там ничего не написано. Чуть ниже отыщешь и Прасковью Акимовну. Родные сестрички друг за дружкой на одной неделе ушли. Ты насовсем или как?
   - До конца лета.
   - И напрасно! Матерь надо досматривать, обзаводиться новой семьёй. Сколько девок хороших без мужика пропадают! Здесь тоже жить можно, если лень не кохать. Вот мы с Васькой забили старых нутрей, шкуры на базар отвезли: тысяча как с куста...
   Для меня кладбище начинается с начала седьмого рядка, откуда его и начали заселять первые жители нашего города, перешедшие в мир иной. К мёртвым тогда относились по-человечески, землю для них не экономили. Не возбранялось поставить оградку, скамейку со столиком и посадить деревце. Здесь в самые жаркие дни прохлада и тень. Эдакий оазис в пустыне из гранитно-мраморных джунглей с гигантскими пантеонами для граждан кавказской национальности, цыганских баронов и прочих блатных, которые по старой привычке запираются на замок. В новых кварталах покоятся люди, но живучи амбиции. Рынок, короче. За деньги любые капризы. Нет равенства и соборности, свойственной, как ни странно, атеистам, рождённым до революции, но взрослую жизнь прожившим в советской стране.
  А имена? Сейчас таких и не помнят: Агрипины, Варвары, Арсении, Степаниды, Праскевы...
  
   ...На старом погосте
   Стою, обессилен и нищ.
   Пришёл к тебе в гости
   Россия - страна пепелищ.
   Под снежною хмарью
   Распяты на чёрных крестах
   Иваны да Марьи -
   Наивные дети Христа...
  
   Земля над гробами этого поколения окроплена не соляркой и маслом трактора "петушка", а потом соседей и товарищей по работе, копавших эти могилы вручную, штыковыми лопатами.
   Весной на Кубани обложные дожди. Особенно перед Пасхой. Лишь изредка выпадают по-настоящему погожие дни, когда сухо, солнечно и тепло. Вот тогда-то и здесь многолюдно! Интересно понаблюдать, как отбросив мирские дела, горожане торопятся на погост. Идут семьями, нагруженные "уклунками", сумками и шанцевым инструментом. Примета такая: чем дольше живёшь, тем больше могил, которые никто, кроме тебя, в порядок не приведёт. У женщин в глазах несгибаемая решимость управиться к вечеру со всеми делами: побелить, покрасить, подмазать, убрать сухую траву, выполоть сорняки. Зато мужики, основная ударная сила, ступают как будто по облакам. У них впереди легальная пьянка, за которую не осудит даже жена. "На могилках выпить за упокой, всё одно что в церкву сходить". По себе знаю, сам был таким.
   Краску и кисточку я спрятал у корней разросшейся туи возле дедова памятника. Они мне не пригодились, ведь бабушку я нашёл очень примерно. Пимовна почти не ошиблась. Просто "чи пятая чи шестая" могилки были точными копиями "чи седьмой чи восьмой". У заросших травой холмиков, одинаковые некрашеные кресты, все из-под рук одного и того же сварщика. На табличках ни надписей ни фотографий. Где кто, поди разберись. Что интересно, в ряду ни единого памятника с красной звездой на шпиле. К тысячелетию крещения Руси, люди вернулись к своим православным корням и вновь осознали себя верующими. То ли мода такая пошла, то ли поветрие, что втихаря покрестился даже Серёга?
   Памятуя о старческой памяти Пимовны, я прибрался на всех четырех могилах. На каждой из них разговаривал с бабушкой, как будто она могла меня услыхать. Совесть скулила побитым щенком. Я глушил её приступы нудной работой и про себя говорил: приехал бы лучше лишний разок, пока живою была, чем так вот вымаливать самопрощение.
   Спустившись вниз по рядку, нашёл Прасковью Акимовну. Там всё было в шоколаде. Крест из квадратной трубы, крашенный синей краской, такого же цвета гробница, заказная табличка с надписью "помним, скорбим" по белой эмали. Аккуратным каре с бордюрами уложена тротуарная плитка. Смущало только одно. Бабушку Пашу похоронили в первой трети участка, а бабушку Лену в самом конце. Вот тебе и "ушли на одной неделе"!
   Возвращаться назад, сопоставляя даты, то ли не догадался, то ли не захотел. Не помню уже, но по дороге домой меня не покидало
  смутное подозрение, что я ухаживал за чужими могилами...
  
   Глава 4. Первый сознательный шаг
  
   - Гля! - всплеснула руками бабушка, - ну что ж ты стоишь истуканом, чи мамке родной не рад?
   Как это я не рад?! Только радость с таким горьким привкусом, что враз не проглотишь.
   - Иди, не журись, - шепчет мне на ухо Прасковья Акимовна, направляя меня к столу мягкой ладошкой, - если набедокурил, сразу признайся. Мамка сегодня не будет тебя ругать.
   "Возвращайся, я без тебя столько дней...", - доносится из-за стены. Там никогда не выключают радио.
   Последние два шага и я окунаюсь в океан мамкиных глаз. Они у неё синие с золотистыми точками. Такими и будут до старости, только поблекнут немного. Когда мамка плачет, золотинки изнутри переполняются влагой. Когда, как сейчас, смеётся - источают ликующий свет. Она тискает меня и щекочет. Хочет растормошить. Даже пробует усадить к себе на колени.
   - А ну, поросёнок! Признавайся, что натворил? Ух ты, какой тяжёлый!
   - Всё исть, не вредничает, - хвалит меня бабушка, - борщ, молоко, огурцы с помидорами...
   - И сало, - поддакивает Прасковья Акимовна. - Ты ж, Надя, прими у него цветы, всю кофточку изгвоздаешь!
   Мамка неловко подхватывает спадающие на пол веточки мака, подносит к лицу хлипкий букет:
   - Боже, какая прелесть! И я тебе с Камчатки кое-что привезла, - спохватывается она и лезет в дорожную сумку, - сейчас...
   Рядом с поредевшим букетом поочерёдно ложатся: паспорт с билетом, портмоне, косметичка, флакон с надписью "Пантакрин", пачка почтовых конвертов, перехваченная фабричною лентой...
   Поймав бабушкин взгляд, мамка смущается и поясняет:
   - В школу брала, для экзаменов. Не пригодились. Я думаю, не пропадёт.
   - Не пропадёть, - соглашается та, - перед ноябрьскими всё разлетится. Прибери Сашка в комод. У тебя руки сухие. (Человеку с дороги не принято хлопотать по хозяйству, даже если даже она вторая хозяйка дома).
   - На! - мамка достаёт из бокового кармана нечто, обёрнутое несколькими слоями газетной бумаги. Поясняет, - Это чавыча. Ты когда-то её очень любил.
   А ведь было! По части деликатесов, в нашем камчатском доме всё было, как положено в офицерской семье. Отец получал на паёк банки с камчатскими крабами, чёрной и красной икрой. Только всё это я натурально не жрал. Пробовал пару раз, почему-то пошло не в кайф. Вот чавычу харчил - за уши не оттянешь! Но, опять же, не каждый кусок. Попадались места с запёкшейся кровью. И ведь не дефицит! Продавалась красная рыба в любом большом гастрономе с промышленным холодильником.
   - Ну, всё, - отстраняется мамка, ероша мой выцветший чуб, - иди, там картошка стынет.
   - А вы?
   - Мы позже. Дедушка Ваня управится с Лыской, тогда сразу и сядем.
   Как я давно догадался, на всех все равно не хватит. Ужин ещё только готовится. Кормят меня на скорую руку. Остатки вчерашней картошки разогреты на сковородке до золотистой корочки. Там же куриное крылышко, глазунья их трёх яиц. Быстро, вкусно и сытно.
  Толчонка у бабушки - хоть мажь её на кусок хлеба. Перед тем как пустить в дело "толкушку", в неё добавляются три яичных желтка, стакан молока и кусок сливочного масла.
   - Чи сала с прослойками ему принести? - спрашивает сестру Прасковья Акимовна, глядя, как я уплетаю все эти вкусности.
   - А почему нет?
   Такая вот жизнь, как телевидение без рекламы. Программа на неделю утверждена, упорядочена, от неё ни влево, ни вправо. Темы для разговоров только по существу, но они есть всегда. Случаются и авралы типа приезда гостей, но они здесь считаются выходным, праздничным днём.
   В коридоре затихают шаги.
   - Ваньку поторопи! - кричит в никуда бабушка перед тем, как проворною мышкой юркнуть за дверь и прикрыть её за собой.
   Дочка и мать остаются наедине. Их голоса стихают до шёпота. Дело дошло до семейных женских секретов. Пора уносить ноги.
   А небо сегодня вызвездилось! Как все равно на этикетке вина "Южная ночь". Листва на деревьях и камни отдают серебром. В пепельнице дымится бычок. За калиткой сдавленный шёпот:
   - Что ты как маленький!
   - Сказал, не пойду!
   - Тогда забирай!
   - Обратно не понесу. Зачем я её пёр?!
   На улице дед и дядька Петро. Между ними трёхлитровая банка.
  Лимонные корки, как рыбки в аквариуме, бороздят встревоженную поверхность.
   Если б ни возраст, я не был бы здесь лишним...
   - Вечер добрый, не помешаю?
   Не успев отступить от щели в заборе, тут же возвращаюсь обратно. Голос настолько знаком что, кажется, слышал его пару минут назад.
   - Хого!!! Здорово, Ань, проходи! Ты вовремя, радость в доме, Надя приехала!
   Это Анна Акимовна, младшая сестра моей бабушки. Последний носитель её родовой фамилии Гузьминова. Не только голосом, они и внешне похожи.
   - Так что ж вы стоите?! А ну, пропускайте меня вперёд!
   Открывшаяся калитка прижимает меня к забору. Срабатывает пружина. Я вижу, как за стремительным контуром бабушки Ани едва поспевает дядька Петро с её неподъёмной сумкой. Последним тащится дед с банкою самогонки.
   Когда стихают звуки приветствий и поцелуев, возвращаюсь на кухню. Там только Прасковья Акимовна, раскладывает по тарелкам еду. Отдаю ей пакет с чавычей и тихо прошу:
   - Нарежьте, пожалуйста, маленькими кусочками, чтоб хватило на всех. Я этой рыбы на Камчатке напробовался, а вы ещё никогда.
  
   ***
  
   Встреча не праздник, а просто торжественный ужин за столом, накрытым по-праздничному. Спиртное присутствует, но уместен один единственный тост. Застолье никогда не затягивается. Здесь вместо часов чувство такта: радость радостью, а человеку с дороги хочется отдохнуть. Да и пьют больше для аппетита.
   Я не мешаю. Всему своё время, зачем его подгонять? То, что в тарелках у взрослых, стоит и передо мной, на кухонном столике. В их кругу, мне пока разрешается посидеть только на Новый Год, до последнего удара курантов. Как я сейчас понимаю, ёлка, игрушки, торт - всё это делалось и покупалось для меня одного, чтобы ни на йоту не ущемить любимого внука. Мои старики обошлись бы и так. Лишний год за плечами их уже не радует, а печалит. Не будь в доме меня, легли бы пораньше спать. А тут... как часто говорит бабушка, "мочи, та хлопочи". Это из притчи - аналога анекдота, в котором сочетаются юмор и глубинная мудрость.
   Лежит детина подле реки, стонет. Услышал его прохожий и спрашивает:
   - Что с тобой, мил человек?
   - Да вот, помираю от голода.
   - Есть у меня сухари. На вот, поешь!
   - А они мочёные?
   - Нет. Так ведь вода рядом.
   - А-а, мочи та хлопочи... лучше помирать буду!
   В моём поколении такое уже не рассказывали. Уж слишком оно не юмором отдаёт, а едкой сатирой. Подняли бы руки те, кто после ночной смены садится на велосипед и едет хрен знает куда полоть сорняки вместо того чтобы выспаться всласть? Я - нет. У меня один день год не кормил. Слишком сытно жилось...
   Ел бы её, да больше не лезет. В стёклах двери отражается край свисающей скатерти, чьи-то руки, сцеплённые под столом, большая и маленькая. Кажется, это Анна Акимовна и дядька Петро. Чтобы в этом удостовериться, осторожно встаю, иду к остывающей печке. Мимолётного взгляда хватает: ну да, кто же ещё?
   - Спасибо этому дому, - гремит за спиной голос деда Ивана. С перестуком отодвигается стул. - Ещё раз с возвращением, Надя!
   От неожиданности приседаю. Чтобы скрыть пунцовость лица, снимаю с дужки мусорного ведра обрывок газеты, в который была завёрнута рыба, прячу его в карман. Типа так надо.
   - Ну что ж ты, - хозяин другой половины возвышается надо мной, ковыряя мизинцем во рту. Потом, цыкает зубом, расправляет буденовские усы - за дёгтем до сих пор не зашёл?
   - За каким дёгтем? - смущённо лопочу я.
   - У-у-у, милый мой Гандрюшка! Сам же сказал, что кошка у вас в школе и котята у ей, вроде того, запаршивели...
   Вспоминаю про Мурку с Зайчиком, снова начинаю краснеть.
   - Завтра зайду!
   - А то смотри...
   Вот теперь мне ни капли не стыдно. Становлюсь на колени перед духовкой:
   - Кис-кис-кис!
   В ответ - долгий шелест старых газет. Из-под кошачьих лап в мою сторону отодвигается еженедельник "Футбол". На главной странице кудрявый детина с поднятой к небу ногой. Внизу мелкими
  буквами: "Локомотив - Нефтяник 0:5. Форвард гостей Анатолий Банишевский завершает атаку ударом через себя. Фото А. Хомич". А вот мои кошаки жмутся к дальней стене. Ещё не простили.
   Встаю, сгребаю с обеденного стола рыбьи и куриные косточки. Снова зову:
   - Кис-кис!
   В ответ долгое "мя-я-я", которое не стихает до открытой двери веранды. Мурка то жмётся к ноге, то забегает вперёд, чтоб бросить
  в моё лицо преданный взгляд. Зайчик прёт по прямой. Как танк.
   Сажусь на оставленный во дворе кухонный табурет, высыпаю гостинец под ноги. Преданность преданностью, а свобода дороже.
  Кошаки не подходят, ждут, когда отвлекусь. Как же я их достал! Ну, будь по-вашему. Расправляю обрывок газеты. Судя по шрифту, это "Литературка". Броский заголовок статьи: "Министр в гостях у литераторов". Интересно, о ком это?
  
   "Зал Центрального Дома литераторов был переполнен: писатели, журналисты пришли в ЦДЛ на встречу с министром охраны общественного порядка СССР Николаем Анисимовичем Щёлоковым. Во время беседы писателей с министром обсуждались самые различные проблемы, однако главной темой большого разговора была забота о воспитании нового человека, достойного нашей великой эпохи.
   "Наших сотрудников, - говорил Николай Анисимович, - обычно принято называть бойцами переднего края борьбы с преступностью, борьбы за человека. Думается, это не совсем точно. В формировании мировоззрения человека, его характера, взглядов, навыков и привычек, прежде всего и весьма активно, участвуют семья, школа, литература и искусство. Преступником, как известно, не рождаются, им делаются под влиянием различных факторов. Следовательно, под передовой линией борьбы с преступностью нужно понимать воспитательную работу. И в этом смысле, на писателей ложится большая моральная ответственность... Ведь недаром мы называем писателей следователями по особо важным человеческим делам... Что же касается работников органов охраны общественного порядка, нам приходится иметь дело с издержками воспитания, с плодами вольных или невольных ошибок. Слов нет, исправлять ошибки, конечно, важно, но ещё важней не допускать их. Поэтому я выступаю за тесный союз Фемиды с музами"...
  
   И всё. Далее неровный обрыв. Есть ещё одна часть полосы, но даже смотреть на неё не хочется. И так информации выше крыши.
  Да и Мурке хочется почитать, ведь обрывок газеты соблазнительно пахнет рыбой. Осмелев, она деликатно трогает меня мягкою лапой.
   Обычная кошка русской помойной расцветки. Минует полсотни лет, и станут подобные ей вымирающим видом. Их нагло подвинут англичанки, шотландки и прочая маета стоимостью в три косаря, которая подыхает , если сожрёт кусок натурального сала. Помню, за полгода до смерти, позвонила мне одна сумасшедшая тётка:
   - Это вы написали объявление в интернете, что отдаёте котят в добрые руки? У вас есть кормящая кошка?
   - Куда она денется?
   - Надо же, как повезло! А можно мы с дочкой в гости придём за кошкой понаблюдать? Ей по учёбе задали письменную работу.
   Я думал, что тётка прикалывается, нажал на "отбой". Так раза четыре ещё звонила, пока не сдался.
   Приехали на такси: обычная сельская баба, девчушка с умным лицом. Чтобы задобрить, вручили мне банку варенья, два мешочка: с корейской морковью и квашеною капустой бордового цвета. На рынке, наверное, мамка этим торгует. Сидели они, смотрели во все глаза на кошку мою и мяукающее кубло безымянных разбойников. Как Анфиска кормит потомство своим молоком, а потом таскает из плошки куриные косточки, чтоб приучить их к самостоятельности.
   Слово за словом, разговорились. Девчонка учится в Краснодаре на третьем курсе мединститута.
   - Знаете, дедушка Саша, - сказала она, - сейчас домашних питомцев в квартирах не держат, а частного сектора всё меньше и меньше...
   - Они б может и хотели, - поддакнула мать, - только время такое пришло, что оно тебе больше не принадлежит. - За худобой уход нужен. Котята пойдут, а куда их? Утопить и то негде...
   - Вот, для таких, как они, - подхватила студентка, - рынок и предлагает пакет услуг: "купил - и забыл"...
   Я с уважением посмотрел на внеурочных гостей и подумал, что нет, не зря пустил их в свою берлогу. Умение выхватывать суть и чётко излагать свои мысли это сейчас прерогатива "избранных". Ну, мама ладно. Училась в советской школе, смотрела добрые фильмы, читала хорошие книги. У дочки-то это откуда?!
   - За каких-то три тысячи, - тем временем говорила девчонка, - к вашим услугам любимцы любых пород: трёхцветные, чёрные, белые, вислоухие, пушистые, плюшевые. Все приучены ходить на песок, непривередливы к пище. Насыпал сухой корм, комкующиеся гранулы для кошачьего туалета и спокойно иди на работу, в полной уверенности, что в квартире не будет вонять, что питомец точно не загуляет. Котов предпродажно кастрируют, а кошечек стерлизуют.
   Вот так так! А я и не заметил, что есть такая проблема. Рыжий боится выйти во двор - бьют его Анфисины кавалеры. У бабушки Зои в доме сразу четыре бандита. А вот на помойках и оптовых базах такого добра так прибыло, будто Мамай наединоросил.
   Что делать? Меняются люди, мельчают. Помню, когда работал, довелось нам с крановщиком выгружать итальянский кирпич для нашего директора. Из КАМАЗа, поддонами - прямо ему во двор.
  В общем работаем. Хозяин не жлобствует, а в меру сил помогает: там стропы освободить, там груз подтолкнуть, чтобы на место лёг.
  То кофе нам принесёт, то минеральной водички из холодильника. Человек! И тут подъезжает к воротам служебная чёрная "Волга".
  Выпрыгивает из-за руля персональный водитель и - мелким бесом - к правой задней двери, разве что только не кланяется. И выходит оттуда Танька, моя одноклассница, активистка, отличница, бывший председатель совета отрядов нашей пионерской дружины, а ныне супруга большого начальника.
   Натуральная дама с собачкой! Идёт, прижимает к груди свою тупорылую тварь и видно, что нет за этой душой никаких идеалов, кроме золота и рублей. И куда оно всё подевалось?
   А вот девчушка, что с мамкой ко мне приезжала, она молодец, живой человек. Не жалко таким, как она, страну оставлять. Только
  не взяли они у меня ни Дусю, ни Мусю, не оправдали надежд...
   - Да, Мурка?
   Услышав мой голос, кошка чухает в сторону. Зайчик полон намерений лыгануть на чердак. На верхней ступеньке лестницы
  оборачивается, оцениват степень угрозы.
   - Ну, на, на!
   Мохнатая лапа подхватывает на лету обрывок газеты. Две
  стремительных тени бесшумно скрываются за границей света и тьмы.
   - Смотри, я предупредил...
   - Степан Александрович, ты ж меня знаешь...
   В чём-то оправдываясь, расходится единственный гость. Дед держит его под локоть, деликатно, но твёрдо направляет к калитке. Дядька Петро оборачивается. Через оба плеча, ищет глазами Анну Акимовну.
   - Да что ж я такого сказал?!
   Та прячется за дверной занавеской. На смуглом лице румянец.
  Рядом с ней бабушка Паша:
   - Пойдём Ань. Ленке немного поможем, а потом заночуешь у нас.
   - Да что ж я...
   Всё правильно. Это тебе не Москва!
   На месте Петра я тоже бы возмутился. Сами же посадили рядом со смазливой бабёнкой, а теперь подавай им чистоту отношений!
   Здесь так. Всему ведь своё время. А время разврата наступит к началу двухтысячных.
   На кухне сегодня тесно как никогда. Бабушка чистит тарелки, собирает объедки в "собачью" кастрюлю. Остатки спиртного из рюмок сливаются в специальный графин, где на донышке, слоем, сушёные вишни. На сегодняшний вечер набралась уже треть. Там сложный состав: самогон, водка, вино. Настаиваясь, они обретают цвет, крепость и очень приятный вкус. Сам пробовал годочков полста назад.
   Остальные Акимовны моют посуду. В четыре руки ловко у них получается. В большой комнате уже наведён привычный порядок. Только стол осталось собрать. Он у нас, оказывается, раздвижной. Вытянешь по салазкам две половины столешницы, а внизу между есть ещё парная вставка. Сегодняшним вечером я это впервые увидел. Немудрено забыть.
   Мамка в большой комнате. Сидит на кровати, парит ноги в горячей воде. Время от времени бабушка подливает в таз кипятка, успокаивает:
   - Может, разносятся?
   - Нет, мам, это уже навсегда. Хорошие туфли, чехословацкие, но с пяточной шпорой их стало невозможно носить. Ноги как будто в колодках...
   И в прошлой моей жизни мамка на обувь жаловалась, а я... чем я тогда мог ей помочь? Теперь совершенно другое дело! Спасибо тебе, Василий Иванович, "коновал" из питерской мореходки!
  
   ***
  
   ...Из нескольких тысяч курсантов, заведующий медсанчастью Денисова отличал. В первом семестре, зимой, у меня разболелись зубы и левая часть лица. Не вытерпел, обратился к нему.
   - Какое освобождение от занятий?! - возмутился Василий Иванович. - Садитесь возле стены, где есть батарея и грейте!
   Не помогло. Выпросив увольнение у ротного старшины, пошёл в поликлинику водников.
   У тётки, которая меня приняла, округлились глаза:
   - Абцесс! Воспаление среднего уха! Что врач говорит, какие назначены процедуры?
   Я был человеком наивным. Часами сидел в телефонной будке, звонил по бесплатному номеру 009. Всё ждал, когда флегматичный мужик, в сотый раз сообщающий мне точное время, возмутится и сорвётся на мат. Поэтому врать не стал, рассказал ей про батарею. И тётка затарахтела наборным диском:
   - Вы с ума сошли! - сказала она в трубку, переходя на смесь нецензурщины и латыни.
   В мореходке меня госпитализировали. Поместили в палату под названием "карантин". Василий Иванович совмещал должности врача, лаборанта и медсестры. Дежурил подле меня, приносил из столовой усиленный спец. паёк. Так началось наше вынужденное общение, переросшее в дружбу. Василий Иванович очень любил поговорить, я - послушать. На том и сошлись.
   Честно сказать, этой дружбой я потом бессовестно пользовался вплоть до последнего курса. Неохота идти на строевой смотр, я к нему:
   - Василий Иванович, ты ведь, во время войны по фашистам стрелял. Убил хоть одного?
   - Все стреляли и я стрелял. Главное, падает фриц, а чья пуля его свалила, это уже неважно. Понимаешь, Денисов...
   "Спохвачусь" через полчаса:
   - Блин, строевой смотр!
   - Сиди. Напишу тебе освобождение на три дня. Понимаешь, Денисов...
   Всем хочется сачкануть. Но подобные фокусы прокатывали у меня одного. На какие только ухищрения завистники не пускались! Градусник натирали, нюхали табачок до чиха с соплями. "Коновал" был непробиваем. Всех посылал греться у батареи.
   За это, наверное, господь покарал меня шпорой. Вчера ещё не было ничего и вдруг, ни с того ни с сего, на ногу не наступишь! В пятке как будто шарик из плотного мяса. Надавишь - болит.
   Василий Иванович долго смотрел сквозь меня, что-то в уме взвешивал. Наконец, поднял глаза:
   - Помогу ненаучно, но действенно. Только смотри, ни-ко-му!
   Я разве что не божился, а он выдвинул ящик стола и достал из-под стопки служебных бумаг пятикопеечную монету. Советскую, но ещё дореформенную.
   - Только не потеряй! Будешь носить в носке, прятать в карман после отбоя. Через неделю вернёшь. Смотри, не забудь! А то был у меня царский пятак, он за три дня помогал. Вот так же кому-то дал - и с концами. Помню, после войны...
  
