Борисов Александр Анатольевич: другие произведения.

Хрен знат. Общий файл

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:


Оценка: 6.69*271  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Главы 1-18: вычитано, отредактировано, изменено. Остальное пока в процессе правки.

  Хрен знат
  
   Махровое попаданство с альтернативой. Шел человек получать пенсию. И что-то с ним на перекрестке случилось. То ли под машину попал, то ли сердце вразнос. Очнулся черт знает где, но при своей старческой памяти. Огляделся - а это детство. И кем он теперь приходится своему юному телу: то ли хозяин, то ли незваный гость? Как говорят на Севере, хрен знат.
  
   Глава 1. Из дома домой
  
   Я шел получать пенсию. Это дело долгое и ответственное. Сегодня одни только сборы заняли не менее часа. Опять потерялись очки. Вот прямо какая-то чертовщина: с вечера лежали в футляре, а с утра уже нет. Весь дом перерыл - тщетно. Хотел уже было идти, просить у соседа, да во время увидел лопату. Только тогда вспомнил - это ведь я вчера котенка закапывал! Задавил бесхозную животину какой-то лихач и бросил мне под калитку, чтобы в следующий раз колеса не пачкать. А может, это не он, а кто-то из брезгливых прохожих. Мол твоя территория - тебе и за порядком следить.
   Нет, не те люди пошли! Мальчишкой я знал на этой улице всех. Не только людей, но даже собак и кошек. Жизнь была нараспашку. Женили и хоронили, детей в армию провожали всем обществом. А теперь? Давеча встал напротив меня какой-то нерусский хлыщ на черной машине и давай приставать:
   - Где здесь, отец, Мнацаканов Миша живет? Полный такой, армянин, золотом занимается?
   А хрен его знает, где? Отвяжись, человек, занят я. Не видишь? - яму копаю. Безлюдье у нас. Отгородились соседи от жизни заборами да воротами. Когда-никогда поднимутся жалюзи, выплюнут иномарку, а кто там за окнами? - поди, разгляди: может, Колька Петряк, может, дети его, может внуки? Может, нет уже того Кольки, закопали по-тихому. Кто ж по нынешним временам будет старого деда на похороны звать? Нерентабельно это. Больше штуки в гроб не положит, а ну как сожрет на две?!
   В общем, нашел я свои очки под старым орехом. Снял, наверно вчера, чтобы с носа не падали и положил на видное место. Да так и забыл. Хорошо хоть лопату занес.
   Иду я себе, опираюсь на тросточку, посматриваю на часы. Хочется успеть до обеда, да разве дотелепаешь с такой ходовой частью? Беда с этим тромбофлебитом! Три шага шагнул - перекур, иначе совсем упадешь. Боль такая, что ноги не поднять. Через железную дорогу я давно не ходок: ни под вагоном пролезть, ни до подножки тамбура не добраться, ни, даже, через рельсы переступить. Это в детстве я летал напрямик, через железку: восемь минут - и там. Еще успевал по дороге камешки подфутболивать. Теперь вот приходится делать крюк до ближайшего подземного перехода. Хм, до ближайшего! Их тут поблизости два и оба ближайшие, что туда, что сюда - полтора километра.
   Ну, вот, светофор опять не работает! Смотрит на меня красным глазом и не моргает. Машины потоками в обе стороны, ну хоть бы одна падла притормозила! С двух попыток добрался до островка безопасности. Выбрал момент и дальше трусцой... еле успел! Выскочил на тротуар, нога по траве поехала и так ее болью скрутило, аж искры из глаз! Наверное, с кем-то столкнулся. Чуть не упал. Да что ж это за день такой невезучий?!
   Вслепую дошел до заборчика, опёрся на него. Стою отдыхаю, а сам себе думаю: и откуда бы здесь взяться траве? Так нет, вроде бы видел, под ногой зеленела и запах...
   Тут слышу, кто-то за плечи меня обнимает, и голос знакомый:
   - Санек, это ты, что ли? Хоть бы бляха предупредил, что в шутку. Я и зарядил с разворота...
   Смотрю и не верю глазам: да это же Колька Лепеха, которого мы схоронили лет тридцать назад. Он первым из нашего класса в гору пошел. В том смысле, что кладбище у нас на горе.
   Вот тут-то я и смекнул, что тоже стало быть помер. То ли от машины не увернулся, то ли сердце вразнос. А Колька - он у меня
  типа предсмертных воспоминаний.
   В общем, стою я, жду продолжения, а их, эти воспоминания, будто заклинило. Лепеха не пропадает, на цырлах танцует, в извинениях рассыпается. Что типа стоял он, последней спичкой бычок прикуривал, а тут - я его в спину! Окурок сломался, спичка напрасно сгорела - налицо материальный ущерб. Но если б он знал, что это моя светлость...
   Еще бы он, падла, не извинялся! Тоже, наверное, помнит, как в рыло от меня получал. Я хотел было подсчитать, на сколько ящиков он меня наказал, когда мы в подшефном колхозе огурцы собирали. Но вовремя вспомнил, что о покойниках плохо не говорят. Вот когда закопают, тогда буду и я таким же, как он, а пока есть надежда, что скорая откачает, нужно держать язык за зубами.
   Потом, наконец, сгинул Лепеха. Не исчез, как рассказывали по телеку очевидцы, пережившие смерть, а сдернул на полусогнутых. Сказал, что водички сейчас принесет, чтоб я морду свою умыл. Он жил здесь неподалеку - направо четвертый дом.
   А я значит стою в подвешенном состоянии. Можно сказать, между жизнью и смертью. Кровища из носа самая натуральная, под глазами свербит, наливается, быть к вечеру темным очкам. В переносицу, падла, попал! И главное знаю, что все это фикция, что лежу я сейчас в реанимации и врачи надо мной колдуют. А хочется догнать стервеца и отвесить ему полновесный подсрачник. За "нечаянно" положено в бубен!
   Потом это дело мне надоело. Что толку вот так вот стоять? Тросточку потерял, очки, черт его знает, где. Пластиковая карта? Какая тут нахрен карта, если я в грязной майке, линялых спортивных штанах и китайских кедах?! Сходил за пенсией называется! Не вернуться ли мне домой, пока ноги не возражают? Может успею увидеть кого-нибудь из родных? А то всех вместе: бабушку, дедушку, маму? Ради такого дела можно и помереть!
   Повернулся я, моп твою ять! - асфальт с главной дороги будто грейдер ножом смахнул! На ней ни единой машины, только цыган на бричке лошадку свою нахлестывает. Поравнялся со мной, черным взглядом в душу заглядывает. Цыгане - они ж, говорят, с чертом запанибрата. Прознал наверно падлюка, что перед ним натуральный покойник, или как его? - привидение. Ан, нет! - поравнялся и говорит:
   - Эк тебя, пацан, угораздило! Ты бы голову запрокинул, да пару минут так постоял. Сопли б и успокоились. - И дальше - цок, цок!
   Ну, что ж, - думаю, - дельный совет. Я его и сам знал, да с детства забыл. Лет сорок в сопатку не получал.
   Перешел через улицу, прислонился к тополю у обочины, в небо смотрю. Там синь без единой слезинки насквозь просматривается. Кобчик на горизонте сужает круги. Пыль, как табачный дым, языками стелется над листвой. Кажется, прищурю глаза - каждую молекулу воздуха рассмотрю. Хорошо! Только домой надо, а то не успею. Как у них там? - прямой массаж - и будьте любезны на зассанную кровать!
   Иду я и удивляюсь. Насколько все же духовный мир точней материального! Я уже и помнить забыл, какие деревья росли у забора "Заготконторы", а память услужливо все преподносит, в мельчайших подробностях. И тополек белолистый, и вербу кривую, и клен недоросток, родившийся сам по себе, там, где ларечек пивной когда-то стоял. Вытряхивал кто-то из мужиков мелочь из кармана фуфайки, да обронил кленовое зернышко.
   Ноги-то, ноги как радуются! Надоело им, бедным, шлифовать поверхность земли - так и норовят разбежаться, подпрыгнуть, чтобы нижнюю ветку руками достать. Только я воли им не даю. Поспешаю, но марку держу: негоже солидному человеку изображать из себя кенгуру. Здесь каждый шаг, как зарубка на сердце.
   Вот у этих деревянных ворот, откуда выходит одиночная железнодорожная колея, мы с дедом, всегда покупали две новогодние елки. Были они настолько худыми и жидкими с одной стороны, что приходилось покупать именно две. Дома их связывали стволами, и получалось нечто приемлемое, за игрушками дефект не видать. А их в нашем доме было! - большой зеленый сундук. Дед доставал его с чердака, и начиналось творчество.
   Нет уже той колеи - на металлолом разобрали. И деревьев тех тоже нет - сейчас на том месте ряды коммерческих магазинов. Вместо складов "Заготконторы" - четыре оптовых базы одного и того же хозяина. Единственное, что было здесь до меня и останется после - это огромная лужа. Сколько разных организаций пытались ее засыпать! Сколько вбухали денег в щебенку и гравий! А она все стоит в прежних границах. Зимой радует пацанов, а летом лягушек. Разгонишься, было дело, когда на ней лед встанет - и прешь без всяких коньков на подошвах своих кирзачей!
   Я, честно сказать и забыл что помер. Так оно все натурально, как будто в кино "шесть дэ". И запах тебе, и цвет, и полный эффект присутствия. Вон угольной пылью как потянуло! А че удивляться? - паровоз под парами стоит. Отсюда не видно, какой. Наверное, "эрка". И состав за ним длинный-предлинный. А вдоль вагонов осмотрщик идет - дядька Ванька-покойник. Он жил по соседству, на другой стороне нашей речушки. Молоток у него в правой руке, а в левой - масленка. Подходит к колесной паре - стук по бандажу, стук по буксе. И так у него ладно все получается! Молоточком крышку открыл, масла долил - следующий вагон. Все видит, все слышит, все замечает. Это же Дядька Ванька тетрадку мою нашел и деду отдал. Я ее на платформу под бревна засунул, сверху корой прикрыл. Лети, - думаю, - моя двойка, подальше от нашего дома! А он углядел. Вот и сейчас, скользнул по мне взглядом - будто сфотографировал, и подбородком кивнул: Давай, мол, пострел, пока безопасно.
   - Здравствуйте, дядя Ваня! - сказал я на всякий случай, и нырнул под вагон. А голос у меня тонкий-претонкий. Еще не ломается
   На железной дороге я тоже когда-то знал каждого. И со всеми здоровался. А попробуй пройти мимо! Во-первых, дома будут проблемы, а во-вторых, самый первый телевизор на нашей улице появился в депо. Назывался он несолидно - "Комбайн", но зато по нему показывали кино про майора Вихря. Всех телезрителей Красный уголок не вмещал. Одних только взрослых - по три кандидата на стул. Пускали и нас, пацанов, если общество было не против. Одним разрешали полежать на полу в проходе, других разворачивали с порога:
   - Потом приходи. Когда папка научит шапку сымать.
   Да, времена! Никаких тебе омбудсменов, а дети всегда под присмотром.
   Дядька Ванька пошел дальше. Я слышал его шаги и стук молотка. Вспомнил, как лет тридцать назад, видел его, умирающего, чуть ли не каждый день. Он был желтый, худой и очень страдал от боли. Уже не хватало сил управляться с домашним хозяйством. Все, кроме него, знали диагноз - рак. Другой бы криком кричал, требовал врачей и уколов, а этот терпел. Вместо наркотиков, предпочитал рыбалку. Сидел на своем самодельном стульчике, да таскал пескарей для кошки. Все прибыток семье.
   Как-то утром проснулся - соседка в калитку стучит:
   - Иди. Дядька Ванька зовет.
   Зашел к нему в хату. Лежит мой сосед, в потолок смотрит. Увидел меня, встрепенулся:
   - У тебя, - говорит, - Сашок, дед вроде как плотником был?
  Ты острогай мне дощечку поглаже, чтобы с краю огородиться. А то я с кровати падаю.
   Просил еще закурить, да только не дал я. Бабы вцепились в руку, вытолкали взашей.
   Ну что ж, - думаю, - надо уважить. Достал с чердака досточку липовую. Прошелся шерхебелем, вывел фуганком уровень, загладил шлифовальной машинкой. Назад возвращаюсь - заказчика нет. В морг увезли.
   Эх, жизнь! Не скажешь, что так уж она и коротка, а всегда чего-то не успеваешь. Кто покурить, кто попрощаться, кто получить пенсию.
   Я вынырнул из-под вагона и замер, не успев выпрямиться. Ни за что б не поверил, что узнаю по голосу этого пса! Звали его, как и добрую половину собак с нашей улицы, Мухтаром. Ну, дворняга дворнягой! Черно-белый, с рыжим лохматым загривком. Я его помнится, не очень то и любил за то, что ни капли не похож на овчарку. Был он старым, слепым и доживал свой век в дровяном сарае. Собачьим умом, Мухтар понимал, что уже никуда не годится, но очень хотел доказать, что он еще ого-го! На чужаков громко не лаял - боялся, вдруг прилетит камень, а откуда, не уследишь. Зато на своих отрывался по полной. Меня, к примеру, чуял метров за сто. Выйдешь бывало на край насыпи, а он уже давится гавом, исходит слюной. Я на него не обижался. Наверное, понимал, что когда-нибудь стану таким же, как он. Калитку откроешь, окликнешь его: "Мухтар, да ты что ж, дурачок?" - и он - ну извиняться! Ползет по земле, наяривая хвостом, и белыми пятнами глаз в душу заглядывает. Да! Жила когда-то в этом месте любовь, а теперь - одна ностальгия.
   Дом я узнал издали, каким он когда-то был. Две комнаты, коридор и небольшая прихожая, укрыты в зарослях винограда. Из трубы вьется дымок, отбрасывая легкую тень на серебро крыши. Без более поздних пристроек, есть в нем гармония воплощенного замысла.
   В открытые емкости напротив моего огорода, из цистерн сливают жидкий гудрон. Две смоловозки ожидают погрузки. Возле сторожки суетится и спотыкается дядя Вася Культя. Он ремонтирует тэн, а напарник готовит шланги. Под ногами пузырится земля. Я всегда обходил это место, а сейчас иду напрямик. Дяде Васе нужно подать руку, извиниться за прошлое.
   Его прозвали Культей из-за согнутой в кисти правой руки. Она у него до плеча в глубоких белесых шрамах - посекло на фронте осколками, и хирурги добавили. Тем не менее, этой рукой он вполне управлялся: мог из ружья стрелять и, даже, стакан держал. Был ли у него дом? - этого я не знаю. Мне почему-то всегда казалось, что он навсегда приписан к смоле. Ночевал дядя Вася в железнодорожной теплушке, снятой с колес и поставленной на высокий фундамент специально для сторожей.
   Мальчишки - народ, по сути своей, жестокий. Леху Звягинцева, который носил корсет, мы дразнили "Горбатым". Сорокалетний даун с соседней улицы был для нас "Сашкою-дурачком". Деда Корытько, с пробитою насквозь шеей, из-за дефектов речи, мы за глаза называли "Кугук", или "Кецеке".
   Никому на моей памяти дядя Вася не досаждал. Но появилась у нас, пацанов, забава "громить Культю". Летом, когда темнело, мы вброд пробирались на островок, намытый течением между двух рукавов реки (Он граничил с нашим участком и был продолжением огорода). Оттуда сторожка, как на ладони, метрах в пятнадцати по прямой.
   Когда внутри угасал свет, мы начинали бросать комья земли. Считалось особым шиком попасть по железной крыше. Кончались эти погромы всегда одинаково. Дядя Вася долго терпел, потом выскакивал на порог с берданкой в руке и громко палил в воздух. И мы убегали против течения речки, сбивая о валуны босые ступни.
   Сколько ему сейчас, сколько мне? Впрочем, какая разница? Время идет только вперед, нет у него минусовых значений. И то, что я сейчас вижу - только дань благодарной памяти.
   Все у дяди Васи наладилось. Темно зеленый "ЗИС" с черной цистерной в кузове, встал под погрузку. Шофер, пережевывая окурок, одною рукой поправляет шланг, другой вытирает пот.
  Жарко. На растущих поблизости деревцах - черный налет сажи. Судя по зеленым плодам, сейчас середина весны.
   Культя идет к рукомойнику, подтягивая штаны. Увидел меня, обрадовался:
   - Здорово, барчук (он всех барчуками дразнит), кто это тебя так?
   Я что-то порываюсь сказать, но он недовольно перебивает:
   - Слушай сюда! Ты слишком не торопись. Не до тебя там. В общем, дождись, когда дед успокоится. Скажешь ему потом, что цемента мешок стоит. Ребята хотят рупчик. Ну, давай! Запарка у нас.
   Мягкая пыль лежит на дороге тонким ковром. Ей припорошены лужи. Двадцать шагов - и я дома. И тут до меня доносятся громкие голоса.
   - Степан, ты прости, Степан! - с надрывом кричит незнакомый голос.
   - Вон, сволочь пошел! - свирепо орет дед.
   Все верно. Ему, похоже, не до меня. Сторонюсь, отхожу к забору.
   Пьяный мужик в расхристанном пиджаке, спотыкаясь, летит на дорогу. Поднимается, падает на колени.
   - Ты бей меня, бей, только прости!
   - Сволочь! Какая же ты сволочь! - дед толкает его прочь от двора и почему-то плачет.
   Вот тут моя память ошиблась. Этот случай я помню, даже знаю, что сейчас происходит. Человек, который стоит на коленях - бывший полицай, недавно досидевший свой срок. Когда-то он выдал немцам мою бабушку. Сказал, что ее муж коммунист, бывший председатель колхоза и воюет сейчас в Красной Армии.
  А потом моя мама и бабушка прятались у людей в погребах до самого конца оккупации.
   В прошлый раз я видел все это, стоя в проеме распахнутой настежь калитки. А теперь мне ее не открыть...
   Я присел на бревно, лежащее у забора, которое было у нас вместо скамейки и засопел от обиды. Не такой я представлял эту встречу, нет, не такой. Лепеха узнал, дядя Ваня узнал, Культя поздоровался, а дед прошагал мимо. И бабушка хороша! - слышит же, как Мухтар разрывается? Хоть бы вышла, проведала, кто там? Полвека считай, не виделись! Так нет, возится со своими борщами...
   И тут мне реально жрать захотелось. Так захотелось, что хоть криком кричи. Только я это желание в себе придавил. Пожрать я и в больнице успею, когда в лица родные напоследок взгляну.
   А над головой листочки трепещут. Яблоня "белый налив" роняет излишки плодов. Два воробья сорвались с дерева на дорогу. Волтузят друг дружку, как оглашенные - бабу не поделили.
   Тут слышу - мой дед возвращается. Шоркает чеботами, как я поутру. Увидел меня, рядом присел. Ну думаю, сейчас что-нибудь скажет. А он только хмыкнул, да за цигаркой полез. Такая вот, лирика. А что ему? Он наверно, в прошедшем времени, где видит меня каждый день. Эка диковина? - внук. И ведь не скажешь, типа того, что я, мол, сейчас помираю, что попрощаться пришел. Да что там слова? Просто сидеть рядом - это уже счастье. Пахнет от него дымом костра, жареными семечками и табаком. Настоящим табаком, а не разным говном в пачках по сто рублей.
   Любил я смотреть, как дед курит. Он тогда "Любительские" предпочитал. Выбьет из пачки одну, постучит мундштуком по ногтю, разомнет между пальцами, еще постучит. И все это степенно, не торопясь. Потом достает серники. Чиркнет, прикурит, пыхнет два раза - и тоненькой струйкой дыма гасит горящую спичку.
   Сколько ему осталось? А это, в зависимости от того, сколько сейчас мне. Он умрет летом, когда я окончу школу, и уеду в Ленинград с направлением. Буду сдавать экзамены в училище имени Фрунзе, потом в Институт Водного транспорта, а поступлю в мореходку. Дед будет лежать на кровати у печки и говорить:
   - Сашка не подведет, он молодчага!
   А уже перед смертью скажет, что видел меня в форме капитана дальнего плавания.
   Не в настроении он сейчас. За прошлое сердце болит. Повздыхал, покашлял, и нараспев произнес:
   - Ох, черт его зна-ает!
   А больше ничего не успел. Паровоз у щита начал пары спускать. Тут говори, не говори - друг друга ни за что не услышишь. Хоть и сидишь рядом.
   Вдруг чувствую руку на голову кто-то мне положил, аж мурашки по коже и в глазах темнота. Прям какая-то волна узнавания. Я сразу понял, что это бабушка, в чьих же еще руках может быть столько любви и ласки? Оглянулся - точно она, молодая еще, на целую голову выше меня. Рукой машет, домой мол пора, деда тоже зови.
   Послушно иду во двор. В этом времени я не хозяин, а безропотный исполнитель. По дороге глажу рукой родную калитку, которую разобрал и сжег в прошлом году. Берег до последнего, это ведь все, что у меня оставалось в память о детстве.
   Бабушка за спиной конкретно наезжает на деда. Куда до нее паровозу!
   - Тю на тебя! Куды ж ты поперся, старый дурак? У него же глаза залиты, а нет бы ножом ширнул?
   - Да черт его зна-ает!
   Завидев меня, кот чухает на чердак, а куры, наоборот, бегут к загородке. Я им частенько траву приношу, всегда наливаю воду. У меня много обязанностей.
   Скандал за спиной не утихает. Прихожу деду на помощь:
   - Там дядя Ваня, что со смолы, про цемент говорил.
   Бабушка поворачивается ко мне:
   - Ой, горе ж ты луковое! Да кто ж тебя так? А если бы глаз вышиб?! Майку то всю изгваздал, а ну-ка сымай!
   И не поймешь, кого ей сейчас жальче, то ли меня, то ли майку?
   Дед у калитки вставляет свои пять копеек:
   - Бьют меня, так я ж и добрый!
   Вот такое оно прощание. Ни вздохов, ни слез, ни платочков. Кажется, эти люди живут, и собираются жить вечно. И я тоже впрягаюсь в эту реальность, хоть в душе понимаю, что она может оборваться прямо сейчас.
   Бабушка толкает меня в шею, склоняет над рукомойником. По позвоночнику льется струйка теплой воды.
   - И в кого ж ты такой неслухмянный? - в сердцах повторяет она.
   Для нее нет мелочей, и порядок вещей незыблем. Если завтра придут девчонки из школы и скажут: "Ваш Саша сегодня был грязным", она всегда может ответить:
   - Брешете, сучки! Я сама ему шею мыла!
   Всегда поражался умению бабушки содержать в чистоте дом, двор, огород. Даже на кладбище возле ее памятника всегда образцовый порядок. Как будто выходит она по ночам из могилы цветы поливать и пропалывать сорняки. И ведь бываю там от Пасхи до Пасхи, раз в год. У деда, к примеру, часами муздыкаешься, а у нее? Вырвешь пару сурепок, листву подметешь и все.
   - Ну ка, сбегай, воды принеси, - бабушка шлепает меня по спине мокрой ладонью, - да курям не забудь налить! А я пока хлеба нарежу и накрою на стол. Деда дождемся, сядем снедать.
   Хватаю ведра. А что ж тут не бегать? Огород у нас вона, какой громадный! И это не только потому, что я сейчас такой маленький. Нет забора, что делит его по меже. Вместо него дорожка, мощеная камнем. От кого загораживаться? В другой половине дома живут бабушка Паша с дедом Иваном. А это, как ни крути, родная сестра моей бабушки. Мчусь вдоль кустов винограда туда, где нацелился в небо колодезный журавель. Ступни обнимают теплые камни, узнавая каждый на ощупь. Откидываю железную крышку. Пускаю солнечный свет туда, где бьют родники. С нижних колец свисает зеленая челка мха. Любуется, как песчинки танцуют на пузыре, рвущейся на волю, воды.
   Ну, здравствуй! А я уж не чаял напиться твоей живительной влаги. Мои руки ничего не забыли. Отвожу ведро к дальнему краю, резким движением врезаю его в глубину. Закольцованное пространство порождает глухое эхо. Мне кажется, этот колодец понимает, что его уже нет. Что он снова увидел мир только волей моего разума. А ведь когда-то с него начинался дом. Здесь в каждом замесе раствора есть и его частица. Кольца вырвали, а яму засыпали, когда мамка сошла с ума. Так приказали ей голоса. Я тогда в море ходил и, приехав ее навестить, столкнулся с уже свершившимся фактом.
   - Да что ж ты так долго? Ведро что ли упустил?
   Кричу:
   - Я сейчас!
   Бегу, перебираю ногами. Чтобы ведра не цеплялись за камни, их приходится приподнимать. Гримасы возраста. Малому тяжело, а старому тяжко. Ну, попал! Что творится в моей голове?! Прошлое становится настоящим, а настоящее прошлым. Но, черт побери, как оно хорошо! Если это и есть смерть, поклон ей до самой земли. А если еще и успею пожрать...
   Вот я в доме. Ставлю ведра на лавку, закрываю деревянными крышками. Дед уже за столом. Влажный седой чуб гладко зачесан. Левая нога согнута в колене и убрана под себя. На ней он сидит, привык после ранения. Бабушка орудует уполовником. Разливает по мискам свой знаменитый борщ. Когда на нашем краю кто-нибудь умирал, готовить поминальный обед приглашали только ее. Сегодня и мне доведется вспомнить его вкус.
   - Сашка! - дед задорно поблескивает молодыми глазами. - Сбегай, сорви там перчину.
   Там - значит, в конце огорода. Я помню. Это тоже когда-то было моей обязанностью.
   Вылетаю из кухни. Стремглав бегу по дорожке. Не мною придуманы правила этого времени. Не мне их нарушать. Чего я сейчас больше всего боюсь, так это сфальшивить. На душу налип неприятный осадок. Пусть временно, но я занимаю чужое место.
   На столе дымятся тарелки. Дед ждет. Протягиваю ему зеленый стручок. Боясь не успеть, налегаю на ложку. Бабушка округляет глаза.
   В детстве я не любил борщ. Ценил его вкус, но выхлебывал только юшку. Смотрел на капусту, понимал, что это капуста, но не мог ее проглотить. Сырую - за милую душу, а вареную никогда. Брат Сережка как то сказал, что "это похоже на червяков". С тех пор, как отрезало.
   Теперь же, на глазах у семьи, происходило чудо. Я вымахал всю тарелку и попросил добавки.
   - Ты, часом, внучок, не сказился? - осторожно спросил дед.
   - Знатный сегодня борщ! - промычал я его словами.
   Бабушка застыла у печки, прижав кулачки к груди. В ее карих глазах светилось тихое счастье.
   Потом была картошка толченка с румяной котлетой. После нее - "какава" на молоке. В хрустальной розетке розовело варение из айвы...
   В общем, я наелся от пуза. Погостил, попрощался. Только жаль, не увидел маму. Серега то хрен с ним. Заходил на прошлой неделе. Все такой же круглый, вальяжный. Ну еще бы! Ветеран МВД, старший следователь шестого отдела. Мент поганый, короче. Ничего не наворовал на старость! Ну разве что писатель Бушков про него книжки писал. Так книжками сыт не будешь.
   - Письмо Надя прислала, - бабушка словно читает мои мысли. - Жалуется, что не пишешь ты ей.
   - Вот приедет - ухи тебе надерё-ёт! - ворчливо зевает дед. - Пойду я, прилягу. Мне сегодня в ночную.
   Он работает охранником при железной дороге. Ну там, где лес разгружают.
   Честно сказать, я и не знаю, что делать. Визит непозволительно затянулся. Что они там, совсем охренели? Не идти ж в таком виде в реанимацию, требовать главврача? "Да кто ты, скажут, такой?"
   Но у деда Степана есть готовый ответ на все:
   - Давай, милый друг Гандрюшка, уроки учить, стишок повторять. Смотри мне, проснусь - проверю. И письмо матери напиши!
   И то правда! Пойду хоть узнаю, какое сегодня число.
  
   Глава 2. Первое несовпадение
  
   Комната, где мы с Серегой всегда учили уроки, называлась "большой". Четыре светлых окна, беленые стены. В центре под лампочкой круглый стол, покрытый зеленой бархатной скатертью. Слева от входа шкаф, буфет и небольшая койка. У правой стены - широкий комод и никелированная кровать. Из украшений - домотканый ковер "дорожка" из грубой цветной шерсти. Стулья не в счет. Они кочуют из комнаты в комнату и даже во двор. Красивые стулья, с ажурными гнутыми спинками. У меня на чердаке сохранился один.
   Портфель я нашел там, где ставил его всегда, с левой стороны от комода. Не успел вынуть дневник, слышу - Мухтар заливается. Весело лает, звонко, не иначе, свои. И бабушка от порога:
   - Иди, там тебя Витька зовет! - шепотом, чтоб деда не разбудить.
   На носочках иду в прихожую. По пути успеваю взглянуть на "численник" - в меру упитанный отрывной календарь. На нем красная дата 21 мая 1967 года. Да тут и учиться всего ничего! Обуваю шлёпки без задников, бегу к калитке.
   От всех пацанов с нашего края, Витька Григорьев отличается тем, что не умеет свистеть. Подойдет ко двору и начинает из себя извлекать: у-р-р-р, у-р-р-р. Тоненько так: у-р-р-р! Вот буква "р" у него всегда лучше всех получалась. Натуральная трель! А кличка у Витьки совсем неказистая - Казия. Она ему очень не нравится. Когда его так называют, он всегда кидается в драку и естественно получает. Еще у Витьки глаза темно вишневого цвета и точно такой же румянец на смуглом лице.
   - Че надо? - спрашиваю.
   - Лепеху пойдешь смотреть?
   - А че на него смотреть?
   - Так помер он, в речке утоп. Нырнул головой об карчу - она его к низу и потащила. Дядьки достали возле моста. Все лицо, говорят, камнями побито. Так пойдешь? Его из морга должны сейчас привезти.
   Я не поверил:
   - Брешешь!
   - Спорим на шалабан?
   - Ладно пошли, проверим.
   - Тогда рогатку возьми.
   - Это еще зачем?! - я искренне удивился.
   - Заодно воробьев постреляем. Их на путях много!
   С недавнего времени я трепетно отношусь к каждой маленькой жизни, поэтому вру:
   - Нет у меня рогатки. Резинка порвалась.
   Путями в те годы у нас называли железнодорожное полотно. Витька бежит впереди, я отстаю. Негоже мне старику, водиться с такой мелюзгой, хоть это и друг детства. В жизни ему очень не повезло: мама, папа, дедушка, бабушка - все оказались идейными пьяницами. Детям в этой семье было негде учить уроки.
   Витька умер от пневмонии, не дотянув до своих сорока. За месяц до смерти зашел, попросил сохранить пакет. Там была книга Владимира Гиляровского с вырванной первой главой, фотография дочери, две отцовских медали и единственная тетрадка с пятеркой по арифметике, которую он хранил с первого класса.
   - Ты че, оглох? Кто говорю тебя?
   Прогоняю воспоминания. Кажется, Витька спросил про фингал,
  или про два? - не знаю, в зеркало еще не смотрел.
   - Он, - отвечаю, - Лепеха.
   - Да ты че? А когда?
   - Пару часов назад, жив и здоров был.
   Слово какое: был, быльем поросло... мимо могилы Лепехи я всегда захожу на погост. Не то чтоб скорблю, останавливаюсь, вспоминаю о нем что-то хорошее. Как он, к примеру, в четвертом классе задачки в уме решал. Быстрее всех! Отличники рты раззевали. Или как в финальной игре на первенство города Колька единственный гол закатил. А теперь... это что ж получается? - целый пласт из моей памяти брошен коту под хвост? Колька погиб, не успев стать наркоманом. Похоронят его теперь в конце старого кладбища, там, где сейчас автозаправка. Если конечно Витька чутка не соврал. А похоже, что не соврал: идет мой дружбан, скорбно пинает камни. У перекрестка остановился, дождался меня и говорит:
   - Если б вы сегодня не подрались, он бы сейчас живой был.
   У меня аж дыхание перехватило, слезы на глаза навернулись.
  Знал бы мой старый друг, как он сейчас прав! Дети - это маленькие боги, а жизнь делает из них взрослых.
   Во дворе у Лепехиных настежь открыта калитка. Из грузовой машины мужики выгружают обитый бархатом гроб. Пространство возле глухой стены беленой саманной хаты, зарастает траурными венками. Приходят люди, слышится женский плач. А вот самого Кольку из морга не привезли, в этом Витька сбрехал.
   - Тут и без нас тошно, - сказал я ему. - Врачи еще будут вскрытие делать. Долгая это песня. Пойдем-ка лучше домой. Уроки надо учить - завтра ведь в школу.
   - На похороны пойдешь?
   - Нет.
   - Из-за фингалов?
   - Нет.
   - А почему?
   Я глянул в его глаза и честно сказал:
   - А потому, Витька, что я сегодня тоже умру.
   - Тю на тебя! - он сунул руки в карманы штанов и зашагал прочь. Наверное, не поверил.
   По дороге домой я старательно вспомнил все, что когда-то читал о предсмертных воспоминаниях. Угасающий мозг чередует фрагменты памяти, как видеомагнитофон, поставленный на обратную перемотку. То есть, наоборот. Не завтрак - обед - ужин, а ужин - обед - завтрак. Если верить общеизвестной теории, это не мой случай. Нет ускоренного движения, нет
   хронологии. Этот видик заклинило. Пленка смакует один небольшой фрагмент. События в нем трактуются очень вольно, помимо моей воли. Нет, это не оригинал, а как говорят музыканты, вариации и фантазии на тему прошедшей жизни. Значит, что? - спросил я себя, - значит будем смотреть правде в глаза, мозг мой давно умер. В своем настоящем, я уже бездыханный труп без надежды на реанимацию. Эх знать бы, что это так хорошо, давно б наложил на себя руки.
   Мысли роились. В последние годы я проштудировал множество книг о человеческих душах. Ну, что с ними бывает после того как. Надо же знать, что ожидает внутри, когда стоишь на пороге? Читал, даже, про попаданцев, хоть это совсем несерьезно.
  Не теория, а массовый бзик.
   Набрел как-то в поисках чтива на лежбище воинствующих фанатов. "В вихре времен" называется. Подобрал подходящую книжку, пью кофе, смакую. Интересно написано, образно, зримо! Как будто бы человек из нашего времени попал на прием к товарищу Сталину. Я, было дело, в том времени растворился, чувствую даже аромат табака "Герцеговина Флор". И тут отрывок кончается - начинаются комментарии.
   "Э-э-э, Вася, - пишет один, в форме красного комиссара на аватаре, - тут ты неправ! К товарищу Сталину так просто не попадешь! Вот тебе ссылка на систему его охраны. Ознакомишься, завтра придешь".
   "Автор! - орет другой, - с какого ты хрена нацепил на героя погоны?! Ты разве не знаешь, что в сороковом году..."
   В общем, с ладошку текста - десять страниц комментариев. Перелистал я эту бодягу, дальше читаю. А там тот же отрывок, но с учетом пожеланий трудящихся. И главный герой размыт, и запах табака испарился. Плюнул я от досады, ушел и больше не возвращался...
   Вот и со мной так. Закружил этот вихрь времен и бросил неизвестно куда. Все вроде как было, а чего-то важного не хватает. Будто тот хмырь, в форме красного комиссара, глянул на мою жизнь из-под стекляшек пенсне и строго сказал Господу:
   - А зачем тут Лепеха?! Тут никакого Лепехи быть не должно!
   Хорошо хоть, Витька оставил в его первозданной дурости. Догоняет меня и как ни в чем ни бывало:
   - Спорим, я этим камнем в дерево попаду? - разгоняется, и "пыром" его - шарах!
   Голыш, естественно, полетел, хрен знает, куда.
   - Эх ты, - говорю, - рохля! Учись, пока я живой.
   Подобрал подходящий кругляш, щечкой его подрезал, чуть не попал! Не докрутил малость.
   Так и дошли до мостика через речку. Ему прямо, а мне направо.
  Иду мимо смолы, подбиваю итог своим мысленным изысканиям.
  Тому, что сейчас происходит со мной, есть только одно разумное объяснение - я уже умер. Моя душа привыкает сейчас к своему новому состоянию. Скоро она улетит, а пока находится в том времени, где ей было когда-то комфортней всего. Не случайно ведь в домах, где кто-нибудь умирает, люди на девять дней занавешивают зеркала. Значит, и мне столько отпущено.
   Ладно, примем на веру. Теперь, что касается смерти Лепехи. Человеческий разум - он тебе, что хошь нарисует. Взять того же Витю Григорьева. Он, когда в стационаре с белой горячкой лежал, так клялся потом и божился, что видел три тыщи рублей одною бумажкой.
  
   * * *
  
   Я вернулся домой в дурном настроении. Вспомнил, что технический паспорт положил в шкаф, под белье. Серега, наверное, обыскался! Ему ведь в наследство вступать. Похоронит меня и прямым ходом к нотариусу, застолбить свое право. Будут ему расходы и головная боль.
   Мухтар чесал заднею лапой свой рыжий загривок. Он не лает, когда отдыхает дед. Бабушка во дворе мыла посуду.
   - Куда это вы галасвета? - спросила она.
   - Да Колька Лепехин утоп, мой одноклассник.
   - Ай-яй-яй! - всплеснула руками она. - Вот горе! Это не той Лепехин, что наспроть Чаленкиных жил? Тоже, наверное, неслух. А матери каково? Сколько раз тебе говорили, чтоб на Лабу ни на шаг...
   Я проскользнул в дом. Дед проснулся. Он стоял на пороге большой комнаты и слушал радио. Женский голос рассказывал о реакции в мире на решение Стокгольмского Международного трибунала по расследованию военных преступлений, признать США виновными в агрессии против Вьетнама.
   - Ни фига себе! - вырвалось у меня.
   Дед обернулся и строго сказал:
   - Тише!
   Наивные новости того наивного времени. Де Голль наложил вето на вступление в ЕЭС Великобритании, по требованию ОАР, ООН выводит своих миротворцев из района египетско-израильской границы. Сейчас бы это звучало, как бред сумасшедшего.
   Когда зазвучал концерт камерной музыки дед посмотрел на стол. Там не было ничего, кроме чернильницы.
   - Уроки до сих пор не поделал? Ох и будет тебе хворостина!
   - Сейчас сяду.
   - Ну, добре.
   Я вытряхнул из портфеля все содержимое, перелистал дневник. Трояков мало, как и в былые годы, иду хорошистом. Посмотрел расписание на понедельник. Стандартный набор: русский язык, литература, математика, история, география...
   Любопытно взглянуть, а вот делать не хочется ничего. Может, ну его на фиг? - мелькнула спасительная мыслишка, - несолидно мне, старику, уроки учить.
   А хворостиной по сраке очень солидно?! - возмутилось мое чувство долга, - ты что сюда, жрать пришел? Давай-ка не будем расстраивать деда. Тебе же упрямства не занимать. Пусть эти девять дней и для него будут праздником.
   Итак, русский язык. Открываю учебник, нахожу упражнение 629. Читаю задание: "Образовать действительные причастия настоящего времени". Мама моя, а это еще что такое?! И компьютера нет под рукой, не погуглишь. Перелистываю страницы назад. Хорошо хоть, все правила выделены жирным курсивом.
   Через сорок минут разобрался. Взял авторучку. Стоять! Низзя!
  Вспомнил, что наша Надежда Ивановна в этих случаях ставит пару. Для неё существует только обычная ручка с железным пером. Все остальное изымается на уроке с вызовом родителей на ковер.
   Открываю тетрадь и сразу же ставлю кляксу. Я давно разучился писать от руки, все больше на клаве. Вспоминаю уроки чистописания. Тренируюсь на черновике. Дело пошло.
   "Высоко над цветущими полями нашей страны реют чудесные птицы". Прерываюсь, подчеркиваю "ущ"...
   К ужину я успеваю сделать только русский язык. Деду сегодня к семи. Надо нажарить семечек, собрать тормозок, потому так рано садимся. За окнами день, а на часах уже вечер. Куры забираются в саж, рассаживаются по жердочкам. У них свое время. Дед дожевывает котлету, выпивает компот. Сейчас скажет:
   - Вот закончишь четверть без троек, возьму на дежурство!
   Я прикидываю отпущенный срок. Нет, не получится. Мне улетать, а ему возвращаться в могилу.
   Жизнь - это череда парадоксов. Я так и не успел прочитать его письма, которые он писал бабушке с фронта. Они всегда лежали в буфете, в верхнем выдвижном ящике, аккуратная стопка, перетянутая резинкой от какой-то микстуры. Сначала я думал, что это кощунство, а потом, когда бабушка умерла, мать сожгла их на островке. Так сказали ей голоса.
   Дед никогда не рассказывал о войне, а ведь был он в составе группы, которая брала Паулюса. Когда я учился в восьмом классе, его вызывали в военкомат, чтобы вручить медаль "За отвагу". Награда искала его ровно двадцать пять лет с того самого дня. Он ведь жил под другой фамилией. Под той, которую вспомнил в военном госпитале через четыре года после войны. Был Дронов, а стал Дранёв.
   Дед ушел на работу, а я долго еще сидел за столом. Писал, считал и учил, пока не услышал: "Ложись спать, полуночник!" А уже перед сном подумал, что если свершится чудо, и меня все-таки откачают, надо будет написать завещание. Прежде всего, спрошу у врача про очки.
  
   * * *
  
   Утро моего детства. Только бабушка знает, что это уже утро. Время она чувствует без будильника. За ставнями ни проблеска света, а она уже на ногах. Скрип кровати в маленькой комнате и ее вечное "О-хо-хо". Она начинает греметь заслонками, вьюшками и чугунными кольцами нашей уютной печки. В доме не холодно. Просто надо готовить обед.
   Я все это слышу. Наверное, полчаса таращу глаза в темноту. Мои биологические часы настроены на прежнее тело, на то, что уже без души. Очнулся от страха. Первая мысль: где я?! Потом отлегло, понял, что не в больнице. Разве смог бы я там лежать на левом боку с ущемленным-то сердцем? Так что вчерашний день я не заспал, даже помню, что дед сейчас на дежурстве. Хотел было встать, стишок повторить, да одолела дума. Вот хочется мне понять, а будет ли день вчерашний считаться как полный из отпущенных мне девяти, ведь почти до обеда я был еще жив?
   По всему выходило, что будет. И тут я поймал себя на подленькой мысли, что это несправедливо. Хотелось урвать, как минимум, еще двенадцать часов. Может годочков полста? - спросила моя совесть. - Ну ты братец и жлоб!
   Я долго ворочался, прикидывал так и эдак, и честно ответил себе, что нет, не хочу. Какое же это детство, если в душе ты старик? - да это ж эрзац! Вот если бы все забыть? А с другой стороны, для чего же тогда я жил?
   Ладно, время рассудит. Меньше спишь - больше живешь.
   - Гля! - удивилась бабушка, увидев меня на пороге, - проснулся ни свет, ни заря! Еще ночь на дворе, чи ты на ведро?
   В детстве Серега закрывал меня в темном шкафу и рассказывал разные ужасы. С тех пор я боюсь темноты. Бабушка это знает и всегда выставляет на ночь ведро, которое называют "поганым".
   - Стишок хочу повторить, - брякаю от балды. И это почти правда.
   - Ну, сейчас я водички поставлю.
   Она и сегодня помоет мне шею теплой водой. Я могу помыться и сам, под умывальником, но не буду этого делать. Пусть все идет, как идет. Зря я, что ли, уроки учил? Мне важней выяснить главное - настоящий этот мир или нет? Что это за время, в котором мы сейчас существуем? А самое главное, куда подевался я? Ну, я... это точно такой же мальчишка, но немного другой. У него не болит память о будущем.
   - Бабушка!
   - Аю? - ласково спрашивает она.
   Я чуть не спросил: "Почему ты не чувствуешь, что меня подменили?" Но во время спохватился:
   - Бабушка, а какая она, душа?
   В этом вопросе всё. Помнит ли она свою прежнюю жизнь, нравится ли ей новый памятник из белого мрамора, правда ли, что на Пасху умершие навещают свои дома?
   Для нее это кажется перегруз. Бабушка садится на стул, складывает руки на фартуке.
   - Душа - это внучек котомка, в которую люди собирают любовь. У кого-то она большая, у кого-то не очень, у кого-то вообще одна видимость. Чем больше собрал - тем легче идти.
   - А почему тогда душа часто болит?
   Бабушка глядит на меня внимательно и серьезно.
   - Есть значит, чему болеть. Бывает такая боль, которая лечит.
   Я хочу еще что-то спросить, но ей уже не до меня. В кастрюле вода закипела.
   - Ох, светает уже, а я тут с тобой калякаю языком! Сбегай, внучок, ставни открой, да выпусти курей из сажка.
   К возвращению деда, я сидел уже с вымытой шеей и завтракал - пил кипячёное молоко. Его покупал я. Вернее, не я, тот, кто жил в моей нынешней шкуре, когда я еще был жив. Такое вот раздвоение личности. Один, оседлав тросточку, шкандыбает за пенсией, а в это же самое время, другой его экземпляр идет в магазин. Но память об этом факте осталась только у бабушки. Это она давала, семьдесят две копейки, споласкивала трехлитровый "битон". Бабушка здесь, молоко здесь, куда подевался тот, кто его покупал? Задать бы учителю природоведения эту задачку на сообразительность.
   - Ты еще не одевшись? Смотри, опоздаешь! - дедушка входит в комнату и тоже садится за стол.
   И то правда, в школу ж к восьми! По армейской привычке, одеваюсь предельно быстро, и пары минут не прошло, а на мне уже синий костюмчик, голубенькая рубашка и красный галстук. Выскакиваю во двор. В спину несется торжественный звук горна и девчоночий голос по радио:
   - Здравствуйте, ребята! Слушайте "Пионерскую зорьку!"
   Лает Мухтар. За калиткой Витькино "у-р-р-р!" Сейчас спросит:
   - Арихметику дашь содрать?
   Он именно так и спросил. И от этого у меня поднимается настроение:
   - Без базара.
   - Чё ты сказал?!
   - Дам, говорю. Только пойдем лучше дальней дорогой, не хочу вспоминать.
   Витька кивает. Он понимает меня с полуслова, если конечно, не грузить его фразами из лихих девяностых. До этого времени он еще не дорос.
   О будущем больше не думается. Хочется вдоволь напиться детства, окунуться в него с головой. Но сначала неплохо бы было разведать глубины. Я ведь даже не помню большинство своих одноклассников, ни по именам, ни в лицо. Встретил как-то на автовокзале прилично одетого мужика. Подошел он ко мне с двумя кружками пива.
   - Привет, - говорит, - Санек!
   Смотрю в его рожу - и ноль эмоций.
   - Не помнишь? Мы же с тобой в одном классе учились. Это же я, Женька Таскаев.
   Напряг я свою башку. Единственное, что выцепил из ее мутных глубин, так это два факта. Первый, что был такой, и второй, что носил очки. И ничего больше, ни хорошего, ни плохого.
   А Витька все "арихметику" передирает. Высунул набок язык, и наяривает моей авторучкой. Математичка не придирается, что не простым пером, это я помню.
   До школы идти пять минут. Это там, где сейчас головной офис сбербанка. Витек по дороге успевает поведать все свои домашние новости. Брата Петра в армию призывают, Танька в кого-то снова влюбилась, все плачет ночами в подушку.
   Ну, перед нами такой вопрос не стоит. Все пацаны в классе поголовно сохнут по Соньке. У "ашников" свой идеал - Олька Печорина. Обе они отличницы, а это для нас решающий признак девчоночьей красоты. Хорошистки и троечницы не катят.
   Там, где вчера стоял банкомат, сейчас небольшая калитка в невысоком деревянном заборчике. За ним начинается школьный двор. Сегодня никто не бегает, не шалит, не смеется. Разбившись на группы, все обсуждают Колькину смерть. Рассказывают мистическим шепотом - кто, где и когда видел его в самый последний раз. Только Валька Филонова в стороне. Сидит себе на скамейке, кутается в цветастую шаль и читает "Историю". Она не дружит ни с кем.
   Трогаю себя за распухшую переносицу и прошу:
   - Не говори никому, что это я с Лепехой подрался.
   Витька чувствую подмывает, но пацан есть пацан. Он косит на меня своими вишневыми зенками, солидно высмаркивается и цедит сквозь зубы:
   - Без базара.
   Надо же, прижилось.
   Мы пришли под первый звонок. Повезло мне. Почти никто не подкалывал, откуда мол, у тебя такие очки? Только Славка Босых толкнул меня пузом в дверях и ехидно спросил:
   - Пусть не лезут?
   Где находится наш класс, я честное слово, запамятовал. Поэтому держусь за теми, кого точно помню. Сажусь на свободное место в третьем ряду. Филониха с фырканьем чухает на другую сторону парты. Судя по ее поведению, я сел не туда. Ну и ладно! Кому не понравится - пусть пересаживают.
   Валька вообще-то девка что надо - умная, и симпотная. Я даже хотел за ней приударить классе в восьмом. Да побоялся, что на смех меня поднимут. Был у Филонихи большой недостаток - лишняя извилина в голове. И втемяшилось в эту извилину стать кинозвездой. Она по натуре максималистка, или все, или ничего.
   Все девчонки перед зеркалом крутятся и ни единой трагедии. А Вальке оно не в жилу пошло. Вот чем-то она себе не понравилась. В общем решила она, что артисток с такими рожами быть не должно. Даже хуже того, стала себя за это казнить и родителям своим выговаривать за хреновый генный набор.
   Появились на юной девчонке старушечьи платки, платья и кофты. Зажила она, замкнувшись в себе. С пятого класса ее за глаза звали бабой Валей, или бабкой Филонихой.
   Откуда я это знаю? Да она мне сама потом обо всем рассказывала. Я ведь последние восемь лет работал электриком. Ходил по домам и квартирам, счетчики менял у людей. Так и набрел на ее нору. Валька меня не сразу узнала, а я так с первого взгляда. Над щекой такая же завитушка, и фамилия в наряде, как
  перепутаешь? Посидели, чайку попили, вспомнили школу. Поведала она за столом свои девичьи сердечные тайны.
   А сейчас вот рожу воротит. Да и я на нее не смотрю, слава Богу, не педофил. Мне сейчас интересней учительниц своих оценить с позиции возраста.
   Минут, наверное, пять, как звонок прозвенел. Математички нет, взрослых, кроме меня, никого. Все, - думаю, - ясно. В связи с трагическим случаем, готовится мероприятие. Не факт, что урок вообще будет. А пацаны бесятся! Шум перерос в гвалт, Витька с Босярой по партам начали бегать, кто-то с задних рядов жеваной шпулькой в меня запустил. По затылку попал, падла.
   Поворачиваюсь, смотрю на Камчатку. У всех невинные рожи, никто ничего не видел. И так мне обидно стало!
   - Ну, что, - говорю, - дорогие мои детишечки, кто из вас давненько не обсирался в мозолистых руках рабочего человека?
   Все засмеялись, а Юрку Напреева это сильно задело.
   - Ну, я, - отвечает, - а чё?
   Ему действительно чё? Он самый здоровый в классе, на целую голову выше меня. Да и мне тоже ничё. Зря что ль, я помер со свернутым набок носом?
   И тут открывается дверь. Входит наша математичка, за нею милиционер с директором школы. И началось! Чтобы со скуки не помереть, я сидел и подсчитывал, сколько раз наш Илья Григорьевич скажет свое знаменитое "не було", а товарищ из внутренних органов - страдательное причастие "данный".
   Нельзя сказать, чтобы в классе царила мертвая тишина. Все занимались своими делами. Кто читал, кто рисовал. Валька штудировала "Историю". Юрка бомбил меня воинственными записками. Нагнетал, так сказать, атмосферу, страхом казнил. В одной из них был нарисован кулак. Я добавил к нему загогулину, чтобы стал он похожим на дулю, и отправил записку обратно.
   На первой же перемене Напреев прислал секунданта. Это был конечно же Славка Босых - худощавый, резкий, чрезвычайно смешливый пацан с феноменальной реакцией и бешенным темпераментом. В детстве мы с ним не дружили, но никогда и не ссорились. Дышали друг к другу ровно. А сблизились только на старости лет, когда нас из целого класса осталось всего трое.
   - Ох, и схлопочешь ты! - сказал он сочувственно. - Злой сегодня Напрей. Как будете драться, до первой слезы или до первой крови? Ты вызвал, тебе и условия выдвигать.
   Я смотрел на его лицо, на задорно торчащий вихор. Хотел, но не смог узнать в этом белобрысом создании, лысого, пузатого мужика с потухающим взглядом. Такого, каким он был буквально на прошлой неделе.
   - Так чё передать Юрке? - не унимался Босяра. Судя по подтанцовке, у него еще были дела.
   - Не знаю, - нерешительно вымолвил я, - обо всем, вроде, договорились? Ну если хочешь, скажи, чтобы плотно покушал на большой перемене. Я его буду бить, пока он не обосрётся.
   Славка сначала взвыл от восторга и только потом залился серебряным колокольчиком.
   - А ты молодец! - вымолвил он, отсмеявшись. - Так я ему и передам.
   На следующем уроке я наконец-то увидел Надежду Ивановну. Было ей не больше тридцатника. Большие глаза за линзами толстых очков казались лесными озерами в крапинках зеленых кувшинок. Не читалось в них ни строгости, ни занудства. Только любовь. Почему же мы дураки, до дрожи в коленях, боялись ее окриков?
   Изложение - мой конек. Пока наша классная читала занудный текст, я на листочке бумаги рисовал синее дерево. Потом открывал тетрадь и, глядя на фрагменты рисунка, восстанавливал слово в слово всё, что она в это время произносила.
   А больше уроков не было. Наш класс в полном составе пошел прощаться с Лепехой. Постояли у гроба, получили по узелочку с конфетами и разошлись по домам.
   Колька лежал в наглаженном школьном костюмчике с чернильным пятном на левой груди. Игрушечный гробик стоял на низкой скамейке. Лепеха был самым мелким из пацанов - на два сантиметра ниже Витьки Григорьева. Вот только его лицо поражало своей взрослостью. Его крепко побило в реке. На месте правого глаза чернела огромная гематома. Сквозь щеточку коротких ресниц, виднелось глазное яблоко. Он будто подмигивал мне, и мысленно говорил: "Какие дела, Санек? Сегодня я, а через неделю - ты!"
  
   Глава 3. Дуэльный кодекс
  
   Не знаю, сколько бы я простоял, если бы Славка не подергал меня за рукав. Будьте любезны мол, на расправу! Ну да, это для них сейчас самое главное.
   Я погладил Колькину руку. Перекрестился. От меня не убудет, а ему глядишь пригодится. Бабка читалка, в изумлении, уронила очки.
   - Во чеканутый! - сказал Босяра, выходя за мною во двор. - А если в школе узнают? Ты это нафига? Тебя пацаны заждались, думают, что зассал, а ты тут...
   По другую сторону улицы Юрка с Витьком, моим секундантом резались в ножички. Они сидели у самой обочины. Тротуара, на котором я вчера поскользнулся, еще не было. Люди там вообще не ходили из боязни промочить ноги в липкой, вонючей жиже. В том месте росла густая трава, а под ней - мочаки, не высыхавшие даже летом. Сахарный завод еще не построили и там, за забором кустарного предприятия, давили свеклу.
   - А вот и Пята! Я думал, он смылся давно, - усмехнулся Напрей, как только мы подошли. - Ну чё, где будем обсераться?
   - Есть место, - успокоил Босяра, - за мной, пацаны!
   Я двинул следом за ним, а Юрка с Витьком почему-то отстали.
  Шли, держась метрах в пяти от нас и продолжали свой разговор, начатый во время игры.
   - Кто это тебе фингалов наставил? - первым делом, спросил Славка.
   - Не видел, темно было, - привычно соврал я.
   - Ну-ну, - не поверил он.
   Пару минут шли молча. И тут мне некстати вспомнилось, что этот ершистый пацан - мой будущий крестный отец.
  
   * * *
  
   Я вернулся из Мурманска в разгар перестройки. Нужно было досматривать мать, зализывать раны и привыкать к нищете. Серега пристроил меня в авторемонтные мастерские ВДОАМ. Я менял сайлентблоки и шаровые опоры, короткие и длинные рычаги, втулки маятника. Три машины пропускал через кассу, четвертую - через себя. В цеху было холодно. Клиент шел небогатый. Предпочитал расплачиваться жидкой валютой. Да и деньги теряли вес еще на пути из кармана в карман. Чтоб не упасть до конца рабочего дня, приходилось ходить за закуской. Это недалеко.
  Чуть правей наших ворот был небольшой рынок. Там я и встретил Славку. Он со своей первой женой продавал копченое сало.
   - Вернулся? - спросил Босяра, - правильно сделал! Земля прокормит. Деньги у нас валяются под ногами. Только не ленись, подымай.
   Было оно действительно так. Сваривай железный киоск, ставь его, где душа пожелает, чем хочешь, торгуй. Купил водку за сто - продал за триста. И никакого надзора. Даже налоговую инспекцию еще не придумали. Настоящий Клондайк для тех, кто забыл, что такое совесть и советское воспитание.
   Ну постояли, поговорили. Узнав, что я только "с морей", Славка пришел в восторг и пригласил меня на крестины своей маленькой дочки. Я хотел отказаться, сказал, что я еще "нехристь", а он еще больше обрадовался:
   - Санечек, не переживай! Для брата моряка все сделаю как положено. И серебряный крестик куплю. Ты только не напивайся.
   Он, как оказалось, тоже три года отмантулил в "Тралфлоте" электромехаником. И тоже в Мурманске. Вот так, работали в одном городе, а ни разу не встретились.
   Стал короче, мой одноклассник моим крестным отцом. Встретишь бывало его в городе и ну, прикалываться! Идет он, вальяжный, с бухгалтерским пузом под кожаным пиджаком, супругу под локоть поддерживает. И тут я выступаю из-за угла: рожа небритая, с перегаром. Руки раскину крестом, да как заору:
   - Папаня!!!
   Народ в ахуе, а из него чуть сопля не выскакивает.
   Славка вообще-то после морей закодировался. Пьяных людей не переносит на дух, поубивать готов. А вот на меня у него не было сил обижаться. Посмеется, обнимет, купит бутылочку пива:
   - Кушай, сынок, наедай шею!
   Он к тому времени возглавлял службу личной охраны у одного бизнесмена, а я работал корреспондентом в местной газете.
  
   * * *
  
   Есть, наверное, в человеке какая-то память о будущем. Мне кажется, неслучайно Славка сейчас идет рядом и за меня очень сильно переживает.
   - Ты, - спрашивает, - что, Напрея совсем не ссышь?
   - А че его ссать? Чай, не убьет.
   - Ну, слушай тогда. Он, когда свой кулак в чью-то рожу сует, всегда глаза закрывает. Машется мельницей, выдыхается быстро. И еще, нос у него слабый. Только смотри, о том, что я тебе говорил, никому!
   - Могила! - заверил я.
   Место, куда мы пришли, я знал хорошо. Это как раз напротив моего дома. Там за железной дорогой контейнерная площадка, а между ней и забором "Заготконторы" глубокий овраг. Дед всегда там копал целинную землю для огородной рассады. А у Славки где-то недалеко работала мать. Наверное, потому он сюда нас и затащил.
   Был в то время у мальчишек дуэльный кодекс - ногами не драться, свинчатки не применять, не бить ниже пояса, лежачих не трогать. Ну и, естественно, "двое в драку, а третий - в сраку".
   Мы с Напреем разделись до пояса. Показали друг другу руки.
   - Начинать по команде! - крикнул мой будущий крестный отец. - Сошлись!!!
   Юрка рванулся вперед, как молодой бычок, рогами вперед, намереваясь ударить меня головой в живот. Сжатые кулаки висели на вытянутых руках, чуть позади тела. Будучи уверен в своем подавляющем превосходстве, он решил испытать на мне новый бойцовский прием. Было видно, что драться он еще не умел, не знал, что такое коленка. Я не стал его бить по-взрослому. Не велика честь, да и кодекс не позволял. Просто качнул корпусом влево, а когда он повелся, перепрыгнул через него, как через спортивный снаряд, звонко хлопнув ладошками по голой спине. Что не прыгать с такими ногами? Что не драться, если каждая клеточка тела дрожит от избытка энергии?
   Славка заржал. Напреев был озадачен. Эксперимент ему явно не удался. Он тоже не ожидал от меня такой прыти. Смешок секунданта, шлепки по спине, все это показалось ему очень обидным. И Юрка завёлся. Он полетел на меня, следом за кулаками, взрезавшими воздух в безудержной серии. Я спокойно нырнул под эту деревенскую мельницу и встретил его ударом под дыхало.
   - Разошлись! - крикнул Босяра.
   Я послушно присел на траву, а он поспешил на помощь своему подопечному. Юрка стоял, обхватив руками живот и пытался поймать порцию воздуха.
   - Гля, чё это он? - не понял Витек.
   - Не знаю. Наверно, случайно куда-то попал.
   - А здорово ты через него сиганул!
   Я ничего не сказал, просто сидел и думал о том, что в недавно законченной жизни, мы с Напреем ни разу не подрались. Вот как-то не довелось. Нам осталось быть одноклассниками чуть больше недели. Первого сентября всех, кто живет за железной дорогой, тупо переведут в новую школу. Если конечно, оно настанет, это первое сентября. И для меня, и для этой псевдореальности, где слишком много несовпадений.
   Мой соперник, тем временем, вполне оклемался.
   - Драться сможешь? - спросил у него Босяра.
   Юрка кивнул и глянул на меня исподлобья:
   - Ну, сука, убью!
   Он попытался сразу же ринуться в бой, но Славка не дал и отвел его в сторону для короткого инструктажа. Витек, на правах секунданта, тоже вставил свои пять копеек:
   - Ты, - говорит, - Санёк, лодочкой ладошку согни и постарайся ему попасть между ухом и шеей. Это будет двойной удар.
   Вот, сколько раз приходилось мне выходить один на один, Витька всегда одно и то же советует. Хоть сам я ни разу не видел, чтобы он этот прием на ком-нибудь применил.
   - Готовы? - снова спросил Босяра, - сошлись!
   Напреев не зря проходил инструктаж. Мой соперник больше не лез на рожон. Он спокойно стоял в позе, похожей на стойку, и выжидал. Наверное, Славка ему посоветовал поработать вторым номером и попытаться меня подловить на сильный удар.
   Я попрыгал вокруг него, спровоцировал пару атак. Юрка отстреливался одиночными. Бил он как-то не по-людски. Вместе с правой рукой, выносил вперед и плечо. В один из таких моментов, я просто шагнул вправо и снова воткнул кулак в его голое пузо.
   - Разошлись!
   В этот раз, Напрей оклемался намного быстрей.
   - Что делаешь, падла? - выдавил он. - Куда ты все время бьешь?! А если я тебя так?
   - Ну попробуй, кто ж тебе не дает?
   - Хорош, пацаны! - вмешался Босяра. - Мы уже полчаса тут валандаемся, а вместо драки одно название. Один за живот держится, другой на траве отдыхает. Давайте договоримся бить только по роже.
   - И до первой крови, - добавил Витек. - Согласны?
   Я кивнул. Мне было все равно. Юрка пробурчал, типа того, что он тоже не возражает. В общем, мы снова сошлись.
   Предыдущие два раунда ничему Напрея не научили. Он по-прежнему топтался на месте, изредка, наудачу, выбрасывая вперед правую руку. Она у него становилась все тяжелей. Я легко уходил вправо и бил раскрытой ладонью по его потному лбу. Не сильно, но так, чтобы щелкнуло. Можно было, конечно, пустить ему кровь, но совесть протестовала. Слишком уж не равны были силы.
   Наконец, мой соперник врубился, что над ним просто-напросто издеваются и рассвирепел. Ему уже было наплевать на защиту. Главное дело попасть, заехать хоть раз в мерзкую рожу врага. Он махал своими клешнями, покуда не выдохся окончательно. Глаза Юрка действительно закрывал и это сыграло с ним злую шутку. На развороте его занесло, он споткнулся, упал и сильно порезал ладонь донышком битой бутылки.
   Я думал, Напреев от злости заплачет. Нет, вид собственной крови успокоил его. Он осторожно поднялся, держа на излете руку, чтоб не испачкать штаны.
   - Разошлись! - запоздало скомандовал Славка.
   Через пару минут мы уже хлопотали над раненым. Витька схватил пустую бутылку и побежал в депо за чистой водой. Я отыскал подходящий лист подорожника, развернул узелок с конфетами и разорвал платок на три лоскута. Босяра руководил.
   Рана была неглубокой. Ее промыли водой, наложили повязку.
   Потом мы сидели на склоне оврага и поминали Лепеху. Ели конфеты с печеньем, запивая водой из бутылки.
   Никто не смеялся, а Юрка вообще потух.
   - Ни хрена себе, веники! - сказал он в раздумье. - Пята, получается, меня отхреначил. Вот уж от кого не ожидал!
   - А я тебе давно говорил, - завелся Босяра, - будешь во время драки глаза закрывать, скоро и Витя Григорьев навешает тебе звиздюлей. Дело даже не в том, что у тебя первого кровища пошла. Ты ведь ни разу в него по-хорошему не попал. А он мог бы тебе раза четыре сопатку разбить. Но почему-то не стал. Мне кажется, Пята, втихаря, где-то занимается боксом. Нет, как он через тебя перепрыгнул!
   И Славка залился колокольчиком. Так смеяться умел только он.
   Прощаясь, мы с Юркой обнялись, и пожали друг другу руки. Это тоже из дуэльного кодекса. Драки один на один не плодили врагов, если все было по-честному.
   Витек провожал меня до двора. Нам было по пути.
   - Слушай, - спросил он, - как же Лепеха умудрился тебе приварить?
   - Шел, в небо смотрел и в спину его случайно толкнул. А он не заметил, что это я.
   - Научишь меня?
   - Драться, что ли?
   - Ага.
   - Научу, - согласился я, - если скажешь мне одну вещь.
   - А я ее знаю?
   - Всегда говорил, что знаешь.
   - Ну, спрашивай.
   И тут я решил проверить одну из своих гипотез:
   - Сколько будет семью восемь?
   - Сорок восемь! - отчеканил Витька на автомате, и покраснел. - Ой, нет, погоди, сейчас посчитаю...
   Он думал, что я засмеюсь и приготовился психануть. А мне просто стало грустно. Таблицы умножения мой маленький друг не знал и очень стыдился в этом признаться. Я обнял его за плечи.
   - Спасибо тебе, корефан, что не соврал.
   - Так научишь? - Витька смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.
   - Без базара! - Я чиркнул, для верности, ногтем большого пальца по верхним зубам. - Завтра же и начнем. Только сначала ты мне расскажешь все, что ты знаешь про умножение на один.
   - На один?! Ха! Да я хоть сейчас могу!
   - Нет, завтра. Послезавтра расскажешь на два, ну, и так далее. Спрашивать буду вразброс. Если не выучишь, тренировки не будет.
   - Какой-то ты Сашка стал не такой, - возмутился Витёк, - вредный, как мой пахан. Ну, где я тебе найду эту таблицу? Тот учебник давно уже в печке сгорел.
   Я достал из портфеля чистую тетрадь в клеточку, ткнул пальцем в последнюю страницу обложки:
   - А это тебе что?
   Витька долго и основательно следил за моим пальцем. Наконец, разродился своей знаменитой фразой, почерпнутой им у отца:
   - Крову мать!
   На том мы и разошлись. Перед тем, как войти во двор, я немного еще посидел у калитки. Послушал, как лает Мухтар. На смоле у сторожки жгли грязную паклю. Просквозил на своем "газончике" дядька Ванька Погребняков. И все. На улице было пусто. Жара. Пацаны, наверное, все на речке.
   Погода моего детства радовала теплом. Без рукотворного Кубанского моря климат был совершенно другой. Купальный сезон у нас, пацанов, начинался в конце зимы. Февральские окна - это десять дней полноценного лета. Глубокие рытвины на разбитой грунтовке, которую бабушка называла не иначе, как "прохвиль" наполнялись талой водой. Под солнечными лучами они исходили паром. В субботу и воскресенье у лесовозов был выходной, и вода в колее отстаивалась до нормальной прозрачности. Для мелюзги самое то! В самых глубоких местах можно было даже нырять.
   А больше по этой дороге никто не ездил. Частных машин на нашем краю было всего две: убитая "инвалидка" безногого дядьки Мишки и невыездной "Москвич" дядьки Сашки Баранникова по кличке "Синьор Помидор". Это было не средство передвижения, а, скорее, предмет роскоши. Помидор являл его миру лишь в погожие летние дни. Естественно, все пацаны сбегались взглянуть на этот спектакль.
   Хозяин открывал кирпичный гараж. Выкатывал на руках свою дорогую игрушку. Приближаться не позволял, а уж руками трогать - ни-ни! Потом Помидор доставал из салона чистые тапочки. Переобувшись, садился за руль и заводил двигатель. Некоторое время погазовав, он проделывал то же самое, но уже в обратном порядке. Дядька Ванька Погребняков называл этот процесс "боевым проворачиванием механизмов".
   К началу марта высыхала дорога. Приходили машины с гравием, грейдеры, трактора. Ровняли, закапывали, утаптывали. Но купальный сезон продолжался. Прогревались мелководные притоки нашей горной реки. Все глубинки на ней мы знали наперечет. У каждой было свое название: "Тарыкина", "Лушкина", "Застав"...
  
   * * *
  
   К старому новому дому я быстро привык. Не глядя, кинул портфель на штатное место. За окном, на меже, дед ремонтировал летнюю печку. Баба Лена в огороде полола свеклу. На столе, укутанные в тряпье, хранили тепло кастрюли с едой.
   После сладкого есть не хотелось. Поэтому сразу пошел с докладом, прихватив по дороге, оба пустых ведра.
   - Что получил?
   Традиционный вопрос. Дед всегда его задавал, если сам не успеешь гаркнуть с порога: "Четыре, четыре, пять!" Сегодня пришлось оправдываться:
   - Не спрашивали. Да у нас всего два урока и было. Потом все ходили с Колькой прощаться.
   - И где же ты столько блукал?
   - С пацаном одним подрались. Один на один.
   - В школу не вызовут?
   - Нет.
   - Ну, добре! Иди уроки учить. Да не забудь переодеться.
   Ох, и нудное это дело! Но такова жизнь. За все на свете нужно платить. Даже за счастье.
   Набирая воду, заметил на дне колодца четыре пустых ведра. Взял на заметку.
   Уроки я всегда делал под радио. Телевизор мы купим нескоро. Посторонние звуки мне, в принципе, не мешали. Наоборот, грамотный русский язык дисциплинировал речь. Если нужно что-нибудь выучить наизусть, можно всегда выйти во двор. Бывало, скрипишь перышком, кладешь на бумагу какое-нибудь скучное упражнение, а в уши тебе "Театр у микрофона", "КОАПП", или, того лучше, "Клуб знаменитых капитанов". Всегда, с предвкушением, я ожидал вечера четверга, когда выходили в эфир юнга Захар Загадкин и корабельный кок Антон Камбузов в интереснейшей передаче "Путешествие по любимой Родине". А больше всего не любил "Пионерскую зорьку". Если я слышал ее позывные, значит, проспал. И в школу придется не идти, а бежать.
   Судя по записям в дневнике, с расписанием на завтра мне повезло. Кроме стандартного набора - арифметика, русский - будет еще "инглиш", физкультура и труд. А с учетом того, что сегодня у нас был только один урок, тут вообще делов на один чих. Хоть и длинное, но только одно упражнение.
   С иностранным у меня всегда без проблем. Стоп, вру. Сначала они были. И очень большие. Английский язык я изучал с первого класса, когда еще жил на Камчатке. В память об этом, хранится в моем доме накрахмаленная салфетка с надписью, которую я вышил собственноручно на уроках труда: "A happy new year!". Ничего, кроме этой фразы, в моей голове как то не задержалось.
   Переехав сюда, я очень обрадовался, что ненавистный English отсутствует в школьной программе. Но к пятому классу, он меня все же, догнал. И к моему удивлению, дело пошло. В отличие от своих сверстников, я уже нахватался верхушек и получил какую-то фору. Да и во взрослой жизни английский язык шел со мной рука об руку: мореходка, загранка, какая-то разговорная практика. Так что, если завтра я проявлю "недюжинные способности", фурора не будет.
   Упражнение было длинным, но простеньким. Всего-то делов, вставить пропущенные буквы. Писать металлическим перышком я потихоньку приноровился. И даже нашел в этом нудном занятии своеобразный шарм. Да и текст был знаком. "Баржа и лодка возле нее, понемногу терявшие очертания...". По-моему, это из Серафимовича.
   Я уже подходил к последнему предложению, как вздрогнул от неожиданности. Ручка была в чернильнице, а то бы поставил кляксу. Наша "тарелка", вдруг, ожила и, хорошо поставленным голосом, внезапно произнесла: "Уважаемые радиослушатели! Передаем сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует пятнадцати часам московского времени".
   Вот, честное слово, меня на слезу прошибло. Как давно я не слышал этой простенькой фразы! Казалось бы, мелочь, но из таких вот штрихов складываются картины эпохи.
   Будильник передо мной отстал на четыре минуты. Я подводил стрелки, пропуская через себя каждое слово.
   "В столице 15 часов, в Свердловске и Кургане 16, в Волгограде - 17, в Душанбе и Караганде - 18, в Красноярске - 19, в Улан-Удэ - 20..."
   Это был голос великой страны, еще не подпорченной шашелем перестройки.
   Потом зазвучали новости.
   Молодые строители из Апатитов передали эстафету ЦК ВЛКСМ "Юбилею революции - подарки молодежи" городу Кириши.
   В Москве открылся четвертый съезд советских писателей.
   Гамаль Абдель Насер объявил о закрытии залива Акаба для израильских судов. В Египте и Израиле объявлено о призыве резервистов на действительную военную службу.
   В Адене продолжаются переговоры верховного комиссара Великобритании Хэмфри Тревельяна и президента Йеменской Арабской Республики о мирной эвакуации британских войск и передаче власти освободительному движению.
   На пожаре в крупнейшем универмаге Брюсселя "Инновасьон", погибло 322 человека. Очень многие получили ожоги и ранения, отравились угарным газом...
   Я дописал последнее предложение и глянул в настольное зеркало. Да, это я. Рожа вполне узнаваема, хоть и смотрится непривычно. Фингалы в самом соку. Так и наливаются синевой. Я с размаху вписался в мир, бывший когда-то привычным. Все, по большому счету в нем неизменно. Вот только рядом со мной сплошная чересполосица. Я получил от Лепхи, Напрей - от меня. А в недавно законченной жизни такого не было. Это точно. Такие воспоминания не стирает даже склероз. Получается что? - даже в таком положении есть у каждого человека свобода выбора. Пошел направо - нашел кошелек. Налево - попал под машину, или в речке утоп. Нужно быть осторожней. Интересно, а в этой псевдо реальности смерть настоящая, или так, понарошку? Типа того, что смотали кассету и положили в коробку? Может и Колька Лепехин получил свои девять дней и пребывает сейчас в новой реальности? Ладно, закончится срок, там будет видно. А сейчас что гадать? Начать бы сначала! Я бы прожил жизнь по-другому, с учётом предыдущих ошибок. Стал бы лучше, добрей. Как поется в известной песне, "когда изменяемся мы, изменяется мир".
   Полный сил и благих намерений, я забросил в портфель учебники. Хотел было делать крючок и идти, доставать из колодца упущенные туда ведра, но на улице "зауркал" мой корефан. Кажется, его рожа меня уже начала доставать.
   - Что тебе?
   У Витьки в руках тетрадный листок и карандаш.
   - Санек, я тут пару примеров решил из задачника. Проверь, а?
   - Что тут стоять? - пошли в дом.
   - Некогда мне. Пахан отпустил на пятнадцать минут. В поле, на огород собираемся.
   Вот Казия! Ну, ни капли не изменился. Он ведь ни разу не был у меня дома! Я его в детстве несколько раз на день рождения приглашал. Помню в первый свой отпуск приехал, привез из Дании бутылку "Смирновской" и тут мой старинный дружбан на улице подвернулся.
   - Пошли ко мне, посидим, вмажем!
   - Нет, - говорит, - давай тут.
   Ну, сбегал я в дом, принес эксклюзив, стаканы, по куску колбасы.
   Витька глянул на это богатство, поморщился.
   - Знаешь, Санек, сидеть, разговоры длинные заводить - это я не мастак. Ты мне сразу налей стакан, я махну и пойду по своим делам.
   Вот такой занятой человек. Ну, сейчас хоть примеры начал решать. Я пробежался глазами по цифрам и честно сказал:
   - Молоток! Пятерку за это дело я бы тебе не поставил, но твердый трояк ты заслужил.
   - Что не так? - забеспокоился Витька.
   - Начеркано много, и почерк у тебя ни в дугу. Вот если бы ты остарался...
   - Ты мне, Санек, честно скажи: зачем оно надо? В институт я не собираюсь. Отслужу - на работу пойду. А деньги и я и сейчас лучше тепбя могу посчитать.
   Вот так. Он свое будущее уже тогда запланировал. А я до восьмого класса не мог связать обучение в школе с перспективами на дальнейшую жизнь.
   - Кем работать-то собираешься?
   - Шофером. Как мой пахан.
   - Как же ты будешь заполнять путевой лист?
   - Чё?!
   - У папки спроси, чёкало! Без этой бумажки ни одного водителя не выпустят из гаража. Там в каждой графе арифметика:
  сколько километров проехал, сколько бензина ушло и сколько осталось в баке.
   - Ты-то откуда знаешь?
   - От дядьки Ваньки Погребняка. Он моему деду...
   - А-а-а! Ну, ладно, потом расскажешь, а я побежал. Пахан наверно уже психует.
   Я смотрел ему в спину и думал о том, что, если бы в прошлой жизни, Витьке кто-нибудь помог с математикой, он, возможно, и стал бы шофером, а не грузчиком в мебельном магазине. Машина дисциплинирует. В сфере торговли, с ее леваками и дефицитами, он спился буквально за год.
  Пока я делал крючок и прилаживал его к деревянному шесту на носу журавля, стало смеркаться. Дно колодца перестало просматриваться, а на ощупь, я смог достать только одно ведро.
   После ужина на всей нашей улице пропал свет. Я наведался на подстанцию. У стенки, возле открытых дверей РУ 0,4 кВ стоял велосипед. Все как положено, полный обвес: на руле монтерские когти и моток линейного провода, на багажнике сумка с инструментарием. В недрах распределительного щита с нашим присоединением, копался электрик.
   - Кыш отсюда, пацан, - сказал он, не оборачиваясь, - а то придеть дядька ток, дасть тебе хворостины!
   Я узнал его и по голосу, и по коричневому портфелю с "гэдээровской" переводною картинкой чуть ниже замка. Солнечная блондинка еще не покрылась сетью морщин и скалила ровные зубы в беззаботной улыбке. Когда я пришел в Горсети Старому было под семьдесят, а он продолжал работать линейщиком и ползать по опорам на лазах.
   - Привет, Алексей Васильевич, - сказал я его спине. - Что, снова пээн сгорел?
   Он дернулся, ударился головой о раскрытую дверцу ячейки и почему-то рассвирепел:
   - Пошел вон, паршивец! А то я тебе сейчас надеру вухи! Будешь ты тут еще глупости за взрослыми повторять. Зуб, это опять ты со своими под..ками?!
   Шутка не удалась. Пришлось ретироваться.
   Пока суть да дело, стало смеркаться. Домашние сидели у обновленной печки. В кои веки они собрались вместе: обе моих бабушки и два деда. Говорили о внуках и детях. Не разошлись даже тогда, когда Алексей Васильевич закончил свою работу.
   В топке потрескивали дрова. На фоне мерцающих звезд, легкие искры, как светлячки, вылетали из невысокой трубы. На плите закипало ведро с одуряюще пахнущим варевом. Это дед Иван запаривал овес для своей рабочей лошадки. В прошлой жизни я это не знал и, выждав момент, спросил:
   - Это кому?
   - Кто любит Хому!
   Что такое "хома" я не имел представления, но на всякий случай сказал:
   - Я люблю! - и все засмеялись.
   Помня о том случае, я не стал ничего спрашивать. Молча сидел в стороне, смотрел на родные лица и наслаждался свалившимся на меня, волшебством. Черные тени гуляли по огороду. В воздухе мельтешили летучие мыши. Кроны деревьев клубились у края межи. Где-то там завел свою песню сверчок: "кру-у, кру-у"...
   В детстве мне представлялось, что где-то там, межжу густых ветвей, есть комнатка размером со спичечный коробок. В углу топится печка, горит каганец. За столом стучат ложками маленькие сверчата. А мама сверчиха наливает в тарелки ароматное варево и поет своим детям эту грустную песню.
  