   ***
  
   Журчит кипяток. Как камни на перекате, в воде сталкиваются тарелки. Спасибо тебе, Василий Иванович, "коновал" из питерской мореходки! Мне помогло, а Мамке почему не поможет? Мы ведь с ней из одного теста. Дореформенных пятаков в сарае навалом. Дед делает из них обратные клапана для опрыскивателя. Такого добра не жалко: возьму - не заметит, попрошу - отдаст. Кто ж знал, что советские деньги где-то уже использует народная медицина? Вот только... согласится ли мамка? Отстань, - скажет, - со своими глупостями! Да и не встрянуть сейчас в разговор. Тема импортных туфель витает в воздухе плотно и без зазоров.
   Понуро иду к комоду. Отдам, думаю, мамке свой юбилейный рубль. Вдруг она такого ещё не видела? Спросит, где взял, скажу, что на дороге нашёл. Зачем он теперь мне? Почтовых конвертов много, и для Гагарина хватит...
   Мамка перехватывает меня на ходу, с размаху сажает рядом с собой, тискает, обнимает:
   - Ну, Саня-Маня-крокодил полну попу напердил? Слушаю, говори!
   Что меня, что Серёгу она читает как магазинную вывеску, влёт! Будто и правда на лбу что-то написано.
   Таю... растекаюсь... плыву... из ранее заготовленных слов, на языке только начало:
   - Я закончу будущий год круглым отличником!
   - Умница! Это всё? - Ласковая ладонь гладит мою макушку, но по глазам видно, что мамка не верит.
   - Только... я очень прошу! - Вырываюсь из податливых рук, достаю из комода игрушечную пластилиновую машинку, которую сделал очень-очень давно, ещё в прошлой жизни, тычу пальцем в переднее колесо. - Вот такие же пять копеек положи под пятку в чулок... буквально на несколько дней!
   Мамка медленно отстраняется взглядом. В нём вопрос, тревога, непонимание.
   - За-чем? - сухо и по слогам спрашивает она.
   - Чтобы нога у тебя больше никогда не болела!
   Это не передать как мамка смеётся. Искренне, самозабвенно, до всхлипа. Никакой Галкин не повторит!
   Мне очень обидно. Горячей волной к глазам подступают слёзы. Наверное, это всё-таки возрастное. Уже к сорока я забуду, что такое плакать, стыдиться, краснеть...
   - Напрасно смеёсси, - роняет из-за плеча Елена Акимовна. - Помнишь Пархоменчиху? Не тётку Параську, а ту, что наспроть школы жила? Староверка, крива на один глаз...
   - Евдоха! - подсказывает Анна Акимовна.
   - Она! - вспоминает рассказчица. - Та тоже три дня не могла на пятку ступить. А как поносила в чувяке царский пятак, прыгала как коза!
   - Царский пятак? Есть у меня за божницей, сейчас принесу. - откликается Прасковья Акимовна.
   Мамка смотри на одну, на другую, на третью...
   - Вы с ума сошли! Я - коммунист!
   - И дед коммунист! - подбоченивается бабушка. - Однако ж, водил тебя к дьяку зашептывать зуб?!
   - Мама!
   - Что мама? Я сорок лет уже мама! Не сахарная. Да брысь вы проклятые! Чтоб вы повыздыхали, чуть с ног не сбивают...
   Вот так. Только что размеренность, созерцание, можно сказать, покой - и вдруг, динамика, неудержимая мощь! Скоро припомнят, кто эту бузу затеял и мне обязательно попадёт.
   Дед ходит возле стены. Отсчитывает шаги. На изувеченном лбу поблёскивают очки.
   - Скоро они там? Одиннадцать... двенадцать!
   - Посуду моют.
   - А с чего разгалделись?
   - Про туфли мамкины говорят.
   - Тако-ое... Поросёночка, Сашка, самое время купить. Завтра курятник начну перегораживать.
   - Зачем?
   - Так держать-то его где? - вспыхивает спичка, на мгновение освещает прищуренные глаза. - Один поросёнок это для семьи не накладно. Что человек не доел, он подберёт. Вырастим, продадим, купим кирпич. Хату надо достраивать, комнаты две-три, скоро ведь Серёжа приедет
   Были люди! Каждое слово наполнено чувством собственного достоинства. Три класса церковно-приходской школы, а к нему по-иному не обращались, кроме как Степан Александрович. Я ж до седых волос - Саня, Санёк, максимум, дедушка Саша. Эх, мне бы таким в новой жизни побыть!
   Улица спит. На железке толпятся составы вагонов с кубинским сахаром. Он не такой сладкий, но зато, если насыпать три чайных ложки на двести грамм кипятка, никакой заварки не надо. Готовый тебе чай.
   Уходит Прасковья Акимовна, уводит с собой сестру. Их даже не провожают - свои. Я думаю, что Петр Васильевич был бы для бабы Ани неподходящей парой. А глянуть с другой стороны, где ей другого взять? Перебирала женихами до старости, пока ни одного не осталось.
   - Пора, Сашка, спать. Не то завтрева быстро сомлеем...
   Мне постелено на полу, под столом. Глажу ладонью точёную ножку. Вспоминаю, как в прошлом детстве мечтал сделать из неё деревянную вазу. Тут вот, и тут обрезать - хоть сейчас ставь на комод! Тускло горит ночник. Мамка ворочается во сне. Жарко!
  Из-под тонкого одеяла выглядывает голая пятка с прилепленным пластырем пятаком царской чеканки. Ух, здоровенный какой! Не хочет бабушка нести на толкушку чехословацкие туфли... а ведь, скоро Серёга приедет. Будет мне и затрещин, и пендалей, и сракачей...
  
   ***
  
   Сегодня семнадцатое июня, суббота. По радио предали, что Китай взорвал свою первую водородную бомбу. Через тринадцать дней будут сороковины. Закончится испытательный срок и там, на верху, будут решать, куда определить на постой мою душу, если, конечно, она есть. А то прижился! Как тот сорняк, корни пустил...
   Нужно писать письмо. Кто знает? - может, для этой миссии меня и оставили тут, подвели так сказать, под решение. Смерти я уже не боюсь. Как говорил Симонов, два раза не умирать...
   Утренний душ смывает мрачные мысли. Мамка с бабушкой ходят по огороду, смотрят: где что посажено, как взошло или скоро взойдёт. А дед оседлал рубанок.
   На кухне встаю на стул, дотягиваюсь до верха буфета. Достаю из кипы газет две самые маленькие. Одну расстилаю на скатерти, другую кладу под руку. Нельзя оставлять на тетрадном листе ни одного отпечатка.
   Пишу быстро. Даю свободу руке, застоявшейся на школьных домашних заданиях. Что заморачиваться, если текст давно сидит в голове? Попутно успеваю прочесть несколько коротких заметок. Особенно повеселила одна:
  
   "Табаководы сельхозартели имени ХХ11 съезда КПСС начали высадку табачной рассады в грунт. Всего у нас эта культура займёт 80 гектаров.
   Раньше мы сразу же после дождей применяли ручную посадку, но как ни старались, после этого механизированную обработку табака на таких участках вести не могли. А это значит, опять ручной труд, опять повышение себестоимости продукции. В этом году мы от ручной высадки рассады в грунт отказались.
   За первые три дня в колхозе посажено 6,37 гектаров табака".
  
   Гм, в концовке артель плавно превратилась в колхоз! Заметно, что писал дилетант, но правил-то профессионал! Нет, просмотрел, или сам по запарке ошибся. Кто автор? - Н. Мишин, статистик колхоза (опять?!) имени ХХ11 съезда КПСС, общественный корреспондент "Ленинского знамени".
   Эх ты, И. К. Клочко! А ещё главный редактор! Сколько тебе, двадцать пять? Пора брать под контроль...
   Кончиками ногтей достаю из пачки конверт. Небрежно пишу адрес: Гжатск, городская больница, старшей медицинской сестре Гагариной З.А. В строке: "адрес отправителя" проставляю чёткий автограф Виктора Фёдоровича Котелевского, будущего начальника строевого отдела будущей моей мореходки. Столько воспоминаний навеял этот царский пятак!
   В коридоре шаги:
   - Сашка! Чи вже куда-то забёг?!
   Прячу конверт под скатерть, сверху кладу какую-то книгу. На ходу отзываюсь:
   - Я тут, ба!
   - Вот вумница! Чи не сбегаешь до магазина?
   - А куда я денусь?
   - Не вумничай!
   Запечатываю письмо. Обычный блеклый конверт в чёрно-зелёных тонах. На рисунке пьедестал, памятник, слева и справа кудрявые деревца, на переднем плане трава, женщина с малышом.
  Всё выполнено штрихами, небрежной лёгкой рукой, но довольно-таки схематично. Этюд наверно, или набросок кисти знаменитого мастера.
   Столь же небрежно постаралась и типография. По рисунку
  три зелёных пятна и одно красное - на платье у женщины. Вместо рамки - две надписи "для тупых". Мелкими буквами на русском и украинском: "Чернигов. Памятник Богдану Хмельницкому".
   Туфта-туфтой, но в целом какой-то авангардизм. Привет из прошлого будущим коекакерам. А вот марка обычная, за четыре копейки. Ей можно полюбоваться: герб, знамя с серпом и молотом, сверху "Почта СССР", снизу год выпуска - 1961. Нет, это не обычная марка. Её нельзя отодрать. Она отпечатана на конверте в типографии Госзнака и входит в его стоимость. Они тоже разные, эти конверты: бесплатные для солдат, "без марки" за три копейки и "с маркой" за семь. Квадраты для индексов городов и "авиапочту" ещё не придумали.
   Бабушка уже сполоснула трёхлитровый бидон. На дне тарахтят семьдесят две копейки - полтинник, двадцарик и двушка. Пацану собраться в дорогу, что голому подпоясаться. Я в синих сатиновых шароварах, майке и сандалетах на босу ногу. Под резинкой трусов
  выстраданное письмо, выдранный из тетрадки "в полоску" листок лощёной бумаги, чистый конверт и газета с адресом. Хочу написать
  Ивану Кирилловичу. Пора наводить мосты. На вокзале всё рядом: и почта, и магазин. Времени тоже навалом. Очередь за молоком чуть больше, чем в паспортный стол моего будущего, но проходит куда быстрей. Потому, что нет "блатников".
   Только открыл калитку, а навстречу, лоб в лоб, Валерка. Чуть не столкнулись! Он озабочен и хмур, к нам целенаправленно шёл.
   - Здорово! Ты за седушкой? Сейчас вынесу.
   - Та-а-а, - машет рукой атаман, - оставьте себе! Тут Быш с Овцами приходил... ну эти... которые Музыченкины... вызывают сыграть в "дыр-дыр" кодла на кодлу! (Напомню, "дыр-дыр" - предок мини-футбола).
   Валерка садится на наше бревно, сопя, отдирает "болячку" - подсохшую корку над "расчуханным" комариным укусом. Ждёт, когда я "проникнусь". Честь края это вам не хухры-мухры, вот он и подкатил. В уличном рейтинге я футболист не первой десятки, но лучше, наверное, под рукой не нашлось никого. Лето!
   - Их трое, - вслух размышляет Валерка, - а нас пока... я да Сасик. Думал Витьку позвать, но так будет нечестно. И Быш точно не согласится. Опозоримся, если просрём... Видел я их на нашей поляне. Даже Мишка мячик чеканит...
   "Музыки" это серьёзно. Я помню. "Стенка" для них не высшая математика. Откажусь - не простит атаман. Он тоже, как Витька, злопамятный.
   - Как играем, на время?
   - До десяти голов, три угловых - пеналь. Встречаемся завтра в десять утра, на асфальте у новой школы. Мяч ихний.
   - Замётано!
   - Ты только не балеринкайся, пасульку давай на ход...
   Валерка великий стратег. Сейчас он придёт к решению играть от защиты, чтобы Музыки выдыхались, отступая к своим воротам при контратаках. Это я тоже помню, но не прервёшь, обидится...
  Выждав паузу, показываю бидон:
   - Я вообще-то за молоком.
   - А-а-а, ну давай! Потом расскажу.
   Перед тем как уйти, спрашиваю:
   - Как дядя Ваня?
   Валерка, как взрослый мужик, щёлкает кадыку, безнадёжно отмахивается рукой:
   - Хоть жгрёть...
  
   ***
  
   Не было б на железной дороге столько составов, я б не пошёл пешком, а поехал на велосипеде. По времени то на то, но есть одно неудобство: приходится низко кланяться, чтобы сахар на спину не сыпался. Его почему-то стали грузить не в мешках, а навалом. Вот и лезет из всех щелей.
   В рыночной экономике такого бардака не бывает. Все ёмкости сепарированы, при каждом составе охрана. Кинутся потом - нет ничего: ни сахара, ни вагонов, ни того человека, что ставил подпись с печатью. Бывало такое, что находили вражину по выступлениям в центральной печати, но ничего не предъявишь. У него приёмные дни расписаны по часам, неприкосновенность на законодательном уровне и никакой он теперь не вражина, наоборот, - элита.
   Пока я вагонам кланялся, опоздал. Утренний поезд от Шедок - Курганная забрал пассажиров и уже набирал ход, подмигивая красными огоньками в частоколе придорожных столбов. Жаль. Так хотелось бросить письмо в почтовый вагон! Есть там специальная щель и внутренний ящик.
   Молоко купил без проблем. Тётка черпнула из середины фляги. Не самое жирное, но тут уж как повезёт. С Витькой Григорьевым пообщался. Он в очереди на почте стоял. Мамка послала за свет заплатить. Это рядышком, соседняя дверь.
   Пока его ждал, отправил письмо Ивану Кирилловичу. Верней, не письмо, а просто набросал на листочке первый попавшийся стих из своего жизненного стола:
  
   Красный отблеск за горами,
   Красной сделалась река,
   Будто сабельные шрамы
   На щеке у казака.
   Вечереет. Пыль по спицы.
   Чуть поскрипывает ось -
   От станицы до станицы
   Тихо движется обоз.
   Ночь. Костер. Нехитрый ужин.
   Конь храпит и путы рвет.
   То ли шмель мохнатый кружит?
   То ли пуля жалит влет?
   Снова в путь. Погасло пламя.
   Колея лежит в стерне...
   В клетках мозга бьется память
   О казачьей старине.
  
   И подписался: Саша Денисов, ученик 6-го класса. На конверте, выше адреса получателя поставил пометку "здесь". Так принято (чуть не сказал "привык").
   Дочитывая газету, наткнулся я на образчик советской рекламы. Рубрика "Новые фильмы", заголовок "Весна на Одере". Ну, думаю, посмеюсь. Вчитался, а смеяться не хочется: "Фильм рассказывает о последних днях Великой Отечественной войны на Берлинском направлении. Авторы сценария Н. Фигуровский, Л. Сааков не ставили перед собой цель точного механического воспроизведения на экране романа Э.М. Казакевича. Смысл фильма - показать путь на Берлин. Начало действия - канун форсирования Одера, конец его - утро следующего дня после взятия Рейхстага.
   ...На одной из остановок в карету подсел разведчик майор Лубенцов. Здесь он и встретился с хирургом Татьяной, с которой в 1941 году выходил из окружения.
   - И занесло в такую глушь, под самый Берлин! - радовался этой встрече рыжеусый сибиряк.
   Только капитан Чохов, у которого убили всех: мать, бабку, сестру, девушку выглядел по-прежнему угрюмым. Именно здесь, в карете и возникает конфликт между ним, ненавидящим немцев и жаждущим немедленного отмщения им за все беды и горести и Лубенцовым, которому ни война, ни кровь, ни бесчисленные несчастья, виденные и пережитые, не мешают оставаться человечным и добрым..."
   - Чё ты тут? - Витька трогает меня за плечо.
   - Тебя жду. Погнали!
   Поднимаемся мы с ним вверх по лестнице. Минуем ресторан, зал ожидания, билетные кассы. Идём вдоль перрона. Там тень от деревьев, солнышко пробивается сквозь листву, радует яркими пятнами на сером бетонном покрытии. Хорошо! И у меня на душе светло: такую операцию провернул! Письмо Зинаиде Гагариной уже не моя головная боль, а почты СССР. Досадно немного, что не успел прочитать фамилию автора столь замечательной рекламной статьи, но газета лежит в кармане - это всегда успеется.
   Витёк мне рассказывает, как ему удалось заработать бумажный рубль, чтобы отправить в Медвежьегорск Наташкину книгу, а я слушаю. И ничто не предвещает беды. Да и откуда бы ей взяться? В пределах видимости только один белобрысый пацан, и тот года на полтора младше меня. К тому же, ему не до нас. В который уже раз, он целится из рогатки по воробьям. Только хочет пульнуть - а они опять разлетаются...
   - И тут этот дед мне говорит, - уже без азарта вещает Витёк, а сам в сторону этого охотника смотрит. Я тоже смотрю, интересно же, попадёт или не попадёт? - помоги погрузить в машину цемент и кирпич, а возле того дома... э, паря! Ты бы поосторожней, а то сегодня обходчик...
   - Те чё, гулю на лобешник подвесить? - сузил зрачки паря и махом, навскидку отпустил шкураток. - Щёлк! - и бежать, нас-то двое!
   - Крову мать!!!
   Рта раскрыть не успел, а мой корефан вертикально опал, как тот часовой, которого только что снял вражеский снайпер, спрятал в ладони лицо и катается с боку на бок у меня под ногами. Никак в себя не придёт. Больно ему, обидно, псих накрывает. Он ведь того пацана окликнул с добром. Хотел типа предупредить, что дядька Ванька обходчик смотрит в его сторону и заодно показать, какой он, Витёк Григорьев, свой в доску. Думал, ему скажут спасибо и поклонятся в пояс, а тут такая ответка...
   Смех и грех! Стою с бидоном в руке, еле сдерживаюсь, чтоб не заржать в голос. Не знаю, что делать: то ли другу своему помогать, то ли догонять стервеца, пока далеко не ушёл. Он ведь с насыпи ещё не спустился. Секундный какой-то ступор.
   И тут Казия как подкинется, да как побежит! Смотрю, на лице ни синяка, ни царапины, хоть тут пронесло. Сунул бидон за живую изгородь, да за ним! Стрелок обернулся и тоже хорошо припустил. А сам на ходу камни из карманов выбрасывает, мешают они ему ногами перебирать.
   Честно сказать, я бы его достал, если бы не смеялся. Поэтому ход не форсировал, держался за спиною Витька метрах в пяти. А ну как услышит? Это ж такая обида, что не простить!
   Домчали короче, до пустыря, где через два года зажгут вечный огонь. Развернулись - и в обратную сторону, на порядок быстрей.
  Уже не до смеха. Там пацаны с того края играли в футбол. Шутка ли? - двадцать рыл! Увидели нас - и кодлой за своего! Попробуй таким, докажи свою правоту. Сначала затопчут, и только потом начнут разбираться: кто это был? Хорошо хоть, гнались они за нами чисто формально. Не жаждали крови. Самый последний около магазина отстал.
   И вернулись мы с Витькой туда, где всё начиналось. К месту, с которого он окликал пацана. Там я ему и высказал: всё что думаю о его дурацкой привычке лезть не в своё дело. А он:
   - Ну чё ты? Молоко ж твоё не украли...
   Обиделся. Передёрнул плечами и под ближайший вагон. Будто бы я ему гулю на лобешник подвесил.
   Было у меня хорошее настроение, да всё вышло. Нет, я знал что бабушка не будет ругать. Поход в магазин это такое дело: сегодня очередь семь человек, а завтра все двадцать. Бывает, и приходится ждать, когда молоко привезут. Достал из кармана газету, перечитал статью - не то восприятие. Слова кажутся слишком правильными, изюминки нет, личность автора сквозь строчки не проступает. А фамилия у него знаменитая: Н. Лесков. Только должность не очень - директор райкиносети. Нет, не пойду я на премьеру "Весны на Одере". И "Фантомаса" тоже не буду смотреть. Хотя... до него ещё надо дожить. А рожу того пацана я сфотографировал. При случае надо припомнить, как он мне настроение изговнял.
   Вернулся домой - всё из рук валится. Съел две ложки борща - вырвало. Мамка померила температуру, положила в постель и вызвала на дом врача. Тут-то я и прессал. Всё, думаю, амбец тебе, Сашка! Письмо Гагариным написал, исполнил предназначение, и теперь ты этому времени нафик не нужен.
   Ведут меня в "скорую", а я взглядом со всеми прощаюсь, да себя матерю: что ж ты, падла, не мог Серёгу дождаться?!
  
   Глава 5. День открытых дверей
  
   Место, в которое меня привезли, могло быть любым районом нашего города, но точно не территорией ЦРБ. Больно уж площадь несопоставима. Выйдя из "скорой" я увидел белоснежную хатку с крашеным чернью фундаментом, крылечко в одну ступень да пару фруктовых деревьев на убитой зноем траве. Был ещё редкий забор с вертикально прибитыми досками и два невысоких столба по обе стороны колеи. Ворот я не заметил. Наверно они были открыты в сторону улицы.
   Как и любая хата, эта была разделена на не равные половины, а маленькая комната - ещё на четыре. Там нашлось место туалету и душу, апартаментам врача и миниатюрной прихожей. В палате за дверью свирепствовал тихий час.
   Меня помыли под душем, одели в пижаму - полосатые штаны и тонкую куртку с нагрудным карманом. Мамка присутствовала где-то рядом, но не было времени даже посмотреть на неё. Иногда из-за моей спины она отвечала на вопросы врача, адресованные как будто бы мне:
   - Чем в раннем детстве болел?
   - Коклюш, корь, скарлатина...
   Анализы, микстуры, таблетки... всё это так напрягало, что ноги тряслись. Скорей бы в палату, пока не закончился тихий час, а то не успею поспать. Это был редкий случай, когда никого не хотелось видеть. Даже её.
   Мамка ушла. Забрала с собой трикотажные штаны и рубашку. Оставила только домашние тапочки и кособокое яблоко, которое я запомнил, когда оно ещё висело на дереве в конце огорода.
   На нём и остановились глаза, когда, уже ближе к вечеру, опять обрели способность что-то осмысленно замечать.
   Живой! - Не эмоции, а констатация факта. Они зашевелились потом, следом за калейдоскопом света, движений и голосов - стыд за свою животную радость и недавнее малодушие. Как, падла, не хочется помирать, когда живы те, кто тебе дорог!
   Девчушка в хрустящем халате разносила по лежачим больным лекарства и градусники. В руке белый поднос, чем-то похожий на половинку фасоли. Таблетки туго завёрнуты в ватманскую бумагу, микстура в приплюснутых рюмках из толстого коричневого стекла.
   - Так, кто это у нас, новенький? Ему, как всегда, больше всех!
   Пью, чтобы скорей отвязалась, забиваюсь в изголовье кровати, закрываю глаза. Я себя очень нездОрово себя чувствую. Слабость, озноб, руки трясутся. Если б не градусник, который стремится выпасть из-под моей тощей подмышки, плюнул бы на всех и уснул.
   Некоммуникабельность это болезнь моего детства. Сейчас, как раз, рецидив. Когда на меня смотрят больше одного человека, готов провалиться сквозь землю. А тут, кожей чувствую, всей палатой столпились и зырят. Интересно им. Новая рожа.
   - Э! А ну отвалите! - голос с соседней койки. - Вы чё, не поняли? Дядь Юра, скажи пацанам чтоб отвалили!
   Сквозь дрогнувшие ресницы вижу прикроватную тумбочку. Левее неё чьи-то босые пятки и край скомканной простыни.
   - Слышали, что Чапа сказал?!
   Это уже ломающийся басок откуда-то из прихожей. Будто бы повинуясь ему, опять пришла медсестра:
   - А ты у нас оказывается бука!
   Из-под тёплой ладони сочится добро. Она помогает мне сесть, а потом и забраться под одеяло.
   Дядь Юра или Дядюра? - Этот вопрос какое то время держит меня наплаву, но быстро сдувается. Уступает место небытию.
  
   ***
  
   В три часа дня в филиал привезли полдник. Как я ни брыкался, ни говорил, что есть не хочу, а всё равно разбудили. До ужина я не больше не спал, а смежив ресницы, приглядывался к новому месту своей дислокации и шумному коллективу, который в нём обитал. Особенно интересовали две персоналии: Юра, который дядя, и Чапа - местный авторитет, взявший меня под защиту.
   С него я и начал сканирование, хоть был он настолько мелок, что возвышался над тумбочкой чуть ниже уровня глаз. Ложку в его руке успел рассмотреть, а самого едока нифига. Что ещё интересно, даже в отсутствие "вышибалы", Чапу слушались беспрекословно. К Юрке пришли одноклассники (Я слышал, как они разговаривали на скамейке возле окна), а в это время два пацана повздорили. Кто-то из них бросил в обидчика куском хлеба. Смотрящий только бровью повёл, сказал "подыми!" и корки на полу, как ни бывало! И тарелку за ним выносили другие. Сейчас это делал светловолосый пацан с грустными глазами Есенина. Кажется, медсестра звала его Деевым Ваней.
   Я проводил глазами его спину и то ли уснул, то ли вырубился.
  Взглянул сквозь ресницы, а Чапа уже сидит откинувшись на подушку и вяжет бамбуковою иглой сетку-авоську. Плашка из алюминия в левой руке, а он на неё нанизывает выбленочные узлы. Чешет без остановки, как заправский рыбак. Я взглядом за правой рукой туда, да сюда, в глазах зарябило и мне окончательно поплохело. Холодом обдало, потом бросило в пот - и тошнота широкой волной, такой, что на три глотки. А из желудка хрен чего, кроме боли выдавишь...
   В общем, болезнь есть болезнь. Что о ней говорить, если она и сама не даёт? Смутно помню, как несли меня на носилках, грузили в машину, потом снова несли. Лежал на спине. Тело само выбрало положение, в котором ему не так больно и тошно. Ни выпрямить ноги, ни набок перевернуться. Когда меня кантовали, не плакал, не орал, а просил: "Оставьте меня в покое, я хочу умереть". И ведь, падла, правда хотел!
   Определили меня в палату, где одни мужики. В окнах вершины деревьев - второй этаж. Ставили капельницу, кололи. Не помогло.
  Потом привели дедушку в белом халате - старенького, седого, всё лицо из морщин. Но судя по поведению свиты, не дедушка, а гуру.
  Пощупал он мой острый живот и говорит:
   - Вы (что-то там по латыни), а у него (по латыни) остановился желудок. Кладите его туда!
   Те и рады стараться. В шесть рук перетащили меня на кресло-каталку для лежачих больных. Отошли в сторону, смотрят.
   А дед надо мной склонился, соколиным глазом подмигивает:
   - Ну-с, молодой человек, боль, умеем терпеть? Сказали, что не умеем, а надо! Соберёмся на тридцать секунд? Нам они покажутся долгими, зато будем здоровы!
   Скинул он свой белый халат, согнул правую руку, как будто на бицепс свой хотел посмотреть, положил локоток мне на живот, где ямка под самыми рёбрами, другую ладонь на кулак положил - и навалился всем телом.
   Мама моя! Ещё никогда в жизни мне не было так больно! Аж в глазах огненные круги! Кажется, час прошёл, а дед всё:
   - Терпи! Терпи!
   Он уже и давить прекратил, а мне все равно больно. Лежу, в себя прихожу. Медсёстры из свиты стыдливо так отворачиваются, краснеют ушами. Мужики, в смысле больные, попрятались под одеяла, трясёт их от холода. Это мне не понравилось. Чувствую, мой желудок тоже стал издавать возмущённые звуки. А дедушка халат на себе поправляет, прячет очки в футляр и важно так, что-то по латыни рассказывает. Выпрыгнул я с каталки - и своим ходом, через толпу в сортир. Слышу спиной:
   - Крепкий мальчонка! Ругался, но в штаны не напрудил...
   Вон оно, думаю чё! - и холодок вместе с болью в низ живота. Это сколько ж народу услышало мой морской лексикон? Нешто мамке никто не заложит?! Помнится, на голубом глазу произнёс я услышанное от атамана словечко, которым он меня наградил во время игры в дыр-дыр. Несколько раз повторил, так как с первого раза никто ничего не понял. Ох, и выволочка мне была из-за этого "мудака"! Наверно, не менее часа стоял в углу на коленях...
   Сижу, короче, в позе орла, смотрящего с вершины скалы, а сам вспоминаю, когда я в последний раз занимался таким неотложным делом. По всему выходило, что не меньше трёх дней назад. Это ещё тогда кто-то там, наверху, мину под меня подложил! Сидел бы ещё, да дядька из ходячих больных поторопил:
   - На выход! Там за тобой машина пришла.
   Прикольный такой дядька. Волосы ёжиком, черти в глазах, а на верхних веках наколка: "Не спи!" Подтянул я штаны, шлёпаю к выходу, а он мне:
   - Ну, шкет, ты и мастер слова! Сорок лет землю топчу, такого ещё не встречал...
  
   ***
  
   В общем, если и были у высшего разума дурные намерения, старенький дедушка всё ему обломал. Отвезли меня туда же, откуда забрали. Больше всех обрадовался "смотрящий", будто я ему брат родной. Рассказал, кто и когда ко мне приходил. Я бы и так понял - полная тумбочка бабушкиной стряпни.
   Предложил ему угоститься, а вон в ответ:
   - Один не буду. Ты всех позови. В нашей палате так принято.
   Жалко, что ли?
   Не успел оглянуться, налетели болящие шомором, все запасы подчистили, разнесли. Там кроме перечисленных выше, были ещё ходячие: два мелких, но прожорливых первоклассника и (чуть не сказал "тот самый") Серёга Орлов. Я его сразу узнал, как только услышал фамилию. Сидит на кровати, хавает куриное крылышко, не зная того что лет через 5-6 быть ему местною знаменитостью.
  Сначала заочно. В "Красной Звезде" напишут большую статью, как будучи в пограничном дозоре, младший сержант Орлов задержит вооружённого нарушителя. Потом этот материал перепечатают все краевые газеты, включая и нашу брехаловку. А уже после дембеля станет Серёга публичной личностью. Будут звать его на разрыв во
  все школы города и района. Так, чтобы в форме был, и обязательно при медали "За отличие в охране государственной границы СССР".
   - Сам почему не ешь? - от имени общества поинтересовался
  Юрка.
   - Больно, - без рисовки ответил я, - и тошнота не прошла. У меня ведь желудок забастовал. Дедушка в белом халате на него локтем давил, чтобы опять заработал.
   - Как это забастовал? - не поверил Чапа.
   - А так, туда ешь, а оттуда ноль.
   Традиции в этой палате действительно были. Была и железная дисциплина. Первоклассники без лишних напоминаний схватили совок и веник. Ваня Деев убрал объедки с импровизированного стола. Будущей знаменитости тоже нашлась работа. Чапа достал из тумбочки старый номер "Советской Кубани" и приказал:
   - На! У тебя хорошо получается. Сделай ему фуражку, чтобы не хуже чем у меня!
   Не, такого я раньше точно не видел! Серёга Орлов был ростом чуть ниже Юрки, но по сравнению с Чапой, выглядел Голиафом. И в ширину, и в длину. А тот их строил как дошколят.
   Что касается газетных "фуражек", то были они обязательной принадлежностью каждого обитателя нашей палаты и сделаны по единому образцу. Нечто вроде польской армейской конфедератки: квадратный верх, высокая тулья и небольшой козырёк. Образец образцом, но все они, конечно же, отличались, поскольку сделаны были из разных газет. Самый крутой картуз был у Чапы. Чуть выше козырька, между косыми складками, гордо наличествовал фрагмент какой-то карикатуры, натурально напоминавший кокарду.
   Был тёплый воскресный вечер. Я сидел под окном на скамейке и всё удивлялся времени, в которое случайно вернулся. У лечащего врача законный выходной день. Процедурная медсестра и техничка приходят-уходят по расписанию. Жратву из больничной столовой привозит дежурная смена. Сторожа нет. Практически целый день мальчишки предоставлены сами себе, а царящий в палате порядок удивляет даже меня. Ворота открыты. В трёх шагах широкая улица, большая поляна, на которой местные пацаны играют в дыр-дыр. Столько соблазнов, а из палаты никто не уходит. Страх это, чувство долга, или что-то другое? Вопрос...
   Первоклашки играли в "зелень", а может быть "жопа к стенке". И в том и другом случае, зазевавшийся награждался подсрачником. Этот ушлый неутомимый тандем был вечным источником шума в отсутствие медперсонала и эталоном скромности во всех остальных случаях. Одного из них звали Вовкой, другого, для разнообразия, Вовчиком. Но кто из них кто, я ещё не успел разобраться. Поэтому крикнул: "Эй, вы, трое!" Поймав изумлённые взгляды, добавил:
   - Все четверо идите сюда!
   Эта старая армейская шутка была не настолько стара, чтобы её кто-нибудь слышал в этом наивном времени. Тем более, школота.
   Корча друг другу изумлённые рожи, пацаны оторвали задницы от стены, перешли на нейтраль, загребая тапками пыль, подошли.
   - Ну что, мужики, - спросил я заговорщицким тоном, кивая на абрикосу растущую у межи, с той стороны забора, - слабо вон то дерево обнести?
   - Не-е-е, - сказали они почти в унисон, - туда нам нельзя! Врачиха не разрешает, и Чапа будет ругать.
   - Да кто он такой, этот Чапа?! - продолжал подначивать я. - Нашли, понимаешь, авторитета!
   - Ты так не говори, - насупился сероглазый пацан с оспиной на виске, - Чапа больной.
   - Настоящий больной! - подтвердил его тёзка, тот, что с ямочкой на подбородке.
   - А вы что, не настоящие?
   - Мы поболеем и снова станем здоровыми, а он тут навсегда. И ходит всё хуже и хуже. Отвезут на месяц в детдом, он немножко в школе поучится и снова в палату. Ему жить осталось год или два. Он сам говорил...
   - Ладно, отбой тревоги...
   - Чего? - не поняли пацаны.
   Я резко поднялся и рыкнул, вращая глазами:
   - А ну... жопа к стенке!
   Как ветром смело!
   Глядя на них, я подумал... верней, не подумал, а вспомнил, что никакой это не страх и не чувство долга. А просто одна из традиций нашей палаты - всегда признавать главенство безродного пацана
  Чапы. Потому что ничем другим ему невозможно помочь.
   Вот так, незаметно, "тик-так, тик-так" качается маятник жизни.
  Для кого-то часы пробьют через год, для кого-то чуть дольше. А я доживу до времён, когда лопнет пружина и всё перевернётся с ног на голову. Героем для взрослых станет не маршал Жуков, а генерал Власов. Что же до будущего страны... и мальчишкам с девчонками найдётся пример для подражания, тот же Слоёнов из "Республики ШКИД". У кого больше денег - тот и король. Неважно, двоечник ты или отличник, выпускник или первоклашка. Покупай чипсы для авторитетов, вдоволь пои кока-колой и быть тебе таким, как они. А Чапы в том времени просто не выживают...
   Постепенно спадала жара, стало быть, вечерело. Часов в нашей палате не было, но судя по внутренним ощущениям, дело шло к ужину. Пару раз подходил Деев. Подгонял под размер моей головы заготовку для форменного картуза. Судя по ней, ни картинок, ни карикатур на моей фуражке не будет. Только голый газетный текст с заголовками. В принципе, наплевать, но хотелось бы покрасивше.
  Сидел бы ещё, да пришла процедурная медсестра. По пещерам!
   Желудок то тупо болел, то звал меня на горшок. Никак не хотел успокаиваться. Таблетки с микстурой я кое-как ещё выпил, а вот от ужина решил отказаться. Не ходил за тарелкой, пока не увидел, что в неё наливают мой любимый молочный суп. В прошлом детстве я звал его "ножки с ложки". Ни фиг бы, казалось, деликатес, а тысячу лет не пробовал! Что в нём? - кипячёное молоко, да совдеповские макароны, настоящие, длинные, в трубочку. Вермишель и крупа не катят. Это уже не молочный суп, а так... перевод продуктов.
   Вы даже не представляете, какой это кайф! Сначала выхлебать юшку, а потом макарошки, по одному! Жаль только, молоко было не сладким и не солёным, каким-то "больничным" на вкус. То же самое и котлета. Откуда в ней взяться румяной корочке, если даже рис на пару? Не хотел, а сожрал.
   После ужина к Юрке пришли. Ничего, кажется, удивительного (ко всем, кроме Чапы, приходят родители), если бы они не назвали его Володей. Я так обрадовался: надо ж как подфартило, вычислил наконец! Был в нашем городе некий Владимир Дядюра, директор сельхозтехникума. Личность до того непубличная, что даже мне, журналюге, так и не довелось не то чтобы взять у него интервью, а даже поговорить. То у него уборочная, то совещание, то посевная. Видел один раз, на демонстрации, издали. Хоть сейчас наверстаю!
   Естественно, Ю... тьфу ты! - Вовке натащили жратвы. Два раза бегал в палату и возвращался обратно. Но больше всего он обрадовался не пирожкам, не домашнему сельдесону, а шёлковым ниткам в мотках на бумажных шпульках. Чёрные оставил себе, а
  белые отдал Чапе.
   Раньше было не до того, только сейчас заметил, что многие пацаны вязали авоськи. Да почти все, исключая меня и Вовок, которые первоклашки. У кого-то они были привязаны к спинке кровати, в ногах. Другие, как Ю..., то есть, Вовка, хранили их в тумбочке.
   Мой новый картуз был готов. Сидел на башке, как влитой. И самое видное место на нём занимала телепрограмма. Верней, две: Краснодарская и Пятигорская. Только они мало чем отличались. И там и там в 9.00 "На зарядку становись!", утренняя гимнастика для детей; в 9.15 - "Будильник", в 9.45...
   - Хочешь, вязать научу?
   - Что? - переспросил я.
   Чапа просунул иглу через две петли, придержал будущий узел указательным пальцем. И пока длинная нитка шла на долгий затяг, киданул в мою сторону свои бесцветные зенки:
   - Вязать, говорю, научить?
   А в них, в этих зенках, ни облачка, ни уныния, ни подленькой задней мысли.
   - Спасибо, но меня уже научили, - не подумав, сказал я.
   - Кто это?! - удивился сосед.
   Я бы даже сказал, удивился всем телом. Задница подпрыгнула на матраце, левая рука вместе с плашкой немного дёрнулась ввысь, а правая повелась в сторону. Не Чапа, а человек-эмоция.
   Врать не задумываясь я уже умел, как никто. Успел убедиться, что в среде пацанов это делать труднее всего. Особенно, если их много. Ссылка на конкретного человека чаще всего не прокатывает. Всегда получается, что это чей-то знакомый, одноклассник, сосед. В общем, что-то в придуманной версии обязательно не срастается. А прослыть брехуном в таком коллективе - всё равно что украсть.
   Помощь пришла откуда не ждал. Желудок издал булькающий звук, долгий и тонкий.
   - Вот гадство! - поморщился я. - Уже и поговорить не даёт!
   К долгой искусственной паузе отнеслись с пониманием. Только я все равно знал, что так просто от меня не отстанут. Вопрос "кто научил" интересовал всех. Вытрясут в мельчайших подробностях. И я их обществу предоставил.
   Вернувшись, долго рассказывал, как прошлой весной объелся зелёных яблок, как ночью болел низ живота, и было так плохо, что меня отвезли в больницу с подозрением на аппендицит. (Именно "с подозрением", могут потребовать шов показать).
   "Это тебя в гнойную хирургию" прозвучало как "принято" и как подсказка. Уж где-где, а там в одноэтажном флигеле мне с этим хроническим тромбофлебитом вдоволь довелось полежать. Помню как дом родной.
   Танцуя от места привязки, я несколькими штрихами нарисовал палату с примерно такими же нравами как у нас:
   - Тоже мода была, авоськи вязать.
   - А научил кто?
   - Сашка показал, как делаются ручки. Деревяшка такая... с двумя гвоздиками...
   - Да знаем мы, - перебил Чапа. - Что за Сашка, фамилия у него как?
   - Мне-то откуда знать? - контратаковал я. - В метрики не заглядывал. Я и твою-то фамилию ни разу не слышал. Сашка как Сашка. На полголовы ниже меня, отзывался на прозвище Мася. А когда его на операцию увезли, другой Сашка мне показал, как надо сетку вязать. Его Сасиком звали. Он ещё младше.
   - Их что, двое было?
   - Кого?
   - Сашек.
   - Вместе со мной четверо.
   - Не, так не бывает, - отозвался Дядюра, - четверо слишком много. У вас там...
   - Почему не бывает? - бывает, - перебил его Серёга Орлов. - Мы в прошлом году собрали команду на городской "Кожаный мяч": десять Сань и я на воротах.
   - То у вас, то у нас, - ровным тоном продолжил Дядюра. - Давайте считать: в палате семь человек, а Сашка всего один.
   - Двое, - поправил Чапа, - меня тоже Сашкой зовут. - Не о том спор, пацаны. Дайте ему иголку и плашку. Пускай показывает, чему научили, а мы поглядим, что и как.
   Запасных инструментов ни у кого не нашлось. Отдуваться за всех выпало Ваньке. Он всего два рядка провязал. Если что-то не так, отрезать не жалко.
   Ладно, договорились.
   Сел я на его койку и взялся за дело, стараясь в мельчайших подробностях копировать движения Чапы. Так же как он иголку держу и указательным пальцем левой руки узел придерживаю.
   Рядочек прошёл, другой. А он, как ни странно, этой фишки не замечает. Первым врубился Дядюра:
   - Гля, - говорит, - Чапа, а ведь этот пацан вяжет точно так же как ты! Учитель, наверное, у него из этой палаты.
   А у того рожа сияет! Каждому человеку приятно, когда его мастерство возвращается бумерангом чтоб передать спасибо от бывшего ученика.
   Допоздна мне мозг выносил: что за Сашка, да как выглядел. Уже, было дело, стал засыпать, а Чапа:
   - Слушай, а не были у него волосы выстрижены вот тут, на макушке?
   Когда же ты, думаю, падла, угомонишься? А сам говорю:
   - Нет. Он вообще был подстрижен налысо и, по-моему, даже под бритву.
   - Ну, тогда точно он!
  
   ***
  
   Вот так, незаметно, пролетели суббота и воскресенье, а на следующий день после завтрака за Чапой пришла машина. Я был в это время на улице. Видел, как его выводили под руки два пожилых санитара.
   - Гля, - сказал про него Сасик Погребняков, - как пьяный!
   С какого-то хрена они с атаманом решили меня навестить "со сранья".
   - Чё это с пацаном? - мрачно спросил Валерка, уступая дорогу медицинской "таблетке".
   - Болеет, - пояснил я. - Мучается ногами.
   - А-а-а, - протянул он. - Нам бы вчера хоть такого. Был бы не хуже Псяни.
   Сасик понимающе захихикал.
   Псяней дразнили Мишаню, младшего братика Лёхи Звягинцева (того что носил корсет и кличку Горбатый), мелкого розовощёкого толстяка, который ещё не умел даже прыгать с места. В нынешнем сентябре только-только пойдёт в школу.
   - Ну чё там? Как сыгранули? - спохватился я, только что вспомнивший про вчерашний матч вызова, хоть уже понимал, что судя по реплике атамана, сыгранули неважно.
   Сашка повернулся ко мне, Валерка взмахнул рукой, и братья запели на мотив "Марша кубинских революционеров":
   - Просрали, тарада-да-та-там-парам!
   Эту песню ежедневно передавали по радио. Поскольку слова были на испанском, мы долго и безуспешно пытались извлечь из неё практический толк. Потом атаман сообразил, что если в начале каждой строфы вставлять слово "просрали", получится очень даже неплохая дразнилка.
   С последним "парам" Валерка добавил речитативом:
   - Позорно просрали! 10 - 4 на ихнюю корысть. Три банки я закатил, да Сасик одну с пеналя...
   Чапу уже привезли из процедурного кабинета, я вспомнил, откуда в его лексиконе появилось словечко "на корысть", а он всё рассказывал о перипетиях игры. Выходило, что если б не Псяня, наша команда могла бы потрепыхаться:
   - Копытом, падла, грабы, грабы! А мяч как катился, так и продолжает катиться. Или от него, да прямо в свои ворота. Вот Музыка ржал!
   Я себе отчётливо представлял, сколько тот бедный Мишаня получил сракачей, как у него от волнения ноги тряслись, двоилось в глазах. А кто бы на месте его по мячу не промахивался? Это ж какая ответственность: взрослые взяли в команду, да ещё на такую игру! Вспомнил себя на воротах во время дебютного матча и жалко его стало. Спросил:
   - Будет хоть толк с пацана?
   - Как пуля с говна! - отрезал Валерка и тоненько захихикал, у него получилось почти в рифму.
   - Жоха почему не позвали?
   - Так кто ж его знал, что ты заболел? Мы сидим около школы, ждём пождём, тебя нет и нет. А Псяня случайно припёрся. Хотел на асфальт посмотреть. Ты долго ещё тут?
   - Не знаю, а чё?
   - Музыка сам сказал, что это была не игра, а так, тренировка. Неинтересно ему выигрывать в полноги. Ты, говорит, Валерка, ищи игроков посерьёзней. Как найдёшь, скажешь. Мы их тоже проверим на вшивость. Ты понял Санёк? - на вшивость! Это ведь и тебя тоже касается. Ладно, погнали мы. На вот тебе черешни, раз батя от неё отказался. В следующий раз тоже зайдём. Он тут недалеко, в "травме" лежит.
   - Что с ним?
   - Сотрясение мозга. Вышел ночью с цигаркой из хаты, да и с крыльца навернулся.
   - Пьяный, наверное, был?
   - А то ж какой! Баба Катя ему прописала самогонку на травах, а он её водочкой запивал. Может хоть сейчас протрезвеет... давай, Санёк, выздоравливай!
   - Пока!
   За поворотом грунтовки кудрявилась пыль. Гремела далёкая бричка, подрыгивая на ухабах. Валерка по ходу кренился на правый борт. Точь-в-точь, как его сын, которого я увижу единственный раз из салона "Тойоты" и опознаю по этой походке. Сасик то отставал, то забегал вперёд, чтобы пнуть подвернувшийся под ногу, идеально круглый голыш.
   - Денисов, туда нельзя! - процедурная медсестра погрозила мне пальцем и показала градусник.
   Всё ясно. Пора мерить температуру и пить что прописал врач..
   Чапа спал на спине. Над щёточкой редких ресниц полукружья опущенных век с едва различимой сеточкой капилляров. Дыхание ровное. Будто бы этот пацан не болен, а просто устал. Показать бы его бабушке Кате.
   После утренних процедур и сдачи анализов, меня принимала за выгородкой тётка врачиха. Пощупала мой живот, спросила, как часто я хожу в туалет, внесла показания в температурную карту и внятно сказала, глядя поверх моей головы:
   - Если к вечеру ухудшений не будет, не вижу причин держать его в стационаре. Рекомендую диету и никаких недозрелых яблок и слив. Мне кажется, это и есть основная причина недомогания.
   - Спасибо вам, доктор!
   Мамка так неожиданно появилась и замкнула на себя разговор, что я растерялся. Стою, не знаю что делать. И её хочется обнять, и в присутствии врача неудобно.
   "Иди, малыш, выздоравливай!" прозвучало как "не мешай". Ни фига себе! Уж кем-кем, а малышом меня в этом времени никто ещё не называл.
   - Иди, - подтвердила мать, - там бабушка ждёт.
   - Горюшко ж ты моё! - запричитала Елена Акимовна. - Да как же ты это так?
   Что я, и что как остаётся за скобками, но кругом виноват. Все бабушки одинаковы. Когда они плачут, краснеют глаза, а слёзы сочатся как будто бы из морщин. В слезах они знают меру, больше одного носового платочка с собой не берут. А пока плачут, всегда успевают задать целую кучу вопросов: "Ел ли то, что в прошлый раз положила?"; "Всё ли съел?"; "Вкусно или невкусно?" и "Что принести в следующий раз?"
   - Не надо ничего, ба. Меня завтра выписывают. Ты попросила бы лучше Екатерину Пимовну, чтобы сюда пришла. Тут пацанчик один сильно болеет. Говорят, что неизлечимо...
   - Не вумничай, до завтрева десять раз успеешь проголодаться.
  На-ка вот, поставь в тумбочку. Там закваска и плов с курочкой. В коробке котлеты (баба Паша передала) и китайские огурцы (Анька из Натырбова привезла). Да смотри, конфеты сразу не ешь, аппетит не перебивай!
   Дед сидит на скамейке. Тросточка с чёрной эбонитовой ручкой
  зажата между колен. Он её почему-то зовёт костылём. Поймав мой вопросительный взгляд, пожимает плечами: терпи, мол, женщины это стихия.
   Мамка была в босоножках и плотных носках телесного цвета.
  Это я точно заметил, пробегая туда и обратно. "Чем слово наше отзовётся?" - если его подхватит Елена Акимовна, то обязательно действием. Не снимать мамке царского пятака пока она не одобрит!
   Чапы в палате не было. Наверное, пошёл в туалет. Вернее, не сам пошел. Обычно его сопровождали старшие пацаны. Сейчас там дежурил Вовка Дядюра. Стоял со скучным лицом, краснея ушами, и почему-то жутко стеснялся моей мамки.
   - Хорошо, в половине десятого, - сказала она. - На всякий случай, возьмём одежду.
   Когда мы вышли на улицу, полку посетителей прибыло. Рядом с дедом сидел Витька Григорьев и выслушивал комплименты. Вот, типа того, какой хороший товарищ, пришёл навестить заболевшего одноклассника. А тот в ответ только мычит да сопаткою шмыгает. Конфета во рту. Судя по обёртке в руке, "Золотой ключик".
   Мои попрощались сдержано. Елена Акимовна попросила чтоб "был вумницей", мамка добавила "чтобы я за тебя не краснела", а дед потрепал меня по голове и сунул в карман бумажный кулёчек с конфетами. Непринято было на людях нежности разводить.
   - Отойдём? - предложил Витёк.
   Понятное дело, стесняется. Видок у него бедолаги, ещё тот. Фингал в уголке левого глаза, который ему повесил Васька Фашист в битве за Наташкину книгу, уже пожелтел. На "гулю", добытую в том же бою, наложилась ещё одна. Пацан, за которым мы гнались так долго и безуспешно, хоть и стрелял навскидку, тоже умудрился попасть в центр лба. Сейчас в этом месте болтался обрывок газеты, с обеих сторон испачканный йодом.
   Настроение у Витька тоже было под стать.
   - Письмо вчера получил, - без предисловий проворчал он, - К тебе прихожу - сказали, что скорая увезла.
   - Мне за ворота нельзя, - сразу предупредил я.
   - Чё так? А-а, ну понятно. Погнали тогда подальше от глаз, да хоть под то дерево.
   - Денисов! Ну-ка, отойдите от абрикосы!
   - Крову мать, - отозвался Витёк, срочно меняя курс. - Где ж тут спокою найти?! Ну и порядки у вас!
   Я оглянулся. Врачиха по-прежнему стояла в дверях и грозила нам указательным пальцем.
   "Спокой" отыскался возле забора, где не так много крапивы и торчащих из досок гвоздей. Витька достал из кармана скомканный лист бумаги и мрачно сказал:
   - Читай!
   Почерк у Наташки Городней был приблатнённый, с наклоном в левую сторону и весь какой-то квадратный. А вот содержанием её письмецо не баловало:
   "Витя! Я передумала. Мне от тебя ничего не нужно. Пусть всё остаётся как есть. Прости, если побеспокоила".
   Вот те и весь хрен до копейки! И подпись не поставила, падла. Зря я так радовался за своего корефана.
   - Ну что, прочитал? - спросил Витька дрогнувшим голосом. Он уже чуть не плакал.
   Спрашивать у него, нужны ли ему Наташкины письма, было бы верхом цинизма. Тут и коню понятно, что очень нужны. Напрасно источать оптимизм я также не стал. Ответил как есть, что если это не бабские закидоны, то да, дело поганое. Но шанс остаётся. Теперь мол, Витёк, всё зависит от того, на сколько процентов ты сможешь его использовать.
   - Какой нафик шанс?! - отмахнулся он.
   - Книга! - сказал я. - Завтра меня выписывают. Мы с тобой сходим на почту и отправим её бандеролью в Медвежьегорск.
   - Так она ж написала...
   - Забудь! Ты ничего не читал и мне ничего не показывал. Это письмо задержалось на почте. Почтальон его принесёт дня через два-три.
   - Понял, - мой корефан воссиял, но тот же опять сник. - Ну, отправим мы ей книгу, а дальше что?
   - А дальше, Витёк, нужно напрячься и сделать так, чтобы ты из простых знакомых стал для Наташки человеком необходимым. Чтобы она ждала твоих писем, как новогоднюю ёлку.
   - Ну, ты сказанул! Что я тебе, Пушкин?
   Бог мой, сколько убедительных слов вертелось на моём языке! Любому взрослому мужику я объяснил бы на пальцах, что делать и как. Да он бы и без меня во всём разобрался. Но победить детский максимализм, взрослому разуму не под силу. Кто в этом возрасте не считал, что он это пуп земли и всё в этом мире происходит ради него? Разве что Чапа? Вот этот пацан точно осознаёт всю зыбкость своего бытия и с благодарностью воспринимает каждое мгновение жизни, всё, что ему отпущено свыше.
   - Мы напишем такое письмо! - ещё круче "сказанул" я. - Спорим на шалабан?
   - Давай! - согласился Витёк. - Ты мне как раз один должен. Если что, в роще. Значит, до завтра?
   - Ыгы.
   Про Витькину походку я говорил. Сегодня он превзошёл себя. Так лихо размахивал своими клешнями, будто отпугивал комаров. Дойдя до ворот, столь же стремительно вернулся назад:
   - Слышь, Санёк, что мы такого напишем, что она обязательно будет ждать следующего письма?
   - Напишем, что около школы положили асфальт. Кто из её подруг будут с тобой учиться в одном классе, а кто в параллельном. И дальше в том же ключе. Всё что ей интересно.
   - Тю на тебя! - сплюнул Витёк. - С чего это ты взял что она будет читать разную ерунду?
   - Это для тебя ерунда. А для неё нет. Если б нашёлся рядом с Наташкой такой человек, что писал бы тебе о ней такую же ерунду: с кем дружит, как учится, на какой парте сидит, ты стал бы читать?
   - Спрашиваешь!
   - А она тебе что, из другого теста?
   Дал я короче ему конфет, проводил до ворот. Слишком уж тема неисчерпаема. О Наташке Городней он может разговаривать вечно. В пути Витёк трепыхался, пытался внести пару своих предложений в будущий текст письма. Но я сказал, как отрезал:
   - Спорил на шалабан? Значит, будешь писать только то, что я тебе продиктую.
  