   Глава 4. Опять Горбачев
  
   Человек, говорят, ко всему привыкает. А я все не мог слиться с этой реальностью. Память о прошлом довлела над бытом в режиме онлайн. Новое тело не жало в плечах. Но оно не спешило сдавать в утиль старческие привычки. Вставал я по-прежнему в шесть утра, чем сильно расстраивал бабушку. "Да что ж это за дитё?!" - ворчала она.
   Пришлось придумать отмазку. Дескать утром, на свежую голову, мне легче учить уроки.
   В школе мои дела шли тоже ни шатко, ни валко. Слишком многое подзабылось за долгую жизнь. Впрочем, дело не только в этом. Я и сам старался по минимуму. Можно сказать, не учился, а отрабатывал номер. Мол, я в этом времени временно, сойдет и так. Сам удивляюсь, как не скатился на трояки. Спасибо за это моей детской смекалке. Первые две недели каждой начавшейся четверти, я занимался зубрежкой. Отвечал у доски так, что отскакивало от зубов. Потом можно было ничего не учить. Пробежишься глазами по материалу перед уроком и всё. Если вызовут, главное бойко начать. Скажешь два-три предложения - учитель перебивает:
   - Достаточно, пять.
   Что самое странное, меня этот новый мир однозначно принял за своего. Никто ничего не заподозрил, ни в школе, ни дома. Один только Витька несколько раз сказал:
   - Тебя, Санек, будто бы подменили.
   Ну его интуиция сродни волшебству. Послали нас как-то в подшефный колхоз на прополку свеклы. Бригадирша построила школьников у межи. "Выбирайте рядки", - говорит. Мы чуть ни на драку. И как-то так получилось, что Витьке Григорьеву достался самый зачуханный. Все уже метров по двадцать прошли, а он все с началом муздыкался. Пока были силы, ох, как словесно над ним издевались! Мол, Казия, что с него взять? Потом приуныли. За первым пригорком у всех начались настоящие джунгли, а у Витьки ни сорняков, ни свеклы. Наверное, после перезарядки, сеялка забыла закончить этот рядок. Так он и шел до самого края поля, поплевывая в разные стороны.
   Мы с Витькой теперь ежедневно общались. Сразу после уроков шли на место нашей с Напреем дуэли, где я пытался его обучить хотя бы азам бокса. Все пытался растолковать, зачем "челночок"
  нужен и что он дает.
   - Руки, Витек, у людей разной длины. Плюс пять сантиметров на ринге это уже преимущество. А мы с тобой ростом еще не вышли. Нужно сначала сблизиться до ударной дистанции. То есть, хитрить, двигаться, маневрировать. Иначе жопа, он тебя будет конкретно бить, а ты колотить руками по воздуху.
   Пару дней я пытался поставить ему защиту. Тщетно. Витька даже ходил как-то асимметрично. Мало того, что вразвалку. Он будто не шел, а дрался в открытой стойке - столь беспорядочно двигались его плечи и руки.
   А когда я достал из портфеля скакалку, мой корефан конкретно забастовал.
   - Ну его нафиг, Санек! Не по мне это дело.
   Насколько я понял, Витьке был нужен один единственный универсальный прием, такой, чтобы валил всех, невзирая на рост и длину рук. Желательно, без малейших усилий с его стороны. А так не бывает. В общем, он к боксу остыл.
   Но нельзя сказать, что наши занятия не принесли никаких результатов. Даже, наоборот. Витька перестал "сдирать" у меня "арихметику". На последней контрольной все решал сам и честно заработал трояк.
   Меня эта тройка очень порадовала, хоть она и не совпадала с моим каноническим детством. То, что оно неповторимо, я с каждым новым прожитым днём все более убеждался. События в этом мире складывались немного не так. И дело тут не только во мне. Он сам изменялся по каким-то своим законам. Кто знает?
  Возможно, что я был тому причиной. Ведь не встреть Лепеха меня, он бы спокойно докурил свой бычок и ушел по своим делам, которые были изначально намечены. Не стал бы возвращаться домой, где кто-то его подбил сходить искупаться в горной реке. А то, что он утонул, стало настоящим катализатором для всех изменений, которые стали постепенно происходить.
   Сколько его родственников из других городов побросали начатые дела и едут сейчас на похороны! И все ведь при деле, не тунеядцы. Пришлось им отпрашиваться, меняться рабочими сменами. Скольких людей это коснулось, скольких коснется еще? А дальше как снежный ком.
   В школу нагрянула комиссия из краевого отдела народного образования. В нее случайно затесался огромный мужик с широко расставленными глазами. Был это, как оказалось, председатель Крайисполкома Иван Ефимович Рязанов. Он приехал в наш город совсем по другим делам - изучать производственный опыт местных животноводов, а в школу пришел за компанию. Следом за ним подтянулось и наше районное руководство. Народу собралось столько, что тесно им стало даже в учительской. Потом все чиновники столь же быстренько разошлись. Остался только один Рязанов. Они, вместе с нашим Ильей Григорьевичем, заперлись в директорском кабинете и сидели до темноты.
   Об этом потом рассказывал Зеленкевич Колька. Его мамка работает в школе техничкой и ее несколько раз посылали за коньяком. Если Зеля не врет, Рязанов и наш "Небуло" вместе учились во время войны в Сталинградском авиационном училище летчиков.
   Чем дело закончится, можно пока только гадать. Но интуиция мне говорила, что Илью Григорьевича не накажут. А если накажут, то несильно, любя. Я всегда уважал этого человека. За кажущейся его простотой скрывался недюжинный ум и тончайшее чувство юмора. Он у нас вел историю. Материал излагал доступно, своими словами. О причинах великой древнегреческой колонизации рассказывал так:
   - Земли у них не було, пастбищ у них не було, ничего у них не було.
   Как то директор вызвал к доске Витьку Григорьева. Тот, как обычно, надеялся выехать на подсказках. Стоял, округлив глаза, и кивал подбородком в сторону первых парт. Илья Григорьевич что-то там записал в классном журнале, посмотрел на него из-под толстых очков и грустно сказал:
   - Садись. Правильно думаешь.
   Такие вот, перемены. На первый взгляд, ничего кардинального. Ну школа, переполох в городе, связанный с приездом начальства. Я здесь всего-то три дня, но, по-моему, и в стране тоже стало что-то происходить. Достал вон вчера из почтового ящика свежую прессу, пробежался глазами по первой странице, и что-то меня ударило по глазам. Со второго раза отыскал фамилию Горбачев, выделенную жирным курсивом. Инициалы те же. Блин, он и здесь на виду! Читаю. В длинном списке фамилий делегатов от Ставрополья на партийно-хозяйственной конференции, третьим стоит Горбачев М.С. - заместитель начальника краевого управления Комитета госбезопасности при Совете Министров СССР по Ставропольскому краю.
   Я сдуру помчался искать деда, хотел поделиться с ним этой нечаянной радостью. Да во время спохватился. Как я ему объясню, что это так важно? На политику государства мои старики дышали достаточно ровно. К высшему руководству страны относились со снисходительностью ровесников.
   Как то, в той еще жизни, бабушка ощипывала цыпленка и волей - неволей слушала радио.
   "Вчера в Москве, - рассказывал диктор, - состоялась встреча Генерального Секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева с Президентом Финляндии Урхо Калео Кекконеном, прибывшим в нашу страну с официальным визитом. В честь высокого гостя в Кремле был дан обед. Обед прошел в теплой, дружественной обстановке".
   Диктор сделал короткую паузу, чтоб перейти к другим новостям, и бабушка тут же ее заполнила.
   - Еще б подрались! - сказала она.
   Эх, знал бы Колька Лепёхин, чем обернется его смерть для огромной страны! Ведь одно дело давить крота внутри комитета госбезопасности, и совершенно другое, в недрах Политбюро. Всё будет не так. Лучше, хуже? - но точно не так.
   Внешне наш город ни капли не изменился. Те же саманные хаты, одноэтажные домики, улицы, белые от гусей и китайских уток. Бедность и чистота. Не было ни помоек, ни свалок. Всё, что горело, сжигалось в печи. Всё, что имело остаточные калории, съедала домашняя живность. Стеклотара сдавалась в приемные пункты. Дырявые ведра, тазики и корыта тоже шли в дело. Раз в месяц по улицам проезжал дед на понурой лошадке, запряженной в громыхающую подводу. Мы, пацаны, тащили ему весь этот неликвид, получая в награду глиняные свистульки и сахарных петушков на палочке. В центре, как встарь, выстраивалась очередь у пункта заправки шариковых авторучек, а около автовокзала шли на ура "песенки на костях", самопальные пластинки с хитами того времени, записанные умельцами на старых рентгеновских снимках. В парках и скверах, вечерами звучали гитары. Те же самые песни, "восьмерочкой", на семи струнах: "Любка", "Искры в каминах", "Дымит сигарета с ментолом", "Поезд в синем облаке тумана". Про "Битлов" и британскую группу "Кристи" местные барды еще не слышали. Даже перепев "Yellow river" в исполнении "Поющих гитар" до провинции не скоро дойдет. Это годика через два, когда я сам возьму в руки гитару, аукнется по всем подворотням:
   "В Ливерпуле, в огромном зале,
   В длинных пиджаках,
   Четыре чувака стоят
   С гитарами в руках...
   Прическа битла,
   Брюки клеш,
   И ты уже поешь:
   Can't buy me love, no, no, no, no..."
   Нет прически "под Битла" еще не носили. У "стиляг" были в моде узкие брюки и "коки" на шевелюрах. Их было мало. Поэтому их били. Не за что-то, а просто так, на всякий случай, чтоб не выделывались. Тут люди на танцы ходят с заплатками на обоих полужопиях, а они...
   В общем эти три дня были просто отдохновением для души, погружением в ожившую ностальгию. Просыпаешься утром, а по радио: "Здравствуйте товарищи! Утреннюю гимнастику начинаем с ходьбы на месте". И рояль - бодренько так - трам-тарарам! Что интересно, фамилии те же самые: "Урок провели преподаватель Гордеев, музыкальное сопровождение - пианист Ларионов".
   Такой вот, антураж. Честно сказать мне стало стыдно. Я больше интересовался своим, личным, чем временем, в которое меня занесло. Брал от него, ничего не отдавая взамен. Витька не в счет, Витька друг. Его и похоронили в моем костюме.
   И тут эта газета. Прочитав фамилию Горбачев, я впервые серьезно подумал о том, что всё в этом мире может быть настоящим... кроме меня. Люди живут, и не собираются умирать, а я в этой реальности единственное слабое звено. Уже через пять дней произойдет рокировка. Вместо меня вернется в свой дом мальчишка, у которого отомрет память о своем вероятном будущем. Только жаль, что не будет он помнить, как победил самого Напрея.
   В общем, решил я оставить этому времени что-нибудь от себя. Какой-нибудь эксклюзив, на долгую память. А лучше всего, электрическую виброплиту.
   Эта идея пришла не спонтанно. Она зрела давно. Лет десять назад, я уже делал такой агрегат и в процессе изготовления, не раз вспоминал как дед, в свое время, "асфальтировал" двор нашего дома. Он рубил топором застывший гудрон, которого возле железной дороги было немеряно (стелился по насыпи жирными языками), отдирал его от земли и свозил на тачке во двор. Потом разжигал костер и грел этот гудрон до жидкого состояния в двух оцинкованных ведрах. Кипящая черная масса ложилась на землю в границах опалубки ровно по горизонту. Дед посыпал ее чистым песком и укатывал сверху обрезком тяжелой железной трубы. И так, ровно три слоя.
   По нынешним временам, это смотрелось бы дико, но не время диктует свои законы, а люди, живущие в нем. Это было общество не потребителей, а созидателей. То, что можно сделать своими руками, делалось, не смотря на трудозатраты. Дед убил на эту работу все лето и половину осени. Даже на мой неискушенный взгляд, получилось не очень. Во время летней жары "асфальт" становился мягким и весь покрывался тонкими трещинами, сквозь которые сочилась смола. Приходилось опять и опять посыпать его свежим песком.
   С годами конечно все устоялось. К моему возвращению с Севера, поверхность заливки была похоронена под слоем земли в четверть штыка и обрела плотность природного камня. Ломом не угрызешь, только промышленным перфоратором. Копал яму под столб, чтобы сделать загородку для кур, не раз вспомнил своего деда.
   Виброплита, так виброплита. Как и любой нормальный мужик, руки которого произрастают из нужного места, я всегда обращаю внимание на разные бесхозные мелочи, которые могут сгодиться в домашнем хозяйстве. Прошлое, в котором я оказался, было в этом плане настоящим Клондайком. Многое из того, что меня сейчас окружает, я взял бы в свое будущее, почему-то не ставшее светлым. Ну начнём хотя бы с того, что весь берег речушки, протекавшей вдоль полотна железной дороги, был буквально завален бревнами. Настоящей, деловой древесиной, которую в наше время считают до долей кубометра. Никто это богатство не охранял, более того - не растаскивал. Что касается металлолома, то об него спотыкались. Метрах в пятнадцати от нашей калитки, стоял на осыпавшемся бетонном фундаменте дебелый железный бак. Чем он был раньше, я не вникал. Знаю только, что паровозы в то время переводили на жидкие виды топлива, и в тендерах, вместо угольных куч, стали появляться цистерны.
   Ходил как-то в депо, за банкой солярки, к новому поколению железнодорожников, они меня и озадачили:
   - Дядя Саша, а почему насыпь везде высокая и короткая, и только у нас длинная и пологая?
   - Так у вас же здесь ремонтная яма.
   - Ну и что?
   - Как, - говорю, - что? Когда тормозные колодки меняли, старые выбрасывали сюда, под откос. А как начинали в темноте об них спотыкаться, присыпали для безопасности шлаком. Так что вы мужики, на железе стоите.
   - Да ты что?! И сколько, примерно, тут?
   - Не меньше двух третей объема. Тонны, наверное, три, а то и четыре.
   Поверили мужики. Трактор пригнали, прошлись по самому низу, наковыряли КАМАЗ с прицепом, остальное оставили "на потом". Говорил им, что надо было две машины заказывать - так не послушали.
   Хотели деповские мне денег за наводку отсыпать, только я отказался.
   - Отдайте, - сказал, - лучше лист нержавейки.
   - Какой еще лист? Нет такого у нас...
   Пришлось показать.
   - Вот тут, - говорю, - дерево когда-то росло. Под ним он и стоял. Отрезали ремонтники сколько надо, остальное к стволу прислонили. Вон видишь уголок из земли торчит? Пока трактор тут, можно и раскопать...
   Не зажлобили деповские, отдали мне тот трофей. Даже до дома помогли донести, хоть видно было по рожам, что жалко. Еще бы! Полтора на два метра, и толщина не меньше десятки.
   - И как, - сокрушались потом, - никто этот лист домой не упер? Это ж, наверное, было когда-то рабочим столом какого-нибудь станка?
   - Весь в смоле, оттого и не взяли, - пояснил я, - в те времена чистую нержавейку можно было добыть без проблем. Да и куда ее в домашнем хозяйстве? Виброплиты еще не делали, даже не знали, что это такое. За токарный или слесарный станок можно было в ОБХСС загреметь. Из такого железа варили памятники. Вон у моего деда полсотни годов на могилке такой простоял и еще бы протянул пару веков, если бы я его на мрамор не поменял...
   Такой вот временной парадокс. Тот самый лист нержавейки, из которого, лет через сорок, я сделаю виброплиту, стоял сейчас под раскидистой алычой, которая не скоро засохнет. И знаю на этом железе каждый надрез, и разметить могу по памяти, и весь двор им протоптал, а оно еще не мое!
   Думал я, грешным делом, на правах будущего хозяина, темной ночкой домой его упереть, но силенок пока маловато. Да и дед бучу поднимет: "Где взял? Почему без спросу? Сейчас же тащи назад!"
  Опыт есть. Нарвал я как-то у забора соседки Пимовны горсточку шпанки, бабушке на компот. Так заставил вернуть ей всё, до последней вишенки, ещё и прощения попросить. Уж я и плакал, и ногами сучил, и говорил, что больше не буду, а дед ни в какую: "Сам сорвал, сам и отнеси!" Правда, Пимовна совсем не ругалась. Она прослезилась, у меня на лице слезы вытерла и разрешила рвать свою вишню, сколько и когда захочу. Только я к этому двору долго не подходил. Стыдно.
   Понимание жизни я не пропил, на память не жаловался. Все вопросы в то время были решаемы. Они делились на две категории: "уважить" и "магарычовое дело". В первом случае, услуга обычно оказывалась безвозмездно, поскольку самому исполнителю она ничего не стоила. Или почти ничего. Или она была связана с его основной работой. Уважить могли не каждого, а только хорошего человека. Таких определяли издали, визуально, по двум основным критериям. Если двор возле дома бурьяном не зарос, огород в полном порядке, а родные могилки на кладбище содержатся в чистоте, значит, этот человек со всех сторон положительный и может рассчитывать на уважение. Отдельной статьей стояли фронтовики. То, что любому другому стоило бы накрытой поляны, они могли получить без всяких материальных затрат. В то время копейка была на счету потому, что имела цену. С людей за работу брали по совести.
   Под категорию "уважаемых" я не канал. Поэтому, начинать надо было с магарыча, трясти копилку. Была у меня голубка из гипса, заполненная на треть железными "рупчиками". Монет с другим номиналом, там отродясь не бывало. Гнутые медяки на дороге я не находил, пустые бутылки не собирал, не сдавал, сдачу из магазина отдавал до копейки и вообще к презренному металлу был равнодушен. Не сказать даже, чтобы я на что-то копил. Процесс стяжательства больше напоминал ритуал. Ни с того, ни с сего, появлялись деньги. Я их опускал в узкую прорезь на спинке голубки просто потому, что не имел представления, как ими по-иному распорядиться.
   Как это, "ни с того, ни с сего?", - спросите вы. А вот так. Просыпаешься утром, идешь в огород, а дедушка, к примеру, и говорит:
   - Ну-ка сбегай к бабушке Паше, постучи в калитку и расскажи стишок: "Сею-вею, посеваю, с Новым Годом поздравляю! Вынай сало, колбасу, а то хату разнесу!" Запомнил?
   Чего ж не запомнить? Тем более, стучаться не надо. Дед Иван уже у калитки стоит, улыбается в черный ус. А за его спиной баба Паша, держит в руках тарелку со сладостями. Подбежишь к ним, выпалишь слово в слово и все гостинцы твои, а сверху - железный "рупчик".
   Мне кажется, все бабушки того благословенного времени собирали металлические рубли, чтобы одаривать ими своих многочисленных внуков. А их у меня было больше десятка. Раз в месяц, а то и чаще, когда позволяли полевые работы, мы ехали кого-нибудь из них навестить. Рубили самую жирную курицу, набивали авоську подарками и тряслись в дребезжащем автобусе в Майкоп, Армавир, или село Натырбово. Из каждой такой поездки я возвращался с двумя рублями, так как в каждом из этих мест у меня проживало по две бабушки.
   Сколько в итоге там накопилось? - то одному богу известно. С Камчатки приехал мой старший брат, начал покуривать, увлекся танцульками и девчонками. В общем, когда я разбил голубку, в ней оказались только железные шайбы и свинцовые пломбы.
   Без угрызений совести я уменьшил Серегин потенциал сразу на три рубля, рассовал их по разным карманам, чтоб не звенели, и направился прямиком к дяде Васе Культе, связующему звену между жителями окрестных домов и железной дорогой.
   Там давно пошабашили. К концу рабочего дня рассосалась очередь из машин. Раздаточный шланг был отведен в сторону. Дядя Вася с напарником сидели на улице за столом и потребляли "Портвейн-72". В жилу попал. Приблудный щенок, живший под вагончиком при смоле, несколько раз тявкнул. Обозначил служебное рвение. Но и без этого мое появление не прошло незамеченным:
   - Здорово, барчук! Есть вопрос, или мимо шел?
   - Да вот, - говорю, - дядя Вася, магарычовое дело.
   - Магарычо-овое? - усмехнулся его напарник, - задачку, что ли не можешь решить?
   Мужики само благодушие. Отчего бы не поприкалываться?
   - Да нет, - отвечаю в такт общему настроению, - задачки мне бабушка помогает решать, а я по другому вопросу. Мне нужен вон тот лист нержавейки.
   Дядя Вася проследил за моим указательным пальцем:
   - Зачем тебе? Это железо серьезное, деловое. Если на металлолом, возьми лучше старые тормозные колодки. Хоть все забирай. Скажешь, что я разрешил.
   - Так мне для дела и надо. Хочу сделать деду электрическую трамбовку.
   - Электрическую трамбовку?! - изумился Культя, доставая из кармана химический карандаш, - никогда про такую не слышал! А ну, нарисуй!
   Я достал из кармана заранее заготовленный лист с эскизом и чертежами, разложил на столе.
   Дядя Вася отодвинул стакан, углубился в его изучение.
   - Ты смотри! Даже размеры проставил, - одобрительно хмыкнул он. - Только не будет работать эта чертовина.
   - Будет! - отрезал я.
   - Ну и молодежь пошла! Ты ему "стрижено", а он тебе "кошено"! А ну-ка скажи, Петро, - Культя обратился к напарнику, - сможет ли эта чертовина что-нибудь трамбовать?
   Напарник пожевал папироску, скосил глаза на эскиз и задумчиво произнес:
   - Если двигун стуканет, то какое-то время, и оно постучит. Как сильно не знаю, но постучит. Только с какого бы хрена он стуканул? У тебя, как я понял, мотор электрический?
   - Можно приладить бензиновый, только где ж его взять? Поставлю что есть, от старой стиральной машины.
   Мужики ненадолго задумались. Обо мне как будто забыли. Дядя Вася разлил по стаканам остатки "Портвейна", поставил пустую бутылку у ножки стола и спросил:
   - Ты про эту чертовину где вычитал? Там о принципе действия ничего не написано?
   - В "Юном технике", - мгновенно соврал я, заворожено глядя на ходящие ходуном кадыки, и хотел было замолчать, но
  напарник Петро сделал рукой отмашку: мол, говори!
   - Можно сделать вибрационный двигатель, - послушно продолжил я. Чтобы он хорошо трамбовал и долго работал, по обе стороны ротора ставят эксцентрики, которые нужно выставлять симметрично. Каждый из них представляет собой два полукруга. В нулевом положении двигатель почти не стучит, но по мере расхождения лепестков, увеличится мощность, с которой основание аппарата будет давить на грунт...
   - А если, к примеру, ротор с одной стороны на подшипнике в обойме сидит? - перебил меня дотошный Петро.
   - Тогда подойдет второй вариант. Вал с эксцентриками выполнить в виде отдельного блока и приварить его к раме. Сам двигатель посадить на резиновую подушку, на ротор поставить шкив...
   - Убиться веником! - сказал дядя Вася, - ты откуда слова-то такие знаешь: вал, эксцентрики, ротор?
   - Как? Я же в школе учусь. Мой одноклассник Рубен уже со второго класса двигатели для турчков собирает и ремонтирует (турчками у нас называют велосипеды с моторчиком).
   - Да?! - удивился Культя и поплелся в вагончик, - а я думал, вы больше из рогатки по воробьям...
   - Есть в этой задумке что-то рациональное, - размышлял, между тем, Петро, - сита на элеваторе работают по такому же самому принципу. И двигатель очень похож. Но в качестве электротрамбовки, никто его, кажется не применял. Ты что трамбовать то собрался?
   - Гравий.
   - Гравий?! А зачем его трамбовать?
   - Можно песок, или мелкий щебень. А на поверхность укладывать тротуарную плитку. Вот к примеру, фундамент дома, - я взял со стола химический карандаш, оберточную бумагу и провел по ней тонкую линию.
   - Он меня еще будет учить, как плитку укладывать! - усмехнулся Петро. - Ты бы лучше сказал, где ж ее взять? Чай, не Москва...
   А действительно, где ж ее взять? В то время мы, пацаны, плевали на дорожную пыль, растирали плевок гладким камешком и называли асфальтом, получившуюся в итоге, блестящую гладкую полосу. А другого асфальта наш городок не знал. И центр, и грузовые площадки вокруг железной дороги, были выложены крупным булыжником, а двор элеватора покрыт слоем бетона. Все остальное - грунтовка. Даже междугородние ПАЗики и ЛИАЗы были вечно покрыты облаком поднятой пыли, что делало пейзаж за окном грустным и серым. Какая уж тут тротуарная плитка! Об этом я как-то и не подумал.
   - Самому можно сделать, - вымолвил я неуверенно.
   - Из чего?! - Петро презрительно высморкался и посмотрел на меня уничижительным взглядом.
   - Цемент марки 500, речной песок, мелкий щебень, разведенное мыло, краситель, обрезки проволоки для армирования...
   - А мыло зачем?
   - Для пластичности. Говорят, такой раствор не расслаивается, лучше контактирует с арматурой. С ним готовая плитка станет прочной, морозостойкой, не сотрется и не рассыплется через год...
   - Ну-ну...
   Петро намеревался еще о чем-то спросить, но тут из вагончика вышел дядя Вася Культя с дымящейся сковородкой, на которой шкворчала яичница и бутылкой "Портвейна" в правом кармане штанов.
   - Как будем решать вопрос? - спросил он у напарника, водружая закуску на стол, и тут же обратился ко мне. - Ты магарыч принес?
   - Только деньги, - ответил я и выложил стопочкой свой трояк.
   - Где взял?
   - Известное дело, в копилке. Все равно пропадут.
   - Почему пропадут?
   - Старший брат приезжает скоро, - сказал я со вздохом. - Он сейчас в пионерском лагере, на Алтае. Но вчера почтальон притащил письмо на его имя. Девчонка какая-то пишет. Зовут Паркала Марэ. Где имя и где фамилия - поди разберись.
   Рабочие рассмеялись.
   - Так это же хорошо! - улыбнулся Петро. - Еще одним мужиком прибыло на земле!
   - Ничего не вижу хорошего, - отпарировал я. - Мне кажется, новый мужик быстро найдет применение содержимому этой копилки.
   - А хоть бы и так! - задорно сказал дядя Вася, собрал со стола рубли в свою искалеченную ладонь и протянул их мне. - Пойди, положи на место и заруби себе на носу, без разрешения деда из дома нельзя ничего выносить. Особенно деньги. Даже, если они твои. Ну что, Петр Васильевич, уважим этого пацана?
   - Надо уважить. Ты, Василий Кузьмич, пока яичницу жарил, самое интересное пропустил. Он ведь меня учил, как правильно делать тротуарную плитку.
   - Да?! - изумился Культя. - Что-нибудь толковое говорил?
   - Как по писанному! Если б такие слова я услыхал от тебя...
   - Ну вот, а я еще сомневался. Ты знаешь, - Василий Кузьмич подтолкнул меня в спину, - иди-ка домой. Не мешай работному люду отдыхать, как он привык. А железяку... мы ее с дядей Петром сами тебе привезем. Вечером, как стемнеет. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. И деньги в копилку не забудь положить!
  
   Глава 5. Я приступаю к модернизации
  
   Человек с годами мудреет. Однажды, во время очередного похода за пенсией, я вспомнил слова из Нагорной проповеди: "...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим".
   Этой молитве лет двадцать назад, меня научила Екатерина Пимовна. Та самая бабушка, у которой я в детстве украл горсточку вишни. И не просто так научила, а заставила записать на тетрадном листке и выучить наизусть. Было ей, как бы ни соврать, лет девяносто семь. Соседи ее боялись потому, что считали колдуньей, а я иногда заходил, пропустить рюмку-другую калиновой самогонки. Вот и тогда, зашел попрощаться, поскольку собрался в Майкоп на химеотерапию. На очередной медкомиссии горе врачи нашли у меня белокровие.
   - Болеешь ты, Сашка, лечить тебя надо, - сказала бабушка Катя.
   - Да вот, на неделе ложусь в клинику.
   - С работы не выгнали?
   - Нет еще. Дали отпуск без содержания. Да все извинялись, что деньгами не могут помочь. Предприятие мол на грани банкротства. А сами глаза отводят...
   - И то хорошо. "Отче наш" знаешь?
   - Какой отче наш? - сразу не понял я, не о том были мысли.
   - У-у-у, милый мой! - возмутилась старушка. - Да ты, я вижу, совсем серый! А крест на груди носишь! Хороший крестик, сандаловый, привезенный с горы Афон. Ну-ка садись к столу! Будешь записывать, а то не налью!
   На память свою я в то время еще не жаловался. Пару раз прочитал, отчеканил, как на духу. Только Пимовна все равно была недовольна:
   - Ты к кому обращаешься?! Ты к отцу небесному обращаешься, здоровья у него просишь. Ну-ка слушай, как надо и повторяй следом за мной...
   Екатерина Пимовна была очень строгим экзаменатором. И то ей не эдак, и это не так. Наверное, только раза с седьмого она снисходительно произнесла:
   - Вот так бы давно. Надеюсь, Господь услышит. И в кого ты такой бестолковый?
   Мы выпили с ней. Пообщались на общие темы. Закусили "чем бог послал" - пирожками с яйцом и зеленым луком. Потом баба Катя запалила лампаду и приступила к инструктажу:
   - Ты, Сашка, сегодня рано спать не ложись. Сразу после полуночи пойдешь босиком к реке, повторяя эту молитву. Три раза должен прочесть! Потом войдешь в воду и встанешь на перекате спиной к течению...
   Я представил всю эту бодягу и поскучнел. А ну как соседи увидят, подумают, что рехнулся?
   - Слушай сюда! - рявкнула Пимовна, ощетинившись колющим взглядом. - Соседей он испугался! Не сделаешь, как я говорю, в дом ко мне ни ногой! Значит так, встанешь спиной к течению и зачерпнешь воду. Не ладонями нужно зачерпывать, а как бы наоборот, этими, вот, местами!
   Она показала на тыльную часть кистей и строго спросила:
   - Понял?
   Я кивнул головой. Как ни понять?
   - Зачерпнешь из реки воду, умоешься тем, что осталось, потом тихо скажи: "Что сделано мне, возьмите себе!" Три раза водичку из реки зачерпнешь, три раза умоешься, три раза скажешь. Запомнил?
   Я снова кивнул.
   - Теперь самое главное. По дороге домой будет казаться, что кто-то тебя зовет, окликает издалека. Оборачиваться нельзя. Навстречу тебе попадутся два человека: старая бабка, вроде меня, и молодая девка. О чем бы они тебя не спросили, нужно молчать и читать про себя молитву. А как доберешься до хаты, ни слова не говоря, сразу ложись спать.
   Казалось бы, все просто. Но когда бабушка Катя попросила меня повторить инструктаж, я все время что-нибудь забывал и путался в простейших деталях. Это ей не понравилось:
   - Ох, водит тебя нечистый, ох, водит! Ну ладно, я сегодня до часу под иконками посижу. Помогу тебе, неразумному. Завтра зайдешь, заберешь лекарство. К утру приготовлю.
   Как же мне, здоровому мужику возрастом под полтинник, было жутко и стыдно! Дослушав полуночный гимн, я вышел из дома в одних трусах и крался по ночному шоссе, стараясь держаться ближе к кювету, чтобы никто не увидел. Ступни, отвыкшие от ходьбы босиком, больно кололи мелкие камни.
   Я выполнил в точности все, что наказала мне Пимовна. Может быть, чуть быстрее, чем надо, умывался и читал заклинания. Уж слишком холодной была вода. На дворе середина марта. До настоящей весны еще надо дожить. Особенно страшно было на обратном пути. Меня действительно звали. И мама звала, и дед, и Витька Григорьев кричал свое "ур-р-р". Вот только старуху с молодкой я почему-то не встретил. Когда закрывал калитку, заметил на нашей дороге два движущихся силуэта. А может быть, просто, это мне показалось.
   - Ты молодчага, - сказала бабушка Катя, - вижу, что помогло. Ступай Сашка, домой, закройся на ключ и никому калитку не открывай. Особенно мне. Лекарство будешь пить натощак. По две столовые ложки перед едой, и она всучила мне стеклянную банку с жидкостью желтого цвета, подозрительно пахшую чесноком.
   Я продержался ровно четыре дня. Из дома не выходил даже когда закончился хлеб. В калитку ломились, стучали в окно, но я не поддался. Потом прикатили менты и тупо взломали дверь.
   Серега орал, что ему остохренели мои закидоны, что "нужно быть мужиком и не прятать, как страус, жопу в песок".
   С порога орал. Странный он человек. Считает, что рак - это болезнь заразная. Ни к матери не подходил, ни ко мне. Хорошо хоть, дал денег. Вернее, не дал, а положил на стол. На тот самый стол, за которым мы с ним когда-то учили уроки.
   В общем, в Майкоп меня отвезла ментовская "Нива". За рулем сидел старший следователь ГУВД Краснодарского края Серега Журбенко, сослуживец и корефан моего брата. Был он в форме, при погонах майора. Наверное, потому в клинике посчитали, что я - арестант и допустили к амбразуре без очереди. А ну как карманы обчистит?!
   Я сунул в окошко паспорт, карточку медстрахования, медицинскую карту с результатами злополучной комиссии и направление лечащего врача. В ответ получил талончик в лабораторию для повторной сдачи анализов.
   Серегу такое положение дел очень обрадовало. Он уже было настроился убить на меня целый рабочий день. Ну еще бы! Очередь в регистратуру здесь занимают с пяти утра, каждые полчаса ведут пересчет, пишут номерки на руках. А мы - пять минут не прошло - раз! - и уже в дамках!
   Мне тоже понравились местные ништяки, поэтому я не особо протестовал, когда он схватил меня за руку и повел на второй этаж, грубовато толкая на поворотах.
   И снова у нас срослось. Люди безропотно расступились и я, не успев покурить, проник в лабораторный предбанник, разделся и закатал рукава. Журбенко присел рядом и строго следил за происходящим, положив руку на кобуру.
   Меня обслужили как VIP-персону и, даже, пообещали "сделать все как можно быстрей".
   Мы спустились во двор, покурили на одной из скамеек и уже сговорились "рвануть по пивасику", но получился облом. На крыльце объявилась лабораторная тетка и пригласила нас на "еще один повторный анализ". Что-то у них там, в машине сломалось.
   Это был уже перебор. После откачки двадцати кубиков, я и так чувствовал себя некузяво, а тут и вовсе поплыл. Меня водрузили на стул возле какого-то кабинета, где я и вырубился. В голове гремели колокола, перед глазами кружилась черная бездна.
   Увидев, как мне хреново, Серега рванул в аптечный киоск, запасаться нашатырем. В это время я и очнулся. Пришел в себя оттого, что кто-то из этой бездны, громко и четко, назвал меня по фамилии.
   Я встрепенулся, как полковой конь при звуках походной трубы и тут же открыл глаза. Над дверью, что напротив меня, мигала красная лампочка. Стало быть, вызывают. Я встал и нетвердой походкой вошел в кабинет.
   Чернявый мужик в белом халате отшатнулся, роняя очки, и нервно сказал санитарам:
   - Пусть подождет в коридоре. Позовите сопровождающего!
   Меня вежливо вытолкали взашей. И вовремя. Серега уже собирался подавать сигналы тревоги.
   - Тебя! - сказал я ему и уселся на прежнее место.
   Он вышел минут через десять. В руках - полный пакет документов, которые я отдавал в регистратуру, и какая-то бумажка с печатью.
   - Ну что там? - спросил я, внутренне холодея.
   - Погнали!
   - Куда?
   - Домой!
   - Что, безнадежен?
   - Нет, годен к нестроевой.
   Заметив, что я останавливаюсь, Серега схватил меня за руку и подтолкнул к выходу.
   - Ты от меня ничего не скрывай, - сказал я, послушно семеня впереди, - готов ко всему. Честно скажи, что врач говорил?
   - Сказал, что здоров.
   - Брешешь!
   - Пошел нах!
   Вот так мы и дошли до свободной скамейки. Журбенко сел, закурил. Мне не хотелось.
   - Сколько там времени? - лениво процедил он, и посмотрел на часы, - ого, половина двенадцатого! Можно не торопиться. Ты сядь, почитай заключение, а я потом расскажу, о чем говорил онколог. Тебе в подробностях, или как?
   - Или как, - попросил я и впился глазами в бумагу.
   Буквы сливались и прыгали. Руки дрожали. Наверное, от потери крови.
   - Наорал на меня врач, - флегматично сказал Серёга. - "Ты что, - говорит, - своих подопечных пускаешь в кабинет без наручников?! Это очень опасный тип. Он подменил лабораторные образцы, или кому-то дал хорошую взятку!" В общем, здоров ты. Хошь верь, хошь не верь, но здоров. Ошиблась твоя медкомиссия. Надо обмыть.
   И действительно, слово "здоров" было дважды подчеркнуто красным карандашом. Вот тебе, блин, и бабушка Катя!
   Мы заехали в магазин, взяли бутылку водки и выпили ее, не выходя из машины. Потом... впрочем, это совсем другая история, а тогда...
   А тогда, по пути в Сбербанк, я вспомнил слова молитвы, которой меня научила Пимовна: "...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим". И не просто так вспомнил, а понял, заложенный в них, посыл и глубинный смысл.
   Мы все безнадёжно должны. Должны своим дедушкам, бабушкам, матерям и отцам. За то, что лечили, кормили, одевали, воспитывали, ставили в угол и били ремнем. За то, что сделали нас людьми. За то, наконец, что мы не успели отплатить им добром за добро. Они нам на это не оставили времени, у нас подросли свои должники, которым мы все простим.
   Наверное, этот посыл заставил меня по-другому взглянуть на свое нынешнее пристанище и сформулировать кредо: Если есть у тебя возможность быть ласковей и добрей - будь. Можешь чем-то помочь - помоги, не считая, что эти труды спишет иное время. Ведь что старикам надо? Похвалить бабушкин борщ, лишний раз не расстраивать деда, успеть, в меру сил, помочь по хозяйству. Да и не такие уж они старики...
  
   * * *
  
   Когда дядя Вася с напарником припёрли на тачке мой лист нержавейки, дед уже уехал "в ночное". Бабушка думала, что это его заказ и не протестовала. Она даже держала калитку, пока работные люди трелевали поклажу во двор и ставили у забора за поленницей дров. Возмущался только Мухтар.
   Мы присели на бревно у забора. Мужики степенно перекурили, и дядя Петро сказал, делая паузы между затяжками:
   - Если бы точно знать, что эта хреновина будет работать, я бы сделал такую. И нам, и тебе. Ну ладно, бывай. Если что, заходи.
   Честно скажу, это меня воодушевило.
   Действующую модель виброплиты я мог соорудить хоть сейчас. Был у меня трофейный электродвигатель. Два пацана с нашего края тащили его для сдачи в металлолом, а я предложил обмен, отдав за него цокалку, поджиг и рогатку с резиной из молокодойки. Цокалку я, помнится, сделал из бронзовой трубки, бывшей когда-то соском автомобильной камеры. Из нее можно было палить не только серой от спичек, но и бездымным порохом. Пробовал, не раздувало. Поджиг был тоже надежный, стальной, из толстостенной сверленой трубки. Поэтому пацаны согласились.
  Электрический шнур с вилкой я планировал срезать со сгоревшего утюга, что пылился на чердаке. Мне оставалось сделать эксцентрик и временное основание из толстой дубовой доски, но было уже темно. К тому же я вспомнил, что нужно успеть написать домашнее сочинение по картине Саврасова "Грачи прилетели". Сразу же испортилось настроение. Картинка была в учебнике. Общих фраз на пару страниц у меня в голове более чем достаточно. Но скрипеть перьевой ручкой?! Эх, скорей бы!.. нет, не скорей. Мне многое нужно успеть...
   - Федул, что губы надул? - ехидно спросила бабушка и сама же продолжила поговорочный диалог. - "Кафтан прожег". "А большая дыра?" "Один ворот остался". Пошли вечерять, шибеник!
  Курей я уже закрыла.
   После ужина я сел за уроки. Бабушка грела воду, слушала радио и занималась штопкой. Выворачивала наизнанку дырявый носок, вставляла в него перегоревшую лампочку и ловко орудовала иглой. Боже ж ты мой! Как я рад, что она жива!
   Обзор последних известий порадовал новизной. Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин озвучил ответные меры в случае размещения в ФРГ американских ракет "Ланс". Канцлер ФРГ Курт Кизингер вылетел в Вашингтон для консультаций.
   Гм, интересно! Lance в переводе с английского - пика, копьё. Что-то я не припомню таких американских ракет. Вот "Першинги" это да, они были на слуху. Кажется, под эти ракетные комплексы американцы запустили больше десятка военных программ. Мы на это ответили и понеслась! Надо будет в завтрашних газетах зачесть, что там за ответные меры.
   В остальном все было как прежде. США призывали египетское руководство уважать право свободного судоходства в нейтральных водах. СССР предупредил Израиль о недопустимости агрессии против арабских стран. На орбиту запущен очередной спутник, первый из серии "Молния-1". Колхоз "Приамурье" награжден орденом Ленина и прочая лабуда, которая даже не запоминалась. Ну, и в конце новости спорта. "Селтик" стал первой британской командой, завоевавшей Кубок Европейских чемпионов. В финале шотландцы обули Миланский "Интер". Кажется, в прошлой жизни тоже так было.
   Ночью я долго ворочался. Покидать этот мир почему-то уже не хотелось. Мне снился Серега. Он стоял на пороге с моей разбитой копилкой и меня же обзывал вором. Следователь, етить твою в кочерыжку!
   А я ведь совсем забыл, как он выглядел на пороге седьмого класса, ведь мамка сожгла все фотографии. Ничего, к середине лета приедет, будет учить меня продвинутым песням:
   "Джон родился на юге Конго,
   Там, где всегда жара,
   Там, где танцуют под звуки гонга
   Негры вокруг костра.
   О, вал вал Кейти,
   О, вал вал Кейти, ай лов ю!
   Кто же поможет, кто же поможет негру?
   Белую-белую девушку я люблю..."
   Впрочем, нет. Будет учить, но наверное, уже не меня.
  
   * * *
  
   Я проснулся мокрым от пота. За окном голосил петух. Было совсем светло, но гимн еще не играл. Осторожно, чтоб не шуметь, оделся, собрал портфель и вышел во двор.
   Бабушка уже в огороде. Срезает листья свеклы и собирает в пучок. Потом она будет рубить этот пучок топором, перемешивать зелень с горсточкой комбикорма или молотой кукурузы для того, чтобы накормить кур. С утра до ночи в трудах. Как она говорила при жизни, "отдохну на том свете". Наверно, наотдыхалась. Но всё равно, надо помочь...
   К приезду деда мы вместе наворотили кучу текущих дел. Завтракали всем миром - заедали горячий "кохвий" вчерашними пышками, которые напекла бабушка Паша. "Кохвий" с "какавой" готовился по одному рецепту: горсточка порошка на кастрюлю кипящего молока.
   - Кто это в нашем дворе железо свое оставил? - откушав, спросил дед.
   - Это моё! - мгновенно ответил я.
   - Твоё?! А за какие такие заслуги тебе его принесли?
   - Сказал Василию Кузьмичу, что собираюсь сделать электрическую трамбовку.
   - Васька культяпый, что со смолы, вечером его притащил, - вставила слово бабушка.
   - Тако-ое... добро на говно! - сморщив нос, проронил дед.
   "Такое" в его устах - высшая степень презрения. Оно относилось к моей задумке.
   Я ничего не сказал. Пошел собираться в школу. Что толку сотрясать воздух, если дело даже не начато? По пути, небрежно смахнул листок отрывного календаря. 25 мая, пятница. Впереди два выходных, а до "дембеля" остается ровно четыре дня.
  
   * * *
  
   Вспомнив о новом своем кредо, я протиснулся в класс перед самым звонком и с размаху уселся рядом с бабкой Филонихой. Ее аж перекосило.
   - Чё приперся? - прошипела она и с размаху атаковала меня своей мощной кормой, - пош-шел на свое место!
   Все захихикали.
   Я сдержал этот натиск, упершись ногой в соседнюю парту. Вот это трактор! Валька сейчас на целую голову выше меня, и крупнее по габаритам.
   - Че приперся? - сказал я, глядя в раскосые зеленые очи, - нравишься ты мне, потому и приперся! Рядом с тобой и сидеть приятно! Симпотная, умная и простая. И на артистку похожа, нечета задаваке Печорихе!
   В классе повисла мертвая тишина. Филониха отшатнулась. Ее изумленное личико постепенно вскрывалось красными пятнами. Как будто бы я не говорил, а с размаху бил ее по щекам. На слове "артистка" она вздернула брови и упала лицом в ладони.
   - Обидели деточку, - пропищал мой крестный отец.
   Я хотел погрозить ему кулаком, но не успел.
   - Так!!! - прогремело из поднебесья. Черной грозовой тучей над столом возвышался Илья Григорьевич.
   Захлопали крышки парт. Их обитатели стремглав вознеслись ввысь. Поднялся и я. Сидела только Валюха, она продолжала плакать.
   - Кто?!
   Директор оценил обстановку, в три шага оседлал истину. Сразу несколько классных сексотов вломили меня с потрохами. А Катька Тарасова изложила подробности в цвете: Ах, Денисов сказал, что ему Филонова нравится! Ах, он хочет сидеть с ней за одной партой! Ах, он вообще-то на другом месте сидел! Ах, плачет она потому, что Денисов сказал, что она на артистку похожа!
   - Встань! - сказал мне Илья Григорьевич. - У тебя что, другого времени не було говорить такие слова? Ну и что, что она на артистку похожа? У нас половина девчат на артисток похожи! Потому, что артист, это не только внешность, а еще и знание жизни плюс трудолюбие. В общем, как бы там ни було, ты должен сейчас извиниться и перед Валей Филоновой, и перед всем классом. Потому, что сейчас, вместо того, чтобы ставить годовые оценки, я вынужден проводить воспитательную работу.
   Да и хрен с ним! От меня не убудет.
   - Простите, - с трудом выдавил я, - ребята, девчата, Илья Григорьевич... ты, Валюха, прости. - И добавил окрепшим голосом, - только я все равно здесь буду сидеть!
   - Садись!
   Директор повеселел. Проблемные дети были все у него под контролем. Это я знал по педагогическому опыту мамы. Он, наверно, и сам не раз порывался поговорить с Филоновой, но не нашел конца, с которого можно к ней подступиться. Ведь главный принцип учителя и врача - не навреди. А я за него вскрыл этот нарыв.
   Незаметно начался урок. Оглашались результаты за четверть и в целом, за год. Тот, у кого, по мнению Небуло, оценка склонялась в сторону повышения, или наоборот, вызывался к доске, на "третейский суд". И каждый сидящий в классе, мог задать ему вопрос "на засыпку", легкость которого, зависела от личного отношения.
   Филониха успокоилась, немного повеселела. Девчоночьи слезы, что на солнце роса. Я сунул ей под локоть записку, три слова карандашом: "Пойдем завтра в кино?" Валька прочитала, подумала и написала: "Дурак". "Знаю, - ответил я, - в 11 около входа". Она отвернулась и вздернула нос.
   - Ты че, шизанулся? - спросил у меня Босяра, как только мы вышли на перемену. - Тебя ж пацаны засмеют!
   - Нет, это я пацанов засмею, когда в понедельник Валюха войдет в класс!
   Я этот ответ еще на уроке придумал. Получилось цик в цик, Славка ушел озадаченный.
  
   * * *
  
   Дома я сунул в угол портфель и, даже не пообедав, взялся за дело. Подобрал подходящий обрезок доски, углубил на шурупах шлицы и присобачил движок точно по центру. С эксцентриком не мудрил. Нашел подходящий кусок толстой алюминиевой проволоки, накрутил витками на ротор, а оба свободных конца согнул пополам, чтоб не слишком большой была амплитуда.
   Дед вернулся домой, когда я уже изолировал скрутки на проводах. Был он в сером полосатом костюме, при шляпе, ручном костыле с резиновым набалдашником и в очень дурном настроении. Я уже знал, почему. Вернее, не знал, а вспомнил, увидев в авоське россыпь рентгеновских снимков. Сегодня ему урезали инвалидность. Перевели со второй группы на третью. Как будто осколки, что вращались у него вокруг мозговой оболочки, рассосались, или вышли из головы вместе с потом.
   Он тогда очень переживал. Рассказывал бабушке о своем диалоге с руководством комиссии ВТЭК, пряча каждый свой вздох под коротким наигранным смехом: "Хэх-х!" Я тогда еще был дурачком. Мне было глубоко фиолетово все, что рассказывал дед. И лишь через месяц понял, что ему урезали пенсию на целый двадцарик. Было шестьдесят - стало сорок.
   Без меня на плечах, они бы и это осилили. Мясо и яйца кудахчут во дворе у сажка, картошка и кукуруза произрастают на десяти сотках, что ежегодно выделяет совхоз для своих бывших работников, фрукты и овощи - в огороде. А тут... стремительно взрослеющий внук, который "не жрет абы чё", на котором горит обувь, одежда и семейный бюджет.
   В общем, в дом я не стал заходить, отложил агрегат в сторону. Не в том дед сейчас настроении, чтобы чему-то радоваться. Хотел, было отправиться к смоле, на разведку, но услышал бабушкин голос:
   - Сашка, обедать! - Она тоже была не в себе.
   Этот злосчастный день я хорошо помню. Было так: не доев тарелку борща, дед сильно закашлялся, откинулся к беленой стене
  и медленно сполз со стула. Так и лежал, неловко поджав по себя ноги, большой и беспомощный. Я со своего места видел только бабушкины глаза. Они наполнялись слезами.
   - Степан! - закричала она, - Степан!!!
   Через пару минут, дед тяжело заворочался на полу, хрипло спросил "что?" и хохотнул, натянуто и натужно.
   В этом коротком смешке, я тогда еще прочитал потрясение человека, который сорвался в бездну. Мне тоже не раз доводилось, как выражаются в послеоперационных палатах, "уйти". Как же мерзко я себя чувствовал после каждого такого полета! Метался по горячей кровати, не находя себе места и умолял деловито хлопотавших врачей: "Уйдите, не мешайте мне умереть!"
   Дед в этом плане был крутым мужиком. Он не только поднялся и уселся на стул, но заставил себя доесть все, что осталось в его тарелке, и только потом завалился в кровать. Бог ты мой! Как же он любил мою бабушку! Как же она потом жила без него?!
   Если мерить рамками прошлого, жить ему остается чуть больше пяти лет. В этом огромном теле уже начинаются необратимые изменения, которые пока не видны. В отличие от меня, дед так и не смог справиться с раком, а ведь бабушка Катя живет по-прежнему рядом. Нет, надо ломать эту вероятность, отвлечь стариков от тяжелых дум и начинать прямо сейчас.
   - Дедушка, - сказал я самым просительным тоном, - можно мне рубль из копилки взять?
   Он отложил в сторону ложку:
   - Зачем?
   - Девчонку одну в кино пригласил, завтра в одиннадцать...
   И я рассказал про бабку Филониху, про ее закидоны с одеждой по причине неартистической внешности, про то, что случилось сегодня в классе.
   По мере повествования, настроение у моих стариков несколько приподнялось.
   - От сучка! - смеясь, возмутилась бабушка, - как же она крутит матерью и отцом! Спасибо б сказала за то, что родили на свет. Вожжами надо ее учить, а не в кино приглашать!
   - Хорошее дело, - одобрил дед, - рубль я тебе и сам дам, только про уроки не забывай. Что ты там за чертовину смастерил?
   - Вечером покажу.
   Этот обед закончился без эксцессов. Дед, кряхтя, полез на кровать:
   - Ты бы мне, Елена Акимовна, банки поставила. Продуло сегодня ночью, ноет в боку...
   Я мысленно перекрестился и, убрав агрегат в сарай, направился к Пимовне.
   Справа от деревянной калитки, грел свой бетонный бок круглый колодец. Я встал на железную крышку и заглянул во двор.
  Вертлявая собачонка выпрыгнула из будки и залилась лаем. Бабушка Катя в то время еще работала продавщицей в мясном отделе, но сегодня она была дома и, сидя на низком крылечке, кормила цыплят подсушенной пшенною кашей.
   - Пуль-пуль-пуль! Пули-пули-пули! - повторяла она.
   Так в наших краях подзывают кур. Литературное "цып-цып-цып" не прижилось.
   Мне почему-то казалось, что ей не составит труда увидеть во мне "новопреставленного", во временном своем воплощении, ан нет. Пимовна скользнула по мне не узнающим взглядом, вытерла руки о фартук и беззлобно прикрикнула на собачонку:
   - В будку пошел, зараза!
   - День добрый, бабушка Катя! - поздоровался я, дождавшись ее у калитки.
   - Что тебе, Сашка? - устало спросила она, - давай, говори, выварка на огне, вот-вот закипит...
   Пришлось начинать без предисловий:
   - Мне нужен рецепт лечения рака.
   Брови у бабушки Кати удивленно приподнялись:
   - Это еще зачем?
   - Дедушка у меня заболел, или вот-вот заболеет.
   - Типун на язык! - с чувством сказала Пимовна, - Смотри, накаркаешь! Приснилось тебе, али как?
   - Нет, - говорю, - не приснилось. Просто вижу, когда беру в руки "Земляничное" мыло. Так будет пахнуть дедушка, когда он умрет. Я приеду за час до похорон и его не узнаю. Гроб будет стоять в большой комнате у окна...
   - А ну-ка пошли в хату!
   Бабушка Катя схватила меня за руку и потащила во двор. По пути она сняла с огня закипевшую выварку, ошпарила руку брызгами кипятка и коротко матюгнулась.
   В стандартной саманной хате ничего, по большому счету, не изменилось со времени моего последнего посещения. Не было холодильника (тогда ни у кого не было холодильников), да не стояла в углу, за легкой перегородкой, походная койка Василия Ивановича Шевелева - героя артиллериста, с которым, лет через пять, Пимовна будет сожительствовать.
   - Садись, Сашка, к столу, - строго сказала она и откинула полотенце с широкого блюда, - ешь пирожки. Сейчас я тебе молока стаканчик налью...
   - Мне бы рецепт...
   - Ешь!
   Молоко было с легкой кислинкой, а пирожки... я сразу узнал их фирменный вкус. У каждой хозяйки свои заморочки и маленькие секреты. Даже Прасковья Акимовна, родная сестра моей бабушки, была в кулинарном плане ее антиподом. В домашней готовке, она налегала на сдобную выпечку и супы, картошка и мясо подавались на стол в жареном виде, а "хворост" всегда получался сухим и ломким. Казалось бы, одна школа, но разные направления.
  Елена Акимовна часами корпела над кастрюлей с борщом. Картошка толченка была, хоть на хлеб намазывай, сама по себе вкусная. Помнится, она добавляла в небольшую кастрюльку три яичных желтка, стакан молока и добрый кусок масла...
   - И давно ты стал видеть... такое? - спросила бабушка Катя.
   - Ровно пять дней назад, - честно признался я.
   - "Отче наш" ты, конечно, не знаешь...
   - Почему это я не знаю? Очень даже хорошо знаю!
   - Да ну? - удивилась Пимовна, - может, расскажешь?
   Последний вопрос она задала со скрытым сарказмом. Ну кто же поверит, что в нашей стране, где атеизм считался чуть ли ни официальной религией, в голову советского школьника смогут проникнуть слова из Нагорной проповеди?
   В общем, я ее скорей напугал, чем удивил. Прочел эту молитву так, как когда-то учила она. С теми же паузами, интонациями и ключевыми словами. Даже катрен о хлебе произнес на ее манер: "надсущный", а не "насущный".
   Бабушка Катя сидела, белея лицом, а услышав эти слова, встала, зажгла лампадку и трижды перекрестилась.
   - Кто ж тебя этому научил? - сурово спросила она.
   Пришлось врать:
   - Вы научили. Этой ночью мне снилось, что я приходил к вам за лекарством. А вы мне сказали, что пока я молитву не выучу, дедушке оно не поможет.
   - Дала хоть?
   - Дали. Литровую банку, накрытую крышкой. А в ней желтая маслянистая жидкость с запахом чеснока.
   - Это другое лекарство, - отмахнулась бабушка Катя. - Оно помогает от наведенной порчи, а я тебе сейчас приготовлю что-нибудь посерьезнее. Когда в твоих видениях Степан Александрович помер?
   - Через пять лет и четыре месяца. От рака лёгких.
   - Значит, точно поможет.
   Пимовна хлопотала у печки. Сыпала в банку с калиновой самогонкой какие-то снадобья, добавляла настойки из квадратных бутылок с черным стеклом.
   - А про меня... в своих снах... ты ничего больше не видел? - спросила она между делом.
   - Оно вам надо, бабушка Катя? - чуть не взмолился я, - какой интерес жить, если знаешь, когда умрешь?
   - Та-а-ак! - протянула она и подсела к столу. - Ну-ка давай, рассказывай, а то не будет тебе никакого лекарства!
   Я впервые взглянул прямо в ее глаза и произнес, чеканя каждое слово:
   - Вы ровно одну неделю не доживете до полных ста лет. Если хотите, всё расскажу в подробностях, кто вас обнаружил, кто в дом заносил, кто глаза закрывал...
   - Значит, я не в доме умру?
   - Вы, бабушка Катя, приготовитесь гнать самогон в летней кухне. А заодно затеете стирку, чтоб кипяток из выварки со змеевиком, зря не пропал. И, наверное, забудете спички. Пойдете за ними в дом, а по дороге умрете. Будете лежать на спине и удивленно смотреть в небо. Куры столпятся у вашего тела, как цыплята вокруг наседки, но ни одна из них...
   - Спасибо тебе, Сашка, - перебила меня Пимовна, - сто лет это много, столько мне и не надо. А теперь, честно скажи, откуда ты знаешь, когда у меня день рождения?
   - 1 января 1912 года. Так будет написано на кресте...
  
   Глава 6. Первые сдвиги
  
   По дороге домой я обследовал содержимое банки и, даже попробовал на язык. Зелье пахло степным покосом и по цвету напоминало "мужика с топором". Только градус намного солидней. От одной единственной капли, во рту у меня запекло, а в желудке зажглась лампочка. Нет, от такого лекарства ни один мужик не откажется!
   - Где взял? - строго спросила бабушка, лишь только я водрузил банку на стол.
   - У Пимовны. Я розетку ей починил. Это для дедушки, чтобы бок у него не болел. Столовая ложка из банки плюс стакан молока. Пить натощак. Как он?
   - Да все еще спит. Ты уж там не греми железяками, пусть как следует отдохнет.
   Я сбегал к почтовому ящику, достал свежую прессу.
   Ответным мерам СССР на размещение в ФРГ американских ракет "Ланс" там уделялось всего несколько строк. Суть сводилась к переукомплектованию ракетного арсенала, дислоцированного в
  Восточной Европе. Морально устаревшие "СС-4" и "СС-5" будут заменены на более новые.
   Ну, это уже что-то. Так их, пиндосов!
   На смоле, под погрузкой, стояли четыре машины. Казалось бы, пятница - ан, нет, все что-то в нашем городе строят. Я доставал из колодца утонувшие ведра думал о дне завтрашнем. Угостить бабку Филониху пломбиром по 18 копеек, или жирно ей будет? С одной стороны, моряк, пусть и бывший, должен держать марку, а с другой? Сорок рублей пенсии на троих. Можно, конечно прожить, если без шоковой терапии, но экономить надо. Да и шиковать я привык только на свои.
   Перед смертью, говорят, не надышишься. За оставшиеся четыре дня столько надо успеть, что голова кругом! Тем не менее, в эту минуту мне хотелось пришпорить время. Пусть или дед скорее проснется, или очередь за смолой рассосется сама собой.
   Чтобы хоть чем-то занять себя и оказаться поближе к центру событий, я решил подпушить картошку на островке. С момента моего появления в прошлом, с неба не упало ни капли дождя, и почва в рядках покрылась плотною коркой. Я выбрал тяпку себе по руке, перекинул сходню через протоку и взялся за дело.
   Плескалась река, журчала на перекатах. Радужные крылья стрекоз трепетали в зарослях ивняка. На песчаную отмель зачем-то садились пчелы. Все казалось незыблемым, настоящим. Так было, так есть и так будет всегда.
   Тяпка была немного тяжеловатой, но я еще в детстве умел работать с обеих рук, поэтому почти не устал. Мне оставалось пройти всего четыре рядка. Я настолько увлекся, что сразу и не расслышал, как кто-то меня окликает.
   - Привет, говорю, Кулибин!
   Это были мужики со смолы. Войдя по колено в воду, они смывали пот и потеки грязи метрах в трех от меня.
   - И вам не хворать! - поздоровался я, пряча тяпку между рядков.
   - Что не заходишь? - спросил дядька Петро. - Плитку делать, еще не передумал?
   Нет, кое в чем я все-таки изменился в худшую сторону. Куда-то исчезла сдержанная немногословность солидного человека. Сквозь поры моей души проступил хвастливый пацан. Я выложил в подробностях все о действующей модели электротрамбовки: где взял, что сделал, как подключил. Не упустил даже то, что дедушка спит и поэтому я ее еще не успел испытать.
   - Неси, - прервал мои словеса Василий Кузьмич, - покумекаем вместе.
   Я пулей понесся к сараю, забыв про еще не окученную картошку.
   Бабушка стояла возле колодца, разговаривала с сестрой. Она ловко поймала меня на ходу, заправила рубашку в штаны и строго спросила:
   - Ты тяпку мою не видел?
   - Там она, на островке, - скороговоркой выпалил я пританцовывая от нетерпения.
   - Пойди, принеси!
   В общем, когда я пришел к сторожке, мужики уже переоделись и готовились принять на грудь. Вареные яйца, сало, черный хлеб и молодой чеснок были разложены по тарелкам. В ведре, с холодной водой, ожидали звездной минуты две бутылки "Портвейна" по рубль семнадцать.
   Нет, сейчас так не пьют. Верней, не сейчас, а... ну, в общем, вы поняли. На те же рубль семнадцать можно было нажраться вусмерть. Бутылка хорошего самогона стоила пятьдесят копеек, домашнее вино - максимум, тридцать. Да только статус рабочего человека не позволял мелочиться. Пили "покупное" вино не для того, чтобы покуражиться или пустить пыль кому-то в глаза, а просто из самоуважения. И пойло было другим, и люди.
   - А вот и Кулибин, - констатировал дядя Вася, - быстро же ты! Правда, что ли, собрал? Ну-ка, Васильевич, тащи переноску. Сейчас испытаем - будет чего обмыть.
   Петро отложил в сторону нож, которым только что очищал от соли шмат сала, вытер его об газету и осмотрел конструкцию.
   - Шурупы могут не выдержать, - сказал он с сомнением в голосе и придавил комара. - Это у тебя что, эксцентрик такой? Сорвет, к чертовой матери! Ты бы его эпоксидкой залил, что ли?
   Ворча и почесываясь, он проверил соединение и стал выбирать место, которое можно утрамбовать. Вся грузовая площадка была залита смолой, и единственный кусочек сравнительно чистой земли, до которого дотянулась его переноска, был под чумазой, приземистой яблонькой.
   Мой аппарат затрещал, и стал деловито постукивать. На поверхности почвы проступила лужица влаги.
   - Ни себе хрена! - удивился Культя, - это сколько же надо ручною трамбовкой землю охаживать, чтобы дойти до воды!
   - Слабовато! - сказал Петро и стал сматывать провода. - Бут под фундамент эта хреновина ни за что не протопчет, посади ты ее хоть на чугун. Сантиметров пятнадцать песка - это да, в самый раз. Только Кулибин все равно молодец. Ты свой вчерашний чертеж еще не скурил? - он повернулся в мою сторону и весело подмигнул.
   - Нет, - пропищал я.
   - Вот и отлично. Тащи-ка его скорее сюда.
   Я вернулся через пару минут. Протянул тетрадный листок с эскизом и чертежами. Петр Васильевич внимательно его осмотрел, как будто бы раньше не видел, кое-что уточнил:
   - Это что за хреновины в месте крепления ручки?
   - Сайлентблоки от "Москвича". Ну, втулки такие, резиновые, чтоб не сушило руки.
   - А колеса зачем?
   - С места на место переезжать.
   - Лишнее... колеса здесь не нужны. Они усложняют конструкцию и будут ломаться в первую очередь. Проще плиту с двух сторон закруглить.
   - Можно и так, - согласился я.
   - Нет, ты видишь, Кузьмич, - вдруг засмеялся Петро, - какой толковый пацан? "Можно и так", говорит!
   Что-то, наверное, с этой фразой было у них связано.
   Мужики беззлобно захохотали. В другое время, я бы обиделся и ушел. Сейчас же терпеливо ждал, хотя, честно сказать, не знал, куда себя деть. Сам виноват. Нужно было им отвечать с поправкой на возраст.
   Вечерело. Шальной ветерок бережно перебирал гроздья зеленой глючины. На деревянном столбе истошно орала горлица: "Че-куш-ку! Че-куш-ку!"
   Увидев, что я заскучал, дядя Вася тряхнул меня за плечо:
   - Не обижайся, Кулибин. Просто Семен Михайлович, начальник грузового участка, тоже всегда говорит, "можно и так".
   - Надумаешь делать плитку, - сказал, отсмеявшись, Петро, - про мыло забудь. Это дело такое: с концентрацией не угадаешь - все прахом пойдет. Немцы, в таких случаях, добавляют в раствор кровь. Специально привозят с бойни. Так что, будет бабка цыпленка рубать, ты не зевай. На наше оцинкованное ведро - четыре-пять капель. И не надо армировать.
   Я ушел с пустыми руками. Трамбовку с эскизом Петр Васильевич придержал у себя. Сказал, что "надо мараковать". Я не мог предсказать его дальнейшие планы. Для меня этот человек был загадкой. Память о детстве хранит все, а он почему-то в ней не удержался. Наверное, близко не сталкивались. Не было в нем ни ярких примет, ни внешней харизмы. Не привлек он мальчишеского внимания.
   Бабушка ковырялась на островке. Сквозь заросли ивняка, мелькал ее белый платок. Я перешел через речушку вброд, на всякий случай, спросил:
   - Ба, а вот дядя Петя, он кто такой? Почему я его раньше не замечал?
   - Петька то? Оттого и не замечал, что он из Москвы недавно вернулся. На заработки ездил, за длинным рублем. Это кум Василия Кузьмича. Он на смоле давно, но больше наездами.
   Она уже подпушила оставшиеся четыре рядка и теперь собирала в кучку, срезанные мной кустики молочая. Это, конечно, сорняк, но куры любят его на драку. Больше, чем коты валерьянку.
   Я хотел еще что-то спросить, но бабушка перебила:
   - Иди, там тебе дед приготовил работу.
   Во дворе меня ожидали два ведра кукурузы в початках и четыре снопа проса. Ну да, впереди воскресенье, базарный день. Деду нужно успеть навязать веников. Сам он сидел у входа в сарай и готовил лозу. Каждый побег вербы нужно было расщепить надвое, выбрать ножом сердцевину и запарить в ведре с кипятком. Только тогда вязки на ручках обретут благородный коричневый цвет, а сам веник будет похож на тот, что рисуют художники в своих иллюстрациях к сказкам.
   Я в таких случаях не заморачивался. Провязывал ручку белой полипропиленовой нитью. Вид, понятное дело, не тот, но на качестве это не сказывалось. Главное - скорость. Вязать приходилось в количествах, приближенных к промышленным. Семь КАМАЗов сырья с гектара - это вам не хухры-мухры.
   Была у меня приспособа и для очистки семян с веничья - полый большой барабан, с наваренными на поверхность гвоздями, кусками прутка и прочим железным хламом, сидящий на электрическом двигателе. Я включал его в сеть, семена, под своей тяжестью, ложились на барабан и, соприкасаясь с ребристой поверхностью, разлетались в разные стороны. К концу рабочего дня, по двору было трудно ходить. Ноги вязли в густом, красно-коричневом слое. Вечером приезжал знакомый мужик, и выгребал все под метелку. Он разводил бройлеров в подвале своего дома и тоже "ковал железо, пока горячо" - вдруг, передумаю? Ведь никто, кроме меня, не дал бы ему и ведра бесплатного корма.
   Дед работал еще по старинке: в основе - железная полоса из проволоки-катанки, на брезентовом ремешке - деревянная ручка, с пробитой понизу точно такой же проволокой. Вставил в раскрытый зев пару метелок, придавил, потянул на себя.
   Я делал эту тупую работу, и вспоминал о будущем. Был в моей жизни долгий период, когда только веники и помогли выжить.
  
   * * *
  
   Лет через тридцать пять, меня научит этому ремеслу дедушка Ваня, мой родственник и сосед, после смерти бабушки Паши, оставшийся бобылем. На зиму он уезжал к дочери в Сочи. Запирал изнутри все двери, прыгал через забор и на вокзал. И в восемьдесят лет прыгал, и в девяносто, и в девяносто пять.
   Возвращался он в конце марта. Забирал у меня своего Шарика, помесь дворняжки с болонкой и начинал зарабатывать деньги. Кормился от земли. Для начала выкапывал в огороде луковицы тюльпанов, собирал в пучки молодой укроп, доставал с чердака пару веников прошлогоднего урожая, грузил в тачку и отвозил на базар. Случая не было, чтоб не продал. Там тоже не зевал. Увидит косу без ручки, купит за пять рублей, дома "сгандыбачит" косьё, на следующий день продаст за червонец. Что только ни выпускала его домашняя мастерская! Ручки для топоров и напильников, приспособы для кос и граблей, кисточки разных модицикаций для побелки и для покраски, посылочные ящики из фанеры, веники, растительное масло. Ну да, вы не ослышались, растительное масло.
   Водил дедушка Ваня дружбу с директором маслозавода и ежегодно, в качестве благотворительной помощи ветеранам войны,
  получал от него машину отходов - семечковой шелухи. Ко двору подъезжал самосвал, мечта оккупанта, и вываливал кучу добра возле его калитки. Не ему одному привозил, а всем ветеранам и работникам МЭЗа, имевшим приусадебные участки. Это идеальное, экологически чистое удобрение. Разбросаешь слоем по огороду, за зиму отходы перегниют, и земля обретает плодородие целины.
   Получали то помощь многие, но не каждый имел хозяйскую жилку. Иван Прокопьевич лучше других знал, что наряду с шелухой, мелкими камешками кусочками листвы и будыльев, конвейер отбраковывает и, сросшиеся между собой, "обоймы" из крупных семечек. Он пропускал сырье через несколько разнокалиберных сит, провеивал его на ветру и добывал в итоге, два с половиной мешка полноценной ядреной семечки. Потом он сдавал добычу на частную маслобойню в обмен на молочную флягу ароматного масла и полмешка жирной макухи. Какую-то часть хабара дед оставлял себе, остальное шло на продажу.
   С нее, с этой странной дружбы пенсионера с директором крупного предприятия, и началась моя смычка с землей.
   Была мечта у Ивана Прокопьевича посадить гектар веников. Он лелеял её все девяносто семь с половиной лет, что были ему отпущены на грешной земле. Не срослось у него. Не было в те времена столько бесхозных земель. И решил он тогда хоть посмотреть, как выглядит этот гектар со стороны. Уболтал, короче, дедушка Ваня директора МЭЗа на авантюру. Посидел тот с карандашом, прикинул все риски, возможную выгоду и сдался.
  Из-под каждой колонки цифр перла рентабельность.
   С деньгами у меня было в то время никак, хоть пахал я на трех
  работах. Газета была на грани банкротства. Учредитель изъял денежки за подписку и приказал долго жить. Приходилось мотаться по городу, но в поисках не материала, а спонсоров. На телевидении, денег почти не платили, как, впрочем, и в управлении культуры. Ничего, кроме престижа, мои должности не приносили. Я уже начал подумывать, не вернуться ли мне к ремонту автомобилей, но вечером пришел дед Иван и потребовал помощи. Мол, надо вязать
  веники. Он никогда ничего не просил. Всегда говорил "надо!"
   - Я ж не умею, дедушка Ваня!
   - Ничего, набирать будешь. А как, я покажу. Дело срочное,
  каждый день на счету.
   Надо так надо. Плюнул я на производственные дела, мы сели на велосипеды и, где-то к семи утра, были на территории МЭЗа.
  Там уже собрались несколько вольных старателей, выбирали удобное место, прилаживали станки.
   Мы с дедом расположились около тракторной тележки, сходили в гараж за сырьем, принесли по охапке.
   - Вязать будем до обеда, - сказал мой наставник, - четыре веника в склад, пятый - наш. Поэтому работаем быстро. Смотри и запоминай: прутья нужно равнять в ладони. Сначала клади мелочь, около семи штук, потом обложи их по кругу крупной метелкой. Заготовка будет готова, если метущую часть уже невозможно удерживать в жмене. Передавай ее мне, понял?
   И дело пошло почти без простоев. Нет, лично я мог позволить себе выкурить сигаретку-другую, но на общем процессе это не сказывалось. Пока набирался третий пучок, дед Иван надрезал с одной стороны первые два, соединил их между собой и начал формировать ручку.
   Станок для вязания веников представляет собой длинный кусок сыромятной кожи с деревянной педалью внизу. Обхватил заготовку петлей - ногой придавил - провязал. В принципе, ничего сложного, если иметь в руках и ногах чувство меры. Ну и кроме того, есть в каждом ремесле свои подводные камни. Их постигаешь только в рабочем процессе, исподволь. Ручка должна быть удобной в обхвате, но сгонять ее толщину нужно не пожарными темпами, а ступенчато, поэтапно, с присутствием головного мозга, удаляя из будущей середины не более трех прутков. Вязка должна не врезываться в ручку, не болтаться на ней, а надежно обхватывать и, даже, слегка пружинить. Идеальный вариант для нее ивовый прут. Но если работаешь на хозяина, это уже извращение. Все остальное для избранных. Веник нужно запарить, замочить в соленой воде, чтобы гнулся на круг с любой стороны и служил не недели, а годы.
   Все это я освоил потом, а тогда, в первый рабочий день, всего лишь, нахватался верхушек.
   - Хватит! - сказал дед, когда я набрал очередную жменю сырья. - Теперь становись на вязку, а я начну прошивать.
   Он, как оказалось, не только работал, но и вел точный подсчет тому, что уже сделано. А если копнуть глубже, воплощал в жизнь норматив, просчитанный им заранее, с учетом производственной мощности нашей бригады. Даже запасная игла и вторые ручные тисочки нашлись в его брезентовой сумке. И я тоже сел за прошивку, когда довязал и обрезал последнюю ручку.
   Дед все рассчитал правильно. За пятнадцать минут до обеда, мы предъявили кладовщику ровно полсотни веников. Сорок из них отдали ему, остальные забрали домой.
   Работы на МЭЗе хватило на пять дней. Мы брали свою норму и уходили. Остальные бригады вязали до вечера, поэтому сырье так быстро закончилось.
   Я, честно сказать, на оплату труда не претендовал. Какие могут быть деньги за помощь? Но вечером воскресного дня, снова пришел дед и сказал, что надо вязать, что материал "тяжелый" и один он не справится. Прощаясь, спросил:
   - Тебе деньги сейчас, или потом, кучкой?
   Да сколько там, - думаю, - тех денег! Сказал, что потом.
   В понедельник с утра я отметился на своих работах, выслушал несколько невыразительных "фэ", получил триста рублей суммарной зарплаты, а когда вернулся домой, не смог подойти ко двору. От калитки до владений деда Ивана все пространство было забито развалами веничья. Его даже не собрали в снопы, потому, что это был неликвид, сырье, от которого отказались вязальщики.
  То, что обычно называют метелками, было самых уродливых форм - скручено, вывернуто, заломлено.
   Глядя на мою унылую рожу, дед успокоил:
   - Тут делов-то на один чих! Кое-что придется замачивать. Остальное запхаем силком!
   В общем, сладили мы и с этой напастью. Вот тогда-то я и постиг изнутри высший пилотаж мастерства. На мой просвещенный взгляд, веники получились не очень красивыми, но зато не мели, а пели.
   Дней через пять, Иван Прокопьевич притащил деньги. Их было много, целых две с половиной тысячи. Насладившись моим изумлением, он убил меня наповал:
   - Остальные отдадут завтра. Вечером принесу.
   В общем так, за неполные две недели моей помощи деду, я получил больше, чем за год пахоты на трех уважаемых должностях.
  Можно было ехать за матерью.
   Ее увезли в "психушку" две недели назад. Я в это время находился в командировке, освещал ход демократических выборов в одной из отдаленных станиц. Мамка уперла на островок телевизор и холодильник, стулья и стол, обложила все это своей одеждой, облила соляркой и запалила. Что там рвануло? - не знаю. То ли кинескоп в телевизоре, то ли фреон в холодильнике. Слава богу, она к тому времени ушла с островка, отлучилась за новой порцией горючего материала. Когда ее "накрывало", а это случалось осенью и весной, в период беспрестанных дождей, в ее тело вселялась такая силища, что просто диву даешься.
   Кто-то из соседей позвонил брату. Тот прислал на место событий скорую помощь с нарядом милиции и мамку определили в закрытый стационар станицы Удобной, больше напоминавший тюрьму.
   Я приехал туда с Серегой Журбенко, на, тогда еще, новенькой "Ниве". "Заключенные" гуляли по двору, окруженному сеткой рабицей метров пяти высотой. Все были в казенных пижамах мышиного цвета. Какая-то лихая бабуся, по виду "смотрящая", сначала стрельнула у меня закурить, а потом выцыганила всю пачку.
   Минут через десять вывели мать. Она была потухшая и худая, стрижена на лысо. В застывших глазах застыло смирение и покорность. И тогда я поклялся себе, что б ни случилось, какие бы коленца она не выкидывала, ни в какой "лечебный" стационар я больше ее не отдам.
   На придорожном рынке я купил ей конфет, пирожков и сладкой воды. Она ела и плакала, а я думал о том, что за матерью нужен постоянный догляд, что с моей собачьей работой я все реже бываю дома, что веники, если сеять их не меньше гектара, позволят убить сразу двух зайцев. В идеале бы было привести в дом нормальную бабу. Да только какая ж нормальная баба согласится войти в дом, где живет такая свекровь?
   В конце октября дедушка Ваня стал усиленно продавать свою половину дома. Он делал это и раньше, чисто из спортивного интереса, чтобы поторговаться. А тут... дело дошло до серьезного. Из Сочи приехала тетя Лида. Я, как "первый покупатель", был поставлен в известность, что дом будет "типа продан", что здесь будет жить младшая сестра её мужа. Типа, в смысле того, что деньги поступят на счет, но для широкой общественности она ничего не купила, а будет типа досматривать деда.
   Никаких претензий, ни финансовых, ни моральных, я не имел.
  Той же зимой прикатила из Казахстана фифа в темных очках, вдова профессора и бывший директор ювелирного магазина. При знакомстве со мной, с ее "фамильного" носа упали очки:
   - Да?! Это наш родственник?!
   Это была кулёма чистой воды. Всю зиму она занималась херней: резала на тонкие полосы рулон туалетной бумаги, а потом, через равные промежутки, наклеивала на них семена морковки. Завела себе большую собаку, породистого кавказца. Держала его на привязи, не выводила гулять и каждый день била за то, что он "срет во дворе". Когда пёс первый раз огрызнулся, наняла соседских бомжей, и они закололи его на мясо. В огороде и комнатах развела такой срач, что муж тети Лиды, родной ее брат, приехавший навестить сестру, предпочел ночевать в машине.
   Когда по весне дед Иван приехал из Сочи, конкретно забастовал:
   - Нет! В этом доме я жить не буду!
   Пришлось тете Лиде покупать ему веселую, аккуратную хатку в одной из окрестных станиц. К хатке прилагался огромный, по нашим меркам, участок земли. Старик снова расцвел и постепенно довел свои плантации сорго до половины гектара. Как у него было со сбытом? - этого я не знаю. Но рынок, он и в Африке рынок, и никто лучше деда Ивана не умел договариваться.
   Пару раз он приезжал ко мне, такой же порывистый, сухой и поджарый. В свою половину даже не заходил. Сидел на кухне, пил чай, придирчиво рассматривал веники, произведенные мной, делал мелкие замечания.
   - Эх, пожить бы еще! - говорил он, прощаясь, - интересно было б узнать, чем все это дело закончится?
   Под "всем этим делом", он имел в виду нашу страну.
   Страшная цифра сто, к которой он подбирался вплотную, убивала его морально. Он готовился к ней, как к рубикону, через который не перешагнуть. На мой беспристрастный взгляд, с его образом жизни, лет двадцать сверх нормы, он бы запросто протянул. И убила его не смерть, а постоянные мысли о смерти. Это случилось, когда дал дружные всходы мой первый личный гектар...
  
   * * *
  
   Я чистил дедово веничье и непроизвольно раскладывал его на три кучки: мелочь, средний размер, "крупняк". Сырье было так себе. Все лучшее выбрано еще осенью, когда покупателю есть из чего выбирать. Сейчас же и это отлетит по рублю. До нового урожая еще далеко. Товар деда Степана тоже никогда не залеживался, хоть бывал он на рынке редко, исключительно с вениками. Это у меня были вечные проблемы со сбытом. Сдавал одному барыге за полцены. Зато оптом, в любое время и без пропарки.
   До ужина я успел выполнить поручение. Кукуруза была порушена, перемолота ручной мельницей и высыпана в ведро.
  Рабочее место подметено. Дед вынул из кошелька мятый рубль, добавил немного мелочи:
   - На, купишь невесте мороженое.
   За столом бабушка не могла нахвалиться, "какая я" у неё "вумница" и как хорошо подпушил картошку. Дед молчал и довольно хмыкал. А мне почему-то подумалось, что тому, кто придет на моё место, будет несладко. Слишком уж высоко я задрал для него планку.
   Работа по дому не заканчивалась никогда. Из нее вычленялось самое неотложное, остальное переносилось на завтра. Дел еще было много: полить огород, опрыскать виноград от вредителей, прополоть наш участок "в поле", где после минувших дождей все заросло осотом, сурепкой и ползучим пыреем, еще - навязать веников, вывезти их на базар, продать, если повезет. И это с учетом того, что завтра к одиннадцати я собираюсь в кино, а в воскресенье с утра, у деда дневная смена. Нужно просить отгул.
   Текущие планы всегда обсуждалось за чаем. Справедливости ради, стоит сказать, что меня, как работника, не брали в расчет. В нашем небольшом коллективе, я в то время считался отстающим звеном. "В поле" меня брали скорей для того, чтобы был на глазах и вовремя пообедал. Дед обрабатывал три рядка за прогон, бабушка два, а я и с одним не мог угнаться за ними. В сорняках совершенно не разбирался. Поминутно спрашивал, что рубить, а что оставлять? А когда припекало солнце, начинал потеть и чесаться. Через каждые двадцать минут, ходил к роднику за водой, которую сам же и выпивал.
   На домашних "летучках" я обычно молчал. Поэтому дед несказанно удивился, услышав мое предложение:
   - А давай, мы сейчас с бабушкой начнем поливать огород, а ты - опрыскивать виноград. Я буду перетаскивать шланги, качать для тебя насос. Глядишь, до темноты и управимся.
   Наверное, мои старики разобрались бы и "без сопливых". Во всяком случае, огород бы точно полили. Но что-то заставило их поверить в этот порыв, искреннее желание помочь.
   Я летал как на крыльях, старался поспеть везде. Прыгал на насос всем своим телом, пока ручка не начинала держать меня на весу. Сколько во мне сейчас? - килограмм тридцать пять? Ничего, подрастем. Скоро приедет мама и, будущей весной, отвезет меня в Армавир, вырезать гланды. Я сразу пойду в рост и быстренько наверстаю упущенное. А уже к середине лета на плечо мое ляжет первый мешок цемента.
   Когда мы пошабашили, было еще светло. Из потаенных мест вылетели летучие мыши. Напоенная почва делилась с ними прохладой. Я проложил шланг к молодой раскидистой груше. Деревце встрепенулось и откликнулось благодарною дрожью.
  
   Глава 7. Бес в ребро
  
   Без десяти одиннадцать я уже заходил в фойе единственного в городе кинотеатра "Родина". Стоял он, как и положено в наших краях, на улице Красной. Клубов, домов культуры, где тоже крутили фильмы, было у нас навалом. А вот кинотеатр всего один "В кино" приглашали только сюда.
   Его сожгут в конце девяностых два брата, два лихих бизнесмена, чтобы освободить ходовое место для своего киоска "Табак". Только где-то в их бизнес-плане случится просчет. Обоих завалит потом из охотничьего ружья бывший муж их младшей сестры, которого оскорбленные братья старательно сживали со света. Он сделает это прилюдно, в разгар торгового дня, на центральном продовольственном рынке, умудрившись больше ни в кого не попасть. Блаженны те, кто не знает свою судьбу.
   Долго еще будут мозолить глаз закопченные стены, стыдливо задрапированные рекламой. Потом их снесут и на скорбном месте
  разобьют нечто вроде садика дзен, а читатели нашей газеты все еще будут задаваться вопросом: "Когда восстановят?" Пришлось отвечать, что когда будет восстановлена наша Родина, будет восстановлен и кинотеатр с "одноименным названием".
   Примерно в это же время, но в прошлой своей жизни я был в этом фойе. Только купил один билет, а не два. Фильм был тот же самый, "Неуловимые мстители". Даже фотки рекламного стенда не отличались от оригинала. Яшка цыган с ножом, в позе завзятого бандюка. Я тогда, помнится, думал, что это отрицательный персонаж.
   Сеанс был на одиннадцать - десять. В то, что Валька не опоздает, мне почему-то не верилось. Время лениво текло, карало предполуденным зноем. Потенциальные зрители спасались от жары
  под матерчатыми навесами, раскинутыми в месте постоянной стоянки большой желтой бочки-прицепа с лаконичной надписью "Пиво". К своему удивлению, я увидел там Петра со смолы в компании какого-то невзрачного работяги. Они деловито сдували пену из рифленых стеклянных кружек и о чем-то оживленно беседовали.
   Дядя Петя выглядел боссом. Был он в бежевых наглаженных брюках и белой рубашке навыпуск.
   По другую сторону бочки смаковала свое пивко дурочка Рая - наша местная достопримечательность, тогда еще моложавая тетка с габаритами шпалоукладчицы. Она была типа юродивой. Ходила всегда в сатиновых шароварах и цветастой мужской рубашке с засученными выше локтей рукавами. Рая всегда бесплатно ходила в кино. Ее законное кресло в зрительном зале никто, на моей памяти, не занимал. Да и кассиры никогда не продавали билет на седьмое место в первом ряду. Еще Рая бесплатно ездила на автобусах, даже междугородних. А вот за пиво, водку и папиросы платила всегда. Был в ее слабоумии такой непонятный пункт. Развлекалась "достопримечательность" тоже всегда одинаково. Встретит вальяжную семейную пару и давай приставать к мужику: "Что ж ты, подлец, обещал жениться и обманул?!" От Раи можно было спастись только бегством.
   Вальку Филонову я заметил случайно. Почувствовал спиной ее настороженный взгляд. Она стояла у ящика тетки мороженщицы, и жрала, падла, пломбир. Если бы не эти глаза, я бы нипочем ее не узнал. Пышные желтые волосы обрели, наконец, свободу и были пущены с плеч в вольный полет. И как она умудрялась их заплетать в два куцых мышиных хвоста?! Разительные перемены произошли и в Валькином гардеробе: синее, расклешенное платьице до колен, белая блуза с кружевными манжетами и круглым воротничком. Под ней откровенно просматривался бюстгальтер. Но что самое интересное, кое-где по ее личику фрагментарно пробежалась косметика. Вот тебе и бабка Филониха!
   Валька держала пломбир аккуратно, двумя пальчиками. Но так, чтобы я сразу увидел, белое металлическое колечко с синим граненым камушком. Естественно я к ней подошел, хотел протянуть руку, но, поняв двусмысленность жеста, спрятал ее за спину и покраснел.
   - Что, хочешь мороженого? - ехидно спросила она.
   - Не хочу, - отозвался я. - Слопал уже две порции, пока тебя дожидался. Пошли, что ли? Скоро первый звонок, в зал уже запускают.
   - Пойду, если скажешь, зачем ты меня пригласил?
   Вот дура! Хотела загнать в тупик старого ловеласа! Я мог бы повесить ей на уши четыре тонны лапши, но, подумав, решил отпускать только скрытые комплименты. Целомудренность отношений превыше всего.
   - Зачем пригласил? - переспросил я и сделал пристрелочный выстрел, - а затем, чтобы ты хоть что-нибудь сделала для меня. Хотя бы пришла.
   Валька прожевала услышанное, наконец, проглотила и опять разродилась вопросом:
   - Почему ты сказал, что я на артистку похожа?
   - А на кого же еще?! - я тупо посмотрел на нее и, даже, пожал плечами, всем своим обликом говоря: "Дура, что ли?! Не понимаешь?"
   Филониха промолчала. И я понял, что "зачтено".
   - И что же во мне такого вот, артистического? - жалобно спросила она.
   - Потом расскажу, - я схватил ее за руку и потащил в фойе, - пошли, а то опоздаем!
   И она снисходительно затопала позади.
   Мы пробирались к своим местам в полностью заполненном зале. Приходилось протискиваться в узком пространстве между людскими коленями и спинками предыдущего ряда, поминутно бормоча "Извините!"
   Услышав шевеление за спиной, дурочка Рая встала, окинула зал внимательным взглядом и сказала, засучив рукава:
   - Встаньте, падлы! Королева идет!
   Это было, наверное, самое-самое. То, что запомнится Вальке надолго, может быть, на всю жизнь, - думал я, осторожно посматривая на ее силуэт. - Фильм можно пересмотреть, оживить в душе былые эмоции. Но не будет уже сотен людских взглядов, направленных на тебя.
   Нет, "Неуловимые" ей точно понравились. Во всяком случае, Валька смеялась искренне и расковано. Я тоже постепенно увлекся, вжился в сюжет. Все, вроде бы, знаю даже судьбы артистов. А вот атмосфера зала порождала какую-то новизну восприятия, держала меня в кулаке до самого последнего титра. Общее "Ах!" отдавалось в душе, как свое собственное. Настоящие фильмы не умирают. Их передают по наследству следующим поколениям.
   Час пролетел незаметно. Нас подхватила людская волна и вынесла из кинотеатра. Я цепко держал "королеву" за руку, чтобы не потерять. Мы перебрались на другую сторону улицы, где Валька опять стала приставать со своими глупостями:
   - Так что же во мне артистического?
   Кому что, а барыне - зонтик!
   - Глаза, - сказал я, - твои глаза. Ты можешь молчать, они все за тебя скажут. В театральном училище такому не учат. Это природное. Оно или есть - или нет. А еще губы. Целовал бы такие
  всю жизнь, да еще не умею.
   Уже и не помню, когда я в последний раз так вдохновенно врал.
   - Да?! - неизвестно чему удивилась моя королева, - И что же мои глаза тебе сейчас говорят?
   - Они сожалеют, - подумав, ответил я, - что только один пацан внимание на них обратил. Да и тот маленький и невзрачный, но ты...
   - Ой! Мой автобус! - неожиданно всполошилась Валюха.
   Я замолчал, сбитый с толку и с мысли, а она чмокнула меня в щеку и упорхнула в сторону остановки. Вот падла! Не поймешь этих баб.
   Гнаться за ней я, понятное дело, не стал. Не стариковское это дело, да и ноги не шли. Щеки горели. Что интересно, обе. Люди обтекали меня с обеих сторон, толкали локтями, а я ничего не чувствовал. Стоял, как стамуха в судоходном ледовом канале и улыбался. Ох, черт побери, как хотелось тряхнуть стариной!
   Я нес ее поцелуй до самого дома. Обратный путь пролегал по "вражеской" территории. Но никто из пацанов не остановил, не сказал "дай двадцать копеек", не потребовал закурить, чтобы потом набить морду. Можно сказать, и тут повезло.
  
   * * *
  
   Дед закончил уже пропаривать веники, выставил их сушиться: вдоль забора, на ручки, метелками вверх. Хорошо, что у нас только одни соседи и те родственники. А вот Ивану Прокопьевичу в этом плане не повезло. Его участок граничил забором с домовладением Пимовны. И этим все сказано.
   Есть такая примета в кубанских станицах, если веник поставить у двери, метелкой вверх, то ни одна ведьма в дом не войдет. А если она уже находится в доме, то ни за что не выйдет. Вот тут-то, можно смело брать ее за хипок и требовать от нее всё, на что колдунья способна: чтобы порча и сглаз обходили семью стороной, чтобы корова доилась на зависть соседям, чтобы дочь вышла замуж за богатого и непьющего мужика.
   Екатерина Пимовна считала себя православной, народной целительницей. Она посещала церковь, соблюдала посты. Поэтому ей были обидны намеки даже в виде одинокого веника, стоящего вверх ногами. А тут сразу полсотни. Нет, это уже неспроста!
   Проснешься, бывало, еще до рассвета, выйдешь в деревянный сортир по малой нужде, глядь, а вдоль соседской ограды свечка плывет в воздухе, и голос бабушки Кати: "...и остави нам долги наша..." Тут и ежу понятно: быть нынешним днем большому скандалу. Ох, и любила Пимовна поругаться с соседями! Особенно, когда выпьет. Пила она редко, но так, чтобы все знали. Когда никого не встретит на улице, отвязывалась на меня.
   Ремонтирую как-то калитку, ведущую на островок, столб опорный меняю. И тут она:
   - Что, чернокнижник, все копаешь, колдуешь?!
   После смерти дедушки Вани, я у нее стал "чернокнижником".
   Ну, я-то бабушку Катю знаю лучше других. Надо, думаю, подыграть:
   - Ах, ты ж, - говорю, - старая сука! Да я тебе этот столб в могилу вобью!
   Поорала она, покуражилась, отвела душу и была такова. Разыграли мы с ней, короче, спектакль. Через двадцать минут приходит:
   - Сашка, пошли вмажем!
   А почему бы не вмазать? Из тех, кто жил на нашей улице, когда я ходил в школу, трое нас всего и осталось: я, она и бабушка Зоя - вдова дядьки Ваньки Погребняка. Кто помер, кто уехал из города, кто перебрался в другой район, где вода нашей речушки по весне хату не заливает.
   Нет, чтобы там не болтали соседи, а хорошая была бабушка Катя! Штучный товар, истинная казачка, сейчас таких не бывает.
  Это ведь, на моих глазах сын ее Лёшка, женился. До сих пор вспоминаю, не история - песня про настоящую женскую солидарность.
   Дело было давно. Если мерить нынешним временем, на будущий год, по весне. Лёха тогда институт закончил, уехал строить дороги, неделями пропадал.
   Сижу я на тутовом дереве, возле ее двора, живот набиваю. Смотрю, девушка молодая в калитку стучит, бабушку Катю зовет. Простенько одета, по-деревенски.
   - Здесь, - спрашивает, - Лёша живет, высокий такой, кудрявый, красивый?
   - Здесь, - отвечает Пимовна, - это мой сын. А ты по какому вопросу?
   - Беременна я от него...
   Ну, себе думаю, попала деваха, как кур в ощип! Сейчас ей будет рассказано, кто она есть и прочему маме и папе не надо было этого делать.
   Только ошибся я. Бабушка Катя, вдруг, всплеснула руками и почему-то заплакала. Обнимает девчонку, целует:
   - Да ты ж моя доченька! Да ты ж моя милая! Да пойдем же скорее в хату! Да пошел ты, проклятый! - и кобелька калошей под зад, чтобы в будку шел, не путался под ногами.
   А будущая сноха... та и сама не верит, что встречают ее, как родную. Конфузится, ждет подвоха. Идет, как сапер по минному полю.
   Притих я на нижней ветке, будто застигнутый на чем-то постыдном. Мне сквозь окошко все видно, как в телевизоре. И стол, и красное место, на которое девчонка присела. Екатерина Пимовна вокруг нее увивается: на стол накрывает, тащит наряды из сундука, шкатулку с серьгами и бусами...
   Душой чую, нехорошо чужую жизнь препарировать. Надо тикать. Только подобрался к стволу, бабушка Катя во двор вылетает, да бегом во времянку. Тут же назад, тащит в руках две трехлитровые банки с солеными огурцами и помидорами. Я, было дело, с дерева, она к колодцу с ведром, а сама плачет.
   Все, - думаю, - попал! Но тут, слава богу, Леха нарисовался в самом начале проулка.
   - Мамашка! - кричит, - я премию получил!
   Идет, стало быть, Леха с портфельчиком, в бежевом костюмчике с искоркой, в туфельках "Нариман", что у нас в КБО шьют. Ну, еще бы - начальник участка!
   Увидала его "мамашка", уронила ведро в колодец, спиной передернула и во двор. Схватила поганый веник, которым сметала куриные говны, сын только в калитку - она его, этим веником, в харю:
   - Ах, ты ж кобелюка проклятый, подлец, сукин сын! Женись, падла! Сей же час собирайся в ЗАГС, или в хату ко мне ни ногой! У меня теперь дочка есть. Будем с ней моих внучек кохать.
   И точно! Принесла Лешке Любаха двух девчонок близняшек. Так в одночасье закончилась его холостая жизнь.
  