   ***
  
   - Ну, ты прям министр какой! - засмеялся Чапа. - Мне тоже хотелось бы так. Буду умирать, попрошу, чтоб на моём памятнике написали: "Приём посетителей с восьми до двенадцати ноль-ноль".
   Это не передать, как было страшно слышать такие шуточки от десятилетнего пацана! Всем тоже стало не по себе. Даже медсестра возмутилась:
   - Чаплыгин, а ну прекрати! Тебе ещё жить да жить. И не таких на ноги ставили! Что за панические настроения?
   Чапа дурашливо вскинул вверх обе руки:
   - Я чё? - я ничё...
   - Смотри мне! - медсестра захлопнула дверь, но тот час же заглянула обратно. - Мальчики, а ну угадайте, у кого сегодня день открытых дверей?
   Под перекрёстными взглядами пацанов, под их сдержанные смешки, я выскочил на крыльцо.
   - Фух, Сашка, - с чувством сказала бабушка Катя, - как же ты меня напугал! Мне Акимовна что-то из-за калитки талдычит, во двор не идёт, а у меня ватрушки в духовке, выварка на огне. Ещё и собака гавчить под ухом. Одно только и разобрала, что "Сашка в больнице", да "болен неизлечимо". Тут у меня и ум за разум зашёл. Думала, что-то с тобой.
   - Да не, - успокоил я, - со мной ничего страшного. Просто желудок остановился. Если к вечеру температуры не будет, завтра уже выпишут.
   - Поганое дело желудок, - возразила бабушка Катя, - очень поганое! Так просто не заведёшь.
   - Знаю. Дедушка в белом халате на живот локтем давил. До сих пор больно.
   - А как ты хотел? Вот только, с чего бы ему останавливаться? Сказала бы, из-за нервов, да откуда им взяться в таком возрасте?
   - Доктор сказал, от зелёных яблок и слив.
   - Тако-о-е! Все мальчишки едят и только здоровее становятся. Ладно, с этим потом разберёмся. Ты кого показать-то хотел?
   - Да Сашка Чаплыгин из нашей палаты не ходит совсем, и насчёт своей смерти шутит. Сейчас попрошу пацанов, чтобы его на улицу вывели.
   - Не надо. Сама посмотрю.
   - Он там...
   - Увижу.
   - Туда же...
   - Мне можно.
   Вот такая она, Екатерина Пимовна, старший продавец в мясном магазине. Все её знают, везде она вхожа. До натуральной бабушки ей правда ещё года четыре. Это я её так по привычке зову. Бывает и так, что при ней срывается с языка. Она не обижается. Самой уже хочется внуков понянчить, да Лёха ещё учится в автодорожном, не до того.
   К моему удивлению, Пимовна надолго не задержалась. Вышла буквально через пару минут. Сказала:
   - Не вовремя я. Там телефон аж подпрыгивает. Из здравотдела звонят, из горисполкома. Главврач скоро приедет. Не иначе кто-то жалобу написал. Здесь скоро такое начнётся!
   - На Чапу хоть посмотрели?
   - Потом Сашка, потом. Дома поговорим...
   Я со скамейки, на ноги, а она мимо меня, к воротам. Не сказать, чтобы ушла и вроде не убежала, а типа того что ретировалась. Я бы это назвал паническим отступлением, если б не знал, что бабушка Катя никогда и никого не боится.
  
   ***
  
   После обеда меня вызвала за перегородку Надежда Андреевна - наш лечащий врач. Я её имя и отчество с утра ещё, в почетной грамоте подсмотрел. Вернее, не подсмотрел, а прочитал от первого до последнего слова:
   "Райздравотдел и Райком профсоюза медицинских работников награждают зав. фл. Гудыма Надежду Андреевну за образцовое медицинское обслуживание трудящихся, в честь 45-й годовщины Великого Октября. Главный врач района Кнава Л.Л. Председатель РК профсоюза медработников Якушева Е.Ф."
   "Фл", как я понял, это наш филиал, мы с пацанами из нашей палаты - трудящиеся, а Кнава - та самая грозная тётка, которую испугалась бабушка Катя.
   Настроение у меня самое благодушное - завтра на выписку. Впереди громадьё планов. Сижу, нянчу под мышкой градусник, рассматриваю почётную грамоту. Там и без текста было на что посмотреть. В центре и наверху чеканный силуэт дедушки Ленина в окружении красных знамён. Их по идее должно быть пятнадцать, по числу союзных республик. А как это нарисовать, чтоб соблюсти симметрию? Стал пересчитывать: слева семь и справа, получается, семь. Ни фига себе, думаю, что за идеологическая диверсия?
   И тут Надежда Андреевна оторвалась от бумаг и стала задавать мне вопросы:
   - Полных лет?
   - Двенадцать.
   - Кем тебе приходится Екатерина Пимовна?
   - Никем. Просто соседка.
   - Мама твоя, где работает?
   - Она учительница. Ещё никуда не устроилась.
   - А отец?..
   Тут-то мне и поплохело. Я старался не ёрзать на стуле, отвечать внятно и чётко, хоть уже пребывал в состоянии близком к панике. Недавнее поведение бабы Кати, ожидаемый визит главврача и сама совокупность вопросов - всё намекало на то, что в больнице случилась нештатная ситуация, а я с какого-то боку к этой беде причастен.
   Взрослая суть попыталась подключить логику, и мне стало ещё страшней. Это письмо! Гэбэшники меня вычислили!
   Хотелось спрыгнуть со стула и убежать. Куда, для чего? - это без разницы. Лучше бессмысленность действия, чем тягостность ожидания.
   Меня переклинило ненадолго. Надежда Андреевна раз или два пыталась что-то сказать. Я это видел, но слов не воспринимал.
   - Ты меня слышишь? - послышалось, когда отпустило.
   - Слышу, - автоматом ответил я.
   - А почему молчишь?
   - Извините, задумался.
   - Третий раз тебе говорю: дай сюда градусник и отправляйся в палату. Постарайся никого не будить.
   Пацаны забрались под одеяла и дружно сопели носами. Как уже успелось заметить, из всей нашей палаты тихий час соблюдал только один Чапа. И то не всегда.
   Страх на одной вяжущей ноте нудил в глубине желудка. И чёрт меня дёрнул бросить оба письма в один и тот же почтовый ящик! - думал я, отворачиваясь к стене. Мало того что сам погорел, ещё и подставил Юрия Алексеевича. Если б не этот прокол, никто бы моё предупреждение не перехватил.
   Мысленно я уже представлял, как это было. Работник почтамта выгружал почту в мешок, увидел конверт со знакомой фамилией в адресе и отволок его "куда следует". "Там где надо" покопались в содержимом мешка, отыскали такой же конверт с очень похожим почерком, где я, как последний лох, указал свой обратный адрес.
   Стоять! - возразила моя взрослая половина. - Ты же видел, как это делается. Мешок для писем крепится на железных полозьях к низу почтового ящика. После выгрузки он закрывается наподобие бабушкиного кошелька. То есть, работник почтамта изначально не мог видеть ни конверта, ни адреса. В следующий раз письма могли пересечься только на сортировке "местное" - "иногороднее", где каждый сотрудник давал подписку "о неразглашении". Тебе, как радисту, это должно быть известно лучше других. И потом, мало ли в нашей стране Гагариных?..
   Уговаривал я себя, уговаривал, да так и уснул.
  
   ***
  
   Если была в этом времени показуха, то я её почти не заметил. Наверное главный врач не такая большая шишка, чтоб в угоду ему делать что-то ещё сверх того что положено по работе. В обычное время пришла уборщица. Она меня, кстати, и разбудила. Пустое ведро такая хреновина, что как ты его не ставь, оно обязательно грякнет. Единственное о чём нас попросили, это убраться в своих тумбочках и временно выйти на улицу чтоб не мешать человеку наводить чистоту.
   Свою беду я заспал. Был уже не в том паническом настроении. Детство легкомысленно по натуре. И накачка взрослого человека, коим я себя ещё мнил, тоже дала результат. "Если что, вместе идём в отказ". На том порешили.
   На улице ни ветерка. Солнце сновало между рябыми тучками. Припекало, но по сравнению с днём вчерашним, было прохладно. Только Чапа остался в палате. Пацаны хотели его вынести, доктор не разрешил.
   Столпились возле крыльца. Стоим, ждём. У Дядюры с Серёгой Орловым свои разговоры. Они хоть и в разных классах, но в одной школе учатся. Младшие Вовчики, эти на ровном месте найдут чем себя занять. Выкопали где-то обломок напильника, начертили круг на земле, поделили его пополам и режутся в ножички: кто у кого больше отхватит. Только мы с Ваней Деевым не при делах, каждый сам по себе. Тут-то оно всё и началось.
   - ЗахОдьтэ, - сказала уборщица, разостлав у порога мокрую тряпку.
   И тут я услышал звук автомобильного двигателя грузового ГАЗона. Слух у меня музыкальный. Столько раз отъезжали от дома с дядькой Ванькой Погребняком! Хоть сейчас могу вспомнить, на каком такте он переключал скорость.
   Наверное, думаю, к нам. А сам - нет, чтобы посмотреть! - в прихожую к грамоте, искать пятнадцатый флаг. Ещё раз пересчитал - хоть ты тресни, четырнадцать! Ниже портрета глянул, нет, там не флаг, а красная лента развёрнутая красивыми волнами и надпись на ней: "Под знаменем марксизма-ленинизма, под руководством коммунистической партии - вперёд, к победе коммунизма!"
   Вдруг слышу, голоса во дворе. Фамилию мою кто-то знакомый вслух произносит. А я, как дурак, стою, ищу этот флаг, будто бы от того, найду я его или нет, зависит моё будущее. Пригляделся: блин! - да вот же он, справа. Вернее, не он, а самый что ни на есть край золотистого наконечника со звездой, что одевается на древко. Это ж по замыслу художника получается, что четырнадцать республик у нас напоказ, а пятнадцатая в тени, дальше всех от кормушки.
   Тут уборщица мокрой тряпкой меня по заднице хлесь!
   - Ну-ка, пострел, в койку! Будто не слышишь, что начальство приехало! Что ж ты неслухмянный такой?
   Нырнул я под одеяло, а сам себе думаю: чей это голос на улице слышится, лёгкий такой, обволакивающий, знакомый-знакомый?
  Вроде все звуки чётко и правильно произносит, а кажется, что все они у него мягкие.
   - Как он?
   - Готовим к выписке.
   - А можно на него посмотреть, побеседовать?
   Вам, Иван Кириллович, всё можно.
   Пацаны затаились мышками, а меня чуть вместе с кроватью не развернуло! И мысль сумасшедшая весь разум из головы напрочь! Будто бы он, главный редактор Клочко, тоже помнит наше общее будущее. Как мы с ним бедовали в конце девяностых. Поэтому и пришёл навестить. Узнаю я его, не узнаю, это второй вопрос. Сунул копыта в тапочки - и во двор. Бабка уборщица за штаны пыталась поймать - да только куда там!
   Выскочил на крыльцо, глядь: там народу хренова туча. Человек наверное десять. И все на меня смотрят.
   - Вот, - говорит наша Надежда Андреевна, - это и есть наш Денисов!
   Рядом с ней рыжая тётка - волосы крашены хной. Юбка на ней ниже колен чёрная в искорку и блуза из белого шёлка с жабо на
  груди. По глазам видно, начальство. Наверное, та самая Кнава, что почётные грамоты раздаёт.
   А спиною ко мне он. Я Кирилловича не видал молодым даже на фотографиях, но тут же узнал по медвежьей осанке и стоптанным вовнутрь башмакам. Волосы по тогдашней моде зачёсаны строго назад и еле заметно кудрявятся на плечах. Всё в меру. Вчерашний вольный студент стал партийным номенклатурным работником. Изволь соответствовать.
   Он ещё не до конца обернулся, а я уже точно знал, что увижу в нагрудном кармане рабочего пиджака тоненькую полоску носового платка (под цвет носимого галстука) и авторучку паркер. И глаза у него те же, молодые, со смешинкой в прищуре. Посмотрел на меня и говорит:
   - Так вот ты какой, Саша Денисов. А ну отойдём, побеседуем. И я, и наши поэты очень хотели бы с тобой познакомиться.
   Отвели меня к нашей скамейке, окружили и учинили допрос. Стишок, что я отсылал в газету сам по себе проходной. Но вижу, не верится мужикам, что кто-то в двенадцатилетнем возрасте такое сумел написать. И оскорблять недоверием тоже не хочется. Не для того шли. Я бы на их месте повёл себя так же. Сижу, отбрехиваюсь, делаю вид что никого из них не узнал, а сам себя мысленно матерю.
   - Скажи-ка мне Саша, - от имени общества поинтересовался Иван Кириллович, - как давно ты сочиняешь стихи?
   - Сколько себя помню, - осторожно ответил я.
   - А как оно у тебя началось? - с лёгким нажимом в голосе, вставил вопрос Сашка Киричек.
   Сволочь такая! - мысленно сплюнул я. - И этот человек был свидетелем на одной из моих свадеб! А вслух произнёс:
   - Ну как? Услышу по радио какое-нибудь словечко, и хочется к нему ещё одно подобрать. Такое чтоб было складно: Мао Цзедун - хороший бздун. Ох, мамка ругалась! В угол поставила. "Чтобы, - сказала, - я больше такого не слышала!"
   Алексея Данилова я опознал по железным зубам, когда мужики начали ржать. До этого сомневался.
   - Наш человек! - отсмеявшись, сказал он. - Большие поэты всегда гонимы. Есть у тебя ещё стихи, чтоб рассказать без бумажки на память?
   Я не стал выкобениваться и прочитал нараспев:
  
   - Ехал казак, ехал домой,
   Ехал в коляске с мамкой родной.
   Было два зуба у казака
   Остальные зубы не выросли пока.
  
   - Вот это другое дело! - встрепенулся главный редактор. - Этот стишок я возьму. Мне как раз для этой подборки не хватает четверостишья. Только название нужно придумать. Или уже есть?
   - Есть, - кивнул я. - "Казачье-заячье".
   - А почему "заячье"?
   - Да потому, что мамка того казака зайцем звала.
   - Хо-хо-хо! - снова не выдержал Алексей Митрофанович, единственный из присутствующих, с которым я в прошлой жизни не пил, была между нами большая обида. - Я ж говорил, что наш человек! Название-то не хуже стишка. Одно без другого как будто уже и не существует. Ты, Саш, заходи по воскресениям в наше литературное объединение. Не пожалеешь. Поэты у нас сильные. Подскажем, научим. Да, Сенька?
   Молчавший доселе Семён Михайлов, автор оды о кубанском борще, хмуро угукнул и продолжал стоять, сжимая между колен пузатый портфель. Старался, чтобы никто посторонний не углядел, что там не стихи.
   Я дописывал последнюю строчку, когда привезли полдник. До этого мне успели растолковать, как найти подняться на второй этаж типографии и найти там ту самую комнатушку, где будет когда-то ютиться наша с Иваном Кирилловичем мелкокалиберная газета.
   В общем, была эта встреча насколько спонтанной, настолько и бестолковой. Я трижды обдумывал каждую фразу, прежде чем что-то сказать, а мужикам и говорить-то ничего не хотелось. Всё было слишком уж непривычно: больничная обстановка, непьющий поэт-недоросль, какое-никакое, а городское начальство. И стакан не у кого попросить.
   Прощание вышло под стать:
   - Ну, беги.
   - Угу.
  
   ***
  
   В палате меня встретили как героя. Всем уже рассказали, что приехали из районной газеты, причём, специально ко мне. Столько мыслей теснилось в моей голове, столько эмоций! Ни о чём не дали подумать. Сразу:
   - Зачем?
   - Стишок, - говорю, - написал. Собираются напечатать.
   - Про чё?
   - Про жизнь.
   - А ну, прочитай!
   Про зайца не проканало. Пацаны слушали вежливо, не перебивали, но взрыва эмоций я не увидел.
   - Складно, я так бы не смог. - сказал Чапа. Как смотрящий, именно он должен был выразить общее мнение. - Это конечно стихи, но какие-то они не настоящие. Настоящие стихи будто бы написаны для тебя. Вот послушай...
   Сделав усилие, он прислонился к спинке кровати и вдруг, тихо запел:
  
   Ночь надвигается,
   Фонарики качаются,
   Филин ударил крылом.
   Налейте, налейте
   Мне чару глубокую
   С пенистым красным вином.
   А если не хотите,
   Коня мне подведите
   И крепче держите под уздцы.
   Тройками, парами
   Едут с товарами
   Муромским лесом купцы...
  
   Чапа пел, как будто отсчитывал мелочь, где каждая копеечка на счету. Слова, будто капли с первой весенней сосульки, искрились в его глазах, падали медленно и весомо. Вряд ли когда-нибудь ему доводилось бывать в лесу, или ездить верхом на коне. Только в ней, этой песне он мог до конца насладиться своей молодецкой удалью:
  
   Вдруг из-за поворота -
   Гоп стоп, не вертухайся! -
   Вышли два удалых молодца.
   Товары повзяли,
   Червончики забрали,
   С купцами распрощались навсегда.
   С червонцами большими
   Поехали в Россию,
   Зашли они в шикарный ресторан.
   Всю ночь они кутили,
   Наутро их схватили,
   Отправили по разным лагерям.
  
   Никогда б не подумал, что голос у Сашки Чаплыгина такой светлый и чистый. Судя по тексту, песня была дореволюционной. В ней присутствовали купцы, стало быть, спекулянты, насчёт грабежа которых совесть не возражала. Ещё в ней была какая-то глубинная энергетика, которая заряжала и слушателей, и певца. Заканчивалась она грустно:
  
   А в лагерях, ребята -
   Гоп стоп, не вертухайся -
   Дадут тебе лопату и кирку.
   А если вертухнёшься,
   Домой ты не вернёшься
   И будешь проклинать свою судьбу.
  
   - Вот это про жизнь! - сказал кто-то из пацанов, когда певец замолчал.
   Я ничего не ответил. Слишком много всего навалилось на меня в этот день открытых дверей.
  
   Глава 6. Знать и уметь
  
   За мной приехала мамка. Привезла школьный костюм, белую выглаженную рубашку, сандалии и носки. Пока я переодевался, всё торопила: скорей, да скорей! Наверно, куда-то опаздывала. Пижаму я стопкой сложил на кровати, поверх одеяла, а сверху оставил свою форменную фуражку. Пусть остаётся преемнику.
   Пацаны откровенно завидовали, особенно мелкие Вовчики. А Чапы уже не было. Его после завтрака опять увезли на процедуры.
  Прощаясь, Сашка сказал:
   - Наверно уже не свидимся. А если свидимся, буду рад.
   Больше всех удивил Ваня Деев. Вынул из тумбочки связанную им сетку авоську и протянул мне:
   - На! - сказал. - Когда ты себе ещё свяжешь? А так будет тебе память.
   Подарок пришёлся как нельзя кстати. Я в него положил три пол литровые банки из своей тумбочки. Стеклянная тара у бабушки всегда на учёте.
   В костюмчике было жарко. Мамка взяла меня за руку и вела за собой до самой автобусной остановки, на ходу успевая задать кучу ненужных вопросов: как себя чувствую, не болит ли живот, что ел и т.д. и т.п. Я отвечал односложно, чтобы не сбить дыхалку.
   Сели на единичку, идущую в сторону центра. Пахло бензином и потом. Со свободным пространством в автобусах марки "ЛиАЗ" всегда было туго. Особенно перед "конечной". Слишком много сидячих мест и узкий проход между креслами.
   - Граждане, передняя площадочка, передавайте на билетики! - Мне иногда казалось, что кондукторы это кричат даже во сне.
   Я думал, мы едем домой, но оказалось, что нет. У остановки "Родина" мамка взяла меня на руку и потащила к выходу.
   Бедный Витёк, думал я, истекая потом, вот уже кто все глаза проглядел, меня дожидаючи!
   Около КБО, рядом с пунктом заправки шариковых авторучек, продавали мороженое. Здесь, к своему удивлению, я увидел Ивана Кирилловича. Ещё сильней удивился, когда он меня окликнул:
   - Саша! Денисов! С выздоровлением!
   На оживлённой улице только мы двое были сейчас в пиджаках. И надо ж, столкнулись!
   - Здравствуйте! - отозвался я. - Знакомьтесь, это моя мама, Надежда Степановна.
   - Очень приятно! Главный редактор "Ленинского знамени" Клочко. Мне нужно серьёзно с вами поговорить.
   Взрослые обменялись приветствиями, отошли в сторону, чтоб не мешать пешеходам. Кириллыч, естественно, принялся втюхивать про мой стихотворческий дар, который нужно лелеять и всячески развивать. Для мамки его слова стали настоящим открытием. Нет, она знала, что её младшенький не обделён способностями. Может спеть, сочинение написать. А если поручат стенгазету нарисовать, будет сидеть до утра, пока не сделает так, чтобы нравилось самому. Но вот насчёт стихов? Выучить наизусть это да, а чтоб сочинить, в этом таланте замечен не был.
   Стою я короче, забыв про жару. Интересно же, чем разговор закончится. А мамка глянула на часы:
   - Вы, - говорит, - извините, но мне сейчас очень некогда. Через пятнадцать минут нужно быть в РАЙОНО.
   Думала, отвязалась, да только не на того нарвалась:
   - А давайте я вас провожу? По дороге поговорим.
   Мамка вообще-то с незнакомыми мужиками рядом не ходит. И Кириллович по сравнению с ней сопляк сопляком. Это я о возрасте, если что. Но порода, куда от неё? Всем вышел главный редактор: и умом, и лицом, и одеждой. "Знак Союз журналистов СССР" на лацкане пиджака, да и сам он такой по рабочему озабоченный, что как тут не согласиться?
   Я дэцл отстал, пуговицы расстегнул, лафа! А они идут впереди, солидные люди шляпы приподнимают и с мамкой раскланиваются.
  Приятно, чёрт побери! Жаль, что Сонька Гусейнова не увидела, как шли мы по центру города. Ну как по центру? По сравнению с тем, что будет, обычная улица. Напротив кинотеатра "Родина" частный жилой дом. Окна открыты, всё что внутри, скрыто за занавесками. И на самой Красной много старинных казачьих хат, где со своего крылечка можно приветствовать первомайскую демонстрацию. Собственников не щемили. Чай тоталитаризм, не какая-то сраная демократия.
   В общем, только обилие лозунгов намекало на то, что это и есть сердце города. "Планы партии - планы народа" - огромные буквы, казалось, навечно закреплены над крышей райкома ВЛКСМ. "50 лет власти Советов" - напоминало с фасада кинотеатра.
   О чём говорили взрослые я, честно сказать, не подслушивал. Не то чтоб неинтересно. Просто уже знал, что Кириллович от меня уже не отвянет, пока не заставит прочесть ещё что-нибудь авторское. А что? Поди, подбери! Этот человек, как никто, мог отличить слово от фальши. Меня, помнится, приняли на работу корреспондентом с испытательным сроком. Зашёл я к нему за редакционным заданием, а он:
   - Походи по городу, сам поищи.
   Вышел в двор, а у здания БТИ мусор, битые кирпичи, ржавая бетономешалка. Иду дальше, глядь: у обочины новый фундамент, тоже превращённый в помойку. Ещё пару таких же точек нашёл. Выяснил в районной администрации, кто, где хозяин, переписал адреса. Дома сидел до утра, ваял материал, чтобы живенько было и с диалогами. Типа хожу по начальственным кабинетам, а они мне наколки дают, где непорядок.
   Главный редактор глянул, убрал пару запятых.
   - Всё, - сказал. - Испытательный срок закончился. Иди, оформляйся.
   За памятником дедушке Ленину, простёршему правую руку в сторону ресторана "Лаба", мы повернули налево, вдоль тенистой аллеи, тянущейся до самого клуба консервного завода. Впрочем, так далеко идти не пришлось. Напротив одноэтажного кирпичного здания с табличкой "Районный отдел народного образования", мы с Иваном Кирилловичем присели на лавочку. Мамка ушла на приём.
   - Ну что Саша, - запросто спросил он, - есть у тебя ещё какие-нибудь стихи?
   - Есть, - говорю:
  
   По утрам уже не жарко.
   Ниже, ниже, над долиной
   Опускаются Стожары
   Стройным клином журавлиным.
   Звезды катятся по травам
   И в росе, шипя, сгорают.
   Воробьиные оравы
   Расшумелись за сараем.
   Сквозь открытое окошко
   Просыпаясь, я услышал,
   Как луна, домашней кошкой,
   Соскользнула с мокрой крыши.
  
   - Строгим. - поправил Иван Кириллович. - Клин скорей строгий, чем стройный. Исправь, лучше будет.
   Этот стих он уже редактировал и указал на ошибку как тогда, слово в слово.
   - Действительно лучше, - в том же духе поддакнул я.
   И мысленно затаился. Сейчас, думаю, скажет, что написано пополам с Есениным. Тот же стиль, одушевление неживого. Но Кириллович поломал правила игры:
   - Слушай, Саша, как ты смотришь на то, чтобы съездить со мной в Краснодар? - неожиданно предложил он. - Вернее, не только со мной. Будут ещё наши поэты, кого с работы отпустят.
   - Не знаю. Как мамка, - осторожно ответил я.
   Если честно, ехать никуда не хотелось. Верней, не входило в мои ближайшие планы. Матч реванш на носу, Витька Григорьев стоит над душой, его бы беду разгрести...
   - А мамка сказала, как ты, - усмехнулся Иван Кириллович. - Учись, Саша, принимать ответственные решения. Бывают такие дни, от которых зависит твоё будущее. Их очень легко не заметить и пропустить. Тебе сколько?
   - Двенадцать.
   - Читал "Кондуит и Швамбранию"?
   - Конечно читал!
   - Тогда я тебе скажу: не каждому доводилось в таком юном возрасте стать участником литературного семинара, который будет вести сам Лев Абрамович Кассиль.
   - Кассиль?! Тогда я согласен!
   - И не только он. Приедут ещё прозаики и поэты из Москвы, Ленинграда, Воронежа: Евгений Агранович, Лев Куклин, Евгений Титаренко, Марк Кабаков. О них что-нибудь слышал?
   - Нет! - поспешно соврал я.
   Как минимум, с троими их перечисленных я в прошлой жизни пил водку или выступал на одной сцене. А вот о Евгении Титаренко так и не смог ничего вспомнить, хоть фамилия точно когда-то была на слуху. Мне показалось, что она просто ассоциируется с главным героем фильма "В бой идут одни старики", которого когда-то будет играть Леонид Быков...
   Мамка вышла совершенно в другом настроении. Как тогда, на перроне, в синих глазах зажглись золотые звёздочки.
   - Вас можно поздравить? - догадался Иван Кириллович.
   - Да, всё хорошо.
   - Так что мы будем решать по поводу вашего мальчика? Он говорит, что согласен.
   Мамка всплеснула руками и с вызовом глянула прямо в лицо моего будущего работодателя:
   - Послушайте, - с сарказмом сказала она, - неужели вы думаете, что у него это серьёзно?!
   - Это очень серьёзно, - грустно ответил главный редактор Клочко. - В его возрасте такие стихи не пишут.
   Мне кажется, это была самая долгая пауза в моей жизни. Где-то за углом на Садовой, где компактно селилось высшее городское начальство, громыхала телега. Над крышею главпочтамта нарезал мёртвые петли мохноногий турман. Я насчитал десять, пока дело не сдвинулось с мёртвой точки:
   - Ну, хорошо, - наконец-то сдалась мамка. - Я согласна, но под вашу ответственность. Значит, завтра в восемь утра?
   - Да! - просиял Кириллович.
   По пути к автобусной остановке, взрослые решали технические вопросы. Что с собой брать? Как одеться? В этом плане детство - золотая пора, когда обо всём думают за тебя.
   На том распрощались. Довольный собой, редактор закосолапил назад, туда, где мы его подобрали. Толпа разомкнулась, сомкнулась и только синяя шляпа, как поплавок, который ведёт крупная рыба, какое-то время обозначала его нахождение.
   Близился обеденный час. Очередь на остановке была такой, что не протолкнуться. Старушки, расторговавшиеся на рынке, старики с сабельными шрамами на лице. Здесь же толкалась дурочка Рая в сатиновых шароварах и красной цветастой рубашке с закатанными рукавами. Наверное, ходила в кино на "Кавказскую пленницу".
   Мамка глянула на всё это буйство красок:
   - Пойдём-ка, сынок, пешком, - как я успел заметить, она уже не хромала.
   Проезжая часть была отгорожена от автобусной остановки высокими поручнями из железных дюймовых труб, окрашенных в жёлтый цвет. Пришлось возвращаться назад к перекрёстку, откуда до нашего дома всё прямо и прямо.
   Шли по проезжей части. С правой стороны от дороги рабочие клали тротуарную плитку. По цвету она мало чем отличалась от тех образцов, что показывал дядька Петро, но была более крупной и явно фабричной, с рисунком в тетрадную клеточку. Да столько ему и за месяц не наскирдовать! Пыхтел бензиновый генератор. Гулко стучала электротрамбовка, очень похожая на мою, но не моя.
   Мамка больше не держала меня за руку, не ускоряла шаг. И я за ней поспевал без перехода на короткие перебежки. Всё порывался спросить, не попадались ли ей книги писателя или поэта Евгения Титаренко, но так и не смог вставить никакой отсебятины в долгом потоке встречных вопросов. Началось, как обычно, с наезда:
   - Почему я должна узнавать последней, что мой сын пишет стихи?
   - Так все сейчас пишут, - не моргнув глазом, ответил я. - Вон Олька Печорина поэму про Ленина сочинила. 22 апреля всей школой стояли, слушали. Откуда мне было знать, что получается хорошо?
   - А матери своей ты мог бы что-нибудь прочитать?
   - Когда?!
   - Да хоть сейчас! А мог бы и раньше в письме выслать.
   Тут я конечно неправ. Мамка бережно относилась к детским удачам своих сыновей. Хранила рисунки, школьные дневники и тетрадки, поделки, что мы с Серёгой дарили ей на 8 марта. Если б не за плечами взрослая жизнь, у меня бы и в мыслях не было утаить от неё хоть что-нибудь из написанного. Сам бы прибежал и принёс.
   К моему удивлению, про зайца ей очень понравилось. Она даже засмеялась:
   - Не ездил ты на коляске. На руках приходилось носить. Было кому. Ты в два годика уже пел: "Тамино, тамино, кто-то свистнул бутылкой в окно". То ли придумал сам, то ли у кого-то подслушал? Песня тогда была модная "Домино"...
   Потом потихонечку, исподволь, мамка переключилась на нашу школу. Её интересовало всё, что я знаю о преподавателях, учебном процессе и конкретно Илье Григорьевиче.
   Я перешёл к его личности, когда мы уже подошли к магазину при Тарном заводе. Только хотел сказать что он "тоже когда-то был лётчиком", но бог миловал, не успел, а то бы мамка расстроилась. Смотрю, по ступенькам спускается наш Небуло и на меня смотрит. Лёгок блин на помине. Он тут недалеко в двухэтажном доме живёт. Шёл, наверное, на обед, а по пути заглянул за хлебом. Нас увидел, образовался. На моё "здрасьте" кивнул головой, а перед мамкой
  приподнял шляпу:
   - А это, как я понимаю, наш новый преподаватель истории? Документы с собой?
  
   ***
  
   Так и не довелось Илье Григорьевичу во время пообедать. Взял он мамку под ручку и попылили они по своим школьным делам. А я на другую сторону перешёл. Своих дел полно.
   Иду, а навстречу тот самый снайпер, что Витьке Григорьеву из рогатки в лоб закатил. Куда-то падла целенаправленно чешет. Это метрах в двадцати от того места, где я последний раз видел Лепёху. Там большие акации вдоль тропинки растут, а на нижних ветвях воробьи прячутся во время жары. Хоть бы переоделся. Глядишь, я бы его не угадал. Тропинка узкая, двоим можно разойтись только впритирку, если кто-то из них повернётся бочком. Кругом мочаки свекольным соком воняют. Нескоро укладчики плитки сюда доберутся.
   Скользнул снайпер по мне оценивающим взглядом. Мол, много вас по улицам ходят. Может, в кого стрелял, всех разве запомнишь? Но вижу по роже, что не в жилу ему подрывать свой авторитет, под хмыря в костюмчике прогибаться.
   А мы люди не гордые. Посторонился чуток, руки опустил, жду.
   Вот честно скажу, не было у меня злости на этого пацана за то, что Витька проучил. Вёл бы себя по-человечески, отделался бы парой подсрачников. Так нет, увидел, что я пасанул, по блатному зачимчиковал, типа больше никуда не торопится. Лыбится, падла, упивается своим превосходством. А чтоб я его ещё больше боялся и уважал, напевает себе под нос: "Канает мент, с досады ливеруя, как щипачи втыкают на ремне, он хочет фреера подкремзать наментуя, да кабы шнифт не выстеклили мне..."
   Не стал я ему говорить "защищайтесь, сударь!" Он ведь Витька без предупреждения сделал. Подкремзал ему с разворота под дых, а когда задохнулся, левым хуком отправил на лежбище в мочаки. А чтобы спокойно спал по ночам и сомненья его не мучили, коротко пояснил:
   - Это тебе, сука, за то, что кенту моему на железнодорожном вокзале гулю подвесил. Ещё раз такое увижу, выстеклю шнифт. -
  И рогатку забрал.
  
   ***
  
   Пришёл домой, бабушка ох да ах: "Да бедный ты мой внучок! Да как похудел! Да чем тебя там кормили?!" Как будто вчера о том же самом не спрашивала.
   Нормально кормили! Во всяком случае, лучше того, что я себе сам на старости лет готовил. Вслух конечно этого не сказал. Сел за стол, вчерашний борщец мечу, сопаткою шмыгаю. Типа да, бедный я и несчастный. Повару возражать, последнее дело.
   Второе и третье было диетическим: мой любимый молочный суп с настоящими макаронами и бабушкина "закваска" с корочкой белого хлеба, густо намазанного топлёным сливочным маслом. Мамка с Камчатки трёхлитровый баллон привезла. У нас это дело только на рынке у частников можно купить, и то самодельное.
   - Витька Григорьев раза четыре уже приходил, - только Елена Акимовна это произнесла, мой корефан в голос зауркал.
   Подхватился я и к нему. Она было дело, "а-а", только я уже за калиткой. Смотрю, грустный какой-то Витёк, будто бы шалабан мне уже проиграл. Ни тетрадки при нём, ни авторучки, будто бы не на почту собрался. И репу свою мне подставляет.
   - На, - говорит, - бей!
   Я ему:
   - Что за дела?!
   А он:
   - Нет у меня рубля!
   - Как нет?!
   - А так. С вечера был. Вместе с конвертом лежал в кармане штанов. Я перед сном проверял. А утром уже нет. Танька наверно подглядела и свистнула, сучка такая!
   Хотел я ему сказать, что Таньку зовут Петром, да не решился. Всё равно б не поверил и в драку полез. Он тогда старшего брата выше Ленина чтил за то, что достал его из Невольки, когда Витька уже начинал пускать пузыри.
   Вот так, думаю, неделю назад не мог для себя решить, кому юбилейный рубль будет нужней, мамке или Гагарину. А оказалось, Витьку. Кто ему больше поможет, если не старший друг? Достал из кармана рогатку:
   - На, зацени подарок, а я пока за книжкой схожу. Как вернусь, буду отпускать шалабан.
   Не хотела меня бабушка отпускать, но увидела по глазам, что действительно надо. Спрятал я под рубашку "Республику ШКИД" и тетрадку, а рубль с авторучкой сунул в карман. Обернулся за пару минут. Смотрю, мой друган вертит в руках рогатку, а мысли у него не о том. Чуть не плачет. Так его жалко стало!
   - Ладно, - сказал, - дам я тебе рубль. Погнали на почту, там и письмо напишем. Конверт у тебя с собой?
   Не поверил Витёк. Да и кто б на его месте поверил, что пацан пацану так вот, запросто рубль отдаст? Скажите ещё сто!
   - Брешешь!!!
   - Брешут собаки и свиньи и ты вместе с ними!
   - Ну, покажь тогда! Если есть у тебя рупь, покажь!
   Отдал я ему свой блестящий юбилейный кругляш:
   - Подставляй клешню! - и с размаху. - На, дарю, только не потеряй!
   Рубль упал кверху солдатом освободителем. Полыхнул на ладони чёткими гранями. Григорьев опять не поверил:
   - Это ты мне? И не жалко?
   - Жалко конечно. Но мы же с тобой спорили на шалабан? Надо чтоб всё было по-честному.
   - Не, я так не могу.
   - Можешь! - жёстко сказал я. - Из-за какого-то сраного рубля ты можешь лишиться Наташки. Деньги, Витёк, это всего лишь деньги. На них счастье не купишь. Но если для тебя это так принципиально, считай, что ты взял у меня в долг. Отдашь, когда заработаешь. И вообще, скоро мамка придёт, загонит домой и хрен куда больше отпустит. Сидишь тут, распитюкиваешь: могу, не могу...
   А тут и она. Выруливает из-за вагонов. Мы с Витькой по-над забором, мимо смолы - и дальше по улице. Ругал я его до самой кладки. Он вообще-то нотаций не любит, особенно на каникулах, а тут промолчал.
   Когда мы уже к перрону начали подходить, Витёк про рогатку вспомнил. Достал её из кармана и у меня тот расстрельный день в памяти всплыл. Будто бы пелена с глаз. Смотрю, на скамье у входа в вокзал два пацана семечки лузгают и по сторонам озираются. Ещё несколько сопляков, разбившись на пары, по площади дефилируют.
   - Стоять! - говорю и с насыпи Витьку тащу за собой. - Кажется, нас с тобой здесь пасут.
   Он:
   - Чё-ё-ё?!
   Я:
   - Через плечо! Ловят нас. Оттырить хотят. Видишь, разведку выставили?
   Выглянул Витька из кушерей:
   - Гля, точно! Может, не нас?
   - А кого?!
   Рассказал я ему как пару часов назад того снайпера встретил и вывалял в мочаках.
   Не скажу, чтобы эта новость Григорьева сильно обрадовала. С одной стороны месть это сладкая штука, а с другой не вовремя как-то, да и не своими руками. Поскучнел он:
   - То я и смотрю, рогатка уж больно приметная. Где, думаю, я её видел? Чё делать то будем, Санёк?
   - Сегодня или вообще? Если сегодня, то мы с тобой можем и в город на почту сходить. А вот за хлебом и молоком... не завтра, так послезавтра как пить дать попадёмся. Их территория. Но раз уж мы с тобой здесь и нас ещё не увидели, есть предложение сходить на разведку. Чуть что, убежим.
   Сказано сделано. Витька всё порывался подползти вдоль кустов к тыльной стене хозяйственного магазина, что слева от площади, но я его убедил сделать пешком крюк и оценить обстановку с другой стороны, откуда не ждут.
   Если не считать дошколят, которые стояли на васаре, пацанов было не меньше семи. Одни уходили в одиночку и парами, другие возвращались с обеда, а оставшиеся играли в козла: прыгали друг через друга от жирной черты, за которую нельзя заступать. Метра три по воздуху пролетали. Спорили, но не дрались. Берегли силы для нас.
   Место они выбрали не очень удачное, вдоль реденького забора, чисто формально огораживающего территорию барачных построек. Только там и была земля. Остальная площадь выложена булыгой, на нём не попрыгаешь.
   - Ну и где он?
   Я тоже, как ни присматривался, а виновника торжества среди пацанов не приметил. Только хотел сказать, что должен быть где-то тут, как вдруг открывается дверь сортира и выходит оттуда этот кнутяра. Везучий падла! Метрах в пяти от этих дверей мы только что были, оттуда и ушли на разведку. Штаны и рубашка, понятное дело, другие, но рожу-то не переоденешь!
   - Слабенько ты его! - критикнул Витёк, будто бы с тридцати метров мог что-нибудь как следует разглядеть.
   В качестве оправдания, я показал ему левый кулак со сбитыми костяшками пальцев и сделал отмашку. Типа того что погнали, есть у меня план.
   Отступили в сторону парикмахерской.
   - Сегодняшний шанс мы упустили, - подосадовал я. - Но зато получили подсказку. Он нас будет ловить около магазина, а мы его в это же время возле сортира.
   - Сейчас? - уточнил Витёк.
   - Круглосуточно, - съёрничал я. - Рубль не потерял?
   - Не, вот он, в конверте.
   - Ну, погнали тогда в город. На обратном пути сюда заглянём.
   Памятуя о завтрашней поездке на семинар, я двигался скорым шагом. Хотелось покончить хотя бы с одним обязательством из тех, что успел взвалить на себя. Григорьев за мной едва поспевал, как ни размахивал своими клешнями. Ему очень хотелось поговорить, а мне вспомнить Евгения Титаренко или название хотя бы одной его книги. Почему-то казалось, что это важно.
   Чтобы задать очередной вопрос, Витька делал короткий рывок, оборачивался ко мне и какое-то время двигался спиною вперёд. Я отвечал короткими фразами, иногда невпопад.
   - Слышь, Санёк, а откуда у тебя рубль?
   - Оттуда, откуда и у тебя.
   - Так я заработал.
   - И я.
   - Где это ты смог рубль заработать, если в больнице лежал?
   Гм-м... а действительно, где? Вот докопался!
   - Стишок написал! - брякнул я от балды. - Его скоро в "Ленинском знамени" напечатают, а пока заплатили мне гонорар.
   - Ка-аво-о?! - взвился Витёк.
   - Гонорар, - пояснил я. - Так называются деньги, которые платят писателям и поэтам.
   - Каво ты хочешь в лапти обуть, поэтичная твоя рожа?! -
  Вишнёвые зенки моего корефана стали похожи на две амбразуры из которых ведётся огонь. Костяшки на кулаках побелели. Вернуть его в рамки мирного разговора можно было только одним способом:
   - Спорим на шалабан?
   Витька с готовностью разбил сцепившиеся ладони, но всё ещё не выпустил пар:
   - Ну, брехло... ну брехло... - повторял он, как заведённый.
   - Между прочим, завтра меня дома не будет, - с прохладцей сказал я. - В восемь часов из редакции приедет машина и отвезёт меня в Краснодар. Спорим на шалабан?
   Григорьев конкретно завис, а я продолжал его добивать:
   - В автобусе со мною поедет тот самый поэт Михаил Рязанов. Спорим ещё на один? А в Краснодаре я буду встречаться...
   - Иди-ка ты в жопу! - отмахнулся Витёк и повернул направо, в сторону нашего бывшего школьного филиала.
   Здесь мы учились до пятого класса. И был в коллективе один никчемный пацан Сашка Рязанов. Из тех, что ни петь, ни рисовать. Даже ушами шевелить не умел. И вот, чтобы придать себе какой-никакой вес, назвался тот Сашка сыном поэта Михаила Рязанова, чьи стихи частенько печатались в районной газете. На девяносто процентов ему поверили. И стал тот носитель знаменитой фамилии очень авторитетным товарищем. Отца кстати, в школу не приводил, как его ни просили. Отнекивался, типа тому некогда. Но однажды принёс тетрадный листок, мелко исписанный взрослым почерком. Там был стишок про войну, фрица и дождь. С матами или нет, то память не сохранила. Помню только, что каждое четверостишье заканчивалось строфой: "Потому что моросит дождик, дождик". Уж слишком раскатисто Сашка читал слово "моросит", не хуже чем Витька Григорьев.
   После того случая поверили мы ему окончательно. А врал ведь, падла! Встречался я с Михаилом Варламовичем по редакционным делам. Домой к нему неоднократно захаживал. Записывал передачу на телевидении о жизни его и творчестве. За двадцать лет не забыл, спросил его насчёт Сашки.
   - Не знаю такого, - прозвучало в ответ, - и никогда не знал.
   Бездетным был Михаил Рязанов. Природа такая у человека. Стихов его Витька Григорьев, скорее всего, никогда не читал. Но то, что такой есть, стопудово знал благодаря самозваному сыну. Сейчас не пойму, то ли завидовал, то ли настолько не верил, что спорить не захотел. На ходу он передёргивал шеей, как обиженный кот хвостом.
   - А спорить-то засцалО! - сказал я в пространство.
   И Витька опять обернулся всем телом:
   - Санёк, - сказал он, - а я ведь приду и проверю! И бедная будет твоя голова!
   - Мы можем поспорить и на что-то другое.
   - На деньги?
   - Нет, на учёбу. Если, к примеру, я проиграю, буду стараться закончить шестой класс круглым отличником, ты - хорошистом.
   - Тю на тебя! - отшатнулся Витёк. - Зачем оно мне?
   - Лишним не будет, - сказал я. - Тебе ведь Наташка нужна не письма писать? Подумываешь, наверно, жениться на ней, когда станешь взрослым, а как, то само собой когда-нибудь образуется? Так я тебе подскажу. Чаще всего это бывает, когда люди учатся в одном институте, или хотя бы в одном городе. За счастье, Витёк, нужно бороться уже сейчас. Так что готовься: она на физмат или в юридический - и ты на приёмных экзаменах не обосрись.
   Григорьев сначала краснел, потом приуныл.
   - Знаешь, Санёк, - сказал он после некоторых раздумий, - ты с виду пацан пацаном, а мысли у тебя как у древнего старика.
   - Ну, спорим тогда на шалабан! - делая вид что ничего такого не слышал, с горячностью выпалил я.
   - Говорю ж, твою голову жалко.
   - А насчёт учёбы приссыкиваешь?
   Витька долго и с подозрением смотрел мне в глаза, будто бы там у меня припрятан козырный туз. Наконец, сделал отмашку:
   - Санёк, я же знаю, что не проиграю. Ну, если хочешь, давай! Хочу посмотреть, как ты станешь круглым отличником!
   Вот наивняк! Точно ведь знаю, что не потянет на хорошиста. Условия в доме не те.
   - Может, всё-таки на шалабан? - осторожно спросил я, дав, тем самым, своему корефану последнюю возможность одуматься.
   - Что, падла, засцало?! - возвопил он торжествующим тоном.
   Ну и кто после этого ему виноват? Ударили по рукам.
   Мы вышли на Красную по улице Пушкина со стороны зубной поликлиники. Дальше кинотеатра "Родина" я этом времени ещё не заходил. Новые старые пейзажи и ориентиры накладывались на те, что лежали глубоко в памяти. Я многое узнавал каким-то шестым чувством, с внезапно нахлынувшим приступом ностальгической боли.
   Справа от городской поликлиники, которая, судя по вывеске, ещё и не собиралась становиться зубной, магазин "Культтовары". Здесь через месяц мамка мне купит настоящий футбольный мяч и бело-голубые "динамовские" гетры. Я часто сюда заходил, просто "на посмотреть". А где-то напротив должен быть...
   - Ты куда?! - возмутился Витёк, - почта в другой стороне!
   И действительно. Совсем ошалел! Я приобнял своего корефана и, глядя ему в глаза, попросил:
   - Давай заскочим в библиотеку? Ну, очень надо!
   Отсюда и до самого парка центральная улица утопала в зелени. Молодые каштаны ещё не пошли в рост и были заботливо спрятаны с обеих сторон за двойным палисадом из бочечной клёпки. От кого, непонятно. По этой улице нельзя было ездить даже на велосипедах.
  Первый встречный милиционер или дружинник сразу же выкрутит ниппеля. Тут рядом штаб ДНД, сразу магазином.
   Мы с Витькой почесали по мостовой. Так принято. Горожане по вечерам выходят на Красную такими большими семьями, что не вместит тротуар. А на проезжей части, если они и сталкивались так чтобы не разойтись, то лишь для того, чтобы поздороваться.
  