   * * *
  
   Нещадно палило солнце. Дед ушел на работу, просить отгул. Бабушка в тени виноградника ощипывала цыпленка. Я пообедал, походил по двору, не зная, куда себя деть. От нечего делать, налил в банку солярки и стал отмывать от смолы лист нержавейки. За этим делом меня и застукал Витька Григорьев. "Поуркал", поздоровался и спросил:
   - Ты че на улицу не выходишь?
   - И пра, - вставила слово бабушка, - сходили бы вы на речку, ополоснулись.
   - Ладно, погнали...
   Тропинка петляла вдоль плетней и штакетников, тополей и плодовых деревьев. Там вишню сорвешь на ходу, там яблоко. Не вскапывали еще придомовые участки, не сажали картошку на уличных огородиках.
   - Ты чо, в Филониху врюхался? - спросил, между делом, Витек.
   - Была лахва! - отнекался я, и сплюнул.
   Не хотелось ему говорить о своих внутренних побуждениях, все одно не поймёт. А тут еще вспомнилось, что осталось всего три дня из тех, что отпущены мне. Как мало я, по большому счету, успел! А ведь нужно еще сдать бабушке Кате дядьку Ваньку Погребняка, может, успеет вылечить; предупредить Раздабариных, чтобы за младенцем следили. Он, как ходить начнет, останется без присмотра и в нашей речушке утонет...
   - Вчера по дворам ходили, - просветил меня Витька, - записывали в новую школу...
   Во, кстати, напомнил!
   - Ты Наташку Городнюю знаешь? - перебил я его.
   - Ту, что жила на соседней улице? - с подозрением в голосе уточнил мой дружбан.
   - Ну, да, Наташка из параллельного класса. Толстая такая, носатая. А почему "жила"?
   - Так уехали они с матерью позавчера. Родители развелись, они и уехали. Говорят, что в Медвежьегорск. А чё ты спросил?
   - И братика младшего увезли?
   - Ну да, а че ты спросил?!
   Витька встал, сжал кулаки и повернулся ко мне. Не зря пацаны говорили, что он по Наташке сох.
   - А ты тогда че про Филониху спрашивал?! - наехал я на него, в качестве оправдания.
   Но было уже поздно:
   - Крову мать! - возвопил Казия, пуская правую руку в свободный полет.
   Нет, кое-что из моих уроков, пошло для него впрок. Это было бы очень похоже на классический боковой, если бы Витька сподобился хоть как-то держать защиту.
   Я хотел было, сунуть ему ответку, но передумал. Просто шагнул влево, нырнул под кулак, поймал на излете другую руку и завернул ему за спину. Мой старый дружбан оказался в позе бича, собирающего окурки. Ему было больно.
   - Крову мать! - сдавленно прохрипел он, - пусти, падла!
   Мне ничего больше не оставалось, как развернуть его, курсом на ближайший забор и сунуть носом между двух соседних штакетин. Иначе, быть рецидиву.
   - Я тебя не про Наташку спрашивал, а про ее младшего брата.
   - Крову мать!
   Пришлось пару раз повторить и слова, и всю процедуру в целом. Наконец, прозвучало осмысленное:
   - А че тебе ее брат?
   Вот таким он всю жизнь был, психовал ни с того, ни с сего. Глядишь, через пару минут - опять человек.
   Я отпустил его руку. Витька присел, потирая плечо, сказал "крову мать", поднялся и зашагал прочь. Это он типа обиделся. И бес толку его догонять, что-то там говорить. Григорьев будет высокомерно молчать, брезгливо дёргать плечом и громко сопеть. Да и, честно сказать, мне было не до него.
   Нет, честное слово, Витек меня ошарашил. Убойная новость о том, что Наташка Городняя умотала из города, еще раз крепко встряхнула канонический мир моего детства. Дело, впрочем, совсем не в ней, а именно в младшем брате, которого я живым ни разу не видел. Впрочем, и мертвым тоже, ведь его схоронили в закрытом гробу.
   В моей прошлой жизни этот пацан погиб первого сентября, во дворе новой школы. Там, впервые в истории нашего города, клали асфальт, естественно собралось много зевак, и кто-то его случайно толкнул под каток.
   Может, все суета? - подумалось мне, - и нет на Земле никакой предопределенности? Даже пять шаров "Спортлото" выпадают из барабана с разным набором цифр. А тут... три с половиной миллиарда человеческих судеб, и у каждой свобода выбора. Может, смертельный недуг это следствие, а не причина и у дядьки Ваньки Погребняка все сложится по-другому? Пусть все идет, как идет. Неблагодарное это дело - быть предсказателем. Кто-нибудь точно морду набьет, скажет, что сглазил.
   - Так че тебе ее брат? - Григорьев вынырнул из переулка и продолжил прерванный разговор. Если бы не этот вопрос, полное впечатление, что он напрочь забыл о нашей минувшей ссоре.
   - Да так. Он мне двигатель обещал от старой стиральной машинки, - соврал я, как можно правдоподобней.
   - Он много кому... - начал, было, Витек, и подозрительно быстро заткнулся. - Так куда купаться пойдем? Все наши сейчас на заставе.
   - Упаримся. Туда пилить далеко. Давай на глубинку.
   Мы перешли через мостик, выложенный железнодорожными шпалами и не сговариваясь повернули направо. Этот берег реки был солнечным, пляжным. По другой ее стороне шли заборы, плетни и деревянные мельницы. Там начинались, вернее, заканчивались соседские огороды.
   - А зачем тебе двигатель, - поинтересовался Витек, - что, стиральная машина сломалась?
   - Для дела, - отрезал я.
   И тут мой дружбан опять возмутился:
   - Слышь, Санек, а не слишком ли ты стал деловым? Как Напрею рыло начистил, так и забоговал! А я, навроде того, перед тобой мелюзга ссыкливая. Что, трудно сказать? Смотри, я терплю, терплю, а потом жопа к жопе, и кто дальше прыгнет!
   Я обнял его за плечи и засмеялся:
   - Спорим на шалабан, что я вперед тебя искупаюсь?
   - Давай на горячий! - в вишневых глазах Витька вспыхнул азарт. - Чур, я считаю: раз, два... три!
   И мы сорвались с места.
   В детстве я бегал быстрей Казии, но на этот раз он меня обошел. Сказалась наверно моя привычка к размеренной жизни. Он оторвался метра на три, и сиганул с берега, бомбочкой, не снимая спортивных штанов. Я крикнул "чур ни!" и прыгнул следом за ним, пытаясь догнать его под водой и щелкнуть ладонью по бритой макушке. Ну, типа того, запятнать. Витька тут же ушел в сторону и вынырнул на другой стороне, за сетчатой перегородкой, где плавали хозяйские гуси. Вода была рыжая, мутная. Наверное, где-то в верховьях прошли дожди.
   Мы долго ныряли и плавали, потом отдыхали под мельницей, держась за соседние крылья.
   Этот простенький агрегат служил для полива хозяйского огорода. На каждую лопасть прибивалась гвоздями пятилитровая консервная банка из под яблочного повидла. Туда набиралась вода, поднималась течением вверх, с топовой точки лилась в деревянный желоб и дальше, транзитом, в какую-нибудь ёмкость, чаще всего в корыто. Когда пропадала надобность, между крыльев всталялся дрын.
   К этому времени, деревянные мельницы уже выходили из употребления. Их постепенно сменяли электрические насосы. Наверное, по этой причине помидоры стали чаще болеть, ведь водичка перед поливом должна хорошо прогреваться. А может, тому виной Кубанское море и, последовавшее следом за ним, изменение климата? Ведь совсем уже скоро, 3 апреля 1968 года, земснаряд Љ 306, управляемый Михаилом Вакарчуком, вынет первый кубометр грунта с места будущего водохранилища.
   Мы купались до посинения губ. Потом загорали на мягкой зеленой траве. Ждали, покуда наши штаны высохнут. Стеблем травинки, Витька что-то нарисовал у меня на спине. Я тоже не остался в долгу, и нацарапал на шоколадном загаре ГАЗон дядьки Ваньки Погребняка с номерами на бампере и борту "ЭЮ-92-38".
   Когда дело дошло до расплаты, Витька не стал отпускать мне горячего, а сказал, падла такая: "Будешь, Санек, должен!" Это значит, в любое время он может потребовать сатисфакции. К примеру, в понедельник, перед уроком, на глазах у всего класса.
   Витек проводил меня до двора и ушел по своим делам. А я, сходу, вклинился в быт. Дед был уже дома. Никакого отгула ему не дали, пришлось подменяться сменами со стариком Кобылянским. Вместо воскресного дня, он будет теперь дежурить две ночи подряд. Настроение у него было ни к черту. По радио, уже в понедельник обещали проливные дожди. Если в оставшиеся два дня не принять срочные меры, огород в поле совсем зарастет. Терять же, базарный день ему не хотелось. Зря, что ли, подменялся?
   Вот такая оказия. Тот, кто был до меня, безусловно, знал, где находится наша делянка, присутствовал при посадке картошки, но ни намека, ни вешки в моей памяти не оставил. А было у нас тех огородов, далеких и близких, столько, что все не упомнишь. Поэтому я предложил:
   - Давайте прямо сейчас, все вместе в поле наладимся? Сколько успеем, столько успеем. Покажите что и как, а завтра я сам.
   Дед пожевал мундштук папиросы, посмотрел на меня с глубоким сомнением и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:
   - Ты как, бабк?
   - Я не спроть, - ответила та, - только люди смеяться будут.
   - Нехай! Чи впервой?
   Пока отбивались тяпки, готовился торбазок, зной начал спадать. Стайки перистых облаков засуетились в небе, задевая боками солнце. Шальной ветерок встревожил залежи пыли и пронесся наискосок, не разбирая дороги. От реки дохнуло прохладой. Робко заголосили лягушки. Запахло напоенной землей, угольной пылью и свежим покосом.
   - Быть дождю, - встревожилась бабушка.
   Дед не успел ничего сказать потому, что залаял Мухтар и в калитку заколотили громко, бесшабашно и требовательно.
   - Отчиняй воротА, Степан Александрович! - раздались нестройные голоса.
   Это были мужики со смолы, малость поддатые, а потому и веселые.
   Дед отодвинул засов и тут же подался в сторону. Сначала проем заслонила спина дяди Васи Культи. Сдавая назад, он тащил что-то тяжелое. На багровой, от напряжения шее, пульсировала резкая жила. Потом я воочию увидел воплощение своего замысла, огромную виброплиту с ручкой из гнутой трубы. Со стороны движка, в самой тяжелой части, ее трелевал Петро. Улыбка блуждала на его загорелом лице. Ближе к углу рта, пожаром горела фикса.
   - Принимай аппарат, хозяин, готовь магарыч!
   Хозяин еще не обмолвился словом, а бабушка уже возмутилась:
   - Еще что удумали! Куда ее, такую хламину? Сей же час вертайте назад!
   - Ты, тетя Лена, не возникай! - огрызнулся Петро. -
  Дурное дело нехитрое, унести никогда не поздно. Куда ставить, Степан Александрович? Понял, ага! Василь, заворачивай вправо!
   В техническом плане, дед был неплохо подкован. Во всяком случае, с "Агиделью" всегда управлялся самостоятельно. Он внимательно осмотрел агрегат, проверил натяжку ремня, мысленно оценил двигатель, железо, объем работ и только потом спросил:
   - Как же эта чертовина называется?
   - Не знаю, - засмеялся Петро, - твой внук говорил, что "электротрамбовка", а другого названия для нее еще не придумано. Их всего-то три штуки на город: у вас, у меня и у сварщика с элеватора.
   Дед, естественно, не поверил:
   - Что вы мне голову морочите?! Где этот двигатель раньше стоял?
   - На калибровочном сите.
   - Ну?
   - Ну, так раньше он сортовую пшеницу калибровал, а теперь будет двор утаптывать.
   - Степан, - возмутилась бабушка, - ты бы позвал людей в хату! Негоже гостям под дверями стоять.
   Наверное, и она поняла, что никакого огорода сегодня не будет.
   - И пра, - согласился дед, - айда, мужики!
   Дальнейшее было подчинено старинному казачьему ритуалу. Гости для проформы отнекивались, хозяин настаивал, хозяйка ждала у порога, с рушником в вытянутых руках. А я с нетерпением ждал, когда народ рассосется, чтобы сполна насладиться своим торжеством, потрогать руками воплощение давнего замысла, мой подарок деду из будущего.
   Если сравнивать то, что я сделаю лет через сорок с гаком и то, к чему приложил руки неизвестный элеваторский сварщик, это земля и небо. Во-первых, плита из ковкого чугуна была тяжелее и толще моей. Во-вторых, качество сварки. Мастер, не напрягаясь, рисовал корабельный шов и, в отличие от меня, умудрился нигде не "насрать". А в-третьих, он работал с железом, которому нет сноса. Оно было настоящее, выплавленное людьми для людей.
   Была у меня в прошлой жизни проблема с вибростолом. После замены подшипника, начало рвать болты крепления двигателя. Менял по десятку в день, пока "автоген-ака" из электросетей не надоумил. "Ты, - говорит, - наверное, болты покупные ставишь? Никогда так не делай! Их сейчас лепят из порошка. Чуть где слабина - срезает на раз. Поставь старенькие, совдеповские, они не блестят, а работают".
   Электромонтаж, скорее всего, выполнял Петро. Здесь тоже все сделано по уму, только кабель коротковат.
   А тем временем, в нашей большой комнате, набирало голос застолье. Круглый стол, как всегда, был застелен клеёнчатой скатертью. В центре его красовался стеклянный графин с выпуклыми виноградными гроздьями на боках. Даже тень от него отражалась на гладкой поверхности насыщенным алым пятном. Когда оно выцветало, дед брал опустевшую тару, и спускался в неглубокий подвал, где в темной плетеной бутыли плескалось вино прошлогоднего урожая.
   Бабушка была на ногах. Она строго следила за тем, чтобы гости наелись от пуза. Для них это был полноценный ужин. Мужики, привыкшие к сухомятке, с удовольствием опрокинули по две тарелки борща и теперь, не спеша, ковыряли свои котлеты. Да только все равно захмелели.
   Время от времени, все выходили во двор потабачить. Петро в пятый раз рассказывал, как подбивал сварщика Сидоровича на сверхурочный труд, как тот удивлялся, когда небольшая кучка песка, после пробной трамбовки, вдруг, обрела плотность слежавшейся глины, и все обращал внимание общества на качество шва: "Это ж он пьяным лепил!"
   Потом все ушли в дом, но вскоре вернулись назад, чтоб привести в действие "чудо машину". Петро пошел на смолу за мотком кабеля и не вернулся. Дядя Вася отправился искать своего кума и тоже пропал. Дед еще с полчаса потынялся, покурил во дворе, сказал "черт его знает" и тоже ушел спать. Бабушка занялась уборкой, мытьем посуды, а я наведался на смолу.
   Дядя Петя лежал в позе зарубленного кавалериста рядом с точно такой же виброплитой, как у меня. Только двигатель был немного новей. Наверное, он обо что-то споткнулся, потерял равновесие, а потом решил вообще не вставать, потому, что и так хорошо. Василий Кузьмич спал сидя, прислонившись спиной к колесу будки. Возле его ног визгливо брехал приблудный щенок.
   Со стороны переезда послышался шум мотора. Сквозь дырку в заборе я приметил УАЗ "таблетку" с красным крестом на борту. Вздымая дорожную пыль, скорая помощь просквозила мимо меня и скрипнула тормозами у подворья Погребняков. Фельдшер в белом халате выпрыгнул с пассажирского места, достал из кузова саквояж и постучался в калитку. На шум, из своих дворов, высыпали соседи.
   Я шагал на ватных ногах, душой понимая неизбежность происходящего. Минут через пять вывели дядьку Ваньку. На его пожелтевшем лице застыла беспомощная улыбка. На углу, рядом с нашим проулком, стояла бабушка Катя в неизменных калошах, халате и цветастом платке, маскирующим бигуди. Она цепко взяла меня за руку и требовательно спросила:
   - Что с ним?
   - Рак, - хрипло ответил я. - Через три недели сгорит.
  
   Глава 8. День предпоследний
  
   Я еще спал, когда дед уехал на рынок. Сквозь закрытые ставни с улицы доносилась петушиная разноголосица. Лучик солнца, проникший сквозь узкую щель, обозначил на шифоньере яркую вертикаль. В маленькой комнате было тихо. Будильник указывал на без десяти восемь.
   Бабушка хлопотала у летней печки. Она больше не грела мне воду для умывания. Во всяком случае, так было последние два дня. От этой простенькой мысли, вдруг стало грустно. Я со вздохом оторвал от календаря еще один лист, воскресенье, 28 мая. Завтра меня не станет. Ах, как не хочется, чтобы это случилось в классе, во время урока, на глазах у Филонихи!
   Я сбегал к колодцу за холодной водой. На ходу, поздоровался с бабушкиной сестрой. Вдоль стены ее дома, рядом с дорожкой, были проложены две рельсы от узкоколейки. Между ними разбит цветник. Дед Иван работал тогда ездовым, в магазине при железной дороге. Он расстарался.
   Бабушка Паша называла меня "чудо ребенком". Так повелось с самого первого дня, когда я, четырехлетний пацан, впервые проник на их половину. Взрослым иногда нужно побыть наедине, поэтому меня отправляли в гости.
   - Чем тебя угостить, что ты любишь больше всего? - поинтересовалась она, выгребая из вазы печение и конфеты.
   - Картошку на сковородке с яичницей! - отчеканил я скороговоркой, к ее вящему изумлению.
   Любила меня Прасковья Акимовна. Не так, как своих внуков, но все же любила. Я ведь, считай, вырос у нее на глазах. Каждый год, первого сентября, она собирала в букет самые пышные георгины, чтобы я их отнес в школу, своей учительнице. Вот и сейчас, дождалась, когда я вернусь обратно с полными ведрами, чтобы спросить:
   - Ты почему "майку" не рвешь? Смотри, осыпется вишня!
  Да поищи там, на грядке, клубнику, должно быть, какая уже и поспела...
   - Спасибо, - привычно ответил я, заворачивая за угол, - обязательно поищу. А про себя подумал: нет, сегодня я обязательно полакомлюсь спелой вишней! И ей, заодно, ведерко нарву. Может, сварит компот?
   А в прошлой моей жизни дальше "спасибо" дело не доходило. У бабушки Паши очень сильно тряслись руки. Наверное, потому я считал ее очень жадной. Все время казалось, что она приглашает в свой огород только из вежливости.
   Я налил в рукомойник холодной воды, выбил из корпуса шток, нырнул под струю. И так несколько раз, пока не стряхнул уныние и сонливость. Только снял полотенце с гвоздя, залаял Мухтар, кого-то с утра принесло. С полотенцем через плечо, вышел на улицу. У калитки стоял дядька Петро и болезненно морщился.
   - Слышь, Кулибин, - хрипло спросил он, - я вчера твой рисунок не приносил? Ну, этой... трамбовки?
   - Не-ет, - удивился я.
   - Вот черт! Куда же он подевался? Наверное, в машине забыл, или у сварщика.
   - Если надо, я вам еще нарисую.
   - Да ну?! - встрепенулся он, - холодная вода есть?
   - Только что из колодца.
   - Тащи сразу ведро!
   - Может, чего покрепче?
   - А есть?
   - Сейчас поищу.
   Дедов графин, как обычно, стоял в буфете, на нижней полке. Для меня он был наполовину полон, для дяди Пети - наполовину пуст. Он залпом выхлебал содержимое, вытер губы и произнес:
   - Хорошо! Добрый мужик из тебя, Сашка, получится. Так не забудешь нарисовать?
   - Обязательно не забуду. Прямо сейчас и сяду.
   - Ну, зайдешь потом. Заодно заберешь двигатель от стиралки. Там только проволочка отлетела, а так все нормально.
   По радио шли краевые последние известия. В преддверии 50-летия Октября всё больше производственных коллективов включились в соревнование за досрочное выполнение заданий восьмой пятилетки, развернутое по инициативе бригады сборщиков завода имени Седина под руководством А. С. Трояна. Вступила в строй первая очередь Краснодарского завода радиоизмерительных приборов. Завершились этапы районных соревнований на право участия в первом всесоюзном конкурсе молодых трактористов-пахарей на приз газеты "Комсомольская правда". Во второй группе класса "А" чемпионата СССР по футболу завершился очередной тур. Матч между Краснодарской "Кубанью" и командой "Спартак" из Нальчика завершился со счетом 0:0.
   Я закончил рисунок, когда началась передача "Проблемы сельскохозяйственного производства" и, уже выходя из комнаты, остановился. Диктор, в какой-то связи, упомянул имя Валентины Гагановой. Вот помню, что была такая ткачиха, или прядильщица, что выступила с почином, а в чем его суть, из памяти улетучилось. Ну, еще бы! Столько годочков прошло!
   Интересно, - подумалось мне, - как сложилась ее судьба в новые времена, когда в каждой деревне качало права свое общество потребителей и нигде не осталось ни одного общества созидателей, даже кружка "Умелые руки"? Или не дожила? Ведь все, чем когда то гордилась умершая страна, втаптывалось в грязь с особой жестокостью.
   В этой реальности ребенка приучали к работе лет с четырех - пяти. Сначала пас уток, гусей, рвал в поле траву для кроликов, мыл посуду и пол, выбивал коврики и дорожки, посильно помогал по хозяйству. Уже в первом классе он попадал в коллектив, где учебой своей и трудом боролся за право попасть в ученическую бригаду.
   Это было познавательно и престижно. На опытных участках учились выращивать высокие урожаи, ухаживать за животными, применять на практике знания, полученные на уроках. Шефство над школами брали сельхозинституты, ученые-селекционеры, передовики производства.
   В Анапе, под руководством академиков Лукьяненко и Тарасенко, ученические бригады испытывали новые сорта озимой пшеницы "Кавказ", "Аврора", "Безостая-1", "Краснодарская-39". В Усть-Лабинском районе, на обычных школьных делянках, была разработана новая технология комплексно-механизированного возделывания кукурузы.
   Уже к окончанию школы я умел штукатурить и красить, управляться с лопатой, тяпкой и топором, работать на слесарном станке, разбираться в двигателе автомобиля. И еще много чего, по мелочам.
   Я сунул рисунок в карман, слетал в магазин за хлебом и молоком, а на обратном пути заглянул на смолу. Там никого не было. Даже щенок куда-то пропал. Наверное, увязался за мужиками. Двери сторожки охранял большой навесной замок. В проеме щелей не было. Я сунул чертеж в дужку замка, и с верхней ступеньки увидел дедову спину. Она удалялась. Темно-зеленый велосипед "ПВЗ" потренькивал на ухабах разбитым звонком. На нем я когда-то учился "кататься". Сначала водил "на руках", потом стоял на педали, отталкиваясь от земли правой ногой, потом, по наитию, эта нога просунулась в раму, и уже получилось "ездить". Не сидя, пока, а стоя, с закатанною штаниной. Чему-то учился у сверстников. Так, по примеру Сашки, младшего сына дядьки Ваньки Погребняка, я стал заводить велосипед в глубокий кювет, и садиться почти "по-взрослому", с высокой обочины. С седла мы педалей не доставали, и сновали над рамой, как челноки, влево -
  вправо, нажимая на них легковесными мальчишескими телами.
   Дед ехал не спеша, налегке. Наверное, удачно расторговался. Я догнал его у калитки, чтобы сообщить последнюю новость:
   - Дядьку Ваньку Погребняка в больницу забрали!
   - Да ну?! - удивился он. - Такой молодой... наверное, аппендицит.
   - Ты утром лекарство пил? - наехал я на него. - Ну, то, что тебе бабушка Катя передала?
   - А как же! - открывая калитку, дед коротко хохотнул. - Принял с утра три ложки, стакан молока и голова не болит!
   Я сбегал, проверил. Ложка лежала на крышке банки. Она была большой, деревянной, объемом в пол уполовника.
   Бабушка накрывала на стол. Дед рассказывал последние новости, услышанные на рынке, передавал приветы от родственников и знакомых, которых там повстречал. Между делом, достал кошелек, вытряхнул содержимое, пересчитал выручку и снова убрал наличность в карман пиджака. Пенсию и получку он всегда отдавал жене, а все, что шабашил помимо того, всегда оставлял себе, "на папиросы". Это были не только веники. Дед плотничал, штукатурил, сажал у людей виноград из своих черенков.
   Я стоял у стола и ждал, пока взрослые наговоряться. Надо было вставить свое слово. Не хотелось, а надо.
   - Тут Петр Васильевич, что со смолы, с утра приходил, - сказал я, когда все замолчали. - Я отдал ему все вино, что оставалось в графине.
   Повисла недобрая пауза.
   - Тебе разрешил? - помрачнел дед.
   - Меня ты не мог спросить? - поддакнула бабушка.
   Я, как положено, стоял, потупившись долу и изучал свои босые ступни. Нет, не случайно Петро сказал на прощание, что мне попадет. Я и сам точно знал, что совершаю серьезный проступок, но так и не смог пересилить устоявшиеся привычки взрослого человека.
   Реакция была предсказуемой.
   - Вот что, внучок, - хмурясь, сказал дед, - сходи-ка на островок, да выломай там хорошую хворостину. После обеда буду воспитывать.
   В детстве мне частенько перепадало. Надо сказать, перепадало по делу. Не за "пару" в тетрадке и дневнике, а за то, что пытался утаить эту двойку: вырвать страницу, стереть, исправить на другую оценку, или вовсе "свести". Прятать тетради я перестал после случая с дядькой Ванькой обходчиком. Чаще всего, дед бил меня "за брехню". Что интересно, больше пугала не сама экзекуция, а долгое ее ожидание. Я начинал давиться слезами еще по дороге на островок. Там долго тянул время, выбирая ивовый прут, от которого будет "не так больно" и возвращался уже окончательно сломленным.
   Первый удар был всегда неожиданным. В противном случае, дед рисковал вообще по мне не попасть. Я нырял под кровать или под стол, и вертелся ужом, повторяя, как заклинание:
   - Дедушка, милый, прости, я больше не буду!
   Изломав хворостину в лохмотья, он всегда ложился в кровать, отворачивался к стене, долго вздыхал, хмыкал и повторял: "Ох, черт его знает!" А я делал вид, что мне очень больно, и мстительно дул на единственный вздутый рубец.
   Вот и гадай теперь, кого он больше наказывал?
   Ни на какой островок я, естественно, не пошел. Достал из угла сарая запасной держак для лопаты, вернулся на кухню, протянул его деду и хмуро сказал:
   - На! Чего уж там мелочиться.
   Он удивленно вскинул глаза, качнул головой и сказал:
   - Иди, отнеси на место.
   Кажется, пронесло!
   На первое была куриная суп-лапша. Вчерашний борщ мужики смели подчистую.
   - Где ты деньги сегодня взял на хлеб и на молоко? - между делом, спросила бабушка.
   - После кино остались. Я ведь Вальке мороженое не покупал.
   - Что ж ты так? - неодобрительно хмыкнул дед.
   - Да жирно ей будет!
   - Зачем же тогда приглашал?
   - Чтоб одевалась, как человек.
   Разговор о Филонихе был почему-то мне неприятен. И я постарался его скомкать.
   Бабушка обглодала куриную дужку - тонкую косточку, напоминавшую латинскую букву "V", обхватила половинку мизинцем и протянула мне: держи, мол. Я сунул мизинец в оставшееся пространство, каждый потянул на себя. Косточка хрустнула, в кулаке у меня оказался короткий огрызок.
   - Бери, да помни! - сказала она, протягивая мне оставшуюся часть дужки.
   Я принял ее и положил на стол.
   Каждый раз, когда мы ели курицу, она проделывала со мной этот фокус, похожий на ритуал. Смысл его и значение, я так и не смог догнать. Не раз и не два спрашивал, да только напрасно. Бабушка унесла эту тайну с собой. Мне кажется, он и сама не знала правильного ответа.
   После обеда, дед вышел на улицу покурить. Я увязался следом за ним и тоже присел на бревнышко. Хотел завести разговор о тротуарной плитке, но не успел. От смолы подгребал Петро с движком от стиралки подмышкой и мотком кабеля на плече.
   - Здоровеньки булы!
   - День добрый! - откликнулся дед, "посунулся" в мою сторону и стукнул ладонью на место рядом с собой.
   Петро неторопливо присел, положил поклажу на землю, добавил в общую кучу нож, пассатижи, моток изоленты и достал из кармана початую пачку "Любительских".
   - Быть дождю, - произнес он, выбивая прокуренным ногтем сразу несколько папирос. - Угощайтесь, Степан Александрович.
   - Ото ж, - отозвался дед и выбрал себе ту, что прыгнула выше всех, - к завтрему ливанет!
   - Ты бы, Сашка, все это дело во двор занес, - сказал, между делом, Петро и загремел спичечным коробком. - Будем сегодня твой агрегат испытывать.
   - Так он его что, действительно сам придумал? - опять не поверил дед.
   - Скажем так, не придумал, а сообразил. Чему удивляешься, Степан Александрович? Мозги то у них посвежей нашего. В школу ходят, умные книжки читают. Может, и мы бы стали такими, кабы б не война.
   - Ото ж, - снова сказал дед. - Гля, как над Вознесенкой захмарило! Скоро и до нас доползет...
   Сидя на агрегате сварщика Сидоровича, я разбирался с моделью трамбовки. Шурупы совсем расходились и почти не держали двигатель на обрезке доски. А с другой стороны забора, мужики обсуждали прогноз погоды. Синеватый дымок прорывался сквозь щели и пластался на уровне моих глаз.
   - Ну... делу время... - сказал, наконец, Петро, - айда, Степан Александрович! А то мы вчера пили, и неизвестно за что.
   Ремонтники перебрались во двор. Я не стал им мешать, переместился на дедов верстак. Он был выставлен по горизонтали. Самое, сейчас, подходящее место, чтобы сделать опытный образец
  тротуарной плитки методом вибролитья.
   Петро ковырялся в двигателе и рассказывал о Москве:
   - Там, Степан Александрович, такая лестница, что едет сама собой. Хочешь вверх, хочешь вниз! Всего пятачок делов, и в любой конец города под землей. Ну, можно сказать, готово. Куда тут поблизости вилку можно воткнуть?
   Минуту спустя возле калитки застучала виброплита. Залаял Мухтар, засуетились куры, бабушка вышла во двор разобраться "что ета там тарахтить"?
   - Петро, - спросила она, - ты куды Василя дел? Он часом не занедужил после вчерашнего?
   - Занят сегодня Василь, - важно ответил тот. - В библиотеку пошел. Ищет литературу. Зря, что ль, мы с ним добывали электротрамбовку? Я ведь, Елена Акимовна, как только услышал от вашего Сашки эту идею, сразу же загорелся! Не все же нам, думаю, на смоле прозябать? Вот и решили мы с кумом делать и класть у людей тротуарную плитку. Поле здесь для работы не пахано и не меряно, была б голова да руки...
   Меня так и подмывало встрять в этот разговор, но не было слов, чтобы сделать это тактично, не нарушая субординации.
   - Ой, некогда мне! - засуетилась бабушка, - сторож в кастрюле стучит! Через полчаса, милости просим, к столу.
   Вот сволочь! - думал я про Петра с крупицею восхищения, - землю из-под пяток грызет! Нашел дурачка малолетнего и доит на ноу-хау. Не успел про плитку сказать, он уже первым бесом. Предприниматель хренов! Из-за таких, как он, мы свою страну и просрали. А с другой стороны, чтобы я без него делал? Да и куда их, эти мои знания, в могилу с собой?
   На моем производственном фланге было все подготовлено. Я присобачил двигатель к верстаку, накрутил на ротор новую проволоку. Оставалось подобрать подходящую форму да разобраться с раствором. Здесь без дедова разрешения никуда.
   - Можно мне взять коробку от домино и немного цемента? - спросил я у него, выступая из-за угла.
   - Это еще для чего?
   - Пробную плитку хочу сделать.
   - А коробка зачем?
   - Так другой формочки нет.
   - Тако-ое... добро на говно! - сказал было дед, но дядька Петро потянул его за рукав, что-то шепнул и он смилостивился. - Ладно, возьми... помоешь потом. А раствор я сейчас сам замешаю. Много тебе?
   - Ну, чтобы хватило... на эту коробку. - Я ринулся в дом, но вспомнил о пластификаторе, остановился и добавил с порога. - Петр Васильевич говорил, что нужно в раствор кровь добавлять.
   - Капли четыре на оцинкованное ведро, - подтвердил тот. - Только где ж ее взять?
   Этот вопрос я давно продумал, поэтому предложил:
   - Соскоблить с деревянной колоды, на которой бабушка рубит цыплят, а потом разбавить в воде...
   - Хех! - изумился дед.
   - А я о чем говорил, - засмеялся Петро, - молодые мозги, оборотистые! Пойдем, Александрыч, посмотрим, что там еще нафантазировал этот Кулибин.
   Я вытряхнул домино из коробки, смазал ее куриным жиром из банки, что стояла в буфете у бабушки и внезапно подумал, что выполняю последнюю миссию, взятую на себя в этом родном, но чужом для меня времени. В памяти зазвучал нехитрый мотив и слова, настолько божественные в своей простоте, что на глаза навернулись слезы: "Это все, что останется после меня, это все, что возьму я с собой..."
   Я вытер лицо дверной занавеской и вышел во двор. Взрослые стояли у верстака. Один махал мастерком над куском старой фанеры, другой с интересом смотрел на мой вездесущий двигатель. Он уже догадался протянуть переноску.
   - Здесь, на валу, можно отверстие просверлить, - сказал я Петру, - и нарезать резьбу для болта. Закрутил - уменьшил вибрацию, открутил - увеличил. А пока обойдемся алюминиевой проволочкой.
   Дед смотрел на меня с удивлением и потаенной тревогой. Уж он-то знал, как никто, мой реальный потенциал, до сих пор помогал решать сложные задачи по арифметике. То, что внук так стремительно поумнел, было выше его понимания. Так не бывает, так не должно быть. Ни в какую чертовщину дед, понятное дело, не верил и усиленно искал объяснение этому феномену.
   - На уроках труда, - сказал я ему, - мы выпускаем для школ совки и дверные петли, скоро будем вытачивать гайки и нарезать в них внутреннюю резьбу, а ты все считаешь, что я у тебя маленький.
   В общем, я сделал все, чтобы он поверил, но не совсем получилось. Дед чуял нутром, когда я ему вру, или что-то недоговариваю. Под его пристальным взглядом всё у меня стало валиться из рук. Столешница деревянного верстака из толстой, широкой доски оказалась вообще не закреплена. Когда заработал движок, ее повело в сторону. Я несколько раз уменьшал лепестки, но так и не смог подобрать приемлемую вибрацию.
   Видя, что у меня все, как обычно, идет через жопу, дед успокоился и, даже, повеселел.
   - Давай помогу, - предложил Петро.
   Он достал из кармана отвертку, открутил два шурупа с краю и расклинил двигатель рейкой, чтобы эксцентрики на валу работали под углом.
   - Пробуй теперь!
   И как он угадал? Подсохший раствор, горкой возвышавшийся над коробкой, начал медленно оседать, постепенно сравнялся с краями. На поверхности проступило белое молочко.
   - И куда ж оно все поместилось? - спросил озадаченный дед.
   - Село, - сказал Петро. - Заполнило все пустоты. Ты же, Степан Александрович, когда заливаешь фундамент, лопатой стучишь по опалубке? И здесь так. Только резко и быстро. Слышь, Кулибин, - он повернулся ко мне и указал пальцем на двигатель, - а из этой хреновины можно еще что-нибудь сделать?
   - Можно, - ответил я, вспомнив о перфораторе. - Можно сделать электрический лом. Только он получится настолько большим и тяжелым, что втроем не поднять.
   В калитку вежливо постучали. Дед пошел открывать.
   - Как же ты собираешься выковыривать из формочки готовую плитку? - снова спросил Петро. - Здесь-то ладно, поверхность гладкая, а если, к примеру, рисунок пустить по лицевой стороне?
   - Точно также. Как только она выстоится, водичкой смочу и поставлю на вибростол.
   - Как... как ты сказал?
   - Вибрационный стол. К вечеру нарисую. Его нужно варить из железа. Столешницу делать отдельно, и крепить на пружинах. На деревянном верстаке много не наработаешь.
   Судя по голосу у калитки, пришел дядя Вася искать своего кума. Надо сказать, пришел вовремя. Бабушка показалась в дверях и всех позвала на ужин. Жалела она мужиков со смолы. Когда выпадал случай, приглашала к столу, подкармливала. Они отвечали тем же. Первый же мешок комбикорма, заначеный грузчиками и отданный им на реализацию, всегда уходил в наш дом.
   Дед снова наполнил графин, опустошенный с утра не без моей помощи, хоть сам он перед дежурством не пил. Петр Васильевич тоже повел себя, как заправский трезвенник. Он налегал на горячее и о чем-то сосредоточенно думал. Зато дядя Вася отвязался за всех по полной программе. За столом доминировал его надтреснутый тенор. Насколько я понял, ничего путного в библиотеке он не нашел.
   - С виду интеллигентные женщины, а сидят, ерундой занимаются. Целый день на бумажке рисуют конвертики. И никто из них даже представления не имеет, что такое тротуарная плитка.
   Мы с бабушкой поужинали на кухне. Потом она жарила семечки, собирала дедову сумку, а я рисовал в тетради эскиз вибростола. И даже успел проставить размеры, прежде чем дядя Вася окончательно вырубился. Он начал было, рассказывать, как был ординарцем у полковника Баянова, как ездил на "Виллисе" по пригородам Берлина. А в самом конце хотел показать в лицах, как разговаривал с маршалом Жуковым, когда тот приехал на позиции их батареи, резко вскочил, и сел мимо стула.
   Петр Васильевич с дедом сопровождали пьяного до сторожки. Я вызвался им помогать. Открывал и держал калитку, пока шумная процессия не вышла на оперативный простор, а потом просто шел позади. Шумел, в принципе, один Василий Кузьмич. Он несколько раз заводил песню "Хасбулат удалой", но каждый раз забывал слова.
   В те времена пьянство считалось отягчающим обстоятельством только суде. В народе к выпившим людям относились терпимо, по-человечески.
   Когда дядя Вася прекращал петь и рассказывать, как он любит всех окружающих, дед с дядькой Петром продолжали начатый разговор.
   - И вроде бы бог не обидел, да не все эти руки умеют, - сокрушался Петро. - Стол мы с Василем как-нибудь сами сладим, а вот насчет форм и поддонов, просто беда. Боюсь, не хватит ума даже дерево подобрать. Сосна не пойдет, заплачет она по жарюке, а дуб - где его взять? Точность нужна, качество обработки, соответствующая пропитка. Взялся бы ты Степан Александрович? Работу и материалы я оплачу, хотите - деньгами, хотите - готовой продукцией...
   - Будем мараковать, - осторожно ответил дед.
   Мне почему-то верилось, что от задуманного Петро уже не отступит, что скоро наш двор будет покрыт свежеуложенной плиткой. Это все, что останется после меня. Не так уж и мало за девять дней.
   Дверь в сторожку открывалась наружу. Я держал ее, пока дядю Васю не занесли внутрь. Будучи в твердой уверенности, что мужиков со смолы я больше никогда не увижу, оставил чертеж вибростола на видном месте, под донышком недопитой бутылкой "Портвейна".
   Тягостная все-таки штука - прощание. Слово "завтра" не отпускает, висит надо мной, как дамоклов меч. Ему подчинены дела, поступки и мысли. Я уже примерно догадывался, каким оно будет, это мгновение истины. Раз! - и мой разум уйдет, сменится на другой пакет информации, с иными файлами памяти. А куда он уйдет? - то, как говорят на Севере, хрен знат. Куда, к примеру, девается человеческий разум, когда тело находится в коме, и годами влачит, на беду родственникам, жалкое, растительное существование?
   От этой неожиданной мысли, мне стало не по себе. А если и я так? Лежу, к примеру, сейчас в нашей большой комнате, сиделка вокруг меня увивается, кормит с ложечки, выносит горшок, переворачивает с боку на бок, чтобы не было пролежней и думает про себя: "Когда же ты, падла, сдохнешь?" А может, наоборот, молит бога, чтобы я еще с полгода потрепыхался? Ну, это в зависимости от того, сколько Серега ей отслюнявливает со своей ментовской пенсии. Не станет же это брезгливое существо самолично возиться с говном? А досмотреть брата надо. И похоронить тоже надо. Наследство того стоит. Вот, блин, ситуация! Хоть руки накладывай на себя!
   Так получается это не жизнь, а фикция? - я прихлопнул жирного комара, присосавшегося к запястью, - да нет, не похоже,
  слишком уж все натурально.
   Что гадать? Все решится завтра. Если, конечно, оно решится.
   Дядя Вася стонал, метался по топчану. Он, даже во сне, берег свою искалеченную культю. Я хотел, но не мог представить его молодым лейтенантом, которому пожимал эту руку сам маршал Победы Георгий Жуков.
   Взрослые возвращались к столу, дотирать перспективную тему.
  Тротуарная плитка - это лишний кусок хлеба, если не сказать больше. Ради такого дела, можно разок не поспать перед ночной сменой. Они уже подходили к ореху, под которым, когда-нибудь, я забуду свои очки.
   А ну-ка, - мелькнула шальная мысль, - догоню, или не догоню? Если успею, мне будет добавлен один спорный день, а нет... бог не Микишка, нет у него ничего лишнего.
   И я полетел, изо всех своих безразмерных сил, по прохладной пыли над обочиной. Естественно, не успел, чудес не бывает, слишком уж велика была у них фора. Когда я подбегал ко двору, дед уже закрывал калитку.
   Дома я взял пустое ведро, и до самого позднего вечера, рвал вишню для бабушки Паши. Настолько увлекся, что не заметил, когда взрослые разошлись и дед уехал на смену. Ветер крепчал, рвал темные кудри с клубящихся кучевых облаков. На речке перекликались лягушки. Самцы обозначали себя солидным утробным басом, как будто стреляли из пушки: "куак, куак!", а самки и зеленая молодежь стрекотали пулеметной разноголосицей: "бре-ке-ке-ке, уа-ка-ка-ка..."
   "Это все, что останется после меня. Это все, что возьму я с собой..." - я в полголоса подпевал этому суетливому хору, и с моей потрясенной души осыпалось все наносное.
   Нет, черт побери, как же здесь хорошо! Если есть у Всевышнего рай, то он находится в детстве.
  
   Глава 9. Ошибка в расчетах
  
   "Помни о смерти", - говорили древние римляне. Я это делал где-то с пяти утра. Лежал, уставившись в потолок и думал. Что бы я успел сделать еще, если бы с самого первого дня не занимался самокопанием, а взялся за конкретное дело? Получалось, что много. На пустыре, за спортивной площадкой, куда обычно складировался собранный школьниками металлолом, я насчитал четыре стиральных машины. Три из них были полностью в сборе. А это, как минимум, один работоспособный двигатель. Если бы я его потихоньку прихватизировал, была бы сейчас у деда рабочая приспособа для чистки веников, или, как минимум, электрическое точило.
   Что касается "Белки-2", пылящейся на чердаке, ее я в расчет даже не принимал. Вот приедет мой старший брат, подтянет крепления двигателя, еще что-то там подшаманит и она заработает. Он в школьные годы был технарем, ремонтировал все будильники, менял спирали на утюгах, в технике разбирался неслабо. В общем, был человеком, а стал ментом. Я ведь, пока воду из скважины в дом не провел, каждую субботу купаться ходил в его трехкомнатную квартиру. Честно скажу, Серега меня принимал, как родного брата: усадит за стол, накормит от пуза, с собой завернет шмат колбасы. Но каждый раз, сволочь такая, просил меня вынести мусор. Самому, надо понимать, западло. А уж если надо ехать на дачу... ну, там, картошку сажать, или полоть, или убирать - это он, прямым ходом, ко мне, чтобы дело не завалить. Занят, не занят - пофиг. Сам он никогда не любил ковыряться в земле, да и никто в его слабосильной команде не управлялся с лопатой и тяпкой лучше меня...
   Я лежал, укутавшись с головой в красное атласное одеяло, и прощался с этим незабываемым прошлым. И кто б мог подумать, что если в него попасть, оно будет так похоже на настоящее?
   - "Охо-хо!" - скрипнула койка в маленькой комнате, и бабушка включилась в работу.
   Может, ну ее на фиг, ту школу? - подумалось вдруг, - прикинусь больным, откосячу? Да только у деда такие фокусы не проходят. Раскусит как миленького, надо вставать.
   На улице было грустно и пасмурно. Виноградник ронял холодные капли на мою голую спину. Хороший был ливень. С крыши по водостоку, за ночь набежало почти полное корыто воды. По дну уже плавали, свернувшись в тугие кольца, четыре больших червяка. До сих пор понять не могу, откуда они там берутся? С земли им в корыто ни за что не залезть. Неужели падают с неба? За это, наверное, их и зовут дождевыми червями?
   Ливневая вода мягкая, ласковая. Бабушка её собирает для того, чтобы мыть голову. Волосы у неё до сих пор богатые, косища по пояс. Она ее скручивает на затылке, пришпиливает заколками, прячет под цветастый платок. И главное, ни единой седой прядки! А ведь хлебнуть Елене Акимовне пришлось изрядно: два голода, две войны, оккупация.
   Из четырех дочерей, которых она выносила, осталась только моя мама. Остальные умерли в младенческом возрасте и стали моими ангелами хранителями. Так говорила бабушка, когда возила меня им "показать". То ли весной дело было, то ли осенью? Помню только, что в воскресенье, потому, что магазин не работал. Дед взял у Ивана Прокопьевича бричку с лошадкой, и засветло, всей семьей, мы отправились в дальний путь.
   Колеса гремели железными ободьями, прыгали на ухабах. Взрослые сидели на передке. Мне, как единственному пассажиру, было взбито походное ложе из душистой соломы и одеял. Да только от тряски оно постепенно разъехалось и я проснулся. Чтобы сократить путь, ехали "напрямки", по бездорожью. Как бывший председатель и агроном, дед знал все поля наизусть. Много колхозов было в его трудовой биографии: в "Кужорке", артели "Свободный Труд", Унароково, Красном Куте, на хуторе Вольном. Иные из них не сыщешь теперь на самой подробной карте.
   Дорогу я толком не помню. Однообразный пейзаж, скучный. Глазу не за что зацепиться, всё поля да посадки. Да и было мне года четыре с лишним. А вот место, на которое меня привезли, до сих пор перед глазами стоит. Это было не кладбище, а небольшая поляна, заросшая редким кустарником. Три приземистых холмика я заметил только после того, как бабушка стала ползать по ним на коленях, причитать и целовать траву. Тогда я впервые увидел, как она плачет.
  
   * * *
  
   Двигатель и коробку у меня хватило ума с вечера спрятать в сарай. Пока бабушка разжигала залитую ливнем печку, я умылся и протянул переноску.
   Плитка получилась лучше, чем я ожидал. Даже слова "Цена 99 коп" можно было вполне прочитать, хоть они и отпечатались наоборот. В нашем дворе я бы такую положил не задумываясь, а
  вот там, куда заезжают грузовые машины, ее надолго не хватит. Нужно будет Петру подсказать, если успею, чтобы армировал, а
  лучше всего, добавлял в раствор гранитную крошку. Ее разгружали недалеко от смолы, напротив деревянного мостика, за которым живет Витя Григорьев. Нечасто, но разгружали.
   На печке закипала вода. Бабушка у кухонного стола лепила вареники с "вышником". Все в этом доме шло своим чередом. Мне будет не страшно покинуть его навсегда. Потому, что я знал самое главное: с моим уходом в небытие, этот мир не исчезнет, не растает бессловесным фантомом, а будет расти, развиваться, творить иную историю, купировать раны, которые я нанес своим беспардонным вторжением. Только б не выбросил он по пути этот дом и этот колодец. Впрочем, это уже зависит не от меня.
   Дед приехал в мокром плаще, усталый, продрогший. Бабушка загодя затопила домашнюю печь в маленькой комнате. Пока она накрывала на стол, он сидел у раскаленной заслонки, согревал озябшие руки и курил, пуская струю дыма в открытое поддувало.
  Я принес ему из сарая образец тротуарной плитки. Дед скользнул по моей поделке равнодушным, невидящим взглядом и вежливо вымолвил: "Добре..."
   Он действительно ночью ловил воров, охранял территорию. Я это точно знаю потому, что не раз и не два ходил к нему на дежурство, приносил горячее к ужину. Пару раз ночевал в сторожке, на широкой скамье, под его теплой фуфайкой.
   Такие интересные люди населяли мое детство. Вот честное слово, они были не такими, как мы. А может быть, дело не в людях, а в общественном строе? Одно дело, работать на свое государство, и совершенно другое - на чужого частного собственника, которого ты ни разу в глаза не видел? Чтобы "встрять" в городские электросети, мне тоже с полгода пришлось "дубачить". И деньги смешные, и работа смешная: "Уважай труд товарища - не буди сторожа!"
   После второй папиросы, дед окончательно отогрелся и перебрался к столу. Вареники были в самом соку. Их розовые бока исходили дурманящим паром. Такая вкуснятина! Я уплетал вторую тарелку, когда у калитки зауркал мой корефан. Что-то он рановато сегодня, наверное, дело есть.
   - Сейчас, - сказал я, выплюнув косточку и проглотил последний вареник. - Только переоденусь.
   - Новость слыхал? - Витька цепко ухватил меня за руку. - У Раздабариных пацанёнок утоп!
   - Да ты че?! - как рыба, хлебнувшая воздуху, я вынырнул из двора и шлепнулся на бревно. - И когда?
   - Вчера, после обеда. Они в огороде гуляли. Мамка в хату пошла за бутылочкой с молоком, а калитка на речку...
   - Ладно, потом расскажешь!
   Я пулей сорвался с места и полетел на кухню.
   - Дед! - заорал с порога. - Дед, ты лекарство пил?!
   Он чуть вареником не подавился.
   - Пил, - подтвердила бабушка, - как в хату зашел, так и хлебанул для сугреву. Насилу его заставила выпить стакан молока.
   - Ты это, - вымолвил дед, отдышавшись, - в школу не опоздай! Учительница пожалуется в дневнике, будет тебе хворостина! И никогда больше так не ори!
   Как говорил гаишник из анекдота, "хоть дома все хорошо!" От души чуть отлегло. Я поплелся в комнату одеваться, зная, что делаю это в последний раз.
   Рубашка была чистой и свежевыглаженной. Бабушка как будто предчувствовала. Настроение тут же скатилось до нулевой отметки. Из головы не шел маленький пацаненок, что вчера утонул по моему недосмотру. Хотел же предупредить, чтобы глаз с него не спускали, ан нет, поленился, отвлекли другие дела. Теперь его смерть на моей совести. Черт бы подрал эту тротуарную плитку!
   Проклиная себя матерными словами, я подхватил портфель и вышел на улицу. Из-за легкого облачка щурилось щербатое солнце. Ласточки над травой скользили на бреющем. Витька на бревнышке лузгал конопляные семечки. Не знали ни он, ни его бабушка, что за коноплю в своем огороде, скоро будут давать срок, а лет через пять в нашем городе появятся первые анашисты. Да, много чего в моем детстве не было: телевизионной рекламы, амброзии, колорадского жука, наркоманов...
   - Калитка, говорю, что к речке ведет, открыта была, - Витька продолжил свой скорбный рассказ, поплевывая семечной шелухой, - а пацан...
   Что было потом, я знаю и без него. Поэтому опять перебил:
   - Погнали, а то опоздаем. Есть разговор.
   И он зашагал рядом, поминутно заглядывая в глаза, пиная коленками железнодорожную сумку, что служила ему вместо портфеля.
   Я молчал, подбирая слова. Витька терял терпение.
   - Так чё, - не выдержал он, нырнув под последний вагон, - ты сказать-то хотел?
   - А то! - я схватил его за ворот мятой рубашки, приблизил к себе и спросил, глядя в круглые вишневые зенки. - Ты мне друг?
   - Я тебя когда-нибудь обманул?! - обиделся он.
   - Ну, тогда обещай мне, как другу, что, когда станешь взрослым, ты не будешь пить ни водку, ни самогон, ни прочую дрянь!
   - А че так? - он одернул рубашку и заправил ее в штаны. - Че так, говорю?
   Если б я знал, че... пришлось изворачиваться:
   - Да приснилось мне ночью, Витек, что ты стал знаменитым гонщиком, а я у тебя прошу показать золотую медаль. Девчата вокруг столпились, толкают друг дружку локтями и спрашивают: "Это тот самый Григорьев?"
   У Витьки загорелись глаза. Он быстренько их потушил, чтоб уточнить:
   - Где это было?
   - Я же сказал, во сне.
   - Понятное дело, во сне. Я тебя про место спросил: Москва, или наш город?
   В каждом деле, Григорьев любил доскональность. Даже "русский" передирал на контрольных до последней ошибки.
   - Кажется, наш, - подумав, сказал я. - На том самом месте, где стоит сейчас хлебный ларёк. Только вместо него большой магазин и еще непонятно, ты, типа того, что уже взрослый, а я еще пацан пацаном. Так и хочется дать тебе в тыкву, чтобы не задавался.
   - Ты свою тыкву побереги!
   - Так обещаешь?
   Мой кореш засунул правую руку в карман и зашагал впереди своим развинченным степом. До самой школы молчал, взвешивал все риски. Возле калитки остановился, повернулся ко мне, чиркнул ногтем большого пальца по верхним зубам и хрипло сказал:
   - Без базара!
   - Пацан сказал - пацан сделал! - выдал я очередной слоган из лихих девяностых, чтобы услышать в ответ Витькино неизменное "Чё???"
   В школьном дворе никого не было. Наверное, все уже на уроке. У дверей нашего класса грозно маячила квадратная фигура Ильи Григорьевича. Витек умудрился прошмыгнуть у него под рукой, а я не успел. Директор схватил меня за плечо, глянул в глаза из-под кустистых бровей, коротко бросил "Пойдем ка, Денисов, со мной!" и зашагал, повернувшись ко мне спиной, в полной уверенности, что никто в этой школе не посмеет его ослушаться. Я семенил позади, стараясь поспеть за его широченным шагом, то отставая, то забегая вперед. И, как Витек пятнадцать минут назад, пытался прочесть в его озабоченном взгляде, насколько серьезная выволочка ожидает меня в директорском кабинете.
   - Как бы там ни було, а ты молодец! - строго сказал Небуло, когда мы прошли внутрь. - Сам, наверно, не представляешь, что сотворил, тем не менее, это так. Макаренко нечто подобное называл "эффектом большого взрыва". Ты хоть понял, Денисов, о чем я сейчас говорю?
   Он сделал весомую паузу, чтоб прейти к следующей части своего выступления касательно моего опоздания на урок. Я решил промолчать и заранее опустил голову.
   - Не понял и слава богу! - усмехнулся Илья Григорьевич. - Да я тебя, собственно и вызывал совсем по другому поводу. Ты про новую школу что-нибудь слышал?
   - Как же! - ответил я. - Ходили, записывали. Правда, до нас еще не дошли.
   - Вот и я о том говорю. Ваша улица находится на меже. По-моему, к нам даже ближе. Поэтому, как бы там ни було, я имею полное право оставить тебя здесь. Будь на то добрая воля твоих дедушки с бабушкой. Сам-то как думаешь?
   - Как по мне, я двумя руками за то, чтобы остаться в своем классе. - Подняв очи горе, я посмотрел на директора. - Только вы лучше вместо меня мамку мою возьмите. Она с Камчатки скоро приедет, будет работу искать.
   - Она у тебя учитель? Где работает, кем?
   - В вечерней школе. Историю преподает, географию, ну и обществоведение.
   - А отец? - Вопросы Ильи Григорьевича были ёмкими, выверенными. Он, как всегда, кратчайшим путем, добирался до сути.
   - Развелись они, - со вздохом сказал я. - Списали отца после вынужденной, вот и запил...
   - Как, как ты сказал, "после вынужденной"? - оживился директор. - Он что у тебя, летун?
   Я, молча, кивнул.
   - Что закончил, не знаешь?
   - Николаевское военно-морское училище летчиков имени Леваневского.
   Биографии близких родственников я знал по годам и датам, как, впрочем, и любой другой человек, которому доводилось подавать документы на визу в советское время. На нашего Небуло это тоже произвело впечатление.
   - Ладно, иди, - коротко бросил он и что-то там, черкнул в своем ежедневнике. - Учителю скажешь, что я вызывал.
   Имея такую отмазку, можно было вообще не идти на урок, догулять его до конца. В иные златые годы я так бы и поступил. Только время не позволяло. Мой отсчет в этой реальности пошел на считанные часы и было бы дуростью, потратить их столь нерачительно. Где-то там, в прошлой своей жизни, я уже начал искать очки.
   Надежда Ивановна стояла у черной доски, под надписью мелом "Как я провел лето". Обернувшись на шум и увидев меня, стоящего на пороге, кротко произнесла:
   - Садись, Саша.
   И я зашагал, немея ногами, на зеленый свет Валькиных глаз.
  Естественно, все смотрели, шушукались, толкали друг дружку локтями. А какая-то падла подсунула мне под седалище канцелярскую кнопку. Чуть было не сел!
   Впрочем, все это мелочи по сравнению с тем, что для бабки Филонихи это было второе действие первого в её жизни, большого, настоящего, бенефиса. Казалось бы, на что там смотреть? Обычное школьное платьице с черным передником, белым воротничком и кружевными манжетами. Даже свои роскошные волосы она решила не распускать, а заплела в одну большую косу. Но всё это смотрелось настолько контрастно по сравнению с её каждодневным видом, что не могло не убить наповал. И было ещё в Валькином облике нечто такое, что настоящий мужчина может увидеть и оценить только с позиции возраста. Она была внутренне озарена ровным, домашним светом, имя которому - счастье. Её вечно ссутуленный позвоночник смотрелся теперь ликующим восклицательным знаком.
   Даже я Вальку любил, как любят добротную, красивую вещь, созданную своими руками. Если страна - совокупность людских судеб, ей сегодня привалило немного счастья. Только ради одного этого стоило помирать.
   Ни на кого конкретно это чудо, естественно, не смотрело. Равнодушный рассеянный взгляд был направлен вперед и вверх. Он предназначался одновременно для всех, но не было в нём ни тени высокомерия. Интуитивно Валька выбрала верный ход, всем своим видом показывая, что ничего сверхъестественного не произошло, не надо аплодисментов, просто она отыграла скучную роль деревенской Золушки и теперь вживается в новый образ.
   Под любопытствующими взглядами одноклассников я чувствовал себя, как рыбка в аквариуме. Особенно усердствовали девчонки. В неофициальном рейтинге школьных красавиц, каждая из них застолбила за собой место в первой пятерке, а раздача началась с аутсайдеров. Ну, как не взглянуть на болвана, ни черта не понимающего в девичьей красоте?
   Что касается пацанов, то им наша парта быстро наскучила, так как вовремя подвернулся более интересный объект для созерцания и приложения силы. На пороге возник еще один опоздавший, наш отъявленный второгодник, Женька Полторакипко по кличке Ухастый. Он три года отсидел в третьем классе и первым из нашего коллектива был сегодня с утра вызван в военкомат для прохождения медкомиссии в качестве допризывника. А там для начала стригут налысо, и только потом спрашивают, в каком классе ты учишься.
   Не успел Женька приземлиться на свою парту, как был тут же обстрелян всеми наличными средствами, что нашлись под рукой. Ведь хлыснуть по лысой башке бумажною шпулькой, или куском пластилина из полой пластмассовой трубки, все равно, что убить медведя. Редко кто мог себе отказать в таком удовольствии.
   Чтобы прекратить это безобразие, Надежда Ивановна вызвала Полторакипку к доске. Он потел в своем коричневом пиджаке, скрипел мозгами и мелом, послушно царапая на черной поверхности то, что мы писали в своих тетрадках: "Сад наполнился шумом, смехом. Голубые глаза смотрели ровно, спокойно. Мария Павловна встала, вышла в другую комнату и вернулась с листом бумаги, чернильницей и пером. Огонь на свечке беспокойно замелькал, ярко вспыхнул и потух".
   Женька писал коряво, но с заданием справлялся вполне. Только в самом последнем предложении допустил сразу две ошибки: вместо "ярко" написал "яро" и после слова "замелькал" пропустил запятую.
   - Садитесь, Евгений, три, - вздохнула Надежда Ивановна, - боюсь, что эта оценка будет у вас и за четверть и, естественно, за год.
   Насколько я помню, все педагоги нашему Ухастому "выкали", хоть был он из самой обычной семьи: отец комбайнер, мать - зоотехник в колхозе. Мне кажется, дело тут не в семье, не в блате, не в родственных связях, а в нем самом. Насколько беспомощным он выглядел у доски, настолько уверенным в собственных силах казался вне классной аудитории. Да что там казался - был. Начнем хотя бы с того, что во время школьных каникул Женька работал прицепщиком в огородной бригаде, имел карманные деньги и даже вот этот костюм купил себе сам. В прошлой моей жизни он резко ушел из школы, не закончив седьмой класс, вроде бы как женился и к моменту призыва в армию успел настрогать двоих сыновей. Естественно, не служил, а после рождения первенца стал заниматься серьезным мужским делом - строить собственный дом. При встречах Ухастый всегда здоровался, хоть, наверное, и не помнил, что мы с ним учились в одном классе. Разговаривать с ним было безумно скучно. Две вечные темы: о деньгах и о ценах на стройматериалы.
   Вальку на перемене окружили девчонки. Она легко и естественно влилась в этот серпентарий, где до начала заскоков была своим человеком. Интересно на них смотреть. Сбились в тесную кучку, как ёжик в клубок. Только вместо иголок "шу-шу-шу, хи-хи-хи". Беда, коли попадешь этому зверю на зуб. Годика через три, когда я опять вернусь в эту школу, после такого вот "шу-шу-шу", они не примут меня в комсомол. Им ведь в кино да на танцы, желательно с мальчиками, а я в футбол да на речку. Получается, не дорос.
   - Про тебя говорят, - просветил меня Витька Григорьев. - Я в сортире сидел, слышал. Ты, оказывается, бабку Филониху в центре выгуливал?! Будут тебе неуловимые мстители...
   До этой минуты я пребывал в состоянии просветленной печали.
  Всех простил, со всеми простился, с Витька вон слупил обещание, что не будет галюзить и тут такая подлянка! Вот тебе и Валюха, все подружкам растренькала! Быстро же у нее, эффектом большого взрыва все извилины укоротило и привело к общему знаменателю!
  Последние полчаса моего бытия в этом реале, были безнадежно испорчены.
   На следующем уроке, Надежда Ивановна начала диктовать список литературы для внеклассного чтения на период летних каникул. Естественно, я ничего не писал, не до того было. Готовился. Пытался настроить душу на торжественный, всепрощающий лад, отрешиться от суеты. Не получалась. В голову лезла всякая ерунда. С какого-то хрена вспомнилось внутренне расположение банковских помещений первого этажа. Если сделать ретроспективу в будущее, мы с Филонихой торчали сейчас в приёмной, парта Напрея подпирала центральные двери, а Славка Босяра сидел в директорском кресле. Что касается классной доски, то ее вообще вынесли в помещение, куда посторонним вход воспрещен.
   Потом меня отвлекли. С левого фланга поступила записка, где почерком Катьки Тарасовой синим по белому было написано: "Саша, пойдем завтра в кино?" Я так разозлился, что написал в ответ фразу из анекдота про попа, посетителя публичного дома: "Больно уж ты страшна, матушка!"
   Остальные послания заворачивал, не читая. Сволочи! Помереть спокойно и то не дадут!
   За десять минут до конца урока Надежда Ивановна немного дополнила задание на каникулы. Нужно будет еще написать сочинение на вечную тему "Как я провел лето", сочинить аннотацию к самой любимой книге, нарисовать для нее обложку. Потом наша классная начала собирать дневники, чтобы выставить в них годовые оценки. Ничего, в принципе, сверхъестественного, не считая того, что я был еще жив. В смысле, не жив, а при своей старческой памяти.
   Вот, честное слово я испытывал разочарование. Черт бы побрал эту небесную канцелярию! И там волокита! Как прикажете жить, если нет никакой определенности? Может быть, в православных канонах церковники допустили арифметическую ошибку и мне причитается еще один день? О том, что тело моё и мозг, могут сейчас находиться в коме, я старался не думать. Эта мысль сразу же прерывалась пронзительным криком души: "Бедный Серега!"
   В общем, кругом полная жопа. Да к тому же, мои неприятности и не думали на этом заканчиваться. Они нарастали, как снежный ком. Хреновое качество стремительно перерастало в количество. На перемене ко мне подкатил Босяра.
   - Ты че это Катьку Тарасову обижаешь? - спросил он, наступая мне на ногу и ударил локтем под дых. - Совсем оборзел?
   Чуть пресс не пробил, падла!
   - Слушай, папаня, - сказал я по старой привычке, - что ты в принципе хочешь? Если подраться, то без проблем, присылай секундантов, а если поговорить, как мужик с мужиком, перетереть непонятки, я тоже непротив. Только думай быстрее, мне некогда.
   - Ладно, пошли побазарим, - тряхнул головой Славка, остывая глазами, но не удержался, съязвил. - Ишь ты, какой занятой!
   Мы отошли в угол двора, присели на низенькую скамью, что большой буквой "Г" окружала забор по периметру, огляделись. Здесь нам никто не мешал.
   - Давай откровенно, на чистоту и без обид, - предложил я.
   - Давай! - согласился Босяра.
   - Тарасова пригласила меня в кино. Я отказался. Тебе, как я понял, это не нравится. Может быть, надо было сделать наоборот? Сходить с ней на вечерний сеанс, проводить Катьку до дома, зажать в темном углу и мацать за потные сиськи?
   - Да я бы тебя убил! - откровенно сказал Славка и сжал кулаки. - В чём-то ты, Пята, прав. Только Катька моя двоюродная сестра, можно было ей отказать как-нибудь без обид. Так что драться нам все равно придется. Во-первых, я обещал своей мамке всегда её защищать, а во-вторых... мне самому интересно.
   Коротко дзинькнул звонок. Девчоночий серпентарий компактным клубком запылил в сторону класса. В воздухе плыли вздернутые носы. Мы со Славкой были для них далеко в стороне и несравнимо ниже. Только Катька Тарасова снизошла: скользнула по мне ненавидящим взглядом, что-то сказала подружкам и, хохоча, взлетела по ступенькам крыльца.
   До революции в этом доме жил, наверное, какой-нибудь бондарь. Высокий, темный подвал был залит до половины грунтовой водой, где плавали почерневшие от времени бочки. Сейчас там хранятся деньги.
   Ну, вот и поговорили, - я встал, и без задней мысли, подал руку Босяре. Он сделал вид, что этого не заметил:
   - Драться будем на большой перемене.
   - Заметано!
   Настроение у меня несколько приподнялось. Я и сам, честно сказать, хотел бы покончить с этой бодягой в самые кратчайшие сроки, но по негласному дуэльному кодексу, условия выдвигаются вызывающей стороной. Вот тебе и "не спеши жить"! Ну как тут, скажите, не будешь спешить, если ты в этом реале на птичьих правах? В любую минуту провидение скажет "извините-подвиньтесь" и место мое за партой займет лопоухий пацан, которых ни сном, ни духом о моих дурацких разборках. Настучит ему Славка по репе, и будет прав, не умеешь драться, не возникай! С его феноменальной реакцией это раз плюнуть.
   От прочих дурных мыслей, меня отвлекла математика. Нина Васильевна Бараковская, которую школьники звали, не иначе как "ясновельможная пани", учинила классу контрольную. Старый учебный год у нее никогда не спускался на тормозах.
   С примером я справился самостоятельно, а вот с задачей не получалось. Пришлось инспектировать тетрадь бабки Филонихи, благо, она не протестовала. У Вальки был вариант про гараж и машины, у меня - про лесной массив, но принцип решения я уловил. Дробные цифры заменил целыми; вычислил, сколько частей приходится на 77 гектаров, чему, в итоге, равна площадь соснового и елового леса, и еще через два действия получил конечную цифру.
   Сдавая тетрадь, специально заглянул в классный журнал, чтобы прояснить для себя тему контрольной работы. Она называлась замысловато: "решение задач на пропорциональное деление". Во как! Теперь я и это могу.
   Урок пролетел, как одна минута, не оставив мне времени для размышлений. А я ведь, еще до конца не продумал тактику и стратегию предстоящей дуэли. Спарринг со Славкой, это не дули крутить воробьям. Крепкий орешек, такой даже опытом не возьмешь. Любил он, на старости лет, вспоминать о своих боевых похождениях.
   - Я, - говорил, - Санёчек, когда с кем-нибудь дрался, мне все время казалось, что он кулаками машет будто в замедленной съемке.
   Честно скажу, я ему верю. Во-первых, не раз и не два видел своего крестного в деле, во-вторых, в спецназ так просто не попадают, а в-третьих, был еще один человек, утверждавший нечто подобное, хоккеист легендарной тройки Виктор Полупанов.
   На пустырь за спортивной площадкой мы с Босярой пошли вдвоем. Напрей с Витькой Григорьевым дописывали контрольную. Обещали догнать, а пока, мол, "начните без нас".
   - Я тебе доверяю, - смеясь, говорил Славка, хлопая меня по плечу, - сам тоже не обману. Ты, Пята, не жохай, уничтожать не буду, просто немножечко проучу.
   Со стороны могло показаться, что два закадычных друга идут по своим делам. В принципе, так и было. Ничего, кроме добрых чувств, я к своему крестному не испытывал, хоть и решил для себя начистить ему хлебальник в самые кратчайшие сроки. Ибо нефиг!
   Мы, молча, разделись до пояса, показали друг другу ладони. Славка сказал "сошлись", рванулся было вперед, но тут же, отпрянул, чтоб засмеяться. Он никогда раньше не видел такой стойки, когда обе руки согнуты в локте, правый кулак на уровне лба, а левый в районе солнечного сплетения. В те годы это не впечатляло.
   Направление первой атаки я прочел по его глазам. Зрачки напряглись, сузились, быстрый тычок скользнул над моим локтем в район правого уха.
   Я тупо выпрямил правую руку. Уходя вверх, по прямой, предплечье отбросило этот удар. Тут же, обратным ходом, я пустил свой кулак вниз, по дуге, прямо в ухмыляющуюся рожу.
   Куда-то попал. Славке даже пришлось пробежаться, чтоб не упасть. Из рассеченной щеки под виском закапала кровь.
  
   Глава 10. На птичьих правах
  
   Перед последним уроком, Босяра перебрался на последнюю парту. Он сел рядом со своим секундантом, отгородился от мира учебником английского языка и прикрыл заплывающий глаз носовым платком. Фингал получился маленьким, аккуратным. Верхнее веко опухло и стало фиолетово-черным, как у завзятой модницы после парадного макияжа. Вот только, щека у Славки была безнадежно испорчена. Теперь, до конца жизни, придется ему носить в уголке правого глаза шрам в виде тонкой открытой скобки. Точно такой же, был у него и в прошлой моей реальности. Только там он его подцепил во время общей уличной драки, после восьмого класса, плюс авторство не моё.
   Нет, зря, все-таки он отказался идти в санчасть и накладывать швы. Шрамы конечно, украшают мужчину, но не в таком возрасте. По-пацански он прав, не хотел меня подставлять, упал и все! Это он сам придумал, когда из дверей мастерской выскочил трудовик и ухватил меня за ухо:
   - Отпустите его, Юрий Иванович, это я сам упал!
   - Сам?! - удивился тот. - Да как же тебя угораздило?
   - Об железку споткнулся. Под ноги не смотрел.
   - Экий ты нестуляка! Ну-ка пойдем в цех! Рану нужно промыть, обработать. Заодно поглядим, что там у тебя с глазом. Может придется скорую вызывать.
   - Не надо никакой скорой! - запричитал Славка.
   - Пойдем, пойдем! Мне видней, надо или не надо. Ишь ты какой! Как хулиганить, так первым бесом, а как на расправу, "не надо!"
   Интересный мужик, наш Юрий Иванович. Природа его раскрасила красным цветом. Шеки, брови, глаза, нос, даже крупные кудри над его вечно наморщенным лбом, отливали ровным багрянцем, без граней и полутеней. Из напитков, он тоже предпочитал "красненькое", как и его закадычный друг, преподаватель физики, Николай Игнатьевич Варбанец. Помимо гастрономических предпочтений, было у них и одно большое общее горе - оба подпяточники. Поэтому лишних денег у друзей никогда не водилось. Николай Игнатьевич жил в двухэтажном государственном доме, а Юрий Иванович построил собственный особняк на большом участке земли с теплицами, садом и огородом. Он действительно любил труд и как школьный предмет, которому нас обучал, и как форму существования. На земельном участке, ухоженном его мозолистыми руками, все произрастало с избытком и было источником неучтенки, которую можно было пустить на пропой.
   - Люсёк, - говорил Николай Игнатьевич своей суровой жене, - там, за углом, помидорчики дешевые продают...
   Оба они проживут долгую жизнь, оставив за спиной не одно поколение грамотных, трудолюбивых выпускников. Юрий Иванович умрет в своем огороде, у него оторвется тромб, а Николай Игнатьевич - в банке. Ему нахамят в операционном зале так, что остановится сердце.
   Но никто, кроме меня, не знал своего будущего. Трудовик колдовал над Славкиной надбровной дугой, накладывал тугую повязку, а тот продолжал лениво отбрехиваться:
   - Не хулиганили мы.
   - Не хулиганили?! А что ж вас сюда, на пустырь занесло, подальше от глаз? Молчите? Так я вам скажу, или драться, или курить. Ох, дождетесь, возьмусь я за вас. Вот, прямо сейчас директора позову...
   Мы не курить, - не на шутку струхнул я, - мы сюда за двигателем пришли. Хотели скрутить со стиральной машинки.
   - Вот молодцы! - с сарказмом сказал Юрий Иванович, - одни стараются, собирают, а другие будут растаскивать! Может быть скажешь Босых, для каких таких срочных нужд вы на это пошли?
   - Так это... - промямлил Славка, не зная, как лучше соврать.
   - Мы хотели сделать приспособление, чтоб семена с веников очищать, - мгновенно нашелся я, и быстро добавил, - для школы.
   - Похвально, - расцвел трудовик, - очень похвально! Рачительно, по-хозяйски! Так... сколько у нас до конца перемены, двенадцать минут? Ты, Босых, дуй в санчасть. Нет у тебя ничего страшного, обычное рассечение. Пусть Марь Иванна наложит на рану швы. Шрам конечно останется, но будет не столь заметен. Денисов тебя догонит.
   Как я и предполагал, Юрия Ивановича зацепило. Учитель семидесятых был человеком призвания. В профессию шли не за большими деньгами, а по зову души. Естественно, ему было приятно, что сопливые пацаны, меньше года назад, не умевшие работать напильником, проявили инициативу. Пусть даже то, что они придумали, не стоит выеденного яйца, важен факт, сам по себе достойный поощрения и поддержки.
   Он протянул мне листок бумаги и огрызок карандаша:
   - Ну-ка изобрази, что вы там со Славкой Босых по незнанию нафантазировали.
   Я несколькими штрихами нарисовал электрический двигатель, направление вращения вала, цилиндрическую насадку с рифленой поверхностью и фланцем для фиксации на валу. В примечании указал, что резьба на ступице, стопорный болт и гайка должны быть с левой резьбой. Это ему понравилось больше всего:
   - В данном случае именно с левой! Гм... в принципе, почему бы и нет?
   Юрий Иванович внимательно изучил мой, вполне приличный чертеж, в конце уточнил:
   - Насколько я понял, рабочая поверхность насадки должна быть шероховатой, обработанной на станке?
   - Не обязательно. Дед наварил куски проволоки, старые гвозди без шляпки...
   - Ага! Это ты, значит, у деда своего подглядел! - возликовал трудовик. - То я и смотрю, откуда ж такая изощренность разума?
  Ну что ж, тоже похвально! У взрослых нужно учиться, перенимать опыт. Без этого никуда. Ну и как, работает чистилка?
   - А куда она денется, - солидно ответил я. - нечета ручному станку! Только семена по двору сильно разбрасывает. После каждого раза приходится подметать. Вот если бы предусмотреть нечто вроде длинного кожуха, заканчивающегося воронкой...
   - Ладно, иди! - перебил меня Юрий Иванович, - а то опоздаешь. После уроков загляни в мастерскую. Если меня, вдруг, не будет, тогда завтра с утра.
   Ни в какую санчасть Славка, естественно, не пошел. Он ждал меня тут же, за углом мастерской, в окружении припозднившихся секундантов и мотая своей забинтованной головой, втирал им историю про падение. Я догадался об этом, услышав последнюю фразу:
   - Быть такого не может! - сомневался Напрей, - я упал - руку разрезал, ты - голову проломил. Или Пята колдун, или ты набрехал.
   - Ну, если не веришь, сам у него спроси. Как было дело, Санек?
   - Шел, упал. Очнулся - гипс, - пояснил я, - и вообще, нефиг было опаздывать!
   Юрка пристально осмотрел мою рожу и, не увидев ни ссадин, ни синяков, бессильно развел руками:
   - Гля, точно! Во везун!
   Да я б на его месте и сам не поверил, что Босяра в кого-то ни разу не попадет.
   - У тебя на контрольной по арихметике какой ответ получился? - спросил у него Витек, возвращая всех нас с неба на землю. Они с ним решали один вариант.
   - Шестьдесят восемь целых, и четыре десятых, - ответил Напрей.
   - Четыре десятых машины?! Сам-то подумал, что написал? -
  возмутился мой секундант. - Ты, наверное, запятую неправильно перенес. Какое у тебя было последнее действие?
   И они пошли впереди, обсуждая Юркину неудачу.
   Вот тебе и беспросветный двоечник! - удивлялся я, глядя в Витькин затылок. - Кто б мог подумать, что его проблема лежит на виду, на обороте обложки обычной тетрадки в клеточку?
   Нещадно палило солнце, приближаясь к зениту. В ветках колючих акаций от него прятались воробьи. Голову припекало. Волосы были почти горячими и ничего. А после шестидесяти я буду терять на жаре сознание. Всё течёт, всё меняется. С годами я понял, почему дед всегда прикрывал макушку соломенной шляпой.
   - Я знаю, как это у тебя получилось, - после долгих раздумий выпалил Славка. - Ты выпрямил руку, а это намного быстрей, чем её поднимать. Можно так, можно так, - он встал в мою стойку и наглядно продемонстрировал варианты блоков и контратак. - Одного не пойму, почему ты все время прикрывал свое дыхало? Я ведь, бью только по роже.
   - Это, папаня, защита от удара ноги, - пояснил я. - Вот посмотри: делаешь шаг назад, крепишь ладонью правой руки левый кулак и хрен прошибешь!
   - А что, - изумился он, - есть на свете такие скоты, которые дерутся ногами?!
   - Есть, - подтвердил я, - в Японии, например.
   - Вот суки!
   Не дождавшись ответа, Босяра многозначительно помолчал, приглашая меня первым коснуться, неприятной для него, темы. Но чувство попранной справедливости в итоге возобладало.
   - Слышь? - прошептал он, - пацаны и в правду поверили, что это я сам упал...
   - Так это же хорошо! - с позиции прожитых лет я, как будто читал все порывы его души, и по-взрослому успокоил Славкину совесть. - Нам же будет меньше проблем. Та же Танька Тарасова, если узнает о драке, сразу директору вломит. А оно мне сейчас меньше всего надо. Илья Григорьевич с утра вызывал. Сказал, что наш дом стоит на меже, и вопрос о моем переводе в новую школу напрямую зависит от моей учебы и поведения.
   Кажется, Босяра поверил. Во всяком случае, у него возник только один вопрос:
   - "Вломит" - это "наябедничает"?
   - Угу.
   - Ну, ты сказанул!
   На урок мы чуть было не опоздали. Англичанка с классным журналом уже шагала по коридору. Увидев нашу компанию, остановилась, приподняла очки.
   - What's wrong? What happened, Вячеслав? - спросила она.
   - Упал, Валентина Васильевна, - браво ответил Славка, - it is a fell down!
   - Где мой валидол? - простонала она и прислонилась к стене.
   Пользуясь этой оказией, мы прошмыгнули в аудиторию.
   Ничего интересного на последнем уроке не произошло. Мне пришлось немного покрасоваться под перекрестными взглядами одноклассников. Не увидев на моей роже ничего примечательного,
  их интерес переключился на Славку. Наверное, наша драка была кем-то широко анонсирована. Англичанке пришлось несколько раз прикрикнуть "sit still!", чтобы "чилдрены" прекратили вертеться и внимательно выслушали свои годовые оценки. У меня получилась четверка, а Катьке Тарасовой, Валентина Васильевна влепила трояк. Услышав свой приговор, она упала на парту и, падла такая, заплакала. Насколько я помню, она по английскому все время перебивалась с тройки на двойку. Так что рыдала Тарасова не из-за низкой оценки, а от бессильной злобы. Не срослось у нее.
   Такой вот, сверхурочный нежданчик у меня получился. Сказать, что я слишком уж радовался - так не было этого, но и не горевал. Настораживало одно, я все больше вживался в образ и суть двенадцатилетнего пацана. Старый, вроде бы, человек, а с какого-то хрена ополчился на Катьку Тарасову. Смалился! Ей и так выпадает такая судьба, что не позавидуешь! Выйдет замуж за офицера, который погибнет в Афгане. Гробовые, фронтовые и прочие сбережения схарчит Павловская реформа. И останется она с пенсией по потере кормильца и годовалым ребенком. Чтобы выжить в период шоковой терапии, будет выращивать на продажу бычка. А он, этот бычок, как только войдет в силу, затопчет до смерти ее малолетнего сына, последнюю отдушину и надежду.
   Совесть, как побитая собачонка завыла в моей душе. Ей было жалко и маленького мальчишку, место которого я занимал, и Катьку Тарасову, и Лепеху, и всех, кто уйдет раньше меня или останется после.
   С последним звонком, я не стал вместе со всеми рваться к дверям, на свободу, а остался сидеть за партой, делая вид, что собираю портфель. Тарасова тоже не торопилась. Так получилось, что кроме нас, в классе еще оставались Витька Григорьев и бабка Филониха. Не обращая на них внимания, я подошел к Катькиной парте, щелкнул задниками сандалий и произнес:
   - Просю пардону, мадам! Каюсь, оскотинел! Разрешите поцеловать вашу ручку?
   Она покрутила указательным пальцем у своего виска, сказала "ку-ку!" и только потом засмеялась.
   - Ты че это? - спросил Витька, когда мы вместе вышли на улицу, - нашел перед кем извиняться - перед Тарасихой! Это ж она, сучка, Босяру на тебя натравила. Был бы ты, Сашка, сейчас с
  набитою рожей, если бы Славка об железяку не гепнулся. И как это он умудрился?
   - Там проволока валялась возле кучи металлолома, - сочинил я на ходу, - Юрий Иванович нас окликнул, мы оглянулись, а она ему под ноги.
   - А чё ему надо-то было?
   - Кому?
   - Трудовику.
   - А я почём знаю? Сразу не догадался спросить, а потом ему некогда было. Он Славкину голову забинтовывал. Если хочешь, пошли, уточним.
   - Ты куда? - всполошился Григорьев, увидев, что я направляюсь в сторону пустыря.
   - К нему. Спрашивать.
   - Вот ненормальный!
   - А чё ты тогда пристал?
   Витька обиделся, хотел психануть, но мне уже было видно, что, судя по навесному замку, Юрий Иванович на рабочем месте отсутствует. Исчезли и двигатели со всех четырех стиральных машинок. Поэтому я сказал:
   - Ладно, погнали домой.
   Мы пошли коротким путем, мимо Колькиной хаты. Калитка была закрыта. Стало быть, похоронили. Нормальным Лепеха был пацаном, не лучше и не хуже других. Почему именно он оказался лишним в этой реальности, для меня остается загадкой.
   Витек, как оказалось, в воскресенье здесь побывал и теперь рассказывал мне разные ужасы. Мол, перед тем как мужики положили крышку на гроб, покойник открыл глаза и посмотрел на него.
   Разговоры о смерти были мне неприятны по многим причинам. Поэтому я перебил:
   - Гонишь! Колька бычок прикуривал, когда я его случайно в спину толкнул. Он, наверное, спичкой ресницы себе опалил.
   - Чё?! Как ты сказал?
   - Ну, "гонишь" это типа того, что ерунду разную мелешь.
   - И вовсе не ерунду! Бабушка Маша рассказывала, что бывает такой сон, когда человек кажется мёртвым. Знаешь, сколько народу по ошибке похоронили?
   Сейчас Гоголя вспомнит. Вот, блин, попало вороне говно на зуб!
   По дороге все чаще попадались солдаты в пилотках и расстегнутых выцветших гимнастерках, группами и по одному. Витёк, наконец, их заметил и поменял тему. Теперь он рассказывал про брата Петра, которому дали отсрочку от армии потому, что он учится в ДОСААФе и скоро станет "настоящим шофером".
   Особенно много солдат было на железной дороге. Целый воинский эшелон с теплушками, бортовыми машинами на открытых платформах, и офицерским пассажирским вагоном. Они приезжают к нам каждый год и будут до поздней осени, пока не закончится уборочная страда. На грузовой площадке уже с утра скопились стайки окрестных пацанов и девчат. Им все интересно: понаблюдать за разгрузкой, вступить в разговор с взрослыми дядьками, рассказать им, где находится магазин, у кого можно купить самогон, и получить за это в награду красноармейскую звездочку.
   - Будут теперь баб наших фаловать! - мрачно сказал Витек и сплюнул через губу.
   За солдатами я ничего такого не замечал. А вот после строителей сахарного завода из "ближнего зарубежья", только на нашей улице родилось два болгарчонка. Поэтому уточнил:
   - С чего это ты взял?
   - Старший брат говорил.
   Это было так уморительно, что я засмеялся. Мой корефан снова обиделся и нырнул под ближайшую сцепку. Я не стал его догонять - надоел! - и отправился прямиком на смолу. По пути почему-то вспомнилось, как годика через два с половиной Петька Григорьев дембельнётся из армии.
   Витька к тому времени пошарят из школы. Он уедет в Ростов учиться на слесаря. Я перейду в новую школу, влюблюсь в Алку Сазонову - губастую девочку с кукольными глазами Мальвины, начну покуривать, чтобы казаться мужественным и конкретно съеду на трояки. У меня появится новый друг - Сашка Жохарь из моего нового класса. Мы сойдемся на почве футбола, гитары и моей неразделенной любви. Сашка, как оказалось, тоже по Сазонихе сох, но отказался от притязаний. Ведь дружба превыше всего.
   У Жохаря было две взрослых сестры. Старшей, кстати, и выпало стать матерью одного из уличных болгарчат, косоглазого Витьки, смышленого и шустрого пацана. Сашкину мать он называл бабушкой, а отца почему-то папой.
   Средняя, Танька, училась в десятом классе, но у неё уже был конкретный, самостоятельный ухажер, тракторист из соседней станицы по имени Гай. Он приезжал к ней по субботам, чтобы вместе сходить в кино, а потом сидеть до полуночи в тесной времянке, целоваться и строить планы на будущую совместную жизнь. Как он потом добирался домой, этого я не знаю, но рисковал. Чужаков, охочих до местных баб, в нашем городе отлавливали и били.
   В этом плане Гаю вдвойне повезло. Мы с Сашкой входили в силу, обрастали авторитетом. Во всяком случае, на нашем краю Пяту и Жоха знали. Поэтому в знак благодарности, а может и в счет будущих услуг, Танькин ухажер подсуетил нам гитару: дамскую, обшарпанную, без третьей струны, но с довольно приличным звуком. По тем временам, царский подарок: гитара была в большом дефиците, проще найти "Жигули" в свободной продаже.
   К Петькиному дембелю мы умудрились освоить целых четыре песни и теперь подбирали пятую, хит сезона "Червону руту". Слов, понятное дело, на пластинке не смогли разобрать, поэтому просто "лялякали". Гитара была у Сашки в руках. Он подбирал аккорд под фразу "я без тэбэ вси дни" и в это самое время на улице появился Петро. Был он в солдатской форме нового образца, но каким-то маленьким и невзрачным, по сравнению с тем верзилой, каким уходил в армию. Я его и угадал только по голосу.
   - Здоров, пацаны! - произнес он своим Шаляпинским басом, вот, дембельнулся!
   Был разгар бабьего лета. Жаркий день постепенно клонился к вечеру. В тени белолистого тополя, под которым стояла наша скамейка, солнце не слепило глаза. Петька нашел свободные уши и начал рассказывать о "тяготах и лишениях", обдавая нас сложным запахом самогона, потного тела и одеколона "Шипр".
   В его изложении служба в ГСВГ, дело веселое и вовсе не обременительное. Самое сложное, это прорваться в Союз и купить на продажу часы "ракушка". Они в ГДР всегда нарасхват. На вырученные деньги Петька целыми днями сидел в "гаштэте" и пил заграничный шнапс. Иногда возвращался в казарму, чтобы как следует выспаться, но чаще нырял в альков какой-нибудь Эльзы и трахался с ней до утра.
   - У них там это мероприятие, как нашей Маруське губы накрасить, - рассказывал дембель. - Есть даже такой праздник, когда молодая немка, если ей больше шестнадцати лет, обязана дать первому встречному. Если целка, то вроде как порченая. Поэтому я ни на одной из них не женился...
   Про "трахался до утра" мы попросили рассказать поподробнее.
  Дело темное, непонятное, пугающее.
   Трындеть - не мешки ворочать. И Петро с новыми силами взялся было за повествование, но у него не хватало фантазии. Дальше "тряпочки под подушкой" дело почему-то не шло. Почувствовав, что плывет, он все-таки изловчился и вышел из неловкого положения:
   - В общем так, пацаны, чего уж там мелочиться! Вечером, как стемнеет, приходите ко мне домой и вместе рванем на блятки!
   Не знаю, как Сашка, а я Петьку Григорьева сразу зауважал.
   К таинственному походу "на блятки" мы готовились, как полярники на Северный Полюс. Долго думали и решали, брать нам с собой гитару или не брать? С одной стороны лишней не будет, а с другой... люди же как-то обходятся без песен и серенад? Особенно убивало отсутствие плавок. Нам почему-то казалось, что в семейных трусах много не наблядуешь.
   Время шло. Солнце садилось. В душе моей нарастало смятение.
   - Может, ну его на фиг, как-нибудь в другой раз? - я схватился за эту фразу, как за спасательный круг.
   Сашка сплюнул, посмотрел на меня с презрением и вынес свой приговор:
   - Опозоримся - так опозоримся! Надо же когда-нибудь начинать? В следующий раз будем умнее.
   Петька нас почему-то не ждал. Семья Григорьевых ужинала во дворе. Бутылочка шла по кругу. После долгого собачьего лая из калитки выглянула раскрасневшаяся Танька. В ответ на просьбу позвать старшего брата попросила полчасика подождать. Он, мол, еще "не поел".
   Чтоб не смущать хозяйского пса, мы отступили к дому напротив, присели на бревнышко.
   - Не будет тут ничего, - мрачно сказал Сашка. - Только мы все равно не уйдем. Посмотрим, как он будет выкручиваться.
   Стрелки часов приближались к восьми. Это был крайний срок, до которого меня отпускали гулять. Опять попадет! А что делать? Не бросать же товарища одного?
   Наконец, лязгнул засов. На фоне открывшегося проема проявилась Петькина тень.
   - Ну, кто там еще? - мрачно спросил он, всматриваясь в темноту, - а ну, выходи на свет!
   Я думал, он нас не узнает, ан нет! Не только узнал, но и вспомнил, зачем мы сюда пришли.
   - Сейчас, пацаны, айн момент.
   Он вышел в спортивных штанах, белой гражданской майке и вьетнамках на босу ногу. В опущенной левой руке, как противотанковую гранату, держал бутылку, закрытую кукурузным початком.
   Мы смотрели и мотали на ус.
   - К Балерыне пойдем, - пояснил старший товарищ.
   - Она нас уже ждет? - робко спросил я.
   Петро посмотрел на меня, как на существо неразумное, но все-таки пояснил:
   - Это такая шаболда, что всем дает.
   Блятки были недалеко. Через пару кварталов наставник остановился и приступил к дальнейшему инструктажу:
   - Подождите меня здесь, чуть что, позову.
   Это "чуть что" мне сразу же не понравилось.
   Мы послушно присели на траву у кювета, а дембель свернул направо и скрылся в ночи. Где-то недалеко затрещали кусты, загомонили окрестные псы.
   Дабы не пропустить что-нибудь важное, мы подобрались ближе. Ломая ветки сирени, Петро топтался под окнами невзрачной хатенки и бросал комочки земли в закрытые ставни.
   Никто почему-то не выходил. Внутри было темно. Сквозь щели не пробивалось ни единой полоски света.
   - Мне почему-то кажется, что там никого нет, - с ехидцей шепнул Жохарь, подтверждая мои подозрения.
   Время шло, а Петька все "блядовал". Наконец, это дело и ему надоело. Он разломал скамейку, стоявшую у калитки, матюкнулся и зашагал прочь, не забыв прихватить бутылку. Проходя мимо места, на котором, согласно инструкции, должны были сидеть мы, нарочито громко заговорил:
   - Вот сучка! Все бы она выделывалась, все бы хвостом крутила! Некогда ей, нет настроения. Да пошла ты! Ага, размечталась, женился бы я на тебе!
  