   ***
  
   - Здравствуй, Денисов, - сказала Елизавета Фёдоровна (она хоть и соседка, на работе зовёт меня исключительно по фамилии), - что, "Рамаяну" принёс? Скоро месяц, как должен вернуть. А ты, Григорьев, записываться надумал к шестому-то классу?
   Пока Витька такал, отнекивался протискиваясь ближе к столу, чтобы не было видно его грязных ног, я лихорадочно вспоминал, куда же могла подеваться библиотечная книга. Это для тёти Лизы я брал её месяц назад, а для меня... более полувека прошло!
   Дождавшись, когда библиотекарский взгляд снова обратится ко мне, я уже выдумал уважительную причину, которую назову. Начал издалека:
   - Нет, Елизавета Фёдоровна, я по другому вопросу. Мне надо что-нибудь из творчества Евгения Титаренко. А "Рамаяну" я смогу принести не раньше чем через неделю. Её сейчас бабушка читает. Медленно, по слогам, перед сном.
   - Сам-то хоть открывал? - строго спросила она, прежде чем скрыться за книжными стеллажами.
   - А как же! Проглотил залпом! - не моргнув глазом, выпалил я. - Древнеиндийский эпос, летучий слог, яркие иллюстрации! Не случайно Елена Акимовна так зачиталась!
   Насчёт летучего слога лихо придумалось! Понравилось самому.
  Как говаривал Петр Васильевич, "молодые мозги, оборотистые". В старости такие сравнения мне давались ценою долгих раздумий и двух-трёх выкуренных сигарет.
   Книгу, которую вынесла тётя Лиза, я никогда раньше не видел. Но для того чтобы вспомнить автора, мне хватило беглого взгляда на титульный лист картонной обложки. Она была столь же чёрной, как жизнь человека, добрая треть которой пройдёт в психушке. Ну, конечно же! Евгений Титаренко - родной брат Раисы Максимовны Горбачёвой, а повесть "Открытия, войны, странствия адмирал - генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей" первая из его изданных книг, не считая "Обвала", который забраковала цензура.
   Елизавета Фёдоровна заполняла читательский формуляр, а я освежал в памяти всё, что слышал о нём в шоу Андрея Малахова "Пусть говорят" и читал в интернете. Оно ведь как: пока первого президента СССР с высокого поста не пошарили, народ и слыхом не слыхивал, что у его супруги такой знаменитый брат. Иное дело, враги. Только стал Горбачёв членом ЦК КПСС - его родственные связи стали предметом пристального изучения для иностранных спецслужб. И самым слабым звеном в этой цепочке все посчитали Евгения Титаренко. Нет, любовь к Родине была у него в крови, но имелся один недостаток. Пил человек.
   Ну, как пил? Книжки-то он писал. С периодичностью в два-три года они выходили в свет. В лечебнице для душевнобольных, куда он впервые попал в 1973 году, была у него двухкомнатная палата, пишущая машинка и запасы бумаги. Только нагрянут в Воронеж представители Запада с предложением снять фильм по его книге - писателя раз! - и туда!
   За долгую жизнь я встречал многих людей, бросивших пить. Но даже не слышал о тех, кто был излечен в стационаре против своей воли. Становится только хуже. После месяцев воздержания, стоит хоть капле спиртного попасть на язык, и организм выбирает то что не допито в кратчайшие сроки.
   Не каждой творческой личности понравится навязчивая опека. Отстоит человек в очереди за водкой с четырнадцати часов и до позднего вечера. Кажется вот он, прилавок. Но подходят к нему две серые тени:
   - А вам, Евгений Максимович, мы не рекомендуем...
   Все писатели пьют. Больше них употребляют только поэты. Тот же классик ненецкой литературы Василий Ледков - он по этому делу костер из паркета в гостиничном номере разводил. И ничего, никто его в психушку даже не пытался определить. Ему можно, а вот родственнику Горбачёва нельзя!
   Пытался, конечно, Титаренко постоять за себя. Ездил в Москву, поговорить с зятем. Что там было, никто не знает. Но только нашли его на окраине города с многочисленными травмами головы. Месяц потом отходил в клинике Склифосовского. Когда надо, КГБ рядом не оказалось. Или наоборот. Зато было теперь что лечить. А всего у него было более двадцати сотрясений мозга. Какому милиционеру понравятся крамольные речи у водочных магазинов?
   В 1985 году, в Центрально-Чернозёмном издательстве тиражом 30000 экземпляров вышла последняя книга автора "На маленьком кусочке вселенной". Через 4 года он окончательно прописался в пятиместной палате "Орловки", ещё через 3 окончательно признан недееспособным, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И опять, когда надо, родственников, чтобы взять под опеку, у него не нашлось. Кому же тогда он всю жизнь мешал?
   "Мой брат - одаренный, талантливый человек, - говорила Раиса Максимовна в интервью того времени. - Но его дарованиям не суждено было сбыться. Его талант оказался невостребованным и погубленным. Брат пьет и по многу месяцев проводит в больнице. Его судьба - это драма матери и отца. Это моя постоянная боль, которую я ношу в сердце уже больше 30 лет. Я горько переживаю его трагедию, тем более что в детстве мы были очень близки, между нами всегда была особая душевная связь и привязанность. Тяжело и больно..."
   "Все земное интересовало его лишь тогда, когда затрагивало буквально, как пенек на дороге, о который можно споткнуться..." - отвечал Евгений Максимович в одной из своих книг...
   Витька толкнул меня локтем в бок, кивнул головой в сторону выхода. Типа того, что погнали, чего ждём? Действительно, что это я? "Адмирал - генералиссимус" лежит на краю стола. Осталось лишь расписаться в читательском формуляре...
   Библиотека у нас в парке, к центральному входу наискосок, под широкий квадратный портал с надписью "Городской сад". Слева от раскрытых ворот располагалась касса (по вечерам вход сюда был платным), с другой стороны продавали мороженое и лимонад.
   Увидев, что Витька притормозил, я это дело пресёк:
   - Погнали, погнали! Бандероль штука дорогая. Рубля может и не хватить.
   И ведь как в воду смотрел, падла! Само отправление что? - до пятидесяти грамм, двенадцать копеек в любой конец. Ну, плюс ещё какой-то почтовый сбор потянул на десюнчик. А книжка-то весит почти шестьсот тридцать! И как начали с нас лупить по полторы копейки за каждый грамм перевеса! Витёк-то сейчас в математике шарит не лучше, но быстрее меня. Он сразу, как только пакет сняли с весов, озвучил наш приговор: девяносто семь с половиной копеек! Самую малость ошибся: дали на сдачу двушку одной монетой.
   Хорошо, что письмо не очень длинное сочинили. А то бы точно стали банкротами. Коротко перечислили кто из подружек что. Я добавил немного лирики и настоял на решении написать Наташке о том, что Витёк у нас собирается стать хорошистом. Он, понятное дело протестовал, но я ему напомнил про наш уговор в больничном дворе:
   - Спорил на шалабан? - будешь писать то, что я продиктую.
   Сошлись на том, что глагол "собираюсь" заменили на "буду стараться" и всё равно мой корефан был недоволен. Выносил мне мозги до самого памятника Ленину. А у меня и без него перегруз по всем трём фазам. Нет, зря я до этого не удосужился выбраться в сторону парка. Хоть чуть бы разгрузил впечатления. Столько всего увидел и оживил в памяти! А ещё судьба Титаренко не выходит из головы. Ну, знаю я его будущее, а что толку? Мало знать, надо ещё и уметь этим знанием верно распорядиться...
   Ладно, думаю, приедем в Краснодар, там будет видно, что это за человек. Если такой же, как Лев Куклин, не стану я ни о чём его предупреждать. Пусть сам выкручивается. Как бы иной ни скрывал своё гнилое нутро, оно всё равно вылезет наружу. С тем же Львом Куклиным мы были знакомы всего-то часа четыре, а он за такое короткое время успел всех против себя восстановить.
   Все-то что, сплюнули и забыли. А мне он жизнь испохабил. Это ж из-за него я тогда так рано женился. В итоге ни семьи, ни поэзии, одна пьянка.
  
   ***
  
   Было мне двадцать четыре. Вполне самостоятельный человек, начальник радиостанции ледокола "Капитан Мелехов", участник первой в истории порта Архангельск круглогодичной арктической навигации. А ещё подающий надежды поэт, известный не только в литературных кругах. Матерные стихи и поэмы, особенно "Конёк горбунок", расходились на магнитофонных кассетах по всему Северу. Ну и поклонницы, как же без них? На любой вкус: и для постели, и для души. Умишка, правда, как у ребёнка. Зато самомнения на троих.
   Встречи с читателями считались тогда идеологически важным делом и входили в ежеквартальные планы областной писательской организации, которую возглавлял Николай Журавлёв. Маститых профессиональных авторов по таким мелочам не беспокоили. Это всё люди семейные. В прорыв посылали молодую честолюбивую поросль из литобъединения "Поморье": Николая Антонова, Вовку Ревенчука, Алексея Трапезникова, Александра Роскова. Случалось что и меня, когда позволяла работа.
   Задолго до мероприятия в писательской организации знали с кем нам, молодым, придётся работать на одной сцене. Из уважения к одному из авторов песни о голубых городах, группу усилили. В качестве строго дядьки над нами поставили Василия Николаевича Ледкова (чтобы чуть что, нам меньше водки досталось) и включили в неё Ираиду Потехину. Ту самую:
  
   "Соловки мои - соль на киле,
   Шестьдесят километров морем,
   Сколько лет, если мерить жизнью,
   Возвращаюсь к вам, Соловки?.."
  
   Её включили, а Никандра Бурдаева вычеркнули. Был среди нас такой диссидент. Психически больной, но чертовски талантливый человек. Рукопись его повести под названием "Если не уверен - отпусти", о жизни и радостях пятнадцатисуточников, я проглотил за ночь. Пока она была у меня, дал почитать друзьям и знакомым. И никто, заметьте - никто не отозвался о повести плохо. В том числе и по этой причине я похвалил книгу и на плановом обсуждении. Никандр не остался в долгу. Когда месяца через два рецензенты и товарищи по перу не оставили камня на камне от моего сборника, он единственный высказался в том плане, что "мне понравилось".
  Два раза в год - осенью и весной Бурдаева помещали в психушку. Возможно, что с нами он не поехал именно по этой причине.
   Всё от автобуса и раннего ужина в местном кафе, было за счёт принимающей стороны. И мы подготовились. Как самый наглый, я прихватил в Северодвинск одну из "фанаток", будущую супругу, пребывающую тогда в статусе "для парадного выхода". Всем девка вышла: и фигурой, и статью. Мечта поэта - голубые глаза, белые волосы ниже задницы, один к одному Белохвостикова в роли Теле. Но был у неё один недостаток. От Надьки всё время пахло каким-то лекарством (мамка у неё врач). По этой причине, за три с лишним года знакомства я ни разу не затащил её в койку. Даже мысли такой не было. С рейса придёшь, стоит на причале, ждёт. Меня от злости начинало трясти: места в ресторане заказаны, проверенные зазнобы копытами бьют, а тут эта пигалица вертится под ногами.
   В отличие от Куклина, я Надьку как женщину не воспринимал. Он же сразу положил на неё глаз. В кафешке за ужином сел за наш стол, стал осыпать её комплиментами и громко рассказывать, какой он крутой:
   - Зашёл - мол, - как-то на книжный развал и вижу в одном из портфелей "Библиотечку поэта" со стихами Пастернака и рядом несколько экземпляров моего "Рудника радости"
   - Почём Пастернак? - спрашиваю.
   Тот в рифму:
   - Пастерначок четвертачок.
   - А это что за "Рудник"? Кто написал?
   - Да ты не знаешь: автор из молодых, но талант. Отдам за пять номиналов...
   Торчит моя дура, аж уши краснеют от гордости. Я ведь её ещё в автобусе просветил, что "Песню о первой любви" из кинофильма
  "Попутного ветра синяя птица", тоже Куклин сочинил пополам с композитором Андреем Петровым. Она, кстати, у Надьки записана на главной странице её рукописного песенника. Ну, если кто забыл, вот:
  
   Чайки за кормой верны кораблю,
   А ветрам - облака.
   Трудно в первый раз сказать: я люблю.
   Так любовь нелегка..."
  
   Подошла официантка, чтобы унести большие тарелки. Да тоже так и заслушалась:
   - ...Пригласили нас с Михалковым в старшую группу детского сада. Ну, воспитательница и решила продемонстрировать, какие у неё воспитанники подкованные.
   - Ребята, - говорит, - угадайте, кто к нам пришёл в гости?
  Перед вами писатель Сергей...
   Те, хором:
   - Михалков!
   - А это поэт Лев...
   - Толстой!!!
   Это вот, "нас с Михалковым" прозвучало довольно таки нагло и мне показалось чистым бахвальством. Если даже они знакомы, мог бы сказать, что "с Сергеем Владимировичем". Слишком уж несопоставимые величины: Михалков и Куклин.
   Лев Валерианович, между тем, очаровывал официантку. Что-то ввернул насчёт золотых её рук. Потом похвалил повара и солянку. А закончил свой спич просьбой: добыть для него банку маслин, до которых, как сам он выразился, "очень большой охотник".
   Ну, старый блядун. Было ему лет сорок шесть - сорок семь, но выглядел намного моложе. Короткая стрижка, чистый покатый лоб с небольшими залысинами, иронично поджатые губы, азиатский разрез глаз, наполненных внутренней силой. Лидер по жизни. Его присутствие угнетало даже меня, не говоря уже о провинциальных бабах.
   Чтобы переломить ситуацию, я тоже обратился к официантке, довольно таки симпатичной девчонке в моём вкусе. Попросил её принести заодно пачку "Космоса" или "Столичных". Обдав меня запахом "Красной Москвы", она наклонилась над моим ухом и еле слышно шепнула:
   - Баы закъыт.
   - Что?! - натурально не понял я.
   - Баы! - чуть громче повторила она. - Баы, говою, закъыт!
   - Ах, баы закъыт! - на автомате, сам того не желая, озвучил я вслух.
   Официантка, краснея, подхватила с края стола поднос, громко сказала, глядя поверх моей головы: "Дъазниться нехаашо", а друг Михалкова окинул меня уничижительным взглядом.
   В общем, за ужином Куклина невзлюбил только я. Остальные подключились чуть позже.
   Из кафе нас отвезли в концертный зал, или какой-то кинотеатр с задрапированным экраном. Да, чуть не забыл: на этом этапе к нам подключились северодвинцы во главе с Колей Князевым - поэтом авангардистом, который в своих стихах использовал слова и жесты:
  
   Ущипнули восклицательный знак.
   И он удивился. Вот так:
  
   Ещё в фойе питерский мэтр озвучил свои условия:
   - Значит так, мужики, вам по четыре минуты на выступление, остальное время моё.
   Так значит, так. Раньше нам как-то не приходилось выступать в подтанцовке, но желание гостя - закон. И потом, кто Куклин и кто мы? Его песни известны на всю страну, а наши ещё не написаны.
   Я вышел на публику сразу за Вовкой Ревенчуком, мотористом архангельского "Тралфлота", чью книгу "Ночные вахты" недавно включили в планы издательства. Легко уложился в две с половиной минуты. Зал был заполнен не более чем на треть. И те, в основном, матросики срочной службы. Так что, без куража.
   Следующим был Василий Ледков. Я очень любил слушать его стихи на ненецком языке. Он, как шаман, метался по сцене: "Ям дам, тым дам..." Даже строгий костюм не в силах был скрыть его природную пластику. Где вы ещё найдёте такого поэта, что залудив стакан, мог запросто сделать сальто вперёд, назад и снова вперёд?! В годы студенческой юности, он этим подрабатывал в цирке.
   На русском не то. Русский язык Ледкова закрепощал. Стоит Василь Николаевич синим в полоску квадратом, раскачивается из стороны в сторону. То выбросит правую руку, то за спину уберёт, кулак сжат - разжат. Лишь в голосе буря эмоций: "Мне матерью тундра - отечеством Русь..."
   Это стихотворение он и прочёл. Раскланялся, ушёл за кулисы и мы с негодованием поняли, что наш строгий дядька, живой классик ненецкой литературы, член Союза писателей с 1962 года в глазах Куклина тоже никто. Такой же подпевала как мы...
   Зря он так. Мог бы заранее подготовиться. Узнать, кто есть кто в местной писательской иерархии.
   Короче, обиделись мы за нашего Васю Ледкова. Мэтр выходил на сцену под фонограмму своих "Голубых городов", чтоб с кем-то другим не спутали. Выходил всерьёз и надолго. Туда уже вынесли стол, микрофон, стопку авторских книг, которые мог приобрести каждый желающий в зале.
   - У меня в Северодвинске мама живёт, промолвила Ираида, - схожу, навещу...
   Как будто нажала на спусковой крючок:
   - Ну его нафиг жлоба, - сквозь зубы процедил Ревенчук, наш заводила и неформальный лидер. - Пошли, мужики, водку жрать!
   - Как хотите, - грустно отозвался Ледков, - а мне нельзя. Через сорок минут ещё одна встреча, на "Звёздочке". Рад бы. Но... партийное поручение. Смотрите, чтоб без эксцессов...
   Насчёт "эксцессов" он нам сказал неспроста. У самого Василия Николаевича без них, проклятых, не обходилась ни одна серьёзная пьянка.
   Приехал он как-то в Мурманск, на Праздник Севера. Там его встретил и опекал Борис Романов - писатель, капитан дальнего плавания, заслуженный полярник СССР, бессменный руководитель областного литературного объединения. Как в местных традициях принято, пригласил отужинать в ресторан...
   Здесь надо отметить, что с местами в таких заведениях всегда была напряжёнка: моряки, рыбаки, гости из соседней Финляндии (их пускают вне очереди). Заглянули туда, сюда - бесполезняк.
   Но капитан на то капитан, чтобы даже в безвыходной ситуации найти и использовать единственно верный шанс.
   - Вася, - сказал Романов в фойе "Бригантины", - Молчи, ни слова не говори, а я всё организую...
   Через швейцара вызвал администратора, представился, назвал ей Василия Николаевича как японского писателя Ямамото Юдзо.
   Мест действительно не было. Но администратор тоже русская баба. Для неё безвыходных ситуаций в принципе не существует. Нашёлся запасной столик, свободное место, на который его можно поставить. Уж кого-кого, а товарища из Японии стоило покорить русским радушием.
   Повар готовил как для себя. Официантки порхали на цыпочках. Походя, урезонивали посетителей из шумных компаний, кивая на писательский столик: "Как, вам не стыдно? Вон как культурно наш гость из Японии отдыхает. Не шумит и не матерится..."
   Романов с Ледковым пили за Страну Восходящего Солнца ещё не догадываясь, что их столик в углу становился центром внимания не только для обслуживающего персонала. Из дальних концов зала люди приходили полюбопытствовать. Потом начались публичные обсуждения:
   - Вот гад, самурайская морда! Водку жрёт, как заправский русский!
   Василий Николаевич постепенно вошёл в роль. И так ему стало обидно за родную свою Японию, что не выдержала душа. Он встал, подошёл к столу очередного обидчика и надел на его голову самую большую тарелку...
   Драться Ледков умел и любил, что и продемонстрировал на десерт без большого ущерба для ресторана. Не скажешь что лирик:
   "Спи, тундра. Я тебе наворожу цветные сны..."
   Была, конечно, милиция, но обошлось. Документы посмотрели и отпустили.
   А познакомились мы задолго до этого, в холостяцкой квартире человека безукоризненной грамотности - редактора литературных программ Архангельского областного радио Евгения Ивановича Шилова.
   Василий Николаевич пришёл утром, с бутылкой, до открытия магазина. То есть, был идеальным гостем, ибо оба мы находились в чумном состоянии "после вчерашнего".
   - Знакомьтесь, - сказал Евгений Иванович, - поэт Василий Ледков. А это молодой, начинающий...
   - Здравствуйте! - прервал его я. - Мне очень нравятся ваши стихи.
   Ранний гость пропустил эту реплику мимо ушей, счёл обычным проявлением вежливости.
   Собрали на стол. Собирать, собственно говоря, было нечего. Не было даже хлеба. Но нашлась стеклянная банка с маринованными грибами, которая и была поставлена на алтарь...
   В квартире Шилов не жил, предпочитал столоваться и ночевать у своих многочисленных любовниц. Она у него служила запасным всепогодным аэродромом, местом официальной прописки, а также ценным почтовым ящиком, куда с разных концов страны стекались его гонорары. На эти рубли, трояки, и пятёрки он жил, а зарплату аккумулировал на сберкнижке, так как хотел перебраться в Москву.
   Поэтому и обстановка в квартире была более чем спартанская. Из покупного диван, стол, три стула да древняя раскладушка. Такая древняя, что дуги местами сломались от перегруза. До меня на ней спал Андрюха Чабанный, до него Николай Рубцов и много ещё кто. Места переломов были надёжно укреплены вилками, захваченными из ресторана, и стянуты алюминиевой проволокой.
   Был ещё самодельный книжный стеллаж вдоль стены: два по четыре силикатного кирпича - на них необработанная доска. И так до конца, в человеческий рост. Вот и всё. Не считать же мебелью встроенный шкаф и балкон, заставленный пустыми бутылками.
   Обстановка людей не тяготила. Женщины тоже не жаловались на раскладушку. А Ледков здесь бывал часто. Привык.
   Сидел, выпивал. Закуску живой классик тоже проигнорировал ("ненцы траву не едят"), водку занюхивал рукавом своего пиджака. Поэтому скоро и захмелел.
   - Так ты говорил, что мои стихи тебе нравятся, - напомнил он мне с внутренним вызовом. - А какие?
   Думал поймать на слове и оконфузить, но прогадал. С памятью у меня было не хуже чем у Шилова с грамотностью. Каждый рейс я брал с собою на пароход три-четыре поэтических сборника. Благо у Шилова их полный стеллаж и все с дарственной надписью.
   - Какие конкретно? - снова спросил Ледков.
   Я отставил в сторону рюмку и процитировал:
  
   Прожил человек век.
   "Хей! - сказал он напоследок. -
   Дорога от стола до порога не длинна
   И та не мною, а дедом проторена"...
  
   Василий Николаевич был поражён. Так поражён, что забыл сказать, зачем приходил. Прощаясь у двери, сказал Шилову:
   - Молодой, начинающий, а поэзию понима-ает...
   С того самого утра Ледков меня всегда узнавал. А был он, ни много ни мало, заместителем ответственного секретаря областной писательской организации. Продавил подборку моих стихов для ежегодного альманаха "Север поэтический - 1978", за дружбу с Никандром Бурдаевым не ругал, отделался щадящей рецензией при обсуждении моего первого сборника, сделанного спустя рукава. Там каждый стих сам по себе, ни какой тебе общей канвы.
   Вот и тогда, после демарша "молодых начинающих" и бойкота Льва Куклина, Ледков назначил меня старшим:
   - Смотрите, чтоб без эксцессов. Денисов, с тебя спрошу...
   Мы загрузились дешёвым вином "Яблуневый цвит" и на кухне у Князева до одурения читали стихи. Из тех, что ещё никто никому не показывал. О питерском снобе персонально не вспоминали, но витала в прокуренном воздухе обида на всех именитых. Ревенчук, для которого фраза "брусника, протёртая в сахаре" была идеальной стихотворной строфой, разродился пародией на Вознесенского:
  
   Я - Гойя.
   С Бабой Ягой я
   Лично знаком.
   Что творит! Ты послушай:
   Оловянные груши
   Жрёт целиком...
  
   Было там ещё что-то насчёт квадратных яиц, дословно уже не помню. Но благодатная тема всех захватила. Интеллигентный Коля Антонов покусился на Эдуарда Асадова, я - на Виктора Бокова.
  Хорошо посидели, в тесноте, но без Льва Куклина.
   Надька прижалась ко мне горячим бедром, бередя и разогревая жгучее чувство ревности. Я не мог и не хотел отстраниться. Сидел и думал о том, что в принципе, она нормальная баба, безотцовщина как и я. Её папка, старший механик турбохода "Теодор Нетте" умер от сердечного приступа во французском порту Ля Рошель когда она ещё не пошла в школу. Если в жизни мне не везёт (визу прикрыли, сослали на ледоколы, сборник, опять же, разнесли в пух и прах), то пусть хоть она будет счастлива. Стерпится, слюбится, снюхается...
   Человек, живущий внутри меня, пытался шепнуть своё "фэ": "Не кажется ли тебе, мил друг, что эта девчонка слишком хороша для тебя?" Да только куда там! Я его не послушал. И на обратном пути, прямо в автобусе, сделал Надьке официальное предложение, от которого ни на йоту не отступил. Пацан сказал - пацан сделал.
  
   ***
  
   О дальнейшем вспоминать расхотелось. Надька была женой лишь в первый день после свадьбы. Проснулась раньше меня и лично приготовила завтрак. Потом эту обязанность взяла на себя тёща. Я уходил на работу - супруга спала. Вот ниточку вшить в трусы, чтобы проверить, не снимал ли я их без неё, это она всегда успевала. Эх, если б не поездка в Северодвинск...
   Что "если б" я не додумал. Витька Григорьев молчал, молчал, да как меня грузанёт:
   - А помнишь, Санёк, как мы капсулу здесь закапывали?
   - Где?!
   - Да около памятника.
   - Когда?!
   - Тебе чё, Санёк, паморки отшибло? Девятого мая! Из-за тебя же тогда чуть Юрку Напрея из пионеров не исключили!
   А у меня в голове ноль: что за капсула, какого девятого мая?! И наводящих вопросов ни одного. Лишь поговорка Елены Акимовны вертится на языке: "Вспомнила баба про диверя, як помирав, тай ногами дрыгав". Взял и произнёс её вслух.
   Витька окинул меня долгим презрительным взглядом, сплюнул и зашагал прочь. За "бабу", наверно, обиделся.
   Я тоже психанул, развернулся и в другую сторону почесал. Да пошел ты, кнутяра! Носишься, падла, с тобой, в люди пытаешься вывести, слова лишнего ему не скажи! Вот плюну на всё...
   Матерюсь, короче. От злости ещё сильней во рту пересохло. Не заскочить ли мне, думаю, в мясной магазин? Вдруг бабушка Катя сегодня на смене? Спрошу у неё насчёт Чапы. А заодно и водички попью.
   Увидела меня Пимовна, с лица спала. Как школьница, взгляд отводит и типа того что оправдывается:
   - Нет, Сашка, не мой этот мальчишка. Его уже господь для себя приготовил. Через неделю-две заберёт. На годик бы раньше кто обратился...
   Я и про жажду забыл. Вот тебе и гоп стоп! Спросить бы того, кто людям судьбу раздает: почему так? Одним всё и сразу, другим то же самое, только со знаком минус?
   Шёл я так, шёл, пока не воткнулся в чьё-то мягкое пузо. Глаза поднял, а это редактор Клочко. Смотрит на меня, улыбается.
   - Ну что, Саша Денисов, завтра ты точно едешь?
   - Точно. Точней не бывает.
   - Смотри, не проспи. А у меня хорошая новость. В субботнем номере будешь читать про своего зайца. А в конце месяца с мамой придёте в редакцию, и в кассе получите гонорар.
   Вот только что окружающий мир был серым и мрачным, а как глянул я на него - и будто бы солнце сквозь тучки проклюнулось.
   - Нельзя ль, - говорю, - в счёт гонорара купить мне стакан газировки?
   Ухмыльнулся Иван Кириллович. Не в голос, а про себя, как-то так у него получалось.
   - Пошли. Можно и два.
   Знаменитый подвал "Воды-соки" располагался под жилым многоквартирным домом, чуть левей белолистого тополя, который согласно легенде, был посажен в день основания нашего города. Растёт, раздаётся вширь, шелестит серебристой листвой. Не знает, что при демократах его "возьмут под охрану", опояшут железной оградой, начнут обрезать проблемные ветки, и он скоропостижно помрёт. Если бы не главный редактор, даже не знаю, когда бы ещё я про него вспомнил?
   В заведении было прохладно и гулко. Голоса, перезвон посуды, всхлипы воды в мойке, танец мелочи на фарфоровом блюдце - всё это не порождало эха, но обретало особую чёткость, свойственную только старинным подвалам и закрытым концертным площадкам.
   - Два стакана с сиропом, - тоном завсегдатая сказал спонсор, выкладывая на прилавок десять копеек.
   - С гранатовым или вишнёвым? - транзитом через редактора уточнила худощавая продавщица с кружевным чепчиком над причёской.
   - С вишнёвым, - сказал я, припомнив, что гранат крепит желудок.
   Судя по сдаче на блюдце, стакан разливной газировки стоил на копейку дороже чем в уличном автомате. Но была она не в пример слаще и действительно пахла вишней.
   Пока я утолял жажду, Кириллович принялся за инструктаж:
   - Там Саша, возможно, придётся перед читателями выступить. Много времени тебе не дадут, но минуту-другую я выбью. Напиши что-нибудь короткое, не больше восьми строф, и выучи так, чтоб от зубов отскакивало...
   По лестнице поднимаемся, в животе "бульк, бульк", а он меня насчёт учёбы начал грузить. Не про школу, а вообще в перспективе. Типа того что талант, надо лелеять и развивать.
   А у меня газы хлещут из носа. Нет, два стакана воды это уже перебор. Хорошо хоть мужик в пиджаке на улице нас перестренул:
   - Товарищ Клочко! А я вас ищу...
   - Иди Саша, готовься, - мягко сказал главный редактор, - завтра договорим. И про стишок не забудь...
   Почесал я по утреннему маршруту. Мыслей в голове вагон и маленькая тележка. Все грустные, а настроение почему-то на ять. Почему, думаю, так? Писателю Титаренко с Витьком и вдвоём не осилить то, что Иван Кириллович мог выпить на старости лет. Нет у меня по этому поводу ни малейшей тревоги. Его судьба на другом перекрёстке подстережёт, там, где я не ходок. Может быть, дело не в пойле, а в ней? Сашка Чаплыгин только в песне вино пробовал, а уже сам для себя эпитафию сочинил. Что-то там насчёт приёмных часов. А ведь учился, в детдомовскую школу ходил. Наверно искал смысл жизни. И ведь, нашёл целых три: быть человеком, стоять до конца, показывать пример несгибаемости. Хотелось бы верить, что каждый из тех, кто лежал с ним в одной палате, стал хоть немного лучше...
   Нет, не плюну я на Витька. Буду тащить его, падлу, в будущее, пока оно для него не станет хоть относительно светлым. Линять ему надо их нашего города, из этого дома, где смысл жизни и цель - самогон. Перепились все вусмерть - хороший день; поправили головы - так себе. А если с утра ни в одном глазу и никто в долг не дает, это уже чёрная полоса.
   Болели все, кроме малолетних детей и Петьки. Была у него во времянке секретная половица, под ней трёхлитровая банка, куда он сливал остатки спиртного, когда все уснут.
   С перестройкой и диким рынком Витька в доходах не потерял. Всегда находилась дурная работа и добрые люди, у которых она есть. Приходили с утра, на дом, два-три человека. Где за выпивку, где за наличные. А куда ещё обращаться, на биржу труда? Так там неизвестно кто, а здесь свой человек, известный своей честностью, хоть дом на него оставляй. Вскопать огород, выгрузить кирпичи, сено поднять на чердак - всё это Витька делал играючи. Это он сейчас маленький и худой, а как с армии придёт - пудовой гирей будет креститься.
   Куда оно всё потом подевалось? Иду как-то с шабашки по его улице, смотрю: выскакивает мой друг из калитки - и убегать. За ним вся семья. Догнали на перекрёстке, свалили на землю, держат за руки, за ноги. А у него припадок. Что-то наподобие эпилепсии. Слышу, Витькин отец кричит:
   - Вить, Вить, есть у меня диколон, будешь?
   Гляжу, затих. Кодовое слово услышал. Только руки ходят как поршни, кулак к кулаку и глаза на закате.
   Как тут мимо пройти, если я тогда и сам выпивал? Деньги, тем более, есть. И остался я у Григорьевых до утра. Посмотрел изнутри на их праздничный день. И нисколько о том не жалею. Первый раз выпил со старым другом по-настоящему: с беседой, под сигарету. Он ведь раньше как? - "Ты мне налей стакан, я жахну и пойду по делам". А куда ж ты сейчас убежишь, если я в твоём доме?
   Праздник, кстати, получился не из-за меня. Тётя Маша в обед сходила за пенсией, часть денег потратила на продукты. Витька как маленький встречал её у калитки, заглядывал в сумку, с восторгом кричал: "Ушки! Ушки!" Да и потом часто отрывался от стопаря, бегал на кухню, чтоб проследить за процессом готовки. Даже мне интересно стало. Что ж там, думаю, за эксклюзив? Глянул потом, а это свиные уши: вода, соль, да сплошные хрящи. Я их терпеть не могу.
   Тётя Маша меня угощает: спасибо, мол, что не забыл друга. За столом натуральный хруст: кроме меня семь ртов. Взрослые ладно, а дети? Стыдно их объедать.
   Не обошлось и без ложки дёгтя. Перед сном раздевался, штука одной бумажкой в кармане была. Наутро пропала вместе с Петром. Не смертельно. Знал, на что шёл...
  