   * * *
  
   В сторожку я даже не заходил. И так было видно, что людям не до меня. Смоловозки сновали туда-сюда. Город ширился, обрастал новостройками, и всем нужен был наш гудрон. Дядя Вася отпускал длиннющую очередь, а Петро сегодня отвечал за разгрузку. К открытым резервуарам подогнали целых четыре вагонных секции. Наверное, они были с подогревом: смола из них шла самотеком и дымящимися языками разливалась по гладкой поверхности, хороня под собой трупы домашних и диких птиц. Это было пожалуй, единственное неудобство от такого соседства. На солнце, во время летней жары, поверхность резервуаров очень напоминала пруды с чистой прозрачной водой. Гуси и голуби залетали сюда стаями. Поэтому поговорка "увяз коготок - всей птичке пропасть", здесь, на смоле, обретала конкретный безжалостный смысл. А зимой в этих коробках мы играли в хоккей, гоняли плоский булыжник самодельными клюшками, вырезанными из вербы. Коньков на нашей улице ни у кого, кроме меня, не было. Но они почему-то по смоле не скользили. Да и кататься я не умел. Меня увезли с Камчатки, когда я только-только научился на них стоять.
   Запарка была конкретной. Никто из мужиков со мной даже не поздоровался. Да я был на них за это и не в обиде. Наоборот. Уходя в школу, я даже в мечтах не надеялся еще раз взглянуть на свой дом, на весь этот мир, наивный, родной и уютный. Даже солнце сегодня светило под стать моему настроению, и ничто не могло его омрачить.
   - Ну, вот он, герой! - торжественно вымолвил дед, когда я открыл калитку.
   Я насторожился. Неужто где-то нашкодил? Но продолжения не последовало, и от души отлегло. Обернувшись, я встретился взглядом с незнакомым моложавым мужчиной. Вставая со стула, он затушил сигарету с фильтром и сделал шаг мне навстречу.
   - Спасибо тебе, парень, - вымолвил гость дрогнувшим голосом, - ты мне дочку вернул.
   Фигасе, сюрпризы! В ожидании разъяснений, я завертел головой. Дед сидел на низкой скамейке и невозмутимо курил.
   - Это Валерий Иванович, отец Вали Филоновой, - пояснила мне бабушка. Она стояла в дверях, в белом нарядном платочке и без своего вечного фартука. - Ну, накурились? Милости просим в хату.
   Не находя других слов, Валькин отец продолжал трясти меня за руку. Заклинило мужика. Наверно поддал, расчувствовался. Чтобы разрядить обстановку, я прикинулся вещмешком и произнес, глядя на него снизу вверх:
   - Я ни при чём. Это она сама меня в щеку поцеловала.
   - Ну, милый мой Гандрюшка, - заполнил паузу дед, - тогда засылай сватов!
   Так вышло, что первым не выдержал я. Потом засмеялись все остальные. А громче всех хохотал Валькин отец. Он даже стонал и всхлипывал.
   Как я и предполагал, без застолья не обошлось. Дожидаясь меня, взрослые порешили принесенную гостем бутылку "Шампанского" и теперь приговаривали дедов графин. На столе меня дожидалась коробка с тортом и полная ваза конфет "Мишка косолапый". Наблядовал. Эти конфеты я очень любил. Верней, не сами конфеты, а фантик с картиной "Утро в сосновом лесу". Ковер с такой репродукцией висел над моей детской кроватью, когда я еще был маленьким и жил на Камчатке.
   К праздничному столу меня, естественно, не позвали. Нечего детям смотреть, как взрослые выпивают. Поэтому я обедал на кухне. Бабушка суетилась между двумя столами, а дед терпеливо выслушивал, скольких седых волос стоили матери и отцу Валькины закидоны.
   - Месяц назад веревку у нее отобрал, - рассказывал Валерий Иванович. - Вернулась из школы, плачет: "Он меня Бастиндой назвал!"
   Ага, - думал я, поглощая бабушкин борщ, - значит, дело тут не в одном артистизме. Походу бабка Филониха крепко в кого-то врюхалась. Слабовато я поднажал. Надо будет еще.
   - Теперь же, - продолжил Валькин отец, - совершенно другое дело! Ты не поверишь, Степан Александрович, но я ошалел, когда моя Люха стала выворачивать гардероб и подбирать себе нарядное платье. Терпеть этого раньше не мог, а в пятницу аж прослезился. Повеселела, поёт, матери помогает, разве это не чудо?
   Сложив лодочками ладошки, и бессильно уронив их на колени, бабушка чинно сидит за гостевым столом. Она обладает каким-то внутренним тактом. Когда человек изливает душу, рассказывает что-то важное для себя, она никогда его не прервет, ни словом, ни жестом.
   Никем не замеченный, я вылез из-за стола и слинял в огород. Гость в доме это, конечно, к добру, но как-то не вовремя. Конфеты тоже не будут лишними, но разве для этого я приглашал Вальку в кино? Теперь получается, типа того, что обязан. Посвятить ей, что ли, какой-нибудь подходящий стих?
   К счастью, Валерий Иванович оказался человеком тактичным, не стал допоздна мурыжить радушных хозяев. А может быть, знал, что деду сегодня опять после ночи в ночь. Бабушка отыскала меня у колодца, когда он уже уходил. Нехорошо, мол, надо проститься. Пришлось еще раз сунуть в его ладонь свою тощую руку и выслушать слова благодарности. По моему, я Валькиному отцу не очень-то и показался. Так... мелочь пузатая. Филониха, кстати, совсем на него не похожа. Разве что разрез глаз...
   - Ты уроки на завтра выучил? - строго спросил дед, помогая бабушке убирать со стола.
   - Какие уроки? - обиделся я. - Последний день!
   - А я и забыл! - образовался он. - Тогда так: завтра вечером на улицу ни ногой! Валерий Иванович обещал дровами помочь. А в среду с утра все вместе поедем в поле, на огород.
   Я не расстроился, хоть фраза "последний день" для меня прозвучала как-то двусмысленно. Насчет дров - это хорошо. Не все же нам с дедом шоркать двуручной пилой неподъемные бревна. Как я позже узнал, Валькин отец был заведующим угольными складами - человеком, знакомство с которым в то время считалось блатом. Так что, если в семье Филоновых и была Золушка, то это точно не Валька.
   После застолья дед завалился спать. Наверное, между двумя графинами успел заодно и поужинать. Срочных дел по дому не намечалось, поэтому я смылся на речку. Хотел искупаться, да только не довелось. Пляж оккупировали взрослые пацаны, ровесники Петьки Григорьева. По кругу гулял граненый стакан, на отмели охлаждалась трехлитровая банка вина. Витька Девятка, старший из братьев Федоровых, бренчал на семиструнной гитаре. Это он покажет нам с Жохом основные аккорды: маленькую звездочку, большую звездочку, лестницу и баррэ. От него мы впервые услышим песни Высоцкого. А пока от этой компании нужно держаться подальше. Зашлют в ларёк за вином или за сигаретами. А оно мне сейчас надо?
   Я развернулся и зашагал вниз по течению. Мимо меня с гомоном просквозила босоногая стайка маленьких дошколят. Они толкали перед собой две надутые автомобильные камеры. Когда-то и мы с пацанами забегали к верховьям, чуть ли не до элеватора и спускались вниз по реке, обливая друг друга водой из велосипедных насосов. Ну, типа морской бой.
   На перекатах резвилась рыбёшка. В нишах у среза воды из берега били ключи. Через четверть века они заилятся. Я приеду в последний отпуск и впервые в своей жизни пройдусь по
  сухому руслу реки моего детства. Где-то в верховьях его будут перегораживать, чтобы воду пускать на фермерские поля. Еще через десять лет река отомстит. Начнет приходить в дома, затапливая прибрежные улицы.
   Напротив хаты бабушки Лушки, берег был обрывистым и крутым. Она умерла лет десять назад, еще до того, как я впервые приехал сюда. Родных у нее не было, и жили сейчас здесь чужие для нее люди. Уже, наверное, и холмик могильный зарос на старом городском кладбище, а название кочует из памяти в память, передается из уст в уста, от пацана к пацану.
   Купаться я здесь не любил, хоть это и было самое глубокое место на нашей реке. Сюда почему-то никогда не проникало солнце. Его заслоняли заросли ивняка. К тому же ходили слухи, что в этой спокойной заводи живет громаднейший сом, который может схватить за ногу и утащить на дно. Я обошел Лушкину глубинку далеко стороной, разулся и зашагал вниз по течению, в сторону своего огорода.
   На смоле под погрузкой стояли еще четыре машины. Бабушка на островке копала молодую картошку.
   Жизнь продолжалась, текла спокойной рекой, без стремнин и обрывов. Человечество потихоньку глупело, искренне полагая, что счастье в деньгах.
  
   Глава 11. Когда вышли все сроки
  
   Вместо второго ужина мы ели торт от городского начальства. Холодильника нет, лето, не пропадать же добру? Вкусно, но много и слишком уж сладко. Поэтому я отставил в сторону кружку с "какавой" и сходил в коридор за "закваской". За мной потянулись бабушка с дедом.
   В то время у каждой хозяйки на подоконнике, между фикусом и алоэ, стояли ряды поллиторовых банок с этим кисломолочным продуктом. Молоко, сколько его ни кипяти, к вечеру начинало скисать. Поэтому все, что семья не успевала выпить, сливалось в чистую тару и выставлялось в очередь на подоконник. Туда по идее должен был добавляться какой-то грибок, но этого я ни разу не видел. Бабушка снимала верхушку с уже перебродившей закваски и перекладывала содержимое в новую банку. Классное блюдо. Чайная ложка сахара на стакан, перед употреблением размешать. Эдакий совдеповский йогурт.
   Под закваску торт прокатил на ура. Съели почти все, а остатки
  упаковали деду с собой, на дежурство.
  
   * * *
  
   Перед сном меня немного тошнило, но выспался хорошо. Витёк почему-то за мной не зашёл, и в школу пришлось чесать одному.
   Была торжественная линейка. Все выстроились буквой "П" перед бюстом дедушки Ленина. Директор произнёс речь, и начал вручать похвальные грамоты, а школьный оркестр играл туш.
   К моему удивлению, из нашего класса "удостоили" не только Соньку, но и бабку Филониху. Когда она вышла из строя, в том самом голубеньком платьице, в котором ходила в кино, многие пацаны мне позавидовали. Оказывается, Валька была отличницей. За давностью лет я об этом забыл. В число школьных красавиц она до сих пор не входила, в силу известных причин.
   Потом для десятиклассников прозвучал последний звонок. Они разошлись по домам, готовиться к выпускным экзаменам, а все остальные - по своим классам.
   Моё место за Валькиной партой никто не оспаривал. Даже она сама. Сидела, надувшись, как мышь на крупу, и полностью меня игнорировала. Хоть локтем залазь на её половину.
   Войдя в класс со стопкою дневников, Надежда Ивановна застыла перед доской. Там красовался традиционный слоган, кто-то с утра постарался, а может, со вчерашнего вечера:
  
   "Последний день,
   Учиться лень.
   Мы просим вас учетелей,
   Не мучить маленьких детей,
   У них животики болят,
   Они учиться не хотят!"
  
   Наша классная взяла мел, после "вас" добавила запятую, исправила "е" на "и" в слове "учителей", подчеркнула его и громко произнесла:
   - Григорьев! Такие ошибки я называю вопиющими. Считай, что тройка за год получена тобой незаслуженно. Это аванс. Я бы тебе посоветовала больше читать и писать. Займись этим во время летних каникул.
   Я, честно сказать, и не верил, что Витька может краснеть. Что найдется такая краска, которая сможет пробить изнутри его кирпичный румянец. В нештатных ситуациях Казия всегда психовал и пускал в ход кулаки. Если над ним начинали смеяться, он тупо валился на пол, сучил ногами и громко орал: "Крову мать! Я что вам, концерт показываю?!"
   А тут... прямо как подменили моего дружбана. Он молча стоял у парты и полыхал лицом. Даже мясистые уши горели, как уголья в печи.
   Дневник ему вручили вне очереди. Всем остальным выдавали по алфавиту. Надежда Ивановна поднимала ученика, обращала внимание на предметы, которые ему следует подтянуть и давала практические советы, как это лучше сделать. Я был третьим, после Сашки Асоцкого и Босяры.
   - Денисов, - сказала она, - тебе не хватает усидчивости и внутренней дисциплины. Если тема тебе интересна, ты её схватываешь на лету. Если нет - выучил, повторил и забыл. В последнее время ты повзрослел. Это видно невооруженным взглядом. Пора восполнять пробелы. Ещё раз пересмотри все учебники, особенно - по русскому языку и арифметике. На слабом фундаменте ничего путного не построишь.
   В общем, этот учебный год я закончил хуже обычного. Целых четыре четверки: арифметика, русский, английский и, к тому же ещё, география. Утешало одно, что этот дневник домой принесу не я. Кажется, загостился. Часов у меня не было, но внутренний метроном подсказывал, что пора отрабатывать торт.
   Стишок, который я подарю Вальке Филоновой, был выбран ещё вчера. Их было написано много в моей прошлой жизни, но в данном конкретном случае годился только один и, чёрт побери, не самый плохой. В моём финальном аккорде всё было продумано до мелочей. От написания до подачи.
   Пока Надежда Ивановна продолжала петь дифирамбы нашей отличнице Соньке, я вырвал из чистой тетради двойной листок, обмакнул ручку в чернильницу и приступил к выполнению плана, тщательно выводя каждую букву:
  
   С тобой ни заново начать,
   Ни измениться.
   Устала гордость защищать
   Свои границы.
   Любовь, по сути естества,
   Скупа и снежна.
   Как неопавшая листва,
   В остатке нежность...
  
   Валька сначала скосила глаза, потом затанцевала на заднице. Тайна - это такая наживка, которую девчонки глотают вместе с крючком. А я заслонял написанное левой рукой и все норовил повернуться к соседке спиной. Это ей не понравилось. Причем, настолько активно, что Надежде Ивановне пришлось принимать превентивные меры:
   - Денисов, Филонова! - сказала она, - может, мне выйти, чтобы вам не мешать?
   Я встал, извинился, и Валька коварно овладела заветным листком. Не найдя там ничего обидного для себя, она поскучнела. Через пару минут шепнула с деланным равнодушием:
   - Это кому?
   - Это тебе, - отозвался я.
   - Я же просила! - взбеленилась учительница, - сейчас напишу замечание в дневнике!
   Валька сделала вид, что успокоилась. Я тоже, как прилежный ученик, сложил руки на парту. Классная демонстративно казнила нашу завзятую троечницу - Ирку Сияльскую, по прозвищу Дылда, за лень, невнимательность и пофигизм. Та даже и не краснела. Жесткие фразы стекали с неё, как вода с бриллиантового колье, которое Ирка подарит на свадьбу своей младшей дочери.
   Наивная Надежда Ивановна! Кого вы учите жить?! Десять лет не пройдёт, как на нашей тупой Дылде будет больше золотых украшений, чем у вас сменных трусов. Они с мужем одними из первых займутся выделкой шкур и разведением нутрий. Потом перейдут на песца. Уж в чём в чём, а в вопросах строительства семейного гнездышка, размером с коммерческий банк и четыре торговых центра, разбиралась Дылда на "ять". В этом бы ей могла позавидовать даже наша отличница Сонька, которая играючи поступит в ХАИ, закончит его с красным дипломом, будет работать в закрытом НИИ, получит ученую степень и трёхкомнатную квартиру, но так никогда и не выйдет замуж. Или та же Валька Филонова. Ну, у неё, как мне кажется, в этой жизни всё сложится по-другому.
   И тут я почувствовал, как предмет моих рассуждений легонько толкает меня локотком. На парте лежал мой незаконченный стих с припиской карандашом: "А дальше?"
   Я не стал выкобениваться и снова взялся за ручку:
  
   С тобой ни заново начать,
   Ни измениться.
   Как одинокая свеча,
   Рассвет в кринице.
   А я свою кохаю боль,
   В сетях былого.
   Моя несчастная любовь,
   Так жалит слово!
  
   Поставив восклицательный знак, в конце приписал: "Всё!"
   Я и действительно думал, что "всё"! Но вместо ожидаемого небытия в коридоре залился звонок. Как ни странно, эта жизнь продолжалась. Память о будущем не умерла, хоть и вышли все сроки. Я почувствовал себя, как заключенный в камере смертников, за которым опять не пришли.
   А бабке Филонихе, как с гуся вода! Она по-хозяйски разгладила мое посвящение, свернула несколько раз, спрятала за обложку своего дневника и мстительно прошептала:
   - Сам виноват!
   Как хочешь, так её, падлу, и понимай.
   Надежда Ивановна первой покинула свой командирский пост, и класс с шумом и гомоном ломанулся к заветным дверям. Ох, как я завидовал пацанам! У них впереди беззаботное лето, с купанием в речке, пионерскими лагерями, игрою в футбол, в казанки и клюка. А у меня, как у той крепостной невесты на выданье, сплошная неразбериха.
   - Ты домой? - осведомился Витёк.
   - А куда же ещё?
   - Пойдёшь пацана смотреть?
   - К Раздабариным, что ли?
   - Ага.
   - Так похороны, наверное, завтра?
   - Ну и что?
   Ну и фишка у моего корефана! На край света готов бежать, лишь бы какого-нибудь покойника случайно не пропустить. Сашка Передереев, которого насмерть сбила машина, тот вообще в другой школе учился, в центре города жил, а наш Казия и там засветился.
   - Тебе оно на фига? - прямо спросил я. - По мне, так была лахва среди плачущих тёток толкаться!
   - Как на фига? - удивился Витёк, - сегодня пришёл, значит, завтра никто не выгонит. А после похорон для всех накрывают столы. Жратва там всегда вкусная и конхветы дают. Ты что, конхветы не любишь?
   И тут до меня дошло, что мой корефан элементарно недоедает.
  Вспомнилось, как в третьем-четвертом классе, когда мы учились в филиале на улице Горького, он, по пути домой, всегда заходил к кому-нибудь из одноклассников, чтоб попросить кусок хлеба. Чаще всего это был Рубен, мой будущий кум. И хлеб Казия называл как-то чудно:
   - Рубен, дай мандра!
   Кум, кстати, никогда не отказывал. "Мандра" у него была с маслом и куском докторской колбасы. Не сказать, чтобы они с мамкой жили очень зажиточно. Рубен, как и я, донашивал штаны с заплатками на корме. А вот насчет жратвы, это да. Тётя Шура работала буфетчицей в забегаловке, за старым мостом, под которым поймали Лепеху. Была у неё возможность, сидела на дефиците.
   Я не стал осуждать Витька. В конце концов, виноват не он, а родители, у которых за текучкой и пьянкой руки не всегда доходили до младшего сына. А он вообще-то был пацаном с задатками, только безвольным, ведомым по жизни, без крепкого внутреннего стержня. Если что-то не получалось нахрапом, Григорьев всегда пасовал и пускал дело на самотёк. Мир его увлечений был слишком уж узок: астрономия, да, с недавних пор, математика.
   Так мы и дотелепали до моего дома. Витёк всю дорогу нянчил свою железнодорожную сумку, перебрасывал её с плеча на плечо, да хвастался своими успехами в "арихметике", потому как вчерашнюю контрольную он умудрился написать на "отлично". В целом за год у него всё равно получился трояк, но зато по итогам последней четверти Нина Ивановна поставила ему "хорошо".
   Вот честное слово, я был за товарища рад, но единою радостью голодного не накормишь. Что сейчас можно для него сделать? К столу пригласить? Мои старики возражать не будут, да только Григорьев всё равно не зайдет. В последнее время стал он каким-то болезненно гордым и щепетильным. Наверное, где-нибудь получился облом, и вместо куска хлеба его откровенно унизили. Никогда на моей памяти Витька больше ничего не просил. Даже опохмелиться.
   - Может, заскочим ко мне, похаваем чё-нибудь? - предложил я на всякий случай.
   - Некогда мне, - ожидаемо отказался Витёк, - надо ещё портфель домой занести.
   - Что ж ты мимо кладки поперся, забыл свернуть?
   - Да не! Тут Юрий Иванович просил тебе передать...
   Григорьев поставил на землю свою многострадальную сумку, достал из неё насадку для чистки веников и протянул мне. Больше там ничего не было, кроме учебников, тетрадок и дневника.
   - Ну ладно, пока! - Даже не выслушав слов благодарности, Витёк повернулся ко мне спиной и почесал по дорожной пыли своим непредсказуемым стэпом.
   Я долго смотрел ему вслед, и мысленно материл нашего трудовика.
   Вот куркуль! За такую наводку мог бы добавить и двигатель! Сколько же с этого дела он выкружит магарычей?!
   Дед ещё спал. Восстанавливал силы после ночной смены. Дорого же ему обошелся последний поход на рынок! Бабушка суетилась на огороде, заглядывала под каждый куст и плакала в голос, а Прасковья Акимовна ей помогала.
   - Внучок! - обрадовались они. - Ну-ка ты посмотри! У тебя глаза молодые.
   - Да что у вас тут случилось?
   - Ой, горе, - всхлипнула бабушка, - серебряное колечко моё куда-то запропастилось! Рвала бурьяны в огороде, таскала на островок, чтобы спалить, когда высохнут. Глядь, а его нет!
   Это кольцо я помню - узкое, обручальное, неснимаемое. Бабушка очень переживала, когда потеряла его в прошлый раз. Дело было давно, когда я учился в седьмом или восьмом классе. Пропажа отыскалась сравнительно быстро. Как и тогда, колечко валялось на островке, в куче сорной травы. Вот такие гримасы времени. Какие-то факты всплывают, повторяются, но в неточностях и как-то вразброс. Особенно это касается всего, что происходит в нашей семье.
   Стоит ли говорить, как радовались бабушки, услышав моё ликующее: "Нашёл!" Да и мне самому было чертовски приятно сделать что-нибудь полезное для родных. Жаль, что до этого дня такое случалось только один раз.
   Как-то, играя в своей комнате, я увидел под шифоньером подозрительную веревочную петлю. Она свисала вдоль задней стенки, над плинтусом, в десяти сантиметрах от пола. Ну, висит себе и висит, рукой не достать. Другой бы на моем месте и думать забыл, а меня почему-то заклинило. Каких только приспособлений я не использовал! Убил на решение этой проблемы часа полтора, но был в итоге вознагражден. На пол упал маленький золотой крестик на толстой суровой нитке.
   Естественно, я отдал его взрослым и, тем самым, вернул мир и согласие в обе семьи, населяющие наш дом. Сёстры, оказывается, уже раза четыре переругались из-за этой вещицы. Всё пеняли друг другу, кто из них в последний раз надевал крестик, чтобы сходить в "церкву" и не вернул. Он у них, кажется, был один на двоих...
   После пережитого потрясения бабушки вернулись к печи.
   - Ты ж только деду не говори! - наказывали они, увидев что
  тот вышел на улицу и закурил, щурясь на небо. Оно свое отдождило и отливало теперь безоблачной синевой. Жара отдавала влагой. На пустырях у кюветов набирала силу полынь. В высыхающих лужах проступило, потрескалось дно. На железной дороге формировали состав. Сталкиваясь, гремели вагоны. Пейзаж, узнаваемый до мелочей. Самое настоящее прошлое. Мой островок безопасности в этом стремительном мире, меняющемся по теории слишком случайных чисел.
   - Ну что, пошабашил? - благодушно спросил дед. - Хвались теперь. Да возьми там, на подоконнике, мои запасные глаза.
   Я сбегал в большую комнату за дневником. По пути прихватил очки, осмотрел банку с лекарством. Она опустела на треть. Надо будет сходить к бабушке Кате, попросить у неё добавки.
   Дед пролистал несколько последних страниц, оценил годовые итоги и в целом остался доволен:
   - Молодчага! Мог бы и лучше, но все равно молодчага! Следующее дежурство твоё. Ну-ка глянь, что там Елена Акимовна у нас тормозит. Скоро дрова привезут, а мы до сих пор не жрамши.
   На продовольственном фронте всё было готово. Бабушка шла навстречу, держа в вытянутых руках кастрюлю с горячим борщом. Я развернулся и побежал впереди, чтобы вовремя открыть для неё дверь, а когда появился из-за угла, дед уже открывал калитку и здоровался с отцом Вальки Филоновой. На улице тарахтел трактор. Насколько я понял, мы к столу не успели.
   Валерий Иванович приехал на "бобике" с опущенным брезентовым верхом. Был он в синей рабочей спецовке, при папке с надписью "Дело" и в хорошем, боевом настроении. Увидев меня, вскинул руку в приветственном жесте и весело крикнул:
   - Здорово, герой! Смотри, уведут Вальку! Звонила недавно, хвасталась, там кто-то из старшеклассников стишок про неё сочинил!
   Дед сбегал за кошельком, заплатил по квитанции, поставил на месте галочки свою подпись и стал расчищать пространство перед поленницей. Старший Филонов отнёс папку в машину и принялся ему помогать.
   - Это что за диковинный агрегат? - между делом спросил он, когда сняли брезентовый плащ, защищавший от непогоды виброплиту.
   - Электротрамбовка, - коротко пояснил дед.
   Валерий Иванович присел на корточки, потрогал руками сварочный шов.
   - Похоже на самодел, - задумчиво произнёс он, - хотелось бы посмотреть, как эта штука работает.
   Я сбегал за переноской. Виброплиту вытащили на улицу, а в качестве экспериментальной площадки, избрали глубокую рытвину у передних колёс "бобика". Её забросали камнями и свежей землей. Дед взялся за ручки. Тракторист заглушил двигатель и спустился на землю, поближе к центру событий. От смолы подошли мужики. Обеденный перерыв, но им, как людям причастным, тоже было что посоветовать.
   - Зверь-машина! - сказал Петро, подгребая лопатой щебенку с обочины. - Здравствуйте вам! Дрова, что ли привезли? А где выгрузка? Или в цене не сошлись? А то б мы с Василём...
   - Действительно, - спохватилось городское начальство, - что-то мы увлеклись созерцанием! Ты слышал, Мансур Зарипович? Нас уже критикуют!
   - Так куда высыпать, Валерий Иванович?
   - Постарайся ближе к калитке. Людям ведь вручную таскать.
   Поленья были крупными и тяжёлыми, как кирпичи. На изгиб левой руки помещалось четыре штуки, но даже с таким весом мне было трудно вставать на ноги. Больше всех поднимал тракторист. Был он худым, жилистым и таким длинноруким, что трелевал охапки, доходившие ему чуть ли не до уровня глаз. В работу включились все: Петро, дядя Вася Культя и старший Филонов. Он даже разделся до пояса, настолько вспотел. Подтянулись соседи: дядя Коля Митрохин, ездовый из Семсовхоза и Толик Корытько, младший сын деда Кугука.
   Когда куча уменьшилась где-то на треть, Валерий Иванович отозвал в сторону деда, чтоб попрощаться.
   - Такое дело, Степан Александрович, - сказал он, надевая рубаху на потное тело, - собираюсь я между складами асфальт положить. Расстояние там небольшое, дорожный каток не развернется. Нельзя ли позычить вашу электротрамбовку? В аренду оформить, или ещё как-нибудь? Деньгами заплатить не смогу, нету такой статьи, да и бухгалтер не разрешит. Только дровами или углём.
   Дед, естественно, согласился, да и я был не против. Обычный поход в кино со взбалмошной девчонкой принёс небывалые дивиденды.
   К концу обеденного перерыва количество игроков в нашей команде уменьшилось еще на две единицы. По своим смоляным делам ушли дядя Вася с Петром, а дров как будто и не убавилось.
  Бабушка собиралась помочь, но за ней прислали от Раздабариных, принимать на кухне дела, посчитать, сколько чего надо купить, чтоб приготовить поминальный обед "не хуже чем у людей". Мы с дедом совсем приуныли.
   - Придётся нам, Сашка, завтра вдвоём ехать на огород, - сказал он, когда, в очередной раз, общество село перекурить. - Успеем картошку прополоть да окучить - и то ладно. Хорошо бы управиться до обеда, человека проводить по-соседски, без суеты.
   - Тут Ваньку Погребняка завтра выписывают из больницы, - подхватил эту мрачную тему дядя Коля Митрохин, - надо понимать, безнадёжен. Отъездился мой сосед... А ну, навались, мужики! Тут всего-то два раза по столько и еще половина столько! Главное, что мы живы, а работа для всех найдется...
   Когда через час пришла бабушка, я уже еле стоял на ногах. Зато наша поленница выросла более чем в три раза.
   Обедали в ужин. Дед вслух размышлял, как и куда сподручней складировать уголь. Я клевал носом и всё порывался нырнуть в постель. А бабушка меня тормошила, мол потерпи, потому как если уснуть до захода солнца, утром будет болеть голова. Еще днём я планировал в спокойной обстановке поразмышлять о своих перспективах, да только куда там! Ушёл в нирвану, как только щека прикоснулась к подушке.
   Мне снилась моя левая ладонь. Была она в язвах и волдырях. Я выбрал один из них, самый маленький, и попробовал выдавить. Из ранки податливо вышла какая-то белая масса, толстая, как карандаш. Я давил её и давил, а она всё никак не хотела заканчиваться, хоть вышло уже метра, наверное, два. Ладонь горела, а я с ужасом думал о том, что же останется от меня, если в каждой из этих язв такое же количество гноя?
  
   * * *
  
   Утром ладонь саднила. Наверно во сне, я слишком сильно её давил. Проснулся от голосов. Мои старики солнце встречали, как гостя, с почётом и на ногах. Позавтракали все вместе. Потом разошлись по своим делам - бабушка готовить поминальный обед, а мы с дедом на полевые работы. Тяпки были отбиты, их лезвия укутаны в мешковину, а деревянные ручки привязаны к раме. На руле висела кирзовая сумка с водой и символическим перекусом.
   - Садись, - сказал дед, выводя велосипед на дорогу, и хлопнул ладонью по раме, - так будет быстрей. Только руль в свою сторону не тяни!
   Он разогнался, выпрямился в седле, убрал левую руку и я, на ходу, скользнул на штатное место.
   Давненько мы с ним не катались на одном велике! Последний раз это было лет восемь назад. Совсем ещё несмышленышем, я перешел дорогу похоронной процессии, когда она проезжала мимо нашего дома. Что бы там ни рассказывали атеисты, но после того случая на моей шее стала расти шишка. Она не болела, не мешала дышать. Просто росла и всё. Естественно, меня показали врачу, тот прописал трехмесячный курс уколов, и трижды в неделю дед сажал меня на эту самую велосипедную раму, и отвозил в кабинет Зинаиды Петровны. Так звали суровую тётку, истязавшую мою задницу.
   В первый раз было очень страшно. Особенно убивало тревожное томление в очереди. Одних только детишек там всегда собиралось не меньше десятка. Многие из них плакали, нагнетая и без того мрачную атмосферу. Укол был болючим, и дед это знал. Что только ни привязывал он к велосипедной раме! Вплоть до подушки - "думочки". Это помогало, но мало. Каждый камешек на дороге, каждая выбоина, попавшая под переднее колесо, отдавалась во мне нестерпимым приступом боли. Добрую треть обратной дороги мы проходили пешком.
   Как потом оказалось, все эти муки я претерпел зря. Медицина не помогла и меня отвели к Пимовне. Там обошлось без уколов. Лечение осложнялось только тем, что я был некрещёным. Поэтому главная роль отводилась моей бабушке, а именно, надо было ходить в церковь и заказывать молебны за упокой человека, дорогу которому я перешел последним.
   Давно уже нет Зинаиды Петровны. Нет и того крылечка, что вело в процедурный кабинет. Потом, даже будучи взрослым, я всегда обходил стороной туберкулезный диспансер, который сейчас расположен в том здании...
   С точки зрения человека, едущего на велосипедной раме, чем дальше от города - тем лучше дороги. Мы миновали "кладку" - узенький мостик через нашу речушку, небольшой переулок под названием Трудовой, нырнули в узкий проход и оказались в царстве тропинок, припорошенных мелкой пылью. Слева, справа и далеко впереди простирались поля с дружными всходами кукурузы. Скоро по ним проляжет новая улица и школьное футбольное поле.
   До самого Семсовхоза можно было спокойно ехать даже с исколотой задницей. А вот там начались неудоби, те же лужи да колеи, забитые вяжущей массой из липкого, раскисшего чернозёма. Порой приходилось спешиваться, чтобы преодолеть очередное болото "по-над людскими дворами".
   За поворотом на конюшню и гаражи опять началась земля, не тронутая колесами техники. Тропинка вела к неглубокому броду через протоку с сероводородной водой. Мне довелось бывать у её истока, когда там ещё была стихийная водолечебница. Средь широкого поля стояла чугунная хрень, чем-то похожая на ленинградскую "ростру", а из её четырех сосков хлестал крутой кипяток. Люди приезжали сюда из разных концов страны, дабы подлечить больные суставы. То ли вода, то ли жидкая грязь, никто точно не знал, вымывали из организма отложения кальция. За годы существования протока пробила себе полноценное русло, докопалась до родников, стала почти полноценной рекой, но так и не обрела себе имени.
   В месте брода берега были низкими и очень пологими, а дно из мелкого камня. В прозрачной воде резвились мелкие пескари. Для удобства передвижения кто-то набросал сюда валунов и положил вразброс несколько бревен.
   Дальше опять начинались поля. За низкими всходами кукурузы виднелись постройки огородной бригады. К ней вела прямая дорога метра три шириной. Такие не встретишь больше нигде. По обеим её сторонам, чуть ли не вплотную друг к другу, росли пирамидальные тополя. Их кроны, соединяясь где-то вверху, давали прохладу и тень. Ведь на работу в то время ходили только пешком.
   Наивные мудрые люди! Они и представить себе не могли, что наступит такое время, когда частный автомобиль будет стоять чуть ли ни в каждом дворе. Но, в то же время, лучше потомков знали, что тополя абсорбируют металлосодержащую пыль, фтористые и сернистые соединения, а также до 90-98% радиации естественного фона, которая в нашем районе существенно выше нормы.
   Сразу за бродом дед повернул налево. С этого края поля был у нас только один земельный участок, и я его хорошо помню. Вернее, не сам участок, а берег протоки, рядом с которым он расположен. Бабушка называла его "ериком". Он весь зарос колючими кустами терновника, а до ближайшего родника дальше, чем до колодца, до которого покуда дойдёшь, трижды вспотеешь.
   Стандартные десять соток. Они отличались друг от друга только качеством обработки земли. Мы высаживали в поле одно и то же: кукурузу, картошку, веники и подсолнух. Кое-где, в междурядье, десятка два тыквачей. Не сказать, чтобы в этом году совсем уж всё заросло, но всё-таки сорняка было действительно много. Растения ещё не пошли в рост. Без помощи человека у них, в дикой природе, "кто - кого".
   Картошка была ещё не окучена. Поэтому дед сказал, что начинать будем с неё, а там поглядим, как успеем. Он отвязал тяпки, убрал велосипед с дороги, спрятал в тень кирзовую сумку и взялся за дело.
   С неё, так с неё. Было бы сказано.
   Естественно, я сразу отстал. И сил у деда побольше, и тяпка в два раза шире, и опыт, не чета моему. Вернувшись из Мурманска, я разучился ездить на велосипеде, забыл названия цветов и растений. Смотрю, как под соседским забором разгорается белый пожар, за цветами листьев не видно. И ведь помню, что знал когда-то, как называется это чудо, а в памяти полный ноль. С картошкой, то особая песня. Я сажал её под лопату, глубиною на полный штык. Под слоем слежавшегося грунта она, бедная, не знала, куда ей расти, и получалась плотной, как камень, не круглой, не продолговатой, а типа растопыренной пятерни.
   Нелегок крестьянский труд. Уже через полчаса я искренне пожалел, что зациклился на виброплите и не удосужился сделать для деда простенький велоблок. Там нужно-то всего ничего: старая велосипедная рама, переднее колесо (можно без камеры и покрышки) да сменные прибамбасы для нарезки рядков, прополки и окучивания картошки. Их ставят на место седла, поэтому диаметр направляющей должен быть соответствующим. Перевернул раму вниз прибамбасом - и вперед, сколько хватит сил! Только руль надо заклинить и вилку убрать. В принципе она не мешает, но как-то "не по фэн-шую" торчит.
   Спору нет, электротрамбовка штука хорошая, - думал я, заканчивая очередной рядок. - Но нужна она, по большому счету, раз или два в жизни, плитку во дворе положить. А вот полоть деду приходится несколько раз в месяц. Почему я об этом до сих пор не задумывался? Только сейчас дошло через руки. Нет, если мне в этом времени обломится дополнительная неделя, обязательно соберу такой агрегат.
   Набирало силу летнее солнце. Выжигало капли росы из центра соцветий. На перекатах всхлипывала протока. А я все полол и полол. Не пожарными темпами, на износ, а с учётом ресурса сил и лимита времени. Ушёл с головой в этот долгий, размеренный, однообразный труд, оставляющий уйму времени для размышлений.
   Старость расчетлива и мудра. Она умеет взвешивать варианты. А их всего два. И оба имеют равное право на существование. Итак, почему мой разум всё ещё здесь? - либо ему отпущено не девять, а сорок дней, либо моё настоящее тело по-прежнему в коме и не способно удерживать его при себе. В первом случае у меня впереди чуть меньше календарного месяца, во втором - неизвестность. В таком состоянии и здоровые люди недолго живут, а с моим букетом болезней... это чудо, что я вообще протянул больше недели.
   Будь моя воля, я бы выбрал определенность, возможность планировать хоть в какой-нибудь перспективе. Но время меня приучило настраиваться на худшее. Сорок дней это хорошо, я отмечу в календаре свою новую крайнюю дату, но буду иметь в виду, что нить может оборваться в любой момент.
   Помаленьку, шажок за шажком, мы протопали картофельную делянку и плавно перешли к кукурузе. Судя по солнцу, до одиннадцати было ещё далеко. Как минимум, час. С дедом мы пересекались в каждом прогоне. Я видел его работу, он видел мою. Но, хоть пару ростков я случайно смахнул, никаких замечаний пока не последовало. Наверное, дед придержал их при себе, чтобы не сбиваться с рабочего ритма.
   Жара начинала немилосердно карать. Я хотел уже сдаться и напиться воды, хоть по опыту знал, что после воды никакой работы уже не будет, а начнется круговорот жидкости в организме.
   В Первой Синюхе (так назывался хутор, где в смутные времена произрастал мой личный гектар) был у меня для таких случаев подготовлен походный бивак с палаткой и спальным мешком. Когда было невмоготу, я шёл к заветной посадке, съедал свою пайку и заваливался спать. Или от скуки хулиганские стихи сочинял:
  
   Если водки ты не нюхал
   И всё время спал с одной,
   В хутор Первая Синюха
   Приезжай на выходной.
  
   И потом, дождавшись вечерней прохлады, работал, пока видят глаза.
   - Шабашим, - сказал дед, прикладываясь к фляге с водой, - пора червячка заморить, да собираться до хаты. А то не успеем на похороны.
   Мне, честно сказать, и не хотелось успеть. Застарелое чувство вины опять отдалось в душе фантомными болями. "Кому что написано на роду", - не раз говорила бабушка. Но я-то ведь знаю, что это не так. У Кольки Лепехина тоже много чего было написано.
   Мы ели поплывшее сало с вареными яйцами и молодым чесноком, запивая всё это теплой водой. Было замечательно вкусно, но вот настроение... Я чувствовал себя, как перед той давней поездкой в кабинет Зинаиды Петровны, за новой порцией боли.
  
   * * *
  
   Дома мы только-только успели ополоснуться. Я надел школьную форму, дед облачился в единственный свой костюм. Хочешь, не хочешь - надо! Чувство долга - то, что разительно отличает "здешних" людей от моих необязательных современников.
   У раскрытой настежь калитки курили степенные мужики. Гроб стоял в доме. В те годы было не принято выселять покойных на улицу, под навес. У изголовья стояла икона, горела свеча. Пацанчик как будто бы спал. Был он причёсан по-взрослому, льняные послушные волосы обнажали высокий лоб. В скорбно поджатых губах застыло смирение. Дед положил на блюдце бумажный рубль, и мы вышли во двор. Там меня тут же перехватил Витя Григорьев. Рассказал, на правах завсегдатая, о текущем состоянии дел: оркестра не будет, "чтоб не тревожить", с утра приходил поп из недавно построенной церкви, но его прогнали взашей.
   Одна из гримас того времени - воинствующий атеизм. Кондовый такой, половинчатый. Икону поставили, а попа нафиг не надо! Со служителями культа в те годы обходились сурово, но всё же по-божески. Единственного нашего батюшку зарежут во время службы, в самый разгар демократии. Кто-то из блатных наркоманов проиграет его в карты.
   Ждать оставалось недолго. Уже подошла грузовая машина с опущенным задним бортом. Во дворе засуетился распорядитель - человек, который лучше других умел соединять традиции христианства с социалистическим реализмом. В данном случае это был дядя Эдик-мотоциклист. Всем присутствующим раздали носовые платки, а причастным к выносу тела дополнительно повязали на предплечья левой руки белые полотенца. Нам с Витьком выдали по венку, и мы встали в живом коридоре, на пути от калитки к машине. Кузов уже был застелен домотканой ковровой дорожкой, вдоль бортов установлены две широких скамьи. Это для близких родственников и ветхих старушек, которых не держат ноги. Все остальные пойдут пешком.
   Первым мимо нас пронесли металлический памятник с наброшенным на звезду вафельным полотенцем. Потом проплыла крышка, оббитая красной материей, а следом за ней и покойник, в своем гробике. Естественно, ногами вперёд. Атеизм атеизмом, а мало ли что? До мостика, за которым живёт Витька, его несли на руках. Оркестра действительно не было. Не рвала душу музыка, на которую ложатся слова: "Ту-104" самый быстрый са-молёт..."
   Все пять километров машина медленно ехала по дороге, а траурная процессия шла пешком вдоль обочин. Пацана схоронили в дальнем конце кладбища, которое уже подпирали новые жилые постройки. Там же, где в прошлый раз.
   На поминальном обеде мы с Витькой сидели рядом. Помимо кутьи, был бабушкин борщ со сметаной, картошка "толчёнка", с мясом, домашняя лапша с курицей, булочка и компот. Прощаясь, я отдал Витьке свой узелок с конфетами.
  
   Глава 12. Новые старые горизонты
  
   Так и канул в небытие юбилейный десятый день, прожитый мной в этом благословенном времени. В думах о собственной смерти я успел пережить уже двух человек. На подходе был третий. Дядьку Ваньку Погребняка забрали из больницы домой. Он весь исхудал, заговаривался, не узнавал соседей. Тётя Зоя кормила его с ложечки. Десять дней. Как они отразятся в памяти того, кто придет после меня, и отразятся ли вообще? Спросит, к примеру, дядя Петро: "Что ты там, парень, за схему оставил в вагончике?", а он - ни уха, ни рыла. Я ведь не помнил, как утром ходил в магазин за молоком, в день моего появления в этом времени?
   Я присел на скамейку возле дома, где жил Сашка Жохарь и задумался. Да, был в этом моменте скрытый подвох. То, что со мною произошло, мало похоже на рокировку. Честно сказать, оно вообще ни на что не похоже. Складывается впечатление, что кто-то большой, сильный и всемогущий отмотал назад колесо времени и отбросил меня назад, забыв при этом стереть память о будущем. К этой мысли я приходил не раз и не два. Но каждый раз отметал, как нечто, не стоящее внимания. Слишком много ляпов и нестыковок содержала в себе местная теория попаданства, чтобы принять её за рабочую версию. То, что я не помню момент своей физической смерти, нивелировало все остальные выкладки. Ведь так не должно быть.
   А как? - поднялся со дна души ехидный вопрос. - Как оно должно быть?
   Ну, не знаю, - засуетился разум, - когда умирала бабушка Паша, она до последнего звала Пимовну. Так и застыла с ее именем на устах...
   - Чё это ты тут расселся?!
   Нога, обутая в новенький ботас, небрежно поддела подошву моей сандалии. Естественно, это Жох, кто же ещё? Стоит себе, ухмыляется. В раскосых глазах прыгают бесенята.
   Сашка был независимым человеком. Его не пороли ремнем, не напрягали с учебой, не припахивали на домашних работах. Своим личным временем он распоряжался по своему усмотрению. Хочет - учит уроки, не хочет - идет гулять. С появлением в их семье косоглазого болгарчонка, у дядьки Трофима и тетки Натальи, на младшего сына просто не стало хватать времени. Накормлен, одет - и ладно.
   Этим Сашка и пользовался. Он рано начал курить, попробовал вкус вина, а пиво употреблял, как я лимонад. Бабушки с нашей улицы называли его "фулюганом", по которому плачет тюрьма, родители запрещали не то что дружить, а вообще с ним водиться, а пацаны немного побаивались, как нечто необъяснимое. Жохарь знал о своём статусе, ведь дурная молва действенней хорошей рекламы. Был он ехиден, насмешлив, высокомерен и всем раздавал обидные клички, которые всегда приживались. Это с его легкой руки Витя Григорьев стал Казией, я - сначала Петрушкой, потом Пятой, а Леха Корытько - Хохлом. А так, по большому счету, Жохарь был пацаном адекватным. Если и заедался, то только когда выпьет. Вот и сейчас, лизнул, наверное, на поминках красненького:
   - Чё это ты тут расселся?!
   В память о будущей дружбе, я не стал начищать Сашке хлебальник, а, молча, поднялся и зашагал прочь. Но не просто так зашагал. Памятуя о его подлой натуре, держал правую руку опущенной вдоль бедра. Знал, что мой будущий друг не удержится, чтобы не отпустить мне подсрачник.
   Так оно и случилось. Я поймал его ногу в самый интересный момент и немного попридержал на весу. Чтобы сохранить равновесие, Жох мелко подпрыгивал и неистово матюкался.
   Может, тюрьма по нему и плакала, да только напрасно. После восьмого класса Сашка поступил в ПТУ, выучился на сварщика и уехал на Север, прокладывать трубопроводы. Вернувшись в родной город, построил большой дом, чем-то напоминавший казарму. Вдоль внешней стены неширокий сквозной коридор, а направо, за одинаковыми дверьми, чреда разнокалиберных комнат. С женой тоже сложилось. Принесла ему Танька двух пацанов. Оба выросли, вышли в люди, обзавелись семьями. В общем, по состоянию на новогоднюю ночь, Жохарево потомство пошло на второй десяток.
  Звонил он мне, поздравлял, справлялся, кого из сверстников спровадили на тот свет, кто еще потихоньку коптит, на месте ли отчий дом. Грозился навестить по весне, чтобы вместе рвануть по местам боевой славы. Да что-то опять у него не срослось. Почками занедужил, на операцию лёг.
   Я смотрел в Сашкины бесстыжие зенки, силился в них увидеть дородного лысого деда в больших роговых очках, но не нашел ни малейшего сходства. Что ж, будем учить. Я отвел его ногу в сторону, чтобы встал поудобнее, и отпустил сракача:
  - Вот тебе, падла, за дурные намерения!
   Хотел двинуть еще разок, да побоялся повредить почки.
   От неожиданности Жох замолчал. Я не стал дожидаться, когда он придет в себя. Развернулся и ушёл в сторону дома, да все ожидал, когда же мне в спину ударится камень. Нет, обошлось.
   Было около трёх часов дня. Близился ранний вечер. Навстречу мне ехала почтальонка, свернула в ближайший проулок. По-над домами шастал дядя Вася Культя. Соседские собаки молчали. Когда хозяев нет дома, они неохотно лают даже на тех, кто стучится в калитку.
   Да, чуть не забыл пояснить, чем отличается проулок от переулка. Первый заканчивается домами, выходящими к реке огородами, а второй - мостиком "кладкой" через эту самую реку.
   Дядя Вася был в полном недоумении. Увидев меня, обрадовался и озадачил вопросом:
   - Где все?
   - Как где? На поминках.
   - Да ты что?! И кого хоронили?
   Я коротко прояснил ситуацию:
   - Пацана Раздабариных, что в нашей речке утоп. Разве не видели? Мимо же вас проезжали!
   - Вон оно как! - пожевал губами Культя. - Дожились! Детишек без войны провожаем. Дать бы родителям буздева за догляд! Не видел я, и не знал. Мы с Петром в это время были в конторе. Ну, бабушка Лена, понятно, сейчас на борщах. А Степан
  Александрович там, или опять на дежурстве?
   - Дома. В смысле, сейчас на поминках.
   - Слушай! Ты не мог бы его немного поторопить? Скажи, так и так: грузчики предлагают мешок комбикорма. Разгружают с утра. Рупчик делов.
   - А гитары? - поинтересовался я, - гитары у нас тут, нигде не разгружают?
   - Тебе что, инструмент нужен? - переспросил Василий Кузьмич, и сам же ответил на этот вопрос. - Ах да, модно же тренькать сейчас! - Подумав, добавил, - Ты давай-ка, за дедом слетай. Потом это дело обговорим. Заодно объяснишь Петру, что там опять за хреновину ты ему на бумажке нарисовал. Он чуть с ней в сортир не сходил!
   Окрыленный надеждой, я вывел велосипед со двора и, даже не отвязав тяпки, рванул к Раздабариным. С непривычки, чуть не упал, вывернув на дорогу. Тело опять забыло, что мало крутить педали, нужно еще и склонять корпус, в сторону поворота. Мало-помалу приноровился, стал поглядывать по сторонам и видеть не только дорогу. На скамейке у Жохова дома, уже никто не сидел. Наверное, Сашка пошел отсыпаться на чердаке времянки. Там у него был оборудован летний топчан. А вот деда я сразу не углядел. Он сам несколько раз окликнул меня, даже вышел к дороге. Пришлось тормозить, возвращаться немного назад.
   - Стряслось что? Куда это ты наладился?
   - Дядя Вася прислал. Насчет комбикорма. Упаси господь, прозеваем, бабушка нас убьёт!
   - Сколько?
   - Мешок.
   Дед похлопал себя по карманам, вытащил кошелек. На всякий случай, спросил:
   - Управишься сам?
   - Легко! - сорвалось с языка.
   Он посмотрел на меня с сомнением, но рубль протянул:
   - Коли так, молодчага! Смотри только, деньги не потеряй! А я ещё посижу с обществом, заодно бабушку подожду. Встречаемся только на похоронах...
   У дома Митрохиных - дальних родственников нашего дяди Коли, виднелись согбенные спины, образующие большой полукруг.
   Зажав рубль в кулаке, я пустился в обратный путь. Почтальонка уже спешилась, и вела свой велосипед на руках. Далеко ей до конца улицы. В каждый почтовый ящик нужно сунуть пару газет, не считая открыток и писем.
   Дядя Вася поджидал меня у двора. Сидел на нашем бревне и нервно курил. Весь истомился.
   - Ну что, идёт? - нетерпеливо спросил он.
   - Рубль передал. Просил управиться без него. Я сейчас, только возьму досточку, чтобы цепью мешок не порвать...
   Была у нас специально выпиленная приспособа, чтобы возить тяжёлые грузы. С двух сторон она упиралась в раму, а сверху ложилась на цепь.
   - Да комбикорм я сейчас и сам принесу. Ты деньги давай! Мужики ж на работе. Их товарищи отпустили, чтобы сделали дело, да вернулись назад, пока не хватилось начальство. Сидят, как на иголках: "Скорей, говорят, думай, а не то мы в другое место пойдем!" Им же еще в магазин нужно успеть. Я бы заплатил из своих, да аванс только к вечеру принесут...
   Дядя Вася принял бумажный рубль, как переходящее красное знамя и, даже не пряча его в карман, быстро ретировался. Ну что ж, будем ждать.
   Я завел велосипед во двор, достал из почтового ящика открытку и две газеты. Мама поздравляла меня с окончанием учебного года, просила "быть умницей" и обещала скоро приехать.
  Скорей бы! Кажется, мне представился шанс снова увидеть ее. Я смотрел на стремительный, круглый почерк и думал о том, что вылечить её, предотвратить беду, никаким врачам не под силу. Ведь это не болезнь, а проклятие. Кто-то из нашего рода, в одном поколении, строго по женской линии, после пятидесяти лет, обязательно сходит с ума. По-тихому, неизлечимо. Анну Акимовну, младшую сестру моей бабушки, бог покарал манией преследования.
   После седьмого класса, я каждое лето ездил в село Натырбово, где она работала агрономом в колхозе, чтобы помочь по хозяйству: натаскать воды, прополоть грядки, оборвать с дерева спелые яблоки. Своих детей у бабушки Ани не было. На ней обрывался род Гузьминовых. В молодости она была своенравной красавицей, женихами перебирала. Так и ушла с девичьей фамилией на кресте.
   Жила она в старинной казачьей хате с земляными полами. При хате был огород с добрую треть карликового государства и такой же огромный сад. Работы хватало, но справлялся я с ней за неделю, чтобы не загнуться от скукотищи. Телевизора у бабушки не было, радио не работало, а по местным девкам я не ходил, стеснялся.
   Анна Акимовна целыми днями пропадала на колхозных полях. Она приходила поздно, готовила мне еду и сразу ложилась спать. Кое-какие странности в ее поведении, я сразу заметил, хоть и не придал им большого значения. В хате, на всех подоконниках, были разбросаны сигареты и папиросы, в пачках и россыпью. А на столе и тумбочке, в изголовье ее кровати, стояли фабричные пепельницы,
  наполненные "бычками". Естественно, я удивился:
   - Бабушка! Неужели ты куришь?!
   - Нет, внучек, - сказала она, - не курю, и тебе не советую.
   - А это зачем?
   - Ночью, когда тревожно, лежу и пускаю дым. Если кто-то заглянет в окно, подумает, что в доме мужчина и побоится меня убивать...
   У матери всё началось по-другому. Ей казалось, что кто-то из ближайшего окружения наводит порчу на нашу семью. Первой под подозрение попала Прасковья Акимовна. Бабушке было запрещено даже общаться с родной сестрой, и они встречались тайком, когда мать уходила в школу...
   - Здорово, Кулибин! А ну, отчиняй ворота!
   Я вздрогнул и поднял голову. Надо мной возвышался дядя Петро с мешком на плече. Был он мрачен и, самую малость, поддат.
   - Плечом надави! - скомандовал дядя Вася. - Забыл, что калитка здесь на пружине?
   Судя по интонации, был он за что-то на своего напарника зол.
   Под могучим плечом, я проскользнул во двор, расчистил пространство у двери летней веранды, которую дед, время от времени, расширял:
   - Ставьте пока сюда. Дальше нельзя, Мухтар может обидеться.
   - Фух! - выдохнул дядя Петро и впечатал мешок вплотную к стене. - Принеси-ка, Кулибин, холодной воды. Вчера испытал трамбовку, такую же, как у тебя. Протоптал старику Кобылянскому бут под фундамент. Пожалуй, ты прав: колеса у этого агрегата надо было предусмотреть. До сих пор ноги не держат!
   - Аж денежки, заработанные на обратном пути, потерял! - с укоризной, сказал Василий Кузьмич. - Утром ходили, искали, да кто-то, видать, встал еще раньше нашего!
   Я сбегал к колодцу за свежей водой. Петро напился, ополоснул лицо, встряхнул рабочую куртку.
   - Ладно, - сказал, - пошли-ка, Кузьмич, на брёвнышке посидим. Негоже гулять по чужому двору, когда взрослых дома нема.
   Я поставил ведро на скамейку, открытку и обе газеты положил на обеденный стол. Читать там всё равно нечего. В Краснодаре открылась краевая партийная конференция и весь свежий номер "Советской Кубани" был посвящен исключительно ей.
   - Так что ты там за верстак на бумажке изобразил? - спросил дядя Вася, как только я снова вышел на улицу.
   - Это станок для изготовления тротуарной плитки, - пояснил я, осторожно подбирая слова. - Условное название "вибростол".
   - Опять из журнала? - хмыкнул Петро.
   - А откуда ещё?
   - Дашь почитать?
   - Я ж говорю: в библиотеке брал.
   Судя по разговору, Петру было не очень. В его сегодняшнем тоне преобладал скепсис.
   - Ты о деле, о деле спрашивай! - вмешался Василий Кузьмич.
   - Ладно, давай о деле, - согласился напарник, - откуда ты взял такие размеры?
   Он достал из кармана и стал разворачивать сложенный вчетверо лист. Из него тотчас же выпали и закружились в воздухе два бумажных рубля.
   - Моп твою ять!!! - хором сказали представители пролетариата и прикусили язык. В те времена было не принято "матюкаться" в присутствии несовершеннолетних.
   - Куда же ты, падла, смотрел? - сурово спросил дядя Вася, когда схлынул первый ажиотаж.
   - Так на твоих же глазах все карманы выворачивал наизнанку, - оправдывался Петро, - и бумагу давал тебе подержать. Кто ж его знал, что я деньги туда положу?
   Настроение у мужиков стремительно поднималось. Они всё же переругивались, но уже было видно, что конфликт между ними исчерпан. А я ждал, когда внимание вновь обратится ко мне, чтобы вернуться к сути вопроса. Наконец Пётр Васильевич расправил бумагу и чиркнул по ней прокуренным ногтем.
   - Вот, - сказал он, - семьсот на семьсот. С чего ты приплел эти цифры?
   - Как? - изумился я, - вы ж говорили, что собираетесь лить на дому тротуарную плитку? Я и посчитал с карандашом: чтоб выпускать ежесуточно пятьдесят метров на круг, точно такой размер и понадобится.
   - Я говорил?! - еще более изумился Петро (типично кубанский приём: сгоношить всю толпу и красиво уйти в сторону) - Говорил? А ведь действительно, кажется, говорил. Пьяный был, но что-то припоминаю...
   - Вы еще моему деду впаривали насчёт деревянных форм - в запале напомнил я.
   - Как ты сказал? Впаривал? - засмеялся Культя, - хорошее выражение, надо будет запомнить. Сдавайся, кум! Насчёт форм ты впаривал точно. Я ещё "Хасбулата" пел...
   - Ну ладно, будем считать, что впаривал, - согласился Петро, принимая новое слово, как эстафету, - только как я эту хламину спрячу в сарае? Ты только Васька представь: семьсот на семьсот!
  А полсотни на круг? Это ж Кулибин мне намекает на квадратные метры! Куда столько?! Да через неделю работы приедет ОБХСС - и с песнями на этап! Нет, мне бы чего попроще. Чтоб как вчера: пришёл, сделал работу, положил деньги в карман - и гуляй!
   Я хотел, было, сказать, что тротуарную плитку можно лепить и на стиральной машинке, если ставить ее неустойчиво, но Василий Кузьмич толкнул меня локтем в бок: молчи, мол.
   Выговорившись, Петро поскучнел. Закурил было папироску, но закашлялся и смял её в кулаке.
   - Схожу ка я кум, в магазин. Возражения есть? Нет? Ну и добре...
   Он поднялся и решительно зашагал в сторону Витькиной кладки. Вместе с ним уходило и моё хорошее настроение.
   Ну, хрен я тебе ещё что-нибудь подскажу! - со злобой подумал я.
   - Ты на него, Сашка, не обижайся, - сказал дядя Вася. Как будто, прочёл мои мысли. - Не в таком он сейчас состоянии, чтобы думать о деле. А ведь бумагу не выбросил!
   Я промолчал.
   - Ладно, пойду. Охо-хо, - Василий Кузьмич тяжело приподнялся и снова осел на бревно. - Нет стоп, погоди! Ты там что-то насчет гитары впаривал?
   - Было дело, - кивнул я, думая о своем.
   - Есть у меня инструмент, старенький, довоенный. Пылится на шифоньере. Выглядит неказисто, двух струн не хватает, но коробка звучит хорошо. Я ведь тоже когда-то парубковал, "Гибель Титаника" играл перебором. А куда мне сейчас, с такой-то рукой? Могу подарить, если ты не побрезгуешь.
   - Не жалко?
   - Было б, о чем жалеть. Вот, на этой неделе домой попаду, принесу, коли не забуду.
   - А мне почему-то казалось, что у вас нету дома.
   - Серьезно? - засмеялся Василий Кузьмич. - Как это нет? - есть! Бездомных у нас на работу не принимают. Другое дело, что не люблю я туда ходить. Всё равно как на кладбище. Ладно, Сашка, бывай. Некогда мне. Петька скоро вернётся, нужно успеть приготовить закуску. Да и твои старики уже на подходе...
   Пьяным своего деда я видел один раз. Вернее, не видел, а слышал. Мне шёл шестой год. Было поздно. Я лежал в своей детской кровати, пытался уснуть, но не мог. За стенкой гуляла шумная свадьба. Это Вовка, младший сын бабушки Паши, "пошёл на семена". Гудели полы, играла гармонь, а я лежал и думал о несправедливости жизни. Ведь Вовку я считал своим другом. Мы часто ходили с ним в город. Он покупал мне мороженое и сладкую вату, дарил иногда игрушечные кораблики, которые делал сам. А как до дела дошло, даже не пригласил.
   Спустя какое-то время, за стеной что-то произошло. Общий фон разделился на несколько составляющих. Одна из них приближалась. Скрипнула калитка, ведущая в огород, около летней печки раздались возбужденные голоса, лязгнул замок и в дом завели деда. Я понял, что это так, ещё до того, как включили свет. Он шёл на своих ногах, расстроено повторял: "Ох, чёрт его знает!" и долго потом ворочался на своей скрипучей кровати, часто вздыхал и охал.
   Дед изредка выпивал. Как мне тогда казалось, без повода. Он мог провести на сухую, Новогодние праздники, но в один из ничем не примечательных дней, вернуться с базара с каким-нибудь мужиком, усадить его за наш круглый стол и раза четыре наполнить графин. Разговор в таких случаях, всегда шёл о войне.
   Против домашних застолий бабушка не возражала. Она охотно подносила закуску, подсаживалась к столу, если внутренний такт требовал выслушать гостя. Иногда поднимала рюмку, чтобы слегка пригубить. Но стоило деду "лизнуть" где-то на стороне, а бабушке поймать его "на горячем", начиналась трагикомедия. Вот и сейчас, она вела себя так, будто супруг вообще не стоит на ногах и "лыка не вяжет": то подставляла плечо, то поддерживала под локоток, то пыталась толкнуть в шею. И при всём этом, беспрестанно ругалась.
  А тот шел себе, да посмеивался.
   Видеть, что будет дальше, мне не хотелось, да и не следовало. В конце концов, взрослые люди. Пусть разбираются без меня. Я отступил сначала во двор, потом в огород, вброд перебрался на островок. На своей его части, бабушка Катя окучивала картошку. Пришлось перелезть через две изгороди, чтоб поздороваться и навязаться на разговор.
   - Здравствуй, Сашка! - сказала она. - Ну что там, Степан Александрович, лекарство моё пьет?
   - Не то слово пьёт - потребляет! - Я не пожалел красок, чтобы выразить свою озабоченность. Даже вздохнул. - Вроде всё правильно, утром столовая ложка и стакан молока. А в банке чуть больше трети осталось.
   - Да что ж там у него за ложка такая?! - удивилась бабушка
  Катя.
   - Большая деревянная ложка. Я замерял: семьдесят пять грамм.
   - Ну, ничего страшного. Чем больше выпьет - тем здоровей будет! - засмеялась она. - Главное, чтоб натощак, регулярно. Ты приходи через полчасика. Я, как управлюсь, еще одну банку для него наведу.
   - Может быть Вам помочь? - осторожно предложил я. - Сейчас, только за тяпкой слетаю...
   - Если что-нибудь надо, прямо скажи! Нечего тут дипломатию разводить! - Екатерина Пимовна выпрямилась, уперла в тощие бедра костлявые кулаки, как перед ссорой с соседями. - Ну, говори!
   Под её водянистым взглядом мне стало не по себе.
   - Проклятье на нас, - обреченно сказал я, облизнув пересохшие губы. - Кто-то по женской линии, в одном поколении, обязательно сходит с ума. На очереди Анна Акимовна, родная сестра моей бабушки. Следующей будет мама.
   Бабушка Катя отпрянула, посерела лицом и посмотрела на меня с каким-то мистическим ужасом. Тут всё понятно без слов.
   Вот и накрылось дедушкино лекарство, - думал я, перелезая через ограду. - Теперь она ко мне на километр не подойдёт.
   Тонко звенели комары-кровопийцы. За мокрые ноги цеплялась картофельная ботва. На сердце было погано.
   - А ну-ка вертайся назад!
   Я не ждал этих слов. Поэтому подумал, ослышался. На всякий случай, решил обернуться. Бабушка Катя стояла, опершись на свою тяпку, и призывно махала рукой.
   - Куда это ты побежал? - спросила она, когда я приблизился на расстояние тихого слова. - Ишь ты, какой обидчивый! А ну-ка садись, рассказывай. До Анны Акимовны кого там бог покарал?
   - Родную сестру Марфы Петровны. Это мама моей бабушки. А как её имя, и кто еще был до нее, этого не скажу.
   - Откуда узнал?
   - Увидел.
   - Ладно, пошли. Какая уж тут картошка! Да и тесто уже подходит.
   С её стороны речка была чуть шире, дно мелким и каменистым. Я перешел её вброд, а бабушка Катя - по специально уложенным валунам. Пахло подсыхающим илом. Мелкие водоросли тянулись вслед за течением. Со стороны островка огород окружал редкий плетень, увенчанный железной калиткой. Над крышей поднимался дымок. Несмотря на жару, в хате топилась печь. Но тепло было не одуряющим, как на улице, а домашним и сытным. В кадке томилось тесто.
   - Ванечке моему десять лет, - пояснила бабушка Катя. - Ох, и любил покойный ватрушки! Никчемный был человек. Что жил, что под тыном высрался. От водки сгорел. Как с фронта пришел - так из стакана не вылезал. Скоро начну печь, а вечером по людям разнесу. Садись Сашка к столу, будешь снимать пробу.
   Я мышкой притих в уголке, боясь неосторожным словом разрушить это зыбкое статус-кво. Ведь Пимовна могла завестись с пол оборота, особенно, если почувствует, что человек с ней неискренен. Руки её порхали над клеенчатой скатертью, как дирижерская палочка над оркестровой ямой. Сито она держала на уровне плеч, но ни одна пылинка муки не упала на крашеный пол.
   - Что, Сашка, молчишь? Робеешь, или слова моего ждёшь? - бабушка Катя легко разгадывала все мои уловки и хитрости, - так ведь не дождёшься! Слышала я, что жили в старину люди, которые были на такое способны, так ведь я им не ровня. Это сколько же ненависти нужно иметь в душе?! Даже не знаю, с какого краю к этому подступиться. Но сердцем уже чую, что, если возьмусь, то долго не проживу.
   Она еще долго возилась с тестом: сминала, с размаху кидала на стол, колотила тощими кулачками, успевая при этом задавать мне каверзные вопросы:
   - Елена Акимовна знает о родовом проклятии?
   - Конечно, знает. Но она мне об этом не говорила ещё. Да и с бабушкой Аней пока все в порядке. Только курит в постели.
   - Как это курит?
   - А так: лежит и дымит. Чтобы тот, кто захочет её убить, подумал, что в хате мужчина.
   Пимовна засмеялась:
   - Ишь ты, какая хитрая! Ты это сам видел, или опять знаешь?
   - Знаю. А через год увижу.
   - По глазам вижу, не врёшь. Да и придумать такое тебе пока не под силу. - Екатерина Пимовна убрала тесто на край стола и накрыла его чистенькой тряпочкой. - Бедный ты бедный! Представляю, как трудно все это таскать в себе. А теперь, честно скажи: ты про мальчика Раздабариных знал?
   - Знал, - потупился я.
   - Почему не предупредил?
   - Не успел. Да и с какими словами я бы к ним подошел? Знаете, бабушка Катя, кажется, что это я...
   У меня перехватило дыхание. В глазах потемнело, и они как-то сразу наполнились забытым теплом. Господи, как давно я не плакал!
   - Ну-ну, успокойся! - она оттолкнула эмалированный тазик с творогом, присела на стул и прижала к груди мою стриженую макушку. - Не надо себя казнить. Прошлого не вернёшь. В следующий раз будешь умней - придёшь и расскажешь мне. А я уж найду способ... кто там у нас на подходе?
   - Дядька Ванька.
   - Знаю уже.
   - Потом Агрипина Петровна, мать дяди Пети-мотоциклиста.
   - Этой давно пора!
   - А следом за ней Федоровна, ваша подруга. Но это уже осенью, в сентябре.
   - Лизка?! - Пимовна отшатнулась. - С ней-то, что за беда?
   - Белокровие.
   Елизавета Фёдоровна работала в детской библиотеке. Во многом благодаря ей, все бабушки с нашего края были дружны, и не ругались даже в тех случаях, когда были тому причины. Ну, к примеру, если соседский кот ополовинит цыплят, или чья-нибудь наглая курица проникнет в чужой огород.
   Вечером, когда начинало темнеть, все они собирались у нашей калитки со своими стульчиками, табуреточками и маленькими скамеечками. Сначала, как водится, "перетирали" местные новости, а когда разговор начинал затухать, слово брала Фёдоровна. Она начинала рассказывать в лицах, про памяти, содержание какой-нибудь приключенческой книги. "Дети капитана Гранта" я, кстати, впервые услышал в её исполнении.
   - Лизка... - Пимовна смахнула слезинку уголком носового платка. - С работы придет, возьмусь за неё. Может, ещё не поздно. Это всё?
   - На следующий год будет ещё пять гробов. И все из того же дома.
   - Я что-то не поняла... да пошла ты, проклятая! - бабушка Катя оттолкнула ногой одну из своих кошек и снова упала на стул. - Из какого "того же", Лизкиного? Она ж одинокая!
   - У неё ещё есть шесть сестер. Они будут приезжать, одна за другой, чтобы вступить в наследство, но ни одна больше месяца не протянет. Ну, кроме последней. Та проживет сравнительно долго, но тоже умрет от белокровия.
   - Тоже? Хочешь сказать... нет, я тут сегодня с тобой никаких ватрушек не напеку! Сиди уж, - увидев, что я встал и собираюсь уйти, Пимовна надавила мне на плечо и с силой впечатала в стул. - Про сестёр я сегодня же у неё уточню. А ты расскажи, что ещё про эту семью знаешь.
   - У младшей сестры подрастает девчонка, которую тоже зовут Лизой, - выпалил я обиженным голосом. Почему-то вдруг показалось, что бабушка Катя мне не совсем верит. - Ей сейчас где-то четырнадцать, или пятнадцать. У неё дочерей не будет, останутся одни сыновья.
   - Хватит! - отрезала Пимовна. - Я всё поняла. А сейчас помолчи, не мешай.
   Через двадцать минут, я уже запивал ватрушки сладким вишневым компотом. Хозяйка колдовала над трехлитровою банкой. Судя по количеству самогона, который она туда налила, настроилась на полный объем.
   - Куда столько?! - запротестовал я. - А если спросят: "Где взял?"
   - Я кому сказала, чтоб не мешал?! - огрызнулась бабушка Катя. - Знаешь, что такое "жримовчки"?
   - Ешь, молча, - перевёл я.
   - То-то же! Если спросят, скажи, что картошку окучивать помогал. Не поверят - ко мне отсылай!
   Свечерело. Солнце закатилось за наш дом и в комнате стало темно. Потрескивала лампада. В красном углу проступили лики старинных икон. В свете минувшего дня, они будто бы прятались в глубине старинных окладов, покрытых сусальным золотом и вязью из неживых белых цветов.
   Пимовна была родом из богатой станицы Ерёминской. От неё, после расказачивания, остались заброшенные сады, с полсотни жилых хат, да эти иконы из разрушенной до основания церкви. Когда-нибудь, она мне расскажет, что еще сохранилась мельница и большой атаманский дом, в котором прошло её раннее детство. А может и не расскажет. Зачем? - я это и так знаю.
   Дело спорилось. Бабушка Катя вынула их духовки последнюю партию выпечки, закрыла пластмассовой крышкой банку с лекарством, о чем-то задумалась.
   - Слушай, Сашка, - неожиданно сказала она, - а про Лёшку моего... ой, нет, не надо, не говори! Пойду кобелюку закрою, да провожу тебя до калитки.
   Не надо, значит не надо. Зачем ломать человеку судьбу? У него и без всяких корректировок, всё сложится хорошо. Он станет Леонидом Ивановичем, начальником "Агропромснаба". Будет ездить на белой служебной "Волге" с личным шофером и, кажется, умрет позже меня. Последний раз я встречу его в поликлинике. Мы будем стоять в очереди за талонами. Каждый со своими болячками. Он с сахарным диабетом, а у меня обострится тромбофлебит.
   На улице было еще светло. Красный полукруг солнца, медленно опускался за насыпь железной дороги. Я нёс тарелку с поминками, а бабушка Катя прижимала к груди трехлитровую банку. Возле нашей калитки она опустила её на землю и тихо произнесла:
   - Ну ладно, беги, пострел. Да дня через три, обязательно ко мне загляни. Я пока похожу, пообщаюсь со знающими людьми, покумекаем вместе, можно ли помочь твоей матери. Меня теперь родовые проклятия очень даже интересуют.
   А как я не загляну? По нашим традициям, пустую посуду хозяйке не принято возвращать. Только с отдачей. Вот напечет Елена Акимовна хвороста, пышек или пирог с повидлом, наполнит
  тарелку так, чтоб не стыдно было, и скажет: "Отнеси-ка, внучок, гостинец бабушке Кате!"
   Мои собрались ужинать. Обеденный стол из маленькой комнаты перенесли на веранду. Он всегда у нас кочевал, в зависимости от времени года, а закончил свой век на улице, под навесом. Я хранил в нем всё, что осталось от старого времени: радио, похожее на тарелку, табличку со старым названием улицы и бабушкины очки. Ведь память дольше живет, если подкреплена чем-нибудь материальным.
   - Ты где это блукал до темна? - строго спросил дед, даже не обернувшись.
   Я поставил в центр стола тарелку с ватрушками и сказал, как учила Пимовна:
   - Поминайте Ивана Гавриловича, покойного мужа бабушки Кати.
   - Царство небесное! - отозвались мои старики...
  
   * * *
  
   Всё в доме текло, по когда-то установленному распорядку. Почти ничего не менялось, кроме меня. Так же рано легли спать. Я долго ворочался в своей старой кровати и вспоминал о будущем.
   После смерти бабушки Кати Лёшка продал фамильную хату. Сначала её купила семья из Армении, больше напоминавшая клан. Началась перестройка. Не поставив в известность ни меня, ни деда Ивана, новоселы зарыли русло общей протоки, свою треть островка огородили высоким забором, сделали там зону отдыха, а двор залили слоем бетона.
   Глава семейства ездил по окрестным полям, собирал после вспашки детали машин, комбайнов, сеялок и тракторов. Потом очищал их пескоструйной машиной, где-то, что-то подваривал и пускал в продажу, как новые. Тем и жили. Да не просто жили, а множились и богатели. Оборудовали под жилье капитальные кирпичные сараюхи, собирались проводить газ... и вдруг, в одночасье, исчезли, как будто никогда и не жили.
   Больше всех удивлялся судебный исполнитель, когда застал по этому адресу новых хозяев, оформивших собственность с полгода назад. От него-то мы и узнали, что глава исчезнувшего семейства был виновником ДТП, чуть ли ни со смертельным исходом.
   О последних жильцах ничего плохого сказать не могу, хоть и знаю о них мало. Старший сын - футболист. Играл в дубле за команду "Шахтер" из Донецка. Я тогда ещё был в силе. Устроил его в нашу городскую команду. А больше ничего не успел: после первого же наводнения, хаты не стало. Раскисшие саманные стены сели под тяжестью крыши...
  
   Глава 13. Во власти воды
  
   Утро ворвалось в полумрак комнаты отсветом близкой молнии. Так громыхнуло, что дрогнула шипка. Дождь, всей своей тяжестью, топтался по крыше, выпрыгивал из водостока и рисовал за окном толстые вертикальные линии.
   Сегодня я встал позже обычного. Очень уж крепко спалось под древнюю музыку непогоды. Дед был во дворе. Его брезентовый плащ мелькнул сквозь разводы воды, льющейся по стеклу, когда он открывал саж.
   В маленькой комнате гремела плита. Пахло сырыми дровами. Шлепая босыми ступнями, я побежал на веранду. Там тоже тускло, промозгло. Весь двор в потоках воды. Над поникшими листьями провисло черное небо. Транзитом через сарай, сбегал в сортир. На обратном пути обронил:
   - Доброе утро!
   - Доброе-то оно, доброе, - хмуро сказала бабушка, распуская ножом на лучины, березовое полено, - только вона как затянуло! Эдак, и пол у курей к обеду зальет. А ну, загляни в подпол, не сыро еще?
   Подполом у нас называлась неглубокая ниша под полом, в тупике "колидорчика", где висел на стене электрический счетчик. Там, на полочках и "приступочках", хранились бабушкины закатки и бутыль с молодым вином в плетеной корзине.
   Я взялся за кольцо сразу двумя руками, дернул и чуть не упал. Деревянная крышка еще не успела разбухнуть, и легко поддалась.
   - Куды ж ты, поперэд батьки?! - Дед поддержал меня за спину, и мягко отстранил в сторону. Был он в вязанных теплых носках, но уже без плаща. Только руки холодные.
   Из подвала пахнуло сыростью. По центру бетонного пола проступило большое пятно.
   - Ну что там? - забеспокоилась бабушка. - Мы завтракать будем сегодня? Где ваши дрова?
   Через полчаса все устаканилось. Корзину с вином и закатки, стоявшие в самом низу, дед убрал в безопасное место. В печке занялся огонь. По комнатам осязаемо разливалось ласковое тепло. На плите закипал чайник, шкворчала яичница с салом и вчерашней толчонкой. Да и ватрушки бабушки Кати пришлись, как нельзя, кстати.
   - И откуда такая напасть? - с тревогой спросила бабушка, поглядывая в окно, - вечером было вёдро, а ночью уже - страх господень! Как всё одно, небеса прохудились.
   - Снег растаял в горах, - пояснил дед. - Пора бы уже ему. Вот увидишь, к обеду развиднеется, и пойдет по реке большая вода.
   После ложки лекарства, он заметно повеселел. Мне казалось, а может, хотелось казаться, что оно ему шло на пользу.
   В годы моего детства всю улицу не топило. Проблемными были только дома, граничащие с островком. При строительстве железной дороги, с этих участков брали землю на насыпь, и они оказались в низине. Грунтовка, проходящая мимо смолы, была выше уровня нашего огорода метра на полтора.
   Наводнение начиналось с лужи. Она вырастала в районе сортира, или, как говорила бабушка, отхожего места. По мере её растекания до всего участка земли, вода появлялась в подвале. К вечеру она поднималась сантиметров на сорок, иногда больше, в зависимости от того, насколько снежной была зима. Речка бурлила и всегда выходила из берегов в самом начале улицы, перед двором Раздабариных. Её сопровождали всем обществом, расчищая и углубляя кювет, до самой протоки, ведущей на островок. Он тоже покрывался водой. Течение уносило картофельные кусты, и ветки гибкого ивняка кланялись им вслед, как будто прощались.
   Так случалось с периодичностью в четыре - пять лет. Иногда река подходила почти к порогу. Но подтапливала нас не она, а грунтовые воды. Тяжелей всех приходилось бабушке Кате. Она каждое лето "бросалась под танк": огораживала стены листами шифера, а низкий порог - мешками с песком.
   К концу завтрака ливень начал стихать. Посветлело. Отголоски грома уже перекатывались где-то у горизонта. Пятно влаги в подвале превратилось в прозрачную лужицу.
   - Пойду, на речку взгляну. - Дед надел сухие носки, облачился в плащ и нырнул в сапоги.
   Хлопнула дверь. Такое оно, раннее лето. Хорошо хоть, ему на дежурство не сегодня, а завтра в ночь. Все выходные пробудет дома.
   Наконец проглянуло солнце. У калитки зауркал Витька Григорьев. Я постоял над своими сандалиями, подумал, и вышел на улицу босиком. Земля была теплой. Между пальцами ног, сочилась жидкая грязь.
   - Ну, кто там опять помер? - спросил я, вместо приветствия.
   - Почему обязательно помер? - обиделся Витька и спрятал руку в карман. Ну, типа, передумал здороваться. - Мамка ходила в новую школу. Буду учиться в 6-м "Б". Из нашего класса туда переходят одни девчонки: Тарасиха, да Бараненчиха с Дылдой. Из пацанов пока никого. Вот я и пришел разведать насчёт тебя. Скучно же одному!
   - Не знаю пока, - честно признался я. - К нам не приходили еще. Да и сегодня вряд ли придут. Тут видишь, какая пасека... мне кажется, как мамка приедет, она разбираться будет: кто из нас с братом в какую школу пойдет.
   - Кто ты сказал? Гля! И действительно, похоже на пасеку. полная дорога людей, только что не жужжат. А мамка твоя, когда приезжает?
   - Нескоро. Она ведь в вечерней школе работает. Надо ещё экзамены принять у людей, квартиру сдать государству, вещи собрать и отправить сюда контейнером. Да и дорога неблизкая: почти через всю страну, поездом "Владивосток - Адлер". Я по ней раза четыре ездил, поэтому знаю.
   - А-а-а! Ну ладно, я побежал. Там еще Сашку Жохаря из параллельного класса, тоже в 6-й "Б" записали. Схожу, обрадую, если дома застану...
   Я вымыл ноги в ближайшей луже и отправился на поиски деда.
  Брезентовый плащ висел на заборе в конце огорода, а сам он стоял по центру протоки и выбрасывал на берег заилившиеся карчи. Наш островок еще не затопило, но между рядками картошки проступила вода. Напротив смолы, где протоки сливались в единое русло, вскипали высокие буруны. Там было уже выше пояса взрослому мужику. Склонив ухо к течению, у дальнего берега стоял дядька Петро и, как будто, к чему-то прислушивался.
   - Есть!!! - ликующе, выкрикнул он и стал выпрямляться.
   Это ему давалось с трудом. Сначала из воды показались вибрирующие деревянные дуги, потом ячея двухметровой хватки и, наконец, мотня, с запутавшимся в ней крупным зеркальным карпом.
   - Смотри, падла, не упусти! - заорал Василий Кузьмич, на глаз оценив размеры добычи. - Осторожнее выгребай! Я сейчас кину веревку!
   Он ходил по высокому берегу с сеткой-авоськой, набитой только что пойманной рыбой. Меня, естественно, никто из мужиков не заметил. Им сейчас не до таких мелочей. Опять, как всегда, прорвало дамбу в пруду, и колхозная рыба стала бесхозной.
   - Ты что это, Сашка, оглох, или памороки отшибло? - Дед взял меня за оба плеча и развернул к себе. - Я ему, главное, ору-надрываюсь, а он хоть бы хны! Ты почему босиком, когда столько
  стекла под водой? Пятку пропорешь и будет тебе лето! Сейчас же иди, достань сапоги с чердака. Плащ, заодно, занесешь в хату. Я тут скоро управлюсь. Будем звать дядю Колю Митрохина, и все вместе пойдем помогать бабушке Кате. Зря, что ль, она кормила тебя ватрушками?
   Пимовна была на ногах. Стояла в позе орла, смотрящего вдаль с высокой горы, вцепившись двумя руками в крапивный чувал с плотным лежалым песком. Он у неё хранился с прошлого года. Сквозь ряднину, кое-где проступили блеклые волокна травы.
   - Храни вас господь! - прослезилась хозяйка, завидя нас у своей калитки и поняв, что мы к ней. - А я тут... в будку пошел, чтоб вы повыздыхали!.. с ночи не сплю. Поминки по нашей улице разнесла, у подруги часок погостила. Вернулась домой, только собралась поужинать... и тут оно началось!
   Дед с дядей Колей вручную трелевали мешки, а я помогал выставлять шифер. Век полиэтилена в наш город ещё не пришел.
   - Ты прости меня, Сашка, - сказала бабушка Катя, когда мы с ней перешли к тыльной стороне дома. - Я ведь тебе вчера до конца не поверила насчет сестёр Фёдоровны. Их у неё и впрямь шестеро. И младшей племяннице четырнадцать с половиной годов, и зовут её Лиза. А я, грешным делом, подумала давеча, ты голову мне морочишь, чтоб я скорее за мамку твою взялась. Прости. И зла не держи.
   Уж чего-чего, а такого я, честное слово, не ожидал. Ещё не хватало, чтобы Пимовна начала меня опасаться.
   - Бабушка! - чуть не заплакал я. - Нет у меня к тебе ничего, кроме благодарности. Честное слово, не буду на тебя обижаться, даже если ты отхлещешь меня жигукой.
   Она сразу же потеплела глазами.
   Работу закончили быстро. Хозяйка, как принято в наших краях, еще раз рассыпалась в благодарностях, стала рассказывать, какие мы все хорошие и приглашать к столу, "чтобы сырость не приставала".
   - Нет! - отрезал дядя Коля. - Надо ещё к Зойке зайти. Мужик у нее что есть, что его уже нет.
   - Была вчера там, - вздохнула бабушка Катя. - Все глаза, бедная, выплакала. Как ей, с тремя-то детьми? - А Ванька плохой. Лежит, доходит. Зубы во все лицо...
   Я вздрогнул. Детей у Погребняков было действительно трое. Но рожали они их вразнобой. Как будто назло мне, чтобы отсечь возможную дружбу между нашими семьями. Младший, Сашка, был на целых четыре года младше меня, средний, Валерка - настолько же старше, а Витька - тот вообще, ровесник Петьки Григорьева.
   Когда дядька Ванька умрёт, он будет лежать под окнами, что выходят на улицу, оскалившись в страшной улыбке, сжимая в зубах намагниченную иголку. Ночь перед похоронами, "младшенький Сасик" переночует у нас. Он будет спать на моей кровати, а я на полу, под круглым столом. Дед зайдёт в комнату и, перед тем, как выключить свет, скажет: "Жмуритесь!". Сашка беспомощно улыбнется, и я увижу точно такие же зубы, как у его отца. Один к одному. Какая уж тут дружба, когда я его улыбку на дух не переносил?
   В общем, идти к тёте Зое я отказался, страшно. Вернулся домой и вытащил из подвала закатки, что стояли на средней полке. Вода прибывала. К обеду она уже заливала дорогу у дома Погребняков. Сразу же появилось городское начальство. Прислали грейдер. Он два раза прошелся по кювету вдоль нашего огорода, а толку? Островок уже полностью затопило. Вода в нашем колодце обрела коричневый цвет, её можно было черпать ведром, без всякого журавля. Лужа, с которой все начиналось, с одной стороны подпирала фундамент, а с другой - простиралась до дальних грядок.
   Екатерина Пимовна геройствовала у своего порога. Собирала тряпкою воду, просочившуюся сквозь мешки, и выплескивала во двор полные вёдра. Лишенный ошейника "кобелюка", очень культурно бегал по улице, всех сторонился, ни на кого не гавкал, а лишь обсыкал заборы соседских дворов.
   Мы с бабушкой пообедали без аппетита. Дед вообще домой не явился. Они с мужиками перекусывали по-походному, не отходя от лопат. Там, где вода из кювета прорывалась сквозь насыпь с жилой стороны, её останавливали гуртом, то есть, всем обществом.
   Летнее солнце проглядывало сквозь белые кудрявые облака, давило влажной духотой и, как будто, ехидно посмеивалось: "Моё дело обеспечить температуру, которую обещали синоптики, а что там еще происходит? - это касается только вас".
   Последний аврал случился возле двора Жохаревых. Я относил деду фляжку с охлажденным компотом и видел, как мутный поток в кювете, вдруг, закружился воронкой и нашел себе новое русло - неудержимо хлынул из-под нижнего ряда мешков. Дядька Трофим приволок из сарая лист кровельного железа, отдал на растерзание кучу деловой глины, приготовленной для штукатурки внешних стен нового дома. А Жох сидел верхом на заборе, беззаботно болтая ногами, и делал вид, что всеобщая суета его не касается. Меня он принципиально не замечал. Старательно отворачивался.
   Самое интересное в наводнении - это его спад. Люди устали стоять на ногах. Они рассаживаются по скамейкам у близлежащих дворов. Изредка, то один, то другой, выходят к обочине, чтобы проверить, всё ли в порядке. А у меня еще силы невпроворот и работа не бей лежачего. Максимум, что попросят, это сбегать за куревом, или справиться, как там дела у бабушки Кати. А остальное время я торчу на дороге. Здесь у меня свои ориентиры. Я первым увижу, когда неприметный камешек высунет из-под воды серую плешь, стремительно подсыхающую в лучах вечернего солнца. Потом, где-то рядом, обнажится другой, третий. Это значит, пик паводка уже позади. Можно обрадовать деда.
   - Да ну! - недоверчиво хмыкает он. - Не может такого быть. Тебе наверное показалось.
   Не хочет вставать. Ноги отказываются идти. У него там рана на ране. И кулаки поднимали на вилы, и финны стреляли пулями, и немцы осколками рвали. Я тоже в сопоставимые годы не шибким-то был марафонцем. Ох, и крутило на непогоду мою ходовую! Нет,
  нас, стариков, время не лечит, а учит беречь силы. Впрочем, какой я сейчас старик? - только душой...
   - А ведь правду сказал мальчонка, спадает вода, - кто-то из взрослых не выдержал, сходил на дорогу. - Наша взяла, мужики!
   Дед встает, тяжело опираясь на штыковую лопату:
   - Пошли Сашка домой. Отвоевались!
   Река будет отступать по три сантиметра в час, и успокоится в русле ближе к утру, когда стая голодных ворон закружится над островком, вылавливая из луж зазевавшихся пескарей. За водой для питья придется ходить к железной дороге. Там, за железным баком, у смотровой ямы, стоит технический кран. С него навсегда снимут ручку, когда в нашем депо не останется ни одного паровоза.
   "Всему своё время, и время каждой вещи под солнцем".
   А солнце ещё не село. После домашнего ужина, всех мужиков с Железнодорожной улицы, опять ожидает аврал. Нужно будет убрать с обочин мешки с песком, кое-где выровнять грунт, да привести в порядок дворы, где живут старики да вдовы.
   Закончится всё у бабушки Кати. Она вымоет пол последним ведром воды, принесенным стихией, накроет на стол и позовет всё общество в хату. Каждому персональный поклон. Только я туда уже не пойду. Усталость на глаза давит. Да и негоже слушать мальчишке пьяные разговоры.
   А дед уже думает о завтрашнем дне. Как изловчиться и выкроить время для полевых работ.
   - Что мы, Сашка, с тобой пололи, что в носу ковыряли. После такого ливня ох, и попрет сорняк! К субботе все заплетет...
   Ну, это он, конечно, преувеличивает. Работы там, на полдня, если взяться втроем. Или на пару часов, при наличии велоблока. Главное, добить кукурузу, не смахнув ничего лишнего. С вениками, даже думать не надо. Тупо прошел вдоль рядка: на тяпку прополол слева, на тяпку справа. За пару недель, беспомощные ростки наберут силу, укоренятся, сами начнут давить сорняки и более слабых сородичей. Вот тогда-то, через пару недель, и надо за них браться: безжалостно проредить, оставив для урожая самые жизнеспособные.
   Дед размышлял вслух, а меня потянуло в сон, стало знобить.
  Каждый глоток чая проникал в горло через тупую боль. Наверно
  опять воспалились гланды. Их ведь ещё не вырезали. Как водится, в нашей семье, первая простуда моя.
   - Квёлый ты, Сашка какой-то, - озаботилась бабушка. - Ну-ка, давай, померяем температуру...
   Облачившись в сухую рубаху, дед ушел со двора, а я еще долго сидел, прислонившись спиной к остывающей печке. Стараясь не обронить, нянчил подмышкой градусник и жаждал наступления ночи. Плескалась вода, гремела посуда, доносились слова:
   - Горе ты моё луковое! Сколько ж тебе говорить можно: не ходи по улице босиком, лета дождись. - Смена времен года, в понимании стариков того поколения, была легитимной только по старому стилю.
   В воздухе запахло горчицей.
   Ну, да, - вспомнилось мне, - сейчас бабушка оставит в покое свои кастрюли и займется целительством. В ход пойдут старинные народные средства, которые ставили на ноги всех пацанов и девчат из моего детства. Сначала я буду пропаривать ноги в горячей воде с горчицей. Потом, с головы до ноги укутанный одеялами, дышать над сдвинутой крышкой чугунка с горячей картошкой. А уже на закуску, бабушка смажет мне горло раствором тройного одеколона, наложит на шею компресс и объявит постельный режим. Это значит, на улицу - ни ногой, а во двор - только в сортир. С утра и до поздней ночи - чай с лимоном и медом, с перерывом на завтрак, обед и ужин.
   Так в точности всё и случилось. Естественно, я не капризничал. Возраст не позволял. Жизнь научила мыслить рационально. Раз уж неприятностей не избежать, не стоит тянуть время. Чем скорее они закончатся, тем раньше я лягу спать.
   Чуть-чуть не успел. Дед вернулся домой, когда за окном уже начинало темнеть, бабушка перестилала мокрую от пота постель, а я переодевался в пижаму. Он присел на стул у кровати, пощупал ладонью мой лоб, зачем-то надавил на живот и поставил диагноз:
   - Да, Сашка! Хлеба тебе надо побольше есть. Без хлеба кишки становятся хлипкими, как промокашка. Поэтому человек плохо растёт и часто болеет.
   - Дедушка! - чуть ни взмолился я, - расскажи о войне.
   - Так я же тебе рассказывал?
   - Еще расскажи!
   - Ну, значит так, - дед пересел со стула на край кровати и завел свою старую песню, которую я, действительно, слышал несколько раз. - Вечером, как стемнеет, приезжает старшина на позиции с походной кухней, а я уже первым в очереди стою. Зачерпнет он со дна пожиже и наложит мне полный котелок горячей, наваристой каши. Ох и вкусна солдатская каша! Ты давай скорей выздоравливай, а я пойду бабушку попрошу, чтобы точно такую же нам с тобой, на костре наварила...
   Он и правда собирался выйти из комнаты, но я озадачил его бесхозной идеей, выстраданной во время вчерашней борьбы с сорняками. Верней, не самой идеей, а диким нагромождением слов, которыми я её конкретно дискредитировал. Типа того что "ручной механизм для прополки на основе велосипеда, которым можно не только полоть, но и окучивать". Понятнее было сказать "велоблок", но само нужное слово из моей памяти улетучилось. Температура под тридцать девять, что ж вы хотите?
   Дед тоже подумал, что дело в температуре. Он снова прощупал мой лоб и только потом спросил:
   - Ты хоть сам что-нибудь понял из того, что сказал?
   В общем, я еле его уговорил взять в руки карандаш, сдвоенный лист бумаги и нарисовать велосипедную раму без педалей, цепи, крыльев, колес и передней вилки. До сих пор все проекты, украденные мною у будущего, были жизнеспособны. Наверно, потому он согласился. В конце уточнил:
   - Руль нужен?
   - А как же! - ответил я. - Только его надо заклинить, чтоб не болтался туда-сюда.
   - Тако-ое! - по привычке отплюнулся дед. - Дальше-то что?
   - Всё, - не без гордости провозгласил я, и выдержал паузу. - Пропалыватель готов. Остается перевернуть раму, прикрутить переднее колесо туда, где должно быть заднее, а вместо седла закрепить обоюдоострую тяпку по ширине рядка, примерно такой формы, - я нарисовал на бумаге греческую букву "омега", расширенную внизу. - Нужно сбоку сорняк смахнуть - наклонил
  агрегат в нужную сторону, пропустил что-нибудь - дернул его на себя. Этой же штукой можно и рядки загортать после посадки. Всё быстрее и легче, чем тяпкой махать...
   Мне было бы проще найти понимание у мужиков со смолы, но когда я их увижу? Как минимум, через три дня. А дед собирается на прополку уже послезавтра.
   Его, кстати, моя задумка, не очень-то и заинтересовала. Глядел на рисунок со скепсисом, взвешивал все риски, представлял, как эта "чертовина" будет смотреться в натуре. С одной стороны ему очень понравилось, что кардинально ломать ничего не надо. Всё, снятое с велосипеда, можно будет потом поставить на место. Но больно уж деду не климатило даже на день лишиться единственного средства передвижения. Ну и ещё: "А что скажут люди?"
   - Нет, Сашка, - вымолвил он, наконец, - пустая это затея. Засмеют нас с тобой, как пить дать, засмеют!
   - Ну и пусть, - нахмурился я и мысленно матюкнулся в адрес тех самых виртуальных людей. - Мы тоже с тобой посмеемся, когда за пару часов закончим прополку, а они на своих участках будут потеть до темна...
   - Ну-ка посунься, Степан!
   Бабушка вынырнула из дверного проема, болезненно морщась и крякая на ходу. Хоть бы тряпку какую взяла, или широкое блюдо, чтобы руки горячим чаем не обжигать. Нет, чашку за ручку - и быстрым шагом. Сам, кстати, такое за собой замечал.
   Дед послушно пересел со стула на панцирь кровати, приподняв и отодвинув перину:
   - У-у, Сашка! Да ты у нас настоящий барин!
   А что, разве не так? Последние три года в нашей семье я был центром. Все в этом доме, включая бюджет, вертелось вокруг меня. Покупка пальто или костюмчика к школе, считалось событием, сравнимым с церковным праздником. Подбирался базарный день. Бабушка, краснея от удовольствия, надевала парадную "кацавейку" из черного бархата и мягкие ноговицы. Ну и, пуховый платок. Лето, не лето, куда ж без него? Что такое макияж, она не догадывалась.
   Дед скоблился до синевы, обтирая густую мыльную пену с лезвия трофейного "Золингена" о лист старой газеты, душился "Цветочным" одеколоном. Шляпа, костюм, трость смотрелись на нем по-городскому. Был он высок и красив. Моложавые тетки заглядывались.
   Тот магазинчик, что мышкою затаился в дальнем углу рынка, стоит до сих пор. К нему мы добирались пешком. Шли через весь город, раскланивались с многочисленными знакомыми.
   - Доброго ранку, Степан Александрович! Куда это вы, всем семейством?
   - Да вот... внуку костюм идем покупать!
   Товар выбирался на вырост, не маркий, с перспективой перелицовки, чтобы с изнанки обшлага и "халоши" имели запас. Материя терлась в руках, просматривалась на свет. Естественно, торговались. Последнее слово было за бабушкой.
   После каждой такой отоварки, меня вели в фотоателье. Матери на Камчатку высылался отчет. Мол, видишь сама: щекастый, обут, одет. Не волнуйся, все хорошо.
   Тряслись надо мной старики. Я иногда задумывался, вот на фига им оно было надо? Ломала судьба, корёжила, но выстояли они, не предав, не разлюбив. Нет чтобы, как большинство моих современников: выучили ребенка, поставили его на ноги, сбагрили замуж и - гори оно всё огнем! - живут в свое удовольствие. Лишь к старости понял, то были другие люди. Не могли они обходиться без духовного надсущного хлеба, совесть не отмерла. Эти бы точно нашу страну не сдали. Будь на моем месте Серега, или какой-то другой пацан (тот же самый Витя Григорьев), и они б в полной мере на себе ощутили ту же самую любовь и заботу. Ну, может, на йоту меньше. Я, хоть ни капельки на мать не похож, зато косолаплю как дед, рубашки у нас со стороны спины, поминутно выпрыгивают из штанов и торчат кокетливым хвостиком. Короче, родная кровь. "Вылитый дед Степан!" - притворно сердилась бабушка, чтобы сделать приятно и мне, и ему.
   Сейчас ей не до того. Машет в воздухе кистью руки и дует на кончики пальцев. Оно и понятно, в чашке не чай, а горячее молоко с содой и солью. Это такая подлая вещь, которая обжигает всегда.
   - Чтобы всё выпил, до капельки! - в сердцах повторяет она и отступает на кухню.
   Дед тоже собирается уходить. С порога сказал:
   - Нашли бы мы, Сашка, с тобой запасную велосипедную раму, можно бы было попробовать на своем огороде. А в поле с собой я такую чертовину не возьму. Засмеют...
   После пропарки над горячей картошкой спать уже не хотелось.
  Я долго пил горячее молоко, но оно почему-то не убывало и даже не думало остывать. Такие они, бабушкины рецепты. Все для того, чтобы в следующий раз не вздумал ходить босиком.
   Судя по звукам, доносившимся с улицы, там продолжались вечерние посиделки. Доминировал голос Елизаветы Фёдоровны. По радио прозвучали позывные последних известий. Я хотел было встать, чтобы добавить громкости, но тут меня осенило. Бог мой, велосипед "Школьник", который уже третий год пылится на чердаке! Как мы с дедом могли про него забыть?!
   Я подпрыгнул в постели, хотел было мчаться на кухню, но бабушка как чувствовала, осадила с порога:
   - Куды?! Ишь, какой шалапут! Лежи, пей молоко.
   Болеть я не любил. Особенно в детстве. Это такая смертная скука - сутками валяться в кровати и слушать осточертевшее радио. Читать книги не получалось. Из-за высокой температуры ломило глазные яблоки. Вот и сейчас, я снял с самодельного стеллажа томик Носова, и долго искал страницу, отчеркнутую дедовым ногтем. До этой отметки, он читал мне "Незнайку" вслух. А потом приехала мама и увезла меня в город Петропавловск-Камчатский. До сих пор вспоминаю грузопассажирский пароход "Каширстрой", хмурых матросов, чёрный дым над трубой, запах угля и хлорки, железные будки сортиров, выпуклые заклепки на палубе, а в море, у самого борта, стремительные плавники стаи касаток. На Камчатке я пошел в школу, закончил первые два класса. А когда возвратился в дом у смолы, дочитал эту книжку самостоятельно.
   Вот такая злодейка-судьба: к отложенному на завтрашний день, она позволяет вернуться два года спустя, а то и через целую жизнь.
   Я уснул с книжкой в руках, не найдя нужной страницы, и увидел себя в этой же самой комнате, какой она будет через полста с лишним лет. Из старой мебели совсем ничего не осталось. Трех окон, как ни бывало. Их заложили после пристройки еще одной спальни. То ли по этой причине, а может, из-за того, что во сне я был достаточно взрослым, комната не казалась большой. Судя по отблескам станционных прожекторов, здесь тоже была ночь.
   Всё казалось реальным и прочным, только звуки, заполнившие пространство, вносили в его восприятие скепсис и диссонанс. От депо с пробуксовкой отошел паровоз. Коротко свистнул и застучал на стыках коротким речитативом. А как такое возможно? У нас ведь, уже года два, как бесшовные рельсы. На станции остались одни тепловозы. Разве они умеют вот так, с пробуксовкой?
   Был во всем этом ещё один спорный момент. На столике, у пластикового окна, стоял мой старый компьютер. Самый первый, ещё даже не пентиум. Я встал, чтобы его включить и глянуть на мониторе, какое сегодня число, но не смог сделать и шага. Нога онемела.
   Вот и всё, - подумалось мне, - кончилась волшебная сказка, здравствуйте старческие проблемы!
   Судорога слишком реальная штука, чтобы её долго терпеть. Я отбросил лоскутное одеяло, которым намедни укрыла меня бабушка, поплевал на ладонь и начал массировать кожу под правой коленкой, прогоняя тупую боль и остатки сна.
   В воздухе доминировал запах тройного одеколона. Нога была маленькой, детской, без вздувшихся вен и узлов. Это я определил на ощупь. Из темноты постепенно проступили предметы: комод, шифоньер, табуретка в изголовье кровати с недопитою кружкой соленого молока. Ни пластика, ни компьютера.
   Приснилось, - с облегчением выдохнул я. - Всего лишь, приснилось! И от этой нечаянной радости - мерзкого, животного чувства, мне вдруг стало стыдно. Что, - возмутилось прошлое, - прижился, упырь, предал? Больше не хочется умирать?
   Я долго ещё ворочался и вздыхал. Казнил себя за жлобство и эгоизм. Слабые аргументы, типа того, что я раб обстоятельств и это не мой выбор, строгая совесть не принимала в расчет. Нашла болевую точку и била по ней с периодичностью метронома. Так я и повторно уснул, с осознанием греховности и вины, без малейшего оправдания своей подлой, зажравшейся сути.
  
   * * *
  
   Когда солнце прорвалось сквозь сомкнутые ресницы, стоял полновесный день. Горло еще побаливало. От мимолетного сна, ставшего причиной столь бурных переживаний, осталось лишь лёгкое облачко грусти. Бабушка хлопотала у печки, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить. Только скрип половиц и дыхание выдавали её присутствие за плотно закрытою дверью.
   Я встал и включил радио. Шел утренний выпуск "Последних известий". Какие-то новости я слышал вчера, отголоски других, особенно имена, перекликались с воспоминаниями прошлого, а некоторые, вообще звучали для меня откровением:
   "На демонстрации в Западном Берлине застрелен студент. В Израиле объявлено начало всеобщей мобилизации. МИД СССР направил ноту протеста правительству США, в связи с обстрелом американским бомбардировщиком теплохода "Туркестан" на рейде Вьетнамского порта Камфа. Один человек погиб, семеро получили ранения. Предприятия и учреждения Сочинского курорта перешли на пятидневную рабочую неделю. В Париже, на "Парк де Пренс" проданы все билеты на товарищеский матч по футболу между сборными Франции и СССР".
   Называя состав нашей команды, диктор упомянул Стрельцова. Вот это была неожиданность! В прошлой жизни я был почему-то уверен, что после своей отсидки, майку сборной Эдик не надевал. Не было об этом упоминаний и в книге, которую он написал. Черт побери, неужели в нашем футболе начались какие-то изменения?
   Я хотел выйти из комнаты и чуть не столкнулся с бабушкой. Она несла мне в постель кружку чая с лимоном и малиновое варенье в старинной хрустальной розетке.
   - Ты куды?! - возмутилась она.
   - В туалет, - не моргнув глазом, соврал я.
   - Ишь что удумал? После компресса на улицу, расхристанный весь! Сейчас же вертайся! Надень шерстяные носки, все пуговицы застегни, и горло укутай шарфом. Попнись там, он на вешалке, под дедовой фуфайкой висит.
   Спорить с Еленой Акимовной, всё равно, что плевать против ветра. Вот эти её словесные перлы: "куды", "вулица", "посунься", "попнись". Участок на островке называет "городчик", маленький серп - "серпок", а небольшое корыто - "корытчатко". Сколько раз, будучи пацаном, её поправлял:
   - Бабушка, неправильно, некультурно так говорить!
   Она вроде бы соглашается, кивает в такт каждому слову, чуть ли ни дурочкой себя обзывает, а потом возьми да спроси:
   - Как по культурному будет "попнись"?
   А действительно, как?! Попнись - это типа того, что "мне не с руки, только ты можешь достать, приложи усилие, но возьми!"
   На улице жарко, но после душной постели, кажется, что здесь довольно прохладно. От свежего воздуха кружится голова.
   - Глянь там, в сарае деда! - вдогонку кричит бабушка. - Скажи, что завтрак готов!
   Вода схлынула. Грядки покрыты тонким, лоснящимся слоем потрескавшейся грязи. На дорожках, мощёных булыжником, слой подсохшего чернозема. Огородные всходы и нижние листья культурного винограда, обрели ядовито-коричневый цвет и склонились к земле. Скоро этот налёт превратится в серую пыль и осыплется под дыханием лёгкого горячего ветерка.
   Дед курит у верстака. В упоре необработанная доска. Судя по запаху - бук. Последнюю пачку "Любительских" он добил на прошлой неделе и теперь перешел на "Приму". Не до шика ему. Семейный бюджет распланирован на полгода вперед, с учётом доходов от нового урожая. А это еще вилами по воде. Вон, картошка на островке: задохнуться вроде бы не успела, но смыло ее изрядно. И я, как назло, заболел. Попасть бы к нему на дежурство, желательно в день. Можно и мне заработать кое-какую копейку. Дубовую клёпку там выгружают насыпом. Для просушки её и старения, привезенные заготовки нужно вручную перекладывать в клетки. Работа нудная, но оплачиваемая. Семен Михайлович, начальник участка, платит наличными по десять копеек за клетку.
   - Во, Сашка, - обрадовался дед. - Ты не видел мои очки?
   Беда у него с теми очками. Вечно поднимет на лоб, да там и забудет. Я, понятное дело, в очередной раз подсказал, а он нет, чтобы обрадоваться, на меня же еще и наехал:
   - Ты что это тут стоишь? Болеть это тоже работа. И делать её нужно, как положено, по уставу. Уж коли назначил тебе старшина постельный режим, значит, постельный режим. Лежи и болей. Скажи бабушке, что скоро приду.
   Пользуясь случаем, спрашиваю:
   - Ты не мог бы достать с чердака мой велосипед?
   - Хэх! - возмущается дед. - Кому что, а барыне зонтик! Зачем тебе? Добро на говно? Это ж подарок!
   - Он все равно не ездит, и запчастей нет. Да и вырос я из него.
   - Тако-ое!
   Велосипед "Школьник" купил мне отец. Я успел покататься на нём не больше недели. За первую же провинность, мать его забрала и куда-то спрятала, чтоб не отсвечивал. Слишком уж я прикипел к своему приметному велику вызывающе красного цвета. Он был для меня, как живой. На рытвинах и ухабах, отзывался прерывистым гомоном под крышкой звонка и звонким переполохом в сумочке с инструментарием, которую отец почему-то называл "бардачком".
   Я проверил сарай и квартиру. Слазил на шифоньер, но нашел там только коробку от настольной игры "Зверобой". Только через неделю догадался поднять сидение большого кожаного дивана. Там он и лежал, потускневший, притихший, с рулём, свернутым набок. Я чуть ни заплакал. Было такое состояние, будто в душе разболелся зуб.
   Ближе к началу лета, к дому подъехала бортовая машина. Верней, не к самому дому, а к деревянному спуску, ведущему на нашу террасу. Там все дома стоят на гигантских полках. Чтобы, к примеру, попасть в мою школу, нужно подняться через уровень вверх. В лес, за грибами и черемшой, чуть выше. А чтобы сходить в кино, или на каток к матросскому клубу - спуститься на ступень от дороги. Так что машина стояла немного внизу. Деловитые грузчики выносили из нашей квартиры стулья, столы, кровати, деревянные ящики с посудой, книгами и бельём. В последнюю очередь, из-под дивана достали велосипед. Его поставили к заднему борту, так и не выровняв руль. Всё увезли в порт для погрузки в контейнер. Так я узнал, что скоро мы уезжаем.
   Что там случилось со "Школьником" за время долгой разлуки, этого не скажу, только он перестал ездить. Педали прокручиваются,
  а цепь и большая звёздочка на месте стоят. Дед что-то откручивал, разбирал, искал в магазинах запчасти, но к жизни велосипед не вернул. Убрал его на чердак до лучших времен, к вящей радости бабушки. Она не любила кричащего красного цвета ни в вещах, ни в одежде. Говорила частенько, что только дурак красному рад.
   - Вы еще здесь?! - легка на помине.
   Как же мне хотелось посидеть за общим столом! Но бабушка неумолима. Компресс, градусник, и под лоскутное одеяло, болеть до победы. К чаю, она принесла кусок пирога "с сушкой". В дни моей старости, такие пекла только бабушка Зоя, вдова дядьки Ваньки Погребняка, последняя с нашей улицы, пережившая голод двадцать первого года. Бог ей даровал долгую жизнь.
   Люди того поколения бережно относились ко всему, что дарила природа. Абрикосы, груши, яблоки, жердела не сгнивали на земле под деревьями. Всё, что не шло на варенье, вареники и закатки, сушилось впрок на щитах из дранки под лучами летнего солнца. Зимой, весной и в начале лета из этой вот, "сушки" готовился, так называемый, взвар - тот же самый компот, только без добавления сахара. Напиток был кисло-сладким, насыщенным и очень приятным на вкус. Когда "юшка" спивалась, "гущу" процеживали, пропускали через мясорубку, добавляли сахар и использовали в качестве начинки для пирога.
   После завтрака бабушка ушла в магазин, за хлебом и молоком. С началом моей болезни, забот у нее прибыло. Дед работал за верстаком. Он тогда уже думал о пристройке двух комнат и загодя заготавливал материал для коробок, дверей и оконных блоков. А может, уже стакнулся с Петром со смолы и формы для плитки - дело уже совсем недалекого будущего. Спросил его, кстати, указав на доску: мол, что это будет? А он: "Будешь много знать - скоро состаришься".
   До десяти часов я помирал от скуки. Несло от меня, как от запойного алкаша. Ни водки, ни самогона в хозяйстве у бабушки не нашлось и она использовала для компресса лекарственный эксклюзив от Екатерины Пимовны. Легкий запах степного покоса, глушил на корню застарелый бакш тройного одеколона.
   С солнечной стороны ставни были прикрыты, но все равно в комнате было жарко. Это раздражало не меньше. К тому же, по радио шла передача "Запомните песню". С выбором материала, редактор мне тоже не угодил. Разучивался хит пионерского детства всего нашего поколения "Гайдар шагает впереди", звёздной пары Пахмутова - Добронравов.
   - Приготовили бумагу и карандаш? - тоном массовика-затейника спросил диктор. - Запишем первый куплет...
   И медленно продиктовал слово за словом, как наша Надежда Ивановна.
   Вот такая бодяга на целых двадцать минут. По задумке авторов передачи, я тоже должен был подпевать:
   "Если вновь тучи надвинутся грозные,
   Выйдут Тимуры - ребята и взрослые...
   Каждый готов до победы идти.
   Гайдар шагает впереди!"
   Не пелось. И горло болело, и возраст не тот, и слова я давно уже знаю и, даже, мотив смог бы наиграть на гитаре. Эта песня была отрядной в том самом 6-м "Б", куда записали Витьку Григорьева и, возможно, приплюсуют меня. Все пионеры того времени, пели её от чистого сердца, зачитывались "Судьбой барабанщика", "Дальними странами", искренне чтили имя Гайдара. Но когда припекло, все дружно сказали "пас". Да и сам бы Тимур Аркадьевич вряд ли куда-нибудь вышел.
  
   Глава 14. Постельный режим
  
   Меня колотило по минимуму, всего лишь, полтора дня. После эксклюзивных компрессов, градусник начал стабильно показывать нормальную температуру. До девяти утра я отсыпался. Потом не давали мухи. Вот не сиделось пернатым на стенах и потолках, на белых косичках провода гупера. Им - хоть умри! - а подавай мою рожу. Когда они доставали и бабушку, та приступала к репрессиям. Открывала все двери настежь, хватала большую белую тряпку и, с возгласом "Кыш!" начинала гонять эту свору от дальней стены к дверям, из большой комнаты через кухню - и так до самой веранды. Мух становилось меньше, но исправляться они не хотели. Какой уж тут сон!
   С каждым гавом Мухтара, я подбегал к окну и с надеждой смотрел на калитку. Ну, хоть бы одна падла пришла навестить больного товарища! Вот если бы я скоропостижно скончался, Витя Григорьев примчался бы первым. А видеть меня живым, ему неинтересно, нет перспективы.
   В общем, дни напролет я валял дурака. Валялся в кровати и читал настольные книги старшего брата: "Сержант милиции", "Дело пёстрых", "Рапсодия Листа", "Зелёный фургон". Хотел разобраться, что же подвигло его поступать на юрфак?
   В отличие от меня, Серега был пацаном дерзким, способным на решительные поступки. Во время семейных скандалов я затыкал уши, забивался куда-нибудь угол и молча страдал. Потому, что любил и мать, и отца, не отдавая никому предпочтения. Он же, не пропускал ни единого слова. Стоял рядом со мной и следил за происходящим воспаленными, сухими глазами.
   Последнюю ссору я помню очень отчетливо. Ведь случилась она из-за меня, когда отношения между родителями были уже на грани разрыва.
  
   * * *
  
   Выйдя на пенсию, отец нигде не работал, но был при деньгах. Утром подсчитывал барыши, а по вечерам уходил в Дом Офицеров Флота играть на бильярде, или брал из дома концертный баян и где-то пропадал допоздна. Возвращался когда радио замолкало, и одетым ложился спать. Громко ворочался и храпел. После того как мамка с Серегой несколько раз вызывали милицию, по пьяному делу отец уже не буянил.
   На одну из таких шабашек он взял с собою меня. До сих пор не пойму, зачем. Мы приехали в рыбный порт. По деревянной сходне поднялись на палубу какого-то "рыбачка". Отца там знали и ждали. Его хлопали по плечу, называли Толичем. И это единственное, что мне было не по душе. Всё остальное она принимала безоговорочно. Судно слегка раскачивало. Поскрипывали переборки. С грохотом открывались и закрывались тяжелые железные двери. А главное, запах. Воздух был перенасыщен густым, горько-соленым духом настоящего, рабочего моря. Я вдыхал его полными легкими, чтоб не забыть.
   Меня отвели в просторное полуовальное помещение, усадили за длинный стол и строго предупредили, чтобы ждал и не вздумал никуда уходить. А чтоб не скучал, наложили безразмерную миску вареных сосисок с рисом. Насколько я понял, это у них было что-то типа столовой.
   Время шло, отец всё не возвращался. Изредка забегали хмурые, озабоченные рыбаки. Меня они чаще не замечали. Лишь изредка спрашивали, кто, мол, таков и к кому пришел. Я отвечал, как учили. И только один дядька всерьез озаботился моим одиночеством. Он открыл выдвижной ящик, встроенный под одно из сидений с другой стороны стола и вынул оттуда десяток морских ракушек размером с мою ладонь.
   - На, - произнёс, и вывалил кучей передо мной, - это тебе насовсем. Сейчас я схожу в каюту и еще кое-что принесу. Найду заодно твоего папку...
   Если бы отец играл на баяне, я бы его и сам отыскал. А так... мне пришлось уповать на доброго дядю, который вернулся на удивление быстро:
   - Пойдем, покажу. - Мы подошли к невысокой железной лестнице, ведущей куда-то вниз. - Там он, сразу увидишь.
   Я спускался еле дыша, стараясь ступать как можно тише. Снизу открылся небольшой тамбур на четыре каюты. Дверь в крайнюю слева была открыта вовнутрь. Её подпирал деревянный ящик, под завязку забитый бутылками водки с пробками, запечатанными сургучом. Отца я не видел. Он сидел в глубине проёма и что-то рассказывал огромному деду с бородой, растущей от самых очков.
   При виде этой картины, мне стало нехорошо. Когда ж они выпьют такую-то прорву?! Внутренний голос подсказывал, что мне здесь будут не рады. Я развернулся и, стараясь ступать на цыпочках, ушел незамеченным.
   Отца не было очень долго. Часа наверное три, а может и больше. Когда надоедало сидеть, я снова спускался к пьяной каюте, чтобы проверить, сколько бутылок водки ещё остается в ящике. Моё одиночество скрашивал только давешний дядька. Он, то появлялся, то опять исчезал. В промежутках нудно рассказывал, что где-то на материке у него подрастает точно такой же мальчонка, которого он не видел два с половиной года.
   На этих словах дядька прерывался на полуслове и убегал, краснея глазницами. А когда возвращался, всегда забывал всё, что уже говорил и начинал сначала.
   Насколько я сейчас понимаю, он где-то выпивал сам на сам и очень нуждался в общении.
   Перед тем как исчезнуть окончательно и бесповоротно, он вспомнил о своём обещании и принёс мне в подарок чучело краба. "На долгую память. Чтобы море не забывал".
   Забудешь его! Я искал своё море по старым приметам, а они не хотели сходиться. Менял корабли, экипажи, места работы. Всё вроде, один в один, да что-то не то. Только в Мурманском рыбном порту, поднявшись на борт точно такого же СРТР, наконец-то узнал. Долго стоял на некрашеной палубе, пьянея вдыхал запах дубовых бочек, застарелого тузлука и перегнившей органики, а картинка из детства без зазоров откладывалась на реал.
   В салоне всё было немного не так. Только я не очень досадовал, если что-то не сходилось по мелочам. Внутри выдвижного ящика, из которого пьяненький дядька доставал для меня ракушки, валялся моток кабеля, запасной ПТК и лампы для телевизора. А за столом, на том самом месте, где я ожидал отца, сидел красномордый мужик и с отвращением употреблял безалкогольное пиво.
   - Чья каюта на нижней палубе, крайняя слева? - нагловато спросил я.
   - Моя, - забеспокоился он, - а ты, собственно, кто?
   - А я водки принёс. Пошли, вмажем...
  
  
   * * *
  
   Надо же, ничего не забыл. А ведь, с "долгой памятью" тогда получился облом. Чучело краба разнесли в прах, когда мы с отцом возвращались домой на последнем автобусе. Жалко было до слёз. Я ведь рос мужичком жадненьким, а это был, как пояснил дядька, краб-стригунец. Редкий, наверное, вид. Хорошо хоть, коробку с ракушками не потерял.
   Скорее всего, отец был хорошо "вкинутым", но в глаза это не бросалось. Если я весь в него и по такому параметру, то он "нёс" хорошо, но с похмелья бывал злым и очень несдержанным. А женщины так устроены: им доставляет особое удовольствие начинать скандалы на свежую голову. Тем более, повод был: "изъял из семьи ребенка и вернул далеко за полночь".
   Когда я проснулся, мамка сидела за столом, опустив голову, а отец бегал по комнате, словесно прохаживаясь, насчет её родословной:
   - И мать твоя спекулянтка!
   - А ты посмотри на свою мать! - громко сказал Серега.
   Заплакал, конечно. Но ведь сказал. Я бы не смог.
   - Ах ты, щенок!!! - взвился отец и зашарил руками по поясу, с покушением на брючный ремень.
   Это была его болевая точка. Во время войны бабушку Галю назначили председателем сельсовета. Ей приходилось разносить по домам похоронки. А их было столько, что впору и мужику спиться.
   - Не тронь! Убью!!!
   Столько страха и ненависти было в глазах матери, что даже я поверил, убьет. Отец, наверное, тоже. Хлопнув дверью, он ушёл из моей жизни. Навсегда.
   Когда в коридоре стихли его шаги, мать попыталась обнять Серёгу, успокоить, вытереть слезы. Брат холодно отстранился и произнёс с вызовом:
   - Попробуешь выйти за кого-нибудь замуж, я убегу из дома.
   Тем же вечером, мы покупали билеты до Владивостока на теплоход "Советский Союз". Ужинали там же, в столовой морского вокзала. Боялись возвращаться домой. Думали, что отец напьётся и будет скандалить.
   Мы покидали Камчатку конкретно и навсегда. Мебель и вещи загрузили в контейнер. Я успел проститься со всем, что мне дорого. Сходил на вершину сопки, к заветному роднику. Съел пару побегов молодой пучи, вымыл руки с листьями мыльника. На лужайке, у спортивного комплекса Тихоокеанского флота, поймал трёх бабочек махаонов, чтоб сохранить их на память о городе, в котором до сих пор не погасла частичка моего сердца. Естественно, сбегал в порт. Была почему-то уверенность, что море я больше никогда не увижу. Такое как здесь, рабочее, настоящее.
   До последнего шага по трапу мне почему-то верилось, что отец придёт нас провожать. Нет, не дождался. А я ведь был у него любимчиком. Во всяком случае, так говорила мать. Может, это и правда, только фильмоскоп он подарил Сереге, воздушное ружье, фотоаппарат "ФЭД" - снова ему. А мне только лыжи "Карелия", коньки "дутыши" и велосипед "Школьник". Короче, любимчик, потому, что похож на отца. По намёкам и недомолвкам, в моём восприятии складывалась безрадостная картина: они с братом - регулярная армия, а я перебежчик с вражеской территории.
   Возможно, с учётом и этого, мать принимала решение оставить меня у родителей, а Серегу забрать с собой.
   - Нам нужно уехать, - сказала она. - Ты с нами, или останешься здесь?
   То, что это семейный совет и всё решено без меня, я догадался уже по такой постановке вопроса. После ужина никто не вышел из-за стола, ждали ответа.
   Спросила бы мама один на один, я бы точно выбрал Камчатку.
  А так... стоило лишь взглянуть в бабушкины глаза, чтобы принять другое решение. Столько в них было надежды, любви и тревожного ожидания! Я понял, что обречен и прошептал:
   - Остаюсь. - Все равно ведь, уговорят.
   От любимчика и перебежчика, такого не ожидали. Взрослые приготовились к долгой осаде, перестроиться не успели. В мою сторону посыпались аргументы, заготовленные надолго и впрок. Дескать, работы по специальности мама нигде не нашла, нельзя, чтобы у неё прерывался стаж, ну, и так далее. Несколько раз прозвучало слово "обуза". Это опять, надо понимать, я.
   Матери было неловко, Сереге по барабану. Только бабушка с дедом были по-настоящему счастливы. Их нерастраченная родительская любовь, обретала в моём лице, надежную точку опоры.
   Я сидел, опустив голову, и думал о несправедливости жизни. Почему она устроена так, что хочешь - не хочешь, а делая выбор, обязательно приходится кого-нибудь предавать: или мать с братом, или отца, или дедушку с бабушкой? Неужели нельзя сделать так, чтобы все, кто любимы, были с тобой неразлучны?
   Естественно, я Сереге завидовал. И завидую до сих пор. Тот, кто родился и жил на Камчатке, не забудет её никогда. Там всё другое. Лето теплое, ласковое, без одуряющей духоты и безумного пекла. Осень дарит такие краски, что больше нигде не сыскать. В лес заходишь, как в картинную галерею. А уж если зима, то на всю катушку. С буранами, сугробами выше крыши, когда столбик термометра стоит на одном месте потому, что ниже уже некуда. Вот только весна подкачала. Слишком долго её ждать.
   Там и люди другие. Два года отходил в школу, ни разу ни с кем не подрался. А здесь в первый же день настучали по дыне, чтобы не "гекал", а "хэкал". И стишок зачитали для памяти:
   "Гуси гогочут, город горит,
   Каждая гадость на "г" говорит:
   Гришка, гад, гони гребенку, гад,
   Гниды, гады, голову грызут!"
   А Новый Год? Вы встречали когда-нибудь Новый Год не так как привыкли: куранты отбили - и "до свидания - здравствуй", а крепко и основательно, как это делается на Дальнем Востоке? Мне один раз посчастливилось. В нашей квартире просто не нашлось места, куда можно было бы уложить меня и старшего брата спать. Из комнаты в кухню, через дверной проем, тянулся праздничный стол. Он был настолько заполнен, что половину гостей я не знал и никогда раньше не видел.
   Это не удивительно. Какие мои годы? - я к тому времени осваивал первый класс, а Серега учился в четвертом. Достаточно взрослые, должны соответствовать. И мы соответствовали: не звали без повода маму, не ссорились, не дрались, а по-честному делили подарки. Ведь от каждого гостя и нам что-то обламывалось.
   Импровизированный детский стол был накрыт на тумбочке, у окна. Из него открывался замечательный вид: звёздное небо, жёлтые окна ночного города и море огней внизу, где в порту и на рейде Авачинской бухты тесно от кораблей. На диване, за нашими спинами, пахнущие морозом шинели, шапки с офицерскими "крабами", а справа от входа, на деревянном полу - стройные ряды уставной, начищенной обуви.
   Наш деревянный дом на две коммунальных квартиры, стоял почти у вершины пологой сопки, на улице, которая называлась Морской. Отец тогда ещё не вышел на пенсию. Был он в чине майора, носил военно-морскую форму с якорями и кортиком, и занимал должность начальника штаба ПВО Тихоокеанской флотилии. Поэтому одежда половины гостей выдержана в чёрных и жёлтых тонах. Все они флотские. Даже сосед, Кулешов дядя Миша, надел парадную форму старшины первой статьи, хоть он никакой не военный, а служит солистом в гарнизонном оркестре.
   Новый Год приходит на Дальний Восток, когда в нашей столице ещё и не начинали готовить салат оливье. В потолок ударяются пробки "Шампанского" и небо Авачи озаряется дивным светом: сотни сигнальных ракет вспыхивают над стояночными огнями, а у бортов кораблей медленно расцветают мерцающие соцветия разноцветных фальшфейеров. И всё это великолепие отражается на поверхности водной глади и в моей детской душе.
   Оживление не стихает, даже когда у гостей заканчиваются тосты. Телевизор никому не помеха потому, что ни у нас, ни у соседей его нет.
   Отец берет в руки концертный баян.
   "В лесу родилась елочка", - разносится над столом.
   Лучше всех поёт дядя Миша. У него громкий, насыщенный бас, и каждую музыкальную фразу он как будто бы выговаривает: "Ё-лоч-ка". Так же как он, только немного лучше, поёт только Дед Мороз. Я это точно знаю. Ходил сегодня на утренник в Дом офицеров флота.
   А Новый Год не торопится. У него много работы. Ведь нужно раздать подарки всем, кто его ждет. Каждый такой шаг, размером в один час, встречается новыми тостами за нашим большим столом и нарядным заревом за окном. Ведь ракеты у моряков не кончаются никогда. Мне уже хочется спать, а он еще только подходит к Хабаровску.
   В районе нашего дома сигналят машины такси. Уезжают одни гости, вместо них приходят другие, чтобы поздравить лично, глаза в глаза, а не как в центральной России - по телефону. Новый Год по Дальневосточному дарит такую возможность всем, у кого в Петропавловске есть родственники и друзья.
   Мы с братом досидим до утра, когда все разойдутся, торжество станет маленьким, скучным и переместится на кухню. Ведь, по большому счёту, Новый Год - это семейный праздник и каждый из тех, кто ночью присутствовал за нашим большим столом, будет слушать Гимн СССР дома, среди родных.
   Пейзаж за окном потускнел. Постепенно погасли огни. Как орудие после выстрела, дымится вершина Авачинского вулкана. А я всё равно не верю Сереге, что наш дядя Миша был на утреннике Дедом Морозом. Дед Мороз не сидит за столом, рядом с гостями, а приходит глубокой ночью, когда все в квартире спят, и кладет подарки под елку, до которой ещё надо добраться...
  
   * * *
  
   Время идет особенно быстро, когда его просишь не торопиться. В день перед отъездом, мать посвятила мне целых сорок минут. Я попросил её почитать что-нибудь вслух. Выбор пал на сборник стихов о войне.
   "Рассказал нам эту сказку
   Землячок один
   В грузовой машине тряской
   По пути в Берлин".
   Я вспоминаю это последнее четверостишье, паузы, интонации, звук захлопнутой книги каждый раз, когда прохожу мимо старой груши. Есть у меня зарубки на прошлом, памятные места, помимо родных могил. Там оживают звуки и чувства.
   А на следующий день, с утра, мы провожали Серёгу и маму на железнодорожный вокзал. Тогда ещё было рентабельно возить пассажиров в пригородных поездах. От нашего дома это восемь минут ходьбы самым медленным шагом...
   Как у них там, на Камчатке сложилось в эти два года, я узнал не так уж давно. Зашёл ко мне как-то Серега: посидеть, покурить, рассказать о своих неудачах. Он ведь старший, и первым дошел до черты, когда прошлое становится важней настоящего. Компьютер ему подарили, когда уходил на пенсию. Только раньше братишка на нем в "стрелялки" играл потому, что не было интернета. А тут, зарегистрировался в "Одноклассниках" и принялся разыскивать родственников отца, чтобы узнать, где он похоронен.
   От Сереги я такого не ожидал. Вроде бы следователь, бывший "важняк", а никакого понятия о человеческой психологии. Если кто-то, что-то и знает, так кто ж тебе скажет? Люди давно поделили квартиру, какое-то там наследство, продали, перепродали. И тут, вдруг, находится родной сын. Для них это не радость, а головная боль. Кто знает, что у него на уме? Мне он, конечно, может втирать, что ни на что материальное не претендует. Я поверю, потому, что и сам точно так же воспитан, но родичи? "Где ты, - спросят, - пропадал раньше, когда был при деньгах, при здоровье, при силе? Почему ни разу не навестил, не досмотрел, это же твой отец?!"
   Все это я пытался объяснить Серёге на пальцах. Ох, и туго до него доходило после лечения в стационаре! Злые фразы от лица виртуальных родственников, он воспринимал, как мои.
   В общем, мы с братом чуть не поссорились. Вышли на улицу перекурить, и тут, будто Господь надоумил меня спросить: как им жилось-можилось на Камчатке? Что за мифическую квартиру мать получила, а потом сдала государству? Где это? Как проехать?
   Серёга вообще очень трудно переключается с темы на тему, хоть помнит давно минувшие дни лучше, чем то, что случилось месяц назад. Сначала он сыпал голыми фактами, потом в дело пошли конкретные эпизоды, характеристики, а в конце уже так разошелся, что чуть не заплакал, старый дурак.
   Как бы то ни было, а на причале их встретил отец, отвез в дом на Морской улице, опять прописал. Серёга вернулся в свой класс, а мать снова стала работать в той же самой вечерней школе.
   Полгода жили спокойно. Родители честно пытались начать семейную жизнь с чистой страницы.
   - Потом, как всегда, - Серега потушил сигарету и взялся за чашку остывшего кофе. - Пришлось уходить на квартиру.
   Их было потом много, этих чужих углов. Пять или шесть. За время скитаний ему пришлось поменять целых четыре школы в разных частях города.
   - И ты знаешь, Санёк, - в глазах старшего брата оживало далекое прошлое, лица людей, их поступки, - вроде все педагоги. Ну те, у которых мы жили. А вот ни одной благополучной семьи. Нигде больше месяца не задерживались. Помню тетка, дородная, видная. Муж у неё заболел. С кровати не вставал, ходил под себя. Так она сняла для него комнату, и перевезла вместе с трусами да майками, подальше от глаз. А он взял там, да помер. Мы значит собираем манатки, чтобы место освободить, потому как его родители должны приехать на похороны. А она всё рыдает, руки заламывает: "Надя, как быть? Что сказать его матери?"
   Я несколько раз кипятил чайник, заваривал кофе. Поставил на стол запасную пепельницу, чтобы не сбить с мысли, не спугнуть её долгой паузой. И сам с наслаждением погружался в черно-белую ленту Серёгиных воспоминаний, где было всё таким родным и знакомым.
   - Потом был какой-то конкурс, - продолжал вспоминать он. - По итогам его, мамку признали лучшим учителем города. Начальство долго ломало голову: чем бы таким её наградить, чтобы дешево и сердито? Мать за себя никогда бы не попросила. Но подруга её... она в той же вечерней школе работала библиотекарем. Та пошла в ГОРОНО и там рассказала о наших мытарствах. В общем, дали матери комнату из старого жилфонда, на втором этаже деревянного дома. Помнишь наш дом на улице Океанской, который разрушило землетрясение?
   Еще бы не помнил! Если б не землетрясение, неизвестно, когда бы, я впервые увидел дедушку с бабушкой!
   - Ну, так это недалеко, вверх по горе. Остановка автобуса "Индустриальная". Даже комнаты расположены точно так же. Наша была первая справа: стол, две кровати, два стула, полка для книг. Вот и вся обстановка. Больше ничем не успели обзавестись. Мать положили в стационар, с подозрением на туберкулез. Целых полгода к ней никого не пускали.
   - Как же ты жил?
   - Ты знаешь? - голос Серёги дрогнул, - ожесточился. Сам себе сказал, что не сдамся. Не дам ни единого повода, чтобы меня в детский дом упекли или вернули отцу. Эту комнату... я её два раза на дню с щёлоком пидарасил, каждую пылинку сдувал. А так... что приготовил, то съел. Как постирал, погладил, так и пошел в школу. Каждые две недели, приходила тетка с материной работы, та самая, библиотекарь, приносила немного денег. Через неё мать передала, чтобы не вздумал ничего сообщать бабушке с дедушкой. Несколько раз приезжали Машкины, соседи по отцовской квартире. Готовили человеческую еду. Вот только он сам, не нашёл времени, или не захотел...
   Слушая эту исповедь, я начинал понимать, почему мать и Серёга вернулись с Камчатки порознь, с разницей в две недели. Он доказал свою взрослость. Мальчишку, который полгода был хозяином в доме, не страшно отправлять в санаторий за тысячи километров. Даже на два потока.
   - Соседи иногда помогали, - рассказывал старший брат, - даже незнакомые люди. Бывало и так, что без них никуда. Вот, помню, ближе к зиме, дрова у меня в сарае закончились. Сходил я в контору, выписал, а после уроков поехал на склад. До вечера отстоял в очереди. Когда впереди оставалось пять или шесть человек, учетчица захлопнула амбразуру и говорит:
   - На сегодня, товарищи, всё! Работа закончена.
   И такая меня, Санёк, досада взяла! Не времени жалко, которое потратил впустую, а денег, что уйдут на автобус. Это ведь, надо ещё обратный билет покупать, ещё раз сюда приехать, а я на цветы мамке копил. В общем, наладился вместе со всеми на выход, а тут учетчица меня догоняет и на ухо шепчет:
   - А ты, Денисов, присядь, подожди.
   Молодая девчонка, зеленоглазая, рыжая. Мамка потом сказала, что это её ученица. Ну, я тогда этого не знал. Сижу, жду. Радости во мне никакой, тревога одна. Ну как, думаю, скажет: "Ты почему без взрослых?", и позвонит в милицию. А она выглянула на улицу, подозвала одного из шофёров и при мне ему говорит:
   - Я тебя за то дело прикрыла? Теперь ты помоги. Вот, видишь мальчишку? Он покажет тебе дорогу. Разгрузишься там, куда он покажет, и не возьмёшь с него ни копейки. А я уж найду способ это проверить.
   Всю дорогу мужик плакал, жаловался на нехватку бензина, грозился, что не доедем. Но сделал всё, как приказала учетчица.
  Дрова только от порога сарая далеко раскатились. Не думаю, чтобы это он специально. Поленья тяжелые, круглые, по-другому самосвал не разгрузишь. Посмотрел я на эту кучу. И радость пропала, что ещё один рубль сэкономил.
   Пришлось впрягаться. Людям-то не пройти, не проехать. И так жалко себя, такая тоска на душе, хоть криком кричи. А попросить кого-то помочь, гордость не позволяет. Нет, - думаю, - плохо вы меня знаете. Буду уродоваться до утра, умру здесь, а пока последний кругляк в поленницу не уложу, не уйду!
   Осень, темнеет быстро. На улице еще ничего, а вот в сарае уже, приходилось ориентироваться на ощупь. Тут смотрю: пришел сосед с первого этажа, принес, подключил переноску. Потом подтянулся другой, третий, четвертый, одноклассник с соседней улицы.
   В общем, закончили далеко за полночь. Еле ноги доволок до кровати. Какие там, нафиг, математика с физикой, сразу уснул.
   Так вот и жил. Соблазнов конечно, море. Деньги в руке, и ты им полновластный хозяин. Хочешь, покупай шоколадку вместо картошки и хлеба. Хочешь, учи уроки, не хочешь - иди гулять. Учебу основательно запустил, но на двойки не съехал...
   Серега ушел в расстроенных чувствах. Чуть не забыл у меня свой блок сигарет "Тройка". Он собственно за куревом и ходил. На нашей базе дешевле. А ко мне заглянул потому, что недалеко. От бывшей "Заготконторы", прямиком через железку и тут.
   Прощаясь, сказал:
   - Нет, правильно мамка сделала, что тебя с собой не взяла.
   Может быть, он и прав. Только я ему всё равно завидую.
  
   * * *
  
   После обеда дед завалился спать. Я в его возрасте тоже любил это дело и частенько припухал на диване под мерное бормотание телевизора. Даже чашка крепкого кофе не бодрила, а действовала наоборот, как снотворное. Наверное, "тихий час", в пионерском лагере, включили в распорядок не женщины, а мужики "сорокоты", в силу особенностей своего организма. Две недели назад я даже в мыслях не мог допустить, что после борща и вареников "с сыром", буду вот так вот лежать и таращиться в потолок. А попробуй-ка тут усни, когда каждая клеточка тела рвется на волю, в рост!
   Я лёг поверх одеяла, убавил громкость нашей радиоточки, открыл на закладке томик Лазутина и погрузился в мир когда-то прочитанного. С точки зрения опыта, приобретенного в прошлой жизни, текст обретал совершенно другие краски, рисовал новые образы, пробуждал иные ассоциации.
   Диктор мне не мешал. За годы, проведенные в радиорубке, я научился игнорировать ненужную информацию, извлекать из эфира только самое ценное. Прежде всего, меня интересовал футбол. Я, конечно же помнил, что по версии "Франс футбол" сборная СССР никогда не опускалась ниже пятого места в рейтинге лучших команд Европы, но результат всё равно превзошел самые смелые ожидания. Во втором тайме наши дожали французов, забив в их ворота три безответных мяча, и выиграли со счетом 4:2. Стрельцов кстати и сам забил, и отдал две голевых передачи.
   Еще удивило, что в составе нашей команды выходил на замену московский динамовец Еврюжихин. Был там у них такой левый крайний: при сумасшедшей скорости, полное отсутствие техники. Острословы его называли "Всадником без головы". Мне почему-то казалось, что он майку сборной наденет намного позже, когда у нас появится телевизор, а я перейду в седьмой класс.
   В краевых последних известиях слушать было особенно нечего. Ласкали конечно слух забытые имена и названия коллективов. Герои Социалистического Труда Панкратьев, Курбич, Долгалюк,
  Клепиков. Бригада сборщиков станкостроительного завода имени Седина под руководством Трояна. А вот, центральное радио было наполнено предвоенной риторикой. На Ближнем Востоке вызревал давнишний конфликт. Египет осуществлял концентрацию войск на Синае. Из сектора Газа уходил контингент ООН. Иордания, Ирак, и Кувейт объявили всеобщую мобилизацию. Резервисты израильской армии распущены по домам на выходные дни.
   Советский Союз заранее осуждал. Франция, как ни странно, тоже поддерживала СССР. Генерал Де Голль заявил, что агрессором будет считаться та сторона, которая первой начнёт военные действия.
   В Китае было не слаще. Там свирепствовала "культурная революция". Покончив с общим врагом, хунвейбины поделились на "красных" и "чёрных", по признаку социального происхождения. Между ними уже начались междоусобные, локальные войны с применением артиллерии.
   На этом зловещем фоне, наши "домашние" новости радовали стабильностью и уютом. Страна готовилась к встрече 50-летия Октября. К памятной дате приурочивались почины, ей нарекались новые улицы. Фарфоровый завод "Пролетарий" приступил к выпуску продукции с юбилейной символикой. Севастополь готовился принять у себя финальный этап военно-спортивной игры "Зарница". В Минске подходила к концу декада узбекской литературы и искусства. По этому случаю, в ЦК компартии Белоруссии состоялась встреча с руководителями братской Республики, художниками, артистами и писателями - участниками декады. А на самой большой сцене, в театре оперы и балета, состоялся большой праздничный концерт. Здесь диктор процитировал статью из газеты "Советская Беларусь":
   "Торжественно, величаво прозвучала ода "Партия Ленина". Само исполнение этого произведения, композитора Мутала Бурханова, явилось символом дружбы. На сцене слились голоса артистов Узбекистана и Белоруссии..."
   Когда книжные строчки начинали сливаться, я откладывал книгу, укутывал шею шарфом и делал вид, что иду в туалет. Это случалось каждые полчаса. Во дворе было влажно и душно. Земля в огороде дымилась короткими языками полупрозрачного пара. Дорожка у дома подсохла. Дед Иван наводил порядок на своей половине. Подмазывал летнюю печку раствором из глины с половой и конским навозом. Как же на свежем воздухе хорошо!
   - Сашка, домой, простынешь! - Бабушке уже надоело произносить эту фразу вслух.
   - Иду! - привычно откликнулся я, громко захлопнул ветхую дверь сортира, рядом с которым, на всякий случай, стоял (а то в следующий раз не поверит) и поплелся в опостылевшую кровать. Так скучно, как мне сейчас, бывает лишь в детстве.
   Дед уже на ногах. У заросшей вещами вешалки, прохлопывает карманы своей рабочей одежды. Ищет сигареты и спички. Сейчас перекурит и дело себе найдёт. И дернул меня чёрт ходить босиком! Скорей бы они закончились, эти три дня.
   Я достал из комода альбом, коробку с цветными карандашами и принялся рисовать наш дом, каким я его видел в самый последний раз, уходя получать пенсию.
   Вдоль кювета два старых ореховых дерева и красавица липа. Она долго росла между ними тонкой былинкой, пока не сравнялась кронами. Сейчас набирает силу. А орехи уже не те. Доживают свой век. Плодоносят слабо и нестабильно. В прошлом году вообще не было урожая.
   На место старой калитки, я приспособил железную дверь с табличкой "Диспетчерская", украшенную для декора продольными деревянными планками. Раньше она стояла в "Горэлектросетях", превратившихся в одночасье в ОАО "Независимая энергосбытовая компания". В честь переименования, а также в связи с тем, что выросший вчетверо руководящий состав страдал от отсутствия кабинетов, новый директор затеял грандиозную перестройку. Все старые окна и двери поменяли на пластик, купили новую мебель, две машины компьютеров, сделали теплый пол. Ну, а я, на правах завсклада, подогнал "луноход" и вывез оттуда "ненужный хлам". Сказал, что типа на свалку.
   Прихватил заодно из бывшего "Красного уголка" и полное собрание сочинений Владимира Ильича Ленина. Хотел сохранить для потомков. По этим книгам очень легко отследить историю наших мировоззрений. Первые три тома изобилуют бумажными закладками, на которых карандашом, часто и густо, выписаны цитаты вождя. С четвертого по седьмой, все нужное небрежно подчеркивалось прямо по тексту шариковой авторучкой. А после восьмого тома, листы вообще склеены. Никто их ни разу не открывал.
   Табличка с названием улицы у меня сохранилась. Она, можно сказать, та же. Я нашёл её в мусорной куче у калитки, ведущей на островок, который давно стал полуостровом, очистил от ржавчины, восстановил. А вот, номер дома сейчас другой. Был 69 - стал 71. С него, с этого нового номера, всё в этом доме пошло наперекосяк: болезни, смерти, хаос, запустение. Нумерология не по фэн-шую.
   Я как раз рисовал забор, который закончил монтировать два, или три года назад, часть крыши и лаз на чердак, когда залаял Мухтар. Кто-то нетерпеливый, требовательно стучал железной щеколдой нашей калитки. Ну как тут не полюбопытствовать? Попробовал встать, но правую ногу снова свела судорога. Беда с этой ходовой частью, с детства мне с ней не везло. Пока я привычными средствами восстанавливал кровообращение, во дворе раздались голоса, переместились в дом, по пути что-то "бумкнуло" и загудело.
   - Здорово, Кулибин! - весело гаркнул Петро, - чего это ты надумал летом хворать?! Каникулы, етишкина жисть, в школу не надо!
   Он был весел и полон энергии, а за его спиной тенью держался Василий Кузьмич. Он бережно гладил своею культей, коробку старинной гитары. Та отзывалась глубоким, едва различимым эхом.
   - Ни фига себе! - вырвалось из меня.
   То, что этот инструмент не штамповка, я определил не только по звуку. Очень уж тщательно была инкрустирована верхняя дека вдоль обечайки и круг розетки голосника. Такую бы вещь, да в мою взрослую жизнь! Вот был бы фурор! А по нынешним меркам, смотрелась она, мягко говоря, неказисто. Слишком узкая талия, поделившая кузов на две, почти равные части. Приглушенный, коричневый цвет. Потрескавшийся от времени, лак. С такой, если выйдешь на улицу, пацаны засмеют. Куда ей до праздничной, яркой игрушки, которую вечно таскает с собой Витька Девятка.
   В дни моего отрочества, такая гитара мне бы, наверное, совсем не понравилась. Но теперь-то я понимал, что к чему и не сводил с инструмента восхищенного взгляда. И Василий Кузьмич это оценил.
   - Вот, Сашка, - сказал он, - владей! Это тебе на добрую память от дедушки Васи. Струны, правда, не все. Но с твоими талантами, у кого-нибудь разживешься.
   Я принял подарок из его дрогнувших рук и пробежался по струнам подушкой большого пальца. Не хватало первой, третьей и, как ни странно, седьмой. Наверное, кто-то, в отсутствии дяди Васи, пробовал настроить инструмент под "шестерку". Я б, на его месте, никому не позволил! Гитара была просто великолепна! Жаль, что не ручная работа. Под розеткою резонатора болтался бумажный ценник, где серым по серому было написано: "Ростовский Музкомбинат, 1937 год.
   - Что ж это вы на ногах?! - бабушка колобком выкатилась из кухни, расставила стулья. - Сидайтэ! - Когда в дом приходили гости, она передвигалась по комнатам только бегом.
   - Мы ненадолго, - успокоил её Петро, тем не менее сел, достал из кармана чертёж вибростола, разложил на столе и перевел свой взгляд на меня. - Слышь, Кулибин, почему именно семьсот на семьсот? Сдается мне, что ты эти цифры взял с потолка.
   - Почему с потолка? - возразил я. - Это оптимальный размер, чтобы, не напрягаясь, отливать пятьдесят квадратов плиты. Если больше, двигатель может не потянуть.
   - Да куда ж ему столько? - ахнул Василий Кузьмич.
   - Люди раскупят, когда производство наладится.
   - Погодь! - перебил Петро, - ты намекаешь, что размеры этой хреновины будут зависеть от мощности двигателя? То есть, если её сделать в два раза меньше... Стоп, мощность тут, кажется, не причем...
   - Надо уменьшить вибрацию!
   - Точно!!! Свести лепестки эксцентриков или болт закрутить на несколько оборотов. Как я раньше до этого не дотумкал? Ладно, вставай Кузьмич. Нечего человеку мешать. Пусть выздоравливает.
   Гости ушли так же внезапно, как появились, оставив после себя запах солярки, смолы и натурального табака. Взрослые мужики, а поди ж ты, пришли, проведали пацана. Жаль, что так ненадолго.
   Я хотел попросить у бабушки красивую ленточку, или отрезок тесьмы, чтобы повесить гитару на гвоздик, но ей, как всегда, было некогда. "Толкесси, толкесси, как всё-одно прыслуга!", - говорила она в сердцах, когда что-то ей было не по нутру.
   Дело важное, лучше не отвлекать. Бабушка накрывала на стол. Судя по количеству глубоких тарелок, у меня прорезается шанс посидеть за ужином вместе со всеми. Еще одно легкое послабление - компресс мне не обновляли с сегодняшнего утра.
   Мимоходом во двор я стащил пару кусочков из открытой пачки пиленого сахара.
   - Куды?! Сейчас ужинать будем!
   - Да я не себе, а Мухтару.
   - Тако-ое... - Елена Акимовна хмыкнула и пожала плечами.
   Привязанность к домашним животным, которая вместе со мной переместилась во времени, до сих пор оставалась односторонней. Старая кошка Мурка и сын ее Зайчик, по-прежнему шарахались от меня. Увидят, что я захожу в комнату и, кратчайшим путем, в духовку. Как же я их доставал, когда был пацаном! Привязывал к задней лапе игрушечную машину или к хвосту скомканную бумажку, обливал из кружки водой. Кота - так вообще "отправлял в командировку".
   - Занёс бы ты, Сашка, нашего Зайчика, пока состав не ушёл, - как-то сказал дед. - Жрать да спать, что с него толку?
   И правда, это был редкостный лентяюга. Все погожие дни напролет, он проводил на крыше. Там, где у нас коридор, покрыта она не железом, а толью. Лежит себе, спит. Учует чужого кота - догонит, от души отметелит - и снова на боевой пост.
   Мурка ловила мышей и капустников для него, дурака. Идет по двору мявкает, сыночка зовет. А тот - тут, как тут: "Давай, мол, скорей, мне некогда". Положит она добычу на землю и лапой ему по морде! Типа того, что учит: "Берись-ка ты, Зайчик, за ум! А ну, как хозяин рассердится, да уволит без содержания?"
   Так оно и случилось. Загрузил я кота в кирзовую сумку, сунул в карман кусок хлеба, что бабушка выделила в качестве "выходного пособия", десантировал его в пустой товарный вагон и дверь перед самым носом задвинул.
   Сделал чёрное дело и, главное, никаких угрызений. Ну, нету Зайчика и насрать. По сути своей детство жестоко. Помню лето стояло или ранняя осень. Я был в рубашке с короткими рукавами и всё удивлялся, что кот не царапается.
   Как он потом назад добирался? Этого не скажет никто. Фишка какая-то есть у домашних животных. Но только уже зимой, перед Новым годом, я собрался идти во двор закрывать ставни. Валенки надел, дедушкину фуфайку. Фонарик "жучок" сунул в карман, так как боязнь темноты у меня тогда еще не прошла. Только дверь приоткрыл - и сердце зашлось! Между ног просквозила серая тень и, с заносом на поворотах, в духовку! Слышу, бабушка говорит:
   - Гля! Чи Зайчик вернулся?
   А я уже и забыл, что был у нас такой кот.
   Не дожили свой век и Мурка, и Зайчик. Закопала их бабушка в один день. Я, как сейчас помню, стоял у сарая под виноградником, выщипывал из гроздьев спелые ягоды. Смотрю - бабушка из дома выходит. Тут, откуда ни возьмись, наши кошаки: задрали хвосты, мяукают, об ноги её трутся. Елена Акимовна глянула и обомлела: у обоих на шкуре залысины, где вместо шерсти - гладкая кожа. Ну, типа того, что стригущий лишай. Заплакала бабушка и пошла в сарай за мешком. А эти наивняки бегут следом за ней. Я так сразу смекнул, что будет топить. И главное, Мурка уже в мешке, а Зайчик сам в руки идет. До последнего не догадывался, что на смерть. Ох, и жалко их было! Только ни единого слова в защиту животных, я тогда не сказал. Бабушка всё равно бы меня не послушалась, но мог бы попробовать.
   А вот с Мухтаром я в детстве дружил. Он, впрочем, со всеми дружил, кто приносил ему сахар. Сейчас немного чурается. Пёс всё ещё узнает меня издали, но уже перестал так искренне радоваться, когда я его окликаю. То ли постарел, то ли почувствовал, что я стал каким-то другим? Наверное, не разобрался ещё, часто ли такое происходит с людьми и чем это аукнется лично ему. Вот и сейчас он послушно вышел на зов, полируя звенья цепи краем дверного проема, неохотно вильнул хвостом и выжидающе посмотрел на меня бельмами глаз.
   Когда Мухтар был щенком, дед приучил его, садиться на задние лапы, держать на кончике носа кусочек сахара и начинал отсчет:
   - Раз, два... три-и...
   Бедный пёс исходил слюной, сосредоточив преданный взгляд на указательном пальце хозяина.
   - Десять!!! - командовал дед.
   И сахар взлетал по скупой траектории, перед тем, как исчезнуть
  в собачьей пасти. Глазом не уследишь!
   Было так прикольно смотреть на его несчастную морду, что сахар на нашем столе начал заканчиваться в два раза быстрей. В обычные дни этому способствовал я. А когда приходили гости, даже бабушка любила, при случае, козырнуть перед ними выучкой нашей дворняги.
   Что касается его самого, то Мухтар с этого дела тоже имел свой гешефт. Ведь кормили его без изысков: полбулки черного хлеба, да уполовник борща. Ну, когда-никогда обломятся кости, оставшиеся после второго.
   С годами наш пёс постарел, рано ослеп. О старой забаве в доме постепенно забыли. Смотреть на него было уже не смешно. Я тоже не стал издеваться над пенсионером и протянул ему лакомство на ладони:
   - Можно Мухтар.
   Он принял подачку как должное, шевельнул рыжим хвостом и поплёлся в свой обжитой угол, чтобы ещё раз обдумать моё нестандартное поведение.
   Ну, что я ещё мог для него сделать? - только лишний раз приласкать. А вот насчет Мурки и Зайчика стоит подумать. Есть у них реальные шансы. Нужно только найти знающего человека.
   Обоим моим дедам было не до меня. Они восстанавливали летний душ, пострадавший от наводнения. Яму уже почистили. Степан Александрович у колодца подключал водяной насос, а Иван Прокопьевич укреплял разбитые стены плахами из древесной коры. Заметив, что я поздоровался, но продолжаю стоять в ожидании, он выплюнул из-под усов с десяток гвоздей и хмуро спросил:
   - Чего тебе, Сашка?
   - Если к примеру, у кошки шерсть клочьями вылезает и голую кожу видно, это можно чем-нибудь вылечить?
   - Это у какой такой кошки? У Мурки, что ли? - дед Иван в каждом деле любил конкретику.
   - Нет. В школе у нас Милка в подвале живёт. Котят принесла. Жалко.
   Версия была не из лучших, но ничего другого на ум не пришло. С точки зрения логики, я вполне мог рассчитывать на адекватный ответ. И он прозвучал:
   - Тю на тебя! Не вздумай такую заразу в дом принести! - дед Иван прикусил щепотку гвоздей и опять застучал молотком.
   Вот тебе и весь сказ до копейки! У этого поколения своя логика.
   - Дедушка Ваня, - снова спросил я, - в сарае у вас или на чердаке веничье не осталось? Такое, чтоб семена еще не очищены?
   - Есть чутка, - отозвался он и сплюнул с досады (вот приставучий!), - тебе-то зачем?
   - Да сделали мне позавчера такое приспособление, что само семена очищает. Хотелось бы испытать.
   Изумленный Иван Прокопьевич, чуть не уронил молоток:
   - Да ты что?! Кто ж это такое придумал?
   - Наш учитель труда.
   - И работает?
   - Как зверь, говорит, только успевай, подноси.
   - Так прямо само и шоркает? Быть такого не может! А ну, покажи!
   До последних дней жизни, Иван дед разбирался с веничьем железной скребницей, которой до этого чистил и мыл свою Лыску. Наденет ремень на руку - и вперед! Он просто не мог вообразить, что может существовать какой-то другой, более быстрый способ.
   Я заглянул в сарай. Хотел отыскать насадку и приладить её на электродвигатель, но чуть не споткнулся о велосипед "Школьник".
  Каким же он стал маленьким! Не успел удивиться, бабушка забила тревогу:
   - Сашка! Иде тебя черты носють?! Ты деда позвал? Дождёсси у меня хворостны!
   - Сейчас позову!
   Я погладил ладонью седло и взялся за дело. Там, в принципе, дел на один чих: убрать проволоку да закрутить болт. Деревянное основание трогать не стал, какая-никакая устойчивость.
   Через пару минут мой электротрансформер легко превратился в чистилку веничья. Не стыдно и показать.
   Возле летнего душа стояла короткая лестница. У колодца, давясь и всхлипывая, урчал водяной насос. Иван Прокопьевич собирал инструменты, а дед Степан, стоя на верхней ступеньке, заправлял резиновый шланг в горловину железной бочки.
   - Ты чего это тут блукаешь?! - строго спросил он. - А ну, строевым шагом, в постель! Вот увидит бабушка твои железяки, будет тогда чертей и мне, и тебе.
   - Она меня и послала. Я за тобой, ужинать.
   - Скажи, что уже иду.
   - Погодь, - озадаченно сказал дед Иван, разглядывая мою приспособу, - насколько я понял, эта хреновина крутится на валу, и должна, по задумке конструктора, сбивать напайками семена. Так?
   - Так, - подтвердил я.
   - Ну, если деревянной лопаточкой метелку сверху прижать, какой-то толк с этого будет. Только сдается мне, что получится не намного быстрей. Степан! Как ты думаешь?
   - А чёрт его знает, - отозвался тот с верхотуры, - спущусь, посмотрю.
   - Са-ашка-а!
   Ох, и волнуется бабушка! Надо идти, а жаль: пропущу самое интересное. Опека по мелочам надоедает. Но я своих стариков искренне понимаю. У них перед моей матерью свои обязательства и очень большая ответственность.
   - Лишай у той кошки, - вполголоса, чтобы дед не услышал, промолвил Иван Прокопьевич моей удаляющейся спине. - Если лечить надумаешь, возьмёшь у меня дёготь и поганые рукавицы. Мажь не жалея. И её, и котят.
   Барский ужин поджидал меня у кровати. Зря бабушка так беспокоилась, ничего не успело остыть. Ни чай, ни картофельный "совус с булдыжкой". Нет, какие волшебные куры бегали в нашем дворе! Мясо плотное, ароматное, в каждой тушке на палец жира, такое не приедается никогда.
   Уж в чем-чем, а в курице я понимал. Она эволюционировала рядом со мной всю долгую жизнь, в вареном и жареном виде: от бабушкиных деликатесов до приснопамятных "ножек Буша". Во флотском меню это блюдо относится к традиционным. Последний салага знает: если на календаре воскресенье, значит, на завтрак будет кофе и сыр с ветчиной, а на обед - курица с рисом. В каких только иностранных портах мы ни пополняли запасы продуктов! И в первой десятке каждой заявки обязательно фигурировала она - ее величество chicken.
   Я ел в одиночестве. В комнате стояла мёртвая тишина. Елена Акимовна вышла, чтоб ещё раз позвать деда, и тоже пропала с концами.
   На половине Ивана Прокопьевича стрекотала моя приспособа. Сквозь открытую форточку доносились приглушенные голоса. Перед тем, как уснуть, я убрал гитару с кровати и поставил ее в угол, рядом с портфелем. Прикоснувшись к стене, она отозвалась объёмным, глухим звуком. Будем дружить.
  
   Глава 15. Мир сходит с ума
  
   Ох уж эти бабушкины чаи! Не хотят они выходить потом. Раза четыре за ночь выходил "подышать свежим воздухом". Ворочался потом, вспоминал, что за сон посетил меня нынешней ночью? Что душа так счастьем сочится?
   Утром встал по тому же самому делу, а на лестнице дед. В руке мой маленький велик. На чердак прёт.
   - Ты что, - говорю, - делаешь? Зачем тогда вниз опускал?
   - Да глянул я на него, - отозвался дед с верхотуры, - и таке ж оно всё маленькое! Ходи за ним в три погибели...
   Хотел от избытка чувств еще и рукой махнуть, но передумал. Какая-никакая, а высота.
   И такая меня досада взяла! Еле сдержался, не нагрубил.
   - Кому-то, - сказал, - может оно и маленькое, а нам с бабушкой в самый раз. Ты бы лучше стиральную машинку достал. Не всё ж ей бельё на доске шоркать?
   Тут и Елена Акимовна. Легка на помине:
   - А что у меня, руки отсохнут?
   Плюнул я и ушел досыпать, но последнее слово оставил, как всегда, за собой.
   - Зачем нам, - спросил, - утюг, если бельё можно рубелем гладить?
   - От языкатый, ну вылитый дед!
   Если я этого не услышал, то это ещё не значит, что бабушка так не сказала...
  
   * * *
  
   Когда я повторно проснулся, случилась война. Нет, не в нашей семье, а та самая, из книги рекордов Гиннеса: самая быстрая, самая эффективная, и самая справедливая. Включил радио, а там "на рассвете, без объявления войны"... нехорошие такие ассоциации.
   Даже самые горячие новости бабушка не ставит ни в грош. Запросто перебивает самого Левитана, если самой есть что сказать:
   - Дед в поле поехал. Вернется не раньше обеда. Там Пашка конфеты тебе передала, найдешь в вазочке. Я пошла в магазин, а ты аппетит не перебивай!
   Я угодливо поугукал, соглашаясь на все. Это не передать, как интересно следить за минувшими мировыми событиями в режиме онлайн, но дело превыше всего:
   - Ты бы сказала дедушке, чтоб достал с чердака "Белку". Тебя он точно послушается.
   - Тю на тебя! Она ж не работает!
   - Там ремонта на пять минут. Ремень на место поставить и двигатель закрепить. Дед бы и сам...
   - Некогда мне! - отрезала бабушка. - Тут и так голова кругом. Ты еще тут со своими белками...
   И ушла не дослушав. Диктор тоже перешел к другим новостям. К моему удивлению, они были. Вот и верь после этого интернету. С его легкой руки, мне почему-то раньше казалось, что пятое июня это такая уникальная дата, когда никто не рождался, не умирал, и вообще никаких значимых событий в мире не происходило, за исключением шестидневной войны. На первые двадцать поисковых страниц сплошная осанна Израилю. Мол, молодцы, так и надо. В этот день, как сейчас помню, наша газета вышла без рубрики "День в истории". Просто нечего было писать.
   Ознакомился я тогда с википедией. Если верить ей, в битве века, Израиль расхреначит всех в хвост и гриву, захватит большие (по их понятиям), исконные территории, после чего "стороны разведут".
   Кто разведёт, каким способом, в каком значении этого слова - об этом в тексте не сказано. Но намекают что, типа того, всё было честно.
   Ну, война и война. Судя по выпускам новостей за минувшие пару дней, дело к тому и шло. В прошлой жизни это событие вообще просквозило мимо моих ушей, а сейчас зацепило. "От многих знаний многие печали". Это относится и ко мне, и к человечеству в целом. По мере развития технологий, большие и малые конфликты в разных частях нашей планеты стали случаться чаще, чем ежегодные конкурсы красоты. Да и сам я знал сейчас о войнах на Ближнем Востоке немного больше того, чем об этом написано в википедии.
  