   ***
  
   - Ну чё? - Григорьев вынырнул из-за спины и хлопнул меня по горбу так неожиданно, что я поневоле вздрогнул. - Ага, саечка за испуг! Куда идём, на вокзал?
   Вот, блин, простой! Будто это не он строил из себя кисейную барышню. Хотел я на него Полкана спустить, да не стал. Память о прошлом не разрешила. Дёрнул плечом на его манер и почесал по прямой, вернее, по новому тротуару. С момента, когда мы здесь с мамкою проходили, работяги уже на пару кварталов продвинулись. Оно и понятно, технология упрощённая. Вместо бордюров они используют некондиционную плитку. Воткнули в траншеи с обеих сторон, трамбовкой прошлись - и никакого тебе раствора.
   Скучно, мы шли. Молча, без привычного огонька. Только один раз Витёк попросил надавить на рычаг водонапорной колонки. Он как у нас на железке, настолько тугой, что и взрослому одной левой не удержать. Напились по очереди, но больше обрызгались.
   На привокзальной площади было подозрительно пусто. Никто не играл в козла, не сидел в засаде, не ходил патрулём. А надо бы. В магазин только-только свежий хлеб подвезли. Наверное, местные пацаны что-то другое задумали. Чешем дальше вдоль насыпи - а вот и они, в полном составе. На наш край забрели. Стоят на краю платформы, где изредка разгружают пассажирские контейнеры с багажом.
   Витёк грешным делом хотел под состав нырнуть, но вовремя сообразил, что мы в большинстве. А народу кругом! Вся, считай, Железнодорожная улица от мала и до велика. Петька Григорьев, Кытя, Девятка, Джакып, Витька Погребняков - это только те, на ком остановились глаза.
   - Наши рУлят, - сказал я.
   - Чё-ё?! - как обычно, не понял Витёк и поправил меня, - Отец говорит, рулЯт.
   Но смысл уловил правильно: буром попёр на вражий редут и разрезал его ровно посередине. Я за ним.
   Пацаны удивились, но нас вежливо пропустили. Территория то не их! Они, если разобраться, ни сном, ни духом, кто мы вообще такие. Видели один раз, когда гнались, и то со спины. А тот самый снайпер, что из рогатки стрелял, он, им ни слова не говоря, куда-то слинял. Кому и что предъявлять?
   Сверху смотрю, со стороны нашей школы тоже подтягиваются знакомые кореша. Среди них одноклассники: Напрей, Босяра, мой будущий кум. Вечную лужу уже миновали. К нам сейчас подойдут.
   Что, думаю, за дела? Оглянулся, а рядом с платформой стоит вагон-клуб. Афиша в окне: "Маленький беглец" с Никулиным в главной роли. И сам бы ещё разок посмотрел. Где ещё крутят кино за пятнадцать копеек? Разве что в "Родине", на утреннем детском сеансе?
   Уличные мальчишки лучше акул чувствуют кровь. Ещё ничего нет, они взволновались, заходили кругами. Видно ведь по нашему поведению - имеем претензию. Потенциальные жертвы, наоборот, притихли и поскучнели.
   - Ну чё, пацаны, - вкрадчивым тоном спросил Витёк, - где тот шушлайка, что по мне из рогатки стрелял?
   Те в отказ:
   - Не знаем такого.
   - Как, - говорю, - не знаете, если из-за него вы нас сегодня на вокзале отлавливали, а в субботу перед обедом гнали толпой до самого магазина?
   Они тык да мык, а Юрка Напрей:
   - Все вы сироты, когда вас ловишь по одному!
   И самого здорового под дых головой хрясь! Со мной когда-то не прокатило, а тут за милую душу: бедняга сразу сомлел. Витька клешнями взмахнул, кому-то попал по сопатке, Босяра прошёлся по вражьим зубам короткою серией. Я тоже кулаки расчехлил, нашёл бесхозную рожу: ну щас!
   Вдруг слышу: "Стоять!!!" Кто-то меня за шкирятник схватил. Думал дружинники, а то взрослые пацаны с нашей, той и другой ещё стороны. Им делить? Отходили кодлами край на край, теперь вместе учатся в ДОСААФе. По осени в армию. Может статься, в одной части будут служить. Растащили побоище, подсрачников надавали, учинили допрос: по какому поводу кипишуем?
   Пострадавшая сторона на нас с Витькой Григорьевым в один голос пальцами тычет: мол, стояли у всех на виду, словом никого не задели и тут "эти малахольные налетели как петухи".
   Хотел я за петуха по башке кое-кому настучать, да старшие не позволили. По кайфу им во взрослых играть. Тем более, тема не стоит выеденного яйца: пацанята повздорили. Вот если б они бабу не поделили, и нас бы поставили под ружьё.
   Опросили всех. Особенно скрупулёзно главных зачинщиков драки: что, где и когда. Докопались до правды, хоть она с другой стороны выглядела немного не так. Никого, типа того, на вокзале они не пасли, а просто играли в козла. Да, было дело, гнались. А кто б на их месте не побежал, чтобы взять своего под защиту?
   Только не на того нарвались! Это названия улиц я запоминаю с трудом, а чью-нибудь рожу на раз! - увидел - сфотографировал.
  Указал им на шкетов, ходивших дозором по площади и тех других, что лузгали семечки у выхода на перрон.
   Где тонко, там сразу и протекло. Пацанята сопливые, врать ещё как следует не умеют. Спели в один голос, перебивая друг друга.
   - Да, - типа того, - было такое дело. Дзяка сказал просекать за двумя пришлыми. Один в синем костюме, а у другого шишка на лбу. Как увидим похожих, порознь или вместе, велено звать толпу.
   Призадумались парни. До начала сеанса пятнадцать минут, а вопрос не решён. Нет ключевого свидетеля. То ли зассал, то ли по делам отлучился. Билет он покупал. Все кто с того края, как один, подтвердили.
   Хотели уже это дело спускать на тормозах, а тот самый Дзяка выныривает из-под вагона. Его сразу же в оборот:
   - Где был?
   - За брёвна ходил хезать.
   Нагловато ответил. А меня разглядел, глазёнки сощурил. Они у него, как у волчонка. Такой зассыт!
   Перед старшими не изворачивался, не юлил. Всё рассказал как есть:
   - Да, стрелял. Потому стрелял, что рожа его (Дзяка кивнул на Витька) мне не понравилась.
   Тот:
   - Крову мать!
   Еле разборонили.
   Покурили наши начальники, посовещались, постановили: они после фильма пьют мировую, а мы в это время (те, кто имеют друг к другу неоплаченные кровью претензии), дерутся один на один. И с завтрашнего дня чтоб ни-ни! Скучно ведь пить без общей темы для разговора. А тут можно друг перед другом похвастаться своими борзыми щенками.
   Три пары в итоге образовались. Я пролетел. Витька на свежей обиде раньше меня Дзяку за собой застолбил. Будет теперь сидеть в одиночку, ждать окончания фильма.
   А меня загнали домой. Дед шёл из железнодорожного магазина с буханкою хлеба:
   - Саш-ка-а!!! (типа того, что "к ноге!")
   Жаль конечно что Витькину драку не посмотрел, но сделал зато хорошее дело. В кои веки к Ивану Прокопьевичу за дёгтем сходил. Своих кошаков мазать не стал, но по очереди достал их духовки и тщательно осмотрел. Тьфу, тьфу, тьфу, чисто пока.
   Потом меня покормили, загнали под душ и отправили спать:
   - Вставать-то в какую рань!
   После улицы одеяло и простынь казались такими холодными, что по коже озноб. Будто с берега в речку нырнул. Лёг, привыкаю, прислушиваюсь к звукам и голосам у калитки. Минут через пять мамка заходит:
   - Ещё не уснул?
   - Нет.
   - От Серёжи телеграмма пришла. Через неделю приедет.
   Какой уж тут сон! Ворочался до полуночи.
  
   Глава 7. Мина для Горбачёва
  
   Если настроиться с вечера можно проснуться, когда захочешь. Автобус подъехал в восемь утра. К этому времени я успел умыться, позавтракать и выслушать инструктаж: что, когда и в каком случае на себя надевать. Школьный костюмчик был отпарен и выглажен, в кармане шелестел троячок. Тот, из которого Серёга окончательно вырос, тоже доведён до ума: перелицован, подогнан под мой размер с достаточным запасом на обшлагах. Он теперь считался парадным, был уложен в чемоданчик балетку вместе с галстуком "бабочкой" на резинке и шёлковой белой рубашкой, что тоже с плеча старшего брата.
   В этом плане я отличался от одноклассников. Заплатки на жопе были у всех, а продвинутая одежда у меня одного. Серёга следил за модой и абы чё не носил. Если где-то не так, мог часами ходить за мамкой, повторяя как мантру: "Заузь, заузь..."
   Провожали меня как положено. Пока автобус разворачивался в нашем проулке, на дорожку присели.
   - Слушайся старших, - сказал дед.
   - Не языкать! - поддакнула мамка.
   - Рубашку не перепутай, - ещё раз напомнила бабушка.
  
   ***
  
   Кроме меня и шофёра, в автобусе было семеро. Это все те, кто заходил проведать меня в больнице, и ещё двое, которых, как мне показалось, я никогда раньше не видел. Поэты сгруппировались в дальнем конце салона и продолжали безудержный спор, начатый ими задолго до моего появления.
   - Доброе утро! - пропищал я, засовывая под кондукторское сиденье авоську с продуктами.
   Приветствие будто бы растворилось в языках табачного дыма.
   - Не будет!
   - Слушай, что тебе говорят!
   - Кажется, всех подобрали? - громогласно спросил водитель. - С богом тогда!
   Я не обиделся. Подумаешь, не ответили! Зато сижу выше всех. Между мной и лобовым стеклом только длинный железный рычаг, что открывает и закрывает пассажирскую дверь. Она в ПАЗ-651 только одна.
   Автобус поехал медленно. Сначала не набрал скорость, потом пересёк по краю, да по обочине глубокую грязную лужу, напротив смолы.
   Там начинался рабочий день. Петр Васильевич жарил яичницу на электрической плитке, а дядя Вася Культя расправлял шланг и разворачивал раздаточную трубу. В нашу сторону никто из них не смотрел.
   - Ну, здравствуй, Саша Денисов! Как, подготовился? Стишок успел сочинить? - Иван Кириллович выдвинулся вперёд, шлёпнул ладонью по спинке моего кресла.
   Я не успел ничего ответить, а он уже обратился к шофёру:
   - Там мужики просят в ларёчек на Офицерскую заглянуть...
   Тот флегматично кивнул, свернул на обочину около Витькиной кладки, в два счёта распахнул дверь и громко сказал в глубину салона:
   - Что сидим? Кого ждём? Тут пешком быстрее дойти. Через мостик - и метров семьдесят по прямой.
   Выходить никто не спешил. Где-то там сзади шелестели рубли, звякала мелочь, концентрируясь в чьей-то ладони и, судя по звукам, трижды ссыпалась в один и тот же карман.
   - Значит, говоришь, сочинил? Пошли, почитаешь.
   Я следом за Иваном Кирилловичем вышел на улицу. Мы были не первыми. По каменистой отмели, сопя, гарцевал шофёр: босой, с закатанными выше колен брюками. Под ногами натужно чвякало. То там, то сям, вздымались синие пузыри. Как я понял, этот дядька хотел утопить в речке свою промасленную фуфайку чтобы она как следует, вымокла, а потом завернуть в неё стеклянную четверть с холодной водой. Заткнутая кукурузною кочерыжкой, она стояла здесь же, на берегу, рядом с чувяками. На уборочной комбайнёры только так и спасаются...
   - Что ж ты молчишь, забыл?
   Ничего не забыл, просто не знал как в такой обстановке читать стихи. Ждал, когда главный редактор обернётся ко мне. Забыл, что работа со словом для него уже стала почти рутиной. Он делал её на бегу, в паузах одного и того же телефонного разговора. Сейчас он склонился над отдельно лежащим бревном, проверяя его ладонью на чистоту.
   Так значит так. Глядя в его затылок, я прочитал скороговоркой, без малейшего выражения:
  
   Слова поставить на весы,
   Что сделать бусы из росы.
   Слова - слова. Они просты,
   Но тяжело сказать "прости".
  
   - Как-как? - Главный редактор вздрогнул, повернулся ко мне всем телом. - Ну-ка медленней повтори!
   Выслушав ещё раз, он присел на бревно, больше не беспокоясь о чистоте брюк, достал из кармана пачку сигарет "Лайка".
   Я удивился. Вот уж не знал, что Иван Кириллович в молодости курил, а тем более, такое говно.
   - Так что ж тебя, Саша, подвигло на эту тему? - спросил он с прищуром во взгляде, разгоняя рукой облачко дыма.
   И я начал рассказывать про горсть вишни, которую без спросу сорвал за двором у соседки, а потом возвратил с повинной.
   Главный редактор слушал с нескрываемым интересом, но в итоге сказал:
   - Нет, что-то со "словами" не так. Уж слишком они какие-то взрослые. Будешь читать то, что письмом в газету прислал. Как его... красный отблеск...
   - Закуски возьми! - крикнули из автобуса.
   Я обернулся. С нижней ступеньки свисала брючина в сандалии, чуть выше виднелась пола пиджака и угол портфеля, укреплённый железными скобками. Судя по голосу, это был Александр Киричек, самый молодой из поэтов. Нога подавалась вперёд и назад, в такт ехидным словам, сказанным в три присеста:
   - Да, сейчас!
   - Килограмм колбасы!
   - Если деньги останутся...
   Иван Кириллович встал, отряхнул брюки, достал из кармана бумажник, не спеша изучил содержимое...
   - Будешь гавкать, вообще никуда не пойду!
   - Там мы куда-нибудь едем, или будем стоять?! - со своей стороны возмутился шофёр.
   - Дядьку, ты хоть, не начинай! - обернувшись, отплюнулся Киричек. - Ладно, ладно, уговорили...
   Гонец, или как у нас говорят, конь, наконец, ступил на тропу. Проходя мимо "дядьки", спросил:
   - Не в курсе, что там сегодня дают?
   Тот обиженно отвернулся, пронося мимо него мокрую фуфайку с водой.
   - "Рубин", - сказал я. - Крепость пятнадцать градусов. По девяносто восемь копеек.
   Сашка застыл на месте. Пользуясь случаем, главный редактор сунул в его карман заранее приготовленный рубль:
   - На! Хоть хлеба купи...
   "Конь", кстати, у нас расшифровывался, как "курьер особого назначения". А мягкий знак на конце, чтоб копыта не цокотели. Так вот, не успели эти копыта доцокотеть до соседней улицы, гляжу, а навстречу Витёк. Как положено, форма раз: майка, трусы, босиком. На морде ничего нового. Ни синяков, ни кровоподтёков. Только рука выше левого локтя перевязана вкруговую, как у капитана футбольной команды. Увидев автобус с надписью "Пресса", меня, незнакомых людей, он наверно подумал, что зря мне вчера не поверил, и что с недавнего времени в спорах со мной ему перестало везти.
   Все вообще-то смотрели на Киричека, но Витьку показалось, что на него. Смутившись, он сел на корточки у переката с другой стороны мостика и принялся мыть руки.
   - Это мой лучший друг, - шепнул я Ивану Кирилловичу. - Живёт здесь недалеко, за углом. Если никто не против, давайте его возьмём с собой в Краснодар?
   - В таком виде? - засомневался тот.
   Уловив знакомую слабину, я поднажал:
   - А что? Я дам ему этот костюм и рубашку, а за сандалиями с носками Витька сейчас сбегает сам.
   - Он наденет, ты с чем останешься? Как будешь читать стихи перед Львом Кассилем?
   - Вот честное слово, у меня есть другой костюм, специально для сцены, - напоследок атаковал я, уже чувствуя, что победил. - Сейчас принесу, покажу. Там рубашка с галстуком-бабочкой...
   - Погоди, - главный редактор перевёл на меня смеющиеся глаза, - что мы с тобой спорим? Этот твой Витька, сам-то захочет поехать в такую даль?
   - А куда он с подводной лодки?
   Иван Кириллович прыснул, а я... не то чтобы закричал, просто повысил голос:
   - Вить!
   - Чё?
   - В Краснодар с нами поедешь?
   - А можно?
   - Ну, дуй тогда за сандалиями, да носки без дырок возьми!
   Сдулся редактор Клочко, как это и было всегда. Вернёшься в его кабинет после месячного запоя, глаза стыдно поднять. А он:
   - К Макароновне за расчётом! (Это Галина Макаровна, наш бухгалтер, кадровик и кассир в едином лице).
   - Иван Кириллович...
   - Что? Я восемьдесят лет работаю Иваном Кирилловичем...
   И начинает рассказывать всё, что он про меня думает.
   Заканчивал всегда так:
   - Вот тебе, Саша, последнее, сто двадцать восьмое, китайское предупреждение. Вчера прилетала депутат Государственной Думы Горячева. Встречали в нашем аэропорту. Надо сделать коротенький репортаж, как будто бы ты там присутствовал, и, если получится, интервью.
   - Когда принести?
   - Вчера! Чтоб к вечеру на этом столе!
   Не смог он меня выгнать. Ведь я был последним, вторым по счёту, любимым учеником Ивана Кирилловича Клочко. А первой - та самая тётка, что села в его бывшее кресло и переименовала газету, которую он редактировал с 1964 года...
  