   * * *
  
   Я вернулся в Питер из Зеленогорска, где в летних лагерях ВВМУ имени Фрунзе с треском завалил приёмный экзамен по физике. С группой таких же неудачников, как и я, трое суток ходил по городу, впитывал впечатления. И где мы только не ночевали за время этой экскурсии! На скамейках в окраинных скверах, в залах ожидания авто и железнодорожных вокзалов. Добирали ночной недосып на детских сеансах кино. Если конечно там не было ничего интересного.
   Попутчики постепенно разъехались по домам. Провожая последнего на мурманский поезд, я купил в привокзальном киоске справочник "Высшие учебные заведения Ленинграда". Открыв его на произвольной странице, с удивлением обнаружил, что время приемных экзаменов еще не прошло, и можно попробовать куда-нибудь поступить. Ближе всего к месту моей последней лежки был ЛИВТ.
   Первые сутки в общаге я отсыпался. Сосед вел себя тихо, не беспокоил. Молча, приходил - молча, уходил. Даже имени своего не назвал. Моя кровать была у окна, его у двери. А комнаты там о-го-го! Можно сказать, я видел его издалека, но сразу запомнил и оценил, впервые в своей жизни, сравнив человека с машиной.
   На следующий день, в субботу, я смотался на Московский вокзал за своим чемоданом. На обратном пути заехал в Гостиный Двор, купил там гитару, которую давно присмотрел. С неё, пожалуй, наше знакомство и началось.
   - Играешь? - спросил сосед.
   - Учусь, - скромно ответил я.
   - Ну, сбацай чего-нибудь про войну.
   Я спел ему "Журавлей" - единственную песню, которую, от и до, мог исполнять перебором и, почти сразу же, "Любку". Уже на втором припеве он начал мне подпевать:
   "Любка, я по улице твоей пройду
   В городе, где не был так давно.
   В темноте я домик твой найду,
   Тихо постучу в окно..."
   - Давай-ка еще разок, - не то приказал, не то попросил сосед, когда я приглушил последний аккорд. - Меня Иваном зовут. А ты, если верить подписям на учебниках, Саня Денисов?
   - Угу, - я согласно кивнул.
   - Давай, Санёк, не робей, нормально у тебя получается.
   Я пел и, честно сказать, удивлялся, что песню, которую в нашем городе исполняют на каждом углу, кто-то может не только не знать, но и ни разу не слышать. Это что ж получается: к нам завезли, а к ним ещё не успели? Иван сидел напротив меня, на панцире пружинной кровати, ещё не обретшей хозяина и молча смотрел в окно. Что-то творилось с его глазами. С утра они были покрыты тонким налетом льда, сквозь который просвечивала синева, теперь же потеплели, оттаяли.
   С той самой минуты он взял надо мной шефство. Началось это так:
   - У тебя куртка лёгкая есть? Одевайся, погнали со мной!
   Мы спустились в метро, проехали с пересадкой несколько остановок. Вышли недалеко от Гостиного. Перед тем как пробиться за стол, долго стояли в толпе у входа в пивной бар. Это почти на углу Невского, где магазин "Оптика".
   Очередь в Питере всегда познавательна. Это ликбез для тех, кто не в курсе последних спортивных событий. Постоишь с полчасика и узнаешь, почему "Спартак" "унёс ноги" в позавчерашнем матче с "Зенитом", как получилось, что, пожертвовав пешку за качество в четвертой партии, Спасский не вытер обувь об этого выскочку Фишера. Если надо, достанут газету, проведут указательным пальцем по жирной строке и опять завернут в неё солёную рыбу.
   Иван отходил покурить. Я стоял, как учили, уткнувшись вспотевшим носом в спину высокого парня, за которым мы заняли очередь. Уже приготовился слушать, куда подевался Проскурин - бывший партнер "Зины" по Ростовскому СКА. Но кто-то толкнул меня в бок и то ли сказал, то ли спросил:
   - Шмен в две руки?
   - Что?! - изумился я.
   - Подвинься тогда, дай пройти.
   Худосочный пацан попрал меня острым плечиком и небрежно разрезал толпу, как будто бы знал, что дверь для него тотчас же откроется. Наверно блатной. А по виду не скажешь: невзрачная куртка, брючки из коричневого вельвета, дымчатые очки. В баре он надолго не задержался: постоял рядом со швейцаром, что-то сказал в глубину зала и вышел обратно.
   - Чё там Дохлый, я не расслышал? - спросил, догоняя его, кто-то из посетителей.
   Дохлый остановился, окинул спросившего неприязненным взглядом и бросил через губу:
   - Тапки. Из бундеса.
   Тот бросился было назад, но не успел. Разорвав очередь надвое, из распахнутых настежь заветных дверей, навстречу ему хлынула пропахшая пивом орава.
   - Фарца! - пояснил кто-то из толпы. - Гостиный идут брать, а там и до Зимнего недалеко...
   Осиротевший пивбар вместил в себя всех страждущих. Иван выбрал сравнительно чистый столик, за которым никто до нас, не ел и не чистил рыбу, сгреб в охапку бэушные кружки и поволок в мойку. Пока он стоял в очереди у соска, из которого разливается пиво, ко мне, чтобы не скучал, подсели две серых поношенных личности. Наверное, завсегдатаи. На улице они не стояли. Я бы запомнил. Один был похож на Петю Григорьева, если бы тот закончил два института. А другой - на крепко повзрослевшего Мамочку из кинофильма "Республика ШКИД". От обоих несло водочным свежаком.
   - К пиву не надо? - подмигнув, спросил у меня Мамочка и заученным движением фокусника достал из портфеля пакет. Быстрые пальцы вскрыли хрустящую кожу из целлофана, развернули влажную тряпочку, явив на моё обозрение, крупного варёного рака. Я сразу почувствовал себя неуютно.
   - Не надо! - отрезал я.
   - А как ты старик думаешь, можно ли его оживить? - вкрадчиво спросил тот, другой, который похож на Петю.
   - Нет, наверное, ...
   - Наверное, или нет?
   - Поспорим на бутылку "Столичной", что я это сделаю? - почти в унисон, наехали мужики.
   Вот ведь напасть, какая! Не успел я впервые выйти из поезда, все аферисты города Ленинграда опознали в моем лице, наивного лоха и стали слетаться, как мухи на мёд. Мужик плутоватого вида вцепился, как клещ в мой чемодан, отнял рюкзачок с учебниками и отнёс до стоянки такси, слупив за это трояк. Цыганка на площади Стачек так охмурила словами, что пятерки, как ни бывало. Теперь вот, эти пройдохи...
   Я тоже всегда чуял нутром мошенников, мог предсказать, когда и насколько меня собираются "обувать", но всегда пасовал перед их словесным напором. Попадая в очередную "историю", начинал лихорадочно соображать, как бы выйти из неё с наименьшей потерей для собственного кармана.
   Вот и сейчас, я готов был пожертвовать целый рубль, лишь бы реаниматоры ушли вместе с секретом своего фокуса. Но интересы сторон не совпадали. Мужикам хотелось "Столичной", а лох попался только один.
   - Где ты в своем Мухосранске такое увидишь? - наседали они. - Думай, голова, думай!
   Рак действительно был, и я его видел: настоящий, оранжево-красный. Он лежал передо мной на столе и не шевелился. Такого уже не оживишь. А с другой стороны, не станут же нормальные люди раздавать налево направо бутылки спиртного? И в чём тут подвох? - беспроигрышный, казалось бы, вариант...
   В иное время я бы рискнул. Останавливало одно: отсутствие в кармане наличных. Там едва набиралось рубля полтора мелочью. Бумажные деньги, что достоинством выше червонца, были надежно зашиты в секретном кармане моих семейных трусов.
   Задержись Иван ещё на пару минут, я бы, наверное, уединился в сортире и выпорол четвертак.
   - Дёргайте отсюда, - устало сказал он, поставил на стол несколько кружек и снова направился к стойке.
   - А то чё? - вскинулся Мамочка.
   - Будет и "а то чё". - Иван обернулся и посмотрел на него своими ледышками.
   - Ладно Борман, ушли. Вопросы потом, - многообещающим тоном сказал тот, другой.
   К пиву я не успел приобщиться и ещё не понимал его вкуса. В том числе, и поэтому, мне "отдыхалось" без настроения. Тяготила и сама атмосфера: несмолкаемый гомон, перезвоны стекла, едкий табачный дым. Какой-никакой жизненный опыт у меня был. Исходя из него, я понимал, что Мамочка с Борманом это дело так не оставят. Предвкушение скорой драки, мешало сосредоточиться, ложилось на душу тягостным, мутным осадком. На стандартные вопросы Ивана: кто, откуда, давно ли приехал с Камчатки, я отвечал односложно, стараясь укладываться в минимальное количество слов. Сам же он не испытывал ни толики дискомфорта. Слушал меня и, с видимым удовольствием, процеживал пиво, сквозь зажатый в зубах, соленый сухарик. Даже ногой пританцовывал.
   - Почему ты решил стать именно гидротехником?
   Здесь парочкой фраз не отделаешься. Я сам об этом ещё не думал. И вообще, вопрос для меня не в том, чтобы "стать", а в том, чтобы "поступить". А куда, на кого? - Это без разницы. Если же говорить о призвании, то я с детства мечтал стать моряком. В военном училище срезался на экзамене. Здесь, в ЛИВТе, мне тоже не светит судоводительский факультет. На него принимают только абитуриентов с ленинградской пропиской. Пришлось подавать документы на гидротехнический. Зачем? Да хотя бы затем, чтобы оправдать ожидания деда. Он уже при смерти, заговаривается, не встаёт, но верит в меня.
   Понял ли Ванька хоть что-то из моих сбивчивых объяснений? Если да, то не успел сказать. Видимость заслонила немыслимых размеров фигура и насмешливый голос спросил:
   - Это кто тут такой некультурный? Пошли, будем учить.
   Холодея душой, я начал вставать, но Иван подскочил первым, придержал меня за плечо и сказал:
   - Подожди за столом. Сам разберусь.
   - Посиди, посиди, - ехидно сказал Мамочка, - пива у тебя хватит до вечера.
   Так что обладателя голоса я увидел лишь со спины. Он шёл по направлению к туалету, габаритный, как авианосец, с осознанием собственной несокрушимости. На фоне этого шкафа Иван казался хрупким подростком. В кильватере, как два судна обеспечения, следовали давешние реаниматоры.
   Быть сегодня и мне с битою мордой, - грустно подумал я, поднимаясь на ватные ноги. - Соблюдая законы улицы человек уважает, прежде всего, себя.
   Каждый шаг давался с трудом. Я сделал их не более десятка, прежде чем снова увидел Ивана. Со скучающим выражением на лице, он вышел из туалета, потирая правый кулак. Поравнявшись со мной, скомандовал:
   - На улицу. Быстро!
   - Не выпуш-шкайте его! - истошно орали вслед.
   В разных концах зала громыхнули столы. Швейцар замахал руками, как курица крыльями, но был отодвинут в сторону.
   - К подземному переходу! - последовала очередная команда.
   Иван бежал замыкающим. Наверно в нём было больше пива. Мы дружно протопали по гулким ступеням, ворвались в замкнутое пространство, поравнялись с достаточно плотной, встречной толпой. Здесь я услышал новую вводную:
   - Всё, теперь назад! Держись у стены, постарайся ровно дышать.
   Я послушно смешался с людским потоком, а Иван опустился на корточки, делая вид, что поправляет носок на правой ноге.
   Преследователей было не больше десятка, но даже на такой, сравнительно короткой дистанции, они растянулись метров на
  двадцать пять. Последним бежал мужик, который рассказывал о судьбе футболиста Проскурина. Он меня не то, чтобы не узнал, а просто не удосужился глянуть, кто там шагает навстречу. Никогда б не подумал, что такой эрудированный человек, подпишется за какого-то там Бормана.
   Я удостоился сдержанной похвалы только когда мы выбрались из-под земли и отшагали пару кварталов в сторону Зимнего.
   - Молоток! - скупо сказал Иван. - Где б тут поссать?
   - Гоголя девять! - не задумываясь, выпалил я, - это на другой стороне и налево.
   Блеснул, так сказать, эрудицией. Трое суток скитаний по Питеру заставили выучить наизусть все точки отхода. Не переться же, каждый раз, на Московский вокзал?
   - Ты можешь идти быстрей? - ускорившись, откликнулся он.
   Когда на душе полегчало и мир заблистал красками, я задал Ивану вопрос, казавшийся ранее неуместным:
   - Как ты догадался, что в переходе нас не заметят? Это было предчувствие, или расчет?
   - И то, и другое, - подумав, ответил он. - У того, что от всех оторвался, была установка: в кратчайшие сроки пересечь улицу, чтобы на выходе посмотреть, в какую сторону мы с тобой побежим. Если он на кого-то по пути и смотрел, то с единственной целью: не столкнуться, чтобы не потерять скорость. Остальные следили за спинами тех, кто бежит впереди, старались не отставать.
   Мы сидели в скверике на скамейке, у небольшого фонтана, что рядом с Казанским собором. Я ел "Ленинградский" пломбир, Иван предпочёл пирожок. Лето кружило голову. Незаходящее солнце отражалось от куполов, вывесок и витрин, отбрасывая на тротуары мимолетные блики.
   - Дед, говоришь, при смерти? - переспросил он, как будто бы только что услышал ответ на свой последний вопрос, заданный ещё в баре. - Да, это причина. Но стоит ли ей в угоду, поступать неизвестно куда, чтобы стать неизвестно кем? Ему умирать, а жить-то тебе?
   Иван резал по-живому. Под этими жалящими словами я снова почувствовал себя негодяем. Уехал из дома, прокатал деньги, не просчитал запасных вариантов. Теперь вот болтаюсь, как осенний лист на ветру, и даже не представляю, куда меня занесёт...
   - Я, например, в этом году и не собираюсь никуда поступать, - не дождавшись от меня вразумительного ответа, продолжал говорить Иван. - Всё, чему в школе учили, за время армейской службы забыл. Открыл вчера твой учебник по тригонометрии, а в памяти ноль. Письменную по математике на трояк как-нибудь вытяну, а на устном экзамене закесоню, не выплыву. В общем, подумал, и так для себя решил: поброжу этим летом по Питеру, осмотрюсь, как следует, отдохну. Ты танцевать, кстати, умеешь?
   - В смысле? - не понял я.
   - Ну, там шейк, твист, вальс, танго, фокстрот? Что там сейчас в Союзе танцуют?
   - Ни разу не пробовал.
   - Научишься, дело нехитрое...
   На ставшей уже родной площади Стачек мы заняли очередь в кассу дома культуры имени Горького. Настолько долгую, что по нескольку раз, то один, то другой, бегали в общагу отлить. Это недалеко, через площадь, напротив. Я заодно достал из секретного кармана трусов последний свой четвертак.
   "В моём столе лежит давно под стопой книг, письмо одно", - звучало из встроенного динамика кассовой ниши. Это была самая популярная песня сезона. Я слушал её и представлял деревянный почтовый ящик во дворе нашего далекого дома. Как он там, без меня?
   Очередь впереди как будто стояла на месте, зато позади нас приросла настолько, что было жалко бросить всё и уйти. Ванька рассматривал симпатичных девчонок. Выбирал потенциальную жертву. Чтобы было, как он любил: "не корова, не крашеная и глаза голубые". А мне почему-то показался знакомым парень в морской форме. Умом понимаю, что ни разу его не видел, а вот, ворочается в душе какой-то червячок узнавания. И фланка у него интересная, я такой ни разу не видел. На левом рукаве, лычки в виде широких галочек от локтя и почти до плеча. А на обшлагах по четыре нашивки с узкими вензелями. Всё в золоте, всё блестит.
   Я, понятное дело, не выдержал, спросил его - кто и откуда. И ни одного точного попадания. На Камчатке и на Кубани он никогда не бывал. Ни разу не отдыхал в пионерском лагере у Черного моря. Даже в поезде "Ставрополь-Ленинград" в этом году не ездил. Потом Иван подошёл, поговорил с морячком. Ну, его больше интересовали дела прозаические - где учится, большой ли в этом году конкурс и до какого числа можно подавать документы на поступление.
   А я все стою и думаю, что этот пацан мне не чужой. Даже имя его могу угадать. То ли интуиция во мне говорила, то ли опять он? Кто он? - да живет во мне человек. Верней, не живет, а приходит на помощь, когда мне хреново.
   Помню зимой, c утра, бегу, тороплюсь в школу. Десять минут до звонка, не опоздать бы! В третьем классе учился, для меня это было как преступление. А на улице холод! Метель бросает в глаза белую пыль. Гололед на дороге снегом припорошило, а я ничего не вижу. Все мысли о том, как бы скорее перескочить. Сделал пару шагов, ноги разъехались и я, со всего маха, кобчиком об колею! Больно, аж ноги перестал чувствовать. Не то чтобы встать - ступнями пошевелить не могу. А слева самосвал надвигается, как будто в замедленной съемке. Вижу, что шофер тормозит, а машина его не слушается - гололед. Метрах в трёх это было от того места, где я потом умру. И вот тут-то, тот самый человек во мне первый раз и проснулся.
   - Выгребай, - говорит, - на руках! Плакать будешь потом.
   Взрослым голосом было сказано. Вроде бы посоветовал, а так, что не ослушаешься. Стиснул я зубы и поволок свои непослушные ноги кратчайшим путём, к обочине. А самосвал что-то долго ехал последние десять метров. Сантиметрах в пяти от моих керзачей, его протащило. Шофёр увидел, что я цел, невредим - и по газам!
   Сел я тогда на портфель, отошел от боли, пустил слезу, да в школу пошёл, на заклание. Что интересно, на уроки не опоздал. Екатерина Антоновна на десять минут задержалась.
   Про этого человека, я никому, даже матери не рассказывал. Но интуиции верил. Она редко меня подводила. Вот и тогда, я будто
  предчувствовал, что напрасно стою в этой очереди. Билеты купили, но в танцевальный зал, нас не пустил контролер. Как он сказал, из-за "вульгарного внешнего вида".
   Иван побежал в общежитие, за галстуком и пиджаком. В моём гардеробе такой буржуазной роскоши не было никогда. Я повернул за угол и отыскал в очереди парнишку в приметной форме.
   - На вот, - сказал, протягивая ему номерную бумажку, - танцуй вместо меня.
   Рубль он держал в кулаке и сразу протянул его мне. Был бы это кто-то другой, я бы взял не задумываясь. Ну вот, девяносто девять процентов из ста. А тут... прям какой-то приступ гусарства.
   - Тебе сегодня нужней. И вообще это подарок.
   Я отвёл его руку и побрёл в сторону общежития. Интуиция утверждала, что всё сделано правильно, только мне всё равно было жалко и денег, и времени, потраченного впустую. Я ведь тогда даже не подозревал, что инвестирую в свое будущее, и ни одно вложение не принесёт мне таких дивидендов, как бумажный билет на танцы, стоимостью в один рубль.
   Поднявшись на третий этаж, я сразу же понял, что у нас снова проблемы. Всё, что наперекосяк, всегда косяком. Иван стоял у запертой двери нашей комнаты и вертел в правой руке обломок номерного ключа:
   - Вот бл..., не в ту сторону провернул!
   - Оба, похоже, оттанцевались, - сказал я не без ехидства. - Придётся ночевать у соседей. Есть, интересно, в этой общаге, какой-никакой комендант?
   - Должен быть. Только зачем он тебе?
   - Как это зачем? Он вызовет слесаря, который...
   - А ты не забыл, что сегодня суббота? Вот нечего делать той комендантше со слесарем, только ходить, да вытирать сопли разным криворуким придуркам, которые ломают ключи. И вообще, насколько я помню, нашу дверь можно открыть изнутри...
   Настроение у меня было ни в дугу. После знакомства с Иваном, мой, только что устоявшийся размеренный быт, будто пнули ногой под зад. Не прогулка по Ленинграду, а сплошной, нескончаемый поиск приключений и неприятностей. На языке, соответственно вертелась целая куча язвительных реплик, самая невинная из которых, "сила есть, а все остальное приложится". Только уважение к старшим, привитое мне хворостиною деда, не давало сполна облегчить душу и высказать свое накипевшее "фэ".
   - Это мы ещё поглядим, кто из нас сегодня оттанцевался! - сказал вдруг виновник всех моих бед неожиданно бодрым голосом.
   Я встрепенулся. Кажется, в голове у него вызрел какой-то план.
   Иван отступил к противоположной стене коридора и, щурясь, рассматривал пространство под потолком. Выше дверного проема, над верхней притолокой, я тоже увидел небольшую оконную раму о два стекла, одно из которых почему-то отсутствовало. Была бы эта лазейка на уровне пола, я и сам бы пролез сквозь нее без проблем. Но на такой высоте?! Мне до этого подоконника и в прыжке не достать!
   - Ничего у тебя не получится! - сказал я, сравнив габариты Ивана с размерами этой форточки.
   - Нет, это мы ещё поглядим, кто из нас сегодня оттанцевался! - повторил, как мантру, Иван, снимая рубашку и туфли. - Держи! Остаешься за старшего.
   Он неслышно подпрыгнул, легко подтянулся, перехватился рукой и плавно вошел в отверстие руками вперед. Какое-то время под потолком оставались его пятки, но и они постепенно ушли вниз. За дверью не было слышно даже звука приземления тела. Всё это, от начала и до конца, было сделано им без усилий, рывков, сложным единым движением. Так легко, так грациозно, что я охренел.
   Через мгновение щелкнул замок.
   - Ни фига себе! Где это ты так научился? - не скрывая восторга, выпалил я, залетая в открытую комнату.
   - В учебке, - буркнул сосед, изучая царапину на животе, - кажется, это гвоздь, а не стекло.
   Я уже свыкся с мыслью, что вечерний поход в кинотеатр на фильм "Мировой парень" мне сегодня не светит. А так хотелось услышать новую песню в исполнении "Песняров"! Поэтому я вздохнул и взял в руки гитару.
   За окном, имитируя день, всё так же светило незаходящее солнце. Выходя на кольцо, звенели трамваи. Люди толпились у входа в метро. А Иван собирался на танцы. Судя по звукам, настроение у него было на уровне. За моею спиной дружно щелкали замки чемодана, встряхивалась одежда, коротко шоркала сапожная щетка. Потом мой сосед притих. Я оглянулся и опять офигел. Нет, этот человек никогда не перестанет меня удивлять! Прислонившись к спинке кровати, он откручивал с черного пиджака орден Красной Звезды.
   - Твой?! - сорвалось с моего поганого языка.
   Ещё до того, как вопрос прозвучал, я успел осознать всё его гнилое нутро. Еще бы у деда спросил: "А эти медали твои?" Слава богу, успел тотчас же извиниться.
   - Да ладно тебе! - поморщился он. - Не ты первый спросил. Все удивляются: "Ах, такой молодой, за что?" Я этот орден пару раз всего и надел. Больше не хочу. Один дедуля, участник Великой Отечественной, чуть ли ни в кощунстве меня обвинил.
   - Может быть, ты и прав, - подумав, сказал я, - на танцы не обязательно, а вот на устный экзамен по математике, я б на твоём месте точно пришел при ордене. Там тетка нормальная, сама за тебя ответит на все вопросы. "Отлично", скорее всего, не поставит, но без трояка не уйдёшь.
   - Не надену! - отрезал Иван.
   - Зря! Еще один год потеряешь. Ты где, кстати, служил, в десанте?
   - Нет, мы попроще... в рыболовных войсках.
   - А разве такие есть?! - опять удивился я.
   - Служил - значит, есть.
   - Вот как? И где это? Где, в смысле, служил?
   - На Ближнем Востоке.
   - Там разве еще стреляют?!
   - Там то? - Иван спрятал награду в коробочку из красного бархата и закопал в грязном белье, на дне своего чемодана. - Там это дело вряд ли когда-нибудь прекратится. Нефтеносный район. И люди там... любят повоевать... чужими руками. Благо, причина всегда под рукой.
   - Израиль?
   - Причём тут Израиль? Там на кону не страна с её исконными территориями, не какие-то высокие идеалы, а личная власть.
   - Как это? - не понял я.
   - А так. Русскому человеку, старик, это очень сложно понять. У арабов своя логика. Элита у них - это армия, генералитет, белая кость. У каждого за спиной лучшие военные академии Англии, Франции, США. Всё, соответственно, от рации и вплоть до подштанников, американского производства. Советское оружие вкупе с образованием, там не котируются. Это условный рефлекс. Ведь все они, еще с курсантских времен, поражали учебные цели с красными звездами на борту. Для элиты, дружба с СССР - это личная, ничем не оправданная прихоть Насера, а проигранная война - лучший способ избавиться от президента, чтобы занять его место. А простому феллаху какой интерес помирать за чьи-то амбиции? Ему и при англичанах жилось не хуже. Танкисты на марше выпрыгивали из боевых машин и зарывались в песок, завидев на горизонте силуэт сраного "Ирокеза". Только пинки и затрещины советских военспецов заставили личный состав действовать в соответствии с требованиями БУСВ и встречать супостата зенитным огнем из штатных танковых пулеметов... вот падла, застрял! - Иван в три приема засунул под панцирь кровати объёмистый чемодан и ещё раз сказал. - Остаешься за старшего. Буду после полуночи, если ночевать не оставят. Ну ладно, бывай. Потом как-нибудь расскажу про Ближний Восток...
  
   * * *
  
   Я лежал на мягкой перине, прятал глаза от режущих бликов солнца и думал о том, что моё настоящее детство неповторимо. Чем дольше я нахожусь в этой реальности, тем меньше совпадений с оригиналом. И те - в номерах центральных газет, да новостных передачах по радио. Да, крепко уже я в этом времени наследил. Если так дальше пойдёт, круги по воде дотянутся и до Ваньки.
   Он сейчас там. В Каире девять часов двадцать минут. По улицам ходит израильский спецназ под видом военного патруля, останавливает египетских офицеров, придирчиво рассматривает документы. Тех, кого надо, просит пройти за угол "для выяснения". Если всё в его жизни сложится до мелочей, Ванька снова увидит и переживет то, что когда-то рассказывал. Только встретит ли он в общежитии Ленинградского института инженеров водного транспорта того, кто придет вместо меня? По-моему, этот шанс уже стремится к нулю.
   Судя по информационной картинке, арабы вели себя молодцом. На рассвете израильская авиация атаковала египетские аэродромы, но получила ответку: силами ПВО сбито около сорока самолетов агрессора. Есть пленные летчики. К одиннадцати часам, основные бои разворачивались уже на Синае. Иордания открыла восточный фронт. Активно действовала ее артиллерия. А на севере, в районе Тивериадского озера, вела наступление армия Сирии.
   Пресс-служба израильской армии во всеуслышание заявила, что ведет тяжелые оборонительные бои с египетскими войсками, которые ведут наступление в сторону их границ.
   Так ли оно было в прошлой моей жизни или не так, не с чем сравнить. Память не википедия. В ней мало чего отпечатывается навсегда.
   Судя по интонациям диктора, Советский Союз болел за арабов. Как будто предчувствовал, что утеря позиций на Ближнем Востоке, станет одной из причин его бесславной кончины. Сообщения из Каира были наполнены оптимизмом. От побережья Средиземного моря, арабские самолеты осуществляли ответные налёты на аэродромы противника. В своём выступлении Насер упомянул, что на стороне Израиля воюют летчики из Англии и США. В этой связи, он пригрозил перекрыть Суэцкий канал, если ему будут мешать "сбрасывать в море преступное сионистское государство".
   Крутой мужик! Я его, честное слово, зауважал, несмотря даже на то, что его не любил Высоцкий. Надо сказать, о политиках того времени мы судили по его песням, которые расходились от гитары к гитаре, из уст в уста, с сильными искажениями. Магнитофонов-то в нашем городе ещё не было. Тем не менее, до нас доходило, что Мао Цзэдун - большой шалун, а Моше Даян - сука одноглазая. Обо всех с юмором и насмешкой, и только о президенте Египта Владимир Семенович высказался очень нелицеприятно.
   "Потеряли истинную веру,
   Больно мне за наш СССР.
   Отберите орден у Насера,
   Не подходит к ордену Насер"...
   Новости были скупы и расплывчаты. Каждый последующий выпуск чем-то противоречил предшествующим. По информации агентства ТАНЮГ, наземные сражения уже охватили не только Синай, но и провинцию Газа. Это уже настораживало потому, что никак не вязалось с утверждениями пресс-службы израильской армии и президента Насера. Наверное, к месту событий еще не добрались военные корреспонденты, а связь между армией и генштабом египетских войск была заблокирована. Точно так же, как в прошлый раз. Низовые подразделения египетских войск, на уровне взводов и рот, были оснащены устаревшими советскими "Ландышами". А вот, полковникам и генералам было, наверное, западло таскать у бедра три килограмма чистого веса. Специально для них, на Западе были закуплены портативные американские радиостанции, которые легко помещались в кармане форменных брюк. Естественно, они были отключены в нужное время, на всех частотных каналах.
   Походу, хана арабам, - думал я, доставая из почтового ящика
  "Правду" и "Сельскую жизнь". - Слишком мало в этом времени предпосылок, чтобы история не повторилась, не легла на Ближний Восток по старым лекалам. Итоги всех войн на Ближнем Востоке легко предсказуемы. И дело тут не в арабах, их слабом боевом духе и генетическом неумении воевать. К концу моей жизни, появятся в этом народе смертники с поясами шахида и вполне боеспособные армии, славящиеся средневековой жестокостью. Просто время еще не пришло. Мусульман сейчас объединяет не радикальный ислам, а, как говорил Иван, люди, на место которых есть множество претендентов. За двенадцать с лишним часов, не поступило ни единого сообщения, что хотя бы одна бомба упала на Тель-Авив. Что это значит? - да только одно: египетской авиации, как и в прошлой реальности, больше не существует. А я-то думал!
  Нет, плюс-минус один человек в маленьком городке европейской части СССР не может так быстро аукнуться на Ближнем Востоке. Земной шар слишком неповоротлив. А какая из меня точка опоры?
   Дома никого не было. Никто мне не мог помешать сделать себе послабление в строгом постельном режиме и насладиться свободой. Газеты я прочитал, сидя на маленькой деревянной скамеечке, под навесом из виноградника. При ярком солнечном свете, от которого отвыкли глаза, шрифт казался выпуклым и рельефным.
   Сообщения ТАСС до последней буквы соответствовали тому, что ранее говорилось по радио: "Советское правительство осуждает израильскую агрессию, требует прекращения военных действий и оставляет за собой право предпринять любые шаги, которые может потребовать обстановка". Про пилотов из Штатов, я вообще не нашел ни слова, а вот об англичанах упомянули. "По утверждению египетской стороны, в боях принимают участие британские самолёты". Строчкой ниже размещалось опровержение. Дескать, Лондон эти инсинуации отрицает и опять заявляет о своём полном нейтралитете.
   Нет, вы не представляете, как это интересно - читать старую
  прессу. В памяти всплывали названия несуществующих государств, имена забытых политиков, даже таких, о которых я раньше слыхом не слыхивал: Джордж Кристиан, Роберт Макклоски, Дэвид Дин Раск. Это чиновники из Пиндосии. От имени Белого Дома, строго по очереди, они озвучивали позицию своего государства.
   Первый сказал: "Соединенные Штаты приложат все силы, чтобы добиться прекращения военных действий, положить начало мирному развитию и процветанию всех стран региона". Второй уточнил: "Мы призываем стороны конфликта поддерживать Совет Безопасности в его стремлении немедленно установить перемирие. США останутся нейтральными в помыслах, словах и действиях". А часом позже, тот самый Госсекретарь Дэвид Дин Раск официально истолковал, для тупых, высказывания своих подчиненных: "Хочу подчеркнуть, что в любом своем значении слово "нейтральный", которое символизирует великий принцип международного права, не подразумевает безразличия. Тем более, безразличие недопустимо для нас, так как, подписав Устав Организации Объединенных Наций и являясь одним из постоянных членов Совета Безопасности, мы приняли очень серьезное обязательство делать всё возможное для поддержания мира и безопасности во всем мире".
   Это уже не двойные, какие-то тройные стандарты.
   А вот генерал де Голль порадовал новизной. Он заявил, что Франция придает меньшее значение узам, связывающим ее с Израилем, чем своим давним и тщательно оберегаемым интересам на Ближнем Востоке. Чтобы не подвергать эти интересы опасности, она должна занимать подчеркнуто нейтральную позицию, но, в то, же самое время, "осудит ту сторону, которая нападет первой".
   Президент Югославии Тито высказался без дипломатических экивоков. По старой партизанской привычке, он прямо пообещал оказать полную поддержку Египту в его справедливой борьбе. В том же ключе высказались сразу одиннадцать арабских государств.
   Карты боевых действий и сводок с места событий в газетах ещё не было. Военные корреспонденты рассказывали о суровых буднях Каира. В городе шли учения по гражданской обороне. Несколько раз в день подавались сигналы учебной воздушной тревоги. Люди дружно гасило свет, не отходя от приемников. В эфире звучали военные марши, изредка - короткие сводки. Утром сказали, что сбито двадцать три израильских самолета, к вечеру эта цифра выросла до сорока двух. Армейские ставки не подавали признаков жизни...
  
   * * *
  
   О возвращении бабушки оповестил Мухтар. Услышав её голос, он всегда рисовал хвостом правильные круги. Ещё бы, кормилица!
   - Болееть он, - доносилось откуда-то с улицы. - Ох, даже не знаю. До завтрева вряд ли выздоровить...
   С кем она там разговаривает? - сквозь щели в заборе мудрено рассмотреть. Но кажется, с кем-то из взрослых. Витьку Григорьева она бы отшила одной единственной фразой: "Не выйдеть, и всё!". А тут... слишком долго и обстоятельно. Ладно, пора линять. Нужно будет, сама расскажет. Я аккуратно свернул газеты, засунул в почтовый ящик, вернуться в большую комнату и продолжил болеть во всех смыслах этого слова. За себя, да за друга Ивана, которому удача не помешает.
   В этом плане все-таки хорошо, что кардинальная альтернатива миру ещё не грозит. Пули будут попадать в строго определенное место, снаряды падать в одну и ту же воронку, а шары спортлото выкатываться на лоток в такой же последовательности, как раз и навсегда зафиксировано в еще не написанной истории тиражей.
   Лязгнула, наконец, пружина калитки. Бабушка закончила свои "траляляшки", и важно прошествовала мимо окна.
   Все старики того времени одевались почти одинаково. У дедов на головах - фуражки, шитые на заказ из диагонали защитного цвета, который впоследствии назовут ненашенским словом "хаки". У справных хозяек в ходу валяные ноговицы, прошитые лайковой кожей, цветастые платья с подолами ниже колен, а на плечах легкие куртки из черного бархата и пуховые платки. Настоящий оренбургский платок легко отличить от подделки. При кажущейся величине, он должен легко проскальзывать сквозь обручальное колечко любого размера.
   Елена Акимовна тоже держалась за эту моду. Она у неё была одна и на всю жизнь. Дед, правда, фуражек защитного цвета не признавал. Жарко в них голове при его ранении. Дома обходился соломенной шляпой, а в город надевал фетровую.
   Он заехал во двор через пару минут после бабушки. Верней, не заехал, а завел велосипед на руках и поставил его у лестницы, что ведет на чердак. В углублении над переносицей мелкие капли пота. Рубаха хоть отжимай. Намахался тяжеленною тяпкой.
   - Ну, слава богу! - сказал. Надо понимать, пошабашил.
   Бабушка норовила ухватить меня за штаны, но промахнулась. Куда ей, с кастрюлей в руке? Я был уже рядом с дедом. Больной, не больной, а какой же я "хвостик", если его не встречу? Наверное, лет с пяти мы с ним, как иголка с ниткой. И виноградную лозу сажали у Корытьковых, и штукатурили стены на половине Ивана Прокопьевича.
   С окрестными пацанами я сходился трудно и долго. Народец суровый, неадекватный. Не умеешь за себя постоять - на улице ты никто. В лучшем случае, встретят подсрачником. Вот и держался за деда, пока ни напрактиковался давать ответку. Был у меня мастерок по руке и небольшая затирка. Еложу, бывало, раствором по стенке, если что-то не получается, в слёзы. Дед подойдет, поправит: учись, мол, ремесло на плечах не носить, а в жизни глядишь, пригодится...
   - Тут заяц гостинец тебе передал, - дед важно, не торопясь, снимает с руля потертую кирзовую сумку, - и куда я его положил?
   - Какой ещё заяц?! - не сразу догнал я.
   - Откуда я знаю, какой? Среди моих знакомых нет ни одного зайца. А этот бежал мимо, хвостом отмахнулся от мухи, и говорит: "Вы, часом не дедушка мальчика Саши, который живет возле смолы?" - "Да, - отвечаю, - это мой внук". - "Тогда передайте ему кусочек белого хлеба. Пусть выздоравливает".
   Боже мой! Как я мог позабыть эту старую сказку о зайце?! Почему не забрал с собой, во взрослую жизнь, ни разу не рассказал своей маленькой дочери? Сколько смысла в слове беспамятство! Сначала мы уйдем от истоков, потом потеряем страну.
   Отворачиваюсь, чтобы скрыть набежавшие слезы, погружаю зубы в горбушку, пропахшую полуденной степью. Дед снимает с багажника мешок со свежей травой, ставит на место тяпку. Сейчас он пойдет ополаскиваться под душем. Поэтому бабушка не спешит разливать борщ по тарелкам.
   - Ну как тебе заячий хлеб? - нет, сел покурить.
   - Вкусно! - Говорю, не кривя душой. Разве бывает другим настоящий кубанский хлеб без диоксида серы, диацетата натрия, L-цистеина, сорбатов и эмульгаторов? А сам подбираю слова, думаю, как бы ему тактичней напомнить про стиралку и велосипед. Ну так, чтобы не обиделся. Эх, была не была! Выпалил, будто прыгнул с обрыва в реку, - только лучше б тот заяц снял с чердака "Белку" и "Школьника"!
   Дед плюнул, ушел в душ. Как и все в его времени, это тот еще ретроград. Я мысленно чертыхнулся: хреновый из меня менеджер. Не смог донести, выставить с выгодной стороны все прелести модернизированного труда.
   Бой курантов я пропустил. В эфире центрального радио шла передача "Время, события, люди". Очерк рассказывал о трудовых буднях Ленинградских метростроителей. Я уже приготовился сопереживать, но услышал из кухни нечто, для себя неожиданное:
   - Сашка, к столу, обедать пора!
   И так на душе стало хорошо, как будто меня простили после серьезной провинности. Я даже без лишних напоминаний слетал в огород и сорвал два стручка горького перца. Себе и деду.
   Борщ был наваристый, вкусный, со свежей сметаной. Бабушка убила на его приготовление два с половиной часа чистого времени. Без разных там скороварок, газовых плит и покупных приправ, на чистом, живом огне делаются такие шедевры.
   - Я кое-где в междурядье, по картошке веники досадил, - докладывал, дед. - Если погода даст, успеют созреть. Ты кстати, учителю своему спасибо скажи, - это уже он обратился ко мне. - Ох, и знатно его агрегат веничье очищает! Метелку почти не дерёт.
   Черт побери, это было очень приятно слышать! И главное, в тему сказал. Ну, как ударить в ту же самую точку?
   - Это же Юрий Иванович мне подсказал насчет велотяпки. Он свои десять соток пропалывает ею за час.
   Дед поперхнулся, закашлялся, набрал из ведра кружку воды, запил информацию.
   - Жри моучки, - ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла бабушка.
   Но Степан Александрович крепко уже завелся.
   - Ну ладно, велосипед, - сказал он с досадой в голосе, - в конце концов, это твой подарок, можешь его раскурочить. Ты мне честно скажи, зачем тебе "Белка"? Хочешь скрутить двигатель, чтобы поставить его на какую-нибудь чертовину? Смотри, если увижу, будет тебе...
   Дед ещё не придумал, как меня лучше гипотетически наказать, а я его уже перебил:
   - Хочу, чтобы ты её починил!
   - Я?! - изумился, он. - Ты часом внучок, не сказился? Нашёл, понимаешь, специалиста по стиральным машинкам! Может подскажешь как?
   - Девяносто процентов от всех неисправностей находятся визуально, - сумничал я и тут же сослался на авторитет, - так говорит наш учитель труда. Сними боковую крышку и сам увидишь, что нужно немного сдвинуть плиту, к которой крепится двигатель и натянуть ремень привода активатора.
   - Он там, на чердаке, уже всё излазил, - предположила бабушка. - Ну, чисто американский шпион! Хоть под язык прячь, найдёт все одно.
   - Хворостины давно не пробовал! - дед опять взялся за ложку. - Дождётся он у меня...
   - Тут Катька давеча заходила, - Елена Акимовна искусно перевела разговор в более безопасное русло. - в Ерёминскую она собирается, за клубникой. Нашего Сашку в помощники просит.
   Я посмотрел на деда глазами Мухтара. Всем своим преданным видом, упрашивая: ну отпусти! Не просто же так бабушка Катя отпросилась с работы, чтобы во вторник, в будний рабочий день ехать в такую даль? Запросто может случиться, что она уже знает, как превозмочь мамкино родовое проклятие.
   - С Пимовной можно, - сказал дед. - Пусть едет. Уж кому-кому, а соседке своей не помочь - это самое последнее дело.
   - Так болеет же он! - всплеснула руками бабушка и уронила ладони на фартук.
   - У неё поболеешь...
   Минут через сорок, оба наших семейства уже воплощали в реальность мою задумку. Степан Александрович шевелил наверху, Иван Прокопьевич страховал его с лестницы, а обе Акимовны осуществляли общее руководство. Нет, дурную работу дед бы делать не стал. Сначала он залез на чердак, снял боковую крышку стиральной машинки, убедился, что я был прав и только потом обратился за помощью к родственникам-соседям. Один бы он не управился. "Белка-2" - хламина килограммов на пятьдесят. У неё габариты впритирку с чердачным лазом.
   Меня, чтоб не путался под ногами, отправили в дом: "Не ровен час, сверху что-нибудь упадёт!" Я попытался типа протестовать, мол, не хочу, но за взрослыми с ответом не заржавеет:
   - Коза тоже не хотела идти на базар, - сказал дед Иван. - Так её за рога привязали к телеге и потащили.
   В общем, я следил за происходящим сквозь шипку окна. Видел лишь ноги Ивана Прокопьевича да нижнюю часть лестницы. Зато хорошо слышал все комментарии. К моему удивлению, никто ни разу не матюкнулся. Я покопался в памяти, но так и не вспомнил случая, когда бы мой дед, или другие взрослые козыряли на людях крепким словцом, и понял, чем это время так разительно отличается от моего бывшего настоящего. Пьяного могли и простить, но сказавший "моп твою ять" на автобусной остановке, стопудово гремел на пятнадцать суток. Не потому, что все такие культурные, просто это звучало, как вызов. Поистине, слово - начало всему: и хорошему, и плохому.
   На комоде тикали ходики. Упивалась дневным светом стайка индийских слонов, чтобы потом выделиться в ночи мерцающим зеленоватым сиянием. Аз есмь. И это самое главное.
  
   Глава 16. Ведовство по кубански
  
   До позднего вечера я не находил себе места. Всё думал о предстоящей поездке. Глаза бездумно блуждали по одной и той же странице книги, не считывая с неё никакой информации. Радио раздражало. Все передачи сливались в один, ничего не значащий, фон. Даже песня из кинофильма "Встречный" не будила в душе прежних эмоций.
   "Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река..."
  Стоило лишь услышать эти слова, в детстве мне хотелось куда-то бежать, что-то делать. Чувство гордости, сопричастности с великой страной, переполняли душу неповторимым восторгом. Теперь же, прослушав текст и мелодию, я чуть не заплакал.
   Сволочь! - сказал я себе, битому жизнью, старому человеку, - ну, что тебе сделала эта песня? Почему ты не захотел, чтобы она звучала по радио до самой твоей смерти? Неужели было так трудно не называть пионерский галстук "ошейником", не издеваться над помполитом, пользуясь его малограмотностью, не рассказывать анекдоты о Брежневе? Каждый день своей взрослой жизни ты убивал веру в эту страну и в себе, и в тех, кто стоял рядом. А потом еще удивлялся, когда развалился Союз.
   Весь в расстроенных чувствах я вышел во двор. Как у условно выздоровевшего, была у меня теперь свобода передвижения без права выхода за калитку. Взрослые были при деле. Дед копался в стиральной машинке. Затягивал гайки крепления двигателя семейным ключом. Судя по тазику с грязной водой, в котором гуляла грязная мыльная пена, бабушка здесь уже побывала и теперь готовила начинку для пирожков. Без них в дороге никак. Мимо смолы прогрохотал на бричке Иван Прокопьевич. Обернулся, кому-то кивнул головой. Из-под соломенной шляпы мрачно свисали усы.
   Наивные люди благословенного времени. Работа по дому и на земле у них не считалась работой, высшим судом и совестью была людская молва. Проявлялись у этого поколения и другие нелепые принципы и табу. Нельзя было, например, целиться в человека даже из игрушечного ружья. Поэтому мы, пацаны, уходили играть в войну на дальние капониры. Во время оккупации, немцы там расстреливали партизан и евреев. Вот и не строились люди на капонирах - примета плохая.
   Я поискал глазами свой маленький велосипед.
   - Забыл, - честно сказал дед, проследив за моим взглядом. -
  Не до него было, столько мороки! Достану, когда вернешься, ни к чему он тебе сейчас. Я ведь, Сашка... от чёрт! - он захлопал себя по карманам, - ты не видел мои очки?
   Насколько я помню, этот вопрос он задавал чаще, чем "что получил". Очки были на месте. В смысле, у деда на лбу. Именно там он их всегда забывал. Разобравшись с проблемой, Степан Александрович повеселел, отложил в сторону крышку, закурил армавирскую "Приму":
   - Я ведь, Сашка, твоего "Школьника" когда еще разбирал? - ты и в третий класс не пошёл. "Собачки" там никуда не годятся, вконец износились. Заднюю втулку надо менять, а где её взять? В магазинах таких нет. Ты бы это, натаскал воды из колодезя. Будем с тобой стиральную машинку испытывать.
   - Худобу не забудь напоить, - поддакнула бабушка. - Да смотри там, не надрывайся, по полведра набирай. И яйца свежие в сажке посмотри.
   Не любит она без хорошего дрына бывать в загоне для кур. Боится петуха Круньку. Он и, правда, дикий, дурной. На прошлой неделе так шпорой её саданул, что до сих пор хромает. Кидается даже на деда. А голову ему не свернули только лишь потому, что, больно красив, подлец. Таких петухов рисуют на иллюстрациях к русским народным сказкам. Да и любимец он мой. Вырос у меня на руках из пушистых комочков. Как хозяина чтит. Только откроешь калитку - Крунька делает вид, что убегает. Сделаешь пару шагов в его сторону, он голову в плечи - и, типа, оцепенел. Посадишь его на колено, шею почешешь, брови погладишь:
   - Круня хороший!
   Торчит, падла, и белыми пленками глаза прикрывает...
   Вода в нашем колодце опустилась до нормального уровня, но дно еще не просматривалось. Скоро осядет муть, и только мокрая полоса на нижнем наборном кольце, будет свидетельствовать о том, что до этой границы поднималась река. Такое оно, здешнее лето.
   Живность я напоил. Если бы не петух, мне бы не дали сделать даже такую малость. А вот за чистой водой на железку, бабушка сходила сама. Ту, что я натаскал для стиральной машины, она конкретно забраковала:
   - Дюже грязная. Все простыни извозюкаю.
   - Да ты никак стирать собралась?! - наконец-то догнал дед.
   - Что не так?! - Елена Акимовна подбоченилась. - Я выварку для чего ставила? Пашка вон, пододеяльники принесла...
   Железная логика. Непробиваемая.
   До поздних июньских сумерек в нашем дворе пахло хозяйственным мылом. Его измельчали на крупной тёрке. Перед загрузкой белья, в тёплую воду добавляли немного соды. Всё согласно инструкции, которая нашлась за божницей.
   После ужина бабушка наведалась к Пимовне. Заодно отнесла
  тарелку с "отдачей". Вернувшись, сказала:
   - Отправление в пять. Чтобы был на ногах. Никто тебя три раза будить не будет.
   Как долго ждать до утра!
  
   * * *
  
   Этой ночью я больше всего боялся уснуть и очнуться в своём изношенном теле, так и не подступившись к главному делу обоих своих жизней. Уж чего-чего, а счастье моя мамка заслужила сполна.
   Забылся после полуночи и видел сон красочный, яркий. Как будто бы я под водой плаваю, но при этом дышу свободно, без всякого акваланга. Дно подо мной белое, типа того, что песок, и будто бы солнцем освещено.
   Главное сплю я, а всё хорошо слышу: вот собаки соседские занялись, Мухтар пару раз подгавкнул. Движуха какая-то началась за нашим двором. Внутренние часы говорят, что времени около дела, а просыпаться никак. Еле-еле бабушка меня растолкала. Так я и вышел на улицу, в трикотажном, спортивном костюмчике, фуфайке ниже колен, с объемистым уклунком в руке, в надежде, что по дороге досплю.
   - Ты ж там смотри, веди себя хорошо, чтобы перед людями не было стыдно! - не смолкало у меня за спиной.
   Темень кругом, не видно ни звезд, ни луны. Прохлада свежит после теплого одеяла. Так пробирает, что я аж глаза открыл.
   Тут Пимовна на паре и подкатила. Телегу и упряжь, насколько я понял, она "позычила" (заняла) у дяди Коли Митрохина. На нашем краю такая одна: без рессор, но на мягкой резине. И лошади, вроде, тоже его. Только гривы в косы заплетены.
   - Тпр-р-ру! - властно сказала бабушка Катя, слегка потянув вожжи, - Садись, Сашка! В ногах правды нет. Доброго ранку, соседи!
   Дед поднял меня под микитки и посадил на передок, рядом с возницей. Бабушка подстелила домотканый дерюжный коврик и подоткнула под зад подолы фуфайки.
   - Здравствуй, Катя. Ну, в добрый путь!
   Утренний воздух гулок. Сухая веточка хрустнет, а отзвук такой, как будто щелкнули ногтем по коробке гитары. Казалось бы, чему в той телеге греметь? Но на нашей грунтовке, растрясет и дорожный каток. Сплошная булыга. Не утрамбовалась еще.
   Куда подевалась взрослая сдержанность? Главный вопрос жизни готов был уже сорваться с моего языка, но Пимовна будто прочувствовала, осекла:
   - Молчи, Сашка, не до тебя...
   Она и правда была чем-то расстроена. Сидела нахохлившись и о чём-то сосредоточенно думала. В дорогу оделась просто: серая невзрачная кофта, боты "прощай молодость" и шерстяной красный платок, повязанный по-комсомольски. Как у пиратов Карибского моря, с узелком на затылке.
   Уже начинало светать, когда мы подъехали к дальнему броду через нашу речушку. Горизонт полыхнул и алые блики скатились на перекат. Кони потянулись к воде, но не успели сделать и пары глотков. Нетерпеливые вожжи всплеснули над рыжими спинами. Сминая мелкие камни, телега рванулась по пологому берегу, вверх и вперед, к солнцу.
   - Что это тебе летом болеть вздумалось? - спросила бабушка Катя, как будто, в иное время болеть не зазорно.
   Я искоса глянул в её лицо. Оно преобразилось, помолодело. Выцветшие глаза, как будто вобрали в себя зелень росистого луга, мимо которого мы как раз проезжали.
   - Гланды, - запоздало пояснил я. (Удивился, конечно, этой метаморфозе, но не подал вида). - Из-за них я все время болею. Как перемена погоды, так первая простуда моя. Врач на Камчатке сказал, что пока их не вырежут, я даже расти не буду.
   - Это врач так сказал?! - переспросила Пимовна с таким осуждением в голосе, что даже мне стало за него стыдно. - Даже я, деревенщина необразованная, и то знаю, что, если у человека отрезать мизинец, он его будет чувствовать до конца жизни. А тут горло, головной мозг рядом! Ну, не растет человек, значит, время для этого ещё не пришло. И не нужно лезть в организм со своею наукой. Тоже мне, врач! А ну, повернись к солнцу, сама посмотрю.
   Как на приеме у стоматолога, я послушно зажмурился и открыл рот.
   - Левее! Голову запрокинь! - сухая ладонь надавила на лоб, чуткие пальцы осторожно ощупали горло. - Дурень твой врач. Не туда смотрел. Все хвори твои, Сашка, из-за того, что нет у тебя лобовых пазух. А гланды тут не причём.
   - Как это нет?! - Вот так, проживешь всю жизнь, и только случайно узнаешь, что в твоем организме отсутствует что-то важное.
   - Да ты не переживай, - успокоила бабушка Катя. - Ближе к природе будешь. Это по наследству передается, от матери или отца. Многие люди без пазух живут и ничего. В нашем роду их вообще ни у кого не было...
   Возле Учхоза на телегу подсели две молодые смешливые тетки - близняшки в одинаковых ситцевых платьях. Судя по остро наточенным тяпкам, из огородной бригады. Попросили довезти до моста через Невольку - рукотворную речку с заставами для полива полей, самый большой из которых и был тем самым мостом. Копали её до революции, всем миром, по указу станичного атамана, невзирая на звания и чины. Отсюда и такое название. Сейчас-то попробуй, кого-то заставь!
   Екатерину Пимовну эти девчата знали. Разговаривали с ней подчеркнуто уважительно, называли только по имени-отчеству. Зато оторвались на мне: защекотали, затормошили, ещё и чмокнули в щеку. Лица вроде знакомые, голоса, жесты. Одну их них я точно где-то встречал в той или этой жизни. А сейчас поди, угадай!
   И так меня это заело, что ни о чём другом думать не мог. Когда они спрыгнули на ходу, поинтересовался у бабушки Кати: кто, мол, такие? Она мне фамилию девичью назвала, а толку-то в том? Судя по обручальным кольцам, обе они уже замужем.
  За мостом кони свернули направо. Играя мышцамизашагали по бездорожью, отмахиваясь хвостами от надоедливых мух. Берег здесь был извилистым и крутым. На горизонте виднелось облако пара, поднимавшегося над источником с горячей водой. Дальше, за узкой излучиной, начинались сады плодосовхоза "Предгорье".
   Будучи пацанами, мы ходили сюда купаться. А в обеденный перерыв, когда, сторожа уходят в столовую, слегка "обносили" пару сливовых деревьев. Плоды были крупными, но еще недозрелыми. От них набивалась оскомина, вязало во рту, резало в животе. Чтобы прогнать эти неприятные ощущения, мы шли к роднику с кислой, холодной водой, притаившемуся у подножия берега. В нём плавали мелкие лягушата, но нас это не останавливало. Пили по очереди и не могли напиться.
   Это место стало для меня зримым воплощением фразы "тоска по Родине". Скитаясь по морям-океанам, мысленно возвращался
  к неприметному роднику с его лягушатами. Приезжая домой, в отпуск, вытаскивал сюда Витьку Григорьева, попьянствовать на природе. "Стакан саданул - и домой" здесь не прокатывало. Пил до победного, пока не придёт такси. Пешочком-то ноги собьёшь...
   За мостом кони повернули направо. Играя мышцами, зашагали по бездорожью, отмахиваясь хвостами от надоедливых мух. Берег здесь был извилистым и крутым. На горизонте виднелось облако пара, поднимавшегося над источником с горячей водой. Дальше, за узкой излучиной, начинались сады плодосовхоза "Предгорье". Будучи пацанами, мы часто ходили сюда купаться. А в обеденный перерыв, когда сторожа уходят в столовую, слегка "обносили" пару сливовых деревьев. Плоды были крупными, но еще недозрелыми. От них набивалась оскомина, вязало во рту, резало в животе. Чтобы прогнать эти неприятные ощущения, мы шли к роднику с кислой, холодной водой, притаившемуся у подножия берега. В нем плавали мелкие лягушата, но нас это не останавливало. Пили по очереди, и не могли напиться.
   Это место стало для меня зримым воплощением фразы "тоска по Родине". Скитаясь по морям-океанам, мысленно возвращался
  к неприметному роднику с его лягушатами. Приезжая домой, в отпуск, вытаскивал сюда Витьку Григорьева, попьянствовать на природе. "Стакан саданул - и домой", здесь не прокатывало. Пил до победного, пока не приеет такси. Пешочком-то ноги собьешь...
   - Набрал бы ты, Сашка, водички в дорогу, - сказала бабушка Катя, доставая из-под сидения алюминиевый пятилитровый бидон и кружку. - Ох, и жарко сегодня будет!
   Она ослабила вожжи и тоже вылезла из телеги. Мохнатые губы коней осторожно потянулись к траве.
   На чистом песчаном дне пузырятся ключи. Играют на солнце. Нет здесь ни водорослей, ни бородатого мха. Даже трава не растет по окружности, в радиусе полутора метров. Тонкою струйкой, вода стремится из этой хрустальной чаши в русло реки, смешиваясь с мутным потоком. Как детство моё во взрослую жизнь.
   - Долго ты там, копуша?
   Чтобы не потревожить первозданное волшебство, осторожно вычерпываю три полных кружки. Ручеёк иссякает. Жду, пока чаша наполнится. Одуряюще пахнет полынь. Её очень много по берегам, больше, чем в наше время амброзии.
   К моему возвращению Екатерина Пимовна расстелила попону,
  разложила на ней традиционную кубанскую снедь: молоко, сало, вареные яйца, хлеб и соленые огурцы.
   - Садись помощник, позавтракаем. И кони заодно отдохнут, травки пощиплют. Им ведь сейчас всё в гору идти. Водички попил?
   - Ещё не успел.
   - Зря, Сашка! Ты эту воду хоть через силу, но пей. Она для тебя полезней иного лекарства. Всегда приезжай к роднику на велосипеде и домой набирай.
   - Ага, - не поверил я, - настолько полезная, что даже трава вокруг не растет.
   - Потому не растет, что в ней серебра много. Это вода святая, - пояснила мне Пимовна таким убедительным тоном, что я сразу подспудно поверил. Вот тебе и деревенщина необразованная!
   - Бабушка Катя, - отбросив условности, прямо спросил я, - откуда вы всё это знаете, без экспертизы в научной лаборатории? Я не про воду, а вообще. Какую траву, где и когда срывать? Сушить ли её на солнце, или настаивать на спирту? Как из неё приготовить лекарство? Книжка, наверное, специальная есть или кто научил?
   - Вот делать мне нечего, - рассмеялась она, - только сидеть целый день, да умные книжки читать. Этому Сашка не учат. Оно приходит само, как твои вещие сны. Видишь, Каурый потянулся за конским щавелем, а от клевера морду воротит? Щавель невкусный, горький, но именно он сейчас ему нужен. Кто его этому научил? Почему кошка с собакой, когда заболеют, ищут по запаху нужную им траву? Книг начитались? Ты будешь смеяться, но я тебе так скажу: всё живое понимается изнутри. Для того, чтобы узнать характер ромашки, надо ею побыть. Вот тогда и поймёшь душой, с какими словами к растению подступиться, чтобы оно помогло.
   По-моему, баба Катя сболтнула чего-то лишнее. Как-то вдруг запричитала, засуетилась:
   - Всё, Сашка, всё! Ехать пора. Эдак мы и до ночи никуда не успеем!
   Ну, "ехать" - это слишком образно сказано. Пришлось топать пешком, рядом с телегой, подталкивая её в меру сил. От мостика дорога пошла в гору, со средним уклоном градусов тридцать, не меньше. Такой подъём запряженным лошадям не осилить. Для них была проложена своя колея: наискосок, по дуге. Но и по ней наши супруги шли тяжело: приседали перед рывками, скользили копытами по траве. На дрожащих от напряжения крупах чёрными пятнами проступил пот.
   Шли молча. Бабушка Катя всё чаще вытирала лоб рукавом. Я тоже устал, но не подавал виду.
   По этому склону никогда не росло ничего, кроме разнотравья.
  Пастухи выгоняли сюда коров, пчеловоды везли ульи к ближайшей посадке. За ней начинались делянки работников семсовхоза. Земля там, как пух лебяжий. Сплошной чернозем, без единого камушка. Я ведь когда-то три года на ней отбатрачил...
   На этой простенькой мысли я чуть не споткнулся. Потому, что вспомнил, узнал одну из смешливых теток, которых мы подвозили до моста через Невольку. Твою мать! Это же моя бывшая теща!
  
   * * *
  
  
   Любка мне встретилась через два года после того, как я вернулся из Мурманска и окончательно осел на этой земле. С ремонтом машин к тому времени я уже завязал, в газету ещё не устроился, но временно был при деле. Ради записи в "трудовой" сидел в частной конторе и перематывал сгоревшие двигатели.
   Сказать, что платили мало, значит, ничего не сказать. Вместе с мамкиной пенсией нам хватало числа до двадцатого. Приходилось выкручиваться. В паре с попом-расстригой, который состоял в РНЕ, и по этой причине был в розыске, мы собрали "бригаду ух". Были в ней и сборщики подписей, и агитаторы, и работники паспортного стола, и нужные люди на местных уровнях власти. Модно было тогда кого-нибудь выбирать. То в край, то в район, то в Думу.
   Нашу работу знали. Хоть плакали, но обращались. Где ты ещё команду найдешь в самом отдаленном районе? Не победили ни разу, но всех кандидатов до урн для голосования довели.
   Люди за дело держались потому, что платили наличными. В то время страна жила большим многоязычным колхозом. В ходе был бартер. Зарплату давали чем угодно, лишь бы не живыми деньгами: сахаром, комбикормом, зерном, растительными маслом. Пенсии стабильно задерживали. Как бы мы с мамкой выжили, если б не тот Клондайк?
   Мы с попом становились на ноги, обрастали нужными связями. Я приоделся, он провел себе телефон. Брат Серёга заезжал иногда, занять денег на сигареты, по причине задержки зарплаты. Заметили нас и местные рэкетиры. От меня отвязались быстро. Задали только один вопрос: кем мне приходится начальник следственного отдела. Услышав ответ, вежливо раскланялись и ушли. Я даже не понял, кто это такие.
   А вот батюшку хотели конкретно взять "на хапок". Лучше бы они это не делали. Из Краснодара приехали два человека с глазами живых мертвецов, погрузили "смотрящего" в багажник крутой иномарки и куда-то увезли на неделю.
   Кем они были, этого я сказать не могу. То ли однопартийцы из РНЕ, то ли товарищи по оружию, с которыми наш поп воевал в Приднестровье, Абхазии и Югославии? А может один из клиентов подсуетился? Мы в то время работали на двух крутых бизнесменов, мечтавших подвинуть батьку Кондрата на посту губернатора края.
  Тоже люди очень серьёзные. В кабинет к "самому" я был не вхож. Но достаточно сказать, что зарплату на всю бригаду, мне выдавал Толик Пахомов - будущий мэр города Сочи. Он меня почему-то считал своим старым знакомым. Всё спрашивал, не пересекались ли мы с ним по комсомольской работе?
   В общем с Любкой мы познакомились, когда доллары у меня выпрыгивали из карманов. Привел в дом. Думал, за матерью будет смотреть. Фиг вам, на следующий день подрались. Да так, что у новой моей половины заколка от левой серьги отвалилась. Мамка, как и я, правша. Искали вдвоём, не нашли. Наверное, в щель на полу провалилось.
   Ладно, думаю, не бросать же? Ну, бывает, характерами не сошлись. Ухаживать за психически больным человеком, та еще судорога. Отдал ей золотое кольцо, что когда-то носил, отвел к ювелиру, отремонтировали её бижутерию.
   Стали мы набегами жить. То у меня, то у неё. В зависимости от смены. Она в совхозной котельной работала оператором.
   Не всё в Любке меня устраивало, не всё нравилось. Походка утиная и голос визгливый. Вроде бы говорит, а кажется, что кричит. В стакан заглядывала не хуже меня. А кто из нас без недостатков? Были и свои плюсы, да такие, что закачаешься! Как они с тещей, той самой молодкой, что тискала меня поутру, пели на два голоса!
   И ещё один, самый главный момент, из-за которого я Любке прощал очень многое. До войны её дед был парторгом в том самом колхозе, где мой председательствовал, а матери наши дружили. Думал, что это судьба.
   Стал я делить свои заработки на две семьи. Пенсия-то у тещи самая минимальная. Что она там всю жизнь получала в совхозе? Любка в своей котельной больше года живых денег не видела. От осени до осени ждали, когда частники уберут урожай и выплатят зерном на паи, чтобы купить что-нибудь помимо продуктов.
   А я осень не любил. Весну тоже. У мамки начинались сезонные обострения. Разбудит ночью, встанет на колени перед кроватью, и просит так жалобно:
   - Пойдём, сыночек, отсюда. Это не наш дом, дед Иван его отсудил. Сейчас люди придут, нас с тобой убивать будут.
   Успокоишь её, уложишь, свет включишь, чтобы не страшно было. Только уснёшь, а она опять на коленях перед кроватью. Вот, честное слово, связывать приходилось.
   Что только не придумает! То Патриарх к ней пожалует, "стоит на островке, хлебушка просит", то Ельцин с такою же просьбой. И ведь, грёбаная моя жизнь, письма от Ельцина она действительно получала! Каждый год, 9 мая, её, как участницу трудового фронта, куда-то там приглашали, вручали пакет с продуктами, конверт из Кремля, очередную медаль в честь юбилея Победы. Так что, Борис Николаевич был для неё чуть ли ни родственником.
   Со стороны это, может быть, и смешно. Только не для тех, кто с такими проблемами сталкивался. Выйдешь в огород, картошки к ужину накопать. Мать вроде бы дома, беседует с холодильником: "А я тебе, Зоя Терентьевна, так скажу..." Копнешь пару кустов, и что-то на душе неспокойно. Вернешься назад - а её уже Митькой звать. Только что была - уже нет. Естественно, я к Серёге: вдруг, да к нему намылилась? Пока идёшь на другой конец города, что только не передумаешь! Вдруг, её на кладбище опять понесло, дед или бабушка вызвали в калошах на босу ногу? Встретят за городом прыщавые отморозки, возьмут, да убьют ради любопытства, чтобы посмотреть, какая она смерть. А что? Было у нас и такое. Балерину, к которой Петя Григорьев водил нас по молодости блядовать, такая судьба и ждала.
   Сядет Серёга на телефон, прозвонит по своим каналам, примет доклады, начинает меня успокаивать:
   - Не жохай, братан, всё нормально. Есть такая. Только что из Чамлыка позвонили. В больницу её привез какой-то мужик. Идёт по дороге, дрожит от холода. "Бабушка, вы куда?" - "Не знаю". К утру привезут в наш стационар. Положат, как минимум, недели на три. Готовь передачу.
   Когда мать изолировали, я перебирался к Любахе. Она жила в семсовхозе, на последнем, втором этаже типового сельского дома с удобствами во дворе. Там было, куда приложить руки. Перекрыть крышу в сарае, купить листовое железо, отремонтировать погреб, в котором хранится картошка. Опять же, этот участок, огород около дома - всё это нужно было засадить, прополоть, убрать. Теща-то только петь.
   Не жалко. Работу на земле я потерянным временем не считаю. Особенно на такой, как на этой горе: легкая, мягкая, как комбикорм в гранулах. Сказываются, наверное, дедовы крестьянские гены. Одно только неудобство - уклон у горы слишком крутой. Я, по старой привычке, шесть мешков на велосипед погрузил, пока спускался, он мне чуть руки не оторвал.
   Но суть не в том. Когда я закончил свой первый сезон полевых работ и засыпал картошку в подвал, Любка со мной разругалась. Из-за какой-то ерунды прицепилась, учинила скандал, хлопнула дверью и ушла. Сказала, что навсегда. Было это ровно за день до того, как им с тёщей нужно было получать зерно на паи.
   На интуицию я никогда не жаловался. Она тогда еще говорила,
  что это и есть основная причина Любкиного демарша, что весь этот год меня использовали как лоха и бесплатную рабочую силу.
   Да ну! - не поверил я. - Называла Сашунчиком, пылинки с меня сдувала. Неужели она подумала, что бывший моряк станет претендовать на какое-то там зерно?! Я, вроде, такого повода не давал. Купил ей дублёнку, новые сапоги. Нет, это смешно!
   И зажили мы с мамкой по-старому. В интересах бригады, я ушёл с непрестижной работы обмотчика, устроился в малотиражку корреспондентом. Стал часто бывать в командировках. Больших денег там не платили, важен был статус.
   Жизнь текла своим чередом. Только с головой мамка дружила всё реже и реже. Загодя стала готовиться к весеннему наводнению. Бельё и одежду перевязала в узлы и вынесла в коридор. А когда подморозило, пустила туда кур. Побоялась, что они перемерзнут в сарае. Пустить то пустила, а дверь в мою комнату забыла закрыть. За три дня, что я отсутствовал дома, они впятером устроили такой срач, что каждый сантиметр чистоты пришлось вырывать с боем. Вот почему, когда Любка пришла мириться, я честно обрадовался. Уж что-что, а по части порядка, она была великим специалистом. Мы выпили, закусили и транзитом через постель, стали жить мирно и счастливо. Год пролетел, как под копирку. Я намахался лопатой и тяпкой, ссыпал урожай в закрома. И точно по календарю, ровно за сутки до получения Любкой натуроплаты за пакет семейных паёв, последовал выстрел:
   - Два года живем нерасписанными! Ты меня в грош не ставишь! Я так не могу!
   На ровном месте. Ни с того, ни с сего. Рта не успел открыть, а она уже за калиткой.
   Вот тут-то моя интуиция всласть надо мной покуражилась. Но я всё равно не сдавался. Нет, - думаю, - это совпадение. Ну, не может человек так притворяться! Да и права Любка. Кто она мне? - приходящая домработница. Любая бы на её месте взбрыкнула.
  Опять же, матери наши... а насчёт того, чтобы расписаться, я ей так говорил:
   - Роди мне, Любаха, сына. Всё, что есть, тебе подарю. Такую свадьбу закатим! На руках занесу в церковь, как когда-то дед мою бабушку. Я ведь, ему за год до смерти пообещал: когда вырасту и женюсь, будет у меня сын, которого я назову Степаном. Чтобы был на этой земле еще один Степан Александрович. Роди, пожалуйста! Я ведь умереть не смогу спокойно, если слово моё так и останется пустым обещанием.
   Не захотела она. Или не смогла. Когда тетке под сорок и нет у неё детишек, поневоле возникает вопрос: не комолая ли она? Я об этом Любку не спрашивал. Она сама намекнула, что, когда работала в Чехословакии, был у нее офицер сожитель, что бил он её ногами в живот.
   К подобным рассказам, я всегда относился скептически. Сделал вид что поверил, но в душе усмехнулся. Бывал за границей и знаю, как русские люди боятся подозрения в аморалке. Вылететь оттуда раз плюнуть, уж слишком конкуренция велика. Все женщины хают бывших своих мужей и сожителей. Даже моя первая сказала при расторжении брака: "Пил, бил". А что ей еще было придумать? Не скажет же она на суде: "Причина развода в том, что я сама сука"?
   В этом плане, я Любку не понимал. Проще всего свалить вину на кого-то. Ну бог наказал или злодейка - судьба выкинула такое коленце, что рожать ты не сможешь. Не сдавайся же, сделай хоть маленький шаг в этом направлении. Брось курить, не заглядывай в рюмку. В церковь сходи, свечку поставь. Вдруг да обломится?
   Короче, простил я, когда по весне Любка явилась с миром и бутылкой тёщиной самогонки, но дал себе честное слово, что это в самый последний раз.
   Весь год на меня давило дурное предчувствие. Тем не менее, на земле я работал честно, хоть и держал в уме грядущий итог. А в преддверии "часа икс", вообще ни разу не выпил и обращался к Любке только ласковым словом.
   Что, интересно, она придумает? - не выходило из головы. - Какой повод найдет?
   Зря гадал. Обошлось без повода. Любка нажралась в дупель и
  вломилась в мой дом со словами "Твою мать!" на устах. И, честное слово, мне почему-то стало смешно. Я выслушал пару визгливых фраз, потом указал пальцем на дверь и сказал:
   - Вон пошла, прощелыга! И чтобы твоей ноги здесь больше никогда не было!
   Первый месяц после того, я видел Любку раза четыре в неделю. Она слонялась возле редакции, вздымала на меня страдающие глаза и просила прощения. Еще бы, сколько там той зимы! А я проходил, как мимо пустого места, слова не обронив. Угол в душе, который когда-то занимала она, стал большим пустырем. Я даже не помню день, когда Любка исчезла, ушла из моей жизни...
  
   * * *
  
   - Поехали, Сашка! Сколько можно стоять истуканом? - нетерпеливо сказала бабушка Катя. - Можно подумать, ты что-то здесь потерял.
   - Иду!
   Я бережно зачерпнул горсть горячей земли, подержал её на ладони и пропустил сквозь пальцы. Странно, но чернозём никогда не превращается в пыль. Эх, по такой бы делянке пройтись босиком с велоблоком! Чтобы не в тягость, а в радость...
   Вдоль гребня горы кони выбрались на дорогу, понуро затопали по наезженной колее. Те же тополя вдоль обочин, поля да посадки. А в бездонном омуте неба далёкое-далёкое облачко, как белое перышко, что обронила случайная птица.
   Солнце ещё не лютовало, но уже начало припекать.
   - Что молчишь, - спросила бабушка Катя, - не взопрел ещё?
   - Нет, - предательски пискнул я.
   Голос ещё не начал ломаться, но дело к тому шло.
   - Ты про то, что я тебе утром насочиняла, плюнь и забудь, - озабоченно сказала она. - Поверишь ещё...
   Э-э, нет, - подумалось мне. - Повторное упоминание это уже неспроста. По-моему, тут скрывается какая-то тайна. Как же, блин, Пимовну раскрутить?
   - А вот мои дедушка с бабушкой с деревьями разговаривают, - бросил я нейтральную фразу и замер в ожидании результата.
   - Ишь, ты, какой хитренький! - вдруг, засмеялась Пимовна.
   Этого ещё не хватало! Мне почему-то приблазнилось, что все мои мысли она читает насквозь. Аж потом прошибло! А ну как, моя сага о Любке для неё уже не секрет? Я тот час же замкнулся в себе
  и замолчал, нет-нет, да бросая косые взгляды в её непроницаемое лицо.
   И этот демарш не остался для неё незамеченным:
   - Что не так? Почему ваша светлость надувшись, как мышь на крупу?
   - Будто не знаете! - обиженно буркнул я.
   - Если расскажешь, узнаю.
   И я задал вопрос, который не давал мне покоя с тех времен, когда бабушка Катя лечила меня, тогда еще, пятидесятилетнего мужика, от белокровия, или, как она недавно проговорилась, от наведенной порчи. Так мол и так, скажите, но только честно, откуда вы знаете то, о чём я сейчас думаю?
   К моему удивлению Пимовна хрюкнула и залилась искренним, долгоиграющим смехом.
   - Ты хочешь сказать, что я твои мысли читаю?! - спросила она, вытирая платочком глаза. - Ну, уморил! Ой, бабоньки, не могу!
   Я ёжился, злился, недоумевал.
   - Нет, Сашка, - наконец, произнесла бабушка Катя, - чужие мысли читать - этого не может никто. А вот то, что написано на твоем лбу... - она опять тоненько захихикала. - Вот скажи, какого ляда ты набрехал, что Степан Александрович и Елена Акимовна с деревьями разговаривают?
   - Зачем мне брехать? - сам видел.
   - Ну, раз видел, тогда расскажи. Как дело то было?
   - Да как? - настроение было изрядно подпорчено, рассказ вышел скомканным и сухим. - Груша у нас в огороде растет. Ну до того поганючая! Цветёт по весне вроде богато и пчёлы над ней вьются. А пару недель спустя завязи осыпаются. Останется с десяток плодов - и те она до осени не доносит. Роняет зелёными. Ну дед, ближе к зиме, взял топор, постоял возле неё и у бабушки спрашивает: "Срубить её что ли, чтобы солнце не загораживала?" А та отвечает: "Да нехай ещё год постоит. За ум не возьмётся, тогда срубим".
   - Так это ж они промеж собой разговаривали!
   - Ну и что? Дерево-то услышало! Наварили тазик повидла и так ещё... ели от пуза.
   - Конечно! - возмутилась бабушка Катя. - К тебе тоже с топором подойди, так к утру весь учебник выучишь! А нет бы с ласковым словом...
   - А как это "с ласковым"? - Я снова ударил в ту же самую точку, хоть в душе сомневался, что Пимовна поведётся на этот дешевый трюк.
   - Вот пристал! Как, всё одно, банный лист, - устало сказала она. - И надо оно тебе? Люди этому делу всю жизнь посвящают, а ему вынь, да положь! Всё равно ведь не поймёшь ничего. По наследству это передается. Ну, кто у тебя в роду исподволь травы знал?
   - Дедушка Коля знал. Он, хоть и фельдшером был, лечил народными средствами. Люди звали его "лысым доктором" и ехали на приём только к нему. Он умер давно и только один рецепт через мамку мою успел передать. И книжки "Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне", все тридцать пять томов.
   - Что хоть там за рецепт? - поинтересовалась бабушка Катя.
   - От зубов. Чтобы они никогда не болели, нужно каждое утро вставать с левой ноги. Только об этом нельзя никому рассказывать. Вместе со знанием, передается и сила.
   - А ты зачем рассказал?
   Я вздохнул и пожал плечами. Не говорить же Пимовне, что этот рецепт мне не пошел впрок. Зубы без боли благополучно сгнили во рту.
   - Почему именно с левой? - снова спросила бабушка Катя.
   - Не знаю, - признался я. - Сам размышлял об этом. Есть поговорка "Не с той ноги встал", в армии старшина команду даёт "Левой!" Может быть есть какая-то связь?
   - Может и есть. А я по старинке всё к березке лечиться хожу.
  Она у меня как доченька младшая, всегда помогает. За веточку подержусь, за листочек, тайное слово скажу. Этот твой дед не из наших, наверное, мест?
   - С Алтая он. Село Усть-Козлуха.
   - У-у-у! - первый раз за сегодняшний день, Екатерина Пимовна взглянула на меня с нескрываемым уважением. - Так вот откуда твои вещие сны! На Алтае сильные ведуны. И трава, не чета нашей. Ладно, Сашка, присмотрюсь я к тебе. Может, что-нибудь и покажу...
   Не доезжая до стана второй бригады, кони повернули направо.
  Телега перевалила через дорожный кювет и послушно затарахтела по бездорожью, вдоль посадки, по самому краю пшеничного поля, к тутовой балке.
   - Заглянем на всякий случай, - подтвердила мои наблюдения бабушка Катя. - Бог даст, флягу шелковицы соберём. А оттуда по полям, напрямки. Всё солнце так не будет слепить...
   Она называла тутовник по-старому, по-казачьи, как Любка когда-то. Мы с ней добирались сюда на велосипедах. Выезжали утром, по холодку, а пока докрутишь педали, все равно изойдешь потом. Тутовник здесь разного цвета и сладости. Мы брали на самогон исключительно белый, чтобы меньше сахара добавлять.
   Сколько ей, интересно, сейчас? В школу, наверное, скоро пойдёт. А в моей прошлой жизни Любка года четыре как умерла. Рак доконал. Сестра её младшая приходила, рассказывала, как она таяла, губы кусала от боли, да всё меня перед глазами видела.
   Я, понятное дело, вздыхал. Делал вид, что безутешно скорблю, хоть было мне, по большому счёту, глубоко фиолетово. Хоть бы из вежливости спросил, в какой части кладбища и на каком участке её закопали.
   - Любила она тебя, - сказала на прощание Танька и тут же поправилась, чтобы ударить как можно больней. - И больше никого, за всю свою жизнь, не любила.
   Женщины. Кто их поймёт? Когда вспоминаю последнюю ссору, меня до сих пор гложет обида и, в то же время, такое чувство, будто бы это я кругом виноват.
   - По отцу, говоришь, дед Николай? - переспросила вдруг Пимовна. - Это хорошо. По материнской линии ты вообще ничего бы не получил. Но и он, если силу какую в наследство и передал, то разве что наполовину. А с другой стороны, книжки свои оставил. Значит, что-то такое увидел в тебе, или слово нужное знал. Я ж говорю, там ведуны, не чета нашим.
   В понятие "слово" бабушка Катя вкладывала иной, известный только ей, смысл. Я примерно уже догадывался, какой. "Отче наш" в её исполнении, отличался от общепризнанного, не одним только "хлебом надсущным". Это был набор сложных ритмических фраз, наполненных светом и какой-то пронзительной силой. Даже я, человек с музыкальным слухом, не раз и не два повторивший следом за ней эту молитву (жить-то, падла, охота!), и не просто так повторивший, а слово в слово, интонация в интонацию, может быть и добился какого-то результата (онкологии как ни бывало), но не постиг сути. Когда бабушка Катя произносила последнюю фразу, в воздухе повисал и долго ещё раздавался едва различимый, вибрирующий звук. Настолько тонкий, что даже ноту не назовёшь.
   Тутовник ещё не поспел. Если что-то с деревьев и падало на попону, то не больше пригоршни зрелых ягод. За неполные полчаса мы с Пимовной наковыряли где-то с четверть молочной фляги, а их было в телеге не меньше пяти. Только она всё равно радовалась:
   - Ничего, Сашка, на обратном пути доберём до полна!
   Я уже сомневался, что он когда-нибудь будет, этот обратный путь. Время подбиралось к обеду, а мы ещё не проехали и половину.
   Наверное, эта мысль тоже, каким-то образом, отпечаталась на моем лбу. Бабушка Катя легко прочитала её. Хотела, наверное, успокоить, но только нагнала тоски.
   - Если к шести вечера в Ерёминскую попадем, будет самое то. Успокойся, там есть у кого столоваться, заночевать. А как ты хотел? - предвосхитила она все мои последующие вопросы. - Большие дела с наскока, да кондачка, не решаются.
   От балки дорога пошла в гору, по некошеному лугу, наискосок. Судя по линии ЛЭП, которая здесь обрывалась, и "кэтэпушке" на конечной опоре, это летние выпаса одного из ближайших колхозов. Скотину ещё не выгнали, но вот-вот и сподобятся.
   Несмотря на палево с неба, пот, комаров и прочие неудобства, я успокоился. Впервые за этот день, Пимовна намекнула, что клубника, за которой мы якобы едем, черт его знает куда, только лишь повод. А на самом деле... нет, лучше об этом даже не думать. Слова... они ведь, бывают не только нужными, но и лишними. Как Большинство моих сверстников, я в детстве не верил в заговоры, наведенные порчи и прочие родовые проклятия. Не верил, пока не столкнулся со всем этим во взрослой жизни. Против вялотекущей шизофрении официальная медицина бессильна, ибо, как говорил Булгаков устами Воланда, "подобное излечивается подобным". Чёрное слово можно побороть только словом, вложив в него силу, направленную на добро.
   Найдёт ли такую силу бабушка Катя? Нужно верить. Что ещё остается? Эх, точно бы знать, сколько дней мне отпущено в этой реальности. Упал бы на четыре кости, да попросился бы к ней в ученики. Глядишь, дедовы гены и не пропали бы зря...
   - Ты посмотри, какая красавица! - воскликнула Пимовна, торопливо осаживая коней. - Ну-ка, Сашка, пошли!
   Не люблю это слово, а как скажешь иначе, если она и правда воскликнула, спрыгнула наземь с телеги и чуть ли ни побежада по этому зеленому морю, увлекая меня за собой. Она ведь, росточком махонькая была. Вот только в общении с ней, я всегда почему-то робел, и чувствовал себя несмышлёнышем.
   - Маленькая моя! И как же тебя угораздило вырасти здесь? Стадо пройдет - веточки оборвут и затопчут!
   Я сначала даже не понял, что Пимовна беседует с деревцем, неизвестно каким образом, выросшим у края наезженной колеи. Это была берёзка, очень большая редкость в здешних краях. На нашей окраинной улице, их было всего две, и обе на пустыре, чуть дальше двора Раздабариных. Не знаю, у которой из них лечила она зубы, но там всегда многолюдно, из-за мостика через речку. Ночью наверное, приходилось ходить.
   - А я себе думаю, с чего бы это кроты делянку вскопали около островка? Так это они тебя ждут! - сказала бабушка Катя, присев на одно колено и трогая пальцами крошечные листочки. - Ну что, милая, будешь у меня жить?
   И, чёрт бы меня подрал, если хоть капелюшечку вру. Деревце дрогнуло и зашелестело листвой. Ну, точно, как наша груша после того, как я досыта напоил её тёплой водой из шланга.
  
   Глава 17. О чем молчали волхвы
  
   Ерёминскую по старинке называют станицей, хоть она меньше иного поселка. До революции здесь проживало под три тысячи душ обоего пола. Сейчас, от силы человек пятьдесят. Место мрачное, непричёсанное. Особенно, если смотреть со склона горы. То там, то сям, между кронами высоких глючин покажется, промелькнёт крытая дранью крыша, закудрявятся заброшенные сады у синей полоски реки Чамлык. Ни площади нет, ни околицы, ни своего колхоза. Пруды - и те заросли.
   - Ну вот, Сашка, здесь я и родилась, - сказала бабушка Катя.
   Она умела так оборвать любой разговор, что какую фразу после неё ни скажи, все будет невпопад. Пришлось замолчать и мне. Взрослый всё-таки человек, хоть и пацан. Понимаю.
   А всё-таки жаль. Ведь мы говорили о времени и кресте. Тема возникла сама по себе, когда наша телега проезжала мимо одного из курганов, которые в этих краях принято называть "скифскими". Курган был настолько крут, что трактористы даже не рисковали взобраться на него с плугом и бороной, а тупо опахивали по кругу.
   От края до горизонта поле было расчерчено всходами молодой кукурузы. На этом весёлом фоне вершина холма казалась мрачным пятном: кривые приземистые деревья с редкими листьями, низкий ползучий кустарник, да выгоревшая трава.
   Я, честно сказать, на этот курган не сразу и посмотрел. Только после того, как Пимовна заострила на нём внимание, высказавшись в том плане, что "могилку разграбили, потревожили душу, а потом удивляются, откуда берутся пыльные бури".
   Неровности и ухабы так настучали по моей многострадальной заднице, что она онемела. Пришлось соскочить с телеги и немного размяться пешком. Поэтому я сразу и не догнал, о какой могилке идёт речь. Стал уточнять:
   - Вы это о чём?
   - Да вот же! - Пимовна очертила левой рукой контур холма и, для верности, ткнула в центр кнутовищем.
   Нет, эти травники, экстрасенсы и прочие колдуны - народ с прибабахом. Вспомнилось, как ещё одна бабка Екатерина, которую я встречу лет через сорок в том самом хуторе, где буду сажать веники, на голубом глазу утверждала, что плотные белые облака в небе нужны для того, чтобы в них прятались летающие тарелки. И вроде бы женщина с медицинским образованием, парня "афганца", от которого отказались врачи, за месяц поставила на ноги, а сказала - хоть стой, хоть падай! Эта тоже. Ну какая может быть связь между скифским курганом и пыльными бурями?! И потом, почему именно с этим? У нас их на каждом поле по три, по четыре штуки. Некоторые так приглажены тракторами, что сразу и не поймешь, курган это или просто пригорок с симметричными сторонами.
   Я бы, наверное, промолчал, если б Пимовна не сморозила очередную глупость:
   - Надо будет хоть простенький крестик под стволом дерева закопать. Глядишь, упокоится душенька.
   Внутренне ухмыляясь, я задал вопрос на засыпку:
   - Бабушка Катя, Вы хоть знаете, сколько этим курганам лет?
   - Понятия не имею. А сколько?
   - Не меньше пяти тысяч!
   - Надо же...
   Пимовна поудивлялась, поохала, потом до неё дошло:
   - Так ты, Сашка, хочешь сказать, что люди в то время не знали креста? Напрасно ты так подумал. А ну, посмотри на солнце!
   Я послушно смежил ресницы и повернулся в нужную сторону.
   - Что-нибудь видишь?
   - Солнце как солнце...
   - Экий ты бестолковый! Внимательно присмотрись!
   - Так слепит оно...
   - У-у-у, Сашка! Ведун из тебя, чувствую, как из говна пуля. Не на само солнце нужно смотреть, а на то, как оно в твоих глазах отражается.
   Я злился, поскольку не понимал, что конкретно хотят от меня. Приоткроешь ресницы - слепит, в носу свербит, чих накрывает. Захлопнешь - красные пятна. От моей вопиющей тупоголовости,
  Пимовну тоже потихоньку начало накрывать:
   - Ну, - с нескрываемым раздражением, переспросила она, - что-нибудь видишь?
   - Свет, - отозвался я, и три раза чихнул.
   - Какой свет?
   - Яркий. Какой же ещё?
   - Чтоб тебе повылазило! - с чувством сказала бабушка Катя. - Всё! Ничего больше не надо! Повертайся назад!
   Некоторое время она шевелила губами. Матюкалась наверное, про себя, чтобы я не услышал. Но не сдалась. Потому, что сказала:
   - Хочешь, Сашка, я объясню, что ты видел на самом деле? Ты видел небесный крест. Первый луч опускается сверху вниз, второй - слева направо. А между ними сияние, играющий ореол.
   - Нет, - возразил я, - лучи были сильно смещены вправо, и больше походили на букву "Х". Поэтому я не сразу и разобрал, что это такое.
   - Ничего удивительного, - хмыкнула бабушка Катя, - сейчас ведь, не двенадцать часов, а уже, слава Богу, без четверти пять! Крест, потихоньку смещается, как стрелки на циферблате часов. И главное, какой ты свет ни возьми - от звезд, от луны, от электрической лампочки - он всегда месте стоит. У одного только солнышка движется. Живое оно. Я, Сашка, порой думаю, что это и есть Бог. Прости господи меня неразумную, если обидела словом. Прости, сохрани и помилуй...
   Пимовна зашептала свои молитвы, а я смежил ресницы и ещё раз взглянул на пышущий зноем, огненный шар, изумляясь в душе. За кажущейся обыденной простотой скрываются такие глубины! И как я не знал этого раньше?!
   За третьей горой дорога пошла на долгий пологий спуск. Кони сорвались на рысь, веселей застучали подковами.
   - Слава Богу! - сказала бабушка Катя и, обернувшись, перекрестилась в сторону уходящей вершины.
   И что её так насторожило? Никакой отрицательной энергетики в окружающем воздухе я не почувствовал. Наоборот, саженцы кукурузы у подошвы кургана были крепче и выше своих собратьев, и отличалась по цвету в темно-зеленую сторону.
   - А как вы определили, что это место особенное? - спросил я, посунувшись в сторону, чтобы не мешать широкому, от души, крестному знамению.
   - Ой, Сашка, не хочу! - Пимовна, вдруг, подпрыгнула на седушке. - Поганое это дело...
   Нет, странная она все-таки женщина! Сама ведь открыла тему, а я, типа того что, её обломал.
  
   * * *
  
   Главной станичной улице позавидовала бы иная столица. Она была широка, как душа пьяного казака. Саманные хаты ютились по ней, как шашки на черно-белой доске в самом конце партии: то через клетку, то через две-три. Только в одном месте соседские плетни стояли параллельно друг другу, и это вносило в пейзаж маленький диссонанс.
   Почувствовав близость жилья, кони пошли веселей, обогнули глубокую лужу, белую от гусей. Здесь никто им не мазал шеи разноцветною краской, чтобы отличить своих от чужих. Да, скорее всего, и не пересчитывал никогда.
   Возле одного из дворов бабушка Катя хотела остановиться. Я это прочёл по её глазам. От самого склона они у неё были как, всё равно, у мраморной статуи. В том смысле, что смотрели в какую-то одну, отстраненную точку. А тут, типа сконцентрировались. С минуту поразмышляв, она, на манер цыган, всосала губами воздух, породив прерывистый звук, заменяющий им общеизвестное "но!" и всплеснула вожжами над спинами лошадей. Копыта послушно зачавкали по раскисшему чернозему в сторону магазина сельпо.
   Это был пятистенок из красного кирпича, переоборудованный для общественных нужд. Крыльцо в четыре ступени выходило на улицу, и было красиво обрамлено старинной кованой вязью.
   Разгружали хлеб из местной пекарни. Шофёр-экспедитор доставал из оцинкованной будки тяжелые поддоны с буханками и, краснея лицом, таскал их в раскрытую дверь, подпёртую шваброй.
  Был он в широком белом переднике, обернутом вокруг голого торса и черных бухгалтерских нарукавниках. Жарко. Промасленная спецовка в темных разводах пота, была аккуратно разложена на капоте, и исходила паром. Особенно убивало полное отсутствие очереди. Здесь что, не едят свежего хлеба?
   Из местных аборигенов я приметил только бабусю в больших роговых очках. Она восседала на низкий скамейке и продавала тыквачные семечки. Большой стакан десять копеек, маленький пять. Я знаю. У нас такие бабуси торгуют на каждом углу.
   Пимовна с ней поздоровалась, притулилась рядом на корточки. Пару минут они пообщались, потом обнялись и заплакали.
   Я отвернулся, ещё раз, с прищуром, глянул на солнце. Оно уже
  потеряло былую силу и зависло над высоким частоколом хребта, будто бы размышляя, за какую вершину сподручней сегодня упасть. Раскаленная за день земля, выжимала из себя последнюю влагу, и легкое марево играло у горизонта. Только небесный крест не терялся на зыбком фоне, не преломлялся в заснеженных склонах. Он был по-прежнему геометрически точен и строг. С точки зрения земного будильника, на вселенских канцелярских часах было без двадцати шесть...
   - Гыля, городской! Дам по башке, улетишь на горшке!
   Я сбросил глаза долу. На грешной земле тоже произошли серьёзные перемены. Рядом с очкастой бабусей, неизвестно откуда нарисовался чумазый пацан с выцветшей добела нечесаной шевелюрой. Он строил мне рожи. Что касается Пимовны, то её уже не было. Наверное, зашла в магазин.
   Если мне что-то сейчас и хотелось, то драться меньше всего. А придётся. Сегодня без этого никуда.
   - Городская кры-са родила Бори-са, - кривляясь, загнусавил пацан. - Положила на кровать, стала в жопу целовать!
   Вот говно из-под жёлтой курицы! Я ни разу не был Борисом, но типа того, что булыжник в мой огород. Заедается, падла! Придётся давать в бубен, но для начала восстановить словесное статус-кво:
   - Рыжий, рыжий, сел на лыжи и поехал воевать. Дрался, дрался и усрался, подтирай штанишки, мать! - выпалил я, слезая с телеги и сделал контрольный выстрел. - Ты не Лермонтов, не Пушкин, а простой поэт Звездюшкин!
   Нет, я сказал именно "Звездюшкин", а не то, что вы сейчас подумали. Сориентировался. В последний момент переложил язык с поправкой на Пимовну. Она ведь, из местных. В это станице ей всё на раз донесут. Узнает она - значит, узнает дед. А мне оно надо?
   В годы моего детства рифмованная дразнилка ударяла в три раза больнее обычной. Собственно говоря, так я и напрактиковался писать стихи. Но этот экспромт про Пушкина был рождён другой головой. Так отозвался о моем хулиганском творчестве, третий штурман ледокола-гидрографа "Петр Пахтусов", Валерка Унанов.
   Тем не менее, сейчас его опус прозвучал в тему и оставил станичному забияке только один аргумент - кулаки.
   Я выдал ему по соплям, как говорится, в два клика. Обозначил прямой справа, но "гостинец" попридержал, не донес, оставил на полпути. Когда обе его руки вскинулись в суматошной защите и оголили пузо, последовал еще один финт. С утробным выдохом "н-на!", я наклонился влево и дернул плечо вперед. Пацанчик повёлся и снял часовых. Верней, перебросил на опасный участок фронта. Естественно, получите дозвон.
   В нос не попал, но губы подраспушил. А больше ничего не успел. Не дали. Хозяйка тыквачных семечек оказалась на редкость проворной. Я и момента не уловил, как она подскочила со своей табуретки и вклинилась в побоище с тылу. Это было так неожиданно! Особенно для меня.
   - Када ж ты, падла, угомониссе?! Када ж я, на старости лет, спокою дождусь?! - орала она неожиданно низким голосом, охаживая потерпевшую сторону, невесть откуда взявшейся палкой из ствола конопли.
   Очки у нее были как будто приклеены к переносице. Даже не вздрагивали.
   - Ба! Ну, перестань! Он первый начал! - притворно захныкал пацан, уворачиваясь от гулких ударов. Палка была полой, и больше гремела, чем причиняла боль.
   - Ты из меня дуру не строй!..
   Я потихоньку залез в родную телегу и затаился на передке, подальше от семейных разборок. Белобрысый сказал "ба", а чужих так не называют. Моя очередь подоспеет потом, когда возвратится Пимовна. Это тоже одна из взрослых традиций того времени: каждый успокаивает своего. Так что, будет и мне сегодня Звездюшкин.
   И подвернулся же под руку этот кашкарский петух! - я с ненавистью взглянул на невзрачного пацана и почему-то подумал, что валить его надо было не встречным, а боковым. Ведь точка опоры была у него, в тот момент, на самых носочках.
   - Чего это они тут не поделили?! - спросила бабушка Катя.
   Так искренне удивилась, как будто мальчишечьи драки это такая же редкость, как заезжий "Зверинец", который заглядывает к нам в захолустье не чаще раза в году.
   Она возвращалась к телеге с только что купленной сеткой - авоськой, наполненной пакетами и кульками из плотной желтой бумаги. В правой руке, на излёте, держала за горлышки две бутылки "казенки" с пробками, запечатанными тёмно-коричневым сургучом. Наверное, из старых запасов. В удалённых магазинах "Сельпо" можно было свободно купить любой дефицит. Вплоть до японских туфлей. Импорт в то время распространялся по торговым сетям централизованно, равномерно и более-менее справедливо. То, что в Москве отрывалось с руками, в сельской глубинке зачастую считалось неходовым, залежалым товаром.
   "Ох, сладки гусиные лапки!", - когда приходилось к слову, повторял дед. - "А ты едал?" - "Нет, я не едал, но мой прадед видал, как барин едал!"
   Так вот, эта эксклюзивная водка, которую бабушка Катя несла в правой руке, была для меня теми самыми "гусиными лапками". Не пробовал никогда, и видел единственный раз, на новогоднем столе нашей камчатской квартиры.
   - Чего это они тут не поделили?!
   - Да вот, - подтвердила наблюдения Пимовны старушка в очках, - глазом не успела моргнуть, а уже поскублись!
   - Сашка! - в глазах бабушки Кати промелькнули серые тени. - Не тебе ли Степан Александрович давеча говорил: "Веди себя хорошо, чтобы мне перед людями не было стыдно"? Это ты так сполняешь его наказ?!
   Я сгорбился, потупился и засопел, всем своим сокрушенным видом, демонстрируя чистосердечность раскаяния. Руки бабушки Кати, в отличие от её слов, двигались размеренно и спокойно. Сетку она аккуратно поставила в уголок, бутылки переложила рукавами моей фуфайки.
   Нет, такой замечательной водки, я обязательно сегодня лизну. Хоть капельку, но лизну. - Думал я, старательно заставляя себя заплакать. - Хрен с ней, с хворостиной! Упущу такую оказию, мужики меня не поймут!
   Какие мужики мне, сдуру, на ум пришли? Те, с которыми в морях бедовал, давно за чертой, забросившей моё прошлое в далекое будущее. Да и сам я здесь на птичьих правах. Дождусь вот, когда Пимовна выговорится, заткну подходящую паузу словами "я больше не буду" и посчитаю, сколько конкретно мне ещё остается до полных сорока дней.
   Только не было её, этой паузы.
   - Васька! - повысила голос бабушка Катя. - Ты что это там притих? Знает кот, чью сметану сдул? А ну-ка иди сюды!
   Звездюшкин не торопился. Пока его "ба", причитая и охая, складывала товар и пожитки в небольшую тележку, переделанную из детской коляски, он ковырял коричневой пяткой кротовью нору.
   - Я кому говорю?!
   Вместе с именем, прозвучавшим на всю станицу, Васька в моих глазах, сразу обрел статус, чуть ли ни своего человека. Хрен его знает, вдруг родственник? Вон как Пимовна с "ба" обнимались! Я даже стал смотреть на Звездюшкина без прежнего негатива.
   Он подгребал бочком, приставными шагами, настороженно глядя из-под излома белесых бровей. По вывернутой нижней губе сочилась сукровица, что придавало его лицу, характер обиженный и плаксивый. И правда, чего это я психанул? Смалился, старый дурак...
   - Так что вы там с Сашкой не поделили? - еще раз спросила бабушка Катя.
   Пацанчик подумал, наморщил лоб и выдохнул традиционное "та-а-а..."
   - Миритесь. Сей же час помиритесь!
   Я с готовностью спрыгнул с телеги. Ноги, обутые в кеды, мягко пружинили на придорожной пыли. Васька посмотрел на меня пристальным, запоминающим взглядом, чтобы не ошибиться, если поймает в следующий раз и двинул вперёд правый кулак с оттопыренным грязным мизинцем. Ну блин, отстой! Это типа того, что я тоже должен сцепиться с его согнутым пальцем такою же точно клешнёй, и махать ею в воздухе сверху вниз, повторяя, как заклинание:
   Мирись, мирись, мирись
   И больше не дерись.
   А если будешь драться,
   То я буду кусаться!
   В нашем маленьком городишке эта традиция отмерла, когда я был ещё дошколёнком. А здесь, в сельской глубинке до сих пор так?! Я представил себя со стороны и покраснел от стыда.
   Бабушка Катя ждала. Но и ради неё, я не смог заставить себя пройти сквозь такие моральные муки.
   - Давай по-взрослому, - сказал я Звездюшкину, шагая к нему с раскрытой ладонью. - Ты молодец. Если бы я не ходил в секцию бокса, еще неизвестно, чья бы взяла.
   - Лады! - улыбнулся Васька, делая вид, что ему пофигу мои комплименты, но мордой порозовел. - Ты тоже законный пацан. Будем дружить.
   Я тоже расцвел, но по другой причине. Слово "законный" упало на душу с такой сладкою болью! Было оно когда-то наиболее часто употребляемым в уличном лексиконе. Вместо "хорошо" мы всегда говорили "законно". В моей старческой памяти это почему-то не удержалось. Спасибо, Васька напомнил.
   - Ну что, петухи, помирились? Сидайте теперь ладком. Ехать пора.
   Пимовна была при вожжах. "Ба" разместилась на бывшем моем месте, рядом с возницей. Села спиной к лошадям и заботливо придерживала за высокую ручку свою коляску с добром. Помимо тыквачных семечек, была ещё там молодая картошка, петрушка, укроп и банки с солениями.
   Мы с Васькой молодецки запрыгнули на задок и устроились там, среди громыхающих фляг.
   - У нас будете ночевать, - просветил меня новый товарищ, - или у колдуна. Ты только на рожу его не смотри. Страшно. Мне один раз ночью приснилась, так я на перину нассал. Ох, и ругалась бабка Глафира...
   Я не знал, кого слушать. И там интересно, и там.
   - Ну и как тебе отчий дом? - голос Васькиной ба, вальяжно переливался на низких тонах.
   Бабушка Катя что-то прошептала в ответ и засмеялась. Грустно так засмеялась, и через силу:
   - А комнатки ма-ахонькие! Не развернуться. Всё товаром заставлено. Я считай, только трещину в потолке и узнала.
   - Ну, так, сколько тебе было, когда Пим Алексеевич подался на Зеленчук? Годочков пять, шесть?
   - Седьмой пошел, я же январская...
   Если б не гулкий голос бабки Глафиры, я бы вообще ничего не понял из этой беседы. Гремели пустые фляги, Васька балабенил под ухом. Только и разобрал, что в доме, где сейчас магазин, когда-то родилась Пимовна, что в 1918-м, отец её ушел в горы вместе с семьей и верными казаками и принял участие в восстании против большевиков, после которого в станице Ерёминской не стало кому жить.
   Услышь нечто такое в прошлой своей жизни, я бы спрыгнул с телеги и подался до дома пешком. Плевать, что бабушка Катя наша соседка. Нечего делать советскому пионеру в обществе недобитых буржуев. Как поётся в нашей отрядной песне?
   Славен Павлик Морозов,
   Жив он в наших сердцах,
   Презирая угрозы,
   Он за правду стоял до конца.
   Вот так! За правду пацан стоял. Потому, что правда одна. А всё остальное - ложь!
   Теперь же..., впрочем, Васька не дал сформулировать то, о чем я думал теперь. Со словами "скажи, а?", он толкнул меня локтем в бок. Кажется, нужно что-нибудь отвечать, неудобно, ещё обидится.
   - Почему ты подумал, что мы приехали именно к колдуну? - задал я один из срочных вопросов, которые вертелись на языке.
   - А к кому же ещё?! - удивился мой новый друг. - В нашей станице, если появится кто-то из иногородних, все только Фрола и спрашивают. Лечит он. Бабке Глафире голос вернул. У меня на правой руке было три бородавки. В школе писать не мог. Так он только ладонью провёл, к вечеру они и отпали...
   Васька с удовольствием зацепился за новую тему. Я же смотрел на грустный пейзаж, подернутый облаком пыли и препарировал прошлое.
   Мать Пимовны я хорошо помню. Только имя запамятовал. Так и вижу её, стоящей в конце проулка, с поднятой палкой в правой руке. Скандальная была женщина, с раздвоенным языком. Ну, чисто бабушка Катя, когда крепко поддаст. Меня правда привечала, только я её всё равно почему-то боялся.
   Помню ещё, что она принципиально не ходила на выборы. В дальний конец улицы, всыпать кому-то чертей, это она бегом, с дорогой душой. А вот на избирательный участок, до которого два квартала, ноги не шли. Только на дому и голосовала. Ежегодно, во "всесоюзный праздник" возле её калитки останавливалась бортовая машина с огромным бордовым ящиком в кузове.
   Опять же, словечко "иногородний", сорвавшееся с Васькиных уст. Оно ведь даже в станицах звучало пренебрежительно. В том смысле, что человек не из какого-то там города, а из-за ограды. Будучи дошколёнком, я часто ловил его мордой, вслед за ударом под дых. Дед, без базара, казак, но я-то приехал с Камчатки, значит, иногородний. Так до революции звалось на Кубани все неказачье население. Будь ты хоть миллионер, а общинной земли тебе в собственность ни аршина. Плати и бери в аренду. На сходе, соборе и станичном кругу ты тоже никто. Хорошо если пустят в сторонке постоять, поглазеть. Типа того, что "Кубань, конечно, Рассея, но мы этот чернозем у турки из глотки выдрали, поэтому она наша!"
   Как я и предполагал телега остановилась возле двора, где глаза
  Бабушки Кати вышли из комы.
   - Приехали! - сказала она.
   - Ворота открой, внучок, - пряча в футляр очки, ласково пробасила бабка Глафира, - а ты хлопчик ему помоги.
   - Саша его зовут, - напомнила Пимовна.
   - Ну да... Саша... хороший мальчик...
   Без Васьки я бы ворот не нашёл. Бюджетный вариант: две секции плетня, прибитые по краям толстой резиной, раскрывались как створки окна, если, конечно их приподнять.
   Взрослые занялись лошадьми. Развернули их мордами к передку брички, задали сенца. Судя по приготовлениям к долгой стоянке, колдун жил где-то недалеко.
   - Во-о-н его хата, наспроть, - подтвердил Васька, ткнув, для верности, в покосившуюся калитку, указательным пальцем правой руки. (Был он, кстати, не Звездюшкин, а Казаков). - Без бабки моей, никого во двор не пускает. Даже почтарша, когда пенсию по дворам разносит, сначала стучится к нам.
   Солнышко, между тем, расплылось алою лужей именно в той стороне. Оно уже не слепило глаза, но дальше калитки ничего не давало увидеть.
   Мы с моим маленьким другом стояли на крыше коровника, бывшего когда-то летней времянкой. Вернее, под крышей, переделанной в плоский навес. Там хранились запасы сена и кукурузы, а в углублении, рядом с бывшей стрехой, припрятан Васькин боевой арсенал. Он с гордостью показал обрез трёхлинейки, ржавый трёхгранный штык и кусок пулеметной ленты, кажется от "Максима". Будь я сейчас в своем настоящем прошлом, точно бы позавидовал такому богатству.
   - Ва-а-ська! Ты иде?! Сбегай к колодезю, воды принеси!
   - Иду, ба!
   Нет, не зря взрослые так помыкали нами, представителями последнего поколения, умевшего бегать по земле босиком. Наверно предчувствовали, что эту землю, политую их потом и кровью, мы потеряем бездарно и навсегда.
   Как хорошо в их времени! На столе перед сковородкой горит каганец. Мы с Васькой уплетаем яичницу с салом. Электричество экономится: "Вам что, тёмно дЫхать?!" Безудержная мошкара стремится в раскрытую дверь, путается в марлевой занавеске и с шелестом опадает на доски порога. Гудит керогаз. Исходит дурманящим паром кастрюля с каким-то варевом "для Фролки" - того самого колдуна. И чем он такой страшный, если бабушки называют его настолько пренебрежительно?
  
   * * *
  
   Но всё когда-то заканчивается. Даже долгое ожидание. Мы с
  Пимовной идём впереди. Бабка Глафира прикрывает нас с тылу кастрюлей с горячим борщом. В свете новорожденного месяца тускло поблескивают стекляшки ее очков. А Васька бастует. Сказал, что никуда не пойдёт, страшно ему.
   Да и мне самому, честно говоря, жутковато. Между хатой и высоким частым плетнём, где у добрых людей разбит палисадник, здесь возвышаются три могильных креста. Ни таблички на них, ни надписей. Плюгавая собачонка, каких обычно принимает на службу справный хозяин ("гавкучая и жгрёть мало"), усердствуя, роняет слюну. Странно так лает. Сунет желтые зубы под оббитую железом калитку - "р-р-хав, р-р-хав!!!" - потом отбежит к низенькому крылечку и заливается веселым звонком. Ночка-то звездная, мне всё хорошо видно.
   Дверь открылась, как в фильме ужасов, с громким, протяжным скрипом. Послышалось характерное шорканье, перемежаемое сдавленным матом. Хозяин ногами нащупывал чёботы. Долгая, неясная тень выросла наконец на пороге и каркающий голос спросил:
   - Кого там нелёгкая принесла?
   - Собачку уйми, Фрол! - сварливо сказала бабушка Катя.
   - Ходють и ходють... - колдун, не спеша, спустился с крыльца и двинулся в нашу сторону.
   Был он в длиннополом плаще из брезента, накинутом прямо на голый торс, и застиранных солдатских подштанниках. Голову держал высоко. На стриженой под бокс голове задорно торчал суворовский хохолок.
   - Ходють и ходють, - опять повторил он, выгребая на лунный свет.
   Моп твою ять!!! - за малым, не произнёс я. Пимовна тоже опешила. Судорожно ухватилась за мою руку.
   Это было действительно страшно. Наискось, через лицо Фрола, тянулся сабельный шрам. На высоком морщинистом лбу он будто бы выдавался наружу, двумя параллельными багровыми бороздами, а под правой глазницей смотрелся глубоким оврагом, со склонами, как у куриной гузки, кой-где поросшими редкой, седой щетиной. Сам глаз уцелел. Но, честное слово, лучше б он вытек!
  Выглядело бы хоть немного по-человечески, если спрятать провал под черной повязкой. А так... яблоко, размером с добрую сливу, было покрыто слезящейся красно-розовой пленкой. Оно почему-то застряло на выкате из рассеченных ударом век. На лишенной узора некогда радужной оболочке красовалось бельмо. Оно казалось огромным зрачком, который смотрел вертикально вверх и пожирал свет.
   Мне кажется, колдун просто прикалывался. Он жил как бирюк и имел в своей жизни единственное развлечение - распугивать незваных гостей. Здоровый глаз поблескивал озорно, губы кривились в насмешке. Фрол прекрасно осознавал своё безобразие, тот безотчетный ужас, который охватывает неподготовленного человека при единственном взгляде на эту его визитную карточку.
   - Кого там нелёгкая принесла? - свирепо спросил он, являя свой образ поверх калитки.
   - Собачку уйми! - теряя терпение повторила бабушка Катя.
   - Ити его в кочерыгу, опять батарейка села! - преувеличенно громко сказал Фрол и выдернул за провод наушник. - Батарейка, говорю, села! Пойду, поменяю...
   Он с шумом отпрянул, в три шорканья развернулся своим еще крепким телом и побрёл по направлению к хате.
   - Фух, насилу за вами поспела! - сказала бабка Глафира, ставя на землю, укутанную в душегрейку, кастрюлю. - Видали красавца? Вот так вот, придуривается, издевается над людями. Теперь хоть заорись. Эй, старый пердун! Я ить, тоже сейчас уйду, до завтрева будешь нежрамши!
   Брезентовый плащ вздрогнул.
   - Ты что ль, Глах? - живо отозвался колдун. - А я и не вижу! Кто это там с мальцом?
   - Что, сослепу не признал? Оно и немудрено! Это ж Катька малая, Пима Ляксеича дочь, невеста твоя...
   Устройство кубанской хаты традиционно. Две комнаты - большая и маленькая. У богатого казака крыльцо выходит на улицу, у бедного - смотрит во двор. Захочешь, да не заблудишься. У Фрола русская печь. Она отнимает добрую четверть жилого пространства. Кругом сплошные углы. Зато и уборки в хате - баран чихнул. Да и не развернуться вдвоём. Пока бабка Глафира выгуливает мокрую тряпку и накрывает на стол, все лишние сидят возле крыльца. Стулья и табуретки временно вынесли, чтоб не мешали. Колдун прячет увечный глаз под бескозыркой с красным околышем. Он уже в шароварах со споротыми лампасами и чистой белой рубахе. Как услышал, что в гости явилась сама бабушка Катя, так и помчался в избу со словами "Ты уж, Глаха сама!".
   Я хочу спросить у него насчёт крестов в палисаднике, но всё не могу встрять в разговор. Взрослым не до меня.
   - Добрым был атаманом Пим Алексеевич, всё и про всех знал. Помню, в шестнадцатом, телушка у нас пропала. Веревку обрезали и с выпаса увели. Мне, аккурат, двенадцать годочков стукнуло, здоровый уже бугай. Да-а-а...
   Задумавшись, Фрол теряет над собою контроль. Откинулся на решетчатую стенку перил, и смотрит в небесную бездну, обнажив кадыкастую шею. Под его босыми ногами, заходится счастьем пёс Кабыздох. Сунул нос в мохнатые лапы, зенки свои карие закатил и коротко постукивает куцым хвостом. Хозяин, наверное, для него не колдун и урод, а самый красивый и добрый на земле человек, хоть кормит его не он, а бабка Глафира. Я уже тоже привык и смотрю на лицо колдуна без прежнего содрогания.
   - Да-а-а, - продолжает он. - Здоровый бугай! Выходит, что мой недосмотр. Ну, батька, покойник и говорит: "Ты Карту седлай, я Баяна, поехали к атаману, пусть разбирается" ...
   Фрол рассказывает долго и нудно, перемежая повествование бесконечными "да-а-а". Всё для него важно: сколько у отца было строевых лошадей, а сколько рабочих, какую почём брали. Что за сбруя висела в сарае и на каком месте. Как будто бы, если что-то не вспомнит, украдёт из семьи. Бабушка Катя ловит каждое слово. Ей всё интересно. Это и её детство. Она ведь ещё не знает, что если вовремя помереть и тебе повезёт, то можно туда возвратиться.
   - ...Тёмно уже. Пим Алексеевич повечерял, курил за двором. Нас, выслушал, в хату провёл. Отца усадил за стол, сказал, что надо мараковать. "А ты, - это он мне, - за невестой своей поухаживай. Что-то притихла. Не иначе, уже нашкодила", да-а-а...
   Тихий, домашний смех брызжет из-под ресниц Пимовны. Да и по лицу колдуна как будто прошлись утюгом. Рубцы и морщины разгладились. Даже увечный глаз теперь отражает свет. Кажется, сердце его, нашло наконец точку опоры.
   - Это я так смекаю, - пояснил Фрол, - Пим Алексеевич в уме перебирал, кто из его казаков способен пойти на татьбу. Ну, атаман, да-а-а...
   - Неужели нашёл?! - удивляется бабушка Катя.
   - А как не нашёл? - нашёл! Только по стопке они и успели поднять, слышу, отец кличет: "Ну-кось, наметом домой, лошадку какую смирную в бричку впряги, да дно не забудь притрусить старой соломой, чтобы в крови не испачкать. И - ко двору вдовы Василенчихи". Это у ёй, беглый солдат Проскурня угол снимал, - зачем-то уточнил Фрол.
   - Тот самый? - вскинулась бабушка Катя.
   - А какой же ещё? Других Поскурней в Ерёминской отродясь не бывало, да-а-а... Когда подъезжал к воротам, мясо ещё дымилось. Стреляли в той стороне. Для острастки стреляли, пожалели падлюку. Всеш-таки божья тварь. Ушёл паразит задами да огородами. Подался опять на ерманский фронт. И вплоть до восемнадцатого года, ни слуху об ём, ни духу. А уж когда к власти пришёл, он нам эту телушку кровью попомнил.
   - Сидайте к столу, - сказала бабка Глафира, выплескивая грязную воду под толстое корневище дикого винограда. - Выпьем за встречу, да сбегаю, за шибеником своим присмотрю. - Она расправила мокрую тряпку и легким движением бросила под порог. - От горе мне, на старости лет! Ни книжки читать, ни уроки учить. Ночь-полночь, глаза вылупил - и забежал галасвета. Хуч кол ты ему на голове теши, не берется за вум. Ты бы сосед, повлиял на мальчонку, чай не чужой...
   Фрол был мужиком зажиточным. На стене настоящий ковер, под потолком хрустальная люстра с основой из бронзы. В одном углу холодильник "Днепр", в другом - радиола "Весна". Даже кухонный стол был "покупным". Чтоб разместиться за ним вчетвером, пришлось бабке Глафире отодвигать его от стены.
   - Кому борща? - зычно спросила она, перебирая пустые тарелки. - Теплынь на дворе, всё одно до завтрева пропадёт.
   - Мне! - с готовностью пискнул я.
   Вот сам не заметил, как стал фанатом этой еды. Как скажет лет через тридцать один малоизвестный поэт,
   "Бледнеют перед ним супы и щи,
   И борщ кубанский этого достоин.
   Готовят по велению души
   Его хозяйки, в праздничном настрое".
   - Вот вумница! - вырвалось у бабки Глафиры.
   Кроме меня, пол уполовника попросила налить бабушка Катя. А Фрола никто и не спрашивал. Ему нафигачили полную миску, как говорится, по умолчанию.
   Я махал своей ложкой и думал: почему такой замечательный борщ обязательно должен пропасть при наличии холодильника?
  Ведь "Днепр" очень надежная штука. У первой моей тещи на кухне стоял такой старичок. Уже дверь проржавела насквозь, а он всё морозил и останавливаться не собирался, а тут почти новый и не работает. Если змеевик не пробит, то причина неисправности может быть только одна - кугутская сущность местного населения. Скорее всего, в целях экономии электричества, Фрол отключал агрегат на зиму, хладагент сел, застоялся и без хорошей встряски, к жизни этот "Днепр" не вернёшь.
   Колдун в три взмаха взломал сургуч, экономным движением вышиб пробку, разлил по граненым стаканчикам эксклюзивную водку. Я так не умею.
   - Ну, с кем не чаял, за встречу!
   Старушки выпили чинно, культурно, маленькими глотками. Когда надо, поморщились. Налегли на закуску.
   - Бабушка Глаша, - сказал я, выждав момент, когда она собралась выйти из-за стола, - давайте, пока вы ещё здесь, холодильник починим?
   - Тю на тебя! - отозвалась она.
   - Напрасно ты так, - вступилась за меня бабушка Катя. - Толковый мальчонка и в этом деле он соображает. Деду сделал такую машину, что сама семена с веников очищает.
   - Да ну! - Фрол уронил ложку и скептически посмотрел на меня единственным глазом. - Ну, раз он такой толковый, пусть тогда скажет, что там сломалось.
   - Ничего не сломалось!
   - А почему не работает?
   - Потому, что вы его на зиму отключали.
   - Отключал. Ну и что?
   - А то. Охлаждающая жидкость из трубочек стекла в самый низ, и теперь холодильник работает вхолостую. Электричество жрёт, а не морозит.
   - Тако-ое! - сказала бабка Глафира.
   - Ты мать, погоди! - осадил ее Фрол. - Толковые вещи пацан говорит.
   - Сашкой его зовут, - вставила слово Пимовна и легонько толкнула меня локтем. - Скажи им, что делать то нужно?
   - Перевернуть кверху ногами. А потом поставить, как было.
   - И всё-ё-ё? - изумленный колдун чуть ли ни выпрыгнул из-за стола. - Перевернуть я его и сам переверну. Ни хрен тяжесть.
   Бабушки поспешили на помощь. Одна убрала хрустальную
  вазу, другая - накрахмаленную салфетку.
   Пару минут спустя, в комнате наступила мёртвая тишина. Взрослые с благоговением слушали, как тоненький ручеек журчит внутри холодильника.
   Первой пробило Пимовну:
   - Где у вас тут, отхожее место?
   - Пойдем, покажу, - предложила бабка Глафира.
   И пришлось нам с хозяином дома, по сермяжному прятаться за кустами. Крупные звезды усеяли окоём. Среди них, как секира на ратовище, плыл ведренный месяц. Голубоватое марево обрывалось над крышами хат и кронами тополей. Тонкая грань между земным и небесным, отсюда казалась ломаной линией, очерченной черным карандашом.
   - Что там за агрегат ты сделал своему деду? - между делом, спросил Фрол. - Катерина проговорилась, что чуть ли ни сам веники очищает. Хитрая штука?
   - Обычная насадка на двигатель, железный стакан с ребристой поверхностью. Семена с ним соприкасаются и отлетают.
   - Да ну? - не поверил он. - Так сами и отлетают? Сверху наверное, нужно чем-нибудь придавить?
   Я поперхнулся, закашлялся. Еле успел во время справиться с приступом внезапного смеха. Насколько живучи в каждом из нас стереотипы мышления!
   - Слюна не в то горло попала, - спросил колдун, охаживая меня по спине заскорузлой ладонью, - или смешинка?
   - И то, и другое, - виновато ответил я. - Не обижайтесь, дяденька Фрол, только все рассуждают так же как вы и тоже не верят в чистилку. Сосед наш, Иван Прокопьевич, лопатку из дерева упоминал. Я тоже о ней думал, пока первый раз не увидел её в действии.
   - Не сам, значит, придумал?
   - У людей подсмотрел.
   - Ладно, пошли в хату. Чего уж там обижаться? Просто чудно. Никогда б не подумал, что такое возможно, а кто-то возьми да сделай! Мне что ль попробовать? Мотор в хозяйстве найдется, железного хлама навалом, есть кому подсказать...
   Он, как и мой дед, называл мотором электродвигатель.
   - Дяденька Фрол, - пытаясь поспеть за его широченным шагом, я озвучил свой давний вопрос - у вас в палисаднике кто похоронен?
   - Люди, - нахмурился он.
   - А почему не на кладбище?
   - Долго тебе объяснять. Всё равно не поймёшь.
   - Я постараюсь.
   - Понимаешь, Сашок? Девяносто семь человек в одночасье покололи штыками, да саблями порубали. Шутка ли? - девяносто семь человек! У кого сбережения были, те своих родственников выкупили, да тут же похоронили. Остальные целых три дня на церковной площади провалялись. Ну, собаки да свиньи растаскали по закоулкам то, что смогли унести, закопали на чёрный день. До сих пор в огородах, кто кусок черепушки найдёт, кто руку, кто нижнюю челюсть. А куда это всё? Вот ко мне и несут. Я ведь там тоже лежал.
   - Вы?!
   - Ты Сашка, ненужных вопросов не задавай. Рано тебе ещё копаться в изнанке жизни. Это такие знания, что тебе не помогут, а навредят. Пойдём, пойдём! - Он обнял меня за плечо и не отпускал до самых дверей.
   - Не журчить! - сказала бабка Глафира, как только мы переступили порог. - Что делать?
   - Переворачивать и ставить на ножки, - скомандовал я и прикусил язык.
   Фрол, кряхтя, сделал холодильнику оверкиль и вытер ладонью пот.
   - Теперь можно включать.
   - Не рано ли? - поосторожничал он. - Жидкость теперича вся наверху?
   - В самый раз! Система лишнего не заморозит.
   - Вот никуда не уйду, пока не увижу, чем дело закончится! - сказала бабка Глафира, усаживаясь за стол. Кому борща разогреть?
   Допили бутылку. Закусили бутербродами с докторской колбасой. Специально для меня, в хозяйстве нашелся клубничный компот, плитка ванильного шоколада и леденцы "Монпансье" в квадратной жестяной банке. О холодильнике, казалось, забыли. А может и не казалось. В разговоре, чаще всего, вспоминали общих знакомых. Кто кого видел в последний раз, где и когда это было.
   - Ладно, пойду. Засиделась. Уже и внучок, наверное, спит, а я тут всё лясы точу, - спохватилась соседка.
   - Глянь там заодно агрегат - попросил её Фрол.
   - Тю! А я и забыла, - бабка Глафира прошлепала мимо своих "чувяков", приоткрыла дверь холодильника. - Кажись, морозит!
   - Так морозит, или кажись? - Хозяин выбрался из-за стола, попробовал пальцем тонюсенький слой инея и изумленно сказал. - Су-у-ка! С меня в прошлом годе, за такую же точно поломку, Васька бутылку взял!
   - Ну, ради такого дела...
   Пимовна водрузила на стол еще один "эксклюзив".
   - Не, не! - замахала руками Глафира. - И не упрашивайте!
  Пойду я. Вы, Кать, если что, приходите ко мне ночевать. Я вам в маленькой комнате постелю.
   - Ушла, - констатировала бабушка Катя, прислушиваясь к шагам за окном. - А я ведь, Фрол, по делу к тебе.
   - А иначе-то как? Возраст такой подошёл, что только по делу. Тем паче, в такую даль. Посмотрел я, Катюша мальчонку твово. Здоровенький он и с душой у него всё нормально. Только на водку жалостливо так смотрит. Как будто бы тоже хочет. Ну, это можно заговорить. А так, ежели не сопьётся, хороший человек вырастет.
   - Сашка! - прикрикнула Пимовна, - вот я тебя жигукой по сраке!
   - Ну, ну, не строжи! С душой, говорю, всё нормально, только болить она у него. Как у взрослого человека болить.
   Я съёжился за столом, стараясь не смотреть в сторону колдуна и вообще ни о чём не думать. А ну, как расколет?! Было страшно до памороков в глазах.
   - Ещё б не болела! - вздохнула бабушка Катя. - Сны ему снятся, Фрол. Видит мальчонка, кто и когда на нашей улице будет болеть или помрёть. Про мамку свою сказывал, как она тронется головой. Про подругу мою, Федоровну, всё по полочкам разложил: сколько сестер у неё, и какая племянница вступит в наследство, когда они все, одна за одной, преставятся.
   - Родовое проклятие? - Хозяин, начавший было, оббивать сургуч с горлышка эксклюзивной казенки, поставил бутылку на место, насупился, посерьёзнел. - Поганое это дело!
   - Вот ты, в одночасье столько народу проклял. Расскажи, как это бывает? Ты их всех ненавидел?
   - Мальчонка услышит, - замялся колдун.
   - Ничего, этому можно. У него в роду ведуны такие, что чище тебя будут. Только не матюкайся.
   - Не то чтобы, Катя, ненависть, - Фрол достал из фабричного портсигара передавленную резинкой, самодельную папиросу, - изумление какое-то было. Четырнадцать годочков прожил на земле, от христианского труда не отлынивал, никогда ничего не украл, не успел никого убить. Ну, взял Армавир генерал Покровский, а я-то причём?! Лежу среди станичников мертвяков, одним глазом в небо смотрю. Комок какой-то в груди рвётся наружу: за что?! Чтоб, думаю, вам паразитам и детям вашим, до седьмого колена, такие же муки принять! А помирать хорошо-хорошо! Ничего не болить, облака надо мною плывуть и качаются, как будто баюкають...
   Фрол высморкался, вытер лицо подолом рубахи и побрел на крыльцо. Не сговариваясь, мы потянулись за ним.
   - Вот до казни ещё, то да, - колдун, как будто увидел, что мы стоим за спиной. - До казни я этого Проскурню ненавидел. За то, что он гад, сестренку мою среднюю социализировал.
   - Как это? - вырвалось у меня.
   - А так. К солдатам увёз, в Вознесенку. Пришёл с конвоирами и увёз. Матери мандат показал. "Предъявителю сего, товарищу Проскурне, предоставляется право социализировать в станице Ерёминской шесть душ девиц возрастом от шестнадцати до двадцати лет, на кого укажет данный товарищ". Главком Ивашев, комиссар по внутренним делам Бронштейн. Подписи и печать. Мать кричала, соседей звала, метрики им показывала, что Маришке только-только пятнадцать исполнилось. А он говорит: "Вот, видишь винтовку? Она тебе бог, царь и милость. Будешь орать, на штык посажу. И тебя, и её".
   - Вот, если бы, - Пимовна положила ладонь на его плечо, хотела что-то сказать, но передумала. - Пошли, женишок, врежем!
   Она сама открыла бутылку, убрала рюмки и поставила на стол два граненых стакана.
   Выпили, закусили.
   - Ой, у мэнэ есть коняка, та й гарний коняка, - начала бабушка Катя.
   - Ой, який вин волоцюга, який разбишака! - подхватил Фрол
   - Ой того-то я коняку поважати буду, за него, не взяв би срибла хоч повную груду, - завели они на два голоса.
   Обо мне, казалось, забыли. Пели еще "Заржи, заржи, мой конёчек, подай голосочек", "Ой при лужке, при лужке, при счастливой доле".
   - А вот, если бы нашёлся такой человек, который за детей твоих душегубов стал бы у бога просить? Если бы ты услышал, не проклял? - спросила вдруг бабушка Катя.
   - Я-то? - задумался Фрол. - Я их всех, Катя, давно простил. Только слово моё от бога. То, что сказано, не поймаешь, обратно в рот не засунешь и не проглотишь.
   - Почему ты решил, что от бога?
   - Я ведь тогда совсем помирать собрался. И помер бы, если б перед собой Богородицу не увидел. Наклонилась она над моим увечным лицом и говорит: "Что же ты, Фролка лежишь, ай дел впереди никаких нет? Тебе ж ещё жить да жить. Ползи-ка, сынок, вон к тому ерику, да в кушерях схоронись. Душегубы твои поехали за телегами. Покушают заодно, да выпьют после таких-то трудов". Было такое, да. Но ты ведь, Катя, другое хотела спросить, не ударит ли слово по тому, кто захочет его отменить? Так я тебе так скажу: это в зависимости от того, кто будет просить.
   - А ежели я попрошу?
   - Ты?! За моих врагов?
   - И всё-то он знает! - усмехнулась Пимовна. - Успокойся, колдун, когда над семьей этого мальчугана нависло проклятье, твоих деда с бабкой еще и в помине не было. Старинный это замок. Так просто не отомкнуть.
   - Вдвоём надо, - сказал Фрол и разлил по стаканам остатки спиртного.
   - Если согласен, я помогу.
   - Ты?! - засмеялся колдун. Нешто могёшь?!
   Бабушка Катя неспешно вышла из-за стола, сверкнула глазами и вдруг, с нежданной для меня грацией, сделала стремительный шаг. Тело её изогнулось в каком-то шаманском танце. Левая рука потянулась вперед и вверх, а правая пошла полукругом.
   - Оболокусь я оболоком, опояшусь белой зарей...
   Я вжал голову в плечи и зажмурил глаза.
   Слова распадались на слоги, сталкивались, падали на пол и снова взлетали. Воздух в маленькой комнате наэлектризовывался и еле слышно звенел. Вдобавок ко всему, где-то на горизонте недовольно зарокотал не вовремя разбуженный гром.
  
   Глава 18. Слово
  
   Я думал, что ведовство уже началось, но это был только лишь мастер-класс. Колдун тоже поднялся и осторожно поймал Пимовну за руку:
   - А вот, дождя нам сегодня не надо. Пущай стороной пройдет!
  Да и не время сейчас. В полуночь нехай ведьмы ведьмують, а мы с тобой, Катя, на утренней зореньке слово свое скажем.
   Впервые в своей жизни, я ночевал на полатях, под лоскутным стеганым одеялом, за ситцевой занавеской. Жаль только, вспомнить нечего. Коснулся затылком подушки - и отплыл. Сам удивляюсь, как это, ночью, я трижды спускался оттуда на автопилоте, чтобы предать земле остатки компота. Если б не каганец, горевший на кухне, не лампада в красном углу, точно бы навернулся.
   Взрослые не ложились совсем. Их несмолкаемый говор не будил, а баюкал, чистым слогом гулял под сводами комнат. Когда я, стуча пятками, шествовал мимо них и нырял в хозяйские чёботы, даже не переходили на шепот.
  
   * * *
  
   Для меня новый день начался со слов "Вставай, Сашка, пора!" Я даже не разобрал, кто их произнес, то ли моя бабушка, то ли кто-то еще. Все напрочь заспал. За окнами было ещё темно, но уже, предвещая зарю, голосили станичные петухи.
   - Одёжа твоя в той комнате, на стуле висить, - подсказал Фрол, освещая "большую" комнату керосиновой лампой. - Учись, Сашка, с курями вставать. Все за день успеешь, ничего не оставишь на завтра. Что, не проснешься никак? Сбегай на двор, оправься, да умойся росой. - И уже за моей спиной, - Катя, ты иде?
   Утренняя роса обильная, крупная. Не только умылся - принял холодный душ. Пока добежал до хаты, чуть не продрог.
   - Как за калитку выйдем, - глухим отстраненным голосом, проговорил колдун, вытирая мое лицо вышитым рушником, - чтоб ни единого слова я от тебя не слышал.
   - Молчи, и думай только о матери, - продолжила инструктаж бабушка Катя. - Пойдешь следом за Фролом, с иконой в руках. Держать ее надо вот так, образом к сердцу. Под ноги смотри! Упаси господь, упадешь, споткнешься, порежешься, или ногу уколешь, все прахом пойдет.
   Я сразу смекнул, что придется идти босиком.
   - Типун тебе на язык, - беззлобно сказал колдун. - Ну, с богом! Присядем перед дорожкой...
   - Ом-м-м...
   Я вздрогнул. Этот долгий горловый звук донесся непонятно откуда.
   - На ясной заре, на яром восходе, на перекрой-месяце, сойдутся двенадцать колен моего рода во кутном углу под Велесовым стожаром, - хрипло промолвил Фрол. - И пойду я, ваш меньший брат, - продолжил он, поднимаясь, - по разрыв-траве, по крови своей, из сеней в сенцы, из врат в ворота со словом сильным, да отговорным.
   - Ом-м-м! - прокатилось под сводами комнат, наполняя мою душу неистовым торжеством.
   - И дойду до заветной страны до родимой избы, до своего порога, с хлебом-солью да родовым заклятием, - сказал он уже на крыльце.
   - Ом-м-м! - загудело над самым моим ухом.
   Фрол запер входную дверь на висячий замок, вытащил ключ и, не глядя, бросил его далеко за спину.
   Затухающий месяц все еще расцвечивал траву серебром. Там, где ступал колдун, на ней оставался растянутый черный след. Стараясь не отставать, я невольно ускорил шаг. Почувствовав это спиной, ведущий замедлился, и наша процессия обрела, наконец, гармонию и соборность.
   Вспомнив наказы бабушки Кати, я старался думать о мамке, но получалось плохо: ни одного ясного образа из раннего детства. А ведь я её помню с той давней поры, когда меня еще пеленали и носили по комнате на руках, а мой немощный разум оперировал не словами, не образами, а всего лишь, двумя полярными чувствами: беспомощность, когда ее нет, и душевное равновесие, когда она рядом. Еще даже не человек, а маленький сгусток любви к этому источнику света.
   Но память опять и опять, возвращалась ко дню ее смерти.
   - Сыночка, - говорила мне мамка, расклинившись на пороге своей комнаты, - чистое полотенце!
   В расфокусированном безумием взгляде, как всегда, сырость. Стоять выпрямившись, она уже не могла. Сказывалось побочное действие психиатрической фармакологии - закрепощение мышц. Ведь она эти лекарства употребляла горстями. Ежедневно, три раза в сутки, двадцать шесть с половиной лет.
   - Я тебя очень, очень прошу: не забудь чистое полотенце!
   Было без пятнадцати восемь. Я опаздывал на работу и очень спешил. Поэтому, не снимая сапог, прошел в коридорчик, временно ставший моей спальней, принес сразу четыре штуки, и положил на кровать. А она опять за своё:
   - Не забудь! Чистое полотенце...
   Тринадцатое число. Тринадцатый год. А я ведь тогда не понял, что это были слова прощания и последняя просьба о полотенце на крест. Она уже знала, что скоро умрёт, а моя интуиция промолчала. Некогда ведь, без пятнадцати восемь.
   Уходя, я запер входную дверь. Не потому, что опасаюсь воров. Просто последний побег мать совершила не больше недели назад.
  Встал ночью, в комнате никого. На улицу вышел - стоит, опираясь руками на угол металлической секции, которую я стырил со склада и намеревался использовать в качестве летнего душа. Поздняя осень, ветер, а она в тонкой ночнушке и тапках на босу ногу. И как только не заболела? Проснулся, наверное, вовремя.
   Уже у калитки, что-то меня заставило обернуться. Как будто бы в спину ударило. Мамка стояла у пластикового окна и улыбалась. Наверно, опять какую-то шкоду задумала.
   В последнее время меня бесила эта улыбка. Сыновья любовь тоже устала, и куда-то запропастилась. Осталась одна жалость. То ли к ней, то ли к себе?
   И откуда у мамки такая мобильность? - запоздало подумал я, перед тем, как миновать проходную. - Поход от двери до кровати всегда занимал не менее четверти часа. А тут раз - и она у окна!
   С утра поработалось, как обычно, в охотку. Но где-то часам к десяти, я начал испытывать смутное беспокойство. Почему-то вдруг показалось, что мамка сегодня обязательно что-нибудь учудит. Томимый дурными предчувствиями, я запер склад на замок и, в кои-то веки, заглянул в кабинет своего непосредственного начальника.
   Анатольевич сидел за столом, и тупо играл в "косынку".
   - Что-нибудь надо? - лениво спросил он, отворачивая к стене экран монитора.
   - Пойду-ка я, барин, домой.
   - Ты, часом, не охренел? - беззлобно возбух "участковый", - на часах половина одиннадцатого! Зачем тебе, что-то случилось?
   - Пока ничего. Просто врач диетолог сказал, что к двенадцати часам я должен успеть пообедать, выпить две чашки кофе и часик вздремнуть.
   Старший мастер надел очки:
   - Ты знаешь? Мне пофиг, что там тебе вещает врач диетолог.
   - Ну, вы как сговорились! - Я положил на стол связку ключей. - Он точно так же сказал: "Мне пофиг, что там тебе вещает старший мастер участка".
   Алексей Анатольевич хрюкнул и тоненько захихикал.
   - Ладно, сгинь. До утра свободен. Возьми с собой кисточку и баночку с черной краской. Если кто-нибудь спросит на проходной, скажи, что идёшь на линию, от ТП-37 опоры нумеровать.
   Я всегда торопился домой, если не успевал приготовить обед с вечера. Но тогда просквозил мимо магазина, хотя точно знал, что хлеба в доме ни крошки. А от железнодорожной насыпи и вовсе бежал.
   Мамка лежала на покрывале, запрокинув седую голову. В широко раскрытых глазах погас внутренний свет. На изможденном лице застыла печать безумия и пережитого ужаса. Надеясь на чудо, я несколько раз окликнул ее. Потом присел на кровать, закрыл родные глаза и поплелся в депо. Там был телефон с выходом в город.
   Бывший следак меня почему-то не опознал. Обратился на "вы":
   - Прекратите прикалываться! Что я, не знаю голос родного брата?!
   Только с третьего раза он наконец-то поверил.
   Вернувшись домой, я долго смотрел в зеркало, надеясь поймать мамкино отражение, чтобы в последний раз признаться в любви и сказать, как трудно мне будет без неё жить. Слёз не было. Вместо меня заплакало небо.
   Нет иного исхода.
   Даже слово рождается в муке.
   Даже вечной Надежде
   Не вырвать у смерти ничью.
   Из могильного холода
   Протяни материнские руки
   И погладь, как и прежде,
   Непокорный, седеющий чуб.
   Время больше не лечит.
   В зеркалах отраженье забыто.
   Сокрушенно вздымает
   Ветки черные грецкий орех.
   И живет человечество,
   Наполняя события бытом,
   Не всегда понимая,
   Что жизнь без любви - это грех.
  
   * * *
  
   За калиткой, Фрол повернул направо и медленно зашагал вдоль внешней ограды к ближайшей посадке, смутно темневшей за дальней межой огородов. Наверное, здесь когда-то было подворье, стояла чья-нибудь хата. А где, и не угадать. Все заросло крапивой и колючим кустарником. Сад со временем захирел. Только могучая груша возвышалась над бросовыми деревьями, как изодранный в клочья парус, потерпевшей бедствие, баркентины.
   Там, где мы шли, тропинка была натоптана. Наверно по ней, колдун часто ходил. Я видел его сутулую спину, мерно взлетающий посох из ствола конопли в полтора его роста, а память непрошено возвращалась к самому черному дню моей непутевой жизни.
   За посадкой зарастала бурьяном, бывшая станичная площадь. Небо на горизонте постепенно стало сереть. Из неясного темного фона, все явственней стали проступать развалины Богородицкой церкви - две стены с осыпающимися во все стороны боковинами. Фрол и действительно, шел по своей крови.
   Тропинка все больше петляла. Под босыми ступнями стали прощупываться осколки битого кирпича, а слева и справа, за кустами терновника, угадывались части колонн и куски перекрытий разбитого храма. За пологим пригорком, чуть дальше раздвинувшим горизонт, стены стали казаться выше. Открылся неширокий арочный вход и два, точно таких же по форме, окна, забранные ажурной решеткой. Местами кирпич раскрошился, а в самом верху, и вовсе казался неопрятной рыжей щетиной.
   Здесь наша процессия остановилась. Бабушка Катя поставила рядом со мной хозяйственную сумку, и вышла вперед с караваем станичного хлеба и хрустальной солонкой на расшитом огнивцом рушнике. Перед тем как пройти в притвор, старики сотворили синхронный, земной поклон.
   - Ом-м-м, - зазвучало внутри, под светлеющими небесными сводами.
   От намоленных стен в испуге отпрянула, приткнувшаяся здесь на ночлег, стая ворон. Хлопая крыльями, устремилась в сторону кладбища. Боясь пропустить что-нибудь важное, я тоже, как умел, поклонился. Потом подхватил тяжелую сумку и, с замирающим сердцем, пересек рубикон.
   Внутри было чисто. Ни нанесенной ветром прошлогодней листвы, ни бумажек, ни надписей на облупившейся штукатурке. Только битый кирпич. Кое-где под ногами пробивался барвинок, а поверху южной стены, раскинув зеленые ветки косым крестом,
  росло одинокое деревце. Там, где когда-то располагался иконостас, на земле была выложена стопочка кирпичей, утыканная огарками восковых свечек. Наверное, люди до сих пор, приходили сюда с молитвой. Храмы не умирают, их душа не возносится к небу, пока человечество нуждается в покаянии.
   Что мне надлежит делать дальше, в инструкции ничего не было сказано. Избавившись от тяжелой сумки, я в раздумье затоптался на месте. И ведь не спросишь! Взрослым было не до меня. Бормоча под нос заговор или молитву, Пимовна убирала с народного алтаря верхний ряд кирпичей и раскладывала их у стены. Фрол тоже был неприступен. Его единственный глаз не отрываясь, смотрел в точку на горизонте, куда, забыв о величии, спешило на зов, божественное Ярило. Искусанные в кровь губы, шевелились в поисках Слова.
   - От оморока... черный морок, - с трудом разобрал я и тоже взглянул на светлеющую полоску рассвета. Она была уже цвета мамкиных глаз.
   Время остановилось. Даже не помню, когда бабушка Катя забрала у меня икону.
   Картинка была настолько реальной, что я вновь ощутил себя беспомощным малышом. Под красным матерчатым абажуром тускло мерцал волосок электрической лампочки. Хрипело радио.
   - Когда иду я Подмосковьем, где пахнет мятою трава, - выводил дребезжащий голос.
   Ну, еще потолок. Невысохший, со свежей побелкой. А больше ничего не было видно. Потому, что я лежал на столе в коричневом цигейковом комбинезоне, напоминавшем медвежью шкуру. Он был расстёгнут. Мамка надевала мне на ноги толстые шерстяные носки и валенки без калош. Значит, понесет на руках.
   В окна колотились снежинки. С наветренной стороны они ощетинились инеем. За приоткрытой форточкой, грузно ворочалась с боку на бок авоська с продуктами.
   - Россия шепчет мне с любовью, мои заветные слова...
   Мамка сердилась. Или спешила, или что-то у нее не совсем получалось. А я лениво ворочался с боку на бок и представлял себе огромную арку с колоннами, окрашенными в бледно-розовый цвет. Над ней - крупные буквы крутым полукругом, как на нашем городском стадионе, только с надписью: "Подмосковье". Чуть дальше - трава. Высокая, темно-зеленая, как на Алтае. И этот вот дядька, с голосищем на всю комнату. Он ходит по бескрайнему зеленому морю, и топчет его ножищами. В этой песне никогда не бывает зимы. Окоем напоен вечным запахом лета. Безоблачная синева...
   Когда я очнулся, алтарь был застелен Фроловым рушником. На стене висела икона. Под ней, у стены, лежал каравай белого хлеба, а ближе к нам - круглая чаша с водой. В этой воде, погрузившись в нее на треть, плавало большое яйцо с коричневой скорлупой, из-под черной хозяйской курицы. Удивительно не то, что оно плавало. На нем еще и горела восковая свеча. Как мачта на яхте, у которой спущены все паруса. Захочешь, вот так, по центру, не выставишь.
  Не сказать, чтобы эта свеча так уж сильно горела. Она чадила, трещала, плевалась искрами перед тем, как погаснуть в очередной раз. Яйцо в таких случаях, заметно раскачивалось и дрейфовало к противоположному борту. Тогда бабушка Катя прерывала свой монолог, брала в руки очередную свечу из двенадцати, горящих по кругу, и от ее пламени, опять зажигала ослушницу.
   - Борони правду от кривды, как явь от нави и день от ночи, на слове злом, оговорном...
   Она успевала произнести не более одного предложения. Чадное пламя снова давилось искрами.
   Не знаю, все, или не все Пимовна успела сказать, и долго ли это все продолжалось, но полыхнул рассвет. Через косой разлом в кирпичной стене, в храм заглянуло солнце.
   - Небо ключ, а земля - замок, - громко сказал Фрол. - Мое слово - небесный крест. Всё под ним!
   - Ом-м-м!!!
   Как звон вечевого колокола, этот звук прокатился над еще не проснувшимся миром. Пламя окаянной свечи всколыхнулось, затрепетало, стало гореть ровно и жадно. Оплавившийся воск, прозрачными каплями стекал на яйцо. Только оно почему-то не перевернулось, а отвесно ушло под воду. Как крейсер "Варяг". Не спуская горящего флага...
  
   * * *
  
   На обратном пути я нес уже не икону, а хрустальную чашу с водой, темным яйцом и огарком свечи. Нес осторожно, стараясь не расплескать, чтобы черное слово не пустило кривые корни в этой благословенной земле, политой кровью, слезами и потом тех, кто трудился на ней. Помимо того, это было еще и мамкино будущее в этой сумасшедшей реальности. Пусть оно станет другим.
   Все молчали. Фрол заметно сутулился и тяжело опирался на посох. Бабушка Катя несколько раз ставила наземь сумку, чтобы сменить руку. Я тоже ушел в себя. Так оно потрясло, это двойное проникновение в детство, что ни о чем другом я думать уже не мог. Все было настолько реальным, что я до сих пор ощущал затылком давящую тяжесть стола, вдыхал аромат мамкиных рук, и вновь испытал забытое чувство первозданной любви. Настоящее волшебство. По сравнению с ним, даже фокус со свечой и черным яйцом, казался теперь обычной ловкостью рук. Пусть ненадолго, пусть не в таком масштабе, но колдун совершил то, что случилось со мной во время похода за пенсией. Он отбросил меня лет на десять с лишним назад, на Камчатку. В дом на улице Океанской, который умрет на моих глазах, во время землетрясения.
   Что это вообще было? И было ли это со мной, или только с моим разумом? Знает ли Фрол силу своего слова? Если да, почему до сих пор не понял, что я человек из будущего? А может, давно понял, и это тонкий намек?
   Мою колдовскую ношу, мы закопали в посадке, под корнями засохшего дерева. В конце хозяйского огорода нашелся старинный заступ - лопата с квадратным штыком и ручкой из ветки акации, отполированной мозолистыми руками. Фрол вырыл глубокую яму, вылил на дно воду, яйцо и остаток свечи накрыл хрустальною чашей и закопал.
   Надо же, кугут кугутом, холодильник на зиму отключает, а не пожалел. Дело даже не в том, что стоит такая вещь, как минимум, четвертак. Попробуй ее купи! Это большой дефицит даже в магазинах сельпо.
   Потом, собственно, и наступило настоящее утро. Солнце еще не набрало силу, не обозначило крест, а станица проснулась. По улице шел пастух, собирая коров в разношерстное стадо. Гремели засовы, стучали калитки, хлопали ставни.
   Чтоб не отсвечивать, не оставлять деревенским сплетницам тему для пересудов, мы возвращались в хозяйскую хату тайной тропой, через колхозный кузнечный двор. Ворота были закрыты, но колдуна это не остановило. Он пошарил рукой под деревянной колодой и вытащил ключ. Перед тем как открыть навесной замок, по-хозяйски проверил "контрольку". Насколько я понял из Васькиной болтовни, Фрол получал пенсию. А вот каким общественно-полезным трудом ему довелось заработать свой скорбный кусок хлеба, увидел только сейчас. Понятно теперь, откуда в его хозяйстве "разного железа навалом"
   Пёс Кабыздох встретил нас на крыльце, у порога, с ключом от хозяйской хаты под лохматыми передними лапами. Было ли это элементом станичного ведовства, выучкой, или просто собачьей сообразительностью, я об этом не думал. Потому, что уже устал удивляться.
   Пришла бабка Глафира. Женщины принялись хлопотать у электрической плитки, а мы с колдуном пошли закрывать ворота в кузнечный двор. Он сам меня пригласил.
   - Пошли, - сказал, - Сашка, посмотрим железо. Может, что-нибудь путное и подберем? - Заклинило мужика на дедовом агрегате.
   Уж чего-чего, а электродвигателей в хозяйстве у Фрола было в достатке. Причём, на любой вкус. От таких, что троим мужикам по трезвости не украсть, до сравнительно небольших. И все, как один, трёхфазные. Самые неподъёмные были свалены в отдельную кучу под дырявым навесом, и уже заросли крапивой. Те что поменьше, выглядывали из под завалов бросового железа, оставленного здесь неизвестно кем и когда, но точно на долгую перспективу. Что только здесь не валялось: узлы и детали сельхозмашин, дырявые тазики и корыта, убитая тракторная тележка, задний мост вместе с карданным валом грузового ЗИСа. На каждом шагу под ноги попадались ржавые консервные банки.
   - Ты на эти моторы и не смотри, - презрительно сплюнул Фрол, увидев, что я очищаю от грязи таблички на корпусах. - На улице гиль и хлам. Ни один не работает. Хорошие в кузнице под замком. Покажешь какой годится, а Васька когда надо подключит. Я с него живого не слезу за той холодильник.
   И он зашагал по выложенной камнем дорожке к приземистой хате, покрытой зеленой от старости дранью.
   Ни фига себе гиль и хлам! Этот кузнечный двор, да нам бы с мамкой в начало двухтысячных, когда килограмм медного лома перевалил за сотню рублей! Были бы при стареньких "Жигулях".
   Что такое настоящая кузница, я знал чисто теоретически и был очень разочарован, увидев горн и меха не такими, как мне рисовало воображение. И вообще, само помещение больше напоминало слесарную мастерскую: два металлических верстака, сварочный аппарат, станок трубогиб, электрическое точило, бочка с водой... Наковальня и молот присутствовали, но, по сравнению с тем что я представлял, тоже какие-то малокалиберные. Здесь чувствовалась хозяйственная рука. Если б не вездесущая пыль, ровным слоем лежащая на всём, кроме воды, можно было сказать, что кузня содержится в образцовом порядке. Судя по его толщине, последний раз сюда заходили, как минимум, месяц назад.
   - Совсем нету работы, - со вздохом сказал Фрол, поймав мой оценивающий взгляд. - С апреля считай, ни одного заказа. А года четыре назад, когда тут была РТС, так уголь не успевали возить...
   Он, кряхтя, опустился на корточки и принялся доставать из под верстака свой золотой запас. В дело годилось всё. Число оборотов двигателя мало сказывается на качестве очистки сырья. Я выбирал нужный, исходя из размеров, веса, длины и конфигурации вала.
   - Вот этот пойдёт.
   Колдун проследил за моей ногой. Чтобы не ошибиться, вслух зачитал содержимое шильдика: "МГП ВОС, 1400 оборотов, семь с половиной кэгэ". В обратном порядке, всё лишнее убрал под замок и спросил, водружая движок на верстак:
   - Ты для чистилки ничего путного не нашёл?
   - Нет, - виновато ответил я.
   - А что она хоть из себя представляет, эта насадка?
   Я взял жестяную кружку, которой кузнец зачерпывал воду, приставил её донышко к оконечности статора. Для ясности повторил:
   - Железный стакан с фланцем для фиксации на валу. Диаметр и длина в пределах разумного.
   - Ну да, ты ж говорил, с ребристой поверхностью, - кивнул головой колдун. - Надо ж как просто, а я б ни за что не дотумкал! Ну, Сашка, едрит твою в кочерыгу, спасибо что надоумил.
   - Вам спасибо, дяденька Фрол, - тихо ответил я.
   - Потом будешь благодарить, когда слово моё до бога дойдёт! - строго сказал он и блеснул единственным глазом.
   - Сашка-а! - где-то поблизости закричала бабушка Катя.
   - Ку-ум! - вторил ей голос бабки Глафиры. - Идить, завтрак остынет!
   - Мы здесь! - закричал я, подбегая к дверям.
   - Вот бабы, лихоманка их побери! - недовольно сказал Фрол. - Знают, что я в кузне, сами сюда идут, а крику на всю станицу. Пора собираться. Ты для себя ничего тут не присмотрел?
   Я хотел попросить какой-нибудь двигатель, но вспомнил лицо колдуна, когда он прятал под ключ свой золотой запас, и понял, что зажлобит. Поэтому указал на обрезок стальной полосы валявшийся у стены в общей куче делового металла:
   - Вот эту железку я бы себе взял.
   - Эту? Да забирай! - расщедрился Фрол. Подумал немного, спросил. - А зачем тебе сталь, для баловства?
   - С обеих сторон заточу и сделаю велотяпку.
   - Че-во-о?! - единственный глаз колдуна округлился до невозможности и едва не покинул орбиту. - А ну повтори, что ты собираешься сделать?!
   - Велотяпку, - громко и по слогам произнёс я. - Это такое приспособление, которым можно полоть, картошку окучивать и нарезать рядки, толкая велосипедную раму перед собой. Так легче и намного быстрей.
   - Да ну? - не поверил колдун. Хотел ещё что-то спросить, но не успел.
   - Вы что тут, оглохли?! - с порога наехала бабушка Катя. -
  Яичница стынет, я из сельпа бутылочку принесла. Орём во дворе в два голоса, а им хоть бы хны!
   - А пылищи, пылищи! - закрутила носом Глафира. - Как все одно на скотном дворе! - И тоже спросила, - чего это вы тут?
   - Да вот, - сориентировался Фрол. - Тяпку хотим сделать. Такую, чтобы полола сама.
   Только его слова никто не принял всерьёз.
   - Нашёл время шутки шутить, - с укором сказала Пимовна. - Завтра с утра на работу, ехать уже пора, хотим попрощаться, как люди, а он ерунду буровит!
   - Тако-ое! - поддержала её бабка Глафира.
   - Ладно, Сашка, - сдался колдун, - Тяпку я тебе наточу, всё остальное в другой раз. Если конечно, он когда-нибудь будет. Где там твоя железяка?
   - Пять минут у тебя! - сказала бабушка Катя и посмотрела на ходики. - Через пять минут мы повора... - Остальные её слова заглушил электронаждак.
   Я сначала смотрел как работает Фрол. Потом обратил внимание на содержимое шильдика. "Министерство просвещения РСФСР. Главучтехпром. Механический завод Љ 8, г. Касимов, Рязанской области". Не успел удивиться, почувствовал боком нетерпеливый локоть Екатерины Пимовны. Обернулся, прочёл по губам: "Что это он делает?"
   - Тяпку, - ответил я.
   Ответил до неприличия громко потому, что в этот момент Фрол плавно переходил на более мелкий круг с другой стороны ротора.
   - Какая же это тя..., - успела сказать Глафира, а бабушка Катя схватила меня за руку и вывела на крыльцо.
   Не дожидаясь допроса с пристрастием, я рассказал женщинам всё о своём будущем агрегате. Рассказал, не жалея красок, потому, что доподлинно знал: только их добрая воля стоит на моём пути к намеченной цели, только она позволит мне довести свой замысел до ума. Вряд ли в ближайшем будущем подвернется такая оказия, когда в одном месте срастаются и кузнец рядом с железом, и его добрая воля. Каюсь, немного соврал. Сказал, что заросший осотом и одуванчиком огород колдуна можно, не напрягаясь, привести в образцовый порядок за каких-нибудь сорок минут.
   И семя упало в добрую почву.
   - Я тоже такую хочу! - обронила бабка Глафира. Жалобно так.
   А Пимовна промолчала. Но зато, когда Фрол вышел из кузницы с наточенной шинкой в руке и громко сказал "Всё!", конкретно наехала на него:
   - Что всё, что всё?! Ты, женишок, если взялся за дело, доводи его до конца!
   - Вот и пойми этих баб, - плевался колдун, когда женщины ненадолго ушли. - То "ехать пора", а то вдруг, "доводи до конца"!
  Где гнуть-то?
   Я в который раз объяснял, что тяпка должна захватывать всю ширину междурядья, поэтому низ режущей кромки должен плавно, почти незаметно, описывать полукруг. Где широко, там нажал, где узко - чуть отпустил. И он послушно сопел над ручным станком трубогибом.
   В итоге у нас получилась конструкция, внешне напоминающая греческую букву омега. Сверху к ней был приварен кусок уголка от двухштыревой траверсы и полуметровый обрезок водопроводной трубы, найденные здесь же на свалке.
   - Смотри Сашка, - стращал меня Фрол, сбивая окалину молотком, - если что-то не так, лучше сразу скажи. Упаси господь обмишуримся, бабы с нас шкуры спустят!
   Я обдирал с направляющей краску, когда женщины принесли старую велосипедную раму, переднее колесо, ведёрко с водой и веник. Пол в кузне был земляной, можно не мыть.
   - Идить во двор! - властно сказала бабка Глафира, открывая окно, - мы тут хоть чуток приберемся.
   Фрол присел на траву, вытянул ноги, опёрся спиной о боковину крыльца. Он больше не прятал лица от тех, кто принимал его целиком, таким, как он есть. Наоборот, с удовольствием подставлял свой безобразный шрам под солнечные лучи. Я примостился рядом. В траве скрипели кузнечики. Им вторила беспокойная горихвостка, обустроившая гнездо под коньком крыши. Нет у господа маленьких и больших, сильных и слабых. Все равны под небесным крестом, все в меру сил толкают тяжелое колесо, имя которому - жизнь...
   Прощание вышло скомканным и затянулось почти до обеда, потому, что совпало по времени с испытанием велоблока. Меня к нему, кстати, ни разу не допустили. Взрослые люди, а как все одно дети. Не успеет Фрол пройти полтора рядка, Пимовна вырывает раму из рук: "Дай я!" А у самой уже над душой бабка Глафира стоит. Так женщины увлеклись, что подгорели котлеты. Зато и управились за двадцать минут. Там-то картошки той, от силы сотки четыре, земля в междурядье мягкая, без единого камушка, плюс тяпка со свежей заточкой. Не скажешь, что одноглазый фаску снимал и кромку до ума доводил.
   Прополоть пропололи, а окучивать нечем. Кто виноват? - Фрол: "Тебе же сказали, берёшься за дело..."
   Забыли уже, что завтра с утра на работу, что ехать пора, что время пришло прощаться. Нет бы сразу не вмешивались в мужские дела.
   Сколько сил мы тратим на то, чтобы угодить женщинам! - думал я, шагая за колдуном. - Порой посвящаем этому жизнь! А они, в свою очередь, делают всё, чтобы создать нам на этом пути максимум неудобств.
   Подходящей заготовки в кузнице не нашлось, а разводить огонь и ковалить, колдуну расхотелось. Прилепили кусок трубы к старой подборной лопате с обломанною тулейкой, да подрубили на конус края полотна. Не понравилось ни мне, ни ему. Одно хорошо, над душой никто не стоял.
   - Долго оно не проходит, - самокритично сказал Фрол. - Максимум, два сезона. Лопата, это такая падла, что где ты на ней трещину заварил, там она опять и сломается.
   В общем, окучиватель получился "на отвали". Он и грёб как-то не по-людски. Земля уходила в отвал с двух третей полотна. После такой обработки, картофельные рядки становились похожими на окопы - два бруствера, а между ними кусты. Где-то мы с Фролом, как он говорил, обмишурились. Немного не рассчитали угол атаки. Зато быстро управились. Я время не засекал потому, что пили-ели на улице, под виноградником, но быстро.
   Как автор проекта, я в тайне надеялся, что мне отдадут раму и колесо. Куда там! Это ещё не дефицит, но повышенный спрос на велоблоки уже налицо. Самая горячая тема.
   -...И грабельки какие-нибудь! - говорила Глафира, когда бабушка Катя спохватилась и глянула на часы.
   - Ну, мать, засиделись же мы! Я бы ещё задержалась, да соседи с ума сойдут. Надо ребёнка в семью возвращать.
   - А как же клубника? Ты ж собиралась...
   - Да грец уже с той клубникой! По дороге куплю.
   Фрол проводил нас до самой калитки. Перед тем как пожать руку, повязал на моё запястье три разноцветные нитки, сплетенные хитрым узлом, наподобие макраме.
   - До вечера, - сказал он, - не снимай. А как мамка приедет, спрячь эту штуку в изголовье её кровати, под перину или подушку, а на утро сожги. Только так, чтобы никто не видел...
  
   * * *
  
   Отдохнувшие кони, ходко понесли нашу бричку по пыльной грунтовке, вдоль зарастающих осокой прудов, в сторону соседней станицы. Она начиналась сразу за ближайшим холмом. Возница вполголоса напевала вчерашнюю песню про гарного коняку, а я всё гадал, поможет ли мамке Фролово ведовство? Стоя под небесным крестом в притворе разбитого храма, я был в этом почти уверен. После совместной работы на кузне, стал сомневаться. Уж слишком он стал земным. Верней, приземленным.
   - Те люди, которых колдун проклял, с ними что-то потом случилось? - спросил я, когда Пимовна замолчала. - Не просто же так, в станице его боятся?
   - Ты это про Фролку? Да какой из него колдун! Просто слово его и на самом деле от бога. Он его душой ведает. Такого обидеть, все одно, что церкву разрушить. Вот и держит его господь при себе. А люди боятся потому, что привыкли не суть человека видеть, а внешнюю личину его. В душу-то лень заглянуть. А что с лиходеями теми стало потом, этого я не видела, а брехать не хочу. Пришлые - они ведь, как листва на ветру, не уследишь. Сегодня сюда занесло, завтра туда. Много чего люди болтают. Проскурня, верховода ихний, тот лет через пять повесился, это я точно знаю. Из гарнизонных солдат, что девок станичных пользовали, вообще, мало кто уцелел. Тиф покосил. Послали их в поле, эшелон с казаками, что возвращались домой, из пушек расстреливать, там среди них, эпидемия и случилась.
   И все? - подумалось мне, - слабовато для колдуна! То, что поведала Пимовна, честное слово, не произвело впечатления. Я чаял услышать леденящие кровь ужасы, а не рутинную прозу жизни. Тиф - одна из примет любого смутного времени. Причин, по которым мужик может намылить петлю, если копнуть поглубже, найдется великое множество. А мне хотелось гарантий. Знать точно, наверняка, что слово станичного колдуна найдет нужного адресата и сотворит чудо.
   Пока я раздумывал, как сформулировать последний вопрос, бабушка Катя сама ответила на него:
   - Ты, главное, верь. Вера - это единственное, что нам с тобой остается. Слово сказано, а время покажет, чья правда сильней...
   Клубнику в Вознесенке открыто не продавали. Едешь по улице, а через двор, через два - скамейка возле калитки застелена белой тряпочкой. На ней миска с крупными ягодами. Подходи, пробуй. Если понравилось, можешь и постучать. Мы заглянули в четыре таких двора, набрали свою норму. В местном сельпо бабушка Катя купила хлеб и штыковую лопату.
   - Надо было у Глашки позычить, - сетовала она. - Я-то, старая дура, забыла совсем про свою березку. Будем вертаться. Поехали в столовку, немножко подтормозим, а потом напрямки, через Северный. Это их выпаса.
   Мне тоже хотелось жрать. Перекус за столом у Фрола мало походил на обед. Яичницу три раза подогревали, и от этого она получилась какою-то беспонтовой. Котлеты подгорели настолько, что отдавали горечью. А попросить тарелку борща я постеснялся.
  Пока бабушка Катя привязывала коней, я спрятал в фуфайку пропалыватель и окучник. А ну как сопрут?
   Общепит на селе, во все времена, рассчитан исключительно на приезжих. Был ли он рентабелен или нет, это второй вопрос. Как
  справный казак гордится своим строевым конем, так и колхозы миллионеры возводили Дома культуры и общественные столовые соседям на зависть. Председатели победнее, тоже старались не отставать. Ведь центральная усадьба станицы - это их визитная карточка.
   В Вознесенке все было, как в большом городе: общепитовские столы, пластмассовые подносы, посуда из нержавейки, граненые стаканы, алюминиевые ложки и вилки. Только порции накладывали от души, да не нашлось повара, который не умеет вкусно готовить. Я еле осилил все, что выбрала для меня Пимовна: стакан сметаны, салат оливье с зеленым горошком, борщ со свининой и гуляш с гречкой. Крепко подтормозили. На семьдесят шесть копеек. Только кони не успели поесть. Им в начале пути не положено.
   Бабушка Катя знала окрестные поля, проселки и объездные дороги не хуже иного агронома. Когда я ей об этом сказал, она засмеялась.
   - Жизнь, Сашка, заставила. Расказачили нашу Кубань, и стали люди ходить пешком. По осени, как хлеб с полей уберут, нанимает общество конную бричку - и с ночлегом на Краснодар, до сенного рынка. Товар лошадь везет, а продавцы на своих двоих. Расстояния тогда были другими. Это сейчас, по карте, до Армавира шестьдесят километров. А мы ходили не по дорогам, а по полям. Встанешь в пять утра - через три с половиной часа, уже там. Да и после войны не было транспорта, доступней своих ног. В 1947 году, на весь наш район, было у населения всего пять велосипедов. Их на праздничной демонстрации впереди колонны вели...
   - До революции лучше было?
   - Ну, это кому как. Беднело казачество и при царе. Каждая шестая семья снаряжала сына на службу за общественный счет. Но бричку с лошадкой всегда можно было у соседа позычить. Со своих денег не брали. Наша семья, насколько я помню, ничего лишнего позволить себе не могла. Отца ведь, атаманом назначили после того, как он потерял руку. А начинал простым казаком. Конь с амуницией, оружие, справа - все за свой счет.
   Летнее солнце набирало лютую силу. Земля, как большая микроволновая печь, поддувала жару снизу. Только дорожная пыль, мягким ковром, лежащая на обочинах, остужала босые ступни мягкой прохладой. Там, где дорога врезывалась в горизонт, две колеи плавно переходили в одну.
   По-моему, общепитовский борщ был пересолен. Остатки воды из заветного родника, мы выпили за какой-нибудь час. Организм требовал еще.
   - Потерпи, Сашка, с полчасика, - заметив, как я мучаюсь, сказала бабушка Катя. - На хуторе флягу наполним. Есть там один хороший колодец. Вода из него вымывает камни из почек. Запомни на будущее. Когда-нибудь пригодится. На Северном, кстати, того Проскурню и зарыли после того, как повесился.
   Я встрепенулся:
   - Неужели совесть заела?
   - Совесть? Да откуда у него совесть?! Болел он. Так, крепко болел, что орал по ночам. Когда крест с церкви снимали, он внизу суетился, командовал: с какой стороны веревку набросить, да как лучше петлю затянуть. И докомандовался. То ли камушек мелкий, то ли кусок штукатурки сверху упал, да ударил его по горбу. Не сильно ударил, сначала и не почувствовал. Домой пришел на своих ногах, а утром уже не встал. Ох, Василенчиха с ним и намучилась! Возила по бабкам знахаркам, потом в Краснодар. А что сделает человек, если господь распорядился иначе? Да и хороших врачей к тому времени не осталось. Тех, у кого были деньги, расказачили в первую очередь, сразу же после прокурорских и судей...
   - Ну, бабушка Катя! - не выдержал я. - Вас послушать, так советскую власть на Кубани устанавливали бандиты и уголовники!
   - А то нет?! - Пимовна подбоченилась, отложила в сторону кнут. - Скажи мне тогда, почему во всем Краснодарском крае, нет ни одного памятника местным революционерам? Почему городские улицы их именами не называют? Не знаешь? А я тебе так скажу: потому, что не было среди них ни одного нормального человека. Вдоль да поперек, пьяницы, воры и беглые катаржане. Что им ни бесчинствовать, когда казаки на фронте, а в станицах остались одни старики, инвалиды, да тетки с детьми? Думаешь, Проскурня один такой, главный злодей? Находились и похлеще его. В Армавире, к примеру, был заводилой латыш Вилистер. Под его руководством расказачили дом Персидского консульского агентства. Всех, кто там был, около трехсот человек, расстреляли из пулеметов, а потом закопали на скотобойне. С одной только жены консула Иббадулы-Бека, сняли золотых украшений на двести тысяч рублей. А местный наш, Рындин? Зачислился рядовым в станичный гарнизон, буянил, пьянствовал, разлагал дисциплину. Восстанавливал иногородних против казачества. Призывал вырезать всех "от седой бороды и до люльки". А потом, под охраной гарнизонных солдат, отправился на вокзал, ограбил там железнодорожную кассу на четыре тысячи с лишком - и Митькой его звать. А что? Деньги в кармане. И нах... ему теперь та революция вместе с советской властью? Ой, прости господи! - спохватилась Екатерина Пимовна, выпалив, сгоряча, лишнее слово. - Что это я, старая дура? Нашла, с кем спорить! Все, Сашка, забудь. Не было ничего. Все у нас с революцией хорошо, и Гайдар шагает впереди.
   - Зачем вы так? - обиделся я. - У каждого правда своя, а время вспять не повернешь. Государство ломается по человеческим судьбам. Не нужно быть взрослым, чтобы это понять. Если бы ваш отец знал наперед, какую страну мы в итоге построим, возможно, и он принял бы советскую власть.
   - Нет, не дожил бы он. В любом случае, не дожил. Время такое выпало, что оно бы его точно перемололо. Ты только не думай, что отец был против советской власти. Не было тогда никакой власти. У кого ружье, тот и царь. Мы с мамкой, и то чудом выжили. После смерти отца, увезла она меня в Каладжу, к тетке Полине...
   - Казнили его, или погиб? - уточнил я, уже понимая, что в то время погибнуть в бою - не самый плохой исход.
   - Слава богу, в бою, - вздохнула бабушка Катя. - Не вышло у казаков собраться в единый кулак. В час ночи, двумя небольшими отрядами атаковали семитысячный гарнизон станицы Лабинской. Расстреляли почти все патроны, отбили орудийную батарею, но вывезти ее не смогли. Местные с подводами вовремя не подоспели. Ближе к утру, солдаты пришли в себя, наладили оборону. С крыш двухэтажных зданий ударили из пулеметов. Пришлось отступить. Папка погиб, прикрывая отход.
   - А что за солдаты? - не понял я. - Зачем в казачьем краю какие-то гарнизоны?
   - У-у, Сашка! - возница взглянула на меня уничижительным
  взглядом. - Да ты, я смотрю, совсем историю не учил! Казаки, как иррегулярные части, были приданы артиллерии. По всем крупным станицам у нас гарнизоны стояли, как, вроде, сейчас учебные части.
  На чьей стороне они, у того сила. Большевики это первыми поняли, одного за другим, засылали туда своих агитаторов с декретами из Москвы. "Штык в землю, земля крестьянам, власть народу!" Кто против, того к стенке. Атаман и станичная администрация смотрели сквозь пальцы, как солдаты своих офицеров уничтожают. Закрытый гарнизон, не их компетенция. Куда с саблями против пушек? Ну и, кроме того, офицеры армейцы чурались казачьего рода-племени. Даже на равных по званию, посматривали свысока. Считали их голытьбой, неграмотным быдлом, на которое незаслуженно надели погоны и приравняли к дворянству. В общем, не заступились. А уж когда зазвучало "долой царских сатрапов!", было уже поздно. Окружат станицу триста солдат, дадут предупредительный залп из пушек, звоном колоколов, сгонят людей на сход и, митинговым порядком, назначают ревком...
   Историю я учил. Не плавал в датах, читал дополнительную литературу, и носил в дневнике заслуженную пятерку. Вот только,
  не было в наших учебниках ничего о революции на юге России. Периферия. Малозначимый эпизод. Как в анекдоте: "Посмотрел я, Петька, на глобус... сколько там той Кубани?"
   До истины никогда не докапывался, да и цели такой перед собой не ставил. Мои старики эту тему старательно обходили. Взрослая жизнь не оставляла времени для таких мелочей. Встречались на пути и заброшенные станицы, и обезлюдевшие деревни. А куда подевались те, кто там проживал раньше? Я об этом почему-то не думал, условно считая, что все переехали в город.
   Всплывали иногда интересные факты, по которым можно было судить, что народы ломали через колено, но и они воспринимались как нелепица, как курьез. Я, например, долго смеялся, когда узнал, что после гражданской войны, в столице Адыгеи Майкопе, была проведена демонстрация под лозунгом "Долой стыд". Мужчины и женщины, мусульмане и бывшие христиане, шли по улицам города нагишом. Это как же нужно было народу засрать мозги?! До такого маразма не додумались даже наши отцы перестройки.
   Из монологов бабушки Кати, я подчерпнул много больше, чем за всю прошлую жизнь. Почему она так разоткровенничалась с двенадцатилетним мальчишкой? Многое, наверно, вспомнилось, да нахлынуло, а другого слушателя не нашлось. Кроме того, и я и она, были теперь связаны общим таинством и жестким табу: о том, что случилось минувшей ночью, нужно забыть. Собирали клубнику - и все! "С отговорным словом не шутють"...
   - Ты думаешь, отстоялась советская власть, схлынули проходимцы, пришли настоящие коммунисты и люди зажили хорошо? - говорила она. - Да фигу с дрыгой! Насмотрелась я в Каладже. Отлютовал полковник Солодский, отомстил за казненных станичников, на смену ему - красный отряд Штыркина. Всех, кто замешкался, не успел убежать в горы, к ногтю! Только землица впитала в себя кровь человеческую, на горизонте Врангель.
  Белые еще не пришли, а семьи иногородних, станичная голытьба, все, кто сочувствовал большевикам, сами пошли в отступ. Знали уже, чем это дело на Кубани кончается. Голод, зима, тиф, а они на своих двоих. Жить то хочется. Одни добрались до Астрахани, другие в песках полегли, третьи вернулись назад, перед смертью погреться. За этих, уже весной девятнадцатого, отомстил Будённый. Герой он, конечно, герой, но вешал не хуже царя Николая. Первая Конная, кстати, в наших краях формировалась... тпру, проклятущие!
   Пимовна так увлеклась, что проехала поворот с облупившимся указателем. Супруги, храпя, приседали, норовили подняться на дыбки, но, ведомые твердой рукой, осадили назад и затопали вдоль посадки, раздвигая копытами пыльную, густую траву. Луговой мятлик, ползучий и горный клевер, пырей, лисохвост, плотным ковром легли на дорогу. Колея еле угадывалась. Здесь мало кто ездит.
   - В наших краях, говорю, Первая Конная формировалась. Там, где сейчас болгары завод сахарный строят, - немного повышенным тоном, сказала бабушка Катя, как будто бы я её в прошлый раз не расслышал и попросил повторить. - Я этого Семена Будённого часто потом видела в Каладже. От кобелюка! Жинка в обозе, а он всё налево смотрел. Смелый чертяка! Один приезжал, без экскорта. Спешится и к хате наспроть. По Каритчихе нашей прям таки сох. Цветы привозил, конхветы. Ей тогда только-только шестнадцать исполнилось. Высокая девка, видная. Отшила она его...
   - Это вы про бабушку Машу? - уточнил я, имея в виду нашу соседку, мать Толика Корытько.
   - А то ж про кого? Оттуда она, с тех краёв, из казачьего рода Квашиных-Кононенко. Аукнулся ей на всю жисть той Будённый, хоть и не было у неё с ним ничего. Мужик до сих пор попрекает, девятерых детей настрогал, а в двадцатом годе, когда о белых уже и думать забыли, нагрянул на Каладжу партизанский отряд генерала Хвостина. Тот вообще приказал, было, выпороть Машку прилюдно, но глянул на нее и отпустил.
   - Лютовал?
   - Хвостин то? Для кого-то, может и лютовал, а по мне, так воздавал по заслугам...
   Несмотря на обидчивость и ранимость бабушка Катя была женщиной с тонким, глубинным юмором. Многие её перлы, такие как: "что жил, что под тыном высрался", "с одной жопой на три торга не поспеешь", запомнились мне на всю жизнь. Рассказывала она ярко и красочно, так, что не передать.
   По её словам, "комиссарили" в Каладже два проходимца - Клименко и Шуткин. Первый запомнился тем, что заочно развёлся с законной женой в станичном "народном суде", назначенном им же специально для этой цели. А потом, под угрозой расстрела, заставил местного батюшку соединить его церковными узами с иногородней девицей. Другой до революции босяковал, частенько валялся пьяным по кушерям да навозным кучам. Возглавив Ревком, стал завоевывать авторитет. Обзавелся роговыми очками, снятыми с казненного им казака. Пил редко, исключительно перед тем, как привести приговор в исполнение. От первого стакана дурел, терял человеческий облик. Того же Николу Кретова, связанного по рукам и ногам, тащил за телегой волоком, от края до края станицы, и орал, погоняя коней: "Сторонись, голытьба, казак скачет! Дай казаку дорогу!"
   Поддержавших восстание жителей Каладжинской, в количестве тридцати человек, казнили за станичной околицей, у края оврага. Выводили поодиночке. Командовали: "Раздевайся, разувайся, нагнись!", и двумя-тремя ударами шашки, рубили склоненные головы. Трупы присыпали навозом. Только Николу Кретова убили в центре станицы, у церковной ограды. Были к нему у комиссара Шуткина давнишние счеты. Он лично разжал ему зубы кончиком шашки, просунул её в горло, и сказал, ворочая ею из стороны в сторону: "Вот тебе, сука, казачество!"
   Отплатили ему той же монетой. По приказанию Хвостина, две недели его содержали в подвале правления. Истязали нагайками, шомполами. Отрубили все пальцы на правой руке, отрезали уши и нос. В таком неузнаваемом виде, Шуткина провели по станице на длинной веревке, а потом расстреляли.
   Всем остальным ревкомовцам просто срубили головы. Не в два-три удара, а играючи, с полузамаха. Как справедливо заметила Пимовна, "если б нашего Фролку казнил не солдат, а казак, он бы не выжил".
   Такие вот страсти. А мы пацанами рубились в "красных и белых", даже не понимая всей подоплёки этой игры.
  
   * * *
  
   Северный - самый крайний в "Союзе шестнадцати хуторов", разбросанных вдоль границы Кавказских гор. Вместе с собратьями он укрупнялся, разукрупнялся, обретал новое имя, переходил из района в район, но закрепился в народной памяти под таким общим названием. С 1959-го года здесь запретили постройку жилых домов. Кого-то успели переселить на центральную усадьбу колхоза, до других не дошли руки, третьи сами не захотели.
   Обживали эти места государственные крестьяне из-под Харькова и Воронежа. Махнули не глядя, своё крепостное прошлое на вольный статус линейного казака. Жили большими семьями. Одна фамилия - один хутор. Шесть с половиной тысяч гектаров на всех. Было и здесь кого расказачивать.
   Колодец с дырявым ведром, накрепко прикованным к ржавой цепи, венчал хуторскую окраину. Тропинка к нему зарастала не первый год. Если он и пользовался популярностью, то разве что, у проезжих.
   Вода в нём казалась безвкусной и слишком уж теплой. Что пьёшь, что дышишь. Приталенный временем ворот, сделанный из цельной дубовой колоды не скрипел, а как будто бы вскрикивал.
  Пили долго. Как будто в последний раз. Пимовна снова повеселела, опять замурлыкала свою бесконечную песню, где первый куплет начинался сразу же после последнего.
   - Кто такой волоцюга? - спросил я, когда она прервалась, чтобы хлебнуть водички.
   - Тот, кто волочится, бегает за хозяином как собачка. Это, Сашка, песня про молодого, еще необъезженного коня. Кто-то её написал от великой радости. Жеребенок - это не только прибыток в кубанской семье, обретение верного друга и боевого товарища.
  Когда конь и казак сызмальства вместе, они как иголка с ниткой.
  Им на войне уцелеть проще. Помолчи, не мешай... ой того-то я коняку поважати буду...
   Теперь она пела во весь голос. Бережно лелеяла каждое слово. Со слезой, с душевным надрывом. Я глядел на её анфас и с горечью вспоминал, с каким воодушевлением Пимовна восприняла закон о реабилитации репрессированных народов.
   - Всё, Сашка! Наше время вернулось, - торжествовала она, пряча за божницу свой ваучер. - Казачество возрождается! Завтра же еду в Ерёминскую. Нехай отдають хату и мельницу!
   Никто никуда, естественно, не поехал. Деньги, что копились на книжке, в одночасье превратились в копейки, а знакомый юрист, к которому бабушка Катя обратилась за помощью и советом, так прямо и сказал: "Можно конечно попробовать. Только Вашему Лёшке при должности уже не работать".
   О казаках того времени вспоминать не хочется. Дня не минуло, как они поделились на красных и белых. До драки не доходило, но враждовали. Все вместе и каждый в отдельности, люто ненавидели Анатолия Долгополова, которого сами же выбрали сначала своим "батькой", а потом депутатом Государственной Думы. За недолгие месяцы существования районного казачьего общества, там до того успели смениться пять или шесть атаманов. Каждый из них считал, что, если бы не интриги завистников, именно он выступал бы сейчас с трибуны здания на Охотном ряду, имел квартиру в Москве, и в составе многочисленных делегаций, выезжал за рубеж.
   Как представитель прессы, я несколько раз бывал на казачьем кругу. Видел всё изнутри. Сразу же, после молитвы, начинались разборки "бывших". Они приходили на круг, каждый в окружении собственной свиты, сотрясали над головами свежим номером "Совершенно секретно" с материалом А. Боровика. Там говорилось о личной трусости нечистого на руку командира 44-го отдельного батальона аэродромно-технического обслуживания подполковника Анатолия Долгополова, который весной 1992 года передал грузинским властям в городе Гудаута 6 БМП с полным боекомплектом, 6 пулемётов, 367 гранат Ф-1 и около 50 тысяч патронов.
   По всему выходило, что по сравнению с проворовавшимся батькой, коммунист Пашуто именно тот человек, который достоин представлять казаков в высшем законодательном органе нашей страны. У него де, ещё со времен КПСС, есть давние личные связи с Николаем Егоровым - бывшим парторгом нашего Семсовхоза, а ныне главой администрации президента Ельцина. Таким властным тандемом земляки сделают всё, чтобы местные казаки "панувалы", с утра до вечера поплевывали в потолок и пили от пуза на доходы от "Казачьего рынка".
   О том, что упомянутый рынок появился у казаков стараниями депутата Госдумы, все почему-то умалчивали. На восьмидесяти гектарах земли, выбитых для общества тем же Долгополовым, тоже работать никто не хотел.
   Буквально на несколько дней записались в казачество и братья Григорьевы. В составе сурового патруля прошлись пару раз по местам, где лица кавказской национальности торгуют жратвой. Одна папаха на всех, чтоб узнавали. Проверяли прописку. Домой приносили кое-какую добычу, обменивали на самогон. Потом что-то не поделили. Дело дошло до драки. Престарелая мать не стала обращаться в милицию. Позвонила в приёмную атамана.
   Приехавшие по вызову казаки не стали ломать голову: кто прав из братьев, а кто виноват. Обоим было выписано по десять плетей. Так махали нагайками, что вырвали из потолка электрическую лампочку вместе с двумя метрами провода...
   - Ты вот, Сашка сказал, что страну мы построили такую, что всем на зависть, - прервала мои размышления бабушка Катя. - А знаешь, сколько строителей не досчиталась она? В гражданскую было как: мало убить врага, нужно ещё спалить его хату и разорить хозяйство. Кинулись потом: а инвентаря-то и нет! Коней с мужиками выбили на войне. Власть призывала к тракторизации. А на какие шиши тот трактор купить? "Запорожец" и "Карлик" продавали от полутора тысяч рублей. За "Большевик" просили все восемь. Были еще "Фордзоны", но я их ни разу не видела. Говорят, они за границей стоили по восемьсот шестьдесят долларов штука. Мать с теткой Полиной на коровах да на волах пахали. Они к тому времени вступили в товарищество по совместной обработке земли. Тут засуха, неурожай. С самой весны не выпало ни одного дождя. На Кубани ещё хоть что-то собрали, а в Поволжье и центральной части России на корню сгорели посевы. Самим нечего жрать, а люди на эшелоны - и к нам, за куском хлеба. Почти восемьдесят тысяч. Больше, чем населения во всём нашем районе. Женщины, дети, куда их? Зерно для голодающих забирали не только у кулаков и середняков, но даже у коммунаров. Только не этим людям его раздавали - они уже на земле, сами себе найдут пропитание, а отправляли в Москву. В начале июня организовали субботник под лозунгом "Хлеб голодному центру". От хуторов и станиц в Лабинскую потянулись 50 парнокопытных подвод. Мы с мамкой приехали на волах. А с нами солдат с ружьём, чтобы по дороге не обокрали ни мы, ни нас. Собрались у ревкома. Это там, где сейчас райотдел милиции. А оттуда уже по ссыпным пунктам и на железнодорожную станцию. Зерно в мешках. Как его украдёшь? Хорошо хоть потом покормили. В общем, Сашка, к новому урожаю население Кубани и Черноморья сократилось на тридцать две тысячи человек. Приезжих никто не считал. Детей правда уберегли. Их принудительно распределяли по людям. Даже лозунг придумали: "Десять сытых кормят одного голодного". У нас говорили: "Своему не додай, а чужого обязательно накорми". Кто там был сытый?! Чтобы хватило на всех, мамка добавляла в муку и отруби, и опилки, и толченую грушу дичку. Ой, Сашка, что-то мне жрать захотелось. Ну его к бесам, заедем на той пригорок, ещё раз подтормозим...
   Над землёй басовито гудели шмели. Припадали к головкам душистого клевера. Вершина холма сочилась насыщенной зеленью, как половинка яйца, покрашенного к Пасхе зелёнкой. За тоненькой ниткой реки Грязнухи раскачивались саженцы тополей, виднелась околица далёкого хутора.
   Мы с Пимовной ели станичный хлеб, запивая его тёплой водой из колодца. Кони грызли пресные мундштуки, перебирали ногами, отбивались волосяными хвостами от приставучих оводов.
   Под безмятежным небом лежала страна, где десять голодных, живущих по правде, всегда накормят одиннадцатого, у которого правда своя. Человек слаб, но всегда найдёт оправдание своим слабостям. Это тоже одна из правд. Я, как никто, понимал и бабушку Катю, и атамана Пима. Теряя страну, они, как и я, теряли себя. Это не трудно принять новую власть. Но как это сделать, если новая власть не принимает тебя?
   Ни облачка в окоёме, ни знака тревоги...
  