   ***
  
   Я думал, что местные поэты, как мы в восьмидесятые годы, сейчас пережрутся и вырубятся до самого Краснодара. Не угадал. Пили не больше трети стакана и то не все. Закуска была в достатке: плавленый сырок "Дружба", килька в томатном соусе и салат из белокочанной капусты местного консервного производства. Ну и, естественно, хлеб. Я, кстати, предлагал мужикам хоть что-нибудь из бабушкиной стряпни - отвергли с негодованием.
   А Григорьев не отказался. Сел у окна, хавает пирожки и ждёт, когда я начну приставать с вопросами о вчерашней дуэли. А фигу!
   - Витёк! - окликнул его я, провожая глазами километровый столб.
   - Мум?
   - Ты мог бы сказать, с какой скоростью мы едем?
   - Тебе ближе. Встань, посмотри на спидометр.
   - А без спидометра?
   - Вычислить, что ли?
   - Ну!
   - Так бы и говорил...
   Витька с минуту помороковал и сказал, что нужны часы. По-другому, мол, ничего не получится. И чтобы с хрономером. Умный падла! Я в своё время и с часами не смог.
   - Зачем? - спрашиваю.
   - Буду объяснять - сам запутаюсь.
   Ну-ну, думаю, физику-то мы ещё и не начинали учить. Пошёл в хвост салона и говорю Киричеку:
   - Дядя Саша, нельзя ли попросить на минуточку ваши часы?
   Они у него большие, с откидывающейся крышкой, римскими цифрами, медалями и короной. "Петербургские" называются. Дед ещё, с какого-то беляка снял. Витьке самое то. В конце девяностых я эти часы на свадебный костюм нацеплял, так свидетель и словом не возражал, а тут заартачился:
   - Э, - говорит, - пострелы, а ну как вы им скрутите вязы?!
   - Не, - отвечаю, - не скрутим. Мы только замерим скорость автобуса, и вернём.
   - Смотрите, - строжит, но отстёгивает цепочку, - а то я вам враз ухи пообрываю!
   - Чей это интересно пацан? - вписался в наши торги смуглый черноволосый мужчина (один из тех двух, кого я ещё не узнал).
   - Наш! - гордо сказал мой будущий бывший свидетель. - И не пацан, а такой же поэт, как мы. Молодой, начинающий, но орёл!
   - И сколько ж ему?
   - Не в возрасте дело, Пал Николаевич, а в общей тенденции, - изрёк редактор Клочко и подвёл под свои слова идеологически прочный фундамент. - В лихую годину мальчишки командовали полками, геройские подвиги совершали во имя такого будущего, в котором можно любить и сочинять стихи.
   - Иван Кириллович, - буквально взмолился тот, доставая из кожаной папки карандаш и блокнот, - можно я эти слова в своём материале использую?
   Павел Николаевич... кто бы это мог быть? - думал я, лавируя между спинками кресел. - Судя по специфическим терминам, кто-нибудь из газеты, скорее всего, внештатный корреспондент. Нет, я его точно не знал, а то бы запомнил. Столь броская смуглость лица даже у цыган не встречается. Какой бы костюм человек ни надел, а всё равно кажется, будто бы он в чёрном.
   - Ну? - цыкнул зубом Витёк с холодной неприступностью в голосе.
   - Добыл! - гордо произнёс я. Как ты просил, с хронометром.
   - Бумага ещё нужна и карандаш. Я что, в уме вычислять буду? Тут цифры большие...
   Посмотрел я на него пару минут - пофиг! Жрёт себе пирожок и вся недолга!
   - Ты что, - спрашиваю, - раньше не мог сказать?
   - А откуда ж я знал, что ты часы принесёшь?! Думал, тебе не дадут.
   Пришлось мне ещё раз идти. А пол под ногами подпрыгивает, особенно ближе к задним сидениям. Ну, гадский Витёк!
   Обратился туда, где тонко:
   - Александр Васильевич, можно у вас попросить карандаш и листочек бумаги? Там цифры большие...
   - Не понял, - почему-то возбух Киричек, - может, мне ещё за вас посчитать? Нету с собой ничего! В Краснодаре куплю.
   Я обиделся. Хотел уже уйти восвояси, но смуглолицый дядька подёргал меня за полу пиджака:
   - Сейчас всё найдём. Только ответь мне на пару вопросов.
   Обернувшись, я вычленил взглядом новёхонький ежедневник, раскрытый там, где "1 января". На лощёной бумаге, разлинованной синим пунктиром, уже красовалась цитата Ивана Кирилловича, а с другой стороны обложки, безупречно, с точки зрения каллиграфии, была выведена подпись владельца: "Гуржиан П.Н."
   - Как тебя звать? - прозвучал первый вопрос.
   Было ещё "Сколько тебе лет?"; "Давно ли пишешь стихи, и какие из них будешь читать?"
   Я отвечал на автомате, искренне поражаясь в душе: это же ни фига, каким орлом был когда-то наш Пал Николаевич! Поди в нём сейчас, угадай того лысого старика с вытёртой временем тростью, на которую он опирался всем своим грузным телом! Не было уже ни школы, в которой он когда-то работал, ни страны, за которую воевал. Осталась только привычка писать и приносить материалы в газету. Не важно какую, лишь бы редактором в ней работал Иван Клочко. Я правил его репортажи о производственных юбилеях, оставляя от них только суть и фамилии выступавших. Пал Николаевич не обижался. Судя по почерку, все эти празднования заканчивались банкетами, после которых он сам плохо помнил, что вчера написал.
   Закончив допрос, Пал Николаевич спрятал блокнот в кожаную папку. Она была столь же щегольской, как усики, очерчивающие шрам над верхней губой, как чёрный костюм, который у всех кроме него считается марким.
   - Ах да! - спохватившись, он коротко чиркнул зиппером и вынул из папки чистую ученическую тетрадь и простой карандаш со стёркой. - На вот тебе, Саша Денисов! Надеюсь, что на этих страницах ты запишешь ещё не один собственный стих.
   Не может Гуржиан без нравоучений. Учитель, что с него взять? Если Серёга, как в прошлой жизни, пойдёт в тридцатую школу, он будет у него классным руководителем.
   Тетрадка была в полоску, ценою в одну копейку. Таких я ещё ни разу не видел, а может, видел, да просто забыл. Только памятки напечатанные с другой стороны синей обложки, сегодня читались как откровение. Без высоких призывов. Петитом, но просто:
   "Развивай силу, ловкость и выносливость. Занимайся физическим трудом, физическими упражнениями, спортом".
   "Будь всегда подтянутым, держись прямо и не горбись".
   "Проветривай комнату несколько раз в день, каждый день гуляй и играй на воздухе не меньше двух часов. Чистый воздух укрепляет здоровье".
   Пока Витька с часами в руке отсчитывал десять столбов, я успел прочитать даже самые мелкие надписи, поскучать, а потом и вовсе спрятать тетрадь в сумку. С первого раза ничего у нас не получилось. Не хватило километража. Водитель-то не догадывался, что мы что-то там вычисляем. Он свернул на обочину, остановился, распахнул дверь и у кого-то спросил:
   - Куда?
   - До Усть-Лабы, - пискнуло облако пыли.
   - Проходите!
   В проём всполохом ворвалась шустренькая девчонка с медного цвета кудрями, заплетёнными в тугую косу. Засновала как челночок от дверного проёма к свободному месту на передней площадке. Я и рта раскрыть не успел, как его больше не стало. Сначала у моих ног появилась корзина, потом чемодан, рюкзак и, наконец, пацанёнок, такой же кудрявый и рыжий, как и его сестричка. Был он немного чумаз, но не по возрасту нагл: вцепился глазами в Витька, будто бы это экран телевизора, и созерцал. С задних рядов набежали поэты, чтобы помочь "дитЯм" управиться с багажом.
   - Да как вы всё это упрёте вдвоём?! - недоумевал Киричек, ставя корзину к окну, на свободное кресло.
   - Нас встретят.
   - Кто?
   - Дедушка с бабушкой.
   - А откуда вы едете?
   - От дедушки с бабушкой.
   - У нас их богато! - пояснил пацанёнок, не отрывая глаз от Витька.
   Водитель захлопнул дверь, но не спешил выезжать на трассу, пока все пассажиры не рассядутся по местам. Спокойно докуривал папиросу, пуская сизый дымок в форточку со своей стороны. Что касается моего друга, то он был обескуражен поведением рыжего. Психовать ему не позволяло присутствие незнакомой девчонки. И вообще, как мне кажется, Григорьев потихоньку взрослел.
   - Чё зыришь? - наконец, не выдержал он.
   - Та-а, - ответил наглец, обращаясь не к нему, а почему-то к своей сестре. - Тайка, а почему на автобусе написано "Пресса", а тут сидят пацаны?
   И надо сказать, вовремя обратился. У рыжей, как раз, дошли до него руки.
   - Горе моё! - запричитала она, хватая его за плечи. - Где же ты опять извозюкался?!
   В дело пошёл носовой платок заученным взрослым движением, вынутый из обшлага рукава. То сплёвывая на утирку, то елозя ей по щекам младшего брата, девчонка не прекращала его поучать:
   - Ну, едут ребята. Ты ж у меня тоже сейчас поедешь? Вот и они такие же случайные пассажиры как мы с тобой.
   - А чё они на первых местах сидят?
   - И ты сядь, мальчик подвинется...
   - Нет, я хочу у окна!
   - А ты попроси...
   После слов "мальчик подвинется", Григорьев мало-помалу стал наливаться красною краской. Будто его только что кто-то обозвал Казиёй. Вот кто сейчас скажет, что у него на уме?
   Чтобы не рисковать, я встал со своего козырного места и сказал пацану: "Садись, пока ты шофёра не выбросил из кабины!" и плюхнулся на сидение рядом с Витьком. Тот офигел:
   - Не жалко?
   - Да чё там до того Усть-Лабинска? И десяти километров не будет. Ещё насижусь.
   - Будет, - возразила девчонка, - от Некрасовки до вокзала одиннадцать километров, а до моста девять.
   Подумав, добавила, обращаясь то ли ко мне, то ли ко всем пассажирам автобуса.
   - Спасибо вам. Это несносный ребёнок.
   Чем не повод обернуться и ещё раз на неё посмотреть? Ох, и козырная будет баба! Это только на первый взгляд кажется, что она рыжая. На самом же деле, волосы у неё цвета электротехнической меди, тёмно-красные, с блеском. У "несносного ребёнка" наверное, точно такие же, но они у него выгорели на солнце до такой степени, что стали похожими на свежую ржавчину.
   Эту толику мальчишеского внимания Тайка сочла поводом для беседы. Ей ведь не меньше братика интересно, что за такой хитрый автобус, почему наполовину пустой и кем мы ему приходимся. И потом, у меня справа Витёк - есть с кем перекинуться словом. А у неё слева корзина, да я через неширокий проход. Отвернусь, нужно будет искать какой-то другой повод.
   - А вы далеко едете? - поинтересовалась она.
   - Далеко. До самого Краснодара.
   - В гости, или домой?
   - На семинар, - выстрелил я.
   Чуть не убил! У Тайки округлились глаза.
   - На семинар?! - то ли переспросила, то ли удивилась она. - Я слышала это слово несколько раз и даже умею безошибочно его написать. Но даже не представляю, как это выглядит со стороны. Может, подскажете?
   Девчонке понравилось играться во взрослого человека. Не знаю как Витьку, а меня это начало доставать. А сделаешь ей замечание, точно обидится.
   Скроив важную рожу, я пояснил:
   - Это выглядит просто. В какой-нибудь город, например, Краснодар, съезжаются специалисты, ведущие мастера своего дела, чтоб поделиться опытом с молодыми талантливыми коллегами...
   Тайка ещё не успела проникнуться ранее сказанным, а я без малейшей паузы воткнул свою тонкую, еле заметную шпильку:
   - Если вы разговариваете только со мной, можете обращаться на "ты". А если с кем-то ещё, уделите немного внимания и другой стороне.
   Мой корефан у окна благодарно зашевелился, а рыжая бестия вспыхнула, но тут же взяла себя в руки:
   - Я вообще-то хотела с вами обоими поговорить, но... твой товарищ... это такая бука! - в отместку уколола она.
   - Это у него профессиональное, - отпарировал я. - Виктор часто и подолгу задумывается.
   Бука сначала обиделся, засопел, но после моих слов, холодно отвернулся к окну.
   - А вы, то есть, ты, - не унималась Тайка, - специалист, или едете с папой?
   - Не знаю, что и сказать, - скромно потупился я. - Конечно, не Виктор Григорьев, но тоже, в какой-то мере, специалист. Если Кассиль посчитал, что я тоже могу присутствовать на его семинаре, значит, видит во мне какой-то талант. А отца у меня нет с третьего класса.
   Вот так что, знай наших!
   "Бука" спрятал от постороннего взгляда округлившиеся глаза,
  девчонка зависла. Она была настолько обескуражена, что перешла на "вы":
   - Извините... ой, извини. Я сначала сказала, потом подумала.
   - Ладно, проехали.
   - Кассиль... Кассиль, - пережевала Тайка, - это ты не о том Льве Кассиле?
   - О каком же ещё? Других у нас нет.
   - Ага!!! - победно взревела она. - Значит и вы тоже... нет, не писатель, а юный поэт! Угадала?
   - В принципе, да.
   - А Виктор Григорьев это... ой, я такого не знаю...
   - Как? - возмутился я, - это же, - Витька притих. - Это же внештатный корреспондент "Пионерской правды", дипломант всесоюзного конкурса "Юный журналист года"! Да вот он, рядом со мной, у окошка сидит!
   Если девчонке сейчас не было стыдно за свою серость, значит, мой жизненный опыт не стоит и ломаного гроша. И поделом! Не будет судить о людях навскидку, с первого взгляда, даже если они действительно буки. Витьке тоже этот урок на пользу пойдёт. Вон как расцвёл! Пусть изнутри почувствует вкус земной славы. Вдруг, да захочет стремиться к чему-то большому?
   К чести Тайки, и этот щёлчок по носу она выдержала достойно: поручкалась с моим стеснительным корефаном и даже специально для этого встала. Тот краснел как последний лошара, но этим своим недостатком вызвал у новой знакомой дополнительную симпатию.
   Тетрадка была, карандаш тоже. Мы все обменялись домашними адресами. И тут, перевернув свой листок, Тайка самым простецким образом, попросила:
   - Саша, пожалуйста, запиши мне на память какой-нибудь свой стишок! Если можно, про школу.
   Вот уж о чём никогда не писал!
   Я задумался. Можно сказать, поплыл. Самое паскудное в том, что на ум приходили только чужие строки. Если бы километры не летели так быстро, я бы что-нибудь сам сочинил, а так... пришлось воровать чужую интеллектуальную собственность. Краснея в душе, по памяти написал:
  
   "В школьное окно смотрят облака,
   Бесконечным кажется урок.
   Слышно, как скрипит пёрышко слегка,
   И ложатся строчки на листок".
  
   Всё. С неё хватит. Так и отдал.
   - Здорово! - ахнула Тайка. - Так просто, а читаю и кажется, что за партой в классе сижу. А дальше?
   Раскатала губу!
   - Дальше пока нет ничего, - сухо проинформировал я. - Мы с Виктором как раз обсуждали идею и красную линию дальнейшего содержания. Даже немного поспорили.
   - И в чём не сошлись?
   - Я считаю, что дальше нужно писать о любви к Родине, а он за любовь к однокласснице...
   - Заречный! - крикнул водила. - Э, мастера слова, выходим все до единого! - И на децибел ниже, - девушка из Некрасовки, выведите пожалуйста главного контролёра. А то он меня и слушать не хочет!
   - Можно закурить и опра-а-авиться! - радостно хохотнул Киричек и, потирая ладони, просквозил мимо нас к выходу.
   А справа на ухо:
   - Санёк, ну чё ты сидишь?!
   - Чё,чё! Не видишь? - некуда!
   - Посунься тогда, попробую проскочить...
   Нет, это просто заколдованный мост! В каком только детстве автобус к нему ни подъедет, всегда получалось так, что я создавал пробку и кому-то сильно мешал. Сегодня Витьку. А что прикажете делать, если сзади поэты один за другим семенят к выходу, слева девчонка раком стоит, копошится в своей корзине - ищет газетку, ибо "главного контролёра" в одночасье скрутило посрать. Только что от кресла не оторвёшь, а тут... наверно, с досады. То нагнётся бедная девка, то выпрямится струной. С одной стороны, взрослых пропустить надо, а с другой - несносный ребёнок ногами сучит и чуть ли ни басом: "Та-ай!!!" Тут ещё корреспондент хренов, юный журналист года, топчется по ногам. Хорошо хоть, Тайка не видит. Ну, падла! Выйдем отсюда, я тебе всё скажу!
   Большой деревянный мост в районе Заречного, был построен в середине сороковых. К этому времени он здорово сдал. Движение по нему стало подчинено множеству инструкций и правил. Одно из них я запомнил ногами. Первым на ветхий настил въезжает пустой автобус, а следом за ним идут пассажиры без багажа. Эх, как давно это было, а не забыл!
   Витька догнал меня ближе к середине реки, когда злость на него почти улетучилась:
   - Гля, как красиво!
   Чувствует, падла, что виноват и хочет обезопаситься, перевести разговор в спокойное русло. А по сути, красоты ему всегда были по барабану. И в дыню не дашь: девчонка недалеко позади, тащит за руку своего серуна:
   - Тай, ну подсади, дай мне на перила залезть!
   - Нельзя, дядя шофёр будет ругаться.
   - Он не увидит.
   - Как не увидит, если в автобусе зеркало специальное есть?
   - А я ему скажу, что я это не я!
   - Врать, Димка, нехорошо...
   Не до нас ей. Процесс воспитания - разновидность вечного двигателя. Он не должен заканчиваться никогда.
   - Витёк, - процедил я, рассматривая свой правый кулак, - а ну расскажи, как себя ведут победители всесоюзного конкурса. Они так же как ты топчутся по мозолям соседей, пхают девчат, которым они нравятся, сшибают с ног пацанят, срут на всех остальных, чтоб всегда и во всём быть первым и только первым?
   - А что ещё оставалось, твои штаны обоссать?!
   Вот же упрямый козёл! Никогда не признает, что был неправ, хоть ты его убей!
   - Пош-шёл ты!
   Витька семенит рядом. Он чувствует себя некомфортно. Вдруг, да откажут от пирожков? Растерянно смотрит по сторонам, ищет подсказку. Наконец, забегает спиною вперёд, чтобы задобрить меня комплиментом:
   - Ну, ты, Санёк, с бабами!!! Я так не могу!
   Кубань - равнинная речка, намного спокойнее и шире нашей Лабы. Когда схлынет летнее половодье, она щедро делится руслом с наносными зелёными островками. Оно ведь как? - несло по течению веточку, да зацепило за шальную корягу. Пробовала от неё оторваться, да не смогла, жидкою грязью сначала слепило, потом засыпало. Хоть и хочется на волю, а всё! Надо угомониться пустить корни, отрастить крону и кланяться солнцу. А вы говорите, откуда в реке груши да яблоки?
   Под Заречным мостом (это он так по имени ближайшего хутора называется) таких островков сразу два. Там и там местные пацаны. Тягают на удочки галавчиков, чернопузов, прочую рыбную мелочь типа пескаря с краснопёркой. На их молчаливую суету внимательно смотрит Киричек, брезгливо отстранив руки от закопченных перил.
   Это в прошлом июне бригада "Мосфильма" здесь куролесила. Снимали огневой эпизод из фильма "Железный поток". Как отряды красноармейцев прорвали кольцо окружения и ушли из станицы по этому вот мосту, в самый нужный момент его запалив. Сзади нас те самые тополя, впереди глинистый склон, по которому статисты с винтовками съезжали на задницах. А там, где автобус стоит, бегал артист Николай Трофимов и спрашивал: "Где моя рота?"
   Мой будущий свидетель смотрит будто бы вниз, а наезжает на нас:
   - Что, гандрюшата, вязы хронометру ещё не скрутили?
   - Разве можно? - уважительно шепчет Витёк. - Вот они, за пазухой, тикают, - и локтем меня бок, - а это кто?
   - Как - говорю, - кто? Это поэт Александр Киричек...
   Судя по возрасту, Сашка сейчас активно донашивает первую из семи своих жён, если считать лишь тех, с которыми будет расписан официально. Она у него работает корреспондентом "Ленинского знамени". Поэтому добавляю:
   - Стихи Александра Васильевича часто печатают в нашей газете. А мама его живёт около нашей школы. Второй дом от угла.
   - Читал он, как же, ага! - хмыкает будущий многожёнец и снова глядит вниз.
   Я мог бы его посрамить, да не вижу смысла. А так Сашка поэт штучный. Иногда такое ввернёт, что диву даёшься, где выкопал? А ещё он любит родные места, как больше никто:
  
   "Моя колхозная станица,
   Без коленвала, без тягла,
   Как ты сумела возродиться?
   Как только выдюжить смогла?!"
  
   Последний раз я виделся с ним в доме, где когда-то жила его мать. Иду от врача, слышу во дворе стук. Глянул через забор - сидит. На коленях крыло от бежевой "Ауди", а он его молотком наяривает, типа рихтует.
   Ого, думаю, жив курилка!
   Он по железке: Бух, бух!
   Я ему с улицы:
   - Кто там?
   Сашка в старости стал глуховат. С третьего раза еле услышал.
   Посидели по-стариковски, помолчали вдвоём. Проводил он меня до калитки и говорит:
   - Бать колотить, Санёк, семьдесят девять лет!
   В этом времени нет случайных прохожих. Все кто есть, родом из моего детства. Они как пророческий сон, сбывшийся наяву. Хоть верь, хоть не верь. Жизнь это тоже мост. Идёшь по нему, многих не замечая. А ближе к концу оглянёшься - и холод в груди: где все, к кому ты привык, с которыми сталкивался, не уступая дороги? А их уже нет. Теперь кричи, не кричи "где моя рота?" - не обернётся никто...
   Витька, кстати, тоже заметил следы былого пожара:
   - Гля, - спрашивает, - а что это тут горело?! - вернее, не спрашивает, удивляется вслух.
   Ага, так я тебе и сказал! "Железный поток" посвящён юбилею советского государства. Премьера в кинотеатрах только через пять месяцев. Что тут конкретно происходило, даже местные толком не знают, а ему и подавно знать не положено.
   - Де-ду-шка-а!!!
   Вдоль закопчённых перил с визгом проносится "контролёр", он же, "несносный ребёнок", а если точней - Димка. Оборванная с краю доска гулко шлёпает в такт барабанной дроби сандалий. Ещё мгновение - и затихает вдали:
   - Я-зай-ца ви-и-де-ел!
   Тоже любит своего деда!
   - Витёк, - причалив к пляшущему плечу, резко пускаю в ход остриё правого локтя. - Там Тайка уже догоняет. Смотри, падла, только попробуй забыть, что ты внештатный корреспондент!
   - Замётано! - таким же свистящим шёпотом отзывается он.
   А вот и шаги. Всё ближе и ближе... пора! Будто бы продолжая давно начатый разговор, глубокомысленно изрекаю:
   - Нет, Виктор! Поэзия это не средство массовой информации. Зачем рифмовать то, что понятней и проще изложить в прозе?
   Тьфу, блин! Да это же Киричек!
   Сашка в три шага удаляется от нас метра на два. Бросает через плечо:
   - Сказились... математики хреновы...
   Не успеваю плюнуть с досады, а за спиной:
   - Виктор, Александр, подождите! - На этот раз точно она. - Я вот что хочу сказать: если писать так же правдиво, как первые четыре строки, в любом случае получится хорошо...
   Так же наверно и командарм Кожух атаковал замешавшихся беляков. Тайка обхватила за плечи моего корефана, прикоснулась губами к его тёмно-кирпичной щеке - и, как пристяжная кобыла на крутом развороте тачанки - ни "до свидания", ни "пиши", а копытами по той же доске: шлёп, шлёп, шлёп...
   - Крову ма-а-ть!!!
   Нет, это было не ругательство, а перефраз. Новое толкование классики. Витька произнёс его с таким придыханием, будто бы из него вместе с последним словом вылетела душа. Стоит, падла, как истукан, глаза дурные-дурные и кончиками пальцев за тот поцелуй держится, чтобы не улетел. Уже из автобуса машут: "Вы что там, в штаны наложили?", а он, падла, ни с места.
   Ничё, корефан. Буду жив, научу тебя играть на гитаре. Сядем с тобой на скамеечку у калитки Алки Сазоновой - и восьмёрочкой:
  
   Зачем ходить, бродить вдоль берегов,
   Ночей не спать, сидеть в дыму табачном?
   На то она и первая любовь,
   Чтоб быть ей не особенно удачной...
  
   А на пригорок взбирается кляча, тащит к зениту приземистую телегу. В ней беспрестанное шевеление. То ли Тайка платочком машет, то ли просто солнечный блик. А хороша, падла!
  
   ***
  
   Дороги Кубани перерезают просёлки, но все они встречаются в Краснодаре. Есть по дороге большие столовые и кафе, но все едут перекусить в станицу Воронежскую. Там и домашние пирожки в четыре моих ладони, и плов, и шашлык, и обжигающий хаш. Всё это готовится и съедается круглосуточно. Не случайно съемочная площадка "Мосфильма" расположилась именно здесь. На берегу Кубани разбили шатёр, по ближним холмам разбросали белобокие хатки с мельницей-ветряком, чтоб было как в книге Серафимовича.
  А первыми этот клондайк открыли водители дальнобойщики. Они разнесли добрую славу о местных поварах-кулинарах по дорогам бескрайней страны. Многие теперь специально делают крюк, чтобы в том убедиться, и наш тоже не исключение:
   - Вы, - сказал, - как хотите, а я потерплю до Воронежской.
  Там и удобный подъезд, и автобус есть, где поставить, и кормят как дома.
   Из Витьки сейчас математик как год назад. Отвернулся к окну, вылупил зенки, и улыбка дурацкая до ушей. Забрал у него часы - не шелохнулся. Значит, думаю, так тебе они и нужны. Подхватился, отнёс хозяину. Он, как я и ожидал, не удержался чтоб не съязвить:
   - Что ты там, гандрюшонок, о поэзии говорил?!
   Я тык, да мык, а он схватил меня за рукав:
   - Садись, пионэр, да послушай, что дяденька Саша будет тебе втолковывать. Э, мужики, посуньтесь! Вас это тоже касается...
   А у тех свои разговоры. Ведь поэты молчат только наедине с бумагой. Тем более, "Рубин"! Он ведь по девяносто восемь копеек хороший был. Это потом, уже по рубль две, с белой пластмассовой пробочкой, годился только на то, чтобы красить велосипеды.
   Что у Киричека до старости не отнять, так это умение в шесть секунд овладевать вниманием аудитории:
   - Вот ты, Семён, - Сашка намётанным взглядом вычленил из окружения хранителя большого портфеля. - Ну-ка, Семён, скажи, ты помнишь те времена, когда стихи из тебя выходили вместе с дыханием? Будто их кто-то на ухо нашептал?
   - У-у! - коротко взвыл он. - Когда оно было!
   - А теперь? Говори, говори, не стесняйся. Здесь все свои.
   - Теперь, мужики, если кто-то и шепчет, то сам себе. Или она, - Михайлов известным жестом обозначил щелчок по кадыку, - Но опять же, сколько зальёшь, столько на выходе и получишь.
   Поэты загалдели, зашевелились.
   - Усёк, босота? - Загадочно подмигнув, Киричек хотел было взъерошить мой чуб, но я увернулся. - Иди и пиши, пока пишется! Нечего тебе тут взрослые разговоры подслушивать...
   - Уже написал! - отойдя в сторону, бесшабашно выкрикнул я. Так звонко, что все замолчали.
   - Ну-ка, ну-ка! - подбоченился Сашка. - Тишина в зале! А теперь слушаем, что пионэр школьник для нас сочинил!
   Подавшись вперёд, устремившись взглядом направо, как будто бы умиляясь всему, что мелькает за пыльным окном, с восторгом в словах и в душе, я зачитал:
  
   На Кубани небо озорное
   Рассыпает осени дары
   И Лаба, как Киричек в запое,
   Падает с невидимой горы.
  
   Судя по тому, как хохотал Алексей Данилов, он себя во мне не узнал и первые две стрки им ещё не написаны. А может, узнал, да в молодые годы не был таким обидчивым. Его поэзия что-то с чем-то, а сам он не трибун, не философ, а лирик и пейзажист. Причём, пейзажист, не создавший ни одного крупного полотна. Всё у него этюды, наброски да зарисовки. Читаешь отдельный стих в общей литературной подборке - придраться не к чему. А поставь рядом два-три - и тоска! Везде у него горы, Лаба, лес, пшеничное поле да солнышко в небе. То же самое, только вид сбоку.
   Насчёт сравнений - тут да. Мог Митрофанович поставить в тупик, ошарашить и восхитить. Хотелось порой взять иную строку, в ладонях согреть - и к свету её, к свету! Что за чудушко за такое, из чего так мастерски выплетено?!
  
   "На душе и у меня не май,
   И у жизни этой пляска беса.
   Ты меня, как друга, вспоминай
   Скрипкой облетающего леса".
  
   Я его, помню, за ту скрипку убить хотел:
   - Меняй, - говорю, - на что хочешь! Не могу видеть эту белиберду!
   А он ни в какую. Слюной брызжет:
   - Оставь!!!
   Потом уже, когда Данилова давно уже схоронили, выбрались мы с соседом в Переправную за грибами. Напрыгался я по горам, сел на полянке, курю. И тут... звук такой долгий: "та-ш...". Будто колок на гитаре сел, и басовая струна назад подалась. Даже сухая листва на деревьях зашевелилась.
   Закурил я ещё одну. Вон оно, думаю, чо! Митрофанович писал про акустику, а я прочитал про звук.
   Водка с собой была, там же и помянул... какие нафик грибы, совесть заныла.
   Вот ведь как! Обидел я тогда старого человека - до последней минуты помнил, переживал. А всё почему? Мёртвые сраму не имут и обид не прощают. Они оставляют их нашей памяти. Сейчас вот, пытался задеть Алексея Данилова - и никаких угрызений совести.
  Уж больно он не тянет на мёртвого.
   ***
  
   Дальше ничего запоминающегося. Нет, вру. Один раз память тряхнуло. Едим мы с Григорьевым хаш, а из-за перегородки, где кухня: "Тополя, тополя, в город мой влюблённые" в исполнении ансамбля "Орэра". Дядька водитель встал, крикнул, чтобы сделали тише, в дороге, мол, шум задолбал. Только я всё равно, по изредка долетающим звукам, отслеживал слова и мелодию. Типа того, что пел про себя. Как не запомнить, если наша Железнодорожная улица сплошь тополиная и по ту, и по другую стороны Куксы?
   Ну и так, мелочи. Асфальт около автобуса был расчерчен для игры в классики. Тысячу лет не видел, а если и видел, не замечал, пока песня не разбередила.
   - Умеешь? - спросил у Витька.
   - Чё я, баба? А ты?
   - Спрашиваешь...
   Поэты нескоро ещё вышли. У них там свой стол был. Они без водки хаш не едят. Потынялись мы с корефаном. Посмотрели, как дядька шофёр колёса пинает, льёт бензин через лейку в горлышко бензобака. Нормальный мужик. Только песен не хочет слушать ни хороших и не плохих. Вообще никаких. И что, интересно, он делает когда выпьет? Киричек - тот любит поговорить. Сидит как-то на летней веранде ресторана "Лаба", смотрит: окно настежь открыто в кабинете секретаря горкома. И сам он вроде без дела из угла в угол шатается. Влез да поговорил. Тем же путём ретировался, когда у хозяина кабинета закончились аргументы и стал он наряд милиции вызывать.
Оценка: 8.36*47  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) А.Черчень "Счастливый брак по-драконьи. Догнать мечту"(Любовное фэнтези) Д.Игнис "Безудержный ураган 2"(Уся (Wuxia)) Е.Шторм "Жена Ночного Короля"(Любовное фэнтези) Е.Азарова "Его снежная ведьма"(Любовное фэнтези) Ю.Кварц "Пробуждение"(Уся (Wuxia)) А.Григорьев "Биомусор 2"(Боевая фантастика) Н.Изотова "Последняя попаданка"(Киберпанк) Д.Сугралинов "Мета-Игра. Пробуждение"(ЛитРПГ) Н.Трейси "Селинда. Будущее за тобой"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"