   Глава 19. Все не так
  
   Домой мы добрались к вечеру. Бабушка как будто бы ждала за калиткой. Выскочила, а в глазах слезы. И дед от порога:
   - А вот и наш Сашка приехал!
   Они всегда радовались моему появлению. Даже, когда я просто возвращался из школы. Если и есть на свете восьмое чувство, то это любовь. С уходом моих стариков, она умерла. Во всяком случае, я больше ее не видел. Но сейчас! Сейчас, в каком-то безотчетном порыве, я бросаюсь в объятия. Чуть не забыл на телеге фуфайку и свои железные прибамбасы.
   Дед ушел помогать Екатерине Пимовне. Дождавшись его возвращения, Елена Акимовна тащит меня к столу:
   - Проголодался, внучок?
   - А то!
   Сегодня на ужин фаршированный перец. И где они его только добыли в начале июня?
   - Анька вчера из Натырбова привезла, - поясняет хозяйка, нарезая скибками хлеб, - из колхозной теплицы.
   - Как она?
   - Дык как? - бабушка застывает руками, удивленно глядит на меня. Такие вопросы я, на ее памяти, не задавал. - Анька как Анька, - она снова берется за нож. - Умотала с утра на первый автобус. Сон ей дурной приснился. Как будто она в церкве стоит, босиком и простоволосая. В той церкве ни единой иконы, а вместо купола звезды. Не случилось бы что.
   - Тако-ое, - отзывается дед.
   - Вот тебе и "такое", старый дурак! - ни с того ни с сего, вспыхивает Елена Акимовна. - Пашка сказала, что всё не к добру. Разрушенный храм это к бедности, страданиям и болезни.
   - Тю на тебя!
   Я поперхнулся, закашлялся. Уж больно дурной сон бабушки Ани перекликался с событиями минувшего утра. Неужели дошло? Взрослые прекратили словесную пикировку и принялись в две руки, колотить меня ладонями по спине.
   Некоторое время, все ели молча. Начинка постная: капуста, лук, помидоры и, собственно, сам перец. Подлива насыщенная, густая. Бабушка еще не привыкла, что я теперь ем все подряд. А может быть, просто захотела побаловать. Специально для меня, четыре перчины набиты рисом, сдобреным мясным фаршем. Ну, еще бы, добытчик! В закрытой веранде одуряющее пахнет клубникой. На мой маломощный пай, Пимовна выделила полный эмалированный тазик:
   - Куда мне? С позапрошлого года варенье стоить. Лешка не жгрёть. Я свое шелковицей выберу. Вы ж все равно не гоните...
   Отсыпала, правда, и нам с половину ведра. На завтрашний день бабушка уже запланировала вареники. Так что, с утра как проснусь, нужно будет идти за сахаром.
   За чаем пошли расспросы: что ел, где спал, как себя вел?
   - Да вот, подраться пришлось...
   Рассказываю в подробностях про Ваську, про бабку Глафиру. Типа того, что ели у них и спали. Там же, собирали клубнику. О колдуне, как договаривались, молчок.
   - Рубин приезжал на своем дрындулете, - бабушка сладко зевает, хлопает ладошкой по рту. - Очень переживал, что дома тебя не застал. Обещал заглянуть завтра. - Это она о Рубене, моём будущем куме.
   Украдкой, гляжу на численник. Ну да, послезавтра у него день рождения. И как я забыл? Хотел, наверное, пригласить. Настроение падает до нуля.
   - О-хо-хо! - снова зевает бабушка. - Умаялась нонче. Легла бы, да солнышко не велит. Схожу ка я, дед, до Катьки. Поесть что-нибудь отнесу, да помогу по хозяйству. Заодно расспрошу, к чему этот Анькин сон. А вы ж не забудьте сажок да ставни закрыть!
   Это моя обязанность. Поэтому киваю, угукаю и ухожу в свою комнату. У деда свои заботы, и они не кончаются никогда. Если честно, мне тоже хочется спать. Поднялся ни свет, ни заря, в дороге подрастрясло. Начхал бы на то солнце, сыграл ранний отбой, да только домашние новости не выходят из головы. Нет, нужно дождаться бабушку. Хочу собственными ушами услышать все, что по поводу "в церкве и босиком", поведает ей Екатерина Пимовна. Ну, это ладно. А вот, днюха у кума Рубена, она мне, как будто серпом по одному месту. Примерно в это же время, плюс минус один год, ходил я на его именины. Что гостил - что говна поел. Вернулся в слезах. До сих пор вспоминать тошно.
  
   * * *
  
   В прошлой жизни всё было не так. Рубен встретил меня в городе. Я выходил из кинотеатра, а он, в сопровождении тети Шуры и какой-то взрослой девчонки, шел к зубному врачу. Не помню уже, что за фильм я тогда смотрел. То ли "Неуловимых", то ли "Кавказскую пленницу".
   Девчонка мне сразу же не понравилась. Во-первых, стара уже для меня, а во-вторых, на кума похожа. А как может нравиться особь противоположного пола, если она похожа на пацана? Только Рубен рыжий и нос в веснушках, а у нее лицо чистое, волосы густые и непослушные. Кудрявятся на концах, спадают на плечи густым черным воротником. Видно, что сестра, но не родная. Была бы родная, я б ее знал.
   Короче, пригласил меня будущий кум. Как обычно, в детское время, под самый обед. Не знаю, почему пригласил? Не настолько дружны мы были тогда. Может, остановился, чтоб потянуть время, хоть с кем-то поговорить, а день рождения к слову пришелся? По глазам было видно, что страсть как не хочется ему идти к зубному врачу. И я его понимал. Бормашины были тогда с приводом, как у бабушкиной швейной машинки. Сидит стоматолог, правой ногой наяривает, а бор все равно в дупле застревает.
   Я б, наверное, к Рубену и не пошел, если б не Сонька. Он долго рассказывал, кто из нашего класса будет присутствовать за столом. Назвал и её имя. Вот почему в назначенный час, я был уже десять минут как счастлив. Целый квартал прошагал рядом с предметом своих воздыханий. Ждал за углом, когда она выйдет из дома.
   Мамочка ты моя! Как искренне, как беззаветно, любили мы Соньку - наше верховное божество! Я в неё врюхался с первого взгляда, еще даже не зная, что это отличница. Единственный раз отразился в шоколадного цвета глазищах, и остался там навсегда.
   - Новенький, - сказала она, - и как же его зовут?
   - Сашей его зовут, - ответила бабушка, державшая меня за руку. - Ну, пошла я. Дорогу назад найдешь? Если что, Витя Григорьев проводит. Он по соседству живет.
   И я остался один. Далеко от дома. В окружении чужих пацанов. Они окружили меня, тащили в разные стороны, кричали наперебой: "Новенький, новенький!" А тут еще эти глазищи. Ну, как в них не утонуть? От переизбытка чувств, мне оставалось только заплакать.
   С тех пор я смотрел на Соньку, как на икону: издали, исподволь и чтобы никто не заметил. А то ведь, можно и в лоб получить:
   - Ты куда это вылупился?! Ну-ка пошли, выйдем! (это вызов один на один).
   За почетное право не давать на Соньку смотреть, дрались до первой крови. Оно у нас было как переходящее красное знамя. Да что там смотреть! Попробуй ее распятнать, когда ты в ее команде бежишь за красных. Или встать на пути того, кто заслужил это кровью, когда за белых. Итог будет один: придешь домой с набитою мордой. А уж если, не приведи господь, она возьмет тебя за руку и выберет парой во время игры в ручеёк, тут уж никто не заступится.
   Я, кстати, первым придумал набивать землю под ногти, когда подходила Сонькина очередь быть санитаркой. Тогда и приходило оно, тихое счастье. Ты оставался с богиней один на один. Сидел рядом с ней на скамейке, вдыхал запах ее волос. А она, положив твою руку себе на колени, пальчик за пальчиком, приводила ее в порядок.
   Что оставалось Напрею? - только скрипеть зубами. Не будет же бить пацан пацана только за то, что он ковырялся в земле?
   Случалось, что во время урока, нашей Екатерине Антоновне нужно было куда-нибудь отлучиться. За свой учительский стол, она сажала, конечно же, Соньку. И в классе стояла мертвая тишина, без всяких усилий и окриков с её стороны.
   И так продолжалось вплоть до десятого класса. Мы росли, гены играли. Каждый из нас обзаводился персональной симпатией, право смотреть на которую, мог отстоять кулаками. Только что такое они, все, вместе взятые? - пыль у ее ног.
   Так вот, и жил наш класс, под недосягаемым солнцем, которое светило для всех. Мы даже не знали, что Сонька - азербайджанка, Рубен - армянин, Генка Пеньковский - еврей. А если б и знали, то что бы это меняло?
   В общем, вы понимаете, почему я в то утро был счастлив. Шел проглотив язык, и усиленно думал, что бы такое вытворить, чтоб заслужить с Сонькиной стороны, хоть какой-нибудь знак внимания. Думал, думал и не успел. На углу нас догнал Босяра. Потом Плут и Мекезя, другие пацаны с этой улицы, с которыми я был не знаком.
   Дом у Рубена как у меня. Две хаты под одной крышей. Только фундамент высокий. В другой половине живет его "дяхан Пашка".
  Это младший брат тети Шуры, будущий депутат, делегат, почетный гражданин нашего города, а по совместительству - директор Горэлектросетей. Тот самый Павел Петрович, который когда-то примет меня на работу. Но это будет потом, в смысле, давно. А пока он полгода, как отгулял свадьбу и еще учится в институте.
   Именинник ждал у калитки. Мы вломились во двор шумной оравой. Кто незнаком - знакомились, вручали Рубену подарки, а взрослые готовились к торжеству. Сонька, как принято у девчонок, напросилась им помогать, а мы стояли и ждали, когда позовут.
   Еще во дворе я почувствовал себя неуютно. Пацаны тесной стайкой столпились у входа в сарай, где у Рубена была мастерская. Он демонстрировал разобранные движки от турчков, рассказывал, что из чего состоит, какие детали чаще всего ломаются. Мне это было неинтересно. Я стоял чуть в стороне и, время от времени, ловил на себе чей-то тяжелый, давящий взгляд. Несколько раз оборачивался, но ничего подозрительного на веранде не замечал. Тетя Шура с с родственницей-соседкой украшали трехцветный пирог, а Сонька с девчонкой, которую я вчера видел в городе рядом с Рубеном, были у них на подхвате.
   Стоял я, стоял под этими взглядами, как голый на людной площади, и в душе закипала обида. Показалось, что кто-то меня попрекает еще не съеденным. Спросил я у кума, где у него сортир, закрылся в нем изнутри и стоял до тех пор, пока все не ушли в дом.
  Понятное дело, имениннику было не до меня. Не подошёл, не разрулил непонятки. Это задело еще сильней. Значит, ни хрен и гость, подумаешь, книжку какую то подарил!
   Выбрался я из укрытия, скользнул, пригибаясь, под окнами, махнул через низкий штакетник - и Митькой меня звать. На обратном пути, шёл по тропинке по-над дворами. Прятал лицо за ветвями деревьев, чтобы никто не увидел моих слез. Дома сказал, что плохо себя чувствую, одетым, завалился в постель, а на следующий день, и действительно, заболел.
   Будущий кум прикатил тем же вечером на турчке. Я не хотел к нему выходить, да бабушка настояла. Он, типа того, что тоже обиделся, наезжал: "Почему ушел?!"
   Хотел я соврать что-нибудь, да не думала голова. Честно все рассказал. Думал, Рубен не поверит, будет смеяться. Нет, выслушал очень серьезно и мрачно сказал:
   - Вот сучка, просил же её! - и опять на меня наезд, - А ты почему молчал? Мы бы с мамкой ее приструнили.
   - Да ты это про кого?
   - Про Женьку. Это моя троюродная сестра. Она с детства у нас какая-то прибабахнутая. Не понравится кто-нибудь, смотрит бычком. В селе, где она живет, ее за глаза ведьмой зовут... на вот, мамка передала...
   Кум спешился и стал доставать из хозяйственной сумки судки, баночки и пакеты, с гордостью перечисляя названия экзотических блюд. Одно из них я запомнил - "долма д-тарпы" - потому, что звучало как д-Артанян.
   Богатый у Рубена был стол. Одна только бутылка "Крем-соды" стоила двадцать девять копеек, не считая шоколадных конфет. Попробовал, кстати, я ту "долму д-тарпу". Обыкновенные голубцы. Только с виноградными листьями. И чеснока много.
  
   * * *
  
   На улице начинало темнеть, а бабушка ещё не вернулась. В комнату заглянул дед, сделал погромче радио, расклинился на пороге, между притолоками дверного проема и, тем самым, прервал мои размышления.
   Вечерние новости начинались на трагической ноте:
   "В Москве скончался советский военачальник, маршал авиации Жаворонков".
   Диктор коротко пересказал биографию, заслуги покойного перед Отечеством.
   После короткой, но емкой паузы, очень напоминающей полноценную минуту молчания, последовал переход к другим новостям. Он был таким плавным, что я мысленно зааплодировал
  выпускающему редактору. Умели же, падлы, работать!
   "В Кремле вручена медаль "За отвагу" гражданину Чехословакии Александру Галлеру". И краткое пояснение: "за личное мужество и героизм в годы Великой Отечественной войны".
   После буфера последовал суконный официоз:
   "Вступило в силу Постановление Совета Министров СССР "О состоянии и мерах по дальнейшему улучшению книжной торговли в РСФСР". А следом еще один перл:
   "Берн. Подписано соглашение между Правительством СССР и Федеральным Советом Швейцарии, регламентирующее воздушное сообщение между двумя странами".
   Насколько я понял, это опять был буфер, плавный переход к обзору мировых новостей. Начались они с неожиданности:
   "Президент Египта Гамаль Абдель Насер заявил о своей отставке и передаче власти своему первому заместителю Закарии Мохиэддину".
   А уж потом, как кувалдой по голове:
   "В ходе американо-израильского военного инцидента, над Средиземным морем сбито два самолета "Мистэр" армии обороны Израиля. Еще пять уничтожены на земле. Потоплено четыре торпедных катера. Потери американской стороны остаются прежними: 34 человека убито, 171 ранен".
   "Совет безопасности ООН призывает все стороны конфликта на Ближнем Востоке к переговорам".
   "Израиль принес официальные извинения правительству США за ошибочную атаку американского корабля".
   "Советский эскадренный миноносец "Настойчивый" продолжает сопровождение аварийного судна радиоэлектронной разведки ВМС США "Либерти" в направлении Гибралтарского пролива".
   "Герцогиня Виндзорская, супруга отрекшегося короля Эдуарда восьмого..."
   Дед, косолапя, осторожно прошлепал в столу, опустился на стул.
   - Что там хоть было? - спросил я не менее осторожно.
   - Оно тебе надо? - усмехнувшись, ответил он. - Нехай они там чертуются, это не страшно. А вот, поднимется китаЕц, тогда и свиту конец. Пойдем, подсобишь...
   И зашоркал, не оборачиваясь. Ну да, я же у него маленький.
   Солнце еще не утратило силу, но перекрой-месяц тоже нашел себе нишу в дальнем углу небосвода, кокетливо обозначив свой узенький серп над крышею элеватора.
   Подсобление требовалось минимальное: щелкнуть два раза по краям черновой доски натянутою веревкой, густо надраевнной куском природного мела. Я фиксировал край в указанных точках, дед со своей стороны корректировал: "Левее... еще чутка... вот так, а теперь держи..." - плямк, плямк! - и свободен. А какой с меня толк, будь я даже в своем натуральном возрасте? Ни станка под рукой, ни электролобзика. Работать плотницким топором - та еще наука и мука. В наше время этого уже никто не умел. Любить по всамделешнему - до слез, до бессонницы - и то разучились.
   Судя по заготовкам, стоявшим в углу сарая по левую сторону от верстака, дед мастерил уже третий поддон с формочками для литья тротуарной плитки. В каждом по девять штук. Сподобился-таки дядька Петро делать вибрационный стол. То-то я и гляжу, нержавейка ушла со двора. Надо будет ему подсказать, чтобы подкладывал под решётку толстое резное стекло. Наподобие того, что стоит в окошке сортира на железнодорожном вокзале. С рельефным рисунком на лицевой стороне, плитка получится типа фабричной. И ноги зимой будут не так скользить. А если ещё добавить в раствор краситель...
   Я стал напрягать голову, изыскивать что-нибудь подходящее. Но кроме мела, "Басмы" и "Хны" в неё ничего не пришло. Хотел уже заглянуть в Большую Советскую Энциклопедию, но во время увидел фуфайку, сиротливо лежащую на поленнице.
   Вот блин! Полдороги я представлял, как буду показывать деду пропалыватель и окучник, а стоило увидеть родных - и самое главное из памяти вон!
   Чтоб насладиться моментом досыта и сполна, я сначала занялся фуфайкой. Занёс её в дом, определил на вешалку. И только потом, торжествуя в душе, прошествовал мимо деда со своими железными прибамбасами. А он на них даже не посмотрел. Машет и машет плотницким топором, держится линии, отбитой верёвкой и мелом. Хоть плач!
   - Сбрехала Пашка! - бабушкин голос, раздавшийся в проеме калитки, приближался и нарастал. - Пимовна мне сказала, что это хороший сон. Звёзды над разрушенным храмом - к переменам в семейной жизни. Зря Анька распеживалась. Всё у неё наладится. Найдёт хорошего мужика, замуж, глядишь, пойдет. Гля, что это вы тут полуночничаете? Тёмно уже...
   Хорошие новости так окрылили бабушку, что ей уже не до сна. Жарит семечки в большой сковородке, напевает под нос любимую мамкину песню "Подари мне платок". Я ждал, ждал, да и уснул за столом...
  
   * * *
  
   Рубена я встретил напротив школы, когда возвращался из магазина при Тарном заводе с десятью килограммами сахара на горбу. Ноша была не то чтобы тяжела - неудобна. Опустишь руку - волочится по земле, а долго держать на весу, пальцы немеют. Для переноски таких вот, сыпучих грузов, которые не помещались в магазинный бумажный кулек, у бабушки был специальный мешок из плотной льняной ткани. Не наволочка, а что-то типа основы для пуховой подушки "думочки".
   Пёр я, короче, свой груз с перекурами, разминал пальцы, благо, скамейки-лавочки стояли тогда у каждой калитки, а кум гарцевал мимо на новеньком фабричном турчке, напоминавшем маленький мотоцикл. Заметил меня, подкатил, ногой на седушку встал:
   - Садись, Санек, подвезу!
   Видок у него гордый-прегордый. Еще бы, сто восемьдесят рэ под сракой! А это четыре с гаком дедовых пенсии. Названия за коленом не вижу, и так знаю, что "Рига-3". Всё блестит, двигатель под левой ногой лоснится заводской смазкой. По периметру топливного бачка окантовка в виде квадратиков, нарезанных из голубой изоленты. А в центре, где крышка, переводная картинка - фиремнный знак ГДР - молоденькая девчонка немецких кровей скалит в улыбке свои лошадиные зубы. Было бы мне столько лет сколько ей, я б на такую и не посмотрел. Катька Тарасова и та лучше.
   Вот тебе и еще одна альтернатива: забогател кум! Надо же, - думаю, - как все удачно сложилось: и мне не топать пешком, и у Рубена обнова. Может, не вспомнит на радостях, что хотел меня на торжество пригласить?
   Куда там!
   - Ты ж не забыл?
   - Забудешь с тобой! Мне как сообщили, что ты вчера вечером приезжал, так я и вспомнил про днюху.
   - Какую еще Нюху? - не догнал будущий кум, и радостно газанул. - Завтра мой день рождения, к двенадцати приходи!
   - А кто ещё будет? - осторожно прозондировал я.
   - Из нашего класса, или вообще? - уточнил Рубен и заглушил движок.
   - Вообще, - сказал я для прикола. Неужто, думаю, всех перечислит?
   - Если ты не взбрыкнешь, как в прошлом году, то будет нас трое: ты, я и Славка Босых. Собирался ещё Соньку позвать, только нет её в городе, и вернётся нескоро. В пионерский лагерь уехала, на первые два потока. А пацанов с нашей улицы приглашать не хочу. Пошли они все...
   Ну да, - подумалось вдруг, - обсчитался. День, от которого я ждал неприятностей, уже за двойной завесой - в прошлой жизни и прошлом году. Когда за плечами долгая жизнь, время уже не является точной физической величиной. Плюс-минус один год - незначительная погрешность для старческой памяти. Значит, Женьку Саркисову, ставшую впоследствии Джуной, я никогда не увижу. Отключить бы ещё в душе детскую обиду и антипатию к этой загадочной женщине...
   - Не понял, ты чё, оглох? - возвысил голос Рубен.
   - А? - всполошился я.
   - Садись, говорю, поехали! А то накататься, как следует, не успеем. Мне к вечеру нужно турчок очкарику отвезти.
   - Так это не твой?
   - Поехали, говорю! Давай-ка сюда мешок, я его на руль положу...
   Вот блин! За всю свою жизнь, никогда не ездил ни на турчке, ни на мотоцикле. Первое впечатление - состояние постоянной тревоги по причине отсутствия за спиной надежной опоры. А если по-честному, я натурально приссыкивал опрокинуться навзничь на какой-нибудь кочке. За рулем легковой машины скорость так остро не ощущается. Поэтому я сидел, сомкнув побелевшие пальцы на животе у кума, а он, падла такая, мало того, что газовал, но время от времени, поворачивал ко мне коротко стриженый чуб, стараясь переорать свистящий в ушах воздух:
   - Это Женьке Таскаеву предки купили. За то, что учебный год без трояков закончил. Так я ему жиклёр на карбюраторе подкрутил, чтобы не задавался. На руках прикатил ремонтировать...
   Нет, зря все-таки кум так газовал! Упасть, мы с ним не упали, но когда проезжали мимо смолы, крепко засрали турчок пятнышками расплавленного гудрона. Особенно обода и задок. Всё в мелких веснушках, как нос у Рубена. И пришлось нам вместо катания наливать керосин в пустую консервную банку, да просить у бабушки поганую тряпку, чтобы смыть следы преступления.
  Долбошились до обеда, сами все изгвозадались, а успели привести в божеский вид только переднее колесо. Заодно и Елене Акимовне работу нашли. Отставила она в сторону медный тазик для варки варения, нагрела горячей воды, достала из шкапчика плошку с растительным маслом и чистила нас по очереди, приговаривая: "Видно, что наша Манька пекла пироги. И ворота в тесте!"
   По-моему, кум не врубился, что это она про нас.
   Обедали мы с Рубеном в большой комнате, за круглым столом. Он, хоть и привык к долме-д-тарпы, с удовольствием уплетал и борщ, и вареники с "творухом", и "какаву" с воздушною пенкой от еще недоваренного варенья. Бабушка поспевала повсюду: и к печке, и к гостю, и, как потом оказалось, оставленному нами турчку. Деда не было. Он еще спозаранку ушёл на дежурство.
   Время от времени, будущий кум оборачивался и бросал на мою гитару завистливый взгляд. Не выдержал, наконец:
   - Твоя?
   - А то! - гордо сказал я.
   - Бацаешь?
   - Не, не умею. (К чему дополнительные вопросы?)
   - Да ты че?! - возмутился Рубен. - Это же так просто! Дай-ка сюда волыну! (Волыной у нас называли почему-то гитару).
   Я снял с гвоздика инструмент. На всякий случай, предупредил:
   - Трех струн не хватает.
   - Ничё, как-нибудь так...
   И кум залабал кособокой восьмерочкой хит уличного сезона - песню про курочку:
  
   У бабушки под крышей сеновала,
   Где курочка спокойно проживала,
   Не знала и не ведала греха она, греха,
   Пока не повстречала петуха...
  
   Слуха у кума отродясь не бывало, но это такая мелочь! Пел он в нос, по-блатному, подвизгивая в конце каждой фразы и вообще, где только возможно. С аккорда на новый аккорд переходил долго и поэтапно, палец за пальцем, забывая при этом снимать струны с ладов и тем самым, глушить лишние звуки. Расстроенная гитара гремела сплошным, нескончаемым диссонансом.
  
   Закричал он громко: "Ку-ка-ре-ку!"
   Пойдем со мной, красавица, за реку.
   Там за рекою тихо, тихо, тихо,
   Растет у Пети просо и гречиха...
  
   Со стороны могло показаться, что кум, как глухарь, токует, ничего не замечая вокруг. Ан, нет. Когда в дом заходила Елена Акимовна, он "забывал слова" и тотчас же переходил на "ля-ля". Последний куплет даже лялякал с надрывом. Легла ему на душу, эта песня, как плащ "болонья" на плечи дяхану Пашке. Мне, честно сказать, тоже. "Курочку" не пели при взрослых. Боялись что они разгадают вложенное в неё обращение к нашим неприступным симпатиям:
  
   Советую красавицы я вам:
   Не верьте вы усатым петухам.
   И не ходите с ними вы за реку,
   Иначе закричите: "Ку-ка-ре-ку".
  
   Последний куплет, будто дерганье их за косички. "Не верьте взрослым парням, - говорили мы, - храните себя для нашей любви! Дайте немножечко времени, чтобы успеть доказать, как мы её достойны!"
   Отбацав своё, Рубен заявил:
   - Найдем струны, Санек. Скажу Пашке, чтобы из Ставрополя привез. Он там играет на чехословацкой электрогитаре и поёт по субботам на танцах в своем институте. Показывал фотки...
   После обеда работать никому кроме бабушки, не хотелось. Кум сыграл еще на нижних ладах "Смерть клопа". А больше он ничего пока не умел. Мы посмотрели мой фильмоскоп, покопались в библиотеке. А когда, наконец, решили плотно заняться турчком, делать там уже было нечего. Елена Акимовна все очистила своим волшебным растительным маслом. Глупо бы было! Жить возле смолы и не уметь с нею бороться.
   Короче, мы с кумом так и не накатались. Когда что-нибудь планируешь загодя, всегда получается пшик. Отвезли на турчке горячий обед деду в сторожку, и там распрощались. Я вернулся домой пешком. Рубену предстоит то же самое. Как говорил дядька Ванька Погребняков, высаживая пацанов из кабины "газона" у самого железнодорожного переезда, "сколько дурак проедет - столько и пройдет". Цепляется он за жизнь, хоть и на улицу давно не выходит.
   Дома случилась беда. Сорвался с гвоздя мамкин портрет. Рамка рассыпалась, стекло вдребезги. Елена Акимовна с побелевшим лицом, ползала на коленях по комнате, собирала в ведро осколки, крестилась на угол, где когда-то висела икона, и беззвучно шевелила губами.
   Я и сам понимал, что примета хреновая. Особенно для людей старшего поколения. Только мистика тут не причем. Если здраво поразмышлять и следовать логике, всему можно найти объяснение. По-моему, причиной всему резонанс. Когда на ремонтной яме тестировали очередной двигатель, в доме часами дрожали окна и стены. Но как эту мысль до бабушки донести, если глаза ее застили слезы? Только и слышно: "Ой, горе ж мне, горе!"
   Нужных слов я не сыскал. Не было таковых в моем арсенале. А вот дельная мысль сама посетила голову: "Мужик ты, Санек, или куча ветоши? Если к возвращению деда сделать как было..."
   Дальше этого почему-то не думалось. Столько нахлынуло всякого разного, что хоть садись и книгу пиши.
   Пока выносил мусорное ведро, закапывал осколки стекла под корнями акации, вспомнил как через год дед сделает за меня деревянную копию АКМ для военно-спортивной игры "Зарница".
   Я начал корпеть над своею доской на уроке труда. Перевёл на нее контуры автомата, сделал пару неровных запилов. На остальное времени не хватило. То пила занята, то карандаш, то рубанок, то переводная бумага. Я честно занимал очередь, но так и оставался последним. Не потому что рохля, а так сложилось. Очередная новая школа, в которой я никого не знаю. Пацаны из нашего класса не ставят меня ни в грош. А как ты кому-нибудь морду набьешь, чтобы утвердиться, если мамка твоя завуч?
   Принёс я, короче, заготовку домой. К табуретке прижал левым коленом и шоркаю мелкой ножовкой, стараясь не съехать с линии. Всё подо мной ёрзает, всё неустойчиво, клинит пилу, а меня псих накрывает. Дед долго смотрел на эту порнуху. Не выдержала душа:
   - Дай-ка, Сашка, сюда. Смотри и учись. Ремесло на плечах не носить.
   Вот никогда раньше не думал, что работать можно красиво.
  Дед вооружился лучковой пилой с веревочной тетивой, топором, рашпилем и стамеской. Пара запилов, точный удар - и вот она, почти готовая рукоятка моего автомата. На все про все, пятнадцать минут делов. От доски отсекалось лишнее, наращивались детали: мушка, обойма, прицельная планка. Потом в дело пошла олифа. И не просто олифа, а пополам с растворителем. После такой пропитки все заусеницы становятся дыбом в ожидании наждачной бумаги.
   В общем, когда мой персональный ствол увидел учитель труда, он испытал разочарование. Одним учеником у него стало меньше.
   Стоит ли говорить, что этот шедевр у меня стырили после первой же "боевой" вылазки. Я повесил его на дерево. С ним на плече мне было несподручно перетаскивать наших девчонок через лесной ручей. Ведь никто кроме меня не догадался прийти на войну в сапогах. Снял с закорок последнюю, глядь - а оружия нет. Падлы! Утешало лишь то, что за этот подвиг, мне присвоили звание лейтенанта. А может, и не за подвиг. А за то, что мамка моя завуч, и носит погоны майора.
   Голова моя жила прошлым, а руки делали настоящее. Разбитую рамку от мамкиного портрета, я умыкнул. Бабушка оставила ее на комоде, рядом с цветной фотографией, а я умыкнул. Кроме куска фанеры, в комплекте имелась пружинящая прокладка из старой газеты "Трудовой путь" с основательно выцветшим шрифтом. Я убрал её в ящик со своими учебниками.
   Не делая распальцовку, скажу, что в столярном деле я кое-что понимал. Если, конечно, не сравнивать меня с мастерами прошлого. То были доки, которые знали о дереве всё. Доски замачивали в конском навозе, сушили особым образом, выдерживали в тени. И что? - спросите вы. А то, что полы в нашей ментовке, стелили задолго до революции. Двадцатый век проканал, а им хоть бы хны.
  И сколько б ни выпили водки несколько поколений сотрудников РОВД, до сих пор (тьфу, тьфу, тьфу!) ни один не споткнулся.
   Нашел я, короче, причину трагедии. Проржавел и сломался гвоздик, за который крепилась бечевка, держащая портрет на стене.
  Сама рамка не пострадала. Она просто рассыпалась. Плюс вмятина в левом нижнем углу, на который пришелся удар. Простая казалось, задача, а сделать нужно, чтобы комар носа не подточил. Верней, чтобы дед не увидел чужую руку.
   Я очистил пазы и шипы от застарелой грязи, промазал углы слоем столярного клея и вставил фанеру в фальц, чтобы выставить прямые углы.
   Стекло тогда было в большом дефиците. Большие оконные рамы набирались из множества мелких проемов с форточками, в которые с трудом протиснется взрослая кошка. Поэтому никто не выбрасывал деловые куски, размерами больше школьной тетрадки. Вдруг сгодится на раму для парника? Был и у деда свой небольшой Клондайк, где всегда можно выбрать что-нибудь стоящее, очистить от старой оконной замазки, всегда присыхающей намертво, и снова пустить в дело. Поэтому со стеклом я промучился долго, сказалось отсутствие практики. Только с третьего раза не запорол. Чуть ли ни дышал на него. Отдраил сухой газеткой до полной прозрачности, и только потом вставил на штатное место. Старую газету трогать не стал. Поменял на "Сельскую жизнь". Она плотнее и толще.
   В общем и целом, портрет получился почти таким же, как был. Издали посмотрел - вмятину незаметно, если, конечно, не знать, что она есть. Можно сдавать в ОТК.
   Елена Акимовна, конечно же, оценила мой часовой труд. Похвалила, сказала "вумница", а в глазах всё та же печаль. Еще бы, дурная примета. Я принялся ей рассказывать о резонансе, гвозде что сломался от ржавчины, да только она перебила:
   - Дед скоро приедет. Нужно будет стекло мокрой тряпочкой протереть, уж слишком оно чистое. Ты уж хоть его не расстраивай, промолчи.
   До позднего вечера бабушка гремела посудой. Сегодня у нее это получалось особенно громко. Лишь изредка, на кухне замирали все звуки, и устанавливалась мертвая тишина. Каждый такой раз я выходил из комнаты: не случилось бы что. Нет, все было спокойно. Бабушка сидела на краешке застеленной койки. Раскладывала по цветастому покрывалу колоду старинных карт, которую обычно хранила у себя под подушкой. Тревожное ожидание довлело над бытием. Надолго ли, навсегда?
   Мне тоже не думалось, не читалось. Радио раздражало. Я встал и включил свет. Машинально взглянул на тусклую лампочку сквозь приоткрытые веки. И понял внезапно, что означает могильный крест. Это застывшее время. Оно безвозвратно закончилось для тех,
  кто под ним.
   Я хотел записать эту мысль, открыл ящик комода, чтобы взять авторучку, и снова ударился взглядом о выцветший шрифт старой газеты. Как я уже говорил, она называлась "Трудовой путь" -печатный орган Парткома, Совпрофа и местного Исполкома города Армавира - бывшего административного центра Лабинской волости. Две ветхих страницы размером 35 на 52 сантиметра, изданные тиражом 500 экземпляров. Первый сигнальный номер от 1 июня 1922 года. Размеры я оценил профессиональным взглядом редактора, коим успел пробыть ровно четыре месяца.
   С точки зрения построения фраз, обилия стилистических и пунктуационных ошибок, газетенка была безграмотной. Да и язык того времени отличался от современного, прямо скажем, не в лучшую сторону. Официальные документы подобострастно копировались. Их, по всей видимости, просто боялись править. Чего стоит один только один наезд первых руководителей на "все Исполкомы и Сельсоветы", с требованием "немедленно перевести в адрес редакции восемьсот тысяч рублей - стоимость подписки на месяц". Чуть ниже имелась приписка петитом: "Учитывая тяжелое материальное положение комитетов, редакция согласна принимать оплату натурой".
   Над всем этим можно было бы посмеяться, если б не правда. Скучная правда без знаков препинания, похороненная ныне в архивах, под кипами более важных дел.
   На первой странице целиком размещался "Доклад комиссии по проведению "двухнедельника" (слово-то какое!) по проверке работ помощи голодающим" за Љ 1436 от 10 мая 1922 года. В скобках указывалось, что вышеуказанное мероприятие спущено сверху, согласно циркулярного распоряжения Армпомголода за Љ 29 от18/IV.
   Текст лучше не трогать. Отредактировать не получится, а смысл исказить - запросто. Итак:
   1) Работу свою Компомгола начал с 16 августа 1921 года. За весь период времени существования Комиссии, беженцев прошло около 80 000, из коих зарегистрировано по районам 69 569 человек, кои и стоят на учете.
   В станице Лабинской находится зарегистрированных по кварталам 636 человек детей, по детским больницам и гражданам станицы Лабинской -157.
   2) Меры по борьбе с голодом принимаются согласно циркулярного распоряжения Армпомголода от 24. IV. 22 г. за Љ 30. Берутся процентные отчисления с хлебопекарен частных по 1 фунту с одного пуда и государственных - ½ фунта с одного пуда. С мельниц ½ фунта с одного пуда.
   С предприятий - как то маслобойных заводов, профсоюзы рабкопа "Пищевик" - получаются 5 % и 2 % отчисления.
   3) Участие населения в помощи голодающим никак не проявляется. Вся помощь населения выражается в принудительной раздаче детей по гражданам комиссией.
   4) За все время существования компомголода собрано: 2 143 пуда 12 ф. продуктов (разнородных). Из них отослано в Царицын 629 п. 19 ф. Сдано в Заготконтору 1 214 п. 22 ф. имеется на складе Компомголода масла 17 п. 37 ф. и хлеба 32 ½ ф.
   Деньгами поступило 112 583 987 руб. Израсходовано на жалование сотрудникам Помгола 2 702 352 руб. Сдано в приходно-расходную кассу 4 792 564 руб. Израсходовано на нужды Компомгола как то постройку, рытье могил, нужды беженцев - 70 764 071 рублей, и имеется в наличии 10 000 000 рублей мелочью от одного рубля до 100 руб.
   5) Лозунг "Десять сытых кормят одного голодного" проводится в жизнь по мере сил и возможностей...
   Такие вот, перлы. Вот, честное слово, если б нечто подобное запустили в тираж журналюги моего коллектива, я бил бы ногами корректора. Другие материалы впечатлили не меньше:
   Постановление Љ 6
   Исполкома ст. Лабинской по Земельным Отделам.
   ј 1. Приказ от 18 ноября 1920 г. за Љ 8 Ревкома ст. Лабинской по Земотделу остается в силе: земля на низу подлежит к обсеменению кубанки, яровым, ячменем, овсом; не разрешается сеять кукурузу, просо, семяна, картофель, гаолян-тростник, коноплю, лен, клещевину, бахчи и все остальные злаки, вызревающие после пшеницы и ячменя.
   ј 2. Граждане, имеющие подростковый скот: телок, молодых бычат, овец, свиней обязаны заранее порайонно нанять пастухов для выпаса телят, свиней, чтобы не было ежегодно повторяющихся потрав: одиночно бродячие свиньи и телята на выгонах будут забираться, хозяева таковых будут привлекаться к ответственности, за неисполнение сего постановления.
   ј 3. На полянах в лесу, кустарниках по реке Лабе пастбище скота - волов, лошадей, коров, телят и выпуск туда же свиней строго воспрещается. Весь скот, который там будет задержан, хозяевам не будет возвращаться, как за нарушение постановления и нежелание исполнять приказаний за уничтожение деревьев, нанося вред государству,
   ј 4. Изгородь садов и огородов расхищать строго воспрещается. Лица, уличенные в расхищении, будут преданы суду.
   ј 5. Сады и огороды остаются за прежними владельцами не свыше пяти десятин. Аренда и сдача пополам из третьей, четвертой части воспрещается. Граждане, сдавшие и заарендовавши, будут отданы под суд.
   ј 6. Владельцы садов и огородов, не пожелавшие обрабатывать таковые, могут передать в Земотдел для раздачи желающим заниматься огородничеством и садоводством.
   ј 7. Огороды и сады, необработанные и запущенные владельцами, будут отбираться и хозяева таковых строго наказываться как за саботаж.
   Примечание: граждане, имеющие сады и огороды, но не в силах обрабатывать таковые своими силами, могут принимать как равных пайщиков из бедного населения членов с тем, чтобы огороды были добросовестно обработаны и не было эксплуатации.
   ј 8. В случае обнаружения сделки арендного характера огородов и садов, все граждане, причастные к таковой, будут отданы под суд с применением суровых наказаний.
   ј 9. Граждане, коим требуется глина, обязаны брать в тех местах, где указано через объявления на дощечках Коммунального Отдела ст. Лабинской, но категорически запрещается вырывать ямы, канавы на лесных полянах, где будет косовица.
   Предисполкома Д. Крижевский. Завземотделом А. Шмаков. За Секретаря Н. Бреславский.
   И дальше примерно такое же содержание. В подробностях не успел ознакомиться, но вряд ли те пятьсот человек, что прочли первый номер "Трудового пути" отдыхали душой.
   Чтение напрягало. Строчки скользили дальше, а внимание стопорилось. Оно опять и опять возвращалось к непонятному слову "семяна". Что это, опечатка, или действительно росло на полях столь экзотическое растение?
   Я отложил газету и вышел на кухню, чтобы озадачить этим вопросом бабушку, но во время вспомнил, что ей сегодня не до таких глупостей. К тому же, флегматично тявкнул Мухтар, зевнул, загремел цепью. Чешет наверное свой блохастый загривок. Судя по верным приметам, это возвращается дед - самый мой строгий экзаменатор. Через пару минут, он уже подойдет к калитке.
   Меня так и подмывало еще раз вернуться в комнату, чтобы проверить, все ли в порядке, но жизненный опыт предостерег прущее из нутра моей взрослой натуры, суетливое существо. Стоять! Если хочешь отвлечь внимание от портрета, нужно, прежде всего, самому не смотреть на него! Веди себя как обычно, и всё срастется".
   "Ты ж, Сашка, смотри!" - как будто ударило в спину.
   Я обернулся. Елена Акимовна накрывала на стол. Если она ещё не успела взять себя в руки, у нее остаётся очень немного времени.
   Дед привез толстую дубовую доску, "пятидесятку", не меньше. Его премировали пару недель назад, а выбрал только сегодня. Он умел отбраковывать некачественный лес и перевозить на велосипеде все что угодно. Даже такую хламину. Центр тяжести на педаль, а всё остальное к раме.
   - Ну-ка, внучек, давай подсобим!
   Бабушка выкатывается из-за моей спины. Лицо безмятежное. Только в глазах затаенная боль. Но это, опять же, если внимательно присмотреться. Я тоже спешу на помощь. Вместе хватаемся за край широченной доски, тащим её к сараю. На недолгом пути, я загоняю в ладонь пару заноз. Деду тоже не повезло. Поранил левую руку.
  Удерживая доску на колене, он шарил ею под верстаком - хотел нащупать топор и отсечь длинный сучок, что мешал просунуть её между стенкой сарая и виноградником, да случайно наткнулся на острую кромку пропалывателя. Матюкаться не матюкался, но пару крепких эпитетов мы с бабушкой выслушали. Чуть тяпку мою не выбросил.
   За ужином все молчат. Меня это молчание тяготит по многим причинам. И вообще, надо же кому-нибудь начинать...
   - Что такое семяна?
   - Семяны, - поправил дед. - Так одно время у нас называли подсолнечник.
   - А я и не помню. Када оно бы-ыло, - Елена Акимовна, подхватившая было, стопку пустых тарелок, опять опускает ее на стол. - Нет, вру! И пра, называли! Славяне что обезьяне. Сказало дурное начальство - все как один подхватили. Послали нас как-то с Пашкой семяну в поле полоть, а мы й не найдем!
   - Где вы в то время с дедушкой жили? - не подумав, спросил я.
   - Это когда? - опешила бабушка.
   - Ну, в тысяча девятьсот двадцать втором?
   - Тю на тебя! Да нам тогда по шестнадцать годов было. Мы ещё даже не женихались... схожу-ка я, дед, до Катьки. Кастрюльку свою заберу...
   Коротко хлопнула дверь. Ушла. Я-то знаю зачем. Степан Александрович тоже вышел из-за стола:
   - Пойдем, Сашка, доску разметим...
   И снова - плямк, плямк!
   Перед тем, как в очередной раз взмахнуть топором, дед тихо сказал, обращаясь как будто бы не ко мне:
   - Батрачил я, внучек, в двадцать втором. На богатого адыгейского князя батрачил. Наверное, потому и живой остался. Один, из всей нашей семьи. Нет у меня ни сестер, ни братьев, ни отца с матерью. Даже не знаю, могилы их где... Огород надо будет завтра с утра полить, виноградник опрыскать, да к вечеру в поле наведаться. Ты уж там, на дне рождения, не задерживайся.
   Пользуясь случаем, ещё раз напоминаю:
   - Ты достал бы велосипед с чердака. Окучник и тяпку мне уже сделали.
   - Да видел уже. - Дед критически смотрит на кровоточащий палец и ещё раз, для верности, заливает его керосином из коричневой склянки, заткнутой деревянною пробкой. - Кто ж это так для тебя постарался?
   Я сажусь на скамейку и рассказываю о Фроле. Естественно, только то, что разрешает мне внутренняя цензура. Дескать, кузнец, ближайший сосед той самой бабушки Глаши, в огороде которой мы с Пимовной собирали клубнику. Дед слушает в пол уха. При упоминании об испытаниях велоблока, топор зависает в воздухе:
   - Завтра достану. Иди, не мешай.
   Вечерняя дымка окутала небосвод. Предзакатное солнце взирало на хрупкий мир, где счастье от беды до беды, где нет того поколения, которое бы не проредила история. Мы лепим её, как умеем, своими руками, но всегда виноватим других за то, что у нас у всех получилось в итоге.
   Дома я еще раз достал газету. Долго думал, куда бы ее спрятать так, чтобы дед не нашел. Какая-никакая улика. Пробежался глазами по коротким заметкам второй страницы.
   О хлебном пайке для красноармеек
   О критическом экономическом положении сообщено Отделу с ходатайством разрешить вопрос в положительном для семей красноармейцев смысле.
   Имеющийся в распоряжении Земотдела "вторяк" - пшеницу второго сорта - после очистки перемолоть и предназначить для выдачи. Выдачу производить Комкрасхозу и Собезу по долям, равным как взрослым, так и малым. Выдача должна производится в помощь той категории семей красноармейцев, которая подойдет под помощь из урожая общественного засева красноармейских полей.
   О полке кукурузы
   Всех товарищей, не явившихся без уважительных причин на работу, оштрафовать на один миллион рублей.
   О трудгужналоге
   Рассмотрен протокол за Љ 479, предоставленный кварталом 12 на гр. Алексея Труфанова, категорически отказавшегося выполнять наряд по трудгужналогу (имущественное положение гр. Труфанова - зажиточный кожевник). Постановили: Вменить в обязанность гр. Труфанову внести 50 (пятьдесят) пудов муки. В случае отказа привлечь к принудительным работам сроком на 3 месяца.
   Предисполкома Крижевский. Секретарь Лабпарткома Гудсон.
   Я спрятал газету за обложкой своего старого дневника и вышел во двор, чтобы еще раз поинтересоваться у деда:
   - Что такое собез?
   - Отдел социального обеспечения. Там где пенсию начисляют. Рано тебе, Сашка, думать об этом.
   - Да я тебе про собез-з, - прозвенел я последнею буквой.
   - Собез? - задумался дед. - Был, вроде, такой подотдел при комиссии по борьбе с дезертирством. Занимался обезземеливанием тех, кто прятал беглых красноармейцев. Надел отнимали, хлеб, что растет на полях, скотину, имущество. Штрафовали еще, лишали пайка. Не хотел брат на брата идти... а почему ты спросил?
   - Непонятное слово попалось в учебнике по истории, - не моргнув глазом, соврал я. - Ну, в том, что на будущий год...
   - А-а-а, - протянул дед. - Хорошее дело! Ты в самом конце посмотри. Там, где оглавление, должен быть список новых и редко встречаемых слов. Может, я и напутал чего. Давно оно было...
  
   Глава 20. Все еще впереди
  
   Перед сном я долго ворочался. Представить себе не мог, что за слова сумела найти Пимовна для моей безутешной бабушки? Чем успокоила? Вернулась она заметно повеселевшей. Ни тучки в просветленных глазах. Почти до полуночи сидели мои старики рядышком за столом, и ворковали. Только и слышно: стук, стук! Это дед разбивал ручкой ножа грудку пиленого сахара. И для себя, и для нее. Где добыли? Наверное, бабушка Катя подсуетила. Есть еще такой дефицит в магазинах Сельпо.
   В неплотно прикрытой двери застыла полоса света. Тянется по домотканому коврику, до противоположный стены и вздымается вверх, к портрету отца. Мамку не видно, но я знаю, что она рядом и справа. Это самое последнее место, на свете, где они еще рядом.
   Нет, повезло моим старикам с любовью. Она у них теплая, незаметная, как свет негасимой лампады. Потушить ее сможет только чья-нибудь смерть. И то вряд ли. А вот у отца с матерью совершенно другое чувство, имя которому страсть. Со скандалами, ревностью, ежедневным битьем посуды. И вместе трудно, и врозь грузно. Я же, в плане любви, совсем пролетел. Нет ее той, по-детски наивной, до бессонницы, со слезами в подушку. Смотрел на Соньку, смотрел. Хоть бы что-нибудь в душе шевельнулось. Холодная пустота. И кто я теперь после этого? Не пацан, а какой-то моральный урод. Когда же оно все закончится?
   С полуночными петухами, свет в доме погас. Мои старики ушли ночевать во двор. Жарко им в доме. Я тоже отъехал с мыслью о завтрашнем дне. Что подарить куму: "Путешествие на утреннюю звезду", или "Урфина Джюса"? Помню еще, что сам читал в его возрасте.
  
   Утром привезли уголь. Дед расстелил у забора кусок брезента, только дядька Мансур все равно промахнулся. Там кучка-то всего ничего: на морской выпуклый глаз - кубометр с небольшим. А он умудрился половину просыпать мимо. В любом случае, какую-то часть пришлось бы таскать ведрами, но все равно неприятно. Да и с ведрами из разряда "поганых", случилась у нас напряженка. Хоть к соседям беги - сыскалось всего два.
   Как водится, собрался народ. Физически поработать мне не позволили. Отрядили держать калитку. Она у нас на тугой пружине, сама закрывается.
   В детстве я был мужичком жадненьким. До сих пор помню название книги и имя того пацана, что взял ее почитать, да так и замылил. Вот и сейчас, стоял завоторним бекарем и все прорывался спросить: куда же, в конце концов, подевалась моя трамбовка? А мимо меня сновали работные люди: дед Иван с одноколесной тачкой, жилистый тракторист с ведрами в обеих руках, мужики со смолы, приспособившие вместо носилок, дырявое оцинкованное корыто...
   Не было в этом людском потоке вменяемого конца, как и в любимой дедовой поговорке:
   - Мы с тобой шли?
   - Йшлы.
   - Кожух нашли?
   - Найшлы.
   - А где ж тот кожух?
   - Так мы ж його пропилы. Мы ж с тобой йшлы?
   - Шли...
   Он, кстати, как и пахан бабки Филонихи, махал подборной лопатой. Тоже наука. Нужно насыпать так, чтобы дно у корыта не провалилось, а деда Ивана не заносило на поворотах.
   Бабушке было некогда. Она гладила для меня рубашку и брюки, паковала в пакет "Урфина Джюса", готовила закуску под магарыч. Общественный труд в обычае был, со своими нюансами.
   Помню, Вовка Хурдак по кличке Кошачий Зуб, сосед семейства Григорьевых, дембельнулся из армии. Невесту нашел, отгулял на миру свадьбу, да пошел с матерью по дворам. И к нам заглянул:
   Так мол, и так, земной вам поклон. Заливаем фундамент нового дома. Просим помочь.
   А пацанов на нашем краю к той осени вымахало! Собрались на пустыре, где когда-то играли в войну - лопаты и ведра на драку. Только Петя Григорьев как всегда сачканул, сослался на радикулит.
   Ведра по четыре всего-то в опалубку высыпали - нету работы, закончилась. Поссали всем обществом в красный угол, чтобы Вовкина теща пореже в дом заходила, а тут и его мать:
   - Просим к столу!
   Аж неудобно. Если по совести посчитать, каждый из нас и на кусок хлеба не заработал. Отказываться тоже нельзя. Подумают, что типа побрезговал. Надо короче, уважить. Зря, что ли, хорошие люди старались, бабушку мою к борщам привлекали?
   Стол Хурдаковы накрыли не в доме, а во дворе. Длинный стол, составной, застеленный разноцветными скатертями. От калитки - и до самого огорода. Посуду позычили у соседей, чтобы хватило на всех. Вино покупное. Как сейчас помню, "мужик с топором".
   К рукомойнику протискивались бочком. Там Вовкина молодая жена с мылом и полотенцами. Каждому пацану уважуха: "спасибо" и персональный поклон. Я, кстати, тогда впервые взрослым себя ощутил.
   Только налили по первой, тост не успели произнести - тут, как тут хитрожопый Петро. Склонился над низким штакетником, что делит дворы по меже:
   - Ну что, соседи, закончили? Я бы помог, да вот, прихворнул.
   От такой беспросветной наглости, все замолчали, но Вовкина мать разрулила неловкую паузу:
   - Проходи, проходи, Петя! Откушай, чем бог послал. Это дело такое, с каждым может случиться.
   Все пацаны промолчали. Гаденько на душе, но кто мы такие, чтобы распоряжаться в чужом дворе? Только Витя Григорьев не выдержал. Бросил ложку, да как заорет:
   - Петро, крову мать! Если сядешь за стол, я уйду!
   И точно, ушел. Даже к рюмке не прикоснулся.
   Эх, жизнь, как ты несправедлива к людям хорошим, а разное недоразумение лелеешь, поддерживаешь наплаву. Витьку когда еще закопали. Мы с дочкой его, Оксанкой, забирали тело из морга. Руки ломали до хруста, втискивая его в белый костюм. Остальным обитателям дома Григорьевых было не до того. В семействе, где каждый сам за себя, решались денежные вопросы. Нинка, супруга покойного, получала в районной администрации пособие на погребение. Петька выбивал "копачей", грузовую машину и материальную помощь от семсовхоза, где дубачил в огородной бригаде. У него лучше всех получалось раскрутить кого-нибудь на наличные. Работа считай, тем и жил. А уж хвосты обрубать - в этом деле ему вряд ли найдется равный. Придуривался на свежей могиле. Делал вид, что в обморок падает. Поднялся потом, зенки свои вылупил - и прямо по пахоте, в сторону от дороги, чтобы мы на автобусе его не догнали. Это он материальную помощь от семьи и от общества уносил, чтобы пропить сам на сам. Мы-то с Рубеном нашли, чем глаза залить, а вот старушек соседок жалко. Для них это крушение всех канонов.
   Вот такой индивидуум коптит на земле в свое удовольствие. И меня пережил. Детей - Витькиных и своих - оставил без крыши над головой. Хату продал за мешок сухарей. Ну, там не хата уже была, а притон. Кто с бутылкой - тот и хозяин. Если что-то украли в округе - искать тут. Оксанка в свои восемнадцать, успела два раза родить.
   С деньгами Петро пролетел впервые в своей карьере. Как ни скрывался, вычислили. Была у нас в девяностые гоп-компания наркоманов в законе, добровольных осведомителей при ОБНОН. Ну, поколение некст, наглючее, молодое. Боролись они с пьянством на нашем краю. Отлавливали датеньких мужиков, опаивали их клофелином, а с утра предъявляли счет по итогам игры в буру. Как старожил, Петька был и об этом наслышан. Но почему-то считал, что такое может случиться с кем угодно, только не с ним. В общем, купился он на бутылку паленой водки (халява, святое дело, да и опохмелиться хотелось), оставил там все, что зашито в трусах, еще и должен остался.
   Пропал он после того случая. Года четыре не появлялся. Я уже думал, хана мужику, ан нет. Заглянул к соседке моей. Рассказывал, как пас в горах отару овец на черкеса хозяина. А потом его, то ли освободили, то ли сам убежал. Живет сейчас у своего сына. Внуков нянчит, учит их справедливости и добру.
   Хороший сын у него. На Витьку похож, а походка - один в один - такой же развинченный стэп. Только не пьет и на денежки жадный. Мы с кумом его после армии в городские сети устроили, так жаловались товарищи по работе.
   Остатки угля мужики занесли на брезенте. Взялись за углы - и волоком, вчетвером. Еле протиснули в узкие двери сарая. Мухтар, конечно, протестовал, но вяло, издалека. Его привязали к забору в конце огорода. Последнее что я видел, выходя из нашего дома, это зеленая скомканная бумажка, чем-то напоминавшая три рубля. Она перекочевала из кармана Филонова-старшего в кошелек моего деда.
  А что это, если не оплата аренды? Ох, нескоро вернется домой электрическая трамбовка!
   Рубен жил на улице Революционной. Это за нашей школой, и сразу направо. К концу моей жизни, станет она главной. Обрастет светофорами и будет блистать свежей разметкой на почти ровном асфальте. А пока это обычный проселок. Года через четыре, мы будем сдавать на нем норматив ГТО в беге на пять километров. Ни одна машина не повстречалась.
   Я постепенно привык к новому старому виду моего города. Лишь иногда на ходу вспоминал будущие ориентиры. Вот здесь на углу, будет стоять автоцентр "Мустанг" с пристроенной автомойкой. Напротив него магазин электротоваров, с которым многое связано, в плане бригадных шабашек. Чуть дальше...
   А вот там, где "чуть дальше", они и сидели.
   - Эй, ты, - произнес мальчишеский голос, - а ну-ка иди сюда! Дай двадцать копеек...
   Я раздвинул кусты, присмотрелся. По Памяти опознал Плута и Мекезю, еще одного пацана с Рубеновой улицы. Кажется, Толика Хренова. Думал, что и меня они тоже вспомнят, скажут что, мол, ошиблись, отпустят без мордобоя. Да только куда там! И рта не успел раскрыть, как кто-то четвертый толкнул меня в спину и встречный кулак наискось прошелся по лбу. (Успел среагировать, принял его "на рога").
   После первой пропущенной шайбы, в голове просветлело. Исчезли ненужные мысли. Вспомилось, что, судя по вчерашнему разговору, в частности, фразе "пошли они", мой будущий кум что-то не поделил с местными пацанами. Никого из них не пригласил на свой день рождения. Значит что? - имеет место обида, которая смывается кровью. И я, косвенно, но причастный, по этой причине попал.
   Пока я об этом думал, машинально поймал на ладошки парочку кулаков. Тот, что был сзади, уже не мешал. Я услышал его дыхание и отмахнулся на звук усеченным ударом маваси. Что-то болезненно хрустнуло. То ли штаны разошлись по шву, то ли пах? Это тело я ни разу еще не усаживал на шпагат, поэтому стало тревожно: смогу ли вообще стоять на ногах? Обошлось. Болезненно, но терпимо. Я даже куда-то попал, и тут же сменил дислокацию, чтобы тот, кто "попал", не вздумал хватать меня за ноги, если успеет очухаться.
   Не знаю, как все это выглядело со стороны. Наверное, некузяво. Но уличных пацанов этот финт впечатлил, заставил быть осторожнее, не нападать, а держать плотную оборону. Это потом они осмелели.
   Между собой и обидчиками, я держал теперь стриженый куст волчьей ягоды. Хозяин двора, рядом с которым шло наше побоище, использовал его в качестве декоративной ограды. И мне угодил.
  Разумней конечно было отступить ближе к дороге, на оперативный простор, чтобы на сто процентов использовать свое преимещество в умении махаться ногами. Только смогу ли? Боль можно терпеть, а вот совесть конкретно протестовала. Нечестно, конечно, вышло с тем пацаном, что роняя красные сопли, ползает подле забора. А с их стороны честно? - кодлой на одного?
   Душа жаждала справедливости. И я ее понимал. Это годам к пятидесяти, когда верхняя челюсть за восемь штук, на четверть уже "государственная", самый завязятый драчун становится смирным, покладистым мужиком. А сейчас? Хрена ли мне один зуб?
   Еще одна из примет того времени - дрались, как работали - молча. Чтобы внимание взрослых не привлекать. Кто знает, что у них на уме? Запросто могут схватить за ухо, к родителям отвести, или еще что-нибудь учудят.
   Шли мы, помнится, с Жохом как на совхозную зерноочистку, по воробьям из поджига жахнуть. Я тогда еще не курил, а Сашка давно пристрастился. Нашел на дороге окурок, засмолил, идет себе, дым пускает. И что-то у него шнурок на туфлях не вовремя разявязался. Сунул он мне тот бычок: "Подержи, - говорит, - я сейчас". И присел на колено. А сзади какой-то дед ехал на бричке. Поравнялся со мной, да как кнутом жиганет по той самой руке, что окурок держала! Мы в разные стороны! А попробуй, пожалуйся на него. Дома добавят. Это сейчас бы того деда по судам затаскали.
   Тьфу ты, черт, что значит сейчас? Сейчас мне, как раз, следует опасаться этих непредсказуемых взрослых больше, чем Толика Хренова: "Ах, ты, гаденыш, ногами?!"
   События я не форсировал не только из этических принципов. Больно, черт побери! Поэтому сражение шло ни шатко, ни валко. Моя малоподвижность бросалась в глаза, а уличные бойцы нутром чувствуют слабину. Они наседали всем скопом, будто по команде "все вдруг". Успели, наверное, сговорится.
   Я не жонглер, чтобы гасить шесть кулаков разом, успевая при этом раскланиваться, но тоже сориентировался. Плотно отслеживал Плута и Толяна, а вот Мекезе предоставлял свободу маневра. Он близорукий, без очков ничего не видит, и удар у него, поэтому не поставлен.
   Что бы там у меня получилось в этой уличной потасовке? - этого не скажу. Скорее всего, как всегда. Словил бы хайлом пару серьезных ударов, рассвирепел, и бедными были бы те, кто еще стоит на ногах. Очкарика я тоже достал боковым в ухо. Причем, хорошо достал. Хотел уже и его занести на свой боевой счет. А он, сволочь такая, не упал, отскочил в сторону и начал топтаться своими сандалиями по "Урфину Джюсу" - моему подарку Рубену.
   Я двинулся в его сторону, но опоздал. Мекезя куда-то чухнул. То ли ретировался с концами, то ли побежал за подмогой.
   И действительно, помощь пришла. Но с той стороны, откуда не ждал никто. Как будто из-под земли, нарисовался Босяра, махнул пару раз клешнями. Не ударил конкретно кого-то, а в общих чертах. Что называется, "пырхнул", или, проще говоря, "кипишнул". Он ведь, на этом краю в авторитете был. Во всяком случае, среди своих сверстников. Как, впрочем, и Толик Хренов.
   На той стороне ринга, мгновенно нарисовалось конкретное разбиралово:
   - Ты че?
   - А ты че?!
   - Че вы кодлом на пацана?
   - А че он Мекезю ногой?
   - Не бреши! Я шел и все видел!
   - Откуда ты видел?
   - Оттуда!
   Если б не отсутствие распальцовки, полное впечатление что братки лихих девяностых, делят спорную крышу. Базарили двое. Остальные тактично молчали. Я вообще был типа не при делах. Молчаливо присутствовал как вещдок в районном суде. Стоял и душил в себе остатки бессильной злобы. Малый жаждал отмщения за испорченный праздник, и старый был тоже непрочь внести в это дело посильную лепту. Оба моих естества испытывали сильное разочарование, поскольку по опыту знали, что драки уже не будет.
   Сначала Толян вдохновенно врал, потом лениво отбрехивался.
  Мой будущий крестный, перестал взмахивать крыльями и толкать оппонента пузом. В общем и целом, накал конфликта спадал.
   - Славик, ты скоро?
   Робкий девичий голосок, поставил на всем жирную точку. Ведь это самое последнее дело - чесать кулаки в присутствии баб. Даже незадачливый ухажер, рискнувший проводить до калитки девчонку с чужого края, в этом плане был защищен. Таких бедолаг били очень тактично. На обратном пути.
   - Я сейчас! - отозвался Босяра, поведя стриженой головой в сторону внешнего раздражителя. - Книга его?
   Последняя фраза была не совсем вопросом. Так всеобъемлюще - тоном и внешним видом - Славка "конкретно спросил" с моих оппонентов. Мазу, короче, качнул.
   Они, естественно, промолчали. Но не просто так промолчали, а с видом на будущее. Застолбили за собой перспективу и самим наезжать на Босяру в присутствии нужных баб.
   Славка поднял с земли "Урфина Джюса", положил правую руку мне на плечо и провозгласил приговор:
   - Если еще раз тронете...
   Разошлись к взаимному удовольствию. Пацаны - молча и деловито, чтобы случайно не матюкнуться, не разжечь новый конфликт. Направляемый дружеской дланью, я тоже послушно шагал рядом с Босярой, пока не увидел, куда же конкретно мы направляемся. Под веткой шелковицы, склонившейся над кюветом, стояла на цыпочках Женька Саркисова и обрывала спелые ягоды. На остром ее плечике, безвольно болталась огромная сетка авоська с двумя полукруглыми караваями белого хлеба по пятьдесят копеек за штуку. Естественно, я стал тормозить.
   - Ты че? - не врубился мой будущий крестный отец.
   - Пойду-ка я, Славка, домой, - шепотом вымолвил я, норовя
  шагнуть за кусты, - куда мне в таком виде?
   И правда, куда? Сквозь прореху ниже мотни, рвутся на волю синие сатиновые трусы. Рубашка разошлась на пупе: две пуговицы вырваны с мясом. От книжки осталось одно название. Вся обложка в пятнах тутовника.
   Пацан пацану мог бы и посочувствовать. Ну, сделать хотя бы соответствующий вид. А Босяра заржал. Залился опять серебряным колокольчиком. У него после ломки голоса так тенорок до старости и остался. И смех ни на йоту не изменился. На пару минут зайдется, глянет в лицо виноватыми зенками, скажет "ой, не могу!" и снова "хи-хи". Особенно его убивали мои трусы. И что в них такого особенного? Сам точно такие же носит...
   На шум подтянулась Женька. Уронила голову на бок, сожрала меня глазищами, сказала, что ссадина будет на лбу. Зеленкой надо помазать.
   - Ты внимательно посмотри! - между двумя приступами "ой, не могу", прохрюкал Босяра. - Авария у пацана. Не хочет больше идти к Рубену на день рождения. Домой собирается.
   Меня аж всего передернуло. Лицо окатило жаром. Чувствую, падла, краснею. Сомкнул я штанины по стойке смирно, да все норовлю повернуться бочком, или спрятаться за Славкину спину.
   А Женька такая флегма.
   - Вот так, - говорит, - и дойдешь потихоньку. Мы тебя с обеих сторон прикроем. Ничего страшного. Тетя Саша за пять минут штаны на машинке прострочит, рубашку заштопает и пуговицы пришьет. Или я, если ей будет некогда.
   Еще раз пришпилила взглядом, приподняла изнанку воротника, отцепила булавку, Славке дала вместе с авоськой.
   - Пойду пока книжку почищу. А ты помоги, как сможешь.
   Я аж удивился. Как будто бы это и не она. Голос обычный, девчоночий. Говорит, не растягивая слова, без малейшего налета цыганщины. Это потом, на старости лет, ее переклинит. Она тебе и принцесса, и потомственная колдунья, и генерал. Помню сидел, плевался у телевизора.
   Спросил, кстати у кума, как подвернулся удобный случай: что, мол, за пургу сеструха твоя гнала? Он тоже не лучше: начал мне горбатого втюхивать про наследников, какую-то там корону, неуловимых мстителей с мужниной стороны. В общем, нагнал туману. Ну, ассириец, что с него взять?
   Был я потом и в "генеральском" доме, года за три до ее смерти. Новую проводку прокладывал. От рог до копыт. Кум, кстати, эту шабашку подсуетил. С первого взгляда видно, что не кубанская хата. Стены саманные, а вот, архитектура не та. Комнаток много, чуть меньше десятка, но все до того крошечные! Времянку, если она и была, снесли, как и все дворовые постройки. От старого времени только забор остался, да внутренние перегородки. И то, кой какие убрали. Дом обложили гиперпрессованным кирпичом, сделали два пристроя. Там где было крыльцо, теперь большая прихожая, да со стороны огорода, веранда на всю длину. Бригадой управились ровно за два дня, без раскачки и перекуров. Путь-то неблизкий. От Константиновки, через мост, и сразу направо. Если честно, вспоминать тошно. В плане оплаты, ассирийцы отличаются от армян только фамилиями. Они у них чисто русские. Бар-Давиды при заселении стали Давыдовыми, Бит-Осипы - Осиповыми, а Бит-Юхананы - те вообще сейчас Ивановы...
   "Стоять, Зорька!" - сказал Босяра, но я подчиняться не стал. Забрал у него булавку, стянул штаны до колен, пришпилил прореху с изнанки и снова надел. Огляделся: не видит ли кто? Рубашку вообще расстегнул, узлом завязал на пупе.
   - Ну что, - спрашиваю, - пойдет?
   Славка опять хотел взяться за свое "не могу", но внутренним тактом почувствовал, что это уже перебор. Не та у меня рожа.
   - Пойдет, - подтвердил. - Если будем маскироваться, точно пойдет. - Но все равно, гад, подхихикивает.
   А у меня еще и о книжке душа болит. Как к имениннику без подарка идти? По опыту знаю, что пятна тутовника хуже чернил. Перед ними пасует даже моя бабушка. Ничем они не выводятся. Ни мылом, ни растительным маслом, ни бесконтактным массажем. С полчасика на дереве посидишь, неделю ходишь потом с грязными разводами на руках.
   Выглянул из-за кустов, удивился. Принцесса нарвала с дерева полную жменю листьев, пожамкала их в кулаке, и вот этой бодягой наяривает сверху вниз по лощеной обложке. Как все равно стеркой уничтожает след от простого карандаша. Потом носовым платком зеленую крошку смахнула, насухо вытерла - обложка как будто из типографии. Ну, если сравнивать с тем, что было. Это не передать, как я обрадовался. Даже "спасибо" забыл сказать...
  
   Рубен, кстати, на обложку даже внимания не обратил. Прижал книжку к груди и побежал прятать. Он давно мечтал прочитать продолжение "Изумрудного города", даже детской библиотеке стоял пятнадцатым в очереди. А мне об этом сказал только вчера.
   Вот тогда-то и в душе у меня стало по-настоящему празднично.
  Что еще пацану надо? - кум рад, принцесса не смотрит бычком, Босяра про драку ничего не рассказывает и мне лишних вопросов не задает. Не видел, наверное, как я ногой отмахнулся.
   Одна только мысль темной тучкой туманит сознание. Что ж я такого в прошлом году учудил? Как умудрился "взбрыкнуть", если Женьки Саркисовой не было? Или была? И ведь не спросишь ни у кого. Совсем, скажут, ку-ку.
   От полноты чувств, я даже прочел вслух свой старенький опус, посвященный куму. Не этому недорослю, а взрослому мужику, что будет рядом со мной работать в электросетях:
   Если слышишь перегар,
   Берегись - идет завгар!
   Он не выдаст и ключа,
   Если нет магарыча.
   Если честно, так оно в жизни и было. Рубен, как заведующий гаражом, был очень прижимист. Обижались на него шоферюги. Урвать для себя канистру бензина было почти нереально. Новую запчасть если и выдавал, то со скандалом. И то, после того как сам убедится, что старая ремонту не подлежит.
   - Ну и кум у тебя! - говорил в раздевалке председатель профкома Самуха, работавший у нас вышкарем - Век бы его не знать!
   Такие наезды я глушил на корню:
   - Про ваших кумовьев, мужики, никто ничего не знает: как зовут, где живут, и есть ли они вообще. А вот моего кума каждый день вспоминают хренами!
   К моему удивлению, старый стишок пришелся всем по душе.
  Славка Босых попросил его переписать, Рубен удивленно спросил: откуда я знаю его дяхана Витьку, а тетя Шура искренне засмеялась и увела меня в дом, "приводить в божеский вид".
   - И что ж тебе, мил человек, в этот день так не везет? - спросила она.
   Я ждал продолжения этой фразы, но ее не последовало. Скрипнула дверца шкафа. Через пару минут я уже облачался в синие сатиновые трико и желтую майку с надписью "Урожай". Все из гардероба будущего завгара. В углу у окна стрекотала машинка "Зингер". Принцесса на кухне всполаскивала и протирала посуду. Из новенького проигрывателя, транзитом через мою душу, звучал незабвенный голос Ларисы Мондрус:
   В новый дом недавно въехала я
   Нравится мне вся квартира моя.
   Большие окна, шлет
   Солнце теплый привет.
   Жить бы тут сто тысяч лет,
   Ничего, что стенка тоненькая
   Целый день там слышу музыку я.
   В вечерний поздний час,
   И даже утром, чуть свет,
   За стеной поет сосед:
   "Ча-ча-ча!"
   "Ча-ча-ча" в те времена не приветствовалось даже на бытовом уровне. А нам с кумом эта песенка нравилось. Тете Шуре, наверное, тоже. Не просто же так в их доме появилась эта пластинка? Макаренко она не читала, и сына воспитывала своеобразно: вела себя с ним, как со своим сверстником. А он, падал такая, конкретно борзей, и в глаза звал ее Шуркой. Тем не менее, у нее получилось. Не было у меня более верного друга, чем будущий кум.
   На улице жарче, чем в доме. Саманные стены летом дают прохладу, а зимой сохраняют тепло. Я молча уселся на нижнюю ступеньку крыльца, вытянул ноги, поскольку в паху еще жгло, и с легкою грустью следил за своими старинными дружбанами. Они без меня не скучали, и уже подыскали занятие по душе: "кололи" двухтактный двигатель от турчка. Босяра удерживал кованую отвертку, а Рубен осторожно постукивал по ней молотком, поминая недобрым словом подшипники коленвала. У них получалось:
   - Отвертку левей передвинь, еще... теперь крепче держи!
   - Слушаюсь, товарищ завгар! - судя по этой фразе, горячие новости Славка уже рассказал, и теперь вот...
   Я сначала подумал, что он прикалывается, типа того что тролит Рубена, а потом вспомнил что нет. Все на полном серьёзе. Играя во что-нибудь "понарошку", я тоже когда-то перерождался в образ, выпавший мне по жребию. Запыленный чердак становился кабиной настояшего бомбардировщика, где каждый из нас выполнял свою боевую задачу. Славка вел самолет, Рубен с тревогой посматривал в слуховое окно: нет ли поблизости вражеских "Фокке-Вульфов", а я застывший у "спарки", ждал окончательного решения командира. Что делать? Уходить в облака, или принимать бой?
   Эх, было, да быльем поросло. И ведь, не вернешь! Ну, кто я теперь? - маленький неискренний старичок, урод с испоганенным взрослостью разумом. В любой детской игре я буду стопроцентно фальшивить, и ненавидеть за это себя. Нет, невеликое счастье -
  пройтись по второму кругу. Жизнь после смерти это не путевка в Артек. Когда рядом с памятью совесть, нет от нее стопроцентной радости.
   Высоко за моею спиной звякнула застекленная дверь. Быстрые каблуки сбежали по высоким ступеням.
   Женька, - флегматично подумал я, - кто же еще?
   Принцесса была в праздничном белом платье. Поравнялась со мной, она обернулась, уронила голову на плечо. Лицо у нее какое-то переменчивое, играет эмоциями. Мышцы настолько подвижны, что после каждого нового взгляда, его узнаёшь разве что, по глазам. Они как ночные бабочки, готовые сорваться в полет. То узкие и раскосые, а то... как взмахнут ресницами в полный размах!
   - Не бойся, - прошептал ветерок, поднятый ее платьем, - ты не скоро умрешь...
   Слова (если только это были слова), ни капельки не утешили, а только нагнали еще больше тоски. Зачем оно мне?
   А Женька уже стояла перед раскрытой дверью сарая.
   - Мальчишки, - сказала она, - вы тут не заигрались? Руки мыть и быстро к столу! Тетя Саша зовет.
   - Ну, если завгар разрешит... - в этот раз прикололся Славка, и не выдержал, сорвался на смех.
   - Что магарыч нужен? - подыграла ему принцесса. - Сейчас принесу...
   - Нет! Мы пошутили! - испуганно пискнули пацаны.
   Мы столпились у рукомойника - спаянный экипаж боевого бомбардировщика. Те, кому довелось не пропасть в начале лихих девяностых. Не спиться, не присесть на наркотики, а выжить и жить, поддерживая себя, и друг друга.
   Рубен брызгался теплой водой. Славка, смеясь, уворачивался. А мне казалось несправедливым, что сегодня, как и в конце жизни, нас будет всего трое из всего неугомонного класса.
   Дальше, в принципе, рассказывать неинтересно. Застолья без водки, отличаются друг от друга только блюдами на столе. Долма д-тарпы, лимонад, неизменный трехцветный пирог, конфеты (куда без них?) - все было вкусно. Но праздник, в детском понимании этого слова, у меня не сложился. Права мамка Рубена. Невезучий какой-то день. Совсем выбил из колеи. Ску-учно! Замолчали и пацаны. Никто не мешал, не сдерживал, а вдвоем вдоволь не подурачишься, если третий надулся как сыч. Тетя Шура и Женька, которую причислили к взрослым, ушли к дяхану Пашке. Из-за стенки уже раздается топот ног и громкое "ча-ча-ча". В другой половине дома свои интересы, совершенно иные напитки и темы для разговоров. Там настоящий праздник. Это я по себе знаю.
   Мы по-быстрому набили утробы. Пацаны сговорились идти в сарай, чтобы продолжить игру в гараж.
   - Из трех двигунов чего-нибудь соберем, - озвучивал Рубен ближайшие перспективы.
   Скрипя сердцем, я согласился. Рубашка еще не высохла, да и негоже в любом возрасте: пожрал - и сразу домой.
   Та еще мука - вести свою партию и не фальшивить. Но опыт великая вещь. Я вспомнил Пьера Ришара в фильме "Игрушка", из которого вычленил одну из главных идей: играя во взрослых с детьми, нужно быть взрослым.
   Рубен, на правах именинника, распредял роли:
   - Я буду заведующим гаражом, Славка мастером по ремонту, а ты...
   - Инженером по технике безопасности!
   Наивные пацаны согласились. Не подумав, сказали "лады".
   Ну, думаю, щас! Пусть только попробуют взяться за молоток и отвертку, будет им внеочередной инструктаж. Целую речь для них приготовил. Типа того, что "Не понял, товарищ завгар? Достойный пример вы показываете своим подчиненным! Наряд не открыт, на верстаке бардак..."
   Именно в этом месте и случился облом. Калитка затряслась, загремела. Кто-то нетерпеливый стучался в нее ногами. Рубен выронил молоток, пошел открывать. Славка сжал кулаки, двинулся следом за ним. Я тоже подумал, что гость не к добру. Мальчишки так не наглеют. Наверное, это кто-то из взрослых. Скорее всего, отец того пацана, что огреб от меня ногой. Если с сыном что-то не так, есть у него вменяемый повод.
   Прятаться я не стал. Ноги не шли. Холодное, липкое чувство разлилось по грудине, отдалось тяжестью в животе. Этого еще не хватало!
   Звякнул засов. Калитка протяжно скрипнула, наткнулась на чью-то ногу, тут же отыграла назад. Рубен по запарке, кого-то едва не пришиб. После второй попытки, в проеме нарисовался Женька Таскаев. Он восседал верхом на турчке и громко высказывал свое возмущение. Осторожней, мол, надо! За малым, крыло не помял. Увидев Босяру, поблек, перешел на нормальный язык.
   - Проблемы опять с движком. Завелся нормально. Километра четыре проехал и скис.
   - Починим, - сказал Рубен, - заводи.
   - Да я не один, - замялся очкарик.
   - Заходи не один.
   - Не жохай, Женька, ешь опилки, ведь я директор лесопилки, - приободрил его Славка. - Бить никого не будем.
   А у меня на душе стало легко-легко! Стянул я с веревки свою высохшую рубашку и пошел в комнату тети Шуры, за штанами.
   Вот, - думаю, - удача! И с пацаном все обошлось, и повод сыскался, чтобы домой уйти. Рубену будет не до гостей. Ремонт Женькиного турчка это уже не игра в гараж.
   Только успел переодеться, выхожу на крыльцо, гляжу, а они поднимаются мне навстречу: Славка Босых, Кум, этот очкарик и... кто бы вы думали? - бабка Филониха!
   Увидела меня, отшатнулась, стала копытами тормозить. Ну, типа того, что в гости идти передумала. Женька тоже заегозил, отводит глаза. Это ж он, падла, чужую бабу на новом турчке выгуливал! Как будто бы я для него из говна делал конфетку. Вот и помогай после этого людям! По этой причине, так мне хреново стало, аж сердце зашлось. Вот, блин, никогда б не подумал, что это меня так заденет! И ведь в бубен не дашь подлецу, не та ситуация.
   Босяра-то сразу понял, где собака порылась, а кум как будто забыл, с кем я за одной партой сижу. Идет себе, распитюкивает:
   - Как же он у тебя без бензина поедет?
   А Женьку и жаба душит, и слово боится сказать. Не дурачок, понимает что кум у него половину бака прогарцевал, а попробуй, возбухни! Если я в присутствии Вальки начну его парафинить, или словесно казнить, никто, кроме Рубена за него не заступится.
   Короче, у новых гостей ситуация патовая. Уйти? - а как ты уйдешь, если тебя пригласили к столу? Да и турчок в сарае стоит, еще не заправленый. Не тащить же его на руках хрен знает куда?
  Прошкандыбыли мимо меня. Молчат. Будто по яблоку только что проглотили.
   Ах, вы ж, - думаю, - суки! Хренушки я уйду! Вот сяду за стол, и буду мозолить глаза. Устрою вам праздничек! А сердчишко у меня ноет! Как зуб, когда ты сидишь в очереди к стоматологу. Вроде бы моченьки нет, а вскрикнет кто-либо за дверью, - типа того, что и не болел никогда. Через пару минут опять!
   Короче, сидим, хаваем. Славка уничтожает пирог. Очкарик с Филонихой давятся ассирийскими голубцами. Рубен на подхвате, кому чего подложить. А я ничего не ем, смакую стакан "Крем-соды". Интересный получился напиток у нашего пищепрома: пустую бутылку нюхнёшь, отдает заварным кремом, а пьешь - никакого привкуса.
   Босяра в таких ситуациях как рыба в воде. Нравится ему, когда в воздухе пахнет конфликтом. Между двумя глотками, шуточки отпускает и сам же звенит своим колокольчиком. Только кум все недоумевает: что же такое случилось с гостями? Почему это все молчат? Он, по сути, мужик хлебосольный, но тугодум.
   - Сейчас, - говорит, - я кое-чего принесу.
   Вернулся с гитарой. Смотался, наверное, к дяхану Пашке, упал на четыре кости. Понимающий музыкант инструмент на вынос не выдает, пока не поддаст, а тут именины у пацана. Ну и... наверно, уже.
   Гитара у дяхана здоровущая, ростом с меня. Коробка вообще мечта: глубокая, гулкая.
   - Ну, - проанонсировал Славка, - чувствую, что Рубен нас чем-нибудь удивит!
   И правда, кум изменил свой вчерашний репертуар. Начал его со "Смерти клопа". Для тех кто не в курсе, коротко поясню: на самых высоких нотах несколько "пи" (с паузами, строго по восходящей), на верхней струне громкое "бум!" - и тоненькое вибрато, опять же, внизу.
   "Курочка" получилась мелодичней и громче, несмотря даже на то, что Рубен тарахтел семерочными аккордами на шестиструнной гитаре. Она была хоть как-то настроена на басах.
   Как кому, а Славке понравилось. Он был фанатом уличного инструментала, слышал и более лучшие образцы, но кума моего поддержал. Ибо в сегодняшнем исполнении было важно не "как", а "кто".
   Про остальных не скажу. Очкарик сидел, уткнувшись в свою тарелку, а Валька всего разок вежливо улыбнулась. И то, на словах "но через год снесла она яичко". В моем понимании, этот пассаж мог относиться как к исполнителю, так и автору слов - дремучему дубу в орнитологии.
   Получив свою долю аплодисментов, Рубен положил гитару на диван, рядом со мной. Я и про Вальку забыл: как давно мои пальцы не бегали по ладам такого шикарного инструмента! Струны легкие, голосистые. Нет в оплетке ни грязи, ни ржавчины. Наверное, дяхан Пашка недавно варил их в уксусе. Старый комплект, а строит и неплохо еще звучит...
   В общем, забыл я все свои табу и шифровки. Не выдержал. Сам не помню, как и когда гитара оказалась в моих руках. Проверил настройку - ни одна струна не ушла. Попробовал взять ля минор - фигушки! Пальцы все помнят, а будто бы не мои. Я думал, будут летать, а они спотыкаются. Указательный левой еще не растянут, куда с ним держать барэ?
   Кое-как, с пятого на десятое, изобразил перебором песню про журавлей, Марка Бернеса и плюнул на это дело. Взял инструмент за гриф, сую его на диван, коробкой вперед, а Босяра отыгрывает назад: играй, мол, еще. Я, главное, туда - он назад.
   - Ты б, - говорит, - Санек, спел что-нибудь. Тогда будет не так заметно, что ты на гитаре не очень.
   Обидно мне стало. Ах, ты ж, - думаю, - гад! Смерть, значит, клопа для тебя шедевр, а тут, пару раз лажанулся - и уже отстой?! Я может, на таких больших инструментах и не играл никогда. Для меня может, эта гитара что контрабас. Верхняя обечайка чуть ли ни до подбородка, и лады для моих пальцев великоваты. Крестный отец, называется! Ну, высказал бы свои замечания один на один. Нафига при Филонихе?!
   Пересел я из-за стола на диван, облокотился на спинку, чтобы гриф взглядом отслеживать, и побежал пальцами по ладам. Песня сама выбралась. Я ее написал за месяц до смерти, да так и не успел никому показать.
   Уеду в деревню -
   Таков мой случайный каприз.
   Там прошлому внемлют
   Покои бревенчатых изб.
   Расчищу ступени,
   Лучину зажгу от печи.
   И прошлое тенью,
   В окошко мое постучит...
   Не стал я призывать под знамена ни Антонова с Шевчуком, ни Градского с Сергеем Никитиным. Совесть не позволяла, да и своих мелодий и текстов до вечера не перепеть. Другое дело, что все они так и не стали полноценными песнями, но это вина не моя. Время такое, что каждый на нашей эстраде сам себе композитор, поэт и аранжировщик. Не заметили. Не то чтобы совсем не заметили. Нашелся в Архангельске один композитор, что плотно занялся моими стихами. Звонил каждый день, лялякал мелодии по телефону, а потом пропал навсегда. В Израиль умотал. Как сказал Михаил Светлов в своей знаменитой "Гренаде", "уехал товарищ и песню увез".
   Пальцы мои постепенно разбегались. Я даже сумел оторваться взглядом от грифа во время довольно сложного проигрыша. Глянул на кума - у того глаза по полтиннику. Как будто бы я египетский сфинкс, попросивший у него закурить. Рычит от восторга, колотит ладонями по коленям. Ну, на его мнение можно спокойно покласть. Для Рубена что "Курочка", что "Журавли" - все на один мотив.
  Женьке Таскаеву вообще все, кроме турчка, фиолетово. Ему бы заправиться, и ходу, пока при памяти. Хорошо если Филониху назад отдадут. Она уже, кстати, пригладила перышки. Сидит, отрешенным взглядом постреливает в потолок. Ну, баба на корабле, источник конфликтов, виновница бед и несчастий. Наверно считает, что ради нее я сейчас выпрыгиваю из штанов, Джимми Хендрикса изображаю. А вот Славка Босых - тот да. Сидит, подпевает. Он музыку и слова схватывает налету. Ладно, думаю, буду играть для него.
   Ты в стареньком платье
   Уйдешь в зацветающий сад,
   Старик на полатях
   Закурит крутой самосад,
   Роженица в сенцах
   Заплачет, держась за живот,
   И выпрыгнет сердце
   От счастья, что все оживет...
   Врать не буду, мне почему-то очень хотелось удостоиться хоть какого-то знака внимания с Валькиной стороны, окутаться дальним светом ее зеленых прожекторов. А она, сучка такая, отвернулась к стене, зевнула и сказала в пространство:
   - Нельзя ли что-нибудь поновей?
   У меня аж в глазах потемнело. Куда ж тебе, падла, новей?! Эта песня из такого далёка, что тебе до нее вряд ли дожить! И так меня это зацепило, чуть гитару не бросил. Еле-еле сдержался.
   Нет, - думаю, - Валька! Уж этого стопудово вашей светлости не обломится! И вообще, к этой песне ты ни с какого бока. Не для тебя она, а для моих друзей. Можешь хоть зазеваться, но я допою ее до конца. И будет тебе от меня полный игнор. Отныне, и вовеки веков! Отвернулся, короче. На пальцы свои смотрю.
   Угасшие свечи
   Опалят крыло мотылька,
   И ляжет на плечи
   Родная до боли рука.
   Уйдет постепенно
   Из жизни любой человек,
   Лишь прошлого тени
   Встают вместо пройденных вех...
   Дотянул-таки. Правда, не до конца. Был в этой песне еще один, пятый куплет, но он не вязался с этой реальностью и я его опустил. Но это уже мелочи. Главное, не сфальшивил. Голосишко, правда, подрагивал, но это уже от избытка чувств. Ох, и обидела меня бабка Филониха! По-моему, я ее по-настоящему заревновал. Вот никогда б не подумал, что в преклонном возрасте такое возможно. Ну его, - думаю, - в баню, пойду я домой, пока окончательно не влюбился. Дед, кстати, просил не задерживаться. Взял и ушел, как пацаны не упрашивали спеть еще что-нибудь. Если б не Валька, я б с дорогой душой. А так...
   Вышел на улицу, а под соседской калиткой сидит воробьишко слёток. Чирикает, мамку зовет. Цыкнул я, хлопнул в ладоши, а он, еще не понимает, что сельский пацан опасней любой кошки, что он ему первый враг. Притих, желторотый, голову в плечи втянул, даже в сторону отлететь ума не хватает. Присел я на корточки, руку к нему протянул, а он клюв нараспашку. Не щипануть хочет, а типа того, что жрать подавай! Во дурень! Смахнул здоровенного зыка с левой руки, кинул ему в топку - махом схарчил. Ладно, - думаю, - потом разберемся. Сунул я тот пушистый комочек в нагрудный карман и почесал напрямки.
   Иду, а сердце, как тот воробьишка, ворочается, покоя себе не найдет. Филониха в нем занозой торчит. Как вспомню ее рядом с Женькой Таскаевым, руки дрожать начинают. Муху поймать не могу. И главное, понимаю, что дети они еще, а вспомню, каким блядуном окажется к старости наш очкарик, хоть криком кричи! Гулял от жены только влет. Гостинница в собственности, три ресторана - поди, уследи!
   Шагал я, шагал, да и отвлекся от дурных мыслей. Воробьишко вполне освоился в кармане рубашки. Обломилось ему от щедрот. Мух-то сейчас много больше, чем милиционеров. Какую-никакую, а изловлю. Это в мое время все стало наоборот. Высунул он свой ненасытный клюв, смотрит, да удивляется. Чудное гнездо у нового папки: движется само по себе. Смотрел, падла, смотрел, да и насрал в карман. Ну, чисто бабка Филониха!
   Стоп, - себе думаю, - а причем тут она? Стоит ли эта сучка того, чтобы зеленые сопли размазывать по щекам? Ты ведь, Сашка, пропустил и не понял главное. Любовь проснулась в тебе, дураке. Зашевелилась, как Мухтар по весне. Чешет бочину заднею лапой, сдирает остатки линялой шкуры. С любовью в душе можно жизнь заново пережить, если помнить о будущем и совестью не торговать.
  А сколько кому в ней отмеряно? - это уже дело десятое.
  
  Конец книги, или книга всё.
Оценка: 6.69*271  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Э.Тарс "Б.О.Г. 4. Истинный мир" (ЛитРПГ) | | М.Старр "Пирожки для принца" (Юмористическое фэнтези) | | А.Оболенская "Как обмануть босса" (Современный любовный роман) | | В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2" (Боевая фантастика) | | Н.Волгина "Массажистка" (Романтическая проза) | | Е.Истомина "Ман Магическая Академия Наоборот " (Любовная фантастика) | | Е.Кариди "Рыцарь для принцессы" (Любовное фэнтези) | | Я.Ольга "Владычицу звали?" (Юмористическое фэнтези) | | И.Шаман "Демон Разума" (ЛитРПГ) | | А.Ардова "Мужчина не моей мечты" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"